Лиз Ригби

Полное затмение

ГЛАВА 1

Джулия появилась в обсерватории в начале весны. В отличие от смены времен года ее появление не прошло незамеченным.

Птицы на горе заливались трелями, низкие заснеженные пики приобрели прозрачный цвет яичной скорлупы. Воздух потеплел и истончился — теперь подъем на высокую площадку занимал гораздо больше времени. Ученые, отдуваясь, карабкались на гребень, где были установлены телескопы. И вот на горе появились первые туристы.

В небе кружились ястребы, а ниже, на поворотах дороги, капоты автомобилей, преодолевающих подъем, с равными промежутками времени вспыхивали на солнце. Часом позже окна помещения, где располагался персонал, начинали дрожать от гула двигателя первой из машин, медленно въезжавшей на стоянку.

Здесь были влюбленные парочки, полные семьи, дети, путешествующие с отцом, и дети, прибывшие с матерью, стайки детей в сопровождении какого-нибудь экспрессивного взрослого, и группы взрослых в компании единственного молчаливого ребенка. Туристы радовались окончанию пути. Многие приехали сюда из самого Сан-Франциско. Все они были городскими жителями, и небольшая покупка в сувенирной лавке примиряла горожан с долгим и изнурительным подъемом на гору. Кроме того, наверху располагались туалеты и кафетерий. И только под конец дети тащили упирающихся взрослых посмотреть на телескопы.

Туристы и не подозревали, что, взобравшись на гору, сами становились объектами наблюдения. В ожидании наступления ночи астрономы и обслуживающий персонал могли заниматься чем угодно — работать, спать, читать или общаться. Когда весна принесла туристов на гору, персонал занялся разглядыванием пришельцев через зеркальные окна гостиной, в которых туристы могли видеть только собственные отражения.

На первых порах Ломакс очень смущался, ловя взгляды незнакомцев, обращенные на самих себя. В этом было что-то от подглядывания за чужим любовным свиданием. Жесты, которыми люди обменивались со своими отражениями, не предназначались для посторонних глаз, они были стремительны и неосознанны. Но прошла пара месяцев, Ломакс привык и уже без всякого стеснения разглядывал туристов.

Ученых, оторванных от дома в течение недель, а то и месяцев, успокаивало зрелище препирающихся семейств, а женщины вызывали живой интерес. Мужчины обсуждали их одежду, волосы и ноги. Итальянца особенно волновали ноги.

— Ах нет, Боже мой, вы только поглядите на эти пальчики! — стонал он, разглядывая женщину во вьетнамках.

— Ага, а вот и ее симпатичная дочка… Как же ей не хотелось ехать сегодня в обсерваторию. Куда интересней лежать у бассейна в крошечном бикини. До чего же обидно натягивать на себя всю эту одежду, — со знанием дела комментировал русский.

Некоторые ученые глазели на симпатичную девочку-подростка, но большинство дремали или читали. Англичанин мрачно уставился на последний выпуск «Астрофизического обозрения», лежащий, увы, на коленях соседа. Кто-то писал письмо домой. Кто-то раскладывал пасьянс из потертой колоды карт.

— Первый сексуальный опыт у нее еще впереди. Она мечтает об этом событии, воображает, как все будет происходить, но ничто не может подготовить девушку к дару любви, — сочинял русский, которого звали Евгений.

Теперь уже почти все мужчины наблюдали за девочкой-подростком. Только Добермен остался в углу, близоруко разглядывая компьютерную распечатку.

Англичанин решил воспользоваться ситуацией:

— Я вижу, вы не читаете… Позвольте?

Он указал на «Астрофизическое обозрение» и тут же выхватил журнал из рук Ломакса. Ломакс не возражал. Он рассматривал девушку. Та спускалась по склону впереди родителей и младшего брата. Усердно приглаженные расческой волосы блестели.

— Хорошие ножки, очень хорошие, — с видом знатока вымолвил итальянец.

Девушка остановилась около окна и, увидев собственное отражение, вздрогнула, словно внезапно столкнувшись с возлюбленным. Она дернула головой и посмотрела на себя сквозь опущенные ресницы. Губы раздвинулись, открывая сияющие зубные пластинки.

— А-а-ах… Такая тоненькая, такая гибкая, движется так застенчиво, еще только начиная осознавать собственное тело. Лицо такое чистое — никаких следов волнений и переживаний, никаких морщин. А губы! Какие губы…

Однако аудитория русского отвлеклась.

Стоянку пересекал профессор Берлинз. Он размахивал руками, что-то объясняя и кивая в такт собственным словам. Рядом с профессором шла поразительно красивая женщина, совсем не похожая на туристку. Туристы носили мешковатые шорты, кроссовки и вытянутые свитера; эта женщина была одета в короткое облегающее платье. Ее фигура показалась Ломаксу высеченной из мрамора. Издалека он видел только общие очертания, которые тем не менее радовали глаз совершенством пропорций.

— О Боже! — задохнулся итальянец, из чего Ломакс заключил, что ноги женщины тоже хороши.

Евгений продолжал:

— Пусть сейчас рот ее набит всевозможными железками и прочими скобяными изделиями, давайте забудем об этом — когда их вынут, нас восхитит блистающий ряд зубов. Над ними пухлые губы женщины, готовой к любовному приключению, внутри — влажный язык. Маленький: возможно. Розовый: вероятно. Здоровый: без сомнений. Да, так и есть, все обещает соблазнительную перспективу. Хочется верить, что мужчиной, который преподаст ей первый любовный урок, будет не какой-нибудь старшеклассник, а тот, кто способен оценить этот дар.

Евгений закончил комментарии, так как девушка скрылась из виду. Тут он заметил Берлинза и женщину и присоединился к общему молчанию. Женщина достигла зеркального окна, и ученые смогли услышать обрывки монолога профессора: на случай плохой погоды или если она не сможет вернуться домой из-за срочной работы за ней зарезервирована комната… не слишком роскошная… уединение… дружеская атмосфера… сообщество ученых…

Некоторые мужчины поднялись с мест, приводя в порядок одежду. Кое-кто выступил вперед. Ломакс давно подозревал, что жесты пришельцев, обращенные к собственному отражению, действовали на некоторых ученых возбуждающе. Время от времени он замечал, что Евгений или Добермен стараются попасть в поле зрения туристов, пытаясь вызвать их открытое восхищение. Ломакс встревожился, что женщина попадет в их сети. Желудок сжался. Захотелось предостеречь ее, однако он мог только наблюдать, как красавица, ничего не подозревая, приближается к окну.

К счастью, Берлинз размахивал руками, загораживая спутницу. Ломаксу всегда нравился Берлинз, а сейчас его приязнь переросла в чувство благодарности. Старик знал, кто скрывается за окном, и пытался прикрыть женщину собой. Однако, произнося особенно цветистую фразу о «духе дружбы и сотрудничества», Берлинз уронил стопку бумаг, которую непонятно для чего обычно таскал за собой по всему зданию. Не заметив потери, профессор продолжал вышагивать вперед, а женщина задержалась, чтобы поднять бумаги.

Теперь они увидели ее. Стихийный ропот, шорох, почти вздох пронесся по гостиной — красота незнакомки была неоспорима. Женщина наклонилась. Поднимаясь с бумагами в руке, она увидела свое отражение в стекле. Ломакс напрягся. Все потянулись к окну.

Женщина казалась удивленной. Не жеманничая и не заигрывая с собственным отражением, она только изумленно вздрогнула. Прошло всего лишь мгновение, меньше секунды, а женщина уже возвращала бумаги Берлинзу, он благодарил, извинялся и открывал перед ней дверь.

Ученые разбредались кто куда. Они были разочарованы. Мужчины вновь принялись читать и тасовать колоду игральных карт. Сам не зная почему, Ломакс почувствовал облегчение.

Раздался громкий возглас:

— До чего вы все отвратительны! Да-да, все вместе и каждый в отдельности — пускаете слюни при виде каждой проходящей мимо женщины, словно большие безобразные псы!

Это был Йорген, шведский астроном. Со времени своего появления на горе он почти не открывал рта. Ломакс поначалу думал даже, что бедняга обладает неким дефектом речи или стесняется плохого английского. Однако на прошлой неделе Йорген услышал, как двое ученых что-то обсуждают, и присоединился к дискуссии не просто с энтузиазмом, но с настоящим жаром. Вскоре зрители обнаружили, что невольно стали участниками горячего спора — представители по крайней мере шести национальностей вопили друг на друга на ломаном английском. После этого швед снова погрузился в молчание. Ломакс понял, что за внешней сдержанностью скрывается взрывной темперамент.

Слова Йоргена заставили Добермена выглянуть из угла. Прочие принялись усиленно изучать карты и книжные страницы. Некоторые потащились вон из комнаты. Ломакс заметил, что лица ученых покраснели, и подозревал, что и сам не избежал подобной участи.

— Обнаружились такие волнующие, такие удивительные данные! Чрезвычайно интересные! Вот что меня удивляет в нашем сообществе ученых — никто не пытается проанализировать их, обсудить, попытаться объяснить — нет, все пялятся на женщин! Только вообразите себе!

— Ничего удивительного — это же новая помощница Берлинза, — примирительно произнес Макмэхон.

Он всегда все знал. Полная информированность Макмэхона о происходящем вокруг иногда заставляла Ломакса подозревать, что обсерватория кишит подслушивающими устройствами.

Однако шведа непросто было сбить с толку.

— Значит, новая помощница для вас интереснее поразительных результатов, полученных прошлой ночью? Так-так, понимаю. Помощница интереснее. Я проснулся. Позавтракал. Спустился в гостиную и обнаружил, что там играют в карты и рассматривают женщин. Я как думал? Случилось нечто особенное, и теперь мы должны обсудить это. Должна состояться оживленная дискуссия. Много доводов, много предположений. Спор высочайшего качества. И что же я вижу?

Йорген показал рукой на играющих в карты, пишущих письма коллег, смятые подушки и моргающего Добермена.

— Боже мой, да для того, чтобы развернуть вдохновляющую дискуссию, проще позвонить моему шестнадцатилетнему сыну. Невероятно — здесь собрались мужчины, у которых все мысли только о том, что ниже пояса!

Тут Ломакс заметил Ким. Он не знал, как долго она находится здесь. Ломакс гадал, наблюдала ли Ким реакцию мужчин, в том числе и его собственную, на появление новой помощницы. Хотелось верить, что нет.

— Ну и одна леди, конечно, — напряженно добавил швед.

Ким улыбнулась и присела рядом с Ломаксом. Улыбка ее была такой широкой, что некоторые мужчины улыбнулись в ответ. Ким им нравилась. За глаза мужчины говорили, что Ким могла бы быть хорошенькой, если бы сама захотела.

— Что ж, Йорген, давайте начнем дискуссию, — выступил из угла Добермен. — Я только что проанализировал данные и пришел к выводу, что виновата ошибка аппаратуры. Вот и объяснение ваших поразительных результатов.

Ломакс и Евгений обменялись взглядами. Последние восемь часов они твердили, что во всем виноват сбой в работе оборудования. Даже сейчас команда ученых и техников пыталась разобраться с компьютерами и главным телескопом, чтобы точно определить причину сбоя.

— Но они ничего не обнаружили! Никакой ошибки! Кто знает, может быть, эти изумляющие результаты не так уж нелепы!

Ломаксу нравилась горячность шведа — даже выбор слов выдавал возбуждение ученого: изумляющие, нелепы. Ломакс считал, что увлеченность никогда не мешает работе. Он и сам прошлой ночью сначала испытал сильнейшее возбуждение, а затем разочарование, когда ученым показалось, что вновь полученные данные указывают на красное смещение в ближайшей галактике. Только швед не хотел верить в ошибку оборудования. Целое утро он вышагивал взад и вперед по асфальту, пытаясь выяснить, каких успехов добились исследователи. Каждый раз Йорген возвращался в гостиную в приподнятом настроении.

— Какой смысл накручивать себя, пока мы не знаем результатов? — спросил Евгений.

Йоргена это не успокоило.

— Хотите пари? — обратился Добермен к шведу, вставая и сбрасывая распечатки на пол.

— Нет, — величественно промолвил Йорген.

Добермен едва ли достигал ему до плеча.

— И все-таки. Я покупаю выпивку, если результаты окажутся точными. А вы — если все это ошибка оборудования. В любом случае напьемся до чертиков.

Швед уставился на него, выпучив глаза. Ломакс решил, что сейчас Йорген снова завопит, но Добермен спокойно продолжил:

— Спустимся в город и возьмем чего-нибудь пенящегося и заводного. Может, кого-нибудь подцепим. Похоже, именно это вам сейчас и нужно.

Кое-кто выразил желание присоединиться к экспедиции. К удивлению Ломакса, швед смягчился.

— В выходные, — согласился он.

— И кто знает, — с хитрым видом заметил Евгений, — вдруг к нам захочет присоединиться новая помощница.

Ломакс в этом сомневался.

Ученые начали расходиться. Ким и Ломакс посмотрели друг на друга. Под испытующим взглядом девушки Ломакс почувствовал, что вновь краснеет. Ким придвинула кресло и тихонько прошептала:

— Ну, Ломакс… Да-а-а. Она заставила твою бороду закурчавиться.

— Э-э… кто?

Однако провести Ким ему не удалось. Девушка откинулась назад — шея коснулась спинки кресла.

— Ее зовут Джулия Фокс. Она будет работать в качестве помощницы Берлинза и, кроме того, помогать в проекте «Ядро Девять».

— А-а, — протянул Ломакс.

Он как раз работал в «Ядре Девять».

— А также в комитете по затмению.

— Где?

— В комитете по полному затмению. Вот так-то.

— А что, солнцу необходим какой-то комитет?

Ким пожала плечами.

— Пойдешь с нами в субботу? — Она одной из первых записалась на вечеринку.

— Вряд ли.

— Боишься, что Йорген окажется прав и красное смещение действительно заслуживает внимания?

Ким хорошо знала Ломакса. Они работали вместе на двух проектах.

— Он знаменитый ученый. Думаю, мы должны относиться к нему серьезно, — сказал Ломакс.

— Да брось! Разве ты не заметил, как он вращает глазами, когда разговаривает? Этот парень почти сумасшедший. Сколько он здесь — две недели? После двух недель все начинают ломаться.

— Кто знает? Может, он скучает по семье.

— Это ты скучаешь по семье. Откуда ты знаешь, скучает ли он?

Ким была права. Дети Ломакса проводили каникулы с матерью и Робертом. Ломакс не видел их уже целый месяц. Иногда, думая о том, что Роберт и Кэндис живут в дорогих европейских гостиницах, Ломакс чувствовал себя брошенным. Официанты и стюардессы, очевидно, считают, что Хелен и Джоэл — дети Роберта.

Он оглянулся на коллег. Добермен снова зарылся в распечатки. Англичанин уже не читал «Астрофизическое обозрение», но закрывал журнал рукой, не желая никому отдавать свою добычу. Макмэхон и Евгений, склонив головы, шептались в углу — вероятно, что-то замышляли.

Ломакс ощутил теплое прикосновение пальцев Ким.

— Напейся, Ломакс, — посоветовала она.

Он ощутил нежное пожатие и посмотрел на Ким сверху вниз. Ким была его лучшим другом. Чувствительные и ранимые, они вместе держали оборону против косной и порой раздражающей атмосферы обсерватории. Они были союзниками.

Ломакс взъерошил ее темные волосы.

— Хм-хм. Не хочется нарушать ваше уединение, — произнес Берлинз.

Он стоял прямо перед ними рядом с новой помощницей. Джулия Фокс улыбнулась, а Ломакс внезапно осознал, что не может улыбнуться в ответ, не может даже просто поднять глаза. Когда профессор представил помощницу, Ломакс кивнул, совсем как Берлинз, когда тот пересекал стоянку. Берлинз заговорил что-то о «Ядре Девять» и комитете по затмению.

Вставая, Ломакс опрокинул кресло. Ким смерила его пронизывающим взглядом и поставила кресло на место.

— Ломакс слишком взволнован. Мы получили прошлой ночью некоторые необычные результаты, — объяснил Берлинз.

— Да, он выглядит возбужденным.

Джулия Фокс все еще улыбалась, слова звучали спокойно, однако в голосе чувствовалась настороженность. Она оказалась юной, совсем юной — издали Джулия выглядела старше. Очевидно, стесняется, и это знакомство — настоящее испытание для нее. На короткое мгновение Ломакс позволил себе посмотреть в глаза Джулии. Нервным движением она откинула с лица волосы — они переливались всеми оттенками орехового и золотистого. Поворачиваясь, чтобы поздороваться с Доберменом и англичанином, она все еще улыбалась Ломаксу, хотя улыбка слегка поблекла.

Добермен стоял очень близко к Джулии, словно пытаясь разглядеть сквозь толстые стекла очков что-то отпечатанное мелким шрифтом. Англичанин выступил вперед, однако Евгений опередил его. Если Добермен всего лишь пожал Джулии руку, то Евгений жадно прижал ее к губам.

Ломакс вышел из комнаты.

Он пересек асфальтовое пространство, уворачиваясь от туристов, и уже внутри здания услышал, как позади пыхтит Ким.

— Представь себе, что это твоя сестра, — предложила она.

Ломакс сделал вид, что не слышит, и несколько мгновений спустя перестал различать позади дыхание Ким. Вероятно, она свернула в один из кабинетов.

Ломакс замедлил шаг. Высокий потолок и деревянный пол рождали приятное эхо. Здание построили в начале века, тогда здесь был всего лишь один телескоп — рефрактор. Каждые две недели почтовый дилижанс, двигаясь на север через долину мимо предгорий и переваливая через горные кряжи, доставлял из Сан-Франциско астрономов.

Ломакс вошел в лабораторию и вновь оказался в двадцатом веке. В помещении без окон поддерживались постоянная температура и уровень освещенности. Низкое монотонное жужжание заполняло пространство, но обычно, даже прислушавшись, никто этого гула не замечал.

Компьютеры стояли в ряд на отдельных столах. В лаборатории было пусто. Ломакс осторожно обошел оборудование и направился к своему компьютеру. Несколько мгновений спустя на экране возникло изображение его галактики. Он привык к этой комнате, этому компьютеру и этой галактике. Однако сегодня ему никак не удавалось сосредоточиться. Ломакс обнаружил, что думает о Джулии Фокс, о том, как ее пальцы откидывают волосы, а они вновь падают на лицо.

Он изучал свою галактику. В далеком детстве Ломакс изобрел способ наблюдения, которого придерживался до сих пор. Он изучал участок неба тщательно, словно расписание уроков или затылок водителя школьного автобуса. Этот клочок неба становился маяком, местом, куда он всегда мог вернуться, начальной и конечной точкой блужданий в неведомом. Сегодня галактика, особенно красивая полосатая спираль, стала краеугольным камнем его личной карты.

Компьютер мог удалить или приблизить изображение, однако приближение выдавало бессмысленный набор запутанных картинок. В картинках заключалась информация, полученная от телескопа здесь, на горе, и от космического телескопа, делающего случайные снимки этого же крошечного участка неба своим вторым, блуждающим, оком. Снимки можно было рассматривать с разных сторон, создавая все новые изображения. Картинка, пусть и не полная, рождала вопросы, теории, подстегивала игру воображения.

Действуя мышью, Ломакс все перебирал и перебирал изображения. Бездумно глядя на экран, вспоминал, как Евгений целовал руку Джулии, когда Берлинз представлял их. Сам не зная почему, он ощущал неуверенность и беспокойство. Чувство было почти физически ощутимым. Добермен сжал руку Джулии, Евгений поднял ее и поцеловал, а женщина смотрела на него тепло и смущенно…

Внезапно Ломакс понял, в чем причина беспокойства. Что-то случилось с его галактикой.

Прошлой ночью, а также все предыдущие ночи Ломакс был уверен в своей галактике. А сейчас ее изменили. Изменения бросались в глаза. Не столь заметные в самой галактике, они искажали восприятие окружающего неба.

Ломакс снова щелкнул мышью.

Компьютер послушно выполнил команду. Снова и снова он выдавал все ту же измененную картинку. Однако машина не могла объяснить причину изменений.

Вошли Добермен и Макмэхон. Последний зевал, словно только что проснулся, и, взглянув на часы, Ломакс понял, что уже наступил вечер. Неудивительно, что в лаборатории так тихо. Все прочие в это время спали.

— Что-нибудь прояснилось? — спросил он.

Оба замотали головами. Когда Добермен в последний раз был у большого телескопа, команда еще не закончила работу.

— Можем пропустить эту ночь, — сказал Макмэхон. — А погода превосходная.

— Ломакс, если телескоп починят, не хочешь сегодня поменяться со мной? — спросил Добермен.

Он остановился рядом. Ломакс инстинктивно очистил экран.

— Хочешь понаблюдать?

— Да. Взамен предлагаю тебе интересную съемку метеоритного дождя на следующей неделе, для японцев.

Нынче ночью Ломакс должен был работать для группы австралийских астрономов, наблюдающих газовую туманность на экране в Перте. А тут Добермен, которому нет никакого дела до Австралии и газовой туманности, собирается обменяться с ним на метеоритный дождь. Ломакс подозрительно прищурился. Добермен моргнул.

— Ты хочешь понаблюдать сегодня ночью?

— Он хочет понаблюдать с новой помощницей, — объяснил Макмэхон.

— Ах вон оно что… — протянул Ломакс.

— Поверь мне, — произнес Добермен, — мужчина, способный оседлать такой большой телескоп, любой женщине покажется… как бы сказать… — он ухмыльнулся, полные губы почти коснулись носа, — весьма возбуждающим.

Ломакс тяжело вздохнул. Добермен был неисправимым хвастуном. Ломакс и Ким никогда не верили в россказни о его сексуальных подвигах. О толпах страстных и настойчивых красавиц, умоляющих пресыщенного, но всегда готового Добермена уделить им хоть каплю своего внимания.

Добермен снова ухмыльнулся, на лице появилось плотоядное выражение. Ломакс не мог даже представить себе, чтобы такая привлекательная женщина, как Джулия Фокс, могла испытывать к Добермену какой-то интерес. Красота ее казалась недоступной.

— А может, ты сам хочешь понаблюдать с новой помощницей? — проницательно поинтересовался Макмэхон.

— Нет, конечно.

Конечно же, Ломакс хотел. В любом случае следовало защитить Джулию от приставаний Добермена.

— Видишь ли, австралийцы уже несколько раз звонили мне по поводу своего проекта, и я не уверен…

— Я справлюсь с газовой туманностью. Просто скажи, в чем там суть, — настаивал Добермен.

Он пододвинул ближайшее кресло, развернул его, обвил ногами и положил подбородок на спинку.

Ломакс колебался:

— Ну…

— Ломакс, ну давай же. — Добермен слегка задыхался. — Она так… улыбалась мне только что в кабинете Берлинза!

Мышцы живота Ломакса непроизвольно сжались.

— Пожа-а-а-луйста, — умолял Добермен.

Ломакс нехотя рассказал ему об австралийском проекте.

— Уверен, они починят телескоп, — произнес Добермен, вставая. — Я дам тебе знать, как там все пройдет сегодня ночью.

Судя по его тону, Добермен вовсе не имел в виду газовую туманность. Уже на выходе Макмэхон, усмехаясь, поймал взгляд Ломакса. Ломакс не ответил на улыбку.

Он проверял и перепроверял галактику Ядро Девять, и когда у него не осталось никаких сомнений в том, что исходные данные были изменены, безнадежно уставился в экран. Он, Ломакс, не изменял данных, а кроме него, это сделать мог только один ученый. Мысль эта неприятно поразила Ломакса.

* * *

Берлинз с чашкой в руке вошел так неожиданно, что Ломакс подпрыгнул. Он всегда старался делать вид, будто не замечает, как трясутся руки профессора, однако сегодня они дрожали так сильно, что кофе почти выплескивался. Профессор повернул к себе кресло, из которого только что встал Ломакс, и тяжело опустился в него.

— Это точно ошибка, — со вздохом произнес он. — Однако я не понимаю, почему мы не можем найти ее. — Профессор отхлебнул кофе, пролив половину. — Мы уже готовы признать, что результаты, полученные прошлой ночью, искажены.

Глаза Берлинза под съехавшими на нос очками трогательно косили.

Берлинз был одним из руководителей обсерватории и прямым начальником Ломакса. Ему оставалось несколько лет до пенсии. Профессор нравился Ломаксу по многим причинам. Берлинз был очень внимателен к нему во время развода и иногда давал Ломаксу дополнительный отпуск, чтобы тот мог провести его с детьми.

Профессор продолжил:

— Йорген просто хочет, чтобы результаты оказались точными. Он бесконечно увлечен поиском объяснений. Однако мы не можем просто так отбросить его идеи. Порой именно ошибки позволяют глубже понять истину.

Ломакс восхищался профессиональной щедростью Берлинза. Какой бы безумной ни казалась ваша идея, профессор всегда внимательно выслушивал вас, кивал, задавал вопросы. Он и сам был выдающимся теоретиком. Идеи Берлинза об образовании Вселенной, опубликованные около двадцати лет назад, сформировали целое поколение астрономов. Впоследствии их изменили и дополнили, и сегодня профессор был далек от современных исследований, однако оставался уважаемым ученым, который посвятил себя выращиванию молодых дарований.

— Вы спали после обеда? — спросил Ломакс.

Ему не хотелось говорить профессору о том, каким старым и усталым он выглядит. Ломакс считал, что Берлинзу необходимо отдохнуть.

— Да-да, я спал достаточно.

Ломакс внимательно изучал лицо Берлинза. Профессор совсем не выглядел отдохнувшим.

— Э-э… профессор… что бы то ни было — ошибка телескопа, компьютерный сбой или что-то иное… возможно ли, чтобы это повлияло на уже существующие данные?

Берлинз внимательно посмотрел на него.

— На полученные ранее данные? На предыдущие наблюдения? — спросил он. Ломакс кивнул. — Но вы же лучше меня знаете это. Почему вы спрашиваете?

Пришло время рассказать профессору об изменениях в Ядре Девять. Ломакс подготовил почву и уже готов был начать рассказ, однако осторожность, а возможно, инстинкт остановили его. Ломакс запнулся.

— Ну что же вы молчите?

Он смешался.

— Я… ну…

Берлинз отхлебнул кофе и ждал.

— Привет! — произнесла новая помощница.

Она замешкалась в дверях, и Берлинз жестом пригласил ее войти. Джулия извинилась — Ломакс не понял за что — и протянула профессору бумаги.

— Я отпечатала почти все, но я не совсем понимаю ваш почерк, профессор…

— Никто не понимает, — угрюмо промолвил Берлинз.

Джулия переоделась в джинсы и свитер пастельных тонов.

Она не носила обтягивающих вещей, но ее великолепная фигура бросалась в глаза в любой одежде. Ломакс попытался сосредоточиться на экране компьютера.

Помощница вынула бумажную салфетку и вытерла разлитый кофе. Затем потянулась к Берлинзу, показывая те места на покрытых каракулями страницах, которые отметила зеленым. Ломакс заметил на ее руке обручальное кольцо.

— Красное смещение, — сказал Берлинз, и Джулия исправила слово своим крупным детским почерком.

— Эффект Доплера. Одно «п».

— Спасибо, профессор. — Джулия повернулась, чтобы уйти, и посмотрела на Ломакса: — Нервничаете?

— Ну, э-э… не совсем. Я хочу сказать, что теперь мы знаем — это ошибка телескопа, даже если не можем пока понять, отчего она произошла.

— У вас усталый вид. Хотите кофе?

Ломакс отказался. Он и сам не понял почему. Ему ведь хотелось, чтобы Джулия принесла кофе. Через несколько секунд Ломакс твердо знал, что больше всего на свете ему хочется именно чашечку кофе. К тому времени когда Берлинз вернулся в свой кабинет вместе с Джулией, их неоконченный разговор был забыт, а Ломакс понял, что может думать только о кофе. Он выждал, сколько смог, а затем прокрался к аппарату. Ломакс нажал на кнопку с надписью «крепкий и черный» и приготовился ждать. В это мгновение появилась Джулия. Ломакс виновато отпрыгнул, а аппарат фыркнул и зашипел.

— Я поняла, что вам хочется кофе. Вот и догадалась, что вы здесь. — Джулия помолчала. — Не поможете мне? Профессор Берлинз ушел к телескопу.

— Конечно. — ответил Ломакс, взяв в руку обжигающе горячий пластиковый стаканчик.

Они вместе склонятся над клавиатурой, будут смотреть на экран, их головы сблизятся, когда Ломакс будет объяснять ей, как пишется «ангстрем»…

— Вы действительно можете прочесть то, что я тут напечатала? Для меня это лишено смысла. Я не просто не знаю этих слов и не понимаю предложений, не могу даже определить, где предложение начинается, а где заканчивается. Мне не хочется, чтобы профессор Берлинз подумал…

Голос Джулии беспомощно сник.

Ломакс шел за ней к кабинету Берлинза.

— А что там с комитетом по затмению? — спросил он.

Она повернулась, чтобы ответить, и Ломакс поймал себя на том, что восхищается ее длинными изящными руками. Никогда еще Ломакса не восхищали так руки. Он попытался припомнить что-нибудь о предплечьях Кэндис, но не смог. Пока они шли к кабинету Берлинза, Джулия что-то рассказывала о комитете по затмению. Ломакс не слышал ни слова.

ГЛАВА 2

Джулия навела порядок в кабинете Берлинза. Открыла окно. На столе стояла вазочка с крошечными желтыми весенними цветами. Помощница профессора пригласила Ломакса сесть на свой стул напротив экрана, а сама занялась пачкой бумаг. Он видел ее уголком глаза: Джулия перебирала документы. Даже глядя в экран, Ломакс чувствовал ее присутствие. Она не пользовалась духами, но Ломакс ощущал ее нежный и чистый запах. Так пахла его маленькая дочка после ванны, сонная и разомлевшая.

Джулия сидела на столе Берлинза, поставив ноги на шкаф с картотекой и что-то читая. Ноги слегка приподняты и согнуты так, что джинсы тесно обтягивали их.

— Ну и что я там наделала? — через плечо спросила Джулия.

— Это не ваша вина. Он частенько забывает о синтаксисе и прочем, — ответил Ломакс.

— И все же он блестящий ученый, верно?

Блестящий ученый, построивший теорию о происхождении Вселенной, но неспособный правильно выстроить предложение. Ломакс не собирался развеивать ее стереотипы. Он рассеянно кивнул и продолжил чтение.

Рядом с Джулией было трудно сосредоточиться. Время от времени Ломакс бросал на нее взгляды и восхищался тем, как волосы падают с плеч, или тем, как изгибается спина, когда Джулия наклоняется, чтобы что-то прочесть. Очевидно, ему часто придется изучать ее спину. Гораздо труднее заставить себя посмотреть ей в лицо. Ломаксу хотелось рассматривать не только грудь и бедра Джулии, хотя и это занятие он находил весьма захватывающим. Именно безупречная симметрия лица восхищала его больше всего. Красота Джулии казалась Ломаксу классической — той, что может быть выражена простым уравнением. Высота скул, овал лица, линии щек и подбородка — все пребывало в гармонии. Может статься, подумал Ломакс, что когда-нибудь ему уже встречалась женщина с подобным лицом, однако она не затронула его чувств. Красота Джулии заставляла сердце трепетать, потому что в ней чувствовался намек на некий изъян. Почти все время ей удавалось контролировать холодную симметрию, но иногда глаза выстреливали, улыбка кривила черты, губы изгибались, и на короткое мгновение красота теряла свое совершенство.

Джулия повернулась и обнаружила, что Ломакс смотрит на нее. Он тут же уставился в экран, и снова в глаза ему бросилось обручальное кольцо. Ломакс кое-что стер и переставил точки.

— И кому это нужно? — внезапно спросил он, бросив взгляд на Джулию.

Она тут же покраснела и взмахнула бумагами, исписанными Берлинзом.

— М-м-м… не знаю… он ничего мне… Понятия не имею.

— Но это же просто…

— Что?

Ломакс остановился. Он не знал, как объяснить. В этих двух-трех листах не было ни начала, ни конца.

— Это же просто разрозненные записи. Идеи. Потому все так запутано. Зря вы так беспокоитесь, — произнес он, вставая.

— Но я же…

— Все хорошо. Вы прекрасно поработали.

Ломаксу хотелось остаться, поболтать с ней, полюбоваться ее лицом. Повинуясь внезапному импульсу, он спросил:

— А долго профессор спал сегодня после обеда?

— Совсем не спал. Он все время был со мной.

Чтобы скрыть гнев, Ломакс нахмурился. Он постарался успокоиться, медленно кивнул, но гнев не уходил. Берлинз солгал. Маленькая, ничего не значащая ложь — старик, вероятно, хотел скрыть свою слабость. Однако ложь остается ложью.

— Я не должна была показывать вам эти записи, — внезапно проговорила Джулия. — Что-то в них расстроило вас.

Ломакс вытащил степлер и нажал на него. И тут же вскрикнул от боли. Две капельки крови показались на большом пальце. Джулия подошла и повернула его руку так, чтобы на свету рассмотреть ранку. У нее были длинные прохладные пальцы. Джулия изучила рану, поохала над ней и предложила поочередно пластырь, дезинфицирующее средство и чистую салфетку. Он отдернул руку и отодвинулся. Наверное, слишком быстро — Ломаксу показалось, что губы Джулии слегка дрогнули, а в глазах появилось обиженное выражение, но исправлять положение было уже слишком поздно. Отступая, он задел шнур и выдернул его из розетки. Изображение на экране погасло.

Ломакс чертыхнулся, извинился, снова подсоединил шнур, столкнул со стола желтые цветы. Казалось, Джулия трепещет, словно птичка, захваченная врасплох беспорядком, который он учинил. Покраснев, Ломакс поднялся с места.

— Файл сохранится, система делает это автоматически…

— Этот кабинет маловат для вас, — произнесла Джулия.

Стоило ей напомнить Ломаксу о его росте, как он сразу ссутулился, словно неловкий подросток, и боком направился к двери, на ходу снова извиняясь.

— Вы думаете, что не должны были читать эти бумаги, — промолвила Джулия. Неожиданность и точность ее замечания заставили Ломакса остановиться. — Он не сказал, что это конфиденциально. Иначе я бы… Мой первый день здесь, а я уже…

Ее беспомощность ранила Ломакса гораздо сильнее, чем собственные угрызения совести, гнев или ноющий палец.

— Вы не сделали ничего плохого. Я же в команде профессора. Мы хорошие приятели, у нас нет друг от друга секретов… Вероятно, он собирался показать мне эти бумаги, потому и дал вам их напечатать.

— Если он покажет их вам…

В голосе Джулии слышалась мольба.

— Я скажу, что вижу их впервые. Не волнуйтесь.

Возникла пауза. Они посмотрели друг на друга. Ломакс внезапно осознал, что говорит с Джулией тем же успокаивающим тоном, каким обычно беседовал с собственной дочерью. Казалось, ему удалось убедить ее. Джулия успокоилась, губы разжались.

— Все будет хорошо, — произнес он.

Волосы Джулии падали на скулы, подчеркивая их. Она изучающе посмотрела на него, затем, кажется, расслабилась, словно Ломакс сумел пройти некое испытание, после которого она может доверять ему. Джулия потянулась, чтобы убрать упавшие цветы, а Ломакс направился к своему компьютеру.

Несколько минут Ломакс невидящим взглядом смотрел на экран, пытаясь прочесть колонку цифр, однако никак не мог сосредоточиться. Внезапно он вспомнил, что забыл свой кофе в кабинете Берлинза.

Ломакс напечатал несколько страниц и отнес их в свою комнату, словно зверь, прячущий кусок мяса в тихий уголок. Затем приготовил свежий кофе и устроился около стола напротив окна. Ему больше нравилось работать здесь, чем в лаборатории. Тут можно было открыть окно и вдыхать запахи гор.

В свете ранних сумерек Ломакс листал старый экземпляр «Астрофизического обозрения», вспоминая то возбуждение, то предвкушение, с каким всегда, с самого детства, ждал окончания дня. Иногда он вновь чувствовал нечто подобное, но только иногда. Теперь Ломакс просто выглядывал наружу, дабы убедиться, что условия для наблюдений благоприятны.

Где-то захлопали двери, послышались быстрые шаги и голоса — в этот час все спешили на ужин в кафетерий, — затем все снова стихло.

Ломакс нашел статью, которую искал, и тоже направился в кафетерий. Коллеги завершали ужин, но никто не спешил на работу. Он заметил Джулию в центре компании, расположившейся неподалеку. Когда Ломакс вошел, она коротко взглянула на него.

Ломакс выбрал еду и занял оборонительную позицию в углу комнаты с «Астрофизическим обозрением» в руках. За едой он читал журнал. К нему подошел Добермен с большой тарелкой какого-то трясущегося детского десерта.

— Уже прочли теорию Прума о поглощении углекислого газа?

Он наклонился над Ломаксом и заглянул в журнал.

— Нет. Это старый номер, — ответил Ломакс.

Добермен вернулся к столу, где сидела Джулия. Ломакс попытался продолжить чтение. Трудно сосредоточиться, когда за спиной то и дело раздаются взрывы смеха.

— Итак, ты уже поиграл с ней на компьютере, — защекотал ухо Ломакса шепот Ким.

От ее дыхания зачесалась шея. Он поднял голову с невинным видом человека, поглощенного работой.

— С кем? — спросил Ломакс рассеянно.

Он заметил, что Ким тоже несла тарелку с желе.

— Не притворяйся. После обеда она заставила тебя прочитать то, что напечатала, в кабинете Берлинза. Что это было? Любовные письма?

— Ким!

— Отрицать бесполезно. Макмэхон тебя видел.

Этот Макмэхон просто великолепен. Должно быть, утыкал скрытыми камерами всю обсерваторию.

— Она всего лишь попросила меня прочитать то, что напечатала для Берлинза, понятно?

— Господи, Ломакс, наверное, ты ей нравишься. Ну и как ощущения? Сознания не терял?

— Нет, зато проколол степлером палец.

— Вот балда. Покажи-ка мне.

Ким перестала есть, чтобы изучить следы степлера. Она подняла его палец к губам и запечатлела на нем смачный поцелуй с ароматом желе.

— Да перестань же, ради всего святого!

К своему неудовольствию, Ломакс неожиданно оказался в поле зрения Джулии.

— Да брось, я загораживаю ей вид. Ты же знаешь, я могла бы загородить собой весь Канзас.

Ломакс надеялся, что Ким не имеет в виду свои габариты. Он так и не понял, прозвучала ли в ее тоне горечь.

— Итак, что за подозрительные бумаги ты читал для нее? Якобы…

Ломакс безнадежно пожал плечами:

— Да просто записки. Некоторые идеи.

Он попытался придать голосу безразличие, но без особого успеха. Ким перестала жевать и посмотрела на него с умным видом:

— Да? И какие же идеи?

Ломакс задумался.

— Я как раз размышляю над этим.

К его удивлению, Ким сменила тему разговора:

— Угадай, сколько свиданий ей назначено?

— Кому?

— Ты знаешь. Угадай — сколько?

Однако Ломакс действительно не понимал.

— Три! Одно деловое — с Берлинзом, одно личное — на конце Доберменова поводка и, наконец, эксклюзивное — с принцем Чарлзом.

Ломакс посмотрел на стол, где сидела Джулия. Рядом с ней расположился англичанин, высокий и рыжеволосый, он рассказывал что-то смешное. Англичанин говорил громко, улыбающиеся слушатели склонились к нему.

— Кроме того, сегодня ночью Добермен собирается сводить ее к телескопу.

Ломакс заметил, что Джулия всего лишь вежливо улыбается, в то время как прочие надрывались от хохота.

— Хочешь узнать о ней кое-что интересное? Хотя, может быть, я не должна говорить тебе… Нет, точно не должна.

Ломаксу страшно хотелось узнать, что имеет в виду Ким. С нечеловеческим усилием воли он промолвил:

— Ну и ладно.

— Молодец, просто молодец. Но я же вижу, что ты хочешь знать.

Ломакс надеялся, что на лице его не отражается никаких чувств.

— Макмэхон рассказал мне… — Ким замолчала, ее глаза заблестели. — Ты просто должен знать.

Она права, и Ломакс уже готов был спросить, что именно сообщил ей Макмэхон, как заметил приближение очередной порции желе — на сей раз в руках Йоргена.

Йорген присел.

— Итак, произошла ошибка телескопа. Теперь все уже понимают это.

Йорген редко сам начинал разговор. Ломаксу всегда казалось, что он продолжает уже начатую беседу. Голос шведа звучал уныло.

— Очень плохо, — произнес Ломакс.

Ему хотелось, чтобы Йорген доел свой ужин где-нибудь в другом месте, а Ким тем временем, несмотря на его протесты, выложила бы Ломаксу всю правду о Джулии. Однако при появлении Йоргена Ким куда-то ускользнула.

— Очень жаль. А ведь у меня появились некоторые интересные идеи, объясняющие это красное смещение. — Йорген грустно посмотрел на желе. — Вы тоже, конечно, не хотите выслушать мою теорию?

В голосе шведа звучали жалобные нотки. Он уже пытался изложить теорию всем в кафетерии, но никто из ученых не пожелал его слушать.

— Валяйте, — сказал Ломакс.

Кроме всего прочего, надо было чем-то себя занять. После того как стало ясно, что дело в ошибке компьютера, работу все равно остановят.

Количество грязных кофейных чашек все увеличивалось. Люди были напряжены. Кто-то принес весть, что снаружи уже стемнело и условия для наблюдения превосходны. Раздались стоны. Кое-кто из астрономов уже облачился в громоздкий утепленный костюм. Некоторые принялись грызть шоколадные батончики и надкусывать бутерброды с арахисовым маслом, достав их из коробок, собранных для ночных наблюдений. За соседним столиком завязался спор, и один из оппонентов для придания значимости аргументам со звоном швырнул вилку поперек тарелки. Йорген принялся излагать свою теорию, пытаясь перекричать шум. И не сразу ученые заметили, что посреди комнаты появились Берлинз вместе с доктором Йокото из команды, занимавшейся поиском причины сбоя.

Когда наступило молчание, Берлинз объявил, что все оборудование работает в обычном режиме. Кое-кто уже собрался приступить к работе, однако прочие требовали объяснений.

Йокото вынул из кармана маленькую коробочку, поднял ее на уровень глаз и демонстративно открыл крышку.

— В этой коробке, — произнес он торжественно, — кусок стекла. На нем — волос. Маленький, тонкий, однако каким-то образом он ускользнул от нашего внимания.

Удивление переросло в гнев.

— И откуда же взялся этот волос? — требовательно поинтересовался Йорген.

Берлинз на мгновение помедлил.

— Я вынужден признать, что мы нашли его в щели спектрографа на Фахосе.

Ученые зашумели. Кто-то засвистел. Волос в щели легко обнаружить и вынуть. Все повернулись к Йокото за объяснениями. Какое-то время тот спокойно смотрел на коллег, затем один глаз его начал непроизвольно подергиваться.

— Конечно, мы выясним, чей это волос и как он попал в спектрограф. Однако… мне показалось, что этот волос из чьей-то бороды.

Ломакс был уверен, что в это мгновение глаза многих обернулись к нему. Некоторые ученые при этом что-то пробормотали.

— Вы в последнее время были около спектрографа? — спросил Макмэхон.

— А откуда вы знаете, что это волос из бороды, а не, скажем, с лобка? — поинтересовался Евгений.

Раздались смешки. Йокото возмущенно нахмурился.

— Ломакс, что вы делали со спектрографом? — с похотливым видом спросила Ким.

— Да я и близко не подходил к этому чертову спектрографу, — проговорил Ломакс, тут же вспомнив, что недавно как раз стоял рядом с прибором.

Люди начали расходиться. Они собирали бутерброды, фляжки с кофе и свитера и, сбившись в группы, обсуждали случившееся. Ломакс наблюдал, как они уходят, в то время как Йокото сверлил его взглядом, примеряя преступный волос к бороде.

Ломакс посмел бросить единственный взгляд на Джулию. Она тоже смотрела на него. Прежде чем Джулия отвернулась, глаза их встретились. На ее лице застыло доброе, сочувственное выражение. Униженный, Ломакс смотрел, как она покидает кафетерий вместе с Доберменом.

ГЛАВА 3

— Да сбрей ты ее! — говорили коллеги Ломаксу следующие несколько дней.

Вскоре ему надоело постоянно выслушивать советы в лаборатории и перешептывания в коридорах. Ученые даже переименовали газопылевое облако в дальней галактике в Туманность Бороды.

— Настоятельно рекомендую вам серьезно задуматься, — сказал Берлинз однажды вечером, когда они остались вдвоем.

К сожалению, это был уже не первый волосок из бороды Ломакса, который создал проблемы в работе сложного оборудования.

Берлинз говорил спокойно, в глазах застыла доброжелательность, однако Ломакс понимал, что профессор не шутит. Они потеряли четыре часа наблюдений дополнительно к многим тысячам долларов в период, когда обсерватория испытывала финансовые затруднения.

— Я не могу, профессор, — отвечал Ломакс.

— И все же подумайте. Все вокруг меняется, Ломакс.

Ломаксу не нравились перемены. Его раздражала атмосфера реорганизации. Он старался не обращать внимания на слухи о сокращении работ. Ломакса не интересовали ухищрения управленцев и старания некоторых руководителей обсерватории увеличить фонды. Он не хотел участвовать в создании нового общественного имиджа обсерватории. Ломакс всегда утверждал, что деньги, вложенные ради привлечения туристов в звуковые и световые эффекты, тратятся впустую. И он совершенно не собирался сбривать бороду.

В это мгновение вошла Джулия. Берлинз спросил:

— Как по-вашему, Ломаксу стоит сбрить бороду?

Джулия нарочито медленно обдумывала вопрос профессора. Она наклонила голову сначала в одну сторону, затем в другую и пристально вгляделась в подбородок Ломакса. Ответить бы ей таким же пристальным взглядом, однако Ломакс понимал, что ему это не под силу.

— Ну что же, — Джулия улыбнулась, — это зависит от того, кем вы хотите стать.

— Я с двадцати лет хожу с бородой, — сказал Ломакс. — Даже и не помню, что там под ней.

— Может быть, вам ее немного подрезать?

Слова Джулии напомнили ему Кэндис. Она всегда уговаривала Ломакса подрезать бороду, сменить одежду или подстричь волосы.

— Нет, волосы все равно как-нибудь да попадут в спектрограф, — сказал Берлинз. — Ломакс у нас недотепа и гордится этим. Он оставляет свои вещи по всей обсерватории. Ручки, диски, бумаги, фотографии. Однажды он с кем-то поменялся столами, и обнаружилось, что ящики полны недоеденных бутербродов. Большинство находились в различных стадиях разложения, а некоторые практически окаменели. Он яростно грызет ручки и потом ходит весь день с чернилами на губах. Посмотрите, сколько пуговиц осталось на его рубашке. Джулия, мне не хотелось бы, чтобы вы думали, будто все ученые похожи на него.

— А я и не думаю, — спокойно ответила Джулия.

Ломакс изобразил на лице обиду.

— Подобная неаккуратность обличает неорганизованность ума. Мы, естественно, встревожены. Ненаучный подход, если угодно. А что касается остального, то Ломакс обладает незаурядными способностями.

* * *

— Он хочет, чтобы ты загладил свой промах, — объяснила Ким, когда на следующий день Ломакс поделился с ней вчерашним разговором.

— И как я могу загладить свой промах, не сбривая бороды?

Предыдущим вечером компания направилась в город. Целый день они похвалялись друг перед другом тем, как напьются вечером, однако Ким донесла, что никакого буйства не случилось — состоялся респектабельный ужин в респектабельном ресторане. Парочка астрономов уснула. Добермену так и не удалось подцепить обещанных Йоргену женщин.

Вечеринка завершилась в аптеке, где коллеги купили Ломаксу дешевую бритву. «Гладкое бритье» — золотыми буквами было написано на ручке. Утром бритву подарили Ломаксу, он с улыбкой принял подарок, но бриться все равно отказался.

— Похоже, он считает, что если бы ты носил костюм и стригся, как Йорген, то они бы больше тебя ценили. Одни проблемы с тобой, а, Ломакс? — сказала Ким.

— Я считаю, что меня и так воспринимают серьезно, — пробормотал Ломакс. — Не нравится мне быть в центре внимания.

— Мне-то можешь не объяснять — сама такая. Потому и люблю тебя.

Ломакс огляделся. Наступило время еды. Семейные обеды всегда были для Ломакса чем-то большим, чем просто еда, но ежедневное трехразовое сборище ученых способно было утомить кого угодно. Здесь завязывались или гибли дружеские связи, лидеры утверждали свои притязания, формировались и распадались коалиции. И если вы чувствовали усталость от жизни в обсерватории, то прежде всего усталость от всех этих завтраков, обедов и ужинов.

— Пять лет назад, — начал Ломакс, — нет, даже два года назад никто из них не носил галстуков. Это все Диксон Драйвер.

Диксон Драйвер был новым директором обсерватории. С самого начала работы он настоятельно советовал некоторым ученым изменить подход к работе, то есть сделать его более рациональным.

— Вот посмотри на Добермена в застегнутом на все пуговицы пиджаке. Я работал с ним в Сен-Кристофе, и тогда он не носил ничего, кроме джинсов.

Ким пожала плечами:

— Добермен честолюбив, да и мир меняется.

Ломакс подумал о Кэндис и о том, как изменилась она. Все, кроме него, менялись, и вот сейчас они и его уговаривают измениться.

Внезапно Ким выпрямилась:

— Ну, Ломакс, держись. Вдохни поглубже и постарайся контролировать кровяное давление. Она идет сюда.

Как только Джулия подсела к ним, Ким доверительно сообщила ей:

— Ломакс очень переживает по поводу своего имиджа.

— Ничего я не переживаю. А вот прочих, похоже, это почему-то заботит.

— Они говорят, что ему следует облагородить свою внешность. Подстричь волосы, сбрить бороду. А мне кажется, его и так можно полюбить, правда?

Джулия рассмеялась. Слова Ким можно было толковать по-разному.

— Любой человек должен время от времени меняться, — сказала она.

Ким недоверчиво посмотрела на Джулию:

— А вы менялись? Это больно? Это тяжело?

— Главное — отношение других людей. Иногда они не хотят, чтобы вы менялись.

— Ну с Ломаксом все наоборот. Все хотят, чтобы он изменился. За исключением меня. Если он изменится, я останусь тут единственной недотепой.

Ким пригладила свои темные волосы в одну сторону, затем в другую. Вид был одинаково взъерошенный.

— Вы тоже можете измениться, — сказала Джулия.

— «Вы тоже можете измениться», — тоненьким голоском маленькой девочки передразнила Ким Джулию, пересекая асфальтовое пространство вместе с Ломаксом. — Удивляюсь, как она не предложила мне сесть на диету.

— Она тебе не нравится.

— Это из-за того, что она выглядит такой беспомощной — и все тут же готовы бежать ей на помощь. Тоже мне подвиг. Держу пари, я знаю, как умер ее муж. Повесился на соседнем дереве.

Ломакс пристально посмотрел на нее:

— Ее муж умер?

— Ах да, я не сказала тебе… Муж и дочь. Или падчерица? Не помню. Как бы то ни было, они умерли. Поэтому она оказалась здесь.

— Ким, это ужасно.

— Хм.

В тоне Ким не слышалось сочувствия.

— Боже, и как же они умерли?

— Ее шепелявость довела их до самоубийства.

— Она не шепелявит.

— Послушай, Ломакс, если бы Барби умела разговаривать, то именно так она бы и изъяснялась.

— Почему ты не любишь ее?

— А за что ее любить? За красивое лицо и хорошую фигуру?

— Ты не права.

— В тебе говорят гормоны.

— Да с чего ты взяла, что она мне нравится?

— В моей школе таких тупоголовых красоток было пруд пруди.

— Если она красивая, это вовсе не значит, что она тупая.

— А что ты проверял вчера для нее?

Ломакс не смог сдержать улыбки. От Ким никогда ничего не ускользало.

— Я же говорил тебе: так, кое-какие заметки.

— Ломакс, ну скажи!

— Да я ничего не скрываю.

Они приблизились к двери лаборатории. Машины туристов медленно въезжали на стоянку.

Ким настаивала:

— Ты говорил про какие-то идеи или заметки…

Ломакс, нахмурившись, подошел к краю парковки, где за низкой каменной стеной открывался вид на ближнюю горную цепь; дальние горы тонули в молочно-белой дымке. На широкую стену можно было присесть, но Ломакс лишь прислонился к ней, подставив лицо солнцу.

— Точно не знаю, — начал Ломакс, — по-моему, это какая-то теория, касающаяся Ядра Девять.

— Тоже мне! У каждого здесь есть своя теория относительно Ядра Девять. Даже у меня. А я ведь не участвую в этом проекте.

— Его теория построена на доказательствах, которых, на мой взгляд, просто не существует.

Мгновение Ким молчала, изучая лицо Ломакса. В ответ он пристально посмотрел на нее. Волосы Ким мягко подчеркивали очертания лица. Пригретое недружелюбным солнцем или побагровев от его слов, ее лицо раздулось, словно воздушный шар.

— Ты действительно знаешь, что их не существует?

— Уверен, хотя Берлинз настаивает на их существовании. Помнишь то красное смещение, когда в спектрографе нашли волос? Тогда Йорген выдумал целую теорию, чтобы объяснить его. Берлинз занят чем-то подобным.

— Он поддерживает теорию Йоргена?

— Нет, развивает ее. Теория Йоргена основана на неверной информации. А вот Берлинз работает с выдуманными данными. Все это фальсификация.

— Фальсификация? Что ты имеешь в виду?

Ломакс рассказал о том, как провел целое утро, безуспешно пытаясь доказать самому себе, что никто не мог изменить данные. По мере его рассказа лицо Ким краснело.

— И ты ничего мне не сказал… Черт побери, Ломакс! Никто не мог сделать этого. И Берлинз не мог.

В голосе Ким слышались боль и гнев. Когда Ломакс заговорил, то понял, что собственный голос звучит так же:

— Но ведь ни у кого больше нет доступа к данным! Только у меня и Берлинза!

Ким потянулась к Ломаксу, словно хотела схватить и разорвать его на кусочки. Он увидел, как побелели костяшки рук, вцепившихся в каменную кладку, и понял, что совершил ошибку. Он не должен был доверять ей. Ломакс спросил себя: может, ему только кажется, что он хорошо знает Ким? А если, вынося свое суждение о ней, он допустил погрешность? Очередное доказательство: ни в ком нельзя быть уверенным до конца. Несмотря на весь свой цинизм, здесь, в обсерватории, Ким была счастлива. Здесь она жила, работала и радовалась жизни. Она трудилась над своим проектом, коллеги любили ее, пусть и по-братски. А Берлинз — всегда такой добрый, такой внимательный, ненавязчиво направляющий ее исследования? В маленькой вселенной Ким профессор играл такую важную роль, что стоило ли удивляться сопротивлению переменам, которое проявляла Ким.

— Все хорошо, — успокаивающе сказал Ломакс, постаравшись очистить голос от гнева и беспокойства. — Все хорошо. Я понимаю, что Берлинз выше любых обвинений. Я так же, как и ты, восхищаюсь им. Очевидно, он просто разрабатывает некоторую собственную теорию, основываясь на данных, в существовании которых лично я не уверен. Я попытался найти в «Астрофизическом обозрении» нечто похожее, но так и не понял, на чем основана его идея. Вот и все.

— Значит, Берлинз потолковее тебя.

— Кто спорит.

— Ну и хорошо. Потому что, если ты думаешь…

— Не думаю.

— Я хотела сказать… Ломакс, просто заткнись.

И это была та самая Ким, которая всегда с жадностью чуяла малейший запах скандала и у кого хватало смелости, чтобы намекнуть на нечестную игру, хотя бы просто для того, чтобы развлечься.

— Придурок! — бросила Ким и направилась прочь.

Ломакс присел на стену и смотрел ей вслед. Машины притормаживали, давая ей проход, водители разглядывали ее. Обычно в устах Ким слово «придурок» звучало нежно, но только не сегодня. Ломакс еще несколько минут постоял у стены. Рядом на камне замерла ящерица.

Он решил поработать после обеда, а затем отправиться домой. На ближайшие несколько дней телескоп оккупировала группа итальянских ученых, и появилась возможность передохнуть. Ломакс подумал о своем доме у подножия холмов, окруженном горами и большими деревьями. Должно быть, внизу весна чувствуется гораздо сильнее. Деревья уже оделись листвой, а по веткам с озабоченным видом скачут белки.

* * *

Наконец-то Ломакс побрился. Устав от издевательств Евгения и англичанина — он не знал, кто из этих двоих больше надоел ему своими приставаниями, — Ломакс решил побриться у всех на виду.

Сначала он подрезал бороду ножницами — раздались ободряющие крики и аплодисменты. Однако когда дошло до мыла и воды, в комнате воцарилось молчание. Ломакс взял бритву, и все услышали скребущий звук. Он не спешил и совсем не порезался. Тем не менее сам процесс бритья казался Ломаксу нанесением увечья. Он причинял себе боль — кожа под бородой была нежной и чувствительной.

Около десятка ученых потрясенно наблюдали за ним. С подросткового возраста Ломакс знал, что должен с особенной осторожностью брить рядом с родимым пятном. Он почувствовал, что аудитория находится под впечатлением того, как оно постепенно проступает на левой щеке внизу. Сегодня пятно напомнило Ломаксу утреннюю ящерицу, принимавшую солнечные ванны.

Никто не проронил ни слова; не пришлось смотреть на коллег, чтобы догадаться, что все они смущенно замерли. Закончив, Ломакс приободрился. На лицах окружающих застыло озадаченное, обманутое выражение.

Он очистил бритву и смыл в раковину остатки бороды. Затем похлопал себя по щекам. Зрители не двигались.

— Ну вот и все, увидимся через пару дней, — сказал Ломакс.

Он подхватил сумку и направился к темной автомобильной стоянке. Оказавшись в машине, включил свет и посмотрел в зеркало. Лицо показалось ему новым и странным.

Ломакс предполагал, что под бородой скрывается юное двадцатилетнее лицо, но за прошедшие годы лицо это успело постареть. На нем проступили следы разочарований и тяжелых утрат, следы бессонных ночей и переживаний по поводу развода. Ломакс изучал эти следы, вновь и вновь вглядываясь в собственное отражение.

— Эй!

В окно машины стучала Джулия. Ломакс от неожиданности вздрогнул.

— Покажите мне, — произнесла она.

Ломакс так и думал, что бритье и родимое пятно уже стали предметом обсуждения в обсерватории. Он открыл дверцу и подставил лицо под свет.

— Выглядит зловеще, — загадочно усмехнулась Джулия.

Она склонила голову набок и продолжала рассматривать родимое пятно.

— Легкая пластическая операция — и пятна как не бывало. Могу помочь, дайте свой номер телефона.

Ломакс не хотел никаких операций, зато хотел дать Джулии свой номер.

— Где это? — спросила она.

— Недалеко отсюда, у подножия холмов. По главному шоссе, затем по старой дороге к шахтам.

Джулия жила в двадцати минутах от него. Они обменялись не только телефонами, но и адресами. Джулия сказала, что завтра тоже отправляется домой. Они назначили встречу на следующий вечер.

Ломакс с особым тщанием вел машину на поворотах — ему хотелось дожить до завтрашнего свидания. Там, где дорога шла прямо, он трогал свои щеки и ощущал странную гладкость. Ломакс проводил пальцами над шеей и ниже ушей, затем возвращался к подбородку и щекам. Неделями в обсерватории ничего не происходило, и вот не прошло и пятнадцати минут, а он сбрил бороду и условился с Джулией о встрече. Ломакс не мог думать больше ни о чем другом. Подозрения относительно Берлинза вылетели из головы. Гнев улетучился.

ГЛАВА 4

Ломакс не знал, что надеть. Отсутствие бороды, нерешительность и копание в собственном неряшливом шкафу напомнили ему о временах, когда он был подростком. Ломакс любил джинсы. Однако, желая произвести впечатление на Джулию, он надеялся найти что-нибудь более приличное. Вспомнилось постоянное раздражение Кэндис по поводу джинсов и то, как он боролся с попытками жены изменить его внешность.

Ломакс открывал шкафы и копался в ящиках. Он пытался убедить себя, что невозможно представить себе его, Ломакса, не в джинсах, а значит, свидание с Ломаксом естественным образом означает свидание в джинсах. Хотя вряд ли Кэндис убедили бы подобные отговорки…

Депьюти Дог[1] смотрел на Ломакса понимающим взглядом. Он забрал собаку у друзей, которые присматривали за ней, пока Кэндис и Роберт с детьми были в отъезде.

— А вот тебя взять не могу, парень. Придется побриться, если хочешь пойти на свидание.

Пес знал толк в свиданиях. В местных предгорьях он славился своим распутством. Немалое количество его отпрысков населяло ближайшие окрестности, а возможно, и значительную часть северной Калифорнии. Сейчас щенки подрастали, и Депьюти уже выражал нездоровый интерес к собственным дочерям.

Ломакс принял душ и побрился. На сей раз боль, причиняемая бритвой, уже не показалась ему такой острой. Ушло и чувство, будто он собственноручно срезает с лица куски кожи. Ему даже нравилось ощущение гладкости. Кто знает, вдруг Джулия решит поцеловать его при встрече, а может быть, на прощание, и Ломаксу хотелось, чтобы ей было приятно. Тут же он вообразил, что Джулия не ограничится приветственным и прощальным поцелуями, а возможно, поцелует его не только в щеку.

Ломакс подумал о губах Джулии.

— Я бреюсь очень гладко, — сказал он псу правой частью рта, обрабатывая при этом левую щеку.

Однако Депьюти ничего не ответил — приставал к большой губке, лежавшей в душе без присмотра.

Когда Ломакс ехал к дому Джулии, щеки саднили. Он испытывал беспокойство. Пойдут ли они куда-нибудь ужинать? А может, проведут вечер дома, потягивая вино и рассказывая друг другу истории своих браков?

Дом Джулии располагался даже более уединенно, чем его собственный. Ломакс дважды проехал мимо поворота, так как здание закрывали темные силуэты деревьев. Ломакс никогда бы не подумал, что Джулия может поселиться в таком месте. Ему казалось, она должна жить в чистой и опрятной квартирке.

Дом был велик. Стоя на пороге, Ломакс подумал, что похож на водопроводчика, скромно припарковавшего машину у подъезда заказчика.

Джулия открыла дверь, и Ломакс внезапно остро ощутил на лице родимое пятно.

Увы, ни улыбки, ни поцелуя…

— Засорился измельчитель мусора, — беспомощно произнесла Джулия.

Она точно считает его водопроводчиком.

— Идемте.

Ломакс зашагал за ней по комнатам с высокими потолками и стенами пастельных тонов. Он пытался заглядывать в открытые двери, но Джулия спешила, через плечо бросая фразы о засорившемся измельчителе. Ее удивляло, что он перестал работать. Она утверждала, что вечером положила туда только вялые салатные листья из холодильника.

Ломакс представил себе, с каким видом Кэндис опускает руку в трубу, вынимает плунжер или отвертку и произносит: «Да чтоб вас всех!..» А теперь он сам засовывал руку по локоть в гниющий салат и прочий мусор, ковыряя пальцами в какой-то грязи, остатках пищи, совсем рядом с ножами, а Джулия в нежно-голубом платье стояла рядом, прислонившись к столу, и расспрашивала его об астрономии.

— Красное смещение называется красным, потому что выглядит таким на спектрографе, — объяснял Ломакс. — Свет, который оно излучает, говорит нам о двух вещах: во-первых, он движется, вернее, отодвигается от нас, а во-вторых, по тому, с какой скоростью он движется, мы можем делать определенные выводы.

Между пальцами Ломакс почувствовал что-то вроде маленькой косточки, возможно, куриной.

— Значит, вот почему поднялась такая суматоха вокруг красного смещения в Ядре Девять. То есть я знаю, что все это ошибка, но…

— Ядро Девять — это карта, на которой изображено несколько дальних галактик, кластеров и суперкластеров, расположенных на одном участке неба. Ядре неба. Галактика, которая привела Йоргена в такое возбуждение, гораздо ближе, возможно, только в десяти миллионах световых лет. Это действительно близко. Мы видим на пять-восемь миллиардов световых лет — это самый край Вселенной, которую можно наблюдать.

Указательным пальцем Ломакс нащупал большую кость, но никак не мог изловчиться, чтобы схватить ее, во всяком случае левой рукой. Он медленно вытащил левую руку и засунул в отверстие правую.

— Если мы говорим, что видим свет на расстоянии восьми миллиардов световых лет, значит, все это время он приближался к нам. Таким образом, мы можем заглянуть в начало Вселенной. В момент ее образования, почти в момент Большого Взрыва. Почти, но не совсем. Вселенная расширяется. Все вокруг постоянно стремится наружу.

Сейчас он шарил рукой в поисках кости и никак не мог ее нащупать. Он повернул шею, чтобы убедиться, что Джулия слушает, но она уже что-то искала в холодильнике.

— Вы слушаете? — спросил Ломакс.

— Разумеется. Все вокруг постоянно стремится наружу.

— Точно. Так вот, чем дальше галактики находятся от нас, тем быстрее они должны двигаться. Вот на чем мы основываемся. Мы видим это по красному смещению.

Ломакс схватил кость, осторожно протащил ее мимо ножей и вытянул наружу. Затем включил машину — она издала гортанный звук, а Ломакс отправился мыть руки. Он подозревал, что Джулию не слишком интересует его рассказ. Ломакс вспомнил, как однажды выступал перед классом, где учился его сын. Он постарался быстро завершить объяснение, перекрикивая жужжание измельчителя:

— Из-за волоса в спектрографе мы увидели красное смещение в галактике, которая находится слишком близко для того, чтобы двигаться так быстро. Поэтому Йорген и пришел в возбуждение. Красное смещение с такой скоростью могло бы изменить многие наши представления о строении… — Голос Ломакса потонул в реве измельчителя, перемалывающего особенно упрямый мусор. Он подождал, пока шум стих. — …наши представления об образовании и строении Вселенной.

Измельчитель замолк, но Ломакс все еще продолжал кричать.

— Ох, — выдохнула Джулия.

Внезапно в кухне стало очень тихо.

— Самое удивительное, — добавил Ломакс, внезапно вспомнив то, что особенно увлекло четвероклассников, — далекие квазары. Они почти такие же древние, как и сама Вселенная. Они излучают такой яркий свет, что мы можем видеть своего рода тени. Древние тени, шедшие к нам миллиарды световых лет. Это тени юной Вселенной.

Джулия смотрела на него.

— Вы видите, как создавалась Вселенная?

— Только силуэты. Да, можно сказать и так.

Джулия недоверчиво уставилась на него. Ломакс почувствовал себя триумфатором.

— Что еще починить? — поинтересовался он.

— Да ничего, спасибо.

Однако Ломакс настаивал. Ему хотелось что-нибудь починить; у него это хорошо получается. Наконец хозяйка призналась, что не работает аварийное освещение.

— Возможно, просто перегорела лампочка?

Джулия пожала плечами.

— Вы действительно не можете сами поменять лампочку?

Он рассмеялся. Джулия смутилась. Кэндис ненавидела таких женщин.

Оказалось, что в доме хватает подобных мелких недоделок. Ломакс нашел инструменты в подвале и с их помощью выровнял дверь чулана, заменил розетку и поменял местами картины.

Это позволило ему рассмотреть дом и что-то понять про семью Джулии — семью, которой больше не существовало, — пока он рассматривал покрывала, картины и сувениры на комоде. Впрочем, нет, на комоде никаких сувениров не было.

Подвал оказался единственным местом, которое сохраняло черты индивидуальности. Воздух там застыл в хрупком равновесии редко посещаемого помещения. Ломакс вошел, и ему почудилось, что запахи дерева и лака внезапно ожили. Кто-то с любовью развесил на стене инструменты. Все они располагались под углом в тридцать градусов, по размерам — от меньшего к большему, слева направо, на одинаковых гвоздях. Когда-то за инструментами хорошо ухаживали, но сейчас они были покрыты пылью. Ломакса восхитили стены подвала: рисунки на стенах имитировали пещерную живопись.

Внизу под инструментами в аккуратных деревянных гнездах располагались гвозди и гайки. Ящик с гвоздями был самодельным, с надписью «Гейл» на нижней части, вырезанной очень аккуратно, совсем не в духе граффити.

Верстак тянулся во всю длину стены и был здорово изрезан за годы трудов по изготовлению различных домашних безделушек. Эти отметины, пересекающие доски под разными углами, были единственными следами беспорядка. Даже ветошь лежала в пакете, на котором так и было написано «Грязные тряпки». Ломакс с теплотой подумал о муже Джулии.

Остальная часть подвала пряталась во мраке, в углах громоздились коробки. Возможно, после несчастья Джулия собрала вещи и принесла их сюда. Все следы жизни семьи: ее кора, патина, все реликвии, связанные с личностями умерших, — исчезли из дома. Вероятно, все эти вещи и находятся в коробках.

Когда Ломакс закончил домашние дела, он был весь в пыли и грязи. Джулия велела ему посидеть в гостиной, а сама отправилась за напитком для гостя.

Эта комната как две капли воды походила на все остальные. Сквозь большие старые окна проникали солнечные лучи. Стены были окрашены в пастельные тона, которые у Ломакса уже ассоциировались с Джулией. Пространство гостиной заполняли предметы искусства, вазы и скульптуры. Ломакс бродил вокруг, остро ощущая, как запачкана его одежда, и опасаясь присесть в одно из кресел кремового цвета.

На книжной полке стояла свадебная фотография Джулии. Ломакс внимательно рассмотрел ее. Ему хотелось разузнать о Джулии все. Она рассказывала о своем детстве и о работе в лаборатории, но никогда — о призраках с фотографии. То, что она предпочитала не вспоминать о трагедии, лишь отдаляло их друг от друга.

Ломакс не сразу осознал, что муж Джулии был гораздо старше ее. Он услышал голос и быстро поставил рамку на место.

— Я должна вам кое в чем признаться, — заявила Джулия. — Видимо, вы уже заметили, что едой в этом доме и не пахнет?

Ломакс заметил, однако постарался изобразить безразличие.

— Я все купила для китайского салата из курицы — не забыла о хрустящей китайской лапше, луке порее и обжаренном миндале…

— Однако вы забыли?..

— Курицу.

Она озабоченно закусила губу.

Ломакс улыбнулся.

— Так давайте сделаем китайский салат без курицы.

— Нет, нельзя сделать китайский куриный салат без курицы.

Ломаксу не хотелось ужинать в городе. Он надеялся провести остаток вечера в ее доме, в окружении картин и книжных полок, надеялся собрать информацию о Джулии по ее туфелькам, брошенным на ковре, или заметкам, нацарапанным в кухонном ежедневнике. Ему захотелось поиграть в детектива.

— Итак, что мы имеем?

— Салат из множества ингредиентов. И лапшу… Надеюсь, лапшу-то вы любите?

— М-м-м… лапшу… А может, у вас найдется банка тунца?

— Посмотрю…

Ломакс проследовал за хозяйкой на кухню.

— Если у вас есть тунец, то мы сделаем острый салат из тунца. И лапшу. Проще простого.

Джулия подала Ломаксу нужные ингредиенты и теперь смотрела, как он открывает дверки и ящики в поисках остального.

— На самом деле готовить я люблю. Просто теперь, когда я постоянно на работе, не остается времени, — объяснила она.

— Скоро привыкнете. Вам нужно запастись продуктами.

Ломакс смешивал ингредиенты, надеясь, что со стороны выглядит заправским кулинаром.

— Мой муж никогда не готовил, — сказала Джулия.

— Вероятно, он все время проводил в мастерской. — Ломакс протянул Джулии банку с тунцом.

— Что вы, он никогда не спускался в подвал.

— А, значит, мастерская ваша? Это там вы научились работать по дереву?

Ломакс оживился. Теперь ему стало проще задавать вопросы, которые так интересовали его, с отвлеченным, равнодушным видом.

— Это была мастерская мистера Вейнхарта. Когда-то он присматривал за домом и двором и за соседними участками тоже.

Муж Джулии по-прежнему оставался загадкой. Оказывается, Ломакс испытал теплое чувство там, в мастерской, к мистеру Вейнхарту, своего рода сторожу.

— А кто такая Гейл?

— Гейл?

— Это имя вырезано на ящике с гвоздями.

— А вы неплохо тут осмотрелись.

Ломакс залился краской.

Однако голос Джулии потеплел.

— Я только хочу сказать, что, хотя я раньше и бывала в подвале, надписи не заметила… Гейл была моей падчерицей. Она тоже работала за этим столом, часами сидела в подвале с мистером Вейнхартом — он учил ее делать вещицы из дерева. Ей это нравилось.

Джулия по-прежнему держала в руке банку. Ломакс забрал банку и начал сам открывать ее. Он не собирался обсуждать ни мистера Вейнхарта, ни Гейл.

— Ваш муж умер, — невольно вырвалось у него.

— Я покажу вам фотографию.

Она вышла и вернулась с фотографией из гостиной. Ломакс перестал готовить, однако Джулия не выпустила рамку из рук. Так они и держали фотографию за разные углы.

— Вот Льюис, мой пасынок Ричард и падчерица Гейл. И я, разумеется. Льюис и Гейл погибли в результате несчастного случая в конце прошлого года.

— Простите, — произнес Ломакс.

Джулия кивнула.

— Вы здесь… не похожи на себя. Я хочу сказать, вы прекрасно смотритесь на фотографии, вы и сейчас выглядите прекрасно… просто немного…

— Старше? — улыбнулась Джулия.

— Мудрее. — Скрывая смущение, Ломакс с преувеличенным вниманием всмотрелся в фотографию.

Ему снова показалось, что муж Джулии гораздо старше — по возрасту он вполне годился ей в отцы, седовласый, с запоминающейся внешностью. Рядом с потрясающе красивой невестой падчерица, Гейл, выглядела простушкой. Ричард был точной копией Льюиса — лицо пошире, но той же лепки.

— А Ричард жив?

— Разумеется. Он живет в Сиэтле.

Видимо, Джулия отвела Ломаксу определенное время на ознакомление с фотографией, и сейчас это время истекло. Она забрала рамку.

— Счастливая семья, — сказал Ломакс, решив, что Джулии хочется услышать нечто подобное.

— Мы действительно были счастливой семьей. — Ее голос слегка дрогнул.

За ужином Джулия расспрашивала Ломакса о его разводе. Он рассказал ей немного о Кэндис, детях и Депьюти.

— Люблю собак, — заметила Джулия.

Беседовать с ней было легко. Она задавала вопросы, глядя прямо в глаза и кивая в нужных местах. Ее замечания говорили об уме, а недомолвки — о ловкости.

Пришла пора уходить. Прекрасная и загадочная Джулия, похоже, не испытывала к нему никакого сексуального интереса. Ломакс вспомнил, как Добермен пытался подстроить совместное ночное наблюдение. Наверняка она устала от неуклюжих домогательств.

— Как странно. За весь вечер я почти не замечала вашего родимого пятна, — промолвила Джулия.

— Ни разу?

— Только в первую минуту. Вы показались мне таким неловким. Вот-вот спросили бы: «Водопроводчика вызывали?»

— А что, у всех водопроводчиков на щеке родимые пятна?

— Оно становится заметным, когда вы испытываете смущение или неловкость. Словно сначала в дом входит ваше родимое пятно, а вы уже тихонько проскальзываете следом. Как будто пытаетесь спрятаться за ним. Вы не пробовали его удалить?

— Нет, — ответил Ломакс.

Он вспомнил, что именно по этой причине взял ее телефон и адрес, а Джулия пригласила его на ужин. Возможно, это не только предлог. Может быть, она правда жалеет его?

— Да не смущайтесь же.

— Именно потому я и отрастил бороду.

— Но почему вы не хотите от него избавиться?

— Ну… наверное, потому, что это и есть я. Это часть меня.

— Вы останетесь сами собой даже после пластической операции.

— Вряд ли.

— Вы действительно считаете, что если измените внешность, то изменится и ваша личность?

— Это больше не буду я.

— Послушайте, после смерти отца, еще до того, как я вышла замуж… я жила вместе с одной девушкой. Ее звали Марсия.

Ломакс кивнул. Он уже знал немного об этом периоде ее жизни — Джулия не боялась рассказывать, ведь тогда никто из ее близких не умирал.

— Так вот, у Марсии был округлый почерк с такими огромными петлями. Буквы смахивали на громадные пузыри. Кто-то сказал ей, что это признак агрессивности. Ей не хотелось быть агрессивной. И она решила изменить почерк.

— И после этого Марсия стала менее агрессивной?

— Она осталась такой же. Если бы ее личность изменилась, то изменился бы и почерк. А вовсе не наоборот.

— Значит, если я стану менее агрессивным, мое родимое пятно исчезнет?

В ответ Джулия вздохнула.

Ломакс спросил:

— Вы думаете, что я должен обратиться к пластическому хирургу?

— Ну…

— Вы считаете, что мое родимое пятно выглядит отвратительно?

— Нет.

— И все-таки считаете.

Горло Ломакса против воли сжалось, и ему стало трудно владеть голосом, словно сила, столь же реальная, как и гравитация, мешала говорить.

— Зря вы расстраиваетесь. Вы очень привлекательны. Я просто хочу сказать, что если вам нужна помощь пластического хирурга, то я знаю одного специалиста по родимым пятнам, травмам в результате несчастных случаев и ожогам. Он хороший врач.

Они все еще сидели за столом. Джулия встала, подошла, потянулась к Ломаксу и поцеловала его в родимое пятно. Поцелуй казался прохладным. Может, потому, что его родимое пятно горело?

Если бы Ломакс весь вечер только и ждал приглашения к сексу, то это было именно оно. Руки Джулии скользнули в его ладони. Но он должен узнать кое-что еще.

— А сами вы не обращались к пластическому хирургу?

— Обращалась.

Ломакса ужаснула мысль, что красота ее искусственная. Джулия посмотрела на него, затем быстро вышла и вернулась со свадебной фотографией. На сей раз она позволила Ломаксу взять ее в руки.

— Пару лет назад со мной произошел несчастный случай — я повредила нос. Выглядела ужасно. Затем нашла пластического хирурга. А сейчас разве заметна разница?

Ломакс посмотрел на Джулию, затем на свадебное фото. Она держала букет. В волосах сверкали драгоценности. В улыбке сквозила радость. Он посмотрел на нос Джулии на фотографии, затем на ее теперешний нос.

— Не заметна.

— Точно? Вы же раньше сказали, что я изменилась?

— Вы не изменились. Вы все такая же. Честно.

— Вот и вы не перестали бы быть Ломаксом, если бы обратились к пластическому хирургу.

Он с облегчением потянулся к ней и нежно коснулся рукой носа. Затем провел рукой по щекам, спустился к подбородку. Его прикосновение было таким легким, словно Ломакс боялся замутить поверхность воды.

Итак, все это настоящее. Хирург просто восстановил то, что природа создала изначально.

— А что за несчастный случай?

Джулия замотала головой и встала, чтобы вернуть фотографию на место.

Ломакс посмотрел на остатки еды на столе. Он даже не заметил, вкусная ли она была, даже забыл, что ел ее. Он просто хотел, чтобы Джулия снова вернулась за стол.

Через некоторое время он осознал, что Джулия зовет его.

Тон ее голоса заставил его встревожиться. В комнате не было света, и в первое мгновение Ломакс не заметил хозяйку. Затем он принял за Джулию большую скульптуру. Наконец увидел: Джулия стояла перед окном, полускрытая занавесками.

— Там машина, — произнесла она.

— Моя?

— Нет.

Теперь и Ломакс заметил. Машина стояла в тени темных кустов, но свет из дома освещал металлические части и очертания корпуса. Водитель не мог не понимать, что ему не удастся остаться незамеченным.

Ломакс открыл дверь и прислушался. Мотор не работал. Машина угрожающе затаилась. С какой целью?

Ломакс сделал несколько шагов, прежде чем увидел, что машина полицейская. Он успокоился. Водитель не вышел из машины, однако опустил стекло.

— Что-то случилось? — спросил Ломакс.

— Просто хотел убедиться, что с миссис Фокс все в порядке, — ответил полицейский.

Ломакс всмотрелся в лицо полицейского. Он ждал дальнейших объяснений, но полицейский только ухмыльнулся. Ломаксу не понравилась его ухмылка. У полицейского были большие зубы, грубые черты лица, и хотя ночь стояла прохладная, на лбу его блестели капельки пота.

— Разве обычно вы работаете не парами? — внезапно спросил Ломакс.

— Нет, сэр. Я шериф здесь, в предгорьях. Так сказать, одинокий волк.

В толстом лице не было ничего волчьего.

— Что ж, как видите, здесь не о чем беспокоиться, — произнес Ломакс.

Толстый шериф снова ухмыльнулся.

— Просто хотел убедиться, что с вами все в порядке, миссис Фокс, — сказал шериф подошедшей Джулии. — Увидел припаркованную машину и сказал себе: «Посмотрю-ка, как там миссис Фокс».

— Все хорошо, шериф. Спасибо за заботу, — ответила Джулия.

Шериф с видом заговорщика посмотрел на Ломакса:

— У миссис Фокс так много волнений. Вот я и решил проверить, все ли в порядке.

— Теперь вы видите, что все хорошо, — повторил Ломакс несколько раздраженно.

Он хотел дать понять шерифу, что тому пора убираться. Вероятно, полицейский почувствовал это, кивнул, завел мотор и уже собирался двинуться с места. Однако затем все с той же неподвижной ухмылкой обернулся.

— Все хорошо, шериф. Доктор Ломакс собирается уходить, — услышал Ломакс слова Джулии.

Он посмотрел на нее.

— Я останусь здесь еще немного, миссис Фокс. Хочу убедиться, что вы в безопасности, — сказал полицейский. Его улыбка словно застыла. — У вас гости, не буду мешать вам развлекаться.

Когда они вернулись, атмосфера неуловимо изменилась. Ломакс был зол, Джулия смущена.

— И часто этот парень здесь сидит? — спросил Ломакс, как только они закрыли за собой дверь.

— Не знаю. Вряд ли.

— Кем он меня считает, черт побери? Убийцей с топором? И с каких это пор полицейские без спроса подъезжают к самому дому?

Джулия выглядела обиженной.

— Вы просили его об этом? Или нет?

— Нет, — ответила Джулия. — Не просила.

Ломакс чувствовал, что происходящему должно быть какое-то объяснение. Однако ни шериф, ни Джулия не собирались его давать. Несколько мгновений они с Джулией смотрели друг на друга.

— Вы действительно хотите, чтобы я ушел?

— Да, я устала. Все утро добиралась на машине из обсерватории, а завтра вечером… — Джулия посмотрела на часы — было уже далеко за полночь, — вернее, сегодня вечером мне ехать обратно.

— Вы уверены, что этот парень с большими зубами не опасен?

— Он же полицейский.

Ломакс попытался найти на ее лице следы усталости, но оно было прекрасным, как всегда. На несколько коротких мгновений под влиянием гнева Ломакс забыл о ее красоте; теперь она снова бросилась ему в глаза. Конечно же, Джулия хочет, чтобы он поскорее убрался. Наверное, ждет не дождется этого уже несколько часов.

— Спасибо за ужин, — сказал Ломакс.

— Спасибо, что приготовили, — ответила Джулия.

Они улыбнулись друг другу. Ломакс взялся за ручку двери.

— Наверное, на работе… Не беспокойтесь, я никому не скажу, что был у вас. Конечно, это глупо, но люди…

— Да, конечно. Я тоже никому не скажу.

Джулия поцеловала его в другую щеку, ту, на которой не было родимого пятна, затем в губы. Поцелуй был нежный и длился всего несколько мгновений.

Выйдя на улицу, Ломакс посмотрел на темнеющую полицейскую машину. Она все еще стояла неподалеку, и, даже не видя лица шерифа, Ломакс был уверен, что тот продолжает ухмыляться.

Ломакс отъехал на пару сотен ярдов и остановился. Он ждал долгих двадцать минут, пока наконец полицейская машина не проехала мимо. Успокоившись, Ломакс направился домой.

ГЛАВА 5

Раньше, когда Ломакс возвращался в обсерваторию, он находил все вокруг неизменным. Теперь изменилось все. Он был влюблен. Словно каждая молекула в теле перешла из твердого состояния в газообразное. Ломакс был прежний, состоящий все из тех же молекул, зато молекулы эти стали другими, движения их — беспорядочными, а перемещения — случайными.

— Ломакс, что с тобой? — спрашивала Ким.

Симптомы, однако, бросались в глаза. Рассеянность. Отсутствие аппетита. Равнодушие к любой умственной деятельности, отвлекающей от Джулии. Напротив, энтузиазм по отношению к рутинным процедурам вроде чистки зубов, проходящей в размышлениях все о той же Джулии. Бессонница. Фантазии. Апатия, чудесным образом исчезающая, стоило только Джулии войти в комнату.

— Я беспокоюсь о тебе, — сказала Ким.

Они завтракали. Ломакс заказал оладьи и тут же забыл о них. Он почти не слушал Ким и едва ли замечал ее присутствие, пока она не потянулась к нему и не стала ковырять вилкой в его тарелке.

— Ты совсем пропадешь, если не будешь есть, — произнесла Ким с набитым ртом. — Ну, давай выкладывай. Это все из-за Берлинза, верно?

Ломакс неуверенно посмотрел на нее.

— Мне не слишком приятно в этом признаваться, но я была не права. Ты доверился мне… — Ким быстренько расправилась с его оладьями, — а я только накричала на тебя. Ну вот я и извинилась.

— А… Хорошо. Спасибо.

— Я расстроила тебя, и ты сбрил бороду. Не стоило начинать с увечий. Мы бы и так разобрались.

В присутствии посторонних Ломакс не осмеливался смотреть на Джулию или разговаривать с ней, однако он не сомневался, что провести Ким ему не удастся.

— Ну и как бы мы разобрались?

— Ответь мне прямо. Ты по-прежнему думаешь, что Берлинз подделал данные?

Ломакс подвинулся к ней:

— У меня не будет способа проверить, пока мы вновь не увидим этот участок неба.

— Так сейчас он за горизонтом?

— До сентября.

— К тому времени и сама проблема забудется.

В голосе Ким прозвучало облегчение, ее вилка шарила по тарелке Ломакса в поисках оставшихся кусочков.

— Нет, — произнес он.

— Ну почему, Ломакс? Почему бы просто не оставить все как есть?

— Потому что… — Ломакс понимал, что говорит слишком громко, однако не мог остановиться. — Потому что он — идиот! Старый дурак. Он действительно хочет представить свою работу на летнем симпозиуме в Чикаго.

— Ш-ш-ш. Какую работу?

— Идиотскую работу!

— Да успокойся же. Ты становишься похожим на Йоргена.

— Идиотскую работу, основанную на его идиотской теории, которая, в свою очередь, основана на ошибочных данных, которые были сфабрикованы для того, чтобы обосновать эту идиотскую теорию.

— Черт! — произнесла Ким.

Они посмотрели друг на друга.

— Вот какую работу! — прошипел Ломакс.

— Успокойся, Ломакс. У тебя лицо дергается, ты сам на себя не похож.

Остановиться Ломакс уже не мог:

— Я доверял Берлинзу, долгие годы я доверял ему, а теперь он делает такие вещи. Лжет и жульничает. Я еще ни в ком так не разочаровывался. Никогда. Он лгал мне, пусть это была глупая, крошечная ложь, даже в тот день в лаборатории.

Воцарилось молчание, нарушаемое только обычными для кафетерия звуками. Прочие посетители уже покинули кафетерий, и теперь вокруг раздавались лишь стук грязных тарелок и переговоры обслуги.

— Не верю, — Ким опустила голову и исподлобья посмотрела на Ломакса, — Берлинз не мог сделать этого.

Но ведь Джулия показала Ломаксу письмо с подтверждением. Выступление должно было состояться через три месяца. Уже накопился целый архив наводящей уныние переписки. Организаторы симпозиума подчеркивали, что форум посвящен новым идеям и теориям, и просили Берлинза подтвердить, действительно ли его работа является новым словом в науке. Берлинз уверял, что дела обстоят именно так.

— Если ты окажешься прав, — наконец проговорила Ким, — а ты, конечно же, не прав… но если все-таки прав, ты должен остановить его. Нельзя допустить, чтобы Берлинз выставил себя на посмешище.

Ломакс согласился, ощущая некое злобное удовлетворение.

— Ты уверен, что здесь нет ничего личного?

— Думаешь, я хотел обнаружить, что данные изменились?

Мгновение Ким смотрела на него, затем произнесла:

— Ты часто с ним спорил.

— Для того в обсерватории и существует Берлинз. В этом заключается его уникальный дар. Он вызывает споры. В результате дело движется вперед.

— Тут другое. Он не собирался вызывать подобный спор.

— Да, другое. Спор совсем о другом.

Ким внимательно посмотрела на Ломакса:

— Что ты собираешься делать?

— Сначала я должен еще кое-что разузнать.

— Например?

— Ну, проверить результаты в банке данных.

Все результаты записывались, распечатывались и хранились в банке данных.

— Но как ты сможешь попасть в банк данных, чтобы Берлинз не узнал?

Доступ к банку данных, кроме Берлинза, имели всего несколько человек.

— Карточка доступа есть у Родригеса.

— Тебе придется расписаться.

— Ну и хорошо — распишусь.

Ким пожала плечами.

— Давай пойдем сейчас, — предложила она. — Я с тобой.

— К Фахосу?

— К Фаллосу.

Фахос был самым большим телескопом и располагался на самой высокой точке горы. Фахосом его назвали в честь одного покойного астронома, но Ким неизменно называла группу купольных телескопов Пенисами, а Фахос именовала не иначе как Фаллосом.

У Фахоса была отдельная стоянка, и некоторые астрономы перемещались между служебными помещениями на машинах, хотя здания разделяло всего несколько сотен ярдов. Была еще тропинка, петляющая между горами и соснами. Ломакс очень любил ходить по ней.

Солнце уже припекало, стоянка была наполовину заполнена. Они пересекли ее и только начали карабкаться по тропинке, как из лаборатории неожиданно появилась Джулия с бумагами в руках. Она заметила Ким и Ломакса и, не останавливаясь, помахала им рукой. Ломакс позволил себе бросить на Джулию мимолетный взгляд. Она шла уверенной походкой, легкий ветерок трепал ее волосы и платье.

Джулия, идущая навстречу в развевающемся платье, еще появится в фантазиях Ломакса. Его уже беспокоили содержание, яркость и частота этих фантазий.

— Почему бы не попросить ее дать тебе ключ? — спросила Ким.

— Потому что у нее нет ключа.

— Она смогла бы взять его у Берлинза, а он бы ничего и не узнал.

— Он повсюду ходит с ним.

— Ты хочешь сказать, Берлинз берет ключ с собой в ванную?

— Может быть.

Ломакс едва не споткнулся.

— Судя по всему, тебя приводит в бешенство то, как Евгений и Добермен пускают слюни, глядя на нее? — спросила Ким.

Она была права. Это действительно приводило Ломакса в бешенство. В качестве приветствия Евгений в своей умильной русской манере целовал руку Джулии. Ломакс пил кофе и делал вид, что ничего не замечает, хотя на самом деле внутри у него все клокотало — казалось, молекулы души готовы вырваться наружу.

— Боже, ты бы видел себя сегодня, когда Евгений обсасывал ее пальцы.

— Обычная манера русских, — отвечал Ломакс, рассерженный словами Ким.

Ему хотелось спросить: неужели Евгений не просто целовал руку Джулии, а на самом деле обсасывал ее пальцы?

Подъем был высоким, и сейчас они карабкались между узкими скалами. Ким пыхтела, потела и не могла говорить, пока подъем не кончился. Тропинку усеяли иглы от растущих по обеим сторонам сосен, здесь стоял сумрак, и жара усиливала головокружительный аромат. Наконец перед ними открылся вид на долину.

— Итак, — продолжила Ким, отдышавшись, — Джулия уже позволяет тебе сосать свои пальцы?

— Нет, — уныло отвечал он.

— Все еще в конце очереди, да?

— Какой такой чертовой очереди?

Теперь они шли по ковру из сосновых иголок, Ломакс немного впереди. Мокрые волосы Ким прилипли к голове. Спереди на блузке появились круги пота.

— Просто я не хочу, чтобы ты страдал из-за… куклы Барби, — сказала она.

— Какой очереди?

— Ломакс, пойми, ты здесь не единственный мужчина, который интересуется ею.

Ломакс открыл было рот, но промолчал.

— Однако я считаю, что Добермен — всего лишь хвастун.

Ломакс споткнулся о корень дерева.

— На самом деле она и не смотрит на него, — продолжила Ким. — Все это не больше чем фантазии.

— А что он рассказывает?

— Что и обычно. Всегдашнее Доберменово бахвальство.

Ломакс никогда не верил, что россказни Добермена могут быть правдой. Однако до сих пор он находил их весьма комичными.

Ломакс и Ким завернули за угол, и перед ними выросли купола телескопов.

— Лучше постучаться, иначе можем застать Родригеса наедине с его любимым инструментом, — предупредила Ким.

Каждую свободную минуту Родригес увлеченно возился с оборудованием на Фахосе. Ким пыталась убедить всех, что Родригес даже спит со своим телескопом.

— Понимаешь, — вещала Ким, вступая через дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен» в спокойную прохладу, — это происходит из-за страха Родригеса перед своей сексуальной неполноценностью. Родригес считает собственный пенис…

На несколько мгновений голос Ким исчез за дверью с двойной мембраной.

— …другой пенис, который находится высоко над землей, поднимается каждую ночь и, образно говоря, извергается в глубокий космос. Сейчас. А в детстве Родригес почти определенно…

Ломакс миновал следующую мембрану.

— …попытка разрешить свои детские сексуальные трудности во взрослой жизни. Однако, выбрав телескоп в качестве партнера, он едва ли достигнет успеха. В результате…

Они попали внутрь купола, акустика изменилась, и Ким продолжила шепотом:

— В результате — он безумен. Неизлечим.

Посреди сверкающего металла, стекла и чудовищных колес телескопа показалась спина Родригеса.

— Привет, Родригес! — весело поздоровалась Ким.

Родригес не повернулся, но его лицо появилось над балконом, высоко над ними. Внизу гид читал туристам лекцию. Дети уставились на них сквозь прозрачный балкон. Ломакс попытался вжаться в стену, однако Ким специально встала так, чтобы ее было хорошо видно отовсюду, и улыбнулась.

Гид продолжал:

— Возможно, вы думаете, что астрономы каждую ночь сидят около телескопов. В таком случае вы далеки от истины. Довольно редко астрономам доводится бросить взгляд сквозь глаз телескопа, и для этого они забираются в особую клетку. Она как раз над нами…

Все посмотрели наверх. Никто не увидел там никакого глаза.

— Однако астроном, скажем, в Англии или на Гавайях, может заказать время наблюдения и сверить результаты, полученные в его собственной лаборатории, через компьютер…

Ким стояла под балконом на виду у туристов и, улыбаясь, указывала детям на части телескопа, словно стюардесса на аварийный выход пассажирам.

Ломакс добрался до Родригеса. Тот возился с какими-то маленькими деталями телескопа, кругом лежали крошечные винтики, проволочки, зажимы и бананы. Родригес любил бананы. На полу валялось несколько сморщенных коричневых шкурок.

— Привет, — прошептал Ломакс в самое ухо Родригеса.

Тот подпрыгнул.

— А я решил, что это один из чертовых туристов, отбившихся от гида, — сказал он, даже не потрудившись понизить голос. — Мы тут недавно нашли одного — лапал телескоп. С ума сойти!

Ломакс издал сочувственный вздох.

— Чего тебе? — спросил Родригес.

— Ключ к банку данных.

— О Боже! Почему бы просто не попросить Берлинза?

— Э-э… хороший вопрос. Я не смог его найти.

— Потому что он где-то здесь… Да вот!

Берлинз направлялся к ним, пробираясь рядом со стенкой, чтобы не попасть в поле зрения туристов. Он осторожно обходил оборудование, преувеличенно близоруко щурясь и стараясь ничего не задеть. Ломакс холодно наблюдал за ним. Даже шаги, которыми профессор пересекал комнату, казались ему исполненными расчета.

— Вас искал Ломакс, — сообщил Родригес.

— Я был у себя в кабинете. Вы туда не заглядывали?

— Э-э…

— Ему нужен ключ к банку данных. Само собой, я посоветовал обратиться к вам. А он говорит, что не может вас найти. А вы, оказывается, вот где.

Родригес не поднимал глаз от стола.

Берлинз пристально посмотрел на Ломакса. Тот отступил назад, споткнувшись о моток металлических проводов, которые Родригес собирался чистить.

— Проклятие, Ломакс, какой же ты неуклюжий, — проговорил Родригес.

Ломакс, пытаясь успокоиться, положил руку на стол Родригеса. К несчастью, прямо на банан. Родригес, чертыхаясь, выдернул банан из-под его руки.

— А что вы хотите найти в банке данных? — спросил Берлинз.

Ломакса переполняли гнев и подозрительность. С усилием и поднял на Берлинза глаза:

— Я должен кое-что проверить.

Берлинз стоял рядом с лампой Родригеса. Зрачки его сузились, холодные синие глаза не отрывались от Ломакса. Ломакс отвел взгляд. Ему показалось, что в глазах профессора не было ни удивления, ни вопроса. Берлинз наверняка догадывается, что ищет Ломакс.

Наверху туристы один за другим покидали здание. Послышалось звяканье ключей Берлинза.

— Вот этот, — произнес профессор, подняв карточку, остальные ключи забренчали, повиснув на кольце. — Вам придется расписаться в нескольких книгах.

— Ах да, — произнес Родригес. — Расписаться. Ты должен будешь расписаться в чертовых книгах.

— Сам я никогда этого не делаю. Но вам придется, — повторил Берлинз. Появилась Ким, и он добавил: — Подождите несколько минут, я подброшу вас в лабораторию. Если, конечно, вы не предпочитаете езде в машине пешие прогулки при такой влажности.

— Именно предпочитает, он у нас любитель природы, — сказала Ким.

Ломакс что-то невнятно пробормотал.

— Ну а вы, Ким?

— А я смогу воспользоваться телефоном?

Телефон в машине таинственным образом очаровывал Ким.

— Если захотите.

— Хорошо, я подожду, профессор, — сказала Ким, — и поеду обратно с вами.

Ломаксу показалось, что Берлинз и Ким обменялись короткими понимающими взглядами. Он посмотрел в лицо Ким и, встретив ее невинный взгляд, успокоился. В последнее время чувства Ломакса были напряжены. Мимолетные мысли и подозрения, еще не выраженные словами, уже казались абсурдными. Мир исказился, но под влиянием любви или потрясения при мысли о том, что задумал Берлинз, Ломакс точно не знал.

Он долго не мог решить, какое время выбрать для визита в банк данных. Стоит задумать что-нибудь необычное, как откуда ни возьмись появляется Макмэхон. Ночью в лаборатории не так людно, однако в холле все стихает только на рассвете перед завтраком.

На следующий день Ломакс вышел из комнаты в семь утра. Все равно он обычно просыпался в это время, думая о Джулии. Он миновал лабораторию и, насвистывая, направился к банку данных. Ломакс попытался что-то напевать, однако мелодии не получалось. Он заходил в банк данных лишь однажды, когда обнаружил ошибку в расчетах. Тогда Ломаксу казалось, что он попал в некое святилище. Банк данных с его молчанием, замками и уединенностью, где на столь малом пространстве сосредотачивались такие огромные знания, имел почти религиозную ценность. Это был мозг и сердце обсерватории.

Ломакс знал, что должен воспользоваться карточкой и паролем, однако сомневался, что у него есть допуск. Ломакс вставил карточку, ввел свой пароль и приготовился ждать. Замок не сработал. Тогда он ввел пароль Берлинза. Дверь открылась.

* * *

Банк данных представлял собой огромное помещение без окон. Ряды металлических полок уходили в темноту. Сколько бы лампочек Ломакс ни зажигал, комната оставалась наполовину погруженной во мрак. У стен стояли принтеры. Каждый день Родригес или кто-то из его помощников приносили сюда новые данные. Вот и сейчас данные наблюдений нынешней ночи были сложены у одной из машин. В тишине шаги Ломакса звучали особенно громко. Кондиционированный воздух казался тяжелым и неподвижным.

Ломакс принялся искать, поднимая ногами с пола шарики пуха. Он почти споткнулся о пустую банку из-под колы, которую кто-то забыл на нижней полке. Нагнулся и обнаружил еще несколько банок и три-четыре пустых бутылки из-под виски. Кругом валялись сигаретные окурки. Ломакс принюхался, нагнулся и увидел, что наступил на пахнущие спермой скомканные салфетки. Под ногой хрустнули обломки стекла от разбитых бутылок. Оттолкнув их каблуком, Ломакс увидел пару шприцев. Использованные презервативы валялись тут же, завернутые в салфетки.

Наконец Ломакс нашел то, что искал. Распечатка была здесь, примерно на полпути к затененным полкам, — очевидно, что до него никто к ней не притрагивался. Ломакс вышел и запер за собой дверь, чувствуя, что разрушено нечто важное и что, возможно, разрушение это началось далеко не сегодня.

ГЛАВА б

Когда Ломакс зашел в кабинет Берлинза, профессора не оказалось на месте. Джулия с улыбкой сказала, что передаст ключ. Ломакс хотел бы остаться и поговорить с ней, но никак не мог придумать темы для разговора. Повисло молчание. Ломакс неуклюже попытался присесть на край стола, как сделал Добермен, показывая Джулии, как печатается значок уравнения.

«В глупых женщинах есть что-то возбуждающее, — с болью услышал потом Ломакс замечание Добермена. — Они всегда привлекают умных мужчин».

Ломакс знал, что Джулия далеко не глупа. Ей просто не хватало уверенности в себе. Впрочем, сегодня она была спокойна и расслаблена, лицо озаряла улыбка, делая его симметричным. Ее тело, ее волосы и грудь были прекрасны. Сегодня Джулия казалась особенно неприступной, и Ломакс повернулся уходить.

— Ломакс, почему бы в следующий раз вам не взять с собой вашу собаку? — неожиданно спросила Джулия.

И они условились о встрече.

Дни, оставшиеся до назначенного свидания, протекали спокойно. Ни профессор, ни Ким ничего не спрашивали о банке данных. Казалось, жизнь в обсерватории вновь вернулась в прежнее русло. Только для Ломакса все изменилось.

Он был возбужден и непривычно встревожен. Он постоянно наблюдал за Джулией. Ломакс всегда чувствовал ее присутствие в комнате и мог сказать, с кем Джулия разговаривает, не глядя в ее сторону. Даже если он не встречал ее в обсерватории, Ломакс все равно мог думать только о предстоящей встрече, а когда замечал Джулию в комнате персонала или в лаборатории, все химические процессы в его теле менялись. Она часто улыбалась ему. Ломакс был уверен, что улыбка эта вполне дружеская и совершенно невинна, но тело его отвечало словно на сексуальный призыв. Пришлось повсюду носить с собой «Астрономическое обозрение», чтобы скрыть частые эрекции.

Наблюдал он и за Берлинзом. Ломакс получил приглашение на летний симпозиум в Чикаго, однако отклонил его. Иногда он пытался разгадать загадку, кто же все-таки изменил данные, но не мог заставить себя сосредоточиться более чем на несколько минут. Мысли его неизбежно обращались к Джулии, словно пес, который всегда возвращался домой после частых отлучек. Для розысков собаки снаряжались целые поисковые партии. Звонки родственникам, плачущие дети, в общем, полный разлад. Затем, когда семья успевала смириться с исчезновением собаки, пес возвращался. Он спокойно сидел во дворе, стуча по земле хвостом. Никто не мог сказать, где он пропадал.

В следующие выходные Ломакс вместе с псом слонялся по дому — оба думали о женщинах. Наконец настало время отправиться в гости. Едва они приехали, Джулия тут же принялась ласкать собаку. Она уселась на коврик и начала гладить Депьюти, который со счастливым видом повалился на землю, подставив живот. Полуприкрыв глаза, пес болтал в воздухе лапами. Ломакс смотрел на него с завистью. Когда Джулия перестала чесать псу брюхо, Ломакс попытался привлечь ее внимание, но собака продолжала тыкаться в Джулию носом, пока та, довольно хихикая, не потрепала его за ушами.

— Ну-ну, идем, — отрывисто проговорил Ломакс.

Депьюти отправлялся на прогулку вместе с ними.

— Зря вы не надели ботинки.

На Джулии были тонкие кремовые брючки, шелестевшие при каждом движении, и туфли все того же кремового цвета.

— У меня никогда не было ботинок.

Джулия поцеловала пса в нос. Длинным языком собака лизнула ее щеку, и Джулия взвизгнула, отталкивая Депьюти ногой.

Ломакс совсем измучился.

— Уверен, у вас есть ботинки. Я видел их в чулане, когда возился с дверью.

Джулия подняла глаза, и выражение ее лица напомнило Ломаксу о том, что в этом доме недавно кто-то умер. Ботинки принадлежали тому, кто ушел. Как он мог забыть хотя бы на мгновение о призраках, что обитали здесь? Ломакс стоял рядом со свадебной фотографией, с которой, не мигая, смотрели на него мертвые родственники Джулии.

— Эти ботинки мне не подойдут, — сказала Джулия. — Пойду поищу что-нибудь другое.

Пес поплелся вслед за ней, язык болтался из стороны в сторону.

Ломакс внимательно рассматривал фотографию. Он пытался понять, каким человеком был муж Джулии, но так и не пришел ни к какому выводу. Льюис казался привлекательным. Резкие черты. Седые волосы тщательно подстрижены, кожа слегка загорела. Трудно определить возраст — Ломакс предположил, что Льюису было, вероятно, где-то между сорока пятью и шестьюдесятью. Муж Джулии улыбался. Возможно, всего лишь дежурная улыбка перед камерой. Ломакс не представлял себе, что Льюис мог разговаривать, спать — все, что угодно, а не только улыбаться.

Он осторожно поставил фотографию на место.

— Готовы? — спросила Джулия.

Она стояла в проеме двери рядом с собакой, пес любовно терся носом о ее колено.

— Как вы познакомились с Льюисом? — спросил Ломакс уже в машине.

— Через отца. Льюис был его адвокатом, они вместе играли в гольф. В действительности я познакомилась с ним, когда мне было четырнадцать и отец взял меня с собой — я хотела научиться управлять машинкой, на которой ездят по полю для гольфа. После этого я видела Льюиса еще несколько раз. Снова мы встретились на похоронах отца.

— Сколько вам тогда было?

— Когда умер отец? Восемнадцать.

— Вашему отцу это понравилось бы? Если бы он мог узнать?

— Узнать — что?

— Что вы вышли замуж за Льюиса.

Джулия про себя повторила вопрос, пытаясь ухватить суть.

— Понравилось бы отцу, если бы он узнал, что я?.. Наверное. По крайней мере он бы захотел, чтобы кто-нибудь заботился обо мне.

Когда они остановились, Ломакс настоял на том, чтобы не спускать собаку с поводка. Пес изобразил презрение, Джулия взмолилась, однако Ломакс остался непреклонным.

— Ну, пожалуйста…

Джулия обнимала собаку, снизу вверх глядя на Ломакса своими большими глазами. Рот ее был полуоткрыт, едва заметно шевелились губы. Джинсы Ломакса вдруг стали тесными. Ему почудилось, будто Джулия бросила короткий взгляд вниз — такой мимолетный, что, возможно, ему просто показалось.

— Если мы отпустим его прямо здесь, он начнет гоняться за женщинами. Подождем пару минут.

Вначале им встречались люди — семьи на пешей прогулке, группы подростков. Казалось, все устремились вниз по склону горы — люди, собаки, вода в горных ручейках. У развилки Ломакс свернул налево, и тропа стала более тенистой и спокойной. Она постепенно поднималась, петляя между скалами и деревьями, и чем выше забирались Ломакс и Джулия, тем меньше людей встречалось на их пути, пока наконец последний любитель пеших прогулок не пропал из виду. Ломакс спустил собаку с поводка. Ни Джулия, ни пес этого не заметили.

Депьюти бежал рядом с Джулией, останавливаясь только для того, чтобы с чавканьем попить воды из ручейков, пересекающих тропу. Тропа становилась все уже, почти скрываясь в листве. Они замолчали, над горами повисла тишина. Один раз Ломакс поднял голову и увидел высоко в небе крошечный самолет, рассекающий небесную гладь. Шума двигателей слышно не было. Время от времени под ногами хрустели ветки.

Деревья почти полностью скрывали тропу. Раз или два Ломакс и Джулия вновь оказывались под лучами жаркого солнца, но деревья снова смыкали над ними кроны.

По молчаливому согласию они остановились и присели на ствол поваленного дерева, чтобы напиться. Джулия пила первой. Ломакс видел, как ее губы сомкнулись вокруг влажного горлышка бутылки. Она пила воду, но смотрела на Ломакса так призывно, что он не удивился, когда Джулия встала перед ним и потянулась. Он открыто рассматривал ее тело. После бесконечных подглядываний свободно смотреть на нее было истинной радостью. Какое наслаждение наблюдать, как она потягивается, словно лань, — наблюдать с восхищением, больше не изображая равнодушие. Как возбуждали его эти медленные, ленивые приготовления к тому, что, Ломакс знал, вскоре должно случиться. Спина Джулии выгнулась, грудь напряглась.

Ломакс сжал бутылку с водой. Он забыл, что хотел пить.

Улыбаясь, Джулия приблизилась и забрала у него бутылку. Потом положила руки на плечи Ломакса и поцеловала его. Медленно и очень нежно. Затем они поцеловались еще раз. Руки Ломакса проникли под одежду Джулии, он прикоснулся к ее коже. Грудь Джулии напряглась, соски стали твердыми. Она снимала с него рубашку, языком скользя по телу, целуя и облизывая, пока Ломаксу не начало казаться, что эти маленькие водовороты удовольствия засасывают его целиком. Они опустились на траву, и Ломакс попытался наклониться над ней, чего всегда ждала от него Кэндис, но Джулия уже вытянулась рядом, пальцы подбирались к его бедрам, губы продвигались все ниже. Когда Джулия расстегнула его джинсы, Ломакса целиком захватило наслаждение, которое дарили ее мягкие влажные губы.

Язык исследовал напряженную плоть. Она массировала неровности его пениса, с сопением преодолевая участки более грубой кожи. Джулия выглядела забавно, и Ломакс удовлетворенно улыбался. Сейчас она медленно лизала гладкую кожу члена. Скоро Ломаксу начало казаться, что все его существование заключено там, где находится ее рот. Затем он почувствовал, как Джулия вытянулась рядом, нежно прижимаясь к нему всем телом. Она дула на кожу — туда, где язык оставлял влажный след, и это сочетание прохлады и тепла еще больше возбудило его.

— М-м-м-м-м-м, — бормотала Джулия.

Ломакс был не в состоянии говорить. Он мог только лежать неподвижно, захваченный растущим удовольствием. Джулия нежно взяла его член в рот и принялась массировать языком. Ее рот был влажным и мягким, она тесно сжимала пенис. Ломакс глубоко вздохнул. Она начала потихоньку посасывать его. Он застонал. Казалось, член тянется за ней, проникая глубоко внутрь. Тело Джулии прижалось к его телу, движения стали более ритмичными. Ломакс уже готов был кончить, когда она отстранилась.

Ломакс чувствовал вину за свой эгоизм. Кэндис никогда не позволила бы ему зайти так далеко. Ломакс хотел бы, чтобы Джулия никогда не останавливалась, но понимал, что секс не должен быть таким односторонним. Неохотно, словно тело его вдруг набрало огромный вес, Ломакс приподнялся на локтях, ожидая увидеть обвиняющий, ждущий, настойчивый взгляд Джулии. Однако она игриво улыбалась.

— Джулия… — начал Ломакс извиняющимся тоном.

Она высунула язык и лизнула его. Член стал таким чувствительным, что легкое прикосновение заставило его непроизвольно содрогнуться. Джулия заметила это и улыбнулась.

— Наслаждайся, — произнесла она, легонько толкая его на спину.

Ломакс продолжал опираться на локти.

— Да-да, хорошо, но я уже кончаю, — слабым голосом предупредил он.

— Так и должно быть, — нежно проговорила она.

Ломакс не откинулся назад — теперь он смотрел, как она целует его член, затем снова берет его в рот. Глаза Джулии, все еще устремленные на него, казались огромными. Она медленно моргнула. Все тот же взгляд — ленивый, любовный, — как в самом начале игры. Она вновь принялась сосать его пенис, сначала нежно, затем все более ритмично. Ломакс откинулся назад, обессилев от наслаждения.

Это было незабываемо. Ломакс привык заниматься любовью под аккомпанемент домашних шорохов, после неизбежной комедии раздевания, рядом с детьми, зовущими из соседней комнаты. И всегда самой важной, самой главной, ставшей наконец бременем заботой являлось удовлетворение Кэндис. Кэндис, всегда думающей о чем-то постороннем и вечно недовольной жизнью, было трудно доставить удовольствие.

Любовь с Джулией стала освобождением. Ломакс кончил, и кончил опять, и, возможно, еще раз. Впоследствии он довольно часто думал об этом дне, и в воспоминаниях он казался ему чудесным.

Затем они просто тихо лежали рядом. Их вещи — обувь и белье, бутылка, из которой вытекла вся вода, — были разбросаны вокруг. Где-то рядом сопел пес. Они улыбались друг другу. Ломакс вспомнил, что когда-то хотел пить и до сих пор еще не выпил ни капли.

Прежде чем они покинули это место, Ломакс с любовью осмотрелся вокруг. Трава под ними примялась. Со всех сторон поляну окружали живые деревья и поваленные подгнившие стволы. Ломакс внезапно испытал странное желание вырезать что-нибудь на дереве или поваленном стволе — отметку, которая останется на долгие годы, но Джулия вместе с собакой уже устремились вниз с холма. Ломакс заспешил за ними, прихватив какую-то палку и стараясь держать ее беспечно, словно старый посох.

Они пребывали в мечтательном настроении. Шли рядом. Ломакс все время дотрагивался до Джулии или целовал ее. Ему хотелось, чтобы она тоже прижалась к нему, однако Джулия отстранялась. Ломакс хотел сказать, как невероятно прекрасно было заниматься с ней любовью, но понял, что она и так знает об этом. Поэтому они беседовали о более приземленных вещах. Джулия говорила, что ей очень нравится работать в обсерватории.

— Разве временами ты не чувствуешь что-то вроде клаустрофобии? — спросил Ломакс.

— Клаустрофобии? Но почему? Вокруг такие горы!

— Я имел в виду атмосферу в обсерватории.

— Да что ты!

— Временами. Все те же лица, день за днем, и говорят все об одном и том же.

— Но это-то мне и нравится.

— Почему? — настаивал Ломакс.

Ему хотелось узнать о Джулии больше.

— Я как будто в семье. Может быть, это дает мне ощущение безопасности. Я хочу сказать, что всегда знаю, что будет завтра.

Ломакс обнял Джулию за плечи. В жизни бедняжки случилось так много несчастий.

— И кроме того, — продолжила она, — мне нравится, когда астрономы говорят о звездах. Там что-то постоянно происходит, но происходит медленно, целые миллионы лет. На этом фоне наши земные беды, все, что кажется людям важным, не имеет никакого смысла.

Под его рукой она казалась такой тоненькой. У Джулии были узкие плечи. Ломакс нежно прижался к ней, и Джулия подняла на него глаза.

— Сколько тебе было лет, когда умерла твоя мать? — спросил он.

— Я была совсем маленькая. Она покончила жизнь самоубийством, но она не сумасшедшая. Просто послеродовая депрессия.

Джулия снова посмотрела на Ломакса.

— Это такая болезнь, — продолжила она, словно защищаясь. — Я тут ни при чем.

— Брось, Джулия, — встревоженно сказал Ломакс. — Конечно же, ты тут ни при чем.

— Я всегда чувствовала, что виновата в ее смерти. Что-то вроде этого. Глубоко внутри. В любом случае у меня был хороший отец.

— Он потом женился?

— Нет. У отца было много подружек, но он считал, что мне не понравится, если он женится. Вероятно, он был прав. Я хотела, чтобы он принадлежал только мне одной.

— Он растил тебя в одиночку?

— У него были помощники. Отец много работал. Был главой компании. Мой любимый день — воскресенье. Он всегда проводил воскресенье со мной.

Наконец-то она разговаривает с ним. По крайней мере что-то рассказывает.

— И чем же вы занимались по воскресеньям?

Ломакс опустил руку. Говоря об отце, Джулия казалась такой счастливой, и ему было неловко идти, обнимая ее, а тут еще пес все время пытался вклиниться между ними.

— О, мы играли в гольф. Он позволял мне водить по полю машинку. Или просто сидели дома. Я посещала уроки танцев и показывала отцу, чему там научилась, а он хлопал и кричал. Однажды я подстригла его, но не слишком удачно. Ах да, по воскресеньям он разрешал мне готовить. Бедняжка, ему приходилось есть все те ужасные блюда, которыми я надеялась поразить его. Иногда, когда ему было невмоготу, отец вел меня в рестораны. В хорошие рестораны. Я надевала лучшее платье и старалась заказать что-нибудь изысканное. А еще он устраивал вечеринки с коктейлями, и иногда удавалось уговорить его позволить мне подавать напитки гостям. На самом деле я просто хотела попасть на вечеринку, но боялась, что никто из гостей не захочет разговаривать со мной. А отец был уверен, что я обязательно пролью коктейль кому-нибудь на платье.

— А ты?

— Конечно, пролила.

— Он сердился?

— Да.

— Он отчитывал тебя прямо перед всеми?

— Ах, Ломакс, папа никогда не кричал. Ему не надо было говорить ни слова, но я знала, что он сердится. Вот тогда-то я и встретила Льюиса. Он был так добр ко мне. Незаметно подошел и прошептал на ухо, что платье было ужасным, а с лимоном и вишнями выглядит не так уж плохо.

Джулия рассмеялась. Она вспоминала Льюиса, отца, вечеринку, коктейли и испачканное платье. Все эти воспоминания принадлежали только ей одной, и Ломакс почувствовал себя лишним. Впереди протекал ручеек, и Джулия, не опираясь на руку Ломакса, перепрыгнула через него. На лице ее застыли тени прошлого — Ломаксу показалось, что она даже не заметила ручейка. Он взял Джулию за руку, чтобы вернуть назад, в настоящее, где они вместе шли по склону холма.

— Тебе не интересно выслушивать все это, — внезапно заявила она.

— Нет, что ты! — запротестовал Ломакс.

— Думаю, я видела Льюиса еще раз до смерти отца. В «Сэш Смит». Это юридическая фирма Льюиса. Он был папиным адвокатом, а затем они сделали его партнером и устроили по этому поводу вечеринку. Довольно большую. Я стала старше и уже не проливала коктейли, а папа все равно постоянно следил за мной.

— Ты могла тогда вообразить, что Льюис станет твоим мужем?

— Нет! На той вечеринке? Господи, да ни за что на свете! Он был такой солидный и важный, говорил речь, и все вокруг хотели привлечь его внимание. Он даже не разговаривал со мной, а когда уходил, вдруг поцеловал меня в щеку. Я была смущена — по-моему, кроме меня, он в тот вечер больше никого не целовал.

— А потом вы встретились на похоронах?

— Да. Папа оставил деньги в доверительное управление. «Сэш Смит» как раз занималась завещанием. Льюис лично управлял моими деньгами — ему не обязательно было делать это самому, но он так захотел. Когда мне нужны были деньги, я просто шла к Льюису, и мы решали, сколько я могу получить. Тогда я жила вместе с Марсией, работала на телестанции. Славное было время. Льюис заботился обо мне. Мне было всего восемнадцать. Он говорил, что раз в месяц мы обязательно должны встречаться за ленчем, чтобы он знал, как мои дела. Во время этих ленчей я выкладывала ему все о моей тогдашней жизни. Сначала у меня был женатый мужчина, затем я встречалась со спортивным комментатором. Льюис всегда выслушивал меня. Он был таким милым. И таким добрым. Затем мы стали встречаться раз в неделю. Потом — обедать вместе. Как-то раз он послал мне цветы. А скоро перестал быть для меня папиным другом, который заботится обо мне, — он стал для меня просто Льюисом, и… и я влюбилась в него.

Когда Джулия говорила о Льюисе, в голосе ее слышалась спокойная теплота. Ломакс сходил с ума от ревности. Тащась вниз по тропинке, он спотыкался о камни и все время твердил себе, что Льюис мертв.

Когда они вернулись в дом, Ломакс наблюдал, как Джулия мечется по кухне, готовя еду. Движения ее были какими-то неуверенными, но ему все в ней нравилось.

— Мы можем остаться на ночь? — спросил он. — Я и пес?

— Я должна возвращаться в обсерваторию.

Ломаксу хотелось, чтобы она вернулась утром, однако идея эта не увлекла Джулию. Она открывала и закрывала холодильник, ничего не вынимая оттуда.

— Ким звонила, когда я уходил. Она в городе и хотела пойти со мной в кино.

— И что ты сказал ей?

— Сказал, что перезвоню.

— Ты хочешь пойти в кино с Ким?

Джулия посмотрела на него и моргнула.

— Конечно же, нет. Я бы предпочел остаться с тобой. Просто пытаюсь придумать отговорку.

Джулия снова несколько раз открыла и закрыла холодильник.

— А почему бы не сказать правду?

— Правда ей не понравится.

— Думаешь, она будет ревновать тебя?

— Возможно. Что-то вроде того.

— В обсерватории у нее есть друзья и кроме тебя.

— Наверное, Евгений. Время от времени.

Джулия готовила какую-то французскую заправку — что-то взбивала вилкой в маленьком стеклянном кувшине. Ломакс снова отметил про себя, как изящны ее кисти и предплечья.

— Да, — сказала она. — Уверена, Ким спит с Евгением.

Ломакс от удивления разинул рот, а Джулия снова отвернулась к холодильнику.

— Это будут спагетти и соус… только… не могла же я… нет, я забыла купить говяжий фарш. Ах, Ломакс.

— Ким? Спит с Евгением?

— Мне нужно в магазин. Прямо сейчас.

— Ким. С Евгением.

Действительно, они часто о чем-то беседовали в кафетерии вдвоем. Пару раз Ломакс замечал, как они вместе рано утром пили кофе.

— Ему все равно, с кем спать. Есть такой тип людей.

Джулия вытащила кошелек и застыла в ожидании. Ломакс подумал, что Джулия тоже иногда беседует с Евгением или пьет с ним кофе. Ему пришло на ум замечание Ким о том, что если он имеет виды на Джулию, ему придется становиться в конец очереди. Он вспомнил запах спермы в банке данных. Радостное ощущение, не оставлявшее Ломакса после занятий любовью с Джулией, куда-то улетучилось.

— Откуда ты знаешь?

Джулия бродила по кухне, снова ища что-то.

— Что знаю? Я не могу найти ключи от машины, и у меня мало наличных. Если я куплю только фарш, могу я расплатиться по карточке?

Ломакс встал:

— Я сам схожу в магазин. Джулия, откуда ты знаешь, что Ким спит с Евгением?

— Трудно себе представить, правда? Оба такие кругленькие.

— Откуда ты знаешь?

— Он сам мне сказал. Да я бы и так догадалась. Такие вещи сразу видны.

— Я бы не догадался.

— Ты слишком занят звездами. Смотри, чтобы мясо было не жирным.

— Ты совершенно уверена?

— А что тебя так удивляет? Ким и с профессором на короткой ноге. Она такая. Любит заводить друзей.

— Только не говори мне, что она спит с Берлинзом. Не надо.

— А почему нет? Он такой энергичный.

Ломакс снова присел.

— Купи еще какой-нибудь собачьей еды или что там ест Депьюти, — напомнила Джулия.

Супермаркет располагался на небольшой торговой улице в жилом районе, и Ломакс несколько раз проехал мимо него. Войдя, он принялся бродить в поисках замороженных продуктов. Ким. Спит с Евгением, а возможно, и с Берлинзом. Берлинз — энергичный.

Перед ним тянулись длинные прилавки с завернутым в целлофан мясом. Одинаковые куски красных мышц выпирали сквозь сияющий пластик. Джулия. Спит с Евгением, а возможно, и с Берлинзом. Берлинз — энергичный. Мысли эти причиняли боль, и Ломакс попытался выкинуть их из головы.

Он потянулся к прилавку, и волна холодного воздуха коснулась подбородка. Все изменилось за последние несколько недель. Друзья и коллеги, которых, как ему казалось, он хорошо знал, обратились в незнакомцев. Безмятежная научная жизнь омрачилась подозрениями. Даже он сам, Ломакс, изменил свой облик. Информационный центр обсерватории, некогда запретное место, отныне открыт для любителей выпивки и быстрого секса. И кроме того, в его жизнь вошла Джулия.

Внезапно Ломакс почувствовал, как ему не хватает Кэндис и детей. Вспомнил о том, с какой беспечной уверенностью Кэндис двигалась по кухне. О детях, сующих куски пищи в вечно открытый рот собаки, которая сидит под столом. На мгновение Ломакс ощутил острую тоску. Вечером они возвращаются. Возможно, их возвращение вернет вещам привычный порядок.

Когда Ломакс подъезжал к дому Джулии, он заметил две машины. Полицейские машины.

Входя в дом через заднюю дверь, Ломакс услышал голос шерифа.

ГЛАВА 7

Шериф и еще двое мужчин сидели в креслах Джулии. Сначала они не заметили Ломакса. Один из них тыкал пальцем в свадебную фотографию.

Джулия говорила:

— Я не помню… Наверное, была во дворе.

— А могли ли вы со двора слышать телефонный звонок, миссис Фокс?

Джулия помедлила.

— Нет. Не думаю. Хотя иногда во дворе я слышу, как звонит телефон.

Она сидела в кресле — спина прямая, руки на подлокотниках. Лицо утратило симметрию. Рот слегка искривился, глаза беспокойно бегают. Ломакс успел подумать, что подобная живость делает ее еще красивее, и невольно посмотрел на гостей — любуются ли они ею?

Мужчина, который держал в руках свадебную фотографию, развалился в кресле, правая лодыжка покоилась на левом колене. Он выглядел расслабленным. Фотографию установил на подлокотнике кресла, словно банку с пивом.

— Лейтенант Ван Роуз, — проговорила Джулия, и высокий, худой, как скелет, мужчина поднялся, чтобы пожать Ломаксу руку.

— Убийства, — произнес Ван Роуз.

Голос его был тихим и мягким, однако казалось, Ван Роуз не просто назвал свой отдел, а предъявил обвинение. На угрюмом лице детектива застыло мрачное выражение. Кожа на нем была так натянута, что морщины напоминали щели в черепе.

— И мистер Ки, тоже из отдела убийств.

Человек с фотографией улыбнулся. Он не сделал попытки привстать с кресла, а только приветственно помахал снимком. Ломакс пересек комнату и пожал руку Ки. Депьюти стучал по полу хвостом. Ломакс заметил, что собака с присущим ей врожденным дурным вкусом выбрала колени шерифа, чтобы положить на них голову.

— Ну а Мерфа вы знаете. Мерфи Маклин.

Невозможно было не заметить, что Джулия назвала шерифа по имени.

— Привет, Ломакс! — поздоровался Мерфи Маклин, словно встретил старого друга. — Как там дела в горах?

Фамильярность шерифа, его понимающая ухмылка заставили Ломакса покраснеть. Откуда шериф мог знать о том, что случилось между ним и Джулией сегодня в горах?

— Я слышал, у вас там действительно огромный телескоп.

Ухмылка шерифа стала еще шире. Казалось, сейчас она поглотит всю голову.

— Я рассказывала Мерфу о вашей работе в обсерватории, — сообщила Джулия.

— Да, Ломакс, вы, ребята, творите там чертовски умные вещи. — Шериф кивнул детективам. — Ломакс — парень с головой, — доверительно сообщил он.

— У нас появились вопросы к миссис Фокс, — объяснил худой детектив. — Мы еще расследуем убийство Гейл и Льюиса Фокс.

— Скоро мы закончим, — подал голос Ки.

Ломакс понял, что его выпроваживают из комнаты.

— Я хотела бы, чтобы Ломакс остался, — неожиданно сказала Джулия.

— Черт подери, парни, да пусть останется. Мы испытываем затруднения, и его мозги нам не помешают.

Шериф повернул к Ломаксу пухлое лицо и подмигнул. Ломакс никак не отреагировал на слова шерифа. Он отошел в угол комнаты и расположился так, чтобы Джулия могла видеть его, а детективы — нет, и прислонился к подоконнику. Его совсем не удивило, что эти смерти оказались не просто несчастным случаем.

Перед тем как задать вопрос, худой детектив несколько мгновений изучал свои записи. Джулия ждала — тело напряглось, лицо побледнело.

— Вы не слышали телефонного звонка, потому что находились во дворе. Что вы там делали?

Голос Ван Роуза был негромким, тон — сочувственным.

Джулия сплела пальцы и прикусила губу. Наконец она подняла глаза.

— Наверное, подметала листья. Я люблю это делать.

— Если вам нравится подметать листья, мэм, приходите ко мне, — сказал шериф.

Опять эта фамильярность. Шериф жутко раздражал Ломакса. Казалось, Маклин вполне способен сейчас встать и пойти на кухню, чтобы сварить себе кофе. Ван Роуз старался не обращать на него внимания.

— Вы говорите — наверное. Вы не уверены?

— Не уверена.

— Может, вы сели в машину и куда-нибудь отъехали?

— Нет, точно нет.

— Ну хорошо, может, была еще какая-нибудь причина тому, что вы находились во дворе?

Джулия снова умолкла. Она молчала больше минуты. Шериф принялся что-то насвистывать, Ки громко вздохнул.

— Может быть, я пошла в гараж…

Ван Роуз немного наклонился к ней:

— Гараж?

— Да.

— И?..

— Чтобы проверить, что Льюис запер его. Гараж открывается автоматически, но чтобы закрыть его, нужно нажать кнопку.

— Хорошо, значит, вы пошли проверить, заперта ли дверь гаража.

— Да. И…

— И?.. — На лице детектива выразилось нетерпение.

Джулия медлила, и Ван Роуз подвинулся к ней еще ближе.

— И я нажала кнопку.

Лейтенант откинулся назад. Ки подавил улыбку.

— Что ж, весьма разумно. Женщина пошла в гараж, чтобы проверить, заперта ли дверь. Она заперла ее. Такие большие шишки из отдела убийств могли бы и сами догадаться, вместо того чтобы расспрашивать миссис Фокс.

Шериф всей своей тушей повернулся в кресле. Пес с обожанием посмотрел на него.

— Миссис Фокс, двенадцатого ноября между семью и десятью утра сюда звонили три, четыре, а возможно, даже пять раз. И всегда отвечал автоответчик. Как вы это объясните?

Джулия смотрела на него, расширив глаза.

— Не знаю, — ответила она.

Последовало молчание. Ван Роуз снова изучал записи.

Маклин заговорил:

— Детка, если не возражаете, я хочу кое-что сказать. Похоже, этим ребятам ваши слова кажутся несколько странными. Вы сказали, что сидели дома, несколько часов подряд ждали мужа и его дочь, а они все не приезжали. Вы почти сошли с ума от беспокойства, а когда зазвонил телефон… то не взяли трубку! Я хоть и не из отдела убийств — умом, видно, не вышел, — но даже я вижу, что эти парни считают все это, как бы сказать… — шериф снова переместил в кресле свой вес и оглядел комнату; на лице было написано огромное удовлетворение, — ну, что ли… подозрительным.

— Ах!.. — беспомощно вздохнула Джулия.

Ломакс встал:

— Мне кажется, миссис Фокс нужен адвокат.

Ван Роуз тоже поднялся с места:

— В этом нет необходимости. Мы только хотели, чтобы миссис Фокс рассказала нам то, что помнит. Мы не можем опрашивать каждого свидетеля в присутствии адвоката.

— Присядьте-ка, Галилей, — успокаивающе добавил шериф.

— Но ведь вы считаете поведение миссис Фокс подозрительным.

Ван Роуз раздраженно поглядел на шерифа.

— Мы с миссис Роуз знаем друг друга сто лет! Мы старые друзья. Я просто намекнул ей, что, возможно, этих ребят не слишком удовлетворяют ее ответы! — Шериф развел руки в жесте оскорбленной невинности.

— Может быть, вам стоит оставить ваши комментарии при себе, шериф? — сказал лейтенант.

Толстяк не ответил, только, повернувшись к Джулии, еще раз развел руками.

— Пожалуй, скоро мы закончим.

Ван Роуз изучал свой блокнот. Ки лениво выбрался из кресла. Ломакс рассердился.

— Миссис Фокс хотела бы поскорее забыть о случившемся. Похоже, полиция не слишком помогает ей.

— Я понимаю, все это выглядит жестоко по отношению к миссис Фокс. Однако она более чем кто-либо другой заинтересована в нашем расследовании, — сказал Ван Роуз.

— Конечно. Только… — Джулия встала. — Я уже отвечала на все эти вопросы раньше.

Ки и Ван Роуз обменялись ничего не выражающими взглядами.

— Мы не стали беспокоить бы вас, мэм, не будь необходимости, — кротко добавил Ван Роуз.

Когда детективы ушли, Мерфи Маклин оказался рядом с Ломаксом. Ломакс хотел отступить на шаг, и тут шериф прошептал ему на ухо:

— Тебе повезло, ублюдок. В эти двери стучались многие, и в этой комнате бывали не худшие люди.

Ухмыляясь и подмигивая, шериф удалился. Ломакс ничего не ответил. Подходящий ответ, и не один, следующие двенадцать часов крутился у него в голове.

— Меня тошнит от этого парня, — сказал Ломакс Джулии, когда за окном послышался звук заводимого мотора.

— От какого?

— От толстяка, которого ты называешь Мерфом. Он пожирает тебя глазами. И этот Ки тоже.

Джулия нервно кружила по комнате, опрокидывая кресла и разбрасывая подушки, на которых сидели полицейские. Ломакс заметил, что Ки поставил фотографию не на ту полку, и по-хозяйски определил ее на место.

— Непохоже, чтобы этих ребят обучали быть наблюдательными.

Джулия продолжала кружить по комнате. Ломакс почувствовал, что гнев его возрастает.

— Ублюдки! — прорычал Ломакс, когда полицейские машины отъехали от дома.

— Ломакс, они обычные полицейские. Не особенно умные, а когда не на службе, то так же, как и все, напиваются или играют в гольф. Они ничем не отличаются от прочих.

— Откуда ты так много знаешь о полицейских?

— С ноября я их тут столько перевидала, — ответила Джулия.

В ее голосе прозвучала усталость. Ломакс постарался поймать ее взгляд, когда Джулия выходила из комнаты, но та не подняла глаз.

Он вздохнул и повалился в кресло, где ранее сидел Мерфи Маклин. Джулия на кухне готовила еду. Она включила телевизор, и Ломакс почувствовал себя никому не нужным.

— Джулия, ради всего святого, почему бы тебе не рассказать мне об этом? — спросил он, вламываясь в кухню, и увидел, что она молча плачет.

За ее спиной шумела аудитория телешоу, а у ног Джулии яростно уплетал еду пес.

Ломакс выключил телевизор и обнял Джулию, она продолжала беззвучно рыдать.

— Расскажи! Ради Бога, расскажи мне, — попросил Ломакс, когда рыдания стихли и Джулия промокнула глаза салфеткой.

— Я выгляжу ужасно?

— Нет.

— Я знаю, что ужасно.

— Нет, не ужасно. — И это было правдой, несмотря на то что волосы Джулии прилипли к мокрым щекам, а глаза покраснели. — Я хочу помочь, — сказал Ломакс и поцеловал ее.

— Ты ничем не поможешь.

— Тебе нужна помощь. Если эти смерти… если это не было несчастным случаем и спустя столько месяцев в доме полно полицейских, которые подозревают тебя…

— Считаешь, они подозревают меня?

— Ну да.

— Но Ван Роуз мне понравился.

— И мне. Только это ничего не меняет.

Джулия свернулась у него на коленях. Это было приятно. Она доверяла Ломаксу — он удержит ее и не позволит упасть.

— Их действительно убили? — очень осторожно спросил Ломакс.

Джулия кивнула.

— Как?

— Застрелили.

— Обоих?

Она снова кивнула.

— Где?

Она ответила еле слышно:

— В квартире.

— Они были в квартире?

Джулия всхлипнула в ответ.

— Чьей?

— Гейл.

— Они были в квартире Гейл, и там их убили?

— Да.

Ломакс подумал об аристократичных чертах Льюиса и о его невзрачной дочери, чье лицо он уже не мог вспомнить. Трудно было представить себе, что эту улыбающуюся семью убили.

— За что?

Джулия покачала головой.

— Случайное убийство… ограбление? — предположил Ломакс.

Она снова покачала головой.

— Ты можешь рассказать мне что-нибудь еще? Почему полиция считает, что ты к этому причастна?

— Не знаю. Не знаю, как можно вообразить такое.

Джулия подняла лицо и заглянула Ломаксу в глаза.

ГЛАВА 8

Ломакс решил разузнать об убийстве Фоксов поподробнее и потому направился в маленькую библиотеку в предгорьях. С одной из библиотекарш, миссис Кливер, его связывала давняя дружба.

Ломакс познакомился с миссис Кливер, когда маленький Джоэл начал посещать ее субботние чтения. Миссис Кливер была заядлой курильщицей («Мой любимый запах, — говорил пятилетний Джоэл, — это запах миссис Кливер»), ее длинные седые волосы пожелтели от никотина.

— Она настоящая антиреклама моей клиники, — говорила Кэндис о миссис Кливер.

Они недолюбливали друг друга. Мелкие недоразумения относительно библиотечных карточек и продления книг с годами становились все серьезнее, и всякий раз, когда Кэндис и Ломакс о чем-то серьезно спорили, отношение Ломакса к миссис Кливер приводилось Кэндис как пример его предательства.

— Как поживает ваша ужасная бывшая жена? — осведомилась миссис Кливер.

Ломакс нашел ее около пожарного выхода с сигаретой. Курить в библиотеке не разрешалось.

— Только что вернулась из Европы.

— Европа. Сточная канава, — ядовито прокомментировала миссис Кливер.

Она славилась своим злобным нравом. В ее историях, обожаемых детьми, отрицательные персонажи частенько погибали самой ужасной смертью. Время от времени родители подписывали петиции, осуждающие подобное насилие, и миссис Кливер вывешивала на доску объявлений неискренние извинения, которые, казалось, истекали желчью.

— И когда вы увидите детей?

— Надеюсь, что вечером.

— Что ж, если увидите их на выходных, приводите Хелен на чтения. Субботние чтения как раз для возраста Хелен, и там будет ее любимый персонаж — Мэри-в-грязной-кепке.

— Мэри-в-грязной-кепке. Ради всего святого, откуда вы их всех берете?

— Мэри срисована с меня, — довольно сказала миссис Кливер, позволяя себе легкую улыбку и прикуривая между тем следующую сигарету.

Ломакс спросил:

— Вы знаете Мерфа? Шерифа?

Библиотекарша застонала.

— Ну и зачем он вам сдался? Позволили вашей собаке делать свои дела в неположенном месте? Вели машину с неработающими фарами по велосипедной дорожке?

— Ничего подобного.

— Держитесь от него подальше. Если он вобьет себе в голову, что вы ему не нравитесь, так и будет шататься вокруг, пока не поймает вас на чем-нибудь противозаконном. Я тут немного поспорила с этими вонючими Спинксами. (Спинксы были соседями миссис Кливер. Много лет она ненавидела их. Для поколений местной детворы Спинксы были героями субботних рассказов — и если Спинксам не удавалось слинять в Сиэтл, который миссис Кливер недолюбливала, то, как правило, персонажей этих ожидал печальный конец.) Так вот, чертов шериф принял их сторону. Она его домашним печеньем угощала, не иначе. Не прошло и недели, как он поймал меня с сигаретой на улице как раз в том месте, где эта кучка идиотов запретила курение. Затем несколько раз ловил за мелкие нарушения дорожных правил.

— Он участвует в расследовании убийства, которым я интересуюсь. Я хотел бы посмотреть микрофиши.

— А с чего это вы интересуетесь расследованием убийства?

Ломакс помедлил.

— Ну, я познакомился тут кое с кем, кто вовлечен в это дело.

— Что за убийство?

— В прошлом ноябре. Мужчина и его дочь — их застрелили прямо в квартире.

— Да-да, припоминаю. Как их звали?

— Фокс.

— Вспомнила. Они арестовали жену?

— Нет, — возмутился Ломакс. — Они никого не арестовали.

Миссис Кливер усадила Ломакса в темном углу и занялась машиной для микрофишей. Она склонилась над ней, щелкнув коричневыми зубами. На близком расстоянии табачный запах смешивался с химическим запахом мыла.

— Ага, у нас есть вечерние газеты за двенадцатое ноября, а также утренние и вечерние газеты следующего дня. Еще не забыть про воскресные — там могут быть более поздние комментарии…

Миссис Кливер подвинула кресло. Она собиралась изучать газеты вместе с ним. Ей нравился Ломакс, и она любила убийства.

Двойное убийство на Западной стороне, — гласил заголовок. — Льюис Фокс ехал в аэропорт, чтобы встретить свою дочь Гейл, вернувшуюся из путешествия. Менее чем через час они были мертвы, скошенные пулями таинственного убийцы в квартире Гейл.

Когда известный пятидесятивосьмилетний адвокат Льюис Фокс встретил в аэропорту свою дочь Гейл после возвращения из Франции, где она обучалась в языковой школе, он позвонил жене, чтобы сказать, что скоро они будут дома. Но Гейл пришлось поехать…

Газеты шумели по поводу убийства, однако в статьях содержалось мало фактов. Детективы заявляли, что из квартиры ничего не похищено. Они подтверждали, что убийство выглядит немотивированным. Одни и те же фотографии Льюиса и Гейл повторялись по нескольку раз. На лице Льюиса играла профессиональная улыбка, Гейл казалась юной и застенчивой. Высказывания коллег и учителей. Одна из газет выяснила, что Джулию (здесь же помещалось ее фото) допросила полиция. Прочие газеты цитировали слова Джулии о том, что она потрясена и в отчаянии. Миссис Кливер быстро листала на экране газеты.

Так как ничего нового, связанного с убийством, не происходило, газеты быстро утратили к нему интерес. Это убийство привлекло к себе внимание газетчиков только потому, что убиты были люди известные и богатые. Ежедневные убийства на семейной почве, происходившие в южной части города, обычно удостаивались максимум газетного абзаца.

Одно издание публиковало комментарии медиумов и ясновидящих. Другое поместило заметку о Джулии, вернее, подборку фотографий. Даже при сильном увеличении Джулия выглядела прекрасно.

— Она действительно хорошенькая, — сказала миссис Кливер. — Это и есть та ваша знакомая?

Ломакс понимал, что по его лицу можно прочесть всю правду об истинном характере их дружбы.

— Да… она пришла на работу в обсерваторию.

— И вы влюбились, так?

Ломаксу не удалось избежать ее взгляда. Миссис Кливер ухмыльнулась, оскалив коричневые зубы.

— И что же, — спросила она, — думает об этом бывшая миссис Ломакс?

— Она еще не знает.

— Вы ей скажете?

— Упомяну, наверное.

— Все так серьезно? Не забывайте, что случилось с бывшим мужем этой женщины, — шутливо добавила миссис Кливер.

Ломаксу пришло в голову, что, возможно, Кэндис не слишком ошибалась в миссис Кливер.

* * *

Этим вечером Хелен, Джоэл и пес остались ночевать у Ломакса. Дети толком не могли рассказать, где они останавливались в Европе и что видели. Они, как обычно, бродили по дому, проверяя, все ли на своих местах, и выражая неудовольствие по поводу любых изменений.

После ужина они изучали карту — готовились в пеший поход в ближайшие выходные, непременно с рюкзаками, палаткой и спальными мешками. Они разожгут костер и приготовят на нем еду. Все будет замечательно, обещал Ломакс. Дети улыбались. Ломаксу показалось, что ради него дети только делают вид, что идея похода увлекает их, и впервые с негодованием подумал о Роберте и их дорогом европейском путешествии.

На следующий день Ломакс отправился в офис Кэндис.

— У меня появилась подружка, — сообщил он.

— Здорово, — напряженно ответила Кэндис.

Она не смотрела на Ломакса, перебирая кипу каких-то анкет.

Кэндис всегда так вела себя в офисе. Когда Ломакс еще был ее мужем, именно первый визит в офис Кэндис заставил его усомниться в будущем их брака. Люди, в основном женщины, приходили сюда для того, чтобы сделать массаж с ароматическими маслами, наложить на лицо лечебные серые грязи из Австрии и пройти прочие косметические процедуры. Они звонили у двери, и женщина в белом халате, похожая на доктора, приглашала их войти. Даже название «Клиника» должно было внушить клиентам мысль о том, что визит сюда — не прихоть, а медицинская необходимость. Все поверхности в офисе были белого цвета.

Много лет назад Кэндис сказала Ломаксу, что он выглядит так, словно проскользнул сюда через заднюю дверь. Она считала, что его вид может повредить бизнесу, и старалась как можно скорее выпроводить Ломакса из офиса.

— Да, — согласился Ломакс, — здорово.

Кэндис повернулась к нему спиной, обратившись к монитору.

— Сколько ей лет? — спросила она, не сводя глаз с экрана.

— Около двадцати пяти, возможно, меньше.

В долгом молчании Кэндис явно сквозило неодобрение.

Ломакс неторопливо добавил:

— Меня беспокоит, что ее могут арестовать по обвинению в двойном убийстве.

Слова эти произвели желаемый эффект. Кэндис развернулась, оперлась руками на стол и безмолвно уставилась на Ломакса. Он был удовлетворен. Не часто ему удавалось поразить Кэндис.

— Да нет же. Полиция просто ходит вокруг да около, вряд ли ей предъявят обвинение.

Ломаксу нравилось употреблять в разговоре с Кэндис слова вроде «двойного убийства» или «обвинения», однако под неподвижным взглядом бывшей жены он начал чувствовать беспокойство.

— Я уверен, — добавил он, — до предъявления обвинения дело не дойдет.

— Что происходит, Ломакс? Я уезжаю на пару недель, возвращаюсь, а вместо бороды ты зарос щетиной (очень скоро Ломаксу надоело ежедневное бритье) и водишься с убийцами. Надеюсь, вчера ты не познакомил ее с детьми.

— Кэндис, никакая она не убийца, черт возьми.

— Ты же только что сам так сказал. Она убила двоих.

— Я сказал, что полиция ходит вокруг да около. Разумеется, никто не собирается обвинять ее в убийстве, которого она не совершала.

— Кого она убила?

— Никого.

— Хорошо, кого убили?

— Ее мужа.

— Мужа!

— И дочь.

— Нет!

— Ну не дочь, а падчерицу.

— Шутишь?

— Нет, не шучу.

— Послушай, мне плевать, чем вы там занимаетесь с этой женщиной, но если она убийца… ну хорошо, подозревается в убийстве маленьких детей, не смей подпускать к ней Хелен и Джоэла, понял?

— Я никогда не подпустил бы Хелен и Джоэла к убийце маленьких детей, да и вообще к любому убийце, если бы знал такового, но я таких не знаю. Не кричи на меня.

Кэндис молчала. Волосы ее упали на лицо. Она подалась вперед так сильно, что смяла бумаги на столе. На светлом костюме образовались складки, безупречность облика нарушилась. Теперь она стала похожа на прежнюю Кэндис. Осознав это, она вытащила зеркало и принялась устранять недостатки, превращавшие ее в ту Кэндис, которой она была когда-то.

— Как насчет ленча? — спросил Ломакс.

— Я не собираюсь отвечать на вопросы об Эйфелевой башне, площади Сан-Марко или Лондонском планетарии.

— А я и не собираюсь тебя спрашивать.

Кэндис щелкнула крышкой пудреницы и начала энергично наносить пудру на лицо.

— Полагаю, рано или поздно ты все равно кого-нибудь нашел бы.

— На самом деле я нашел еще пару человек. Просто еще не успел рассказать тебе о них.

— Кого?

— Не важно. Рассказать тебе о Джулии?

— Джулии?

— Да, ее зовут Джулия.

— У тебя не может быть с этой женщиной ничего серьезного, Ломакс.

— Ее муж и падчерица мертвы — это все, что ты о ней знаешь.

Они пошли во французский ресторан рядом с офисом Кэндис, которая настояла, чтобы они сели в затененном уголке.

— Не хочешь, чтобы тебя видели в компании с недотепой?

— Не хочу, чтобы слышали, как я обсуждаю подружку недотепы, обвиняемую в двойном убийстве.

— Ее никто еще не обвинял.

Кэндис и не подумала извиниться или взять свои слова обратно.

Ломакс продолжал:

— Мне нужно всего пять минут, чтобы рассказать тебе обо всем, но на самом деле мне потребовалось целых пять часов, чтобы выяснить подробности.

— Она действительно так медленно говорит?

— Она почти ничего не говорит. Я нашел кое-что в старых газетах в библиотеке, хотя не так уж и много.

При упоминании библиотеки глаза Кэндис сузились.

— Миссис Кливер посылает тебе наилучшие пожелания, — игриво добавил Ломакс.

Кэндис жевала французскую булку, которую только что принесли в корзинке еще теплой.

— Наилучшие пожелания миссис Кливер, — проговорила она, — сейчас встанут мне поперек горла.

Ломакс приготовился все рассказать Кэндис. Сейчас ему трудно было припомнить время, когда он не делился с ней своими трудностями. Это всегда помогало ему. Многие годы Ломакс доверял Кэндис свои проблемы, они могли обсуждать их ночи напролет, предлагать разные выходы, страстно отстаивать свое мнение, пока одна проблема не сменяла другую. К утру Ломакс всегда знал, как поступить.

— Ну?

Скатывая катышки из французской булки, Ломакс начал рассказ:

— Джулия была замужем за человеком по имени Льюис. Точно не скажу, сколько ему было лет, вероятно, по возрасту он годился ей в отцы. Пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять или шестьдесят, смотря какой газете верить.

— Итак, ей нравятся пожилые мужчины, — произнесла Кэндис. Ломакс внимательно вгляделся в ее лицо, ища следы намеренной жестокости, но она уже задавала следующий вопрос: — Он был богат?

— Преуспевал. Льюис был адвокатом ее семьи.

Глаза Кэндис загорелись.

— Если ты думаешь, что она убила его ради денег, то ошибаешься. Я имею в виду, она не нуждалась в его деньгах. Отец оставил ей все деньги. В доверительное управление.

— Что это такое?

— Точно не знаю. Однако для этого требуется адвокат, так они и познакомились. Он управлял ее фондом. У Льюиса были сын и дочь от первого брака, почти одних лет с Джулией. Их звали Гейл и Ричард. Ричард работал в Сиэтле и редко бывал дома. Гейл училась в школе, в Традесканте, а в прошлом году на несколько месяцев отправилась в Европу для изучения языков.

— Правда? А куда?

У Кэндис появился новый интерес к Европе.

— Понятия не имею. — Ломакс раздраженно смял ровную линию катышков. — Гейл должна была возвратиться в прошлом ноябре. Отец отправился встречать ее в аэропорт, а Джулия ждала дома. Когда самолет приземлился, Льюис позвонил и сказал, что они заедут на квартиру Гейл, чтобы оставить часть ее вещей, а затем направятся прямо домой.

— Она больше его не видела?

— Видела, когда полиция попросила ее опознать тела.

— Их нашли в аэропорту?

— Их нашли в квартире Гейл.

Кэндис кивнула и ткнула вилкой в воздух, что-то припоминая.

— Ага, их застрелили, не так ли? С близкого расстояния? Я видела по телевизору.

— Ты помнишь, что подумала тогда?

— Наверное, решила, что это был какой-нибудь бандит.

— Кажется, полиция так не думает.

Кэндис снова взмахнула вилкой. Еще одна привычка, оставшаяся с прежних дней.

— Странно.

— Что странного?

— Ну, здесь все странно. Я могу еще представить, чтобы кто-нибудь захотел убить мужа — возможно, за что-то, связанное с его работой. Вероятно, кто-нибудь мог захотеть убить и дочь, но кому могло понадобиться убивать обоих?

— Возможно, хотели убить его, а на пути оказалась она.

— Хм. Это объяснение. А почему полиция думает, что это сделала Джулия?

— Они так не говорят. Просто ведут себя так.

— А какие у них доказательства?

— Никаких, насколько я могу судить.

— А что ты сам думаешь?

— Обычная семья. У Джулии не было причин убивать их.

Кэндис заметила:

— В обычных семьях люди часто хотят убить друг друга.

Ломакс не собирался тратить время, истолковывая, что она имела в виду. Он произнес:

— Джулия не способна на убийство.

Кэндис пристально смотрела на Ломакса.

— Все это так тяжело для нее. Сначала — травма, связанная с их смертью, затем — подозрения полиции. Жирный тупой шериф с зубами в пол-лица, который постоянно изводит ее. Очевидно, он уверен, что убийца именно она.

Принесли еду, однако Кэндис медлила, продолжая изучать лицо Ломакса. Этот долгий пристальный взгляд заставил его покраснеть.

— Так ты смотришь на клиентов, которые не оплачивают счетов?

— Ты влюбился, не так ли, Ломакс?

Он скорбно кивнул.

* * *

Любовь не всегда приносит только радость. В тот же день Ломакс вернулся в обсерваторию, чтобы быть поближе к Джулии. Однако время, проводимое в думах и мечтах о ней, по-прежнему оказывалось гораздо продолжительнее времени, проводимого в ее обществе. Реальность и фантазии поменялись местами. Быстротечные встречи только разжигали фантазии Ломакса. В его воображении встречи, в реальности сопровождавшиеся молчанием и неловкостью, проходили совершенно иначе, а скрытые сексуальные обещания со всей полнотой воплощались в жизнь.

В любом месте, где им доводилось увидеть друг друга, Джулия не сводила с Ломакса глаз, а он ловил себя на том, что не может оторваться от ее полных влажных губ. Зрелище возбуждало его, и временами Ломаксу казалось, что Джулия догадывается и это заставляет ее улыбаться.

Не считаясь с его мнением, Джулия решила, что помещения для персонала с их узкими кроватями и тонкими стенами не место для занятий любовью. Ломакс слонялся по прачечной, находя ее вполне пригодной, и даже в отчаянии начал подумывать о банке данных. Множество уединенных тропинок вело из обсерватории в долину. Если бы позволяла погода, он пригласил бы Джулию на пешую прогулку, они снова нашли бы укромное местечко, и там все случилось бы. Однако погода стояла не по сезону дождливая.

Досада Ломакса оказалась заразной. Меряя шагами помещения обсерватории — тучи тем временем день за днем затягивали небо, — он все чаще встречал своих собратьев, также бездумно слоняющихся вокруг. На асфальте толпились округлившиеся фигуры астрономов в громоздких утепленных костюмах, вышагивающих на негнущихся ногах и не отрывающих взгляды от затянутых тучами небес. Люди были раздражены. Сплетничали. Атмосфера полнилась слухами о предстоящих сокращениях работ. Астрономы строили догадки о вероятном закрытии целых проектов, скорее всего их собственных. Обсуждали комитет по затмению. Ходили слухи о том, что, так как в обсерватории нет своего солнечного телескопа, директор собирается выделить деньги для установки на вершине горы телескопа специально для наблюдения за затмением. Астрономы прикидывали, сколько это будет стоить — их интересовали не деньги, а количество работы. Препирательства в кафетерии перерастали в споры. На ночных посиделках со спиртным споры заканчивались драками. Общество раскололось на враждебные фракции.

Джулия проводила много времени с Евгением и Доберменом. Ломакс ревниво посматривал на нее, но не присоединялся к их компании. Он чувствовал себя брошенным. И чаще, чем обычно, звонил Кэндис.

— Да что с тобой? Я занята, — говорила она.

Ломакс был не в состоянии описать то, что с ним происходило. Непрерывно возрастающее сексуальное влечение. Профессиональная и сексуальная неудовлетворенность. Обсерватория, в которой нет возможности для занятий профессиональной деятельностью. Скучное ожидание перемен, которые никак не происходили. Растущие подозрения относительно Берлинза.

Ломакс решил рассказать о Берлинзе Кэндис.

— Перестань кричать, — сказала она ему.

Ломакс понял, что кричит и не может остановиться.

— Это все, что ты скажешь? — взревел он.

— Если честно, я не знаю, что говорить. Мне все это кажется невероятным.

— Невероятно глупым, — согласился Ломакс.

Он сидел на столе в своей комнате и пинал кресло ногой. Наконец кресло упало.

— Ты с кем-нибудь делился?

— Нет.

— Ломакс, бесполезно сдерживать свой гнев. Если будешь молчать, это ни к чему не приведет.

— Да Берлинз даже не собирается ничего скрывать. Если бы хотел, то добыл бы сколько угодно доказательств. Вчера он оставил на моем столе пачку бумаг, а на самом верху лежали эти расчеты…

— Какие расчеты? — строго спросила Кэндис.

Она находилась в клинике, и от ее голоса так и веяло белым халатом.

— Расчеты, которые изменяют данные.

— А ошибиться ты не мог?

— Я бы мог ошибиться в одной вещи, но не во всех сразу. Господи, я говорю о людях. Ты им веришь, а они предают тебя. Разочаровывают. Все они такие, черт подери!

Голос Кэндис посуровел:

— Не будь так строг к нему.

— Да я говорю обо всей человеческой расе, — заметил Ломакс.

— Даже об этой, как ее там, Джулии?

Ломакс замолчал. Ему не хотелось думать, что Джулия может измениться и разочаровать его. Однако Кэндис и не требовался ответ.

— По-моему, ты ошибаешься по поводу Берлинза, — настойчиво повторила она. — Даже если он способен обмануть тебя, то вряд ли способен солгать перед целым симпозиумом. Никогда в такое не поверю.

— Ты просто не хочешь верить.

Кэндис нравился профессор Берлинз. Она познакомилась с ним в обсерватории на дне открытых дверей, несколько раз профессор приходил к ним домой. Это было еще до развода, когда отношения между Ломаксом и Кэндис были напряжены и присутствие Берлинза уменьшало напряжение. Один раз он привел с собой жену — улыбчивую и седовласую.

— Не стой так близко к краю, — произнесла миссис Берлинз, когда ее муж, любовавшийся видом, подошел слишком близко к перилам веранды.

— Не волнуйтесь. Там безопасно, — быстро ответил Ломакс.

Он сам строил эту веранду. Однако Берлинз послушно вернулся к столу.

— Она ему как мать, — заметила Кэндис, когда гости ушли.

— Похоже, их это устраивает, — отвечал Ломакс.

Телефонный разговор не удовлетворил Ломакса. Кэндис не соглашалась, что у него есть основания подозревать Берлинза. Он снова начал кричать, и она повесила трубку. Ломакс еще раз пнул поваленное кресло, и оно покатилось по комнате. Вновь зазвонил телефон. Непрерывный сигнал означал, что звонок внутренний. Ломакс надеялся, что это Джулия, а если не Джулия, то хотя бы Ким. В последнее время она избегала его — с того случая, когда Ломакс забыл пойти с ней в кино.

— Мне хотелось бы переговорить с вами наедине, — произнес голос в трубке.

— Э-э-э… кто это?

Это оказался Берлинз, голос его был едва узнаваем. Ломакс почувствовал, что гнев вернулся.

— Что случилось?

Берлинз приказным тоном велел ему прийти к нему в кабинет.

Когда Ломакс вышел из здания, он заметил, что коллеги, разбившись на группки, разбрелись по стоянке и что-то тихо, но оживленно обсуждают. Добермен, Евгений и Макмэхон склонили головы друг к другу. Любопытные туристы поглядывали на них. Ломакс на всякий случай попытался отыскать глазами Джулию, но ее здесь не было.

Внезапно перед Ломаксом возникла Ким.

— Дерьмово, Ломакс, ах, как дерьмово, — произнесла она.

Казалось, впервые за несколько дней Ким заметила Ломакса. Она схватила его за руки и попыталась удержать.

— Дай же мне пройти. Меня ждет Берлинз, — сказал он.

Потом взглянул на Ким. Ее карие глаза стали такими огромными, что занимали чуть ли не половину лица.

— Знаю. Это все из-за меня. Я такое сделала… Я совершила ошибку. — Ломакс почувствовал, как пальцы Ким впились в его руку. — Ты возненавидишь меня. И никогда больше не заговоришь со мной. Но я ведь не специально…

Ломакс не знал, смеяться ему или плакать. Может быть, это одна из обычных шуток Ким?

Ким промолвила:

— Я рассказала ему, что ты зол на него.

О чем это она?

— Данные. Фальшивые данные. У нас был откровенный разговор…

— У тебя и Берлинза? Где? Когда?

Ким раздраженно посмотрела на него:

— Да какая, черт побери, разница, но если для тебя это так важно, то в машине, когда ехали от Фахоса. Обычно в машине мы беседуем по душам. Он спросил, собираюсь ли я в Чикаго на симпозиум, а я ответила, что возможно. Тогда он сказал, что я должна поехать, так как он выступит там с новой работой. Я спросила, о чем она, а он сказал: «Подожди — и увидишь», — и спросил, едешь ли ты.

На мгновение она замолчала, восстанавливая дыхание.

— Я сказала, что нет. Он спросил почему. Тогда я сказала, что ты очень зол на него, а он заметил, что последние несколько недель ты вел себя очень странно. Я спросила: не знает ли он причину? Он ответил, что не знает, уж не связано ли это как-то с Чикаго. И тогда я… — голос Ким прервался, — тогда я рассказала ему.

— Да-а-а, — произнес Ломакс. — А что именно ты сказала ему?

— Что ты ходишь такой злой, потому что думаешь, что он… — Ким начала всхлипывать. — И он стал… как бешеный.

Оставив плачущую Ким позади, Ломакс устремился в кабинет Берлинза.

* * *

Джулии в кабинете не было. На ее столе сидел Берлинз. Он не улыбался. Либо его щеки увеличились в размерах, либо, напротив, ввалились глаза, но что-то в лице Берлинза было не так. Ломакс пристально вгляделся в профессора. Волосы на макушке еще больше поредели и поседели. Берлинз коротко и раздраженно махнул рукой, и Ломакс решил, что должен присесть.

Наступило молчание. Ломакс оглядывал прибранный кабинет. Джулия оставила стол пустым. Компьютер она не выключила. Как обычно, пустой экран показывал дату и время.

Берлинз сказал, что хотел бы знать в деталях, какие именно обвинения Ломакс выдвигает против него.

— Я не собираюсь выдвигать никаких обвинений, — ответил Ломакс.

Неужели он кричал? Где-то внутри Ломакс просто не верил, что способен повысить голос на Берлинза. Выражение потрясения и боли на лице профессора казалось нестерпимым, однако Ломакса это не остановило.

— И никому не собирался рассказывать. С тех пор как вы решили поехать в Чикаго и выставить себя на посмешище, я не собирался вам мешать.

Берлинз молча смотрел на него. Нижняя челюсть профессора будто потяжелела.

— Да, я не против, что развеется в прах годами создававшаяся репутация, и мне наплевать, что над вами будут смеяться. Вам кажется, все это выглядит не слишком по-дружески. Но друзья не подделывают данных.

Ломакс замолчал, ожидая, что Берлинз что-нибудь ответит, однако старик продолжал внимательно рассматривать его. Голова и верхняя часть тела Берлинза тряслись так же, как и руки.

— Понятно, — наконец промолвил профессор неестественно высоким, дрожащим голосом. Лицо его было очень бледным, даже губы побелели. Наверное, подумал Ломакс, это цвет ярости. — Я поражен, Ломакс, что вы решили обсудить это не со мной, а со своими коллегами.

— Только с Ким.

Берлинз переплел пальцы рук, выпрямился, дрожащее тело напряглось. Мышцы на лице, казалось, застыли.

— Не пытайтесь отрицать, — добавил Ломакс. — У меня есть доказательства, что данные были изменены, — копии распечаток с оригинальных данных.

— Да, — зловеще промолвил Берлинз, — есть.

Последовавшее затем молчание показалось Ломаксу даже более гнетущим, чем груз подозрений, который он носил в себе последние несколько недель.

— Нужно выключить кондиционер. Здесь холодно, — сказал Берлинз, внезапно вставая.

Он щелкнул выключателем, и стало заметно, как шумел до этого кондиционер. Берлинз вернулся на место. Молчание стало еще более глубоким. Затем профессор снял телефонную трубку и, набрав внутренний номер, попросил секретаря немедленно назначить встречу с директором.

— Скажите Диксону, что мы будем через несколько минут, — добавил он напоследок.

— Что, ради всего святого, вы творите? — спросил Ломакс.

— Нам нужно обсудить кое-что с директором.

— А не поговорить ли нам для начала друг с другом?

— Боюсь, все зашло слишком далеко.

— Зачем впутывать Диксона? — вскричал Ломакс.

— Потому что, — ответил Берлинз, поправляя пиджак, — в подобных обстоятельствах я не вижу необходимости разговаривать с вами лично. — Он открыл дверь. — К сожалению, вы не успеете побриться. Я сказал, что мы будем прямо сейчас.

Берлинз устремился по коридору. Он шел быстрее, чем обычно, — глаза прикованы к полу, носки ботинок направлены вперед, локти взлетают в стороны. Профессор обернулся. Ломакс все еще стоял на пороге кабинета.

— Идемте же, — резко сказал Берлинз.

— Должно быть, вы сходите с ума, профессор.

Ломаксу показалось, что в его голосе, эхом отразившемся от стен коридора, слышен не гнев, а боль. На шум из дверей выглядывали чьи-то лица. С недовольным видом Ломакс заспешил за Берлинзом, но профессор даже не замедлил шага.

Кабинет Диксона Драйвера располагался в старейшей части обсерватории, однако везде проглядывали попытки сделать интерьер еще более старым. Деревянные панели. Медные инструменты в стеклянных витринах по стенам, фотографии созвездий. Фотографии отретушированы вполне в духе Диксона Драйвера, подумал Ломакс, — неприятные, кричащие тона. Год назад назначение Драйвера наделало много шума. Его академические достижения и успехи в качестве астронома не впечатляли, зато Драйвер обладал поистине выдающимися способностями по части представления обсерватории спонсорам, благотворителям, правительству и публике. Несмотря на поток пожертвований, Драйвер беспощадно урезал исследования и сокращал проекты. Намерение Драйвера поддерживать только проекты, имеющие общественный интерес, усиливало параноидальные настроения среди ученых.

Драйвер не ожидал прихода Ломакса. Он подвинул ему кресло, усадив рядом с Берлинзом.

С тех пор как Ломакс был в кабинете директора последний раз, картин на стенах прибавилось. Искусственно подкрашенные, едва видимые объекты, находящиеся на расстоянии нескольких сотен миллионов световых лет, казались неотличимыми от электрических огней городских магистралей.

Берлинз извинился за внезапное вторжение.

— Ломакс объяснит, почему мы здесь, — добавил он.

Оба повернулись к Ломаксу. Тот демонстративно пожал плечами:

— Это была не моя идея.

Драйвер поднял брови. Затем посмотрел на Берлинза:

— Энтони?

Берлинз прочистил горло.

— Доктор Ломакс выдвинул несколько очень опасных обвинений — они касаются результатов, полученных в обсерватории. Я считаю, что вы должны выслушать его.

— Обвинений против обсерватории?

Нахмурившись, Драйвер подался вперед. Лицо его напряглось.

— В особенности против меня. Я огорчен, так как вместо того чтобы обсудить проблему со мной, он направился в банк данных и даже поболтал с коллегами.

Ломакс не успел открыть рот, чтобы возразить, как заговорил Драйвер:

— Я разочарован, доктор Ломакс, вашей скрытностью. Если кто-то из вас двоих и ведет себя подозрительно, так это именно вы.

Ломакс чувствовал, что тон Берлинза, хотя и довольно жесткий, вполне спокоен, в то время как он, Ломакс, во время объяснения в кабинете Драйвера потел и срывался на крик. Он снова покраснел, и Драйвер, потянув за свой галстук-бабочку, пристально посмотрел на него.

— Все это очень беспокоит меня, Энтони. Неудивительно, что вы настояли на том, чтобы прийти сюда, — произнес он. — Особенно если доктор Ломакс обсуждал все с другими учеными.

Ломакс возразил:

— Я говорил только с одним близким другом, который, насколько я знаю, никому об этом не рассказывал. С другой стороны, профессор Берлинз собрался обсуждать эти результаты с целым чертовым симпозиумом.

— А что за результаты? В чем заключается обвинение? — спросил директор.

Ломакс не ответил. Драйвер подождал, затем обернулся к Берлинзу:

— Доктор Ломакс полагает, что обнаружил фальсификацию результатов в Ядре Девять. Эта фальсификация носит постоянный характер, из чего он заключил, что некто пытается обосновать свою ошибочную теорию. Доктор Ломакс считает, что этот некто и есть я, в основном потому, что только он и я работали с этими данными.

— Хм… — Драйвер погладил себя по щеке, посмотрел на Ломакса, затем снова на Берлинза. — Вы думаете, такое возможно — чтобы кто-нибудь фальсифицировал результаты?

Берлинз с усилием кивнул:

— Да, возможно. И Ломакс… доктор Ломакс клянется, что у него есть доказательства.

— Ничего нельзя утверждать, пока нужный участок неба не вернется на горизонт, — сказал Ломакс.

— И когда это произойдет?

— В сентябре.

— Однако, — добавил Берлинз, — доктор Ломакс имеет доказательства из банка данных, которые нельзя опровергнуть.

Ломакс подумал о бутылках, шприцах, сперме и прочих следах человеческой деятельности, усеявших грязный пол банка данных. Он считал, что все это стало возможным из-за назначения Драйвера. Его предшественник никогда бы не позволил превратить информационный центр обсерватории в мусорное ведро. Ломакс смотрел на Драйвера — маленького мужчину в изящном кресле — и понимал, что он ему неприятен. Казалось, Драйвер чувствует это.

Директор пролистал страницы лежащей на столе записной книжки и поднял глаза.

— Хочу заметить, что доктор Ломакс нанес визит в банк данных, не будучи туда допущенным.

— Профессор сам дал мне ключ, — попытался защититься Ломакс.

— Понятно, — сказал Драйвер неприятным голосом. — Понятно. Что ж, интересное получается положение. — Он откинулся в кресле и посмотрел на небо через стеклянную крышу кабинета, соединив подушечки пальцев. — Двое имеют доступ к данным. Оба в разной степени допускают ситуацию, что данные могут быть фальсифицированы, и каждый подозревает другого.

— Что? — сказал Ломакс.

— Вы подозреваете профессора. Я достаточно давно знаю Энтони, чтобы утверждать, даже если он не сказал еще ни слова, что он подозревает вас.

Ломакс уставился на Берлинза:

— Что?

На лице Берлинза ничего не отражалось.

— Это безумие! — вскричал Ломакс.

— Не кричите, пожалуйста, доктор Ломакс. Энтони, некто пришел к вам сегодня и сказал, что доктор Ломакс считает информацию, полученную в обсерватории, сфальсифицированной. Вы это понимаете? — спросил Драйвер Берлинза.

— Э-э… да, — ответил Берлинз.

— Еще бы вы этого не понимали, черт подери! — крикнул Ломакс.

— Вы ведете себя, — нахмурился Драйвер, — в высшей степени непрофессионально. Не слишком хороший признак.

Ломаксу с трудом удалось заставить себя замолчать.

— Я уже решил, что делать, — сказал Берлинз. — Я не буду отвечать ни на какие обвинения, не буду выдвигать никаких обвинений. Я предоставляю это вам, Диксон. Я прошу вас расследовать дело и сделать собственные выводы.

В улыбке Диксона Драйвера, адресованной Ломаксу, содержался упрек.

— Поведение Энтони должно стать для вас примером. Он не разбрасывается обвинениями, не говоря уже об обвинениях, выдвигаемых против конкретных людей. Вы еще молоды, доктор Ломакс, и вам есть чему поучиться у профессора.

— Я уже многому у него научился и надеюсь научиться еще. Вы не представляете себе, как тяжело подозревать человека, к которому я испытываю такую личную приязнь и профессиональное уважение, — горячо вступил Ломакс.

— Эта приязнь и уважение взаимны, Ломакс. Вы не представляете себе, как тяжко мне быть объектом ваших подозрений, — промолвил Берлинз, впервые за долгое время взглянув на Ломакса.

— Что ж, хорошо. Мне приятно слышать это, джентльмены, однако в сложившихся обстоятельствах вы не можете продолжать совместную работу.

Ломакс недоверчиво посмотрел на Драйвера. Директор снова принялся поправлять галстук-бабочку.

— Я считаю, вам следует взять творческий отпуск, пока проблема не разрешится. Вас это устраивает, Энтони?

Мгновение Берлинз казался ошеломленным. Драйвер поочередно переводил глаза от Берлинза к Ломаксу и обратно, отмечая их потрясение.

— Ничего в Ядре Девять не случится до тех пор, пока вы оба — предположим, что оба — не вернетесь обратно. Конечно, все зависит от результатов расследования. Не смотрите на меня так трагично. Ваши галактики никуда не денутся до сентября. Возможно, если мы завершим расследование, вы вернетесь и раньше, хотя это вряд ли случится, пока ваш участок неба не виден. Энтони, что скажете?

Берлинз не двинулся с места.

— Всего лишь долгий летний отпуск. Вам самим понравится. Я даже готов расщедриться — вы оба будете получать половину жалованья.

Ломакс чувствовал, что лицо его утратило краски. Гнев ушел, уступив место вялости во всем теле. Он посмотрел на Берлинза, тот уставился в пол. Казалось, за сегодняшний день профессор успел еще постареть. Он обмяк, плечи опустились.

— Когда мы должны покинуть обсерваторию? — спросил Ломакс.

— Как можно скорее. Если будете оставаться здесь, подыскивая себе сторонников, все это выльется в скандал, которого мне хотелось бы избежать.

— Например… сегодня?

— Да, сегодня. Я поговорю с Эйлин. Надеюсь, что вы не станете обсуждать происходящее с коллегами.

— Все это так трудно объяснить… — начал было Ломакс, но Драйвер махнул рукой, отпуская их.

Ломакс думал, что Берлинз что-нибудь скажет. Профессор некоторое время молчал. Потом произнес:

— Пришло время научить внука ловить рыбу.

— Вот именно, Энтони. Вы превосходно проведете лето, — заверил его Драйвер.

— Сара уже давно пилит меня, заставляя взять отпуск… Я не очень умею отдыхать, но кто знает…

Ломакс не стал дожидаться окончания фразы. Он поднялся, не понимая, куда теперь идти, пожал руку Драйверу, а затем машинально Берлинзу.

* * *

Снаружи солнце впервые за многие дни светило во всю силу. Туристы праздно шатались по стоянке. Нигде не было видно астрономов, ранее о чем-то так оживленно сплетничавших. Ломакс ощутил на лице солнечные лучи. Он бездумно начал спускаться по одной из тропинок. Недавний дождь увлажнил песчаную почву, и песок прилипал к туфлям. Кое-где тропинку скрывала вода, однако в основном она была гладкой, лишь местами попадались камни. Иногда Ломакс цеплялся за камни и ветки, но в основном придерживался постоянного ритма.

По опыту он знал, как далеко можно спуститься вниз по склону. Жара и переживания почти истощили его. Кроме того, глупо уходить, не взяв с собой воды. Все это Ломакс хорошо понимал и все равно продолжал идти.

Чем ниже он спускался, тем гуще и зеленее становилась растительность. Вскоре послышался шум, а затем и грохот воды. В долине шумел водопад. Скалы вокруг были влажными, воздух прохладным, а листва намокла от брызг. Ломакс присел на камни и стал смотреть на воду. Как быстрый спуск по склону, так и шум падающей воды притупляли боль. Струи изгибались и закручивались перед ним.

Он оставался в долине до тех пор, пока солнце не скрылось за вершиной горы. Лежа на камнях, Ломакс видел, как наверху собираются грозовые тучи. В обсерваторию он вернулся весь потный, горло пересохло. Был ранний вечер, помещения опустели. Должно быть, все сидят в кафетерии.

Ломакс направился прямо в лабораторию, останавливаясь около каждого фонтанчика с водой.

Берлинз на коленях стоял посреди своего кабинета. Ящики стола были выдвинуты и почти пусты. Мусорное ведро, напротив, переполнено. Профессор разложил бумаги на три стопки. В четвертой стопке находились личные вещи — ручка с его именем, несколько фотографий, настольный сувенир, какой-то приз. Ломакс вспомнил, как Джулия рассказывала ему, что после смерти родных собрала их часы, бумажники и драгоценности в пластиковый пакет. Вот и еще одна печальная, бессмысленная коллекция случайных вещей. Ломакс посмотрел на профессора, снова отметив про себя, как полысела его макушка.

Затем бросил взгляд на компьютер Джулии. Он все еще был включен.

Казалось, Берлинз почувствовал присутствие Ломакса, даже не поднимая головы.

— Нечего маячить в дверях, Ломакс, — произнес он мягко.

— Вы вычищаете свой стол.

— Разумеется. — Берлинз переложил несколько книг из одной стопки в другую. — После обеда я убрал свою комнату. И уже целый час вожусь тут. Вам бы тоже следовало начать — кто знает, что вы там у себя обнаружите? — Профессор поднял маленькую стеклянную коробочку. Ломакс опустился на колени. Внутри коробочки располагалась крошечная модель телескопа. — Изумительно, не правда ли? Швейцарская. Много лет назад мне подарила ее дочь. Я уж думал, что потерял.

— Профессор, вы не должны этого делать. Драйвер просто хочет сэкономить деньги. Он урезает проекты. Даже если мы вернемся назад, Ядро Девять будет заморожено на полгода, а ему только этого и надо с его чертовой экономией. Давайте бороться. Я готов извиниться, если потребуется. Я хочу сказать, я и вправду извиняюсь. Я должен был поговорить с вами сразу же, как только понял, что случилось что-то неладное. Почему бы не сказать Драйверу, что мы не уйдем, что мы готовы все забыть?

Берлинз моргнул.

— Мне бы тоже этого хотелось. К сожалению, слишком поздно.

— Но, — начал Ломакс, возвращая профессору модель телескопа, — я не хочу уходить на целое лето.

— Сначала я тоже не хотел, а потом подумал, что теперь могу многое успеть. Разные семейные дела. Внуки.

— Это неправильно, так не должно быть.

— Со мной все в порядке, — добродушно промолвил Берлинз. — Ступайте разбирать свой стол.

— Вы были в кафетерии?

— Нет.

— Вы должны чего-нибудь поесть.

— Не сейчас, Ломакс.

— Идемте. Идемте со мной.

Профессор вздохнул. Ломакс помог ему встать, и они вместе направились в кафетерий. Никто не поднял глаз, когда они вошли. В кафетерии было непривычно шумно. Казалось, каждый из присутствующих занят оживленным спором.

— Давайте попросим Диксона Драйвера вернуть все назад, — снова предложил Ломакс, пока они выбирали блюда. Он старался не смотреть на профессора. Ломакса очень тревожило то, как трясется вилка Берлинза, когда он подносит ее к губам. — Я хочу сказать, что… раньше мы оба злились. Все это произошло из-за того, что мы оба были сердиты. А сейчас мы успокоились.

Прежде чем ответить, Берлинз тщательно прожевал пищу.

— Нет, — наконец вымолвил он. — Я больше не сержусь.

— Так давайте пойдем к Драйверу!

— Он уже встретился с главами отделов и все им рассказал. Он не изменит своего решения. Бедняга Ломакс. Мне легче. В моем возрасте мысли о предстоящем длительном отдыхе не пугают. А вот вашей карьере такое может изрядно повредить.

— Я занимаюсь астрономией не ради карьеры, — с оттенком гордости заявил Ломакс.

— Именно вы, а не Добермен, должны были занять мое место.

— Добермен!

— Что, эта новость для вас словно соль на рану?

— Добермен…

— Похоже. Он еще не знает. Начальники отделов никому не скажут до завтрашнего утра, а я думаю, что к тому времени нас с вами тут уже не будет.

Ломакс хотел спросить, знает ли об этом Джулия. Он надеялся, что она разыщет его и поинтересуется, что происходит, где он пропадал весь день, все ли с ним в порядке. Однако ее не было ни в лаборатории, ни в кафетерии.

— Странно, что никто даже не попрощался с вами.

— Какое милосердное избавление! Может быть, ужасы отставки — все эти подарки, обеды, речи, прощания — и останавливали меня от ухода еще раньше.

— Вы же не в отставку уходите. Вы берете длительный отпуск.

Берлинз только улыбнулся.

Они ели в молчании. Ломаксу хотелось поговорить, но он не мог придумать тему для разговора. Вдруг Берлинз спросил:

— У вас есть какое-нибудь хобби?

— Ну…

— Я собираюсь построить телескоп. Полагаю, свой первый телескоп вы сделали, когда вам было около десяти?

Ломакс кивнул. Он все еще хранил его. В следующем году он надеялся помочь Джоэлу построить свой.

— А я вот нет. Важнейшая стадия в формировании астронома, а я ее пропустил. Нынешним летом попробую.

Ломакс с болью представил себе, как эти дрожащие руки пытаются приладить зеркала.

Перед тем как разойтись — Ломакс в лабораторию, Берлинз в свой кабинет, — они остановились в коридоре.

— Профессор, я прошу прощения, — сказал Ломакс.

Оглядываясь назад, он уже не понимал причин своей ярости.

Берлинз печально улыбнулся.

— В конце концов, расследование Драйвера разъяснит ваши подозрения, — сказал он.

Потом тепло пожал руку Ломакса и легкой походкой направился восвояси. Ломакс смотрел ему вслед. Последние слова профессора вполне могли сойти за прощение, о котором умолял Ломакс.

— Я позвоню вам! — крикнул Ломакс.

Он подумал, что Берлинз мог бы и кивнуть в ответ.

* * *

Снаружи снова собирались тучи. Лаборатория опустела. Ломакс позвонил в комнату Джулии, там никто не ответил. Он начал прибираться на столе, однако вскоре понял, что быстрее просто собрать нужные диски и бумаги. Ломакс оставил коллекцию жестянок от пива, старые обертки от шоколадок и уже ненужные распечатки данных. Он как раз копался в нижнем ящике, ища фотографии Джоэла и Хелен, когда заметил, что в дверях стоит женщина. Мгновение Ломакс думал, что это Джулия. Он улыбнулся, но Эйлин Фрайл, главный администратор, не ответила на улыбку. Она заявила Ломаксу, что он должен покинуть комнату до следующего утра.

— Ради всего святого, я же вернусь в конце сентября!

Эйлин пожала плечами:

— Мне нужна ваша комната. Группа русских будет жить здесь весь август, и директор велел мне разместить их подальше от японцев, в другом крыле.

— А что русские имеют против японцев?

Она снова пожала плечами. Для Эйлин международные проблемы имели значение только с точки зрения распределения комнат.

— Могу ли я просто… — начал Ломакс.

Она его перебила:

— Ладно вам, Ломакс, выметайтесь-ка из комнаты. Если вы действительно вернетесь сюда в сентябре, тогда и решим, где вам размещаться.

Это «если» потрясло Ломакса. Он изучал лицо Эйлин. Выражение его сохраняло непреклонность, но голос выдавал удовлетворение. Когда вскоре после назначения Диксона Драйвера Эйлин появилась в обсерватории, она заново перераспределила комнаты. Эйлин оставила Ломаксу большую комнату с прекрасным видом из окна, дав при этом понять, что испытывает к нему явный сексуальный интерес. Он предпочел не заметить намеков, а после старался избегать ее. Сегодня вечером Эйлин гордо стояла перед ним в опустевшей лаборатории, и Ломакс понимал, что она ничего не забыла и не простила. Эйлин наслаждалась ситуацией. Эта маленькая худая женщина славилась своей сексуальной активностью. Добермен клялся, что много раз оказывался ее беспомощной жертвой. Он говорил, что у Эйлин лицо сорокапятилетней женщины, а тело — восемнадцатилетней.

— Я не хочу отдавать комнату, она мне нравится, — возмущенно заявил Ломакс.

— В сентябре получите другую.

Ломакс мог только предполагать, что за комнату ему предложат.

— Хорошо.

Он продолжил перебирать фотографии, а когда поднял глаза, Эйлин уже ушла. Он снова позвонил Джулии. И снова она не ответила.

Ломакс направился к себе и принялся складывать вещи в стопки. У него не было ни коробок, ни сумок. Он надеялся, что появится кто-нибудь, желательно Джулия, но никто не постучался и даже не прошел мимо по коридору. Телефон молчал. Эта тишина в самые напряженные рабочие часы обсерватории раздражала. Ломакса начинало сердить отсутствие Джулии. Собрав рубашки, белье и книги, он связал концы покрывала. Однако узел оказался слишком тяжел.

Раздался стук. Это была Ким.

— Где ты, черт побери, шлялся весь день?

Глаза Ким все еще казались огромными. Она была напугана.

— Гулял.

— Все в порядке? Я беспокоилась о тебе, но когда ты появился в кафетерии с профессором, я решила…

Ким заметила пустые полки, перерытый чулан, хаос на постели и запнулась.

— О Боже!..

Ломакс рассказал ей обо всем, что случилось.

— Господи Иисусе!

Ким принялась извиняться. Когда она увидела, что Ломакс не сердится, то начала плакать. Из огромных глаз текли громадные слезинки и по щекам сползали к подбородку. Ломакс попытался ее утешить.

— Даже если бы ты не рассказала ему, я бы все равно с ним схлестнулся, — неискренне убеждал он Ким.

Затем Ломакс уговорил ее взять покрывало из своей комнаты, чтобы помочь ему нести вещи. Наконец она вернулась, все еще плача. Они просунули покрывало под стопки одежды и книг и подняли его за концы.

— Ужасно. Ужасно, что все произошло тогда, когда твою подружку забрали в полицию. — Ким засопела.

— Кого?

— Только не притворяйся, что ты не сходишь с ума от этой куклы Барби. Вероятно, потому я и рассказала ему. Ты сходил по ней с ума, а я злилась на тебя, и вот…

Конец предложения утонул в слезах. Ким уселась на груду его белья и книг и горько зарыдала.

Ломакс потряс ее за плечи.

— О чем ты говоришь? — Он повторил вопрос два или три раза. — Кого забрали?

— Ты что, не знаешь? — удивилась Ким.

Глаза ее были по-прежнему огромными, а теперь стали еще мокрыми и красными.

— Что, что не знаю?

— Этим утром, когда я разговаривала с Берлинзом у Фахоса… разве ты не слышал, что случилось с куклой Барби?

Ломакс ждал. Внезапно он понял, что все эти утренние сплетники, шум в кафетерии, тишина в коридорах, отсутствие людей в лабораториях — все это из-за Джулии. Он попытался вспомнить, когда видел ее в последний раз. Утром за завтраком. После завтрака Джулия включила компьютер, и с тех пор никто его так и не выключил.

Ким накручивала бахрому покрывала на палец. Безымянный палец, где должно быть обручальное кольцо.

— Что случилось? — спросил Ломакс не своим голосом.

— Пришла полиция и забрала ее. А вечером по телевизору сказали, что ее арестовали.

ГЛАВА 9

Обсерватория уже спала, а тьма снаружи сгустилась, когда Ким и Ломакс, пошатываясь, побрели к машине, поддерживая с обеих сторон отвисший узел с вещами. Узел болтался между ними, словно огромный младенец.

— И ради чего мы, черт подери, прячемся? — спросил Ломакс, задыхаясь от тяжести.

— Потому что ты стянул два покрывала у Визжащей Эйлин, и теперь ее ничто не остановит — ордера на обыск, аресты мирных жителей, — пока она не вернет покрывала назад, — ответила Ким.

Это уже было похоже на прежнюю Ким. Однако, закончив фразу, она снова зашлась рыданиями. Ким не любила Эйлин Фрайл. Эйлин предлагала перераспределять комнаты чуть ли не каждый месяц, но пока что это ей не удавалось.

На сей раз Ломакс сделал вид, что не слышит ее рыданий. Он уже сказал все слова утешения, которые смог придумать. И несмотря на то что утверждал обратное, Ломакс все же был зол на Ким. Он снова заговорил о покрывалах:

— Я могу выгрузить оттуда вещи…

Ким перестала плакать. На ее лицо падал слабый отсвет от багажника.

— Не надо. Черт с ними. По сравнению с тем, что о тебе говорят люди, два украденных покрывала не играют существенной роли.

Ломакс покосился на Ким, желая понять, шутит ли она на сей раз.

— Я не шучу. Тебя попросили уйти, потому что ты под подозрением.

— Что ж, это лучше, чем под арестом, — пробормотал Ломакс, подходя к багажнику.

Ким тащилась за ним.

— Ты действительно влюблен в эту куклу Барби?

— Мне не нравится, что ты называешь ее куклой Барби.

— Влюблен, ведь точно влюблен?

— Да.

— Я постараюсь не называть ее Барби. Просто она так… Ладно, забудем. Надеюсь только, что ты не проведешь остаток жизни, посещая ее в тюрьме. Или еще чего похуже.

В темноте Ломакс прищурился:

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Ломакс… — в глазах Ким снова появились слезы, — я приеду к тебе в гости, если ты позвонишь.

— Обещаю всегда отвечать на твои звонки.

К удивлению Ломакса, Ким внезапно обвила его рукой. Она была такая маленькая и кругленькая и с такой силой уткнулась головой ему в грудь, что Ломаксу вспомнился Депьюти в приступе нежности.

— Я больше никогда этого не скажу, Ломакс, но я ревную тебя к кукле Барби.

Проведя щекой по его рубашке, Ким подняла голову. Ломакс положил руку ей на плечо. Он понимал, что должен чувствовать грусть расставания, но в голове его была только Джулия.

— Я вернусь в сентябре, — произнес он.

— Разумеется.

* * *

Неискренность этих слов преследовала Ломакса, когда он вел машину вниз по горной дороге. В этот час машин не было. В открытое окно Ломакс слышал звуки, издаваемые сверчками и прочими ночными созданиями. Гроза, собиравшаяся весь день, еще не разразилась, но воздух давил своей тяжестью. Казалось, автомобиль, перегруженный книгами и вещами, вспарывает воздух, словно большая лодка. Один раз, на повороте, на дорогу выскочил какой-то зверь. Он замер в свете фар, пристально глядя на машину. Ломакс резко крутанул руль. Это оказался горный лев — меньше, чем можно было ожидать по его грозному имени, но все же дикий, лоснящийся и мускулистый. Через несколько секунд животное исчезло в темноте. Его уход был так стремителен, что даже пару мгновений после того, как зверь скрылся из виду, Ломаксу казалось, что он все еще видит его образ.

Когда позже Ломакс рассказал об этом Джоэлу, сын завалил его вопросами, на которые Ломакс не смог ответить. Тогда Джоэл принес ручки и цветные мелки, чтобы Ломакс нарисовал льва, но он и тут не смог справиться. В конце концов Джоэл показал отцу рисунок горного льва в книжке, однако Ломакс не узнал зверя. Тогда ему пришлось согласиться с мнением сына, что никакого горного льва он не видел.

Наконец Ломакс преодолел последний поворот, и перед ним возникли огни города. Они сияли оранжевым, пронзая облака химическим заревом.

Он объехал предгорья, направляясь прямо к дому Джулии.

* * *

Когда она открыла дверь, лицо ее было бледно. Глаза казались круглее, чем обычно. Джулия выглядела очень юной, почти ребенком. Она прижалась к Ломаксу так же сильно, как ранее Ким. Внезапно Джулия спросила:

— Где Депьюти?

— С Джоэлом и Хелен… я приехал прямо к тебе.

Джулия повела его в гостиную. В кресле, где несколько недель назад сидел Мерфи Маклин, сейчас расположился молодой человек. Он был чисто выбрит, загорел, короткие светлые волосы стояли торчком на голове. Бросив единственный взгляд на его костюм, прическу и линию челюсти, Ломакс счел молодого человека весьма отталкивающим.

Джулия представила ему другую гостью:

— Френсис Бауэр, мой адвокат.

Френсис выступила вперед, ее дорогой костюм зашуршал. У нее были светло-каштановые волосы, воздух вокруг благоухал духами. Когда Френсис здоровалась с ним, на руке тихонько звякнули украшения. Адвокат улыбнулась ему, и ее улыбка Ломаксу понравилась, однако он заметил, что Френсис оценивает его. Чувствуя себя объектом скрупулезного изучения, Ломакс начал заливаться краской и наткнулся на Курта, который встал пожать ему руку. Ломакс извинился. Курт был так же высок, как и он сам. Ломакс постарался ответить на крепкое рукопожатие Курта так же твердо.

— Курт помогает Френсис, — сказала Джулия, показав на блокнот Курта. — Он — следователь.

— Джулия, что случилось? Днем меня не было и…

— Мерф заявился в обсерваторию с двумя другими парнями в форме, и они…

Как обычно, когда Джулия что-нибудь объясняла, голос ее беспомощно угасал.

— И что они сделали? — попытался помочь Ломакс.

— Я сидела в кабинете, подняла глаза, а Мерф уже стоял передо мной…

Голос Джулии дрогнул. Ломакс обнял ее:

— В чем тебя обвиняют?

Джулия не ответила. Изящным движением она склонила голову и закрыла лицо рукой.

— Убийство первой степени. Двойное, — пришел на помощь Курт. — Убийство Льюиса Фокса и его дочери Гейл.

— Как они посмели? — спросил Ломакс.

Он обнаружил, что обращается к Френсис. Та безмолвно пожала плечами.

— Я хочу сказать, — пояснил Ломакс, — полицейские ведь приходили сюда несколько недель назад, и тогда у них не было никаких доказательств.

— Теперь они думают, что доказательства есть. — Тон Френсис не отличался особым дружелюбием. Ломакс решил, что ей не нравится его вмешательство. Адвокат продолжила: — Джулия, уже поздно, вот и друг ваш пришел. На сегодня мы закончим. Мы внесли залог и сделали заявление перед прессой. Сейчас начнем выстраивать вашу защиту. Не могли бы вы прийти ко мне в офис завтра и рассказать все подробно?

Курт моментально сверился с блокнотом.

— В одиннадцать пятьдесят, — уточнил он. Голос у него был хриплый.

Джулия подняла глаза:

— Я хочу, чтобы Ломакс пришел со мной.

Френсис и Курт обменялись взглядами.

— Обычно мы так не работаем, Джулия.

— Френсис возражает даже против моего присутствия! — пошутил Курт, словно это было чем-то из ряда вон выходящим.

— Но я хочу, чтобы он пришел!

— Очень важно, чтобы все, что вы скажете, каждая линия расследования сохранялась в полной тайне.

— Ломакс абсолютно надежен.

— Разумеется, — как можно убедительнее произнес Ломакс.

Однако Френсис уже направлялась к двери. Густые волосы слегка подрагивали при ходьбе.

Ломакс увидел, как Курт положил руку на плечо Джулии.

— Конечно, все это тяжело для вас. Общение с прессой — непростое испытание, но вы справились. Сейчас вам следует отдыхать, спать и стараться вести обычный образ жизни.

Ломакс не сводил глаз с руки Курта, ожидая, когда тот уберет ее.

— Обычный образ жизни, — эхом повторила Джулия.

— Курт прав, — раздался резкий голос Френсис от двери. — Вы должны снова начать работать. Я выясню у газетчиков, не видел ли кто-нибудь вас вместе с вашим другом — это нам сейчас не нужно. Вероятно, вам следует как можно скорее вернуться в обсерваторию. И расслабьтесь. До суда пройдут еще месяцы.

Курт поцеловал Джулию в щеку. Ломакс с возмущением посмотрел на него.

— Завтра в одиннадцать пятьдесят, — напомнила Френсис. — Присмотрите за ней, доктор Ломакс. Хотя, я уверена, вас об этом просить не надо.

Адвокаты направились к своим машинам. Машина Курта была длинной и низкой, и Ломакс легко представил себе, как Курт обгоняет на ней прочие машины на поворотах. Проходя мимо старого пикапа Ломакса, Курт заглянул внутрь. Ломакс понял, что он смотрит на скопление книг, бумаг и одежды, недоумевая, почему все это не выбросили на первом же повороте. Ломаксу захотелось, чтобы гроза, повисшая в воздухе, разразилась прямо сейчас.

Оставшись одни, Джулия и Ломакс почувствовали, что оба нуждаются в поддержке. Ломакс почти падал с ног от усталости. Не говоря ни слова, они отправились в постель, и Джулия заснула мгновенно, словно ребенок. Ломакс не спал, возбужденный близостью ее тела. Он постоянно просыпался и только при первых лучах рассвета заснул глубоко.

Когда Ломакс проснулся, он понял, что ночью была гроза. Воздух стал чистым, а небо просветлело. Он повернулся к Джулии, ощущая болезненную эрекцию. Джулия хмурилась, прикусив губу. Ломакс решил, что сегодня ей не до секса. Он лежал, вспоминая все, что случилось вчера.

— Если хочешь, чтобы я остался, ты должна проявить упрямство. Ты ведь их клиент, — напомнил Ломакс.

— Но Френсис говорит… Курт говорит…

— Просто подумай об этом.

На всех каналах рассказывали про арест Джулии. Ломакс смотрел, как меняются картинки, не вникая в смысл. Льюис. Гейл. Маленькая квартирка, университет, полицейский участок. Френсис и Джулия. Френсис делает заявление. Джулия отказывается отвечать на вопросы. Курт и полицейский отталкивают двух мужчин, вероятно, репортеров.

Джулия не смотрела на экран. Когда пришло время уходить, она встала у окна спиной к телевизору.

— Они говорят, — сказал Ломакс, когда они вышли из дома, — что твои отпечатки и волокна тканей обнаружены в квартире, где произошло убийство.

— Разумеется, — согласилась Джулия.

— Ты знала об этом?

— Я догадывалась, что они там будут. Я ведь была в квартире на двенадцать часов раньше. Я вымыла там и прибралась, чтобы Гейл, вернувшись из долгого путешествия, не оказалась в пыльной и пустой квартире. Я оставила подарок и все там вычистила. Так что мои отпечатки должны быть везде.

Ломакс улыбнулся и коснулся щеки Джулии. Он знал, что всему есть простое объяснение. Наверное, Френсис во всем разберется, и через день-два обвинение снимут.

Они посмотрели на пикап Ломакса и решили ехать на машине Джулии. Она села за руль. Машина была быстрой, но вела Джулия неуверенно, что замечали другие водители, особенно мужчины. Джулия ловила их взгляды, и что-то заставляло водителей махать ей на перекрестке и с улыбкой пропускать вперед в плотном ряду машин. Улыбочки и взмахи рук продолжались на всем пути в город. Ломакса это раздражало. Джулия намеревалась поговорить с ним, однако постоянно отвлекалась, улыбаясь чужим людям. Урывками она рассказывала Ломаксу о Френсис. Она объяснила, что после того как она вышла замуж за Льюиса, Френсис стала управлять ее доверительным фондом.

— Этот фонд, — спросил Ломакс, — что… Я хочу сказать, зачем он?

— Папа боялся, что я просто растрачу все деньги. Он хотел, чтобы кто-нибудь заботился обо мне, поэтому решил, что, если мне будут нужны деньги, я должна объяснить для чего. А окончательное решение за «Сэш Смит».

— Потому что ты была несовершеннолетней, так?

— Нет, это постоянное условие.

— До конца жизни ты должна спрашивать, как потратить собственные деньги?

Френсис была судебным адвокатом, но когда Джулия вышла замуж за адвоката, управлявшего ее доверительным фондом, Френсис заменила его, потому что была единственной женщиной среди партнеров «Сэш Смит».

— Они подумали, что мне приятнее будет решать такие вопросы с женщиной. Это не занимало у нее много времени… нет, правда.

— Значит, если тебе нужны твои собственные деньги, ты спрашиваешь разрешения у Френсис?

Ломаксу не удалось изгнать из своего голоса недовольные нотки.

— Таково правило фонда. Папа хотел быть уверен, что я не наделаю глупостей.

— Ты же взрослая женщина. И вольна делать глупости, если захочешь.

— Папа не мог представить меня взрослой. Для него я всегда оставалась маленькой девочкой.

— И тебе нравится просить?

— Френсис всегда соглашается. Она — как ты. Тоже считает, что я взрослая женщина и не обязана объяснять, почему мне нужны деньги.

Ломакс вспомнил умное и привлекательное лицо Френсис. Вспомнил ее глаза — зеленые и проницательные. Он подумал, что, пожалуй, вчера вечером она понравилась ему.

— Тебе нравится Френсис? — спросил он.

Джулия помедлила.

— Иметь женщину-адвоката — не совсем обычное дело.

— То есть?

Она снова ушла от ответа. Конечно, женщина-адвокат — это не совсем обычно, подумал Ломакс. Она не приглашала Джулию на ленч, не разыгрывала отеческой опеки и не испытывала личного интереса. Френсис относилась к Джулии как к взрослой.

Они пересекли двухполосное шоссе с согласия по крайней мере трех улыбающихся водителей. Джулия продолжала флиртовать, но Ломакс больше не находил ее поведение унизительным. Для ранимой молодой женщины, оставшейся в одиночестве, это была одна из уловок, помогающих выжить. Сейчас Джулия вела машину, сосредоточенно нахмурившись. Лицо ее было бледным. Запястья так тонки, что, казалось, готовы переломиться. Она нуждалась в защите.

Компания «Сэш Смит» располагалась в центре города. Офис находился в одном из старинных домов конца девятнадцатого века. Улица считалась охраняемой исторической территорией, и даже асфальт недавно заменили каменной мостовой. Один из домов был открыт для туристов. Гидессы в чепцах и длинных платьях приглашали желающих войти. Однако специально посаженные деревья не могли скрыть современные постройки вокруг.

Джулия объяснила, что здание «Сэш Смит» изначально принадлежало богатому банкиру — иммигранту из Скандинавии. На стене висела доска с именем Джона Кристиансена. Изнутри дом был превращен в офис. Внизу в окружении телефонов сидел администратор. Жужжал факсовый аппарат.

Они прошли через холл. Стены были выкрашены белым и неровными углами спускались к не застланным ковром половицам.

Френсис не удивилась, когда вместе с Джулией в ее офис вошел Ломакс.

— Если вы настаиваете, чтобы доктор Ломакс присутствовал, полагаю, я вынуждена смириться. Хотя мне это не по душе, — сказала она.

Курт потянулся за чашкой кофе. Сегодня на нем был уже другой костюм.

— Мы все еще ждем, что полиция предъявит свои доказательства, — продолжила Френсис. — Однако исходя из вопросов, которые они задавали вчера, мы уже можем сделать вывод о том, какой линии они придерживаются.

— Вы имеете в виду деньги? — спросила Джулия.

Френсис промолчала, ответил Курт:

— У них есть свидетель, который рассказал достаточно, чтобы предъявить обвинение.

— Однако, — добавила Френсис, — они не сбрасывают со счетов и деньги.

Курт, который все еще возился с кофе, кивнул. Ломаксу хотелось, чтобы Курт занимался только кофе, но тот добавил:

— Они обнаружили большую сумму денег, переведенную с вашего счета на счет вашей падчерицы, и решили, что это шантаж. Похоже, они не слишком умны. Так что нам следует найти другое объяснение. С молоком или без, доктор Ломакс?

Курт обращался к Ломаксу с преувеличенной вежливостью, словно не замечая ни растительности на его щеках, ни мятой рубашки.

Френсис произнесла:

— Итак, давайте вспомним, когда вы в последний раз были в «Сэш Смит», Джулия. Вы помните?

— Ах да, — ответила Джулия, — разумеется.

Курт послал ей победную улыбку.

— В тот раз, — сказал он, — вы познакомились со мной.

Джулия хихикнула:

— Как я могу забыть такое?

Ломакс уронил ложечку. Курт подал ему другую.

Френсис заглянула в коричневую папку, лежащую у нее на коленях:

— Разумеется, это оставило у вас обоих незабываемые впечатления, но у меня есть точная запись. Я была в отпуске по рождению ребенка. Вы встречались с моей коллегой Мерседес Гонсалес и попросили четыреста пятьдесят тысяч долларов из вашего фонда.

Джулия кивнула.

Френсис медленно помешивала кофе.

— Перед встречей с вами Мерседес позвонила мне, и я объяснила ей правила распоряжения фондом. Если вам нужны деньги, мы должны установить, на что вы собираетесь их потратить. Однако как вам известно, я никогда не интересовалась причинами. После разговора со мной Мерседес поступила так же.

Френсис говорила извиняющимся тоном. Ломакс пристально смотрел на нее. Один раз она ответила на его взгляд и тут же быстро отвела глаза. Похоже, Френсис признает, что плохо управляла фондом. Она объяснила, что никогда не одобряла решения отца Джулии, согласно которому чужие люди могли запретить ей воспользоваться собственными деньгами. Френсис полагала, что по этому поводу в «Сэш Смит» существует некое негласное соглашение.

— Вы знаете мое мнение, не так ли, Джулия? Хотя я и должна была оценивать, насколько весомы причины, по которым вы желаете взять деньги, и обсуждать их с вами, в действительности я этого не делала.

Джулия казалась обиженной.

— Отец боялся, что я влюблюсь в кого-нибудь такого, кто лишит меня состояния. Потому и поручил Льюису присматривать за мной.

Ломакс тряхнул головой. Льюису поручили присматривать за деньгами, но не за самой Джулией. Хотя в конце концов он стал присматривать и за ней тоже.

— Вы что-то хотите сказать? — спросила Френсис.

— Нет, — ответил Ломакс.

— Хорошо, вот что я имею в виду… — теперь тон ее стал еще более виноватым. — Вероятно, мне следовало спрашивать вас, для каких целей вы берете деньги. И видимо, моя коллега должна была поинтересоваться, зачем вам понадобились четыреста пятьдесят тысяч долларов… Когда? Вот, двадцатого марта, почти год назад. Если бы Мерседес спросила вас, нам было бы гораздо легче отвечать на вопросы полиции.

Последовало молчание.

— Вероятно, ей придется объясняться в суде, но это уже не ваша проблема. Хочу сказать… сумма очень большая. Я помню, что Мерседес позвонила мне. Я тогда еще удивилась, зачем вам понадобились такие деньги.

Джулия кивнула, но не сказала ничего.

— Мерседес говорила… ей показалось, что вы выглядели… расстроенной.

— Расстроенной?

— Она сказала, что спросила вас, в чем дело, но вы ответили, что все в порядке.

Джулия молчала.

— Итак, зачем вам понадобились деньги? — мягко спросила Френсис.

Черная ручка Курта нацелилась на блокнот, словно ястреб.

Ломакс, Курт и Френсис смотрели на Джулию, а та уставилась в свою чашку.

— Может быть, подарок Гейл? Вы хотели помочь ей? Какой-нибудь долг?

Молчание.

— Я хочу сказать, может, она вовсе не требовала у вас денег, как считает полиция. Она могла сказать, что попала в какую-нибудь неприятную историю…

Наконец Джулия подняла глаза:

— Я дала их Гейл, но допускаю, что деньги предназначались Льюису.

Мгновение все удивленно молчали. Затем Курт принялся строчить в блокноте. Френсис спросила:

— Вы взяли деньги из фонда для Льюиса? Зачем?

— Я не совсем уверена…

— Зачем Льюису нужны были деньги?

— Я действительно не знаю.

Голос Френсис звучал мягко, однако в нем появились нотки беспокойства и возбуждения.

— Бизнес, удовольствия, долг… Возможно, полиция не ошибается относительно шантажа, однако ошибается по поводу его объекта?

— Френсис, он не сказал мне, тем не менее у меня сложилось впечатление, что деньги нужны для «Сэш Смит». Поэтому, когда Гейл попросила четыреста пятьдесят тысяч, я решила, что это для Льюиса. Я знала, что сам он не попросит. Ведь он сам когда-то управлял моим фондом — Льюис никогда не попросил бы у меня денег. Он считал, что это неправильно. Вот и я решила, что Гейл просила деньги для него.

Френсис смотрела недоверчиво.

— Ему понадобились четыреста пятьдесят тысяч для фирмы?

— Гейл сказала, что ей нужны четыреста пятьдесят тысяч. Она намекнула, что для отца. Я чувствовала, что это для него. Я знала, что ему нужны деньги. И не стала задавать неудобных вопросов. Просто перевела деньги на ее банковский счет.

— Понятно.

Курт произнес:

— Вы преданная жена.

Трудно было определить, содержится ли в его тоне ирония.

— Да, — ответила Джулия, глядя прямо на него.

Френсис спросила:

— А Льюис когда-нибудь намекал вам, для чего ему понадобились деньги?

— Нет. Наверное, для фирмы, для чего еще?

Френсис и Курт обменялись тревожными взглядами.

— «Сэш Смит», — сказала Френсис, — играет в этом деле слишком заметную роль… к сожалению.

Наступило молчание, от которого, как показалось Ломаксу, Френсис пыталась спрятаться, листая документы в коричневой папке. Папка была толстая. Документы, лежащие в самом начале, выглядели старыми. Ломакс заметил, что в основном папка состоит из писем и финансовых документов. Однако Френсис особенно не вглядывалась в них. Она размышляла. У нее были высокие скулы, полные губы, четкая линия подбородка. Ломакс понимал, что она очень красива. Лицо Френсис казалось оживленным даже сейчас, когда она погрузилась в размышления. Ломакс решил, что, очевидно, ей около сорока. Несколько седых волос виднелись в каштановых прядях, и Френсис не делала никаких попыток скрыть их. Она обеспокоенно хмурилась. «Сэш Смит» не выполнила условий управления фондом, почти половина средств, пусть и не прямо, была направлена в саму фирму.

— Френсис… — начал Ломакс, и она проницательно посмотрела на него, словно ждала, что он заговорит. — Должна ли «Сэш Смит» защищать Джулию? Учитывая то, что фирма причастна ко всему?

Перо Курта трепетало по бумаге, словно язычок.

Френсис медленно промолвила:

— Правомерный вопрос…

— Конечно же, «Сэш Смит» должна защищать меня, — уверенно проговорила Джулия. — Я имею в виду, это же фирма Льюиса. И папа всегда обращался к вам.

Курт кивнул:

— Один из наших партнеров убит. Конечно, дело нас касается.

— Но обвинение предъявлено не Льюису Фоксу, — напомнил Ломакс, — а его жене.

— Будет выглядеть некрасиво, если мы не станем защищать Джулию. В этом деле мы на одной стороне, — настаивал Курт.

Однако зеленые глаза Френсис затуманились.

— Я дам вам совет, — сказала она. — Вам следует подписать бумагу — вы должны заявить, что, несмотря на то что фирма вовлечена в это дело, вы хотите, чтобы мы в нем участвовали.

Джулия кивнула:

— Я подпишу.

Ломакс попытался поймать ее взгляд, но она избегала смотреть на него.

Перо Курта снова замелькало по бумаге. Он сказал, что должен больше узнать о дне убийства. Джулия опять кивнула. Она выглядела обеспокоенной и от этого казалась Ломаксу особенно прекрасной.

Джулия ждала вопросов Курта. Курт ждал, когда она заговорит. Затем, после долгого молчания, когда Курт понял, что Джулия ждет, он начал так резко, что Джулия в тревоге отпрянула. Курт повторил вопрос, на сей раз более мягким тоном.

Наматывая волосы на палец, Джулия напряженно размышляла.

— Мы проснулись в четыре утра. Может, в половине пятого, не позже. Льюис вообще не хотел ложиться. Однако я настояла, чтобы он лег в постель. Ему было необходимо отдохнуть.

— Так-так, — сказал Курт. — Льюис устал.

— Он несколько раз засыпал за рулем. Один раз дома, в гараже. А однажды прямо в машине, когда очень поздно возвращался домой.

— Он никогда не рассказывал нам об этом, — удивленно пробормотала Френсис.

— Но он не пострадал. Наверное, просто это не то, о чем рассказывают коллегам. Я хочу сказать, видимо, Льюис не хотел, чтобы люди думали, что он стареет.

— Итак, он заснул за рулем, но не пострадал, — сообщил Курт.

Ломакс заметил, что молодой человек не задает вопросов, а делает заявления. Он сомневался, что подобным способом Курту удастся многое узнать от Джулии.

— Я беспокоилась за него. Там есть такой участок в миле от дома. Дорога узкая и идет вокруг холма вверх-вниз, помните?

В голосе Джулии слышался вопрос. Она хотела, чтобы они вспомнили этот волнообразный участок. Ломакс тут же представил себе дорогу. Несмотря на холмистый характер местности, дорога оставалась прямой, словно пьяница, который пытается удержаться на ногах. Он понимал, как эта дорога может усыпить водителя, пока колеса продолжают вращаться.

Джулия добавила:

— Однажды он съехал там в кювет.

— Хорошо, — нетерпеливо кивнул Курт. Дорога его не интересовала. — Итак, Льюис отправился в постель, а вы поставили будильник на четыре утра.

— Да.

— Так рано?

— Льюис никогда не выходил из дома, не приняв душ и не побрившись, а до аэропорта час пути по хорошей дороге. У Гейл был дешевый билет, поэтому самолет прибывал среди ночи. Льюис говорил, что обычно на получение багажа нужен час, хотя раз на раз не приходится.

— Итак, будильник прозвенел.

— Будильник прозвенел, а Льюис никак не мог проснуться. Я была вынуждена расталкивать его, поэтому встала сама, хотя собиралась поспать подольше.

— Вы встали.

— Э-э… — Казалось, Джулии было трудно противоречить Курту. — Я смутно слышала, как Льюис принимал душ. Затем он подошел и поцеловал меня на прощание. Он выглядел усталым, лицо было опухшим, он на удивление плохо побрился. Когда он целовал меня, его щетина кололась. Это был его последний поцелуй.

Ломакс решил, что сейчас Джулия заплачет. Она опустила голову, обхватив ее руками. Когда Джулия заговорила вновь, казалось, что слова силой вытягивают у нее из горла:

— Я слышала, как открывалась дверь гаража. Как завелась машина. Слышала, как Льюис отъехал, слышала звук мотора на извилистом участке дороги. Затем я уже ничего не слышала.

— Вы отправились спать, — сказал Курт.

— Я попыталась. Поставила будильник, но долгое время не могла уснуть. И как только я уснула, будильник зазвонил.

— Вы встали.

— Да.

— И что вы сделали? — требовательно спросил Курт.

От его тона Ломакс вздрогнул, а Джулия с удивлением посмотрела на Курта.

— Обычные вещи. Зарядка, душ. Ах да, потом зазвонил телефон. Это был Льюис.

— Во сколько?

— Не знаю. Не помню.

Джулия прикусила губу и с беспокойством посмотрела на Френсис и Курта.

— Все хорошо, Джулия, — сказала Френсис. — Расскажи нам о телефонном звонке.

— У Льюиса был счастливый голос. Он сказал, что самолет приземлился вовремя и Гейл выглядит великолепно. Затем трубку взяла Гейл. Было так приятно слышать ее голос. Она сказала, что рада вернуться домой. Затем — что-то по-французски. Я не поняла, но засмеялась. Затем она сообщила мне, что они заедут в ее квартиру, чтобы оставить некоторые вещи, и потому будут позже. Она сказала, что они позвонили, потому что…

Джулия внезапно замолчала. Они ждали. Когда она снова заговорила, голос ее был едва слышен:

— Потому что не хотели, чтобы я волновалась.

Теперь вопросы начал задавать опять Курт. Это все больше походит на допрос, подумал Ломакс. Ответы Джулии стали короче.

— Они говорили, что звонят из аэропорта?

— Нет.

— Они говорили, откуда звонят?

— Нет.

— Как вы думаете, откуда они звонили?

— Я… я не задумывалась.

— Итак, что вы делали, пока ждали?

— Ну, я закончила делать приветственные надписи. Одну из них, самую большую, повесила рядом с дверью снаружи. — Джулия нервно посмотрела на Курта. — Не знаю, сколько было времени. Было холодно и довольно темно. Стоял день, но света не хватало.

— Все нормально, Джулия, это естественно, что вы не помните, когда делали все эти вещи, — сказала Френсис.

— Я написала еще одну надпись — для столовой. И закончила развешивать бумажные украшения. Я должна была развесить их накануне вечером, но очень устала, пока убиралась в квартире у Гейл, да и Льюиса это раздражало.

— Хорошо, это мы обсудили вчера. Вот так и объясняйте в суде — в вечер перед убийством вы допоздна убирались в квартире.

— Я предполагала, что Льюис может завезти Гейл сначала на квартиру, чтобы бросить часть багажа. Я думала — оставлю подарок, возможно, приветственную надпись.

— Так, хорошо. Вы вернулись из квартиры поздно вечером, — напомнил Курт Джулии.

— Около десяти-половины одиннадцатого. Я пробыла там дольше, чем планировала, потому что… ну, уборка затянулась. Льюис говорил, что мне следовало нанять фирму, которая занимается уборкой. Как бы то ни было, я сказала, что закончу с украшениями утром. Так я и сделала. Мы планировали устроить праздничный завтрак с вафлями. Гейл писала, что ей хочется вафель. Я все приготовила и развесила украшения в столовой, где мы собирались завтракать. Украшения выглядели такими нарядными, словно на Рождество. Я считаю, что ноябрь — месяц унылый, ведь листопад уже закончился. Я хотела, чтобы Гейл увидела, что в доме стало красиво.

— Вы не поехали в аэропорт встречать Гейл, — сказал Курт.

— Нет.

— Почему?

— Ну, я должна была все организовать… вы понимаете…

— Хм. — Курт заглянул в свои записи. — Сколько гостей?

Повисла пауза. Губы Джулии задрожали.

— Простите?..

— Сколько гостей вы пригласили на вечеринку?

— Ну… было же утро. Это не вечеринка. Своего рода… теплое приветствие.

Курт бросил на нее острый взгляд.

— Ах так. Значит, гостей не было.

— У Гейл было немного друзей. То есть, возможно, у нее были друзья, но… мы не знали, кого пригласить. — Голос Джулии прервался. Казалось, она готова расплакаться. — Вы считаете, мы должны были пригласить гостей?

Ломакс ощутил триумф. Вот как бывает, если вести себя с Джулией агрессивно. Она тут же начинает сомневаться в себе. Курт, раздраженный ее реакцией, поспешил заверить Джулию, что никаких гостей не требовалось.

Он снова начал задавать вопросы, но теперь часто запинался и умолкал. Вступила Френсис:

— Итак, вы все приготовили, а они не возвращались. Когда вы начали волноваться?

— Наверное, после девяти. Я смотрела телевизор. Я вскакивала и подбегала к окну всякий раз, когда слышала звук мотора или какой-нибудь другой шум.

Это было легко вообразить. Ломакс помнил кресло, на котором она, вероятно, сидела, и то место напротив окна, где, видимо, стояло кресло.

— А что вы делали, пока ждали?

— Смотрела телевизор… ну, не знаю. Просто ждала. Возможно, подмела двор. Во дворе было полно опавших листьев. А затем я забеспокоилась. Потом разозлилась на них за то, что заставляют меня так волноваться. А так как они все не появлялись, забеспокоилась вновь.

— Вы выходили?

— Нет… да. Только во двор. И еще проверяла, закрыл ли Льюис дверь гаража.

— Вы звонили кому-нибудь?

— Вики. Вики Фокс. Я подумала, что, наверное, не поняла Гейл. Может быть, она попросила Льюиса сначала завезти ее к матери, и когда она говорила о квартире, возможно, имела в виду квартиру Вики.

— Что она сказала?

— Ах, я не знаю, я ничего не поняла. Вики была пьяна. В любом случае стало ясно, что их там нет.

— Чем еще вы занимались?

— Не знаю. Просто болталась по дому. Но когда приехала полиция, я не удивилась. Я была спокойна. Спросите Мерфа. Я была по-настоящему спокойна. Словно я этого ожидала.

— Вы догадались, что случилось нечто ужасное.

Джулия грустно кивнула. Наступило молчание. Ломакса переполняло сочувствие, но голос Френсис, когда она заговорила, звучал бесстрастно:

— Вы уверены, что рассказали нам все, Джулия?

— Да.

— Этот свидетель, консьерж в доме Гейл… Вы хорошо его знали?

— Не слишком. Может, он и видел меня, но не тогда, когда он утверждает. Видимо, это было тогда, когда я закончила уборку накануне вечером.

— Вы видели его?

— Нет.

Ломакс перевел взгляд с Курта на Френсис и обратно на Курта. Выражение их лиц казалось бесстрастным. Он решил, что они не верят Джулии.

— Вы больше никому не звонили, никуда не выходили?

— Нет, — ответила Джулия.

Ее простые ответы, как казалось Ломаксу, должны были посрамить скептически настроенных адвокатов. Френсис наклонилась, чтобы получше разглядеть лицо Джулии.

— Джулия, есть кое-что, о чем мы пока не говорили. Кое-что, о чем вы даже не спрашивали. Наказание. Если вас признают виновной.

Ломакс почувствовал, что его внутренние органы: желудок, селезенка, печень — все эти мягкие губчатые бесформенные органы сжались с силой, с которой им не совладать. Наказание. Он не спрашивал об этом раньше, потому что просто не хотел знать то, что сейчас скажет Френсис.

Ломакс посмотрел на Джулию. Она тоже ждала, обратив лицо к Френсис, на лице выделялись высокие скулы.

Голос Френсис был мягок.

— Просто вы должны понимать, что обвинительный приговор влечет за собой смертную казнь, — промолвила она.

Джулия не двинулась с места.

— Дело в том, — добавил Курт, — что здесь не может идти речь о сделке. Я имею в виду, что обычно Френсис договаривается с обвинением, но в вашем деле… за признание вины они могут предложить только пожизненное заключение. В лучшем случае. Таким образом, вам остается надеяться только на признание невиновности и последующий оправдательный приговор.

Ломакс возненавидел Курта за столь безрадостные слова и неумолимый стиль изложения. Вероятно, ему доставляет удовольствие произносить подобные речи. Джулия представила Курта как следователя, однако вел он себя скорее как юрист. Но не защитник, а обвинитель.

— Я не собираюсь, — сказала Джулия тихо, — признавать себя виновной.

Френсис подняла руку. Драгоценности тихо звякнули. Она подперла голову рукой и посмотрела Джулии в глаза.

— Как вы считаете, кто убил их? — спросила Френсис.

В ответ Джулия посмотрела на Френсис и с нехарактерной для себя твердостью промолвила:

— Знаю только, что не я.

ГЛАВА 10

Когда Ломакс отправился домой, чтобы выгрузить из машины вещи, Джулия поехала вместе с ним. Ему хотелось показать Джулии свой дом, и в ожидании ее прихода Ломакс даже прибрался немного. Кое-чем Ломакс гордился, например, верандой снаружи или лестницей внутри, сооруженными им собственноручно. Несколько лет назад Кэндис занималась на местных курсах, называвшихся «Керамические картины», и плоды ее трудов — огромные, многоцветные, состоящие из сотен глиняных лепестков картины — все еще висели на стенах рядом с лестницей, построенной Ломаксом. Уходя, Кэндис оставила картины Ломаксу.

— Жуткое дерьмо, — сказала она. — Делай с ними, что хочешь.

— Может, возьмешь хотя бы одну? — спросил Ломакс.

— Ни одной. Сегодня я считаю, что люди должны самовыражаться в ванной, а не на стенах. К тому же картины притягивают пыль. Хелен всегда чихает, когда поднимается по ступенькам.

Хелен редко появлялась рядом с лестницей, так как ступеньки вели в комнату Ломакса. В его логове потолок был стеклянным, стояли компьютер и маленький телескоп, повсюду были разбросаны книги и бумаги. Показывая Джулии дом, Ломакс оставил свое логово на потом.

— Тебе нравится? — спросил он, видя, что Джулия разглядывает картины из керамики, стоя на ступеньках лестницы.

— Ну, они такие… ну, не знаю. О чем они?

— Вот эта, например. Не помню, как называется, но она — моя любимая. Материнство. Кэндис сделала ее, когда была беременна Хелен.

— А…

Провожая Джулию в свое логово, Ломакс заметил, что ступеньки скрипят. Он посмотрел на нее — Джулия стояла на пороге комнаты и разглядывала ее. В одной из его бесчисленных фантазий они занимались любовью именно здесь.

— Знаешь, Ломакс, эта комната похожа на твой стол, только больше, — сказала она.

— Ты хочешь сказать, здесь такой же беспорядок?

— Гляди!

Сквозь окно на крыше Джулия увидела белку. Крышу затеняли деревья.

— Тут полно белок. Они не боятся людей, но не любят Депьюти, — сказал он.

Направляясь к окну, Джулия перешагнула через стопки бумаг, и белка, уловив ее движение, вскарабкалась вверх по ветке и исчезла из виду. Джулия миновала коллекцию пыльных двигателей и проводов, сваленных в углу. Детская игрушка, серая от пыли, висела на проволоке.

— Что это?

Ломакс с воодушевлением откликнулся:

— А это своего рода изобретение…

Спотыкаясь о препятствия, Ломакс приблизился к Джулии. Поднял один из моторчиков и сдул с него пыль. Стопка, из которой он извлек моторчик, угрожающе зашаталась.

— Это сделано для Депьюти, когда он был щенком. Своего рода игра, чтобы занять его, когда он оставался один и мог почувствовать себя брошенным. Называется Кролик.

Ломакс вытащил из стопки грязную игрушку. Тут же сооружение начало разваливаться — трубки, провода, двигатели, деревянные кубики, выключатели и микросхемы. Джулия захихикала, но не двинулась с места. Когда все стихло, они опустились на колени среди развалин.

— Это Кролик. Он подвешивается на веревке вроде резинки и прикрепляется проволокой к этим рельсам вверху так, чтобы он мог двигаться вперед и назад. Вот пес сидит и грустно смотрит вокруг, и тут включается программа. Кролик просыпается и начинает с ним играть.

Джулия была счастлива.

— А он работает?

Ломакс помедлил.

— Некоторое время работал. И немалое.

— Ах, Ломакс, ты такой умный, — сказала Джулия.

Довольный Ломакс покраснел.

— А закончилось все плохо, — вынужден был признать он. — Пес стал большим и свирепым. Механизм не выдержал сурового обращения. С некоторых пор мы больше не видели собаку рядом с игрушкой. Подозреваю, что Депьюти схлопотал небольшой удар электрическим током.

Джулия не успела ничего сказать, а Ломакс уже вытащил из стопки что-то еще.

— Остатки Солнечной системы, которую я делал для Джоэла… — Ломакс взмахнул маленьким шариком из полистирола. — Наверное, это был Нептун… не важно, они были прикручены так, чтобы Джоэл мог видеть, как вращаются планеты. Однажды Земля перестала вращаться вокруг Солнца, а я так и не починил ее… А этот маленький датчик я прикрепил к коту — до собаки у нас был кот, — датчик открывал коту дверцу, но не позволял войти еноту — чертов енот все время норовил пролезть в дом. Вот, смотри, датчик раздавлен, ну и кота тоже задавило…

Он потянулся за чем-то, лежащим внизу стопки. Ломакс чувствовал, что ему не хватает дыхания, но не мог остановиться.

— Господи, я и забыл об этом. Автоматический открыватель занавесок. Очень полезная вещь против воров, когда семья в отъезде.

— А он работает?

— Нас никогда не пытались обокрасть. С другой стороны, однажды мы вернулись домой на ленч, а занавески были закрыты. Похоже, система работала сама по себе.

Ломакс наклонился над клубком разноцветных проволок.

— А вот это я сделал для Джоэла. Он был очень активным ребенком. Кэндис беспокоилась, что он подползет к большой старой плите, которую мы иногда включали. Вот я и создал пространство, недоступное для ребенка, — если Джоэл вползал в него, раздавался звонок, и мы бежали туда.

Джулия захлопала в ладоши.

— Ты такой умный, — снова сказала она. — Ты можешь все.

Ломакс пожал плечами и положил проволоку на место. В комнате стало тихо.

— Может быть, я смогу помочь тебе?

Он посмотрел на Джулию, но она не отвечала, увлеченная телескопом.

— Я имею в виду, — настойчиво продолжил Ломакс, — что могу попытаться доказать, что ты невиновна.

— Этим занимаются Френсис и Курт, — заметила Джулия.

— Но я свободен все лето. Ты будешь находиться в обсерватории, а я-то нет.

Ломакс попытался объяснить, почему временно ушел из обсерватории. Джулия расстроилась, как и подозревал Ломакс, из-за Берлинза. Ломакс надеялся, что Джулия решит не возвращаться в обсерваторию, но как раз сегодня у нее была назначена встреча с Диксоном Драйвером по поводу будущей работы. Директор уже намекнул, что не собирается лишать Джулию работы, по крайней мере до суда.

— Чем ты можешь помочь мне? — спросила она.

— Многим. Я знаю, что в делах подобного рода нужны люди, которые будут искать и задавать вопросы… Следователь, конечно, Курт, но даже для него все это довольно нудная работа. Рутина. Но для меня…

— Ты же не детектив, Ломакс.

— И даже не адвокат. Знаю. Но я на твоей стороне. Ради всего святого, тебе нужен кто-то, кто находится на твоей стороне.

Джулия присела к телескопу. Ломакс внимательно наблюдал, как она провела рукой по всей длине прибора и мягко коснулась крышки. Джулия размышляла. Ломакс заметил, что губы ее слегка разжались.

Наконец она спросила:

— Думаешь, Курт и Френсис не верят мне?

Пальцы продолжали поглаживать металлическую поверхность.

— И да и нет. Да, потому что ты платишь им за то, чтобы они верили тебе. Но это вовсе не означает, что они действительно верят.

Джулия уронила руку.

— Джулия, тебя арестовали по подозрению в убийстве первой степени. Двойном убийстве. Очевидно, что многие люди считают тебя виновной.

— Ах! — вздохнула Джулия, и голова ее поникла.

Ломакс с трудом перебрался через многочисленные препятствия и взял ее за руку. Джулия переплела свои пальцы с его и нежно сжала руку. Свет из потолочного окна падал на ее волосы. Пыль кружилась в столбе света, который заставлял блестеть металлические части телескопа. Колени Джулии подогнулись. Ломакс смотрел ей в лицо. Казалось, что свет еще больше подчеркивает полноту ее губ.

— Позволь мне помочь тебе, — сказал он.

— Но как?

— Я верю тебе.

— Это мне не поможет.

Их лица приблизились. Они заговорили шепотом:

— Тот, кто верит тебе, будет стараться совсем не так, как тот, кому ты платишь.

Посмотрев вниз, Ломакс увидел, как пальцы Джулии нервно поглаживают крышку телескопа. В этом движении было что-то волнующее. Он ощущал одновременно возбуждение и решимость.

— Скажи Френсис и Курту, чтобы они позволили мне помочь. Прошу тебя.

Джулия подняла на него глаза. Губы слегка опухли. Она улыбнулась. Эта улыбка заставила Ломакса подвинуться поближе. Ломакс потянулся к ней и поцеловал. Джулия ответила на поцелуй. Ломакс проник языком в ее рот. Еще мгновение — и исчезнет одежда, останется только тело и ее влажный теплый рот, доставляющий такое наслаждение.

— Ломакс… — пробормотала она.

— М-м-м?

— Я должна вернуться в обсерваторию — в четыре тридцать у меня встреча с Диксоном Драйвером.

— Боже, нет!

Из всех событий, случившихся за последнее время, это самое худшее.

— Прости. Я… просто нет времени. Смотри, уже три часа. Я не могу опаздывать. Он уволит меня.

— Ты не сделала ничего плохого.

— Зачем ему работник, обвиняемый в убийстве?

Ломакс подумал: а разве Джулии так необходима эта работа? Он приготовился спорить и умолять.

Джулия прошептала:

— Прости.

Он посмотрел на ее рот. Губы распухли и увлажнились от поцелуев.

— О Боже!.. — простонал Ломакс.

Он с трудом спустился по несуразной скрипящей лестнице, которую сам сделал. Потратить столько времени, показывая Джулии керамические картины Кэндис и старый полистироловый шарик, который когда-то был Нептуном, когда он мог бы сейчас лежать с ней в постели и чувствовать, что она близка к экстазу!

Джулия обещала позвонить Френсис и предложить ей помощь Ломакса.

— Хочешь, — сказала Джулия, словно предлагая утешительный приз, — я позвоню прямо сейчас?

— Не проси, а просто скажи ей. Тогда она не сможет отказать.

— Я попытаюсь.

— Ты сама должна решать.

— Хорошо.

Пока она звонила в «Сэш Смит», Ломакс проверил электронную почту. Он не слышал, как Джулия разговаривала по телефону. Пришло письмо от Диксона Драйвера, которым Ломакс уведомлялся о том, что ему предоставлен творческий отпуск и что он будет немедленно проинформирован об окончании расследования.

Другое письмо из обсерватории пришло от Эйлин Фрайл. Она интересовалась: не знает ли Ломакс, что случилось с парой покрывал, которые пропали в ночь, когда он покинул обсерваторию, причем одно из них исчезло из его комнаты?

В записке от Ким излагалось то, что Ломакс и так уже знал: Добермен сменил Берлинза на посту руководителя проекта. (P.S. Что касается Добермена. Резвится как щенок. Хвастает, что отымел трех официанток. Вероятно, они так завертелись на кухне, что просто ничего не почувствовали.) Стоя посреди гостиной с письмом Ким в руке и кучей рекламных листков, счетов и конвертов у ног, Ломакс в первый раз остро ощутил, как не хватает ему обсерватории. Что он будет делать все это чертово лето? Он заспешил наверх.

— Что она сказала?

— Ей не слишком понравилась эта затея.

— И что?

— Она сказала, что готова встретиться с тобой завтра в пять, и я согласилась.

— Хорошо.

— Наверное, тебе следует побриться, — неожиданно добавила Джулия.

— Ладно.

Джулия собралась уходить.

— Я уже начинаю скучать по тебе. И кажется, мне не хватает обсерватории, — произнес Ломакс.

— Я расскажу тебе, как все пройдет.

— Держись подальше от Добермена.

— Ломакс, если Диксон Драйвер, несмотря ни на что, оставит меня в обсерватории, Добермен станет моим новым начальником.

Он уже думал об этом. Во всей этой дурацкой истории данное обстоятельство больше всего тревожило Ломакса.

— Это означает, — добавила Джулия, — что мой стол будет стоять в трех футах от его. Как я смогу держаться от него подальше? Кроме того, он довольно приятный человек.

— Не ближе, чем в трех футах.

— Да что с тобой. Ломакс?

Джулия села в машину. Ломакс наклонился. Она медленно поцеловала его.

— О Боже… — снова проговорил Ломакс.

— Ты позвонишь мне вечером в обсерваторию?

— Конечно.

И она уехала.

* * *

На встречу с Френсис Ломакс опоздал. Администратор в «Сэш Смит» велел ему ждать, и ждать пришлось так долго, что Ломакс решил, что наказан за непунктуальность. Он с трудом прочел в журнале интервью со знаменитостью, так и не поняв, про кого читал.

— Вы уверены, что она знает о моем присутствии? — спросил он у администратора.

— Да, — ответил администратор, не поднимая глаз.

Наконец Ломакса пустили в кабинет Френсис. Та тепло поздоровалась с ним, пожала руку, и они сели, но не за стол Френсис или за стол для конференций, а в кресла.

— Послушайте, а ведь вы даже не учились на юриста, и у вас нет никакого опыта, а все-таки вы добились своего, — сказала Френсис, наливая ему кофе.

Говоря это, она улыбалась, и Ломакс понял, что нравится ей.

— Да ладно вам, Френсис, — сказал он с обезоруживающей улыбкой.

— Ладно? А известно ли вам, сколько студентов, выпускников и практикантов готовы быть здесь на побегушках?

— Я не такой, как они.

— Разумеется, они квалифицированнее вас.

— Мною движет нечто гораздо более сильное, чем карьерные амбиции.

Френсис устало вздохнула:

— Вы влюблены в нее.

— И я знаю, что она невиновна.

Она посмотрела на него понимающим взглядом:

— Вы влюблены в нее. Так что ваше мнение ничего не значит.

— Я влюблен в нее, потому что я ее знаю. И я уверен, что она не может быть причастна к подобному убийству.

Ломакс понимал, что слова его пусты. Он почувствовал неловкость.

— Я верю, что все мои клиенты невиновны. Я — адвокат защиты.

Ломакс с чувством вздохнул.

— Вы считаете… — На лице Френсис появилось сосредоточенное выражение. Она не смотрела на Ломакса. — Вас тревожит роль «Сэш Смит» во всем этом. Вы считаете, что поскольку Льюис Фокс взял деньги для фирмы, мы постараемся скрыть данный факт, даже если это повредит Джулии.

Ломакс поставил чашку на низкий столик. Кофе расплескалось на блюдце.

Френсис продолжила:

— Вас беспокоит, что здесь налицо конфликт интересов.

— Нечто подобное приходило мне в голову.

— Я так и думала.

Ломакс заметил:

— Это приходило мне в голову, но я не верил в то, что вы способны на такое.

Френсис улыбнулась, но тут же парировала:

— Значит, без всяких доказательств вы выносите мне вердикт: невиновна. И хотите, чтобы я относилась к вам серьезно, если тот же вердикт вы выносите Джулии и уверяете, что собираетесь доказать это?

— А разве вину нужно доказывать? Разве невиновность не предполагается изначально?

Ломакс тоже улыбнулся. Он знал, что нравится Френсис и ей по душе эта игра и что в конце концов она позволит ему участвовать в расследовании.

— Ну что ж, — согласилась Френсис, — раз уж так вышло, вы не пожалеете, что доверились мне. Я никогда не поставлю интересы фирмы выше интересов клиента. Я должна посоветоваться по вопросу этичности нашей позиции. Здесь все на грани. Однако директора нашей фирмы считают, что раз убит один из основных партнеров, то мы должны вмешаться в расследование его дела.

— Это дело Джулии, — сказал Ломакс.

— Откуда, — спросила Френсис после паузы, — откуда у вас столько свободного времени, чтобы помогать нам?

Ломакс рассказал ей о своих подозрениях, обвинениях и своем изгнании из обсерватории. Френсис напряженно слушала. В конце она кивнула, но никак не прокомментировала его рассказ.

— Хорошо, — сказала она. — Наверное, мы найдем для вас работу. Только не ожидайте, что к вам станут относиться иначе, чем к двадцатидвухлетнему практиканту, который вертится тут на побегушках. В этой работе нет ничего волнующего. Нудные телефонные звонки, люди, которые ничего не знают и не стремятся помочь, уйма бумаг — короче, рутина. Обсерватория предложила вам хотя бы половинный оклад или что-нибудь в этом роде?

— Угу.

— Замечательно, потому что мы не сможем заплатить вам ни цента.

Ломакс добродушно усмехнулся.

— И хотя время от времени, например, если вы будете опрашивать кого-нибудь особенно отталкивающего, ваш внешний вид может помочь, но в большинстве случаев вы просто не можете выглядеть так, как сейчас.

Улыбка Ломакса слегка спала.

— И как я должен выглядеть? Как Курт?

Френсис смотрела на него, не мигая.

— Вы хотите сказать, что я должен надеть… костюм?

— Да, купите себе один. Замечательно, что сегодня вы побрились. А как насчет того, чтобы делать это ежедневно?

— О Господи!

— Это не противоречит вашим убеждениям, доктор Ломакс?

— Нет.

— Сможете завтра прийти сюда в восемь тридцать?

— Да.

— Хорошо, тогда и посмотрим на вас.

— В этом… костюме, который я куплю.

— В вашем новом костюме. А сейчас я должна вернуться домой к дочери. — Френсис повернула рамку с двойной фотографией на столе. — Это Мэри, — сказала она.

Мэри широко улыбалась крохотными зубками. Она сжимала игрушку — пушистого котенка. У девочки были рыжие волосы.

— Ей около года?

— Почти. Будет тридцатого мая.

— Прелестно, — сказал Ломакс, и Френсис улыбнулась.

Другая фотография изображала Френсис с мужем и двумя маленькими детьми. Фотография была сделана на зимнем пляже, семья закутана в разноцветные зимние одежды. Френсис, в джинсах, с развевающимися по ветру волосами, невозможно было узнать. Муж ее удивил Ломакса. Он был на пару дюймов ниже жены, лыс и толст. Маленький мальчик прыгал, держа его за руку. Младший ребенок сидел на плече Френсис и на плече ее мужа.

Ломакс взглянул на Френсис — на ее лице застыла нежная улыбка.

* * *

Он вел машину уже пятьдесят минут, когда наконец понял, почему ему так грустно. Ломаксу захотелось увидеть Кэндис и детей. Сейчас, немедленно. Однако сегодня был четверг. По четвергам Кэндис, Роберт и дети всегда выходили из дома. Они обедали в городе, а затем шли в кино или, реже, в театр. Однажды они проделали путь до Сан-Франциско, чтобы посмотреть знаменитую европейскую балетную труппу. Кэндис считала, что такие совместные выходы укрепляют семью.

Ломакс направился в торговый центр и купил костюм. Продавец так же, как и Ломакс, сомневался в том, что он ему вообще нужен. Покупка костюма оказалась неприятным испытанием. Ломакс подозревал, что костюм ему мал.

— Я купил костюм, — сообщил он Джулии, позвонив ей, как только приехал домой.

Она воскликнула:

— Ты купил костюм, Ломакс! В торговом центре?

Ломакс был уверен, что слышит в трубке мужской голос.

— Кто там?

— Курт. Он говорит, что нельзя купить хороший костюм в торговом центре.

— А кто говорит про хороший костюм? И что, черт подери, он там, делает?

— Он приехал проведать меня. Задать вопросы.

Ломакс закипел. Почему он должен верить, что Курт сегодняшним вечером собирается проделать обратный путь?

— А не мог он задать тебе вопросы по телефону?

— Он привез бумагу, чтобы я подписала, — объяснила Джулия. — Зачем ты купил костюм?

Ломакс сказал, что костюм ему нужен завтра к восьми тридцати, а затем объяснил для чего. Наступило долгое молчание.

— Френсис собирается дать тебе работу в «Сэш Смит»?

Ломакс гадал, не повторила ли она эту фразу вслух специально для Курта.

Джулия продолжала:

— Ты уверен, что хочешь этого? Начинать утро с бритья, ходить в офис и даже не получать за это плату?

— Да, уверен, — ответил Ломакс.

— Но ты мог бы ходить в походы с собакой. Скоро дети закончат учебу, и вы могли бы все каникулы заниматься чем угодно.

— Я найду время для Хелен, Джоэла и собаки.

— Курт, — сообщила Джулия, — вовсе не обрадован новостью.

— Не повезло ему, — заметил Ломакс.

Он слышал приглушенные голоса. Курт и Джулия о чем-то разговаривали, и Джулия положила руку на трубку, чтобы Ломакс не слышал их. Он почувствовал, как тело напряглось от ярости.

— Неужели это правда? — послышался голос Курта, более хриплый и резкий, чем помнил Ломакс.

— Да, — сказал Ломакс, отведя трубку от уха.

При звуках голоса Курта Ломакс представил себе, как лицо его сердито дергается вверх и вниз. Должно быть, оно превратилось в одну огромную челюсть.

— Не могу поверить, что Френсис пошла на такое! Пустая трата ее времени, вашего времени, да и, если быть честным, Ломакс, моего тоже. Я не нуждаюсь в чертовых любителях, которые будут болтаться вокруг, задавая глупые вопросы и мешая расследованию.

Ломакс промолчал.

— Я вот что хочу сказать, — не останавливался Курт. — Даже если бы вы только подавали кофе! Разве мне нужен парень с дюжиной дипломов, в дешевом мятом костюме, чтобы подавать кофе? Помилуйте! Должно быть, у Френсис не все дома!

Однако ночью Ломакс вспоминал слова Джулии, а не Курта. Ломакс обещал себе творческий отпуск много лет подряд, и вот он получил его, хотя и не так, как рассчитывал. Вместо того чтобы проводить время на свежем воздухе с детьми, он должен будет все лето торчать в центре города, в кондиционированном помещении — там, где его присутствие едва терпят, а его полезность весьма сомнительна. И каждый день будет видеться с Куртом.

Ломакс вспомнил, как Джулия улыбнулась ему, а затем велела лечь и расслабиться. Вспомнил, что ощущал прошлой ночью, когда ее теплое тело лежало рядом. Подумал о ее беспомощности и уязвимости. Ломакс должен был вспомнить все это, чтобы понять, ради чего собственноручно подверг себя столь суровому испытанию.

ГЛАВА 11

— Неплохо, — сказала Френсис, оглядывая Ломакса с головы до ног.

Ломакс ощупывал воротничок и недавно купленный галстук.

— Он задушит меня. Вероятно, до смерти, — отвечал он.

— Когда я впервые надела серьги, то думала, что они оторвут мне уши. А теперь…

Ломакс посмотрел на ее серьги. Золотые подвески, словно слезы, свисали с мочек.

Вошел Курт, неся три маленьких картотечных ящика один на другом, так что верхний доставал ему до подбородка и подпирал его чудовищную нижнюю челюсть.

С глухим стуком он поставил ящики на кофейный столик.

— Привет, Ломакс, — произнес он уныло. — А вот и наше расследование.

Френсис пояснила:

— Районная прокуратура обязана предоставить нам копии всех документов: фотографий, заключений, заявлений… так вот, документы пришли вчера. Курт, наверное, вчера вам не хватило времени ознакомиться с ними?

— Естественно, — ответил Курт. — Пришлось работать всю ночь.

Ломакс почувствовал облегчение. Прошлой ночью Курт читал полицейские отчеты. Значит, он не мог быть с Джулией. Он посмотрел на Курта и заметил, что на лице его залегли тени, а речь более отрывиста, чем обычно. Казалось, внутри Курта произошел маленький неконтролируемый взрыв, который сейчас увлекал его вон из комнаты.

— Есть некоторые вещи, которые я должен проверить прямо сейчас, — сообщил Курт уже от двери.

— Вы уже уходите? — спросила Френсис. — Нам нужно обсудить кое-что. Около половины двенадцатого.

— Хорошо, я буду, — послышался издалека голос Курта.

Френсис перехватила взгляд Ломакса. Мгновение казалось, что адвокат собирается что-то сказать, но вместо этого она жестом пригласила его присесть в кресло.

— Вам следует просмотреть все это, прочесть, сделать выписки. Если в десять сорок пять ко мне придет клиент, вы можете пойти в кабинет Курта, хотя я думаю, что сегодня клиент не появится. Спрашивайте, если чего-нибудь не поймете. Почти все утро я буду в кабинете. Наливайте себе кофе.

Ломакс сел, а Френсис взяла верхний ящик, открыла его и поставила перед ним на низкий столик. Потом налила обоим кофе из автомата и удалилась к своему столу.

— Должна предупредить вас… Полицейские фотографии, они… весьма специфические. Если вы не привычны к такого рода вещам и даже если привычны, все равно они покажутся вам… Ладно, я предупредила. Если кто-нибудь войдет, убирайте фотографии. Здесь все знали Льюиса.

Ломакс видел, что фотографии лежат в середине ящика. Он методично подбирался к ним, читая заявление Джулии, заявление свидетеля в квартире Гейл, где были найдены тела, отчет полицейского с места преступления, описание волокон, отпечатков и баллистические отчеты. Здесь имелись записи телефонных звонков с аппарата Джулии в утро убийства, туманные воспоминания людей, видевших Гейл и ее отца в аэропорту, другие заявления, даже заявление Мерфи Маклина, в котором говорилось, что Джулия едва отреагировала, когда он принес ей ужасные вести. Шериф утверждал, что ему не раз приходилось доставлять печальные новости, но никогда еще он не видел, чтобы кто-нибудь воспринял их так, как Джулия.

Ломакс пил уже третью чашку, когда добрался до конвертов с фотографиями.

Обе жертвы были убиты с близкого расстояния. Лицо Льюиса осталось почти неповрежденным, за исключением маленького участка под левым глазом. В смерти оно сохраняло живое выражение смертельно напуганного или очень пьяного человека. Виднелся ровный ряд зубов. Развернутая фотография показывала, что тело Льюиса было слегка повернуто в направлении тела дочери, в противоположную сторону от убийцы.

Этот человек испытал такой немыслимый ужас и потрясение, что даже рассматривать фотографию казалось Ломаксу вопиющим вторжением в чужую частную жизнь. И все-таки Ломакс мог смотреть на нее. Кондиционер трещал. Чашка кофе остывала перед ним на столе. Чуть погодя Ломакс даже потянулся к ней, но не смог выпить ни глотка.

— Как вы, Ломакс?

Он поднял глаза и увидел, что Френсис разглядывает его поверх стола. Ломакс понимал, что иначе и быть не могло.

— Спасибо, нормально.

— Фотография Гейл еще хуже. Я предполагаю, что она решила перехватить человека, который напал на отца, поэтому от нее мало что осталось. Вы уверены, что хотите?..

Но Ломакс уже смотрел на Гейл. Он с трудом сглотнул, борясь с тошнотой. Большая часть лица отсутствовала, а та, что осталась, казалась искажена гримасой смеха. Губы оттянуты вверх, открывая то, что осталось от рта. Глаз не было, а там, где должен находиться нос, виднелась кровавая впадина. В задней видимой части черепа скопилась кровь, словно в разбитой китайской чашке. Ломакс не заметил следов мозга. Вероятно, мозг и был тем месивом, что покрывало диван и ковер.

— Ломакс?..

Он рассматривал другие фотографии. Диван был сфотографирован с разных углов. Иногда казалось, что в застывшей гримасе содержится нечто большее, чем смех, в зависимости от того, где стоял фотограф.

Ломакс поднял взгляд. Френсис все еще смотрела на него. Они разглядывали друг друга, пока Френсис наконец не заговорила:

— Вероятно, вы не скоро забудете эти снимки.

Ломакс кивнул, сознавая, что теперь уже никогда их не забудет.

— Вы читали отчеты? Ей стреляли в затылок. Поэтому лицо так разнесло.

Ломакс снова кивнул.

Он продолжал изучать содержимое ящиков, делая пометки. Было уже почти одиннадцать, когда он закончил. Клиент Френсис так и не появился, а сама она куда-то вышла. Ломакс не мог заставить себя забыть о первом ящике. Он не раз вынимал стопку фотографий, разворачивал их, словно конфету.

Рядом прошелестела фигура в зеленом. Это вернулась Френсис. Ломакс не заметил, как она проскользнула в комнату.

— Ломакс, не надо, уверяю вас. Это ни к чему.

— Я не разглядываю жертвы. Просто пытаюсь рассмотреть квартиру, — сказал Ломакс, хотя невозможно было смотреть на диван, ковер, полки и мебель, не замечая окровавленных тел в центре фотографий.

Френсис присела рядом с ним:

— Квартиру? Зачем?

Ломакс пожал плечами:

— Инстинкт астронома. Почти все свое время я провожу, наблюдая за глубоким космосом и не замечая яркого света нашей галактики, которая сама по себе зачастую гораздо интереснее.

— И что же интересного вы разглядели на этот раз?

— Не знаю, — признался Ломакс.

— Но что-то же вы заметили?

— Ну хорошо… На этой фотографии я увидел уголок какого-то плаката… там написано «жаловать». Я решил, что это часть от «Добро пожаловать». Не слишком большая находка, но и то хорошо, ведь это доказывает, что Джулия была в квартире раньше и объясняет, почему там полно ее отпечатков. И на этой…

Ломакс вытащил фотографию двух раскинутых тел. Френсис взяла ее и принялась рассматривать.

— Вы не согласны с моей теорией о том, что Гейл пыталась перехватить убийцу?

— Возможно. Однако в полицейском отчете сказано, что пуль было три и две из них попали в нее…

— Стреляли в Льюиса, а Гейл попала под выстрел. Льюис умер мгновенно. Затем убийцы решили, что девушка еще жива, и выстрелили еще раз, чтобы убедиться в ее смерти.

— Может быть, но это своего рода лукавая теория. Руководитель моего проекта профессор Берлинз — я рассказывал вам о нем — всегда говорил, что для объяснения любого факта легче всего применить лукавую теорию. Сложнее найти простое объяснение.

Френсис улыбнулась.

— К сожалению, — продолжил Ломакс, — простое объяснение подтверждает версию обвинения. Кем бы ни был убийца, он испытывал к Гейл гораздо большую неприязнь, чем к Льюису.

— Возможно, приязнь или неприязнь здесь не имеют значения. Это мог быть наемный убийца. — Френсис вернула фотографию. — Однако я учту ваши слова. Что-нибудь еще?

— Я только что заметил нечто странное, и это, по-моему, не упомянуто ни в одном отчете. Вот здесь.

Френсис снова посмотрела на снимок. Он был сделан сверху. Или фотограф был большого роста, или он стоял на какой-нибудь коробке.

— М-м-м… нечто странное…

Френсис рассматривала заставленные всякой всячиной книжные полки, телевизор, диван.

— Смотрите на тела, а не на окружающие предметы. На самом деле это очень мелкая и незначительная деталь.

— Ну хорошо, покажите мне.

— Гейл… у нее на руке двое часов.

Френсис сморщилась.

— А… вы считаете, это наручные часы? На другой руке?

— Мне показалось, что у нее часы на обеих руках.

Френсис кивнула:

— Видимо, вы правы. Должна признаться, я поражена вашей наблюдательностью.

— Наблюдать — моя профессия.

— Это может быть просто браслет… нужно найти полицейское описание ее личных вещей. — Френсис потянулась к другому ящику. — Обычно они кладут его сверху… Да, Ломакс, ну и беспорядок вы тут развели.

Ломакс не стал отрицать очевидного. Хотя раньше ящики и были переполнены, внутри их документы располагались в строгом порядке. Теперь конверты и уголки страниц смялись. Ломакс вытащил листок из середины ящика.

— Ну, для недотепы беспорядок и есть изощренная и точная система, — извинился Ломакс.

— Однако для прочих эта система лишена смысла, — мягко возразила Френсис.

Он посмотрел на нее, но она не ответила на взгляд. Френсис изучала листок.

— Здесь сказано, наручные часы… и здесь тоже. Похоже на ошибку.

— Не думаю.

— Я тоже. Возможно, она носила двое часов. Мы могли бы спросить у Джулии.

— О чем вы хотите спросить у Джулии?

Появился Курт. Он остановился рядом с ними.

— Ломакс кое-что заметил… — Френсис протянула Курту снимок — он вздрогнул. — Эта рука внизу… у Гейл на руке вторые часы. Вот здесь…

Курт содрогнулся. Он старался не смотреть на фотографию.

— И что с того? — спросил он.

Ни Ломакс, ни Френсис не ответили.

— Уже одиннадцать тридцать, Френсис. Где вы хотели поговорить?

Курт все еще маячил перед ними.

— Прямо здесь, Курт.

Курт не двинулся с места. На лице его был написан вопрос, глаза пристально изучали Френсис.

Она в ответ молча посмотрела на него, затем сказала:

— Я считаю, Ломакс должен присутствовать. Если он собирается помогать нам, он должен участвовать в обсуждении.

Несколько секунд Курт пристально сверлил глазами Френсис. Казалось, что он собирается спорить. Затем он включил пару настольных ламп, выбрал место за столом и скрестил ноги. Ломакс тревожно заворочался в кресле.

— Итак, — начала Френсис, — вы просмотрели документы в ящиках. Теперь скажите, что вы обо всем этом думаете, Курт.

Курт глубоко вздохнул.

— Мне непросто говорить в присутствии Ломакса, но если вы настаиваете…

Френсис мягко улыбнулась ему.

— Что ж, похоже, обстоятельства для Джулии складываются не слишком удачно. Ее утверждения не подтверждаются доказательствами. Она говорит, что не выходила в утро убийства. А свидетель утверждает, что видел ее. Она говорит, что не слышала звонков. А что нам заявляет телефонная компания? Звонки были. Джулия считает, что четыреста пятьдесят тысяч предназначались для Льюиса. И что же мы видим? Она дала их Гейл. Вот так.

— Вот так, — эхом повторила Френсис.

— Это значит, что нам предстоит еще поработать с Джулией. Но давайте смотреть на вещи позитивно. — Курт старался выглядеть бодро. — Версия обвинения: Джулию шантажировали, и шантаж стал мотивом убийства. Это легко оспорить. Свидетельства с места преступления: мы сможем объяснить почти все, за исключением показаний нового свидетеля, но, наверное, нам удастся разрушить и их. Наши действия: сокрушить версию обвинения, доказать, как слабы свидетельские показания, и предложить объяснение, приемлемое для мозгов присяжных. — Курт впервые посмотрел на Ломакса: — Советую вам прочесть судебные репортажи об одном из самых удачных дел Френсис. «Народ против Теобальда». Она не просто сровняла с землей аргументы обвинения, но также подкинула присяжным новую версию — чтобы было о чем чесать языками.

Френсис спросила:

— Вы по-прежнему считаете, что нам следует придерживаться той линии, что Льюис, а не Гейл был предполагаемой жертвой?

— Да. Однако этот путь через минное поле.

Френсис бросила быстрый взгляд на Ломакса. Заметив это, Курт добавил:

— Я говорю вовсе не про финансовые нарушения в «Сэш Смит».

— Знаю, — сказала Френсис.

Наступило молчание. Ломакс поежился. Он чувствовал, что вспотел от жара настольных ламп, которые включил Курт.

— Что ж, вы сами хотели, чтобы он присутствовал, — напомнил Курт Френсис.

Он встал и прислонился к спинке кресла — тень его легла через стол и упала на Ломакса. Ломакс вспомнил, как, путешествуя однажды в пустыне, он остановился отдохнуть у скал и обрадовался внезапно накрывшей его тени. Подняв голову, он обнаружил, что радовался зря. Тень отбрасывали крылья грифа, парящего в небе.

— Теперь сами и скажите ему, — обратился Курт к Френсис.

Френсис виновато улыбнулась Ломаксу.

— Возможно, вам не слишком приятно будет услышать это. Мы почти уверены, что у Льюиса был роман, а возможно, и серьезная связь незадолго до смерти.

Ломакс задержал дыхание. Затем выдохнул.

— Это не та информация, которую Джулии необходимо знать, пока мы не будем совершенно уверены, что все это имеет отношение к нашему делу, — заверила его Френсис.

— Возможно, она уже знает, — заметил Курт.

Френсис пожала плечами.

— В общих чертах, Ломакс, — произнес Курт, наклонившись над ним, — вот так обстоят наши дела. Черт подери, за что бы мы ни взялись, мы находим все больше доказательств в поддержку обвинения.

ГЛАВА 12

Френсис сказала Курту, что следующие несколько дней Ломакс будет работать вместе с ним. Она хотела, чтобы Курт показал ему, как опрашивать возможных свидетелей и собирать информацию, и чтобы Ломакс понял, как с этой информацией работать. Нижняя челюсть Курта выражала олимпийское спокойствие, однако происходящее ему явно не нравилось.

— Забирайте Ломакса в свой кабинет, — сказала Френсис, — а если ему понадобится стол, посадите его вместе с практикантами.

Нежелание Курта пускать Ломакса к себе смягчалось гордостью за свой кабинет. Он располагался на темной стороне здания. В нескольких ярдах за окном огромное сверкающее здание устремлялось ввысь. В комнату не заглядывало солнце. Она была окрашена белым, горели лампы. Их свет казался очень резким. Из-за этого на голые стены ложились причудливые тени.

Все предметы в комнате располагались в одну линию с рабочим столом или под углом в девяносто градусов к нему. Лишь единожды протяженность белых стен нарушалась. Восемь маленьких черно-белых фотографий висели на одинаковых расстояниях друг от друга. Они образовывали прямоугольник. На фотографиях, как заметил Ломакс, были изображены какие-то безлюдные пейзажи, в основном необычно пустынные городские улицы.

Очевидно, клиенты не допускались в эту часть офиса. Курт уселся за стол, жестом показав Ломаксу на единственное пустое кресло. Оно оказалось неудобным. Вероятно, кресло предназначалось для практикантов, секретарей и младшего персонала «Сэш Смит».

Курт вздохнул.

— Ну что ж, Ломакс, приступим, — устало проговорил он, потянувшись к блокноту. — Вот так я работаю с информацией. Не пытайтесь спорить со мной — только время потеряете. Там, в обсерватории, такие ребята, как вы, очевидно, применяют другие методы, но свой метод, если упоминать об удачных расследованиях, я использовал в деле «Народ против Теобальда», и он еще никогда не подводил меня.

Пока Курт рассказывал, Ломакс смотрел на стену, где профиль Курта, прекрасно видимый на белой стене, увеличивался в несколько раз. Тень нижней челюсти Курта зачаровывала его. Когда Курт зевал, казалось, что она доставала до пола. Тень исчезла, когда Курт обратился к компьютеру, чтобы объяснить, как работает программа. Ломакс еще раз, с близкого расстояния, посмотрел на черно-белые фотографии и понял, что это полицейские фотографии мест преступлений. Улицы были пустынны, потому что людей удалили, на земле виднелись четко очерченные мелом контуры жертв.

— Даже и не думайте, что Френсис доверит вам проводить опрос по-настоящему важных свидетелей, — заключил Курт. Он поднял стопку бумаг, а затем положил ее обратно на то же место. — В основном вам придется копаться во всяком дерьме.

Ломакс кивнул.

— Что ж, приступим.

Курт повел Ломакса по лабиринту темных коридоров, затем вниз по короткой лестнице с высокими ступенями.

— В те времена, когда дом принадлежал Кристиансену, здесь жили слуги, — заметил Курт. Он открыл дверь какого-то чулана: — Будете работать здесь.

Стол прилепился к дальней стене комнаты. Потолок был так низок, что Ломаксу пришлось пригнуться, чтобы войти. Чем ближе Ломакс подходил к столу, тем выше становился потолок. Над головой располагалось маленькое круглое окошко.

— Простите за тесноту, — неискренне извинился Курт. — Вам досталась самая странная комната в этом старинном здании. Прямо над ней — лестница.

Тут же кто-то начал спускаться вниз. Каждый шаг отзывался глухим стуком.

Протиснувшись между столом и стеной, Ломакс сел. Курт положил на стол папку и объяснил Ломаксу, чем тот будет заниматься. Телефонная компания предоставила распечатку звонков с домашнего телефона Льюиса. «Сэш Смит» также подготовила список телефонов, по которым Льюис звонил из кабинета и из машины. Задача Ломакса заключалась в том, чтобы выяснить, с кем Льюис разговаривал по телефону в течение трех месяцев, предшествовавших убийству.

— Это имена тех, кому звонил Льюис. Однако только имен недостаточно. Вы должны выяснить, кто эти люди и почему они ему звонили. Существует несколько способов добиться этого. Вы можете сказать, что попали не туда или что вы разыскиваете Льюиса, короче, придумайте любое приемлемое объяснение вроде того, что вы его старый друг и давно потеряли с ним связь…

— А что, если я скажу правду — что я помогаю в расследовании убийства Льюиса Фокса?

Курт холодно посмотрел на него:

— Можете говорить все, что угодно, Ломакс, лишь бы вам отвечали. И помните, вместе с вами эту же работу делает сотрудник районной прокуратуры, кто-то из новеньких — набирает те же телефонные номера и делает те же выводы. Вероятно, ему не больше двадцати.

Курт повернулся, чтобы уйти.

— Кстати, вы делите одну телефонную линию с Марджори и Ферном, парочкой наших молодых сотрудников.

Комната содрогнулась, когда Курт затопал по ступенькам лестницы.

Ломакс потерял ручку. Его интересовало, где находится автомат с кофе. Он проголодался. Он побродил по бывшим комнатам слуг, пытаясь завязать приятельские отношения с секретарями и одолжить ручку. Познакомился с Марджори. Та застонала, когда услышала, что отныне им придется делить одну телефонную линию.

— Замечательно, просто замечательно. Что ж, сейчас я собираюсь на ленч, поэтому можете пока пользоваться телефоном, но он мне понадобится, когда я вернусь.

— А как насчет Ферна?

— Слава Богу, он в отпуске, иначе нас было бы трое на одной линии.

Марджори оказалась грузной девицей, длинные темные волосы переброшены через плечо. Она даже не улыбнулась ему.

Ломакс вернулся за свой стол. Как бы он ни ворочался, все равно устроиться с комфортом ему не удалось. Прежде всего он позвонил Джулии. Ломакс хотел спросить, если ли у нее записная книжка Льюиса, которая помогла бы выяснить, кому принадлежат телефонные номера. Телефон Джулии не отвечал.

Затем он позвонил Кэндис.

— Не хочешь взять к себе на эти выходные Джоэла и Хелен? — спросила она быстро.

Ломакс знал, что в выходные у Кэндис годовщина свадьбы.

— Я мог бы взять их на прогулку в горы.

— Замечательно.

— Уже достаточно тепло, чтобы мы могли переночевать в горах.

Возникла пауза.

— Хорошо, — осторожно согласилась Кэндис.

— Я звоню, чтобы сказать, что если я тебе понадоблюсь, то найти меня можно по этому номеру.

Кэндис записала номер.

— Ты пробудешь все лето в университете или где-то еще?

— Нет.

— А где же?

Ломакс осмотрелся. Кто-то спускался по лестнице. В комнате почти не было света. Он почувствовал себя несчастным.

— Это долгая история, Кэндис.

— Ломакс… с тобой все в порядке?

Его обрадовало что-то похожее на сочувствие в голосе бывшей жены.

— Да. Все хорошо.

— Расскажи мне.

— Сейчас я не могу. Я должен сделать несколько звонков, а линию делят со мной еще два человека. К счастью, один из них сейчас в отпуске.

— Послушай. Просто скажи мне, где ты находишься и что ты там делаешь.

Ломакс попытался изложить Кэндис отредактированную версию последних событий, но закончил, как обычно, тем, что рассказал ей все. Это не принесло ему успокоения. Казалось, он рассказывает о ком-то другом — о человеке, который совершил ужасную ошибку.

— Ты совершил ужасную ошибку, Ломакс, — произнесла Кэндис, когда он закончил.

— Ты же не думала, что я все еще в обсерватории, работаю над Ядром Девять?

— Слушай, возвращайся. Бросай эту «Сэш Смит», сходи к Диксону Драйверу, извинись, вернись на работу…

— Нет, — несчастным голосом ответил Ломакс.

Он без особого успеха начал набирать телефонные номера. Если Ломакс попадал в какую-нибудь фирму, то выяснить ее адрес и особенно поле деятельности оказывалось весьма просто. Однако чаще автоответчик просил оставить сообщение, или недовольный голос сообщал, что не знает никакого Льюиса Фокса.

Ломакс решил последовать совету Курта. Поначалу это помогало.

— Э… я пытаюсь найти старого друга… Его имя Льюис Фокс…

— Смелее.

Голос был грубым и прерывистым. Он принадлежал женщине, вероятно, пожилой.

— Если вы не видели его несколько лет, то, вероятно, вам неизвестно, что он развелся. Несколько лет назад. Я забыла, когда это было.

Голос стал таким хриплым, что почти пропал.

— Извините, — сказал Ломакс.

Должно быть, это мать Льюиса.

— Я больше не выходила замуж.

— Нет? — снова смешался Ломакс.

— Могла бы, но не выходила.

Казалось немыслимым, что голос принадлежал первой жене Льюиса.

— Нет. Никогда. Я никогда больше не выходила замуж. Да, еще кое-что о Льюисе. Кроме того, что он развелся. Вы должны знать. Сейчас я вам скажу.

Ломакс решил, что женщина пьяна.

— Что же?

— Он развелся.

— Да…

— И умер. Сейчас вы поражены. А если я расскажу вам подробности, вы еще больше удивитесь. Сегодня утром мне звонила девушка и тоже искала Льюиса. Я сказала, что он умер. Она тоже удивилась. Я сказала, что могу еще больше поразить ее. Я могу поразить ее еще больше…

Женщина что-то пробубнила. Она пьяна или безумна?

Уже второй раз Льюису говорили, что сегодня им уже звонила девушка, которая спрашивала о Льюисе Фоксе. Должно быть, это кто-то, работающий на стороне обвинения, как и предупреждал Курт. Девушка на другом конце города тоже продвигалась по списку телефонов Льюиса. Она звонила по тем же номерам, обсуждала те же вопросы по тому же делу, однако ей платили за то, чтобы она пришла к совершенно другим выводам. Ломакс решил обогнать ее, начав с конца списка. — …и мою дочь. Это и его дочь. Ужасное преступление и страшная трагедия. Гейл. Она была такой юной… — продолжал женский голос.

Ломаксу с трудом удалось завершить разговор.

Он позвонил в обсерваторию и спросил Джулию. Добермен взял трубку. Ломакс надеялся, что Добермен не узнает его голоса.

— Она еще не вернулась с ленча, Ломакс, — ответил Добермен.

Ломакс позвонил профессору Берлинзу. Миссис Берлинз была осторожна:

— Э… а кто его спрашивает?

Ломакс назвал свое имя — наступила пауза.

— Зачем вы звоните моему мужу? — требовательно спросила миссис Берлинз.

Сейчас в ее голосе уже не чувствовалось неловкости.

— Чтобы узнать, как он.

— Паршиво. Благодаря вам, — ответила она. — Человек завершает выдающуюся карьеру, бесславно отползая в тень, окутанный облаком подозрений. Мне кажется, вам должно быть понятно, почему он чувствует себя паршиво.

Ломакс попытался возразить, что карьера Берлинза еще не завершена, что это была ошибка, что профессор вернется в обсерваторию в сентябре, но миссис Берлинз отключилась.

Еще не повесив трубку, Ломакс услышал, как Марджори заговорила на другом конце провода:

— Слушайте, да она просто сумасшедшая! — заметила она добродушно. — Сейчас моя очередь звонить.

Ломакс положил голову на руки. Ему предстоит провести лето, собирая информацию о ювелирных магазинах и ресторанах, в которые звонил умерший, о гаражах, в которых он чинил машину, о страховых агентах, с которыми он имел дело. А также о встречах Льюиса со стоматологом и нечастых звонках дочери во Францию, о его электрической компании, книжных магазинах, банках — обо всем том мусоре, с которым Ломакс так не любил возиться в собственной жизни и которым ему придется заниматься в чужой. И все это рассказывало ему о Льюисе еще меньше, чем копание в его помойном ведре.

— Вы пропустили ленч, — сказала женщина за соседней дверью, когда голод погнал Ломакса вон из кабинета. Она сидела на полу в окружении стопок из толстых коричневых папок. — Нам доставляют ленч из кафе. Вы заказываете Джей-Джей еду в одиннадцать тридцать и получаете ваши бутерброды после двенадцати тридцати. Они довольно неплохи. Я обычно беру с авокадо, орехами и беконом.

Женщина пристально посмотрела на Ломакса.

— Но если вы еврей, то можете не брать бекон, — добавила она.

— А где еще я могу поесть?

— Нигде.

— А можно что-нибудь заказать?

— Не раньше двух.

— А где находится автомат с кофе?

— Прямо напротив меня.

— Ах да.

— Кухня — на втором этаже.

— Спасибо.

Ломакс повернулся, чтобы идти, но передумал и вернулся.

— Вы знали Льюиса Фокса? — спросил он.

— Конечно, знала. Он был управляющим партнером.

— Он пользовался популярностью?

Мгновение она изучала его.

— С ним было все в порядке, — сказала она.

Ломакс вскарабкался по ступенькам. Он не стал останавливаться на втором этаже. Здание было трехэтажным, и, добравшись до последнего этажа, Ломакс обнаружил пожарный выход на крышу. Внизу шумел поток машин. Гиды в чепцах сопровождали туристов. Небо сияло. Солнце светило в угол крыши. Настроение Ломакса начало подниматься. Со всех сторон высились громадные здания, но в зарослях фасадов был просвет, и в этот просвет Ломакс уловил далекий проблеск гор, окаймлявших город. Его потянуло туда. Голубое небо на расстоянии казалось обесцвеченным, и создавалось впечатление, что на самых дальних и высоких пиках лежит снег. В такой день нельзя сидеть взаперти. Ломакс по ступенькам спустился в свой кабинет.

ГЛАВА 13

Ломакс подъехал к дому, где жили Кэндис и Роберт, захватив с собой рюкзак и маленькую палатку, с которой они путешествовали вместе с Кэндис еще до рождения детей. Кэндис услышала звук мотора и вышла встретить его. Ломакс гадал, узнает ли она старую палатку, лежавшую поперек сиденья.

— Меня эта затея беспокоит, — начала Кэндис.

Ломакс застонал.

— Хелен всего шесть лет, и она боится ночевать в лесу.

— Она ночевала вместе с нами в лесу, когда ей было всего два года, — тогда она не боялась. Ты дашь мне выйти из машины?

Кэндис нависла над ним, положив руки на крышу машины. Она не двинулась с места.

— А что, если пойдет дождь?

В ответ Ломакс показал на палатку. Он внимательно смотрел на Кэндис, желая понять, узнает ли она палатку. Кэндис пристально разглядывала ее. Затем лицо ее изменилось. Ломакс не успел подготовиться к злобной ярости ее ответа.

— Я помню, как ведет себя эта чертова штуковина в дождь. Она как губка. Только коснись — и вода просачивается внутрь, и ты весь мокрый. Волосы, одежда, спальный мешок, запасная одежда, ботинки — намокает все. Просто наказание, сущее наказание, и ты проделывал это со мной, а сейчас хочешь проделать с Хелен и Джоэлом, потому что считаешь, что все это природа. Ты считаешь, что это природа, а это вовсе никакая не природа, это сырость, сырость, сырость.

Ломакс сидел в машине, вспоминая. Они с Кэндис путешествовали по Америке и за границей. Часто чувствовали себя грязными, иногда — голодными, обычно — усталыми и время от времени, отрицать бесполезно, мокрыми. Действительно ли Кэндис ощущала себя несчастной тогда, или это взгляд назад, брошенный новой, изменившейся Кэндис?

Однажды они поставили палатку в Скалистых горах во время поистине тропической грозы. Палатка казалась крохотным пятнышком на фоне гор. Дождь накрыл их плотным одеялом. Вода струилась мимо них и под ними до тех пор, пока земля, на которой была укреплена палатка, не начала смещаться и скользить. Но хуже всего молния. Раз за разом она все приближалась к ним от дальних горных склонов, пока не осветила их склон. Ломакс и Кэндис находились в самом центре грозы. Крики Кэндис тонули в раскатах грома, безостановочно гремевших вокруг, но гораздо более зловещим казалось шипение и свист молнии. Страшась оставаться в палатке и ничуть не менее опасаясь выбраться наружу, они в ужасе наблюдали, как молния попала в дерево, стоявшее в нескольких ярдах слева, а затем в огромный валун справа. Частота и непредсказуемость ударов лишили их воли. Беспомощные и перепуганные, лежали они, прижавшись друг к другу, уткнув головы в землю и каждое мгновение ожидая удара молнии.

Утром Ломакс обнаружил, что один из колышков палатки обожжен. Он сохранил колышек на память, но когда все в доме пошло вверх дном во время развода, колышек стал одной из тех вещиц, которые безвозвратно исчезли. Ломакс думал, что он все еще лежит где-нибудь в мешке от палатки.

— В прогнозе ничего не говорится про грозу, — сказал он Кэндис.

Она позволила ему выбраться из машины. Голос ее потеплел.

— Обещай мне, слышишь, Ломакс? Обещай, что при первых признаках ухудшения погоды вы вернетесь домой. И вы не станете ставить палатку слишком далеко от машины и вообще от обжитых мест.

— Хорошо, обещаю.

— У тебя все нормально?

— Надеюсь.

— Я немного беспокоюсь. Я хочу сказать, твоя работа, эта женщина, эта безумная идея стать детективом…

— Не стоит беспокоиться. Сегодня годовщина твоей свадьбы.

— Ах да, — вздохнула Кэндис, — ты помнишь.

— Черт возьми, конечно, помню.

Дети взяли с собой маленькие рюкзаки. Хелен пыталась втиснуть в свой большую черно-белую пластмассовую лошадь.

— Детка, Бетти не поместится в этот рюкзак, — сказала Кэндис.

— Но Бетти все время со мной, — отвечала Хелен, продолжая сражаться с рюкзаком.

— Мы полезем в горы, и скоро ты почувствуешь, что твой рюкзак слишком тяжелый, — предупредил Ломакс.

— Тогда ты понесешь Бетти, папа.

— Посмотри, что дал мне Роберт, — сказал Джоэл.

Это была карта гор в прозрачном чехле. Джоэл повесил ее на шею. Ломакс уже видел такие карты для пеших путешествий и втайне презирал их.

— Сомневаюсь, что она нам понадобится.

— Папа, смотри же. Если тебе понадобится узнать, где ты находишься, тебе не нужно останавливаться и вынимать карту. Она все время с тобой, на шее.

— А… — вымолвил Ломакс. — Неплохо придумано.

Иногда, слушая сына, Ломакс слышал голос Роберта. В основном Роберт изъяснялся императивами. Если он чувствовал несогласие, то говорил обычно: «Давайте-ка разберемся». Роберт также считал, что его слова являются непреложными фактами, словно законы термодинамики.

Ломакс попытался засунуть в рюкзак Джоэла бутылку с водой, но Кэндис доверху наполнила его шоколадками, запасными носками и футболками в водонепроницаемом мешке. Кроме того, в рюкзаке лежала коробка с пластырем.

Ломакс вздохнул. Роберт превращал его сына в путешественника, который носит карту на шее, а Кэндис — окружающий мир в место, против которого стоит держать оборону, где все время происходят несчастья и необходимо обезопасить себя от них.

— Папа, в чем дело? — со страдальческим видом спросил Джоэл.

— Нам не нужна целая упаковка пластыря, мы уходим только на одну ночь. Поставим палатку, приготовим еду, поедим, поговорим и затем отправимся спать. Так… — Ломакс вынул со дна рюкзака большую книгу, — когда ты собираешься читать это?

Появилась Кэндис:

— Ломакс, дети везде берут с собой книги. Это очень хорошая привычка. Когда мы были в Европе, они сидели за столом, пока мы заказывали еду, и…

— Кэндис, я не собираюсь таскать детей по дорогим европейским отелям.

Выражение лица Кэндис изменилось.

— Ради всего святого, разве ты не помнишь, чем могут обернуться твои пешие прогулки в прекрасный день начала лета? Ты что, ничего не помнишь?

Лицо Кэндис стало жестким. Они смотрели друг на друга. Джоэл начал что-то тараторить тонким пронзительным голосом. Во время развода, когда Кэндис переехала к Роберту, Джоэл прятался в логове Ломакса.

— Ты сам дал мне эту книгу, папа. Это фотографии зверей, деревьев и цветов в горах. Вот, смотри, здесь говорится об образовании гор, вот прямо здесь. Если мы заметим что-нибудь интересное, то откроем книгу и найдем там все…

Джоэл выглядел несчастным. Он быстро перелистывал страницы, держа книгу на весу. Фотографии животных были огромными — звери смотрели прямо на Ломакса. Он узнал горного льва. Джоэл показывал фотографию зверя отцу, когда Ломаксу показалось, что он видел льва на дороге.

— Ты можешь взять с собой все, что угодно, — успокоил он сына. — Я просто не хочу, чтобы ты нес такую тяжесть, вот и все.

Они ехали по направлению к горам около часа. Хелен жаловалась, что ее тошнит. Ломакс оставил машину у охотничьего домика рядом с горным озером, где останавливались туристы. Этот домик был уступкой Ломакса Кэндис. Если начнется гроза, станет холодно или сыро, они должны будут вернуться и переночевать там.

Когда Ломакс вышел из машины, вдохнул горный воздух и увидел сквозь листву тропинки, ведущие в горы, он ощутил огромное желание немедленно отправиться в поход.

— М-м-м. Я чувствую запах гамбургеров! — взвизгнула Хелен, показывая на кафе у домика.

— Мы должны поесть, папа. Кто знает, может быть, это наша последняя нормальная еда, — серьезно заметил Джоэл.

После ленча они начали подъем по тропе между деревьями. По мере того как они поднимались, глубокое, прохладное небесно-голубое озеро удалялось от них. Хелен все время оборачивалась на скрытую стволами крышу охотничьего домика.

— Я все еще могу видеть ее, — говорила она время от времени. Наконец, когда крыша исчезла из виду, Хелен спросила: — Папа, а можем мы остановиться в домике на ночь?

Ломакс ответил:

— Мы собираемся зажечь костер в горах, рассказывать истории, смотреть на звезды и угадывать созвездия.

— А мама положила много свитеров? — спросила Хелен.

— Много, — отвечал Ломакс.

Постепенно они погрузились в мирное молчание. Иногда останавливались и пили воду из бутылки, восхищаясь видами. Раз или два обсуждали строение гор или особенно крутой подъем. Затем в немом восхищении постояли перед водопадом. Когда путешественники ощутили в воздухе приближение вечера, они поставили палатку так, чтобы лучи утреннего солнца падали прямо на нее. Ломакс обнаружил, что в руках у него оказался обгоревший колышек.

— Позднее я расскажу вам историю этого колышка, — пообещал он детям.

Потом показал Джоэлу и Хелен, как разжигать костер. От усталости Хелен примолкла. Пока они готовили еду, на горы спустилась ночь, словно кто-то задернул занавески. Воздух стал холодным и чистым.

— Ух ты, — воскликнул Джоэл, — посмотри на звезды!

Довольные после ужина дети попросили Ломакса рассказать про обгоревший колышек.

— Папа, надеюсь, ничего такого не случится сегодня ночью, — промолвила Хелен.

— Не случится.

— А как я смогу почистить зубы, если здесь нет крана?

Ломакс показал ей, как чистить зубы, но Хелен боялась идти в палатку одна.

— Чего ты боишься, Хелен? Мы же рядом, ты сможешь слышать, как горит костер.

— Там змеи.

— Наша палатка из водонепроницаемой ткани. Змея может забраться туда только через клапан, а этого не случится, потому что мы будем снаружи.

— Мы будем охранять тебя, — добавил Джоэл.

Однако Хелен настояла, чтобы Ломакс уложил ее в постель. Она сказала, что слишком устала, чтобы раздеться самой.

— Ты уже слишком большая.

— Ну пожалуйста, папа, папа, папа, пожалуйста, — просила она.

— Ты можешь глотнуть разок моего пива, — сказал Ломакс Джоэлу, уходя с Хелен в палатку.

Джоэл помешивал угли в костре и выглядел довольным.

Ломакс испытывал странное чувство, раздевая Хелен. Она уже не была беспомощным ребенком, но с явным удовольствием воображала себя таковой. Ломакс снял с нее ботинки, затем носки. Когда он начал стягивать штанишки, Хелен принялась вертеться и радостно извиваться.

— А сейчас трусики, папа! — сказала она.

— А может быть, снимешь сама?

Хелен станцевала коротенький танец.

— Нет, ты, ты! — хихикала она.

Ломакс стянул с нее трусы. Хелен подняла руки, и он одним движением стащил остальную одежду через голову. Она стояла перед ним, маленькая, голенькая, и улыбалась.

Сердце Ломакса забилось чаще. Перед ним было совершенное человеческое тело, не испорченное ни болезнями, ни временем. Конечности Хелен были длинными и тонкими. Ни грамма жира. Кожа казалась такой нежной, что светилась в темноте. Отсутствие волос на лобке делало ее еще более уязвимой.

Хелен шагнула к нему, все еще улыбаясь.

— Я отращиваю волосы, папа, — сказала она.

Волосы доросли уже до плеч. Хелен родилась беленькой, и даже сейчас на голове оставались светлые пряди. Ломакс протянул руку. Волосы Хелен на ощупь были мягкие, как у младенца.

— Красиво, — сказал он.

Ломакс достал футболку, и Хелен настояла, чтобы он сам надел ее. Ломакс нежно приподнял руки девочки. Они казались очень гибкими. Футболка спускалась ниже пояса, а когда Хелен повернулась, чтобы залезть в спальный мешок, Ломакс заметил маленькие окружности ее зада. Девочка снова ежилась и извивалась.

— Где ты там, папа? — позвал снаружи Джоэл.

Голос его снова показался Ломаксу пронзительным и каким-то задушенным.

— Минутку, — отвечал Ломакс.

— А я залезу глубоко-глубоко, — бормотала Хелен, скрывшись в спальном мешке.

Она лягалась в мешке ногами, пытаясь достать Ломакса.

— А сейчас быстро спать. И ты даже не услышишь, как придем мы с Джоэлом.

— Ты будешь спать рядом со мной?

— Да.

— Поцелуй меня на ночь, папа.

Ломакс наклонился к ней, Хелен взвизгнула.

— У тебя мокрые губы, а щеки колются!

— У меня больше нет бороды.

— Все равно колются!

— Сегодня я не брился. Когда побреюсь, мое лицо снова станет гладким.

Хелен потянулась к нему и коснулась пальцем родимого пятна.

— А сейчас закрывай глаза. А если ты их откроешь, то увидишь свет от костра и услышишь, как мы с Джоэлом разговариваем.

— Хорошо. И никаких змей.

— Никаких змей.

— А пауки?

— Они все уснули.

— А мыши?

— Все мыши в окрестностях уже давно храпят.

— Ну хорошо.

— Вот и славно.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Когда Ломакс вышел из палатки, Джоэл раздраженно заметил:

— Она и без тебя может улечься, уже большая.

— Я знаю, но она попросила.

Они болтали о доме и школе и о поездке в Европу. Джоэл старался не упоминать имени Роберта. Джоэл никогда не говорил с Ломаксом о Роберте.

— Папа, — спросил Джоэл после паузы, — у тебя действительно появилась подружка?

— Да.

— Ты собираешься жениться на ней?

— Не знаю.

Неуверенный тон Джоэла заставил Ломакса пристально вглядеться в сына.

— Ее зовут Джулия, — сказал Ломакс.

— Я знаю, мама сказала.

— Я подумал, может быть, завтра мы познакомимся с ней? Можем заехать на обратном пути. Она работает в обсерватории, но завтра будет дома.

— Хорошо, папа.

— Она красивая. Тебе понравится.

— Ты из-за нее ушел из обсерватории?

Ломакс попытался объяснить в общих чертах, что он ушел из обсерватории на время и это лето проведет, занимаясь совершенно другим делом. Ему не хотелось упоминать Берлинза или убийства, и эти недомолвки делали его задачу еще труднее. Ломаксу понадобилось много времени, чтобы все рассказать Джоэлу, и чем дальше он рассказывал, тем труднее ему приходилось. Джоэл слушал внимательно и больше вопросов не задавал. Ломакс решил, что вскоре расскажет детям об убийствах, пока они не успели увидеть Джулию по телевизору.

Они отправились спать. Ломакс и Джоэл улеглись по обеим сторонам от маленькой спящей девочки, и Джоэл мгновенно уснул. Ломакс ощущал тревогу. Несколько раз ему казалось, что он слышит снаружи странный шелест, и один раз он поднялся, чтобы посмотреть, но ничего не увидел. Он думал о Джулии. И о Льюисе. На этой неделе он много узнал о нем — о магазинах, ресторанах, которые он посещал, о людях, которым звонил, — но за всей этой информацией Ломакс не видел живого человека.

Его дочь что-то бормотала во сне. Она подвинулась ближе, и Ломакс почувствовал ее дыхание. Где-то вдали расшумелась птица. Должно быть, это была сова, но Ломакс не распознал крик. Он так и уснул, гадая, что за птица кричит в темноте.

ГЛАВА 14

Ломакс и дети вернулись к охотничьему домику в середине дня. На обратном пути они шли по берегу озера, останавливаясь всякий раз, когда Джоэлу казалось, что он видит рыбу. Мальчик замирал, вглядываясь в воду. Иногда поверхность воды морщилась, но это могли быть насекомые или камни на дне. В конце концов они заметили, как что-то пестрое и стремительное промелькнуло в чистых водах, и Джоэл почувствовал себя удовлетворенным.

— Поедим в кафе или попробуем печенье у Джулии? — предложил Джоэл, когда они преодолевали последний поворот и внизу показались охотничий домик и стоянка.

Услышав о Джулии, Хелен забросала Ломакса вопросами. Весь день имя Джулии не сходило у девочки с языка.

— Джулия только что вернулась из обсерватории. У нее, должно быть, мало еды. Если ты голодна, лучше поедим здесь.

Однако Хелен заявила, что не голодна.

Ломакс медленно ехал по направлению к городу. Один раз, на вершине дальней горы, они увидели сияющий на солнце Фахос. Вид телескопа показался Ломаксу мучительным.

Джулия вышла из дома, чтобы поприветствовать их. Ломакс постоянно думал о ней, видел ее в снах, но красота Джулии в очередной раз поразила его. Сердце забилось быстрее, и он не мог удержаться от улыбки, хотя знал, что Джоэл наблюдает за ним.

Джулия не поцеловала Ломакса. Упершись руками в колени и улыбаясь, она нагнулась к Хелен и принялась расспрашивать о прогулке. Хелен в ответ улыбалась ей. Джоэл стоял рядом, разглядывая Джулию.

— Не могу поверить, что тебе только шесть лет, а ты уже ходишь в двухдневные походы! — говорила Джулия, ведя Хелен к дому.

Хелен довольно хихикала, держа Джулию за руку. Джоэл и Ломакс шли за ними.

— А где собака? — спросила Джулия.

— Дома. Мы не берем его, потому что ночью он обязательно удерет. Однажды папа привязал Депьюти за лапу, но он все равно убежал, когда папа заснул.

— Откуда она знает собаку? — спросил Джоэл, когда Джулия с Хелен ушли на кухню — Джулия пообещала им кекс и апельсиновый сок.

— Я приводил его сюда, когда вы были в Европе.

Джоэл осуждающе посмотрел на Ломакса.

На кухне они рассказывали Джулии о том, как разжигали костер, спали в палатке и видели в озере рыбу.

— В следующий раз мне хотелось бы пойти с вами, — сказала Джулия.

— У нас только одна палатка, — отвечал Джоэл.

Потягивая апельсиновый сок, Ломакс прислонился к раковине. Ему хотелось, чтобы она поцеловала его. Он напомнил Джулии, что она обещала отдать ему кое-что.

— Записную книжку Льюиса? Зачем она тебе?

Ломакс обещал объяснить позже. Он предложил завезти детей к Кэндис, а затем приехать обратно.

— Нет, Ломакс, вечером я должна вернуться в обсерваторию. Добермен очень просил.

Ломакс напрягся:

— Зачем?

— Сегодня у него день рождения. Он устраивает вечеринку.

— А, — сказал Ломакс.

Он старался не встречаться глазами с Джулией и Джоэлом.

— Кроме того, — добавила Джулия, — журналисты совсем одолели Френсис, и она попросила меня оставаться в обсерватории и не отвечать ни на какие вопросы.

— Почему? — спросил Джоэл.

— Я расскажу тебе на пути домой, — сказал Ломакс.

Кексы оказались липкими и рассыпчатыми. Хелен принялась слизывать с пальцев шоколад. Джулия встала, чтобы вымыть руки, предварительно сняв кольца. Хелен присоединилась к ней у раковины. Она наблюдала, как Джулия намыливает руки и трет пальцы. Девочка сделала вид, что тоже снимает кольца с левой руки, а затем принялась повторять все движения Джулии.

— Так? — спрашивала она.

— Ты умеешь мыть руки, — сказал Ломакс, делая строгое лицо.

Хелен продолжала неуклюже копировать Джулию. Джулия встряхнула руками, и брызги разлетелись по комнате. Хелен проделала то же самое. Джулия потянулась за полотенцем, а Хелен взяла полотенце за другой край, наблюдая, как Джулия вытирает руки. Джулия надела кольца, Хелен повторила и это движение.

— Ты приятно пахнешь, — сказала девочка, с восхищением глядя на Джулию. Она потянулась к ней и коснулась простой цепочки с большой жемчужиной, висевшей на шее Джулии. — Какая красивая!

Направляясь к машине, Ломакс чувствовал себя обиженным. Джулия даже не поинтересовалась его работой в «Сэш Смит», не спросила, нравится ли ему там, не скучает ли он по обсерватории. Она ни о чем не спросила его ни сейчас, ни по телефону. Сегодня она даже не поцеловала его, даже не пожала руки. Казалось, что любить Джулию можно, только отдавая, но ничего не требуя взамен.

Но, пока дети усаживались в машину, Джулия приблизилась к Ломаксу, обхватила его рукой и поцеловала в щеку — дети не успели ничего заметить. Настроение Ломакса немедленно поднялось. Он ощутил прилив сил. Почувствовал возбуждение.

— Прости, что мы не можем побыть вместе, — мягко сказала она.

— Когда ты возвращаешься?

— Скоро.

Джулия снова поцеловала Ломакса в щеку и стремительно лизнула в ухо.

— Смотри! — взвизгнула Хелен, когда они сворачивали с аллеи, ведущей к дому Джулии.

Сбоку на узкой дорожке в кустах стояла полицейская машина. Ломакс, сдавая назад, обнаружил в нескольких футах от себя Мерфи Маклина.

— Мерф! Мерф! — закричала Хелен, вертясь на сиденье и изо всех сил размахивая рукой.

Маклин разговаривал по рации. Увидев Ломакса, он не удивился, вполоборота изобразив пародию на подмигивание. Две стороны его лица, казалось, движутся в разных направлениях — одна вверх, другая вниз. Хелен захихикала. Ломакс нажал на педаль газа.

— Откуда ты знаешь этого человека? — спросил он Хелен.

— Это же Мерф, шериф. Он приходил к нам в школу.

— Зачем?

— Говорил, что мы не должны разговаривать с незнакомыми и брать у них подарки. Даже если они предлагают щеночка.

Джоэл спросил:

— Папа, а зачем он сидит здесь, рядом с домом Джулии?

— Понятия не имею, — мрачно ответил Ломакс, — зачем этому парню здесь сидеть.

— А может быть, это связано с теми журналистами?

— Возможно, — согласился Ломакс.

Затем он заставил себя рассказать детям об убийствах. Вначале они молчали. Джоэл и Хелен смотрели на него, не говоря ни слова.

— Само собой, — добавил Ломакс, — Джулия ни в кого не стреляла. Но полиции же нужно кого-нибудь обвинить, вот они и арестовали Джулию.

Джоэл неприязненно заметил:

— Обычно они собирают доказательства, прежде чем арестовать кого-нибудь.

— Полиция всегда думает, что у них есть доказательства. Но они могут ошибаться. Поэтому и существует суд, где людям дается право доказать свою невиновность. Я хочу сказать, что невиновность предполагается изначально. А полиция должна доказать вину.

Иногда так трудно помнить об этом. Ломакс бросил взгляд на Джоэла, но мальчика объяснение не удовлетворило.

— Давайте-ка разберемся, — сказал с важным видом Джоэл тоном Роберта. — Какие у полиции доказательства?

— Весьма запутанные. Кое-кто говорит, что видел Джулию. Полиция также думает, что Гейл — это одна из убитых — брала у Джулии деньги. Поэтому они считают, что у Джулии был повод для убийства.

— Они нашли оружие? — спросил Джоэл.

— Ничего подобного.

— А как насчет отпечатков пальцев и прочего?

— Ничего такого, о чем ты думаешь.

— Значит, все, что у них есть, — это деньги?

— Угу. Ах да, еще тот человек, который считает, что видел ее рядом с квартирой в то время, когда было совершено убийство. Он заявил об этом только сейчас. Не понимаю, почему он так долго думал. Прошло столько времени — он мог напутать, где и когда видел Джулию.

— Джулия никого не убивала, правда, папа? — спросила Хелен.

Ломакс согласился. Однако Джоэла он не убедил.

— Я понравилась Джоэлу и Хелен? — спросила Джулия вечером по телефону.

— Да. Хелен просто влюбилась в тебя.

— Она такая милая.

— Ты тоже. Я так хочу остаться с тобой наедине.

Джулия твердо сказала:

— Очень важно, чтобы дети… м-м-м… ну, я не хочу, чтобы они видели, как мы целуемся и прочее.

— Наверное, иногда они видят, как целуются Роберт и Кэндис.

— Держу пари, они ненавидят их за это.

В голосе Джулии прозвучала настойчивость, которой Ломакс прежде не слышал.

— Почему ты так уверена?

Тон Джулии стал вызывающим.

— Потому что.

— А дети Льюиса видели, как вы целуетесь?

— Иногда.

— И что?

— И ненавидели нас за это.

Ломакс понимал, что хочет узнать больше о Льюисе. Он рассказал, что целую неделю набирал номера телефонов Льюиса, разговаривал с людьми, знавшими его, звонил в магазины, где Льюис делал покупки, в рестораны, где он обедал. Для Ломакса Льюис был рядом цифр.

— Спасибо за записную книжку, с ее помощью я сэкономил столько времени. Я пытался представить себе Льюиса, но не смог. Почему бы тебе не рассказать мне о нем? Или это слишком тяжело для тебя?

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем тебе нужно представить себе Льюиса?

— Потому что ты считаешь, что четыреста пятьдесят тысяч, которые ты дала Гейл, предназначались для Льюиса. «Сэш Смит» пытается выяснить, зачем они были нужны ему. Они залезут во все щели и трещины его жизни, чтобы обнаружить там дыру достаточно большую, чтобы поглотить четыреста пятьдесят тысяч.

Наступило молчание. В трубке что-то трещало — наверное, где-то в горах бушевала гроза.

— Как ты думаешь, зачем ему нужны были эти деньги? — спросил Ломакс.

— Я уже сказала. Для фирмы. Они никогда не смогут доказать, что он был нечестен.

— Кажется, они считают, что в этом состоит твоя единственная надежда.

— Моя единственная надежда в том, — сказала Джулия, — что я невиновна.

— Я знаю. Просто хочу, чтобы ты немного помогла мне.

— Чего ты хочешь от меня?

— Господи, да откуда я знаю. Давай поговорим о Льюисе. Расскажи мне о его матери или о первой жене.

— Я никогда не видела его мать, а его первая жена — алкоголичка.

— А у тебя есть еще фотографии?

— Фотографии? Льюиса?

— Есть?

— Конечно.

— Когда я могу посмотреть на них?

— Я ношу их с собой. Они у меня. Хочешь взять их на время?

— А можно?

Джулия помедлила, но только секунду.

— Хорошо. Как срочно… Я хочу сказать, они нужны тебе прямо сейчас?

Ломакс предложил заехать за фотографиями в обсерваторию, но испытал облегчение, когда Джулия сказала, что Макмэхон сегодня вечером поедет в город. Он не хотел видеть, как астрономы снуют между корпусами обсерватории с занятым видом, и знать, что отныне он уже не является частью этой суеты.

— Макмэхон сегодня собирается в ресторан в центре города. Я попрошу его оставить фотографии в «Сэш Смит». Утром ты сможешь забрать их. Но я не понимаю, как эти фотографии смогут помочь тебе.

Ломаксу не хотелось, чтобы Джулия вешала трубку. Он попытался найти тему для разговора, и в памяти всплыл Мерфи Маклин с его чудовищной ухмылкой.

— Он заходил? Или все еще сидит у дома и ухмыляется прохожим?

— Он мне не докладывает.

— Он все еще там?

— Не знаю. Вероятно. По-моему, я уже несколько раз его видела.

Ломакс сжал трубку так сильно, что пальцам стало больно.

— Какого черта, — прошипел он, — какого черта он там делает? Шатается там, пугает тебя!

— Он не пугает меня. Он пытается меня защитить, — сказала Джулия.

Ломакс почувствовал, что Джулия испугалась его гнева. Он постарался говорить мягче, но вскоре после его вспышки Джулия повесила трубку.

ГЛАВА 15

В понедельник Ломакс проспал. Ему не хотелось идти в «Сэш Смит» и сидеть под лестницей, слушая глухой стук над головой. Бреясь, он порезал левую щеку. На дорогах было полно машин. Небо хмурилось. Ломакс опаздывал, и это его беспокоило. Наконец он уселся за свой стол и только тут понял, что никому нет никакого дела до его опоздания. Ломаксу захотелось кофе, и он с тоской вспомнил, что должен сам позаботиться о себе.

По крайней мере у него есть записная книжка Льюиса и фотографии. Записная книжка была маленькая, старая и потрепанная и содержала самые личные записи. Книжка была переплетена в некогда коричневую кожу, но с годами переплет слегка потерся. Ломакс удивился, что Льюис не заменил его. Он разглядывал почерк Льюиса — мелкий и аккуратный, почти неизменный на всем протяжении книжки. Только цвет чернил менялся. Когда друзья Льюиса переезжали, он зачеркивал их имена жирной прямой чертой и дописывал новые адреса на чистых страницах. Линии почти скрывали старые имена и адреса. Льюис чертил их медленно и осознанно. Иногда имена зачеркивались и больше не появлялись на чистых страницах. Что происходило с этими людьми? Умирали? Или Льюис просто терял с ними связь, разрывал отношения и уничтожал всякое упоминание о бывших друзьях?

Ломакс использовал книжку, чтобы вычислить некоторые номера из списка. После этого он решил вознаградить себя чашкой кофе. Марджори как раз выходила из кухни. Она не поздоровалась и почти не взглянула на Ломакса, только тряхнула волосами.

— Понедельник, — заявила она.

— Точно, — согласился Ломакс сочувственно.

— Понедельник. Ненавижу. Я уже дырку прожгла в своем телефоне и собираюсь продолжить.

Ломакс вернулся к своему столу и склонился над конвертом, который передала Джулия. Поискал записку, но ее не было.

Макмэхон черкнул на внешней стороне конверта пару строк: «Собираешься напиться? Мои поздравления». Ломакс спросил себя, открывал ли Макмэхон конверт. Зная Макмэхона, не приходилось в этом сомневаться.

Фотографии упали на стол — разноцветные, большие и маленькие. Сердце Ломакса забилось сильнее, когда он начал перебирать их. Праздники. Снимки во дворе дома. Рождество. Но больше всего свадебных. Большинство похожи на снимок, который он уже видел. В то время как дежурные улыбки Джулии, Льюиса и Ричарда не менялись от снимка к снимку, Гейл часто моргала, поправляла очки, губы ее двигались, когда Гейл что-то произносила. Ломакс выбрал одну фотографию, чтобы внимательнее изучить запечатленную на ней семью. На этом снимке красота Джулии впечатляла. На лице играла полуулыбка. Совершенные пропорции, полные губы, нежные тени скул.

Джулия, Льюис, Ричард и Гейл. Двое из них мертвы, а третьей грозит смертный приговор. Ломакс рассматривал лица на фотографии. Джулия казалась счастливой. Ричард представлял собой копию отца. На лице Гейл застыла странная, едва заметная улыбка.

Ломакс пристально разглядывал Льюиса.

От снимка к снимку Льюис не менялся. Та же фигура, те же позы, неизменная улыбка. Голова его была седа, но Льюис сохранил стройность юноши. Хотя кожу и покрывали морщины, она туго обтягивала его крепкие кости. Зачем кому-то понадобилось убивать его? Ломакс наклонился, и Льюис улыбнулся ему. Стандартная, лишенная теплоты улыбка, но при виде плохо сидящего костюма и небрежно выбритых щек Ломакса улыбка начала гаснуть. Ломакс был уверен, что он вряд ли понравился бы Льюису. Вероятно, Льюис состоял членом какого-нибудь загородного клуба, где скатерти из белого льна, а метрдотель представляет собой образец почтительности. Такой метрдотель посмотрел бы оценивающим взглядом на костюм Ломакса и тут же понял бы, что этот парень только пытается выдать себя за человека респектабельного, что ему не слишком удается. Льюис мог бы заказать хорошее вино, а Ломакс непременно разбил бы бокал, и, само собой, вино оказалось бы красным. Пока официанты стирали бы пятно, и Льюис, и метрдотель искусно скрывали бы свое раздражение.

Вероятно, самообладание было сильной чертой Льюиса. Он редко открывал душу даже перед самим собой, не говоря уже о том, чтобы раскрыться перед объективом фотоаппарата.

Ломакс положил снимок на край стола, а остальные убрал в конверт. Засунул записную книжку Льюиса в пустой ящик стола и снял трубку — говорила Марджори. Случайно он услышал обрывок ее разговора.

— Он мой старый друг, и я пытаюсь найти его… — говорила Марджори.

— Неужели? — глумливо поинтересовался мужской голос.

— Это имя что-нибудь говорит вам?

— Фокс?

— Льюис Фокс.

— Льюис Фокс. Нет. Имя мне незнакомо, да и вы, судя по голосу, слишком молоды, чтобы иметь старых друзей, детка, — произнес мужской голос.

Марджори соврала, что знает дочь Льюиса и на самом деле именно Гейл является ее подругой, но…

— И вот еще что, — добавил мужчина, — вы не первая спрашиваете меня о Льюисе Фоксе — недавно кто-то уже звонил и представлялся его старым другом. Еще один такой дурацкий, бестактный звонок, и я…

Ломакс не стал дослушивать. Когда он вошел в кабинет Марджори, та как раз клала трубку на рычаг. Лицо было розовее, чем обычно. Марджори перебирала волосы.

— Над каким делом вы работаете? — спросил Ломакс.

— Что?

— Вам известно, что я работаю над тем же делом?

Марджори откинула волосы назад.

— Ну… я не уверена.

— Стало быть, вы не знаете, что я трачу свое время, делая те же чертовы звонки, что и вы, набирая те же чертовы номера, что и вы, и задавая одни и те же чертовы вопросы?

— Э-э-э…

— Когда люди говорили мне, что им уже звонила женщина и спрашивала про Льюиса Фокса, я решил, что это кто-нибудь из районной прокуратуры. Оказывается, нет. Это девушка, которая делит со мной одну телефонную линию.

Марджори надула губы.

— Успокойтесь, — сказала она.

Однако в ее голосе спокойствия не ощущалось.

— Еще чего. Что вам обо мне рассказали?

Она вздохнула.

— Они просто сказали…

— Кто сказал?

— Курт. Он просто сказал… да какая, в сущности, разница, что он сказал? Я поняла только, что вы влюблены в клиентку и потому вообразили, что можете ей помочь…

Марджори умолкла. Наступило молчание. Она прервала его.

— Вы ведь даже не учились на юридическом, — жалобно произнесла она.

— Нет, на юридическом не учился. Я учился в других местах.

— Это правда, что вы работаете в обсерватории?

— Нет. Я работаю на «Сэш Смит» по делу «Народ против Фокс», — громко отвечал Ломакс.

— Нечего кричать на меня, кричите на Курта.

— Давайте-ка не будем тратить время зря. Просто несите ваш список и ручку в чулан, где я работаю. Да, Марджори, я работаю в чулане без окон, а прямо над головой там лестница. Давайте обменяемся информацией. Я расскажу вам, что я узнал, а вы — то, что узнали вы. А затем решим, как работать дальше, чтобы сэкономить время и не дублировать друг друга. Идет?

Марджори собрала разбросанные листки со стола. Устроившись в кабинете Ломакса, она с интересом посмотрела на него.

— Хотите, принесу кофе? — предложила девушка.

Впервые голос ее звучал по-дружески. За чашкой кофе Ломакс рассказал Марджори о том, как он работал с телефонными номерами и какую информацию собрал. Девушка была поражена. Ее собственная система оказалась куда менее продуманной. Они начали работать вместе. В общем и целом звонки Марджори оказались более успешными. Она часто сверялась со стопкой каких-то копий.

— Что это? — спросил Ломакс.

— Записная книжка Льюиса. Его жена позволила Курту сделать копию, и эта книжка очень помогла мне.

Ломакс ничего не сказал.

— А это копия его настольного дневника… здесь еще несколько имен и номеров. Я могла сверять звонки, которые он сделал, с назначенными встречами, вот так, — сказала Марджори.

— Вы его знали?

— Кого, Льюиса Фокса?

— Да.

— Это ж вы у нас его старый друг и сейчас заняты его поисками, не так ли?

Они улыбнулись друг другу.

— Нет, я его не знала. Я работаю здесь всего несколько недель, и это мое первое дело, — призналась Марджори.

— Какое у вас впечатление — его здесь любили?

Марджори пожала плечами:

— У меня не сложилось никакого впечатления.

Когда, разыскивая Марджори, появился Курт, Ломакс и девушка уже глубоко ушли в обсуждение работы.

— А, прекрасно, значит, вы нашли друг друга, — заметил Курт.

Ломакс бросил на него взгляд, в котором, как он надеялся, выражалось презрение.

— Дерьмово, Ломакс, выглядите вы неважно, — неискренне посочувствовал Курт. — Может быть, вы слишком больны, чтобы пойти сегодня вечером со мной?

— Куда?

— Я встречаюсь с Джерри Хегарти, приятелем Льюиса. Он собирается представить меня любовнице Льюиса. Френсис велела мне взять вас с собой, чтобы вы посмотрели, как опрашивать людей.

— Хорошо, — сказал Ломакс.

— Он отвезет нас в клуб Льюиса.

Ломакс кивнул. Должно быть, речь шла о загородном клубе.

* * *

Когда Хегарти забрал их, уже стемнело.

Ломакс устал.

Монотонность работы, раздражительность окружающих утомили его. В ходе расследования он не обнаружил ничего такого, что могло бы помочь Джулии. Она обещала позвонить ему из обсерватории, тем не менее не позвонила. Возможно, пыталась, но линия была занята.

За рулем сидел Хегарти. Машина была старая. Ее размеры и жесткие углы напоминали о другой эре, при всем том рабочие части блестели, а обивка пахла свежестью. Хегарти был так влюблен в свою старую машину, купленную много лет назад, что сохранял ее в отличном состоянии. Ломакс положил на заднее сиденье вечернюю газету, взгромоздил на нее ноги и вытянулся. Фотография Джулии на первой странице расположилась как раз между его лодыжек.

Сначала Курт и Хегарти, сидевшие спереди, поговорили о машине, а затем принялись обсуждать Льюиса. Ломакс слышал не все. Хегарти говорил тихим, монотонным, словно шум двигателя, голосом. Они медленно двигались в вечернем потоке машин, остановки почти не ощущались. Один раз, на светофоре, Хегарти пригладил волосы расческой. Слова Хегарти, достигавшие слуха Ломакса, гипнотизировали его. — …усталый… уснул… не раз… уснул…

Ломакс закрыл глаза. Прорезался голос Курта:

— Сколько машин он разбил, мистер Хегарти?

Хегарти молчал.

— Кто? — спросил Ломакс, открывая глаза. — Кто разбил?

— Не спите, Ломакс. Мистер Хегарти рассказывает о том, как Льюис разбил машину.

— Нет-нет, не разбил, все не так страшно. Льюис никогда не причинял ущерб ничьей собственности. Просто иногда он засыпал за рулем.

— Выпив лишнего? — спросил Ломакс.

В боковом зеркале отражалось лицо Хегарти, залитое светом фар. На нем застыло настороженное выражение.

— Не больше, — ответил Хегарти, — чем прочие.

Ломакс представил себе, как Льюис уходит из загородного клуба. Должно быть, уже очень поздно. Как всегда почтительный метрдотель открывает перед ним дверь, и Льюис направляется к своей машине, совсем не пьяный, сохраняя достоинство, несколько более тщательно, чем обычно, переставляя ноги. Он едет домой к Джулии, пытаясь не заснуть, и тут…

— В какой части города находится клуб, мистер Хегарти? — спросил Ломакс.

— На самом деле это в центре.

— Клуб Льюиса? В центре? — недоверчиво повторил Ломакс.

Ему не хотелось уничтожать образ загородного клуба, который он создал. Мысленно Ломакс успел уже добавить к нему просторные лужайки и каменную кладку стен. А еще все эти белые скатерти, метрдотеля и чертову карту вин. Все это был Льюис.

Вот уж действительно резкий поворот.

— Это прямо здесь, — сказал Хегарти, тормозя.

— Здесь? — изумился Ломакс.

Высокая кирпичная стена окружала их со всех сторон. Огни города сверкали сквозь жалкую траву, растущую в трещинах.

— Прекратите ваши дурацкие вопли, несчастный вы сыщик-любитель, — шепотом отчитывал Ломакса Курт, когда они выбирались из машины.

Похоже, Хегарти не слышал их.

— Сегодня здесь людно, — заметил он.

С неожиданной скоростью Хегарти повел их в темноту, петляя между машинами одному ему хорошо известной тропинкой. Идущие следом Ломакс и Курт ударялись о бамперы и крылья машин. Курт чертыхался про себя. Все вокруг выглядело дешево: расположение клуба, крошащиеся стены, случайное освещение. Вероятно, клуб окажется запущенной забегаловкой. Скорее всего это место, где престарелые бизнесмены таращатся на голых красоток, прежде чем отправиться домой к женам. Ломакс ощутил укол жалости по отношению к Джулии.

Они уже достигли входа. Ломакс бросил взгляд на темные окна и неприветливую дверь и снова вспомнил загородный клуб. Однако все, что имело отношение к Льюису, могло помочь Джулии. За этим неказистым фасадом, возможно, скрывается истинный Льюис.

Хегарти позвонил. Пока они ждали, он откашлялся. Ни вывески, ни неоновых огней — ничего, что указывало бы на название клуба или вообще на его наличие за этой дверью. Как он называется? Упоминал ли Хегарти его название?

Дверь открыл человек в смокинге.

Метрдотель. От удивления Ломакс отпрянул назад и споткнулся о невидимый порог. Мужчина поздоровался с Хегарти и окинул холодным взглядом Курта и Ломакса. На лице Курта появилась победная улыбка, он выпятил подбородок навстречу человеку в смокинге, открыл было рот, чтобы заговорить, но Хегарти оказался проворнее. Он оттащил метрдотеля в сторонку и что-то прошептал ему на ухо.

Пока они ждали, Ломакс обнаружил, что ритмически разминает икроножную мышцу. Изнутри слышалась музыка, причем играл оркестр. Ломакс не узнал мелодию, но она ему понравилась. Он ощутил голод и тут же почуял запах еды, и хорошей еды — запах просачивался сквозь открытую дверь.

Наконец перешептывания завершились и им позволили войти. Хегарти шел впереди. Прихожая, слишком узкая, чтобы идти рядом, неожиданно завершалась широкой лестницей. Лестница слегка поворачивала. Ступеньки светились, когда на них наступали. Музыка стала слышнее, диапазон и глубина звука заставляли предположить, что играет живой оркестр. Ломакс ощутил подъем. Казалось, сердце его застучало в ритме музыки, а Хегарти перед ним даже движется под эту музыку.

Они остановились на вершине лестницы.

Ресторан оказался не слишком большим, но шумным. С одной стороны на платформе толпились фраки — оркестр. Ломакс насчитал около пятнадцати музыкантов. Музыка словно поднималась вверх и окутывала зал. Это было очень красиво. Воздух, словно дыхание, наполняли звуки. Нежно раскачивались люстры. Свет от них слабо падал вниз, оставляя стены в тени, так что Ломакс не сразу различил фигуры обедающих. Люди обедали под музыку. Некоторые уже завершили трапезу и сидели, откинувшись, с сигаретой во рту. Дым поднимался вверх и вился вокруг люстр.

Неожиданно перед ними возник метрдотель. Он показал рукой на столик, и они начали пробираться к нему. Метрдотель и Хегарти о чем-то тихо посовещались, и метрдотель удалился.

— Николас здесь главный, — зачем-то объяснил Хегарти.

Николас издали обозревал зал. Он сидел за пустым столом и общался со своим персоналом томными знаками. Поднятый палец или бровь — это все, что он позволял себе, оставаясь неподвижным.

— Замечательное место, — сказал Курт.

Хегарти кивнул.

— За исключением одного, — добавил Курт. — Здесь курят. Хотя это и запрещено городскими властями.

Хегарти изучал свои запонки.

— Наверное, — сказал он наконец.

Хегарти сообщил им, что заказал ужин. Выбор блюд здесь невелик, и он всегда придерживается советов Николаса.

Ломакс бросил взгляд на прочих посетителей. Маленькие столики почти везде занимали пары. Оркестр мешал вести разговоры.

— Вам нравится? — спросил его Хегарти. Он впервые обратился к Ломаксу.

— Нравится, — отвечал Ломакс.

Хегарти вытащил из кармана расческу и принялся приглаживать волосы набок. Он делал это тщательно, высоко подняв локти. За последние двадцать минут Хегарти уже второй раз брался за расческу. Все это выглядело весьма комично, особенно учитывая, что Хегарти был почти лыс.

Перед ними расстелили белоснежную скатерть и уставили ее блюдами.

— Угощайтесь, джентльмены, — предложил Хегарти.

Еда была хороша. Они наблюдали, как взлетают локти оркестрантов, а черные спины колышутся в такт мелодии. Музыка достигла крещендо, когда они завершили трапезу. Голова Ломакса была занята музыкой, и он не мог думать ни о чем другом. Наконец все стихло. Из темных ниш послышались бурные аплодисменты. Оркестранты поклонились. Дирижер — даже дважды. Оркестранты в беспорядке начали покидать платформу, а их место занял пианист.

— Здорово, — прокомментировал Курт. Он пролистывал записную книжку. — Итак, вы с Льюисом часто приходили сюда, — заявил он Хегарти, который вынул сигарету. Курт с неприязнью посмотрел на нее.

— Довольно часто, — ответил Хегарти.

Он говорил тихо. Видно было, что он привык обдумывать свои слова.

— Как вы познакомились?

— Я кое-что делал для «Сэш Смит». Мы встретились, и он стал моим лучшим другом. Видимо, вы собираетесь расспрашивать меня о Льюисе. Как и полиция. Такой высокий худой полицейский сказал, что он из отдела убийств, лицо похоже на череп. Удивительно.

Курт выглядел встревоженным.

— О чем вас спрашивали полицейские?

— Если я повторю вам свои ответы, — предложил Хегарти, — это сэкономит время.

У него был мягкий голос, но в разговоре он умел захватить инициативу. Хегарти был бухгалтером, возглавлял аудиторскую фирму. Он привычно управлял ситуацией.

Хегарти расстегнул запонки на рубашке.

— Льюис в городе недавно, наверное, около пятнадцати лет, возможно, меньше, проверьте, если хотите. Он, как и я, прошел через развод. Мы были похожи во многом. У Льюиса были проблемы с семьей, с бывшей женой, и у меня тоже. Моя живет в городе, и его вскоре переехала сюда. Я женился пять лет назад, и вскоре после этого Льюис стал задумываться о женитьбе на Джулии. Он был мне как брат. Сначала женился я, затем женился он. Люди не понимают этого. Обычно так не делают — жениться только потому, что женился твой друг, твой брат. Но я хочу сказать, что Льюис на самом деле любил Джулию. Однако если бы я остался холостяком, он вряд ли женился бы на ней. Конечно, Джулия — славная малышка. Она никогда не совершила бы подобного преступления.

Курт делал быстрые пометки. Дописав, поднял глаза на Хегарти:

— А эта девушка… Льюис нашел кого-то еще…

— Верно. Элис. Николас пришлет ее к нам, — сказал Хегарти.

— Вы хотите сказать, она уже здесь? — спросил Курт.

— Конечно.

Появились кофе и коньяк. За коньяком Ломакс принялся оглядывать зал. Он заметил, что обедали в основном пары. Некоторые подчеркнуто не скрывали своих отношений. Они кормили друг друга, не сводили друг с друга глаз, поглаживали друг друга по плечам и спине. Ломакс всматривался в темноту. На платформе одетый в черное пианист наигрывал Шопена.

— У вас есть без кофеина? — спросил Курт.

Глаза пожилого официанта округлились.

— Нет, сэр, — произнес он и удалился в темноту.

Ломакс заметил, что среди присутствующих преобладают юные женщины и пожилые мужчины. Он повернулся, чтобы спросить об этом Хегарти, но тут оркестр со своими инструментами снова появился на платформе. После аплодисментов, которые завершили выступление оркестра, Хегарти обратился к Ломаксу:

— Здесь есть неплохие музыканты.

Ломакс кивнул, хотя ничего не смыслил ни в музыке, ни в исполнительском искусстве, о чем и сказал Хегарти.

— Ну далеко не все здесь разбираются в этом. Я-то посещал музыкальный колледж, да и Льюис знал толк в музыке, но большинство членов клуба не отличат сонаты от концерта, и это действительно не имеет значения.

— Значит, они собираются здесь не ради музыки? — спросил Ломакс.

— Естественно. Они здесь ради женщин.

Курт и Ломакс оглядывали зал. В тусклом свете большинство женщин казались молодыми, и все без исключения выглядели красавицами.

— Женщин поставляет Николас, — предположил Курт.

На лице Хегарти появилось болезненное выражение.

— Нет, он вовсе не сутенер. А девушки — совсем не проститутки. Николас просто знакомит мужчин с хорошенькими женщинами. Не знаю, как он находит их, но платите вы только за еду и музыку.

— Стало быть, — заключил Курт, — это совсем не то место, куда вы приведете свою жену.

Хегарти посмотрел на него без всякого выражения.

— Мне такое и в голову не придет, — ответил он.

— А как люди вступают в клуб? Если, например, я заинтересуюсь…

Реакция Хегарти была мгновенной.

— Бесполезно. Вам должны предложить. А вот и Элис.

Сначала Ломакс решил, что девушка из оркестра. Она носила смокинг и галстук-бабочку. Она уверенно обходила столы, раскачиваясь гибким телом вправо и влево. Светлые волосы поднимались надо лбом. Двигалась девушка очень изящно.

— Да, да-да, — пробормотал Курт.

Хегарти поцеловал Элис в щеку и подставил свою для ответного поцелуя. Он оставил их, и несколько минут спустя Ломакс заметил, что Хегарти беседует с изящной юной девушкой в другом конце зала.

Курт начал расспрашивать Элис о ее жизни. Раньше Элис жила с матерью, пока в прошлом году та не вышла замуж и не уехала в Лос-Анджелес. Теперь она живет одна. Иногда работает моделью. Собирается стать помощником ветеринара.

— Любите животных? — спросил Курт. — У меня есть щенок!

Лицо Элис просветлело. Она сказала что-то, чего Ломакс не расслышал.

Хотя на платформе играл один пианист, голос Элис был так слаб и хрупок, что Курту пришлось наклониться вперед, чтобы различать слова. Ломакс молча рассматривал девушку. Этот ребенок совершенно не взволновал его. Привлекательная внешность Элис не трогала Ломакса. На чистом лице девушки не запечатлелось никаких следов мыслей и переживаний.

— Сколько вам лет, Элис? — спросил он.

— Девятнадцать. Будет, через восемь дней.

— С днем рождения, Элис, — произнес Курт, голос его потеплел.

Он принялся расспрашивать девушку о Льюисе Фоксе. Элис отвечала с готовностью, однако чаще всего обрывочно и немногословно. С Николасом ее познакомил приятель матери. Льюиса она встретила в клубе в прошлом январе. Они встретились еще раз, затем виделись неоднократно. Сколько — Курт и Ломакс так и не поняли. Осталось также неизвестным, когда Льюис впервые предложил Элис встретиться вне клуба, но вскоре после знакомства они стали любовниками. Льюис посылал ей цветы и другие подарки. Однажды посыльный в униформе с золотой тесьмой доставил девушке котенка. Льюис никогда не говорил с Элис о жене, однако дал понять, что брак его был непростым. Жена Льюиса представлялась Элис особой старой и с тяжелым характером. Она очень удивилась, увидев по телевизору фотографию Джулии.

Их разрыв не был тяжелым, просто постепенно они отдалялись друг от друга. Обычно отношения, которые завязываются в клубе, так и заканчиваются. Элис встречалась уже с кем-то другим, иногда приветственно махала Льюису рукой или обменивалась с ним дружеским поцелуем. Он тоже познакомился с другой девушкой — привлекательной брюнеткой, которую встретил здесь же. Льюис вел себя с новой подружкой заботливо и любезно. Элис не знала эту девушку и никогда больше не встречала ее в клубе. Она считала, что новой девушке Льюиса примерно столько же лет, сколько ей самой, или немногим больше.

— Спасибо, Элис, — заключил Курт. — У меня есть еще вопросы, на всякий случай дайте мне ваш телефон и адрес, возможно, я загляну к вам домой.

Элис продиктовала информацию и ускользнула за дальний столик. Ломакс попытался проследить за ней, но девушка затерялась в темноте. Вернулся Хегарти.

— Весьма сексуально. Я про смокинг, — сказал Курт.

Хегарти кивнул:

— Видимо, Льюис думал так же.

— Сколько вашему щенку? — спросил Ломакс.

Курт с хитрым видом усмехнулся и закрыл блокнот.

— Итак. Хорошо. Ай да Льюис! — В голосе Курта слышалось восхищение. — В смысле, сначала Джулия, затем Элис. Вот это да. Такие юные и стройные. Как вы думаете, между ними были серьезные отношения?

Хегарти потряс головой:

— Буду с вами откровенен. Льюис на несколько лет старше меня, а я знаю, что в нашем возрасте уже нет времени, да и желания посвящать этому всю душу. Элис принадлежала к тому типу девушек, которые возбуждали Льюиса. Однако не слишком часто. Вы меня понимаете?

Курт и Ломакс уныло кивнули.

— Так можно и убить самого себя на собственный пятидесятилетний юбилей, — заметил Курт.

— Если кто-нибудь не сделает этого раньше, — спокойно ответил Хегарти. — Еще вопросы, джентльмены?

— Да, — сказал Ломакс, опередив Курта. Тот недовольно воззрился на него. — У Льюиса после Элис была еще девушка? Брюнетка?

Хегарти надолго задумался.

— Нет, я об этом не знаю, — наконец ответил он.

Курт неохотно нацарапал что-то в блокноте. Затем спросил:

— Льюис когда-нибудь говорил вам о финансовых проблемах в «Сэш Смит»? Или о собственных финансовых проблемах?

— Нет, — отвечал Хегарти.

— Вам не показалось, что его что-то беспокоило?

— Он обязательно рассказал бы мне, однако не сделал этого. Полиция намекнула, что у них есть версия о финансовых нарушениях в «Сэш Смит». Что ж, возможно, они и были, но я точно знаю, что Льюис не мог иметь к ним никакого отношения. Он был честным человеком. Честным. В вашей жизни встречалось много честных людей? Не думаю. Идемте, джентльмены.

Они встали. Пианист на платформе раскачивался в такт музыке.

Курт спросил:

— Как вы думаете, кто убил его, мистер Хегарти?

Хегарти пожал плечами:

— Да любой хулиган. Почему нет? Может быть, кому-нибудь было что-то нужно от его дочери? Один Бог знает, что именно, а Льюис оказался у них на пути. Но была ли у кого-нибудь причина убивать Льюиса? Нет, ни у кого не могло быть такой причины.

Они остановились и оглядели зал. Ломакс нашел глазами Элис — та сидела за столиком с седовласым мужчиной.

Когда они начали спускаться по лестнице, Курт чуть впереди, Хегарти прошептал Ломаксу:

— Николас готов принять вас в члены клуба.

— Кого? — удивился Ломакс. — Меня?

Хегарти улыбнулся:

— Подумайте об этом. Вот моя карточка…

Ломакс взглянул на карточку Хегарти и узнал номер телефона — сегодня он уже набирал его.

— Позвоните, если заинтересуетесь.

Ломакс замялся.

— А могу я позвонить вам, чтобы задать еще парочку вопросов?

— Каких вопросов?

— Еще не знаю. Я думаю об этом прямо сейчас. Я человек довольно медлительный.

Хегарти одобрительно кивнул.

— Но у меня скоро отпуск… — Он достал из кармана маленький зеленый дневник и, не замедляя шага, пролистал его. — Что ж, давайте встретимся, — сказал он, а затем назначил дату и время встречи через неделю.

Ломакс записал.

Хегарти отвез их обратно в «Сэш Смит». Когда величественная старая машина медленно отъехала, Курт сказал:

— Держу пари, парень замешан в нашем деле.

— Как?

— Слишком он любезен, слишком вежлив. Ради Бога, ведь убит его лучший друг!

— Шесть месяцев назад. У него было время свыкнуться с этой мыслью.

— Ну и что? Если и были какие-то финансовые нарушения, парень приложил к ним руку. Помимо всего прочего, он же бухгалтер.

— А что, какие-то нарушения уже обнаружились?

— Мы наняли независимых финансовых консультантов, которые проверяют все в «Сэш Смит». Этим же занимается и полиция. Пока еще никто ничего не нашел. Может быть, и не найдут. Хегарти ловок.

Ломакс спросил:

— Льюиса любили на работе?

Курт пожал плечами. Казалось, вопросы Ломакса раздражают его.

— Когда он продвигал людей.

— А когда не продвигал?

— Партнеры никогда не пользуются популярностью. Вы пытаетесь делать свою работу и хотите, чтобы фирмой хорошо управляли. Но иногда кажется, что эти люди стоят у вас на пути. Когда-то они были адвокатами, они должны понимать, что почем, но забывают об этом. Они должны помогать вам, а получается, что скорее мешают.

О чем поспорили Льюис и Курт? О расходах Курта? Об отделке его кабинета? Об установке новой компьютерной системы? Не поделили полотенце для рук в туалете? Ломакс чуть не застонал вслух. Он хотел участвовать в расследовании убийства, а не офисной политики.

Домой Ломакс приехал с головной болью. По местной программе только что завершилась передача о деле Фокс. Корреспондент в щегольском галстуке и черном костюме утверждал, что Джулии вряд ли удастся доказать свою невиновность, и напоминал зрителям, что самым очевидным приговором будет смертная казнь. Ломакс собрался выключить телевизор и вдруг застыл, увидев на экране обсерваторию. Значит, пресса обнаружила, где скрывается Джулия. Показали стоянку и вездесущего Макмэхона. Тот шел от кафетерия к лаборатории, погруженный в разговор с невидимым собеседником. Вероятно, зрители воображали, что ученые ведут дискуссию о судьбах галактики, в то время как они просто обсуждали обеденное меню.

Ломакс позвонил Джулии, но она не взяла трубку. Он сварил себе кофе и попытался сконцентрироваться на Льюисе Фоксе, однако образ становился все более расплывчатым. Тот Льюис Фокс, которого он придумывал целый день, не мог быть членом такого клуба. Клуб оказался всего лишь борделем с музыкой. Секс, замаскированный под культуру. Богатые мужчины платят за знакомство с хорошенькими юными девушками — девушками, которые годились им в дочери, а то и во внучки. Почему Хегарти предложил ему стать членом клуба? Почему он, Хегарти, решил, что Ломаксу нравятся подобные вещи? Неужели посчитал, что между Льюисом и Ломаксом есть какое-то сходство?

Зазвонил телефон.

Взяв трубку, Ломакс услышал голос Кэндис и понял, что она рассержена.

— Ломакс.

— Слушаю.

— Я весь вечер пытаюсь найти тебя. Это из-за Хелен.

Живот Ломакса свело.

— Что случилось?

— Именно это мне и хотелось бы услышать.

— Что?

— Расскажи мне.

Значит, Хелен ушибла колено или порезала палец на пешей прогулке, а Кэндис только сейчас заметила это. Ломакс успокоился и мягко спросил:

— Что случилось, Кэндис?

— Ломакс…

Возможно, Кэндис почувствовала его настроение, и голос ее изменился. Гнев угас. Ломакс ждал. Через несколько секунд Кэндис снова заговорила.

— Ты действительно не понимаешь, почему я звоню? — спросила она.

В голосе ощущалась некоторая неуверенность.

— Нет. С Хелен все нормально?

Кэндис вздохнула и начала:

— Вечером я укладывала Хелен в постель. Она рассказывала о вашей прогулке, а затем я поцеловала ее на ночь. Я уже почти вышла из комнаты, но она позвала меня. Она хотела кое-что рассказать мне.

Она замолчала. Ломакс ждал.

— Сначала она не могла. Я вынуждена была сесть на кровать и целых полчаса уговаривала ее.

— Уговаривала?

— Ломакс, ты трогал ее?

— Что?

— Ты трогал нашу маленькую девочку?

— Трогал? Что, черт подери, ты имеешь в виду?

— Она сказала мне: «Мама, я не хочу, чтобы папа целовал меня».

Ломакс молчал.

— Ты слышишь меня, Ломакс?

— А как она сказала это?

— Она сказала, что хочет сообщить мне кое-что, а затем…

— Она всегда говорит, что хочет что-то сообщить тебе, когда ты выключаешь свет в ее комнате.

— Ломакс… — Голос Кэндис задрожал. — Она была расстроена.

— Расстроена! Она плакала?

— Нет, не плакала. Она была расстроена. Не кричи.

— Она была расстроена, потому что ты сидела у нее на кровати и целых полчаса умоляла ее рассказать, а она не знала, что рассказывать! Вот поэтому, черт подери, она и была расстроена!

— Давай не будем кричать.

— В чем конкретно ты меня обвиняешь?

— Ни в чем. — В голосе Кэндис появилось фальшивое спокойствие. — Я ни в чем тебя не обвиняю. Я просто хочу знать, почему Хелен сказала, что больше не хочет, чтобы папа целовал ее? Что произошло, когда ты целовал ее в последний раз?

— Что произошло? Ну, я поцеловал ее на ночь. Так же, как и ты всегда целуешь. А она сказала, что мои щеки колются. Вот что, черт возьми, произошло.

— Это все?

— Господи, Кэндис.

Кэндис снова оживилась:

— Джоэл сказал, что вы были вместе в палатке долгое время. Ты раздел ее и положил в постель. Честно говоря, Ломакс, это совсем не обязательно. Хелен уже шесть лет, она и сама способна раздеться.

Ломакс не мог вымолвить ни слова. Хелен и Джоэл подверглись допросу, и предметом допроса был он, их любимый отец. Он представил себе жалобные крики Хелен и заикающегося Джоэла.

— Я хочу спросить, — слабым голосом добавила Кэндис, — зачем ты раздевал ее?

— Она попросила меня.

— И что ты… сделал, что ты на самом деле сделал?

— Я снял с нее одежду, подал футболку, она залезла в спальный мешок, я поцеловал ее на ночь, а затем отправился к Джоэлу…

— Кто спал рядом с Хелен?

— Мы оба. С двух сторон.

— И… это все?

— Я не уверен, — сказал Ломакс, сердце его выскакивало из груди, — что способен продолжать этот разговор.

— Ломакс, я ни в чем тебя не обвиняю. Просто хочу выяснить, что случилось.

— Вот ты и выяснила.

Последовало долгое молчание.

— Прости, — наконец вымолвила Кэндис.

Ломакс медленно проговорил:

— Не знаю, смогу ли я простить тебя. Я подумаю об этом.

Он повесил трубку и лег в постель. Телефон зазвонил вновь. Он не снимал трубку. Однако телефон не умолкал, и Ломаксу пришлось встать с постели.

— Ломакс, выслушай меня…

— Нет.

— Я вообразила черт знает что. Да, черт знает что. Но я должна была понять, почему Хелен не хочет, чтобы отец поцеловал ее…

— Иди ты к черту!

Ломакс повесил трубку.

Он лежал и вспоминал ту ночь в горах с Хелен — все, что он сказал, подумал и почувствовал. Удивительно, но когда он меньше всего ожидал этого, в его мысли вернулся Льюис Фокс. Весь день он пытался найти Льюиса, и вот он пришел, непрошеный и незваный.

Ломакс уснул, не раздеваясь, поперек кровати. На следующее утро он встал с ясной головой. Энергично принял душ. Бриться не стал. Не стал надевать одежду, предназначенную для «Сэш Смит». Джинсы показались ему старыми друзьями.

Он позвонил Джулии.

— Как ты?

— Нормально. Вчера я не смотрела телевизор. — Голос ее был спокоен. — Я осталась в обсерватории — работаю для комитета по затмению.

— Что за комитет?

— Он еще не существует. Я как раз организую первое совещание и печатаю речь Добермену. Вокруг этого комитета такая суета.

— Надеюсь, никто в обсерватории не пристает к тебе с расспросами?

— Нет. Все очень добры ко мне. Они думают, что все это ужасная ошибка. Да так оно и есть.

Когда Ломакс собрался уходить, раздался телефонный звонок. Курт.

— Еще спите, Ломакс?

— Нет.

Курт звонил из какого-то шумного помещения. Он близко подносил трубку к губам.

— Напечатайте то, что мы вчера узнали о Хегарти и Элис, и отдайте Френсис. Сможете?

— Но я же не делал никаких заметок. Это вы что-то писали.

— Напечатайте то, что вспомните, особенно про брюнетку. Марджори уже начала искать ее. И никогда больше не ходите опрашивать свидетелей без блокнота.

— Где вы?

— В аэропорту. Лечу в Цюрих. Цюрих, Швейцария.

— Судя по вашему голосу, Курт, отдых вам просто необходим.

— Да пошел ты, Ломакс… Я пытаюсь проследить за четырьмястами пятьюдесятью тысячами на банковском счете. У меня нет времени рассказывать Френсис о том, что случилось вчера. Так что придется написать отчет за меня — так, как я показывал. Хорошо?

— Хорошо.

Однако, положив трубку, Ломакс не засел за отчет. Вместо этого он направился к университетскому городку.

ГЛАВА 16

По контракту с обсерваторией Ломакс должен был время от времени читать лекции в университете. Иногда это были лекции по физике продвинутым студентам — не более пятнадцати человек в группе. Иногда лекции по космологии в аудитории, насчитывающей сотни слушателей разных специальностей.

Университет славился высокими академическими стандартами. Студентам приходилось трудиться не на шутку. Университетский городок был известен своими редкими растениями. Биологический и ботанический факультеты процветали — именно они развели растительность, пожертвованную давними благотворителями. Год за годом деканы вкладывали деньги в ботаническую коллекцию, пестуя и расширяя ее. Поэтому деревья, кустарники и прочие растения студенческого городка славились по всему миру. У Ломакса были приятели среди профессоров университета — люди, имеющие влияние на формирование университетской политики. Они заседали в различных комитетах. Приятели Ломакса утверждали, что вопросы содержания ботанической коллекции являлись самыми горячо обсуждаемыми в университете темами.

Ботаники приезжали в студенческий городок, чтобы восхититься деревьями и комитетами, сражающимися за их существование, но Ломакс не обращал на растения никакого внимания. Он шагал по аллее высоких морозоустойчивых деревьев из Северной Европы, даже не глядя на них. Рассеянно миновал группу смеющихся студентов. Одинокая девушка сидела на скамье рядом с редким кустарником с Аляски и тихонько плакала — Ломакс проигнорировал как девушку, так и кустарник.

— Могу я увидеть профессора Хопкрофта? — спросил он у ассистента.

— Он на лекции. Закончит в одиннадцать и сразу же уйдет.

Ломакс подождал рядом с аудиторией. Когда студенты начали покидать лекционный зал, он зашел внутрь. Хопкрофт все еще стоял в центре аудитории в окружении студентов, в основном девушек. Ломакс присел с краю пустой скамьи, дожидаясь, пока профессор заметит его. Увидев Ломакса, Хопкрофт не удивился и улыбнулся ему.

Они хорошо знали друг друга, хотя встречались редко. Когда-то Хопкрофт посетил цикл лекций Ломакса «Где начинается время?» и прислал ему благодарственное письмо. Случилось так, что и Ломакс смог вернуть профессору комплимент, посетив несколько лекций Хопкрофта на тему «История детского воспитания».

Хопкрофт был огромен, словно футболист. Один из самых известных ученых университета и один из немногих чернокожих профессоров. Около десятка лет назад он написал книгу по психологии, которая стала признанным учебником для студентов. Его последующие работы вызывали куда большие споры. Идеи профессора смущали университетское сообщество. Хорошо известный неспециалистам, он не пользовался влиянием среди коллег, однако превозносился последователями.

— Как дела в обсерватории? — дружелюбно спросил Хопкрофт.

— Я взял отпуск. Для других исследований, — неловко отвечал Ломакс.

Хопкрофт пристально посмотрел на него, и Ломакс покраснел.

— Каких исследований?

— Трудно объяснить.

— Я слышал, как вы объясняли теорию Большого Взрыва аудитории, заполненной жующими резинку и лопающими пузыри восемнадцатилетними оболтусами. Что-что, а объяснять вы умеете.

— Я помогаю адвокатской фирме в расследовании убийства. Откровенно говоря, даже двух.

Хопкрофт поднял одну бровь, затем вторую. Эффект получился комический. Впервые за весь день Ломакс улыбнулся.

— У меня к вам есть парочка вопросов, профессор. Конечно, если вы располагаете временем.

Хопкрофт собрал свои записи и стопку студенческих работ.

— Моя машина припаркована у западной окраины городка. Это в пятнадцати минутах ходьбы… или в двадцати — если при этом еще чесать языками. Возможно ли, спросите вы себя, после того как Хопкрофта вышибли из двух комитетов (всего их три), отняли часть кабинета для устройства мужской душевой, возможно ли, чтобы декан отобрал у него еще и место на стоянке? Вы готовы выступить в защиту Хопкрофта? Оставьте, доктор Ломакс, это ни к чему. Я паркую машину рядом с химическим факультетом, потому что мне так нравится. О, это был настоящий бюрократический кошмар! Психолог, который хочет парковать машину рядом с химическим факультетом. Это не нравится компьютерам, это не по душе чиновникам. А мне нравится. Меня попросили объясниться, и я сказал: «Вам придется смириться. В противном случае будем решать этот вопрос у декана. Что маловероятно, ибо он в основном пребывает на заседаниях комитетов».

— Идет, — сказал Ломакс. — Пятнадцать минут меня устроят.

— Двадцать, если вы хотите, чтобы я говорил и думал на ходу.

На выходе из здания Хопкрофт оторвал несколько стеблей с плюща, росшего рядом с дверью.

— Однако, — предупредил профессор, — если дело касается предстоящего суда и вы ищете эксперта, который мог бы выступить свидетелем, нам следует вести себя более официально. Кабинет, блокноты, кофе с ложечками и маленькие квадратные печеньица. Что-то в этом роде.

— Да нет, я просто хочу кое-что обсудить с вами. Я пытаюсь понять одного человека. Только он уже мертв. Всякий раз, когда, как мне кажется, я начинаю понимать его, он снова ускользает. Мне ведь… мне ведь никогда не приходилось делать этого раньше.

— Разве? А вы уверены? — прогудел Хопкрофт. Ломакс удивленно посмотрел на него. — Бросьте, доктор Ломакс, вы занимаетесь этим все время. Вы исследуете звезды такими, какими они были миллионы лет назад, прекрасно при этом понимая, что сегодня они скорее всего мертвы. Конечно, изучение человеческого материала позволяет гораздо больше узнать о себе самом, и я подозреваю, что некоторые вещи могут удивить вас. Так что вперед, расскажите все Хопкрофту. Расскажите ему, что это за труп, который так возбудил вас.

— Я выгляжу возбужденным? — спросил Ломакс.

— Определенно.

Они миновали девушку, сидящую рядом с кустарником с Аляски. Она больше не плакала.

— Безусловно, доктор Ломакс, вы возбуждены. Итак, этот мертвец. Расскажите о нем.

— Ему было пятьдесят восемь. В сексуальном плане он предпочитал иметь дело с девушками на тридцать и даже на сорок лет младше. Возможно, он испытывал влечение к своей второй жене, когда ей было четырнадцать лет. Он женился на ней, когда ей исполнилось двадцать. Довольно долгое время у него была связь с восемнадцатилетней девочкой. Об этой связи нам известно, но, возможно, были и другие.

— Хм… — протянул Хопкрофт. Его шаг стал заметно медленнее. Ветви низкого дерева нависли над дорожкой, и профессор потянулся, чтобы сорвать одинокий цветок. — Хм. Вы хотите, чтобы я попытался объяснить, что было на уме у этого человека — что-то, объясняющее его увлечения?

— Надеюсь, — отвечал Ломакс.

— Хорошо, поставьте себя на его место. Подумайте о хорошеньких девушках, которые сидят на ваших лекциях в первых рядах.

Ломакс постарался вспомнить. Хорошенькие девушки всегда сидели в первых рядах. Длинные гладкие волосы каскадом падали на плечи. Они много записывали. В конце лекции задавали вопросы. Девушки передвигались по студенческому городку группками.

— Что в них привлекательного? — спросил Хопкрофт.

Ломакс задумался.

— Я не нахожу их привлекательными, — наконец промолвил он.

Хопкрофт улыбнулся, с удовольствием подбросив цветок в воздух, а затем поймав его.

— Хорошо-хорошо, доктор Ломакс, вы не находите их привлекательными. Понимаю. Чудесно. Однако, — он обернулся, чтобы посмотреть Ломаксу в лицо, — что привлекательного находят в них прочие?

— Ну, не знаю. Своего рода кроличье обожание. Стремление угодить.

— И сексуальность. Как насчет сексуальности?

— М-м-м… сексуальность… ну, наверное, их тела стройны и… непорочны.

Ломакс вспомнил Хелен и покраснел.

— Ну-ну, еще.

— Некоторые из них, как сказать… совершенны. У них нет морщин, шрамов, никакой асимметрии, никаких ямочек, никакого жира. Характер еще не проступил на лице, жизненные трудности еще не испортили внешность…

— Действительно, красота некоторых юных девушек не подлежит сомнению.

Ломакс подумал о Хелен. Ладони стали липкими.

— Меня тревожит один вопрос. Это всего лишь догадка…

— Расскажите. Расскажите о вашей догадке, доктор Ломакс.

— Если мужчину привлекают юные девушки, я имею в виду, сексуально… если его влечет к девочкам и у него есть дочь, будет ли он испытывать подобный же интерес и к ней?

— Весьма вероятно, — отвечал Хопкрофт.

Ломакс посмотрел на него. Профессор продолжал подкидывать свой цветок. Это начинало раздражать Ломакса.

— Вы спрашиваете меня, может ли мужчину привлекать собственная дочь? Вот что я скажу вам, доктор Ломакс: большинство мужчин испытывают влечение к собственным дочерям.

— Я имею в виду сексуальное влечение.

— Я тоже. — Хопкрофт положил растерзанный цветок в карман, схватился за ветку кустарника и принялся крутить ее, словно крошечный жезл. — Я считаю сексуальное влечение между отцом и дочерью совершенно естественным. Сегодня общество становится более терпимым к такой мысли. Кроме всего прочего, все это слишком долго носилось в воздухе. Теперь мы выросли, мы можем опираться на Фрейда. Мы осуждаем только тех отцов, которые поддаются своим импульсам — зачастую, разумеется, становясь жертвой сексуальной провокации и даже недвусмысленного приглашения, исходящего от дочери. Недавно я опубликовал работу, где утверждаю, что в некоторых случаях — не во всех, доктор Ломакс, я подчеркиваю, но в некоторых — с подобной сексуальной практикой следует смириться. Естественно, громадное количество людей очень рассердилось на Хопкрофта, посмевшего утверждать подобные гадости.

— Смириться? — эхом повторил Ломакс.

— Я шокировал вас. Доктор Ломакс, я вас шокировал. Вам не нравится обсуждать столь грязные вещи, шагая по прекрасной дорожке в окружении красивых деревьев. Верно?

— Верно.

— Что ж, тем не менее, если позволите, я продолжу… В некоторых так называемых примитивных сообществах считается нормальным, когда первым сексуальным партнером девочки становится ее отец. Я вовсе не говорю о насилии или принуждении — совсем наоборот. Вы же понимаете, первый сексуальный опыт может быть весьма пугающим. Мои собственные исследования показывают, что потеря девственности для большинства женщин не такое уж приятное событие, да и если вы вспомните себя, доктор Ломакс, вы же не станете утверждать, что мужчина в первый раз испытывает такое уж удовольствие. В других частях света это понимают. Мы же предпочитаем романтизировать данное событие. Итак, кто же является первым идеальным сексуальным партнером для женщины? Ответ: мужчина, обладающий значительным опытом, мужчина, которого она любит и которому доверяет. Тот, кто введет ее в сексуальную жизнь с добротой и пониманием. Например, ее собственный отец.

Ломакс молчал. Хопкрофт сломал зеленый прутик.

— Этот человек, которым вы интересуетесь. У него была дочь?

— Да.

— Сколько лет?

— Чуть больше двадцати. Она стала другой жертвой убийства.

— Понятно. И вы подозреваете — вернее, не то чтобы подозреваете, это просто догадка, — что между ними были сексуальные отношения? Могу я узнать, что навело вас на такую мысль?

— В основном его интерес к юным девушкам…

— Ну, если вы поддерживаете активные сексуальные отношения с юной девушкой, это вовсе не означает, что вы имеете склонность к сексуальным отношениям с дочерью. Но даже если и так, что тогда? Вы полагаете, это имеет какое-то отношение к их смерти?

Ломакс вынужден был признать, что здесь трудно усмотреть какую-то связь.

— Угу, — проговорил Хопкрофт. Он грыз ветку. — Что ж, мне приходилось сталкиваться с тем, что, когда человек умирает, наши законы, запрещающие вторгаться в частную жизнь, теряют силу. В Соединенных Штатах Америки нельзя быть мертвым и свободным от вторжения в личную жизнь. Особенно если вас убили. Стало быть, если вы решите продолжить исследования частной жизни и интимных отношений этих мертвецов — интимных отношений в особенности, — никто не сможет помешать вам. В таком случае дам вам совет, доктор Ломакс: перестаньте заниматься мертвым мужчиной, займитесь лучше окружением мертвой девушки.

Гейл. Ломакс соображал с трудом. Он почти не помнил лица девушки, которое видел на бесчисленных фотографиях. На свадебных снимках она казалась неловкой и неуклюжей. Невозможно было не заметить этого рядом с сияющей Джулией.

— Видите ли, — объяснил Хопкрофт, — инцест чаще всего инициируется поведением дочери, а не отца.

Ломакс живо кивнул. Конечно же, Хопкрофт прав.

— Как ученый вы понимаете, что не должны осуждать то, с чем придется столкнуться в результате ваших исследований. Однако как человеку вам придется нелегко. Призываю вас помнить о том, что вы — ученый. Я не собираюсь просить, чтобы вы подписались под моей точкой зрения. Вовсе нет. Однако помните, что не всякий думающий человек осуждает любой инцест. Помните об этом, прежде чем выносить суждение.

— Я никого не осуждаю, — сказал Ломакс. — По крайней мере стараюсь, так как не уверен, что смог бы осудить себя самого.

— Вот-вот. Похвально, доктор Ломакс. Сколько лет вашей дочери?

Ломакс был поражен.

— Ей шесть.

— Очень красивая? — спросил Хопкрофт сочувственно.

— Да, — ответил Ломакс.

Ему показалось, что голос его едва различим, но профессор услышал.

— И мои тоже. А у меня их три. Вот так-то. И никто из нас не сможет избежать этого искушения. Так что перестаньте беспокоиться. Доверяйте себе.

Они достигли машины Хопкрофта. На сиденье лежала куча сухих листьев, веток, сучьев и цветов. Пока Ломакс благодарил его, профессор осторожно, ничего не объясняя, добавил к куче ломаные и жеваные ветки, которые собрал сегодня. Потом помахал Ломаксу рукой и пожелал удачи.

* * *

Небо хмурилось, в воздухе чувствовалось приближение дождя. Когда Ломакс свернул на дорожку к дому, белки бросились врассыпную, однако не слишком резво. Он знал, что должен написать отчет для Френсис, но думать о вчерашнем вечере было больно, и Ломаксу не хотелось касаться открытой раны.

Поднявшись в свое логово, Ломакс в поисках чистых страниц пролистал заполненный уравнениями блокнот. Он позволил уравнениям отвлечь себя. Некоторые из них сегодня показались ему неверными. Он присел, чтобы кое-что исправить. Когда Ломакс поднял глаза, уже стемнело, и он почувствовал себя свежим, словно хорошо выспался.

Он неохотно попытался вспомнить минувший вечер. Нашел несколько пустых страниц в красной книжке с вырванными листами и перечислил факты, которые узнал о Хегарти, Льюисе и Элис. Уравнения на первой странице, точные в малейших деталях, успокаивали Ломакса, пока он не добрался до Элис. Как описать ее? Элис еще сохраняла детскую пушистость, но в ней совсем не было детской невинности. Невольно Ломакс вспомнил о голенькой Хелен, затем о домыслах Кэндис. Подумал о собственных подозрениях относительно Льюиса и решил последовать совету Хопкрофта.

Позже он позвонил Френсис.

— Я не смог прийти в офис, потому что не надел костюм, — начал он.

— Да, Ломакс, ненадолго же вас хватило. — В голосе Френсис не было ни капли раздражения. — Курт сказал, что вы скиснете через неделю. Если бы я держала пари, то поставила бы на то, что вы продержитесь хотя бы до оглашения обвинения.

— Я продержусь. Однако Марджори и сама справится с телефоном. Мы объединили результаты наших усилий, и по возвращении Курта из Цюриха она отчитается ему.

— Откуда вы знаете о Курте?

— Он звонил мне из аэропорта. Просил рассказать вам о встрече с другом Льюиса.

— Правда? — Ломакс представил себе, как поднялись брови Френсис. — Вы можете представить отчет?

— Да, могу. Но самое главное — Курт хотел, чтобы вы знали об этом: кроме Элис, у Льюиса была еще и другая подружка. Еще одна выпускница детского сада. Брюнетка. Элис видела с ней Льюиса за несколько месяцев до убийства.

— Это очень важно. Напечатайте отчет, Ломакс.

— Я тут вот о чем подумал, — продолжил Ломакс. — Меня весьма заинтересовала Гейл. А что, если я поговорю о ней с людьми?

— Не возражаю. Однако мы строим защиту на том, что предполагаемой жертвой был Льюис, а не Гейл.

— Знаю.

— Что еще вы намереваетесь предпринять?

— Точно не уверен, — признался Ломакс. — Мне порой кажется, что эта семья — Льюис, Гейл и Ричард — не совсем реальные люди.

Ответ Френсис прозвучал неожиданно откровенно.

— Льюис был достаточно реален.

— Вы не любили его.

Френсис помедлила.

— Полагаю, мои чувства значения не имеют.

— Френсис, почему вы не любили его?

— Ну хорошо… Наверное, не стоило мне начинать этот разговор. Он относился ко мне свысока. Унижал. Мне казалось, ему не нравилось, что среди партнеров появилась женщина.

— Вы встречались с Гейл?

— Однажды. Несколько лет назад. Как-то раз она пришла на прием по случаю Рождества.

— Льюис и на нее смотрел свысока?

Прежде чем ответить, Френсис помедлила.

— Не знаю. Мне кажется, он не слишком-то обращал на нее внимание. Для людей, подобных Льюису, внешний вид очень важен. Наверное, он хотел, чтобы его дочь была красавицей, а Гейл выглядела довольно странно. Неуклюжая. Несимпатичная.

— Мне хотелось бы поговорить с людьми, которые знали ее. Учителя, друзья. Может быть, съезжу в Сиэтл повидать ее брата…

Френсис вздохнула:

— Ну хорошо, Ломакс, можете поговорить со всеми этими людьми. Однако вы работаете не в одиночку — вы работаете с нами. Через пару дней приходите в офис, тогда и обсудим, что вам удалось выяснить. Надевайте костюм, и я жду вас.

— Так тяжело носить этот глупый костюм, Френсис. В нем я перестаю быть самим собой.

— Тогда постарайтесь вообразить себя кем-нибудь другим. — Ломакс вздохнул. — И не вздумайте говорить с ее братом. Этим займется Курт.

— Но он же единственный оставшийся в живых член семьи. Он может рассказать о них все.

— Вот поэтому я и хочу, чтобы именно Курт опросил его.

Поздним вечером Ломакс отвез свой отчет в «Сэш Смит». Администратора сменил ночной сторож. Он взял письмо, но не разрешил Ломаксу войти. В конце концов Ломакс убедил его принести снимок Джулии, оставленный им на столе. Сторож вернулся через несколько минут.

— Какая красотка, — сказал он, неохотно отдавая снимок. Ломакс жадно всматривался в фотографию. Он пообещал Гейл, что начиная с завтрашнего утра займется ею.

ГЛАВА 17

Утро выдалось пасмурным. Ночью шел дождь, и трава пропиталась водой. С листьев капало. Из своего логова Ломакс видел, что даже стволы деревьев потемнели от влаги. Белка-акробатка уставилась на него, вися вниз головой. Белка тоже промокла.

На Гейл было платье, купленное, как подозревал Ломакс, специально для свадьбы. По тому, как платье сидело, ощущалось, что надели его впервые. Вероятно, Гейл не доставляло удовольствия ни выбирать, ни примеривать обновку. Она держалась неуклюже, как-то скривившись набок.

Глаза Ломакса остановились на Джулии. Очертания ее скул и челюсти казались такими резкими, что отбрасывали крохотные треугольные тени. Ломакс с усилием перевел взгляд на Гейл. Он заметил пухлость щек и отсутствие талии. Талию Джулии скрывал свадебный букет. Над ним сияла брошь. На руке, держащей букет, виднелось обручальное кольцо. Ломаксу хотелось рассматривать ее пальцы — по очереди, один за другим.

Он заставил себя вернуться к нескладным рукам Гейл. Она явно не знала, что с ними делать, и сжала ладони в кулачки. На руке были часы — одни из тех, что Ломакс заметил на полицейской фотографии. Этими часами и ограничивалось сходство между двумя снимками. На свадебной фотографии Гейл носила безобразные очки в роговой оправе. Она разжала губы, словно на приеме у дантиста. Гейл улыбалась, но улыбка выглядела незавершенной, словно девушка в любую минуту могла заплакать или заговорить. Улыбка Гейл заинтересовала Ломакса. Ему понравилось, как девушка смотрит мимо фотоаппарата. Глядела ли она на кого-то третьего, кто заставил ее смеяться? Или улыбалась собственным тайным мыслям?

— Она выглядит неглупой девушкой, — сказал Ломакс по телефону Джулии.

— Да, — согласилась Джулия, — наверное.

— Но хорошенькой ее не назовешь. Она избавилась потом от своего щенячьего жирка?

— М-м-м, по-моему, она сидела на диете.

Голос Джулии звучал неуверенно, словно ей не очень хотелось делиться с Ломаксом какой-либо информацией о Гейл. Как обычно, он ничего не мог из нее вытянуть.

— Как долго она жила с вами?

— Она приехала незадолго до того, как мы с Льюисом поженились. А затем, на втором курсе в Традесканте, снова уехала.

Прежде чем задать следующий вопрос, Ломакс замялся.

— Она тебе нравилась?

Возникла пауза.

— Разумеется. Я любила ее. Мы были семьей.

Он задал всего лишь несколько простых вопросов, но казалось, что даже они ранили Джулию. Ее вообще очень легко было задеть. Ломакс старался, чтобы голос звучал как можно мягче.

— Она была для тебя чем-то вроде дочери?

— Ну, наверное… хотя ни Ричард, ни Гейл не считали меня матерью.

— Тогда кем же? — настаивал Ломакс. — Подругой?

— Или сестрой. Мы с Ричардом почти ровесники, а Гейл всего на несколько лет младше. Я была для них старшей сестрой.

— А ты? Тебе нравилось иметь младшую сестру?

— Конечно! Я всегда этого хотела. Мне хотелось… только не смейся, я всегда хотела иметь младшую сестру.

Ломакс посмотрел на свадебную фотографию. Неуклюжая Гейл улыбалась сама себе. Он был уверен, что воображаемая сестра Джулии не могла быть похожа на Гейл.

— Я хотела сестру и получила ее. Это замечательно.

Ломакс понял, что вспоминает собственную сестру. Ребенком он мечтал о ней, а когда сестра наконец появилась, ему исполнилось уже восемь. Он не мог поверить, что сам выдумал это чудовище. Однако проходило время, и негодование маленького Ломакса шло на убыль. Сестра была тихим ребенком и росла как-то тихо и незаметно. Он вспомнил крохотную фигурку в надутых подгузниках, поглощенную какой-то молчаливой игрой посреди двора. Ломакс смотрит на нее из окна, но сестра не замечает его. А позднее, гораздо позднее, на каникулах в колледже, когда он уже задумывался о девушках и свиданиях, Ломакс видел из окна, как сестра в одиночестве ждет школьный автобус в конце аллеи, ведущей к дому. Высокая и тонкая, она стоит, слегка склонив голову. Прямые волосы закрывают затылок и часть спины. В руках у сестры какой-то музыкальный инструмент в маленьком квадратном футляре. Что это было? Флейта?

— Почему Гейл переехала к вам? — спросил он.

— Ее мать была алкоголичкой. Пила годами. Потому Льюис и оставил ее. И когда Гейл уже больше не могла выносить все это, Вики определили на социальное обеспечение, а Льюис забрал Гейл к нам.

— Туго ей пришлось.

— Для нее это было так ужасно. Просто невыносимо. Присматривать за матерью, извиняться за нее, постоянно испытывать неловкость.

— Гейл повезло, что она нашла тебя.

Джулия мягко рассмеялась:

— Это мне повезло, что меня нашел Льюис.

В ее тоне слышалась такая преданность, что Ломакс почувствовал себя уничтоженным. Больше он не смог задать ни одного вопроса.

— Я еще не рассказывала тебе о вечеринке, которую устраивал Добермен, — напомнила Джулия. — Ломакс, разве тебе неинтересно?

Ломаксу было неинтересно.

— Разумеется, интересно, — ответил он.

— Было так замечательно, — сказала Джулия, — и все из-за профессора Берлинза.

— Берлинза? Как он?

— Такой же милый, как всегда. Было так весело, ты должен был прийти.

— Меня не приглашали.

Ломакс расстроился. Ему не было никакого дела ни до Добермена, ни до его вечеринки. Ломакса задел тон, которым Джулия говорила о Льюисе. Пришлось напомнить себе, что Льюис мертв. В голосе Джулии сквозит такое обожание, потому что она ничего не знает о малышках из клуба, с которыми спал Льюис. Мгновение Ломакс боролся с искушением рассказать Джулии об Элис.

Джулия перечисляла тех, кто присутствовал на вечеринке.

— Все, за исключением тебя. Все спрашивали о тебе. А после вечеринки некоторые пошли потренироваться.

— Вы пошли тренироваться после вечеринки?

В голосе Джулии звучала гордость.

— Вот именно. А что здесь особенного?

Интересно, где они нашли место для тренировок, кроме собственных комнат? У некоторых астрономов были гребные и велосипедные тренажеры, а Добермен держал в комнате гантели.

— Но где? — пролаял Ломакс.

Джулия удивилась.

— В новом спортивном зале.

Ломакс с трудом сдержался.

— В новом спортивном зале? Что за чертов зал?

— Разве я не говорила тебе?

— Нет.

— Ты же не мог не заметить весь этот шум и гам в третьем крыле?

Ломакс с трудом припомнил голых по пояс, посвистывающих рабочих. Однажды он смотрел из окна, как Джулия пересекает стоянку, и заметил, что рабочие тоже уставились на нее, забросив строительство.

— Вот они и построили новый зал. Об этом распорядился Диксон Драйвер.

— Спортивный зал? И во сколько же, ради всего святого, обошелся этот чертов зал?

— Ломакс, не будь таким занудой. В последнем информационном бюллетене Диксон Драйвер обещал улучшить питание и создать возможности для здорового досуга. Сейчас он ремонтирует кафетерий, а спортивный зал уже открыт.

— О Боже… — вздохнул Ломакс.

— Добермен пошел вместе с нами, и надо было видеть… — Джулия захихикала. — Жаль, что ты не видел, как он крутил велотренажер своими маленькими ножками.

При воспоминании о Добермене, вращающем колеса, Джулия покатилась от смеха.

— Обсерватория — это научное учреждение, а не курорт, — сказал Ломакс.

— Какой же ты брюзга! Все люди любят заниматься спортом. Все ходят в спортивные залы. Для хорошей работы необходимо хорошее здоровье.

Ломакс почувствовал раздражение. Несомненно, Джулия повторяла слова Диксона Драйвера.

— Все?

Ломакс был уверен, что хотя бы Ким не удержалась от язвительных замечаний об этом нововведении.

— Все.

— Даже Ким?

— Особенно Ким. Она уже сбросила три фунта. Ким занимается по специальной программе.

Мгновение Ломакс молчал.

— Неужели, неужели никому нет дела до того, что эти деньги могли бы пойти на научные исследования? Хотя бы на один из закрытых из-за недостатка средств проектов?

— Профессор Берлинз что-то такое говорил на вечеринке. Но Добермен ответил, что спортивный зал стоил ровно столько, сколько каких-нибудь пятнадцать минут работы телескопа.

— А что сказал Берлинз?

— Ничего. Профессор не пошел с нами в спортивный зал. Было около полуночи — наверное, Берлинз уже слишком стар для подобных вещей.

Они занимались в спортивном зале за полночь. Ломакс почувствовал отвращение. Откуда ему знать, а не отправилась ли Джулия после всего этого в постель вместе с Доберменом, Евгением или Макмэхоном? Одна только мысль о том, что кто-нибудь из них мог испытать то, что испытал с Джулией он сам, наполняла Ломакса яростью. Он был зол на Добермена, Евгения и Макмэхона, и злость эта рикошетом ударяла по Джулии. Неужели она испытывает к нему, Ломаксу, хоть какие-нибудь чувства? Она ничем этого не показала. В конце разговора из голоса Джулии исчезла вся мягкость. Она не проявляла ни малейших признаков благодарности за то, что Ломакс делал для нее в «Сэш Смит». Затем, словно собираясь повесить трубку, Джулия спросила:

— Мы скоро увидимся?

— Наверное.

— Я хочу сказать, наедине?

В голосе Джулии сквозило обещание.

— Конечно, скоро, — отвечал Ломакс. — Когда?

— Как только я выберусь отсюда, — пообещала Джулия.

И злость Ломакса уступила место возбуждению.

Прошло некоторое время, прежде чем он смог сделать еще несколько звонков. Не отдавая себе отчета в том, чем занимается, Ломакс начал бессистемно переставлять вещи с места на место. Передвинул стопку бумаг и стер пыль с двух полок, оставив прочие такими же пыльными. Затем собрал грязные чашки. Чашки стояли в разных комнатах, на некоторых изнутри наросла плесень. На кухне он пару минут рассматривал чашки, а затем просто сгрузил их в раковину. Потом позвонил матери Гейл. Вики Фокс не помнила его предыдущего звонка.

— Вы друг Льюиса, полицейский, человек из «Сэш Смит» или кто-нибудь еще? — поинтересовалась она.

— Я из «Сэш Смит». Я хотел бы поговорить о Гейл.

— Вот оно что, — безразлично ответила Вики. — Двое полицейских приходили после смерти Гейл, затем несколько репортеров, но никто из них назад не возвращался.

Что ж, нетрудно догадаться почему.

Вики попыталась рассказать, как найти ее дом. Она не могла вспомнить номер.

— Тридцать девять, тридцать. Нет, тридцать, тридцать пять. Нет, вроде бы там в номере была восьмерка…

Ломаксу показалось, что миссис Фокс хочет специально запутать его, чтобы избежать визита. Он закончил разговор, записав несколько адресов и уверив миссис Фокс, что непременно найдет дорогу. Солнце внезапно, словно переломившийся посох, исчезло за домом, и Ломаксу захотелось выйти на улицу. Он пообещал Вики, что скоро будет.

Он приготовил еду — поздний завтрак или ранний ленч — и через заднюю дверь вышел на веранду. Ломакс не надел обуви. Босые пятки при соприкосновении с теплым деревом издавали приятный шлепающий звук, солнце грело ноги, все еще снежно-белые после зимы. Ломакс ел жадно, прямо со сковородки, глядя на заросший покатый склон. Земля была неухоженная — такая же, какой они с Кэндис когда-то обнаружили ее, такая, какой была, когда на этом месте стояло ранчо. Здесь дети разбивали лагерь. Кое-где среди деревьев и кустов еще валялись их яркие игрушки. Рядом с верандой с самого высокого дерева свисала веревка. Земля под ней была вытоптана. Несколько лет назад Джоэл забрался на дерево и упал. Когда Ломакс бегом нес его к машине, мальчик ревел. Кэндис с побелевшим лицом везла их в больницу, гудя и проклиная прочих водителей. Доктор зашил рану на голове Джоэла и сказал, что все обойдется.

Ломакс бесшумно прокрался к краю веранды и нагнулся вниз, облокотившись о деревянные перила. Солнце светило все жарче, и он снял рубашку. Веранда никогда не подводила его, потому что Ломакс строил ее сам — в некоторых местах она была сделана хорошо, в других — просто великолепно. Веранда выступала над склоном холма, обнимая парочку деревьев, росших рядом с домом. Он строил веранду вокруг них, а поскольку деревья продолжали расти, то со временем стали почти такими же высокими, как и сам дом. Через несколько лет деревья затенят веранду. Белки уже давно облюбовали их. Ломакс вспомнил все те воскресенья, когда он рубил для веранды дерево, шлифовал, обрабатывал и покрывал его лаком. Вспомнил мастерскую, где все инструменты висели на стене под одним и тем же углом, и даже грязные тряпки лежали в мешке, на котором было написано «Грязные тряпки». Чья это была мастерская? Точно, не его — его отличалась страшным беспорядком.

Залаяла собака. На мгновение Ломакс подумал, что это его пес. Депьюти и Джоэлу запрещалось подходить к веранде — перила Ломакс приделывал в последнюю очередь, и Кэндис боялась, что Джоэл может свалиться вниз. Иногда Джоэл и пес наблюдали в окно, как Кэндис подает Ломаксу холодное пиво, или сидели внизу, а пес стучал хвостом по земле.

Он вспомнил Гейл. Это имя было вырезано на опрятном рабочем столе. Гейл нравилось работать в мастерской вместе со сторожем. Сторожа звали мистер Вейнхарт, и он тоже был мертв.

Внезапно появился пес. Он с лаем проскочил сквозь кусты и снова исчез из виду. Обходя дом, Ломакс услышал голоса. Кэндис и дети выбирались из машины, а пес путался у них в ногах. Процесс сопровождался визгом, хлопаньем и лаем. В первое мгновение при виде их сердце Ломакса подпрыгнуло от радости. Затем он все вспомнил.

— Привет! — бодро поздоровалась Кэндис, словно ничего не случилось.

Хелен подбежала к отцу и вцепилась ему в ноги. Ломакс наклонился, чтобы поднять ее, но снова все вспомнил и отпрянул.

— Подними меня, подними меня! — кричала Хелен.

Воздух вокруг всех троих был пропитан беспокойством и возбуждением. Это заставляло собаку лаять. Ломакс поднял Хелен, и она обняла его за шею.

— Не царапайся, — взвизгнула она, когда он поцеловал ее.

— Привет, пап, — спокойно поздоровался Джоэл.

— Мы решили нагрянуть неожиданно, — сказала Кэндис.

Она вошла в дом. Ломакс спросил себя: сохранила ли она ключ? Кэндис приехала впервые за долгое время.

— Остатки картин еще висят, — доложила она.

Хелен объяснила, что мама забрала ее из школы. Кэндис сказала учителю, что они должны навестить отца.

— Зачем? Я же не болен, — сказал Ломакс.

— Я просто решила привезти детей.

— Я собирался уходить.

— Ну, для кофе-то у тебя найдется время.

Кэндис начала готовить кофе, без стеснения передвигаясь по кухне, которая когда-то была ее собственной. Задела стопку кофейных чашек с их живописной плесенью — раздалось звяканье. Кэндис ополоснула стаканы и сделала детям холодные напитки. Затем отыскала две чистые чашки.

Джоэл и Хелен носились из комнаты в комнату.

— Папа, тебе нужно прибраться в доме! — прокричала Хелен.

— Только сегодня утром прибирался, — отвечал Ломакс.

— Это называется «прибирался»? — спросила Кэндис.

Дети выбежали на улицу. Когда они показались за верандой, Кэндис крикнула:

— Не залезай на дерево, Джоэл!

— Мам, — холодно заметил Джоэл, появляясь на кухне, — мне уже не четыре года.

Дети расшумелись. Им не нужно было объяснять, что это визит примирения, и дети радовались. Их настрой оказался заразительным, хотя Ломакс еще пытался сопротивляться.

— Зачем ты приехала? — спросил он Кэндис.

— Ну же, не злись.

— Если ты приехала, чтобы извиняться, то почему не извиняешься, а бродишь по дому, словно все еще живешь в нем?

— Ага. — Кэндис остановилась впервые после того, как вошла в дом. — Да ведь ты обиделся.

— Ты когда-нибудь задумывалась над тем, — начал Ломакс, повысив голос, — что это значит, когда тебя подозревают?

Теперь, после всех пережитых за последнее время несчастий, он понимал, что должен был ощущать Берлинз и что теперь испытывает Джулия. Это было разрушающее чувство. Оно отделяло подозреваемого от прочих людей.

Кэндис, сидя за столом, молча пила кофе. Свадебная фотография, на которой были запечатлены Джулия, Льюис, Ричард и Гейл, стояла прямо перед ней, но, казалось, Кэндис ее не замечала.

— Прости, — наконец промолвила она. — Ты должен простить меня.

— Нет, не должен.

— Прошу тебя. Ради детей. И ради меня. Иногда мне в голову приходят дурные мысли, и тогда я не могу остановиться. А когда вспоминаю, что говорила и делала… мне кажется, что это была не я. Ломакс, ты всегда умел останавливать меня. Это то, что ты всегда для меня делал.

— Теперь пусть этим занимается Роберт.

— Ему тяжело вмешиваться, когда речь идет о детях.

Ломакс присел рядом с ней. Кэндис выглядела спокойной. Они сидели за столом, обсуждая семейные дела за чашкой кофе. Именно так Кэндис и представляла себе их диалог. Именно так она привыкла решать проблемы. Кэндис зачем-то помешивала кофе.

— Кэндис. Я никогда не трогал Хелен и никогда не собирался этого делать. Иногда трудно очертить границу своей любви к детям или к кому-нибудь еще. Ты понимаешь меня?

Кэндис живо кивнула. Она больше не хотела недомолвок. Но Ломакс знал, что для Кэндис все гораздо проще. Во время развода Кэндис четко рассчитала, с какого времени они больше не должны спать вместе, и само это решение далось ей на удивление легко.

— Наверное, я сошла с ума, если подумала… Я хочу сказать, что, когда сегодня я увидела тебя рядом с Хелен… Скажи, что прощаешь меня.

Нет, Кэндис вовсе не сошла с ума. Ломакс спросил себя, а не была ли бурная демонстрация чувств со стороны Хелен вызвана стремлением девочки скрыть истинный характер отношений отца и дочери.

— Я прощаю тебя, — сказал Ломакс.

— Кто это? — спросила Хелен, вернувшаяся в кухню с пустым стаканом.

Она показала на фотографию.

— Ты же знаешь Джулию, — подсказал Ломакс.

Кэндис взяла со стола снимок и принялась с интересом разглядывать его.

— Действительно хорошенькая, — заметила Кэндис.

На лице Хелен появилась глуповатая улыбка. Она прислонилась к спинке кресла, на котором сидела мать.

— Джулия приятно пахнет. Она показала мне, как мыть руки.

Кэндис вытащила дочь из-за кресла.

— Ты ведь уже умеешь умываться, — сказала она.

— А Джулия показала мне способ лучше, — заявила Хелен, выходя из комнаты.

Кэндис не поднимала глаз от снимка.

— Как звали его детей?

— Гейл и Ричард.

— Значит, — задумчиво протянула Кэндис, — Гейл и ее отец мертвы.

— Представь, — сказал Ломакс, — что девушка, похожая на Гейл, пришла к тебе в клинику.

— Ну и?

— И что бы ты ей сказала?

— Хм… даже не знаю.

— Постарайся.

— Ну… хорошо, это полное уродство. Я имею в виду платье. Неужели она сама его выбирала? Если сама, то она просто не смотрела в зеркало, а если смотрела, то увидела там… я даже не знаю, как сказать… нечто несуществующее.

— А что в этом платье не так?

— Ломакс, ради Бога, оно ужасно. Оно выглядело бы ужасно на любой девушке, но в ее случае платье еще и подчеркивает полноту. Затем волосы… похоже, она даже не пыталась что-нибудь с ними сделать. Безжизненные, с расщепленными концами. Смотри, они словно выгорели. Их давно не стригли. И этот тусклый цвет. Похож на мышиный.

Когда-то волосы Кэндис были такого же мышиного цвета. Ломакс бросил на нее быстрый взгляд, но ответного так и не дождался.

— А посмотри, как она держится, словно защищается от кого-то, и выражение лица… такое многозначительное. Я бы сказала, даже вызывающее. Эта девушка из тех, кто приходит в клинику на макияж, а затем не соглашается ни с одной рекомендацией. Ах да, про очки я упоминала? Они тоже ужасны.

— Наверное, — осторожно согласился Ломакс. Еще во время их брака, когда клиника только начинала работу, обсуждая бизнес Кэндис, они все время срывались на ссоры. — Может быть, ей нравилось так выглядеть?

— Вот поэтому я и думаю, что она вряд ли пришла бы в клинику. Однако не уверена, что ей нравилась собственная внешность. Она стоит рядом с такой… с такой красавицей — она же не могла не видеть разницы. И как я уже сказала, держится она нахально.

— А что бы вы с ней сделали? В твоей клинике?

Кэндис с иронией посмотрела на него. Выражение лица было одновременно комичное и вызывающее.

— Ну, мы бы заставили ее смириться с тем, что есть, Ломакс.

Они вышли из дома. Ломакс подтолкнул детей, повисших на веревке. Раздался такой домашний, уютный ритмичный скрип.

Кэндис рассказывала о клинике. У них появилась новая сотрудница. Настоящее имя ее было Элисон, но они звали ее Нос. Когда-то Элисон работала специалистом по запахам, или так называемым носом больших косметических компаний в Европе и Америке, но пять лет назад переехала сюда. Элисон могла бы выбрать любую компанию в мире, однако остановилась на маленькой клинике в горах только из-за чистого воздуха. Нос ее был так чувствителен, что запахи, которые обычными людьми едва ощущаются, могли довести Элисон до бешенства. Повседневная жизнь стала для нее почти невыносимой. После сильного нервного срыва Элисон оставила парфюмерию и сегодня работала на Кэндис, смешивая простые ароматы для состоятельных клиентов.

— Она может учуять, каким шампунем ты мыл голову, — прокричала Хелен, болтаясь на веревке. — Она чувствует, где ты уронил на ковер каплю соуса полгода назад. Она удивительная.

— Надеюсь, что никогда с ней не встречусь, — заметил Ломакс.

— Толкай сильней! — кричали Джоэл и Хелен.

Они вцепились друг в друга, напоминая большое насекомое со множеством рук и ног. Кэндис подтолкнула, когда дети оказались близко от нее, и они закачались взад-вперед.

— Она разработала запах специально для меня, — сказала Кэндис.

Ломакс носом втянул воздух.

— За ушами.

Он понюхал за ушами. Движение было таким интимным — впервые за долгое время, — что еще острее напомнило Ломаксу, как далеки они теперь друг от друга. Линии вокруг глаз Кэндис казались резче, чем он помнил. Теперь она носила серьги. Цвет волос стал светлее. Дети напряженно смотрели на них с веревки.

— Чем пахнет?

Ломакс помедлил.

— Ничем, — вынужден был признать он.

Лицо Кэндис затуманилось.

— Вот и Роберт говорит то же самое. Ее ароматы великолепны, но недостаточно сильны для обычного носа. Я поговорю с ней об этом.

Ломакс снова втянул ноздрями воздух вокруг Кэндис. Он чувствовал запах веревки, смятой травы и пыли. Чувствовал запах приближающегося лета. Чувствовал запах Депьюти.

— Наверное, она наливает в бутылочку простой воды, а твое воображение добавляет остальное.

Ломакс хотел казаться циничным. Он всегда вел себя так в разговорах с Кэндис.

— Ее запахи ощущаются в закрытом помещении, — предупредила Кэндис. — Они нравятся клиентам. У нас уже больше заказов, чем мы в силах исполнить.

Кэндис любила рассказывать о работе подобным тоном, представляя жизнь клиники в виде анекдотов и сплетен. Клиника больше не казалась ей местом, которое стоит горячих споров.

Когда Ломакс сказал, что ему пора отправляться к миссис Фокс, дети начали гоняться за Депьюти по двору, пытаясь поймать его и затащить обратно в машину. Их отъезд сопровождался такой же суетой, как и прибытие. Кэндис и Хелен поцеловали Ломакса на прощание.

— Что происходит, папа? — спросил Джоэл.

— Испытывают меня, — отвечал Ломакс.

— Ты заболел?

— Нет, что ты.

Когда они ушли, Ломакс запер дом. Он забыл спросить у Кэндис, сохранила ли она ключ. Если сохранила, он отдаст его Джулии. Может быть, она захочет прийти сюда, чтобы скрыться от прессы после предъявления обвинения. Они закроют все двери и останутся только вдвоем. Забираясь в машину, Ломакс насвистывал что-то неопределенное.

Он ехал навстречу закатному солнцу к кондоминиуму, где жила миссис Фокс. По тем трем адресам, что она ему дала, Ломакс определил, что живет Вики где-то на окраине, и когда отыскал дом, то обнаружил, что он находится почти у самых гор. Плакат у въезда в кондоминиум предупреждал: «Социальное учреждение — кондоминиум. Корпорация „Медихоумз“» — и сообщал бесплатные телефоны, по которым можно получить дополнительную информацию. Ломакс спросил себя: должен ли он записать номера? Наверное, Курт уже сделал это. Под сиденьем, забитым липкими конфетными обертками и собачьей шерстью, он так и не смог отыскать ручку.

Стоял ранний вечер. Горы отбрасывали тени на жилой комплекс. Вероятно, миссис Фокс уже успела напиться.

Она провела его к квартире. Большинство дверей были закрыты. В открытых виднелись только зашторенные окна. Вглядываясь во тьму, Ломакс споткнулся о телефонный столик в коридоре.

— Ой! — громко проревела за него миссис Фокс.

Она пригласила Ломакса во внутренний дворик. Когда Ломакс уселся в кресло, оно заскрипело. Он вспомнил, как скрипела веревка на заднем дворе дома. Вместо того чтобы сидеть здесь с Вики, Ломакс предпочел бы и сейчас раскачивать на веревке Джоэла и Хелен.

Дома располагались вокруг бассейна. Окна выходили во двор, словно не желая замечать присутствия непреодолимых гор вокруг. Ломакс и миссис Фокс смотрели, как костлявый старик плавает в бассейне. Он двигался с трудом. Худые локти вспарывали воду, словно лопасти.

— Этот человек предлагал мне выйти за него замуж, — доверительно сообщила Ломаксу миссис Фокс.

Она подвинула кресло поближе. Воздух вокруг нее был пропитан алкогольными парами.

— Он слишком стар для вас, — галантно заметил Ломакс.

Так мог бы ответить Курт. Ломаксу стало стыдно, а миссис Фокс довольно захихикала. Она начала рассказывать ему о кондоминиуме, правилах поведения в нем и еженедельных барбекю. Когда глаза Вики встречались с его глазами, она тут же отводила их. Несомненно, ею владела некая паранойя, заставлявшая ее бояться Ломакса.

— Перед тем как приехать сюда, вы жили в городе? — спросил Ломакс.

Она кивнула:

— В Бельмонте. А до этого в Аризоне.

Она произнесла адрес словно ребенок, с выражением читающий стихотворение. Ломакс попытался запомнить.

— Льюис построил прелестный дом специально для нас. Дом был такой большой, что, стоя на кухне, я не могла докричаться до Льюиса и детей, когда обед был готов. Дом был такой огромный, — чтобы показать размеры дома, миссис Фокс раздвинула руки, толкнув при этом Ломакса в грудь, — что в комнатах была установлена переговорная система. Во время обеда мы могли наблюдать за огнями города. Это было замечательно.

Ломакс представил себе молодую женщину в фартуке, занятую приготовлением семейного обеда. Она наклоняется к переговорному устройству и произносит: «Обед готов». Тут же становятся слышны приближающиеся шаги и громкие веселые детские голоса. Ломакс не мог представить себе, что миссис Фокс когда-то могла быть такой матерью. Джулия говорила, что Гейл приходилось присматривать за матерью, постоянно извиняться за нее, стыдиться ее.

В позе Вики не чувствовалось никакого достоинства — плечи согнуты, колени разведены. Пьянство наложило на лицо миссис Фокс неизгладимый отпечаток. Ломаксу показалось, что нос ее похож на нос Гейл на снимке. Кривая усмешка Вики также была знакома ему.

— Я не была красавицей, скорее, хорошенькой, — заявила она внезапно. Вики чувствовала, что Ломакс внимательно изучает ее лицо. — Льюис влюбился в меня сразу после развода.

— До вас Льюис был женат?

— Да, но потом она изменилась. Я вышла за него, когда мне было двадцать. Однако он тоже изменился.

— Что значит изменился?

— Честолюбие. Не знаю. Все меняются. Никто не остается прежним. Льюис изменился, Гейл изменилась. Только я не меняюсь. — Внезапно Вики повернулась к нему. — А вы меняетесь?

— Нет, миссис Фокс. Я тоже не меняюсь.

Определенно, временами их разговор утрачивал логику и последовательность. Действительно ли Вики так смущена его появлением? Иногда она казалась по-детски проницательной.

Ломаксу было жарко, он устал. Он смотрел на пловца и завидовал тому, что тот плещется в прохладной воде. Старик тем временем достиг противоположной стороны бассейна и медленно поплыл назад. Слабые волны от его гребков ловили солнечные лучи и отражали их с болезненной яркостью. Ломакс закрыл глаза. Миссис Фокс продолжала говорить, но голос ее слабел.

— Да, люди меняются. В детстве Льюис изменил имя. Вся его семья изменила. Они стали Фоксами. Им хотелось, чтобы имя звучало по-американски. А ведь его мать даже не говорила по-английски.

Мать Льюиса любила готовить. Кто бы ни пришел в дом, он обязательно должен был что-нибудь съесть.

— Не имело значения, сколько времени — десять утра или пять вечера, — она выносила вам полную тарелку еды и что-то при этом говорила на своем языке, все эти ш-ш-ш да ш-ш-ш, она все время что-то шипела, и ничего нельзя было понять. Из этого проклятого дома, — миссис Фокс дернулась от смеха, — нельзя было уйти, не наевшись.

Пока строился их дом в Аризоне, Льюис с новой женой жил вместе с матерью на Среднем Западе. Мать Льюиса превратила Вики из хорошенькой стройной девушки в подобие себя самой.

— Я была настоящим мясным шариком. Толстухой. Льюис чувствовал ко мне отвращение. Она учила меня готовить свою еду, но Льюис не хотел ее есть. Ему нужна была американская жена, которая готовила бы американскую еду и была бы по-американски стройна. Ему не нравилась ее пища. Он родился в Америке, он был американцем. Но когда она умерла, он плакал. А знаете, отчего она умерла? От жира!

Вики поднялась с кресла и направилась к дому. Она предложила Ломаксу выпить, и он попросил чего-нибудь холодного, однако миссис Фокс тут же забыла о своем предложении. Во время разговора она периодически удалялась сквозь раздвижные двери то под предлогом того, что звонит телефон, то просто так, на середине фразы. Возвращалась Вики всегда с мокрыми губами. Так же вел себя Депьюти в жаркий день.

Когда она вернулась в очередной раз, Ломакс попытался задать вопрос о Гейл.

— Мы были счастливой семьей, — произнесла миссис Фокс.

Она словно делала заявление. Ломакс вспомнил, что уже слышал эти слова, произнесенные таким же тоном. Так говорила Джулия, в первый раз показывая ему свадебную фотографию.

Вики снова забыла, кто он такой.

— Я из «Сэш Смит».

Эта информация не заинтересовала ее.

— Из записей телефонных звонков видно, что Гейл звонила вам из своей квартиры рано утром в день убийства, — сказал Ломакс.

Из всего, что он обнаружил в трех ящиках с полицейскими бумагами, это показалось ему самым интересным. Вероятно, когда Льюис и Гейл приехали в квартиру, убийцы там еще не было. Видимо, Гейл хватило времени, чтобы сделать самую естественную на свете вещь — позвонить матери после долгой поездки.

Миссис Фокс пожала плечами:

— Не помню.

— Звонок продолжался четыре с половиной минуты.

— Ну, иногда мне кажется, что она звонила мне, а иногда — что мне все это приснилось. А временами я и вовсе ничего не помню.

Ломакс попытался надавить на Вики, но ответы ее становились все более несвязными и косноязычными, а отлучки — все более частыми.

— Мне пора, — заявил Ломакс, вставая.

Он хотел бы пожалеть эту грустную больную женщину, чья дочь была убита, однако чувствовал только усталость.

— Хорошо, — сказала миссис Фокс.

— Может быть, как-нибудь с утра я загляну к вам еще? Это удобно?

Вики стрельнула глазами.

— Вряд ли. Иногда по утрам я даже не встаю с постели.

Ломакс обещал, что позвонит. Старик в бассейне завершил плавательные упражнения. Теперь он сидел на краю, опустив ноги в воду. На шее висело полотенце. Ребра и тени между ними были хорошо видны издали.

— Старая полосатая зебра! — воскликнула миссис Фокс. — Слишком стар для меня, да к тому же еще и зебра!

Когда она открывала Ломаксу дверь, руки ее тряслись. Физически Вики была очень слаба. Он не мог представить себе, что она способна приехать на квартиру Гейл, наставить ружье на своих жертв и трижды выстрелить. Невозможно поверить, что мозг Вики оставался достаточно ясным для того, чтобы спланировать и осуществить убийство.

— У вас есть машина? — спросил Ломакс.

Она посмотрела на него снизу вверх:

— Нет.

Уже уходя, Ломакс поинтересовался: знает ли она, что Джулию арестовали?

— Знаю, — ответила Вики.

На лице ее ничего не отражалось.

По пути домой Ломакс заехал в университет. Магазины на маленькой торговой улице кампуса уже закрывались. Он купил несколько ручек и блокнотов. Символ университета — горный лев — сидел, свернувшись, на обложках. Этот символ иногда становился предметом обсуждения на собраниях комитетов колледжей. Некоторым членам комитетов казалось, что лев должен рычать или бежать вместо того, чтобы просто сидеть и добродушно скалиться.

Ломакс пролистал чистые страницы и ощутил желание заполнить их тем, что успел узнать сегодня после заката. Он всегда так работал. В его логове было полно блокнотов. Однако сегодня Ломакс не знал, что записывать. Он решил зайти на французское отделение. Возможно, кто-нибудь сможет пролить свет на личность Гейл.

Городок почти опустел. Одинокие студенты шагали с книгами в руках. Они двигались медленнее, чем с утра. Группа студентов занималась фотосъемкой странных пятнистых теней, которые отбрасывали знаменитые растения городка. Студенты сгибались так, чтобы их собственные тени не попали в объектив. Ломакс обнаружил, что следует по пути, проложенному Хопкрофтом. Недавно оторванные листья и ветки с редкими вкраплениями растоптанных цветов говорили о том, что совсем недавно Хопкрофт прошел этой дорогой, но, к разочарованию Ломакса, профессора он не встретил.

Французское отделение закрывалось. Извиняющаяся секретарша складывала ручки в ящики стола. Она не помнила Гейл. Когда она и ее коллеги прочли об убийстве, они пытались вспомнить Гейл, однако двое преподавателей, которые учили ее, к тому времени уехали из Калифорнии. Один из них преподавал в Канаде. Прочие были французами и уже вернулись во Францию.

— А больше никто ее не помнит?

— Я точно не уверена, — ответила секретарша.

Она не смотрела на Ломакса. Он чувствовал запах ее лака для волос. Ломакс решил, что секретарша, вероятно, боится опоздать на свидание.

— Простите, — произнесла она, виновато улыбнувшись. — Все уже ушли. Я могу поспрашивать, и затем вы перезвоните мне, но сейчас все уже ушли.

Ломакс кивнул. Вечер был превосходным. Преподаватели могли читать студенческие работы где-нибудь на веранде, или прогуливаться с собакой в предгорьях, или что-нибудь мастерить дома — в воздухе уже чувствовалось лето.

Через опустевший студенческий городок Ломакс зашагал к своей машине. Воздух истончился, вечерние тени сгустились. Двое охранников припарковались и курили, высунув руки в открытые окна машины. Сигаретный дым поднимался в тихом воздухе строго вертикально. Ломакс слышал обрывки их тихого разговора.

Он купил пиццу. Запахи салями, помидоров, сыра и оливок наполнили машину. Когда Ломакс приехал домой, наступила ночь, и воздух стал прохладным. Он вытащил коробку с пиццей — она была приятно теплой. Желудок заурчал в предвкушении. На кухонном столе стояли чашки, из которых они с Кэндис утром пили кофе. Он отодвинул их и открыл коробку, ощутив теплую волну запахов съестного. Ломакс одолел уже пару кусков, когда зазвонил телефон. Он помедлил над остатками пиццы, но, решив, что это может быть Джулия, все-таки взял трубку.

— Привет, Ломакс, — сказала Френсис. — Я решила напомнить вам, что в следующий четверг Джулии будет предъявлено обвинение. Газетчики, телевидение и прочая морока. Так что держитесь от нее подальше.

— А мы смогли бы увидеться тайком? — предложил он, уже зная, каким будет ответ Френсис.

— Ни за что, это опасно. Если хотите помочь Джулии — держитесь от нее подальше. Лучше ей выглядеть скорбящей вдовой.

Ломакс почувствовал себя слишком несчастным, чтобы ответить.

— Можете позвонить ей, — заботливо добавила Френсис.

— Благодарю, — отозвался Ломакс.

Он спросил Френсис, как будет проходить предъявление обвинения.

— Сначала Джулия заявит, что невиновна. Затем — некоторые технические формальности. Это не займет много времени.

— А что за формальности?

— Ну, надеюсь, что Джулия согласится перенести время суда. Это означает, что в ближайшее время дело не будет рассмотрено. Если она не согласится, слушания состоятся через восемь недель. Этим летом. Уже скоро.

— Неужели вам не хочется, чтобы чертово дело поскорее завершилось?

Френсис помедлила.

— Я понимаю, что этого хотелось бы Джулии. Но у нас пока очень мало доказательств в ее защиту. Стало быть, нам нужно время. Ну и, кроме того… — Френсис замялась. — М-м-м… должна признаться, что в августе я с семьей собираюсь в отпуск.

Молчание Ломакса заставило Френсис продолжить. Она говорила более торопливо, чем обычно:

— Если Джулия захочет, чтобы дело рассматривалось в августе, то я, конечно же, отменю отпуск. Это естественно. Просто мне будет очень трудно объяснить детям, почему их мама не сможет поехать с ними.

— Нет-нет, не стоит оправдываться, — заверил он Френсис. — Суд очень важен для меня и Джулии, но само собой, для вас все это не имеет такого значения.

Ломакс понимал, что голос его звучит неискренне. В глубине души он осуждал равнодушие Френсис. Жизнь Джулии в опасности, а Френсис каждый вечер после работы возвращается к семье, в свой собственный мир, и как бы ни завершился суд, этот мир будет ждать ее, и в нем ничего не изменится. Казалось, Френсис поняла его, и между ними повисла неловкость. Когда она ответила, Ломакс решил, что Френсис просто подслушала его мысли.

— В моей работе это самое трудное. Самые тяжкие преступления, самые ужасные поступки, самые страшные люди. Если бы у меня не было семьи, я бы просто сошла с ума. Или даже… — голос Френсис дрогнул, — сама опустилась бы во всю эту грязь. — Видя, что Ломакс не отвечает, она продолжила: — Я вовсе не преувеличиваю. Мне случалось знать адвокатов, которые сошли с ума.

— Понимаю, — сказал Ломакс.

Френсис, конечно же, права. Случай Джулии промелькнул перед ним, увиденный ее глазами. Еще одна человеческая грязь и глупость, еще один протест возмущенной невинности, горячность друзей и родственников, обилие ненужных подробностей. А Френсис должна связать все воедино. И когда она наконец покончит с этим, ее ждет новая грязь.

Когда Ломакс повесил трубку, мысли его вернулись в прежнее русло. То, что случилось с Джулией, снова стало казаться ему истинным несчастьем. Жизнь Джулии в опасности, а Френсис думает о семейном отпуске!

Он открыл один из своих новых блокнотов. Френсис сказала, что необходимо все записывать. На первой странице Ломакс написал дату и время посещения миссис Фокс. Затем добавил ее адрес, а также адрес дома, где Гейл жила в детстве. Однако больше он ничего не смог написать. Разговор с Вики казался бессвязным, случайным и ничего не объясняющим.

Ломакс позвонил Джулии.

— Подожди, я возьму полотенце, — сказала она. — Я только что из душа.

Она вернулась.

— И что теперь на тебе?

Джулия захихикала:

— Почти ничего.

— О Боже…

Она снова захихикала, и Ломакс почувствовал, что джинсы стали тесными.

— Если бы ты был здесь, — сказала Джулия.

Губы ее прижались к трубке, дыхание участилось.

В отчаянии Ломакс проговорил:

— Только что звонила Френсис — она сказала, что мы не должны пока встречаться.

— Ах… — разочарованно вздохнула она. — Но почему?

— Потому что в четверг тебе предъявят обвинение.

Наступило молчание.

— Разве ты не знала?

— Четверг… — повторила она осторожно, и вся игривость исчезла. Она снова стала маленькой, испуганной и ранимой Джулией.

— Джулия, я думал, что они назначили дату, когда вы вносили залог.

— Они назначили, но мне не хотелось думать об этом. Я не предполагала, что все зайдет так далеко. Я думала… я считала, все поймут, что это ошибка.

Ломакс тщательно подбирал слова. Здесь, на другом конце провода, он был бессилен утешить ее.

— Как только пресса оставит тебя в покое, — уверенно начал он, — мы уедем вместе. В отпуск. Туда, где никто не сможет найти нас. И совсем скоро мы забудем обо всем.

— Не люблю отпуска, — сказала она неожиданно.

— Все любят отпуска.

Наступила долгая пауза. О чем она задумалась — об отпуске или о предъявлении обвинения?

— На работе не понравится, что в четверг меня не будет, — наконец сказала она. — У нас намечено собрание.

— Что за собрание такое?

— Комитет Диксона Драйвера по затмению. — Голос Джулии звучал устало. — Сегодня у нас было первое собрание.

Комитет Диксона Драйвера по затмению. Звучит так, словно Диксон Драйвер лично приложил руку к этому впечатляющему небесному явлению. Что ж, весьма подходит его напыщенности.

— И что же они задумали?

Ломакса не интересовало, что ответит Джулия. Он хотел, чтобы она перестала печалиться и не молчала.

— В обсерваторию приедет около пятисот школьников, — рассказывала Джулия, — и сенатор, и целая куча разных важных персон, и, возможно, губернатор.

Ломакс застонал.

— А как насчет кинозвезд? — поинтересовался он с сарказмом, однако Джулия не обратила внимания на его тон.

— Кинозвезды будут вместе с Диксоном Драйвером следить за затмением с борта реактивного самолета.

— Реактивного?

— Диксон запланировал устроить своего рода гонки с затмением. Через всю Калифорнию и над Тихим океаном.

Ломакс снова застонал.

— Ну, и чего ты хочешь добиться этими своими слоновьими вздохами? Я просто… это моя работа, Ломакс. Она мне нравится. Мне нравятся собрания комитета, — закончила Джулия обиженно.

Ломаксу стало стыдно. Разумеется, обсуждать собрания комитета, пусть даже смехотворного комитета Диксона Драйвера по затмению, гораздо приятнее, чем слушать о том, что скоро тебе предъявят обвинение в двойном убийстве.

— Прости, — произнес Ломакс, и так как она не ответила, продолжил: — Знаешь, чем я сегодня занимался? Я встречался с матерью Гейл.

— Вики? Она была пьяна?

— Да. — Что-то странное случилось с голосом Джулии. — Когда она пьяна, с ней бывает трудно разговаривать. Алкоголь повлиял на ее мозг.

Определенно что-то странное.

— От нее пахло ликером, — сказал Ломакс. Джулия не ответила. — Джулия, как ты?

Он услышал тихий всхлип, и в животе у него что-то сжалось.

— Джулия?

Она снова всхлипнула. Казалось, рыдания шли из самой глубины ее тела. С ними долго боролись, и теперь уже их не остановить.

— О Боже! Может быть, мне приехать в обсерваторию?

Это просто пытка.

— Все хорошо, — проговорила она сквозь слезы.

— Джулия, давай я приеду прямо сейчас?

— Нет, сейчас пройдет. Все хорошо.

Все было совсем не хорошо. Сила, с которой рыдания сотрясали ее тело, мешала Джулии говорить. Ломакс слушал, как она плачет. Звук этот причинял ему настоящую физическую боль — где-то вверху живота.

— Я просто не думала, что мне действительно предъявят обвинение, и вот…

Раздался стук в дверь, такой сильный, что даже Ломакс его услышал.

— Вот черт! — произнес он.

Джулия прочистила горло и попыталась справиться с голосом.

— Кто там? — спросила она едва слышно.

Ответа Ломакс не расслышал.

— Ах! — произнесла Джулия.

— Кто там? — требовательно поинтересовался Ломакс.

— Минутку, — сказала Джулия.

Она перестала плакать, положила трубку и открыла дверь. Ломакс прислушивался. Посетителем оказался мужчина. В животе Ломакса что-то сжалось еще сильнее. По обеспокоенному тону мужчины он понял, что лицо Джулии залито слезами. Видимо, волосы намокли от слез и прилипли к щекам, что только подчеркивало ее красоту. Ломакс сжал телефонную трубку и замер. Мужчина снова приблизился. — …предупредить вас, что нам нужно еще время, чтобы построить действительно сильную защиту… — говорил он.

Ломакс узнал голос Курта. Он вернулся из Цюриха и пришел уговаривать Джулию перенести время судебных слушаний. Он был там. Если Джулия снова заплачет, возможно, он обнимет ее.

Трубку взяли.

— Ломакс, все нормально, — произнес изменившийся голос Джулии. — Здесь Курт.

— Ради всего святого! Я сейчас же еду к тебе, — сказал Ломакс.

— Не надо. Со мной все хорошо. Прости. Я не собиралась плакать. Просто я никогда не думала, что все зайдет так далеко…

— Джулия, послушай…

— Я должна переодеться. Курт ждет. Он пришел, чтобы рассказать, как будет проходить предъявление обвинения, — сказала она.

— Ты позвонишь мне потом, чтобы я знал, что все хорошо? Когда он уйдет?

— Постараюсь.

Джулия впустила Курта в комнату. На ней только полотенце.

Пицца остывала на столе. Ломаксу захотелось сесть в машину, в темноте преодолеть все подъемы и повороты горной дороги, подойти к комнате Джулии и постучать в дверь так же громко, как Курт. Кто, черт возьми, пустил его в обсерваторию? Неужели для входа не нужна карточка? Неужели в обсерватории нет никакой системы безопасности?

Ломакс представил себе, как входит в комнату Джулии и видит Курта. Что он сможет сделать, кроме как почувствовать себя полным идиотом? Он не имел никаких прав на нее и не был уверен, что что-нибудь значит в ее жизни.

Ломакс уставился на пиццу. Сырная корочка затвердела.

Некоторое время спустя Ломакс услышал шум, сначала прерывистый, затем ставший постоянным. Сначала он удивился, что сердце его издает такие диссонирующие звуки. Затем понял, что звук исходит снаружи.

Шумели на веранде. Ломакс выключил свет и оказался в темноте. В своем собственном доме Ломакс мог передвигаться в темноте легко, как ночной зверь. У него было преимущество перед незваным гостем.

Он подошел к окну. Постепенно темнота отступила. Отсюда Ломакс мог видеть веранду, сам оставаясь незамеченным. Звуки производил енот. Зверь зарылся носом в сковородку, которую Ломакс оставил утром на столе. Лапки енота плясали по поверхности стола, когда он поворачивал сковородку, чтобы выскрести остатки завтрака Ломакса. Иногда зверь поднимал острую мордочку и оглядывался. Покончив с трапезой, енот удалился. Ломакс вышел на веранду и облокотился на перила. Он слышал внизу какое-то шуршание, возможно, это был все тот же енот.

Джулия все не звонила.

Наконец Ломакс отправился в постель, даже не приняв душ, так как боялся, что звук воды заглушит телефонный звонок.

В час ночи он позвонил Джулии. Трубку долго не брали — целых три гудка.

— Да?

Неужели она спала?

— Это я. Как ты?

— Нормально.

— Когда он ушел?

— Кто?

— Курт.

Джулия зевнула.

— Не знаю. Я заснула сразу же после того, как он ушел. Поэтому и не позвонила тебе.

* * *

Ломакс уснул только к утру и проснулся к обеду. Голова болела так, словно он всю ночь пил.

Он принял душ, но облегчения не почувствовал. Сварил кофе. Потом уселся на веранде и, доедая холодную пиццу, стал составлять список людей, которым должен позвонить. В доме висела тишина. Он никак не мог приступить к работе.

Ломакс решил отыскать ровесников, друзей и учителей Гейл Фокс. Теперь он знал, что, расспрашивая людей, важно выбрать правильный тон, однако сегодня ничего не мог поделать со своим голосом. Он звучал резко, и ответы, которые получил Ломакс, ничего не прояснили. Люди, которые помнили Гейл, не могли сказать о ней ничего определенного. Ломакс был настойчив, но наступил вечер, а он так и не обнаружил ни одного человека, который мог бы считаться ее другом.

ГЛАВА 18

Хотя Ломакс часто проходил мимо здания суда, ему никогда не доводилось карабкаться вверх по высоким ступеням из серого камня. Когда он ступал по ним, раздавался интересный щелкающий звук. Ступени были невероятно широкими, а высота их заставляла людей, одолевших подъем, останавливаться наверху, чтобы перевести дух.

Здание суда казалось старым только на первый взгляд. Оно выглядело прочным, хотя, возможно, и это была всего лишь видимость. Американский флаг, укрепленный на высоком наклонном древке, свисал над ступенями. Ломаксу случалось видеть телевизионные камеры, сгрудившиеся под флагом, но обычно, проходя мимо, он тут же забывал о них. Эти камеры, ступени и само внушительное здание были частью жизни других людей. Казалось удивительным, что теперь они стали важны и для него.

Внутри мрачных залов гудела толпа, состоящая из людей, которые наверняка знали, почему оказались здесь. Ломакс спросил у женщины в форме о деле «Народ против Фокс». Судя по деловито спешащим людям, он находился на правильном пути.

Женщина адресовала его к другой служащей, которая стояла рядом со столом. Та взглянула на лежащий перед ней листок и направила Ломакса прямо по коридору к комнате заседаний номер три. На дверях не наблюдалось табличек, поэтому сказать, где же находится третий номер, было затруднительно.

— Это третий номер? — спросил Ломакс у полицейского, стоящего у двери.

— Угу, — подтвердил полицейский, зевая.

Ломакс с трудом открыл дверь. Шум и суета коридора остались снаружи. Комната заседаний была заполнена на три четверти. После коридора Ломаксу показалось, что здесь тихо и жарко. Когда он вошел, кто-то как раз делал признание о своей виновности. Ломакс отыскал место почти посередине зала. Несколько человек встали, чтобы пропустить его. Репортеры сидели на скамье с блокнотами и ноутбуками на коленях. Некоторые шепотом переговаривались.

Ломакс огляделся. Джулия, Курт и Френсис находились в другой части комнаты. Он почти не видел Джулию — ее закрывал Курт, который что-то шептал ей на ухо.

Судья сидел на возвышении. Казалось, что адвокаты и обвиняемые сгрудились у его ног. Шеренга обвиняемых в оранжевых робах и наручниках сидела у стены. Некоторые разговаривали, кто-то спал, кто-то плакал. Что могло быть общего у Джулии с этими уличными убийцами и торговцами наркотиков? Адвокаты часто просили, чтобы обвинительный акт не зачитывался вслух, что заставляло Ломакса гадать: что же такого особенного совершили обвиняемые?

Женщина за столом назвала Ломаксу номер дела, однако он успел забыть его. Всякий раз, когда объявляли номер, он резко поворачивал голову к Джулии, воротником рубашки задевая свежий порез от бритвы, что заставляло ранку кровоточить. Утром, выехав из дома, он подумал, что, если пресса уже прознала о его связи с Джулией, ему вряд ли стоит появляться в суде в рваных джинсах и небритым. Он заехал к Кэндис и наскоро побрился, одолжив попутно рубашку и костюм Роберта. Костюм Роберта был по крайней мере на размер меньше того, что носил Ломакс, и ему стало жарко в тесном пиджаке.

Судебное заседание продолжалось. Обвиняемые и их адвокаты сновали туда и обратно, дверь постоянно открывалась и закрывалась, из коридора доносились громкие голоса, а полицейские у стены бренчали наручниками и переступали с ноги на ногу. Адвокаты что-то монотонно бормотали друг другу. Однако когда клерк объявил следующий номер и Джулия наконец-то поднялась с места, Ломаксу показалось, что все вокруг замерло.

Джулия шла по проходу в сопровождении Курта и Френсис. С тех пор как он видел ее в последний раз, прошло немало времени, и снова, как и всегда, красота ее поразила Ломакса. Джулия была одета в кремового цвета платье, которое больше подошло бы для церемонии первого причастия.

Люди оборачивались, вытягивая шеи. Раздался шелест одежды и блокнотов. Мужчина рядом с Ломаксом с такой силой дернулся вперед и уставился на Джулию, когда она миновала центр комнаты, что качнул целый ряд сидений. Выражение его лица определенно не понравилось Ломаксу.

Всеобщее внимание выделяло Джулию из толпы. Она казалась юной, тонкой и ранимой. Ломаксу захотелось обнять ее. Пальцы неосознанно нашли порез и свежую корочку на ранке.

Когда Джулия открывала маленькую деревянную дверцу в перегородке, разделявшей комнату надвое, волосы упали ей на лицо. Повернувшись, она отбросила волосы назад, и на мгновение лицо ее стало хорошо видно. Ломаксу хотелось поймать ее взгляд. Должно быть, она уже заметила его. Однако Джулия никак не показала, что знает о том, что Ломакс сидит в зале среди толпы глазеющих идиотов. Ничего не отражалось на ее лице.

Судья вызвал адвокатов Джулии. Затем Курт, Френсис и Джулия встали перед судьей, и суд заслушал обвинение. Народ обвиняет Джулию в убийстве мужа и падчерицы. Когда произносились слова «по злому умыслу», Курт внезапно поднял руку ко рту, как будто желая подавить кашель. Одновременно Джулия нервным движением вскинула руку, чтобы поправить волосы. Ломаксу показалось, словно две птицы взлетели к потолку.

Когда был задан вопрос, признает ли Джулия себя виновной, зал замер. Джулия выпрямила стройную спину. Ломакс внезапно вспомнил полицейские фотографии, которые видел в кабинете Френсис. Иногда эти снимки без всякой видимой причины вдруг всплывали у него в голове.

— Невиновна, — произнесла Джулия.

Голос ее казался юным, нежным и чистым. Обладательница такого голоса не могла быть виновна в подобном зверстве.

Комната заседаний снова ожила. Адвокаты с портфелями начали перешептываться с клиентами, в то время как другие клиенты, только что появившиеся из дверей, оглядывали комнату в поисках своих защитников. Заключенные у стены снова начали переговариваться. Полицейские сменились. Ввели еще группу заключенных.

Ломакс потянулся вперед, чтобы слышать, что происходит у судейского возвышения. Казалось, там собралась целая армия обвинителей с бумагами в руках. Один из них, чернокожий, ранее оглашал текст обвинения против Джулии. У него был низкий голос, и почти невозможно было разобрать, о чем он говорил с судьей. Казалось, что они с Френсис спорят. Когда в комнате стало потише, Ломакс услышал обрывки их разговора. Обвинитель оспаривал бумагу, подписанную Джулией, согласно которой Френсис могла защищать ее. Несколько минут спустя вопрос был решен, и адвокаты принялись спорить о чем-то другом.

— У нас столько незавершенных дел, — говорил судья, наклоняясь вперед и показывая бровями на клерка, листавшего огромную книгу.

— Ваша честь, прошло семь месяцев… память почти стерлась… миссис Фокс совсем не спит… переживает… как можно скорее… — отвечала Френсис.

Слов обвинителя Ломакс не слышал. После переговоров клерк записал какую-то дату. Случайно, когда объявляли имя судьи, которому предстояло вести дело Джулии, в зале возникла пауза. Судья Олмстед.

Когда Джулия повернулась, чтобы уйти, в зале вновь наступила тишина. Люди пытались заглянуть ей в лицо. Некоторые женщины отворачивались, краснели или посылали ей злобные взгляды, другие уставились в пол или, забыв об ужасных обстоятельствах убийства, и вовсе улыбались. Джулия с застывшим лицом смотрела поверх толпы. И внезапно глаза ее встретились с глазами Ломакса. Губы его непроизвольно дрогнули. Ломакс осознал, что улыбается. Он попытался подавить улыбку, но лицо отказывалось повиноваться. Улыбка становилась все шире, и он ничего не мог с этим поделать, пока наконец Джулия не отвела взгляд. Ломакс понимал, что улыбка вышла довольно дурацкой.

Он обошел камеры и микрофоны, растолкал журналистов, толпившихся в коридоре вокруг Джулии и ее адвокатов. Саму Джулию, стоявшую в центре толпы, он не разглядел. Ломакс поехал прямо к дому Кэндис.

— Смотри, на воротнике кровь, — сказала Кэндис, когда Ломакс отдавал ей рубашку и костюм Роберта.

— Прости.

— Она и тебя пыталась прикончить? — спросила Кэндис, разглядывая пятно. — Господи, прости, я не должна была так говорить.

— Не смешно, — заметил Ломакс.

— Забудь, я этого не говорила, — извинилась Кэндис.

Она побрызгала чем-то на воротник и засунула рубашку в стиральную машину. Снаружи было прохладно, но кухня дышала теплом — даже окна слегка запотели. На холодильнике был приколот рисунок Хелен. На столе стояли миски со свежими и сушеными фруктами. Из-под стола раздавалось ритмичное постукивание собачьего хвоста.

Ломакс не хотел признаваться себе в том, что здание суда — с его ступенями, шумными, отдающими эхом коридорами и судьей, восседающим на высоченном подиуме, — произвело на него гнетущее впечатление. А сейчас он снова ощущал себя в теплом коконе семьи. Его семьи, пусть даже этот дом и не был его домом.

— Ломакс, не клади ноги на стол, — сказала Кэндис.

— Где-то в глубине твоего маленького жесткого сердца ты считаешь, что она виновна, — заметил он.

— Разумеется, нет.

— Она тебе понравилась бы.

Скорее всего вряд ли. Хотя угадать симпатии и антипатии Кэндис порой было невозможно, Джулию она определенно невзлюбила бы.

— У меня в клинике есть специалист по ароматерапии, которую я недолюбливаю. На прошлой неделе я обнаружила расхождение в счетах. Небольшое, но заметное. На этой неделе оно увеличилось. Я была вынуждена признать, что кто-то в клинике обманывает меня. Должна ли я подозревать ароматерапевта, если она мне не нравится?

— Я бы подозревал.

— Потому что она тебе не нравится?

— Да. И потому, что у нее жирные руки. Держу пари, у нее все бумаги в масле розмарина. Пусть эта твоя женщина с необыкновенным носом обнюхает ее бумаги.

— Идиот. Все расчеты ведутся в электронном виде. А сотрудник, которого я подозреваю, — мой любимец. Некто, кому я доверяю и кто чувствует себя в безопасности под защитой моего расположения и думает, что сможет обкрадывать меня, не вызывая подозрений.

— Неужели Роберт?

— Ломакс, давай рассуждать здраво. Я не знаю, кто обманывает меня. Клянусь, скоро я это выясню, и начать я собираюсь со своего любимца.

Ломакс почувствовал жалость к персоналу клиники. Он знал, каково это — нежиться в лучах расположения Кэндис, а потом постепенно утратить ее расположение.

— Не вздумай раскрывать рот, прежде чем все не выяснишь, — посоветовал он.

Она не обратила внимания на его слова. Кэндис, вероятно, уже успела забыть о своих домыслах. Она легко забывала собственные ошибки.

— Что же касается ответа на твой вопрос, — начала она, включила на несколько минут миксер, и Ломакс в конце концов забыл, о чем спрашивал. Предполагалось, однако, что он все еще ждет ответа. Такие мизансцены были вполне в духе Кэндис. — Значит, что касается ответа на твой вопрос… Нелюбовь к ней для меня недостаточная причина, чтобы подозревать ее в убийстве. Причина, по которой я считаю ее невиновной, такова: ты не мог бы влюбиться в убийцу.

— И на том спасибо.

— Нет, действительно… — Кэндис засунула палец внутрь миксера во что-то липкое, затем поднесла его ко рту. Ломакс попытался проделать то же самое, но она шлепнула его по руке. — Двойное убийство. Невероятно. Чтобы ты… Нет. Совершенно невозможно.

Ломакс снова сел за стол. Пес положил голову ему на колени. Ломакс съел несколько сушеных фруктов из миски. Они были коричневого цвета и приклеивались к пальцам и, очевидно, выглядели совсем иначе, когда были свежими.

— Но разве каждый из нас не способен влюбиться в человека, который…

— Ты — нет.

— Разве это так трудно себе представить?

— Невозможно.

Ломакс вздохнул.

— Ну и как она выглядела в суде? Я полагаю, ужасно?

— Ужасно.

— На самом деле я видела ее в новостях. Она не должна выглядеть слишком хорошо. Присяжные этого не любят. Разве ее адвокаты не должны были предупредить ее?

— Адвокаты тоже держались не лучшим образом.

— А почему ты сейчас не с Джулией, не утешаешь ее, не держишь за руки?

— Она осталась с Френсис и ее помощниками.

Ломакс попытался стереть воспоминание о помощнике Френсис, мысленно размножив Курта. Ломакс считал, что Джулия могла бы взглянуть на него еще раз, когда открывала дверцу деревянного ограждения, но она проследовала к ожидающим репортерам, даже не повернув головы. Он продолжил:

— Она должна выглядеть убитой горем вдовой. Френсис считает, что присяжные будут менее снисходительны, если узнают, что у Джулии есть приятель.

— Когда тебе разрешат увидеть ее?

— Сейчас я пойду домой на случай, если она позвонит. Я зашел только вернуть костюм. Повесил на место.

Кэндис скептически посмотрела на него:

— Можешь взять костюм на суд.

— У меня есть костюм.

Кэндис что-то делала — варила яйца, открывала дверцу духовки или мыла салатные листья, но тут замерла.

— С утра я просто забыл надеть его, — объяснил Ломакс.

— У тебя есть костюм?!

— Я купил его для работы в «Сэш Смит», — сказал он извиняющимся тоном.

В прошлом Кэндис не раз пыталась убедить Ломакса купить костюм, но успеха так и не достигла.

Он собирался сказать ей кое-что еще.

— Этим летом я, наверное, съезжу в Аризону.

Кэндис остановилась и наклонила голову.

— Аризона, — задумчиво произнесла она. — Это не там ли мы видели ту огромную жирную ящерицу?

Кроме ящерицы, они видели каньоны, впечатляющие горные образования и реку Колорадо. Но для Кэндис Аризона была ящерицей.

— Ядозуб, — сказал Ломакс.

— Зачем тебе возвращаться туда?

— Я собираюсь выяснить кое-что об одной из жертв убийства. В детстве она жила в Аризоне.

Ломакс хотел что-то добавить, но промолчал. Кэндис вздохнула и покачала головой.

— Тебе не кажется, что ты слишком увлекся этим расследованием?

— Не кажется.

Кэндис отвернулась. Она была заметно раздражена.

— Этим должны заниматься адвокаты Джулии, Ломакс. Тебе незачем шататься по пустыне, задавая вопросы. Кому это нужно, чтобы ты выяснял, чем занимался умерший человек в детстве?

Кэндис раздраженно подчеркнула последнее слово и включила миксер, меняя настройки до тех пор, пока прибор не взревел. Ломакс вздохнул и положил в рот еще несколько сушеных коричневых фруктов. Он собирался ответить, когда снова наступит тишина, но Кэндис опередила его:

— Идет расследование убийства. Это серьезно. Ей грозит смертный приговор. — Она помедлила, испуганная собственными словами. — Я хочу сказать, — жалобно продолжила Кэндис, — это очень далеко от космологии.

— Нужно изучить людей, если хочешь узнать, кто убил их, — произнес Ломакс.

— С самого детства?

— Возможно.

Кэндис не ответила, а только лишь покачала головой.

— Вчера я разговаривал с людьми, которые знали Гейл. Потратил целый день. И не выяснил абсолютно ничего нового.

— Почему бы тебе не спросить Джулию?

Ломаксу не хотелось говорить Кэндис, что Джулия обычно пытается уйти от ответов на его вопросы. Вместо этого он сказал:

— Может быть, мне взять с собой Хелен и Джоэла?

— В Аризону? Любоваться трупами? — повысила голос Кэндис.

— Мы могли бы любоваться видами.

— Не знаю…

Очевидно, она все уже решила. Кэндис не хотела, чтобы Ломакс увозил детей в Аризону. Возможно, несмотря на извинения, она все еще подозревала его. Или вспомнила о ядозубе.

— Если ты хотел забрать детей на каникулы, то должен был сказать заранее. Я запланировала для них на лето много чего интересного.

— Например?

— Лагерь. Поездку в Сан-Диего к маме и папе. Гимнастическую секцию для Хелен. Плавание для Джоэла. Посещения друзей…

— Хорошо, — согласился Ломакс. Он не хотел снова спорить. — Я просто предложил.

Он попрощался с детьми. Те смотрели телевизор и сообщили Ломаксу, что специально переключают программы, чтобы увидеть Джулию на всех местных каналах.

— А кто это рядом с ней? — спросила Хелен.

— Наверное, охранник, — ответил Ломакс.

— Ты повесил костюм Роберта? — спросила его дочь. — Роберт любит, чтобы вся его одежда висела на месте.

— Как только закончится суд, нужно будет взять этого ребенка с собой, и я попытаюсь научить ее превращать комнату в свалку, — сказал Ломакс Кэндис, целуя ее на прощание.

Кэндис смягчилась:

— Ты жутко выглядишь. Бледный. Ты хоть спал сегодня? — спросила она.

— Немного.

— Отрасти бороду, — посоветовала она.

Ломакс коснулся пореза на шее. К его удивлению, Кэндис обняла его.

— Возьми с собой собаку.

— Ладно. А зачем?

— Пусть хоть кто-нибудь будет рядом — тебе не будет так одиноко.

— Я не чувствую себя одиноко.

— Все равно забери его. Я потом объясню детям.

Пес шел за ними до машины, и когда дверца открылась, запрыгнул внутрь. В ожидании Ломакса он замер на заднем сиденье, подняв уши и виляя хвостом.

— Все будет хорошо, — сказала Кэндис. — Я свято верю в нашу судебную систему. Невиновных людей оправдывают.

Ломакс кивнул. Кэндис смотрела на него. Внезапно она проговорила:

— Ломакс, будь осторожнее.

Он улыбнулся, слова Кэндис и ее тон удивили его. Таким тоном Кэндис разговаривала с Хелен и Джоэлом, но часто обращалась и к Ломаксу так, словно он был ее третьим ребенком. Это совсем не раздражало его. Ломакс понимал: Кэндис не хочет, чтобы его частые визиты травмировали Роберта. Но сегодня тон Кэндис расстроил его.

Когда они с собакой подъехали к дому, внутри звонил телефон. Ломакс заспешил к нему, но Депьюти оказался быстрее и сбил хозяина с ног. Аппарат замолчал.

— Наверное, это была она, глупое ты животное, — сказал Ломакс.

Пес удалился. Телефон снова зазвонил, и Ломакс снял трубку.

— Это я, — раздался голос Ким. — Дерьмово, Ломакс. Белое платье. Она что, решила, что это ее первое причастие?

— Кремовое. Ты только что звонила?

— Нет. Ты смотрел новости? Ты видел меня? Они включили камеры как раз, когда я шла через стоянку.

— Я не смотрел новости.

— Добермен раз пятьдесят шнырял туда и обратно, но так и не попал ни в один выпуск, — захихикала она.

— Ким, это совсем не смешно, — сказал он.

— Не смешно для куклы Барби, не смешно для тебя, но для нас иметь в своих рядах убийцу… прости, обвиняемую в убийстве даже страшно.

Ломакс застонал.

— Сейчас камеры уже убрались. Видимо, Диксону Драйверу нравится внимание публики.

— Считается, что прессе не известно о том, что Джулия работает в обсерватории, — заметил Ломакс.

— Ну, ты же их знаешь. Четвертая власть. Еще те ищейки.

Джулии было бы спокойнее в его доме. В его постели.

— Несколько репортеров еще шляются вокруг, но они даже не знают, что она внутри, — сказала Ким. — Она вернулась по дороге мимо Фаллоса.

Сердце Ломакса забилось быстрее.

— Джулия в обсерватории?

— Ну разумеется.

— Она хотела укрыться где-нибудь от прессы.

— Вот и укрылась.

— Где она?

— В своей комнате с каким-то парнем.

— Что?

— С парнем, который вертится вокруг нее все эти дни.

— Каким таким парнем?

— Ломакс, ты бы слышал себя. Что ты собираешься делать — скрутить его, а ее утащить в свою пещеру?

— Каким парнем, Ким?

— Высокий, светлый, а челюстью своей он может смело открывать двери.

— Курт.

— Кто это?

— Он из юридической фирмы, которая защищает Джулию.

— Ее адвоката показывали по телевидению, это женщина. А твой Курт, наверное, самозванец. Бери свой топор и быстрей сюда.

Ломаксу хотелось поскорее закончить разговор, чтобы позвонить Джулии, но Ким была настроена поболтать.

— Как ты там, Ломакс? — поинтересовалась она сладким голосом. — Я много думала о тебе. Я все еще переживаю, что втравила тебя во все это дерьмо с Берлинзом.

— Все хорошо.

Но Ким извинялась снова и снова.

— Хватит, Ким. Перестань.

— Я так виновата перед тобой. Наверное, это разрушит твою карьеру.

— Я не делаю карьеру, — напомнил ей Ломакс.

— И не будешь делать. Все так плохо. Верни Визжащей Эйлин покрывала, и, быть может, научное сообщество примет тебя обратно в свои ряды.

— Чертовы, чертовы покрывала!.. — вздохнул Ломакс.

— Она занесла тебя в черный список, — продолжала Ким. — Тебя теперь не примут ни в одном приличном обществе во всей Америке. А возможно, и нигде в мире.

Ломакс получил уже три письма от Эйлин Фрайл. Первое было весьма вежливым. Во втором Эйлин требовала немедленно вернуть покрывала. В третьем она писала: «Вы не изволили ответить на мои предыдущие письма об исчезнувших покрывалах. Это собственность обсерватории. Не забывайте, что пришло время финансовых ограничений и каждый десятицентовик должен быть потрачен на исследовательские проекты, а не на замену украденных покрывал». Письмо было подписано Э. Н. Фрайл. Ломакса расстроило не столько само письмо, сколько новый логотип на фирменном бланке. На нем изображалось восходящее солнце или, возможно, заходящее за большой купол, вероятно, Фахос.

— Интересно, — спросил он Ким, — а что там делает солнце? Мы же не занимаемся солнцем.

— Уже занимаемся.

— Посматриваете на солнце?

— Мы его изучаем.

— Как?

— Прибыли два парня из Корнеллского университета. Они специалисты по солнцу.

— Специалисты по солнцу! У нас же нет солнечного телескопа!

— Они получают данные из Колорадо.

— Почему они тогда не поехали в Колорадо?

— А один из них — датчанин. — не к месту заметила Ким.

— Специалист по солнцу. Чудно.

— У них краткосрочные контракты. Они пробудут здесь до затмения.

— И чем же они будут заниматься несколько месяцев, ради всего святого?

— Ну, на кухне помогать, экскурсии водить. А один из них так и вовсе датчанин.

— А как насчет работы?

— Слушай, утомительно же трахаться целый день.

Ломакс не засмеялся.

— Предполагается, — заметила Ким уже серьезно, — что они будут изучать солнечные вспышки.

— Тогда почему они уедут сразу после затмения?

— Они отсылают результаты обратно в Корнелл. Да ладно, Ломакс, это же очевидно. Они здесь только ради прессы.

Ломакс издал странный звук — нечто среднее между вздохом и стоном. Словно раненый зверь.

— Полное солнечное затмение, — заметил он, — это не общественное событие.

Ким загоготала так, что Ломакс вынужден был отвести трубку от уха.

— Динозавр! Ты мой хорошенький динозаврик! — взвизгнула она. — А я думала, вы, ребята, все повымерли!

Ломакс снова издал стон раненого зверя. Пес, дремавший на коврике, поднял голову.

— В любом случае, — сказала Ким, — здесь прессы больше, чем нужно. И все мы тоже участвуем в общественной работе. Даже я.

— Ты?

Казалось, Ким смутилась.

— Ну да, я теперь корреспондент Эй-би-си по затмению.

— Да ты что, Ким?

Ломакс был разочарован.

— Прости меня, отец, я согрешила. Но они хорошо платят, да и все тут этим занимаются. Я работаю на Эй-би-си, Добермен — на Си-би-эс, всем досталось понемногу, а Диксон Драйвер и тот датчанин, вероятно, будут вещать по Си-эн-эн с борта реактивного самолета.

— Вы просто кучка самозванцев, — сказал Ломакс. — Никто из вас, кроме этого датчанина, не является специалистом по солнцу.

— Расскажи это моей маме. Она считает, что раз уж все эти штуковины находятся на небе, я должна в них разбираться.

Пес встал и лениво потянулся. Огляделся. Увидев, что Ломакс все еще разговаривает по телефону, лег и снова уснул.

— Может быть, оно и к лучшему, что из-за меня ты вылетел из обсерватории на лето, — сказала Ким. — Потому что с этим затмением все тут с ума посходили.

— Может быть.

В тоне Ломакса уже не чувствовалось обиды.

— Ты поедешь в отпуск?

— Собираюсь в Аризону на несколько дней.

— В Аризону?.. — Тон Ким напомнил ему Кэндис. — И что там, в Аризоне?

— Ящерицы. Большие ящерицы.

— Ну да, ящерицы, славно. А кукла Барби поедет с тобой?

— Вряд ли.

— Значит, — продолжила Ким, — я могу поехать с тобой?

Ломакс решил, что она шутит.

— Разве я могу похитить тебя у Эй-би-си?

— Эй-би-си подождет, — величественно ответила Ким, и Ломакс понял, что она не шутит.

К концу разговора они обо всем договорились: они поедут в Аризону вместе.

Даже не кладя трубку, Ломакс набрал номер Джулии в обсерватории.

— Да, — раздался голос Курта.

— Это Ломакс.

— Ломакс, что за дешевая улыбка там, в суде? Можно подумать, вы раньше никогда не встречали Джулию.

— Это я вам улыбался, Курт, — отвечал Ломакс. — А теперь просто передайте трубку Джулии, хорошо?

Голос Джулии показался ему усталым.

— Все нормально, — сказала она, — но это было так тяжело.

— Ты выглядела такой красивой и невинной.

— Я была напугана.

— Я беспокоился за тебя.

— Не могу поверить, что это произошло. Предстоят еще некоторые досудебные формальности, а в середине августа будет суд. До тех пор я буду работать в обсерватории и делать вид, что все хорошо.

Еще один идиотский совет от Курта. Как можно делать вид, что все идет нормально, если тебе грозит смертный приговор?

— Что за формальности? — спросил он.

Джулия не знала.

— Все будет хорошо, — произнес Ломакс, чтобы хоть что-нибудь сказать.

Джулия с готовностью согласилась:

— Они не могут обвинить меня в том, чего я не делала.

— Когда уходит Курт?

— Прямо сейчас.

— Хорошо.

После разговора с Джулией Ломакс мог думать только о ней. Он сидел на веранде, прислонившись к дереву, подавленный ее грустью. Но когда вышел с собакой во двор, его стала грызть своя печаль. Разговор с Ким напомнил прошлую жизнь, и Ломакс вынужден был признаться себе, что ему не хватает обсерватории. Он поднял глаза вверх. Небо было безоблачным. Все телескопы на горе сегодня работают. С характерным жужжанием их механические глаза уже открылись и безмолвно вращаются. Ломакс откинул голову. Земля была окутана тонкой сетью звезд — своей галактикой, называемой Млечный Путь. Сотня тысяч световых лет от края до края, но такая ничтожно маленькая среди миллионов ей подобных.

Депьюти, шаривший носом в кустах, подошел и лег у его ног.

* * *

Это письмо Ломакс не стал читать сразу. Несколько дней оно лежало на кухне, прислоненное к старой жестянке из-под пива, и он все еще притворялся, что не интересуется его содержанием. Письмо было от Диксона Драйвера, и в нем Ломаксу предлагалось повторить свое обвинение на комитете по этике обсерватории. Ломакс никогда раньше не слышал о таком комитете. Он подозревал, что Диксон Драйвер задумал этот комитет специально для того, чтобы разобраться с ним, Ломаксом.

Несколько раз он пытался дозвониться Берлинзу, чтобы спросить, получил ли профессор такое же письмо, однако телефон молчал. Он позвонил опять.

— Алло? — ответила Сара Берлинз.

— Могу я поговорить с профессором? — спросил Ломакс.

Он надеялся, что она не узнает его, но обида, прозвучавшая в ее ответе, доказывала, что миссис Берлинз запомнила его голос.

— Вы знаете, который сейчас час? — осведомилась она.

— Э-э-э… — Ломакс редко надевал часы. — Наверное, около десяти?

— Десять тридцать. Разумеется, мой муж уже в постели. Надеюсь, что вы не разбудили его.

Ломакс начал извиняться, но она, как обычно, повесила трубку. Неужели ее муж действительно уже в постели? Несколько недель назад Берлинз мог наблюдать за небом целые ночи напролет. Грусть окутала Ломакса, словно туман.

Он нашел письмо Диксона Драйвера и сел сочинять ответ. Ответ занял менее половины страницы. Ломакс писал, что поскольку проект «Ядро Девять» заморожен, это доказывает его правоту. Он не упомянул имени Берлинза и не повторил своих обвинений. Поиск чистого листа бумаги, марки и конверта занял в три раза больше времени, чем само написание ответа. Закончив, Ломакс опустил письмо в почтовый ящик. Пес терпеливо следовал за ним по пятам. Ломакс опустил ржавую дверцу почтового ящика. Собака поняла скрип как сигнал, что пора возвращаться домой.

Оказавшись внутри, Ломакс впервые почувствовал, как устал. Он прилег на коврик рядом с Депьюти. Его глаза устали, его кожа устала, кости и те чувствовали усталость. Вероятно, устали даже волосы. Пес принялся нежно лизать его руку, а Ломакс провалился в сон, размышляя о том, что каждая частичка его тела изнемогает от усталости.

ГЛАВА 19

Все утро они тащились сквозь кромешный ад.

— Он точно на максимуме? — поинтересовалась Ким.

— Угу.

До сих пор Ломакс почти не пользовался кондиционером в своем старом пикапе. В такую жару он просто открывал окна, чтобы ощутить, как раскаленный воздух врывается внутрь салона.

— Просто представь, что за окном холод, а это горячий ветерок от обогревателя.

Однако Ким предпочитала кондиционер. Время от времени она включала радио, чтобы в очередной раз изумиться прогнозу.

— Сто шесть чертовых градусов![2]

Ким находила местную радиостанцию и принималась подпевать. Иногда Ломакс чувствовал, что готов смириться с кондиционером, лишь бы она замолчала.

— Нет, ты точно уверен, что он на максимуме? — снова потянулась она к приемнику. — А то мои батончики «Херши» тают.

— Так съешь их, — посоветовал Ломакс.

— Гениальная идея. И как только я сама не додумалась!

Ким зашелестела обертками. Словно следуя некоей предварительной договоренности, пес, до того мирно спавший на заднем сиденье, подскочил и уткнулся носом в ее плечо.

— Ишь ты, какой быстрый, — заметила Ким с набитым ртом.

Она протянула Ломаксу кусок шоколадки. Однако движение было моментально пресечено собакой, которая, схватив кусок, вернулась на заднее сиденье и с довольным видом принялась жевать. Ким протянула Ломаксу еще кусок, затем настроила радио и запела. Ломакс бросил на нее косой взгляд. Ким облизывала пальцы, вымазанные шоколадом. Она выглядела вполне счастливой.

— Доволен, что взял меня с собой? — спросила Ким, пытаясь перекричать музыку.

— Нет, — ответил Ломакс.

Он все время представлял себе, что на месте Ким могла бы быть Джулия.

Пустыня тянулась по обеим сторонам дороги. Ранее ландшафт был довольно однообразен, но сейчас кое-где появились растительность и каменистые холмы, изъеденные временем. Растения пробивались сквозь бесплодную грязь. Температура заметно повысилась. Солнце палило немилосердно.

Путешествие спланировала Ким. Ей доставлял удовольствие сам процесс приготовлений. Она купила в университетском книжном магазине карты Американской автомобильной ассоциации и путеводители. Ким также решила, что они поедут не по автостраде, а по проселочным дорогам.

— И будем вести по очереди после каждой еды, идет?

Ломакс смирился. Ему предстояло путешествие, не похожее на те, к которым он привык. Никаких палаток, совсем немного пеших прогулок и много еды.

— Да, а ты, случайно, не собираешься со мной спать?

— Нет, Ким, не собираюсь.

— Тогда придется спать с Депьюти. Свернется у моих ног калачиком, как Лесси.

— А твоя Лесси пыталась когда-нибудь трахнуть подушку?

— Ничего себе!

— Вряд ли тебе удастся выспаться рядом с ним, — предупредил Ломакс.

Ким пыталась выведать у Ломакса маршрут путешествия, но он просто назвал город в северной Аризоне, который хотел посетить. Ким не спросила, почему он собрался посетить именно этот город. К концу дня они должны были добраться туда.

— От этого шоколада я только проголодалась, — заявила она. — Не возражаешь против ленча?

Они ехали по одной из дорог, которые так нравились Ким. Сначала дорога была заасфальтирована, затем тянулась на пятьдесят миль через пустыню в виде пыльной колеи, дальше снова появлялся асфальт. Желтая разметка выгорела на солнце или вообще отсутствовала. Иногда они проезжали мимо каких-то лачуг, а один раз остановились заправиться в крохотном городке, где дома и магазины в полном молчании плавились на солнце.

Ломакс настоял на том, чтобы доехать до следующего городка, но никаких признаков жилья больше не попалось. Наконец, так как, кроме них, никаких машин больше не наблюдалось, машину остановили прямо на вязком асфальте. Ломакс открыл дверцу, и внутрь хлынула жара.

— Ого! Здесь никак не меньше ста десяти, — заметила Ким.

Они оглядели горизонт в поисках укрытия. Однако на много миль вокруг не просматривалось никакой тени.

— Как тихо, — произнес Ломакс.

Они прислушались к молчанию. Воздух дрожал. Жара заметно возросла. Скалы и кактусы, казалось, парили в воздухе.

Пес оглядывался по сторонам, однако выпрыгивать наружу не спешил.

— Наверное, боится лапы обжечь, — сказала Ким, усевшись прямо на дорогу.

Ломакс налил Депьюти воды. Собака принялась лакать, погрузив в воду уши и стряхивая капли на машину.

Ким настояла на том, чтобы взять переносной холодильник, который собиралась пополнять каждый день. Они позавтракали продуктами из холодильника, а также из баночек, жестянок и пакетов, которыми Ким загрузила машину в Калифорнии. Она приправляла любую пищу, которую ела.

— Соус? Горчица? Я возьму кетчуп.

Пес наблюдал за тем, как они едят.

— Плохая погода для собаки. Нам не следует задерживаться на юге, — заметила Ким.

Ломакс взял горчицу.

— Придется задержаться здесь на несколько дней.

Ким наконец задала вопрос, которого Ломакс ждал с самого начала путешествия:

— Зачем?

— У меня здесь дело.

Ким посмотрела на него. На лице застыло хитрое выражение. Она перестала жевать.

— И кажется, я знаю какое.

Влияние кондиционера больше не ощущалось. Было очень жарко. Ломакс чувствовал, как по спине катятся капли пота.

— Какое же?

— Я думаю, ты что-то делаешь для обсерватории. Я права?

— Здорово соображаешь!

— Я права!

— Вовсе нет, но идея хорошая.

— Так ты не поэтому собирался сюда?

— Нет.

Ким была разочарована.

— Надеюсь, у тебя есть весомая причина.

— Вряд ли она тебе понравится.

Ким никогда не спрашивала Ломакса, чем он занимался после ухода из обсерватории. Видимо, считала, что он просто слоняется без дела. Она ничего не знала о его работе в «Сэш Смит» по делу Джулии. Не знала даже, что он целый день ходил в костюме.

Пристроившись на заднем сиденье пикапа, Ломакс рассказал Ким о цели своего путешествия. Все это время она не переставала жевать, не сводя с него глаз.

— Понятно, — произнесла она, когда Ломакс закончил, и потянулась за едой.

Наступило молчание. Казалось, пустыня приблизилась к ним еще на дюйм. Ломакс посмотрел на Ким, но та не ответила на его взгляд, сложила вместе несколько сочных листьев салата, испещренных тысячами островков соуса, и запихнула все это в рот. Ломакс понял, что она никак не собирается комментировать его рассказ. Ким решила наказать его.

Они продолжили путешествие в молчании. Ким сидела за рулем. Она включила кондиционер, и когда он заработал, закрыла окна. Завела приемник, но теперь уже не подпевала ему. Ломакс смотрел на колышущееся марево пустыни. Перед ними ехал пикап, полный загорелыми детьми. Их волосы развевались по ветру, дети смеялись и махали руками. Ни Ким, ни Ломакс не отвечали им. Когда Ким нагнала пикап, дети завизжали и замахали еще сильнее. Никакого отклика. Даже пес их не замечал.

* * *

Вскоре на пути им начали попадаться небольшие поселки. Места, где можно перекусить, вывески мотелей и туристических аттракционов. Ломакс обнаружил, что ему не хватает пения Ким. Он искоса посмотрел на нее, но Ким уставилась на дорогу с каменным выражением на лице.

Неожиданно она притормозила у кафе на заправочной станции.

— Пора пить кофе.

Ломакс и пес потащились за ней к кафе. Дверь была открыта. Жужжал вентилятор, пытаясь разогнать горячий воздух. Кроме них, посетителей не было.

— Мой муж занимается заправкой, а я вожусь тут. Мы не торгуем. Он — на заправке. Я занимаюсь готовкой. Тем и живем, — говорила хозяйка, подливая им кофе.

Она отвечала на дружелюбные расспросы Ким напряженно, словно кто-то собирался возражать ей. Хозяйка дала собаке миску с водой. Депьюти выпил половину и уселся у ног Ломакса. Он выглядел несчастным.

— Бедняга, — сказала Ким. — Неужели твой папочка затащил тебя в этот ад ради своих дурацких игр в детектива?

— Может быть, я и дурак, — отвечал Ломакс, — но я ему не папочка.

— Вероятно, мы с ним должны осматривать достопримечательности, пока ты будешь проводить свое расследование, — с горечью заметила Ким. — Искать улики. Задавать вопросы. Докапываться до сути.

— Чего ты злишься?

Вопрос Ломакса оказался последней каплей. Лицо Ким покраснело. Голова задергалась.

— Это же мой отпуск! Мой отпуск! Ты заставил меня проводить мой отпуск, потакая своим тайным фантазиям об этой кукле Барби! Говоришь односложно. Всю дорогу только о ней и думаешь. А потом заявляешь, что у тебя нет времени любоваться со мной видами, потому что ты должен что-то там разыскивать для нее.

Женщина, которая занималась готовкой, но не заправкой, уставилась на них из другого конца комнаты.

— Ш-ш-ш, — прошипел Ломакс.

— Ты негодяй, Ломакс, ты полное дерьмо!

— Джулия не просила меня, и она не хотела, чтобы я… — начал Ломакс.

Упоминание о Джулии еще больше разъярило Ким.

— Ты сказал, что это будет отпуск, ты сам так сказал! — зашипела она. — Я хочу, чтобы ты снова стал таким, как был, до того, как встретил эту глупую девицу, которая только и знает, что жеманничает в обсерватории.

— Я ничуть не изменился, — отвечал Ломакс.

— Ну да, конечно, разок посмотрел на нее — и тут же сбрил бороду и начал выдвигать дикие обвинения против того, кто не причинил тебе никакого вреда, а затем взял да и разрушил свою карьеру, просто чтобы стать ее… ее рабом. Куда уж лучше! Вот во что ты превратился.

Хозяйка оперлась на прилавок, не таясь разглядывая их. Ломакс заплатил.

— Да уж, видно, брак ваш в опасности, — тихо промолвила женщина. Ломакс протянул руку за сдачей. — Вы должны решить, кто за что отвечает, и твердо придерживаться этого, — посоветовала она Ломаксу. — Тогда не будет ссор. Мы тут так и поступаем.

Снаружи собирались тучи. Идти к машине не по солнцепеку казалось облегчением. Подъехал пикап, забитый детьми. Они бросились к открытой двери кафе. Дети были одеты в яркие футболки, их смех отражался от пустых стен кафе и эхом отдавался по заправочной станции. Кто-то поднял руку, и дети образовали неровную шеренгу. Узнав хмурые лица Ломакса и Ким, дети притихли.

Ломакса терзали обвинения, выдвинутые Ким. Он пытался сосредоточиться на мелькающих дорожных знаках. Через несколько миль вывеска обещала дом с призраками. Некогда его обитателям довелось провести там жуткое время. Похожие на привидения фигуры высовывались из окон.

— Что я должен сделать? — наконец спросил он.

— Постарайся расслабиться.

Ломакс вынужден был признать, что Ким права — последнее время он был не слишком весел. Почти всю поездку молчал, погрузившись в мысли о Джулии.

— С тех пор как ты побрился, ты стал злее. Я никогда не думала, что у тебя под бородой такая челюсть.

— Ну, знаешь, у всех божьих тварей есть челюсть.

— А твоя более острая, чем я думала. И сам ты стал более резким.

Ломакс с неприязнью слушал Ким. Он коснулся щеки. С тех пор как он последний раз брился, прошло уже несколько дней. Ломакс чувствовал себя настоящим кактусом.

— Постарайся стать более внимательным и даже нежным.

— Ты ревнуешь.

— Само собой. Разве я отказываюсь? Ты был моим другом, а стал ее комнатной собачонкой.

— Да ладно, Ким. Я и сейчас твой друг.

Ким покачала головой. На лице ее залегли незнакомые тени. Ломакс надеялся, что она не собирается снова заплакать.

— Ты отдалился от меня. Мы едем в одной машине, а между нами словно целая пустыня, — добавила она.

Вероятно, под влиянием собственной пафосной речи Ким начала шмыгать носом.

— Ерунда, — сказал Ломакс. — Давай остановимся.

— Я могу вести машину, — всхлипнула Ким.

Она смотрела на дорогу перед собой, слезы текли по щекам. Ломакс беспокойно заерзал на месте.

Они въехали в пригород. Показался дом с привидениями.

— Хочешь зайти? — неожиданно спросила Ким.

Ломакс решил доказать, что пришло время проявить любезность.

— Конечно, хочу.

На стоянке Ломакс сказал:

— Ким, не плачь…

— А я и не плачу, — отвечала она.

Слезы рекой лились по лицу.

— Может быть, посидишь здесь немного?

— Не буду.

Они направились к дому. Ким шмыгала носом. Лицо ее было мокрым, глаза — красные. Мужчина, который продавал билеты, с недоумением уставился на Ким, затем вопросительно посмотрел на Ломакса.

— Все в порядке? — спросил он.

— В порядке, — ответила Ким.

Мужчина обратился к Ломаксу:

— Экскурсия только началась. Ступайте прямо в эту дверь, и вы нагоните их.

Гид уже завел свою говорильню. Когда Ким и Ломакс вошли в мрачную комнату, он остановился. Затем гид продолжил, но внезапно был прерван жутким ведьминым завыванием. Ломакс уже решил было, что это часть аттракциона, и вдруг до него дошло, что звук исходит от Ким. Гид снова остановился. Экскурсанты повернулись к ним. Ким попыталась извиниться, но слова потонули в слезах.

Ломакс вывел ее через заднюю дверь.

— Я же говорил вам, что с ней не все в порядке, — заметил кассир.

— Пожалуйста, перестань плакать, — умолял Ломакс.

— Я и не плачу.

Они снова залезли в машину. Пес поглядывал на них.

— Чего ты так расстроилась?

— Просто я знаю, что ты не можешь справиться с этим, — отвечала Ким. — Ты не виноват. Ты одурманен ею.

Сказано было резко.

— Я просто влюбился. Это называется быть одурманенным?

Ким не обратила на его слова внимания:

— Ты одурманен настолько, что решил проехать сотни миль через всю Америку, чтобы подтвердить свою догадку, которая может помочь ей. Думаешь, кукла Барби сделала бы для тебя то же самое?

Ломакс помедлил.

— Нет, — признался он. — Но она попала в беду, и…

— И это все, что она умеет? Выглядеть беспомощной? И парни тут же встают по струнке и перекладывают ее заботы на себя?

— Она вовсе не перекладывает свои заботы. Это ты перекладываешь. У меня выдалось свободное лето, и я решил помочь Джулии тоже стать свободной. Думаешь, мне не хотелось бы сейчас наблюдать за небом, сидя в теплом свитере в обсерватории?

Напоминание о роли, которую она сыграла в изгнании Ломакса из обсерватории, отрезвило Ким.

— Если бы ты смог разглядеть ее, — тихо промолвила она.

— Что ты имеешь в виду?

— Она изображает из себя маленькую девочку, а ты… ты клюнул на эту удочку.

— Ничего она не изображает. Она очень умна.

— Ну вот, опять за свое. Говорю же, ты одурманен.

— У Джулии была очень тяжелая жизнь. Мать умерла. Отец… ну, как бы то ни было, он тоже умер…

— А она вышла замуж за преуспевающего адвоката. Да уж, не повезло.

— А теперь и он мертв. А ее обвиняют в его убийстве. Это ужасно.

— Почему ты так уверен, что она не убивала его?

— Брось, Ким.

— Ну ладно, ладно. Почему ты так уверен?

— Она просто не могла этого сделать.

— А ты собираешься доказать это, не так ли?

Ломакс помедлил.

— Не знаю. Но я… я попытаюсь. Если бы ты попала в такой переплет, я бы тоже помог тебе.

Впервые за долгое время Ким посмотрела на него. Глаза ее увлажнились.

— Правда?

Ломакс быстро кивнул. Ким потянулась к нему, прижалась мокрой щекой и поцеловала его. Мокрые волосы щекотали лицо. От ее поцелуя на коже осталось неприятное ощущение сырости.

— Ну хорошо, я согласна помочь, — сказала Ким.

— В чем?

— Помочь тебе разобраться в том, ради чего ты сюда приехал. Но я делаю это только для тебя, а вовсе не для куклы Барби.

За ними остановился пикап.

— О Господи… — вздохнул Ломакс.

Дети высунулись и пронзительно закричали. Ким в сопровождении собаки вышла из машины, и дети завизжали, узнав ее. Сейчас они сгрудились вокруг Ким и крохотными ручками трепали пса. Ким с трудом всучила водителю неиспользованные билеты в дом с привидениями. Потом вернулась в машину и принялась шарить в поисках конфет.

— В пустыне так легко заводить друзей. Столкнешься на дороге несколько раз — и вот уже друзья до гроба, — заметила она, снова скрываясь в толпе детей.

Дети пищали и тянулись за конфетами. Пес возбужденно лаял. Туристическая группа, которую Ким и Ломакс оставили на пороге дома с привидениями, снова вернулась к свету дня. Туристы внимательно разглядывали Ким, собаку и детей.

Ломакс не рассказал Ким, что его помощь была незваной и Френсис вовсе не одобряет его любительского вмешательства в расследование дела Джулии.

— Я пытаюсь выяснить о Гейл все, что возможно, — объяснял он Ким вечером.

Она ела оладьи. Ким заказала клубничные, но принесли шоколадные. В конце концов она съела и те, и другие.

— Льюис развелся с Вики и бросил семью в Аризоне, когда Гейл было около десяти. Через пару лет Гейл, ее мать и брат последовали за ним в Калифорнию.

— Зачем?

— Точно не знаю. Вероятно, чтобы и дальше мучить Льюиса.

— А что общего между тем, что она жила до двенадцати лет в Аризоне, и тем, что ее убили в Калифорнии десять лет спустя?

— Не знаю. Возможно, ничего. Но у меня…

— У тебя есть догадка.

— Ну, все это довольно странно. Убиты отец и дочь. Будь мотивом ограбление, тут не было бы ничего странного, однако ничего не похищено. Возможно, некто пытался убить Льюиса, а Гейл просто оказалась у него на пути, однако я так не думаю.

— Если эти южане начинают стрелять, они не останавливаются, пока не изведут всю семью без всякой видимой причины.

— Нет, никакие они не южане. Полиция так не считает — они ведь арестовали Джулию.

Официант попытался забрать у Ким тарелку, но она еще не удостоверилась, что тарелка опустела. Он странно посмотрел на Ким и извинился.

Ломакс объяснил:

— Я хочу выяснить все о жертвах убийств. Об этой семье. Ничего больше.

— Так, и что ты собираешься здесь увидеть?

— Я посмотрю на дом, где жила Гейл, на ее школу. Возможно, кто-нибудь из учителей вспомнит ее.

— А что случилось с ее братом?

— Он работает в Сиэтле. Я хотел побеседовать с ним, но Френсис сказала, что этим займется Курт.

— Курт? Тот парень с челюстью?

— Ну, если послушать тебя, так это я парень с челюстью.

Ким хихикнула.

— Ну хорошо, — сказала она, — твоей челюсти далеко до челюсти Курта.

* * *

Ломакс надеялся, что на следующий день Ким отпустит его к дому Гейл.

— Я подброшу тебя к Музею ковбоев и заберу на обратном пути, — предложил он.

Они проезжали мимо музея прошлым вечером, когда искали мотель, в котором принимали бы постояльцев с собаками. Ким выразила желание посетить музей, однако сейчас она покачала головой.

— Я же сказала, что собираюсь помогать тебе. Я так и сделаю.

Ким вела машину по дороге к дому Гейл.

— И что мы будем делать, когда найдем его? — спросила она.

Ломакс признался, что не имеет ни малейшего понятия.

— Ты хочешь войти внутрь?

— Не уверен.

— Тогда зачем? Они уехали десять-двенадцать лет назад. Здесь давно уже живут другие люди. Если ты просто посмотришь на дом издалека, это ничего тебе не даст.

— Но ведь его построили именно Фоксы. Именно таким, каким хотели.

— Скорее всего это был типовой проект. Они просто сказали, сколько хотят спален.

— Льюис не стал бы покупать типовой дом. Вероятно, он нанял архитектора и совсем замучил его, проверяя, насколько точно тот воплотил его замысел.

На мгновение Ким задумалась.

— Тогда как же, черт подери, мы войдем внутрь?

— Не знаю, — признал Ломакс.

— Этот город не такое уж тихое местечко. Рядом мексиканская граница, через которую перевозят наркотики, а уровень убийств — один из самых высоких в стране. Это было во вчерашних вечерних новостях. Неужели ты думаешь, что люди здесь с легкостью открывают двери незнакомцам? Особенно если на левой щеке у них родимое пятно, похожее на Крабовидную туманность?

— Ты считаешь, что мое родимое пятно похоже на Крабовидную туманность?

— Ага. С тех пор как ты побрился, я все хотела сказать тебе об этом.

Ломакс был доволен. Ему всегда нравилась Крабовидная туманность.

Они довольно долго добирались до пригорода, где когда-то жила Гейл. В те времена, когда Льюис и Вики поселились тут, дом, очевидно, находился на самом краю города.

— Хоть бы одно дерево, — заметила Ким.

Но деревья вокруг не росли. Дома располагались на разных расстояниях друг от друга прямо посреди пустыни. Их построили около двадцати лет назад, и за это время они не успели еще стать частью окружающего ландшафта. Кругом росли все мыслимые разновидности кактусов. Невозможно было определить, где пролегают границы между участками. Изгородей тоже не наблюдалось.

Некоторые дома были отделаны грубым кирпичом, в испанском стиле. Все без исключения одноэтажные. Дом Фоксов из розоватого кирпича был виден с дороги. Он высоко поднимался над асфальтом, и чтобы попасть внутрь, необходимо было подняться по грязной лестнице. В глаза бросалась вывеска риелтора — дом продавался.

Ломакс с трудом поверил в такую удачу.

— Думаешь, дом пустует? — спросил он Ким, которая записывала фамилию и телефон агента по недвижимости.

Они разглядывали дом.

— Хочешь зайти и посмотреть?

— Нет. Давай позвоним риелтору и уже после обеда будем внутри.

Кругом стояла тишина. Все животные, птицы и люди прятались от жары.

— Хорошо бы узнать у кого-нибудь, где здесь школа.

— Риелтор должен знать.

Все оказалось гораздо проще, чем они предполагали. Агент по недвижимости все расскажет им. Они отыскали магазин, а затем и телефон.

— Я хочу позвонить сама, — заявила Ким. — Люблю притворяться.

Ломакс и собака ждали в машине. Ким вернулась, улыбаясь, а когда она села в машину, Ломаксу показалось, что даже воздух вокруг нее дрожит от возбуждения.

— В два часа! И представь себе, дом пустует!

— Что ты им сказала?

— Почти правду. Самый простой способ соврать. Я сказала, что мы с мужем…

— Что?

— Мы с мужем работаем в обсерватории в северной Калифорнии, а вчера у нас было собеседование по поводу устройства на работу в здешней обсерватории, поэтому мы хотим присмотреть дом на случай, если нас возьмут на работу. Она сказала: «Увидимся в два, миссис Фенез». А я поправила: «Доктор Фенез». На всякий случай, если она не до конца поверила мне.

— А что, нас обоих берут на работу?

— Мы известная семья астрономов.

Ломакс загоготал.

— Кроме того, я не забывала задавать нужные вопросы — о цене и прочем, и она сказала мне названия местных школ… — Ким заглянула в свои каракули. — А знаешь, что еще? Ближайшие соседи живут здесь вот уже двадцать лет, и они могли бы порассказать нам об окрестностях.

— Ким, это невероятно.

— Еще бы…

Заразившись настроением Ким, пес оглушительно лаял.

— Спокойно. Она дала мне фамилию соседей. Найт. Сначала для пущей убедительности я пару раз переврала ее, но потом все-таки сообразила, как это произносится, и вот, гопля! Семейство Найт! А вот их номер телефона! Я позвонила — хозяйка видела нас около дома и готова встретиться хоть сейчас!

— Вы гений, доктор Фенез!

— Нельзя не признать, я весьма умна.

Они поехали обратно к дому.

— Кстати, у нас двое детей. Девочке двенадцать, а мальчику… м-м-м…

— А это необходимо?

— Ну, нам же надо расспросить о школе.

— Ах да. Конечно.

— Девочка такая же красивая и умная, как и ее отец. У нее голубые глаза, и она похожа на тебя.

— Что, тоже с бородой?

— Она родилась с ней. Это страшная семейная тайна. Однако благодаря чудесам современной медицины бороду мы извели. Но мы, родители, боимся, как бы с наступлением половой зрелости борода снова не появилась. Каждое утро мы с беспокойством изучаем ее щеки — а не показались ли предательские волоски? Зовут нашу дочь Тандра.

— Я не возражаю, если борода снова отрастет, — заметил Ломакс. — Я все равно буду любить Тандру.

— У мальчика трудности в школе. Он такой тихий. Очень застенчивый. Не хочет общаться со сверстниками. Разумеется, когда-нибудь из него вырастет Эйнштейн.

— Имя?

— Сам придумай.

— Роуч.

Ким захихикала:

— Вот дерьмо, неудивительно, что у деток серьезные проблемы.

* * *

С одной стороны аллеи, ведущей к дому миссис Найт, открывался вид на город, с другой — на далекие горы. Дом Фоксов находился в сотне ярдов среди низкой и редкой пустынной растительности.

— Здесь есть тропинка, которая ведет прямо к вашему дому, — сказала миссис Найт, словно вопрос о покупке уже был решен.

Тропинка скоро терялась из виду. Наверное, протоптать ее сквозь колючую пустынную растительность оказалось не таким уж легким делом.

— Давно вы живете здесь?

— Мы обустроили это место, когда дети были совсем маленькими. Дети выросли, а мы все еще живем здесь.

— Прекрасный дом, — заметила Ким.

В простой белой комнате, в которой они находились, стояли низкие удобные кресла. Собаку оставили во дворе, обнесенном высокой стеной, где миссис Найт вывесила белье. Депьюти пыхтел в тени простыней.

— Вы жили в Японии? — спросил Ломакс.

Он разглядывал картины, развешанные на белых стенах.

— Да, это было еще до того, как мы поженились. И мы часто проводим там отпуск. Мой муж преподает японский в университете, — отвечала миссис Найт. — В следующем году он выходит на пенсию.

Ломакс решил, что она поздно завела детей. Миссис Найт была женщиной седовласой и полной, с добрым и умным лицом. Она понравилась Ломаксу, и он пожалел, что придется обманывать ее.

— Было бы замечательно иметь приятных соседей, живущих рядом, особенно если у вас есть маленькие дети… — говорила хозяйка, подавая кофе и кексы.

Ким заверила ее, что Тандре и Роучу пять и семь лет.

— Ах! — воскликнула миссис Найт радостно. — Что вы хотите узнать об окрестностях?

Ким и миссис Найт заговорили о школах, вывозе мусора и починке дорог.

— Дорогу заасфальтировали сразу же после того, как мы переехали сюда. Сейчас там одни выбоины. Они ни разу, ни разу не ремонтировали ее, — сообщила миссис Найт.

— Ваш дом появился здесь самым первым? — спросил Ломакс.

— Нет, наверное, ваш дом… то есть, я хочу сказать, соседний дом… Кажется, Фоксы приехали раньше нас.

Упоминание о Фоксах заставило сердце Ломакса забиться чаще. Он постарался, чтобы голос звучал обыденно.

— Они долго жили здесь?

— Около десяти лет… на самом деле он уехал, а она с детьми осталась на пару лет, а затем и они уехали. Это было таким облегчением. Да и те, кто жил в доме после Фоксов… — Голос хозяйки упал. — Потому я так и обрадовалась, что вы будете жить по соседству.

— А эти Фоксы, это они построили дом?

— Да, но вы не волнуйтесь. Он был весьма основательным человеком. Дом построен прочно.

— А когда вы проложили тропинку?

— О, много лет назад. Моя младшая была одних лет с дочерью Фоксов, и они дружили какое-то время.

Гейл. Ломакс ощутил возбуждение. Вот зачем он ехал так далеко. Сейчас миссис Найт скажет еще что-нибудь, ради чего стоило затевать эту поездку. Он с трудом сдерживался.

— А почему их отъезд стал для вас облегчением?

Миссис Найт пожала плечами, но ничего не ответила.

— Наверное, они оказались непростыми соседями? — предположил Ломакс.

— Нет, не стоит рассказывать вам об этом, — промолвила она.

Ким и Ломакс обменялись взглядами встревоженных родителей.

— Конечно же, стоит, — заверила хозяйку Ким.

— Но зачем?

— Ну… — поежилась Ким.

— Они уехали много лет назад, — сказала миссис Найт.

Ломакс напрягся. Миссис Найт что-то знала, но не собиралась ничего рассказывать.

— Миссис Найт, — серьезно заметила Ким, — если в доме случилось что-нибудь ужасное, мы должны об этом знать.

— Ах нет, ничего страшного, ничего, что могло бы повлиять на сам дом.

— И все-таки, мне кажется, вы должны рассказать нам.

— Вы же ученые. Вас не остановят глупые предрассудки.

Наступило молчание. Даже Ким не знала, что сказать.

— Нам просто хотелось бы знать, — настаивала она.

— Однако, — заметила миссис Найт, и на лице ее проступило недовольное выражение, — я не могу понять, зачем вам все это?

— Потому что… — начала Ким, но голос ее прервался.

Снова наступило молчание.

Ломакс заговорил, с трудом подбирая слова:

— Миссис Найт, мы были не вполне честны с вами. Мы здесь совсем не потому, что собираемся покупать соседний дом. Простите, что обманули вас.

Даже не глядя на Ким, Ломакс знал, что ее живое лицо раздулось, словно большой красный шар. Он слышал громкое дыхание Ким. Миссис Найт моргнула, но осталась неподвижной.

— Мы действительно астрономы из обсерватории в северной Калифорнии. Но по причинам, которых я не могу вам сейчас объяснить, я временно работаю на фирму, которая занимается расследованием убийства, вернее, двойного убийства.

— Простите, — сказала миссис Найт, смутившись, — но я ничего не понимаю.

Ломакс гадал, не переоценил ли он ее сообразительность и стойкость.

— Мы расспрашиваем про Фоксов, потому что именно ради них приехали в Аризону.

Миссис Найт поставила чашку на стол. В замешательстве она поднесла руку к голове.

— Льюис Фокс и его дочь Гейл в прошлом году были убиты. Скоро должен состояться суд. Мы работаем на адвокатов защиты.

Миссис Найт уставилась на него, пытаясь переварить информацию. Она слегка покачала головой.

— Поэтому мы и интересуемся Фоксами, особенно Гейл.

— Выходит, — спросила хозяйка, — вы защищаете ее?

— Да нет же, Гейл никто не обвиняет. Ее убили.

— Я имела в виду мать.

Снова молчание.

— Вики Фокс не обвиняют в убийстве, — сказал Ломакс мягко.

Рука миссис Найт скользила по волосам, приглаживая одну и ту же прядку.

— Вики еще жива? — спросила она.

— Да.

— Понятно. Подождите минутку, не говорите пока ничего больше.

Руки миссис Найт замерли, она склонила голову. Ломакс взглянул на Ким. Она ответила сердитым взглядом. Наконец миссис Найт подняла глаза.

— Как они умерли? — спросила она.

— Их застрелили в упор.

— И кого в этом обвиняют?

— Жену Льюиса. После развода с Вики он снова женился.

Миссис Найт опять опустила голову, а когда подняла ее, лицо женщины показалось Ломаксу постаревшим. Голос стал хриплым.

— Что вы хотите узнать? — спросила она.

— Вы можете вернуться к тому времени, когда впервые познакомились с Фоксами?

Миссис Найт кивнула.

— Как бы вы могли описать их?

— Обычная семья. Ну, Ричард, сын, он… был не очень приятным ребенком. Моложе Стивена. Оба еще совсем малыши, но Ричард сразу же сцепился с ним, в первый же день, когда мы приехали. Стивен — это мой сын. Он балетмейстер. Оглядываясь назад, я думаю, что Ричард был не виноват. В любом случае все прочие члены семьи казались совершенно нормальными.

— А Гейл?

— Славная девчушка.

— Вы дружили с Вики Фокс?

Миссис Найт помедлила.

— Не особенно. Но Гейл и Анна нравились друг другу, и Вики отпускала Гейл к нам, а еще я водила их вместе в танцевальный класс. В результате Гейл приходила к нам в любое время дня и занималась тем же, чем мои собственные дети, словно член семьи.

— А что вы чувствовали к Вики?

— Она была моложе меня. Мне уже исполнилось сорок, когда мы переехали сюда, а дети еще были маленькими. Теперь это не принято, но я поздно обзавелась семьей. Так что у нас с Вики было мало общего.

— Она нравилась вам?

— Вики? Ну… — миссис Найт с трудом подбирала слова. — Она не мой тип.

Когда Ломакс попросил ее объяснить, стало понятно, что хозяйке тяжело говорить об этом.

— Наверное, она была несчастна. Она часто приходила сюда, когда Гейл была совсем крохой. Вики подавляла меня. Ее разговоры угнетали. Когда я пыталась помочь ей, она всегда находила причину, почему все должно оставаться так, как есть. Она сама попала в этот капкан. Я увозила детей, чтобы не быть дома, когда она позвонит. Мэт говорил, что меня нет. Иногда я просто не отвечала на звонки, думая, что звонит Вики. Мне ужасно неприятно говорить все это. Вики нужен был друг, а я не хотела слушать о ее проблемах. Разве не ужасно?

— Нет. Совсем нет.

— Это естественно, — уверила хозяйку Ким.

— А часто вы встречали Льюиса?

— Не особенно. Он всегда был вежлив. Это Льюис затеял кампанию по асфальтированию дороги и добился своего. Мы получили асфальтовую дорогу. Однако после того как Льюис уехал, нас несколько раз заливало, а когда вода ушла, в асфальте образовались дыры, и после никто уже не латал их. — Она улыбнулась. — Я бы никогда не рассказала вам о наводнениях, если бы вы действительно хотели купить соседний дом. Мне бы так хотелось, чтобы вы переехали сюда.

— Простите, — кротко сказала Ким.

Лицо ее смягчилось. Гнев испарился.

— Значит, вы не можете ничего сказать о Льюисе?

— Только сведения из вторых рук. То, что говорили о нем Вики и Гейл.

— И что же они говорили?

— Гейл обожала его. Она преклонялась перед ним.

— А Вики?

— Что ж, ее брак распался… Даже не знаю, кто виноват в этом.

— Наверное, для детей это было испытанием, — продолжил Ломакс.

— Для Гейл. Она была вынуждена взять все заботы на себя. В таком раннем возрасте. Льюиса просто здесь не было. Не думаю, что его заботила их жизнь. Но кто может обвинить его? Я имею в виду, Вики же…

Миссис Найт остановилась, вздохнула, и Ломакс с облегчением понял, что она решила рассказать все, что знала.

— Однажды, когда Гейл еще была довольно маленькой, она, как обычно, пришла к нам и уселась на кухне. Я была занята и не сразу заметила, что девочка плачет. Я с трудом заставила ее рассказать, в чем дело. Наконец она призналась, что плачет, потому что ее мама умерла. Она сказала, что мама лежит дома на полу и что она мертвая. Конечно же, я побежала к ним. Здесь растет юкка, несколько штук, одна из них вцепилась мне в ногу. Потом мне зашивали рану… смотрите…

Миссис Найт показала тонкий вертикальный шрам на голени.

— Сами видите, я не смогла бы забыть этот день, даже если бы захотела. Должно быть, по ноге текла кровь, но я ничего не замечала. Я добежала до дома и увидела, что Вики лежит на полу. Она не была мертва, она была мертвецки пьяна. Так я и узнала ее тайну. Это все объясняло. Я позвонила Льюису на работу и забрала детей к себе. Мне пришлось нелегко. Я говорила им, что все в порядке, а они сидели, слушали и понимали, что все совсем наоборот. Потом Льюис забрал их. Он даже не поблагодарил меня. Так же, как и Вики. С тех пор он почти не разговаривал со мной. Всегда был вежлив, но не более того. Они не хотели признавать, что у Вики проблемы с алкоголем. Льюис предпочитал просто не думать о том, что в семье появился алкоголик. Им нравилось… изображать счастливое семейство.

Ломакс вспомнил слова Вики Фокс: «Мы были счастливой семьей». Джулия говорила то же самое, но она верила в свои слова.

— Гейл и Ричарду повезло, что именно вы жили по соседству, — сказала Ким.

Миссис Найт пронзительно посмотрела на Ким, но голос прозвучал мягко.

— Именно я? Что вы имеете в виду?

— Такая хорошая и заботливая, совсем как мать.

Лицо миссис Найт стало печальным.

— Нет, — промолвила она тихо. — Я ничего не сделала для этих детей. Вики никто не помогал, ей становилось все хуже. Льюис все чаще уезжал. Мой дом мог бы стать убежищем для Гейл и Ричарда, но… Я много размышляла об этом. Наверное, я хотела защитить собственных детей. Ричард был жестоким ребенком. Мне не хотелось, чтобы он был рядом со Стивеном. Я не привечала его в своем доме. Гейл тоже не всегда была милой девчушкой. Но иногда становилась сладкой, словно пирожок. Я не возражала, чтобы она приходила к нам, но она не приходила.

— Вики запрещала ей?

— Не думаю. Когда дети поняли, что происходит, они словно сговорились с родителями. Они помогали Вики и Льюису все скрывать. Особенно Гейл. Она закрылась от друзей, от меня, от любого человека, который мог бы заподозрить правду. Она брала на себя все обязанности матери по дому. Когда Льюис уезжал, Вики впадала в беспамятство. Не знаю, что она там в точности делала, но, видимо, Гейл заправляла в доме всем, она же и ухаживала за матерью. Там был полный хаос. Плохо пахло. На кухне везде лежала несвежая еда. Она прилипала к ногам, если вы ступали на пол. Еще была собака, и никто за ней не убирал.

Миссис Найт затрясла головой. Замолкая, она всегда трясла головой.

— Разве Льюис даже не приходил домой, чтобы посмотреть, что там делается? — спросила Ким.

— Нет. Нет. Трудно поверить, что он мог так поступать. Детей нельзя было бросать с Вики. У Гейл просто не было детства. Ей еще не исполнилось и десяти, а уже пришлось обманывать, чтобы покрывать мать. Она начала лгать. Глупая, детская ложь, только для того, чтобы не выдать Вики. Гейл всегда говорила, что папа едет домой или что он уже находится дома, но это была неправда. Дети ездили к нему, но Льюис всегда отсылал их обратно к Вики. Может быть, он не знал, что она становится агрессивной.

— Она била их?

— Возможно. Я не совсем уверена. Я разговаривала с Гейл. Разговаривала с Вики. Даже с учителями. Но каким-то образом Гейл удалось убедить их, что все прекрасно. Что все просто замечательно. Я думаю, они и уехали отсюда потому, что учительница Гейл начала что-то подозревать.

— А как же Ричард?

— Гейл взяла на себя все заботы. Видимо, Ричарда никогда не было дома. Не знаю, куда он уходил. Если бы он попал в неприятную историю, то, что происходило с семьей, всплыло бы наружу, однако Ричард был очень ловким и умным. Как и Гейл. — Миссис Найт посмотрела на Ломакса. — Я сожалею, что не сделала больше. Я всегда чувствовала свою вину.

— Но что бы вы могли сделать? Дети всем говорили, что дома все хорошо, — мягко сказал Ломакс.

Его ответ не успокоил миссис Найт.

— Они были всего лишь детьми. Они просто не знали, что такое «хорошо».

— Не обвиняйте себя, — вступила Ким, подлаживаясь к тону Ломакса. — Как вы могли что-нибудь сделать, если даже их отец ничего не смог?

Миссис Найт вздохнула:

— Льюис всегда был загадкой для меня.

Ломакс изучал печальное лицо миссис Найт. Она была уже зрелой матерью семейства, когда приехала сюда. Льюиса интересовали совсем другие женщины.

— Гейл, вероятно, пришлось разыгрывать целый спектакль, — заметила Ким. — В том смысле, что если бы она выглядела грязнулей или не подготовилась к школе, то сразу же выдала бы мать.

— Гейл приходилось разыгрывать этот спектакль каждый раз, когда она выходила из дома. В доме всегда было грязно. Но когда Гейл выходила из дома, она становилась обычной приветливой восьмилетней школьницей. Даже умудрялась как-то объяснять свои синяки.

— О Боже!.. — проговорила Ким.

— Гейл не была красивой девочкой. Наверное, учителя просто не замечали ее. Когда я решила все выяснить, то отправилась в Оукфилд, и учительница Гейл сказала мне, что девочка никогда не доставляет ей никаких хлопот. Я подумала тогда: «Нет, Гейл просто ведет себя так, чтобы вы не обращали на нее внимания, а это совсем разные вещи».

— Значит, — сказал Ломакс, — учительница ничего не предприняла?

— Она намекнула, что это у меня, наверное, что-то не в порядке с головой.

— У вас? — возмущенно спросила Ким.

— Мэт предупредил, чтобы я не вмешивалась. — Миссис Найт смотрела в пол. — И тогда я поверила им. Поверила Мэту, что не стоит вмешиваться, поверила учительнице, которая считала, что у меня не в порядке с головой. Я всегда раскаивалась в этом.

Наступила пауза. Ломакс почувствовал, что миссис Найт хочется остаться одной. Однако она продолжала:

— Знаете, я часто гадала, что могло случиться с Фоксами потом. Я вспоминала о них даже сегодня утром, когда вы позвонили.

— Гейл была студенткой в Традесканте, — сказал Ломакс. — Изучала французский.

Казалось, печаль хозяйки немного развеялась.

— Вот как, — промолвила она. — Традескант — хороший колледж. А Ричард?

— Учился в Сиэтле. А сейчас работает там в сфере недвижимости.

— Хорошо, — сказала миссис Найт и медленно кивнула. — Значит, Гейл мертва, а Вики еще жива. Никогда бы не подумала, что все так сложится.

— Вики совершенно раздавлена алкоголем.

— А Льюис… За что их убили?

— Мы не знаем. Не знаем, кто убил их и почему.

Ким бросила на Ломакса быстрый взгляд. Он понял, что она вовсе не разделяет его убежденности в невиновности Джулии.

— Вики ненавидела его, несмотря на то что они жили вместе. Поэтому я думаю, я уверена, что у них в семье допускались насилие и жестокость. Ее мать была жестока к ней. Насилие разрушает семьи.

— Насилие и убийство — разные вещи, — заметил Ломакс.

— Наверное, вы правы, — согласилась миссис Найт.

Когда они уже уходили, Ломакс еще раз извинился за обман.

Голос хозяйки был ровен.

— Это хорошо, что вы пришли ко мне. Много лет я гадала, что случилось с Фоксами. Я рада, что мы поговорили о них.

Ломакс позвал собаку, и миссис Найт повела их к выходу, мимо большой неброской картины с надписью «Горы. Киото».

— В этом году вы снова проведете отпуск в Японии? — спросила Ким.

— Да.

— Это замечательно! — восхитилась Ким.

— Не совсем. — Хозяйка открыла дверь. — Дело в том, что я ненавижу Японию.

В два часа Ким и Ломакс ждали риелтора рядом с домом Фоксов. Стояла страшная жара. В воздухе не ощущалось ни ветерка. Даже пес на время притих. Они стояли под навесом для машины, но казалось, что даже стены излучают жар.

— Как ты считаешь, она и его ненавидит?

— Кого?

— Мужа.

— Наверное.

— Я бы хотела, чтобы она была моей матерью, — сказала Ким. — Ну, если не матерью, то хотя бы бабушкой.

— Ты рассердилась на меня, когда я сказал правду? — спросил Ломакс, потянув собаку в сторону от большого мотылька, вцепившегося в стену.

— Ну да. Но ты оказался прав. Иначе мы бы никогда не добыли столько сведений.

Послышался звук мотора.

— Приехала! — возбужденно пискнула Ким. — Тандра и Роуч скоро обретут новый дом.

— Не увлекайся, а то и вправду купишь этот чертов дом, — предупредил Ломакс.

— Вряд ли, мы же ненавидим заниматься отделкой.

Миссис Найт рассказала им, что Вики Фокс продала дом по низкой цене, в очень плохом состоянии. Впоследствии случайные владельцы тоже никак не облагородили его.

— Кроме того, — заметила Ким, — у Роуча аллергия на краску.

Машина притормозила рядом с их пикапом. За рулем сидел мужчина.

— Непохоже, чтобы именно вы разговаривали со мной по телефону, — сказала Ким.

— Мы в риелторской конторе П. К. Прина не посылаем женщин на встречи с клиентами после одного лишь телефонного звонка, миссис Фенез, — отвечал риелтор.

— Доктор Фенез, — поправила Ким.

Они пожали друг другу руки. Риелтор представился Артуром Драхманом.

— Почему вы заинтересовались этим домом? — спросил он, пытаясь подобрать ключ к входной двери.

— Нас должны перевести в здешнюю обсерваторию. Вот мы и решили объехать окрестности, и нам понравилось это место. Ну а когда увидели вашу вывеску…

Ким тепло улыбнулась риелтору. Ломакс подумал, что она переигрывает.

— Я посвящу вас во все детали, — сказал Артур Драхман, когда дверь открылась. — Предупреждаю, ребята, в этих пустых домах чертовски жарко.

Он не ошибся. Войдя внутрь, они словно натолкнулись на стену жара.

— Если на время выключить кондиционер, кирпичи поглощают солнце, словно губка. Конечно, если вы въедете сюда, за день температура опустится до вполне терпимых семидесяти пяти градусов. Ваш пес будет счастлив.

Пес решил остаться снаружи. Он опустил голову, послал Ломаксу глубоко несчастный взгляд, а затем заковылял обратно к гаражу.

— Ого, — заметила Ким, медленно продвигаясь по прихожей, — словно плывешь.

— Естественно, дома продаются лучше, если в них есть кондиционер, — доверительно сообщил риелтор Ломаксу.

Ломакс принюхался.

— Кроме того, — пробормотал риелтор, — когда вы надолго закрываете подобный дом, в нем появляются запахи. Понимаете?

Ломакс кивнул. В доме пахло грязными подгузниками. Он последовал за Ким на кухню. Каменный пол был застлан кое-где серыми тряпками. В углах скопились клочья пыли. Из грязи торчали яркие останки детских игрушек.

— А это кухня, — счел нужным пояснить риелтор.

Ломакс нашел глазами переговорное устройство. Ким, раскрасневшаяся от жары, стояла рядом со стеклянной дверью, словно пес, желающий чтобы его поскорее выпустили наружу. Риелтор порылся в кармане и наконец открыл дверь. Снаружи тянулась низкая стена, ограждающая дом от пустыни. Когда-то здесь была лужайка, но сейчас трава побурела от солнца.

— Она может отрасти, если вы будете поливать ее, иногда такое случается, даже удивительно, — заметил Артур Драхман.

Ломакс, однако, не сомневался, что траву уже не оживить.

— Компания П. К. Прина оказывает услуги по уборке и озеленению. Люди выезжают, наши сотрудники приезжают, и когда клиенты вроде вас приходят смотреть дом, он вычищен, а лужайки зеленеют. Так гораздо лучше. К сожалению, те, кто продал нам этот дом, не воспользовались нашими услугами. Они в спешке уехали на восток. Развелись.

Ким вышла во дворик и уставилась на мертвую траву.

— Разводы поддерживают риелторский бизнес, — сказал Ломаксу Артур Драхман. — Временами чувствуешь себя злодеем.

Пока Ломакс бродил по дому, Ким задавала вопросы о кухне. После Фоксов здесь жили две семьи. Две несчастные семьи, намекнула миссис Найт.

Ломакс обнаружил спальню, которую Льюис и Вики построили для себя.

В спальне был чулан. По следам, оставленным на стенах некогда висевшими там зеркалами, Ломакс догадался, что зеркала располагались так, чтобы смотревший мог видеть себя со всех сторон. Он вспомнил чулан с такими же зеркалами в доме Джулии. Там, разглядывая себя в зеркалах, Ломакс испытывал неловкость.

Как и из кухни, из спальни во двор вела стеклянная дверь. В домах, где детям открыт вход в родительскую спальню, такие двери должны стоять широко распахнутыми, чтобы малыши могли бегать туда и обратно с грязными ногами и ломаными игрушками. Ломакс внимательно всмотрелся во двор через грязное стекло. Участок двора был огорожен. Эту спальню родители делали только для себя.

Когда Ломакс включил в ванной свет, под потолком с перерывами заработал вентилятор. Здесь было так мрачно, что Ломакс поспешил повернуть выключатель, и свет постепенно начал гаснуть.

Комната без окон была отделана черным камнем, но прежде всего в глаза Ломаксу бросилась ванна, с претензией размещенная в центре. В такой ванне поместились бы несколько человек. Краны были выполнены в виде русалок. Их круглые груди вызывающе торчали. Ломакс решил, что ванна предназначалась для взрослых игр. Вряд ли Льюис и Вики купали в ней детей. Они строили этот дом, надеясь, что смогут отделить супружеские отношения от прочей жизни. Ломакс покачал головой и выключил свет. Ванная показалась ему безвкусной.

Он нашел комнату Гейл, а затем и Ричарда. Комнату Гейл когда-то выкрасили в бледно-розовый цвет. За прошедшие годы гвозди и липкая лента уничтожили часть краски. Комната была обращена на восток. Наверное, каждое утро Гейл будили солнечные лучи. Далекие горы в эту пору суток казались розовыми, но Ломакс хорошо знал горы и понимал, что временами они могут быть голубыми, черными или даже серыми. Сегодня от жары горы казались окутанными туманной дымкой. Ясным утром в пустыне горы должны выглядеть двухмерными, словно кто-то вырезал их из вощеной бумаги.

Были еще две комнаты. Одна из них, вероятно, предназначалась для детских игр. В ней можно было разместить даже теннисный стол. В гостиной располагался выполненный в старинном духе камин, в климате Аризоны предназначенный скорее всего просто для украшения. Льюис и Вики приехали сюда со Среднего Запада. Наверное, они думали, что зимой будут закрывать окна занавесками и сидеть у огня — снаружи валит снег, а внутри пахнет дымком.

Из гостиной был виден город. Днем этот вид не вызывал особенного интереса, но вечером городские огни смотрелись очень красиво, как уверяла миссис Найт. Ломакс с трудом представлял себе семью Фоксов за столом. Он напомнил себе, что по дому нельзя судить о том, что в нем происходило на самом деле, а только о том, каким задумали его когда-то Вики и Льюис.

Они думали, что иногда дети будут тихо сидеть у огня, а их шумные игры в большой игровой комнате никому не помешают. Вики приготовит обед и вызовет семью по переговорному устройству. Семья усядется за стол и будет любоваться огнями города. Ночью, когда дети уснут, их родители займутся своими играми. Так Фоксы задумывали жизнь в новом доме, и когда Вики рассказывала Ломаксу о жизни в Аризоне, она описывала фантазии, ради которых и строился этот дом. Ей бы очень хотелось, чтобы эти фантазии стали реальностью.

Ломакс слышал разговор Ким и риелтора. Они стояли снаружи в тени террасы. Он прислушался. Ким спорила о цене.

— …потрясающий вид на горы и город… — говорил Артур Драхман.

— А как насчет чертова бассейна?

— …лучшие школы в округе, низкий уровень шума, военные самолеты летают крайне редко, действительно прекрасные соседи, с ними вы уже познакомились…

— А как все-таки насчет бассейна?

— …много места для детских игр, собственные комнаты для детей, прекрасная спальня… должен ли я упомянуть об этом… да-да, пожалуй, скажу, с весьма сексуальной ванной комнатой…

На мгновение он помедлил и с сомнением перевел взгляд с Ким на Ломакса и обратно.

— И никакого бассейна, — гнула свое Ким.

— Послушайте, — сдался Артур Драхман, — у меня в доме тоже нет бассейна. Бассейны есть у всех соседей. Если нашим детям хочется поплавать, они просто звонят соседям.

Риелтор держал в руках опросный лист, заполненный рукой Ким. Ломакс подошел поближе и заглянул через плечо. Дни рождения Тандры и Роуча. Дети обратились в близнецов. В графе «Увлечения» Ким вывела: «Уравнения».

— Итак, — сказал риелтор мягко, хотя в лице его явно читались признаки недовольства, — ремонт — хорошо, озеленение — возможно, но и цена соответствующая.

Ким открыла было рот, чтобы возразить, наверное, снова про бассейн, но Ломакс быстро вставил:

— Мистер Драхман, спасибо, что показали нам дом. Мы должны еще все обсудить в мотеле.

— В бассейне, — добавила Ким ехидно.

— Вы уже уходите? — изумленно спросил риелтор.

— Ну да…

— Но миссис… доктор Фенез еще не осмотрела дом! — воскликнул он.

Ким покраснела. Она и забыла об этом.

— Мне хватило беглого осмотра, — сказала она. — Мы с мужем всегда придерживаемся одного мнения. Если дом понравился ему, мне он тоже понравится.

— Вот как, — проговорил мистер Драхман, с восхищением глядя на Ломакса. — Моя жена никогда бы не сказала такого, — доверительно сообщил он Ломаксу, когда Ким вышла.

Ожидая Ким, они разглядывали кожистую поверхность кактусов.

— Должно быть, тяжело жить в пустыне, — заметил Ломакс.

— Еще бы. Я приехал сюда из Миссури и думал сначала, что никогда не привыкну. А сейчас я люблю пустыню. Вы, наверное, думаете, ведь он же риелтор, ему платят за то, чтобы он говорил подобные вещи. Но это правда. Когда я приехал сюда, вышел из машины — температура была сто двадцать пять градусов, — а жена и говорит мне: «Артур, я хочу домой». А сейчас она тоже любит пустыню. Мы думали, что пустыня — она словно мертвая. Вы понимаете, о чем я. Но в ней столько жизни! Пустыня просто кишит жизнью. На пространстве между этим домом и соседним столько живых существ — вы не поверите! Просто нужно уметь смотреть и слушать. Да что я, вы ведь работаете в обсерватории. Уж вы-то, наверное, умеете смотреть. Вы быстро освоитесь здесь. — Риелтор наклонился к Ломаксу. — Расскажете мне об этой новой планете, а, профессор?

— Что за чушь ты несла о какой-то чертовой новой планете? — спросил Ломакс у Ким уже в машине.

Ким довольно усмехнулась:

— Я дала ему мои координаты в обсерватории. Сказала, что ты слишком занят совершенно секретными исследованиями, чтобы получать почту.

— Совершенно секретные исследования новой планеты?

— Угу.

— Ох, Ким.

— Он это заслужил. Как только узнал, что мы с тобой астрономы, тут же заявил, что по знаку зодиака он — Козерог.

— А по-моему, приятный парень.

— Он риелтор.

— Разве тебе не понравилось, как он сказал, что ненавидит зарабатывать на разводах?

— Ненавидит, но зарабатывает. Прямо. А здесь — налево.

Артур Драхман рассказал Ким, где находится школа Оукфилд.

— Хочешь, я пойду к секретарю и выясню имя учительницы Гейл Фокс? — предложила Ким.

— Нет. Хватит и рассказа миссис Найт. Просто посмотрим на школу.

— Надеюсь, потрясающие способности Роуча не будут подавлять прочих учеников школы Оукфилд.

Дорожные знаки сообщили, что цель близка. Мгновением позже они затормозили рядом со школой.

— Выглядит как любая школа в пригороде, — заявила Ким.

Школа Оукфилд не отличалась никакими особенностями — низкие строения тянулись к дальним спортивным площадкам. Ломакс попытался представить себе, как Гейл выходит из школьного автобуса и идет мимо пожарного гидранта к своему классу вместе с прочими детьми. Она пытается вести себя как нормальная девочка. Пытается скрыть то, что оставляет дома. Идет ли она в школу в одиночестве, или вместе с братом, или в компании друзей? Трудно представить Гейл среди друзей. Наверное, она была очень одинока. И у нее не было даже коробки с завтраком. Каждый день Гейл обедала в школьном кафетерии.

Ким размышляла вслух:

— Не сказала бы, что ванная выглядит сексуально. Скорее, наоборот. А что никак не сочетается с сексом? Наверное, наждачная бумага. Не могу представить себе ничего менее сексуального, чем наждачная бумага.

— Может быть, именно такие ванные были в моде двадцать лет назад, — предположил Ломакс. Он постарался выкинуть из головы Гейл. — Куда поедем сейчас? — спросил он.

— Куда захочешь, Ломакс. Запомни, я всегда соглашаюсь с мужем.

— Я бы хотел взять собаку в горы — там прохладнее, и он сможет побегать, — сказал Ломакс. — Но если хочешь поплавать в бассейне, я заброшу тебя в мотель.

Ломаксу понравилась идея побродить с собакой в прохладных горах. Он сможет подумать обо всем, что увидел сегодня. К удивлению Ломакса, Ким согласилась.

— Встретимся за обедом, — решила она.

Путь к горам оказался долгим. Поначалу казалось, что горы совсем не становятся ближе. Пес безмолвно сидел в машине. Это молчание казалось Ломаксу неестественным. Депьюти почти не обращал внимания на встречных собак. Один раз машина оказалась на расстоянии шести футов от лошади, но пес даже не взглянул на нее.

— Что с тобой? — спросил Ломакс.

Депьюти проигнорировал его.

Они подъехали к озеру, которое расписывал путеводитель Ким. Было таким облегчением оставить пустыню и очутиться в тени сосен. День перевалил за середину. Большинство туристов уже уехали. Едва выйдя из машины, Ломакс ощутил, что жара ослабела. Они пошли вдоль озера, но Ломаксу показалось, что сегодня их прогулка протекает медленнее, чем обычно.

— Идем же, — сказал он псу.

Тот побежал. Голова пса склонилась так низко, что уши волочились по земле.

— Я начинаю беспокоиться за тебя, — сказал Ломакс Депьюти.

Собака появилась у них, когда Джоэл был еще маленьким, а Хелен — совсем крохой. Дети еще не выросли, но Ломакс впервые понял, что Депьюти успел постареть. Он наблюдал, как пес сражается с климатом и перепадами высот, и со всегдашним ужасом осознал неизбежность старения — не важно, своего или чужого. Трясущиеся руки Берлинза всегда производили на Ломакса такое же впечатление.

Пес обнюхивал скалы рядом с тропинкой. Он выискивал следы других собак, однако Ломаксу показалось, что делает он это уже без прежнего энтузиазма. Жизнь собаки короче человеческой, но протекает по тем же законам, и следующую стадию, и последнюю нетрудно предугадать. Мысль о том, что пес уже начал свой путь к смерти, так больно ранила Ломакса, что он присел на валун. Депьюти удивленно посмотрел на него, смешно задрал заднюю лапу и помочился на камень.

Ломакс любовно погладил пса по голове. Постепенность старения смягчает его. Только современные люди с вторжением в их жизнь фотоаппарата способны отследить суровую хронику перемен. Ломакс всегда считал, что он-то остается неизменным в меняющемся вокруг мире, однако старые снимки твердили о том, что, несмотря на сопротивление, даже он менялся. Все меняются, никто не остается прежним. Где он недавно слышал эту фразу?

Они продолжили путь, и когда достигли озера, пес не останавливаясь прямо с тропинки устремился в воду. Ломакс наблюдал, как собачьи уши торчат из воды. Он присел на корточки и опустил в воду пальцы. Вода оказалась холодной. Ломакс разделся и присоединился к собаке. Температура воды неприятно поразила его. Он начал грести, и холод прогнал печаль. Под водой ничего не было видно и слышно, и когда Ломакс вынырнул, чтобы вдохнуть, грустные мысли показались ему выдумкой.

Он вспомнил, как локти пловца вспарывали спокойную поверхность бассейна. Он сидел рядом с Вики Фокс в Калифорнии. Именно она произнесла тогда эту фразу: «Все меняются, никто не остается прежним». А теперь миссис Найт уверена, что Гейл и Льюиса убила именно Вики.

Он поплыл вперед. Поискал глазами Депьюти, осмотрел горизонт и обнаружил собаку на берегу. Пес отряхивался. Ломакс поплыл дальше.

Гейл стала взрослой, когда ей не исполнилось и десяти. Отец ее вовсе не испытывал сексуального интереса к дочери, как решил было Ломакс, он просто не обращал на нее внимания. Она приняла на себя его обязанности. Гейл успешно обманывала учителей, школьных друзей и их родителей, любого, кто мог угрожать изощренной лжи, которую она выстроила вокруг собственной семьи. Какой стала эта десятилетняя девочка, когда ей исполнилось двадцать? Ломакс решил, что когда вернется домой, то удвоит усилия, чтобы найти тех, кто знал Гейл.

ГЛАВА 20

Наступил черед Ломакса вести машину. Ким разглядывала дорожную карту. Она утверждала, что от чтения в машине ее начинает тошнить, но снова и снова тянулась к карте.

— Ага, вот и озеро Лайфбелт, — сказала она. — Джулия бывала здесь.

Пустыня осталась позади, и теперь им предстоял неблизкий путь домой. Ломакс и Ким посетили Музей ковбоев и прочие достопримечательности и сейчас ехали на север. Даже в полдень воздух стал заметно прохладнее.

— Джулия?

— Когда я сказала ей, что собираюсь в Аризону, она заметила, что когда-то провела здесь отпуск на озере Лайфбелт. Смотри, я только что нашла его на карте.

— Она такое сказала? — подозрительно спросил Ломакс.

Джулия редко делилась воспоминаниями о своем прошлом.

— Она была здесь прошлым летом. Джулия испытывала ностальгию по тому времени, потому что это был их последний совместный отпуск. Как только они вернулись домой, ее падчерица уехала во Францию, и Джулия больше никогда ее не видела.

— Она рассказала об этом тебе?

— А что тут такого, Ломакс?

— Она ничего никому не рассказывает.

Ким повернулась к Ломаксу. Она жевала резинку. Стекла очков казались до смешного маленькими.

— Ты хочешь сказать, что она ничего не рассказывает тебе?

Ломакса возмутила мысль, что с Ким Джулия была более откровенна.

— Люди доверяют мне. Думаешь, миссис Найт рассказала хотя бы половину того, что мы услышали, не будь там меня?

Ломакс не ответил, он думал о Джулии. Когда он рассказал ей о предстоящей поездке в Аризону, Джулия вначале поддержала эту идею. Она сказала, что ему необходимо отдохнуть. Однако когда Ломакс поведал об истинной цели поездки, Джулия внезапно замолчала. «Не понимаю, при чем тут детство Гейл?» — наконец спросила она.

Почти каждый вечер Ломакс звонил Джулии из мотелей и рассказывал о тех местах, которые посетил вместе с Ким и собакой. Гейл не выходила у него из головы. Ее дом в пустыне, ее мать, ее школа и ее жизнь. Однако, не желая попасть в неловкое положение, он никогда не говорил об этом Джулии.

— Интересно, нам туда по пути?

— Ну, не совсем. Хочешь съездить?

— Хочу.

— Так я и думала. Стоило мне произнести магическое слово…

— Лайфбелт?

— Нет, Джулия.

— Но разве это не интересно? — спросил Ломакс. — Трое проводили здесь отпуск. Через несколько месяцев двоих убили, а третьего подозревают в убийстве.

Ким кивнула:

— Как же, интересно. А если ты начнешь задавать вопросы про Джулию, станет еще интереснее.

— Про Джулию? Я не собираюсь никого расспрашивать про Джулию.

— А почему бы нет?

Ломакс старался говорить спокойно:

— Потому что я на ее стороне, Ким. Пусть про Джулию расспрашивают обвинители.

Лайфбелт оказался курортом не дешевым. Машину следовало оставить на охраняемой стоянке, а дальше продвигаться по пешеходным дорожкам и на машинках-багги.

— Вряд ли мы можем себе это позволить, — заметила Ким.

— Они же нигде не пишут цену.

— Именно поэтому.

Однако Ломакс уже решил остановиться здесь. Льюис, Гейл и Джулия когда-то отдыхали на этом озере. Они были здесь вместе в последний раз, а затем Джулия увидела их тела в морге. Ломакс надеялся, что кто-нибудь вспомнит их.

— Только на одну ночь.

— Я не люблю бревенчатые домики.

— Уверен, что любишь.

— Там муравьи.

Ломакс вошел в главный корпус. Девушка в белых шортах и белой рубашке улыбнулась ему.

— Мы не сдаем домики на одну ночь, — сказала она. — Особенно в это время года.

Улыбка девушки сползла вниз, лицо помрачнело. Ломакс понял, что она бессознательно копирует выражение его лица.

— Если бы у нас были свободные комнаты, вы могли бы остановиться в главном корпусе, но не думаю…

Раздалось приглушенное цоканье клавиш.

— Нет. К сожалению, ничего…

— Какая жалость, — сказал Ломакс. — Друзья обещали, что я без труда найду здесь комнату. Они дали ваш телефон и взяли с меня слово, что я обязательно остановлюсь здесь, но я потерял номер.

Администратор сочувственно смотрела на него. Волосы девушки были аккуратно зачесаны в два хвостика.

— Фоксы. Они были здесь в прошлом году.

— Фоксы. Фоксы… — Девушка искренне хотела помочь. — Ах да. Кажется, я вспоминаю…

Она что-то набрала на клавиатуре и кивнула.

— Льюис! — воскликнула она.

Ломакс не поверил, что девушке понадобилось обращаться к компьютеру, чтобы отыскать в своей памяти Льюиса. Он подозревал, что она сразу же вспомнила его. Льюис не мог не заметить девушку с такой прической, улыбкой и фигурой.

— Он отдыхал вместе с женой и дочерью. Вы встречали их?

— Я помню дочь. Очень красивая девушка.

Ломакс не стал поправлять ее. Конечно же, она приняла Джулию за дочь Льюиса.

— И он очень приятный. Сказал, что вернется на следующий год, но, кажется, номер так и не забронировал.

Ломакс решил пожалеть девушку:

— В этом году Льюис не смог взять отпуск.

— Мне очень жаль, что, несмотря на рекомендацию Льюиса, мы не можем ничего предложить вам… — задумчиво протянула девушка.

Что-то в ее тоне подсказало Ломаксу, что она что-нибудь придумает. Внезапно появилась Ким. Девушка удивленно посмотрела на нее.

— Комнат нет, а домики на ночь не сдаются, — сообщил ей Ломакс.

Ким бросила на девушку страдальческий взгляд.

— Но ведь это же наш медовый месяц! — возопила она.

Ломакс вздрогнул.

— Подождите минутку, — бросила девушка через плечо, скрываясь в смежной комнате.

Ломакс уставился на Ким. Та безмятежно улыбалась ему. Они осмотрелись. Белые стены поражали безупречной чистотой. Ломакс вспомнил клинику Кэндис.

— Я почти что перекрестилась, когда вошла сюда. Весьма религиозное место, похоже на миссию, — прошептала Ким. Недавно они осматривали старую испанскую миссию в Аризоне с такими же скромными интерьерами. Ким показала на выцветшие от солнца оленьи рога над дверью: — А вот тут должна быть Святая Дева.

Ломакс всегда считал, что белый цвет в клинике Кэндис отражает претензии косметического салона выглядеть медицинским учреждением. Сегодня он впервые задал себе вопрос: а вдруг за этим белым цветом прячется желание придать тем трансформациям, что происходили в клинике, некий религиозный смысл?

Из соседней комнаты послышались голоса. Администратор вернулась.

— У нас есть пустой домик, от которого отказался клиент. Пятикомнатный люкс… вероятно, такой большой вам не нужен, но это все, что мы можем предложить. Не меньше чем на три ночи.

— Сколько стоит? — спросила Ким.

— Не говорите. Напишите, — быстро вмешался Ломакс. Он обернулся к Ким и с умильным выражением на лице добавил, хотя голос звучал скорее угрожающе: — Не смотри, золотце мое.

Он согласился, даже не взглянув на сумму, которую написала девушка. Про себя Ломакс уже решил, что остановится здесь.

— Ваш багаж перенесут в багги, а машину поставят на стоянку, — сказала девушка-администратор.

— Как думаешь, им приходилось раньше ставить на стоянку такую машину? — поинтересовалась Ким, когда пикап Ломакса, пустой, но какой-то кривобокий, исчез из виду.

Ким настояла, чтобы все ее бутылочки с соусами и консервные банки перенесли в багги. Служащий молча смотрел на нее.

Ким вела машинку по чисто выметенной дорожке. Пес бежал сбоку.

— Сколько? — не унималась она.

Ломакс не отвечал.

Домик впечатлял. Он стоял в одиночестве фасадом к озеру. На веранде висели два гамака. Ломакс присел в один из них. Ему понравилось легкое покачивание. Он лег и стал смотреть на озеро. Наверное, все домики были похожи друг на друга. Льюис, Гейл и Джулия останавливались в одном из них в прошлом году, вероятно, почти в это же самое время. Они качались в гамаке и смотрели на озеро. О чем они говорили? О чем думали? Чем занимались? Ломакс закрыл глаза.

— Муравьи! — проревела Ким ему прямо в ухо.

Она обнаружила тонкую линию красных муравьев, протянувшуюся через веранду.

— Муравьи ненастоящие, — пробормотал Ломакс, устраиваясь поудобнее. — Они запустили их, когда мы приехали, чтобы ты вообразила себя первооткрывателем с Дикого Запада.

— Хм, — буркнула Ким, залезая во второй гамак.

Когда Ломакс проснулся, он увидел озеро и услышал храп Ким и собаки. Стоял поздний вечер. Озеро стало синим, а горные склоны потемнели. Очертания озера при слабом свете казались более отчетливыми: оно представляло собой круг почти правильной формы. В середине находился круглый остров.

Осторожно ступая, Ломакс выбрался на извилистую тропинку, ведущую от дома к озеру. Оказалось, что не так-то легко бесшумно наступать на толстые сосновые иголки. Несколько минут спустя он почувствовал, как что-то коснулось ноги. Депьюти. Когда они достигли воды, пес обнюхал ее, а Ломакс зачерпнул пригоршню. На свету вода казалась вязкой, но, несмотря на это, быстро просочилась сквозь пальцы, оставив ощущение ледяного холода.

Ломакс пошел по тропинке вдоль берега, и внезапно она вывела его к деревянным постройкам. Бар и парочка ресторанов сверкали неоном. Рестораны выглядели недешевыми. Ломакс направился в бар. Пиво тоже оказалось дорогим. Прочие посетители наблюдали за Ломаксом. Люди сидели маленькими группками — некоторые молчали, другие разговаривали. Раздавался звонкий смех. Загорелые лица, казалось, сияли в приглушенном свете бара. Ломакс легко представил себе Джулию среди этих людей. Таким был ее мир до убийства.

Никто не заговорил с ним. Ломакс взял свое пиво и вышел наружу. За время его отсутствия тьма сгустилась. Он присел рядом с собакой на деревянный причал и стал смотреть в черноту озера.

Он почти допил пиво, когда на причале появился мужчина. Он что-то сказал о красоте и спокойствии озера, но Ломаксу показалось, что в действительности красоты озера вовсе не трогали его. Мужчина говорил горячо, изрыгая поток слов прямо в лицо Ломакса. Сначала он рассказывал о собаке, которая была у него в детстве в Вашингтоне, — собака походила на пса Ломакса. Однако стало слишком темно, чтобы они могли разглядеть друг друга, и мужчина принялся расписывать здешнюю рыбалку, а затем перешел к рассказу о своей семье. Ломакс слушал голос. Вероятно, его собеседник был маленьким и энергичным человечком. Он сказал, что живет в Нью-Джерси, а на озере у него забронирован домик. Он с семьей проводит здесь три недели каждое лето.

— Всегда в одно и то же время? — встрепенулся Ломакс.

— Точно, — ответил мужчина.

Он начал рассказывать о летней погоде вообще, о погоде в Нью-Джерси и Вашингтоне, когда был ребенком.

— Наверное, вы тут многих знаете, — заметил Ломакс, когда собеседник остановился, чтобы набрать воздуха в легкие.

Мужчина согласился с Ломаксом и принялся рассказывать о людях, которых знал на озере. По описанию никто из них не походил на Льюиса.

— Семья, которая рекомендовала мне этот курорт, отдыхала здесь прошлым летом. Может быть, вы знаете их? — предположил Ломакс. — Их фамилия Фокс.

— Фокс, Фокс… наверное, только внешне.

— Льюису около шестидесяти, высокий, седой. Он отдыхал с женой — очень юной и очень красивой, и…

— Ах да-да, Льюис, — сказал собеседник. — Я встречал его несколько раз. И ее. Она действительно красива. Значит, это его жена. А я подумал, дочь. Да-да, Льюис. Я везде встречал его. Он похож на меня. В отпуске я тоже не люблю сидеть на месте. Я ловлю рыбу, плаваю, катаюсь на лодке, хожу смотреть на пещерную живопись. Я встречал Льюиса и эту симпатичную девочку, его жену, в пещере. Некоторые рисунки там, знаете ли, довольно откровенные. Она смеялась. Да, я их вспомнил. Как они?

— Прекрасно, — солгал Ломакс.

— Вот и славно, — радостно заявил мужчина.

— С ними была еще…

— Да?

— …дочь Льюиса…

Мужчина шумно повздыхал, вспоминая.

— Нет. Наверное, это был другой Льюис. Не помню никакой дочери…

Ломакс попытался оживить память собеседника, однако мужчина отказывался признать существование дочери Льюиса. Зато Ломакс много узнал о пещерной живописи. Картины выглядели так, словно были нарисованы несколько лет назад, хотя на самом деле прошли века с тех пор, как обитатели пещер нацарапали их на камне. Некоторые рисунки изображали пары, занимавшиеся сексом в интересных позах. Мужчина из Нью-Джерси убеждал Ломакса непременно посетить пещеры.

Пообещав посмотреть пещерную живопись, Ломакс вернулся в свой домик. Пес следовал за ним по темной тропинке. Ломакс не простил случайному собеседнику, что тот разрушил тишину ночи своим шумным вторжением. Он не простил также того, что мужчина вспомнил не того Льюиса.

— Где ты был? — спросила Ким. — Я приготовила еду. Рестораны здесь слишком дороги.

Ломакс рассказал ей о невидимом собеседнике.

— Конечно же, это был тот самый Льюис, — сказала Ким.

— Как это может быть?

— Ты что, считаешь, что вокруг полно парней по имени Льюис, отдыхающих вместе с красоткой, годящейся им в дочери?

— Но он вспомнил только Джулию. А как же Гейл?

— Гейл? Гейл качалась в гамаке, пока Джулия с радостными воплями бегала по пещере.

— Но почему?

Ким вздохнула. Они сидели в недавно безупречно чистой кухне. Готовя еду, Ким разложила припасы по всем столам. Сейчас она переставляла стулья, чтобы с удобством задрать на них ноги. От усилий она тяжело дышала.

— Почему Гейл оставалась здесь? Ломакс, ты действительно не понимаешь?

— Нет, Ким.

— Ломакс, пришло время поговорить об этом.

— У тебя все губы в соусе.

Ким облизала губы.

— Если бы ты поинтересовался моим мнением, я бы давно все тебе объяснила.

Она открыла бутылку вина из переносного холодильника. Бутылка уже наполовину опустела.

— Не знал, что у тебя есть свое мнение.

— Ломакс, — Ким приблизила лицо и склонила голову набок, — Ломакс, у меня всегда есть свое мнение.

— Ладно, начинай, я слушаю.

— Сначала опиши Гейл.

— Ну, я не смогу.

— Попытайся.

Ким отыскала стакан для Ломакса и наполнила его вином. Затем налила вина себе.

— Ну… — начал Ломакс. — Она такая домашняя. Неловкая. Одета неряшливо. Лишние килограммы — только не там, где надо. Хотя она довольно умна.

— Совсем как я, только у меня лишние килограммы сразу во всех местах, — добродушно заметила Ким.

Ломакс проигнорировал это замечание.

— Больше я ничего не знаю. Не могу даже представить, во что Гейл могла превратиться, если учитывать, как она провела свое детство.

— Стала жесткой? Изворотливой?

Ломакс отпил немного вина. Стекло холодило пальцы, словно вода из озера.

— Наверное, — согласился он. — Однако эти качества предполагают наличие сильной личности. Я разговаривал с несколькими людьми, которые знали ее, — никто не мог сказать о ней ничего интересного.

Ким с глухим стуком опустила ноги на пол, а затем вытянула их через стол в сторону Ломакса.

— Так всегда бывает, когда ты уродлива, — промолвила она.

— Ну что ты, Ким…

Ломакс не мог смотреть на нее.

— Никто тебя не замечает.

— Перестань, Ким.

— Я это знаю, Ломакс. Попытаюсь объяснить тебе, что чувствовала Гейл. Ты хочешь узнать правду об этой девушке — я расскажу тебе, что значит быть такой, как она. Она умна, но, судя по твоим словам, выглядит дерьмово. Я могу это понять. Она знает, что ей многое дано, однако в определенном возрасте… — Ким остановилась и задумалась. — Не важно в каком. Со мной это случилось лет в тринадцать, я, несомненно, задержалась в развитии. Как бы то ни было, однажды ты понимаешь, что никому нет никакого дела до того, что у тебя за душой, — если ты некрасива, ты ничто.

— Ким…

— Никто не замечает тебя. Это правда, не спорь. А девчонки с хорошеньким личиком, в голове у которых всего пара извилин, — они получают все. Гейл, такая домашняя и простенькая, и как еще ты сказал — лишние килограммы не там, где надо? Значит, все это про нее.

Ломакс безуспешно пытался перебить Ким.

— Молчать. Говорит уродливая девчонка.

Ким перевела дыхание. Ломакс смущенно молчал. Ему не нравилось, что Ким так пренебрежительно относится к собственной внешности.

— Гейл обожала отца, а он не обращал на нее внимания. Она взвалила на свои плечи все обязанности по дому, а он позволил ей сделать это. Затем переехала к нему, и что же она там увидела? Джулию, перед которой не способен устоять ни один мужчина. Правда, мозгов у нее маловато. И в отличие от Гейл, которая вынуждена была сама заботиться о себе и о других, Джулия провела свою жизнь сначала под защитой и опекой богатенького папаши, а затем под защитой папаши Гейл, черт его подери! Того самого папаши, который должен был заботиться о Гейл. А Джулии только и надо было, что жеманничать, хихикать и выглядеть прелестно, чтобы все папаши вокруг попадали к ее ногам. И как должна была Гейл ощущать себя в этой ситуации? Как ты считаешь?

Ломакс внимательно посмотрел на Ким. Она выпучила глаза. Зрачки выделялись на фоне белков. Рот упрямо сжался. Брови сошлись к переносице.

— Ужасно, наверное.

— Правильно. Так что когда Гейл отправилась в отпуск со своим папашей и Джулией — королевой здешнего озера, то ей ничего не оставалось, как сидеть в домике вместе с муравьями.

— Понятно.

— Наверное, она ненавидела Джулию. — Ким сделала несколько глотков. — Я бы точно ненавидела.

— Ты не уродливая, Ким.

— Я толстая.

— Ты милая, — серьезно ответил Ломакс.

Конечно, не сейчас, но временами, когда Ким находилась в хорошем расположении духа, лицо ее становилось нежным и розовым. Волосы казались пушистыми. У Ким были ровные зубы и маленький аккуратный носик.

— Джулия считает, что я была бы еще симпатичнее, если бы сбросила вес, — заметила Ким раздраженно.

— Не надо, — сказал Ломакс.

— Но это же не я говорю, а Джулия! — издевательски заметила Ким. — Именно она рассказала мне о программах снижения веса, обещала помочь с выбором одежды, сказала, что знает, какую прическу сделать, чтобы выглядеть стройнее. Это все Джулия, Ломакс.

Ломакс внимательно изучал пол кухни. Под столом лежал ломтик помидора. Все прочее пес уже съел.

— Просто оставайся собой, Ким, — наконец вздохнул он.

Ночь Ломакс провел в гамаке. Он смотрел на звезды и думал о словах Ким. Раскрыла ли Ким только свою душу, или что-то из сказанного ею могло относиться к Гейл? Ломакс уже проваливался в сон, когда ощутил ноющую боль где-то вверху живота — ему не хватало Джулии. Он решил с утра позвонить ей.

— Сейчас мы на… — Ломакс помедлил, словно не хотел произносить название озера. Он должен быть осторожен. Нельзя дать ей понять, что он занят расследованием. — Э-э-э… на озере Лайфбелт. Ким говорила, что тебе нравится это место.

— Где? — удивленно воскликнула Джулия. — На озере Лайфбелт?

— Ким говорит, что когда-то ты провела здесь потрясающий отпуск.

— Я говорила — потрясающий? — удивилась Джулия.

— А разве нет?

Ломакс вспомнил слова Джулии о том, что она не любит отпусков.

— Я была там в прошлом году. Вместе с Льюисом и Гейл. Мне грустно вспоминать об этом, потому что в то лето мы в последний раз отдыхали втроем…

Как обычно, голос Джулии упал.

— Здесь красиво, — поспешно заметил Ломакс. — Мы живем в деревянном доме с муравьями. А еще тут есть настенная живопись.

— Примерно в десяти милях.

— Мы пробудем здесь еще два дня. Затем возвращаемся. Я хочу видеть тебя.

— Ты считаешь, мы можем встретиться?

— Ну, не может же пресса следить за тобой до самого суда. Я скучаю.

Ломакс помолчал, желая услышать в ответ, что и Джулия скучает по нему, но она молчала. В животе снова возникла тупая боль. Когда он снова заговорил, голос звучал тускло.

— Мы можем побыть вдвоем, и никто об этом не узнает.

Молчание Джулии лишало Ломакса всякой опоры. Так как она все еще не отвечала, он добавил:

— Я хотел сказать, наверное. Если захочешь.

— Хорошо, — согласилась она. Ломакс понял, что Джулия улыбается. — Мы зароемся в простыни, и никто нас там не найдет.

Узелок боли в животе развязался сам собой.

— Еще бы, — ответил Ломакс. — Прекрасное место.

* * *

Ким посетила местный супермаркет. Она вернулась с сумкой, продукты из которой так и вываливались наружу.

— Я купила только самое необходимое, потому что здесь такие цены! — сообщила она, выкладывая содержимое сумки на стол. Консервные банки звякали о бутылки. — Мы же должны чем-то питаться в дороге.

Ломакс проголодался. Он стал выглядывать в сумке что-нибудь подходящее для завтрака.

— В какой дороге?

— В дороге к пещерам. Один человек сказал мне, что на рисунки стоит посмотреть. Говорят, там такой разврат.

— А он, случайно, не из Нью-Джерси?

Ломакс углядел в сумке черничный кекс, открыл коробку и начал зубами отрывать обертку.

— Нет. Он и еще двое парней сдают лодки внаем. А между тремя и пятью часами — катера. Они помнят Льюиса и Джулию.

Ломакс со ртом, набитым целлофаном, остановился.

— У Льюиса были седые волосы? — спросила Ким.

— Да.

— Значит, это был он. Ему не нравились катера. От них слишком много шума, поэтому на катерах катаются только с трех до пяти часов. А кто-то катался после пяти, и Льюис пожаловался на них.

— А Гейл они не помнят?

— Нет, Ломакс, — ответила Ким терпеливо, — не помнят, потому что они никогда ее не видели. — Она отобрала у него кекс и сунула в микроволновку. — Ты должен познакомиться с этими ребятами. Выглядят как мистер Вселенная. Спорю, что по ночам они сами сдаются внаем богатым вдовам.

Эта мысль Ломаксу не понравилась. Джулия тоже была богатой вдовой.

— Они просто ненавидят Льюиса, — сказала Ким.

— За что?

— Потому что он пожаловался на катера и еще потому, что он всегда увивался вокруг Джулии, пытаясь выглядеть этаким мускулистым героем, — хитро заметила Ким. — Наверное, Джулия казалась им весьма привлекательной.

— Хм, — буркнул Ломакс.

Еще бы Джулия не казалась им привлекательной. Не нужно быть гением, чтобы догадаться об этом.

— Они сыграли с Льюисом злую шутку.

— Какую?

— А такую. Джулия каталась на лодке. В таком крошечном бикини. Шепелявила, хихикала, жеманничала и вертелась. Она уже забралась внутрь, а Льюис как раз садился в лодку. А эти ребята умудрились как-то пихнуть лодку, Льюис промазал и упал в воду.

Ломакс не рассмеялся. Он представил, что должен был чувствовать в это мгновение Льюис с его самомнением.

— Затем они позволили Льюису заплыть на середину озера и подъехали на катерах так близко, что волны почти перевернули лодку. На самом деле они, наверное, хотели спасти Джулию.

Раздался звонок микроволновки.

— Не позволяй мне нанять лодку, — сказал Ломакс.

— Опоздал. Мы катаемся на лодке после обеда, когда вернемся из пещер.

* * *

Знак рядом с пещерами предупреждал об опасности. Пещеры были связаны между собой с помощью лестниц, и туристы карабкались по ним с величайшей осторожностью. Надпись заканчивалась вопросом: «А ты готов лезть наверх?» Ким не обратила внимания на надпись, однако кое-кто в группе поглядывал на нее с сомнением. Ломакс узнал некоторых посетителей бара. Он решил, что большинство туристов в группе отдыхали на озере Лайфбелт.

Их сопровождал худощавый смотритель в толстых очках. Говорил смотритель монотонно, и туристы даже не делали вид, что прислушиваются. Смотритель рассказывал о том, как охотились и готовили пищу индейцы из племени пуэбло, а слушатели тащились за ним, что-то бормоча и щелкая затворами фотоаппаратов. Они пришли сюда, чтобы увидеть эротические рисунки. Их совсем не интересовали древние кухонные приспособления.

— Племя пуэбло жило здесь до тринадцатого века, пока имело доступ к воде. Сотни лет люди, жившие в пещерах, не испытывали проблем с водой. Углеродные исследования показали, что природные условия изменились на протяжении жизни одного поколения и все источники воды вблизи пещер пересохли. Людям из племени пуэбло пришлось приносить воду издалека, с расстояния в двадцать пять миль. Вероятно, это привело к тому, что со временем они покинули пещеры. Мы предполагаем, что они двинулись ближе к источникам воды. Никто не знает точно. Нет никаких свидетельств о том, куда они направились и что с ними стало. Есть теория о том, что нехватка воды привела к болезням. Согласно другой теории, основанной на рисунках следующего уровня, люди из племени пуэбло стали жертвами вируса, передающегося половым путем, который и погубил в конечном счете все племя. Этому тоже нет прямых доказательств.

При упоминании о рисунках группа замолчала. Смотритель и глазом не моргнул. Ломакс решил, что втайне он презирает туристов.

Их пригласили забраться на следующий уровень, и смотритель спокойно ждал, пока туристы с визгами и хихиканьем лезли наверх. Стройные, спортивные члены группы забрались быстрее всех. Ломакс видел, как покраснела Ким, когда наступила ее очередь. Группа молча наблюдала, как она влезает на первую ступеньку, заваливаясь под весом собственного тела набок, фотоаппарат болтается из стороны в сторону. Все видели, как брюки Ким натянулись на пухлых бедрах.

На вершине лестницы туристы пригнулись, чтобы не задеть за выступ, и тесно сгрудились у входа в пещеру. Внутри все дышало предвкушением. Смотритель разглагольствовал о сезонных колебаниях температур, а туристы нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Они еще теснее прижались друг к другу. Наконец, когда смотритель перешел к рисункам, туристы успокоились.

— Племя пуэбло оставило здесь следы своего пребывания. Вы увидите некоторые эпизоды их повседневной жизни на скалах внизу. Вероятно, рисунки сделаны одним художником, рисовавшим жизнь так, как он ее понимал. Мы не знаем, почему он изображал необычные проявления сексуальной жизни, но предупреждаю вас — некоторые рисунки весьма откровенного свойства. Если вы будете шокированы, я здесь ни при чем. Можете просто не смотреть.

Туристы обменялись взглядами, в которых явственно читалось желание непременно увидеть рисунки.

— Когда пройдете через каменную арку в смежную пещеру, поверните направо и идите по кругу, если хотите увидеть рисунки в правильной последовательности. Вы узнаете все о людях, живших в этих пещерах, вероятно, около восьмидесяти лет, примерно с 1250 по 1330 год нашей эры.

Ломакс был настроен скептически. Он прошел за прочими туристами сквозь арку из песчаника. Порог пещеры был истерт ногами людей племени пуэбло или туристов, а возможно, и тех и других. Он вспомнил, как пытался восстановить жизнь Льюиса Фокса по телефонным номерам и фотографиям. То, что получилось в итоге, не имело ничего общего с реальным Льюисом. Рисунки, которые оставил неизвестный художник, должно быть, имели еще меньшее отношение к жизни племени пуэбло, так как рисовавший изображал только то, что хотел изобразить.

Группа безмолвно заполнила пространство пещеры. Люди торопились миновать первые рисунки, на которых схематически изображенные человечки лепили горшки и убивали животных.

— Эти рисунки считаются иллюстрированной автобиографией художника. Современное ему европейское искусство ушло далеко вперед. Вспомните о средневековых манускриптах с их многоцветными иллюстрациями. По сравнению с ними эти рисунки всего лишь грубые карикатуры. Основной цвет — красный, так как местность здесь богата гематитом. Художник демонстрирует плохое знание перспективы, но в его рисунках изображена простая и бесхитростная повседневная жизнь.

Первые туристы увидели эротические изображения. Раздались смешки и перешептывания.

— Возможно, — добавил смотритель с иронией, — некоторые из вас заметят, как изображается постепенное исчезновение воды.

Смотритель замолчал, разглядывая туристов. Лицо было скрыто шляпой. Время от времени его адамово яблоко двигалось.

По мере того как Ломакс продвигался вперед, волнистая линия, изображавшая реку, становилась все тоньше. Река часто появлялась на рисунках, изображавших ночь, под узнаваемыми созвездиями Большой Медведицы и Ориона, а иногда и под луной. На рисунках, изображавших день, красное солнце угрожающе зависло над головами человечков.

— Смотри! — воскликнул Ломакс, схватив Ким за руку.

— Нашел что-нибудь грязное? — спросила она.

Ким вспотела. Она прислонилась к Ломаксу.

— Да смотри же.

Ким уставилась на рисунок.

— Что это?

— И ты называешь себя корреспондентом Эй-би-си по затмению?

На гладкой стене была изображена серия схематичных образов. Сначала солнце было огромным, круглым и красным, затем нечто, похожее на большую рыбу, пыталось проглотить его. На следующем рисунке полумесяц все еще сиял в пасти ужасной рыбы. Наступившую далее темноту художник передал, нарисовав звезды. Затем солнце показалось из пасти огромной рыбы, пока снова не засияло, а под ним запели птицы. Однако река — тонкая линия, хорошо заметная на первых рисунках, — исчезла совсем.

— Полное затмение солнца! — взвизгнула Ким так пронзительно, что проходившие мимо туристы остановились и тоже уставились на рисунки.

Те, кто шел сзади, не понимая, что так возбудило Ким, проталкивались вперед.

— Подождите, я еще расскажу об этом по Эй-би-си, — заявила она.

Подошел смотритель.

— Вы правы. Это полное затмение солнца. Именно оно помогло нам точно датировать рисунки. Весьма редкое явление. Нынешней осенью оно ожидается на западе Соединенных Штатов. Вероятно, для многих из нас это единственный шанс увидеть полное затмение.

— Мне ли не знать? — гордо заявила Ким. — Я корреспондент Эй-би-си по затмению.

Смотритель не ответил.

— Люди племени пуэбло считали, что уход воды связан с затмением? — спросил Ломакс.

— На самом деле эти явления просто совпали, — согласился смотритель, — но люди пуэбло решили, что между ними существует причинно-следственная связь. Им, жившим так близко к природе, трудно было понять, что это драматическое небесное явление никак не связано с их жизнью. В конце концов они стали считать его дурным знаком. Скорее всего даже вокруг затмения, которое состоится этой осенью, будет достаточно спекуляций и в так называемом просвещенном американском обществе.

Они приблизились к эротическим рисункам. Схематически изображенные мужчины проникали в таких же схематических женщин пенисами громадных размеров в разных позах, иногда весьма необычных.

— Смотри-ка, некоторые вещи не меняются. Она делает ему минет, — показала на рисунок Ким.

Женщина, будто рыба, свернулась у ног мужчины, взяв в рот его пенис. Над ними сиял полумесяц. Мужчина стоял прямо. Он выбросил руки вверх, и это движение экстаза заставило Ломакса вспомнить Джулию. Он всмотрелся в рисунок. Казалось невозможным, что такая примитивная живопись может действовать возбуждающе, но Ломакс внезапно ощутил, как натянулась ткань джинсов. Расталкивая туристов, он двинулся вперед.

— Женщины народа пуэбло. Что за жизнь! Принеси, унеси, пососи, — заметила Ким.

Смотритель снова заговорил:

— Наверное, некоторые из вас заметили, что на последних рисунках солнце вырастает в размерах. И нигде нет признаков воды. Одна из печальных интерпретаций этих рисунков такова — старый художник вернулся сюда, чтобы умереть, когда другие отправились на поиски воды. На предпоследнем рисунке изображено нечто похожее на массовый исход. В последнем художник предчувствует близкую смерть.

Одинокая фигура присела у входа в пещеру, изображенную так по-детски, что она казалась пастью другой огромной рыбы, которая собирается поглотить человека целиком. Солнце, теперь огромное, парило над ним точно небывалых размеров стервятник.

После обеда Ким и Ломакс отправились на озеро. Вблизи оно показалось им гораздо шире. Плеск весел успокаивал. Ширина озера и количество воды вокруг утешали.

— Ты действительно считаешь, что он нарисовал картину, а потом просто сидел в пещере, ожидая смерти? — спросила Ким. — Здорово, в этом есть что-то благородное!

— Вряд ли, — ответил Ломакс.

Его расстроил вид молодых людей, сдающих лодки. Он живо вообразил, как они расхаживали с важным видом и поигрывали мускулами, похотливо поглядывая на Джулию и запугивая Льюиса.

— А почему нет?

— Просто потому, что наивность рисунков вовсе не означает, что их рисовал честный человек. Парень, который изобразил все это, был серийным убийцей. Индейцы племени пуэбло никуда не ушли и не умерли, он просто всех их убил. А рисунки на стенах — его оправдание. Он сочинил историю о нехватке воды и — чувствуешь мастерство? — предположил, что ее уход свяжут с небесным явлением. Он знал, что те, кто будет расследовать исчезновение племени пуэбло, отнесутся к ним слегка пренебрежительно и решат, что люди племени были способны на подобную глупость. Посмеиваясь, художник изобразил свою благородную смерть, а затем отправился в пустыню, чтобы найти и убить остальных.

Ким лежала на спине, опустив руку в воду. Иногда пальцы показывались над водой. Она выглядела весьма изящно. Теперь Ким приподнялась на локте — лодка зашаталась.

— Да, Ломакс, расследование сделало твой ум изощренным, — восхищенно заметила она.

— А что касается эротических рисунков, — добавил Ломакс, — все это чистый вымысел. Женщины племени пуэбло даже не смотрели на парней.

— Разве они не показались тебе возбуждающими? — спросила Ким.

— Нет, — соврал Ломакс.

Ким опять легла на спину и захихикала. Затем снова наступило молчание, слышалось только, как вода плещется о нос лодки.

— Тебе понравился отпуск, Ломакс? — сонно спросила Ким.

— Еще бы.

— Ты обнаружил что-нибудь интересное? Для расследования?

Ломакс начал грести медленнее.

— Интересное, возможно, — наконец ответил он, — однако я не уверен, что все это пригодится.

ГЛАВА 21

К удивлению Ломакса, через некоторое время после возвращения в Калифорнию Френсис пригласила его в свой офис.

— Могу я увидеться с Джулией до суда? — спросил он. Френсис посмотрела на Ломакса сочувственно:

— Скучаете?

— Скучаю.

— Не везет вам, Ломакс, — вмешался Курт. Он только что вошел в комнату и услышал ответ Ломакса. Курт ухмылялся. Жевательная резинка торчала между верхней и нижней челюстями с риском выпасть на пол. — Предоставьте это мне. Я вижусь с Джулией два раза в неделю, и выглядит она прекрасно.

Он снова ухмыльнулся, челюсть беспорядочно и с усилием задвигалась. Ломакс не сразу понял, что Курт жует резинку.

— Встретьтесь с ней где-нибудь в укромном месте и убедитесь, что никто вас не заметил, — сказала Френсис. — Очень скрытно.

Ломакс почувствовал возбуждение. Они с Джулией уже договорились, что если Френсис одобрит, они встретятся завтра. Ломакс понял, что улыбается. Чтобы скрыть радость, он опустил голову, а когда снова поднял глаза, то увидел на столе новую стопку блокнотов и документов, а позади нее возвышалась Марджори.

— Привет, Ломакс. Привет, Курт.

— Классная прическа, — заметил Курт.

Марджори покраснела, поблагодарила и принялась бесцельно перебирать бумаги на столе. Она выглядела взволнованной. Ломакс догадался, что для Марджори это первое приглашение в кабинет Френсис. Она подняла на Ломакса глаза. Он изучал ее прическу. То же, что и раньше, только короче.

— Итак, как обстоят наши дела? — спросила Френсис. — До суда осталось не так уж много времени, так как Джулия не захотела перенести срок рассмотрения.

— Я использовал все, что в моих силах, чтобы убедить ее, — ответил Курт, одновременно жуя резинку и посмеиваясь. — Факты. Эмоции. Жесткость. Юношеское обаяние.

Френсис улыбнулась.

— Как продвигается наша защита?

Она посмотрела на них. Только Курт ответил на взгляд. Ломакс решил для себя, что та информация, которую он раздобыл здесь и в Аризоне, в суде не пригодится. Френсис и Марджори выслушают его, но Курт непременно пожелает узнать, какой во всем этом смысл. И Ломакс не сможет ничего ответить.

— Ломакс был в отпуске, — сказала Френсис. — А чем занимались вы, Марджори?

Марджори подпрыгнула, словно невнимательный студент на лекции. Раскрыла блокнот и принялась листать его.

— Э… у нас есть обновленный список звонков, которые делал Льюис Фокс из дома, офиса и с телефона в машине в течение трех месяцев до смерти. Ломакс помог мне упорядочить информацию. Его вмешательство оказалось очень ценным.

Марджори не смотрела на Ломакса, но густо покраснела.

— Хорошо, — доброжелательно промолвила Френсис. — И что мы узнали из этого списка?

— С точки зрения его бизнеса никаких зацепок. Совершенно. Если бы у Льюиса была необходимость попросить у жены четыреста пятьдесят тысяч, из его звонков мы бы что-нибудь узнали об этом. Я проследила их все до единого.

— Да, кажется, с профессиональной точки зрения Льюис чист, — согласилась Френсис. — Джулия предполагала, что деньги Льюису понадобились для «Сэш Смит». Два независимых аудитора проверяли наши финансы и ничего не нашли.

Ломакс догадался, что Френсис пригласила его только для того, чтобы он услышал это.

— Должна признаться, — добавила Френсис, — что для фирмы это большое облегчение.

— Как Цюрих? — спросил Ломакс у Курта.

Курт подбросил в воздух ручку. Ломаксу захотелось, чтобы Курт уронил ее.

— Аккуратные улочки. Симпатичные девушки. Жареная картошка.

Ломакс остался спокоен.

— Вы нашли деньги, которые Гейл перевела на имя Льюиса?

— Нет, — ответил Курт. — Это же Цюрих! Ну и что, что вы умерли? Никому нет никакого дела до того, что вас разыскивает полиция пятидесяти стран. В Цюрихе ваши тайны останутся тайнами.

В комнате наступило молчание.

— Стало быть, нет никаких свидетельств того, что Гейл передала деньги Льюису? — спросил Ломакс.

Френсис вздохнула:

— Мы не сможем этого доказать. Равно мы не сможем доказать и обратного.

— Все очень сложно, — объяснил Курт. — Деньги Льюиса лежали на нескольких счетах. Когда он открывал их и зачем? Все это непросто распутать.

Френсис пожала плечами:

— Если бы у нас была хоть одна зацепка, чтобы выяснить, для чего Льюису могли понадобиться четыреста пятьдесят тысяч… А как насчет его личной жизни? Эта его подружка?..

— Подружка что надо, — ответил Курт, ловко подкидывая и ловя ручку.

Марджори сказала:

— Мы знаем, что в начале лета Льюис встречался с какой-то брюнеткой. Мне не удалось узнать, кто это. Однако я обнаружила и других девушек, с которыми он встречался до Элис.

— Продолжайте поиски, — сказала Френсис.

— Я знаю, зачем Льюису нужны были деньги. И подружки тут ни при чем, — заметил Курт.

Ломакс, Марджори и Френсис удивленно уставились на него. Курт продолжал подбрасывать ручку.

— Может быть, перестанете демонстрировать ловкость рук и объяснитесь? — предложила Френсис.

Курт ловко поймал ручку и широко улыбнулся. Ломакс понял, что Курт предвкушал это мгновение с самого начала беседы.

Френсис подняла бровь:

— Вам известно, зачем Льюису понадобились деньги?

— Угу, — довольно двинул челюстью Курт.

— Неужели?

Чем больше изумлялась Френсис, тем шире ухмылялся Курт.

— Я завершил расследование, которое начали Ломакс и Марджори. Ответ содержится в списке, который они составили.

Ломакс и Марджори обменялись быстрыми взглядами.

— На самом деле самые важные звонки сделал Ломакс. Он нашел нужный тон для разговоров с ними.

Все посмотрели на Ломакса.

— С кем? — спросила Марджори.

Она словно пыталась оправдаться и снова покраснела.

— Названия «Арнольд Кар», «Плюс одиннадцать» и «Затерянные в космосе» что-нибудь говорят вам? — спросил Курт Ломакса.

Раздался громкий звон. Марджори подпрыгнула. Ломакс понял, что толкнул кофейную чашку. Он успел схватить ее у самого края стола. К счастью, чашка оказалась пустой. Френсис забрала ее, чтобы снова наполнить.

— Помните их? — безжалостно повторил Курт.

Ломакс вспомнил дни, проведенные за маленьким письменным столом в «Сэш Смит». Белые стены и гул голосов. Может быть, он и разговаривал с этими людьми или компаниями по телефону.

— Что-то слабо припоминаю, — начал он.

Теперь он кое-что вспомнил. Ломакс беседовал с кем-то из компании «Затерянные в космосе», потому что ему понравилось название. Женский голос объяснил ему, что компания занимается сдачей в аренду помещений под офисы.

— Они занимаются собственностью, — сказала Марджори.

— Спасибо, Марджори, они — риелторы. Это вас хоть немного заинтересовало тогда, Ломакс?

— Нет, — мрачно ответил Ломакс. — То, что они риелторы, нисколько меня не заинтересовало.

Курт потряс пальцем у носа Ломакса и склонил голову набок.

— Придется расширять горизонты.

— Это нечестно! — громко заявила Марджори. Курт удивленно повернулся к ней. Девушка добавила более спокойным тоном: — Ломакс только составлял этот список. Он не занимался его анализом.

Курт снова показал зубы:

— Если он хочет изображать детектива, придется думать хотя бы изредка.

— Ну ладно, Курт, — вмешалась Френсис, возвращая Ломаксу чашку и ставя ее подальше, чтобы он не мог снова столкнуть ее со стола, — ваша взяла. А теперь, о чем Льюис говорил с риелторами?

Для пущего эффекта Курт помедлил. Он обращался к Френсис.

— Извините, что не сказал вам раньше, это могло шокировать вас…

Френсис застыла с чашкой кофе в руке. Костюм мягкими складками облегал тело. Она спокойно улыбалась. Она готова была принять вызов.

— Итак, Курт, это все увертюра, давайте же послушаем саму симфонию.

— Льюис подумывал об уходе из «Сэш Смит», серьезно подумывал. Он хотел основать в городе конкурирующую юридическую форму.

Френсис медленно поставила чашку на стол. Весьма изящно. Двигалась только рука. Тело оставалось неподвижным, хотя выражение лица слегка изменилось. Губы разжались, глаза слегка запали. Она бросила быстрый взгляд на Марджори. До этого мгновения девушка вертела прядку волос, но теперь ее руки замерли.

Когда Френсис заговорила, голос звучал спокойно.

— Льюису было около шестидесяти, Курт. В его годы большинство людей подумывают о пенсии. Он не стал бы затевать новый рискованный бизнес.

— Он действовал не в одиночку. С ним было несколько партнеров из «Сэш Смит». И только одному Богу известно, скольких клиентов они хотели переманить.

Глаза Френсис сузились.

— Сколько партнеров?

— Теперь уже трудно что-нибудь выяснить.

— У меня есть некоторые предположения на сей счет, — заметила Френсис.

Они посмотрели друг на друга. Затем заговорили, иногда по отдельности, иногда все сразу. Они обсуждали «Сэш Смит», людей, что работали там, настроение в фирме, потрясение после смерти Льюиса и последовавшее за ней ухудшение морального климата, партнера, сменившего Льюиса, а также недоступных и нелюбимых старших партнеров. Некоторое время Ломакс слушал их разговор. Оказалось, что в фирме существует раскол между старыми и молодыми партнерами. Более юные пытались изменить стиль управления «Сэш Смит». Ломакс подумал, что разговор адвокатов похож на разговор, который могли бы вести Добермен, Макмэхон, Евгений и прочие, обсуждая выделение фондов в обсерватории. Все конторы похожи одна на другую. Ломакс хотел, чтобы адвокаты вернулись к обсуждению дела Джулии.

— Те, что собирались уходить из фирмы, нуждались в Льюисе? Я хочу сказать, теперь они передумали?

Курт пожал плечами:

— Наверное, после смерти Льюиса они испугались.

Ломакс заинтересовался.

— Вы хотите сказать, что смерть Льюиса могла быть связана с его планами открыть новую адвокатскую фирму? — спросил он.

Курт помедлил. Он громко жевал резинку.

— Нет, думаю, что нет, — наконец ответил он. Потом добавил: — Я просто объяснил, зачем Льюису могли понадобиться деньги Джулии.

Френсис повернулась к Ломаксу:

— Мне не нравятся ваши намеки.

Тон ее заметно похолодел. В словах Френсис было предупреждение, но Ломакс сделал вид, что не заметил его.

— Но ведь такое же возможно? — продолжал настаивать он.

— Нет, — отрезала Френсис ледяным тоном.

В голосе появилось высокомерие. Воздух в комнате, казалось, истончился. Ломакс на одном дыхании продолжил:

— Насколько ваша фирма конкурентоспособна?

— Хватит, Ломакс, — сказал Курт, поднимаясь на ноги.

Заговорила Марджори:

— Ломакс имеет право спросить. Для него интересы клиента важнее интересов фирмы.

— Как и для нас, — сказала Френсис.

Напряжение в комнате стало почти зримым.

Курт вскинулся:

— Могу ответить вам, Ломакс, мы не настолько конкурентоспособны, чтобы убивать друг друга!

Он почти кричал.

Френсис кивнула:

— Вы слишком далеко заходите.

Однако Ломакс не отставал:

— Разве моя реакция не естественна для человека, чей коллега, друг или член семьи обвиняется в убийстве?

— Или подружка, — добавил Курт подозрительно.

— Совершенно верно. Я чувствовал то же самое, что чувствуете сейчас вы, когда Джулию арестовали. Я сказал тогда, что она просто не могла сделать этого, это просто невозможно. А вы, Френсис, вы тогда сказали, что не стоит серьезно относиться к моему мнению, потому что я связан с Джулией.

Френсис тяжело посмотрела на Ломакса:

— Я такое говорила?

— Говорили. Так как же я могу воспринимать серьезно ваше заявление о невозможности убийства Льюиса по профессиональным мотивам?

Френсис и Ломакс смотрели друг на друга. У Френсис были кошачьи глаза. Зеленые, неподвижные, с маленькими зрачками.

— Туше, — промолвила Френсис и неожиданно улыбнулась.

Атмосфера разрядилась. Курт положил на стол кулаки и с притворной серьезностью наклонился к Френсис:

— Френсис, это вы убили Льюиса Фокса?

Френсис расхохоталась, Марджори захихикала. Вероятно, эти смешки происходили от нервного напряжения, но они оказались заразительными. Ломакс и Курт сначала пытались сдерживаться, а затем тоже захохотали. Они не могли остановиться. Комната наполнилась смехом. Ломакс чувствовал, что тело его трясется, а кровь прилила к лицу. Марджори покраснела. Рот ее превратился в бесформенную тонкую полоску. Изредка оттуда доносились какие-то повизгивания. Плечи девушки сотрясались. Френсис положила локти на стол, закрыла лицо руками и безмолвно вздрагивала. Курт откинулся назад и хохотал.

— Ладно, признаюсь, — прошипел Курт, содрогаясь. — Это я убил его. Я этого парня всегда недолюбливал.

Затем все по очереди признали себя виновными в убийстве Льюиса, и наконец веселье поутихло. Френсис заметила:

— Видимо, Ломакс прав. Мы должны опросить наших коллег.

— Ничего не сообщая тем, кто не знает, что фирма была близка к расколу, — добавил Курт.

— Да, информация не должна покинуть пределов этой комнаты.

Френсис смотрела на Марджори.

— Боже, как же я пойду к Игеру, — снова загоготал Курт (Игер был старшим партнером «Сэш Смит»), — и спрошу, а есть ли у него алиби на утро двенадцатого ноября?

Френсис велела Курту и Марджори продолжить расследование по поводу новой фирмы, которую собирался основать Льюис.

— Весьма осторожно, — добавила она.

— Очень осторожно, — согласился Курт.

— Особенно в том, что касается финансовой стороны вопроса.

— После Цюриха для меня это сущий пустяк, — заверил ее Курт.

Он пригласил Марджори на ленч, чтобы обсудить совместные действия.

— Пойдете с нами, Ломакс? — спросила Марджори.

— Ломакс работает самостоятельно, — сказал Курт.

Они вышли из офиса.

— Пока, Ломакс, — бросила Марджори через плечо.

Ломакс и Френсис снова оказались вдвоем в комнате с белыми стенами. Они не двигались с места, глядя друг на друга через стол. Френсис хотела, чтобы Ломакс заговорил первым.

— Итак, — обронила она.

— Еще несколько минут, и произошло бы еще одно убийство, — заметил Ломакс.

Френсис улыбнулась.

— Вы привнесли в дело новые перспективы. — Она поправила прядку волос, выбившуюся из прически. Ломакс снова обратил внимание, что некоторые прядки совсем седые. — Это весьма освежает. Хотя иногда бывает болезненно.

— Вы действительно считаете, что новые обстоятельства приведут нас к чему-нибудь?

— Нет. Ну хорошо, возможно. Все равно это возвращает нас к Джулии. — Заметив выражение его лица, Френсис добавила: — Простите, Ломакс.

Он не ответил.

— Что вам удалось узнать о Гейл?

— Кое-какое представление о ней у меня сложилось.

— Расскажите мне.

Ломакс рассказал Френсис о доме и школе Гейл в Аризоне. Она напряженно слушала, иногда хмурилась. Если Ломакс запинался, кивала, чтобы поддержать его. Разговаривать с Френсис было легко. Несмотря на то что она никак не комментировала услышанное, чувствовалось, что Френсис внимательно слушает и оценивает его слова. Ломакс обнаружил, что готов поделиться с Френсис такими деталями, как описание тропинки между домами Фоксов и Найтов, по которой невозможно пройти под беспощадным солнцем, не оцарапавшись о кактусы. Он рассказал ей об озере Лайфбелт и о том, что все помнили Льюиса и Джулию, но никто так и не вспомнил Гейл. Он также изложил мнение Ким о том, что Гейл должна была ненавидеть Джулию.

— Наверное, — заметила Френсис хриплым от долгого молчания голосом, — многие женщины завидуют тому, с какой легкостью Джулии удается покорять мужчин.

Ломакс замялся.

— Разумеется, — продолжила Френсис, словно делая заявление, — внешность выручает Джулию. Но она не так проста, как кажется.

— Я никогда не уверен в наших с ней отношениях. Что она чувствует? С кем она? Это держит меня в постоянном… — Ломакс остановился. Он удивился, услышав собственные слова. — Ну, не знаю. Это дает ей власть надо мной. — Френсис изучала его лицо. Ломакс не мог поднять на нее глаза, пока снова не заговорил. — Хотя вряд ли она сознает эту власть, — добавил он.

Френсис слегка приподняла брови:

— Вы так считаете?

— Нет, правда. Она действительно напугана. Джулия очень ранима, — настаивал Ломакс.

— Над Льюисом у нее не было такой власти, — заметила Френсис.

— Вы говорите о его подружках. Об Элис. И той брюнетке, кем бы она ни была.

— Они не были первыми.

— И все молоденькие?

— Видимо, так.

Ломакс смутился:

— Я чувствую себя… виноватым. Я так и не рассказал Джулии об Элис.

— Возможно, она и так о ней знала.

— Нет, — сказал Ломакс. — Не думаю.

Френсис подняла пустую чашку. Она повернула ее, чтобы поймать свет. Казалось, Френсис изучает чашку, но Ломакс знал, что она размышляет. Белая чашка с тонким лиственным узором по краю была изготовлена из превосходного тонкого фарфора. Ломакс боялся брать в руки такие хрупкие вещи — они так легко бились.

Френсис медленно и осторожно произнесла:

— Джулия не могла испытывать никаких иллюзий по поводу того, что ее брак удачен, а муж верен ей.

— Это не так, Френсис.

— Возможно, сегодня в такое трудно поверить, но раньше это было очевидно всем.

Ломакс с тревогой почувствовал, что Френсис собирается рассказать ему что-то неприятное.

— В офисе Джулия представляла собой печальное зрелище. Люди обсуждали ее. Никто не мог поверить, что такая молодая и прекрасная женщина способна увиваться вокруг человека, который настолько плохо относится к ней. Джулия доводила секретарш до безумия. Она все время звонила Льюису. Однажды она позвонила через десять минут после того, как покинула его кабинет. Должно быть, не дошла еще даже до стоянки. Одна помощница уволилась только из-за нее. Джулия постоянно пыталась найти Льюиса во время совещаний, а он заставлял секретарш лгать. Они лгали его жене. Так что одна секретарша вынуждена была уйти, а другая отказалась подчиняться. А вот последняя все время лгала ей.

Ломакс долго молчал.

— Льюис заменил ей отца, — наконец сказал он. — Наверное, это объясняет их отношения.

— Когда в прошлом мае Джулия пришла к Мерседес просить денег, та позвонила мне. Она сказала, что Джулия плохо выглядит. Как всегда красивая, но очень худая. Усталая. Озабоченная. Нервная. Я видела Джулию на новогодней вечеринке за несколько месяцев до этого, и она напомнила мне цыпленка. Разве не странно? Моя мама держала цыплят. Если они чего-то пугаются, их потом невозможно успокоить. Они кудахчут и таращатся на вас своими яркими глазками. Такие настороженные. Такие испуганные.

Никто не мешал их беседе. Наступило время ленча. Телефоны не звонили, в коридорах не слышалось голосов. Френсис понизила голос:

— Мерседес спросила, не хочу ли я поговорить с Джулией. Ей показалось, что Джулию что-то тревожит. Но я только что родила ребенка. Я не могла оторваться от семьи. Такое счастливое время. Я просто не хотела говорить о Джулии и ее проблемах, о ее семейных трудностях. Я сказала Мерседес, что забота «Сэш Смит» — управлять деньгами Джулии и не более того. Я так и не позвонила ей.

Ломакс слушал. Ему казалось, что если он двинется с места, шорох одежды прозвучит слишком громко. Он сидел не шевелясь.

— Не думаю, что теперь я понимаю все это, так сказать, задним умом. Я и тогда чувствовала: что-то должно случиться, что-то нехорошее. Просто пыталась не вспоминать о Джулии. Наверное, я должна была позвонить ей, поговорить, помочь.

Ломакс вспомнил миссис Найт. Как и Френсис, он заговорил приглушенно:

— Я тоже не знаю, что так тревожило Джулию в тот период.

— Очень сложно, — заметила Френсис, — говоря о ее тогдашних проблемах, какими бы они ни были, забыть о том, что случилось потом.

— А почему мы должны непременно связывать все это с убийством? В каждом браке случаются свои трудности. Затем муж умирает. Здесь может и не быть никакой причинно-следственной связи.

Причинно-следственная связь. Последний раз Ломакс слышал это выражение в пещере около озера Лайфбелт. Смотритель сказал тогда, что народ пуэбло видел причинно-следственную связь между полным затмением и нехваткой воды. Однако индейцы ошибались.

Френсис помолчала.

— Прошло какое-то время, прежде чем я снова увидела Джулию.

— На похоронах?

— Похорон не было. А если и были, то в весьма узком кругу. Конечно же, я написала ей. Но увидела я Джулию впервые после перерыва, когда познакомилась с вами.

Ломакс помнил тот странный вечер. Его машина, забитая бумагами и прочими обломками жизни в обсерватории. Гнетущая погода. Глаза Джулии, огромные от страха и утомления.

— Я была удивлена. Я ожидала увидеть цыпленка, кудахчущего и жмущегося к земле. Однако она вела себя совсем иначе. Джулия изменилась. Конечно, она была расстроена тем, что случилось. И в то же время в ней появилось какое-то спокойствие. Теперь она держала себя в руках. Раньше я такого в ней не замечала.

Ломакс промолчал. Той ночью Джулия показалась ему совершенно беспомощной.

— Поэтому когда вы сказали мне, что именно она доминирует в ваших отношениях, я ничуть не удивилась. Год назад я бы никогда не поверила, что она способна управлять чем или кем бы то ни было. После этих убийств она изменилась.

— Конечно, изменилась, — сказал Ломакс. — Френсис, конечно же, изменилась. А кто бы на ее месте не изменился?

Френсис вздохнула.

— Да уж, Ломакс, — признала она. — Такое изменит любого.

— Нельзя остаться прежним, если тебя обвиняют в убийстве. Однако подобное испытание может закалить.

Френсис задумчиво смотрела на него. Ломакс понимал, что как профессионал Френсис получает деньги за то, чтобы доказать невиновность Джулии, как человек — Френсис в невиновность Джулии не верит.

— Вы считаете, что смерть Льюиса сделала Джулию свободной?

Френсис не отвечала.

— Даже если ей могла быть выгодна смерть Льюиса, это вовсе не означает, что она убила его, — заметил Ломакс. — Гораздо проще было бы уйти от него, чем убивать.

— Разумеется, — ответила Френсис, но голос ее звучал неуверенно.

* * *

Они расстались по-дружески. Ломаксу льстило доверие Френсис. Он знал, что она никогда не разговаривает в таком тоне с Куртом. Для Френсис с ее сомнениями в невиновности клиентки было весьма смелым шагом довериться человеку, так близко связанному с Джулией.

Ломакс ехал по направлению к улице Бельмонт. Вики Фокс вспомнила название, но не номер дома, в котором когда-то жила. По карте Ломакс определил, что Бельмонт — короткая жилая улица. Он решил просто посмотреть на нее.

До Бельмонт было много перекрестков. Ломаксу хватило времени, чтобы задаться вопросом: действительно ли Френсис доверяет ему? Может быть, она просто беспокоится за него? Кто знает, возможно, своей откровенностью Френсис хотела предостеречь его. Мысль эта раздражала Ломакса.

Дома на Бельмонт были большие и старые. Множество семей оставили здесь следы своего пребывания. Некоторые дома выстроили в готическом стиле — с забавными деревянными башенками и арочными проемами. Многие имели большие веранды, где рядом с входной дверью валялись детские велосипеды, по стенам вились растения, а выцветшие подушки лежали в плетеных креслах. Рядом с домами стояли машины, в основном большие.

Он не смог угадать, какой из этих домов принадлежал Вики, Ричарду и Гейл.

Ломакс вернулся домой и выпустил собаку во двор. Пес юркнул в направлении навеса. Когда Ломакс приехал, пес сидел у окна и наблюдал за белками — стало быть, теперь он решил поохотиться. Однако белки уже успели забраться повыше и сейчас смотрели на Депьюти сверху вниз.

На часах была половина пятого. Ломакс решил, что еще может позвонить по телефону. Он набрал номер французского отделения в Традесканте и спросил секретаршу, с которой беседовал ранее.

— Наверное, вы меня не помните, но не так давно вы обещали мне, что поговорите с теми, кто мог знать Гейл Фокс…

— Конечно, помню. Вы знали о том, что Гейл перешла на французское отделение только на втором курсе?

— Нет. А где она училась до этого?

— На биологическом.

— А почему ушла оттуда?

— Никто не знает. Я спрашивала у многих, но никто не сказал ничего определенного. Попытайте счастья на биологическом отделении.

Ломакс позвонил и туда, однако сотрудники, с которыми он успел пообщаться, не желали помогать. Те, кто еще не ушел в отпуск, спешили домой. Как обычно, никто ничего не слышал о Гейл.

В почтовом ящике лежало письмо от Диксона Драйвера. Новая эмблема обсерватории красовалась на конверте, а также на бланке письма. Письмо приглашало Ломакса через несколько недель посетить собрание комитета по этике. Причина не называлась. Раньше подобное письмо ввергло бы Ломакса в депрессию, но сегодня ничего не могло расстроить его. Джулия приедет завтра. Сегодня она будет помогать Добермену в ночных наблюдениях. А затем они с Ломаксом проведут вместе целых два дня, после чего Джулия снова вернется в обсерваторию. Никто не узнает, где она пропадала. Она спрячется от всех, как и обещала, в его постели.

ГЛАВА 22

Ломакс надеялся, что Джулия спустится с горы сразу после ночных наблюдений, и надежда эта заставила его проснуться ни свет ни заря. В прошлом под утро, усталый и возбужденный после бессонной ночи, когда купол телескопа наконец-то со щелчком захлопывался, Ломакс всегда хотел поскорее увидеть семью, сбросить с себя одежду еще до того, как взойдет солнце и его приподнятое настроение пойдет на убыль. Он приезжал домой усталый и довольный. Депьюти оглашал дом радостным лаем. На кухне Кэндис наливала ему кофе, Хелен или Джоэл забирались на колени, и они разговаривали — Кэндис клевала носом после раннего пробуждения, а Ломакс постепенно приходил в себя от ночных бдений.

Ломакс почувствовал, что скучает не только по семье, но и по этим бессонным ночам. Иногда к нему присоединялся профессор Берлинз — на несколько часов или на всю ночь. Ломакс сидел наверху в клетке, где было сыровато, зато там он чувствовал себя максимально приближенно к космосу, а профессор с одним из помощников наблюдал на экране внизу. Они переговаривались по внутренней связи. Разговоры их всегда были оживленными и горячими и не обязательно касались науки. Иногда красота космоса заставляла обоих надолго замолчать — тогда казалось, что им нечего сказать или просто не хватает нужных слов. К утру они ощущали себя самыми близкими на свете людьми, хотя за всю ночь ни разу так и не увиделись.

Внезапно Ломакс понял, что ему просто необходимо поговорить с Берлинзом. Чем он сейчас занят? Где он? Ломакс решил, что попросит Джулию помочь пробить ту глухую стену, которую соорудила вокруг мужа Сара Берлинз.

Ломакс лежал на кровати, наблюдая, как белка за окном уверенно карабкается вверх по веткам. Он прислушивался — не раздастся ли шум мотора? Джулия выключит двигатель, откроет дверь — усталая и улыбающаяся, — и он поведет ее прямо наверх. Они будут любить друг друга, а после Джулия заснет, крепко сжимая его в объятиях, а он будет лежать и смотреть на синеющее между деревьями небо.

Раздался странный глухой стук. Ломакс привстал. Пес тащил подушку к краю кровати, всем своим видом выражая желание заняться с ней любовью. Ломакс отнял у Депьюти подушку и спустился вниз.

Он сварил кофе и засунул в микроволновку пирог. Немного подождал, но Джулия так и не появилась. Ломакс принял душ, оделся и попытался что-нибудь почитать, но никак не мог сосредоточиться, так как все время прислушивался — не едет ли? Он уселся на веранде. Солнце стояло высоко. Вероятно, Джулия решила выспаться перед тем, как ехать к нему. Весьма разумная мысль, однако какое разочарование.

Ломакс приготовил ленч, а Джулии все не было. Он накормил Депьюти, но сам есть не стал.

Возможно, они просто не поняли друг друга? Вдруг Джулия ждет его сейчас дома и недоумевает, почему он не едет?

Он позвонил ей. После пары гудков раздался треск, и натянутый голос Джулии попросил оставить сообщение. Обычно она забывала включить автоответчик. Ломакс еще помедлил, но так и не дождался живого голоса Джулии. Дома ее не было.

Наконец, уже ближе к вечеру, он услышал шум двигателя. Ломакс подскочил на месте и выпустил радостного Депьюти, который с лаем подбежал к двери и выскочил наружу, как только она отворилась. Когда Ломакс подошел к машине, пес вовсю заливался радостным лаем. Однако это оказалась не Джулия. В черно-белой полицейской машине за рулем восседал Мерфи Маклин.

Шериф опустил стекло.

— Привет, Ломакс! Как делишки? — проревел он.

Депьюти встал на задние лапы и, просунув морду в окно, облизал шерифа своим длинным языком.

— Депьюти! Не знал, что ты здесь! — воскликнул шериф.

За путаницей рук и лап Ломакс узрел зубы шерифа. Как обычно, он ухмылялся. Маклин оттолкнул пса, и Ломакс надел на него ошейник.

— Вот это называется теплая встреча! — заметил шериф. Замечание могло относиться только к собаке, так как Ломакс еще никак не выразил своей радости. — Прекрасный дом.

— Спасибо.

— Если не считать того, что краска шелушится… — показал Маклин. — Вчера я остановился здесь и подумал: у Ломакса шелушится краска.

— А зачем вы здесь останавливались? — спросил Ломакс.

— Вас проведать, Галилей.

— С чего это вдруг?

— Вчера утром у магазина видел вашу машину. Разве вы меня не заметили?

— Нет, — солгал Ломакс.

Он видел Маклина, однако предпочел сделать вид, что не заметил его. С тех пор как Ломакс разговаривал с шерифом у Джулии, он старался не замечать его ни на шоссе, ни на парковках, но с каждым разом вести себя так становилось все труднее.

— Так вот, Ломакс, я вас видел. А знаете, что я заметил на светофоре? У вас не горел один из тормозных сигналов. Один горел, а другой — нет! Можете поверить?

Шериф говорил с таким выражением, словно в этом было нечто потрясающее. Ломакс упрямо отказывался выражать изумление.

— Неужели? — отозвался он.

Тон шерифа стал доверительным. Эта манера Маклина была наиболее отвратительна Ломаксу.

— Всего лишь дружеское предупреждение, Ломакс. Со мной сейчас работают несколько новеньких, а они ребята горячие. Я хочу сказать… — Маклин облизал палец, коснулся руля и тут же отдернул руку, словно обжегся, и зашипел: — Вот такие они горячие головы. Если они увидят, что вы разъезжаете без тормозных сигналов, то тут же без разговоров вас оштрафуют.

Маклин изобразил, как один из новеньких выписывает Ломаксу штраф. Ломакс хотел только, чтобы Маклин поскорее убрался восвояси. Джулия могла появиться в любую минуту.

— Машина у вас старая и побитая, — с притворным участием добавил шериф, — она требует бережного отношения.

— Благодарю вас, шериф, — выдавил Ломакс. — Я ценю вашу заботу. Прямо сейчас и займусь ремонтом.

— Ну вот и славно, Ломакс, — сказал Маклин. — Как поживает миссис Джулия Фокс?

— Замечательно, наверное.

— Наверное? А, вы ведь с ней еще не встречались. Отпуск, все понятно.

Откуда Маклин знал, что Ломакс уезжал в отпуск? Просто догадался?

— Ну ладно, когда увидитесь, передайте ей привет от старого приятеля Мерфа.

Старый приятель Мерф сыграл не последнюю роль в аресте Джулии и расследовании ее дела. Его показания о том, как Джулия встретила весть об убийствах, напрямую обвиняли ее. Горя желанием поскорее выпроводить шерифа, Ломакс ответил:

— Разумеется, передам.

Однако Маклин уезжать не собирался. Он высунул локоть в окошко и снова заговорил в своей доверительной манере:

— А дела ее совсем плохи, Ломакс. Свидетель утверждает, что проснулся в утро убийства, подошел к окну и увидел, как красотка Джулия забирается в машину. А если добавить это ко всему прочему… — Шериф завершил фразу причудливой гримасой.

— Почему тогда он сразу не вызвал полицию? Почему ему потребовалось полгода? — горячо вступился за Джулию Ломакс.

— Ну, Хомер ведь обнаружил тела сразу. Такой ужас, любого испугает. А Хомер — парень возбудимый, нервный. — Маклин выкатил глаза, изображая карикатурную нервозность. — Вот так вот… наверное, ему понадобилось время, чтобы успокоиться, прийти в себя, а затем уже он решил, что должен все рассказать.

Ломакс посмотрел на шерифа. Маклин оскалил свои огромные зубы.

— Ну, я поехал, Галилей! — Все еще ухмыляясь, он завел двигатель. — Не забудь передать ей привет! — проорал он, перекрикивая шум мотора. — Повезло тебе, сукин сын, а, Ломакс? Я хочу сказать… должно быть, она такая… эх!

На лице шерифа появилось похотливое выражение. Он изобразил, что стирает со лба пот. Ломакс пожалел, что Маклин не вытер лоб по-настоящему, так как он и вправду блестел от пота.

Подмигивая и помахивая Ломаксу рукой, шериф наконец уехал. Удрученный Депьюти уставился ему вслед, слабо виляя хвостом.

* * *

Машина Джулии подъехала, когда Ломакс откручивал тормозной фонарь. Депьюти снова повторил свой обычный ритуал встречи. Ломакс выпрямился и смотрел, как Джулия молча обнимает пса. Депьюти старательно облизывал ее.

— Не обольщайся, — заметил Ломакс. — Двадцать минут назад эта собака проделывала то же самое с Мерфи Маклином.

Джулия подошла к нему — пес вертелся у ног — и улыбнулась. Она не поцеловала Ломакса. Ему захотелось, чтобы она подошла поближе и обняла его, но Джулия просто стояла в нескольких футах от него и продолжала улыбаться. Ломакс с восхищением разглядывал ее. Она собрала волосы в косичку и перекинула ее через плечо. Косичка была заплетена кое-как. Волосы выбились и вились вокруг лица. Улыбались щеки, глаза — Джулия была рада ему.

Ломакс слегка потянул ее за косичку. Она засмеялась. Ее волосы были такими мягкими, что Ломакс не устоял и принялся расплетать косичку.

— Ломакс, я целых полчаса заплетала ее!

Он освободил волосы Джулии и откинул их на плечи.

— Тебе не понравилась косичка?

Он стоял рядом с Джулией и смотрел на ее рот. Такие полные и мягкие губы.

— Чертова косичка сама просилась в руки, — сказал Ломакс.

Он поцеловал Джулию, затем еще и еще. Он уже забыл все то время, что провел вдали от нее, боль от ее отсутствия, молчание телефонов и свою ревность. Наконец и Джулия прильнула к нему.

— Привет, Ломакс, — сказала она.

Затем положила руки ему на плечи.

— Чего хотел Мерф? — спросила Джулия.

Ломакс вздрогнул и опустил руки.

— Хотел сказать, что у меня сломан тормозной сигнал. И что краска на доме облупилась.

— Я тоже в последний раз заметила.

Похоже, это заметили все, кроме самого Ломакса.

Толкая перед собой собаку, они вошли в дом.

— Он просил меня передать тебе привет.

Они вошли в холл. Весь день Ломакс воображал, как сразу же поведет Джулию наверх, но после разговора с потным шерифом решил, что должен сначала расспросить ее. Они направились на кухню. Когда Джулия села, Депьюти положил ей лапы на колени, а голову — на грудь. Ломакс налил Джулии кофе и занялся оживлением ленча.

— Джулия… этот шериф очень беспокоит меня. Прежде всего он откуда-то узнал, что я был в отпуске. Возможно, он не случайно появился здесь прямо перед твоим приездом… И кроме того, он сказал нечто странное…

— Что?

— О свидетеле. Парне, который видел тебя рядом с квартирой Гейл в день убийства. Смотрителе дома, консьерже.

— Хомере.

Ломакс рассказал ей о разговоре с Маклином. Джулия слушала, не перебивая, затем подождала, пока Ломакс выскажет свои соображения.

— Знаешь, что я думаю? — сказал Ломакс. — Кто успокаивал и приводил в чувство Хомера, пока он не решился все рассказать?

Джулия отхлебнула кофе.

— Врач? Сиделка? Психиатр?

— А может быть, шериф?

Джулия молчала.

— Откуда Маклин так хорошо знает этого свидетеля? Откуда ему известно, что у парня случился нервный срыв после того, как он обнаружил убитых? В таком состоянии люди становятся весьма внушаемыми.

— Ты думаешь, Маклин убедил Хомера сказать, что он видел меня?

— Ну не то чтобы убедил. Но он мог еще больше запутать парня.

— Ломакс, я уже объясняла, почему Хомер думает, что видел меня. Я была там, но раньше, чем он утверждает.

— Он собирается выступить в суде и дать показания под присягой, что видел тебя там в день убийства. Джулия, я вот что хочу понять. Что от тебя нужно этому толстозадому шерифу с куриными мозгами? Зачем он бродит вокруг твоего дома, натравливает на тебя детективов из отдела убийств, зачем уговаривает свидетеля выступить против тебя в суде?

Джулия вздрогнула. Она смотрела на собаку. Ломакс повысил голос:

— Что у тебя было с этим парнем?

Джулия молчала. Потерпев поражение, Ломакс вернулся к готовке. В кухне слышались только радостное повизгивание собаки и клацанье кастрюль. Ломакс лихо бренчал посудой. Он был сердит. За звоном кастрюль он едва расслышал тихий голос Джулии.

— Что? — переспросил он.

— Я сказала, не сердись. Поэтому я и не рассказывала ничего Льюису. Я знала, что он рассердится.

— Чего не рассказывала?

Джулия вздохнула.

— Я не хочу углубляться в подробности. У меня были проблемы с Маклином два года назад, когда мы познакомились. Однажды он явился к нам и сказал, что жена мистера Вейнхарта заболела. Он отвез его в больницу на полицейской машине. Затем вернулся.

— Вернулся к тебе? Зачем?

— Он стал приставать. Я отказала ему. Это все. На самом деле ничего особенного не произошло.

— Господи Иисусе! Да это ж настоящее животное в полицейской форме. Он… он настаивал?

— Нет.

— А потом он к тебе приставал?

— Ну да, и не раз.

— И что?

— Ничего. Жена мистера Вейнхарта поправилась, и он стал чаще бывать здесь. Потому-то Мерф и забросил это дело.

— Ты отвергла его домогательства, вот он и разозлился.

— Не знаю. Не думаю. Я просто рассказываю, как все было, раз уж ты спросил.

— Ты говорила об этом адвокатам?

— Конечно же, нет. Зачем?

— А к тому, что шериф — парень мстительный.

Ленч был готов. Ломакс молча уставился на еду.

— Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? — слабым голосом поинтересовалась Джулия.

Ломакс очнулся и улыбнулся в ответ.

Он вынес еду на веранду. Стоял ясный солнечный день. Они уселись в тени деревьев, которые росли прямо сквозь веранду.

— Я столько не съем, — запротестовала Джулия.

— Еще как съешь.

— Я поела в обсерватории.

— Съешь все, что сможешь, а об остальном позаботится Депьюти.

Обычно эту фразу Кэндис говорила Хелен, которая часто капризничала. Казалось, Депьюти услышал слова Ломакса, так как бросил на хозяина хитрющий взгляд. Он выбрался на веранду и уселся у ног Джулии.

Она рассказывала Ломаксу, как устала и замерзла во время ночного наблюдения с Доберменом. Многие астрономы любили во время наблюдений слушать музыку. Добермен слушал тяжелый металл всю ночь без остановки. Ломакс сразу же простил Джулии опоздание. В качестве помощницы она вряд ли могла ощутить радость от наблюдения, особенно работая вместе с Доберменом.

— Существуют два вида астрономов, — сказал он. — Одни становятся астрономами, потому что их захватили тайны Вселенной, другие — потому что им хорошо дается математика и физика.

— Ты относишься к первому виду, а Добермен — ко второму, — заметила Джулия. — Я уже догадалась.

Ломакс был польщен.

— Ты надевала костюм с подогревом? — спросил он.

— Нет.

— Ради Бога, почему Добермен не предложил тебе надеть костюм?

— Предложил.

— И что?

— Я отказалась, я в нем такая толстая. Если бы я в нем стояла рядом с Ким, ты бы даже не заметил разницы.

— Джулия, эти костюмы сделают толстым любого, но они защищают от холода.

— Но ты же его не надеваешь.

— Это так.

— Потому что ты не хочешь быть похожим на всех.

Как обычно, Джулия выпалила правду с детским простодушием. Ломакс не хотел выглядеть клоном Добермена, Макмэхона или кого-нибудь еще. Он попытался оправдаться:

— Я не ношу костюм с подогревом, потому что слышал, что одного парня убило током, когда он решил пописать. — Джулия захихикала. — Я хочу сказать, что вполне способен плеснуть на костюм кофе, провода зашипят, а затем… — Джулия все еще хихикала. — А затем я просто поджарюсь.

Теперь Джулия захохотала. Она закончила с едой, и пес с жадностью слизал остатки пищи с тарелки. Ее смех звучал игриво. Ломакс был возбужден.

— Вроде бы ты собиралась спрятаться, — намекнул он.

Она кивнула.

— Любой, кто шастает вокруг дома, может увидеть тебя. Так что немедленно в постель — там безопасно.

Джулия снова кивнула. Он взял ее за руку и повел наверх. Сердце Ломакса билось часто-часто. Он начал целовать ее лицо, шею. Руки нашли грудь Джулии. Пальцем он очень нежно гладил соски — сначала один, затем другой. Ломакс почувствовал, что они затвердели. Его палец играл с ними, и они набухали все сильнее.

— Ломакс, тебе будет очень, очень хорошо со мной.

Она шептала ему в самое ухо, но кровь струилась по телу с таким грохотом, что Ломакс почти не слышал ее. Рука Джулии поползла вниз и коснулась напряженного члена.

— Ого! — воскликнула она, притворно подняв вверх брови.

Дразнясь, она посмотрела прямо в глаза Ломаксу, а руки меж тем с ловкостью пробирались под одежду. Она дотронулась до его члена и медленно сжала. Ломакса накрыла волна блаженства. Он закрыл глаза. Джулия опустилась на колени. Она собиралась сделать это прямо сейчас, здесь, в его спальне, даже не сняв одежды. Он прислонился к стене и вытянулся. Джулия, посасывая, все дальше забирала в рот его член. Один раз Ломакс открыл глаза и посмотрел на нее. Джулия наблюдала за ним. Зрачки невозможно расширились, глаза потемнели. Волосы упали на спину. Она застенчиво смотрела вверх, словно ребенок, засунувший в рот большой и сладкий леденец. Ломакс снова закрыл глаза, и непроизвольно перед ним возникли две фигурки, нарисованные на стене пещеры. Тело содрогнулось от удовольствия, и он уже не помнил про рисунки народа пуэбло.

В тот день каждый раз после того, как они занимались любовью, Ломакс давал себе слово рассказать Джулии про рисунки в пещере. Но так и не вспомнил о них.

Он хотел, чтобы в перерывах Джулия хотя бы иногда дотрагивалась до него. Иногда Ломакс обнимал ее или гладил по волосам. Если же он не проявлял инициативу, то Джулия просто лежала неподвижно, молчаливая и одинокая.

— О чем ты думаешь? — спрашивал Ломакс.

В отличие от Ломакса Джулии нравилось просто разговаривать, не касаясь его. Иногда тихие голоса были единственной нитью, протянутой между ними в темноте. Поощряемый Джулией, Ломакс рассказал ей многое о своем прошлом, иногда весьма болезненные вещи. Когда он описывал, как рушился его брак, горло перехватило, а грудь сдавило. Джулия сочувствовала, но Ломаксу казалось, что, коснувшись его руки, она скорее бы утешила его. Однако она даже не попыталась. Сознание того, что она лежит рядом с ним в темноте на расстоянии вытянутой руки и почему-то не хочет коснуться его, заставляло Ломакса еще глубже ощущать свое одиночество. Тогда он прерывал его, сам трогая Джулию. Кожа ее была скользкой и влажной, словно поверхность воды.

Когда они, полуголые, наконец спустились в кухню, неслышно ступая босыми пятками по лестнице, то обнаружили, что забыли закрыть дверь на веранду. Депьюти воспользовался возможностью и удрал. Они звали его и прислушивались, не раздастся ли скрип когтей по деревянному полу веранды, но никто не откликнулся, за исключением двух полицейских сирен, завывавших в отдалении.

Джулия завернулась в полотенце. Перегнувшись через перила, она звала Депьюти. Свет из кухни освещал изгиб узкой спины. От позвоночника падали причудливые крохотные тени.

— Ты похожа на ископаемое, — сказал Ломакс.

Она обернулась и улыбнулась ему.

— Это был комплимент, — добавил Ломакс.

Джулия, завернутая в тонкое полотенце, шагнула обратно. Тени играли во всех изгибах тела — струились под коленями, огибали резкие впадины скул и шейные позвонки. Джулия была превосходно сложена.

— Теперь я вижу, как ты устроена, — сказал Ломакс.

— Депьюти вернется?

— Конечно. Утром я позвоню на живодерню.

— Мы должны найти его.

— Ну хорошо. Хотя это и бесполезно. Пока не найдет подружку, Депьюти заляжет глубоко на дно.

Они оделись и отправились в путешествие по окрестностям. Дорога петляла, поднималась вверх и спускалась вниз. Они видели таблички с номерами домов, но сами дома скрывала пышная летняя листва. Других машин на дороге не было. Время от времени они останавливались, выходили и звали Депьюти. Пару раз собаки лаяли в ответ, но это был чужой лай. Они ехали все дальше, иногда в просветах виднелись темные склоны приближающихся гор.

Им встретилась машина, и Ломакс свернул в сторону, чтобы разъехаться на узкой дороге. Фары осветили лицо Джулии, и Ломакс с удивлением увидел, что она плачет. Он остановил машину и в темноте внимательно посмотрел на нее.

— И давно ты плачешь? — спросил он, обнимая ее за плечи.

Джулия не отвечала. Слезы текли по лицу. Где она научилась так беззвучно плакать?

— С Депьюти все будет в порядке. Он такой проныра. Хитрющий пес.

Чтобы развеселить Джулию, Ломакс скорчил гримасу. В ответ Джулия зарыдала. Ломакс вспомнил, как в этой же самой машине плакала Ким. Она плакала из-за Джулии.

— Ты думаешь о суде? — мягко спросил он.

Джулия покачала головой.

— Скажи что-нибудь.

— Я уже проезжала по этой дороге, — наконец хрипло сказала Джулия.

— Правда?

— Я узнала табличку. Там позади, дом называется «Майский куст». А внизу они написали: «Всегда в продаже котята».

— А кто там живет?

— Не знаю. Я просто вспомнила надпись, а когда вспомнила надпись, то вспомнила эту дорогу, а когда вспомнила дорогу, вспомнила…

Ломакс ждал окончания фразы. Он догадался, что скажет Джулия. Память о Льюисе была такой живой для нее. Она рыдала над Льюисом, и Ломакс должен был пожалеть ее. То, как Джулия говорила о Льюисе, ее тон, исполненный нежности, всегда вызывал его ревность. Он мог бороться с этим чувством, только вспоминая искаженное лицо и изогнутое тело Льюиса на полицейском снимке — дешевый в общем-то трюк.

— Я вспомнила, что последний раз ехала по этой дороге и тоже искала.

— Кого?

— Льюиса, — ответила Джулия. — Я искала Льюиса.

Она закрыла лицо руками, и тело ее содрогнулось от рыданий. Ломакс вспомнил, как недавно содрогались тела троих адвокатов. Только те смеялись.

— Зачем ты искала Льюиса?

— Я думала, он у женщины, которая живет здесь.

Ломакс обнял ее за плечи.

— Я знала, что у него есть связь. Я обнаружила адрес. Это где-то здесь. Однажды вечером, когда он не пришел домой, я решила поехать к этому дому и посмотреть, стоит ли рядом его машина. Я бы не смогла сделать ничего больше. Например, позвонить у двери. Просто хотела посмотреть, здесь ли он.

— И что?

Рыдания перешли в смех.

— Я даже не смогла найти этот дом! Часами я петляла по дороге, пока у меня почти не закончился бензин, и я вынуждена была поехать домой. Льюис на это и рассчитывал. Он считал, что я ни на что не способна.

На последнем слове голос прервался. Ломакс пытался вытереть слезы Джулии, но они текли не переставая.

— Ты не была счастлива с ним, — сказал Ломакс.

Она покачала головой:

— Он ни капельки не любил меня, Ломакс.

— Не может быть.

— Но это правда. Я не хочу, чтобы люди узнали об этом. Только ты.

— В «Сэш Смит» знали, что у него были связи.

Джулия освободила руку и впервые повернулась к Ломаксу. Глаза были мокрыми, на нижнем веке блестела слеза.

— Знали?

— Он не особенно скрывал.

— Боже!..

— Джулия, я встречался с одной из этих женщин, — сказал Ломакс. — Я встречался с Джерри Хегарти в одном месте, которое Льюис называл клубом.

Ломакс заметил, что Джулия вздрогнула.

— Ты знала о клубе? — спросил он.

— Я никогда там не была. А Льюис бывал часто, но никогда не брал меня с собой.

— Ну вот, там он и встречался с ней.

Ломакс ощутил удовлетворение, сказав Джулии про клуб. Ему не хотелось скрывать от нее правду об Элис. Джулия внимательно смотрела на него.

— Не думаю, что она может быть причастна к убийству. Она просто… — Ломакс сглотнул. Он не хотел причинять Джулии боль. — Она всего лишь маленькая девочка.

Джулия опустила глаза.

— Как ее зовут? — прошептала она.

— Элис. Не особенно интересная. Не понимаю, зачем он… то есть это невероятно. Когда у него была такая жена, как ты…

— Элис, — медленно повторила Джулия. — Интересно, какой она была по счету.

— Не последней.

— Не последней?

Ломакс рисковал снова причинить Джулии боль.

— Если какая-нибудь из этих девушек и причастна к убийству, то, вероятно, самая последняя. Хорошенькая брюнетка, тоже весьма юная. Элис видела их в клубе прошлым летом. Может быть, это та самая женщина, чей адрес ты нашла?

При упоминании о клубе Джулия снова вздрогнула.

— Я не знала, что прошлым летом у него тоже была связь.

Ее голос притупился от боли. Джулия перестала плакать, но стало еще хуже.

— Джулия, прости меня. — Ломакс снова обнял ее. — Сейчас все это уже не имеет значения.

— Не имеет, — хрипло повторила она.

— Расскажи мне о своем браке.

— Я не знаю, что говорить.

— Вначале вы были счастливы?

— Да. Но он очень быстро устал от меня. Я пыталась угодить ему, но чем больше я старалась… Он просто больше не хотел меня, Ломакс.

— Должно быть, он ни черта не понимал, тупоголовый кретин! — воскликнул Ломакс с такой злобой, что на лице Джулии промелькнул отсвет улыбки.

Затем она продолжила:

— Ты же знаешь, как бывает, когда тебя разлюбят. Ты ничего не можешь с этим поделать.

— Знаю.

— Ты понимаешь, как это ужасно.

— Понимаю.

Всего лишь несколько часов назад он рассказывал Джулии о том, как это ужасно.

— Это разрушает тебя. Твою уверенность в себе. Ты живешь в надежде, что те, кто разлюбил тебя, вернутся, или думаешь, что на самом деле они все-таки любят. А какая-то часть тебя твердит, что ты не заслуживаешь любви. И все равно продолжаешь верить, что еще не все кончено — а все уже давно прошло.

— Верно, — согласился Ломакс. — А еще они намекают тебе, что все кончено, но ты предпочитаешь ничего не замечать. Даже когда они наконец говорят это вслух, ты все равно не веришь. Они словно пишут большими буквами на конверте: «Я БОЛЬШЕ ТЕБЯ НЕ ЛЮБЛЮ», — а ты смотришь на эти буквы и пытаешься уверить себя, что это такой адрес, где-нибудь в Мэриленде.

Они посмотрели друг на друга. Луна скрылась за тучами, в машине стало темно, но воздух дрожал от нежности и понимания. История ее брака была так похожа на его историю, если исключить домогательства Мерфа, убийство и обвинение в убийстве. Ломакс обхватил лицо Джулии ладонями.

— Когда закончится суд, — сказал он, — все наладится, и ты будешь счастлива.

— Правда?

В тонком голосе Джулии слышалась надежда.

— Обещаю, — заверил он.

Ломакс никогда не любил ее так сильно, как в это мгновение, сидя в холодной машине где-то вблизи гор, нависших над ними, — он и сам не знал, как далеко их занесло.

ГЛАВА 23

— А ты позвонил на живодерню? — строго спросила Кэндис, узнав, что Депьюти исчез.

Однажды, во время особенно долгого отсутствия, пес потерял ошейник, и его приняли за бездомного. Ломакс успел освободить Депьюти за несколько минут до того, как его собирались усыпить.

— Позвонил, — спокойно ответил Ломакс. — И на живодерню, и в общество защиты животных.

— А соседей обзвонил?

— Да.

— Надеюсь, он не к нам собрался. Ему ни за что не одолеть автострады.

— Он не станет. Депьюти — старый мудрый пес.

Джулия вернулась в обсерваторию. Ломакс смотрел, как ее машина скрывается из виду, и прислушивался, пока шум мотора не затих вдали. И сразу же ощутил одиночество. Джулия возвращалась в мир, который знала и в котором чувствовала себя на своем месте, а Ломакс должен был снова барахтаться ниже уровня моря. Он устал от расследования и сомневался, что должен продолжать его. Пока результаты его изысканий казались ничтожными.

— Отправляйся побродить в горах, а решение проблем оставь профессионалам, — отрывисто сказала Кэндис.

Она разговаривала из клиники. Спорить с Кэндис не имело смысла.

— Когда Джоэл и Хелен возвращаются из Сан-Диего?

— Завтра. Родители привезут их. Надеюсь, к тому времени и Депьюти найдется.

— Найдется.

Ломакс совсем не был в этом уверен. Сейчас, когда Джулия покинула его, отсутствие собаки особенно тревожило.

Он переоделся. Костюм жал везде, где только можно — Ломакс уже и забыл эти неприятные ощущения. Сегодня у него была запланирована встреча с Джерри Хегарти. Разговор с Джулией о клубе напомнил ему о ней.

Ломакс собрался отвести на дорогу около сорока пяти минут, но некоторые события (звонок Кэндис, поиски чистой рубашки, таинственное исчезновение блокнота) словно сговорились задержать его. Такое случалось с Ломаксом всякий раз, когда он собирался на назначенную встречу, и он отдавал себе отчет, что виноват в этом сам. Тем не менее Ломакс раз за разом заново открывал в себе эту неспособность собраться вовремя. Вставляя ключ в замок зажигания, Ломакс чувствовал, что его самолюбие задето.

Машина не отозвалась. Он повернул ключ еще раз, затем еще. Двигатель даже не фыркнул. Кругом царило молчание.

Ломакс призадумался. Середина недели, вторая половина дня. Все, кто мог помочь ему, сейчас работали.

По крыше навеса вскарабкалась белка. Ломакс видел, как забавно колышется ее хвост. Слышал стук беличьих лапок. Он открыл капот и обнаружил, что белка подгрызла провода. Такое и раньше случалось в отсутствие Депьюти. Ломакс выглянул из машины и заметил замершую на стволе белку, затем зверек исчез.

Он осмотрел свои инструменты. Времени, чтобы разобраться в этом хламе и починить машину, совсем не осталось. Ломакс вспомнил ровные ряды инструментов и деревянные ящики в подвале у Джулии. Вот там отыскать изолирующий материал не составило бы никакого труда. Он лежал бы в ящике, на котором так и было бы написано: «Изолента».

Ломакс позвонил в библиотеку.

— Районная библиотека, — откликнулся хриплый голос, в котором слышалась доброжелательность налетчика, объявляющего об ограблении банка. — Дороти Кливер, чем могу помочь?

Голос просто сочился недоброжелательством. Ломакс объяснил свои затруднения.

— Так, — подытожила миссис Кливер, — стало быть, вы хотите, чтобы я: первое — заехала за вами и отвезла вас туда, куда вы собирались ехать, и второе — привезла из магазина изоленту того размера и марки, которая вам требуется.

— Если вас не затруднит.

— А куда вы собрались?

Ломакс назвал адрес офиса Джерри Хегарти.

— А во сколько вам нужно там быть и зачем? Не забывайте, теперь вы обязаны Мэри-в-грязной-кепке, и она имеет право задавать вопросы.

— Ничего подобного.

— Держу пари, это имеет отношение к убийству, к которому причастна ваша подружка.

— И как только вы догадались, миссис Кливер?

— Мой ум остр как бритва. Ну, и кто там живет, по Гранд, 2225?

— Человек, который был другом одной из жертв.

— А вы собрались расспросить его! Играете в частного сыщика! Так Мэри-в-грязной-кепке только этим и занимается!

— Я помогаю адвокатам защиты, — твердо сказал Ломакс. Он обдумывал способы убийства белки. — У меня творческий отпуск на все лето.

— Ого, становится все интереснее. Я поеду с вами.

— Вы не можете пойти со мной на эту встречу.

В ответ миссис Кливер только хмыкнула.

Ломакс пребывал в напряжении. Он не испытывал теплых чувств к Хегарти. Мысли о клубе расстраивали его. Люди приходили туда ради быстрых и ни к чему не обязывающих сексуальных отношений. Они оставляли дома тех, кто любил их. Люди, занимающие в их жизнях не последнее место — мужья, жены, — были выброшены из клубной жизни. Джулия не была там ни разу, для Льюиса же клуб стал местом, где он удовлетворял свое пристрастие к молоденьким девочкам. А когда эти люди покидали клуб и возвращались в свои надежные и прочные семьи, они ожидали, что там все останется неизменным. Однако все было далеко не так. Ломакс только что примирился с семьей после ужасающего телефонного разговора с Кэндис, обвинявшей его в том, с чем спокойно мирились в клубе. Ломакс ненавидел это место. Он надеялся, что Хегарти не станет вновь предлагать ему вступить в клуб.

Спустя десять минут раздался скрип тормозов. Ломакс выглянул из окна и увидел облако пыли.

— Для кого, интересно, предназначены эти подъезды? Для гремучих змей? — поинтересовалась миссис Кливер, даже не поздоровавшись. — Вы разворачиваете машину под углом сорок пять градусов к дороге, и прямо перед вами чертово дерево, и тут вы вынуждены сдавать назад.

Она яростно затянулась. Машина была полна дыма.

— Привет, — сказал Ломакс.

Миссис Кливер хихикнула:

— Я — ужасный водитель. Клянусь, вы об этом не подозревали, когда позвонили мне.

— Нет, — с несчастным видом ответил Ломакс.

— Первый раз вижу вас в костюме. Страх Господень. — Она энергично крутанула руль, разворачивая машину. — Да вы и сами это знаете.

Пыль смешивалась с табачным дымом и оседала в легких Ломакса.

— Как вам удалось так легко вырваться из библиотеки?

— А, сегодня дежурит Гретхен-сейчас-меня-вырвет, — ответила миссис Кливер, — а она только рада, что я не буду отравлять атмосферу. Я просто сказала, что собираюсь помочь обездоленному читателю воспользоваться доступом к услугам библиотеки, а она лишь кивнула и улыбнулась.

— Обездоленному! — возмутился Ломакс.

Миссис Кливер проигнорировала его слова.

— Воспользоваться доступом, — повторила она. Миссис Кливер обнаруживала тревожащее обыкновение ехать прямо посередине дороги. — Воспользоваться. Доступом. Гретхен-сейчас-меня-вырвет обычно изъясняется подобными фразами.

Водитель встречной машины жестами пытался показать миссис Кливер, что ей необходимо сместиться вправо.

— Образованные люди так не выражаются. Это Гретхен-сейчас-меня-вырвет образованная? Хм. Все равно что сказать, что «Домик в прериях»[3] находился на Манхэттене.

Она продолжала ехать посередине дороги. Встречная машина прижалась к краю шоссе. Здесь в предгорьях не было пешеходных дорожек, только насыпь, покрытая травой, и выбоины. Миссис Кливер продолжала:

— Нудная книжка. Однако откуда еще детям узнать, что ситец когда-то назывался миткалем?

Показалась еще одна машина. Женщина-водитель успела изменить направление — передние колеса почти коснулись насыпи под опасным углом.

— И чего только дожидалась? — пробормотала миссис Кливер. Перегнувшись через Ломакса, она высунулась из окна и прокричала: — Почему бы вам, дамочка, не отправиться прямо в Сиэтл?

Ломакс успел увидеть изумленное лицо женщины и прикрыл глаза.

— И чем вам так Сиэтл не угодил? — поинтересовался он, вспомнив о Ричарде Фоксе.

Однако миссис Кливер была занята выдавливанием с дороги очередной жертвы.

— Итак, расскажите мне об этом человеке. Лучший друг убитого?

— Он бухгалтер. Я собираюсь встретиться с ним в его офисе.

— Это отчасти объясняет ваш жуткий костюм. — Вместо того чтобы смотреть на дорогу, миссис Кливер внимательно разглядывала костюм Ломакса. — Галстук, впрочем, не менее ужасен, — добавила она. — Своего рода маскировка? Детективы так делают.

— Ага, — согласился Ломакс, — маскировка.

— Могу я присутствовать при вашей беседе?

— Нет.

— А я, между прочим, разбираюсь в таких вещах. Вероятно, вы гадаете, откуда такая проницательность по поводу костюма? Я знаю работу детективов. Злобный малый задает вопросы, а хороший все время молчит и улыбается. Я могла бы быть хорошим парнем.

Миссис Кливер оскалила желтые зубы, изображая улыбку доброго детектива.

— Нет. Я хочу, чтобы вы просто довезли меня до места.

— А как вы доберетесь обратно?

— Не знаю.

— А где возьмете изоленту, чтобы починить машину?

— Тоже не знаю.

— Признайтесь же, вы нуждаетесь во мне, — радостно заявила миссис Кливер. Ломакс предпочел бы ее обычную угрюмость. — Я прочла почти все детективные романы в библиотеке, и обычно я разгадываю тайну убийства гораздо раньше детектива. В большинстве своем эти ребята довольно тупы.

— Это совсем не похоже на те истории, которые вы выкапываете из книг, подобранных по системе Дьюи.[4] Двое убиты, а третий незаслуженно обвиняется в убийстве.

— Вы должны позволить мне помочь вам.

— Я не могу взять вас с собой. Это будет выглядеть странно.

— Хорошо, я буду шляться тут поблизости, но потом вы расскажете мне все.

Офис Хегарти располагался в торговом центре. Нижний этаж занимали магазины. Ломакс не смог отыскать лифт и когда добрался до офиса, то весь вспотел и шумно дышал. Секретарша удивленно посмотрела на него.

— Простите, я опоздал, — выдавил Ломакс.

— Приберегите свои извинения для Джерри, — зловеще промолвила она.

Впрочем, Хегарти совсем не обиделся.

— Ерунда, расслабьтесь, — заявил он. — Вы из тех людей, которые все время опаздывают. С этим невозможно бороться.

Ломакс вспомнил, что сначала Хегарти очень понравился ему. Когда он думал о клубе, то забывал об этом.

Хегарти повел его по неопрятному коридору. Фирма Джерри была не такой большой, как решил поначалу Ломакс. Кабинет Хегарти оказался довольно тесным. Слегка подавшись вперед, Ломакс заметил на захламленном столе фотографии: вечеринка, женщина, которая могла быть как дочерью, так и молодой женой Хегарти. Рядом с ней улыбающиеся дети. На сейфе был прикреплен снимок Льюиса Фокса, вырезанный из газеты. Ломакса это тронуло. У Хегарти были маленькие руки. Ломакс представил себе, как он, вооружившись большими ножницами, пытается аккуратно вырезать фотографию из газеты.

Хегарти заметил, что Ломакс смотрит на фотографию Льюиса:

— Мы с Льюисом были близкими друзьями. Однажды зимой я внезапно подумал о нем, когда ехал в машине. Со мной такое случается часто — я вспоминаю о Льюисе без всякой видимой причины. Мою машину или диктую письмо и вдруг вспоминаю о нем. Так вот я ехал по Двадцать третьей и внезапно осознал, что не помню лица Льюиса. Какое-то смутное ощущение, но не сам Льюис. Я попытался вспомнить. Лоб, нос, губы — и не смог. Я забыл лицо Льюиса. Я испугался. Почувствовал себя предателем. Мне казалось, что Льюис умер не так уж давно, чтобы я мог забыть его. Если я начинаю забывать Льюиса, значит, я тоже убиваю его. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Понимаю. Фотография помогла вам вспомнить?

Хегарти казался расстроенным. Он зажег сигарету и отвернулся от Ломакса, чтобы выпустить дым. Прежде чем ответить, он несколько раз затянулся. Ломакс в это время рассматривал другой снимок — на нем молодая женщина держала младенца.

— Не совсем. Нет, не совсем, — сказал Хегарти. — Вот только…

Хегарти замолчал так надолго, что Ломакс уже решил, что он не собирается заканчивать фразу.

— Вот только иногда Льюис снится мне. Не часто. Иногда не снится пару месяцев, а затем — каждую ночь целую неделю. И сны такие живые… Боже, все, что он делает, так… так похоже на живого Льюиса. То, как он говорит, как входит в комнату. Смеется. Поправляет лацканы пиджака.

— А что еще делает Льюис в ваших снах?

— Ну, — протянул Хегарти, посмотрев на Ломакса и выпустив струю дыма, — иногда Льюис пугает меня. Да, временами он меня пугает.

— Каким образом?

— Во сне я просто воспроизвожу наши отношения — не ту сентиментальную версию, которая хранится в моей памяти, а наши реальные отношения… ну, вы меня понимаете. У Льюиса был сильный характер. Он был человеком жестким, люди боялись его. Он мог вступить с вами в конфликт, и это было страшно. Я всегда знал, несмотря на то что был его другом, он запросто мог поступить так и со мной. Обычно вы знаете, что такое может случиться, и стараетесь быть осторожным. В моих снах он иногда становится таким. Без всякой причины. Злобным. Потому я так напряжен. Все время жду этого сна. Вот так. Жена говорит, что в такие ночи я кричу во сне. Не то чтобы кричу. Издаю такие жалобные звуки. Ей это не нравится.

— Это кошмары, а не обычные сны.

— Да, вы правы. Вы правы. Это кошмары.

Голос Хегарти был ровен. Только частые остановки выдавали волнение.

— Как вы считаете, Льюис мог вести себя жестоко по отношению к жене?

— Какой из них?

— К Джулии.

— Вполне возможно. Да. Он заботился о ней, но иногда она доводила его до бешенства. Вероятно, тогда он мог проявлять по отношению к ней жестокость.

— Почему она доводила его до бешенства?

— Не помню. Он не любил рассказывать об этом. По-моему, она не могла ужиться с его дочерью.

— С Гейл?

— С Гейл. Да, Гейл и Джулия не могли ужиться.

— Они же были примерно одного возраста. Могли бы ведь жить как сестры.

— Не знаю. Не думаю. Мне кажется, Джулия все время жаловалась Льюису на Гейл. Она пыталась убедить Льюиса, что Гейл должна жить отдельно, что-то вроде того. А он не хотел ее слушать.

— Он рассказывал, на что жаловалась Джулия?

— Не особенно. В клубе мы не обсуждали домашних проблем.

— Вы не говорили о своих семьях?

— Нет-нет. В клубе мы забывали о них.

Ломакс опустил глаза.

— Ну, за исключением случаев, — добавил Хегарти, — когда Гейл приходила в клуб, но это совсем другое.

Ломакс поднял глаза.

— Гейл? — удивился он.

Хегарти забавлялся его изумлением.

— Да, Гейл. А почему нет?

Ломакс тщетно пытался найти слова:

— Э-э… ну, она не совсем подходила для клуба… я хочу сказать, девушки в клубе, они такие… м-м-м…

Секретарша принесла кофе и поставила поднос между ними. Хегарти поблагодарил. Она не ответила.

Хегарти наливал кофе, а Ломакс думал о Гейл. Некрасивая девушка со свадебного снимка, студентка, которую никто в колледже не мог вспомнить, дочь, которую собственный отец старался не замечать на рождественской вечеринке. Нет, Гейл определенно не подходила для клуба.

— Наверное, вы хотите сказать, — начал Хегарти, кладя в чашку сахар, — что клуб — не совсем то место, куда отец должен приводить дочь?

— Нет-нет. — Ломакс уронил карандаш. — Я имел в виду, что все зависит от дочери.

— Ну, Николас принял ее сразу же. Она подошла по всем параметрам.

Ломакс молча уставился на Хегарти.

— Что вас так удивляет? — спросил Хегарти с улыбкой. Затем добавил: — Простите мое изумление. Я слишком стар, чтобы удивляться чему бы то ни было. Но мне это нравится. Я не хотел оскорбить вас.

Ломакс был слишком изумлен, чтобы почувствовать обиду. Наконец он проговорил:

— Я видел фотографии Гейл — она совсем не подходит для вашего клуба.

— Какие фотографии?

— Свадебные фотографии Джулии и Льюиса. Праздничные. И много других.

— Послушайте, я даже не помню Гейл на той свадьбе. Она была совсем ребенком. Потом выросла. А когда она выросла, то стала… — Хегарти замолк. На лице появилось похотливое выражение. — Она была чертовски сексуальна.

Голос звучал ниже, чем обычно. Ломакс понял, что Хегарти вспомнил Гейл и это воспоминание возбуждало его.

— Вы близко знали ее?

— Не особенно.

— Нет?

— Вот поэтому мне и нравится клуб. Вы вступаете в отношения с людьми, о которых ничего не знаете.

Ломакс осторожно спросил:

— Однако вы спали с ней?

— Всего один раз. Затем она уехала во Францию. К сожалению.

— А Льюис знал? — Мысль о том, что его друзья или коллеги могли бы спать с Хелен, показалась Ломаксу чудовищной. Добермен, соблазняющий Хелен… отвратительно. Более того, эта мысль наполнила Ломакса яростью.

— Зачем? — удивленно спросил Хегарти.

Ломакс не ответил.

— Это случилось прошлым летом?

— Она пришла в клуб прошлым летом. А в июле уехала в Европу.

— В то время, когда вы были с Гейл… вы уверены, что у Льюиса не было никого еще?

— Прошлым летом? Он был тогда с Элис, и… нет, не думаю. После нее у него никого не было.

— Элис рассказывала о какой-то юной брюнетке…

Ломакс уже знал, каким будет ответ, даже не закончив вопроса.

— Да, теперь я понимаю, — сказал Хегарти. — Видимо, это была Гейл.

Раздалось громкое тиканье. Ломакс оглядел комнату. На столе Хегарти стоял старинный латунный будильник. Должно быть, он не переставал тикать все время разговора, но Ломакс мог бы поклясться, что до этого мгновения не слышал его. Он слушал тиканье будильника — низкая нота, затем высокая. Казалось, Хегарти тоже прислушивается. Затем Ломакс спросил:

— А Льюис тоже спал с Гейл?

Хегарти поднял бровь.

Ломакс напомнил:

— Вы же слишком стары, чтобы чему-нибудь удивляться.

Хегарти это понравилось.

— Я не могу ответить вам, — сказал он. — Я просто не знаю ответа.

Магазины на первом этаже не впечатлили миссис Кливер.

— Ничего хорошего, — сказала она. — Я купила вот это. Разве не ужасно?

Она открыла сумку и продемонстрировала Ломаксу блузку с красно-желтыми разводами.

— Похоже, эта вещица побывала внутри гамбургера. — Миссис Кливер радостно захихикала.

— И вы собираетесь носить ее? — спросил Ломакс.

— Еще бы! — заявила она. — Такая отвратительная вещь! Ну, вы собираетесь напоить меня кофе?

— Ладно.

Ломакс с тоской подумал о том, что мог бы сейчас ехать домой в своей машине. Обдумал бы то, что узнал от Хегарти. В прерывистом ритме езды по городу было нечто расслабляющее, а мысли текли легко и свободно.

Миссис Кливер выезжала со стоянки. Ломакс бросил блокнот, спеша пристегнуть ремень безопасности. Он не понимал, почему она едет задним ходом.

— Я не собираюсь объезжать. Пустая трата бензина, — объяснила миссис Кливер. — Ну, и что там с приятелем покойного?

— А вот как раз его машина, — сказал Ломакс.

Машина Хегарти стояла совсем близко. Она отличалась от всех прочих машин на стоянке.

— Да, минувшее время, устаревшие слова, — закудахтала миссис Кливер, притормозив. — Когда мы здесь, на западе, произносим слово «автомобиль», мы имеем в виду именно это. Как они могли остаться такими, если мы начали называть их просто машинами? Машина. Машина. Мы изменили название и превратили их в уродливые ящики.

В темноте у клуба машина Хегарти казалась черной. Сейчас Ломакс увидел, что она темно-оливковая.

— Какая гладкая и блестящая! — восхитилась миссис Кливер.

— А внутри пахнет кожей.

— Он лысый? — спросила миссис Кливер таинственно.

— Лысеет.

— Я так и думала.

Ломакс не стал просить ее объясниться. Они выехали на шоссе, кругом было полно машин. Миссис Кливер закурила сигарету. Она едва ли замечала окружающих и уверенно ехала по центру дороги. Поток расступался перед ней, какая-то машина загудела.

— Там полно таких, — взвизгнула миссис Кливер, размахивая новой блузкой перед носом водителя.

Тот встревоженно покосился на нее. Они остановились возле магазина, где продавали автомобильные запчасти. Ломакс купил изоленту и лампочку для тормозного фонаря. Когда машина снова выехала на шоссе, он закрыл глаза.

— Где будем пить кофе? — спросил он.

— В каком-то европейском кафе в центре. Вроде в русском. Я точно не помню, но там вкусные пирожные и разрешают курить.

— Вы же не любите Европу, — напомнил Ломакс.

— А, мне нигде не нравится.

— А как насчет России?

— Россия. Хм. Дикая страна. Они же там кириллицей пишут.

Кафе оказалось польским. Оно располагалось в глубине старого квартала, недалеко от «Сэш Смит». Миссис Кливер повела Ломакса через парикмахерскую, где прямо на полу валялись чьи-то волосы. Парикмахер поднял глаза, но ничего не сказал. Вывеска на польском указывала вниз, в подвал. Там было темно и накурено. Люди сгорбились за столиками в углах — играли в шахматы.

Они отыскали столик во мраке.

— Кофе и пирожные, — сказала миссис Кливер официантке.

Затем медленно повторила заказ, а официантка молча таращилась на нее.

— Они не говорят по-английски, — объяснила миссис Кливер. — Так что можете смело выкладывать мне все об убийствах — здесь нас никто не подслушает.

— Я совсем ничего не смыслю в убийствах.

Миссис Кливер зажгла сигарету и проницательно посмотрела на Ломакса:

— Городской ребенок, маменькин сынок, верно?

Ломакс кивнул. Миссис Кливер озабоченно погладила его по коленке.

— Как вы догадались?

— Да вокруг головы у вас что-то вроде светящегося частокола, — заметила она.

Ломакс поскреб голову.

— Хорошо, не можете рассказать об убийствах, расскажите о проблемах в вашем расследовании.

Ломакс помедлил. Она ждала, жуя пирожное, а в перерывах затягиваясь.

— Ну хорошо, я так и не смог многого узнать о Гейл Фокс. Это одна из жертв убийства. Я расспрашивал многих в Традесканте, где она училась, но никто ее не помнит. Ее учителя разъехались. А студенты не смогли сказать ничего стоящего.

— Хм-м-м. — Миссис Кливер нахмурила брови и затянулась, что означало глубокие раздумья. — У нее были какие-нибудь увлечения? Хобби?

— Не знаю.

— В наши дни девушки ничем не увлекаются. А как насчет соседки по комнате?

— Она жила с семьей, а на втором курсе — в собственной квартире. Наверное, стоит пойти туда и найти кого-нибудь, кто сможет вспомнить ее.

— А прочие родственники?

— Брат. Живет… — Ломакс сделал паузу, — в Сиэтле.

На лице миссис Кливер выразилось отвращение.

— Если вы решите поехать в Сиэтл, — произнесла она, поджав губы, — вряд ли он расскажет вам что-нибудь стоящее.

— Адвокат Джулии велела мне не встречаться с ним. Она сама хотела расспросить его.

— Наплюйте.

Ломакс уже и сам пришел к подобному заключению. Он пытался дозвониться до офиса Ричарда, но его никогда не было на месте.

Миссис Кливер выпустила клуб дыма.

— Все очень просто. Скажете, что вы из налогового управления и звоните потому, что он не ответил на ваше письмо по поводу возврата налоговых вычетов. Это заинтересует любого.

Ломакс сглотнул.

— А приятель у нее был? — спросила она.

Ломакс откусил пирожное, чтобы дать себе время на размышления. Он решил, что Хегарти вряд ли можно назвать приятелем.

— Я ничего об этом не знаю.

— А в какую школу она ходила?

— Линдберг. У меня не было времени заняться школой.

Миссис Кливер затушила окурок.

— Именно это и поможет нам найти ее, — уверенно произнесла она.

— Что, именно так находят людей те парни в детективных романах?

— Нет, так нахожу их я.

— Вы?

— Мне нравится выяснять правду о людях.

Ломакс тревожно уставился на нее:

— Каких людях?

— Тех, которые заинтересовали меня.

— Заинтересовали?

— Люди приходят в библиотеку. Иногда они кажутся мне интересными, и я выясняю всю их подноготную.

— Каким образом?

— Есть множество способов. Это своего рода навык. Люди оставляют за собой следы, словно скользкие улитки, а мне нравится отслеживать их. В этой стране школьная документация — самая подробная из всех, и если вы знаете, где искать, она многое может вам рассказать.

Ломакс положил на тарелку недоеденное пирожное. Он знал, что больше к нему не притронется. Пирожное было слишком приторным. Ломакс несколько раз сглотнул, но пирожное прилипло к нёбу. Его затошнило.

— Вы хотите сказать, что выискиваете личную информацию о людях? Конфиденциальную?

Миссис Кливер продемонстрировала зубы в сардонической улыбке.

— Я ж говорила, маменькин сынок, — сказала она. — В этой стране нет ничего конфиденциального. Сплошные досье. Соединенные Штаты Америки. Наверное, я не должна заниматься этим, но дело сделано. Как я сказала, это всего лишь хобби. Так что не беспокойтесь, я не использую эту информацию в нехороших целях, не продаю и не передаю ее кому-нибудь.

Ломакс почувствовал, что потеет. Его встревоженный вид уже привлек внимание некоторых шахматистов — они подняли головы от своих столов и уставились на него.

— Зачем вы этим занимаетесь?

— Я сама часто спрашиваю себя. Очевидно, информация тоже своего рода власть, и когда люди относятся ко мне грубо или нечестно, что, к несчастью, случается нередко, мне приятно чувствовать, что я имею над ними эту власть. Даже если они ни о чем и не догадываются.

— Но… ведь так легко этим злоупотребить…

— Временами я испытываю сильное искушение.

— И что?

— Шантаж, анонимные письма? Нет. Хотя иногда очень хочется, особенно если человек мне особенно неприятен. Но я никогда так не поступаю.

Ломакс расстроился. Он видел, что игроки внимательно смотрят на него сквозь пелену табачного дыма из темных углов, и это смутило его еще больше.

— У вас такой несчастный вид. Используйте меня. Назовите точный возраст Гейл, и через пару дней я передам вам список людей, которые знали ее достаточно хорошо, чтобы вы могли расспросить их о ней.

— Нет, — сказал Ломакс. — Я так не могу.

Миссис Кливер достала ручку и блокнот из впечатляющих размеров сумки. Сумка была пухлой и квадратной, и миссис Кливер, словно английская королева, носила ее на полусогнутой руке, плотно прижав к телу. Она открыла блокнот и уверенно вписала в него имя Гейл и название школы.

— Она должна была закончить три-четыре года назад.

— Миссис Кливер, не нужно…

— Хотите, чтобы я выяснила для вас что-нибудь еще?

— Нет.

Миссис Кливер с глухим стуком захлопнула блокнот. Обложка его была сильно потерта, застежка глухо щелкнула. Бросалось в глаза, что блокнотом часто пользовались.

— Больше не расспрашивайте о моем безоблачном городском детстве, — машинально добавил Ломакс. — Похоже, вам и так все известно.

Миссис Кливер ответила ему самой язвительной из своих улыбок.

ГЛАВА 24

Вечером Ломакс чинил машину. Даже при тусклой, облепленной насекомыми лампочке под навесом бросалось в глаза, что двигатель изрядно поврежден ржавчиной. Провода никак не хотели соединяться, ржавый металл царапал пальцы. Ломакс размышлял о Дороти Кливер и ее опасном увлечении. Он уже успел порезаться. Он надеялся, что потеряет список школьных друзей Гейл. Но когда миссис Кливер вручила ему список, Ломакс уже знал, что не сможет забыть о нем. О метаморфозе, произошедшей с Гейл за пять лет со дня свадьбы отца и до его смерти, не осталось никаких свидетельств — ни снимков, ни воспоминаний. Ломакс попытался просунуть провод, но рука попала в ловушку между двумя острыми выступами — он никак не мог выдернуть ее. Разумеется, свидетельницей изменений, происходивших с Гейл, должна была стать ее мать. Впрочем, Вики вряд ли смогла бы описать их.

В доме зазвонил телефон. Освободив-таки руку, Ломакс почувствовал, как по костяшкам заструилась теплая кровь. Он выругался — кому это приспичило позвонить?

— Ломакс? — спросил старческий голос, который он не сразу узнал.

— Слушаю, — нетерпеливо ответил он, поднял руку, и кровь побежала по запястью.

— Звонила Джулия. Должен сказать, приятно было услышать ее. Она попросила меня перезвонить вам.

Берлинз. Ломакс всего лишь слабо намекнул Джулии о том, что никак не может связаться с профессором, и Джулия без лишних вопросов решила эту проблему.

— Профессор. Я так рад слышать вас.

Кровь капала с руки. Ломакс прижал ранку первым попавшимся клочком бумаги и, оборачивая палец, увидел эмблему обсерватории. Вероятно, письмо от Диксона Драйвера или Эйлин Фрайл.

— А что случилось, Ломакс? У вас неприятности?

— Я хочу, чтобы вы знали, что происходит.

Он рассказал Берлинзу о комитете по этике и о том, что не так давно направил туда свое заявление.

— Боже мой! Я тоже недавно отправил свое.

— Я не совсем понимаю, профессор.

— Ах, Ломакс, Ломакс, — промолвил профессор ласково.

Ломакс представил себе, как Берлинз качает головой.

— Мое заявление не заняло и страницы. Хотите узнать, что я написал?

— Нет. Я ценю ваше доверие, но это совсем не обязательно. Уверен, мы с вами изложили примерно одно и то же. Сомневаюсь, что этот так называемый комитет потрудился прочесть наши письма.

— Что?

— Подозреваю, что это чрезвычайное происшествие имеет прямое отношение к затмению.

— Затмению?

— Вы слышали, что затеял Диксон?

— Да.

— Ему понадобились средства и специалисты по солнцу, чтобы устроить шумиху. Он сэкономил деньги, отстранив нас от работы на целое лето.

— Господи!.. — промолвил Ломакс.

— Я так понял, что ученые будут наблюдать за затмением с самолета вместе с кинозвездами и телевизионными камерами. Я считаю, что все это превращает обсерваторию в своего рода парк аттракционов. Под угрозой наша репутация как серьезного научного учреждения. — На мгновение голос Берлинза стал юным и резким.

— Они пригласили меня на заседание, — сказал Ломакс, снимая с пальца пропитавшееся кровью приглашение.

— Правда? — спросил Берлинз.

— Как вы считаете, они позовут нас назад в сентябре, после затмения?

— Боюсь, — заметил Берлинз, — что обсерватория становится не тем местом, куда нам с вами захотелось бы вернуться.

— А кто состоит в этом так называемом комитете по этике?

— Диксон. Кто-то еще, не припомню. И Добермен.

— Добермен!

— К сожалению, да.

— Но, профессор, если вы не вернетесь, Добермен от этого выиграет! Он же займет ваше место! Как он может входить в этот чертов комитет?

— Потому что все это чистое притворство, — отвечал Берлинз, смеясь над яростью Ломакса.

Они заговорили о телескопе, который мастерил Берлинз.

— Я вступил в клуб. Да, в городе есть один такой — там собираются энтузиасты, которые строят свои маленькие телескопы. Я познакомился там с весьма интересными людьми, — сказал Берлинз.

Мысль о том, что выдающийся ученый вроде Берлинза вступил в клуб астрономов-любителей, была непереносима для Ломакса.

— Нет, они вовсе не астрономы. Просто им нравится мастерить телескопы. Не уверен, что с их помощью они смогут что-нибудь увидеть. От некоторых членов клуба я узнал пару-тройку полезных вещей о шлифовке зеркал — особенно от одного весьма сообразительного малого лет двенадцати.

Ломакс ощутил укол необъяснимой зависти к этому двенадцатилетнему. Понимал ли нахальный подросток, кто шлифует зеркала вместе с ним?

Ломакс рассказал Берлинзу о своих попытках помочь Джулии.

— Боже мой, Боже мой, — промолвил Берлинз. — Видимо, вы надеетесь доказать ее невиновность, найдя истинного убийцу?

В этом был весь Берлинз. Его замечания казались совершенно очевидными, но каким-то образом выделяли самую суть проблемы. Ломакс осознал, что, пока он пытался найти истинного Льюиса, как теперь пытается отыскать истинную Гейл, мысль о том, что прежде всего ему следовало бы искать настоящего убийцу, даже не приходила ему в голову.

Профессор сказал, что на несколько недель уезжает в Миссури, и обещал позвонить по возвращении. Ломакс снова направился к навесу. Отойдя от дома, он бессознательно запрокинул голову. Сегодня условия для наблюдения не особенно хороши. Луна светит слишком ярко.

Сквозь хор сверчков Ломаксу показалось, что в кустах что-то зашумело.

— Депьюти! — позвал он, внезапно исполнившись надежды.

Ответом был только стрекот сверчков. Ломакс скучал по собаке. Он понимал, что чем дольше отсутствует пес, тем меньше шансов на его возвращение.

* * *

На следующее утро Ломакс, как советовала миссис Кливер, позвонил Ричарду в Сиэтл.

— Его нет, — ответил вежливый голос, впрочем, сразу же ставший прохладным, когда Ломакс сказал, что он из «Сэш Смит».

Затем Ломакс представился вымышленным именем и постарался, чтобы голос звучал как у сотрудника налогового управления. Он вроде как слегка подвывал. Ломакс бессознательно копировал знакомый голос, но не мог вспомнить чей.

— Можете считать это дружеским предупреждением, — начал он, — так как никто не заставлял меня звонить вам — федеральный закон к этому не обязывает. Однако я вынужден заметить, что мистер Фокс не ответил на мое письмо, отправленное… постойте, вот оно, три месяца назад, так что он вполне может лишиться денег. Не могу сообщить вам, о какой сумме идет речь, но она довольно значительна. Это все, что я могу сказать. Я хотел бы удостовериться, что мистер Фокс получил мое письмо.

— Да что вы! — воскликнула секретарша. Казалось, она смутилась. — Его действительно нет на месте.

— О-хо-хо, — простонал Ломакс, — очень плохо.

По его тону можно было понять, что грядет настоящая трагедия.

Секретарша расстроилась.

— Он поехал к матери. Может быть, вы оставите свой номер, и он перезвонит вам, мистер?..

Ричард в Калифорнии!

— Э-э… Драхман, Артур Драхман.

Однако теперь, когда Ломакс получил нужную информацию, ему стало трудно изображать Артура. Он дал вымышленный номер и быстро повесил трубку. Оделся и, даже не побрившись, поехал прямо к кондоминиуму Вики Фокс. Он представлял себе, что позвонит миссис Фокс и случайно натолкнется на Ричарда.

Ломаксу пришлось звонить дважды. Вместо скрежета переговорного устройства дверь неожиданно открылась, и из нее вышел Ричард с дорожной сумкой и дипломатом. Он выглядел почти так же, как на свадебной фотографии, только лицо похудело. В углах рта залегли глубокие морщинки.

— Слушаю, — сказал он, сверля Ломакса тяжелым взглядом.

— Э-э… я хочу видеть миссис Фокс.

— Она плавает в бассейне. Вам следует подождать. Или позовите кого-нибудь, чтобы впустили вас. Я спешу.

Ричард пытался закрыть дверь, не выпуская из рук багажа.

— Помочь? — любезно поинтересовался Ломакс.

— Не стоит.

— Э-э… а вы, случайно, не Ричард Фокс?

— Кто вы?

— Я из «Сэш Смит».

На мгновение Ричард повернулся к Ломаксу. В знакомых голубых глазах застыло ледяное выражение. Вылитый Льюис. На Ричарде были галстук, пиджак и светлые брюки. Он пах чем-то косметическим — лосьоном после бритья или шампунем.

— И что с того? — спросил он, направляясь к машине.

Ломакс следовал за ним.

— Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов… — начал он, но Ричард замотал головой:

— Хватит вопросов. Я сообщил вашим коллегам все, что знал. Меня достало все это дерьмо. Адвокаты, журналисты, всякие психи. Оставьте меня в покое, вам ясно?

Ломакс беспомощно смотрел, как Ричард ставит сумку в багажник и залезает в машину. Завизжали шины, и автомобиль умчался. Кондоминиум снова погрузился в тишину.

Ломакс бродил рядом с дверью в надежде, что кто-нибудь появится. Никого. В конце концов он отыскал вывеску «Персонал». Голос по внутренней связи велел ему подождать, затем устройство отключилось. Горы приглушали звуки, здесь даже шум шоссе почти не ощущался. Под ногами шуршали сухие листья. Тропинку пересекла ящерица.

Высокие деревянные ворота в стене со скрипом отворились.

— Обычно мы не открываем эти ворота, — извинился мужчина.

Ломакса повели к бассейну. Миссис Фокс покачивалась на плавательном матраце. Ее тело напоминало луковицу. Глаза закрывали солнцезащитные очки.

— Моя водная терапия, — объяснила она Ломаксу.

— Умеете плавать? — спросил мужчина.

— Умею.

— Не возражаете, если я оставлю вас приглядеть за ней? Кто-то должен следить…

— Разумеется, — ответил Ломакс.

Мужчина обрадовался. Ломакс присел на корточки и посмотрел на миссис Фокс. Поверхность воды почти не прогибалась под ее тяжестью. Вики безжизненно била ногами по воде. Матрац медленно кружился. Вряд ли Ломаксу придется спасать ей жизнь.

Они находились в самом сердце кондоминиума, окруженные окнами на трех этажах. Ломакс ждал. Внезапно он уловил движение. Ломакс поднял глаза, но ничего не увидел. Снова движение, возможно, множество отдельных мелких движений. Он снова огляделся и через несколько минут осознал, что движения производят сидящие на балконах второго этажа, развалившиеся во дворике внизу или глазеющие из окон третьего этажа местные жители. Куда бы он ни посмотрел, везде встречал ответный взгляд. Стоя рядом с домом Гейл в Аризоне, риелтор говорил Ломаксу, что пустыня только кажется безжизненной — на самом деле она просто кишит жизнью.

Вики Фокс, вероятно, наскучила водная терапия. Она перестала бить ногами по воде. Возможно, заснула.

Ломакс откашлялся.

— Э-э… миссис Фокс… — начал он.

Вики не двигалась.

— Вы в порядке?

— Да.

Матрац медленно кружился на воде.

Наконец Вики выбралась из бассейна, замочив только лодыжки. Она закуталась в большой желтый халат и присела рядом с Ломаксом. Он вытащил блокнот.

— Зачем вы вернулись?

— Расспросить вас кое о чем.

— Вопросы, вопросы, снова вопросы.

Вики сердито завязала пояс халата. Наступило молчание. Лицо Вики опухло.

— Гейл навещала вас тут? — спросил Ломакс.

Миссис Фокс вздрогнула.

— Иногда. Она могла бы приходить сюда каждый день, чтобы поплавать, но не хотела.

— Она не любила плавать?

— Нет, хотя была отличной пловчихой.

Ломакс понимал, почему Гейл не нравилось плавать в бассейне: вокруг было слишком много любопытных глаз. Он вспомнил неловкую позу Гейл на свадебном снимке. Девушка стыдилась своего тела.

Он спросил:

— А вы когда-нибудь были в квартире Гейл?

— Ну… раз или два, когда у меня была машина.

— Адрес помните?

— Желтый ручей, 1245.

Ломакс поблагодарил. Адрес квартиры Гейл был в материалах дела, но тогда Ломакс его не записал, а потом не хотел спрашивать у Курта или Джулии.

— Можете описать ее квартиру?

— Там лежало много книг.

Ломакс ждал, но Вики ничего не добавила.

— Что с ними случилось, когда она умерла?

Вики снова вздрогнула.

— Они собрали их и вынесли, наверное.

Ломакс был разочарован.

— А сейчас там кто-нибудь живет?

Вики пожала плечами, показывая, что ей это не известно. Казалось, ее плечи жили собственной жизнью. Внезапно она спросила:

— Если вы туда собираетесь, может быть, разберете почту Гейл?

Ломакс уставился на нее. Вики объяснила:

— Иногда Гейл приходят письма. Я вынуждена отвечать и рассказывать, что случилось.

Ломакс с трудом представил себе, как миссис Фокс пытается найти правильные слова, держа ручку над бумагой.

— Когда-то полиция собирала их, читала, а затем они отдавали их мне. Наверное, теперь письма больше не нужны. Мне их уже давно не привозили.

— Хорошо, — ответил Ломакс, — я разберу для вас ее почту. Миссис Фокс, прошлый раз вы сказали мне, что Гейл изменилась.

Вики не ответила.

— Как она изменилась?

— Выросла.

— А как она изменилась, когда выросла?

— Не знаю.

— Она стала хорошенькой?

— Она — моя дочь. Разве можно спрашивать об этом мать?

— А если предположить, — медленно начал Ломакс, — что Льюис жив. Что бы он ответил на такой вопрос?

Миссис Фокс бросила на него пронизывающий взгляд. Против воли Ломакс отпрянул.

— Разве можно спрашивать об этом отца?

— А что вы имели в виду, когда говорили, что она изменилась?

Вики не отвечала. Казалось, она забыла вопрос.

— Миссис Фокс?

Она тряхнула головой и поднялась с места. Вики еще туже затянула пояс халата. Ломакс понял, что она уходит.

— Я хотел сказать… — начал Ломакс жалостливо, — меня действительно интересует, как люди меняются.

Вики слегка покачнулась и прислонилась к Ломаксу.

— А у вас симпатичный новенький блокнот, — заметила она, показывая на записную книжку, купленную Ломаксом в Традесканте. — Но я не собираюсь заполнять его своими историями.

Она удалилась восвояси, о чем-то разговаривая сама с собой, мягкие туфли шаркали по плитам. Вики скрылась за дверью. Дверь со щелчком захлопнулась, породив эхо по всему кондоминиуму. Наверное, Вики отчаянно нуждалась в глотке чего-нибудь или разделяла подозрения Ломакса относительно характера отношений Льюиса и ее дочери.

Ломакс снова почувствовал вокруг внимательные взгляды. Все кондоминиумы похожи. Стены, состоящие из одних окон, а за ними — горы. Он не мог найти дверь, через которую вошел, или хотя бы дверь, за которой скрывался обслуживающий персонал. Нигде не видно выхода.

Пытаясь скрыть растерянность, Ломакс вертел в руках блокнот. Страницы его были пусты за исключением адреса Гейл. По крайней мере он раздобыл адрес плюс разрешение разобрать почту. Когда Ломакс поднял глаза, мимо него тащился бледный худой старик.

— Где здесь выход? — спросил Ломакс, когда старик скользнул в воду, гладко, словно лист бумаги.

Старик показал рукой и бесшумно поплыл по дорожке. Ломакс с облегчением покинул кондоминиум.

Квартира Гейл располагалась недалеко от студенческого городка в старом низком здании. Район был тихим — особняки и небольшие многоквартирные дома. В таких местах обычно останавливались приглашенные преподаватели или старшекурсники — из тех, что побогаче. Ломакс решил, что за квартиру Гейл платил Льюис.

Он нажал кнопку звонка рядом с табличкой «Консьерж».

— Я из «Сэш Смит», занимаюсь делом Фокс, — объяснил Ломакс. Лицо смотрителя помрачнело. — Должно быть, вас зовут Хомер, — добавил Ломакс.

Консьерж никак не подтвердил этого.

— Ваши коллеги уже были здесь, — с отчаянием в голосе ответил он.

Должно быть, консьержа допрашивал Курт. Ломакс вспомнил, что в докладе психиатра душевное состояние управляющего описывалось как «хрупкое». Он с тревогой поинтересовался, не собирается ли Ломакс снова задавать ему вопросы. Ломакс успокоил беднягу:

— Я пришел от Вики Фокс, матери Гейл. Она попросила меня проверить почтовый ящик дочери.

На лице консьержа отразилось недоверие. Он сказал, что полиция забирает все письма, приходящие на имя Гейл, даже всякий мусор, однако вот уже несколько месяцев они перестали приходить за почтой. Ящик несколько раз наполнялся, в основном рекламными листками, и он постоянно вынимал их.

— Почта у меня, но не знаю, имею ли я право отдавать ее вам, — сказал консьерж.

Его рост заставлял Ломакса чувствовать себя неестественно высоким. Управляющий покачал головой — просьба Ломакса встревожила его. Лицо его озабоченно нахмурилось.

— Сейчас кто-нибудь снимает бывшую квартиру Гейл? — спросил Ломакс для поддержания разговора.

— А, — обрадовался управляющий, — вы хотите снять квартиру?

Ломакс отказался и снова сказал, что он из «Сэш Смит». Он предложил связаться с полицией, перед тем как передать матери Гейл почту. Однако на лице консьержа вновь отразилось вселенское горе.

— Даже не знаю, что делать, — сказал он.

— Может, спросим кого-нибудь еще? — предложил Ломакс.

Ему не нравилось мучить этого грустного человечка.

— Может быть, моего сына…

Консьерж удалился в ближнюю дверь и стал звать какого-то Джеферсона. Наконец Джеферсон появился. Он совсем не походил на отца. Высокий и костлявый, он высоко возвышался над Хомером. У юноши было худое умное лицо.

— Профессор Ломакс! Вот это да! — воскликнул юноша.

Ломакс узнал в юноше студента-физика. Около года назад парень посещал курс лекций Ломакса и совсем замучил его бесконечными вопросами.

Ломакс объяснил, что сейчас находится в творческом отпуске. Он рассказал Джеферсону о причине своего визита.

— Конечно, профессору Ломаксу можно отдать эти письма, — заявил Джеферсон. — Он первый номер в обсерватории. Я хочу сказать, он такой, он лучше всех… — От восхищения голос Джеферсона прервался.

Ломакс топтался на месте и скромно пыхтел.

— Джеферсон хочет стать астрономом, — сказал Хомер. — Хотя некоторые считают, что медицина надежнее. Или юриспруденция.

— Это все из-за ваших лекций, — застенчиво промолвил юноша. — Я не могу забыть ту последнюю, о будущем Вселенной. Я хотел тогда, чтобы лекция никогда не заканчивалась.

В той лекции Ломакс рассказывал, что через пять миллиардов лет Солнце обратится в водород. Он описывал громадный горящий красный шар, в который превратится Солнце. Ломакс обсуждал со студентами гибель Земли. Он говорил о том, что планете предстоит сгореть и в конце концов погибнуть. Млечный Путь обратится черной дырой, белыми карликами и нейтронными звездами, а через миллиарды лет на месте нашей галактики и вовсе останется единственная всепоглощающая черная дыра.

В конце лекции в аудитории наступило молчание. Ломакс понимал, что зрелище апокалипсиса затронуло юнцов, которые привыкли переживать только по поводу новых прыщей или взаимоотношений с женской частью студенческого городка. Из последовавших затем вопросов Ломакс понял, что одна часть аудитории взволнована его словами, а другая — расстроена. Он постарался успокоить слушателей, напомнив, что пять миллиардов лет — громадный срок, но лекция убедила его в том, что любая дискуссия о конце света расстраивает людей.

Сейчас он обсуждал с Хомером карьерные перспективы астронома. Беседа успокоила консьержа. Озабоченно нахмурив брови, Хомер передал Ломаксу письма Гейл. Они лежали в пакете из супермаркета. Консьерж открыл почтовый ящик и добавил его содержимое в пакет.

— Вот, посмотрите, — заметил Хомер, — я проверял ящик несколько недель назад, а он снова полон.

— После убийства здесь вертелись толпы всяких придурков, задавали вопросы, пытались пролезть в квартиру. Поэтому папа стал осторожен, — извинился Джеферсон.

Ломакс покраснел.

— А кто сейчас снимает квартиру Гейл?

— Никто.

Сердце Ломакса забилось сильнее.

— Там что-нибудь изменилось?

— И да и нет. Ну, они помыли там.

— И… с тех пор там никто не живет?

Джеферсон вздохнул.

— Папа считает, что теперь это непросто, хотя… нет, нет, никто не жил там с тех пор. Вы ведь хотите посмотреть, верно?

Он исчез и вернулся с ключом. Джеферсон поднимался по лестнице впереди Ломакса, который следовал за ним, боясь вздохнуть, останавливаясь, чтобы поднять письма, которые все время вываливались из пакета. На третий раз Ломакс решил осмотреть пакет и обнаружил в нем дыру.

— Все это так ужасно, — рассказывал Джеферсон. — Я получил тогда стипендию и учился целый семестр в Массачусетсском технологическом институте. Почему именно отец нашел их? Он такой нервный. До сих пор лечится. Лучше бы я оказался на его месте. Лучше бы я их обнаружил.

— Кроме того, — перевел дыхание Ломакс, — он утверждает, что видел убийцу.

Джеферсон обернулся. Спустя мгновение он ответил:

— Ну да.

— Почему он так долго ждал, прежде чем объявил, что видел убийцу?

— Если бы вы знали отца, то не задавали бы таких вопросов. Он не способен обидеть даже паука. Если он находит паука, то просто отпускает его. Вы думаете, ему легко было обвинить кого бы то ни было и таким образом послать человека на смерть?

— А почему он решил дать показания сейчас?

— Один полицейский сказал ему, что он должен. Что-то нес про долг гражданина, правосудие, в общем, всю эту ахинею.

— Какой полицейский? — спросил Ломакс подозрительно, уверенный в том, что знает ответ.

— Я забыл имя. А вот и квартира.

Ломакс читал признание консьержа. Хомер описывал, что вошел в квартиру, обнаружив, что дверь приоткрыта.

— Отец все равно расстроился бы, но, конечно, не так. — Джеферсон боролся с замком. — А так он вошел и увидел… ну, вы знаете что… все это очень повлияло на него.

Он толкнул дверь. Ломакс вошел в квартиру. Сердце билось как бешеное. Он думал о маленьком нервном консьерже, о том, что должен был почувствовать он в утро убийства: дверь приоткрыта, что необычно для их такого спокойного и безопасного дома, особенно странным кажется то, что изнутри не доносится ни звука. Хомер стучится несколько раз, сначала тихо, затем все громче и громче. Он знает, что Гейл сегодня должна вернуться, поэтому зовет ее по имени. В ответ — молчание. Он осторожно входит. Что-нибудь подсказало Хомеру, какую картину он увидит в комнате? Было ли в той тишине что-то тревожащее?

Словно прочтя его мысли, Джеферсон сказал:

— Был запах. Папа сказал, что, когда вошел, почувствовал запах.

Какой запах? Крови? Смерти? Ломакс втянул воздух. Действительно ли в доме присутствовал некий запах, или все дело было в атмосфере этого места?

Холл плавно перетекал в большую комнату. Как ни странно, но Ломакс приготовился увидеть картину, изображенную на полицейской фотографии. Комната была пуста. Вдоль стен тянулись книжные полки. Пустые. На противоположной стене — окно. Через него струились солнечные лучи. Занавески отсутствовали. Электрические розетки в стенах. Темные тени от когда-то висевших на стенах картин. Никакой мебели.

Ломакс вспомнил полицейские фотографии. Мысленно он попытался заполнить комнату мебелью, книгами, телами на полу. Возможно, тогда он поймет, где стоял убийца.

— Вы бывали у Гейл? — спросил Джеферсон.

Ломакс объяснил, что видел фотографии.

Джеферсон присоединился к нему.

— Наверное, диван стоял здесь… кресло вот тут, видите отметины? — заметил он.

— Как убирали тела?

— Просто. Здесь везде были ковры. Наверное, они все и впитали. А еще папа говорил, что много крови было на диване.

Джеферсон сглотнул. Ломакс смотрел в пол, пытаясь представить себе всю картину.

— А здесь была спальня.

Джеферсон подошел к дальней двери. Ломакс не последовал за ним, он пытался понять, где должен был стоять убийца. Мысленно он расположил тела на диване. Вспомнив баллистические отчеты, отошел примерно на двенадцать-пятнадцать шагов, пока не уперся в стену. Выбрал лучший для стрельбы угол. Выстрелил. Один раз, затем опять. Считалось, что на третьем выстреле — для Гейл втором — расстояние между убийцей и жертвой не превышало шести футов. Ломакс шагнул вперед. Шесть шагов — это очень близко. Он поежился. Что могло заставить убийцу стрелять в женщину, почти мертвую — баллистики утверждали, что первый выстрел убил или смертельно ранил жертву, — с такого близкого расстояния? В голове его вертелись различные объяснения. Убийца мог выстрелить в панике, а мог и ради удовольствия. Обе возможности вроде бы не противоречили идее Френсис о том, что стрелял профессионал. Сейчас Ломаксу казалось, что третий, бесполезный, выстрел убийца сделал, руководствуясь какими-то эмоциональными побуждениями.

И еще в одном Френсис ошибалась. Он вернулся к месту, откуда убийца сделал первый выстрел, и постарался вспомнить полицейскую фотографию.

Вряд ли Гейл попала под выстрел, предназначавшийся отцу. Стена не давала возможности стрелять с другого угла, и Гейл никак не смогла бы помешать выстрелу. Скорее всего ей досталась первая пуля — Гейл зашаталась, открывая убийце обзор, чтобы выстрелить в Льюиса, — затем ее оттолкнули, или она упала сама в дальний угол дивана. Однако убийца подошел и с расстояния в шесть футов снова выстрелил в нее. Кто знает? Ломакс вспомнил закон Берлинза. Лукавое объяснение всегда самое легкое. Простое объяснение требует основательной проработки.

У Ломакса была наготове еще одна лукавая теория. Двое убийц. Разные мотивы: один из убийц рассудителен, другой — эмоционален.

Размышления его прервал Джеферсон, который с любопытством уставился на Ломакса:

— Правда, что один из выстрелов был сделан практически в упор?

— Шесть футов, — хрипло ответил Ломакс.

— Возможно, она испугалась того, что сделала.

— Она?

Джеферсон смутился:

— Я думал… э-э… разве это не ее мачеха?

— Может быть, убийца действительно женщина, но Джулия Фокс заявляет о своей невиновности.

— Простите, — сказал Джеферсон. — Ведь вы же защищаете ее, верно?

— Помогаю защищать.

— Простите, — повторил Джеферсон. — Однако папа видел ее в то утро на стоянке.

— Он думает, что видел.

Джеферсон не стал спорить.

Они прошли в спальню через ванную комнату. Спальня была большая, со встроенными чуланами. Окно долгое время не открывали, поэтому воздух в комнате застоялся. Ломакс отметил, где стояла кровать и висели картины. Здесь уже ничто не напоминало о Гейл. То же и в кухне. Как и ванная, кухня блестела чистотой. В раковине сидел большой паук. Ломакс согнал его.

— Может быть, стоит открыть окна и проветрить? — спросил Джеферсон.

— Нет, — резко ответил Ломакс. Его тон заставил Джеферсона отпрянуть. — Просто… я хотел бы прийти сюда еще раз. С экспертом.

Джеферсон покачал головой, тут же став похожим на отца:

— Профессор, в прошлом ноябре эксперты тут все облазали.

— Сделайте мне одолжение, — попросил Ломакс. — Я слышал об одной женщине и думаю, что она сможет помочь.

— Еще одна ясновидящая?

Ломакс оскорбился.

— Нет, — ответил он.

Джеферсон оробел, что сделало его еще более похожим на отца.

Ломакс спросил:

— Не могли бы вы еще несколько дней не открывать окна и не пускать сюда никого, пока я не вернусь с ней? Если, конечно, она согласится.

— Мы никого сюда не пускаем, об этом можете не беспокоиться. Хотя журналисты бывают так настойчивы. Даже деньги предлагали, но мы все равно не пустили их.

— Джеферсон, я так благодарен вам за то, что пустили меня сюда, — сказал Ломакс.

Юноша ссутулился и направился к двери.

— Не за что, — сказал он. Затем добавил: — Я только что закончил одну работу… Ну, вы не могли бы… я хочу сказать, если у вас есть время, может быть, вы?..

— Разумеется, — ответил Ломакс. — О чем?

— Скорость красного смещения. Первый набросок. Если вы подождете десять минут, я распечатаю, и… может быть, вы посмотрите… там есть кое-какие вычисления…

— Конечно.

Скорость красного смещения в обмен на два (возможно!) визита в квартиру Гейл плюс вся ее корреспонденция. Цена невысока.

Джеферсон завел его в квартиру. Отец смотрел телевизор. Когда Ломакс вошел, он подскочил на месте.

— Пап, профессор Ломакс обещал прочесть мою работу, — сказал Джеферсон.

Отец выглядел одновременно довольным и испуганным.

— Надеюсь, это не сильно затруднит вас. Я хочу сказать, что если вы очень заняты…

Ломакс заверил Хомера, что ему это не составит никакого труда. Из соседней комнаты раздались звуки принтера.

— Когда они арестовали ее, здесь такое творилось, — рассказывал консьерж, пока они ждали. Казалось, он избегал называть Джулию по имени. — А что было после убийства — телевидение, газетчики, всякие ненормальные! Затем все на время прекратилось. А после предъявления обвинения снова началось.

Хомер сказал, что пытается забыть об убийстве. После того как он выступит на суде и владельцы дома позволят ему сменить место работы, найдя другого консьержа, все будет кончено.

После подобных признаний Ломакс уже не мог расспрашивать консьержа ни о Гейл, ни о том, что он чувствовал в утро убийства. Он сказал, что придет еще раз. Консьерж равнодушно кивнул.

Появился Джеферсон со стопкой бумаг. Он дал Ломаксу свой номер телефона.

— Я позвоню, и мы обсудим вашу работу, — сказал Ломакс.

Перед тем как забраться в машину, Ломакс еще раз оглядел здание. Почти во всех окнах висели занавески или виднелись другие следы, оставленные обитателями дома. Окна Гейл зияли пустотой. На втором этаже кто-то тихонько наигрывал на гитаре. Из открытых окон верхнего этажа раздавались звуки музыки кантри. Деревья вокруг были покрыты зеленой листвой. У соседней двери женщина прикрепляла малыша, вцепившегося в игрушку, к сиденью машины. Обычный тихий пригород. Все здесь дышало покоем.

Ломакс поехал к Кэндис. Дети вернулись из Сан-Диего всего около часу назад. После развода Ломакс впервые увидел родителей Кэндис и был приятно поражен сердечностью встречи.

Хелен и Джоэл рассказывали о поездке. В Сан-Диего они ходили в зоопарк.

— Там был горный лев, папа, такой, как ты видел, — сказал Джоэл.

— Наверное, тебе удалось рассмотреть его получше, чем мне. Я почти не разглядел его в темноте.

— Он был большой?

— Точно не скажу. Около шести футов?

— В зоопарке лев был длиной восемь футов, — важно заявил Джоэл. — Ты знал, что по-другому горный лев называется кугуаром?

Ломакс сообщил детям, что Депьюти исчез. Хелен едва не расплакалась. Она свернулась на диване рядом с Ломаксом, и он заверил ее, что пес непременно вернется, как всегда возвращался, с царапинами, синяками и гордым блеском в глазах.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Ломакс решил по пути домой заехать на живодерню.

— Кто-нибудь разгадал тайну убийства? — хотел знать Джоэл.

— Нет еще.

— Джулия не делала этого, — заявила Хелен.

Она расположилась на коленях Ломакса и смотрела на него.

— Конечно же, нет.

— Они нашли оружие? — спросил Джоэл.

— Нет.

Джоэл попросил Ломакса нарисовать план комнаты, где произошло убийство, и показать, где лежали тела. Хелен нашла лист бумаги, и Ломакс крестиками обозначил места, откуда убийца стрелял в первый и третий раз. Джоэл внимательно изучал план.

— Как ты думаешь, эти люди умерли на диване, или их туда оттащили потом? — спросил он.

— Полиция считает, что они умерли прямо на диване.

— Как они сидели?

Сначала Ломакс показал, как лежал Льюис, затем — Гейл. Он изобразил мертвого. Хелен и Джоэл захихикали.

— Черт возьми, чем вы тут занимаетесь? — вошла в комнату Кэндис.

— Пытаемся разгадать загадку убийства, — объяснил Джоэл.

Кэндис схватила план.

— Это карта прививок Хелен. Она будет нужна еще пять лет, а ты нарисовал на обороте какой-то дурацкий план, да еще и чернилами! — сердито обратилась она к Ломаксу.

Она отослала детей на кухню, чтобы они поели вместе с бабушкой и дедушкой.

— Ради Бога, Ломакс, ты хочешь, чтобы у детей были ночные кошмары?

Ломакс извинился.

— Мне нужна твоя помощь. — Гнев Кэндис утих. Помогать она любила. — Та женщина, о которой ты говорила… Ну, Нос…

Он рассказал, что посетил квартиру Гейл.

— Место преступления? Ломакс, ты уже не можешь и дня прожить без ужасов?

— Там ничего такого нет. Нет мебели, нет следов крови, никаких призраков. Просто там есть… запах.

— Ты хочешь, чтобы Нос понюхала там?

— Да.

— Ты не шутишь? Она же парфюмер!

— Но ты же сама говорила, что она может учуять каплю соуса, которую пролили на ковер полгода назад!

— Ну хорошо, она учует, что полгода назад Гейл пролила соус на ковер. Что дальше?

— Кэндис, у любого жилища есть собственный запах. У каждого — свой. Это запах самого дома и людей, что живут там. А если нос этой женщины так чувствителен, она может многое понять по запаху.

— Боже мой, — задумалась Кэндис, — неужели каждый дом пахнет по-своему? А чем пахнет наш?

— Собакой. Иногда готовкой. Детьми.

— Ты считаешь, я должна использовать освежитель воздуха?

— Нет. Я считаю, ты должна позвонить этой женщине и попросить ее помочь мне.

Кэндис колебалась.

— Она немного странная. Наверное, она не согласится.

Кэндис ошиблась. Когда Ломакс приехал домой, зазвонил телефон. Кэндис договорилась, что Ломакс заедет за Носом и отвезет ее на место преступления уже завтра.

— Есть вести с живодерни? — спросила Кэндис.

— Нет.

Зрелище стольких печальных коричневых глаз расстроило Ломакса. Ни одна пара не принадлежала Депьюти.

— Даже если ваш пес не вернется домой, не волнуйтесь — мы здесь проверяем собак весьма тщательно, — сказал служащий.

Ломакс открыл пакет, который дал ему отец Джеферсона. Перевернул его, и письма Гейл с глухим стуком выпали на ковер. Ломакс начал раскладывать их по стопкам. Будь Депьюти дома, он все время совал бы свой длинный нос в письма и пытался бы посидеть на них. А Ломакс отпихивал бы его. Чтобы не чувствовать себя так одиноко, Ломакс включил телевизор. На экран он не смотрел.

В самой большой стопке лежали рекламные объявления и прочий мусор. Почти везде были указаны обратные адреса, и Ломакс записывал их в блокнот. Бесплатные каталоги музыкальных фирм и книжные каталоги. Страховые и финансовые проспекты.

Следующая стопка состояла из деловых писем. Наконец, были еще пять конвертов, подписанных от руки и скорее всего содержащих открытки. Рождественские, несколько открыток, датированных февралем. Ломакс решил, что день рождения Гейл в феврале. На открытке из Женевы был изображен крохотный лыжник, спускающийся по огромному заснеженному склону. Надпись на французском выглядела неразборчивой.

Ломакс приуныл. С той самой минуты, как консьерж отдал ему пакет, Ломакс представлял себе, что мимолетного взгляда на конверты будет достаточно для того, чтобы приоткрылась новая страница из жизни Гейл. Однако пока он выяснил только, что у Гейл была подруга в Иллинойсе и еще одна — в Канзас-Сити. В феврале она даже не подозревала о том, что Гейл давно уже нет в живых. Он понял это, открыв первый же конверт.

Зазвонил телефон. Ломакс снял трубку, как всегда, надеясь, что это Джулия. Раздалось шипение и треск, затем сквозь шум прорезался голос Ким:

— Ломакс, это ты? Прием.

— Ким?

— Ломакс, я звоню из машины Макмэхона. Прием.

— Не надо все время повторять «Прием», — донесся голос Макмэхона. Он казался нетрезвым. — Ты же не на чертовом корабле.

Где-то рядом раздавались чьи-то вопли и нестройное пение. Ломакс безошибочно распознал звуки, обычно сопровождающие гулянку астрономов. Телефон отключился. Ломакс решил, что машина скрылась за горой.

Снова раздался звонок.

— Мы едем сюда. Прием, — взвизгнула Ким.

— Куда сюда?

— К твоему дому. У тебя еды хватит?

— А сколько вас?

— Прием! Не отвечай, пока я не скажу: «Прием».

— Сколько нужно еды?

— Три полных машины, много итальянцев. Прием.

— Ну, столько еды у меня нет. Прямо перед поворотом на старую дорогу к шахтам есть пиццерия. Я сделаю заказ по телефону, а вы захватите его по пути.

Раздались крики. Ким перевела.

— Виски! Пиво! Где тут можно купить? Прием.

— Маленький магазинчик у пиццерии. Где вы?

— На полпути. Увидимся. Прием и пока.

В обсерватории Ломакс никогда не был душой компании, и ему польстило, что астрономы решили устроить вечеринку у него. Он гадал, с ними ли Джулия. Ломакс набрал номер Джулии — нет ответа. Наверное, сейчас она едет к нему. Настроение сразу же поднялось. Он убрал блокнот, письма Гейл и прочие останки своего расследования. Затем освободил место на кухне и вытянул кресла на веранду. Посмотрел вверх. Полная луна. Сегодня наблюдать нельзя.

Удивительно было снова увидеть их всех. В первой машине приехали Ким, Макмэхон, Добермен, Евгений, рыжеволосый англичанин и, к радости Ломакса, Джулия. Он тепло приветствовал их. Ким понесла в дом стопку коробок из-под пиццы, а англичанин следовал за ней, нагруженный пивом. Ломакс обернулся к Джулии. Его Джулии. Она улыбалась. Ломакс протянул руку, но Джулия ускользнула. Она чмокнула его в щеку так небрежно, что Ломакс успел ощутить только ее дыхание.

— Привет, — сказала она тихо и направилась за Евгением к двери.

Во второй машине приехали итальянцы и недовольный Йорген.

— Поставьте на тормоз! — проорал он водителю. — На тормоз! — Йорген выбрался из машины и высокопарно произнес: — Это было худшим путешествием в моей жизни!

Когда он увидел Ломакса, лицо его словно раскололось на пять частей — линии лучами расходились от губ.

— Ломакс, Ломакс. — Йорген жал руку Ломаксу с такой силой, словно собирался раздавить ее. — Вас так не хватает в обсерватории. Так не хватает.

Больше никто не сказал Ломаксу ничего подобного. Он с благодарностью пожал руку Йоргена.

Итальянцы представились. Они уже три недели занимались в обсерватории наблюдением за метеоритами. Им нравились горы, но еда ужасала. Все восхищались домом Ломакса.

Все, кроме Ломакса и Добермена, оставшихся дожидаться третьей машины, скрылись в доме. Шум голосов смешивался со стрекотом сверчков. Ким включила музыку. Где-то лаяли собаки. Дом сиял огнями в темноте.

Ломакс и Добермен почти не разговаривали. Ломакс ощущал неловкость от того, что Добермен входит в комитет, которому предстояло решить его судьбу.

— Прекрасный дом, — заметил Добермен, — только вам нужно покрасить его, а то дерево покоробится.

Ломакс уловил новые властные нотки в голосе Добермена. С уходом Ломакса и Берлинза позиция Добермена в обсерватории стала непререкаемой.

— Как дела? — спросил Ломакс, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Превосходно, — ответил Добермен. — Диксону удалось внедрить в обсерватории некоторые здоровые управленческие идеи. Теперь ни четвертака не расходуется впустую.

Прибыла последняя машина. Она оказалась заполнена незнакомцами. Женщины-гиды и парочка специалистов по солнцу, о которых рассказывала Ким.

— А это… — произнес Добермен, показав на женщину, которая направлялась к ним, слегка покачивая бедрами, — это Мадлен.

Ломакс едва не расхохотался. Мадлен была старшекурсницей, этим летом она работала с Доберменом. Волосы француженки были коротко подстрижены, открывая изгиб шеи. На лице сияли огромные глаза.

— Разве не прелесть? — спросил Добермен. — Я просто окружен прекрасными женщинами.

Появление Мадлен обрадовало Ломакса. Он надеялся, что ее прелести отвлекут астрономов от Джулии. Он с удовольствием наблюдал, как Добермен поигрывает рукой Мадлен, пока гости шли к дому. Когда Евгений увидел девушку, он отнял ее руку у Добермена и поцеловал, глаза русского увлажнились. Датский специалист по солнцу принес Мадлен напиток, а англичанин пригласил ее присесть на веранде.

— Ломакс живет прямо на дереве! — одобрительно воскликнул англичанин. — Смотрите, Мадлен!

Вечеринка оказалась шумной. Много танцевали и смеялись. Никто не спорил и не ругался, но все говорили громко. Маленькие компании, которые датчанин снабжал самокрутками, увлеченно внимали длинным анекдотам и почти рыдали от смеха. Макмэхон о чем-то тихо беседовал с одной из женщин-гидов. Добермен, Мадлен и парочка итальянцев смотрели видеофильм, снятый Доберменом на Фахосе. Пьяный Добермен раз за разом прокручивал одно и то же, призывая всех смотреть. Ночь выдалась теплой. Время от времени Ломакс ощущал нежный и резкий запах духов то в кухне, то на веранде.

Йорген оттащил Ломакса в сторонку и стал рассказывать о своем будущем проекте. Его попросили набрать команду для исследования сверхновых, и шведу хотелось обсудить эту идею. Ломакс с удовольствием углубился в астрономические проблемы. Ему нравилось, что кто-то интересуется его мнением. Ломакс загорелся. Он даже забыл посмотреть, с кем разговаривает Джулия.

— Проект базируется в Колорадо. Я весьма надеюсь, что, когда ваши сегодняшние трудности разрешатся, вы вернетесь в обсерваторию поближе к детям и вашему превосходному дому. Но если нет, мы обсудим вопрос вашего участия. Я определенно буду рад работать с вами, — заявил он, и Ломакс поблагодарил.

В ногах появилась странная слабость. Сначала Ломакс решил, что пьян, но потом понял, что это чувство облегчения. Он посмотрел на Джулию, желая рассказать ей о предложении Йоргена, но она углубилась в разговор с Евгением.

Наблюдая за гостями, Ломакс понял, что в обсерватории образовалась новая группировка во главе с Доберменом. Даже Ким относилась к нему гораздо более терпимо, чем раньше. Никто не намекнул Добермену, что он прокрутил свой фильм уже достаточное количество раз, да и сюжет его довольно банален. По мнению Ломакса, люди смеялись над шутками Добермена громче, чем они того заслуживали.

Ломакс натолкнулся на Добермена в ванной. Добермен покачнулся.

— Вы понимаете, — начал он, — я не должен говорить вам об этом. Но что-то подсказывает мне, что вы вернетесь в сентябре. Что-то подсказывает мне, что я смогу помочь вам.

Ломаксу не понравилось самомнение Добермена.

— А как же профессор Берлинз? — спросил он. — Я надеюсь, что он тоже вернется.

Добермен скорчил загадочную гримасу и присоединился к остальным.

На кухне разглагольствовала Ким. Напечатали фотографии, которые она сделала в Аризоне, и Ким привезла их, чтобы показать Ломаксу. Она вертела снимки перед собравшимися. Некоторые фотографии плавали на залитом пивом столе.

— Это просто фантастика, — рассказывала она, — я чуть не плакала. Мы рассматривали рисунки, на которых люди, жившие в тринадцатом веке, занимаются оральным сексом. Вы можете себе представить, что в тринадцатом веке они знали про минет? Я-то думала, его изобрели году в шестьдесят девятом. Понимаете? В шестьдесят девятом! — Она смеялась до слез. — Господи, какой это был отпуск!

Видимо, Ким начисто забыла о рисунках, на которых изображалось полное затмение, или, возможно, приберегала информацию для Эй-би-си. Ломакс решил, что скорее всего просто забыла.

Внезапно Ким спросила:

— Ломакс, где Депьюти?

Ломакс сказал, что пес пропал, и Ким залилась слезами. Евгений увел ее. Джулия, которая весь вечер делала вид, что не замечает Ломакса, наконец-то заговорила с ним:

— Тебя беспокоит его исчезновение?

Ломакс кивнул. Он хотел, чтобы Джулия пожалела его, но она прикусила губу и тут же стала такой беззащитной, что Ломакс забыл про себя и всерьез забеспокоился о ней.

— Это я виновата, — сказала Джулия. — Я забыла закрыть дверь.

— Нет.

Они остались в кухне одни. Сильно пахло пивом. Ломакс придвинулся к ней, но Джулия отстранилась:

— Ломакс, мы должны быть осторожны.

Она начала собирать со стола остатки пиццы.

Ломакс поднял стопку фотографий.

— А ты помнишь пещерную живопись недалеко от озера Лайфбелт? — спросил он.

Ему захотелось рассказать Джулии, как возбудил его один из рисунков, стоило ему только подумать о ней.

— Я не видела никаких рисунков.

— Не может быть.

— Правда.

— Их все видели. Ты была там с Льюисом.

Джулия как-то странно посмотрела на Ломакса:

— Льюис ездил смотреть рисунки вместе с Гейл. А я оставалась в домике. В тот отпуск я почти не выходила оттуда.

Ломакс почесал голову. Он понимал, что достаточно пьян.

— Льюис и Гейл… — повторил он.

— Мы с Льюисом тогда поссорились. Он катался по озеру вместе с Гейл и осматривал с ней достопримечательности. А я оставалась дома. Там был такой гамак…

— Ты! — проревел он. Глаза Джулии расширились. — Так это ты качалась в гамаке! А они гуляли вдвоем!

Она кивнула. Ломакс сел. Начала болеть голова. В соседней комнате Ким затянула песню. Джулия пристально смотрела на Ломакса. Кто-то выкрикивал его имя.

Вошел Добермен:

— Ломакс, ради всего святого, вы оглохли? Я говорю, там полицейская машина.

— Где?

— На дорожке к вашему дому. С сине-красными огнями.

— Полицейская?

— Ломакс, соберитесь!

Пение оборвалось. Датский специалист по солнцу бежал через веранду, что-то сжимая в руке. Люди уставились в окна, в свете полицейских мигалок их лица казались жуткими.

— Вот черт, наверное, соседи пожаловались, — проскрипел Добермен. — Если в газеты попадет, что компания астрономов…

— Успокойтесь, — сказал Ломакс, выходя на улицу. — Это Мерфи Маклин приехал проверить, покрасил ли я дом.

— А, у вас тут вечеринка, Ломакс, сукин вы сын! А я-то думал, что вы чертовски серьезный тип, а, Галилей? — фамильярно обратился к нему шериф.

Глаза Ломакса заболели от ярких огней.

— Я включил мигалку, иначе этих приятелей было не угомонить, разве что револьвером! — заметил шериф.

Синий свет мигалки падал на лицо, делая Маклина похожим на привидение. Театральным жестом он открыл дверь, и что-то коричневое вывалилось оттуда и бросилось на Ломакса, повалив его на землю. Ломакс чувствовал, как большие лапы барабанят по груди, а длинный язык облизывает щеки. Пахло псиной. Ломакс так обрадовался, что чуть не расплакался.

— Депьюти! — вопил Ломакс, прижимая к себе пса.

Пес попрыгал на нем, затем обежал его кругом и с лаем умчался в дом, проскользнул между ног замершей в изумлении компании и тут же вернулся к Ломаксу и шерифу.

— Вы нашли мою собаку! — воскликнул Ломакс.

Мерфи Маклин ухмыльнулся. Потом астрономы уверяли Ломакса, что он обнял обалдевшего шерифа и расцеловал его.

— Долгим-долгим поцелуем, смачным, — уверил Ломакса Йорген.

— Прямо в середину лба, — добавила Ким. — Наверное, он должен был арестовать тебя. Но он этого не сделал — чудный малый!

Ломакс не хотел им верить. После нескольких чашек кофе воспоминания о поцелуе наполняли его отвращением. Он поцеловал человека, который домогался Джулии и всеми силами стремился сделать так, чтобы ее несправедливо обвинили в убийстве. Казалось невероятным, но он все еще не мог отделаться от неприятного ощущения, что громадный живот шерифа прижимается к его животу.

— Скажи мне, что все это придумала Ким. Скажи, что я не целовал этого жирного кретина, — умолял Ломакс Джулию.

— Я не видела. Но все говорят, что целовал.

— Боже, почему я не умер?

— Тебя переполняли возбуждение и благодарность. Ты очень обрадовался.

— Я был пьян. Где сейчас этот чертов пес?

— Вот он. Я надела на него поводок.

Они сидели на кухне. Депьюти забрался под стол. Снаружи Макмэхон все еще продолжал разговор с гидом, а Мадлен и датчанин о чем-то приглушенно беседовали в уголке. Все прочие повалились спать прямо на полу, на диване и везде, где было место.

— Пойдем наверх и ляжем, — сказал Ломакс, потянувшись к ее рукам.

Руки Джулии лежали на столе, и Ломакс медленно гладил ее пальцы. Затем он взял ее руки в свои и принялся внимательно изучать. Постучал по ногтям, пощекотал ладони.

— Нет. Не хочу, чтобы кто-нибудь проснулся и увидел меня, — сказала Джулия. — Френсис говорит, что никто не должен знать, что у меня есть приятель. Я даже не стала показываться Маклину, чтобы он не узнал, что я тоже здесь.

Они помолчали. Ломакс слышал приглушенные голоса двух других пар. Депьюти сопел под столом.

— Только прислушайся. Он так рад снова очутиться дома, — заметила Джулия.

— И какого дьявола он не заявился раньше?

Владелец породистой афганской борзой позвонил в полицию, потому что Депьюти сидел напротив его дома и не желал уходить. Он не переставая выл, призывая борзую выйти наружу. По самодовольному выражению на морде пса Ломакс догадался, что афганская борзая была не первой жертвой.

Фрагменты вечера всплывали в голове Ломакса. Йорген практически предложил ему новую работу. Добермен намекнул, что в отличие от Берлинза в сентябре Ломакс скорее всего вернется в обсерваторию. Джулия рассказала об отпуске на озере Лайфбелт. Она утверждала, что не видела пещер, да и всего прочего. Когда Льюис и Гейл отправлялись на озеро или ехали осматривать достопримечательности, Джулия оставалась в домике. И девушка-администратор и мужчина из Нью-Джерси уверяли Ломакса, что видели Льюиса с дочерью, а Ломакс просто подогнал их слова под свою теорию. Он непроизвольно застонал.

— В чем дело?

— Какой же я дурак.

— Нет, Ломакс, ты такой умный. Именно это в тебе и привлекает, — сказала Джулия.

Ломакс с благодарностью посмотрел на нее.

— Как, черт возьми, Гейл могла так измениться?

Джулия отпрянула:

— Что?

— Гейл? Почему все утверждают, что она была весьма привлекательной? Скажи мне.

— Гейл? Гейл Фокс?

— Почему?

— Выпей-ка еще кофе.

Джулия встала, отвернулась от Ломакса и наполнила чайник. Лежащий у ног Ломакса пес заволновался.

— Вот именно почему! Ты только посмотри на нее, когда ей было шестнадцать!

— Видишь ли, — сказала Джулия, возвращаясь за стол, — наверное, я тоже немного помогла ей.

— Как ты могла ей помочь?

— Да как угодно. Существует множество способов, с помощью которых девушка может улучшить свою внешность.

Ломакс моргнул. Сейчас Джулия напомнила ему Кэндис.

— Каких, например?

— Ты сам знаешь. Диета. Макияж. Прическа. Одежда.

— Чтобы быть прекрасной, тебе все это не нужно, — сказал он, снова пытаясь поймать ее руки.

Джулия встала, чтобы приготовить кофе.

— А вот Гейл помогло.

— Ты хочешь сказать, изменило ее? Из простушки она превратилась в желанную женщину, и все благодаря твоей помощи?

Джулия осторожно зачерпнула кофе из банки. С горкой. Но только одну ложку.

— Может быть, и так.

Ломакс покачал головой.

— Нет, — промолвил он. Он положил ноги на стул, где только что сидела Джулия, и снова покачал головой. — Нет. Нельзя никого изменить. Кэндис пыталась изменить меня, но не достигла успеха. Как видишь, мы развелись.

Джулия осторожно поставила на стол перед ним чашку. С несвойственной ей нежностью она взъерошила волосы Ломакса:

— Ты пьян, Ломакс.

Эту ночь она провела в постели Хелен. Обнаружив в своей комнате спящих, Ломакс направился в комнату Джоэла. Джулия спала через стену. Один раз он услышал, как она закашлялась. Он разглядывал яркую настенную карту. Она называлась «Туманности и кластеры нашей Вселенной». На карте изображались планетарные, эмиссионные, отражательные туманности и некоторые особенно эффектные шаровые скопления. Крабовидная туманность ярко сияла синим. Ким сказала, что его родимое пятно напоминает Крабовидную туманность. Ломакс, прищурившись, уставился на туманность. Действительно похожа.

Жестокие первые лучи уже начали вползать в комнату, но при виде картины ночного разгрома решили приберечь рассветные краски для залива, по крайней мере до тех пор, пока Ломакс не заснет.

ГЛАВА 25

Когда наконец три автомобиля отбыли восвояси — в окнах торчали серые лица, — Ломакс закрыл калитку, чтобы не дать Депьюти снова сбежать. Калиткой какое-то время не пользовались. Ржавые петли протестующе скрипели. Ломакс поморщился. Голова казалась тяжелее обычного раза в два. Пес развлекался, гоняя белок, которые в его отсутствие совсем обнаглели.

Ломакс смазал петли и убрал остатки вчерашней гулянки. Затем долго стоял под душем. Он не хотел, чтобы Нос учуяла следы вечеринки на одежде или на волосах. После кофе он снова почувствовал себя бодрым. Съел кекс, снова запил его кофе. Когда Ломакс уезжал, пес пристально смотрел на хозяина сквозь калитку.

Нос жила рядом с клиникой Кэндис. Квартира располагалась этажом выше и была выкрашена белым. Маленькая, обставленная по-современному, она поражала лабораторной чистотой.

— Иначе никак, — объяснила хозяйка, — мой нос так чувствителен, что любая грязь превращает жизнь в пытку. Когда они красили фасад, я вынуждена была съехать на месяц.

Ломакс посмотрел на нос женщины:

— А с виду обыкновенный.

— Если бы, — с несчастным видом вздохнула она.

Маленькая женщина со светлыми волосами. Ее можно было бы назвать хорошенькой, если бы не тревожное, а иногда и болезненное выражение лица.

Они поехали к дому Гейл. Нос оказалась беспокойной пассажиркой. Каждый раз, когда Ломакс поворачивал, женщина вцеплялась в ремень безопасности и шумно втягивала воздух, когда ей казалось, что он слишком приблизился к передней машине.

— Вам повезло, — заметил Ломакс, — обладать сверхчувством.

— Тут нечему завидовать, — отвечала Нос. — Это сверхчувство разрушило мой брак. Обычно из-за него я пропускаю все вечеринки. Простой обед может стать для меня своего рода чистилищем. Вам этого не понять.

Ломакс гадал, что могло разрушить ее брак. Муж изводил ее запахами своего тела? Ломакс опустил стекло и прикинул, сколько времени стоял сегодня под душем. Часа два.

— Например, вы, — заметила Нос.

— Что я?

— Вы пользуетесь тем же мылом, что и ваша жена. Детским мылом, верно?

Ломакс вынужден был признать ее правоту. Кэндис давно ушла от него, но он продолжал по привычке покупать все тот же сорт мыла.

— Вы мылись под душем примерно два часа назад. Вчера вы были на вечеринке, где люди пили и курили. Сегодня не пользовались дезодорантом. А если бы воспользовались, я назвала бы марку или хотя бы производителя.

— Ничего себе, — выдавил Ломакс.

Она была права, он забыл про дезодорант. Ломакс прижал руки к бокам.

— Не переживайте, — сказала Нос, заметив его смущение. — Я чувствую ваши запахи, но это ничего. Большинство людей пахнут так, словно облились с ног до головы из каждой бутылочки в супермаркете. Они используют духи, лосьон после бритья, крем для рук, мыло, дезодорант, лак для волос, косметику, полоскание для рта…

Ломакс вздрогнул.

— Вы пользовались тем мятным зеленого цвета, что рекламирует по телевизору тот мужчина в белом халате.

— Точно, — подтвердил Ломакс. — Купил со скидкой. Боже, кажется, именно в супермаркете.

— Понимаете ли вы, Ломакс, — спросила Нос, определенно обращаясь к нему и в то же время словно задавая вопрос в пустоту, — понимаете ли вы, что я вынуждена испытывать?

Она говорила с такой горячностью, что Ломакс слегка отпрянул.

— В каждом из этих запахов нет ничего плохого. Некоторые даже приятные. Но все вместе… это похоже на то, как если бы я слышала, какую мелодию выводит каждый инструмент в оркестре. Одновременно.

В голосе женщины слышалась такая боль. Ломакс вспомнил, что Кэндис рассказывала ему о том, что Нос некогда пережила нервный срыв.

— Я так благодарен, что вы согласились использовать свой дар, чтобы помочь мне. — Ломакс постарался успокоить женщину. — Теперь я понимаю, что для вас это нелегко.

— Надеюсь, они убрали кровь. Запах крови всегда расстраивает меня. С другой стороны, некоторые чистящие средства ничуть не лучше.

Ломакс сказал, что не заметил в квартире следов крови.

— Интересно, каким средством они пользовались? — устало промолвила Нос.

Ломакс вспомнил, что несколько дней назад начал есть гамбургер прямо в машине. Он остановился, чтобы заправиться, а когда вернулся, забыл про него. Утром он заметил гамбургер на сиденье рядом с собой, но было уже поздно убирать его, и Ломакс просто сунул гамбургер под сиденье. Сейчас он гадал, когда запах гамбургера начнет досаждать женщине.

Чтобы отвлечь ее, он принялся объяснять:

— Я пытаюсь узнать как можно больше о жертве убийства, в чью квартиру мы сейчас едем. Квартира пуста, там прибрано, никаких следов хозяйки не осталось. У дома особая атмосфера. Мне хотелось бы знать, что вы можете сказать по этому поводу. Это будет непросто, так как убийство было совершено восемь месяцев назад, а хозяйка отсутствовала в квартире еще четыре месяца до того.

— Непросто, — согласилась Нос. — Иногда тяжело датировать старые запахи. Я могу сказать, что вы мылись под душем пару часов назад, но если бы вы вообще не мылись, я едва ли сказала бы, сколько дней подряд — пять или семь. Надеюсь, что все-таки смогу помочь вам.

Она с жадностью принялась грызть ногти.

— В любом случае я очень благодарен вам, — ободряюще заметил Ломакс, тем не менее Нос, казалось, это не утешило.

— Когда вы обнаружили в себе эту способность? — спросил он.

— Когда мой отец умер от рака.

Ломакс заинтересовался, но она молчала. Затем, когда он начал уже думать о чем-то другом, Нос заговорила. Ломакс посмотрел на нее — женщина улыбалась.

— Я была совсем маленькой девочкой. Господи, как же хорошо он пах, когда умирал! А когда умер, запах стал просто сладчайшим. Просто сладчайшим. Они унесли тело, но несколько дней я приходила в комнату и нюхала простыни. Затем они поменяли простыни, и я приходила нюхать кровать. Через год я вернулась домой из школы, а мама разговаривала с соседкой. И я снова словно по волшебству ощутила в комнате запах. Тот самый запах. Я была так счастлива. Я подбежала к этой женщине — Хайм, миссис Хайм — и начала обнюхивать ее. Мама так смутилась. Я сказала соседке, что она пахнет так, как пах мой отец, когда умер. Я не могла заставить себя оторваться от нее — мама вынуждена была оттаскивать меня. Я помню лицо той женщины. Она испугалась. Она пошла к врачу. Он успокоил ее, но через несколько месяцев болезнь стала очевидной. Рак горла. Ее пытались оперировать, но она все равно умерла. После этого люди начали просить меня понюхать их. Я обнаружила еще несколько опухолей, но когда мне исполнилось десять, поняла, что больше не слышу этот запах. Да и зачем? Я хочу сказать, что если человек болен, он все равно узнает об этом.

— А как вы поняли, что больше не слышите этот запах?

— У детей чувствительность выше, чем у взрослых. Взрослые должны тренировать свои носы, но все равно у детей получается лучше. Я начала тренировать мой нос лет в двенадцать. После школы я работала в косметической промышленности и там тоже многому научилась. Наверное, нос определил мою судьбу. На моем носе действительно можно много заработать. Но никакие деньги не стоят этой пытки.

В голосе женщины слышалась такая мука, что Ломакс обрадовался концу поездки.

— Вряд ли ваш пес — бассет, но примесь чистопородной крови у него есть, — выходя из машины, заметила Нос так уверенно, что Ломакс оглянулся, словно Депьюти сидел на заднем сиденье.

Затем он вспомнил, что у его спутницы поистине всевидящий нос.

— Наверное, он не доел в машине гамбургер, — продолжила она.

— Наверное, — сказал Ломакс. — Он это может.

Шагая через стоянку, Ломакс ощущал возбуждение. Неужели с помощью своего носа она сумеет увидеть Гейл? Ломакс чувствовал, что как никогда приблизился к ней. Он не удержался и посмотрел на окно Гейл, почти уверенный, что она выглянет оттуда.

— Есть еще почта, профессор Ломакс, — сказал консьерж, когда они позвонили, чтобы взять ключ от двери Гейл.

— «Лайфбой»,[5] — пробормотала Нос.

— Э… Джеферсон передал… сейчас он пошел на работу в пиццерию, но передал… если вы оставите свой номер или какую-нибудь записку, или позвоните, или…

Ломакс вспомнил про скорость красного смещения. Он так и не прочел работу Джеферсона. Он даже не помнил, куда положил распечатку. Он постарался скрыть это от консьержа. Ломакс оставил свой номер и заверил Хомера, что будет рад поговорить о работе его сына в любое время. Ломакс пообещал себе, что прочтет работу, как только вернется домой. Он сунул письма Гейл в карман, даже не посмотрев на них, и повел Нос наверх. Сердце забилось быстрее. Ломакс позвонил. Нос удивленно посмотрела на него.

— Господи, чего это я.

Он завозился с ключами, затем рывком распахнул дверь. Нос вошла. Она казалась напряженной. Встревоженное лицо, глаза стреляют в разные стороны. На первый взгляд женщина даже не принюхивалась. Однако, присмотревшись внимательнее, Ломакс заметил, что Нос делает короткие быстрые вдохи. Он медленно двинулся за ней. Иногда женщина немного поворачивалась или подходила к стене.

— Стойте на месте, иначе все комнаты пропахнут вашим детским мылом, — предупредила она Ломакса.

Он вошел в комнату, где произошло убийство, и встал в углу рядом с дверью. Молча наблюдая за женщиной, Ломакс обнаружил некоторые вещи, которых не заметил раньше. Следы от гвоздей на месте картин по стенам. Длинная резинка свисала с одной из пустых книжных полок. На дне рождения Хелен он завязывал такой воздушные шары. Хитроумное приспособление из туго скрученной проволоки удерживало сломанное крепление полки. Ломакс был уверен, что это работа Гейл. Теперь ему уже никогда этого не узнать.

Нос вошла в ванную комнату. Ломакс наблюдал, как она обнюхивает ванну, стены и раковину. Зайдя в гостиную, она, казалось, даже не заметила присутствия Ломакса. Методично обходя комнату, Нос обнюхивала все углы. Иногда она поднимала лицо вверх, иногда опускала нос к самому полу.

Потом принялась кружить вокруг места, где некогда лежали тела.

— Хм, — пробормотала она.

— Вот здесь их и застрелили, — заметил Ломакс.

— Знаю-знаю, — отмахнулась Нос.

Ломакс решил, что она рассердилась, затем ему показалось, что женщина готова расплакаться.

Наконец она завершила обследование.

— Ну вот, я готова, но предупреждаю, я выяснила не так уж много, — сказала Нос.

Ломакс подался вперед.

— Стойте там, — взвизгнула она так громко, что Ломакс отпрыгнул.

— Я еще не закончила, — объяснила Нос. Она сгорбилась, засунув руки в передние карманы джинсов. — Так вот, эта женщина. Не называйте имени. У нее были духи от Диора. Это совершенно точно, но я не могу определить марку мыла — ванная просто смердит чистящим порошком с запахом лимона. Возможно, «Флоралия», но в любом случае мыло дорогое. Она пользовалась пудрой или детской присыпкой — почему я и спутала сначала этот запах с запахом вашего детского мыла. Да, еще она любила детское масло. В ванной. Она вела активную сексуальную жизнь. Невероятно едкий запах спермы. Для чего Господу понадобилось, чтобы она так пахла? Ради контроля над рождаемостью? Когда я только вошла, этот запах чуть не сбил меня с ног. Место, где стояла кровать, можно определить по вмятине, но запах спермы не только там. Хотя и там тоже. Так, что еще?

Нос задумалась. Ломакс потянулся к ней. Она отпрянула на несколько шагов. Ломаксу пришлось напрячь слух.

— Ах да, она не слишком часто стирала. Вы же знаете, есть люди, которые постоянно стирают свою одежду, тратят деньги на порошки, кондиционеры для белья… но к ней это не относится. Она носила одежду несколько дольше, чем следовало.

— Откуда вы узнали об этом? — спросил Ломакс из другого угла пустой комнаты.

— Из чулана. В чуланах всегда пахнет весьма интересно. Там я почуяла ее.

Стало быть, у Гейл был чертов чулан. Ломакс даже не подумал открыть его. Он невольно сделал движение в сторону спальни. Но Нос снова заговорила:

— Она не была особенной чистюлей. Были дни, когда она не принимала душ и поэтому пользовалась духами с сильным запахом. Люди вроде нее — сущее наказание для таких, как я. Какое счастье, что я не знала ее. Я почти уверена, что она не слишком заботилась о гигиене во время менструаций. Ненавижу ездить в лифте с женщинами в критические дни, особенно с такими неряхами. Думаю, она принадлежала к нервическому типу женщин. Взбалмошная, с характером. Хотя это не слишком научный подход. У меня есть теория. Я много думала о связи между запахом человека и его личностью. Однако я не уверена, что права. Мне кажется, что… вернее, это всего лишь предположение. Нет, наверное, я ошибаюсь.

— Ну говорите же!

Ломакс готов был поверить каждому слову Носа. Она просто не могла ошибиться. Он невольно шагнул к ней, и женщина снова отпрянула.

— Она лежала в больнице?

— В больнице?!

— А что вас так удивляет?

— Ну… ну просто она была весьма непредсказуемой женщиной, — сказал Ломакс. Нос странно посмотрела на него. — Больница! — повторил он.

Ему никак не удавалось скрыть свое изумление.

— Послушайте, это всего лишь догадка. В спальне. Легкий, как шепот, запах лекарства. Антибиотик, его используют во многих больницах. Как я сказала, это даже не запах, а тень запаха, поэтому я не могу датировать его. Возможно, это было обычное средство для остановки крови или что-то противогрибковое, что можно купить в любой аптеке. Так что насчет больницы я не уверена.

Нос начала успокаиваться. Ломакс видел, что ей льстит его живой интерес. Она двигалась по комнате, вертя головой, сжав губы — не нюхая, а всего лишь вдыхая.

— На кухне почти ничего интересного, за исключением лимонного порошка. Я попробую чуть позже. А эта комната… как я уже говорила, здесь определенно пахнет спермой. Сильный запах книг. Думаю, книг было немало. Но сильнее всего запах крови. Наверное, на полу лежал ковер, который впитал ее, а затем ковер вынесли. Запах пропитал все, несмотря на то что пятен не видно. Это ужасно.

— А вы можете определить группу крови? — спросил Ломакс, чтобы развеять ее мрачность.

Нос не улыбнулась.

— Нет, к сожалению, не могу, — печально ответила она. — Я слышу запах полицейских… они всегда пахнут одинаково.

— Как?

— Это похоже на запах… ну, формы, что ли. И еще они используют какое-то средство для снятия отпечатков пальцев…

Голос женщины прервался.

— Что-нибудь еще? — спросил Ломакс.

Нос с несчастным видом кивнула. Голова ее поникла. Она выглядела очень расстроенной, но не позволяла Ломаксу приблизиться.

— Что, что еще?

Она затрясла головой, не в силах вымолвить ни слова. Ломакс хотел, чтобы голос его звучал помягче, однако, поскольку они стояли в разных углах комнаты, приходилось кричать.

— Что вы учуяли? — проревел он.

Нос что-то сказала, но Ломакс не услышал. Наконец он подошел поближе.

— Страх, — повторила она. — Страх. Убийца не просто вошел и выстрелил в них. Он мучил их. Возможно, пытал. Если не физически, то морально… Когда он выстрелил, они были до смерти напуганы.

Нос успокоилась только в машине.

— Больше я не могу сказать вам ничего. Я почуяла страх с первой минуты. Запах страха сильнее запаха крови. А их сочетание — это просто… просто…

— Можете мне не поверить, — сказал Ломакс, — но иногда я чувствую этот запах. Кажется, я ощущал его раньше.

— Когда люди напуганы, они выделяют некие вещества. Это действительно сильный запах. Почти все животные и некоторые люди могут уловить его, по крайней мере подсознательно. Однажды я каталась на лошади, и вот когда лошадь почуяла мой страх, она чуть не понесла. Странное дело — я совсем не боялась лошади, пока не увидела ее. Я испугалась, что ее запах слишком подействует на меня, и вот…

— Вы — смелая женщина. Кататься на лошади с вашим носом, — заметил Ломакс.

— Мне всегда так хотелось научиться. Со стороны это выглядит так красиво. Но я всегда думала, что у меня не получится. Потом муж подарил мне на день рождения курс уроков верховой езды, вот так я и решила попробовать. Дело ограничилось одним разом.

— Непросто сделать вам подарок, — сказал Ломакс.

— Непросто, — подтвердила Нос.

— Хотите, я оплачу вам сегодняшние хлопоты? Покупать вам цветы или приглашать на обед я не рискну…

— Не стоит, — печально ответила Нос. — Я не требую оплаты.

— Может быть, я могу что-нибудь сделать для вас? Починить что-нибудь?

— Ну… — Она смутилась. — Вы ведь работаете в обсерватории?

— Вроде того.

— Это место всегда притягивало меня. Во-первых, из-за того, чем вы там занимаетесь. Во-вторых, природа. Должно быть, там наверху совсем нет пыли?

— Вы хотели бы посетить обсерваторию?

— Мне хотелось бы посмотреть в телескоп.

Ломакс быстро соображал.

— В основном люди наблюдают на экране… хотя почему нет? Я постараюсь что-нибудь придумать.

Лицо женщины расплылось в чудесной улыбке.

— Вот это да!

— Это вполне осуществимо, — повторил он.

Она казалась такой счастливой, что Ломакс решил не говорить ей пока про запах машинного масла или бананов, которые Родригес поглощает во время дежурства, или бутербродов с арахисовым маслом — астрономы берут их с собой на ночные наблюдения. Он только заметил:

— Ночью в горах очень холодно. Приготовьте несколько свитеров, чтобы надеть их один на другой.

— О! — воскликнула Нос. — Этот холодный горный воздух!

Ломакс обещал позвонить.

Однако рядом с домом настроение женщины снова испортилось.

— Мне кажется, я совсем не помогла вам, — без конца повторяла она.

Ломакс пытался уверить ее в обратном, но женщина только качала головой. Он высадил ее рядом с домом и смотрел, как одинокая фигура бредет к двери. Сейчас она снова сгорбилась.

— Странная женщина, — сказал Ломакс по телефону бывшей жене. — Такая грустная.

— Еще бы, — согласилась Кэндис. — Она великолепна, но вместе с тем такая странная. И всегда болеет. Мигрени. Мы только и делаем, что отменяем назначенные встречи.

Ломакс с легкостью представил себе, как Нос лежит в темной комнате, прижав руку к голове и борясь с тошнотой.

— Иногда мне кажется, что она немного ненормальная, — сказала Кэндис. — Помнишь, я рассказывала тебе, что обнаружила, как кто-то ворует деньги в клинике? Ну так вот, все это началось вскоре после ее прихода.

— Ты ее подозреваешь?

Ломакс не мог поверить, что Нос, помогая ему в расследовании одного преступления, сама совершает другое.

— Не то чтобы подозреваю…

— Она нуждается в деньгах?

— Нет. Нос зарабатывала в косметических компаниях огромные деньги. Возможно, так проявляется ее безумие.

— Ты что-нибудь предприняла?

— Просто наблюдаю за ней. Больше ничего.

Ломакс вспомнил, как, подозревая Берлинза, он всего лишь пассивно наблюдал за ним. Полиция тоже подозревала Джулию, но до времени всего лишь наблюдала за ней со стороны. Опыт показывал, что наблюдение — только начало. Изменчивое состояние, от которого под давлением обстоятельств недалеко и до прямых обвинений.

— Нос помогла тебе?

— Да. Она сказала, что почуяла запах Гейл в чулане, и я почти поверил, что она там стоит.

Вешая трубку, Кэндис хмыкнула.

Некоторые слова Носа расстроили Ломакса. Не поразительные замечания о больнице или активной сексуальной жизни Гейл, а то, что напомнило Ломаксу самого себя. Например, ее неряшливость. Неужели любое расследование действительно имеет свойство возвращать исследователя к себе самому?

Ломакс принял решение постирать свои вещи. Он стоял посреди кухни, запихивая одежду в стиральную машину. Депьюти внимательно смотрел на хозяина — Ломакс решил заодно помыть и его. Он вытянул шланг — обрадованный пес попытался напасть на него. Сквозь лай Ломакс услышал телефонный звонок.

— Это… — начал хриплый голос, продолженный сильным кашлем.

Ломакс узнал Дороти Кливер.

— Как вы там?

— Гретхен-сейчас-меня-вырвет сегодня снова дежурит. От ее умильной улыбочки я заболеваю. Кроме того, у меня неприятности.

— Что случилось?

— Уборщик нашел кучу окурков, запиханных под полки, где хранятся «Археология», «Античная история» и «Первобытное человечество». Гретхен уверена, что это я.

— А это действительно вы?

— Скорее всего. Люблю прогуливаться там с сигареткой, когда прочие уйдут домой. Именно там я обычно провожу свои расследования.

Ломакс снова ощутил беспокойство. Он хотел забыть тот вечер в темном кафе, когда обнаружил, что миссис Кливер знает о нем гораздо больше, чем он когда-либо рассказывал ей. Ему не нравилось, что она без причины, просто для удовольствия, выискивает сведения о людях, приходящих в библиотеку.

— У меня кое-что есть для вас. Я же обещала, — сказала она. — Ручка с собой?

— Да.

— Так, сначала запишите этот номер. — Ломакс записал. — Эндрю Драпински. — Он снова записал. — Человек, который учил Гейл биологии в школе. Возможно, он знал ее. У нее было полно приятелей, но ничего серьезного. Я могу отыскать их, но лучше вам обратиться к Джо Джонсону. Школьный секс-символ. Должно быть, он тоже знал ее. Изучает медицину где-то на востоке, но на лето приезжает домой. Сейчас работает смотрителем в заповеднике. Так что можете отправляться туда. Ищите стройного парня в шляпе, со значком смотрителя.

Ломакс поблагодарил миссис Кливер.

— Как вам удалось столько узнать? — поинтересовался он.

— У Мэри-в-грязной-кепке свои методы, — загадочно отозвалась она. — Хотите, чтобы я узнала для вас что-нибудь еще?

— Нет, спасибо.

Ломакс позвонил Эндрю Драпински.

— Конечно же, я помню Гейл, — сказал тот.

У него оказался пронзительный голос. Они договорились встретиться в Линдберге.

— Приходите в двенадцать, когда закончатся уроки в летней школе, — сказал Драпински.

Уже положив трубку, Ломакс вспомнил, что договорился о встрече в тот же самый день, на который было назначено собрание комитета по этике обсерватории. Письмо Драйвера в виде скомканного окровавленного шарика валялось рядом с аппаратом. В четыре часа. Ломакс прикинул, что успеет доехать до обсерватории после встречи с Драпински.

Горный заповедник был одним из самых любимых прогулочных мест Депьюти. Там было полно собак. Пес успевал пристать ко всем сучкам, гулявшим неподалеку, за то короткое время, пока Ломакс спускал его с поводка. Иногда ему удавалось привлечь внимание какой-нибудь из них. В прошлом Ломакс постоянно ругался с хозяевами собак, оттаскивая Депьюти.

По этой причине заповедник Ломаксу не нравился, а еще потому, что он не любил ухоженную природу. По склонам тянулись дорожки, по бокам выложенные деревом, каждый дюйм был хорошо утрамбован. Через равные промежутки располагались скамейки. Местность пестрела знаками, которые указывали посетителям, в каком месте парка они находятся и какая растительность их окружает. Кэндис часто бывала тут с детьми. И если рядом с поваленным деревом с интересными наростами не оказывалось таблички, извещавшей: «Поваленное дерево», — она преспокойно проходила мимо. Табличка сообщала также название грибной плесени и множество других полезных сведений. Кэндис с важным видом читала их детям вслух.

Ломакс не собирался брать собаку с собой, но, увидев в зеркале заднего вида, с каким печальным видом пес прижал нос к калитке — хвост болтался из стороны в сторону, словно белый флаг, — не смог устоять.

— Ну ладно, ты поедешь со мной. Но если только удерешь с поводка, я оставлю тебя прямо там, — пообещал он псу.

Депьюти радостно задышал, вывалив наружу длинный язык.

День выдался солнечным, и парк был полон. Внизу на склонах, на специально отведенных полянах, играли в мяч, компании расположились на пикники. Пес рвался с поводка. Тело собаки напряглось. Депьюти жадно обнюхивал землю.

Ломакс помнил, что одетые в синюю форму смотрители патрулируют парк. Посетителям дозволялось останавливать их и задавать вопросы о букашках и цветках, которые водятся в горах. Кэндис всегда приставала к смотрителям с расспросами.

Ломакс также вспомнил, что где-то внизу на склоне прячется домик смотрителей. Он потянул Депьюти, который как раз заинтересовался сучкой, направлявшейся совсем в другую сторону, вниз по холму. Проходя мимо домика, Ломакс заглянул в окно. Карточная игра, вероятно покер, была в самом разгаре.

Он постучал в дверь, и несколько секунд спустя из двери высунулся хмурый смотритель.

— Слушаю, — недружелюбно отозвался он.

— Я ищу Джо Джонсона, — сказал Ломакс.

— А… сейчас. — Тон смотрителя изменился. — А то я уже решил, что вы собираетесь задать очередной дебильный вопрос о ядовитом плюще.

Смотритель оставил Ломакса любоваться закрытой дверью. Депьюти все еще не мог успокоиться и рвался в противоположном направлении.

— Привет, — произнес низкий голос.

Ломакс обернулся и неожиданно обнаружил, что глаза собеседника находятся на одном уровне с его. Джо Джонсон был примерно одного с ним роста. Он спокойно смотрел на Ломакса.

Ломакс представился.

— Я помогаю в расследовании убийства девушки, которая училась вместе с вами в Линдберге, — сказал он.

— Должно быть, вы говорите о Гейл Фокс.

— Могу я попросить вас уделить мне немного времени? Я хотел бы порасспросить вас о Гейл.

Молодой человек пожал плечами:

— Я расскажу вам все прямо сейчас. Это не займет много времени. Я знал ее не слишком хорошо.

Спустя минуту он вышел из домика в синей шляпе.

— Нам велят носить шляпы постоянно, — объяснил он. — Еще одно глупое правило. Идемте за мной.

Волосы Джо были подстрижены так, что все время лезли в глаза. Сейчас он прижал их шляпой и быстро шагал впереди Ломакса. Ломакса удивила уверенность юноши в себе. В возрасте Джо он двигался, слегка ссутулившись. Кроме того, стеснялся родимого пятна. Для красавца Джо таких проблем не существовало. Ломакс вспомнил, что миссис Кливер описывала его как главного сердцееда школы.

— Вы подрабатываете в заповеднике на каникулах? — спросил Ломакс.

— Да. Я учусь на медицинском в Чикаго. В следующем году учеба будет отнимать еще больше времени, так что я работаю здесь последнее лето.

Смотритель карабкался по склону над домиком. На тропинке совсем не было знаков и, соответственно, посетителей. Любопытный Депьюти следовал за Джо.

— Здесь мы почти наверняка никого не встретим, — сказал Джо. — Скрываться от посетителей — в этом мне нет равных. Нас обязывают обходить парк, вот мы и ходим там, где никого не встретишь.

— Почему?

— Через какое-то время начинаешь сходить с ума от идиотских вопросов.

— Вас учат этому на медицинском? — поинтересовался Ломакс, но Джо карабкался по крутому подъему и вопроса не услышал.

Они достигли старой деревянной скамейки, и Джо уселся на нее. Задыхаясь, Ломакс присоединился к нему. Пес тоже дышал тяжело. Ломакс сделал вид, что рассматривает городской пейзаж внизу, пока дыхание не восстановилось. На востоке виднелся Традескант, окруженный растительностью. Чуть дальше сверкали здания центра.

— Ну а теперь, — начал Джо, — расскажите мне о Гейл.

— Я думал, это вы расскажете мне.

— Кто убил ее?

— Не знаю.

— Вы детектив?

— Нет. Мачеху Гейл обвиняют в убийстве, а я помогаю ее адвокатам.

— Вот как? Мама прислала мне вырезку из газеты, где писалось об убийстве, но об этом там не было ни слова. — Он задумался. — Итак, мачеха.

— Гейл когда-нибудь говорила о ней?

— Разумеется.

— И что же?

— Что мачеха очень жестока к ней. Я особенно в это не верил, но, кажется, так оно и было.

— Закон считает людей невиновными, пока не доказано обратное, — заметил Ломакс.

— Да-да, — сказал Джо, словно о чем-то несущественном и докучном, вроде обязанности носить в заповеднике шляпу.

— Вы хорошо знали Гейл в Линдберге? — спросил Ломакс.

— Да не очень. Я хочу сказать… ну, она была не прочь познакомиться со мной поближе.

— Вы нравились ей?

— Даже не знаю, как сказать… — Джо снял шляпу, и непослушные волосы снова упали на глаза. Он смотрел мимо Ломакса. — Она, ну, вы понимаете, вроде как запала на меня.

Ломаксу вспомнился Добермен. То же самое он говорил о Мадлен, хотя она оказывала явное предпочтение датчанину. Однако Добермен был неисправимым фантазером, а Джо как-никак секс-символ школы.

— С самого начала?

— Не знаю. До старших классов я почти не замечал ее, и тогда она стала все время попадаться на моем пути. Гейл была такой обычной. Я хочу сказать… — Он посмотрел на Ломакса. — Наверное, вы уже не помните школу. Там всегда существуют группировки. Есть группа симпатичных девчонок, которые думают только о тряпках и сексе, и богатенькие сыночки, которым родители покупают крутые машины. Кроме того, умники, компьютерные гении, еще…

— Можете мне не поверить, — заметил Ломакс, задетый упоминанием о собственном возрасте, — но подобное разделение будет сопровождать вас всю жизнь. Оно только начинается в школе.

— Так вот, Гейл не принадлежала ни к одной из групп. Она как-то выбивалась из любой компании.

— Вы можете описать ее? Ее внешность?

— Да самая обыкновенная. Полненькая. А что самое печальное, она пыталась произвести впечатление. Приходила в колледж во всех этих платьях. На Мэри Бет Бартел или Джине Мартинес платья выглядели бы великолепно. А вот на Гейл… О Боже! Модные стрижки, макияж, ну вы и сами знаете. И несмотря на все это, она оставалась все той же нескладной Гейл. Никто из парней не согласился бы переспать с ней, если рядом крутились девчонки вроде Мэри Бет.

— Вы встречались с Мэри Бет? — ревниво спросил Ломакс.

В его колледже была своя Мэри Бет. Ее звали Келли Энн Реттинджер. Она так нравилась Ломаксу, что, случайно встретившись с ней на улице, он тут же поворачивал в другую сторону.

— Еще бы, — ответил Джо заговорщически и обернулся к Ломаксу. Он отодвинул упавшую прядь. — С вами так же, верно? Девчонки любят больших парней. Особенно умников. Вы ведь адвокат?

— Нет, со мной все по-другому, — ответил Ломакс, наматывая на палец поводок.

Внезапно он понял, что Джо, в сущности, прав. Будь он таким же уверенным в себе, Келли Энн вполне могла бы обратить на него внимание.

— Конечно, Мэри Бет оказалась глупой как пробка, — признался Джо, — и скоро мне надоело заниматься с ней сексом. Боже мой, в юности я был таким поверхностным.

Ломакс подавил улыбку.

— А ум Гейл не привлекал вас?

— Не в том возрасте. Я имею в виду, с умом ведь не потрахаешься. Она была такой несуразной. Вот, например, я стал президентом астрономического клуба. Гейл сразу же вступила туда. Наверное, ее привлекал и сам предмет, но совсем не так сильно, как я. Ночами мы наблюдали. Не понимаю, на что она надеялась. Что могло между нами произойти, если мы были закутаны во всю эту дурацкую одежду, да и холод стоял собачий. Она чуть не умерла от гипотермии. Страшная вещь.

Ломакс промолчал.

Джо объяснил:

— В горах можно замерзнуть даже летом, если всю ночь неподвижно сидеть и смотреть в телескоп.

— Неужели? — спросил Ломакс.

— Точно. Я подумывал о карьере астронома, но кому захочется сидеть всю ночь с отмерзшей задницей? Кроме того, мы ходили на экскурсию в обсерваторию и видели тамошних придурков.

— Я тоже бывал там, — мрачно заметил Ломакс. — Это место просто кишит придурками.

Джо снова вспомнил о Гейл:

— Она пыталась заигрывать со мной. Это выглядело так нелепо, ну, вы понимаете. Словно следовала инструкциям, вычитанным в книжке. Разве это могло меня возбудить? Чушь собачья.

— Вы когда-нибудь ответили ей взаимностью?

Джо, защищаясь, поднял руки:

— Нет! Ни за что! Клянусь! Невиновен! Исполнить главную роль в слюнявых детских мечтах такой уродины! Хотя…

— Что хотя?

— Мы разговаривали о ее мачехе. Когда отец Гейл уходил из дома, эта женщина избивала ее. А когда он возвращался, она изображала само очарование. Вот так. Я пожалел Гейл. Большая ошибка. Это только подхлестнуло ее. Она все время рассказывала мне о мачехе. В конце концов я перестал ей верить. Даже не прислушивался. Возможно, что-то в ее рассказах было правдой, а может быть, и ничего.

— Вы видели следы избиений?

— Синяки. Но она могла получить их и не от мачехи.

— Например, от матери.

— Ее мать умерла. Так грустно. Гейл тогда была совсем маленькой, а потом ей пришлось жить с мачехой. Она пыталась рассказать обо всем отцу, но он не верил ей.

На тропинке появилась группка детей. Их окружала толпа взрослых.

— О нет… — промолвил Джо.

— Смотритель! — завопил кто-то.

Джо застонал.

— Мы ищем вас по всему парку!

— У нас не хватает персонала. Смотрителей поразил какой-то таинственный вирус, — отвечал Джо, водружая на голову шляпу.

Ломакс поднялся.

— Я собираюсь встретиться с Эндрю Драпински, — сказал он. — Помните такого?

Лицо Джо вытянулось.

— Господи. Драпински. Забавный чудак. Хотя учитель неплохой.

Ломакс поблагодарил Джо за помощь.

— Мы видели яркую синюю птичку, примерно такого размера. Она редкая? — требовательно вопросила женщина.

Дети принялись спорить, насколько большой была птица.

— Если такая, как вы показываете, то это синяя сойка. Их существует множество видов, но скорее всего вы видели сойку Стеллера. Она около тринадцати дюймов в длину и кричит совершенно оглушительно.

Депьюти тянул Ломакса вниз по склону. Они миновали домик смотрителей. Карточная игра была в самом разгаре. Ломакс решил, что таинственный вирус, поразивший смотрителей, именуется покером.

Он решил прогуляться с собакой по парку, но Депьюти метался в разные стороны. Наконец — раздраженные, усталые, оглохшие от воплей детей — они присели. Ломакс слушал детские крики и любовался видом, но думал о Гейл.

Его раздражало, что Гейл лгала о смерти матери и жестокости Джулии — ее ложь была так очевидна. Ломакса озадачила история превращения Гейл. Она сражалась с собственной внешностью и, кажется, победила в этом сражении, но все усилия были перечеркнуты смертью. Ее смерть, как, впрочем, и любая другая, была внезапной, нелепой и неожиданной. Или все-таки тщательно спланированной?

ГЛАВА 26

Джоэл и Хелен ночевали у Ломакса, и, забирая утром детей, Кэндис спросила:

— Надеюсь, ты наденешь на собрание комитета свой новый пиджак?

— Нет.

— Ломакс, — голос Кэндис стал жестким, — эти люди должны увидеть, что ты относишься к их делам серьезно.

— Но повод-то смехотворный.

— Ты хочешь вернуться на работу в обсерваторию?

— Хочу.

— Тогда побрейся, надень костюм и постарайся не орать.

— Орать? Когда это я орал?

— Ты всегда орешь, когда тебе кажется, что люди говорят или делают глупости.

Ломакс с отвращением натянул пиджак. Снимая костюм в последний раз, он забыл повесить его в шкаф. Пиджак покрывала сеть морщин. Хотя для школы сгодится.

Ломакс не хотел опаздывать на встречу с Драпински, но Ким позвонила как раз в ту секунду, когда он собирался выходить из дома.

— Мои аризонские фотографии у тебя?

— Ага. Все в пятнах от пива.

— Захватишь их?

— Захвачу.

— Я говорила кому-нибудь о рисунках затмения в пещере?

— Не думаю.

— Уф. Это будет эксклюзивом для Эй-би-си. Чудесная вышла вечеринка? Все до сих пор только о ней и говорят. Добермен злится, что Мадлен уединилась с датчанином. А ты заметил Макмэхона и гида?

— Ким, я хочу привести в обсерваторию кое-кого.

— Кого?

— Коллегу Кэндис. Зовут Элисон. Довольно странная, но милая. Она оказала мне услугу, и я пообещал привести ее в обсерваторию и показать телескоп. Когда ты наблюдаешь в следующий раз?

— Пятого я работаю с немцами — они будут наблюдать на экране в Бонне. Сойдет?

— Здорово. Что они изучают?

— Шаровые кластеры.

— О, это ей понравится.

— Я имела в виду белых карликов, которые группируются внутри шаровых кластеров.

— Какой телескоп?

— Фахос. Я, Родригес и его бананы.

— Если она подъедет пораньше, покажешь ей обсерваторию?

— Конечно. Пусть подъезжает к пяти-пяти тридцати. А что в ней странного?

— Она обладает сверхчувством.

— Что, видит не хуже телескопа?

— Не видит. Чувствует. Чувствует запахи.

— Вот черт!

— Она может унюхать все. Даже то, чем ты занималась полгода назад. Даже твои мысли.

Ким сглотнула.

— Она учует, когда я последний раз ходила на исповедь?

— Вполне возможно.

— Вот черт!

Ким рассказала, что получила письмо от Артура Драхмана из Аризоны.

— А что говорят Тандра и Роуч?

— Вышло страшное недоразумение. Они решили, что риелтор продается вместе с домом. Как только я рассказала им об Артуре, они стали настаивать, чтобы мы поехали туда.

— Позвони ему, — сказал Ломакс, — и скажи, что Тандра и Роуч скоро будут.

— Но, Ломакс…

— И пусть Тандра не забудет взять с собой бритву. На всякий случай.

— Удачи на собрании комитета, Ломакс.

Ломакс позвонил Элисон-Носу, чтобы предупредить о предстоящей экскурсии в обсерваторию.

— У меня приступ мигрени, — сказала Элисон. — Прямо перед глазами завис черный диск. Утром прошел дождь, и запах мокрого асфальта до сих пор стоит в доме. Мелкий дождь всегда хуже крупного. После него остается запах мокрой земли и деревьев… такой, такой болезненный. Как вы думаете, могу я попросить соседей подрезать эти деревья?

— Вряд ли им это понравится.

— Но весной они еще и цветут.

— Наверное, поэтому их и высадили.

— Как печально, — вздохнула Элисон.

— Когда на следующей неделе поедете в обсерваторию, то чем выше вы будете подниматься, чем чище и прохладнее будет становиться воздух. Ким Фенез проведет вас в лабораторию. А когда станет темно и вокруг затрещат сверчки, вы отправитесь к Фахосу. Это один из самых больших телескопов Америки. Группа немецких астрономов будет наблюдать нечто под названием шаровые кластеры. Ким Фенез будет направлять телескоп, а они увидят картинку на экране в Германии. Она разрешит вам забраться в клетку и посмотреть в глаз телескопа. Это удивительное состояние. Вы словно окажетесь в открытом космосе.

— О, — сказала Нос без всякого воодушевления.

Ломакс почувствовал раздражение. Он устроил для нее одно из лучших удовольствий, которые знал в жизни, а Элисон ограничилась каким-то невразумительным вздохом.

— Шаровой кластер, — продолжил Ломакс, вспомнив, как после вечеринки уснул, глядя на картинку Джоэла, — звучит как собачий лай, но на самом деле это удивительное зрелище. В нашей галактике их около двухсот, и, возможно, вы увидите некоторые из них. Это группы звезд, иногда миллионы звезд, тесно прижатые друг к другу словно… — все время, пока Ломакс соблазнял ее шаровыми кластерами, Элисон молчала, — словно фейерверк, — закончил он жалко. — В них расположены самые старые звезды в галактике. Например, звезды, которые называют белыми карликами, так стары, что почти уже умерли. Наблюдая за ними, вы можете представить себе, на что будет похоже солнце, когда наш мир кончится и оно сгорит.

— О… — повторила Нос, на сей раз с мукой в голосе.

Ломакс слишком поздно спохватился — он совсем забыл, что разговоры о конце света расстраивают некоторых людей. Он добавил:

— Это случится через миллиарды лет.

— Что ж, спасибо, — так же грустно промолвила Элисон. — Надеюсь, я к тому времени поправлюсь.

Ломакс приехал в Линдберг в половине первого.

— Вы опоздали к началу урока, — сказала женщина-охранник. Она с притворной серьезностью наставила на Ломакса палец. — Уроки в летней школе начинаются в десять, и учителя очень рассердятся на вас.

— Я ищу Эндрю Драпински. Он должен ждать меня в биолаборатории.

— Туда. Вверх по ступенькам в конце коридора, затем дважды свернете.

— А вы не будете проверять, нет ли у меня с собой оружия?

Она рассмеялась:

— У вас нет оружия. Чтобы понять это, достаточно посмотреть вам в лицо.

Ломакс ощущал запахи своих школьных лет. Мел, мастика для натирания пола и еще нечто невыразимое, вероятно, тестостерон. Он начал подниматься по ступенькам. Увидел свое отражение в зеркале и выпрямился.

Коридоры были пусты. Только раз он миновал группу учащихся — они посмотрели на него удивленно. В некоторых классах шли уроки. Сквозь закрытые двери раздался смех, затем крик. Ломакс прислушался. Урок драмы. На вершине лестницы Ломакс учуял запах красок и глины. Он прошел мимо рисовального класса. Ломакс заглянул внутрь. Стены были увешаны рисунками. Учащиеся явно предпочитали кричащие цвета, несколько подростков стояли у стены и оценивающим взглядом рассматривали свои работы.

— Доктор Ломакс? — раздался голос с другого конца коридора.

Эхо отразилось несколько раз, так что Ломакс не сразу понял, что зовут именно его. Он виновато дернулся и направился к маленькому лысому человечку. Шкафчики в коридоре были заперты, оставшееся от последнего семестра объявление, написанное от руки, извещало о собрании, которое должно было состояться после уроков. Ломакс отметил, что астрономический клуб приглашал в горы, где именно сейчас сложились благоприятные условия для наблюдения ближайших галактик. Вспомнив Джо Джонсона, он спросил себя: а есть ли в клубе девушки, и симпатичные ли они? Ломакс вспомнил, как мучился из-за отсутствия девушек в астрономическом клубе своей школы.

— Это рисовальный класс. Биолаборатория здесь, — сказал Драпински, когда Ломакс подошел к нему.

Ломакса так захватили запахи лаборатории, мела и прочего, что он не сразу заметил, чем занят Драпински. Учитель вертел в руках большую стеклянную банку. Внутри банки шевелились какие-то насекомые.

— Простите, я должен приготовиться к уроку, — сказал Драпински.

Ломакс принялся рассматривать плакаты на стенах. Кровеносная система зародыша. Размножение растений. Структура нуклеиновых кислот. Анализ состояния здоровья по показаниям пульса и кровяного давления.

— Ну вот… я просто усыплю этих ребят при помощи газа, — сказал мистер Драпински. — Дрозофила. Фруктовая муха. Наверное, в школе вы тоже этим занимались. Все когда-то этим занимались.

Он щелкнул выключателем. Ломакс попытался вспомнить занятия по генетике с фруктовыми мухами, но безрезультатно.

— Спасибо, что согласились побеседовать со мной о Гейл Фокс, — начал он.

Драпински перебил:

— Не уверен, что наша беседа состоится.

— Но по телефону…

Учитель биологии не смотрел на Ломакса. Он не сводил глаз с фруктовых мух. Ломакс тоже посмотрел на них. Казалось, насекомые стали двигаться заметно медленнее.

— Я мог бы поговорить с вами — времени достаточно, но не уверен, хочу ли этого.

Мухи вели себя странно. Они постоянно сталкивались друг с другом. Несколько экземпляров уже лежали на дне банки.

— Почему?

— Вы ведь защищаете ее мачеху?

— Да.

— Вот именно поэтому.

Драпински носил очки в толстой оправе и с толстыми линзами. Он так наклонил голову, что ободки очков скрыли глаза. Ломакс сменил угол зрения, но учитель тут же отодвинулся в сторону. Ломакс решил, что он просто не желает встречаться с ним взглядом. Ломакс узнал коллегу-недотепу. Одежда Драпински казалась поношенной и плохо сидела.

Газ действовал на дрозофил, они падали на дно банки без всяких признаков жизни. Некоторые еще летали, но весьма беспорядочно.

— Всегда найдется несколько таких, которые не желают сдаваться… — произнес Драпински.

Наконец последняя муха упала на дно банки.

— Зачем вы убиваете их? — спросил Ломакс.

— Не убиваю. Они под наркозом.

Учитель открыл банку и высыпал безжизненные тела на белый лист. Они застучали по бумаге, словно капли дождя.

— Вам известно об убийстве Гейл и Льюиса Фокс? — спросил Ломакс.

— Разумеется.

— Так вот, я столкнулся с некоей проблемой. — Драпински все еще не поднимал глаз. — Я пытаюсь понять убийц и для этого собираю сведения о жертвах убийства. Но когда я начинаю спрашивать людей о Гейл Фокс, почти никто не может вспомнить ее. Я позвонил вам, вы ее вспомнили, но когда я пришел, чтобы поговорить о ней, вы отказываетесь от разговора.

— Охотно верю, что вас это раздражает, — согласился Драпински, ставя банку на стол.

Ломакс решил поторговаться:

— Давайте так: я буду задавать вопросы, а вы решите, стоит ли отвечать на них.

Драпински изобразил на лице странную гримасу. Лицо сморщилось, словно резиновое, и стало похоже на маленький белый морщинистый шарик. Очки чуть не упали на стол.

— Но… — начал он, снова гримасничая, на сей раз по-новому. Линзы очков оставались неподвижными, а плохо повязанный галстук словно ожил. — Но… я давно уже решил для себя, что эта женщина — чудовище. Как я могу помогать человеку, который берется защищать чудовище?

— Чудовище? Джулия Фокс?

Драпински кивнул.

— Как йети, — сказал он, на сей раз глядя прямо на Ломакса. — Я всегда представлял ее в виде отвратительной самки снежного человека.

Ломакс не знал, что и сказать на это.

— Наверное, — добавил Драпински, — звучит странно.

— Странно. И ненаучно.

Драпински вздрогнул. За стеклами очков трудно было определить цвет его глаз. Какой-то размытый, подумал Ломакс.

— Вы встречались с Джулией Фокс?

— Нет, но слышал о ней достаточно.

— Трудно узнать человека, основываясь только на слухах. Именно поэтому мне так трудно понять, какой была Гейл Фокс.

Ответа не последовало. Драпински прошелся по комнате, выдвинул ящик и снова вернулся на место уже со скальпелем в руке. Он начал разделять мух на две кучки. Ломакс так и не понял, каким критерием учитель руководствовался при отборе. Со стороны все мухи казались одинаковыми. Разочарованный Ломакс продолжал:

— К тому же чудовище — термин антинаучный. Не знаю, что значит это понятие для вас, но чудовище, которым вы считаете Джулию Фокс, и чудовище, убившее Гейл и Льюиса, — это не совсем одно и то же.

— А вы умеете подбирать слова, — сказал Драпински, чуть помедлив над своей работой. — Сразу видно адвоката.

— Ошибаетесь. Я астроном.

Учитель биологии поднял глаза на Ломакса и быстро-быстро заморгал.

— Я — астроном, но сейчас в творческом отпуске и помогаю в расследовании убийства. Разве это не доказывает, что и вы способны ошибаться в людях, не так ли, мистер Драпински?

Учитель улыбнулся. Лицо и часть лысины при этом сморщились.

— Вы совершенно не знали Гейл? — спросил он. — А ей бы понравилось беседовать с вами — она увлекалась астрономией. Как и множеством других вещей. У нее был живой ум исследователя. Не удивлюсь, если Гейл состояла членом здешнего астрономического клуба.

Ломакс молча ждал продолжения.

— Вам не понравится то, что я скажу, — заметил Драпински. — К тому же времени мало. Вы опоздали. На тридцать минут.

— Простите, — сказал Ломакс.

— Хм, — произнес Драпински. Судя по тону, прощать он не собирался. — А по какой причине вы опоздали?

— Принести вам записку от матери?

— Мне хотелось бы узнать причину.

— Когда я выходил из дома, зазвонил телефон.

— Это был очень важный звонок?

Ломакс подумал.

— Наверное, нет, — признал он. Определенно нет. Сегодня вечером он так или иначе увидит Ким в обсерватории. Тогда он мог бы и договориться о визите Элисон. — Простите, — сказал он. — Я всегда стараюсь успеть, но всегда опаздываю. И ничего не могу поделать с этим.

— Хм-м-м, — снова пробурчал Драпински.

Наступило молчание. Учитель продолжал раскладывать мух на две кучки.

— Чем вы занимаетесь? — не выдержал наконец Ломакс.

— Отделяю мутантов от чистых. Наркоз продлится одиннадцать минут. — Затем неожиданно Драпински заговорил: — Гейл здорово справлялась с этой работой. Она была очень талантливой ученицей и часто помогала мне в лаборатории. Она приходила с коричневой сумкой во время ленча и помогала готовить опыты. У меня есть свой метод работы в лаборатории. Цель, способ, результат, вывод. Гейл все схватывала на лету. Методология очень важна. Гейл умела работать с результатами опытов. Ее выводы были блестящими. Графики, таблицы, расчеты — все тщательно анализировалось. А результаты свидетельствовали об остром уме.

— Прямо-таки отчет об успеваемости, — заметил Ломакс.

Драпински показал рукой на один из графиков. Пересекающиеся линии напоминали большое насекомое. При ближайшем рассмотрении Ломакс увидел, что это генетическая карта. Линии связывали гаметы бабушек, дедушек, родителей и детей. Сбоку объяснялся смысл эксперимента.

— Это сделала Гейл? — спросил Ломакс.

Драпински кивнул.

Ломакс никак не ожидал подобного.

— Правда?

— Разумеется. — Драпински наслаждался изумлением Ломакса. — Это работа по изучению способа передачи наследственной красно-зеленой слепоты. Триста семей на протяжении трех поколений. К сожалению, исследование основывалось только на опросах, поэтому контрольный тест показал вероятность в шестьдесят пять процентов. Подробности эксперимента приведены в приложении. Исследование доказывает, что аллель цветной слепоты передается по наследству и зависит от пола…

График усложнялся. Ломакс заметил слова «цель, способ, результат, вывод». Он рассматривал почерк. Мелкий, все буквы написаны с одинаковым наклоном. Аккуратный. И форма, и содержание свидетельствовали о научном складе ума.

— Триста семей. Она проделала большую работу, — сказал Драпински. — Гейл заставляла меня раздавать опросные листы на собраниях родительского комитета. Родители заполняли, ученики — почти никогда.

— Ее привлекала генетика?

— Для талантливого ученика генетика — чистое наслаждение. На уровне школы в генетике есть своя стройная логика. Наверное, Гейл испытывала интерес к генетике из-за своей матери.

Ломакс помедлил.

— Вы встречались с ее матерью?

— Вы многого не знаете о Гейл. Ее мать умерла, когда Гейл была совсем ребенком. Трагично. Гейл всегда переживала, что болезнь, убившая ее мать, передается по наследству.

— Это она вам сказала?

— На годовщину смерти матери она надевала в школу бриллиантовую брошку. Гейл всегда боялась, что ее украдут, но все знали, по какому поводу надета брошка, и не трогали ее. Это единственная память, которая осталась у Гейл от матери.

Ломакс присел.

— Почему она проводила перемены здесь, а не вместе с друзьями-одноклассниками?

— Возможно, у нее не было друзей. Возможно, именно я был ее другом.

— Вы?

— Отчасти.

Драпински завершил разделение мух по кучкам. Высыпал одну из них в банку. Затем написал на листке бумаги: «Чистые» — и, засунув листок внутрь банки, плотно закрыл ее.

— Вы женаты?

— Да.

— Давно?

— Одиннадцать лет. Отвечаю на следующий вопрос — детей нет.

— В вашей дружбе с Гейл было что-нибудь… необычное?

— Да.

— Вы часто оставались с ней наедине?

— Вы хотите сказать, что это неестественно? Но Гейл была не такая, как все.

— Почему?

Впервые Драпински посмотрел прямо в глаза Ломаксу.

— Послушайте, — сказал он, — у нас не было сексуальных отношений. Но я любил ее. В школе полно богатеньких деток. Они считают, что именно им принадлежит весь мир. Некоторые девушки почти взрослые, сексуально зрелые. Этакие красотки…

Он замолчал. Ломакс подумал о Мэри Бет, Джине и Келли Энн.

— То есть я хочу сказать, что здесь порой бывает настоящий показ мод. Так вот, эти девицы меня нисколько не интересуют. Мне нравятся подростки, которые умеют смущаться, у которых полно вопросов, они все время совершают ошибки, постоянно испытывают неуверенность в себе. Вот такой и была Гейл.

— Почему?

— Почему они мне нравятся? — На мгновение Драпински показался Ломаксу уязвленным. — Наверное, я и сам задержался в этом возрасте. Обычно моя жена так и говорит.

— Работы Гейл кажутся вполне зрелыми, — заметил Ломакс. Он все еще находился под впечатлением графика, висящего на стене.

— Интеллектуально она была вполне зрелой.

— Интересно, почему она подружилась именно со своим учителем?

— В этом не было ничего сексуального, — повторил Драпински.

— Ну а о чем вы, к примеру, говорили?

— Жена часто называет меня Департаментом бесполезной информации. Меня интересует все на свете. И Гейл была такой же.

— Ну, например?

Драпински нетерпеливо вздохнул.

— Черные дыры. Жизненный цикл тли. Гидролокация у китов… да все на свете.

— И особенно генетика.

Драпински сложил оставшихся мух в другую банку, написал: «Мутанты» — и плотно закрыл ее.

— Кроме того, ее всегда увлекали мотивы поведения. Гейл хотела знать, почему животные и люди ведут себя именно так, а не иначе. Она изучала поведение в классах, поведение учеников с точки зрения биологии. Гейл проделывала эксперименты над целыми классами, а они даже не догадывались об этом. Цель, способ, результат, вывод. И все это на таком сложном объекте, как школьники. Некоторые старшекурсники считали, что это не научный, не лабораторный подход, но Гейл доказала свою правоту. Этот метод она могла применять везде.

— Однако ведь случается, что ученицы влюбляются в своих учителей, — осторожно заметил Ломакс.

Драпински откинул голову назад и издал звук, который Ломакс не сразу признал за смех.

— Гейл не была влюблена в меня, — сказал он.

Наверное, Драпински сам был влюблен в Гейл. Непонятно почему, но учитель покраснел.

— Она снится вам? — спросил Ломакс, вспомнив о Хегарти.

— Да.

— Часто?

— Да. И до своей смерти она часто снилась мне.

— И что она делает в ваших снах?

— Обычно Гейл одета в одно и то же платье. Это все, что я помню.

— Ее настоящее платье?

— Да. Синее. У нее было много платьев синего цвета.

— Она надевала это платье в лабораторию?

— Нет.

— А куда?

— Наверное, в нем я видел Гейл в последний раз. В коридоре, рядом с ее шкафчиком. После уроков. Шло собрание учителей. Научная секция. Глава секции — химик. Обычная история — все средства шли на химию, а биология совсем не принималась в расчет. Я разозлился. Потому и ушел с собрания. А в коридоре увидел Гейл. Она стояла прямо здесь в этом своем синем платье.

— Что она сказала?

— Она смотрела на меня и улыбалась. Наверное, сказала: «Привет» — или что-то вроде того.

— А вы?

— Что-то ответил. Затем замолчал. Не помню, что еще она сказала. И момент для разговора был упущен. Я вышел из здания. Зачем-то хотел успеть домой до прихода жены. Отыграть несколько очков в нашей бесконечной семейной войне. Я почти не вспоминал об этой встрече, пока не стал видеть сны про Гейл, и в них она всегда носила это платье.

— Сейчас вы жалеете, что не остановились тогда и не поговорили с ней?

Драпински делал вид, что готовит что-то на столе, но Ломакс видел, что он просто перекладывает вещи с места на место. Ломакс мог поклясться, что одиннадцать минут давно истекли, а мухи все так же неподвижно лежали на дне банок. Ломакс спросил себя, не должен ли напомнить об этом учителю, но Драпински глубоко задумался над его последним вопросом. Лицо снова стало похоже на сморщенный шарик. Очки скривились.

— Что бы вы сказали ей? — настаивал Ломакс.

— Я сказал бы ей: «Гейл, зачем? Что, черт возьми, происходит?»

Ломакс ждал продолжения, но Драпински, казалось, снова переживал разговор, который так и не состоялся у него с Гейл.

— Что ты делаешь? Скажи мне, ради всего святого!

Ломакс тихо спросил:

— Она была хорошенькой в этом своем синем платье?

— Хорошенькой! — взорвался Драпински, взмахнув руками и столкнув одну из банок. В банке лежал листок с надписью: «Чистые». Даже толчок не воскресил обитателей банки. — Она выглядела ужасно! Вызывающе!

Банка покатилась по столу. Драпински не обращал на нее никакого внимания. Ломакс поймал банку у самого края стола.

— Это платье совсем не шло ей. Одно из тех нелепых платьев, которые она носила в последнее время. На несколько размеров меньше ее настоящего размера. Она совсем не была худенькая. Платье уродовало ее. Гейл коротко подстригла волосы. Якобы стильная стрижка. На самом деле она только подчеркивала пухлые щеки и толстую шею. Плюс она перекрасилась в блондинку, а корни отрастали черным. Затем этот макияж, который должен был превратить ее в красотку. Гейл безбожно заигрывала со мной. В тот день она посмотрела на меня сквозь ресницы и сказала так жеманно: «Привет». Что я мог сделать? Послать все к черту!

Ломакс осторожно поставил банку на стол. Мухи перекатились в другую сторону. Ломакс был уверен, что они мертвы.

— Она заигрывала с вами?

— По привычке. Без всяких намерений.

— Но вы же были друзьями и…

— Мы были друзьями в самом начале. Много разговаривали. Она доверяла мне. Делилась секретами. Несмотря на то что она умерла, я не расскажу их вам, потому что Гейл доверяла мне. Вы можете в это поверить? Нет, видимо, вы считаете, что тут скрывается что-то грязное.

Ломакс понимал, что за агрессивностью Драпински стоит боль.

— Я могу в это поверить и не собираюсь выпытывать у вас секреты Гейл. Я просто пытаюсь понять, почему со временем вы стали для нее чужим человеком.

Выражение на лице учителя стало другим.

— Она изменилась.

— Выросла?

— Нет. Она изменилась, и в этом виновата ее мачеха.

Джулия говорила, что помогла Гейл измениться. Ломакс сказал ей тогда, что нельзя никого изменить. А Джулия взъерошила его волосы и заметила, что он слишком пьян.

— Я не верю, — Ломакс прочистил горло, — что один человек может изменить другого.

— Вам придется поверить, — ответил Драпински. — Потому что Гейл изменилась, и виной всему женщина, которую вы защищаете.

— Но как можно изменить кого бы то ни было?

— Когда Гейл пришла в колледж, она совсем не была привлекательной в обычном смысле этого слова. В ней было что-то особенное, но я уверен, что многие люди назвали бы ее незаметной, никакой. Многие, но не я. Она была простой и нежной, она была самой собой. А мачеха решила сделать из нее еще один клон.

— Каждая девушка хочет быть хорошенькой. Для этого не обязательно иметь мачеху.

— Джулия Фокс стала применять к Гейл какую-то садистскую методику. Какие-то деревянные пластинки на спине, чтобы сделать походку ровной. Гейл приходила в школу в жутких платьях, в которых едва могла вздохнуть. Она обрезала волосы и изменила их цвет. Села на изнурительную диету, хотя втайне продолжала объедаться какими-то леденцами, поэтому не слишком быстро сбрасывала вес. Кроме того, она постоянно хромала, потому что мачеха велела ей носить слишком тесные туфли. Зачем? А потому что маленькие туфли должны были остановить рост ноги — на самом деле у Гейл были довольно крупные ноги. Ей приходилось постоянно семенить, вместо того чтобы ходить свободно. Эти туфли просто калечили ее, но всем вокруг было наплевать.

Ломакс отпрянул. Казалось, ярость Драпински была направлена прямо на него.

— Кроме вас, никто этого не замечал?

— Кроме меня, никого это не волновало.

— А как же ее отец, мистер Драпински?

— Ему не было никакого дела. Однажды я рассмотрел ее ноги. Туфли так натерли их, что ноги походили на цыплячьи лапки. Они кровоточили. Кровь просто сочилась из-под кожаных ремешков. Тем не менее туфли Гейл носила дорогие. Жена сказала, чтобы я не вмешивался, но я все равно решил позвонить ее отцу. Этакий стильный дорогой адвокат — его совершенно не интересовало, что происходит с дочерью. Он вел себя так, словно я какой-то сумасшедший, который непонятно почему толкует ему про обувь Гейл.

— После этого она перестала носить эти туфли?

— Перестала. Но ведь отец должен был заметить, что Гейл не могла ходить от боли. Я больше не хотел ничего знать о ее семье. Я просто сказал ей: «Гейл, ты замечательная, тебе не нужно меняться. Не слушай Джулию. Она не права. Твои ноги не такие уж большие. У тебя красивый цвет волос. Тебе незачем носить эту одежду. И не важно, сколько ты весишь. У тебя красивая походка. Будь собой».

Говоря это, Драпински смотрел куда-то в пустоту. Ломакс решил, что он обращается к Гейл. Лицо учителя разгладилось. Голос звучал жалобно. Он словно просил прощения.

— Это помогло? — спросил Ломакс.

— Нет.

— Она не послушалась вас?

— Мачеха имела на нее слишком сильное влияние.

— Почему?

— У Гейл ведь не было матери. Наверное, хотела угодить мачехе. Не знаю. Если бы вы слышали, как Гейл говорила о ней. Я сказал: «Гейл, если бы Джулия носила туфли меньшего размера, она бы изуродовала свои ноги». А она ответила: «Джулия держит спину прямо, поэтому ее вес распределен равномерно. Одна нога ступает в след другой. На снегу ее следы представляли бы собой прямую линию. Она держит равновесие. Джулия делает короткие шажки и держится прямо».

Ломакс едва удержался, чтобы не кивнуть. Это было действительно так. Он часто восхищался походкой Джулии.

Драпински продолжал:

— Вот поэтому я и решил, что Джулия — отвратительный йети. Я всегда представлял ее в виде цепочки следов на снегу. Разумеется, четкой и прямой.

— Я не понимаю, как Джулия могла заставить Гейл измениться, — сказал Ломакс.

— Запугиванием. Вначале она давила на Гейл психологически, хотя, как мы видим, иногда это заканчивалось физическим насилием. В любом случае то был жестокий опыт. Особенно потому, что у Гейл не было никакой надежды стать привлекательной в обычном понимании этого слова.

Мужчины молча посмотрели друг на друга.

— Она перестала приходить в лабораторию? — спросил Ломакс.

— Да. После того разговора. После того, как я плохо отозвался о мачехе. Я был таким глупцом. Я совершил ошибку. Я не должен был критиковать Джулию. Я должен был просто помочь Гейл. Она еще посещала мои уроки, но семестр закончился, а потом я уже не читал ей лекций.

— Кто рассказал вам, что мать Гейл умерла?

— Гейл. Мать умерла, когда она была совсем маленькой. Она рассказала мне все. Ужасная история. Просто трагедия.

— Благодарю вас, — произнес Ломакс, вставая. — Спасибо, что уделили мне время.

— Вы же не поверили ни одному моему слову, — заметил Драпински устало.

— Я верю вам. Но я не верю Гейл.

— Вы думаете, она делала вид, что ее ноги кровоточат?

— Я думаю, она делала вид, что в этом виновата Джулия.

— Нет. Нет, она была честным ребенком. Очень честным.

Ломакс покачал головой.

— Почему вы ей не верите?

Ломакс молчал. Он пытался избежать взгляда учителя, но Драпински смотрел прямо на него.

— Давайте же говорите. Что я сказал такого, что заставило вас сомневаться в честности Гейл?

Тон Драпински был вызывающим. Он словно хотел, чтобы Ломакс причинил ему боль. Все это время, пока Ломакс молчал, учитель пристально смотрел на него. Наконец Ломакс не выдержал:

— Ее мать не умерла. Она живет на окраине города в кондоминиуме, где ей обеспечен специальный уход. Она алкоголичка.

Лицо Драпински снова стало превращаться в маленький шарик из теста. Рот почти скрылся за щеками. Ломакс заметил:

— Это обычная подростковая фантазия.

Драпински не слушал его — он глубоко ушел в свои мысли. Ломакс не стал говорить учителю, что тот дал мухам слишком большую дозу газа и они все передохли. Скоро Драпински и сам это увидит.

* * *

Ломакс провел в школе больше времени, чем намеревался. Даже при отсутствии машин на дороге он опоздал бы в обсерваторию не меньше чем на полчаса. А если бы остановился у телефонной будки, чтобы предупредить о своем опоздании, то приехал бы еще позже. После обеда количество машин на дороге увеличилось. Выбравшись за город, Ломакс поддал газу, но преодолевать крутые повороты горной дороги на скорости оказалось не под силу его пикапу. Мотор стонал. Ломакс впервые осознал, как скособочена его машина. Даже на ровной дороге его бросало из стороны в сторону, словно спичку в коробке.

Он ехал по знакомой дороге, приветствуя дорожные знаки и виды. Путешествие могло бы вызвать приступ ностальгии, но Ломакс не получал от него никакого удовольствия. Он опаздывал, ему придется извиняться, к тому же предстоящее собрание должно решить его дальнейшую судьбу. Йорген предложил Ломаксу работу в Колорадо, но он хотел работать в Калифорнии, деля свое время между обсерваторией и домом. Он не хотел удаляться от Джулии и детей. Он хотел сегодня вечером встретиться с Джулией. Хотел коснуться ее. Рассказать об Эндрю Драпински. Хотел, чтобы она убедила его в том, что пыталась изменить Гейл совсем не так жестоко, как считал Драпински.

Мимо проезжали машины туристов — они возвращались из обсерватории. Когда Ломакс наконец добрался до места, парковка наполовину опустела. Знак извещал, что на ночь парковка закрыта для посетителей. Другой знак расписывал подробности празднования затмения. Ломакс успел заметить, что событие именовалось Большим уходом солнца. Он радостно окинул взглядом корпуса и припустил к административному зданию.

— Простите, — сказал Ломакс секретарше Драйвера.

— Они ждут вас, — зловеще промолвила секретарша, ведя его в комнату для заседаний.

За круглым столом — кофе и бумаги — сидели Диксон Драйвер, Добермен, глава физического отделения в Традесканте, женщина, которую Ломакс не знал, и, к его изумлению и немалому удовольствию, Хопкрофт.

Драйвер нарочито торжественно посмотрел на часы:

— Вы опоздали на сорок пять минут, доктор Ломакс.

Ломакс извинился. Он надеялся, что они заметят, что от бега через стоянку его дыхание сбилось. Он взглянул на Хопкрофта, который так комично изогнул бровь, что Ломакс едва удержался, чтобы не прыснуть от смеха.

— Ну что ж, раз пришли, так садитесь.

Диксон Драйвер нетерпеливо махнул рукой на пустое кресло. На столе Ломакс обнаружил копию своего письма, которое написал в ответ на требование Драйвера выдвинуть обвинение. Ломакс кивнул Добермену — тот едва ответил на его кивок — и профессору Клагману с физического отделения, который заулыбался в ответ. Клагман часто приглашал Ломакса читать лекции и сам часто присутствовал на них. Драйвер представил профессоров Энджел и Хопкрофта в качестве членов комитета по этике университета, который сотрудничал с комитетом по этике обсерватории. Люси Энджел преподавала на философском.

В центре стола стояла ваза с цветами. Ломакс заметил, что Хопкрофт поглядывает на них.

— Вряд ли вы обидитесь, что мы начали обсуждение без вас, — сказал Драйвер.

— Не обижусь. Но я удивлен, что здесь нет профессора Берлинза, — ответил Ломакс.

Члены комитета уставились на него. Хопкрофт воспользовался возможностью выдернуть цветок из вазы. Драйвер переместил свою бабочку справа налево.

— Разве он не должен присутствовать? — спросил Ломакс.

— Кажется, вы не понимаете, — раздраженно заметил Драйвер, — что здесь обсуждают ваше будущее, а вовсе не профессора Берлинза.

— Он вернется в обсерваторию в сентябре?

— Это отдельная тема. — Раздражение Драйвера росло. — Комитет собрался, чтобы установить, было ли ваше поведение этичным или нет. И в какой степени оно было неэтичным. А также сможете ли вы продолжить работу в обсерватории.

— Вот как, — сказал Ломакс.

Хопкрофт закашлялся и наклонился вперед, разминая цветок в огромной ладони.

— Доктор Ломакс, а почему вы так беспокоитесь о вашем коллеге? Меня это удивляет. У нас есть свидетельства, что вы пытались сокрушить его репутацию?

— Нет, — ответил Ломакс, — все не так.

— Нет? — Глаза Хопкрофта расширились. Он повысил голос: — Нет?

Вмешалась Люси Энджел:

— Давайте выслушаем доктора Ломакса. Пусть он сам расскажет, что случилось.

Драйвер выпрямился в кресле и сложил ладони.

— Я как раз собирался попросить доктора Ломакса сделать это, — с досадой проговорил он, — когда он затеял отвлекающий маневр с профессором Берлинзом.

Хопкрофт откинулся в кресле, подкинул цветок и поймал его одной рукой.

— Что ж, доктор Ломакс, — сказал он, — валяйте.

ГЛАВА 27

Когда Ломакс вышел из комнаты заседаний, уже стемнело. Он оставил членов комитета обсуждать этические вопросы своего поведения, сорвал с шеи галстук и пешком направился через стоянку. В кафетерии он обнаружил Ким, и пока та изображала потрясение при виде его нового костюма, кивал старым знакомым и искал глазами Джулию.

— Наверное, она в спортзале, — сказала Ким, даже не уточнив, кто именно — было очевидно, кого высматривает Ломакс.

Он рассказал ей, кто входит в состав комитета по этике. Казалось, члены комитета слушали его объяснения вполне доброжелательно. Только Драйвер так и не растаял, и, вероятно, подстраиваясь к нему, Добермен также держался холодно.

— Ты сказал им, что это я во всем виновата?

— Нет.

— Ты упоминал мое имя?

— Нет. Я сказал «коллега».

— Ты привез мои аризонские фотографии?

— Вот они. Но я забыл покрывала.

Ким сделала страшное лицо и провела пальцем по горлу:

— Тебе конец. Если Эйлин Фрайл заглянет сюда, ты пропал.

Чтобы не попасться на глаза Эйлин Фрайл, Ломакс поспешил укрыться в комнате Джулии. Она открыла дверь и широко улыбнулась Ломаксу. Джулия только что вышла из душа — на ней была мешковатая футболка. Она закрыла за ним дверь, и Ломакс втянул носом воздух, ощутив запах ее губ, шеи и ушей.

— М-м-м, — протянул он.

Элисон-Нос научила его обращать внимание на запахи. Джулия пахла превосходно. Чистотой и свежестью. Она позволила Ломаксу поцеловать мочки ушей, коснуться волос и положить руку на талию. Джулия не стала расспрашивать его о собрании комитета по этике.

Ломакс лежал на кровати, а Джулия варила ему кофе. Ему представился случай рассмотреть комнату. Джулия постаралась как-то разнообразить простое убранство. Все та же дешевая и потертая мебель, но она заменила покрывала Эйлин Фрайл на свои — персикового цвета. Ломакс понюхал и их. Покрывала пахли Джулией.

Его удивили книжные полки. Здесь были книги по европейской истории и истории Древнего Египта. Несколько биографий, произведения По и Фицджеральда, какие-то детские книжки. До его прихода Джулия читала описание плавания капитана Кука в Австралию. Книга лежала на столике рядом с кроватью.

Джулия увидела, что Ломакс рассматривает книгу, и покраснела.

— После знакомства с тобой я поняла, какая я глупая, — объяснила Джулия.

— Ничего ты не глупая, — не согласился Ломакс, пытаясь затащить ее на кровать.

Джулия с улыбкой сопротивлялась. Она села в кресло рядом с кроватью. Ломакс взял ее руки в свои.

— Я не получила никакого образования. Даже детских книжек не читала. Здесь в свободное время я пытаюсь наверстать.

Она снова покраснела. Глаза сияли бездонной синевой.

— Ты должна пойти учиться в колледж, — сказал Ломакс.

— Ну… я… я еще не готова. Не у всех хватает ума, чтобы учиться в колледже.

— Только не у тебя. Кто сказал тебе, что ты глупая? Отец?

— Ему не нравились умные женщины.

— А Льюису?

— Он тоже не любил умных. Только рядом с тобой я захотела вернуться в школу, Ломакс.

Он сел на кровати и поцеловал ее. Джулия склонила голову. От смущения лицо ее запылало.

Заглянув Джулии через плечо, Ломакс увидел на стене информационный бюллетень. Такой бюллетень висел в каждой комнате. В нем печатались различные объявления о событиях в обсерватории, но на том, что висел в комнате Джулии, сверху был приколот снимок собаки. Становилось ясно, что хозяйку совсем не интересовали новости обсерватории, а вот снимком собаки она, напротив, весьма дорожила. Собакой оказался Депьюти.

— Откуда он у тебя?

— От Ким. Одна из ваших аризонских фотографий.

Ломакс внимательно рассматривал фотографию. Вероятно, Ким сделала ее в Музее ковбоев. Депьюти лаял на фотографа. Чья-то рука успокаивающе гладила собаку.

— Смотри, а ведь это я!

— Знаю.

— Когда-нибудь здесь будет висеть мой портрет, а не просто фотография руки.

Джулия улыбнулась, но ничего не сказала. Ломакс посмотрел на ставшие знакомыми лица семейства Фокс на противоположной стене. Разумеется, пока он ничем не заслужил, чтобы на их месте висела его фотография. Ломакс смутился и, чтобы скрыть неловкость, поднялся и подошел к стене. Все тот же свадебный снимок: Льюис, Гейл и Ричард. Что-то смущало его. Что-то, виденное неоднократно, но лишь теперь привлекшее внимание.

— Джулия…

— Что?

— На свадьбе… ты надевала брошку…

Она подошла к Ломаксу.

— Вот эту? — Палец уперся в сверкающие грани, отразившие улыбку новобрачной.

— Она твоя?

— Подарок Льюиса. Не совсем свадебный. Он подарил ее мне, когда делал предложение.

— Это бриллиант?

— Да.

— А Гейл носила ее?

— Гейл? — Джулия бросила на него быстрый взгляд, немного помолчала. — Иногда, — наконец ответила она.

— В школу?

— Наверное. Возможно. Не помню, зачем она носила ее. Меня это не слишком радовало, но Гейл всегда возвращала брошку.

— Сегодня я был в ее школе, — сказал Ломакс.

— В Линдберге? Зачем?

— Встречался с одним учителем, который помнит ее.

Джулия медленно кивнула. Неожиданно без всякой причины оба почувствовали напряжение.

— И что? — слабым голосом поинтересовалась Джулия.

Она выглядела такой ранимой, и Ломакс почувствовал себя грубияном.

— Он считает, что ты изменила Гейл. В этом он с тобой согласен. Вот и все.

Ломакс попытался смягчить голос, но тут же почувствовал, что Джулии больно. Она напомнила ему птичку, случайно залетевшую в дом. Он пытался поймать ее, чтобы выпустить, а бедняжка, не понимая его намерений, билась и трепетала от ужаса. Однажды такая птичка умерла у него в руках.

— Нет… — теперь она шептала, — это не все. Я увидела это по твоему лицу, как только ты вошел в комнату.

Ломакс замотал головой.

— Ты начал с вопросов обо мне, Гейл и Льюисе. Ты что-то узнал. И это беспокоит тебя.

— Да нет же, все не так.

— После каждого разговора с людьми, причастными к этому делу, ты меняешься. — Голос Джулии задрожал.

— Я не меняюсь, Джулия. Никогда не менялся и впредь не собираюсь.

— Этот учитель говорил обо мне такое…

— Я никогда не поверю дурным словам о тебе.

— Разумеется, тебя мучает вопрос: правду ли он сказал? И ты окольными путями решил выведать это у меня.

— Нет.

— Ты похож на кота, который возвращается с охоты, принося добычу в виде крыс, мышей и прочих гадостей, и оставляет ее на пороге дома…

— Нет!

Ломакс взял Джулию за запястье. Она попыталась вырвать руку, но он не отпускал. Джулия сопротивлялась. В глазах застыла такая грусть, что Ломакс не решался смотреть ей в лицо. Они стояли на ковровом покрытии. Джулия произнесла:

— Вся моя жизнь стала предметом для осуждения. Все мои ошибки.

— Не было никаких ошибок.

Печальное выражение словно застыло на лице.

— Гейл. Я признаю, что была не права.

Ломакс присел на кресло рядом с кроватью.

— Все совершают ошибки.

— Из меня вышла плохая мачеха.

— Ты была всего лишь на несколько лет старше Гейл. Ты не могла стать для нее матерью.

— Я никогда и не пыталась. Но она казалась такой простой и неотесанной. Льюис совсем не обращал на нее внимания. Она всегда искала его расположения, а он просто не замечал ее. Хотя иногда, видит Бог, он прислушивался к ней.

— Ты делала это из лучших побуждений.

— Я посадила ее на диету. Показала, как держать спину прямо. Помогала выбирать одежду. Научила пользоваться косметикой. Я отвела Гейл в лучший салон в городе. И ей все это нравилось. Гейл задавала вопросы. Но все зашло слишком далеко. Я не должна была делать всего этого.

— Ты просто хотела помочь.

— Не нужно было делать этого, Ломакс. Встретив тебя, я это поняла.

— Нет, помогать — правильно.

— Когда я встретила тебя… помнишь, когда ты в первый раз пришел ко мне домой? Я собиралась дать тебе адрес клиники пластической хирургии, чтобы они удалили родинку. Помнишь?

— Да.

— Я думала, что это просто пятно и его следует удалить.

Джулия протянула руку и очень нежно коснулась его лица.

Ломакс почувствовал, что она гладит Крабовидную туманность. Сегодня утром он побрился. Ломакс почти не ощущал прикосновения пальцев Джулии.

— Ты сказал тогда, что родинка — часть тебя. Сегодня я это понимаю. Она часть тебя, поэтому я люблю и ее.

Непрямо, осторожно выбирая слова, Джулия признавалась ему в любви. Ломакс таял от удовольствия.

— А знаешь, — продолжила она, — я пыталась помочь похудеть и Ким. Разве не ужасно? Я рассказывала ей, как сбросить вес, предлагала одежду, и… и все это неправильно, Ломакс.

— Да нет же…

Пальцы Джулии все еще касались родимого пятна. Ломакс взял ее руку в свою. Рука Джулии почти полностью скрылась под его ладонью.

— Я была плохой мачехой и женой. А теперь меня будут судить, — промолвила Джулия.

Ломакс спускался по горной дороге. Впервые за несколько месяцев он внутренне расслабился. Джулия любит его. Он поворачивал руль то вправо, то влево, и эти ритмичные движения успокаивали, словно танец. Джулия любит его. Неверие, ревность — все предшествующие месяцы постоянное электрическое напряжение лишало Ломакса покоя. Джулия любит его. Все страдания остались позади.

Он проезжал мимо горных склонов, древних каменных образований, остатков гранитных глыб, некогда взорванных при прокладке дороги. Ломакс снова вспоминал знакомое шоссе. В памяти возникали повороты и изгибы. И когда в свете фар появился горный лев, эта картина тоже показалась ему странно знакомой. Лев помедлил, глядя на машину. Затем исчез. На сей раз Ломакс остановился и выключил фары. Тьма сразу же стала непроглядной. Он вышел из машины и посмотрел на лежащую перед ним долину, сейчас невидимую. Ломакс прислушался — потрескивал остывающий двигатель. Он хотел услышать шорох, издаваемый горным львом, но, видимо, зверь был уже далеко или, подобно самому Ломаксу, замер в темноте ночи. А возможно, двигался совершенно бесшумно.

Ломакс посмотрел вверх. Большой Пес, Орион, Семь Сестер. Подростком он решил изучать Плеяды. Вначале казалось, что в кластере всего семь звезд, однако, используя более сильные телескопы, Ломакс вскоре обнаружил, что кластер гораздо глубже и сложнее. Он снова стал изучать его несколько лет назад в рамках исследования туманности, проводимой Берлинзом, и снова Плеяды заворожили его своей красотой. Кластер состоял из юных звезд, столь горячих, что они пылали синим, подсвечивая газ, окружавший их.

Он снова любовался ими. Звезды ничуть не изменились со времен его детства, но никогда еще Ломакс не смотрел на них с таким чувством. Он еще раз нежно и пристально вгляделся в небо, затем продолжил медленный спуск.

Дома ждали пес и стрекот сверчков. Френсис приглашала его встретиться завтра, несколько сообщений оставил Джеферсон. Его научный руководитель должен получить работу через две недели. Профессор уже прочел ее? Ломакс застонал. Он уже искал распечатки, но так ничего и не обнаружил. Ломакс снова взялся за поиски. Он перевернул в своем логове пачки бумаг и счетов и нашел письмо Гейл, все еще не распечатанное. Он собрал письма и рекламные листки, которые Хомер дал ему в прошлый раз, и сложил у двери, чтобы не забыть на завтрашнюю встречу с Френсис. Депьюти, который тоже любил письма, принялся кататься по ним. Ломакс продолжил поиски.

Он хотел позвонить Джулии, чтобы пожелать ей спокойной ночи, но решил, что она уже спит. Он и сам ощущал, что готов провалиться в глубокий сон. Ноги словно налились свинцом. Наконец, когда Ломакс окончательно зарылся в бумагах, раздался звонок.

— Я хотела удостовериться, что ты добрался до дома — дорога такая извилистая, — нежно сказала Джулия.

Раньше она никогда не звонила, чтобы узнать, благополучно ли он доехал.

— Я добрался и думаю о тебе, — ответил он.

* * *

Ломакс не помнил сна, который разбудил его на рассвете, но проснулся он весь в поту, а сердце бешено колотилось. Он чувствовал возбуждение, словно всю ночь с кем-то воевал. Листки бумаги усеивали пол. Словно некая злобная сила, пока он спал, унесла его вновь обретенную уверенность в себе.

Он лег на постель, пытаясь успокоиться, но чувство тревоги не ушло вместе с остатками сна. Ломакс знал, что Джулия любит его, но мысль эта почему-то не утешала. Будущая жизнь представлялась ему все более туманной. Через две недели должен начаться суд. Все лето Ломакс трудился ради блага Джулии, но так и не приблизился к пониманию мотивов настоящего убийцы. Она оставалась единственной подозреваемой. И даже адвокаты, которым она платила, про себя были уверены в ее виновности. Суд вполне мог вынести обвинительный приговор.

Сверху что-то загрохотало. Ломакс понял, что с ветки на крышу спрыгнула белка.

Когда он подъехал к «Сэш Смит», рядом с домом проходило представление из старинной жизни. Дорогу перекрыли, а разряженные мужчины и женщины предлагали прохожим воздушные шары и конфеты. Разукрашенный механический органчик играл сам по себе, наполняя воздух веселыми звуками. За доллар можно было проехаться по улице в повозке. Чертыхаясь, Ломакс искал место для парковки, пробиваясь сквозь толпу. Он не просто слегка задержался, а безнадежно опоздал.

Адвокаты уже сидели за столом. Когда Ломакс опоздал на заседание комитета по этике, присутствующие встретили его появление с разной долей облегчения и благожелательности. Здесь только Марджори удостоила его кивка. Курт и Френсис едва посмотрели на Ломакса. Радостные звуки органчика, доносящиеся снаружи, еще больше подчеркивали атмосферу скованности в комнате.

Уныние адвокатов выражалось по-разному. На лице Курта залегли тени, еще больше подчеркивая громадную челюсть. Он говорил отрывисто. Марджори держалась тихо, словно боясь разрушить хрупкое равновесие в комнате. Френсис казалась раздраженной. Ломакс не помнил, чтобы ее зеленые глаза смотрели так холодно.

— Простите за опоздание, — произнес он.

— Вы не пропустили ничего захватывающего, — ответила Френсис, — одни неприятности.

— Какие именно?

— Досудебные формальности начнутся на следующей неделе — обычно к этому времени я уже определяюсь с линией защиты. Это значит, что уже в августе я должна буду схлестнуться с обвинителем, но никогда еще мне не приходилось выступать с такой слабой защитой.

— Но так уже бывало, — заметила Марджори. — Например, с Мортоном де Марией. Народ против Джабурера.

Казалось, вмешательство Марджори рассердило Френсис. Она слегка повела плечами, словно хотела скинуть руку Марджори с плеча.

— С тех пор Мортон не проиграл почти ни одного дела, — сказала она.

Марджори объяснила Ломаксу:

— Мортон де Мария будет выступать со стороны обвинения.

— И как он?

— Хорош, — сказала Френсис.

— Чертовски хорош, — добавил Курт.

Френсис заметила:

— Когда-то мы готовы были предложить ему место в фирме, но Мортон предпочел остаться обвинителем. Он обаятелен, вежлив, схватывает все на лету. Кроме того, он — черный. Думаю, по сравнению с большинством черных адвокатов он получает несравнимо больше. Несколько дней назад на обеде Мортон сказал мне, что обрадовался, узнав, что ему достался этот процесс. Он не хотел обидеть меня. Говорил вполне искренне.

Мортон де Мария — звучит словно кличка ужасного черного кота, который, точно мышку, будет катать Джулию между лап перед тем, как разорвать ее на части. Ломакса также встревожило упоминание о том, что представители защиты и обвинения обедают вместе. Уместны ли товарищеские отношения между прокурором и адвокатом?

Словно угадав его мысли, Френсис сказала:

— Лучший способ борьбы с Мортоном — всегда выглядеть еще более уверенной в себе, чем он от тебя ожидает. Он вежлив. Корректен. И считает это лучшей тактикой.

— Джулия будет давать показания? — спросил Курт.

Френсис вздохнула:

— Сейчас мне кажется, что этого делать не стоит.

— Вы хотите сказать, — начал Ломакс, — что на суде она будет молчать?

— Это ее конституционное право.

— Но…

Адвокаты тревожно посмотрели на Ломакса.

— Что «но»? — спросила Френсис с опаской.

— Если Джулия утверждает, что невиновна, разве присяжным не захочется, чтобы она повторила это в суде? И, кроме того… если она выступит, вам будет легче доказать ее невиновность.

— Невиновные люди имеют право хранить молчание. Вы правы, это может вызвать подозрение присяжных. Но судья всегда напомнит им, что таково ее конституционное право. Я согласна и с тем, что Джулия выглядит хорошо и умеет хорошо говорить. Но есть некоторые вопросы — я просто не хочу, чтобы ей пришлось отвечать на них.

Ломакс не согласился, но промолчал.

— Сама она хочет давать показания, — заметил Курт.

Френсис сделала недовольный жест — Ломакс успел заметить его уголком глаза.

— А что с той фирмой, которую собирался основать Льюис? — спросил он.

— С фирмой? — переспросил Курт. — Мне было велено деликатно расспрашивать. Я получил деликатные ответы. Это никуда нас не привело.

— Может быть, нам следовало быть пожестче, — заметила Френсис.

На лице Курта появилась уморительная гримаса.

— Что-что, а это я умею. Specialite de la maison.[6] Мое фирменное блюдо.

— Не переусердствуйте, — предупредила Френсис.

Она обвела глазами стол и остановилась на Ломаксе. Он слегка вздрогнул.

— А чем вы занимались? — нетерпеливо поинтересовалась она.

— Разговаривал с людьми, которые знали Гейл.

— С кем, например?

— С ее матерью, другом Льюиса Хегарти, парнем, который учился вместе с ней, школьным учителем, который помнит ее. Они рассказали много чего интересного, но я пока не знаю, какое отношение все это может иметь к убийству.

— И что же они рассказали, Ломакс? — выдавил из себя Курт. — Например, Хегарти, с которым я уже беседовал.

— Хегарти. Ну… — Ломакс пытался вспомнить разговор с другом Льюиса. С тех пор прошло немало времени. — Ну…

Ручка запрыгала в руках Курта.

— Ну, у него была связь с Гейл…

Курт и Френсис посмотрели друг на друга.

— Неужели? — удивилась Френсис.

— Да, Льюис привел Гейл в клуб, и она переспала с Хегарти. Один раз. Затем Гейл отправилась в Европу. Так что это нельзя даже назвать связью.

— Вы знали об этом, Курт? — спросила Френсис.

Курт сузил глаза. Казалось, челюсть готова поглотить лицо целиком.

— Нет, — признался он.

Марджори подавила улыбку. В притворном изумлении Френсис приподняла брови.

— Не знаю, как это может быть связано с убийством, — повторил Ломакс.

— А вот тут вы сами виноваты, Ломакс. Мы же просили вас делать записи. Я показал вам, как это делается. Френсис нужна полная картина, а не те обрывки, которые вы здесь собрали! — воскликнул Курт. — Где ваши записи?

— Э-э…

— Хорош ли следователь — это можно определить по его записям, так, Френсис, так, Марджори? А вы не захватили с собой ни одного листочка, — зарычал Курт.

— Простите, — сказал Ломакс.

— Уж если вы взяли на себя труд побеседовать со всеми этими людьми, так будьте добры представить записи бесед. И поскорее.

— Хорошо.

Наступило молчание.

— Еще что-нибудь скажете? — спросила Френсис.

Ее голос звучал мягче, чем голос Курта, но примерно с тем же выражением.

— Э-э…

Ломакс вытащил письма Гейл, которые отдал ему консьерж. Несколько конвертов упали, причем один прямо в чашку с кофе.

Адвокаты в немом изумлении уставились на письма. Снаружи органчик наигрывал популярные песенки.

— Что это, Ломакс? — сочувственно поинтересовалась Марджори, вытаскивая намокший конверт.

Ломакс объяснил.

— Ее почта? — эхом откликнулся Курт. В голосе сквозило недоверие. — Письма жертвы убийства? И как давно вы высиживаете их?

— Некоторое время, — признался Ломакс. — Я вроде как про них забыл.

Курт издал звук, напоминающий шум кофеварки. Френсис потянулась к конвертам. Под звуки музыки, доносившейся с улицы, Френсис, Курт и Марджори сортировали письма по стопкам, как когда-то Ломакс. Курт подносил некоторые конверты к свету, но так и не смог ничего прочесть.

— Похоже на деловые письма из Европы, — наконец заметил он. — Это может быть интересным.

— Что-то по банковским счетам? — спросила Френсис.

— Возможно, они рассказали бы нам, что, черт возьми, случилось с деньгами, когда они оказались за океаном, — согласился Курт. — Возможно, даже привели бы к Льюису.

— Если бы… — уныло заметила Френсис.

Ломакс еще никогда не видел ее в таком мрачном настроении.

Марджори объяснила:

— Если в этих письмах содержатся какие-нибудь доказательства и мы вскроем их, предварительно не запросив разрешения, суд скорее всего не признает их в качестве таковых. Поэтому мы можем только отдать письма полиции.

— Вы не должны были приносить их, — строго добавила Френсис. — Ну что ж. Курт и Марджори, встречаемся в понедельник, чтобы обсудить досудебные формальности. Вам приходить не обязательно, Ломакс.

— А что за формальности? — спросил Ломакс.

Он понял, что Френсис хочет, чтобы он ушел, но заупрямился.

— Мы должны обсудить некоторые процессуальные детали до суда. Вам незачем присутствовать.

— Например, какие?

Курт и Марджори тоже поднялись. Френсис подошла к своему письменному столу. Через плечо она бросила:

— Например, то, что Джулия не хочет камер в зале суда. Я не хочу, чтобы присяжные видели фотографии с места преступления. Судья также должен согласиться, что я могу прохаживаться по комнате заседаний во время перекрестного допроса свидетелей — некоторые считают, что это свидетелей подавляет. Возможно, мы должны будем подтвердить законность нашего расследования. Все это вас не касается.

Марджори собирала бумаги со стола.

— А Джулия там будет? — спросил Ломакс.

— Разумеется.

Френсис села за стол и открыла папку с бумагами, которые принесла секретарша. Она начала что-то писать. Курт шатался вокруг с письмами Гейл в руке. Марджори тяжело оперлась на стол. Казалось, девушка не хочет уходить без Ломакса.

Он был разочарован. Если бы защитники нашли что-то, что могло помочь Джулии, они непременно сказали бы об этом. Суд состоится через несколько недель, а адвокаты мрачны и исполнены цинизма. Ломакс понял, что пора уходить. Он неохотно закрыл блокнот.

— Что я могу сделать еще? — спросил он.

Френсис ответила, не поднимая глаз:

— Ничего. Только принесите записи ваших бесед.

— Ну что ж… позвоните, если понадоблюсь.

Френсис сделала вид, что не слышит. Марджори успокаивающе добавила:

— Конечно, позвоним, Ломакс.

К удивлению Ломакса, возле самой двери Френсис окликнула его. Он с надеждой обернулся. Но она только сказала:

— Держитесь подальше от Джулии. В том числе и на суде.

Ломакс уставился на нее:

— Вы хотите сказать… на следующей неделе, когда будут проходить все эти формальности?

— Я хочу сказать, все время.

Ломакс уронил блокнот.

— Вы требуете, чтобы я не приходил на суд?

— Здание суда — место публичное, и я не могу запретить вам. Но настаиваю, чтобы вы держались от него подальше.

— Нет, — ответил Ломакс. — Я не собираюсь держаться подальше от чертова суда.

— Ломакс, присяжные не дураки. В зале заседаний они замечают всех и вся. Так же, как и судебные репортеры.

— Но там же будет куча народу!

— Вы будете появляться там каждый день, и — не надо себя обманывать — они заметят вас и догадаются, кто вы такой. Они все поймут. Поверьте мне, присяжные вас раскусят.

Ломакс так замотал головой, что она закружилась.

— Нет, нет и еще раз нет, — повторил он. — Я должен там быть.

Френсис и Марджори посмотрели друг на друга.

— Думаете, сможете его убедить? — наконец спросила Френсис.

— Нет, — ответила Марджори.

— Нет, черт подери, она не сможет меня убедить!

— У меня возникла мысль, — начала Марджори. — Вы можете приходить в суд в качестве моего… моего жениха. Якобы вы приходите туда из-за меня.

— Хорошо. Я повешу на грудь табличку: «Приятель Марджори».

— Нет. Но при встрече машите мне рукой, будем ждать друг друга во время перерывов, покажемся пару раз вместе в парке во время ленча… Идет? А если кто-нибудь спросит вас — а репортеры непременно спросят, — скажите, что гордитесь мной, так как я помогаю защитникам, и что приходите посмотреть на мою работу. Хорошо, Френсис?

Размышляя над предложением Марджори, Ломакс вертел блокнот.

— Я предпочла бы, чтобы он совсем не появлялся в суде, — заметила Френсис Марджори, словно Ломакса не было в комнате. — Но если он настаивает, я согласна.

— Настаиваю, — сказал Ломакс, выпрямившись. — Я определенно настаиваю.

— Тогда спрячьте подальше свои чувства, — заметила Френсис, возвращаясь к бумагам, — от этого зависит жизнь Джулии.

Когда они вышли из кабинета, Марджори виновато прошептала:

— Курт говорит, что Френсис всегда нервничает перед большим процессом.

Ломакс вернулся домой и засел за отчет. Он печатал двумя пальцами, быстро и неаккуратно. Он не до конца понимал, что описывать. Скажем, заинтересуют ли Френсис сны Хегарти? Вряд ли. Поэтому Ломакс описывал только факты. Он пропустил все домыслы относительно Джулии, но подробно остановился на Мерфи Маклине. Не стал также упоминать о якобы жестоком обращении Джулии с Гейл.

Снаружи было жарко. Ломакс прервался, чтобы посидеть на веранде. Солнечные лучи скользили по коже. Лето достигло зенита, а это значит, что не за горами осень. Нынешнее лето прошло мимо. Он носил легкую одежду, иногда страдал от жары, даже устроил себе короткий отпуск, но тем не менее лето Ломакс пропустил.

Солнце спалило листья. Когда белка карабкалась по веткам, с деревьев падал настоящий лиственный дождь. Ломакс видел, как Депьюти лежит в тени веранды неподвижно, словно мертвый. Несколько минут он разглядывал пса — Депьюти не двигался.

— Деп? — резко позвал Ломакс, и встревоженный пес вскочил на лапы, стряхивая пыль с шерсти.

Ломакс вернулся к работе. К вечеру он закончил, и когда стало прохладнее, отвез бумаги в город и вручил их ночному сторожу «Сэш Смит». Уборщики в униформе разгребали остатки дневного представления, а в самом доме, вероятно, проходила вечеринка. Сверкали огни. Пары — мужчины в сюртуках, женщины в платьях с открытыми плечами — болтали и пили.

На обратном пути Ломакс проехал мимо Мерфи Маклина. Смутившись, он отвернулся, а Маклин загудел, замахал рукой и заулыбался — теперь Ломаксу не отвертеться.

В его отсутствие звонил Джеферсон. Ломакс снова принялся за поиски распечаток, но без особого успеха. Всю следующую неделю он периодически начинал искать бумаги Джеферсона, но всегда что-нибудь отвлекало. Проходило несколько дней, Ломакс снова вспоминал про бумаги и, движимый чувством вины, снова отчаянно разыскивал их. Ломакс никак не мог сосредоточиться. Он выходил в соседнюю комнату, а затем стоял, стуча себя по голове в попытках вспомнить, что ищет. Начинал читать книги, но так и не заканчивал их. Книги валялись по всему дому — раскрытые не дальше пятидесятой страницы. Он не дописал ни одного письма. Не спал ночью, а днем проваливался в сон прямо на залитой солнцем веранде, просыпаясь под вечер с тяжестью в теле и больной головой. Суд над Джулией приближался. Все, что он сделал для нее, уже не поможет. Ничто не могло облегчить его беспокойства. Больше ничего нельзя сделать. Все его усилия ни к чему не привели.

Досудебные формальности были улажены. Джулия не могла объяснить, в чем они заключались. Они разговаривали по телефону каждый вечер. Ломакс хотел, чтобы голос звучал спокойно, но не мог унять дрожи. Казалось, Джулия все больше отдаляется от него. Жаркие дни, оставшиеся до суда, ускользали от Ломакса, словно вор-карманник в толпе.

Депьюти много спал. Он больше не гонял белок, и они снова обнаглели. Один раз Ломакс засек белку на капоте машины. Все чаще белки скакали по крыше. Ломакс только надеялся, что они не заберутся в дом.

Джоэл и Хелен пошли в школу. В последний день каникул они гуляли в горах вместе с Ломаксом. Джоэл спросил, нашли ли убийцу, и затем, казалось, окончательно утратил интерес к этой теме. Гораздо больше его волновало приближающееся затмение.

Затмение стало темой номер один. Центр всеобщего внимания переместился в обсерваторию. Астрономы, включая Ким, замелькали в новостях. Предупреждения об угрозе здоровью, как обычно, перемежались рекламой, в которой людей убеждали не смотреть на солнце без защитных очков.

— А мы пойдем на Большой уход солнца? — спросила Хелен.

— Это явление называется затмением, а никаким не уходом солнца, и его можно наблюдать отовсюду, — ответил Ломакс. — Ты сможешь увидеть его прямо в школе.

— А можно, мы будем наблюдать вместе с тобой? — спросил Джоэл.

— Возможно.

Затмение состоится после суда, об этом еще рано задумываться.

— Ты собираешься возвращаться в обсерваторию?

Ломакс помедлил.

— Наверное.

Он все еще ожидал решения комитета по этике. Ломакс надеялся обсудить его с профессором Берлинзом, но профессор не звонил, а на звонки Ломакса не отвечал.

За день до суда, когда Ломакс уже совершенно измучился, он решил снова позвонить Берлинзу. К изумлению Ломакса, в трубке раздался голос профессора.

— Да-да, это я, хорошо бы встретиться, Ломакс, — тепло ответил профессор. — В три Сара уедет. Повезет старую подругу в супермаркет.

Наконец-то Ломакс пришел вовремя. Он радовался, что на дороге почти нет машин и Берлинз сразу же открыл дверь.

Летнее солнце еще больше выбелило волосы профессора.

— Вы получили мое письмо? — спросил он.

— Нет, — ответил Ломакс, но Берлинз не расслышал.

Он шел впереди Ломакса и что-то быстро и горячо говорил. Ломакс понял, что профессор предлагает чай. Кофе закончился, и миссис Берлинз как раз поехала в супермаркет, чтобы купить его. Они так увлеклись разбором вещей, что упустили из виду покупку продуктов. Пыль веков. Этим летом миссис Берлинз решила разобрать чердак, поэтому в доме разгром, словно после бомбежки. Дети Берлинзов — младшему из которых уже минуло тридцать — очень расстроились из-за того, что мать решила выбросить на помойку их старые игрушки.

Профессор привел Ломакса в кухню. У стены были сложены коробки.

— Куда вы собрались? — спросил Ломакс.

Берлинз грел воду. В поисках чая он открывал все полки подряд, но все они оказывались пустыми. Профессор остановился и попытался бросить взгляд через плечо на Ломакса, затем решил обернуться.

— Ломакс, вы же сказали, что получили мое письмо.

— Я сказал, что не получил.

Берлинз неуверенно моргнул. После событий нынешней весны они уже не до конца доверяли друг другу.

— Стало быть, просто решили позвонить?

— Я все время звонил.

— Правда?

— Но миссис Берлинз всегда вешала трубку.

Берлинз откашлялся и продолжил поиски чая.

— Женщины, — заметил он. — Видит Бог, от них все беды.

Ломакс испытал тревожное чувство, что это замечание относится и к Джулии.

— Это письмо? — спросил он.

Конверт с маркой, адресованный ему, лежал на столе. Лицо Берлинза расплылось в довольной улыбке.

— Это! Разумеется, это! Неудивительно, что вы его не получили.

— Могу я распечатать его?

— Почему нет? Оно ведь вам. В нем я пишу, что мы с Сарой уезжаем.

Ломакс развернул письмо.

— В Миссури, — закончил он.

— У нашей дочери трое детей, и Сара решила, что там мы нужнее.

В письме Берлинз просил Ломакса перезвонить. Ломакс боролся с собой. Наконец он спросил:

— А как же обсерватория?

— Я ушел на пенсию. Формально. Вы любите крепкий?

— Да.

— Садитесь. Садитесь, кладите ноги на табурет, пейте чай, читайте ваше письмо, чувствуйте себя как дома. По крайней мере до тех пор, пока Сара не вернется из супермаркета. А она вернется скоро — не любит оставлять меня одного.

— Но я не понимаю… — начал Ломакс, садясь.

Профессор осторожно перенес свой чай на стол. Он держал чашку обеими руками, словно маленький ребенок. Спина сгорбилась. Глядя на Берлинза, Ломакс расстроился.

— Я все время что-нибудь роняю или проливаю, а Сара злится, — объяснил Берлинз.

— Профессор, — промолвил Ломакс, — вы не должны уходить сейчас.

— Почему?

— Из-за этого комитета по этике Диксона Драйвера.

— Я уже все обсудил с Диксоном. Когда он смог уделить мне часть своего бесценного времени — сами знаете, подготовка к этому, как его там… Большому уходу, — медленно выговорил Берлинз и со значением посмотрел на Ломакса сквозь стекла очков. — Таким образом, мой уход никак не связан с комитетом по этике, но я не хочу, чтобы он выглядел как побег от неблагоприятного решения.

— И что теперь?

— Диксон напишет вам. Вряд ли он способен оставить письмо на кухонном столе. Хотя вполне может забыть о марке, если вы ему не угодите… О чем это я?

— О чем он должен написать мне?

— Ах да. Я так понимаю, что вы уже были на заседании их комитета?

— Был.

Ломакс хотел рассказать профессору о заседании, но оказалось, что Берлинзу известно больше, чем ему.

— Хорошо. Значит, так. В начале лета вы выдвинули обвинения. Теперь Диксон хочет, чтобы вы сняли их.

— Чтобы все закончилось?

— Комитет будет просить вас снять обвинения. Вот это самое слово. Снять обвинения.

— Я не выдвигал никаких обвинений.

— Видимо, они хотят вернуть вас, Ломакс. Хотя мне показалось, что Добермен не изменил своего отношения.

Ломакс ощутил ярость и одновременно облегчение.

— Ради Бога! — воскликнул он. — Зачем тогда Драйвер устроил все это?

— Для меня все сложилось хорошо. Научил внука ловить рыбу. Построил телескоп. Подождите, я покажу…

Ломакс разозлился. Каждый волосок на его руках зудел от гнева.

— Я хочу сказать, — прокричал он Берлинзу, который возился в соседней комнате, — что все это можно было выяснить в течение недели! А он разбирался месяцы.

Берлинз вернулся.

— Ну, мы ведь с вами все лето получали половину жалованья, поэтому Драйвер и смог заплатить специалистам по затмению.

Ломакс застонал:

— Чертово затмение!..

— Когда состоится затмение? Уверен, вы вернетесь в обсерваторию в следующий же понедельник после него.

Профессор поставил коробку на стол.

— Драйвер сделал из мухи слона с этими письмами и чертовым комитетом, — мрачно заметил Ломакс. — Наверное, хотел нас обоих сжить со света.

На коробке было написано: «Вот они — вкусные, богатые протеином ореховые батончики!».

— Моя карьера завершена, но это не поможет вашей.

— Я всегда гордился тем, что не делаю карьеры.

— Для меня всегда было важно мнение только одного из моих коллег, — сказал Берлинз.

— Драйвера?

— Ваше, Ломакс, ваше.

Ломакс молча повесил голову. Берлинз пытался открыть коробку. Руки тряслись.

— И вы, именно вы обвинили меня, я… я просто не мог поверить в это.

Берлинз сражался с крышкой, пальцы не слушались.

— Профессор, — начал Ломакс, — кто-то изменил данные. Я не хотел верить, что это сделали вы. Я просто не мог представить себе такого. И я ничего не предпринимал — только рассказал Ким.

Берлинз поднял бровь.

— Согласен, — добавил Ломакс, — я не должен был так поступать.

Наконец Берлинз открыл коробку. С чрезвычайной осторожностью он вытащил телескоп.

— Я даже не считал, сколько часов провел, прилаживая зеркала, — сказал он.

Ломакс разглядывал гладкий металл телескопа, его простоту и изысканность.

— Он великолепен.

— Он ваш.

Ломакс чуть не выронил телескоп.

— Я не могу взять его.

— Он ваш.

— Но… но вы же собирали его все лето!

— Я буду только рад. Я хочу, чтобы вы взяли его себе. Кто знает, может быть, это чему-то вас научит.

Ломакс не знал, что сказать. Он хотел поговорить о Джулии, но теперь это казалось немыслимым. Вскоре он ушел, радуясь, что не встретился с Сарой Берлинз.

Они с профессором пожали друг другу руки.

— Вы дадите мне свой новый адрес? — спросил Ломакс.

— Я напишу вам.

Ломакс заподозрил, что вряд ли Берлинз напишет ему и что телескоп был прощальным даром профессора. Мысль о том, что он видит Берлинза в последний раз, заставила горло сжаться. Он хотел попрощаться. Еще раз извиниться. Ломакс не мог вымолвить ни слова. Он сжал руку Берлинза. Профессор кивнул.

Отъехав от дома профессора на несколько сотен ярдов, Ломакс встретил Сару Берлинз. Она не заметила его. Сара Берлинз ехала медленно и казалась встревоженной. Ломакс вспомнил слова Берлинза о том, что жена не любит оставлять его дома одного. Почему? Разве профессор болен? Ломакс решил, что напишет Берлинзу письмо. В письме он скажет все то, что не смог сказать при встрече.

Телефон зазвонил, когда Ломакс входил в дом. Тихий голос произнес:

— Э-э… это Джеферсон.

— О Боже… Джеферсон.

Ломакс смутился. Он уже пару дней не вспоминал о работе юноши.

— Наверное, у вас не было возможности прочесть мою работу. Это ничего…

— Э-э… подождите.

— Просто я должен сдать ее завтра.

— Можете перезвонить мне попозже — часа через два?

— Хорошо, но может быть, не стоит…

Голос Джеферсона по телефону казался юным и неуверенным в себе.

— Через пару часов, идет?

Ломакс возобновил систематические поиски. Он складывал все бумаги, которые не были похожи на работу Джеферсона, в одну кучу. Вскоре бумаги валялись по всему дому. Ломакс находил все больше писем от Эйлин Фрайл с требованием вернуть покрывала. Он решил позвонить ей на следующий день. Он заплатит по счетам и приведет в порядок бумаги. Уберется наконец в доме. Затем Ломакс вспомнил, что завтра — первый день суда.

Бумаги Джеферсона обнаружились в его логове, где Ломакс безуспешно искал их неделями. Успокоившись, он присел, чтобы прочесть их. Снова зазвонил телефон.

— Привет, это Марджори.

Ломакс отвечал бесстрастно.

— Привет, Марджори, как дела?

— Я просто хотела спросить, чем вы занимаетесь сегодня вечером? — застенчиво спросила она.

— Ну… обсуждаю красное смещение со студентом.

— А… тогда понятно. Я только что беседовала кое с кем — недалеко от вашего дома. Вот и решила заскочить. Но если вы заняты…

Марджори была уверена, что он откажет.

— Нет, приходите — если, конечно, вы не должны возвращаться в «Сэш Смит», — быстро ответил он.

Ломакс рассказал, как добраться до его дома. Ему показалось, что Марджори знала адрес. Ломакс не помнил, чтобы давал его девушке. Его заинтересовало, с кем это она беседовала неподалеку от его дома.

— Старая подружка Льюиса, — объяснила Марджори.

Наверное, та самая, которую Джулия безуспешно разыскивала однажды ночью.

— Она сказала что-нибудь стоящее?

— Не думаю, чтобы эта девчонка сказала хоть что-нибудь стоящее за всю свою короткую жизнь.

— А разве не поздно уже опрашивать людей?

— Это никогда не поздно.

* * *

Марджори мучилась от жары. Одежда прилипла к телу. Она крепко сжимала сумочку.

— Какой замечательный дом, — заметила она. — И везде эти чудесные белочки.

— Они самые, — мрачно ответил Ломакс.

Депьюти рассматривал Марджори, однако с приветствиями не спешил. Он несколько раз ударил хвостом по земле, а затем снова лег и уснул.

Ломакс сделал Марджори холодный напиток и опустил в стакан одну из перевитых соломинок Хелен. Они уселись на веранде в тени деревьев.

— Здорово, — сказала Марджори, рассматривая деревья, растущие прямо сквозь конструкцию.

Девушка казалась смущенной. Много улыбалась. Ломакс гадал, зачем она позвонила.

— Хотите услышать новости из «Сэш Смит»? — поинтересовалась она, катая кубики льда забавной соломинкой.

Ломакс молчал.

— Случилось много чего интересного. — Марджори начала рассказывать про Курта. — Он тактичен, словно… ну я не знаю… грузовик, который пересекает Неваду и даже не притормозит, если раздавит корову и все ветровое стекло будет залито кровью.

— Кажется, вам случалось неоднократно пересекать Неваду, — заметил Ломакс.

Марджори кивнула:

— В детстве я жила там. Мой дед был военным летчиком. Мертвые коровы усеивают весь штат. Итак, — продолжила она, — Курт начал задавать в офисе вопросы. Кто знает о новой фирме Льюиса? Кто хотел перейти туда? Примерно так. Предполагалось, что Курт должен проявить сдержанность, но вы представляете себе сдержанный грузовик на десяти колесах? Его расспросы напугали людей, и сегодня утром нас ждало сообщение. Четверо партнеров покидают «Сэш Смит». Они основывают новую фирму, уже нашли офис, купили мебель и приглашают младший персонал, и, само собой, клиенты вольны уйти вместе с ними.

— Ничего себе, — заметил Ломакс.

— Френсис считает, что рано или поздно они все равно объявили бы об этом, но Курт со своими расспросами заставил их поторопиться.

— А что еще сказала Френсис?

— Ничего. Вы ж ее знаете.

Ломакс подумал, что совершенно не знает Френсис. Он молчал.

Марджори его реакция разочаровала. Она добавила:

— У нас давно не происходило ничего подобного. По крайней мере не в фирме с репутацией «Сэш Смит». Мы одна из крупнейших юридических фирм в северной Калифорнии. Эти ребята загребали буквально миллионы.

На слове «буквально» Марджори расширила глаза.

— А вы? Тоже уходите?

Марджори покачала головой:

— Мне нравится работать с Френсис.

Ломакс гадал, имеют ли эти новости отношение к делу Джулии.

— Для Джулии это хорошо, — заверила его Марджори. — Френсис будет утверждать, что Льюис хотел основать новую фирму и нуждался в деньгах. Это поможет развалить версию полиции о шантаже.

— Хорошо.

— Однако, — добавила Марджори, — Френсис не хотелось бы лишний раз упоминать «Сэш Смит», пока все еще так свежо.

Ломакс положил ноги на стол и вытянулся в кресле. Сквозь деревья проглядывало небо. Звезды, галактики, кластеры и суперкластеры — все были там, в вышине, а небо сегодня такое чистое и синее, что можно вообразить, будто видишь их невооруженным взглядом.

— Не волнуйтесь, — неожиданно сказала Марджори. — Если кто-нибудь и вытащит Джулию, так именно Френсис.

— Думаете, она сможет?

Марджори задумалась. Она внимательно изучала лед в стакане, ковыряя его соломинкой.

— Процентов на пятьдесят, — сказала она наконец. — Само собой, если Джулия проиграет, Френсис будет подавать апелляцию. Ломакс?

Ломакс посмотрел на Марджори. Вечернее солнце светило прямо в глаза, и он прикрыл их рукой.

— Наверное, мне не следует говорить этого…

Ломакс ждал, сощурившись

— …но почему вы так уверены, что она невиновна?

Ломакс вздохнул и снова уставился в небо.

— Она просто не могла совершить таких ужасных вещей, — сказал он.

Ломакс знал, что Марджори пристально смотрит на него. Солнце светило ему прямо в лицо. Наверное, сейчас девушке особенно хорошо видно его заросшее щетиной лицо. Морщины вокруг глаз и рта. Должно быть, особенно заметна Крабовидная туманность.

— Вы так влюблены в нее?

— Да.

— Она очень красивая. — Ее голос звучал печально.

— Не могу не согласиться.

— Трудно представить, что ее можно обвинить в убийстве.

— Просто невозможно.

— Но разве в глубине души вы не задаете себе вопрос: может быть, она действительно виновна?

— Нет.

Ломакс не хотел обсуждать с Марджори глубины своей души. Ему не нравился интимный тон их разговора. Он обрадовался телефонному звонку и удалился в дом, оставив Марджори одну на веранде.

— Э-э… Профессор, это Джеферсон. Я ухожу на работу. Я работаю в пиццерии неподалеку. И… я должен сдать работу завтра. Если я не сдам… хотя уже слишком поздно…

Чувство вины пронзило Ломакса, словно электрический ток.

— Боже мой, простите меня, Джеферсон. Ко мне приехал человек из офиса сразу после нашего разговора.

— Да ничего…

— Где находится ваша пиццерия?

— На углу Сосновой и Пятнадцатой. Но…

— Я приеду вечером, и мы обсудим вашу работу во время перерыва.

— У меня не бывает перерывов.

— Когда вы заканчиваете?

— Вечером… в десять.

— Хорошо, я подожду, — сказал Ломакс. — Простите меня. Я очень хочу обсудить вашу работу.

Ломакс не хотел, чтобы Джеферсон догадался, что он еще даже не читал ее.

Марджори допила свой напиток и, когда Ломакс вернулся, поднялась с места.

— Я должна возвращаться на работу, — сказала она.

Девушка казалась печальной. Ломакс видел, что ей хочется, чтобы он попросил ее задержаться или пообедать с ним. Он рассказал Марджори о Джеферсоне и его работе.

— Скорость красного смещения, — эхом повторила она. — Понятно. Вы скучаете по обсерватории?

— Да. Очень сильно.

Произнеся эти слова вслух, Ломакс понял, насколько они соответствуют истине. Он неуклюже проводил Марджори до машины.

— Надеюсь, я не зря заехала, — сказала девушка. — Я хотела, чтобы вы узнали новости.

Голос звучал безжизненно. Даже походка казалась разочарованной. Ломакс вспомнил, что простое упоминание о Добермене в устах Джулии действовало на него так же.

— Извините, но я должен заняться работой этого студента. У меня всего несколько часов, чтобы прочесть ее. В следующий раз, когда будете проезжать мимо, позвоните, и мы пообедаем вместе дома. Или выберемся в какой-нибудь ресторан, — услышал Ломакс собственный голос.

Марджори кивнула и, не глядя на него, уселась в машину.

— Я буду иметь в виду, — сказала она. Затем снова кивнула: — Хорошо. Спасибо.

Она уехала. Ломакс смотрел ей вслед. Марджори не казалась ему привлекательной, но в то же время нравилась. Он не хотел, чтобы она печалилась из-за него.

* * *

Пиццерия находилась рядом с университетом и была заполнена посетителями. Ломакс встал в хвост очереди. В зале только он один ел в одиночку. Его окружали юные привлекательные лица. Ресторан звенел от их голосов.

Официанты в желтом приносили ему поочередно воду, пиво и, наконец, пиццу. Ломакс поискал глазами Джеферсона. Юноша работал в другой части зала. Он сновал взад и вперед. И только после десяти, когда Ломакс допивал уже вторую чашку кофе, Джеферсон подсел за его столик. Он сменил желтую униформу на свою обычную одежду и выглядел усталым и разгоряченным.

— Что-нибудь выпьете? — спросил Ломакс.

Джеферсон заказал пиво. Он нервничал и не смотрел Ломаксу в глаза. Джеферсон был почти одного роста с Ломаксом, поэтому для них двоих стол оказался маленьким. Ноги не помещались под ним. Несколько раз под столом они касались друг друга ногами, и Джеферсон все время дергался, извиняясь.

— Может быть, уже поздно? Во сколько вы должны представить работу?

— Завтра к трем. Все нормально, профессор, я не устал.

Ломакс показал Джеферсону места, где его расчеты были неверны. Джеферсон воспринимал с трудом. Дважды он просил Ломакса повторить объяснения.

— Здесь так шумно… до моей квартиры десять минут. Может быть, в спокойном месте я смогу сосредоточиться, — сказал он.

Ломакс заплатил, и они поехали к дому Джеферсона, который для Ломакса оставался домом Гейл. Он не мог удержаться, чтобы не посмотреть на окна ее квартиры. Разумеется, в окнах не было света.

Отец Джеферсона смотрел телевизор. Когда Ломакс вошел, он подскочил.

— Мы встретились в пиццерии — профессор объяснял, где я ошибся в расчетах, — сказал Джеферсон.

Консьерж покачал головой:

— Так поздно? Ты не должен был просить профессора помогать тебе в такой час. Профессор — человек занятой.

Ломакс вынужден был долго объяснять, что он не занят и не устал, пока наконец Джеферсон не впустил его в свою комнату.

— Это и спальня. Кровать вытаскивается снизу, смотрите, — объяснил Джеферсон. — Это папа сделал. Он может все.

Комната была маленькой и опрятной. Ломакс узнал учебники по физике, сложенные в углу. На стенах висели снимки галактик.

Они сели за компьютер. Ломакс был терпелив. Они несколько раз проверили вычисления.

— Наверное, вы думаете, что я глуп, — устало заметил Джеферсон.

— Нет, уже поздно, это я сглупил, что не занялся этим раньше.

— Хотите кофе? Чаю? — спросил консьерж, появляясь в дверях.

— Ложись спать, папа, — сказал Джеферсон. — Не беспокойся о нас.

Однако Хомер снова возник в дверях, на сей раз с дымящимися кружками.

— Я придумал кое-что получше, — произнес он. — Солодовое молоко. Вы любите солодовое молоко, профессор?

Ломакс изобразил на лице удовольствие.

— Спасибо, папа. Иди спать, — повторил Джеферсон.

— Хорошо, — сказал Хомер, — я пойду спать, но вряд ли усну, так что если вам что-нибудь понадобится…

Он поставил на заваленный бумагами стол пакет с письмами. Пакет выглядел тонким.

— Еще почта, — сказал Хомер.

Они слышали, как он бродит по комнатам. Наконец дверь щелкнула, и наступила тишина.

— Он переживает по поводу выступления в суде, — объяснил Джеферсон.

Когда покончили с вычислениями, Ломакс обратился к последним страницам распечатки:

— Ваши выводы неплохи, но слишком категоричны. Вы вольны придерживаться одной теории, но сначала должны изучить все альтернативные, и если решили не принимать во внимание некоторые данные, сначала объясните почему. Даже если вы уверены в своей правоте, нельзя не допускать возможности, что кто-то другой тоже окажется прав. Вам следует также включить некоторые последние данные. В январе в «Астрофизическом обозрении» публиковалась статья из Чили о скорости красного смещения. Я выписал для вас несколько абзацев. Это просто краткое изложение, и вам не обязательно вставлять его дословно, но можете сослаться на него.

Джеферсон поблагодарил.

— Прочтете?

Юноша кивнул и принялся читать. Он выглядел моложе и худее, чем Ломакс запомнил с прошлой встречи. От напряжения лицо осунулось, под глазами залегли круги. Внезапно Ломакс почувствовал тревогу.

— Джеферсон, вы не больны? — спросил он.

Юноша поднял глаза. В первое мгновение он изобразил удивление, но когда понял, что Ломакс действительно беспокоится, выражение лица изменилось. Несмотря на то что Джеферсон пытался бороться с собой, лицо его сморщилось, рот исказился, веки закрылись, а по щекам потекли слезы, капая на бумаги. Он достал платок и высморкался. Ломакс положил руку ему на плечо, и это простое сочувственное движение, вместо того чтобы успокоить Джеферсона, заставило его затрястись от рыданий. Он уронил голову и закрыл глаза, плечи и спина содрогались. Юноша всхлипывал в полном молчании.

Когда он перестал плакать, то, как Ломакс и предполагал, начал извиняться. Они тихо заговорили. Ломакс гадал, сколько раз Джеферсон вот так же тихо плакал в своей комнате, стараясь не разбудить отца.

— Не извиняйтесь, просто расскажите, в чем дело. Экзамены?

Джеферсон живо замотал головой. Ломакс ждал, когда он заговорит.

— Я так несчастен, — произнес Джеферсон, снова высморкавшись. — Я… я тоскую по ней.

И снова залился слезами. Ломакс решил, что юноша говорит о несчастной любви, хотя он мог иметь в виду и собственную мать, так как в квартире явно не было женщин. Он ждал, пока Джеферсон выплачется.

— О ком вы тоскуете, Джеферсон? — осторожно спросил он.

— Гейл!.. — прорыдал юноша.

Ломакс вздохнул. Он даже не удивился. Ломакс устал удивляться собственной слепоте и недогадливости.

— Наверное, за эти месяцы я впервые произнес ее имя вслух, — прошептал Джеферсон.

— Гейл, Гейл, Гейл, — сказал Ломакс.

— Гейл, Гейл, Гейл, — эхом повторил Джеферсон. Он всхлипнул. — Я держался, пока не появились вы и мы не пошли в ее квартиру.

— А мне тогда показалось, что вы очутились там впервые.

— Я хотел, чтобы вы так подумали. Но я не врал. Со времени убийства я не заходил туда. А до ее отъезда во Францию бывал там миллионы раз. А теперь вот они арестовали Джулию, скоро будет суд, и по телевизору все время показывают ее…

На сей раз юноше удалось удержаться от слез. Ломакс заметил, с какой фамильярностью Джеферсон упомянул имя Джулии.

— Вы хорошо знали Гейл?

Джеферсон поднял глаза — в них застыли слезы.

— Очень хорошо, — сказал он.

— Вы были близкими друзьями.

— Друзьями, приятелями. Я никогда не был уверен, кем являюсь для нее.

— Вы спали с ней?

Слезы потекли из глаз Джеферсона.

— Я не сопляк, — сказал он. — Просто не могу остановиться. Наверное, вы считаете меня слизняком.

— Нет.

Джеферсон рассказал Ломаксу, что впервые увидел Гейл, когда она въезжала в дом. Поначалу они не замечали друг друга. У Джеферсона была симпатичная подружка, которая училась на историческом. Постепенно они с Гейл стали друзьями. Подружка Джеферсона познакомилась с одним теологом и оставила его. Гейл и Джеферсон переспали. Это было необыкновенно.

— Профессор, это невероятно. Потрясающе. Я поднимался к ней каждый день, если Гейл пускала меня. Если бы она позволила, я бросил бы университет и все дни напролет занимался с ней любовью.

— Ого, — с завистью заметил Ломакс.

Джеферсон прошептал:

— После ее смерти я пошел к проститутке. Я решил, что больше никогда не испытаю того, что испытывал с Гейл. Я почти тронулся умом.

Ломакс слушал.

— Это было ужасно. Просто кошмар. Я думал, что профессионалка сможет хотя бы технически повторить то, что умела делать Гейл. Где там. Забудьте.

Против воли Ломакс улыбнулся.

— Полиция допрашивала вас?

— Нет.

— Почему?

— Когда все это случилось, я учился в Массачусетсском технологическом — получил стипендию на семестр. Отец не хотел, чтобы кто-нибудь догадался, что я хорошо знал Гейл. Он думал, что если журналисты, полицейские и адвокаты начнут расспрашивать меня, я не выдержу. Он так переживает еще и потому, что догадывается, как мне тяжело. А я переживаю, потому что знаю, каково ему. Ну, увидеть ее в таком виде.

Они посмотрели друг на друга, и Ломакс понял, что сейчас произойдет.

— Вы видели снимки, — сказал Джеферсон.

— Да.

— Как… как она выглядела? Я никогда бы не решился спросить у папы, но я очень хочу знать.

Ломакс молча уставился в пол.

— Ох, — вздохнул Джеферсон, видя, что Ломакс не собирается отвечать.

Ломакс понимал, что должен сказать хоть что-нибудь.

— Там было много крови. Это трудно описать. Иногда мне хочется верить, что как бы человек ни умирал, в любых обстоятельствах, само мгновение смерти исполнено покоя.

Джеферсон слушал, всем телом подавшись вперед.

— Вы так считаете?

— Да. Полный покой. Чувство совершенной расслабленности.

Джеферсон кивнул. Юноша улыбнулся, хотя в глазах еще блестели слезы.

— Спасибо, — произнес он, — спасибо вам.

— Наверное, — медленно сказал Ломакс, — вы многое могли бы рассказать о Гейл.

Джеферсон с готовностью закивал.

— Да, — ответил он. — Я могу многое рассказать. Мне очень хочется.

Ломакс вспомнил, как Элисон вынюхивала крохи информации в квартире Гейл, когда рядом всегда был Джеферсон, который мог рассказать о Гейл все.

— Гейл лежала в больнице?

— Да.

— Она часто использовала духи вместо того, чтобы сменить одежду?

Джеферсон ухмыльнулся:

— О Боже, да. Все девушки, которых я знал, постоянно мылись. А Гейл нет. А знаете что? Запах ее тела казался мне гораздо сексуальнее, чем запах мыла. Я извращенец?

Ломакс постарался утешить юношу.

— У меня, — добавил он, — много вопросов, а вы слишком устали, чтобы отвечать.

Однако Джеферсон настаивал, что совершенно не устал.

— Я впервые говорю о ней. Это замечательно.

А вот Ломакс устал. Он посмотрел на часы. Полночь давно миновала.

— Мне бы кофе, — попросил он.

Джеферсон сварил кофе и принес его в комнату.

— Я расскажу вам все, что знаю о ней. Все, что слышал от самой Гейл. Есть только одна проблема, — неожиданно добавил он.

— Какая?

— Вы работаете на крупную юридическую фирму, которая будет защищать Джулию?

— «Сэш Смит».

— Стало быть, пытаетесь доказать, что Джулия невиновна?

— Да.

— Вот в этом-то вся проблема.

— Да какая проблема?

— Видите ли… — Джеферсон замялся, потом сел и обвил ногами столик рядом с кроватью, — я уверен, что Гейл убила именно она.

ГЛАВА 28

Джеферсон подошел к стене. На ней висели полки и ящики.

— Это тоже сделал папа, — заметил он и открыл один из ящиков.

Черно-белая лошадка Хелен по кличке Бетти хранилась в таком же ящике в доме Ломакса. Когда-то каждый вечер Хелен укладывала Бетти в ящик и осторожно задвигала его.

Джеферсон вытащил пачку писем и какой-то предмет, завернутый в салфетку. Все его тайны. В бумаге оказалась маленькая синяя коробочка. Джеферсон держал ее с осторожностью, как недавно Берлинз свой телескоп.

Он протянул коробочку Ломаксу. Вблизи стало заметно, что коробочка украшена синими звездами.

— Откройте, — сказал Джеферсон.

Ломакс открыл коробку. Сверху лежала открытка, на которой также были нарисованы звезды. Под ней на тонкой ткани покоилась бриллиантовая брошка Джулии. Ломакс вынул ее. Грани поймали свет и с силой отразили его. Как бы Ломакс ни поворачивал брошку, камень разбрасывал лучи во все стороны. Он положил брошку и взял в руки карточку:

Моей дорогой девочке.

Подписи не было. Ломакс узнал почерк Льюиса. Он положил карточку сверху и закрыл коробочку, вопросительно глядя на Джеферсона.

— Ну? И что я должен с этим делать? — спросил юноша.

— Как это попало к вам?

— Гейл дала мне ее, когда я отправлялся в Массачусетсский технологический институт в мае. Летом я работал там под руководством одного из профессоров. Гейл знала, что мы не увидимся до ее возвращения из Франции, и попросила сохранить брошку. С тех пор я и храню ее. Просто ума не приложу, что теперь с ней делать.

— Откуда она у Гейл? Нет, не рассказывайте. Это подарок матери, единственная память о ней.

Джеферсон с любопытством посмотрел на Ломакса:

— Мать Гейл жива. Брошка — подарок отца. На карточке его почерк.

«Моей дорогой девочке».

— Нет, — сказал Ломакс, чувствуя тошноту, — это ошибка. Брошка принадлежит Джулии. Она надевала ее на свадьбу.

— Наверное, Гейл дала ее Джулии напрокат. Она часто так делала. Ну а чаще всего Джулия просто брала ее вещи сама.

Ломакс положил коробочку на стол.

— Пусть останется у вас, — посоветовал он.

— Вы уверены?

— Уверен.

Джеферсон вернулся к полкам и ящикам. Он завернул коробочку в бумагу и со скрипом закрыл ящик.

— Это бриллиант. Большой камень. Стоит дорого, — с сомнением заметил юноша. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь решил, что я его украл.

Ломакс настаивал:

— Я думаю, Гейл хотела, чтобы это хранилось именно у вас.

— Джулия говорила, что это ее брошка?

— Да.

Джеферсон вздрогнул:

— Нет, она определенно принадлежала Гейл.

Ломакс знал эту уверенность. Ничто не могло изменить ее. Точно так же сам Ломакс верил в невиновность Джулии.

— А Джулия определенно убила Гейл? — осторожно спросил он.

Джеферсон слегка покраснел.

— Профессор, вы помните ту вашу лекцию о конце света?

Ломакс кивнул.

— Мы можем предсказать то, что случится в будущем, если оглянемся в прошлое, верно?

— Мы можем предсказывать различные варианты будущего.

— Я проделал этот трюк с Гейл. В ее прошлом я увидел ее будущее.

— Увидели ее смерть?

— Джулия вела себя с ней все более жестоко. Следующим шагом вполне могло стать убийство.

Ломакс молчал.

— Попытайтесь описать Гейл, — наконец сказал он. — До сих пор никто не мог этого сделать.

— О Боже!

Джеферсон встал и принялся расхаживать по комнате. Он кружил между кроватью и входной дверью. Наверное, это был его обычный маршрут. Ковер под ногами протерся.

— Она была очень общительной. Интересовалась различными вещами, и это привлекало к ней людей. Веселая. Очень умная. Симпатичная, но слегка испуганная. Неуверенная в себе. Красивая. Нет, в общепринятом смысле она не была красавицей, но казалась очень привлекательной. Особенно ближе к концу. Возможно, к тому времени я просто влюбился в нее. Или из-за операции. Наверное, операция тоже помогла.

Ломакс ощутил беспокойство. Он допил кофе, но во рту все еще сохранялся вкус солодового молока, которое камнем опустилось в желудок.

— В больнице, — медленно начал Ломакс, — она сделала пластическую операцию.

Это было очевидно с самого начала, но он был слеп. Из нескладной школьницы Гейл с помощью скальпеля хирурга превратилась в привлекательную юную женщину.

— Гейл не виновата, — сказал Джеферсон. — Они с Джулией подрались. Всего однажды она решила постоять за себя. Обе тогда нуждались в помощи пластического хирурга. Джулия тоже исправляла свой нос.

Солодовое молоко камнем лежало в желудке. Ломакс вспомнил первое свидание с Джулией. Она рассказывала о сломанном носе и пластической операции. Тогда Джулия объяснила операцию несчастным случаем.

Джеферсон продолжил:

— Джулия ненавидела ее. Наверное, она просто сошла с ума. Не верите? Отец Гейл тоже не верил. Он не верил ни единому слову Гейл. Во всем, что произошло, меня радует только одно. Когда в то утро Джулия пришла в квартиру Гейл и наставила на них ружье, отец Гейл понял, что все это время дочь говорила правду. Когда я представляю себе эту картину, то вижу, как Льюис поворачивается к Гейл и говорит: «Гейл. Прости меня. Ты была права. Я должен был прислушаться». А затем Джулия стреляет.

Ломакс вспоминал свадебную фотографию. Вспоминал квартиру Гейл.

— Разве это невозможно? — спросил Джеферсон.

Он с легкостью, словно воздушный шарик, пнул кровать. Она бесшумно развернулась. Юноша присел с краю, поближе к Ломаксу.

— Возможно. Весьма вероятно, Льюис что-то сказал Гейл перед тем, как убийца выстрелил.

— Убийцей была Джулия. Почему вы не слушаете меня, профессор?

Джеферсон смотрел прямо перед собой — лицо превратилось в печальную маску.

— И вы сказали это отцу?

Джеферсон, не мигая, смотрел на Ломакса. Наконец он произнес:

— Да.

— Что ж, рассказывайте, Джеферсон, — сказал Ломакс. — Я хочу знать, за что Джулия так ненавидела Гейл, что убила ее.

— Она обладала своего рода властью. Это весьма интересно.

— Действительно.

— Некоторые люди не умеют распоряжаться властью.

— Нет, просто некоторым людям нельзя доверять власть.

— Ну вот… Джулия как раз и принадлежала к таким людям.

— И какой же властью она обладала?

— В семье. Уж я-то знаю. На самом деле именно я смотритель дома. Папа делает то, что я скажу. Я мог бы обращаться с ним жестоко, и все равно он вел бы себя так же. Это своего рода ноша, которую ты вынужден нести, если тебе дается слишком много власти.

Лицо юноши сморщилось. Неужели он снова собирался заплакать?

— Вы несете свою ношу достойно, — мягко заметил Ломакс. — Я видел вашего отца и могу сказать, что вы все делаете правильно.

Джеферсон закрыл лицо руками. Ломакс знал, что юноша борется со слезами.

— Спасибо, — хрипло проговорил он, — спасибо за понимание.

Ломакс потянулся к плечу Джеферсона. Юноша дрожал, пытаясь сохранить самообладание. Наконец Джеферсон поборол слабость, поднял глаза, и лицо его прояснилось.

— Простите. Я хотел сказать, что когда люди дают власть над собой другим людям, они ожидают, что те будут вести себя достойно. А это… это так непросто. Некоторые не справляются. Джулия не справилась.

— В чем заключалась ее власть?

— Какое-то время после женитьбы отец Гейл боготворил Джулию. Гейл боготворила ее. А кого еще ей было любить? Брат давно свалил, мать превратилась в полную развалину. Отец не занимался дочерью. А Джулия казалась такой доброй и красивой. И Гейл словно… словно ослепла.

— Почему вы считаете, что Джулия злоупотребляла своей властью?

— Наверное, сначала она не задумывала ничего плохого. Джулия просто хотела, чтобы Гейл была счастлива, и считала, что это невозможно, пока она остается незаметной толстушкой. Внешность в их доме всегда имела значение. Все началось с советов.

— Возможно, Гейл сама попросила Джулию об этом.

— Возможно. Но все оказалось так непросто. Строгий режим. Ешь то — не ешь сё, делай эти упражнения, носи ту одежду, ходи так, делай эдак…

Ломакс вспомнил последнюю встречу с Джулией. Она сидела на кровати, сбоку лежали «Приключения капитана Кука». Он в мельчайших деталях видел перед собой комнату Джулии. Персиковое покрывало, снимок Депьюти, свадебная фотография с бриллиантовой брошкой. Слова Джулии о том, что из нее вышла плохая мачеха.

— Она хотела помочь.

— Но, профессор, этим дело не кончилось.

Как Джулия сказала тогда? Все зашло слишком далеко.

— Многие женщины сидят на диете, — сказал Ломакс.

— По собственной воле.

— Они хотят нравиться окружающим.

— У них всегда есть выбор. Джулия заставляла Гейл. Она зашла слишком далеко, и никто не мог остановить ее. Если Гейл нарушала ее запреты, Джулия злилась, а рядом не было никого, кто мог сказать: «Оставь девочку в покое». Отец Гейл считал Джулию безобидной крошкой, совсем как вы. При нем Джулия такой и была. Разумеется, он не хотел слушать жалоб Гейл. Джулия кричала — Гейл извинялась. Джулия била ее тяжелой тростью, а Гейл обещала стараться. Она держала Гейл в постоянном страхе и возбуждении, и Гейл ничего не могла поделать. У нее не было власти.

— Она могла уйти из дому.

— Она и ушла. И пыталась давать сдачи. На самом деле, — Джеферсон снова встал, — это я ей посоветовал. Я внушал Гейл, что следует вести себя более уверенно. Говорил, что это единственный способ остановить Джулию. — Юноша повернулся к Ломаксу: — Мне не стоило этого делать?

— Не знаю.

— Все равно теперь уже слишком поздно.

— Да, — согласился Ломакс, — слишком поздно.

— Мне кажется, Джулия убила их, когда ситуация начала меняться. Ее власть уже не была такой полной. Тираны такого не любят. Это заставляет их проявлять жестокость.

Джулия — тиран? Невозможно поверить.

Джеферсон принялся закладывать пальцы:

— Во-первых, отец Гейл терял к Джулии интерес. У него появились связи на стороне. Во-вторых, диета и прочее стали оказывать на Гейл свое воздействие. Она изменилась, появилась уверенность в себе. Гейл начала привлекать внимание, и осознание этого сделало ее еще более уверенной. Плюс макияж, которому научила ее Джулия. Плюс исправленный хирургом нос. В их доме внешность всегда имела значение. Власть Джулии слабела. В-третьих, она уже не могла издеваться над Гейл с утра до вечера, потому что Гейл поселилась здесь. Гейл приходила домой, только когда там был отец. Его присутствие спасало Гейл от Джулии. Кроме того, он стал уделять привлекательной дочери больше внимания, чем раньше. Это еще сильнее ослабило позиции Джулии. Она негодовала. Открыто выражала недовольство. Они все вместе отправились в отпуск, и там Джулия все время дулась, а Гейл с отцом весело проводили время.

— На озере Лайфбелт.

— Да, на каком-то озере в Аризоне. Гейл страшно понравился тот отпуск. Впервые Джулия не могла жестоко обращаться с ней. Впервые Гейл получила некую власть. Она писала мне. Я разговаривал с ней по телефону. У Гейл был счастливый голос. Она сказала тогда: «Наконец-то я избавилась от нее».

Последовало долгое молчание. Где-то заскрипела половица. С улицы послышался шум машины. Ломакс так долго сидел в одной позе, что ноги затекли.

— Только она ошибалась, — добавил Джеферсон.

— Все это не объясняет, — сказал Ломакс, — зачем Джулии понадобилось убивать Гейл. И совсем уж непонятно, зачем ей было убивать Льюиса.

Джеферсон вздохнул.

— Джулия убила Гейл, я уверен. Она мучила Гейл и в конце концов убила ее. Но вот отец… А что, если убийц было двое?

— Возможно. Мне это тоже приходило в голову.

Джеферсон встал и потянулся. Ломакс молча размышлял.

Внезапно Джеферсон проговорил:

— Профессор, а знаете, что я запомнил больше всего?

Ломакс больше не чувствовал ног. Он принялся массировать их.

— Скажите.

— Как Гейл накладывала макияж. Вы когда-нибудь видели, как женщины красятся?

— Видел.

— Какие женщины?

— Разные.

— Ну, например.

— Ну, скажем, моя бывшая жена. Кэндис.

— И как же?

— Сначала она вообще не пользовалась косметикой. Не верила в ее силу. А однажды я увидел, как Кэндис чем-то мажет лицо — похоже на масло, только коричневого цвета. Она держалась вызывающе. Говорила, что делает это только потому, что после болезни слегка побледнела. Но затем Кэндис стала покупать все эти баночки, флакончики и бутылочки из толстого стекла.

Джеферсон кивал:

— Точно, некоторые бутылочки бывают причудливой формы.

— А когда их открывают или закрывают, они издают особый звук. Словно стеклянные губы. А внутри баночек что-то цветное. Кэндис училась накладывать косметику.

— Кисточками, — подсказал Джеферсон.

— Да-да-да, еще кисточки. Разных размеров, цветов, разные кисточки для разных частей лица. Рембрандт за работой. Свет должен падать правильно. Кисточки должны быть хорошими. А общая идея такова: после всех этих процедур она должна выглядеть так, словно совсем не накладывала макияж.

— И вот она заканчивала и смотрелась в зеркало. А вы думали: ну наконец-то это все. Затем она тянулась…

— …к бутылочке с духами.

Джеферсон улыбнулся:

— Гейл распыляла духи на запястье, под ушами и ниже ямочки под горлом.

— А Кэндис проделывала такую странную манипуляцию — распыляла духи в воздух, а затем делала шаг вперед. Словно под душ.

— Точно! Это совсем не странно. Гейл тоже так делала. Когда она умерла, я купил пузырек ее духов. Иногда, когда я думаю о Гейл, то распыляю вокруг ее духи. Я сумасшедший?

— Нет.

Ломакс вспомнил об Элисон, нюхавшей простыни умершего отца.

— Это помогает мне вспомнить ее. Хотя теперь это нелегко. К запаху духов Гейл примешивается запах горечи.

— Понимаю.

— Для меня. Вы — другое дело. Хотите понюхать?

— Хочу.

Джеферсон подошел к другой полочке.

— Наверное, — сказал он, — это был ее запах для выхода, чистый запах. Ее домашний запах еще лучше. Но никто еще не додумался засовывать подобные запахи во флаконы.

Он раскрыл цветную коробку. Внутри лежал флакончик.

— Что за духи? — небрежно поинтересовался Ломакс, уже зная ответ.

— Э-э… — Джеферсон изучал бутылочку. — Диор.

Он распылил духи. Раздалось шипение, и комната наполнилась сладким резким ароматом. Джеферсон глубоко вдохнул.

— М-м-м-м-м-м, — пробормотал он.

Ломакс узнал запах. Он напомнил ему вечеринку. Одна из женщин — он не знал, кто именно, — пользовалась такими же духами. Он вдохнул. Запах Гейл.

Джеферсон убрал флакончик и снова присел.

— Вы не верите мне, профессор, — произнес он. — Не верите тому, что я рассказал о Джулии.

Ломакс задумался. Он ничего не ответил.

— Вы не верите мне, — повторил юноша.

— Я знаю, вы не сомневаетесь в своей правоте… — начал он.

— Но так оно и было!

— Гейл не всегда говорила правду.

— Когда, например?

Ломакс рассказал, что в школе Гейл утверждала, что ее мать умерла. Джеферсон горячо вступился за Гейл:

— Я это понимаю. Я могу понять, почему она так говорила. Наверное, ей просто хотелось, чтобы так оно и произошло.

— Да, верно. Но я просто хочу, чтобы…

Джеферсон перебил его:

— Джулия была не первой женщиной, которая била Гейл. К тому времени как появилась Джулия, Гейл, должно быть, привыкла к этому. С такой матерью… я не удивляюсь, что она рассказала в школе про ее смерть.

— Я просто пытаюсь доказать, что Гейл не всегда говорила правду.

— Как и все люди. Это не значит, что нельзя верить ни единому ее слову. Профессор, я видел синяки. Я видел ее после драки. Видел, как она боялась Джулии.

— Я должен обдумать все, что вы мне рассказали, — успокаивающим тоном промолвил Ломакс.

Джеферсон медленно кивнул. Ломакс видел, что энергия юноши угасает и что он очень взволнован. Джеферсон отступил назад и прилег на кровать.

— Вы злитесь на нее? — спросил Ломакс.

— На Гейл? Иногда. Так всегда бывает, когда кто-нибудь умирает. Первая реакция — гнев.

— Я имел в виду Джулию. Вы же считаете, что она убила Гейл.

Джеферсон не двигался и не открывал глаз.

— Нет. Мне кажется, она сумасшедшая.

— И вам никогда не хотелось восстановить справедливость…

— Нет.

— Вы имеете власть над отцом, сами сказали. А отец — главный свидетель по делу Джулии.

— Я не просил его заявлять, что он видел Джулию, — четко произнес Джеферсон.

— Я знаю. Но после того как ваш отец обнаружил тела, он стал таким неуверенным в себе, его так легко убедить в чем угодно. Ему потребовалось несколько месяцев, чтобы решить, что он видел Джулию в день убийства…

Джеферсон сел на кровати.

— Профессор, ему понадобилось несколько месяцев, чтобы решиться рассказать! Он уверен в том, что видел. Утром он встал, выглянул в окно и увидел, как Джулия садится в машину. Папа не лжет.

— Надеюсь, что нет. Потому что у Джулии жесткие адвокаты, и в суде ему придется несладко.

Джеферсон лег и снова закрыл глаза.

— Будь что будет, — сказал он. — Достаточно и других доказательств. Джулия не так уж умна, чтобы убить двоих людей и не оставить никаких улик.

Ломакс не ответил. Несколько секунд спустя Джеферсон снова заговорил слабым голосом:

— Гейл уговорила меня уехать, потому что тоже собиралась во Францию. Она сказала, чтобы я поехал заранее, еще летом. Я не хотел ее слушать. Не хотел расставаться с ней на целых шесть месяцев. Я не знал, чем она занимается, с кем она. Но она сказала, что я должен. Она просто выгнала меня. Я хотел вернуться из Массачусетса и встретить ее в аэропорту. Почему я не настоял на своем?

Ломакс поднял бровь. Простое движение далось с трудом.

— Не обвиняйте себя, — сказал он, пытаясь выбраться из щели между креслом и столом. Конечности повиновались с трудом.

— В одном я уверен, — сонно проговорил Джеферсон. — Я знаю, что… — На секунду показалось, что Джеферсон провалился в сон, но затем юноша продолжил: — Я знаю, что я не виноват.

— Я ухожу, — сказал Ломакс.

Джеферсон не пошевелился.

— Спасибо, что выслушали. Больше мне некому рассказать о ней. Не знаю, почему я доверился именно вам. Может быть, потому, что вы нравились Гейл.

Ломакс замер. Он пытался размять затекшие ноги. Что Джеферсон имеет в виду?

Джеферсон зевал — Ломакс ждал.

— Ну да, она знала вас — совсем немного.

Ломакс оперся о стол, чтобы не упасть.

С закрытыми глазами Джеферсон продолжал:

— Она интересовалась астрономией. Космологией. Я приводил ее на лекции, и ей очень нравилось.

— Гейл ходила на мои лекции?

— Ну да.

Ломакс попытался вспомнить лекционный зал. Море лиц. На первой скамье симпатичные девушки с длинными, тщательно уложенными волосами, в футболках с металлическим отливом. Серьезные студенты — подальше, их одежда кажется неопрятной на фоне первых рядов. В конце лекции пятнадцать минут на вопросы — и много поднятых рук. Ломакс вспомнил маленького настойчивого студента, который всегда задавал тщательно продуманные вопросы. Вспомнил исполненного энтузиазма Джеферсона, рука все время поднята вверх.

«Еще один вопрос», — говорит Ломакс, и перед ним маячит лицо Джеферсона, рука юноши тянется все выше. Он так хочет, чтобы Ломакс выбрал именно его. Ломакс кивает, и Джеферсон задает свой вопрос.

Ломакс попытался вспомнить, кто сидел рядом с Джеферсоном. Девушка. Вроде бы стройная. Кажется, симпатичная. Память — упрямая, негибкая, беспомощная — не сохранила ее лица. Никаким усилием воли он не мог заставить память заполнить пустое место на скамье рядом с Джеферсоном.

Юноша уснул. Спокойное во сне лицо выглядело по-детски. Джеферсон лежал поперек кровати, ноги свесились.

Компьютер все еще гудел. Курсор мигал. Ломакс неохотно сел за стол и исправил ошибки. Затем вернулся к выводам и подправил слишком категоричные утверждения Джеферсона. В предпоследнем абзаце добавил ссылку на «Астрофизическое обозрение». Напечатал слово «Конец». Джеферсон всхрапнул во сне и перевернулся на бок. Ломакс вытащил дискету и выключил компьютер. Джеферсон так и не проснулся. Ломакс уже готов был выключить свет, когда заметил пакет с письмами. Вспомнил, что Френсис не велела брать их. Он пренебрег ее предупреждениями и вернулся за пакетом. Ломакс попытался закрыть дверь как можно тише, но среди ночи звук все равно вышел слишком громким. Интересно, разбудил ли он консьержа — у Хомера скорее всего чуткий сон. Ломакс подумал, что в то ноябрьское утро никого, даже консьержа, не разбудили выстрелы. Наверное, люди решили, что эти звуки им приснились.

Как обычно, прежде чем сесть в машину, он посмотрел на окна Гейл. Затем медленно поехал домой. Скоро взойдет солнце. Через несколько часов обвинение и защита будут решать судьбу Джулии.

* * *

Пес сонно крутил хвостом. Ломакс так устал, что просто поднялся наверх, стянул с себя одежду и повалился на кровать. Депьюти свернулся в ногах. Ломакс вспомнил о пакете с письмами. Он бросил его у лестницы. Встать и посмотреть, что лежит в пакете, Ломакс уже не мог. Тело болело словно побитое.

Он не стал задвигать шторы. Если долго смотреть в окно, временами в просветах между ветками, колышущимися от ночного ветерка, проглядывали особенно яркие звезды. Огромность Вселенной можно выразить уравнением, но охватить ее не под силу даже самому совершенному человеческому мозгу. Можно изучать ее, но понять не дано никому.

Листва снова закрыла звезды. Ожидая их появления, Ломакс не заметил, как заснул.

* * *

Через несколько часов Ломакс был уже в суде. Тело ломило от усталости. Высокие ступени, казалось, никогда не кончатся. В коридорах мимо него беспорядочно проносились люди. В комнате заседания выбирали присяжных. Ломакс не знал, что выборы присяжных тоже часть судебного заседания, и напряженно ждал, когда же закончится процедура. Вскоре он понял, что выборы займут несколько дней.

Когда в напряженные недели перед судом Ломакс воображал себе судью, тот представлялся ему почтенным и седовласым. По мнению Ломакса, судья должен был выглядеть немного похожим на Льюиса. Когда в начале заседания суд встал, чтобы приветствовать судью Олмстед и фигура в мантии появилась на подиуме, оказалось, что судья — женщина. Однако насчет седых волос Ломакс не ошибся.

Казалось, что защита и обвинение дирижируют странной ритуальной пляской — перед ними проходил парад лиц, имен и этнических групп. Сначала Ломакс не понимал, по каким причинам отводятся кандидатуры тех или иных присяжных. Затем он заметил, что Френсис выбирает молодых мужчин. Ломакс догадывался почему, и это ему не нравилось. Она отказывала также молодым женщинам, но выбирала женщин постарше, вернее, самых пожилых из тех, что предлагались в качестве присяжных. Мортон де Мария придерживался обратной тактики. Кроме того, он явно благоволил к кандидатам, выглядевшим попроще, — простым рабочим, «синим воротничкам».

Мужчины и женщины были похожи на кегли, а двое адвокатов все продолжали бросать шары. Некоторые кандидаты в присяжные радовались, когда их кандидатуры отклонялись, некоторые, напротив, выглядели разочарованно. Прочие вели себя так, словно провалили экзамен. Мужчина попытался изменить ответ на последний вопрос.

— Нет, — возразила судья. — Сейчас вы дадите ответ, которого мы ждем. Я не могу этого допустить.

— Но я совсем не то хотел сказать! Я просто ошибся!

— Вашу кандидатуру отклонили, — сказала судья. — Прошу вас, не задерживайте суд.

Голос судьи звучал строго, и мужчина подчинился, бросив напоследок тоскливый взгляд на Джулию. Она сидела рядом с Френсис и Куртом, спиной к публике. Джулия не шевелилась. Иногда Френсис что-то говорила ей. Ломакс не слышал ее ответов. Он подозревал, что Джулия просто не отвечала.

После обеда, когда в зал ввели следующую группу кандидатов, Ломакс закрыл глаза и ощутил странное чувство физической раздвоенности, обычно предшествующее засыпанию. Он открыл глаза. На мгновение ему показалось, что перед ним — обвиняемые. Затем он вспомнил, что суд состоится над Джулией, а этим мужчинам и женщинам предстоит решать ее судьбу.

В конце заседания, проходя мимо толпы репортеров, сгрудившихся вокруг защитников, Ломакс уловил знакомый запах — запах Гейл. Сила запаха заставила его вспомнить минувшую ночь. Ломакс снова ощутил скорбь Джеферсона, собственную растерянность и подавленную ярость. Он весь день вспоминал рассказ юноши. Невозможно поверить, но как забыть? Он решил никому не рассказывать о том, что узнал от Джеферсона. Даже Френсис.

Дома пес встретил его равнодушно. Депьюти даже никак не реагировал на белок, забравшихся под навес. Воздух был жарким и влажным. Ломакс надеялся, что именно из-за погоды Депьюти зевает, потягивается и движется так замедленно.

— Погуляем? — спросил Ломакс.

До заката оставалось еще несколько часов. Они могли бы взобраться на один из склонов — не важно, что солнце выжгло траву и осушило ручьи. Однако предложение не вызвало у Депьюти былого энтузиазма.

В почтовом ящике лежало письмо из обсерватории — Ломакса приглашали вернуться на работу в следующий после затмения понедельник. В качестве условия возвращения ему предлагали отказаться от обвинений против Берлинза.

— Можно подумать, я когда-нибудь высказывал эти чертовы обвинения, — заметил Ломакс позднее в телефонном разговоре с Джулией.

— Я рада, что твоя жизнь возвращается в прежнее русло, — ответила Джулия.

В ее голосе слышался оттенок грусти — Ломакс ощутил привычную легкую боль вверху живота.

— Все будет хорошо, — сказал он.

— Я уже не знаю, что такое хорошо.

Они заговорили о суде.

— Френсис считает, что выбор присяжных продлится до конца недели, — заметила Джулия.

— Значит, я могу не приходить.

— Конечно, не стоит.

— Все завершится через несколько недель.

— И что потом, Ломакс?

Он не мог видеть ее, но ясно представлял себе юное испуганное и бледное лицо Джулии.

— Потом тебя освободят. Все узнают, что ты не сделала ничего плохого. А затем мы поженимся.

Последние слова прозвучали неожиданно для самого Ломакса. Казалось, их произнес кто-то другой. Он уже думал о том, как и когда будет просить ее руки, но решил не тревожить Джулию до окончания суда. С другой стороны, он хотел, чтобы Джулия знала: что бы ни случилось, его чувства и вера в ее невиновность неизменны.

Последовало молчание. Если бы он мог видеть ее лицо!

— Ах, Ломакс…

Она тронута? Удивлена? Испытывает благодарность? Ломакс хотел услышать ее голос, чтобы понять, что она чувствует, но Джулия молчала.

— Черт! — выбранился он. — Я не хотел просить тебя сейчас. Просто обещай, что подумаешь об этом.

— Ладно.

Они болтали уже давно, но разговор становился все более натянутым.

— Кстати, — спросил Ломакс, — ты не знаешь, что случилось с бриллиантовой брошью, которую подарил тебе Льюис?

— Нет. — Голос звучал печально. — Я давала ее Гейл. После ее смерти она пропала.

Ломакса обрадовал ответ Джулии. После разговора с ней он отправился спать, однако сон не приходил. Ломакс открыл все окна. Дни становились все короче. Календарь утверждал, что пришла осень, хотя погода стояла по-летнему жаркая. Огромные тяжелые листья шелестели от слабых порывов ночного ветерка. Листва безжизненно повисла от летнего зноя. Изнемогая от беспокойства и жары, Ломакс вспомнил про письмо, которое Хомер передал ему прошлой ночью.

Он спустился по лестнице и открыл пакет. Ломакс надеялся увидеть обычные рекламные листки, но в пакете лежало всего одно письмо. Конверт авиапочты. Он решил, что письмо пришло из Франции, однако обнаружил, что письмо отправлено из Америки во Францию, а затем возвращено обратно. Почерк выглядел знакомым. Внизу значился отправитель — миссис Джулия Фокс. Ломакс замер, уставившись на конверт. К нему в руки попало письмо Джулии, адресованное Гейл!

Ломакс не стал открывать конверт сразу. Он сел за кухонный стол, сдвинув гору грязной посуды в сторону. Перед ним лежал выбор. Ломакс мог отдать письмо Френсис. Мог вернуть Джулии нераспечатанным. Передать полиции. Мог также открыть его и решить, что делать с тем, что узнает из письма.

С первой секунды Ломакс знал, как поступит. Он распечатал письмо.

Джулия угрожала Гейл. Она предупреждала, что если Гейл, вернувшись из Франции, снова будет пытаться разрушить ее семью, то она, Джулия, готова убить ее. Письмо было написано небрежно. Очень крупный почерк, некоторые слова в ярости перечеркнуты. Ломакс несколько раз — быстро, а затем медленно — перечел письмо.

Как же поступить? Показать письмо Френсис — пусть она решает, что с ним делать? Отдать полиции — и привести этим Джулию прямиком в газовую камеру? Спрятать и никому не показывать? Ломакс выбрал последнее — принятие решений всегда давалось ему с трудом.

Он заметил, что пес даже не притронулся к миске с едой. Ломакс такого еще не помнил.

Наверху Ломакс положил письмо на дно одного из ящиков — вроде тех, в которые Хелен укладывала лошадку, а Джеферсон прятал свои секреты. Депьюти так храпел, что даже не заметил прихода хозяина. Он проснулся, когда Ломакс погладил его по ушам, но всего лишь приоткрыл глаза. На ощупь нос казался сухим и теплым.

Ломакс понял, что пес заболел. Он вспомнил, как вел себя Депьюти в предшествующие дни, и решил, что собака больна уже давно. Если назавтра ему не станет легче, Ломакс пропустит судебное заседание и отведет пса к ветеринару.

Беспокойство мешало уснуть. Он дважды вставал и перечитывал письмо. Размер букв и стиль письма указывали на то, что Джулия писала его в сильнейшем нервном возбуждении. Об этом свидетельствовали не столько угрозы, сколько яростно зачеркнутые фразы. Автор письма был сильно напуган. Под утро Ломаксу пришло в голову, что письмо может стать доказательством в защиту Джулии.

* * *

Ветеринар не нашел у собаки никаких признаков болезни, но взял несколько анализов.

— Обычно он не такой, — говорил Ломакс, пока пес покорно стоял на столе ветеринара. — Обычно он жует ваш рукав.

— Как же, помню, — мрачно заметил ветеринар.

Он обещал позвонить и сообщить результаты анализов. Пес с кротким видом вышел из двери кабинета, даже не зарычав на прочих собак, ждавших в приемной.

Рядом с клиникой уличный торговец продавал фильтры для затмения. С приближением события на улицах появлялось все больше уличных зазывал.

— Интересно, чем вы торгуете, когда нет затмения?

Мужчина вытаращил на Ломакса налитые кровью глаза. Он не улыбнулся.

— Шариками.

Фильтры предлагались различных форм и размеров. Можно было просто приложить их к глазам, можно носить как очки. Дорогие дизайнерские разработки и дешевые экземпляры с проставленной на них датой затмения. Можно было купить также книгу о затмении с вложенным в нее футляром для фильтров.

Было одиннадцать утра. В суде продолжалась скучная процедура выбора присяжных. Мысль о том, что нужно возвращаться в суд, заставила мышцы живота сжаться. Вчера, хотя и чуть живой от усталости, Ломакс успел ощутить, как давит на него это здание с его историей и повседневной практикой.

Он проезжал мимо Традесканта. Ломакс свернул к университетскому городку и припарковался на самой тенистой стоянке. Он хотел оставить пса в машине, но Депьюти выпрыгнул и последовал за ним — нос прижат к земле, хвост волочится по земле. Ломакс застегнул поводок, хотя вряд ли это было необходимо для ставшего таким покорным пса.

Осенний семестр уже начался. Городок приготовился к началу учебного года. В витринах книжных магазинов появились названия новых книг. Преподаватели энергично вышагивали со стопками работ. Студенты все прибывали.

— Профессор Хопкрофт на месте, — сказала женщина-администратор после короткого телефонного разговора. — Вот только правила запрещают входить в здание с собаками.

— Но… — Ломакс хотел объяснить, что пес болен.

— Если, конечно, вам не требуется собака-поводырь. Это тот самый случай?

— Конечно, тот, — согласился Ломакс.

— Хорошо, можете пройти с ним. Третья дверь направо. — Администратор улыбнулась Депьюти, получив в ответ печальный взгляд. — Профессор любит собак, — заметила она.

Хопкрофт обрадовался приходу Ломакса. Еще большее удовольствие ему доставило то, что Ломакс привел с собой Депьюти. Когда Хопкрофт услышал, что пес заболел, он позвонил секретарше:

— У нас здесь больной пес. День жаркий. Что бы вы предписали?

В трубке что-то сказали. Хопкрофт внимательно слушал.

— Ага, — наконец сказал он, подняв бровь. — Моя секретарша считает, что собаки любят кофе. По крайней мере ее собака.

Ломакс удивился.

— Иногда он может выпить чаю. Обычно — воду. А сейчас почти вообще ничего не ест и не пьет.

— Иногда он пьет чай, — доложил Хопкрофт в трубку, жестом показывая Ломаксу, чтобы тот сбрасывал с кресла книжки и присаживался. — Да-да, спасибо. — Профессор положил трубку. — Попробуем без молока и сахара, — сказал он.

Депьюти, с интересом поглядывавший на Хопкрофта, решил, что тот ему нравится. Он обогнул стол и положил морду на большое колено профессора.

— Бог мой! — радостно проревел Хопкрофт. — Многообещающее поведение. Граничит с заигрыванием. Вряд ли этот пес так уж болен. Вы не возражаете, если я осмотрю его?

— Прошу вас, — ответил Ломакс, — но утром ветеринар уже осматривал его и не нашел ничего страшного.

— Угу.

Хопкрофт встал на колени и всмотрелся в морду Депьюти. Он оттянул сначала правое веко пса, затем — левое. После чего, к изумлению Ломакса, Депьюти позволил профессору отвернуть свою нижнюю губу и рассмотреть зубы.

— Угу, — пробормотал Хопкрофт, коснувшись носа собаки и проведя рукой по шерсти. — У него есть синяки или ссадины, доктор Ломакс?

— Нет.

Хопкрофт уселся в кресло. Депьюти снова положил морду на колено профессора.

— Опишите поточнее симптомы болезни.

— Вялость. Апатия. Потеря аппетита.

— И когда все это началось?

— Летом, в Аризоне. Но после возвращения он чувствовал себя хорошо, и я решил, что дело в жаре. В последние недели он снова стал вялым, а вчера даже отказался от еды. Ночью лежит точно мертвый. Может быть, дело и вправду в жаре?

— Вряд ли, доктор Ломакс, — серьезно заявил Хопкрофт. — Жара тут ни при чем. Расскажите, как обстоят ваши дела в обсерватории. Наверное, вы пришли именно поэтому.

— Не совсем. Хотя я благодарен за то, что вы вернули мне работу.

Хопкрофт протестующе поднял руки. Депьюти, не мигая, смотрел на профессора.

— Не стоит благодарности. Вас неправомерно отстранили от должности. Дело не стоит выеденного яйца. Я бы не стал доверять этому человечку с бабочкой ни на грош. Держитесь от него подальше, доктор Ломакс.

— Постараюсь. Согласитесь, это непросто, если он ваш начальник.

— Видимо, все это очень тревожило вас последнее время.

— Это и еще расследование…

— Ага, вот оно что. Расследование убийства. Помнится, прошлый раз вы выглядели весьма возбужденным. И как там обстоят дела?

— Дело рассматривается в суде.

— А почему вы не там?

— Еще пару дней они будут выбирать присяжных. Да и Депьюти заболел.

— Ага. Просто как дважды два. Говорят, Хопкрофт в этом особенно силен. Значит, вчера утром вы оставили собаке еду и отправились в суд. А когда вернулись домой, то обнаружили, что пес выглядит несчастным, а еда осталась нетронутой. Посреди ночи стало еще хуже. Позвольте задать вопрос, доктор Ломакс? Какого черта вы поднимались среди ночи?

— Ну… было жарко.

— Вряд ли, доктор Ломакс, — повторил Хопкрофт. — Жара тут совершенно ни при чем.

Ломакс уставился в пол.

— Вы переживаете? — предположил Хопкрофт.

Он поочередно любовно тискал уши собаки.

— Да.

— Почему вы участвуете в расследовании? Я понимаю, у вас выдалось свободное лето. Но почему вы решили провести его именно таким образом?

— Я влюблен в обвиняемую.

— Обвиняемую. Значит, обвиняют женщину?

— Да.

— Что ж, влюбленность — достаточно сильное переживание. Когда вы влюбились?

— В конце весны — начале лета.

— Ага. Она ездила с вами в Аризону?

— Нет. Поездка в Аризону не была просто отпуском. Вы сказали мне тогда, что инцест между отцом и дочерью может быть спровоцирован дочерью, и я решил отправиться в Аризону, чтобы получше разузнать о жертве убийства. В детстве она жила в Аризоне.

— Вы обнаружили что-то неприятное?

Ломакс задумался.

— Да, весьма печальные обстоятельства.

— Понятно. А эта женщина, в которую вы влюблены, она осталась в Калифорнии?

— Да.

— Понятно.

Вошла секретарша с подносом. На нем стояли две кофейные чашки, миска с чаем и тарелка с пирожными.

— Простите, что так долго, — сказала секретарша. — Я должна была остудить для него чай.

Она опустила миску рядом с Депьюти. Пес посмотрел на секретаршу, однако так и не убрал морду с колен профессора.

— Ага, кажется, он заинтересовался. Скоро он заметит и чай, и пирожные, — сказал профессор, проводя пальцем по морде собаки.

Для тарелки с пирожными не нашлось места. Кабинет Хопкрофта не казался таким уж неопрятным, но везде валялись книги и бумаги. Полки, письменный стол, пол — все было завалено книгами. Кое-где виднелись оторванные листья, поломанные ветки и смятые цветы.

Секретарша осторожно сняла с кресла ветки и поставила тарелку на какие-то папки. Передала ветки профессору, а он с нежностью засунул их за стол.

— Если захотите молока, позовите меня, — сказала секретарша на прощание, пристально посмотрев на Депьюти.

— Так, становится все интереснее, — продолжил Хопкрофт. — А что именно беспокоит вас сегодня, доктор Ломакс?

— Я думаю об отношениях отца и дочери.

— Что ж, действительно непростая тема.

Ломакс закашлялся.

— Как вы считаете… Это всего лишь предположение, не более того.

— Конечно-конечно.

Хопкрофт захрустел пирожным. Депьюти бродил где-то по кабинету.

— Предположим, что отец и дочь являются любовниками… а отец женат, но не на матери. Что, если мачеха узнает об этом? На что она может пойти? — размышлял Ломакс.

— Она застрелит обоих, — сказал Хопкрофт.

Ломакс подпрыгнул на месте, словно Хопкрофт под столом пнул его ногой.

— О Боже, доктор Ломакс, кажется, я пошутил не слишком удачно.

Ломакс с сомнением посмотрел на профессора.

— Нет, я виноват, — продолжал тот. — Если Хопкрофт решил, что своими бездарными шутками сможет помочь вам, то ему лучше оставить это. Простите его. Однако, как и все прочие, он тоже читает газеты и уже догадался, о каком деле вы толкуете.

Ломакс встревожился.

— Само собой, — заверил его Хопкрофт, — вы можете положиться на мою скромность. Видимо, именно эта часть нашего тогдашнего разговора особенно взволновала вас.

Ломакс напрягся. Депьюти снова улегся под креслом Ломакса. Хопкрофт потянулся и подпихнул задние ноги собаки.

— В детстве вы, естественно, не могли не попасть под влияние европейской культурной традиции, которая всегда описывает мачеху как существо злобное. И если вы узнаете, что женщина обвиняется в убийстве падчерицы, сие известие невольно вызывает в памяти давно забытые ассоциации. Вы даже не подозреваете, что находитесь под влиянием стереотипа злой мачехи. Помните такую? Конечно же, помните. Во многих сказках описывается ревность мачехи к молодой привлекательной девушке, которая имеет некую власть над ее мужем. И тогда мачеха избавляется от нее. Пожалуйста, выпейте кофе и съешьте хотя бы одно пирожное, доктор Ломакс.

Ломакс не хотел есть, но боялся обидеть профессора. Он сделал несколько глотков.

— В нашем обществе в повторных браках всегда присутствует ревность. Возможно, она скрыта очень глубоко, но она есть. И как же бороться мачехе с тем, что ее муж испытывает сексуальное влечение к собственной дочери — ее падчерице?

Хопкрофт поглубже уселся в кресло.

— Тяжело рассуждать, не зная этих людей. Но иногда мне кажется, в старых сказках что-то есть. Ревность может вызвать желание избавиться от падчерицы. Простите, доктор Ломакс, неужели мне изменяет память? Разве ее муж не был убит? Ешьте ваше пирожное, нечего разглядывать его.

— Да, мужа тоже убили.

Ломакс откусил кусок пирожного.

— А вот это выглядит в высшей степени странно. Мачеха могла захотеть избавиться от падчерицы, чтобы захватить власть в семье.

При слове «власть» Ломакс слегка вздрогнул. Он даже сразу не понял почему.

— Поэтому ей незачем убивать мужа. Нет, невероятно. Кого угодно, только не его. Опыт показывает, что матери или даже мачехи весьма редко узнают об инцесте. Я не говорю о тех, кто потворствует ему. Хотя и такое случается. Я хочу сказать, что порой они просто предпочитают не замечать очевидного. Инцест — это внутреннее семейное дело, и семья готова скорее приспособиться к нему.

Хопкрофт поставил чашку на стол и попытался жестами проиллюстрировать свою мысль. Правая рука изображала семью. Левая — угрозу. Угрозу извне.

— Если в отношениях отца и дочери не было насилия и семью хотят сохранить, то чаще всего с инцестом смиряются. Как вы знаете, не всем инцест кажется таким уж страшным преступлением. — Хопкрофт ухмыльнулся: — Ага, это беспокоит вас, доктор Ломакс, не так ли? Доктор Ломакс вздыхает, но только про себя.

Ломакс угрюмо кивнул.

— Итак, что же делает мать или, допустим, мачеха, когда обнаруживает инцест? Она может прибегнуть к насилию, грубости, хотя это и не обязательно. Обычно она стремится разрушить семью. Или — хотя к нашему случаю это и не относится — мать уже разведена и больше не принадлежит к семье и потому хочет увидеть, как рушится новая семья. Хотя сама она не извлечет из этого никакой выгоды. Я хочу сказать, что самыми агрессивными и яростными бывают бывшие жены.

Ломакс размышлял.

— Не думаю, что это относится к нашему случаю, — сказал он, — но весьма интересно.

— Я немного успокоил вас?

— Да.

— Вот и славно. Ешьте пирожное.

Ломакс повиновался.

— А что до самого инцеста, — начал он, — представим себе, что дочь — незаметная толстушка и отец никогда не испытывал к ней сексуального интереса…

— Должен заметить, — сказал Хопкрофт, — что лишний вес не исключает сексуального интереса. Напротив, во многих культурах такие женщины пользуются особым успехом.

— Согласен. Но в данном случае мы знаем, какие женщины нравились отцу, и дочь никак не могла привлечь его с этой точки зрения. Однако затем она изменилась. Стала как раз такой, чтобы ему понравиться. — Ломакс помолчал. — Звучит неправдоподобно?

— Неправдоподобно? — воскликнул Хопкрофт. — Да девять из десяти девушек готовы на все, лишь бы папочка почувствовал к ним сексуальный интерес! Но если вы скажете им об этом, они весьма удивятся. А если отец откликнется на те сигналы, которые подает ему поведение дочери, она удивится еще больше. Сколько было девушке, когда она заинтересовала собственного отца?

— Наверное, двадцать один.

— Не скажу, что это невозможно, хотя вряд ли. Мужчина не обращал никакого внимания на дочь, а затем вдруг прозрел? Обычно такое происходит раньше.

— Но она же изменилась. Раньше она не привлекала его.

— Хорошо-хорошо, я вас понял, доктор Ломакс. Скажем так — это возможно.

Ломакс ждал.

— Понимаете, как правило, отец — первый мужчина, который оказывается невольной целью сексуальных сигналов, которые посылаются дочерью. Что-нибудь известно о других сексуальных контактах этой девушки до той поры, когда ей исполнился двадцать один год?

— Да. Один — юноша ее лет, другой — приятель отца.

— Доктор Ломакс, я понимаю ход вашей мысли. Она вела нормальную сексуальную жизнь, пытаясь измениться так, чтобы понравиться отцу. Наконец ей это удалось, и с большой задержкой, но они все-таки вступили в сексуальные отношения.

Ломакс кивнул. Хопкрофт покачал головой.

— Они сохраняли свои отношения до самой смерти?

— Да.

— Не нравится мне эта задержка. Что-то здесь не так, доктор Ломакс. Хопкрофту все это не слишком нравится. Нет, совершенно не нравится. Хотя все может быть.

Зазвонил телефон.

— А, это один мой студент. Еще кое-что, доктор Ломакс. Могу я говорить с вами прямо?

Ломакс не возражал.

— Я вижу, как вы переживаете. У вас сейчас тяжелый период. Женщину, которую вы любите, должны судить, да и собственные тяжелые мысли не дают покоя. Надеюсь, я немного развеял вашу печаль. Влюбленность — само по себе тревожное состояние, а тут еще и суд — такое любого выбьет из колеи. Доктор Ломакс, постарайтесь расслабиться. Успокойтесь. Просто поддерживайте вашу любимую и не мешайте ее адвокатам выполнять свою работу. И тогда вашей собаке станет легче.

Ломакс уставился на профессора, а затем перевел взгляд на Депьюти, который сидел теперь — загадочный, как сфинкс, — рядом с Хопкрофтом. Тарелка с пирожными опустела. Миска — тоже.

— Что вы ели сегодня на завтрак, доктор Ломакс?

— Э-э… наверное… ничего.

— Ага. А что вы ели, когда вернулись из суда вчера вечером?

— Э-э… ничего.

— А на ленч?

— Бутерброд. Половину, если быть точным.

— Вот так, доктор Ломакс. Видите, тарелка с пирожными опустела? Кларисса купила штук пятнадцать; таких маленьких и квадратных — Хопкрофт любит их. Я съел четыре, вы — два, стало быть, пес доел остальные. Да и чай выпил. Как вы думаете, стал бы он есть эти пирожные, если бы вы к ним не притронулись? Хопкрофт позволил себе эту маленькую шутку, раз уж чуть раньше пошутил так неудачно. Да и черт с ним — чего не сделаешь ради такого пса! Прошу вас, доктор Ломакс, не забывайте о себе, и все образуется.

ГЛАВА 29

Приехав в суд, Ломакс обнаружил, что пропустил не только выборы присяжных, но и начало процесса. Ломаксу удалось уговорить судебного пристава пропустить его в зал, но место нашлось только в заднем ряду, так что Ломакс почти ничего не слышал. С его места были видны только судья, присяжные и американский флаг.

Мортон де Мария произносил вступительную речь. Время от времени Ломакс видел его, но чаще просто следил за тем, как двигаются вслед за обвинителем головы сидящих впереди. Речь Мортона де Марии звучала напыщенно. Подъемы, падения, паузы — умелый оратор контролировал все оттенки. Даже не слыша и почти не видя обвинителя, Ломакс чувствовал, что де Мария — грозный соперник.

— Он звучал весьма убедительно, — подтвердила Марджори во время обеденного перерыва.

Выйдя в холл, Ломакс обнаружил, что Марджори ждет его у двери. Они купили напитки и фрукты и отправились в парк рядом со зданием суда. Ломакс успел забыть, какая на улице стоит жара. Они сидели на скамейке, подставляя лица солнечным лучам. По вкусу яблоко напоминало песок, но, помня совет Хопкрофта, Ломакс заставлял себя жевать.

— Что сказал де Мария?

— Что Джулия убила двоих, и он собирается это доказать. Репортеры так тарахтели своими ноутбуками, что почти заглушали его речь. Де Мария обещал им интригу на сексуальной почве, шантаж, ревность и убийство, а они аж головами трясли от радости. Кажется, присяжные тоже собираются получить от процесса удовольствие.

Ломакс с трудом проглотил кусок яблока.

— А как вам Френсис? — спросила Марджори.

Еще до перерыва Ломакс занял освободившееся место поближе к судейскому подиуму как раз перед выступлением Френсис. Он по-прежнему видел мало, но теперь хотя бы все слышал. Френсис начала язвительно.

— Моя вступительная речь не будет походить на рекламу боевика, — обратилась она к присяжным. Некоторые из них затравленно заулыбались в ответ. — За развлечениями обращайтесь не ко мне. Мы собрались здесь вовсе не для этого. Равно как и не для увеличения газетных тиражей. Мы пришли в зал суда, чтобы установить невиновность молодой женщины, чья жизнь разрушена, причем не единожды. Сначала она потеряла семью. Шестью месяцами позднее, когда жизнь ее стала налаживаться, последовал вопиющий арест. Мы увидим, как обвинение заменяет доказательства эмоциями. Правду — вымыслом. А правда проще и незамысловатее. Обвинитель обещает интригу, основанную на сексе. Я же обещаю показать вам любящую жену. Обвинитель обещает шантаж. Я покажу вам душевную щедрость. Обвинитель обещает ревность. Я покажу вам верность.

— Здорово, — ответил Ломакс.

Марджори гордо кивнула:

— Френсис — лучше всех.

Марджори мучилась от жары. Она пересела в тень и начала чистить апельсин.

— Френсис здорово выглядит, и присяжным это нравится. Им должно льстить, что такая красивая, умная и эффектная женщина именно к ним обращается с проникновенной просьбой.

— Это психология.

— Здесь все замешано на психологии, Ломакс.

— А в чем тогда сила обвинителя?

— Он редко подходит близко, как Френсис. Предпочитает палить с дальней дистанции. Но редко промахивается.

— А что говорят о судье Олмстед?

— Ну… как сказать. — Марджори положила в рот дольку апельсина. — Это ее первый суд по обвинению в убийстве.

— Не может быть! Она новичок?

Марджори бросила несколько долек Ломаксу. Он положил их в рот — ноздри наполнил аромат цитруса.

— Верно, она не так долго работает судьей. Но каждый когда-то начинает.

— Черт, разве они не могли доверить дело Джулии более опытному судье, который разобрался бы во всем?

— Вы прозевали ее речь, обращенную к присяжным. Все судьи в начале процесса обращаются к присяжным. Напоминают об ответственности перед обвиняемым и все такое. Это очень важная часть процесса, но обычно судьи просто мямлят что-то неразборчивое. Только не судья Олмстед.

— Еще бы, это же ее первый суд.

— Присяжные внимали каждому слову судьи, а это очень важно. Ну и кроме того, она прекрасный прокурор.

— Прокурор?

— Ну да…

— О Господи!

— Ломакс, успокойтесь.

Ломакс вспомнил слова Хопкрофта. Он доел яблоко и постарался расслабиться. Однако когда они вернулись в зал заседаний, сердце снова застучало в груди как сумасшедшее.

Первым свидетелем обвинения оказался детектив Ки. Он принес присягу и назвал свое имя. Его обыденный тон и невозмутимая манера разговора почему-то рассмешили зал. Марджори постаралась найти Ломаксу место в самом центре — отсюда детектив Ки был хорошо виден. Заметив Ломакса, детектив на мгновение прищурился, вспоминая, кто это, затем слегка улыбнулся. Присяжные обменялись недоуменными взглядами — они не поняли, чему улыбается свидетель.

Де Мария поднялся на ноги, но из-за стола не вышел. Он спросил: кто вызвал полицию в то утро, двенадцатого ноября, в квартиру Гейл Фокс? Ки рассказал суду о консьерже и о том, как тот обнаружил тела.

— В какое время вы приехали?

— Около десяти. Специалисты уже работали под руководством моего коллеги, детектива Асмусена.

— Как вы думаете, за время после совершения преступления и до вашего прибытия в комнате что-нибудь изменилось?

— Все это домыслы, ваша честь, — заметила Френсис. — Убийца покинул квартиру Гейл Фокс за несколько часов до прибытия детектива Ки — за это время все могло случиться.

— Принимается.

Даже не переведя дыхания, де Мария продолжил:

— Детектив, утверждая, что в квартире ничего не изменилось за время, прошедшее между убийством и вашим прибытием…

— Протестую. Обвинение не может утверждать подобного. В квартире работала команда следователей. Сомневаюсь, чтобы они были там во время совершения преступления.

Судья вздохнула:

— Принимается. Мистер де Мария, прошу вас, формулируйте ваши вопросы более тщательно, или детектив Ки не сможет ответить на них.

Ломакс понял, что Френсис и дальше будет пытаться оспорить любое утверждение де Марии.

— Пожалуйста, опишите, что вы увидели в квартире, — попросил де Мария.

Ки вопросительно посмотрел на Френсис, но на сей раз она смолчала.

— В дверях стояли двое полицейских. Ребята из лаборатории работали в первой комнате. Большая неопрятная комната, на диване — два мертвых тела. От лица Гейл Фокс почти ничего не осталось. Она полулежала-полусидела в дальнем углу дивана. Ее отец, Льюис Фокс, лежал в ближнем углу. Ему тоже выстрелили в голову, но лицо осталось почти целым. И диван, и ковер были залиты кровью.

Рядом с секретарем суда стояло нечто вроде тележки из супермаркета. Присяжные поглядывали в сторону тележки, очевидно, считая, что там лежат вещественные доказательства.

— Я приняла решение, — обратилась к присяжным судья, — чтобы вам не показывали снимки с места преступления — они могут тяжело ранить ваши чувства. Описания, которое дал детектив, вполне достаточно.

Некоторые присяжные выглядели весьма разочарованными. Молодой мужчина, казалось, готов был даже спорить с судьей.

Де Мария обладал любопытной особенностью — он постоянно дергал себя за пальцы. Одет был обвинитель с иголочки. Ломакс не мог не признать, что де Мария почти не упрямился при выборе присяжных. Все возражения он смягчал словами благодарности или извинения. Обвинитель размял один за другим все пальцы, после чего вежливо поинтересовался:

— Детектив, не могли бы вы повторить, как именно располагались тела?

— Протестую! Свидетель уже ответил на вопрос.

— Боюсь, ваша честь, — мягко заметил де Мария, — что присяжные не смогли представить себе картину места преступления.

— Хорошо, — согласилась судья, оборачиваясь к Ки. — Напомните суду, что вы увидели на месте преступления.

Ки повторил. Ломаксу показалось, что на сей раз детектив описал все несколько более кроваво.

— Вы уверены, — спросил де Мария, — что жертвы были именно застрелены?

— Да.

— Сколько лет вы служите детективом?

— Восемь.

— Должно быть, за это время вы насмотрелись подобных сцен, детектив.

— Верно, но эта показалась мне одной из самых ужасных.

— Протестую, — сказала Френсис, вставая.

— Объяснитесь, миссис Бауэр.

— Суд не интересуют сравнения данного преступления с другими, которые мог или не мог видеть детектив раньше. Его предыдущая карьера не относится к нашему делу.

Де Мария возмутился:

— Ваша честь, раз присяжным нельзя увидеть фотографии места преступления, то как они смогут оценить его тяжесть?

Судья заколебалась, и Френсис немедленно продолжила:

— Ваша честь, присяжные смогут и сами оценить масштаб преступления, исходя из показаний свидетелей. Они не нуждаются в том, чтобы детектив Ки подсказывал им, как реагировать.

— Отклоняется, миссис Бауэр. Я не позволила мистеру де Марии представить фотографии места преступления, но разрешаю детективу Ки поделиться с нами своими выводами. Однако вы не должны допускать упоминания о любых других преступлениях, детектив.

Френсис села.

— Какова была ваша реакция на увиденное, детектив? — спросил де Мария.

— Меня затошнило. Способ, которым их застрелили, объясняет такое огромное количество крови. Наверное, их застрелили из мести…

Френсис поднялась на ноги:

— Протестую. Детектив Ки делится с нами не профессиональными, а эмоциональными суждениями.

— Принимается. Исключите это из протокола. — Судья повернулась к присяжным: — Это означает, что вы должны забыть последние слова детектива. Забыть окончательно.

Две пожилые женщины, казалось, успели подружиться в комнате для присяжных. Они сидели рядом и время от времени обменивались взглядами. Сейчас обе кивнули судье. Молодой мужчина, который так хотел увидеть снимки места преступления, бросил на Джулию сочувственный взгляд. Ломакс с раздражением заметил, что он не в первый раз пытается встретиться с ней глазами, и надеялся, что Джулия не отвечает на его взгляд. Ломакс вспомнил, как Джулия улыбалась встречным водителям, когда вела машину.

— Детектив, постарайтесь высказываться менее эмоционально, — сказала судья.

Ки усмехнулся. Ломаксу показалось, что его усмешка не понравилась присяжным — на всех лицах застыло мрачное выражение, некоторые держались скованно, а один из присяжных закашлялся.

— Вы описали место преступления как ужасное. Вы заявляете, что это была одна из самых ужасных сцен, которые вам довелось видеть, — произнес де Мария зловещим тоном.

— Да, — ответил Ки за секунду до Френсис.

— Обвинитель тенденциозен, — гневно заявила она. — Протестую.

— Принимается.

Мортон де Мария потянул себя за указательный палец.

— Итак, сначала вы решили, что убийство — дело рук профессионала?

— Нет. Напротив. Я сразу же подумал, что убийца — непрофессионал, скорее всего женщина, которая так боялась промахнуться, что…

Френсис замахала бумагами в обеих руках, словно ветряная мельница:

— Ваша честь, это возмутительно!

Зал зашумел. Присяжным явно понравилась горячность Френсис.

Она прогремела:

— Будь детектив Ки постовым, разве позволил бы он себе, сидя в кресле свидетеля, негативно высказываться о женщинах за рулем?

— Само собой, это возмутительно, — с легкой насмешкой заметил де Мария. — Женщины ни в чем не уступают мужчинам. Сказанное также относится и к убийствам.

Высказывание обвинителя понравилось многим зрителям. Но не судье Олмстед. Курт что-то прошептал Джулии, покачав головой. Френсис обернулась к прокурору с таким выражением на лице, что присутствующим показалось, что его последнее утверждение недалеко от истины.

— Вероятно, — ядовито заметила Френсис, — раз уж свидетель взялся рассуждать о половой принадлежности убийцы, вы не будете возражать, если мы обсудим цвет его кожи?

Де Мария пристально смотрел на Френсис. Его черное лицо казалось бесстрастным.

— Довольно, — вступилась судья, — вы оба. Советую защите и обвинению впредь не допускать подобных высказываний, иначе я сочту их поведение выражением неуважения к суду. Я весьма недовольна вами. Суд только начался, а поведение защитника и обвинителя уже достойно порицания. Детектив Ки, ваше последнее замечание будет вычеркнуто из протокола. Советую вам следить за своими словами, особенно учитывая, что в судейском кресле — женщина.

— Простите, ваша честь, — возразил детектив упрямо. — Я просто пытался как можно более точно выразить свое впечатление о…

— Довольно, детектив. Присяжные, я знаю, это нелегко, но вы должны забыть последнее высказывание детектива Ки.

И все же, подумал Ломакс, присяжные его услышали. То, что можно вычеркнуть из протокола, не так просто изъять из памяти.

Опрос продолжался более спокойно. Де Мария задавал простые вопросы, детектив четко отвечал. Иногда Френсис перебивала их. Временами о чем-то перешептывалась с Куртом. Марджори передала ей какие-то бумаги. Джулия сидела неподвижно.

— Миссис Бауэр, время перекрестного допроса, — сказала судья, когда де Мария сел.

Френсис встала и задумалась, листая бумаги. Курт и Марджори смотрели на нее. Ломакс увидел профиль Джулии. Совершенная линия щек и подбородка, нос, восстановленный в своей первоначальной красоте.

Наконец Френсис принялась прогуливаться напротив огороженного пространства, где сидел свидетель.

— Детектив, является ли составление полного и детального отчета с места преступления вашей обязанностью как старшего офицера?

— Да, мэм.

— В процессе расследования преступления вы обращались к этому отчету?

— Да.

— А кто-нибудь еще читал его?

— Да. Я действительно возглавлял расследование, но я докладывал о нем своему начальству.

— Ваше начальство не посещало место преступления?

— Нет, они видели снимки.

— И читали описание.

— А также отчеты о найденных волокнах, отпечатках пальцев, баллистические, патологоанатомические и прочие.

— Однако именно ваш отчет — важнейшая часть расследования. Именно он воссоздает картину преступления и дает возможность другим ознакомиться с ней. Отчет способен освежить вашу память.

Сейчас Френсис стояла рядом с креслом свидетеля, и Ки заподозрил неладное. Он поспешил заметить, что вряд ли именно этот его отчет так важен.

— Есть еще мои записи, фотографии, прочие отчеты. Они не менее существенны.

— У меня есть копия вашего отчета, — сказала Френсис, подойдя к своему столу.

Курт открыл папку и подал ей несколько листков. За своим столом де Мария рылся в бумагах, ища отчет детектива Ки. Френсис показала свидетелю его подпись.

— Вы подтверждаете, что это ваша подпись, и, соответственно, этот отчет писали именно вы?

Ки смотрел на бумагу так, словно и сам отчет, и подпись на нем принадлежали другому человеку.

— Подтверждаю.

Детектив печально смотрел, как Френсис забрала отчет и подошла к скамье, где сидели присяжные.

— Насколько полон ваш отчет?

— Ну, он содержит информацию, которую я счел достаточно важной для расследования.

— Какого рода особенности он содержит? Различные мелкие, но характерные детали в описании комнаты и жертв убийства?

Детектив осторожно протянул:

— Ну да-а-а.

— Пожалуйста, напомните присяжным, сколько лет вы работаете в полиции?

— Восемь.

Было видно, что Ки испугался. Он не знал, к чему клонит Френсис, но подозревал, что ничем хорошим для него это и кончится.

— Восемь лет. Очевидно, что за эти годы вы научились писать детальные отчеты о том, что может оказаться важным и продуктивным в отношении расследования?

— Да, мэм.

— Уверена, что вы помните ваш отчет и без труда ответите на мои вопросы относительно места преступления. — Френсис легкомысленно взмахнула бумагами. — Были ли в комнате закрыты шторы?

Ки заволновался:

— Какие шторы?

— Вы описываете большую неопрятную комнату. Убитых обнаружили в восемь утра. Их могли убить в полночь, утром, минувшим вечером. Когда вы попали в квартиру, вы еще не знали точного времени. По-видимому, вы должны были отметить, закрыты ли шторы.

— Для того чтобы определить время убийства, не нужно смотреть на шторы, мэм. Для этого в полиции существует патологоанатомический отдел.

В зале возникло движение — скорее всего зрители не одобряли поведения Френсис.

— Значит, вы утверждаете, что эта деталь вообще не имеет значения? Никакого?

— Ну… наверное.

— Но вы же должны были указать ее в отчете.

— Я не счел эту информацию важной.

— Штор нет ни на одной полицейской фотографии. Нет их и в вашем отчете. Информация, которая могла бы помочь в расследовании, просто изъята из отчетов.

Казалось, Френсис не может в это поверить. Она взмахнула бумагами. Ки с тоской проводил их глазами.

— Я не счел это важным.

— Наверное, вы боитесь признать, что эксперты сами раздвинули шторы перед вашим прибытием?

— Протестую, — раздался спокойный голос. Френсис остановилась и обернулась к обвинителю, ее брови поднялись. — Защита пытается давить на свидетеля. Детектив не говорил, что его подчиненные что-то меняли в комнате, где было совершено преступление. Мне показалось, сегодня защита уже трижды заявляет об этом.

— Ваша честь, я хочу понять, почему такая важная деталь расследования выпала из отчета детектива.

— Вот и спросите его об этом, а не пытайтесь отвечать сами. Протест принимается.

Судья пыталась укрепить свой недавно обретенный авторитет, в котором, подозревал Ломакс, и сама не была до конца уверена. Однако в ее тоне слышалось раздражение. Неуверенность судьи тревожила Ломакса. Он ощущал смущение и гнев, совсем как Джоэл, когда считал, что Ломакс не прав. По мнению Хелен, папа просто не мог ошибаться.

Френсис снова повернулась к Ки:

— Очевидно, вы обучались в полицейской академии, где преподают основы расследования? Согласитесь, это и впрямь ваша оплошность.

— Не согласен. Никто не спрашивал меня про шторы. Никто не считает это важным.

Френсис приблизилась к свидетельскому креслу. Она говорила тихо, словно доверяя детективу Ки некую тайну. Все в зале затаили дыхание.

— Я просто хочу быть уверена, что вы поймете меня. Мы знаем, что жертвы приехали перед рассветом. Вряд ли они стали бы задвигать шторы. Если убийца следовал за ними по пятам, он тоже не стал бы этого делать. Однако если он пробрался в квартиру до них и залег в ожидании, то наверняка именно он и задвинул шторы. Именно поэтому шторы — весьма важная улика, детектив.

Френсис отвела взгляд от свидетеля и отступила на несколько шагов. Она посмотрела на присяжных с заговорщическим видом. Некоторые в ответ смотрели на нее. Другие хмуро разглядывали детектива. Теперь убийца казался им злодеем. Вряд ли убийцей могла быть женщина. Мужчина тихо поднялся по лестнице и ждал ничего не подозревающих жертв за закрытыми шторами с револьвером на коленях. Этот образ не имел ничего общего с Джулией.

Френсис вернулась за свой стол. Ки ждал, что она закончит свою мысль. Френсис обернулась к нему и продолжила обычным голосом:

— Однако если вы считаете, что все это не важно, надеюсь, следующее доказательство убедит вас в обратном. Уверена, вы помните странную деталь в одежде одной из жертв — Гейл Фокс.

Ким выглядел встревоженным. Он не ответил.

— Точнее, — любезно добавила Френсис, — я прошу вас рассказать суду о наручных часах Гейл Фокс.

Детектив Ки отпрянул, почувствовав, что пропустил еще один удар.

Де Мария вскочил на ноги:

— Ваша честь, у нас здесь не школьный экзамен на лучшее запоминание текста. Детектив не может помнить все мелкие детали отчета, написанного им год назад.

— Однако это не помешало детективу арестовать мою клиентку по обвинению в убийстве первой степени, основываясь на таких вот мелких деталях! — возмутилась Френсис. — А сейчас выходит, что он их просто не помнит!

Однако и де Мария не собирался молчать:

— Детектив написал отчет в прошлом ноябре. Защита должна разрешить ему снова просмотреть его.

Судья кивнула.

— Перестаньте размахивать бумагами перед носом детектива, миссис Бауэр, просто дайте ему прочесть отчет, — устало заметила она.

Однако Френсис уже протягивала бумаги детективу. Он жадно набросился на них.

— Описание одежды Гейл Фокс на первой странице внизу, — подсказала Френсис.

Пока детектив пробегал глазами первую, а затем и вторую страницу, в зале повисло молчание.

— Итак, что написано в вашем отчете про наручные часы Гейл? — повторила Френсис.

Ломакс уже знал, что ответит детектив. Знал об этом и весь зал.

— Ну… ничего, — вынужден был признать Ки, все еще не отрывая глаз от отчета.

— Ничего? Вообще ничего? — изумилась Френсис. На лицах некоторых присяжных появились улыбки. — Гейл Фокс носила часы на обеих руках. В вашем отчете об этом не упоминается, хотя это ясно видно на всех фотографиях. Позднее я думаю опросить кого-нибудь из тех, кто присутствовал на месте преступления, но оказался более внимательным. Вам часто встречались люди, которые носят часы на каждой руке, детектив?

— Нет.

— Мне тоже.

Френсис вопросительно взглянула на присяжных, словно приглашая их принять участие в некоей игре. Некоторые покачали головами. Они тоже не знали таких людей.

— Возможно, — предположил Ки, — в этом нет ничего особенного — ей просто нравилось носить двое часов.

— Очень может быть. Однако вы сами сказали, что ваша обязанность отмечать в отчете все детали, касающиеся жертв преступления. Полагаю, это как раз одна из таких деталей. Однако вы ее просто не заметили. Не вписали в свой отчет. И это после восьми лет работы в полиции!

Детектив Ки молчал.

— Наконец, меня удивляет, почему в вашем отчете нет никакого упоминания о багаже жертвы.

— Протестую, — пролаял де Мария, поднимаясь на ноги. — Ваша честь, советник собирается перечислять все мельчайшие детали, которые заметила она, но которые, возможно, в сил своего опыта и профессионализма не счел нужным указать своем отчете свидетель?

— Опыта? — скептически переспросила Френсис. — Профессионализма? Ваша честь, мне кажется, что в данном расследовании полицией допущен ряд оплошностей и ни на чем не основанных предположений. Вскоре я приведу вам еще боле вопиющие примеры. Данное расследование привело к аресту моей подзащитной, и я собираюсь доказать присяжным, что самого начала оно велось крайне небрежно.

— Протест отклоняется, — сказала судья.

— Где находился багаж жертвы? — спросила Френсис у Ки.

— Не знаю, — мрачно ответил детектив.

На сей раз он даже не потрудился заглянуть в свой отчет. Ломакс решил, что детективу не терпится поскорее покинуть свидетельское место. Казалось, Ки даже похудел за то короткое время, что прошло с момента принесения присяги.

— Ранее вы рассказали суду, что жертва приехала в квартиру прямо из аэропорта?

— Да.

— Гейл Фокс не была дома несколько месяцев?

— Э-э… да.

— Они сказали, что заедут в квартиру, чтобы оставить часть багажа. И где же лежал этот самый багаж?

— Э-э… точно не скажу. Очевидно, что не в комнате. Иначе я написал бы об этом.

— Если не в этой комнате, то где?

— Не знаю.

— В другой?

— Не знаю.

— В прихожей?

— Не знаю.

— В кухне?

— Не знаю.

— В чулане?

— Протестую, — сказал де Мария. — Детектив Ки не искал багаж в ванной, в холодильнике, в микроволновой печи или в душе. Миссис Бауэр уже выяснила, что свидетель не знает, где находился багаж.

— Да, — раздраженно согласилась судья, — мы уже поняли вашу мысль, миссис Бауэр.

— Но, мистер, простите, детектив Ки, если вы, как старший офицер на месте преступления, как детектив с восьмилетним опытом работы в полиции, сами не заметили багажа, очевидно, вы читали о нем в других отчетах?

— Ну да…

— Очевидно, у вас были причины не доверять мнению ваших коллег, поэтому вы и не приняли во внимание эту информацию?

— Нет.

— При анализе преступления вы пренебрегли весьма важной информацией. И в результате вашего расследования миссис Фокс была арестована. Понятно. Благодарю вас, детектив. У меня больше нет вопросов.

Френсис вернулась за свой стол. На лице Ки проступило облегчение. Слегка спотыкаясь, он покинул свидетельское место. Судья прервала заседание. Она сказала Френсис и Мортону де Марии, что хочет видеть их прямо сейчас в своем кабинете. Ломакс ревниво наблюдал, как Курт сквозь толпу репортеров провожает Джулию к машине.

— Судья просто рассвирепела — сейчас им достанется, — заметила Марджори, пока они спускались по ступеням здания суда. — Она хочет, чтобы заседание шло по всем правилам. Хочет, чтобы они указывали основания для любого протеста, даже если эти основания очевидны.

— По крайней мере она позволила Френсис растоптать Ки, — заметил Ломакс.

Во время перекрестного допроса узелки боли в его животе понемногу слабели.

— Лучшая защита — нападение. Хотя это затягивает процесс и может раздражать присяжных, но когда Френсис разозлится, ее это не остановит. Хотя, в сущности, это показатель слабой защиты.

— Но ведь про шторы она здорово придумала.

— Честно говоря, — скромно заметила Марджори, — идея была моя.

Ломакс повернулся к девушке и с восхищением посмотрел на нее.

— А как насчет багажа Гейл? — спросил он. — По-моему, в другом отчете было написано, что багаж они оставили в машине.

— Да, это было в отчете. Плюс в списке всех вещей. Мы с самого начала знали, где находится багаж. Видимо, Ки не стал даже заглядывать в машину и поленился прочесть другие отчеты. Так что нам не составило никакого труда выставить его некомпетентным.

* * *

На обратном пути Ломакс остановился у супермаркета. Он бродил по магазину, поражаясь полному отсутствию интереса к еде. Прилавки с сочными, без единого пятнышка фруктами. Яблоки — красные, все одинакового размера и формы. Вероятно, время от времени их поливали водой — кожица плодов блестела. Он что-то купил, полагаясь скорее на память, чем на собственный аппетит.

Депьюти застучал хвостом по земле и залаял. Пес съел оставленную с утра еду и не отказался от добавки.

Ким оставила сообщение на автоответчике:

«Обязательно посмотри вечерние новости. Ты и так пропустил все мои выступления. Кроме того, я еще не рассказала о твоей особенной подружке с носом. Я тут всех запугала, заставила принять душ. Догадайся, что из этого вышло? Постарайся найти меня — обычно я у телескопа».

Ким забыла, что у него были и свои причины включить вечером телевизор. Когда он смотрел новости, Джулия позвонила от Марджори — она жила у нее во время процесса. Ломакс выключил звук.

— Если хочешь знать, — сказала она, — я решила не давать показаний.

— Да уж, после того что Френсис сделала с Ки…

— Ей не следовало быть такой жесткой. Мне так его жалко.

— Ты просто умница.

На экране возникла комната заседаний. Все те же снимки Льюиса и Гейл. Курт выводит Джулию из здания суда. Джулия не отвечает на вопросы репортеров, смотрит прямо перед собой — испуганная, гордая и такая красивая. Завороженный ее появлением на экране, Ломакс не сразу понял, что Джулия спрашивает о чем-то.

— Может быть, ты не хочешь об этом говорить, — сказала Джулия, — я пойму, если ты передумал.

— Передумал?

— Помнишь, о чем мы говорили прошлым вечером?

— О чем?

— Ты должен помнить.

— Не помню. Ах Господи! Конечно же, помню. Если сейчас тебе не до этого, просто забудь о моем предложении.

Засосало под ложечкой, сердце забилось как сумасшедшее.

— Ломакс, послушай… если меня оправдают… я согласна.

Он помедлил.

— Ты хочешь сказать, что…

— Да.

— Ты выйдешь за меня замуж?

— Если меня оправдают.

— Даже если нет. Я имею в виду, мы подадим апелляцию… Ну, в любом случае они не могут осудить тебя. Боже. Вот черт! Ты… ты не шутишь?

— Нет, Ломакс.

Повесив трубку, Ломакс молча уставился в экран — Депьюти свернулся у его ног. Он почти не осознавал, что на экране возникла Ким. Появились титры: «Доктор Ким Фенез, астроном». Ломакс не мог понять, о чем говорит Ким, потом вспомнил, что отключил звук. Ким отвечала на вопросы о солнечной короне. Затем последовала дискуссия о Большом уходе солнца. Как обычно, перечисление имен знаменитостей перемежалось надоевшими предупреждениями о том, что нельзя смотреть на солнце без очков.

Джулия согласна выйти за него замуж.

Депьюти повернулся на спину и начал кататься по полу, молотя лапами по воздуху. Ломакс почесал живот собаки.

— Ах, Деп, — вздохнул он.

Депьюти привстал с пола и принялся облизывать лицо хозяина. Он любовно вылизывал щеки Ломакса — тщательная и профессиональная очистка лица. Оттолкнуть собаку значило проявить вопиющую неблагодарность. Ломакс позволил Депьюти совершить свой ритуал, затем они вышли во двор. Пес почти поймал нахальную белку и сейчас в возбуждении носился кругами по двору. Ночью Депьюти приставал к подушке, а утром пытался стянуть завтрак Ломакса с тарелки. Поведение собаки радовало Ломакса.

* * *

Когда Ломакс занял место на скамье в зале суда, сердце его снова отчаянно сжалось. Возможно, виной тому был запах этого места — запах дерева, полировки и людей и чего-то еще, напоминавшего библиотеку. Или ощущение отгороженности от внешнего мира — неслышимого и почти невидимого за высокими окнами. Скорее всего Ломакса угнетало то, что он никак не мог повлиять на события. Он смотрел, как рассаживаются присяжные, завидовал им и боялся их.

Кто-то в другом конце комнаты попытался привлечь внимание Ломакса. Миссис Кливер. Она облачилась в вопиюще яркую блузку и смотрела прямо на Ломакса, надеясь, что он заметит ее взгляд.

Марджори предупредила Ломакса, что сегодня обвинение вызывает экспертов, в основном судебных. Марджори также сказала, что Френсис вряд ли удастся заставить их изменить свои показания.

Экспертом-дактилоскопистом оказался детектив Асмусен. Он рассказал об отпечатках, найденных в квартире Гейл и в машине Льюиса. Эксперт показывал суду большие фотографии, подробно рассказал о процедуре снятия отпечатков. Он с одинаковым энтузиазмом готов был помочь как обвинению, так и защите, когда пришла очередь Френсис. Ломакс решил, что детектив Асмусен наслышан о вчерашнем выступлении детектива Ки.

— Можно ли объяснить большое количество отпечатков моей подзащитной тем, что за восемь часов до убийства она убиралась в квартире, готовя ее к возвращению падчерицы? — спросила Френсис.

— Вполне правдоподобное объяснение, — согласился свидетель, — это также объясняет, почему там так много отпечатков миссис Фокс и так мало — Гейл Фокс.

— Но Гейл отсутствовала несколько месяцев.

— Да я и не надеялся найти много отпечатков Гейл, учитывая то, как тщательно миссис Фокс убралась в квартире. Это старые отпечатки. Я нашел совсем немного. Еще несколько штук на вещах Гейл в машине, но, в общем, мало. Некоторые люди оставляют много отпечатков, некоторые — нет. Кажется, Гейл Фокс относилась к последней категории.

— Не могли бы вы повторить для присяжных то, что сказали об отпечатках на вещах в машине? Пожалуйста, детектив, я хочу, чтобы присяжные отметили этот факт.

— Отпечатки Гейл Фокс были обнаружены на ее вещах в машине.

— Были ли в квартире обнаружены другие отпечатки?

— Да, несколько.

— Чьи?

— Консьержа, который обнаружил тела.

— Еще?

— Несколько неопознанных отпечатков.

— Вы пытались выяснить, кому принадлежат эти отпечатки?

— Конечно. Мы сверили их с компьютерной базой, распечатали те, которые могли иметь отношение к…

— И тем не менее сейчас вы не можете сказать, кому принадлежат эти отпечатки?

— Нет. Отпечатки старые, во многих домах встречаются такие таинственные следы…

— Однако не во всех этих домах происходит двойное убийство, детектив.

— Мы сделали все, что смогли.

— Понятно.

На лице Френсис явственно читалось сомнение в том, что детектив Асмусен использовал все имеющиеся возможности.

— Могут ли эти отпечатки принадлежать убийце?

— Могут.

— А возможно ли, чтобы убийца совсем не оставил отпечатков?

— Некоторые люди умудряются не оставлять отпечатков.

— Убийца мог надеть перчатки?

— Вполне возможно.

— Если бы вы задумали подобное преступление, то надели бы перчатки?

— Протестую!

Судья обернулась к Мортону де Марии:

— Ваши основания?

Обвинитель в ответ удивленно уставился на судью, разминая пальцы, затем объяснил:

— Если бы детектив Асмусен, не дай Бог, задумал подобное убийство, уж он-то наверняка позаботился бы о том, чтобы не оставить отпечатков. Кроме того, вопрос поставлен оскорбительно.

Детектив Асмусен улыбнулся Френсис. Всем своим видом он показывал, что ночи напролет размышляет, как провернуть идеальное убийство.

— Прошу вас принять мои извинения, детектив. Я снимаю вопрос, — изящно извинилась Френсис.

Полицейский кивнул.

— Я просто пытаюсь понять, как мог убийца войти в квартиру, совершить ужасное преступление и не оставить никаких следов своего присутствия?

— Такое случается.

— Прошу вас повторить для присяжных, что неопознанные отпечатки могут принадлежать убийце.

— Такое вполне возможно.

Объявили короткий перерыв. Многие остались на своих местах, но Ломакс точно знал, что Дороти Кливер обязательно стоит где-нибудь в уголке и курит запрещенную сигарету. Он обнаружил ее в самом конце коридора.

— Загородите меня. Вот так, — сказала она.

— Со стороны будет казаться, что мои брюки загорелись.

— У них нет закона против горящих брюк. Можете спалить хоть все свои брюки. А одна маленькая сигаретка — и вас отправят гнить в Алькатрас.

— Как дела? — спросил Ломакс.

— Наслаждаюсь вашими убийствами. С удовольствием просидела бы весь процесс. К сожалению, у меня только несколько свободных часов.

— Сегодня опрашивают экспертов.

— Волокна, раны, отпечатки пальцев — специалисты за работой. Люблю я это. Удалось что-нибудь выяснить в школе?

— Удалось. Не знаю, собирается ли Френсис вызвать этих людей в суд, но сомневаюсь. Скорее, их показания могло бы использовать обвинение.

— Френсис. Это та рыженькая, которая все время задирается?

— Да, она.

— Лучше бы она пореже перебивала свидетелей.

— В этом заключается ее работа.

— Это раздражает судью.

Ломакс подозревал, что миссис Кливер права. Френсис выносила протест почти на каждый вопрос де Марии, но судья Олмстед редко удовлетворяла их.

— Узнали блузку?

— Такое не забудешь.

Миссис Кливер довольно захихикала. Хихиканье обратилось в кашель. Она докурила, тайком затушила сигарету, стряхнула пепел и засунула окурок в сумочку.

— Мэри-в-грязной-кепке не оставит следов для этих ребят.

Они вернулись в комнату заседаний.

Патологоанатом невозмутимо описал, какие повреждения должны были нанести жертвам выстрелы убийцы. Он особенно подчеркнул, что убийца использовал пули с углублением в головной части, чтобы достичь такого поражающего эффекта. Присяжные повесили головы, когда эксперт подробно описывал раны, рассуждал о времени смерти и о том, была ли Гейл Фокс убита первым выстрелом.

Эксперт по волокнам заметил, что в комнате обнаружено гораздо больше следов пребывания миссис Фокс, чем Гейл Фокс, но согласился с объяснением, которое уже предложила Френсис. Он показал присяжным прозрачные пакетики с образцами волокон, объяснил, как собирал и изучал их. Френсис почти не пыталась возражать свидетелю. Ее перекрестный допрос был построен так, чтобы присяжные поняли, что показания специалистов не противоречат версии Джулии.

В перерыве Ломакс заметил знакомые лица: Йорген, Элисон-Нос, Добермен, Евгений и Макмэхон. Так как он сидел почти в самой середине зала, они ждали его у выхода. Ждала и Марджори. Увидев, что Ломакс подошел к коллегам, она удалилась.

Все астрономы уже знали, что Ломакс возвращается в обсерваторию.

— А суд к тому времени закончится? — спросил Макмэхон.

— Наверное.

— Суд завершится до затмения?

— Не уверен. Я считаю, что суд сделает перерыв, чтобы все могли увидеть затмение.

В парке они ели рогалики. Марджори одиноко сидела на дальней скамейке. Ломакс махнул ей рукой, приглашая присоединиться, но она не заметила его жеста или сделала вид, что не заметила.

— Вам понравилась обсерватория? — спросил Ломакс у Элисон.

Он хотел спросить о запахах, но не решался в присутствии прочих.

— Лучшее место на свете, — с восторгом заявила Элисон.

Ломакс подозрительно посмотрел на нее. Ее лицо выглядело расслабленным и спокойным. Сегодня Элисон показалась Ломаксу хорошенькой.

— Одной из причин, почему я пришла сюда, было желание поблагодарить вас. Все говорили, что вы здесь. Телескоп просто потрясающий… А шаровые кластеры…

— Бог мой, да Элисон несказанно повезло увидеть шаровые кластеры в первое же посещение обсерватории, — заметил Йорген. — По моему мнению, ничто так не открывает сердце, как шаровые кластеры.

Элисон-Нос улыбнулась ему. Ломакс с удивлением отметил про себя, что Йорген назвал Элисон по имени. Она ела бутерброд с сыром. Сидела на траве, слегка отодвинувшись от рогаликов с их пахучей начинкой. Ломакс удивился, что Элисон смогла высидеть день в комнате заседаний с ее специфическим запахом в окружении потных тел. Он также вспомнил опасения Кэндис. Она подозревала Элисон в воровстве. Как и прочие обвинения Кэндис, наверняка и это лишено оснований. Ломакс постарался забыть о подозрениях Кэндис, но подозрения такая штука — выскажи их раз, и они начинают жить собственной жизнью. Словно вирус.

Ломакс слушал, как коллеги обсуждают процесс. Это его раздражало. Во-первых, процесс его, и только его. Во-вторых, астрономы смотрели на происходящее как на развлечение. Он понимал, что лишь для дюжины сидящих в зале суд над Джулией был важнее, чем телешоу. Он прощал коллег только потому, что, хотя они и не высказывали этого вслух, было очевидно, что астрономы убеждены в невиновности Джулии.

— Ни волокна, ни отпечатки — вообще ничто не доказывает, что Джулия лжет, — говорил Евгений, терзая рогалик.

— Если обвинение хочет доказать, что она застрелила их, им нужны свидетельства, которые защита не сможет опровергнуть, — согласился Макмэхон.

— Когда-то я собирался стать судебным экспертом, — заметил Добермен.

— Очень интересная профессия, — согласился Евгений.

— А затем получил место в Корнеллском университете. До сегодняшнего дня я и не вспоминал об этом. Глядя на этих ребят, я пожалел, что не стал экспертом. Детальное изучение предмета, различные теории, выводы. Хочу сказать, это не слишком отличается от нашей работы.

Все согласились с ним. Только Добермен, подумал Ломакс, мог сравнить анализ чудовищных преступлений с изучением Вселенной.

— Скажите-ка мне, — обратился Евгений к Ломаксу, — красотка с рыжими волосами и зелеными глазами — она замужем?

— Френсис? Да, замужем.

Евгений пожал плечами, давая понять, что для него это не помеха. Он доел рогалик и принялся облизывать пальцы.

— Послушайте, — начал Макмэхон, кивая вслед Йоргену и Элисон, которые отправились на поиски мороженого для всей компании, — кто бы мог подумать!

— Что подумать?

— Вы хорошо ее знаете?

— Встречал пару раз. Она работает с Кэндис. Хотела посмотреть в телескоп.

— В телескоп Йоргена, хотите вы сказать.

— Что?

Мужчины придвинулись поближе.

— Недавно она оседлала Фахос. Затем появилась еще несколько раз. Вчера снова пришла. А сегодня она с нами целое утро… — сказал Макмэхон.

— И кроме того, — вставил Добермен, — клянусь, они не всю ночь наблюдали за небом.

— Встречаются в кафетерии. Не слишком романтично, но любовь зарождается иногда в самых неожиданных местах, — невозмутимо добавил Евгений. — Однажды я нашел свою любовь прямо на эскалаторе метро.

Две девушки в обтягивающих джинсах и коротких топиках прошли мимо. Мужчины проводили их взглядами.

— На эскалаторе? — спросил Добермен. — В подземке?

— Разумеется.

Добермен заинтересовался:

— Поднимались наверх?

— Я поднимался, она спускалась. Глаза наши встретились… право же, эскалаторы — весьма сексуальная штука. Наверное, именно сексуальная энергия заставляет их двигаться. Все разглядывают друг друга, точно зная, что в следующее мгновение проедут мимо. Но от меня так просто не уедешь. Женя своего не упустит.

Все зашумели, желая услышать продолжение, и когда Йорген и Элисон возвратились с холодными руками и холодным мороженым, Евгений был уже на середине весьма запутанной истории. Ломакс посмотрел на белокурые волосы и спортивную фигуру Йоргена. Он улыбался сам себе. Ломакс заподозрил, что Йорген, должно быть, пахнет весьма приятно.

— Разве вас не раздражает запах комнаты для заседаний? — спросил Ломакс у Элисон.

Они шли через парк чуть позади остальных. Впереди Евгений еще продолжал рассказывать свою историю.

— Ваши коллеги сказали, что хотят поддержать Джулию, вот я и пришла вместе с ними, — ответила она.

Элисон казалась расслабленной и спокойной.

— Вы встречали Джулию в обсерватории?

— Да. Я с трудом вынесла ее запах.

— Но Джулия пахнет так приятно! — возмутился Ломакс.

— Мылом и духами. Причем в огромном количестве.

— Джулия? Духами?

Элисон-Нос снова улыбнулась:

— Ну, по крайней мере в ту ночь, что я провела в обсерватории.

Йорген, который отходил, чтобы выбросить обертки от мороженого, вернулся и пошел рядом с Элисон.

— Я должен поблагодарить вас, Ломакс, — сказал он, весь сияя, что было так не похоже на прежнего Йоргена, — за то, что привели Элисон в обсерваторию.

— Не стоит благодарности, — ответил Ломакс.

Он позавидовал Йоргену и Элисон. Как, должно быть, легко им — вот так случайно встретиться и постепенно узнавать друг друга. И никаких полицейских, адвокатов и судов.

* * *

После яркого солнечного света комната для заседаний показалась мрачной. Де Мария вызвал следующего свидетеля — баллистика. Этот эксперт не походил на спокойных и уверенных в своем профессионализме коллег. Он весь горел энтузиазмом. Свидетель говорил так быстро и с таким воодушевлением, что судья не раз просила его остановиться и повторить сказанное. Эксперт описывал оружие, место, где стоял убийца, объяснял, что второй раз убийца стрелял практически в упор.

— Зачем? — поинтересовался Мортон де Мария.

— Кто знает, кто разберет, кто может забраться в мозг убийцы? — протараторил свидетель.

— Патологоанатом уже объяснил суду, что первый выстрел наверняка убил Гейл. Как вы считаете, второй был произведен из мести? Убийца ненавидел жертву?

Френсис вскочила на ноги:

— Протестую.

— Принимается.

— Была ли необходимость во втором выстреле?

— Ну, если только ради того, чтобы удостовериться в смерти жертвы. Не знаю. Возможно, это только предположение, но выстрел мог быть произведен по ошибке. Если убийца не слишком хорошо владел оружием, — быстро пробормотал эксперт.

— Прошу вас, помедленнее, — попросила судья.

— Как вы думаете, это может быть работой профессионала?

— Вряд ли, слишком много крови.

Френсис была краткой:

— Может ли человек неплохо обращаться с оружием, но быть при этом неопытным убийцей?

— Разумеется.

— Прошу вас, прочтите последний вопрос обвинителя и ответ свидетеля, — обратилась Френсис к секретарю суда.

Возникла пауза. Секретарь запинаясь прочел.

— Благодарю. Прошу вас, поразмыслите еще раз над своим последним ответом. Вы утверждаете, что убийца был неопытен? Или просто плохо стрелял? Ибо, как вы сами заметили, это далеко не одно и то же.

— М-м-м. Ну, точно не скажу, все это предположения, но, видимо, убийца был неопытен. А что касается стрельбы… — впервые эксперт замялся, — что до стрельбы, я не уверен.

— Стало быть, убийца мог быть весьма опытным стрелком?

— Возможно. Но с такого расстояния любой бы не промахнулся…

— Опытные стрелки делают свои выстрелы только с дальних дистанций?

— Конечно, нет.

— Значит, вы утверждаете, что, несмотря на то что в прошлом этот человек вряд ли часто убивал, он вполне мог оказаться опытным стрелком?

— Ну… вполне вероятно.

— Благодарю вас, — сказала Френсис, — что разъяснили этот вопрос.

Следующим свидетелем оказался хозяин оружейного магазина. Ломакс заходил в этот магазин. Он располагался на торговой улице рядом с магазином косметики, в витринах которого висели плакаты с улыбающимися розовощекими красавицами. Витрины же оружейного магазина были забраны толстыми решетками, а на ночь закрывались металлическими ставнями.

Свидетель волновался. Дружески настроенный де Мария пытался успокоить его, но хозяин магазина все равно был напряжен.

— Мистер Барзила, сколько единиц огнестрельного оружия вы продаете за год?

— Трудно сказать. Действительно трудно. Понимаете, мы обмениваем старое оружие на новые модели. Поэтому мне трудно сказать точно.

— Что ж, тогда скажите нам, сколько примерно единиц вы обменяли за прошлый год?

— Ну, если учитывать обмен. Э-э… — Мистер Барзила почесал свою плешь. — Примерно… ну, примерно пятнадцать штук в день. Стало быть, в год получается четыре-пять тысяч. Около того. Примерно. Не могу сказать точно. Это трудно. Очень сложно.

— Примерная цифра нас устроит. Значит, в год через ваш магазин проходит примерно четыре-пять тысяч единиц огнестрельного оружия. Сколько лет вы занимаетесь этим бизнесом, мистер Барзила?

— Пятнадцать. Чуть больше пятнадцати.

— Если к вам пришел покупатель, что вы советуете ему купить?

Ломакс подумал, что мог бы спокойно пропустить эту часть заседания.

— Ну, мы подбираем оружие исходя из индивидуальных особенностей покупателя.

— Правда? — дружеским тоном поинтересовался де Мария. — Разве такое возможно?

— Да, сэр, разумеется. В этом состоит наша политика. Это похоже на продажу обуви. Или одежды. Всего, что относится к предметам потребления. Мы могли бы и вам подобрать подходящее оружие.

— Значит, если я назову марку оружия, вы способны определить, что за человек мог купить его?

— Ну, я мог бы попытать счастья. Мог бы…

Ломакс ждал вмешательства Френсис.

— Протестую. Ваша честь, обвинитель, похоже, заигрался. Определять, какой револьвер подойдет конкретному покупателю, — это одно. А пытаться определить характер человека, основываясь на том, какое оружие он купил, — совершенно другое.

Де Мария сдаваться не собирался:

— Это не лишено смысла, ваша честь. «Смит-вессон» калибра 36–38 мог приобрести человек с определенным складом характера.

— Ваша честь, это ненаучный подход. Никто из нас не хотел бы, чтобы выводы о наших характерах делались на основе зубной пасты или кофе, которые мы покупаем.

— Ваша честь, возможно, нам бы этого не хотелось, но это так. На подобных исследованиях построена вся потребительская индустрия. К тому же оружие — вещь гораздо более личная, чем зубная паста. Даже более личная, чем духи.

Судья засомневалась.

— Ваша честь… — начала Френсис.

— Постойте, миссис Бауэр. Я разрешаю свидетелю описать возможного покупателя указанного оружия.

— Ну, — заметил Барзила, — дело в том, что подобное оружие мог купить любой. Любой может с ним справиться.

Де Мария помолчал. Он явно рассчитывал на другой ответ.

— Используют ли «смит-вессон» калибра 36–38 профессионалы?

— Протестую.

— Отклоняется. Прошу вас, отвечайте, мистер Барзила.

— Почему нет? В основном не используют, но никто не может им в этом помешать.

— Это ведь очень простое оружие?

— Самое простое. Зарядил, прицелился, выстрелил. Очень просто.

— Скажите, производители оружия рекламируют эту марку каким-либо особенным образом?

— Ну, когда-то они решили, что подобное оружие особенно подходит женщинам, потому что обычно женщины не слишком хорошо умеют обращаться с оружием. Поэтому они выпустили серию 36-го калибра под маркой «Леди Смит». Понимаете? Для леди. Леди Смит.

— Протестую, — быстро сказала Френсис. — Орудие убийства не «смит-вессон» марки «Леди Смит». Эта информация вводит в заблуждение присяжных.

— Но, — возразил де Мария, — мистер Барзила утверждает, что эта модель идентична оружию, которое использовал убийца.

Френсис пристально смотрела на него. Судья медлила.

— Продолжайте, — сказала судья.

Френсис села.

— Вы подтверждаете, — вкрадчиво начал де Мария, — что производители той марки оружия, из которого были убиты жертвы, считают ее пригодной для женщин и потому продают как женское оружие?

— Да.

— Благодарю вас, мистер Барзила, — сказал Мортон де Мария.

Судья объявил перекрестный допрос, и Френсис взялась за свидетеля. Ломакс мог видеть только ее спину. По залу прокатился ропот предвкушения.

— Вы только что описали типичного покупателя «смит-вессона» 36-го калибра, мистер Барзила. Теперь попрошу вас описать человека, который мог бы использовать «кольт» калибра 45.

За столом обвинителей помощники де Марии пролистывали дело, чтобы выяснить, откуда взялся «кольт» 45-го калибра.

— Ну, как правило, «кольт» калибра 45 покупают люди, имеющие намерение его использовать, люди, посещающие стрелковый клуб, возможно, бывшие военные, почти всегда мужчины, определенно с опытом использования оружия.

Френсис обернулась к присяжным. Она подняла руки вверх, словно сдаваясь:

— Пусть присяжные решат, подхожу ли я под это определение.

— Протестую!

— Возможно, присяжных заинтересует, что я владею «кольтом» калибра 45 уже в течение десяти лет!

— Протестую!

— Миссис Бауэр.

— Это мой первый револьвер. У меня никогда не было другого оружия.

— Ваша честь! Протестую! — Мортон де Мария разозлился.

Присяжные широко улыбались Френсис. Она улыбалась им в ответ. Барзила пытался втолковать Френсис, что она купила не ту марку оружия. Люди в зале начали смеяться.

— Ваша честь, прошу вас! — проревел прокурор. — Мистер Барзила весьма точно описал владельца «кольта» калибра 45 как личность, склонную к убийству, но даже это не оправдывает поведение защитника!

Присутствующие оценили шутку, и в зале стало шумно. Судья Олмстед принялась стучать молоточком по столу. На несколько мгновений показалось, что она утратила контроль над происходящим.

— Миссис Бауэр, вы слышали, что обвинитель выражает протест, но продолжали настаивать. В отличие от мистера Барзилы вы не находитесь под присягой, поэтому вам не следует вести себя как свидетель или, того хуже, становиться вещественным доказательством. Чтобы в следующий раз у вас не возник соблазн нарушить регламент, я требую, во-первых, чтобы последние вопросы были вычеркнуты из протокола, во-вторых, завтра утром вы предъявите мне ваш «кольт» с доказательствами того, что владеете им на законных основаниях.

— Разумеется, ваша честь.

— Заряженный или уже пустой? — ядовито поинтересовался де Мария.

В зале засмеялись, и Ломакс вдруг понял, что судье Олмстед не нравится Френсис. Очаровывая присяжных и унижая обвинение, Френсис быстро теряла расположение судьи. Это показалось Ломаксу весьма опасным.

Френсис снова повернулась к Барзиле.

— Простите меня, мистер Барзила, — сказала она, — но будущее моей клиентки, вернее, ее жизнь зависит от точности вашего прогноза. Можете ли вы математически точно определить взаимосвязь между определенной маркой оружия и личностью владельца?

— Нет, у меня нет таких данных.

— Вы руководствуетесь чутьем?

— Нет, основываюсь на опыте. Это не то же самое, что интуиция. Я давно работаю в оружейном бизнесе, повидал много разных людей и марок оружия. Так что это нечто большее, чем чутье.

— Вы утверждаете, что если убийца использовал «смит-вессон», то скорее всего он неопытный стрелок?

— Это очень простое в обращении оружие. Что и привлекает новичков. Для профессионала «смит-вессон» не самый лучший выбор.

— Но из него тоже можно убивать. Вы уверены, что использовать такое оружие мог только любитель?

— Нет, не совсем. Чтобы использовать именно это оружие, у убийцы могло найтись множество причин — откуда мне знать каких?

— Благодарю вас, мистер Барзила.

На сей раз Марджори не стала ждать Ломакса у двери зала. Он пробрался сквозь толпу и схватил девушку за руку, когда та уже выходила из здания суда.

— Почему вы не подошли ко мне в перерыве? — спросил он.

— Не хотела мешать.

— Это мои коллеги из обсерватории. Они были бы рады познакомиться с вами.

Девушка пожала плечами. Ломакс видел, что она колеблется.

— Куда вы идете?

— В «Сэш Смит». У меня ужасное предчувствие, что сегодняшнюю ночь я проведу в поисках «кольта» 45-го калибра.

Марджори заспешила вниз по ступенькам. Ломакс смотрел ей вслед. Ей не удастся испортить ему настроение. За целый день присяжные не услышали ничего, что доказывало бы виновность Джулии.

ГЛАВА 30

На следующий день свидетельское кресло первым занял Джерри Хегарти. Он заметно нервничал и постоянно поправлял запонки. Перед тем как произнести слова присяги, Джерри закашлялся. Он никак не показал, что узнал Ломакса. Сначала Джерри не смотрел на Джулию, однако, поймав ее взгляд, широко улыбнулся, что не ускользнуло от внимания присяжных. Несмотря на то что Джерри был вызван в суд стороной обвинения, он без лишних слов давал понять — Джулия не убивала его друга. Ломаксу показалось, что боль в животе, с которой он просыпался теперь каждое утро, на время утихла.

Мортон де Мария спросил имя, род занятий Джерри Хегарти, давно ли он знаком с Льюисом Фоксом. Его интересовало, как часто они встречались и какой характер носила их дружба.

— Мистер Хегарти, присяжные почти не слышат вас, — заметила судья, — да и, откровенно говоря, я тоже.

Хегарти извинился. Некоторое время он старался говорить громко, а затем голос вернулся к обычной для него мягкости. В зале стало тихо — зрители прислушивались.

— Как вы считаете, ваш близкий друг Льюис Фокс был счастлив в браке? — спросил де Мария.

— Протестую.

— Принимается.

— Льюис Фокс обсуждал с вами свой брак?

— Редко.

— Совсем не обсуждал?

— Почти.

— И все-таки что же он говорил?

— Он давал понять, что очень любит жену, — сказал Хегарти, взглянув на Джулию.

Та склонила голову. Две пожилые женщины-присяжные улыбнулись ей. Марджори обняла Джулию. Курт положил ей руку на плечо. Ломакс видел, что спина Джулии содрогается, — он понял, что она беззвучно плачет. Некоторые присяжные тоже заметили это. Как показалось Ломаксу, они смотрели на Джулию с приязнью и добротой.

— Он говорил, что любит ее?

— Да, и не раз.

— Он был верным мужем?

— Протестую!

Судья повернулась к Френсис:

— Ваши основания, советник?

— Моей клиентке довелось пережить тяжелые испытания, а сейчас обвинитель без всякой необходимости расстраивает ее еще больше. Свидетель заявил, что Льюис Фокс любил жену и часто говорил ему об этом. Его верность не имеет отношения к данному делу.

— Ваша честь, — возразил де Мария, — мне не хотелось бы лишний раз расстраивать миссис Фокс, но она обвиняется в убийстве, поэтому присяжным важно знать все факты, даже если это ей неприятно.

Судья задумалась. Посмотрела на плачущую Джулию. В зале повисло молчание. По скамье, где сидели репортеры, словно прошелестел неожиданный порыв ветра — все репортеры подались вперед.

— Стороны, прошу вас подойти, — наконец промолвила судья.

Де Мария и Френсис подошли к судейскому подиуму. Судья Олмстед наклонилась к ним. Они шепотом обсуждали что-то. Ломакс ничего не слышал. Наверное, разговор могли слышать присяжные. По всему залу зрители приглушенными голосами обменивались впечатлениями. Ломакс гадал, о чем они говорят. Наконец стороны вернулись на свои места. На лице Френсис застыло покорное выражение. Она что-то коротко сказала Джулии. Де Мария занял позицию напротив свидетельского места.

— Я считаю, — сказала судья, — что обвинение может развить тему. Однако впоследствии обвинитель должен доказать, что это действительно необходимо.

Ломаксу показалось, что зал замер. Мортон де Мария повернулся к Джерри Хегарти:

— Был ли Льюис Фокс верным мужем?

— У меня есть основания предполагать, что он спал с другими женщинами, — мягко ответил Хегарти. Затем еще более тихо добавил: — Как многие любящие мужья.

Зрители, которые могли видеть Джулию, не исключая и присяжных, пристально вглядывались в лицо обвиняемой. Ломакс испытал гордость, увидев, что Джулия подняла голову.

— Льюис был неразборчив в связях?

— Протестую. Неразборчивость в связях — слишком расплывчатое понятие, для разных людей это может означать разное.

Де Мария кивнул:

— Снимаю вопрос. — Он снова обернулся к Хегарти: — Сколько женщин было у Льюиса Фокса после женитьбы на Джулии Фокс?

Хегарти сильно потянул себя за запонку.

— Льюис не делился со мной подробностями. Понятия не имею.

— А как вам кажется?

Повисла долгая пауза.

— Наверное, две.

— О двух вы знаете, но их могло быть и больше?

— Протестую.

— Принимается.

— Эти связи имели место в первые годы семейной жизни?

— Он был женат всего пять лет.

— Эти связи начались незадолго до смерти Льюиса?

— Да, видимо, так.

— Как вы считаете, интерес Льюиса Фокса к другим женщинам был связан с тем, что его брак распадался?

— Протестую. Свидетель не психиатр.

— Принимается.

— Делился ли с вами Льюис Фокс опасениями о душевном здоровье жены?

— Он никогда не считал ее сумасшедшей.

— Никто и не говорит о сумасшествии. Но я знаю, что Льюис Фокс выражал некоторые сомнения в ее душевном здоровье.

— Он просто считал, что Джулия бывала излишне раздражительной и эмоциональной.

— Он не считал необходимым что-нибудь предпринять в связи с этим?

— Мне об этом ничего не известно.

— В самом начале их брака Льюис Фокс дал жене револьвер для самозащиты. Я знаю, что позднее, опасаясь за ее душевное здоровье, он забрал револьвер.

— Меня он просто попросил присмотреть за каким-то револьвером.

— Перестаньте, мистер Хегарти! — Де Мария принялся по очереди массировать пальцы — один, второй, третий. — Это был револьвер миссис Фокс.

— Не могу сказать точно.

— Он не сказал вам? Без всяких объяснений принес револьвер и попросил подержать у себя?

— Льюис сказал, что дома у него атмосфера довольно напряженная и он хочет спрятать револьвер от греха подальше, чтобы никто до него не добрался.

— Он имел в виду жену?

— Возможно.

— Назовите марку револьвера, мистер Хегарти.

— «Таурус».

— Позвольте уточнить — это был «таурус» восемьдесят пятой модели, калибра 38. Верно?

— Да.

— Льюиса и Гейл Фокс убили похожим оружием, но другой марки. Итак, Льюис решил убрать револьвер из дома. Он купил его для самозащиты. Однако боялся, что револьвер могут использовать как средство нападения.

— Он так не говорил. Льюис просто попросил меня подержать револьвер у себя, что я и сделал. Он и сейчас хранится у меня дома.

— Почему он хотел, чтобы жена не имела доступа к оружию?

— Он не упоминал в этой связи жену.

— Однако он сказал, что она ведет себя не совсем адекватно и он не хочет держать оружие дома?

— Мистер де Мария, это всего лишь ваши предположения. Насколько я знаю, Льюис вполне мог опасаться за собственное самообладание, — громко и твердо произнес Хегарти.

Ломакс почувствовал жалость к де Марии. Свидетель совершенно не хотел помогать обвинению. Однако де Марию оказалось не так-то просто сбить.

— Льюис Фокс попросил вас забрать револьвер примерно в то самое время, когда делился своими сомнениями в душевном здоровье жены?

— Прошло много времени, мне трудно вспомнить.

— Когда он отдал вам револьвер?

— В начале лета.

— А убили его в ноябре. Когда примерно он рассказывал вам о душевном состоянии жены?

— Я не помню.

— Попытайтесь вспомнить, мистер Хегарти.

Хегарти пожал плечами:

— В прошлом году. Возможно, весной. Я не уверен.

— Итак, в прошлом году в семье Фокс произошли три драматических события. Льюис Фокс беспокоился о душевном состоянии жены. Он забрал револьвер из дома, потому что боялся, что его могут использовать. И наконец, Льюис Фокс и его дочь были застрелены.

— Протестую, — заявила Френсис. — В жизни семьи Фокс в минувшем году произошло множество событий. Счастливый отпуск. Поездка Гейл во Францию. Планы по открытию новой юридической фирмы. Советник выхватывает три случайных события и дает им ложное истолкование.

Судья помедлила.

— Я разрешаю обвинителю продолжить, миссис Бауэр. Однако обращаю внимание присяжных на замечание защитника.

— Пожалуйста, подтвердите, что все эти события имели место, причем в той последовательности, в которой я о них упомянул, — продолжил де Мария.

— Подтверждаю, — уныло отозвался Хегарти.

— Благодарю вас, — сказал де Мария, садясь.

Френсис и Курт шепотом переговаривались о чем-то. Потом Френсис встала. Ломакс не сомневался, что она сумеет извлечь выгоду из симпатии Хегарти к Джулии.

— Мистер Хегарти, можно ли сказать о Льюисе Фоксе, что он много работал, но и отдыхать умел? — спросила она, бросив взгляд, как обычно, на присяжных и только затем на свидетеля.

— Это верно, — согласился Хегарти.

— Последний год был тяжелым для него?

— Он всегда жил под напряжением, но особенно тяжелым в этом смысле оказался прошлый год.

— Что было тому виной — дом или работа?

— Работа. Дома его всегда ждала любящая и надежная жена.

— Она помогала ему пережить трудные времена?

— Да, это так. Разумеется, и Льюис всегда поддерживал ее.

— Повторите для присяжных, был ли их брак удачным?

— Они были любящей семьей, — повторил Хегарти словно молитву.

Ломакс надеялся, что присяжные не подумают, будто сцена эта отрепетирована заранее.

— Почему прошлый год оказался для Льюиса тяжелым?

— Он с некоторыми коллегами из «Сэш Смит» задумал организовать в городе новую большую юридическую фирму.

— Подобное решение не шутка.

— Еще бы. Льюис очень переживал по этому поводу. Помимо всего прочего, он должен был держать свои планы в тайне.

— Кроме того, новый проект, должно быть, требовал денежных вложений?

— Разумеется. Начинать новое дело всегда недешево.

— Значит, ему были необходимы средства.

— Да.

— Он обсуждал с вами общую сумму?

— Не то чтобы сумму. Мы просто прикидывали некоторые цифры.

— Назовите их.

— Около полумиллиона долларов.

— Где он собирался взять эти деньги?

— Из разных источников. Каждый партнер должен был вложить свою долю. Кроме того, они могли взять заем.

— У жены Льюиса Фокса есть свой доверительный фонд. В нем деньги, оставленные ее отцом. Наверное, Льюис предполагал, что сможет взять эти деньги в фонде своей жены?

— Об этом он не говорил. Однако упоминал о возможности взять деньги из дружественных и независимых рук. Я решил тогда, что он говорит о каком-нибудь благодарном клиенте. Теперь я вижу, что скорее всего Льюис имел в виду Джулию.

— Как вы думаете, исходя из отношений между ними, мог ли Льюис Фокс просить Джулию одолжить ему деньги?

— Протестую. Это предположение ни на чем не основано.

— Ваша честь, Джулия Фокс выписала чек на громадную сумму. Я пытаюсь установить, кому предназначались эти деньги.

— Протест отклоняется.

— Зная Льюиса, я сомневаюсь, что он стал бы просить у жены деньги. Если бы Джулия узнала о том, что Льюису нужны деньги, она просто дала бы их ему.

Френсис улыбнулась и поблагодарила Хегарти.

Хегарти сделал все, что мог, чтобы помочь Джулии, однако его показания встревожили Ломакса. Миссис Кливер снова пришла на заседание, и когда объявили перерыв, махнула Ломаксу рукой, призывая следовать за собой.

— Загородите меня, — приказала она, встав в проеме соседней двери.

Ломакс встал напротив миссис Кливер, и она зажгла сигарету. Седые волосы отливали желтизной.

— Это был тот самый парень в автомобиле? — спросила она.

— Тот самый.

— Все идет не так, как надо. — Она жадно затянулась. — Если послушать обвинителя, так ваша подружка слишком опасна — ей даже нельзя давать в руки оружие. А рыженькой не удалось развеять это впечатление.

Кто-то постучал по плечу Ломакса.

Он обернулся и узрел знакомую ухмылку, однако в незнакомом обрамлении. Шериф был без формы. Сегодня он надел цветастую рубашку. Без шляпы голова его казалась похожей на яйцо. Жидкие волосы сбились набок. Маклин был одет так, словно собрался в парк аттракционов или за покупками, однако в последний миг передумал и решил развлечься в суде.

— Дороти! — воскликнул он, не глядя на Ломакса.

Миссис Кливер сузила глаза и опустила сигарету.

— Вы курите в здании суда! В здании суда! — проорал он. — Разве вы не знаете, что это строжайше запрещено? Конечно, знаете! Однако вас это не останавливает. И это после того, как я уже ловил вас с сигаретой в неположенном месте!

Проходящие мимо люди таращились на них. Полицейский в коридоре тоже посмотрел с интересом.

— Ш-ш-ш, — прошипела миссис Кливер. — Арестуйте меня, Мерф, только не орите.

— Хорошо. Сегодня у меня выходной, поэтому я вас не арестую. Но я вас предупреждаю.

Миссис Кливер аккуратно затушила сигарету.

— Хорошо, предупредили, а теперь успокойтесь — хватит привлекать внимание.

И она направилась в зал, оставив Ломакса и Маклина в дверях.

— Женщины, — удрученно пробормотал шериф, пытаясь вызвать сочувствие Ломакса, — что с них взять.

— Ни к чему унижать ее, — сказал Ломакс. — Это как болезнь. Она все равно не бросит.

— Своей так называемой болезнью она загрязняет воздух. Почему бы ей не покурить в парке?

Ломакс ничего не ответил.

— Как она, Ломакс? — спросил шериф, придвинувшись ближе.

Он него несло резким ароматом геля после бритья или лосьона для волос.

— Кто?

— Вы знаете кто. Как она?

— Если вы о Джулии, то, наверное, нормально. Если со вчерашнего дня ничего не изменилось.

— Вот решил прийти посмотреть. Мне нравится следить за процессом.

Ломакс вспомнил об отчете шерифа, полном намеков на виновность Джулии. Он подумал также о бесчисленных визитах Маклина в дом Джулии и о роли, которую он сыграл в ее аресте. Маклин собирался следить за осуждением Джулии. Очевидно, шериф разочарован, что его не вызвали в суд в качестве свидетеля. Ломакс злобно посмотрел на масленые волосы шерифа и, к своему удивлению, понял, что забавная форма головы и потный лоб Маклина вызывают жалость. В свой выходной Маклин не нашел ничего лучшего, чем притащиться в суд. И даже если ему было куда идти, не нашлось человека, который захотел бы сопровождать его.

— Вы женаты, Мерф? — спросил Ломакс почти дружески.

Шериф странно посмотрел на него.

— Разведен, — ответил он необычно тихим голосом. — Давайте двигать, а то пропустим что-нибудь интересное.

Следующим свидетелем обвинения оказалась женщина-прокурор. Ломакс решил, что Клер Жерни — частая гостья в суде, но никогда еще ей не приходилось сидеть в кресле свидетеля. Казалось, это весьма забавляет ее. Она оглядывалась вокруг с таким уверенным видом, что Ломакс встревожился. Что она собирается сказать?

Некоторые свидетели, принося присягу, смущались, иные, напротив, стояли прямо и гордо выговаривали слова, другие боялись показаться слишком напыщенными. Клер Жерни произносила слова присяги с уверенностью профессионала. Обычно после принесения присяги возникала небольшая пауза, пока де Мария вставал, советовался с коллегами, разминал пальцы. Все это время адвокат сидела с выражением спокойной уверенности на лице, словно профессиональный бегун на старте.

Она рассказала, что давно работает обвинителем. Много лет знает Льюиса Фокса с профессиональной точки зрения, а прошлой весной они обсуждали планы Льюиса и его коллег из «Сэш Смит» по открытию новой адвокатской фирмы.

Когда Клер Жерни резко поворачивала голову, кольца в ушах зловеще вращались. Ей было около пятидесяти — тонкая, как струна, коротко стриженная и, как подозревал Ломакс, довольно опасная женщина.

Ее приглашали в новую фирму Льюиса. Этим и объясняются несколько телефонных звонков Льюису в прошлом ноябре. Около семи утра двенадцатого ноября она снова пыталась дозвониться до него.

— Заключения экспертов свидетельствуют, что убийства были совершены между пятью тридцатью и шестью тридцатью утра. Джулия Фокс утверждает, что в семь утра находилась дома и ждала возвращения мужа и падчерицы. Не могли бы вы рассказать суду о ваших звонках в дом Льюиса.

— Я услышала голос Льюиса на автоответчике — меня просили оставить сообщение. Я разозлилась, так как была уверена, что в это время в доме непременно кто-нибудь должен быть. Я не знала, что его дочь вернулась из Франции.

Клер Жерни обладала весьма живой мимикой. Выражение лица постоянно менялось. Вот она удивилась тому, что сработал автоответчик, вот разозлилась, потом затрясла головой, рассказывая, что не знала о том, что дочь Льюиса возвратилась из Франции.

— Вы оставили сообщение на автоответчике, мисс Жерни?

— Да. Я сказала, что если кто-то из хозяев моется в душе, я перезвоню позднее. Я хотела поговорить с Льюисом до работы.

— Вы перезвонили?

— Через пятнадцать минут.

— И что же?

— Снова включился автоответчик.

— Вы оставили сообщение?

— Да. Я решила, что теперь он отправился на утреннюю пробежку.

— Весьма странно, — заметил де Мария. Он сделал вид, что изумлен ответами адвоката. — Миссис Фокс утверждает, что к тому времени она была вне себя от беспокойства из-за того, что Льюис и Гейл не возвращались. Странно, что она сразу не схватила трубку.

— Протестую. Суд не обязан выслушивать теории обвинителя, основанные на общей психологии.

— Принимается.

Как обычно, де Мария не помедлил со следующим вопросом;

— Джулия Фокс не взяла трубку?

— Нет, не взяла.

— Вы звонили еще?

— Да, уже из офиса я перезвонила в «Сэш Смит». Я не хотела этого делать, но у меня просто не было выбора. Они сказали, что Льюис задерживается. Тогда я снова перезвонила ему домой.

— Во сколько на сей раз?

— Где-то около восьми тридцати.

— И что же?

— Снова автоответчик. Я повесила трубку.

— Должно быть, вы очень расстроились, мисс Жерни. — Де Мария просто излучал сочувствие. — Вы звонили еще?

— Да. Около девяти тридцати.

Де Мария возмутился:

— Неужели снова автоответчик, мисс Жерни?

— Нет. Трубку сняли.

— Вот как! — Удовольствие и изумление. — Быстро?

— Нет, через несколько гудков.

— И кто ответил?

— Жена Льюиса.

— Вы сказали ей, что не можете связаться с ним?

— Да. Она ответила, что ее не было дома.

— Она сказала, что ее не было дома? — Снова показное изумление. — Но миссис Фокс заявила полиции, что не выходила.

— Мне она сказала, что выходила.

— Как странно! — Заинтересованность. — Миссис Фокс что-нибудь объяснила вам?

— Нет. Она сказала, что Льюиса нет дома и она волнуется. Сказала, что он перезвонит, когда вернется.

— Как звучал ее голос?

— Он показался мне расстроенным. Тревожным. Каким-то вялым. Я едва слышала ее.

— Что вы подумали тогда?

— Я забеспокоилась. Разумеется, я даже не подозревала, что он убит.

— Благодарю вас, мисс Жерни.

Все это время Джулия, Курт и Френсис шепотом переговаривались. Суд ждал, когда они закончат. Курт и Марджори наклонились вперед. Джулия что-то говорила, тряся головой. Эта задержка заставила Ломакса напрячься. Деревянное сиденье было очень неудобным, а народу набилось столько, что Ломакс ни рукой, ни ногой не мог пошевелить. Присяжные забеспокоились. Судья зевнула. Клер Жерни нетерпеливо дернулась.

Наконец Френсис встала и извинилась.

— Мисс Жерни, не могли бы вы указать на мою подзащитную?

Жерни с недовольным и высокомерным видом ответила:

— Она сидит рядом с вами, советник.

Френсис и Жерни хорошо знали друг друга. Они явно когда-то сталкивались в суде как защитник и обвинитель. Ломакс гадал, какие отношения их связывают.

— Вы встречали Джулию Фокс раньше?

— Разумеется.

— Когда?

— Видела ее в теленовостях и на фотографиях в газетах…

— А знакомы ли вы с ней лично?

— Наверное, видела пару раз на рождественских вечеринках в «Сэш Смит».

— Вы разговаривали с ней?

— Возможно. Скорее всего в компании. Я точно не помню.

— Постарайтесь вспомнить, мисс Жерни.

Прокурор задумалась — все в зале смотрели на нее. Она сложила руки на коленях, согнулась и сморщила лоб. Наконец она медленно ответила:

— Мне кажется, однажды мы стояли рядом в большой компании на вечеринке. Я могла что-то сказать ей.

— Насколько большой компании?

— Четыре-пять, возможно, шесть человек.

— Не такая уж большая. О чем вы разговаривали?

— Протестую. Защитник собирается писать светскую хронику? Зачем суду эта не относящаяся к делу информация?

Судья кивнула:

— Принимается. Избавьте нас от светской болтовни, миссис Бауэр.

— Ваша честь, при всем уважении к вам, но я пытаюсь доказать, что моя подзащитная не брала телефонную трубку не потому, что ее не было дома, а потому, что она просто не хотела общаться со свидетельницей.

Судья Олмстед недовольно посмотрела на Френсис:

— Тогда не тяните, советник.

Ломакс почувствовал, что судья не права. Она приняла решение, исходя из своей неприязни к Френсис. Ошибка судьи еще больше расстроила его.

— Мисс Жерни, моя клиентка вспомнила неприятный разговор, который произошел между вами на рождественской вечеринке через некоторое время после ее замужества. На вечеринке также присутствовала ее падчерица, и вы, посмотрев на них, изумились, что не обе они — дочери Льюиса. Она утверждает, что вы спросили ее, как давно она закончила колледж. Вы помните этот разговор?

— Не дословно.

— Вы действительно так думаете?

— А кто бы не подумал на моем месте? Она почти вдвое моложе Льюиса.

— Обычно вы прямо выражаете свои мысли?

— Не всегда.

— Моя клиентка утверждает, что в тот раз вы высказались прямо. Она говорит, что у вас был высокомерный тон и до конца вечеринки она не могла прийти в себя от ваших слов. Это действительно так?

— Большинству женщин льстит, когда им говорят, что они выглядят молодо.

— Очевидно, моя клиентка не сочла ваше замечание лестным для себя. Вы согласны, что ваш тон мог расстроить ее?

Лицо Клер Жерни вспыхнуло.

— Должно быть, эта малышка — особа весьма чувствительная.

— Так, — протянула Френсис. — Так. Вижу, что вы не впервые говорите о Джулии Фокс таким покровительственным тоном. Естественно, что, чувствуя ваше отношение, как почувствовал его сейчас и суд, моя клиентка всеми силами старалась избежать дальнейшего общения с вами. Возможно, именно потому она не взяла трубку, услышав на автоответчике ваш голос. Она волновалась о муже, и вы казались ей не самым подходящим собеседником.

— Откуда мне знать, — ответила адвокат — щеки покраснели, серьги сердито позвякивали, — что могло прийти ей в голову.

Ломакс готов был зааплодировать Френсис. Она подошла к своему столу, и Курт подал ей несколько бумаг. Они снова о чем-то пошептались, затем Френсис обернулась к свидетельнице:

— И наконец, мисс Жерни, я хочу спросить вас о финансовом положении той новой юридической фирмы, которую планировал открыть Льюис Фокс.

Клер Жерни нахмурилась.

— Ваша честь, — вежливо обратилась она к судье Олмстед, — надеюсь, советник не станет использовать данный процесс, чтобы получить конфиденциальную информацию о финансовом состоянии конкурирующей фирмы.

Судья, не мигая, смотрела на свидетельницу. Кто знает, возможно, в прошлом их тоже связывали непростые отношения? На этот вопрос могли ответить только сами женщины. В любом случае решение судьи не должно зависеть от них. Ломакс с интересом ждал, что ответит судья Олмстед.

Судья промолвила:

— Следить за тем, чтобы в суде использовалась только та информация, которая относится к данному делу, — моя обязанность. Это ясно и без напоминаний. Если я сочту, что информация носит конфиденциальный характер, то приму соответствующие меры.

В тоне судьи Ломакс уловил предупреждение. Видимо, адвоката удовлетворил ответ, однако в ее кивке Ломакс заметил нарочитую покорность.

— Я не собираюсь расспрашивать вас о текущем положении дел в фирме, — заметила Френсис. — Я хочу знать о финансовых планах Льюиса Фокса.

— Мне о них ничего не известно.

— Но ведь он собирался сделать вас партнером в своей новой фирме. Очевидно, он обсуждал с вами и финансовые вопросы?

— Нет.

— А вы не спрашивали?

— Льюис уверял, что сможет найти необходимые суммы.

— И вам хватило словесных обещаний? Вы же согласились стать партнером!

— Я знала Льюиса как честного и заслуживающего доверие профессионала. В течение многих лет. Если он сказал, что у него есть деньги, значит, так оно и было.

Ломакса удивляло, что Льюис выбрал Клер Жерни. Ему нравились совсем другие женщины. Возможно, он ценил ее как профессионала.

— Однако он должен был сказать вам, как будущему партнеру, что собирается взять большой заем.

Клер Жерни помедлила, затем пожала плечами:

— Возможно.

— Непременно должен, если он был таким честным и заслуживающим доверия профессионалом, как вы описываете.

Поднялся де Мария:

— Протестую. Кто отвечает на вопрос? Защитник или свидетель?

— Принимается. Не пытайтесь давить на свидетеля, миссис Бауэр.

Френсис продолжала:

— Вы согласны, что честный и заслуживающий доверия профессионал должен был уведомить вас, как будущего партнера, что фирма основывается на заемные деньги?

— Да.

— Но он этого не сделал?

— Нет.

— Мисс Жерни, начинать новое дело — удовольствие не из дешевых. Новый офис, мебель, технический персонал… наверное, вы задавали себе вопрос: откуда возьмутся деньги?

— Я думала, что Льюис вложил в дело свои средства.

— Вы полагали, что он очень богатый человек? Вы уже слышали, что речь шла о громадной сумме — около полумиллиона долларов. Вы думали, что он свободно может распоряжаться такими деньгами?

— Я считала, что Льюис сможет набрать нужную сумму с помощью семьи и друзей.

— Семьи? Какой семьи?

— Не знаю.

— Сына?

— Не знаю.

— Дочери?

— Не знаю.

— Жены?

— Не знаю.

— Не знаете, мисс Жерни? Вы ничего не знали о финансовом положении Джулии Фокс? Помните, вы находитесь под присягой.

— Я не нуждаюсь в подобных напоминаниях, — проговорила Клер Жерни. Цвет лица ее стал багровым, как на старых гобеленах.

— Прошу вас, скажите суду, разве вам не приходило в голову, что уверенность Льюиса в будущем новой фирмы основывалась именно на финансовом положении его жены?

— Мне в голову приходили разные мысли.

— Включая ту, что именно Джулия Фокс будет финансировать новую фирму?

— Включая.

— Потому что вы знали о финансовом положении Джулии Фокс?

— Нет, точно я не знала.

— Слухи? Разговоры?

— Говорили, что у Джулии есть большой доверительный фонд.

— «Говорили, что у Джулии есть большой доверительный фонд». И вы решили, вам пришло в голову, вы допустили такую возможность, что новый проект Льюиса финансируется на деньги его жены?

— Да, я допускала такую возможность. Больше мне нечего сказать.

— Благодарю вас, — сказала Френсис. — У меня нет вопросов.

Клер Жерни встала. Лицо ее по цвету напоминало красное вино.

Марджори больше не ждала Ломакса у двери — он обнаружил ее на тенистой скамейке в саду. Девушка ела красное, очень красивое яблоко, похожее на те, что Ломакс видел в супермаркете. Он присел рядом, развернул рогалик и начал жевать.

— Привет, — поздоровалась наконец Марджори.

— А, Марджори, и вы здесь? Привет.

— Я злюсь, потому что вчера в перерыве вы со своими друзьями ушли куда-то.

— Вы не правы.

— Нет, права.

— Я махал вам.

Марджори недовольно вздохнула.

В тишине раздавался только хруст яблока.

— Как я могу притворяться вашим женихом, если мы перестанем разговаривать? — спросил Ломакс. — Я-то думал, мы будем улыбаться и махать друг другу, чтобы всех обмануть.

В ответ девушка нахмурилась.

— Как вам кажется, сегодняшнее заседание прошло удачно? — спросил он.

— Френсис сделала эту Клер Жерни.

— А Хегарти?

— Хегарти, боюсь, нам совсем не помог.

— А что будет после обеда?

— Лучше вам не знать.

— Что-то ужасное?

— Ужасное.

— Из всех свидетелей я знаю только Хегарти, ну и детектива Ки.

— Это свидетели обвинения.

— А Френсис вызовет кого-нибудь из моих?

— Эй, что вы там о себе вообразили? — обернулась к нему Марджори.

Она улыбалась, но недоброй улыбкой. То ли яблоко у нее в руках казалось слишком красным, то ли зубы от него стали слишком белыми.

— Я говорил о людях, которых сам нашел.

— Никого вы не нашли. Ну, может быть, ту женщину в Аризоне.

— А Драпински, учитель в колледже? А парень по имени Джо Джонсон…

— Ломакс, как вы думаете, чем все это время занимались мы с Куртом?

Горло Ломакса сжалось.

— Давили коров в Неваде?

— Вы не нашли никого, кого бы мы не обнаружили раньше. Некоторых мы опрашивали еще до вас.

Не в силах вымолвить слова, Ломакс кивнул.

— Никто из них не говорил мне об этом, — наконец выдавил он. — Да и вы тоже. Я думал, что пытаюсь что-то выяснить о Гейл, а вы занимаетесь Льюисом.

— Вы что, действительно считаете, что мы могли доверить расследование убийства законченному любителю?

Ломакс не смотрел на Марджори. Рогалик сразу же показался ему черствым. Что ж, Марджори права. Разве можно доверить будущее Джулии непрофессионалу? Курт, Френсис и Марджори всего лишь позволяли ему все лето изображать из себя следователя. Наверное, они потешались над ним. Лицо стало горячим, тело бросило в жар. Замешательство Ломакса, казалось, смутило Марджори. Она смотрела вдаль. Так они и сидели, глядя в разные стороны. На самом солнцепеке дети дрались за мяч.

— Уже купили фильтры для затмения? — спросил неизвестно откуда взявшийся растрепанный продавец.

Не сговариваясь, Ломакс и Марджори встали со скамейки. Пора было возвращаться в зал заседаний.

Вдруг Марджори взяла его за руку.

— Ломакс, вы такой славный, — настроение девушки изменилось, — с этим вашим блокнотом и почесыванием головы. Но мы никак не можем вызвать в суд тех, кого вы нашли.

Ломакс не отнял руки.

— Каким таким почесыванием головы?

— Когда вы думаете, то так забавно скребете голову, а локоть при этом болтается в воздухе. Разве вы не знали?

— Нет.

— Это так мило.

Теперь Ломакс понимал, каким неуклюжим и неорганизованным казалось его расследование со стороны. Он вспомнил, как ему помогали миссис Кливер и Ким, как временами он брал с собой собаку. А теперь оказывается, что он все время еще и разгуливал с поднятым локтем.

— Может быть, я всего лишь законченный любитель с раздражающими привычками, но…

Марджори перебила:

— Ничего не раздражающими, а очень милыми. Если хотите знать, Курт тоже начал почесывать голову. По крайней мере я уже дважды видела, как он задумчиво скребет затылок.

— Может быть, я и законченный любитель, но я обнаружил кое-что, чего вы, ребята, не заметили.

— Само собой. Доказательства для обвинения. Так обычно и случается с любителями.

Ломакс подумал о Джеферсоне — он был уверен, что защитники не обнаружили его, и надеялся, что это не удалось и обвинению. Он не забыл и о синем конверте, спрятанном в его логове.

Марджори сжала его руку.

— Вы многое делали правильно, — сказала она. — Совершенно правильно. Не заставляйте меня все время повторять это.

Ломакс благодарно улыбнулся ей, но почувствовал себя униженным. Он проскользнул на свое место и секунду спустя почуял запах лосьона для волос. Мерфи Маклин сидел прямо за ним. По мере того как комната заполнялась, Маклин придвигался все ближе. Шериф наклонился к Ломаксу и громко прошептал:

— Говорят, дела ее плохи.

* * *

Де Мария вызвал первую секретаршу Льюиса из «Сэш Смит». Она, как и Клер Жерни, рассказала, что звонила Льюису рано утром двенадцатого ноября и что никто не взял трубку. Секретарша сообщила, что ее очень раздражали бесконечные звонки Джулии. Много раз миссис Фокс пыталась дозвониться до мужа во время важных совещаний или переговоров с клиентами, и Льюис велел секретарше говорить, что его нет в офисе. Тогда Джулия стала звонить Льюису напрямую по всяким незначительным поводам. Она словно пыталась уличить мужа в нечестности. Секретарше не нравилось лгать, ей претила атмосфера подозрительности. Она собиралась поменять работу.

Ломакс решил, что она очень хорошая секретарша. Женщина отвечала со спокойной уверенностью. Френсис не стала проводить перекрестный допрос. Мерфи счел это неразумным. Он разочарованно втянул воздух с таким шумом, что его услышали даже присяжные.

Зрители шепотом переговаривались в ожидании следующего свидетеля. Ломакс заново переживал то, что услышал от Марджори. Итак, он милый и славный и вместе с тем законченный любитель. К свидетельскому месту направился Хомер, и Ломакс вмиг позабыл собственные переживания и стал напряженно следить за перемещениями консьержа. В интересах Джулии Френсис должна вести себя с этим перепуганным безобидным человеком жестко. Ломакс и раньше знал об этом, но теперь увидел, какой беспощадной может быть Френсис. Он гадал, скольких бессонных ночей стоило Хомеру решение дать показания. Путь до свидетельского места, должно быть, показался консьержу длинным и тернистым. Ломаксу понравилось, что Хомер ступал уверенно.

Консьерж был в костюме. Как ни странно, костюм очень шел Хомеру — казалось, он носит пиджак и брюки каждый день. Консьерж принес присягу и, опустив голову, сел на свидетельское место. Ноги его едва доставали до пола.

— Мистер Крэг, — начал Мортон де Мария, и Хомер поднял глаза.

Де Мария спросил Хомера о его работе, о том, как хорошо он знал Гейл и как часто видел членов ее семьи. Хомер отвечал четко и коротко.

— Итак, мистер Крэг, ранним утром двенадцатого ноября в доме, где вы живете и работаете, произошло ужасное двойное убийство. Можете ли вы показать нам человека, которого видели рядом с домом?

Хомер впервые обвел глазами зал. Все замерли. Он оглядел присяжных, зрителей, судебного пристава, обвинителей. Наконец глаза консьержа остановились на столе, за которым сидели защитники и Джулия.

— Да, сэр, могу.

Голос звучал хрипло.

Де Мария был сама мягкость.

— Прошу вас, укажите на этого человека.

— Нет, — произнес Хомер и нервно затряс головой, хотя голос его звучал твердо. — Я не могу указать, сэр, это было бы слишком грубо, сэр. Я просто скажу, что она сидит за столом слева.

— Точнее, мистер Крэг. Мы не должны допустить, чтобы присяжные неправильно поняли вас.

Де Мария подошел к Джулии. Он миновал стол, где сидели защитники, и они неприязненно зашуршали бумагами, словно кошки зашипели.

— Вы говорите об этой женщине?

— Да.

— Можете назвать ее?

— Миссис Джулия Фокс. Она была мачехой Гейл Фокс, которая жила в квартире номер шесть.

— Вы видели ее двенадцатого ноября?

— Да.

— Где?

— Рядом с домом. На парковке. Она садилась в машину. А затем уехала.

— В какое время?

Де Мария подошел к свидетельскому месту. Он ступал торжественно. Выражение лица обвинителя должно было убедить присяжных не сомневаться в том, что скажет Хомер. Лоб консьержа сморщился от напряжения.

— В пять тридцать утра.

— Пять тридцать, а полиция утверждает, что убийства были совершены чуть раньше этого времени.

— Протестую. Полиция также утверждает, что убийства могли быть совершены чуть позже. Полиция не так точна, как обвинитель.

— Продолжайте.

— Откуда вы узнали, — продолжил де Мария — пока Френсис говорила, управляющий и обвинитель смотрели друг на друга, — откуда вы узнали точное время?

— Я посмотрел на часы, потому что только что проснулся. Я подумал, что пора вставать.

— Что разбудило вас?

— Не знаю.

— Выстрелы?

— Протестую.

— Принимается.

— Я не слышал никаких выстрелов, — ответил Хомер. — Уверен, что не слышал.

— Все хорошо, мистер Крэг, — сказала судья. — Я приняла протест защитника, поэтому вы не должны отвечать на последний вопрос.

Хомер кивнул.

— Простите, мэм.

— Вы увидели подзащитную в окно? — спросил де Мария.

— Да.

— Почему вы встали?

— Я хотел узнать, кто вышел. Я человек неназойливый, но я слышал, как закрывалась входная дверь — она хлопает с таким особым стуком. Затем я услышал, как кто-то открыл, а потом закрыл багажник. Я заинтересовался: кто это собрался уезжать? Я должен знать, это часть моей работы. Поэтому я поднялся и посмотрел в окно. Она садилась в машину.

— Вы уверены, что это была миссис Фокс?

— Уверен.

— Затем именно вы обнаружили тела и вызвали полицию.

— Да.

— Вы сказали полиции, что видели миссис Фокс?

Хомер повесил голову:

— Нет, сэр.

— Когда вы рассказали об этом полиции?

— Через четыре-пять месяцев после убийства.

— Почему вы ждали так долго, мистер Крэг?

— Я не хотел, чтобы из-за меня… — Голос Хомера задрожал. — Я не хотел, чтобы она… — Он замолчал. Через несколько секунд стало ясно, что консьерж не может закончить фразу.

— Не хотели, чтобы она?..

— Я не хотел быть тем человеком, который пошлет ее в газовую камеру.

— Протестую! — вскрикнула Френсис. Голос прозвучал непривычно резко.

Однако судья отклонила протест:

— Я считаю это высказывание вполне допустимым. Мистер Крэг поясняет, почему не дал показания раньше. Однако я должна напомнить вам, мистер Крэг, что лишь присяжные определяют, виновна ли подзащитная, и их вердикт должен опираться только на доказательства. Обязанность свидетеля — рассказать суду, что он видел, но не выносить заключений, которые могут оказаться неверными.

Хомер кивнул и повесил голову.

— Итак, — продолжил де Мария, — вы молчали, потому что боялись последствий вашего заявления?

— Да, сэр. Однако в полиции меня убедили, что я должен рассказать, что видел, вот и судья говорит то же самое, а там видно будет. В полиции сказали, что я не должен пытаться брать правосудие в свои руки. Я и сам понял потом, что они правы. Я весьма сожалею о задержке.

Ломаксу показалось, что Маклин за его спиной приосанился. Он почти не сомневался, что именно шериф убедил консьержа дать показания.

Де Мария поблагодарил Хомера, и встала Френсис.

— Мистер Крэг, не будете ли вы так любезны сообщить суду… — начала она.

Хомер со страхом наблюдал, как Френсис устремилась к свидетельскому креслу.

— Не так близко, миссис Бауэр, — предупредила судья, остановив Френсис на полушаге и полуфразе.

Френсис помедлила лишь секунду.

— Не будете ли вы так любезны сообщить суду, темно ли бывает в середине ноября в пять тридцать утра?

— Темно, — сказал Хомер, обхватив себя руками.

— Горели ли на парковке фонари?

— Фонари горели на улице.

— На улице. А на парковке?

— Там хватает света с улицы. У нас всегда считалось, что этого света достаточно. Иногда мне кажется, что света маловато, но мне всегда говорят, что это не так.

— Однако парковка действительно не освещена, вот вам иногда и кажется, что не мешало бы добавить света.

— Ну… да. Но все считают, что света достаточно.

— На каком этаже вы живете?

— На первом.

— Как далеко от вас стояла машина?

— Около пятидесяти ярдов.

— И вы утверждаете, что разглядели миссис Фокс на расстоянии пятидесяти ярдов на неосвещенной парковке глухой ночью?

— Да, — кивнул Хомер. — Разглядел, мэм. Потому что на улице горели фонари, а когда она открыла машину, внутри тоже загорелся свет. Я четко видел ее. Я подошел бы поближе, если бы не был уверен, что вижу четко.

— Какого цвета ее машина?

— Не заметил.

— Как это возможно?

— Я просто не обратил внимания.

Френсис остановилась, досадливо покачав головой.

— Вы узнали водителя, но не заметили цвета машины? — вопросила она голосом, полным иронии.

— Да, — сказал Хомер.

Он отвечал просто и спокойно. В голосе Френсис сквозило недоверие.

— Сразу после того как вы решили, что видели миссис Фокс, вам довелось пережить весьма тяжелое испытание. Я права, описывая эпизод с обнаружением изувеченных тел как тяжелое испытание?

Хомер пристально посмотрел на Френсис.

— Да, мэм, — ответил он.

— Как это повлияло на вас?

— Ну… я был расстроен. Я до сих пор не могу прийти в себя. Я плохо сплю и очень переживаю. Почти не выхожу из дома. Не люблю заходить в пустые комнаты.

— Вы принимаете успокоительные препараты?

— Да.

— Наблюдаетесь у психиатра?

— Я консультировался с врачом. Не с психиатром. Это совсем другое.

— Вы часто просыпаетесь в пять тридцать утра?

— Иногда. Теперь я просыпаюсь в любое время.

— Мистер Крэг, со времени убийства прошел почти год. Год, который вы провели, принимая сильнодействующие препараты, консультируясь с врачом, боясь входить в пустые комнаты, постоянно тревожась, мучаясь от бессонницы. После такого испытания вы совершенно уверены в том, кого видели той ноябрьской ночью и именно в пять тридцать утра?

— Уверен. С тех пор я все время думаю об этом.

— Вспомните, моя клиентка садилась в машину около дома за семь часов до того времени, когда вы, согласно вашим словам, видели ее. Может быть, вы проснулись во второй раз и перепутали время? Может быть, вы видели ее прошедшей ночью? Возможно, именно неуверенность и помешала вам рассказать полиции все сразу, мистер Крэг?

Несколько секунд Хомер изучал лицо Френсис. Он задрожал, но четко ответил:

— Нет.

Френсис ждала, но так как Хомер молчал, она заговорила вновь:

— В вашем сердце нет никаких сомнений? Ни единого?

— То, что я видел миссис Фокс, было частью того тяжелого испытания, о котором вы толкуете. Когда я вошел в ту комнату и увидел их своими глазами, я сразу вспомнил, как она отъезжала от дома. Я подумал тогда, что именно она убила их. Подумал, но не смог сказать сразу… вот что в этом испытании было самым тяжелым.

Френсис отвернулась.

— Мне жаль. Мне действительно жаль, — промолвил Хомер ей в спину.

— Вопросов больше нет, — сказала Френсис, в тоне ее слышалась горечь.

Спокойная искренность Хомера одержала победу.

— Вашей подружке не поздоровится. — Шериф дыхнул пивом Ломаксу в ухо. — Нет, сэр, не поздоровится.

Ломакс не оглянулся на Маклина и ничего не ответил. Он впал в уныние и даже не заметил появления Ричарда Фокса. Только необычное затишье за столом защитников подсказало ему, что кто-то приносит присягу. Ломакс взглянул на Френсис. Она показалась ему бледной.

Поднялся де Мария — Ломаксу показалось, что обвинитель движется медленнее, чем обычно. Он пошептался с помощниками, помассировал пальцы и направился к свидетельскому креслу. Тоже не похоже на де Марию. Зрители в молчании наблюдали за ним. Ломакс слушал, как каблуки обвинителя цокают по твердому полу. Ричард Фокс пристально смотрел на приближающегося обвинителя.

Последовали обычные вопросы о работе и семье. Упомянув Джулию, де Мария вежливо попросил Ричарда:

— Пожалуйста, покажите на вашу мачеху, мистер Фокс.

Ричард посмотрел на Джулию. Та отвела глаза. Он поднял руку. Жест получился почти обвиняющим.

— Вы старше ее?

— Мне кажется, она моложе меня на несколько месяцев. Или наоборот. Я не уверен.

— Но вы одногодки?

— Да.

Стоя рядом с Ричардом, де Мария повернулся к Джулии. На лице появилось оценивающее выражение. Обвинитель говорил непринужденно и раскованно.

— Скажите, ваша мачеха кажется вам привлекательной женщиной, мистер Фокс?

Ричард пожал плечами.

— Отвечайте, — сказала судья, — мы не можем занести в протокол ваши жесты и гримасы.

— Ладно. — Ричард снова посмотрел на Джулию. — Я нахожу ее привлекательной.

— А пять-шесть лет назад, когда ваш отец женился на ней, вы тоже считали ее привлекательной?

— Видимо.

— Да или нет, мистер Фокс?

— Да.

— Вы говорили ей об этом?

— Когда они поженились? Нет. Отец выходил из себя, когда я просто смотрел на Джулию.

— Он ревновал ее к вам?

— Ему не нравилось видеть меня рядом с ней.

— Почему?

— Наверное, он понимал, что стареет. А мы были молоды.

— Он боялся, что Джулия понравится вам?

— Или, — Ричард улыбнулся, — что я понравлюсь ей. Я очень похож на отца, только моложе.

— Оправдались ли его страхи? Она когда-нибудь выражала к вам сексуальный интерес?

— Да.

— Почему вы так уверены, мистер Фокс?

— Она сама сказала мне.

— В каких обстоятельствах?

— В постели.

Мортон де Мария сделал паузу — он хотел, чтобы зрители в полной мере осознали слова Ричарда. Ломакс дернулся, словно от укола. Над столом защитников повисло молчание. Присяжные застыли.

— Сколько раз вы спали вместе?

— Несколько раз.

— Точнее.

— Раза два.

— И кто был инициатором?

— Мы оба.

Мерфи Маклин наклонился к Ломаксу с широчайшей ухмылкой на лице.

— В доме вашего отца?

— Да.

— Вы занимались любовью с женой вашего отца в его доме?

— В его постели.

Мортон де Мария снова сделал паузу. Так как пауза все длилась и длилась, люди в зале начали ерзать, вздыхать и разными способами выражать свое отношение к происходящему. Маклин сзади навалился на Ломакса — запах лосьона стал удушающим.

Наконец Мортон де Мария продолжил:

— Итак. У вас была сексуальная связь. Связь между молодым мужчиной и молодой женщиной — женой его отца. Кто-нибудь знал об этом?

— Моя сестра.

— Ваша сестра Гейл Фокс? Жертва убийства?

— Гейл услышала нас. Джулия в постели вела себя шумно, и Гейл, войдя в дом, услышала нас.

Ломакс подался вперед, словно желая освободиться от напиравшего сзади Маклина. Ричард отвечал на вопросы бесстрастно. Одну руку он засунул в карман, словно искал там мелочь.

— И что сделала Гейл?

— Она дождалась, пока мы закончили, и вошла в спальню.

— Вы лежали в постели?

— Да.

— И что она сделала?

— Она рассмеялась.

— Ей это показалось забавным, мистер Фокс?

— Она смеялась над Джулией. Наверное, это и вправду было смешно. Понимаете, она сфотографировала нас.

— Она сфотографировала вас в постели?

— Да. Мгновенная вспышка — и у нее оказался снимок. Мы опираемся локтями на постель и смотрим на нее.

— И… это было смешно?

— Не знаю. Тогда было.

— Джулия Фокс смеялась вместе с вами?

— Нет.

— Что сказала Гейл?

— Джулии?

— Да.

— Она сказала: «Вот ты и попалась».

— Что имелось в виду?

— Она сказала: «Это будет стоить тебе кучу денег, Джулия».

— Как вы думаете, что она имела в виду?

— Она хотела, чтобы Джулия заплатила ей за молчание.

— Шантаж?

— Можете назвать это так. А можете назвать самым дорогим сексом в жизни Джулии. — Ричард снова бросил взгляд на Джулию и улыбнулся: — Надеюсь, оно того стоило.

— Упоминалась конкретная сумма?

— Нет, Гейл просто сказала «куча денег».

— Есть доказательства того, что четыреста пятьдесят тысяч долларов были переведены Джулией на счет Гейл. Это могло быть ценой той фотографии?

Френсис вскочила с места. Она бесстрашно ринулась в бой. Френсис пыталась держаться уверенно.

— Протестую. Это всего лишь догадка.

— Принимается.

Де Мария мгновенно перестроился:

— Вы говорите, мистер Фокс, что Джулия заплатила Гейл огромную сумму денег за молчание?

— Да.

— Тысяч четыреста пятьдесят?

— Протестую.

— Принимается.

— Какие отношения сложились между этими женщинами? Джулией и Гейл Фокс. Мачехой и падчерицей.

— Она боялась ее.

— Кто кого боялся?

— Джулия боялась Гейл. Она боялась всех и вся. Боялась отца и в то же время боялась, что он бросит ее. Боялась остаться одна. Но больше всего Джулия боялась Гейл.

— Боялась настолько, что обрадовалась бы, узнав, что Гейл Фокс исчезла или умерла?

— Протестую.

— Принимается.

— Зная об их отношениях, как вы думаете, как отнеслась Джулия Фокс к тому, что ее падчерица уехала во Францию?

— Держу пари, она обрадовалась. Однако я считаю, что Джулия еще и доплатила Гейл, чтобы она поскорее уехала.

— Протестую, ваша честь. — Френсис держалась уверенно. Она оперлась руками о стол, голос звучал твердо. — Обвинение не представило доказательств, кроме слухов и сплетен, что Гейл Фокс получила деньги путем шантажа. А теперь обвинитель пытается построить свое следующее предположение на той же шаткой основе.

Судья Олмстед вновь обрела контроль над аудиторией. Она соглашалась со многими протестами Френсис.

— Я согласна, что это не более чем предположение. Вопрос будет вычеркнут из протокола.

Де Мария прохаживался напротив присяжных. Ричард глазами следил за ним, а присяжным казалось, что свидетель смотрит прямо на них.

— Гейл вернулась из Франции раньше, чем ожидалось. Как к этому отнеслась Джулия?

Ломакс снова вспомнил про синий конверт авиапочты, спрятанный в его комнате, — конверт, в котором лежал ответ на вопрос обвинителя.

— Испугалась. Я не видел ее, но держу пари, Джулия была счастлива в те месяцы, что Гейл провела во Франции.

— Протестую, ваша честь. Это всего лишь предположение свидетеля, который не жил тогда вместе с семьей.

— Исключить из протокола. Мистер Фокс, при ответах основывайтесь на собственном опыте. Не пытайтесь угадать, что могло случиться в ваше отсутствие.

Ричард Фокс кивнул, ничуть не смущенный замечанием судьи.

— Хорошо, — сказал он.

— У меня есть еще вопрос.

Обвинитель медлил. Суд ждал.

— Мистер Фокс, вы слышали когда-нибудь, чтобы ваша мачеха угрожала Гейл Фокс?

— Да. Тогда в спальне. Когда Гейл сфотографировала нас и сказала, что это дорого обойдется Джулии.

— Вы можете передать ее точные слова?

— Джулия сказала: «Я убью тебя. Если бы Льюис не забрал мой револьвер, я уже убила бы тебя».

— Больше вопросов нет, — сказал де Мария.

Садясь, он сделал странный жест, который показался Ломаксу похожим на жест хирурга, снимающего перчатки после удачной операции. Он только что приговорил Джулию к смерти. Френсис вскочила на ноги, однако судья покачала головой:

— Я объявляю перерыв. Мы и так не уложились в отведенное время. Мистер Фокс, завтра будет перекрестный допрос защиты.

— Но я сегодня уезжаю из города!

Ломакс вспомнил, как в Аризоне миссис Найт сказала ему, что Ричард всегда пытался бежать от семейных проблем — его просто никогда не было дома. Он уезжал и тогда, когда Ломакс встретил его у кондоминиума Вики Фокс. Ричард всегда убегал из города.

— Я сожалею, но суд вынужден просить вас продлить пребывание в Калифорнии. Также предупреждаю вас, что вы не должны ни с кем обсуждать сегодняшнее заседание. Вы также не должны общаться с представителями прессы. В противном случае я буду вынуждена наказать вас за неуважение к суду. Не советовала бы вам пренебрегать этим предупреждением. Объявляется перерыв.

* * *

Комната заседаний сразу наполнилась шумом. Все разом заговорили, словно кто-то неожиданно включил свет. Маклин тряс головой и что-то возбужденно вещал, но Ломакс не прислушивался. Журналисты спешили к выходу. Все вокруг обсуждали процесс. Через головы толпы Ломакс заметил, как Курт выводит Джулию из зала. Перед ними шел полицейский. Ломакс понимал, что полицейский всего лишь помогает Джулии пробиться к выходу, но то, что Джулия покорно следовала за человеком в форме, встревожило его. Курт казался мрачным, Джулия была бледна.

Зрители начали расходиться. Мерфи Маклин потерялся в толпе. Ломакс заметил, что Френсис и Марджори остались сидеть за столом. Они просматривали папки, перешептываясь. Несколько журналистов что-то спрашивали у них из-за барьера, который вряд ли мог удержать кого-либо и был препятствием скорее психологическим.

— Будет ли Джулия давать показания? — спрашивал кто-то.

Должно быть, де Мария тоже спрашивал себя об этом. Френсис только улыбнулась в ответ.

Ломакс не сразу заставил себя войти в огороженное пространство. Затем все-таки открыл низкую калитку и вошел.

Френсис и Марджори не заметили его. Он огляделся. Отсюда все смотрелось иначе. Ломакс был одним из зрителей, прокравшимся на опустевшую сцену. Актеры покинули ее, но их присутствие еще ощущалось. Здесь все еще висело напряжение. Ломакса поразил размер огороженного пространства — так близко располагались обвинение и защита, присяжные и свидетели. Впереди, под флагом, возвышался судейский подиум. Он был изготовлен из прочного дерева. Ломакс решил, что из дуба. Старые могучие деревья срубили для того, чтобы построить зал заседаний. Дерево придавало комнате старинный и благородный вид. Оно было отполировано, так же как и медные перила, опоясывающие подиум.

— Ломакс.

Голос Френсис отдавался эхом. Теперь зал практически опустел. Он обернулся и впервые за несколько дней увидел лицо Френсис вблизи.

— Вы выглядите усталой, — произнес он.

Марджори смотрела на них.

— Хотите сказать, ужасно? — спросила Френсис.

Ее туфли зацокали по плитам пола. Однако по сравнению с Мортоном де Марией шаги защитника казались легче.

— Нет. Просто кажетесь чертовски усталой.

— Обычная усталость от процесса. Это нормально.

— Ваша семья…

— Они знают, что такое суд. В такое время дети держатся от меня подальше. Всем заправляет муж. Иногда он просто подолгу держит мои руки в своих.

Ломакс позавидовал такой молчаливой поддержке.

— Могу я увидеть ее, Френсис?

Она вздохнула:

— Возможно.

Ломакс сел в кресло Джулии. С этого места казалось, что судейский подиум вознесся на немыслимую высоту. Свидетельское место располагалось как бы в тени возвышения. Присяжные наблюдали за подзащитной, ерзая, улыбаясь, качая головами, переглядываясь, и наконец на глазах Джулии они должны были вынести свой вердикт. За спиной Джулии перешептывались зрители, ловя момент, когда она обернется. Здесь было негде спрятаться. Некуда скрыться. Подзащитную закрывал только непрочный стол.

Френсис снова углубилась в бумаги. Марджори все еще смотрела на Ломакса. Он произнес:

— Френсис, я восхищен тем, как вы держитесь.

Притихшая, печальная Френсис — Ломакс еще никогда не видел ее такой — подняла глаза. На вытянувшемся лице промелькнула улыбка.

— Спасибо, Ломакс. Спасибо. Но этого может оказаться недостаточно.

— Вы знали, о чем будет говорить Ричард?

— Да.

— Я предупреждала. Я не стала говорить вам — вы бы расстроились, — сказала Марджори.

Ломакс кивнул.

— По правде говоря, — призналась Френсис, — все еще хуже, чем я думала. Гораздо хуже. Дело в том, что она не все говорит нам, Ломакс.

— Простите, — произнес мягкий голос. Судебный пристав, чернокожий служащий, всегда уважительно и умело регулирующий движение в зале, стоял над ними. — Вы еще задержитесь здесь, миссис Бауэр?

— Мы уже уходим.

Ломакс помог Френсис собрать бумаги. Он не позволил ей нести тяжелые стопки. Они с Марджори разделили бумаги между собой. Ломаксу досталась основная тяжесть. Марджори, не спрашивая, повезла их в «Сэш Смит».

— То, что сказал Ричард, никак не объясняет убийства Льюиса, — внезапно произнес Ломакс в тишине. — Вы ведь и сами это понимаете.

— Говорите. Все, что сочтете нужным. — В голосе Френсис слышалась покорность.

— Допустим, она заплатила Гейл, чтобы спасти свой брак. Но зачем убивать Льюиса?

— Разумеется, я постараюсь втолковать это присяжным. Но некоторые из них, возможно, уже склоняются к тому, чтобы признать Джулию виновной. Заявление Хегарти о том, что Льюис отдал ему на хранение оружие. Уверенность Хомера Крэга в том, что он видел ее в утро убийства. Обвинения Ричарда в шантаже. Ее угрозы Гейл. Все к одному.

— Держу пари, Мортон будет утверждать, что смерть Льюиса произошла по ошибке. Что Джулия не собиралась убивать его, — заметила Марджори.

Френсис обернулась к Ломаксу. Он сидел сзади, погребенный под стопками бумаг.

— Вы ведь хотите помочь Джулии. Прошу вас, Ломакс, поговорите с ней. Мы должны знать правду. Процесс выходит из-под контроля. Я не привыкла объезжать диких лошадей.

— Хорошо, — согласился Ломакс, польщенный доверием Френсис. Видимо, она считала, что только он один способен убедить Джулию. — Я поговорю с ней.

Джулия находилась в кабинете Френсис вместе с Куртом. Она стояла у окна. Курт перегнулся через стол Френсис и тихо, но настойчиво что-то говорил ей. Джулия не повернулась, когда Ломакс и женщины вошли в кабинет.

Курт сделал вид, что не замечает Ломакса. Он посмотрел на Френсис и беспомощно развел руками:

— Я не знаю, что с ней делать.

— Просто иди к черту, Курт! — пробормотал Ломакс.

Он положил бумаги на стол и обнял Джулию. Та с готовностью прижалась к Ломаксу, спрятав лицо на его груди.

— Мило, — произнес Курт.

Марджори с любопытством разглядывала их. Ломакс гладил Джулию по волосам.

— Позовете нас, — сказала Френсис, выводя всех из кабинета.

Ломакс начал целовать Джулию. Сначала мокрые глаза, затем — губы. Он успел забыть, какие мягкие у нее губы. Сперва он целовал ее нежно, затем, захваченный мягкостью и податливостью губ, Ломакс проник языком в рот Джулии, и поцелуй стал страстным. Никогда он не любил ее так, как в это мгновение. Потом они стояли, тесно прижавшись друг к другу в гаснущем свете дня, проникавшем сквозь окно. Ломакс снова стал гладить ее по волосам.

— Это правда? То, что сказал Ричард?

— Во многом. Что же мне делать? — прошептала она.

— Расскажи все, как есть.

— Не могу.

— Почему?

— Просто не могу.

— Тогда расскажи хоть что-нибудь.

— Может быть, кое-что. Это так больно.

— Я буду с тобой.

— Я знаю.

— Я помогу тебе.

— Я знаю.

— Иначе Френсис просто утонет.

— Сегодняшний день был ужасен.

— Расскажи. Расскажи все.

— Хорошо. Я попытаюсь.

— Я позову их. Прямо сейчас.

— Ладно.

— Только я не могу.

— Что случилось?

— У меня такая эрекция.

Джулия хихикнула. Нежный печальный звук. Он поцеловал ее в нос. Затем вышел в коридор. Нигде не было ни охранников, ни администратора. Здание опустело. Френсис, Курт и Марджори сидели в холле, отвернувшись друг от друга, словно клиенты, ждущие вызова. Курт читал журнал. Марджори шелестела бумагами на коленях. Френсис распласталась на низком столике, подложив руку под голову. Она подняла глаза, и Ломакс кивнул ей.

— Если это займет какое-то время, — сказала она, — то я позвоню мужу.

— Наверное, займет, — согласился Ломакс.

Появилась Джулия:

— Я должна кое-что показать вам. У меня дома. Кое-какие вещи.

— Хотите забрать их?

— Да. Или лучше поедем туда.

* * *

Солнце скрылось за горизонтом, и стало прохладнее. Подул свежий ветер. Ломакс посмотрел вверх, но луны не увидел. Дом был окутан темнотой.

— Иди первым, — сказала Джулия Ломаксу, протягивая ключ.

Остальные стояли позади. Ломакс почувствовал тревогу.

Должно быть, в доме обитают привидения. Он толкнул дверь.

— Пошевеливайтесь, Ломакс, здесь холодно, — сказал Курт.

Его хриплый голос уже не казался раздраженным, он звучал ободряюще. Ломакс вошел внутрь. В доме было пусто и холодно. Он включил лампу — свет разогнал тени. Некоторые тени казались громадными.

— Прямо, — сказала Джулия, жестом приглашая всех в гостиную. — Я должна спуститься в подвал… Пойдешь со мной, Ломакс? — тихо попросила она.

— Конечно, идем.

Они пошли через кухню. Ломакс включал все попадавшиеся на пути лампы. Он хотел, чтобы дом сверкал, словно корабль в темном океане. Хотел, чтобы вокруг кружились бабочки и гудели жуки. Хотел заглушить свои глубоко зарытые страхи, хотел, чтобы их поглотил электрический свет.

В подвале было скорее сыро, чем холодно. Ломакс снова восхитился аккуратным рабочим столом, рядами инструментов, пакетом с грязными тряпками. Что-то в этом подвале напоминало ему детство. Джулия принялась шумно переворачивать коробки у стены. Ломакс вспомнил, как, попав сюда впервые, подумал, что в коробках хранятся вещи, принадлежащие умершим людям.

— Помочь? — спросил он.

— Нет.

Через некоторое время Джулия вернулась с блокнотами в руках. На верху лестницы она оглянулась на Ломакса:

— Спасибо.

Ломакс обрадовался возвращению в гостиную. Френсис, Курт и Марджори молча сидели рядом. Френсис закрыла глаза.

Не говоря ни слова, Джулия протянула им блокноты, каждому по одному. Ломакс узнал блокноты из Традесканта. С обложки заговорщически подмигивал горный лев.

— Чье это? — спросил он.

— Гейл.

Френсис не стала открывать блокнот.

— Джулия, что вы скрываете от нас?

— Я не лгала, — ответила Джулия. — Просто никто не спрашивал об этом, за исключением Ломакса.

Ломакс уронил блокнот. Марджори и Курт подняли глаза от открытых блокнотов.

— Я? — спросил Ломакс.

— Я не отвечала на твои вопросы.

— Я это заметил.

— Именно ты все время расспрашивал о моих отношениях с Гейл.

В молчании адвокаты изучали содержимое блокнотов. Ломакс наугад открыл свой. Он узнал почерк Гейл — такой же, как на плакате в лаборатории Драпински.

Объект хочет произвести впечатление вечером, потому что утром муж выказывал признаки раздражения (задержка в подаче завтрака — любимых хлопьев). Внимание: источник раздражения — пища, поэтому объект пытается отыграться за счет еды. Объект застилает скатерть, зажигает свечи и т. п., заранее готовит ужин. (Внимание: снимает кольца, чтобы вымыть салат, вытирает пальцы, тут же надевает кольца.) НИКОГДА НЕ ОСТАВЛЯТЬ КОЛЬЦА БЕЗ ПРИСМОТРА. Ждет возвращения мужа. Приветствует его у двери. Целует. На этой стадии объект пытается выяснить настроение мужа. ГОВОРИТ, ЧТО ПРИГОТОВИЛА НА УЖИН НЕЧТО ОСОБЕННОЕ. Муж умывается. К его возвращению напиток уже готов. Внимание: муж входит в гостиную, а объект идет к нему с напитком в руках. Внимание: муж никогда не подходит первым. До того как он входит в столовую, объект проверяет стол. Входя в комнату, осматривает его еще раз. Идет к стулу мужа. Не садится. Наклоняется через стол, опираясь на большие пальцы рук. Оценивающе смотрит сверху. Объект тянется к мужу. Внимание: чтобы привлечь мужа, объект не повышает голос, а говорит низко и придвигается ближе. ВНИМАНИЕ: чтобы привлечь мужа, крик не используется…

* * *

Ломакс узнал не только почерк с плаката в лаборатории Драпински, но и унылый, наукообразный стиль.

БЛАГОДАРНОСТЬ. Объект хочет изобразить искреннюю благодарность, склоняя голову набок (внимание: угол острый, примерно двадцать градусов к плечу), и, улыбаясь, рот не открывает. Губы растянуты в линию. Устанавливается контакт глазами. Слов мало (например: «Благодарю тебя»), голова по-прежнему склонена набок, улыбка фиксируется.

Когда Ломакс и Джулия поднимались из подвала, она улыбнулась ему именно так.

Ломакс посмотрел на адвокатов. На лицах было написано изумление и смущение.

— Что это значит? — наконец спросила Френсис. Джулия молчала.

Курт нетерпеливо поинтересовался:

— Вы и есть тот самый «объект»?

Джулия все еще не отвечала. Она смотрела на них — бледное лицо, огромные глаза, потемневшие зрачки. Ломакс снова вспомнил о письме. Вспомнил показания Ричарда. Он вымолвил:

— Ты боялась Гейл. Боялась до смерти.

Она слегка обернулась к Ломаксу и кивнула. Он продолжил:

— Гейл была тонким наблюдателем. Применяла простые научные методы, анализируя поведение сложных объектов. Например, человека.

— Например, вас, — мягко сказала Марджори, глядя на Джулию.

— Да.

Джулия ответила так тихо, что Ломакс засомневался, а не послышалось ли ему? Джулия казалась ему стройной и испуганной ланью. Она почти не двигалась, только слегка дрожала. Таким же полушепотом Джулия продолжила:

— У нее еще были видеокассеты. Они спрятаны где-то здесь — я не знаю где.

— Кассеты… она использовала их, чтобы изучать вас? — спросила Марджори так же тихо.

Джулия молча кивнула.

Челюсть Курта съехала куда-то набок. Он почесал щеку. Когда Курт заговорил, голос его показался всем неестественно громким.

— Итак, значит, она изучала, — пальцы адвоката теребили блокнот, — вашу одежду, походку, жесты…

— Вашу сексуальную жизнь, — вставила Марджори. Джулия покраснела. Она протянула руку и, поморщившись, перевернула страницы блокнота Марджори.

— А, вам попался этот.

Марджори протянула ей блокнот. Джулия опустила голову, и Ломакс взял блокнот. Он открыл его.

На развороте располагалась таблица с датами и временем суток. Некоторые графы были закрашены красным. «У объекта менструация?» — шла надпись поперек. Внизу давалась расшифровка обозначений. Зеленым закрашивались дни, когда инициатива исходила от мужа, синим — от «объекта». Желтый указывал на отсутствие сексуальной активности. Далее шел текст:

Объект проявил сексуальную активность по возвращении мужа с работы. Объект достиг оргазма через восемнадцать минут тридцать пять секунд после того, как дверь спальни закрылась. Скорее всего обман. Муж достиг оргазма через тридцать пять минут после закрытия двери, объект — параллельно с ним. Стадия третья — одновременные ритмические стоны (объект: о-о-о) — продолжалась четыре минуты до оргазма. Время восстановления (так называемое время между оргазмом и речью) — тридцать секунд. Объект заговорил первым.

Последняя запись гласила:

Объект проявил сексуальную активность. Муж не выражает желания, объект настаивает. Муж достиг оргазма через двадцать пять минут после того, как закрылась дверь спальни.

Объект молчал. Во время прелюдии использовались невербальные средства коммуникации (м-м-м-м-м-м — с каждым разом все громче; о-о-о-о-о-о — все с большей интенсивностью). Возможно, оральный секс? Объект использует оральный секс, чтобы пробудить интерес у партнера? Время восстановления: быстро. Первым заговорил муж. Объект больше не возобновлял попыток сексуальной активности. В последнее время объект с большим удовольствием представляет сексуальное удовлетворение, чем достигает его сам. Смотри три последних записи. Спад частоты сношений: с восьмидесяти пяти процентов после свадьбы до тридцати пяти за последний гол.

Адвокаты смотрели на покрасневшее лицо Ломакса. Он закрыл блокнот.

— Гейл — сумасшедшая, — сказал он.

— Зачем она делала это? Я не понимаю. Уже поздно, и я устала. Простите, но я ничего не понимаю, — сказала Френсис.

Джулия смотрела на них. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла. Джулия сглотнула.

— Гейл хотела быть тобой, — мягко произнес Ломакс.

Джулия снова посмотрела на него:

— Да. Ты догадался.

— Нет, — запротестовал Ломакс. — Я просто кое-что узнал. Но только сейчас все понял. Она носила твою одежду, верно?

— Да.

— Твою косметику. Драгоценности. Духи. Туфли. Только они не подходили по размеру.

— Она была крупнее, — прошептала Джулия, потянувшись к Ломаксу. — Они не подходили ей. Никто не может стать другим.

В голосе Джулии слышалось отчаяние, почти истерика. Адвокаты пристально смотрели на нее. Курт кашлянул.

— Джулия, почему Льюис позволял ей?

— Он не знал.

— Ты пыталась рассказать ему, — пришел на помощь Ломакс, — но он не верил. Он думал, что ты сошла с ума.

— Так же… — начала Джулия, — так же как сейчас думаете вы.

Адвокаты не двигались с места. В голосе Джулии все еще слышалась истеричная нотка.

— Я знала, что не должна говорить вам. Я знала, вы мне не поверите.

Ломакс взял ее руки в свои.

— Во что действительно трудно поверить, так это в то, что Льюис не знал о том, что происходит, — сказал Курт.

— Но рядом с ним, — возразил Ломакс, — Гейл становилась другой.

Джулия снова кивнула.

Ломакс повернулся к ней:

— При нем она играла нежную маленькую сестренку, да?

Внезапно Марджори поднялась с места, словно устав сидеть в одном положении.

— Ради Бога, Джулия, — сердито начала она. — А почему вы вели себя словно забитая мышка? Почему не показали ему эти блокноты? Тогда бы он вам поверил. Вы должны были действовать.

На мгновение лицо Джулии смягчилось.

— Ах, Марджори, вы ничего не понимаете. Она прятала их. Если бы она поймала меня…

Джулия посмотрела в пол, стиснув зубы, рот превратился в тонкую линию.

— Гейл была склонна к насилию, — объяснил Ломакс.

— Она била вас? — изумленно спросила Марджори.

Теперь она возвышалась над Джулией. Джулия повесила голову. Не глядя на Марджори, она кивнула.

— Вот дерьмо, — промолвил Курт. — Да уж, она действительно сошла с ума. Ради чего она делала все это?

Марджори снова села. Воцарилось долгое молчание. Джулия уже не дрожала — теперь ее трясло. Адвокаты не могли не заметить этого.

Наконец Ломакс прервал молчание:

— Она хотела присвоить себе личность Джулии. И… — он взглянул на Джулию для подтверждения своих слов, — и разрушить то, что осталось.

— Да, — тихо и хрипло ответила Джулия, — двоим нам было не жить.

— Однажды ты дала ей сдачи, — напомнил Ломакс.

— В какой-то момент я не выдержала.

— И она сломала твой нос.

— И свой. Не думаю, что это сделала я. Это она сама. А потом ее нос восстановили. Сделали таким же, как мой.

— Боже, — сказал Курт, — ваш нос на ее лице? Не может быть!

— Это не сделало ее похожей на меня.

— Но она изменилась, — добавил Ломакс.

— Да. Она стала другой.

— Вы говорите, Льюис даже не догадывался, что творится неладное? — В голосе Марджори слышалось неверие.

— Он по-прежнему считал ее маленькой глупышкой. Он страшно сердился на нас. Но, — Джулия посмотрела на адвокатов, — он думал, что это я сошла с ума. Особенно после того, как она научилась подделывать мой голос.

Все молчали. Неожиданно Ломакс застонал:

— О Господи… Ну конечно же!

Адвокаты ждали.

— Эти звонки в офис. Это была Гейл. Однажды, — Ломакс посмотрел на Френсис, — однажды она чуть не прокололась. Ты была в офисе, и как только ты ушла, Гейл позвонила Льюису. Все решили, что ты звонишь с парковки…

Джулия моргнула.

— Я не знала об этом. Я приходила в офис под разными незначительными предлогами, потому что знала — если она позвонит ему в это время, Льюис поверит мне. Этого не случилось.

— Что она говорила ему? — спросила Марджори.

— Точно не знаю. Иногда по телефону она вела себя весьма сексуально. Сначала это нравилось ему. Потом он попросил чтобы я перестала. Я сказала, что не знаю, о чем идет речь. Я не сразу поняла, что она дурачит его и что люди думают, будто это я звоню. Просто некоторые перестали общаться со мной, а я не понимала почему.

Адвокаты молча смотрели друг на друга. Джулия говорила тихо и быстро:

— Вы не можете себе представить, что это такое. Вы никогда не поймете, что чувствуешь, когда тебя изучают и постепенно забирают то, что ты привыкла считать своим. Она говорила моим голосом по телефону, носила мою одежду, пользовалась моей косметикой, драгоценностями, смеялась, как я. Однажды я подняла глаза и увидела, как я спускаюсь по ступенькам. И все это время я понимала, что этот клон, нет, эта пародия хочет уничтожить меня. Какой женой я была для Льюиса? Испуганная, нервная истеричка, обвиняющая его дочь во всех смертных грехах. Безумный голос в телефонной трубке. С тех пор как я нашла этот блокнот, я больше не занималась с ним сексом. — Она показала на блокнот, до сих пор лежащий на коленях у Ломакса. — Разве я могла упрекнуть его в том, что он заводил интрижки на стороне?

Ломакс обнял ее. Джулию трясло.

Френсис молчала, но смотрела тревожно. Наконец она заговорила:

— Джулия, Ричард знает об этом?

— Наверное, кое-что знает. Они были близки.

— Кто-нибудь еще?

— Нет.

— А история с шантажом? Это правда? — спросил Курт.

— Возможно. То есть, как он рассказывает, так все и было. Когда она попросила у меня денег, мне хотелось думать, что это для Льюиса. Отчасти мне было все равно. Я просто хотела, чтобы она убралась из моей жизни и оставила нас в покое.

— Прекрасный мотив для убийства, — промолвил Курт.

Рот Джулии растянулся в улыбке.

— Я столько раз хотела, чтобы она умерла. Но я не убивала ее.

— Вот дерьмо! — выругался Курт.

Он посмотрел на Марджори.

— Да уж, дерьмово, — согласилась та.

— Теперь я уверена, что вам нельзя давать показания. Я буду продолжать настаивать, что деньги предназначались для Льюиса. Если будете давать показания, де Мария заставит вас признать шантаж. Тогда мы пропали.

— Мы пропали в любом случае, — произнес Курт, откидываясь в кресле.

Именно таким Ломакс когда-то впервые увидел его.

— Нет. — Голос Френсис окреп. — Завтра я попытаюсь вытянуть эту информацию из Ричарда. Определенно, это не сделает вас невиновной в глазах присяжных, но, возможно, они задумаются, кто же здесь настоящая жертва? Мне нужны эти блокноты.

Джулия уставилась на Френсис:

— Зачем?

— Они единственное, что у нас осталось, чтобы защитить вас, — объяснила Марджори.

— Вы хотите сказать, что люди прочтут их?

— Возможно.

— И тот, где она описывает наши занятия любовью?

Френсис задумалась.

— Френсис… — Лицо Джулии напряглось. — Прошу вас.

— Вы должны позволить Френсис помочь, даже если это причинит вам боль, — заметил Курт.

— Кроме этого блокнота, — наконец решила Френсис. — Все прочие, кроме него.

Джулия беспомощно посмотрела на Ломакса. Он кивнул.

— Хорошо, — согласилась она.

— А я позвоню в офис прокурора, — сказал Курт, вставая, — пусть приобщат блокноты к доказательствам, чтобы завтра Френсис могла хорошенько выпотрошить Ричарда. Этот тип просто напрашивается.

ГЛАВА 31

С утра собрался дождь. Ломакс, как и Депьюти, чувствовал его запах. Пес радовался. Он игриво жевал рубашку хозяина и тянул его на улицу. Ломакс решил взять собаку с собой. Пусть посидит в машине, а во время перерыва Ломакс погуляет с ним в парке. Вечером, когда дождь прибьет пыль, они поднимутся в горы и на несколько часов позабудут про судебные дела.

Ломакс с первой за сегодняшний день кружкой кофе стоял на веранде и ждал дождя. Ветерок обдувал лодыжки и ступни. Он дул еще не сильно, но уже дышал осенью. Над головой сгущались облака, а горы затянуло дымкой — впервые за лето. Наконец упали первые капли. Запахло летней пылью. Когда Ломакс ехал в суд, дождь усилился.

Ломакс давно уже не включал дворники. Сейчас они яростно ходили по стеклу. Сначала дворники размазывали по стеклу мертвых насекомых, пыль и грязь, но вскоре дождь отмыл стекло, машину, да и весь город за стеклом. По радио пугали, что дожди могут стать помехой в наблюдении за затмением на следующей неделе.

К слушателям обращался Диксон Драйвер. Своим раздражающе монотонным голосом он вещал, что затмение продлится три минуты и двенадцать секунд. Драйвер строил догадки, сможет ли облачность закрыть небо на три минуты двенадцать секунд в середине сентября. Ломакс выключил приемник и припарковался у здания суда. Депьюти высунул нос под дождь в полуоткрытое окно.

Вода текла по ступеням здания, внутри пахло сырой одеждой. Ломакс решил, что приехал рано, но толпа почти уже заполнила зал, телекамеры теснились у двери. Показания Ричарда явно стали сенсацией вечерних новостей.

Судебный пристав показал Ломаксу место в первом ряду. Наверное, Марджори забронировала его для своего якобы жениха. Ломакс поблагодарил, сел и огляделся. Все те же репортеры. Публика на галерке все время менялась, но были и те, кто ходил на каждое заседание. Эти профессиональные зрители приветствовали друг друга и обсуждали ход заседания в кафетерии суда.

Ломаксу показалось, что сегодня в суде особенно много молоденьких девушек. Две сидели слева, одна — справа от Ломакса. Девушки с интересом глазели по сторонам. По их одежде Ломаксу окончательно стало ясно, что лето прошло. В высокие окна бил дождь.

Курт и Марджори вошли в зал вместе с Джулией. При ее появлении зрители притихли — они могли видеть лицо Джулии только при входе и выходе из зала. Сегодня на ней было простое светло-коричневое платье. Джулия выглядела усталой, в глазах застыло тревожное выражение.

— А она неглупа, — заметила одна из соседок Ломакса слева. — Оделась в осенних тонах.

— Я тоже хочу куртку такого цвета.

— У меня была такая, но фасон устарел.

В вечерних новостях всегда обсуждали наряды Джулии, а иногда и Френсис.

Марджори одарила Ломакса нежной улыбкой, которую заметила по крайней мере половина зрителей в зале. Френсис и де Мария еще не появились. Не видно было и судьи Олмстед. Кругом шептались, что советники застряли в комнате судьи. Ломакс гадал, по какой причине.

Появилась Френсис. Она держалась очень уверенно. Френсис начала выкладывать бумаги из дипломата, что-то тихо говоря Курту, Марджори и Джулии. Через секунду появился де Мария. На лице обвинителя было написано беспокойство, он что-то быстро прошептал коллегам за столом. Из них двоих Френсис смотрелась гораздо бодрее.

Присяжные заняли свои места. При появлении судьи все встали — раздался обычный шелест одежды и топот подошв.

Когда Ричард Фокс занял кресло свидетеля, по залу прошелестел взволнованный вздох — Ломаксу почудилось в нем какое-то сексуальное напряжение. Неужели все эти девушки пришли в суд из-за Ричарда?

— Милашка, — заметила одна из соседок Ломакса.

Ричард сидел прямо. Он уверенно положил руки на подлокотники кресла, совершенно не смущаясь толпы. Без робости посмотрел на судебного художника, делающего зарисовки. Когда судья напомнила ему о принесенной присяге, Ричард резко кивнул. Казалось, его раздражает ее тон, но на самом деле Ломакс видел, что Ричарда гнетет власть судьи над ним. В обычных обстоятельствах он не стал бы считаться с этой неброской седовласой женщиной.

Френсис начала допрос дружелюбно. Ричард отвечал коротко. В восемнадцать лет он уехал из дома в Сиэтл, чтобы продолжить учебу в колледже. В это же время его мать поместили в специальное социальное учреждение — кондоминиум, где ей был обеспечен постоянный уход, а отец женился во второй раз. Ричард не чувствовал Калифорнию своим домом и бывал здесь пару недель в году.

Ответы Ричарда стали еще короче, когда Френсис перешла к его отцу.

— Мы ладили, пока я соглашался с ним.

— У него был сильный характер?

— Можно сказать и так.

— Вы любили его?

— Он был моим отцом.

— Вы любили его, мистер Фокс?

— Не уверен.

— Вчера вы рассказывали, что спали с моей клиенткой. Она была женой вашего отца. Вы испытывали чувство вины?

— А с чего мне чувствовать себя виноватым? Она совершеннолетняя, и я не заставлял ее.

— Вы сказали, что существовала фотография, где вы были сняты в постели с Джулией. Вы боялись, что отец увидит ее?

— Нет.

— Возможно, вам даже хотелось, чтобы он увидел ее?

Ричард улыбнулся.

— Возможно, — согласился он.

Френсис помедлила. Все лица были обращены к Ричарду. Френсис держалась обособленно. Она стояла рядом с присяжными, рассматривая Ричарда как бы со стороны.

Ричард сказал:

— Я был ребенком, когда отец бросил нас. Мать болела. Он мог помочь нам, но не сделал этого. С тех пор я не считаю, что чем-нибудь обязан ему.

Френсис изобразила сочувствие.

— Уверяю вас, мистер Фокс, мне понятна ваша горечь. Вам не кажется, что эти чувства могли стать одной из причин вашего желания переспать с его женой?

— Я думаю, она сама принимала решение.

— Вам было сложно уговорить Джулию переспать с вами?

Глаза Ричарда лениво скользнули по залу и остановились на Джулии. Она ответила на его взгляд. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, а зрители смотрели на них. Наконец Ричард ответил.

— Она заставила меня попотеть, — признал он, — однако это еще больше возбуждает. Надеюсь, она согласится со мной.

— Как вы уговаривали ее?

— Как обычно.

— Суд жаждет услышать описание ваших приемов.

Ричард снова улыбнулся.

— Вы хотите узнать все мои секреты, — проговорил он.

Зрители заулыбались, кто-то хихикнул. Некоторые присяжные тоже, казалось, развеселились.

— Поделитесь с нами секретами своего успеха. — Голос Френсис был исполнен восхищения. — Как вы убедили Джулию переспать с вами?

Тон Френсис не остался не замеченным Ричардом.

— Я уделял ей много внимания. Говорил, что она прекрасна, что она восхитительна. Говорил, что хочу ее.

— Говорили ли вы Джулии, что любите ее?

— Наверное. Не помню.

— А разве ваш опыт в таких делах не подсказывает, что женщина охотнее идет с вами в постель, если вы скажете, что любите ее?

— Мой опыт подсказывает, что женщинам хочется чувствовать, что их любят и ценят. И когда я говорю им об этом, я не лгу.

— Джулия думала, что вы любите ее?

Ричард пожал плечами:

— Я не знаю, что она думала.

— Но она могла решить, что вы любите ее?

— Наверное.

— Мистер Фокс, вы — привлекательный молодой мужчина. Вы ведете активную сексуальную жизнь?

Чтобы не улыбнуться, Ричард прикусил губу.

— Протестую! — взвился де Мария.

— Ну вот, испортил всю вечеринку, — пробормотала женщина рядом с Ломаксом.

Де Мария казался недовольным.

— Мистер Фокс живет в другом штате. Его сексуальная жизнь не имеет отношения к данному процессу.

— Ваша честь, — заявила Френсис, — я просто хочу показать психологическое состояние моей клиентки в прошлом году, поэтому информация так важна для меня.

— Протест отклоняется, — сказала судья. — Следите, чтобы ваши вопросы относились к делу, миссис Бауэр.

Френсис громко спросила:

— Вы ведете активную сексуальную жизнь?

На сей раз Ричард и не подумал прятать улыбку:

— Полагаю, что да.

— У вас есть постоянная подружка?

— Нет.

— Случайные связи?

— Разумеется.

— Это ваш выбор? Или вы ищете особенную девушку?

— Это мой выбор. Не люблю зависеть ни от кого. Для меня самая интригующая часть романа — его начало.

Представители прессы ожили — ручки порхали по бумаге, пальцы летали над клавиатурами.

— Вам нравится преследовать жертву?

— Моя теория состоит в том, что женщина имеет надо мной власть, только пока я хочу ее. В этом и состоит весь кайф. А потом вся власть переходит ко мне, и становится скучно.

— И с Джулией Фокс вы вели себя так же?

— Разумеется.

— Наверное, она хотела продолжить ваши отношения?

— Да. Она была приставалой.

— Что это значит?

— Вечно звонила. Плакала.

— А как вы поступаете с приставалами вроде Джулии Фокс?

— Автоответчик изобрели специально для меня, — очаровательно улыбнулся Ричард.

— Вы хотите сказать, что избегаете разговаривать с приставалами, мистер Фокс?

— Да. Я не отвечаю на звонки. Это самый благородный способ. Куда лучше, чем подавать ложные надежды. Видите, я честен. Я не пытаюсь никого обманывать. Девушки весьма скоро привыкают оставлять сообщения.

— Пыталась ли Джулия Фокс связаться с вами, когда вы вернулись в Сиэтл?

— Пыталась.

— Она была влюблена в вас?

— Не знаю.

— Вы сказали, что женщинам хочется чувствовать, что их любят и ценят. Муж Джулии Фокс ценил ее?

— Вряд ли. Он ведь был женат на ней.

В разных частях зала раздались смешки. Ломакс посмотрел на судью. Ему показалось, что она тоже подавила усмешку.

— Вы согласны с тем, что Джулия была одинока?

— Возможно.

— Несчастлива?

— Да, мне кажется, она была несчастлива.

— Потому что муж перестал обращать на нее внимание?

— Да он просто не замечал ее. Она думала, что у него есть связи на стороне. По-моему, он и сексом с ней не занимался в последнее время.

— А ее падчерица, Гейл, она тоже заставляла Джулию чувствовать себя несчастной?

— Да, с Гейл они не ладили.

— Вчера вы сказали, что Джулия боялась своей падчерицы. Почему?

— Гейл была сильнее и умнее ее.

— Однако Джулия Фокс гораздо более привлекательная женщина.

— Но она слабая. Могла расстраиваться и плакать из-за ерунды.

— Гейл расстраивала ее?

Ричард помедлил. Затем пожал плечами:

— Не знаю.

— Хотелось ли Гейл стать более привлекательной?

— Разумеется.

— Она пыталась?

Ричард помолчал.

— Наверное.

— Как?

— Откуда мне знать, что там делают женщины, чтобы выглядеть привлекательными? Прическа, цвет волос, макияж… все эти штучки.

— Она хотела походить на кого-то конкретного?

В первый раз Ричард опустил глаза. Не говоря ни слова, он что-то рассматривал на полу.

— Вы слышали вопрос, мистер Фокс?

— Да, но я не знаю ответа.

— Существовал кто-то, чьим обликом Гейл восхищалась?

— Вы пытаетесь заставить меня сказать, что Гейл хотела выглядеть как Джулия?

— Я не заставляю вас. Я просто хочу узнать правду.

— Послушайте, я видел Гейл раз в году.

— Она доверяла вам, как никому другому. Она звонила вам.

— Не так уж часто.

— Она рассказывала что-нибудь о своих отношениях с подзащитной?

— Не много.

— Вообще ничего?

— Иногда она смеялась над ней. Гейл считала Джулию дурочкой. Она так легко пугалась. Однажды Гейл ее ударила. Не сильно. После этого стоило Гейл поднять руку, и Джулия тут же удирала. По-моему, Гейл это казалось забавным.

— Понятно. Ей нравилось донимать мачеху?

— Да Джулию мог испугать и котенок.

— Вчера вы сказали, что моя клиентка грозила убить Гейл Фокс. Пожалуйста, повторите ее точные слова.

Ричард поднял глаза на Френсис:

— Э-э… «Я убью тебя».

— А потом?

— «Если бы Льюис не забрал мой револьвер, я уже убила бы тебя».

— Значит, в то мгновение моя клиентка ненавидела Гейл Фокс. Возможно, эта одинокая молодая женщина жила в постоянном страхе перед своей падчерицей?

— Возможно.

— Я хочу отметить, что попытки Гейл запугать одинокую несчастную мачеху отличались жестокостью, носили систематический характер и основывались на желании Гейл отнять у Джулии все, что делало ее привлекательной.

— Протестую.

— Вы разрешили мне представить суду доказательства, и подлинность этих доказательств уже удостоверена, — обратилась Френсис к судье.

— Хорошо, миссис Бауэр.

Судебный клерк достал из тележки блокноты Гейл. Зрители и присяжные вытянули шеи. Френсис вытащила один из блокнотов и протянула Ричарду:

— Откройте блокнот, мистер Фокс, и скажите, узнаете ли вы этот почерк.

Наступило молчание. Присяжные напряженно следили за Ричардом.

— Это почерк Гейл.

— Уверены?

— Совершенно уверен.

— Это один из ее блокнотов, найденных после смерти Гейл. Прочтите абзац.

— Любой?

— Любой.

Ричард перевернул несколько страниц. Наконец он стал читать вслух:

— «Смеется. Объект выражает удовольствие, откидывая голову назад и ВНИМАНИЕ!!! ПОДНИМАЯ ПЛЕЧИ. Ударение на последнем звуке: ха-ха-ха-ха-ха-ха-ХА. Роняет голову и плечи на последнем ХА и снова поднимает голову с улыбкой. Возобновляет зрительный контакт».

— Как вы думаете, что это за объект? — спросила Френсис.

— Джулия, — ответил Ричард.

— Почему вы так считаете?

— Ну, она именно так и смеется.

— Этот и прочие блокноты доказывают, что Гейл изучала свою мачеху с научной точки зрения, чтобы присвоить черты ее индивидуальности себе. Есть также свидетельства того, что Гейл носила одежду своей мачехи, могла ударить ее и однажды даже разбила ей нос. Это удивляет вас?

Ричард покачал головой:

— Я считал это… игрой. Я знал об этом. Но я не думал, что это так… — он показал на блокнот, — так серьезно.

Ломакс оглядел печальные, исполненные благожелательности лица присяжных и зрителей. Невозможно было не сочувствовать Джулии. Она обвинялась в убийстве, но определенно выглядела жертвой.

— Вы осознаете, — продолжала настаивать Френсис, — что Гейл была одержима своей мачехой и что ее поведение можно назвать нездоровым и странным?

Ломакс понимал, что Френсис ждет короткого и однозначного ответа. Наступило молчание. Затем случилось то, на что Френсис, похоже, не рассчитывала, но именно она спустила курок, и выстрел стал неизбежен и эхом пошел гулять по залу.

— Это не одержимость. Гейл ненавидела Джулию. Но она хотела быть ею. Гейл была умна — она понимала, что Джулия привлекает мужчин. Как, например, моего отца. Когда они поженились, то почти не выходили из спальни. Гейл хотела быть на месте Джулии. Она хотела отца. Вы говорите, ее поведение с Джулией было странным и нездоровым, но разве не менее странно и нездорово хотеть собственного отца? Я думаю, в конце концов она получила его. Вот в чем все дело. Не только мы с Джулией занимались сексом, но и Гейл с отцом.

Уже не в первый раз Ломакс с усталым безразличием понял, что давно уже знал правду. Он пытался не замечать ее, придумывал разные запутанные объяснения или просто позволял правде утекать сквозь пальцы, словно песок. Но когда правда рикошетом возвращалась к нему, он сразу узнавал ее. Ломакс подумал, что в этом зале только он и Джулия нисколько не удивились словам Ричарда.

Молчание нарушал только стук дождя по окну. Все замерли, а дождевые потоки вольно текли по стеклу. Присяжные перестали ерзать. Репортеры замерли. Обвинители оставили поиски нужных бумаг на столе. Все лица обратились к Ричарду. Только пальцы судебного секретаря продолжали стучать по клавиатуре. Лишь ее глаза не смотрели на Ричарда.

Френсис, словно потеряв дар речи, вернулась за свой стол. Курт начал что-то нашептывать ей. Ричард смотрел на них, вся его самоуверенность исчезла. Он казался взволнованным. Волосы упали на лицо, руки сжимали подлокотники кресла. Затем постепенно самообладание вернулось. Со стороны это было похоже на пробуждение от сна. Выражение лица Ричарда изменилось, он засунул руки в карманы — на полированных подлокотниках остались следы от пальцев.

— Мистер Фокс, — начала Френсис, — это неожиданное заявление. У вас есть доказательства того, что ваша сестра и ваш отец поддерживали сексуальные отношения?

— Не то чтобы доказательства…

— Под доказательствами я понимаю фотографии, письма, дневники…

— Нет.

— Кто-нибудь из них признавался вам в том, что они вступали в интимные отношения?

— Нет, но я знаю, что Гейл хотела…

— Мистер Фокс, перед вами интимные дневники Гейл Фокс, сейчас вы только что прочли суду выдержки из них. Присяжные смогут ознакомиться с ними, когда судья разрешит. Они не обнаружат в этих записках никаких упоминаний о сексуальных контактах Гейл с отцом. Я предлагаю исключить из протокола последнее утверждение мистера Фокса.

— Нет, — сказала судья, — оно останется в протоколе вместе с вашими предшествующими вопросами и ответами свидетеля, миссис Бауэр.

Ломакс понимал, что, пытаясь доказать несостоятельность ужасных обвинений Ричарда, Френсис нечаянно набрела на правду. Перекрестный допрос продолжался, но Ломакс почти не слушал. Желудок сжался. Френсис сделала вид, что не придает значения вновь открывшейся правде, но от этого слова Ричарда не перестали быть ею.

Френсис продолжала задавать вопросы. Уверен ли Ричард, что Гейл пыталась шантажировать Джулию? Есть ли у него доказательства? Говорила ли ему Джулия когда-нибудь о том, что ее шантажируют? И наконец, если брак Джулии был несчастным, то зачем она прилагала такие усилия к тому, чтобы сохранить его? Все ответы Ричарда удовлетворили Френсис. Наконец она села, а судья попросила Ричарда покинуть свидетельское место.

Судья Олмстед сказала, что присяжным будет предоставлена возможность ознакомиться с блокнотами Гейл. Это позволит им оценить душевное состояние умершей. Затем судья объявила перерыв.

Зрители разминали ноги, одергивали одежду, приглаживали волосы и обсуждали заседание.

— Вот это да… — услышал Ломакс замечание девушки слева.

Дождь продолжал заливать стекла. Ломакс смотрел, как защитники покидают зал. Он попытался догнать их, но зрители и журналисты, охотящиеся за Ричардом, так столпились у двери, что ему пришлось ждать, пока толпа рассосется. Ломакс совершенно не представлял себе, за какой дверью скрылись защитники, но если для того чтобы найти Джулию, ему пришлось бы открывать их все по порядку, он так и поступил бы. Его ждала миссис Кливер, посасывая незажженную сигарету.

— Черт, куда они ушли? — спросил он.

— В одну из тех дверей. Попробуйте вторую за лифтом.

Вторая за лифтом привела в коридор с множеством других дверей. Ломакс принялся открывать их по порядку, становясь на миг свидетелем разыгрывающихся за ними человеческих драм. Иногда к нему оборачивались изумленные лица. Иной раз обитатели комнат даже не замечали его вторжения. Он решил, что здесь адвокаты дают наставления своим клиентам. Ломакс увидел де Марию — помощник что-то шептал ему на ухо, а обвинитель кивал.

В конце концов Ломакс обнаружил, кого искал, в комнате без окон. Джулия сидела в одном конце стола с пластиковым стаканчиком в руке. Адвокаты о чем-то оживленно дискутировали на другом конце. Когда Ломакс вошел, они замолчали.

— Черт побери, что вам здесь нужно? — спросил Курт.

Ломакс проигнорировал его. Он сел рядом с Джулией — та не удивилась, не улыбнулась и ничего не сказала.

— Это правда.

Она молчала.

— Это правда, — повторил Ломакс.

Он положил ей руки на плечи и легонько встряхнул. Джулия подняла глаза. Кофе расплескалось. Жидкость потекла по столу и закапала на пол. Никто не двинулся с места. Глаза Джулии казались ясными и синими.

— Джулия, что случилось? — твердо спросил Ломакс. — Ради Бога, Джулия!

— Я не хотела, чтобы люди узнали о Гейл и Льюисе, — проговорила она, словно отвечая на другой вопрос.

— Джулия, что случилось?

— Я знала, что он спит с ней. Я подозревала, но Вики точно знала, потому что Гейл сказала ей. Я думала, это закончится, если Гейл уедет во Францию. Но когда она вернулась… вы не поверите… они отправились прямо в ее квартиру.

Лицо Джулии исказилось болью.

— Вики знала?

— Я позвонила ей. Я ей сказала.

— Вы сказали ей, что Гейл и Льюис вместе поехали в квартиру Гейл?

— Да. — Джулия склонила голову.

— Что она сказала?

— Она сказала: «Я убью их».

— Это сказала Вики? Вики?

— Она была пьяна. Я не думала, что она всерьез. У нее была машина, но она не смогла бы управлять ею. Я не верила в это. Но они все не возвращались. Они не возвращались. Тогда я поняла… — Голос прервался.

— Тогда ты поняла, что Вики убила их. — Ломакс обернулся к адвокатам: — Вы должны сейчас же поехать к Вики. Прямо сейчас, — сказал он.

— Хорошо, — согласилась Френсис. — Джулия, к чему эти секреты?

— Мы никуда не можем ехать. Мы сидим в чертовом суде, чтоб его разнесло! — выпалил Курт.

— Я могу, — сказала Марджори. — А Ломакс поедет со мной.

— Постойте, — начала Джулия. — Вы не понимаете. Она алкоголичка. Она больная. Она не сознавала, что делает. Это я виновата. Это меня нужно судить. У меня хватило глупости позвонить ей в то утро. Я почти что взвела курок.

Все посмотрели на Френсис.

— Давай, — сказала она Марджори.

* * *

Из-за Депьюти они выбрали машину Ломакса. Пес все так же сидел в машине, высунув нос под дождь. Увидев хозяина, Депьюти залаял. Ломакс дал ему несколько минут побегать, а затем они с Марджори поехали на запад. Они закрыли окна, и через несколько минут стекла запотели. Ломакс открыл их, и дождь закапал внутрь.

— А что, у вас нет кондиционера? — раздраженно спросила Марджори.

— Есть. Просто не работает.

— Как это вам удается держать мозги в рабочем состоянии, а машину — в нерабочем?

— Мозги? — присвистнул Ломакс. Депьюти тявкнул. — Они у меня тупые и медлительные. Я рассказал психологу о Гейл и Льюисе, и он заявил мне, что скорее всего их убила Вики, но я не обратил внимания. А миссис Найт из Аризоны? Она была соседкой Вики. Она убеждена, что это сделала Вики. И вместо того чтобы послушать, я поправил ее. Боже мой, о каких мозгах вы там болтаете?

Они ехали к горам. Дождь превратил дорогу в темный поток. Вокруг них машины на медленной скорости боролись с водоворотами. Струи воды лились в окна.

— Господи! — пробормотала Марджори, стряхивая воду с блузки.

— Представьте себе, что это аттракцион ужасов в парке, — посоветовал Ломакс.

Девушка не ответила.

— Что мы ей скажем? — спросил он недалеко от кондоминиума Вики Фокс.

— Говорить буду я. Вы ищите оружие.

— Что?

— Я поговорю с ней, а вы пока поищете оружие.

— Знаете, если бы я кого-нибудь убил, я бы выбросил револьвер.

— Мы еще точно не знаем, что эта женщина — убийца.

Ломакс посмотрел на нее.

— Следите за дорогой, Ломакс.

— Мы стоим на светофоре, Марджори. Что вы имеете в виду?

— Ну, все, что нам известно, — это то, что сказала Джулия. Я понимаю, для вас Джулия — образец совершенства, однако вы не можете не признать, что она чертовски долго умудрялась скрывать правду. Если это правда.

— Она же все объяснила. Джулия чувствовала вину. Физически она не нажимала на курок, но считала, что все это случилось из-за нее.

— Вперед, — воскликнула Марджори, — загорелся зеленый!

— Плюс, — продолжил Ломакс, — наверное, она не хотела, чтобы кто-нибудь узнал об отношениях между Гейл и Льюисом.

— Я разговаривала с Вики Фокс. Она проехала через весь город и убила кого-то? Вы не шутите? У нее даже нет машины?

— Сейчас нет. Может быть, раньше была.

— Все равно она должна была как-то вести ее. Она почти сумасшедшая. Не отличит красного от зеленого.

— Может быть, ее кто-нибудь довез?

— Ну-у-у, не знаю… — скептически протянула Марджори.

Ломакс подумал, что сейчас она больше похожа на ту Марджори, которую он когда-то встретил в «Сэш Смит» и которая делила с ним одну телефонную линию.

Дождь прекратился. За лето дороги так прогрелись, что вода быстро испарялась. Парковку около кондоминиума покрывали лужи. Ломакс не захотел оставлять Депьюти в машине, поэтому длинным поводком привязал собаку к ручке двери. Депьюти обнюхивал землю и тоскливо смотрел вслед хозяину.

— Охранять. Ты охраняешь машину, — сказал Ломакс.

В переговорном устройстве раздался голос Вики Фокс.

— Здравствуйте, миссис Фокс! — дружелюбно начала Марджори. — Мы из «Сэш Смит». Можно с вами поговорить?

— Угу, — ответил голос.

Раздалось жужжание, однако дверь не открылась. Ломакс и Марджори посмотрели друг на друга. Марджори снова позвонила.

— Да?

— Мы из «Сэш Смит». Мы хотим поговорить с вами. Откройте, пожалуйста, дверь.

Наступила долгая пауза. Они уже решили, что Вики не откроет, когда послышались шаги. В дверях стояла высокая женщина в белом халате. На халате приколот значок, на котором значилось: «Синди. Медицинская сестра».

— Миссис Фокс не очень хорошо себя чувствует, — сказала она.

— Это действительно очень важно.

Женщина покачала головой:

— Она не хочет сегодня встречаться с вами.

— Мы не будем ее ни о чем расспрашивать, просто поговорим, — нетерпеливо сказала Марджори. — В противном случае мы придем с полицейским и ордером на обыск.

Женщина наклонилась вперед и подняла указательный палец вверх:

— Вы мне этого не говорили.

Ломакс с тревогой заметил, что женщина собирается закрыть дверь.

— Нет! Разрешите нам… — крикнула Марджори, пытаясь удержать дверь.

Ломакс почувствовал, как что-то коричневое метнулось у него между ног. Какая-то тень быстро проскользнула в дом. Депьюти снова сорвался с поводка.

— Что это было, черт возьми? — поинтересовалась Синди.

— Простите, пожалуйста, — извинился Ломакс, протискиваясь за собакой в раскрытую дверь. — Это мой пес. Я привязал его, но он…

Марджори последовала за ним.

— О Боже… — покорно простонала Синди.

Ломакс пошел на крики миссис Фокс.

— Ах ты! Плохой пес, откуда ты взялся? Ах! Ах!

Обычно люди так реагировали, когда Депьюти принимался лизать им щеки. Его язык был таким неожиданно длинным, мокрым и мягким.

Вики Фокс лежала на диване, рядом — стакан, на пол скатились бутылочки с лекарствами. Депьюти поставил передние лапы на диван и наклонился к ней. Он облизывал лицо миссис Фокс.

— Назад! — строго прикрикнул Ломакс.

Депьюти хитро посмотрел на хозяина и продолжил свое занятие. Его жертва корчилась от смеха. Лицо Вики приобрело пугающий неестественный оттенок. Ломакс схватил пса за ошейник и оттащил. Вики никак не могла остановиться. Депьюти смотрел на нее, язык свесился почти до пола. Он и раньше выказывал особую любовь к алкоголикам. Когда Вики наконец отсмеялась, Ломакс извинился.

— Привет, — добродушно поздоровалась Вики. Она проигнорировала Марджори, но махнула рукой сестре. — Синтия, — сказала она, — этот молодой полицейский уже приходил ко мне. Могу я предложить вам что-нибудь выпить, или на службе нельзя, офицер?

Синди подняла лекарства.

— Нельзя, — ответил Ломакс.

— Что-то вы не похожи на полицейского, — подозрительно промолвила Синди, сузив глаза. Поставив бутылочки, она сказала: — Хорошо, миссис Фокс, я оставлю вас с вашими друзьями. Я вернусь вечером и принесу еще таблетки.

— Спасибо, Синтия, — ответила миссис Фокс, — Джон сегодня повезет меня в супермаркет. Или завтра?

— Возвращайтесь к шести, чтобы принять таблетки, — бросила Синди через плечо.

— Хорошо.

Марджори опустилась на колени рядом с диваном.

— Вы помните меня? — спросила она. — Я из «Сэш Смит». А это Ломакс.

— Конечно. Разумеется, я помню. — От Вики сильно несло алкоголем. — Как хорошо, что вы взяли с собой полицейскую собаку.

Она села, и морда Депьюти ткнулась ей в колени. Вики принялась поглаживать его по голове. Из всех собак на свете Депьюти меньше всего походил на полицейского пса.

Марджори стала расспрашивать Вики о ее самочувствии. Девушка бросила яростный взгляд на Ломакса. Он не сразу понял, чего она хочет, затем попытался незаметно выскользнуть из комнаты, но неловко споткнулся о бутылочку, которую не заметила Синди. Миссис Фокс ничего не заподозрила. Марджори округлила глаза.

В коридоре Ломакс принялся открывать и закрывать двери. Ванная. Чулан. В одной комнате пахло как в нежилом помещении. Наверное, здесь останавливался Ричард во время своих редких визитов. Ломакс искал спальню Вики. Он решил, что она прячет оружие рядом с кроватью.

Последняя дверь привела его в большую комнату. Шторы были задвинуты. Он включил тусклый свет. Если бы не несколько снимков на полке и пыльные косметические принадлежности на туалетном столике, Ломакс решил бы, что попал в мотель.

Он отодвинул ящик прикроватного столика. Пустые бутылки из-под бурбона. Ножницы, скотч, пластырь, несколько журналов, таблетки, перчатки. Что здесь делают перчатки? Ломакс задвинул ящик. Наверное, комнаты убирает персонал кондоминиума, и уборщик просто засунул в ящик все, что валялось в комнате. Это объясняло отсутствие пыли. Затем Ломакс вспомнил, что убийца скорее всего носил перчатки. Он вынул их и положил на кровать.

Затем выдвинул еще несколько ящиков. Белье, драгоценности, носки, стопка писем и открыток, перевязанная ленточкой. Ломаксу было стыдно разглядывать личные вещи Вики. Он старался не приглядываться ни к чему, что не напоминало револьвер. Но револьвера нигде не было.

Ломакс бросил взгляд на снимки, стоящие на полке. Ричард. Симпатичная маленькая девочка, которую он не знал. Маленькая фотография Вики в свадебном платье — стройная невеста смущенно улыбается; Льюис, темноволосый красивый, склонился над ней. Все, что случилось потом, стало насмешкой над этой свадьбой и этим снимком. Ломакс поставил фотографию на место. Он заметил отсутствие фотографий Гейл. Затем вновь взял в руки снимок маленькой девочки. Что-то знакомое. Девочка словно старалась отвернуться от камеры. Снимок схватил улыбку и фигуру девочки, но подробности терялись.

Ломакс продолжил поиски. Он осмотрел чулан и обувь. Заглянул во все углы. В надежде натолкнуться на что-нибудь твердое прощупал все мягкие вещи. Обнаружил коллекцию приспособлений для укладки волос. Еще пустые бутылки из-под бурбона. Один, два, три фена, стопка связанных подушек. Несколько шляп. В одной Ломакс обнаружил подкладку. Другие он просто смял. Шляпы не хотели принимать прежнюю форму, и он виновато запихнул их обратно в коробки. Открыл чемодан. Револьвера нигде не было.

Ломакс готов был признать свое поражение. Он вспомнил скептический тон Марджори в машине. Даже если у Вики Фокс было оружие, разве могла она проехать через весь город и застрелить двоих? Возможно, у Вики никогда не было оружия. Он вспомнил Джулию в комнате без окон, с пластмассовым стаканчиком в руках. Когда кофе пролился на пол, он заглянул ей в глаза. Глаза Джулии не лгали.

Ломакс закрыл дверь чулана. Где еще искать? Задумавшись, он стоял посреди большой пустынной комнаты.

Зачем ей целых три фена? Он снова открыл дверь чулана и вытащил жестяные коробки.

Первый фен оказался небольшим и металлическим. Он был похож на револьвер, но это был не револьвер. Второй походил на фен, да феном и был. Третья коробка, когда Ломакс открывал ее, с глухим стуком упала на пол. Что-то пряталось за подкладкой. Такие обманки обычно предлагают магазины, продающие охранные приспособления или товары по почтовым каталогам. Они также продают тайники, по виду напоминающие книги или пакеты из-под молока. Еще не открыв коробку, Ломакс уже знал, что там лежит револьвер модели «смит-вессон» калибра 38.

Он смотрел на него, не дотрагиваясь. Маленький, серый, совершенной формы, совсем как телескоп Берлинза. Он казался гладким, несмотря на то что деревянную ручку испещряли глубокие зарубки, нанесенные для того, чтобы стрелку было удобно держать оружие. Из него убили двоих.

Ломакс положил в коробку перчатки и со стуком захлопнул ее. Еще раз осмотрел комнату. Затем выключил свет.

Вики Фокс лежала на диване и жалобно хныкала:

— Я не знаю, я не помню, я ничего не могу сказать, не помню ничего.

От двери Ломакс жестом показал на сумочку Марджори. Она недоверчиво уставилась на него. Ломакс усмехнулся и изобразил, как сушит волосы феном. Затем наставил на себя воображаемый фен, словно собирался выстрелить. Марджори едва не расхохоталась. Ломакс положил коробку в сумочку. Боковые стенки деформировались.

— Я не могу помочь, ничем не могу помочь.

Миссис Фокс обращалась к Депьюти, которые глядел на нее печальными коричневыми глазами.

— Миссис Фокс, — спросил Ломакс, — как поживает ваш приятель? Тот худой старик в бассейне, который делал вам предложение?

— Джон? Превосходно. Он всегда держится молодцом. А если чувствует себя не слишком хорошо, то никогда и виду не подаст. Он такой, Джон Фаско.

— Он водит машину?

— Конечно. Джон водит машину.

— В каком номере он живет?

— В пятнадцатом. Джон живет в пятнадцатом, а Мона — в тридцатом. Это мои друзья.

— Хорошо, миссис Фокс, — сказала Марджори, вставая. — Скорее всего вы будете первым свидетелем защиты утром в понедельник. Ничего не бойтесь. Просто расскажите суду то, что рассказали мне.

— Мне нечего сказать, — ответила Вики, — потому что я ничего не помню.

— У меня есть бланк повестки, и сейчас я заполню его. Это значит, что вы обязаны явиться в суд. У вас нет выбора. За вами приедет машина. Мы позвоним медсестре, чтобы удостовериться, что вы будете готовы.

Вики уныло кивнула. Она пристально смотрела на Марджори, пока та выписывала повестку.

— Ну вот и хорошо. Не вставайте, мы сами найдем выход, — сказала Марджори.

Депьюти пришлось оттаскивать от Вики силой. Они простились, словно старые друзья.

— Ради Бога, Деп, — заметил Ломакс, когда они вышли из дома, — эта женщина убила двоих, а ты всю ее облизал.

Пес запрыгнул в машину.

— Ну, — спросила Марджори, — что там с фенами?

— Что-то здесь сыро. Я решил захватить один. Подсушиться.

Марджори уселась на переднее сиденье, открыла сумочку, затем — коробку, откинула в сторону перчатки и уставилась на револьвер.

— Да, — сказала она. — Да, это он. Баллистик подтвердит, что это не просто та самая модель, а именно тот самый револьвер. Они все разные. Как отпечатки пальцев. Как духи. Вы знали, что одни и те же духи пахнут по-разному на разных людях?

— Нет, не знал, — ответил Ломакс, улыбаясь.

— Рано еще откупоривать шампанское. На выходных не пытайтесь встретиться с Джулией. Ничего не предпринимайте, — предупредила Марджори. — Нам еще есть над чем поработать. Прежде всего Вики уверяет, что в ночь убийства не выходила из дома.

— Есть у меня одна идея, — заметил Ломакс.

— Неужели?

— Так, догадка.

— Какая?

— Пока мы не уехали, нужно тут кое с кем побеседовать.

ГЛАВА 32

Ломакс проводил выходные с детьми. В специальном отделе универмага они купили фильтры. Хелен нацепила очки в розовой оправе и стала похожа на маленькую кинозвезду. Джоэл выбрал тяжелое металлическое приспособление на один глаз.

— Хоть фильтры и дорогие, но я смогу воспользоваться ими еще не раз, — объяснял Джоэл, пока Ломакс платил.

— А сколько затмений ты собираешься увидеть?

— Довольно много. Я принял решение о будущей карьере.

Продавщица заворачивала фильтры в синюю оберточную бумагу. Она улыбнулась.

— Я собираюсь стать астрономом, — объявил Джоэл.

— А я буду работать в обсерватории, как Джулия, — сказала Хелен.

— Ты тоже сможешь стать астрономом, — заметил Ломакс.

— А Ким — астроном?

— Астроном.

— Не, лучше я буду Джулией.

Хелен надела розовые очки и на ощупь двинулась к Джоэлу и Ломаксу.

— Какие умные дети, — сказала продавщица.

— Бывают иногда, — признал Ломакс, невольно чувствуя гордость.

Он понимал, что Джоэл вряд ли когда-нибудь станет астрономом, но радовался, что мальчик хотя бы не выражает желания стать корпоративным юристом, как Роберт.

Они миновали отдел, оформленный в таких же пастельных тонах, как дом Джулии. Симпатичные продавщицы обдавали проходящих женщин духами из пульверизаторов.

— Да, пожалуйста, — ответила Хелен одной из них.

Женщина распылила духи в воздух перед ней. Крошечные капельки повисли в воздухе — женщина посоветовала Хелен сделать шаг вперед. Кэндис всегда распыляла духи этим же способом. Джеферсон утверждал, что и Гейл тоже.

Хелен зашмыгала носом, совсем как Депьюти в дождливую погоду.

— Папа, купи мне немножко.

— Нет. Мы выбираем подарок для Джулии.

Джоэл захотел узнать, с какой стати.

— Если у нее не день рождения, то зачем дарить подарок?

— Потому что суд завершится на этой неделе. Джулию освободят, и мы сделаем ей подарок. Джулия должна знать, что мы рады за нее.

Они рассматривали разные женские штучки — белые, розовые, кремовые и бледно-бледно-голубые. Помады, расчески, перчатки, шарфы и сережки, маленькие вечерние сумочки и сумочки покрупнее на каждый день. Хелен выбрала шелковый шарф.

— Джулии понравится, — уверенно заявила она.

— Такие деньги за какой-то глупый шарф, — заметил Джоэл.

Ломакс рассмеялся и купил шарф. Сегодня он все время смеялся. Он был счастлив. Они набрели на отдел детских игрушек и книжек, и ему стоило большого труда удержаться, чтобы не купить детям все, о чем они просили. В конце концов они выбрали несколько книжек, которые, по мнению Ломакса, одобрила бы Кэндис.

* * *

— Опять эти «Мальчишки Харди»![7] — простонала она.

Джоэл стоял между родителями, поочередно поглядывая на них. Мальчик напрягся, на лице отражалась тревога.

— Да ладно, вот еще парочка философов, — добродушно сказал Ломакс.

Кэндис улыбнулась, и Джоэл улизнул с книжками в руках.

Кэндис затеяла покраску их с Робертом спальни. Мебель сдвинули в центр комнаты и накрыли пыльной простыней. Ковер сняли. В комнате бродило эхо.

— Почему в белый?

— Мне нравится белый.

— Станет похоже на твою клинику. Будешь видеть сны о работе.

— Я и так вижу сны о работе.

— Может, кофе?

— Давай. Не пускай сюда собаку.

Ломакс сварил кофе, затем нашел кисть и немного помог Кэндис. Всего год назад он не смог бы так спокойно красить спальню бывшей жены. Сегодня спальня Кэндис казалась ему всего лишь одной из прочих комнат. Он поинтересовался, где Роберт.

— Работает, — ответила Кэндис, поджав губы.

Ломакс узнал этот тон. Кэндис сердилась на Роберта. Наверное, поссорились.

Кисть издавала приятный шлепающий звук. На поверхности краски образовывались маленькие пузыри.

— Ты не возражаешь, чтобы Хелен и Джоэл вместе с тобой наблюдали за затмением? — спросила Кэндис. — Суд закончится к четвергу?

— Еще бы.

— Ты что-то слишком уверен.

— Я просто знаю.

Как обычно, Ломакс рассказал ей все. О Вики. О Гейл и Льюисе. Когда Ломакс описывал отношения отца и дочери, ему показалось, что комната внезапно стала еще больше и пустыннее. Кэндис молчала. Он признался, что Френсис попытается добиться признания Вики в понедельник. Описал, как искал револьвер в ее комнате. Затем гордо заметил, что именно он вспомнил еще об одном свидетеле, оказавшемся жизненно важным в деле Джулии. Хотя Кэндис всегда сочувствовала Ломаксу в его неудачах, она редко радовалась его победам. Гораздо больше ее заинтересовал револьвер.

— В коробке из-под фена! Никогда бы не подумала.

— Это и не был фен. Просто пустая емкость.

— Наверное, стоит приобрести одну такую.

— И что ты будешь там хранить?

— Мой револьвер.

Ломакс перестал красить и посмотрел на Кэндис. Она продолжала двигать кистью. Вблизи он заметил, что кожа на ее щеках словно истончилась. Кэндис старела. Он вспомнил о скулах Джулии — точеных, словно лезвие ножа.

— Когда это ты купила револьвер?

— Роберт решил, что он может мне понадобиться во время его деловых поездок. Ты недоволен?

— Знаешь… Этот револьвер Вики… Я понял, что впервые видел так близко настоящее оружие. Такая крохотная аккуратная машинка. Но…

— Но она убивает людей. — Кэндис склонила голову на плечо и лукаво посмотрела на Ломакса. — Ты хочешь жениться на ней?

— Да.

Кэндис подвинула лестницу, забралась на нее, поставив ведерко с краской на верхней ступеньке.

— Если хочешь знать, — заметила она, — я еще несколько месяцев назад догадалась, что именно мать их убила. Кроме нее некому.

* * *

Следующей ночью Ломакс почти не спал, и его уверенность в исходе процесса под утро куда-то улетучилась. Он устал от постоянного напряжения. Ломакс убеждал себя, что сегодня Джулию оправдают, что решение об этом уже витает в воздухе. Он безуспешно пытался впихнуть в себя завтрак. Пес внимательно наблюдал за хозяином.

Приехав в суд, Ломакс обнаружил, что толпа уменьшилась. Скамейка прессы наполовину опустела. У двери стояло всего несколько человек. Атмосфера казалась напряженной. Утро понедельника. В следующие выходные праздновался День труда, и многие начали отмечать заранее. Интерес к процессу ослабел.

Френсис вызвала Джона Фаско, однако движение и перешептывание в зале не прекратились, когда свидетель занял свое место. Он надел черный костюм. Наверное, Джон Фаско купил его давным-давно, хранил в самом дальнем углу шкафа и надевал только на похороны и другие значительные мероприятия. Он и подумать не мог, что когда-нибудь наденет костюм в суд. На тощей шее болтался галстук. Даже с места Ломакса, с третьей скамейки сзади, можно было разглядеть щель между воротником и шеей. Костюм на мистере Фаско болтался. То ли он был куплен еще в эру свободных пиджаков, то ли владелец его с той поры высох от старости.

Ломакс вспомнил худое тело старика в бассейне, тени под каждой косточкой, согбенные плечи. Джон Фаско был очень стар. Ломакс посмотрел мимо старика. Джулия, Френсис, Курт и Марджори сидели на скамье, уверенно выпрямив спины.

За столом обвинения наблюдалась какая-то беспорядочная деятельность. Ломакс знал, что повестка вручена Джону Фаско еще в пятницу, но на лице де Марии читалось явное смятение.

— Ваша честь… — сказал он, вставая. Ломакс попытался разглядеть руки адвоката. Пальцы не двигались. — Ваша честь, можем ли мы с защитником подойти?

— Подойдите.

Френсис и де Мария приблизились к подиуму. Френсис была выше обвинителя, но даже она не могла подтянуться до судьи. Судья Олмстед наклонилась к ним. Де Мария шепотом убеждал в чем-то судью. Ломакс решил, что он хочет отвести свидетеля или просит дать обвинению еще немного времени. Судья что-то сказала, затем кивнула. Френсис тоже что-то говорила, но судья смотрела на обвинителя. Ломакс подумал, что де Мария выиграл дуэль. Сердце заколотилось. Во рту пересохло. Он понимал, что без Джона Фаско доказательств против Вики недостаточно.

Наконец де Мария и Френсис вернулись на свои места. Судья ничего не сказала. Де Мария начал что-то обсуждать со своими коллегами. Френсис встала.

Протест обвинителя был отвергнут, и Френсис приготовилась опрашивать свидетеля. Ломакс почувствовал такое облегчение, что на радостях прослушал первые вопросы. Что-то о работе Фаско. Ломаксу послышалось слово «инженер». Когда он снова включился, Фаско описывал бассейн, горы и еженедельные пикники. Затем свидетель объяснил, как работает кондоминиум.

— Там живут действительно очень старые и очень больные люди, — с невозмутимым лицом описывал Джон Фаско. — Если вы еще не заметили, я и сам человек очень старый.

Френсис улыбнулась. Заулыбались также и некоторые присяжные.

— Вы счастливы там? — спросила Френсис.

— Насколько можно быть счастливым, — ответил Фаско, — живя в коробке.

В его спокойном голосе слышался какой-то акцент. Приехал ли он в Америку из другой страны? Сколько времени прошло с тех пор? Время выбелило его редкие волосы и стерло черты лица.

— Вы водите машину, мистер Фаско?

— У меня есть машина.

— Как часто вы ездите на ней?

— Как можно реже.

— Насколько редко?

— Может быть, несколько раз в месяц, может быть, меньше. Мне хочется думать, что это не я езжу слишком медленно, а движение в этом городе все убыстряется. Нет, это не пугает меня. Мне восемьдесят четыре, и меня ничем уже не испугаешь. Даже сейчас я ничего не боюсь. Многие, наверное, страшатся давать показания под присягой, а я — нет. Мне восемьдесят четыре, и в мои годы глупо бояться.

Френсис излучала доброжелательность.

— Вы не боитесь водить машину, но стараетесь ездить мало, и желательно в те часы, когда на дорогах мало машин?

— Да.

Ломакс посмотрел на де Марию. Обвинитель следил глазами за Френсис. Его коллеги перебирали бумаги на столе.

— Вы ездите ночью? — спросила Френсис.

Фаско наклонил голову вперед.

— Я не расслышал, — сказал он.

Френсис повторила вопрос.

— Не слишком часто. Я люблю ночь, но это не время для поездок на машине. Ночью все меняется. В темноте появляются тени — там, где их не было днем. А если вы видите тени, садиться за руль опасно. Ночью я люблю побродить вокруг дома, поплавать в бассейне. Но на машине…

— Мистер Фаско, приходилось ли вам ездить ночью в прошлом году?

— Леди, оставьте эти игры. Вас ведь интересует конкретное число. Раннее утро двенадцатого ноября.

— В тот день вы садились за руль?

— В тот день я садился за руль.

До этого мгновения Ломакс сидел, скрестив ноги и руки. Сейчас тело слегка расслабилось.

— Было темно?

— Разумеется, темно.

— Вы только что сказали суду, что не любите ездить в темноте. Почему вы выехали из дома двенадцатого ноября?

— Хотел помочь одному другу.

— Кому?

— Вики Фокс.

— Вики Фокс, — повторила Френсис, с готовностью обернувшись к присяжным. — Вики Фокс, мать Гейл Фокс и первая жена Льюиса. Женщина, связанная родственными узами с обеими жертвами. — Она снова повернулась к свидетелю: — Вы можете описать ваши отношения с ней?

— Она нравится мне.

— Что вам в ней нравится?

— Она умна. Если бы вы пообщались с ней немного, то поняли бы, как она умна. А еще она очень милая. Я никогда не слышал, чтобы Вики сказала о ком-нибудь плохо. Она пьет. Сам-то я равнодушен к алкоголю, но вполне понимаю, как тяжело ей приходится.

— Вы близкие друзья?

— Можно сказать и так.

— Двенадцатого ноября именно Вики попросила вас подвезти ее?

— Она позвонила мне рано утром. Сказала, что должна попасть на другой конец города прямо сейчас.

— Она была пьяна?

— Конечно.

— Сильно?

— Наверное. Трудно сказать.

— Как бы вы могли описать ее настроение?

— Расстроенная. Или, возможно… — старик задумался, — возможно, сердитая. Но в любом случае пьяная.

— Зачем ей понадобилось пересечь город?

— Звонила ее дочь Гейл. Гейл жила в Европе. А той ночью вернулась домой.

— Почему она позвонила матери?

— Насколько я понял, ей угрожала опасность.

— Какая опасность?

— Точно не знаю. Что-то связанное с отцом.

— Опасность, связанная с отцом?

— Что-то вроде. Я не стал расспрашивать Вики.

— Рассказывала ли вам Вики об отношениях между Льюисом и Гейл?

— Мы никогда об этом не говорили.

— И что вы сделали, когда она позвонила?

— Забрал машину из гаража и отвез Вики прямо к Желтому ручью. Это недалеко от университета. Там жила ее дочь.

— Что было у Вики в руках?

Старик снова помедлил.

— Сумочка.

— Что еще?

— Ничего.

— Большая сумочка?

— Точно не помню.

— Достаточно большая, чтобы в нее можно было положить револьвер, который сейчас вам предъявят? — Френсис обернулась к судебному клерку: — Прошу вас.

Клерк вынул из тележки револьвер, который Ломакс нашел в комнате Вики Фокс. Спросив разрешения судьи, Френсис взяла револьвер и подошла к Курту, который подал ей кожаную сумочку. Френсис демонстративно положила револьвер в сумочку.

— Свидетель, который будет допрошен позднее, подтвердит, что перед вами орудие убийства. Прошу суд обратить внимание, в какой маленькой сумочке можно его спрятать. — Она вынула револьвер. — Итак, мистер Фаско, была ли сумочка Вики Фокс достаточно большой, чтобы вместить этот револьвер?

— Не знаю. Было слишком темно.

— Но такой револьвер влезет даже в очень маленькую сумочку…

— Протестую, ваша честь. Мистер Фаско сказал, что было темно и он не видел сумочки. Он не знает, вместила бы сумочка револьвер или стиральную машину. Он ее просто не заметил.

— Принимается. И прекратите размахивать оружием, миссис Бауэр.

— Разумеется, ваша честь. — Френсис вернула револьвер. — Носила ли Вики Фокс перчатки?

— Не помню. Не видел.

— Во сколько вы выехали из кондоминиума?

— Я не смотрел на часы. В пять, пять тридцать. Но я не уверен.

— И куда вы привезли миссис Фокс?

— К дому ее дочери.

— И что случилось потом?

— Вики вошла в дом. У нее был ключ. Я предложил проводить ее, но Вики сказала, что это — дело семейное.

— Она была расстроена, рассержена, пьяна?

— Да.

— Сколько времени она пробыла в доме?

— Недолго. Меньше пятнадцати минут. Может быть, даже меньше десяти. Я задумался и не замечал времени.

— И что случилось, когда она вернулась?

— Она ничего не сказала.

— Ничего?

— Ничего.

— Ни слова?

— Ни на обратном пути, ни когда мы добрались до кондоминиума.

— Даже не поблагодарила вас? Не пожелала спокойной ночи?

— Нет.

— Она всегда так себя ведет?

— Любой человек в шоковом состоянии вел бы себя так же. А Вики обычно молчит, когда чем-то расстроена. Я тоже иногда не хочу ни с кем разговаривать, поэтому понимаю, когда не стоит приставать к человеку с расспросами.

— Итак. — Френсис снова обращалась к присяжным. — Не задавая лишних вопросов, ранним утром двенадцатого ноября вы отвезли Вики Фокс к дому ее дочери. Вы ждали ее около пятнадцати минут, а затем отвезли обратно.

Фаско посмотрел на Френсис. Затем моргнул.

— Да, — ответил он.

Перед перекрестным допросом объявили небольшой перерыв.

Ломакс догадывался, что Дороти Кливер наверняка курит где-нибудь в тихом закутке, но не тронулся с места. Он смотрел, как люди встают, обмениваются мнениями, репортеры спешат выйти из зала, за столом обвинения происходит яростное обсуждение, за столом защиты — сдержанный обмен поздравлениями, Джулия сидит не шевелясь. В высоких окнах он заметил стаю каких-то больших птиц, наверное, гусей.

Когда в комнате снова стало тихо, Ломакс почувствовал, что от неподвижного сидения на скамье тело онемело, но так и не сменил позы.

Мортон де Мария подошел к свидетельскому месту. Ломакс удивился. Когда обвинитель заговорил, голос звучал громче и отчетливее, чем обычно. Де Мария хотел, чтобы Фаско услышал его.

— Сэр, куда вы поставили машину, когда привезли Вики Фокс к дому ее дочери?

Впервые за время процесса обвинитель обратился к свидетелю «сэр», хотя и он, и Френсис часто употребляли это обращение при выборе присяжных. Возможно, де Мария хотел подчеркнуть возраст Джона Фаско. Возможно, Джон Фаско своими ответами успел заслужить уважение обвинителя.

— Прямо на парковке около дома.

— Как близко расположена парковка к дому?

— Рядом.

— Вы что-нибудь слышали?

— Нет.

— Вы слышали выстрелы?

— Протестую!

Теперь, при перекрестном допросе свидетеля защиты, Френсис вела себя совершенно иначе. Она проворно вскакивала с места и уже не стремилась разрушить аргументы обвинения, а пыталась выстроить и защитить свою позицию.

— Обвинитель настаивает, что свидетель не мог видеть в темноте сумочку миссис Фокс. Естественно предположить, что на таком расстоянии он не мог слышать и выстрелов. Кроме того, никого из жителей дома не разбудили выстрелы. К тому же свидетель уже признался, что плохо слышит.

— Ваша честь, — возразил де Мария, — выстрелы были произведены в самом доме и вполне могли быть услышаны человеком, который в отличие от жильцов в это время не спал.

Судья задумалась, а затем сказала:

— Я разрешаю мистеру Фаско ответить на вопрос, но прошу присяжных обратить внимание на возражение миссис Бауэр, а также отметить его в протоколе.

— Слышите ли вы меня, мистер Фаско? — отчетливо спросил де Мария.

— Превосходно слышу.

— Протестую! Обвинитель пытается доказать, что свидетель слышит то, что он кричит ему в ухо, но…

— Я просто хотел удостовериться, что свидетель слышал вопрос! — возмутился де Мария, подняв руки.

— Прекратите оба. — Судья нахмурилась. — Свидетель слышит вас, мистер де Мария. Прошу вас, продолжайте допрос.

Теперь де Мария тщательно выговаривал каждое слово:

— Прошу вас, сэр, скажите суду, слышали ли вы выстрелы?

— Нет.

— Вы уверены?

— Уверен. К тому времени они оба были мертвы.

— Вы уверены, что убийство было совершено до приезда Вики Фокс?

— Конечно. Я знал это уже на следующий день. Когда я услышал об убийствах, то пошел к Вики, и она все рассказала мне. Я не верил, что она способна совершить убийство. Она просто физически не смогла бы никого убить. Вики и пакет из-под молока в ведро не выбросит, не облившись. Да и не только физически. Это просто невозможно.

Ломакс и сам не раз говорил эти же слова, имея в виду Джулию. Один из них не прав, и это, конечно же, Джон Фаско.

— Вы обсуждали это с Вики Фокс?

— Да. Она сказала, что вошла, увидела тела и сразу же вышла. Мы решили никому не говорить об этом, иначе ее сочли бы замешанной в убийстве. Я сказал, что если мне зададут прямой вопрос, я вынужден буду ответить. Нам ведь нечего скрывать. Но я не думал, что кто-нибудь спросит меня об этом. Вики говорила, что только посмотрела на тела, но ничего не трогала. Там не осталось ее отпечатков. Возможно, она стерла их с двери, не знаю. Мы думали, что нет никаких доказательств, никто ведь не видел ее там. Меня не спрашивали, пока в прошлую пятницу не появился этот парень, которому не мешало бы побриться.

Рука Ломакса невольно потянулась к щеке.

Де Мария поблагодарил Фаско и сел. Френсис тут же вскочила на ноги. Она снова просила слова. Несмотря на протест де Марии, судья разрешила Френсис продолжить.

— Мистер Фаско, вы утверждаете, что миссис Фокс вошла, увидела тела и вышла, но ранее вы говорили, что она пробыла в здании около пятнадцати минут.

— Я, конечно, стар, но не настолько, чтобы не помнить, что говорил. Я еще сказал, что, возможно, она отсутствовала не более десяти минут.

— Понятно.

Ломакс знал, что когда Френсис приближается к свидетельскому месту, это не сулит свидетелям ничего хорошего. Она продолжила:

— Мистер Фаско, можете ли вы, не глядя на часы, сообщить суду, сколько времени прошло с того момента, когда вы приносили присягу?

Последовало долгое молчание. Фаско сверлил Френсис глазами — возможно, неприязненно, возможно, просто глубоко задумавшись. Он смотрел на Френсис — все смотрели на него.

Ломаксу показалось, что Френсис сильно рискует. Он затаил дыхание.

— Я думаю… двенадцать. Нет… наверное… — Старик напрягся. Он пытался угадать. — Четырнадцать, — четко сказал он.

— Четырнадцать минут?

Френсис подняла руку и демонстративно посмотрела на часы.

— Нет, мистер Фаско. Прошло двадцать четыре с половиной минуты.

Ломакс выдохнул. По комнате прошел шорох.

Френсис добавила:

— Для того чтобы просто войти, увидеть тела и выйти, это слишком много. Многие из нас не выдержали бы и нескольких секунд подобного зрелища.

Хотя протест де Марии был принят и замечание Френсис вычеркнули из протокола, Ломакс понимал, что цели своей она достигла.

— Вы свободны, — сказала судья Джону Фаско.

Тот с трудом поднялся с места. Как и прочие свидетели, Фаско был унижен. Ломакс был так огорчен, что почти не почувствовал облегчения. Он подумал о тощем теле старика, скрытом под обвислым пиджаком, и ему стало совсем грустно.

Вики Фокс приносила присягу. Сначала губы ее что-то беззвучно шептали, затем Вики едва слышно забормотала слова.

Вики надела костюм. Подстриглась. Сегодня Вики показалась Ломаксу маленькой, он запомнил ее совсем другой. Она явно воспользовалась своей пыльной косметичкой, но краска лишь подчеркнула глубокие морщины. Сейчас Вики разглядывала людей в зале. Заметив Джулию, небрежно махнула ей. Это не понравилось присяжным. Две пожилые женщины-присяжные обменялись быстрыми недовольными взглядами.

Френсис спросила про медицинское учреждение, где жила Вики. Попыталась выяснить ее физическое состояние, спросив, сколько пакетов сахара она может поднять, но де Мария принес протест, и судья удовлетворила его. Френсис продолжала:

— Миссис Фокс, я хочу поговорить о вашем браке.

— Угу.

— Были ли вы с Льюисом счастливы в начале брака?

— Когда?

— В первые дни вашего замужества.

— Ну, вначале все счастливы. Так бывает со всеми.

— Когда вы поняли, что что-то изменилось?

Вики пожала плечами и округлила глаза.

— Наверное… когда мы переехали в Аризону.

— Значит, после четырех лет совместной жизни. И что там случилось?

— У нас был большой дом.

— Это и стало причиной конфликтов?

— Дом был большой. Мы общались по переговорному устройству. Я звала детей на кухню, когда готовила еду. А еще там был двор. Они играли во дворе. Там водился такой паук — черная вдова, и мы заранее обрызгали все углы, чтобы дети могли играть во дворе.

Опять то же самое. Легенда о счастливой семье.

Однако Френсис не отступала:

— Все это очень мило. И все же, когда вы поняли, что в вашем браке что-то разладилось?

Раздался глубокий спокойный голос:

— Протестую.

Френсис обернулась к де Марии.

— Не опрос, а какой-то психоанализ, — заметил тот.

Судья посмотрела на Френсис:

— Это так необходимо, миссис Бауэр?

— Да, ваша честь. Я хочу, чтобы присяжные поняли, что привело к убийству двух членов этой семьи.

Ломакс заметил, что Вики вздрогнула.

— Продолжайте.

— В Аризоне у вас был прекрасный дом и двор, где дети могли спокойно играть. И тем не менее ваша семейная жизнь разладилась. Что случилось?

— Льюис изменился.

— Как?

— Я не знаю.

— Подумайте, миссис Фокс.

Ломакс знал, что имела в виду Вики. То же самое случилось когда-то и с Кэндис. Сначала раздражение, затем равнодушие, нежелание его видеть, прикасаться к нему, напряжение, повисшее в воздухе. В конце — крики, слезы, обвинения. Дом, где поселилось отчаяние. Это последнее воспоминание заставило Ломакса непроизвольно дернуться. Скамейка покачнулась — соседи раздраженно уставились на него.

Так как Вики не отвечала, Френсис повторила:

— Как изменился Льюис?

— Он перестал бывать дома.

— Льюис редко приходил домой?

— Он забыл, что у него есть семья.

— У него появились любовницы?

— Да, да, да! Да, любовницы. Его никогда не было дома, а когда он приходил, то все время молчал, он просто забыл о нашем существовании. Вот как он изменился.

— Должно быть, это расстраивало вас.

— Расстраивало.

— И как вы боролись с депрессией?

— В такие дни ты ничего не можешь с собой поделать. Тебе на все наплевать. Ты смотришь на людей в супермаркете, катящих свои тележки, и жалеешь их. Если они выглядят счастливыми, ты жалеешь их, потому что они обманывают себя. Если они кажутся несчастными, ты испытываешь к ним жалость, потому что они все понимают. Они знают, что и ты об этом знаешь. Они знают, что выхода нет. Вам ясно? Это и есть депрессия. Понимание.

— Ясно. — Голос Френсис звучал мягко. — Естественно, вам было тяжело переносить это состояние. В таких ситуациях многие люди ищут утешения в семье.

— Утешения? — взвизгнула Вики, в голосе появилась опасная нотка.

Некоторые присяжные отпрянули. Репортеры перестали записывать и подняли головы. Судья оперлась подбородком на руку и принялась перебирать пальцами по щеке. На лице ее застыло мрачное выражение.

— Вы хотите сказать, укрыться в семье? Эти ваши люди спасаются в семье и думают, что там их не настигнет депрессия? Хм. — Вики нелепо растопырила пальцы. — От депрессии не спрятаться. Она найдет вас везде. Вас не спасут ни дети, ни братья и сестры, ни мужья, ни дяди и тети. Потому что вы знаете правду, и, где бы вы ни спрятались, правда настигнет вас там.

— Значит, дом не стал для вас надежным убежищем?

— Нет.

— И вы не могли контролировать ваше депрессивное состояние. Вы не пытались сделать жизнь вашей семьи более приятной?

— Жизнь — штука неприятная. Не обманывайте себя. Вы же сами все понимаете. Вы знали это, когда стояли сегодня утром перед зеркалом и красились. Вы так чертовски устали, что больше всего вам хотелось завалиться спать, а не идти сюда и задавать мне вопросы. Вы наносили макияж, чтобы сделать вид, что на самом деле все хорошо. Затем вы пришли в суд и просто пытались забыть это ваше знание, ведь так?

Ломакс понимал, что непостижимым образом, но Вики права. Однако Френсис не собиралась поддаваться:

— По правде сказать, мне хотелось поскорее прийти в суд, чтобы расспросить вас и наконец-то все выяснить.

— Протестую, ваша честь, суд не интересует, о чем думала советник, когда утром чистила зубы.

Голос де Марии звучал жестко.

— Пожалуйста, вычеркните это из протокола, — согласилась судья.

— Вы описали вашу депрессию, миссис Фокс. Известно, что многие люди пытаются найти из нее выход в наркотиках и алкоголе. Вы выбрали последнее, не так ли?

Вики пожала плечами:

— Наверное. Иногда это помогает.

В суде существовало неписаное правило, согласно которому свидетели делали вид, что не замечают присяжных. Ломакс осознал это правило только сейчас, когда Вики нарушила его. Она, не мигая, разглядывала присяжных, словно именно они, а не Джулия были здесь обвиняемыми. Вики поочередно пристально изучала их, и присяжные один за другим смущенно отводили глаза. Она занималась этим с тех пор, как только вошла в зал. Лица присяжных притягивали ее словно магнитом. Когда-то у Ломакса и Кэндис была кошка. Она всегда безошибочно выбирала в комнате того, кто не любил кошек, и вертелась с ним рядом и терлась о его ноги.

— Вам пришлось нелегко, миссис Фокс. Алкогольная зависимость, депрессия, муж, который не помогал и не поддерживал вас, но всячески давал понять, что утратил к вам интерес. Двое детей.

— Мне действительно было нелегко.

— Похоже, вы утратили веру в счастье.

— Я утратила веру в счастье, — механически повторила Вики.

— Вам не кажется, что вы передали это осознание тщетности любых усилий вашим детям?

— Нет.

— Ведь, несмотря на то что вы утратили веру в счастье, у них была возможность стать счастливыми.

— У них были амбиции, желания. Они думали, что если получат то, чего хотят, они будут счастливы. Так думают почти все люди. Они верят в то, что счастье существует, но им просто не удалось схватить его за хвост. Они думают, что все вокруг счастливы и если они сами что-нибудь сделают, то тоже смогут стать счастливыми. Но это не так. Счастливых людей просто нет.

— Значит, когда ваши дети выражали свои стремления и амбиции, вы не поддерживали их?

— Нет.

— Возможно, даже смеялись над ними.

— Возможно, смеялась.

На лице Вики появилось злобное выражение.

— И над мужем?

— И над его амбициями тоже.

— Однако в самом начале вашего брака вы не могли не разделять его амбиций. Все изменилось потом.

— Мы стали чужими. Чужими.

— В конце концов он уехал из штата.

— Ну, ему не удалось сбежать от меня. Я последовала за ним. Я решила, что он кое-чем обязан нам. Дети. Гейл.

— Гейл? Что вы имеете в виду, миссис Фокс?

Глаза Вики забегали.

— Она была его дочерью.

— Она хотела видеться с отцом после вашего развода?

— Наверное.

— Они любили друг друга?

— Не знаю.

— Однако вы утверждаете, что поехали за Льюисом в Калифорнию ради Гейл.

— Она имела право видеть отца. И Ричард тоже.

— Когда-то вы думали так. А теперь вы об этом не жалеете?

— Не знаю. Я устала. Могу я идти?

— Еще нет, миссис Фокс, — сказала судья.

Вики шумно вздохнула.

— Гейл хотела отправиться вслед за отцом?

— Не помню. Я не слишком хорошо чувствовала себя в то время.

— Она говорила, что хочет жить с ним?

— Возможно.

— Она очень любила его?

— О, она боготворила его. Если вы редко видите человека, например, он иногда водит вас в кино, то он может показаться вам необыкновенным. Ему не составило труда произвести впечатление на Гейл. Обычно она возвращалась ко мне, переполненная планами, идеями.

— А вы смеялись?

Вики Фокс пожала плечами:

— Иногда я просто молчала.

— Вам известно, ладила ли Гейл с отцом, когда жила у него?

— Протестую, — вступил де Мария. — Свидетельница не может ответить на этот вопрос. Она не жила вместе с ними.

— Ваша честь, то, что Гейл говорила матери об отце, очень важно для суда, — сказала Френсис.

Судья кивнула:

— Продолжайте.

— Ладил ли Льюис с Гейл?

— Я не знаю.

— Я думаю, миссис Фокс, что знаете.

— Тогда зачем спрашиваете?

Зал оживился. Бессвязная речь Вики подавляла зрителей, и они обрадовались возможности расслабиться.

— Протестую, — сказал де Мария. — Ваша честь, защитник подсказывает свидетелю ответ. Почему бы защитнику самой не ответить на собственный вопрос?

По залу пронесся шорох. Шум, который не прекращался с самого начала выступления Вики, усилился. Зрители входили и выходили, менялись местами, бренчали мелочью в карманах, шаркали ногами.

— Ваша честь… — начала Френсис таким суровым голосом, что первые ряды поежились.

Ломакс замер. Он хотел, чтобы шум утих. Френсис пыталась продолжать опрос Вики Фокс, несмотря на отсутствие интереса у публики и равнодушие присяжных. Для успеха ее предприятия требовались заинтересованные зрители, аудитория, готовая сопереживать драме, разыгрывающейся перед ней.

— У вас есть монетка в двадцать пять центов? Для кофейного автомата, — прошептала женщина рядом с ним.

Он сделал вид, что не слышит.

Напряженным голосом Френсис продолжила:

— Ваша честь, я задала этот вопрос, потому что уверена, что Гейл Фокс рассказывала свидетельнице о сексуальных отношениях с отцом. Я хочу доказать, что эти отношения связаны с их смертью.

Волшебным образом все шумы в комнате прекратились.

— Кто вам это сказал? Кто? — спросила Вики Фокс.

— Протест отклоняется, — произнесла судья.

— Кто сказал вам об этом? — повторила Вики.

— Ваш сын.

— Он ничего не знает.

Де Мария направился к судейскому подиуму. Слегка насмешливый тон, который он использовал раньше, чтобы подорвать доверие к словам Френсис, был забыт.

— Ваша честь, протестую. Обвинения Ричарда Фокса изъяты из протокола. Советник сама настояла на том, чтобы исключить их! А теперь… теперь она сама строит на них опрос свидетеля!

— Не помню, чтобы я исключала это из протокола, — сказала судья Олмстед. — Продолжайте.

Френсис повернулась к свидетельнице, которая снова глазела на присяжных. Она несколько раз повторила имя Вики, пока та наконец не откликнулась.

— Рассказывала ли вам дочь о своих сексуальных отношениях с отцом?

— Не знаю.

— Миссис Фокс, не забывайте, вы находитесь под присягой. Это означает, что вы обязаны говорить суду правду.

— Я ничего не знаю.

— Миссис Фокс, я знаю, Гейл говорила вам, что ее отец испытывал к ней сексуальный интерес. Она была напугана. А вы рассержены. Вы говорили об этом с моей подзащитной, Джулией Фокс.

Вики огляделась, она уже успела забыть о присутствии Джулии.

— Протестую! — произнес де Мария. — Ваша честь, защитник отвечает вместо свидетеля.

— Принимается.

— Я не знаю, — повторила Вики механически, хотя никто ее ни о чем не спрашивал.

Ломакс напрягся. Вики не собиралась сдаваться. Что-то витало в воздухе — в общем настрое зала, тембре голоса Френсис, тоне возражений де Марии, — но что-то шло не так, и пока защитник проигрывала.

— Миссис Фокс, почему ваша дочь уехала во Францию?

— Учиться.

— И только?

— Не знаю.

— А как вы думаете?

— Не знаю.

— Эту поездку придумали вы?

— Может быть, и я.

— Вы считали это хорошей идеей?

— Что?

— Отправить дочь во Францию?

— Ну, можно было отправить ее куда-нибудь еще. Франция не хуже других мест.

Защитник не утратила самообладания.

— По какой причине ваша дочь покинула страну, штат, город, семью? Существовала ли причина, связанная с семьей?

Вики отмахнулась.

— Вы под присягой, миссис Фокс. Пожалуйста, скажите, существовала ли другая причина?

Вики не отвечала.

— Вы должны отвечать, — сказала судья.

Лицо Вики сморщилось.

— Но я уже забыла этот траханый вопрос.

Зрители недовольно зашумели.

— Миссис Фокс, — ровно сказала судья, — не забывайте, что вы находитесь в суде.

— Как странно вы подбираете слова, миссис Фокс, — заметила Френсис. — Интересно, почему, отвечая на вопрос об отношениях Гейл Фокс и ее отца, вы употребили именно это слово? — Так как свидетельница только заморгала в ответ, Френсис продолжила: — Возможно, вы отправили Гейл во Францию, чтобы удалить ее от отца, чтобы снять с нее бремя сексуальных отношений с ним?

— Не знаю.

Громко, отчетливо и настойчиво Френсис спросила:

— Гейл Фокс спала со своим отцом?

— О Господи… — с болью в голосе промолвила Вики. — Господи, я-то думала, все это из-за того, что Льюису нравились молоденькие девушки. Вот в чем проблема. Ему всегда нравились молоденькие.

— Но ведь Гейл не была маленькой и беззащитной. Она могла отказать отцу в его домогательствах.

— Не так-то просто оттолкнуть человека, чьего внимания вы добивались всю жизнь.

— Когда вы упоминали о стремлениях и амбициях ваших детей, которые считали такими тщетными, вы имели в виду и это стремление Гейл?

— Нет.

— Наверное, вы понимали, что ваша дочь ищет прежде всего отцовской любви?

— Нет.

— И когда вы поняли это, то спросили себя: может быть, именно вы виноваты в этих ненормальных отношениях между ними?

Голос Вики стал на тон выше:

— Я ни о чем себя не спрашивала. Я пила, вам ясно?

— Вы настояли, чтобы дочь уехала во Францию. И когда узнали, что она возвращается, то испугались, что их отношения возобновятся. В ту ночь, когда Гейл должна была вернуться, вам позвонили.

— Это была Гейл. Гейл позвонила мне.

— Она просила вас о помощи?

Вики взорвалась. Иногда от возбуждения голос совсем пропадал, и тогда некоторые слова терялись.

— Она звонила из квартиры. Ее отец был там же, что-то делал в соседней комнате. Я точно не знаю. Она сказала, что он хочет переспать с ней, а она не хочет, но не сможет отказать ему.

— Она хотела, чтобы вы остановили его.

— Она хотела, чтобы я остановила ее. Она хотела, чтобы я помешала ей.

— А вы хотели помочь, потому что понимали, что это ваша семья и это ваша вина.

Теперь Френсис обвиняла. Вики откинулась назад.

— Вы сами, ваша депрессия, ваш алкоголизм, миссис Фокс, — именно вы виноваты во всем.

— Я должна была помочь ей.

— Суд уже слышал, что вы приехали к дому Гейл вместе с вашим другом Джоном Фаско. Вы взяли с собой оружие, миссис Фокс?

— Они были мертвы! Мертвы! Все было залито кровью. Ей выстрелили в голову. — Вики всхлипнула. — Я всегда знала, что жизнь страшна. Я увидела их. Я их увидела. Теперь я знаю, что и смерть страшна. Раньше я этого не знала. Это ужасно.

— Они умерли после того, как вы выстрелили в них, миссис Фокс.

— Нет!

— Вы обнаружили их в постели. Ваш бывший муж вел себя как молодой любовник. Когда-то давно, когда вы еще были счастливы вместе, он также вел себя с вами. А теперь он проделывал все эти вещи с вашей дочерью, которая всем своим видом показывала, что…

— Нет!

— Всем своим видом показывала свою радость. Вот что вы увидели там. Словно и не было всех этих лет. Тот же мужчина. Те же ласки.

Ответа не последовало, лишь животные всхлипы. Но Френсис была неумолима:

— Вы велели им одеться. А затем застрелили обоих.

— Нет!

— Протестую.

— Вы наставили на них револьвер и выстрелили один, два, три раза.

— Ваша честь, протестую!

— Миссис Бауэр…

Но Френсис не останавливалась:

— Один раз вы выстрелили в мужа, дважды — в дочь. Затем они умерли. Все вокруг было залито кровью. Как вы уже сказали, смерть оказалась такой же страшной, как и жизнь.

Вики издала задушенный всхлип, почти плач:

— О Господи!

— Вы убили их, миссис Фокс. Для чего еще вы надели перчатки и взяли с собой револьвер?

— Я просто хотела сказать ему, чтобы он оставил ее в покое!

— Все не так просто. Отец заигрывал с собственной дочерью, но ведь и дочь не ребенок, а взрослая женщина — она пыталась соблазнить отца! Это неестественно. Это извращение.

И тут Вики сломалась. Руки вцепились в перила, лицо исказилось, голос обратился в визг.

— Это моя семья! Это моя вина!

— Ваша вина?

Лицо Вики было залито слезами. Рот казался огромным.

— Это я сделала. Я позволила этому случиться.

— Вы должны были остановить их. Все зашло слишком далеко, и это ваша вина.

Раздался полувопль-полуплач:

— Это моя вина!!!

— Вы застрелили их.

— Протестую!

— Миссис Бауэр.

— Я застрелила их.

Судья наклонилась вниз и протянула Вики руку:

— Миссис Фокс…

— Все это моя чертова…

— Миссис Фокс, успокойтесь.

— Моя чертова вина, — выдавила Вики.

Тело ее согнулось пополам, растрепанные волосы упали на лицо. Вики пронзительно всхлипывала. Судья, обвинители, зрители молча смотрели на нее. Некоторые присяжные закрыли лица руками, другие не могли отвести от Вики глаз. Френсис отвернулась и опустила голову. Ломакс успел разглядеть выражение ее лица. Боль мешалась там с чем-то еще. Стыд.

Затем Джулия поднялась с места. Вокруг стола защитников существовал невидимый барьер, но она шагнула сквозь него. Она пересекла открытое пространство, шаги прошуршали по полу. Посмотрев на судью, Джулия подняла безжизненно повисшую руку Вики и крепко сжала ее. Ломакс заметил, что Вики в ответ сжала руку Джулии. На большее у Вики не хватило бы сил. Ее пронзительные всхлипы проникали в самую глубину сердца, но все, кроме Джулии, могли лишь беспомощно внимать им. Ломакса замутило.

Наконец судья произнесла:

— Объявляется перерыв.

ГЛАВА 33

Телевизионные комментаторы захлебывались от восторга. Наступил день полного солнечного затмения, и погода стояла великолепная.

Телескоп Берлинза не работал. Утром Ломакс вытащил его из коробки и попытался настроить. Телескоп показывал все вверх ногами. Ломакса удивило искажение. Он открыл окно и посмотрел в телескоп на Хелен и Джоэла. Детей отпустили из школы, и сейчас они бесились на пожухлой траве, шурша первыми палыми листьями. Ломакс разглядывал в телескоп играющих детей и собаку, но ни дети, ни Депьюти совсем не походили на самих себя.

Ломакс не знал, какую ошибку допустил Берлинз, полируя зеркала. Наверное, самоуверенный двенадцатилетний юнец в клубе дал профессору неверный совет. Однако небольшое искажение делало все вокруг, даже такие знакомые объекты, как детей и собаку, неузнаваемым. Ломакс был поражен. Он собирался написать Берлинзу, рассказать о том, как закончился процесс над Джулией, пригласить профессора на свадьбу и в конце письма заметить, что телескоп работает превосходно. А теперь он не знал, что сказать Берлинзу.

Неудача с телескопом страшно разозлила Ломакса. Он и сам не понимал причин своего раздражения. Ломакс позвал детей, они принесли с собой туристские ботинки.

— А ну катись! — прикрикнул он на белку, забравшуюся под навес.

Ожидая, когда дети наденут ботинки, Ломакс думал о Вики Фокс. Он не мог забыть, как она согнулась в свидетельском кресле, обхватив себя руками. Когда ее уводили, Вики двигалась медленно, с усилием, словно тело женщины неожиданно обрело громадный вес. Ее беспомощность глубоко ранила Ломакса.

Они подъехали к дому Джулии. Она ждала их. Как только машина появилась на дорожке, Джулия вышла из дома и стала запирать дверь. Вид бегущей Джулии с развевающимися волосами заставил Ломакса позабыть все печали. Джоэл без особого желания уступил ей место рядом с водительским. Депьюти никак не мог определиться, где хочет ехать — рядом с Джулией спереди или с детьми сзади, — и потому метался взад и вперед. Джулия смеялась. Она поблагодарила детей за красивый шарф, который не забыла повязать.

Ломакс нагнулся к Джулии и поцеловал ее, притянув голову к себе.

— А далеко мы пойдем? — недоверчиво поинтересовалась Хелен.

— Милю? — предложил Ломакс.

Хелен зависла над Джулией.

— Джулия не пройдет милю в таких туфлях! — благоразумно заметила девочка. Ломакс гадал, чьего влияния здесь больше — Кэндис или Роберта?

— Да нет, я смогу, — сказала Джулия.

— Когда папа говорит милю, он имеет в виду вверх, — объяснил Джоэл.

— А когда он говорит одну, это значит все пять, — добавила Хелен.

— Ну, не знаю… — Джулия вопросительно посмотрела на Ломакса.

— Дай мне ключ, — сказал Ломакс. — Я знаю, где у тебя лежат более подходящие ботинки.

Он зашел в холодный дом. Скоро Джулия оставит это место с его ужасными воспоминаниями, его призраками и постоянно неисправным измельчителем мусора. Она переедет в дом Ломакса. Уберет пыльные картины Кэндис и заменит их чем-нибудь по своему вкусу. Каждую ночь она будет спать с Ломаксом в одной постели. Иногда в доме будут ночевать Хелен и Джоэл, время от времени — Депьюти. Джулия будет счастлива. Пройдут годы, хорошие воспоминания постепенно вытеснят плохие, и призраки исчезнут.

Он бегом вернулся к машине и забросил ботинки в багажник.

— До вас папа никогда так не бегал, — заметила Хелен, когда они проезжали тот участок дороги, где когда-то Льюис уснул за рулем и чуть не разбил машину.

— Если увидим красивый вид, остановимся, — предупредил Джоэл.

На недавний день рождения Роберт подарил ему фотоаппарат.

День выдался жаркий, но уже не обжигал зноем, как летом. Когда исчезли последние дома, дорога стала свободной. Она все вилась и вилась вверх и вниз, будто веревка. Сейчас машина ползла вверх. Один раз они миновали дом с покатой крышей, окруженный деревьями. Возле дома бегали собаки. Депьюти заметил их и отчаянно залаял. Собаки дружно залаяли в ответ.

— Мы снова поедем к озеру? — спросили дети.

— Нет, — ответил Ломакс, — дорога одна, но места разные.

Хелен захотелось поговорить о суде.

— А судья сидел очень высоко?

— Да.

— А людей было много?

— Да.

— А судья бил кувалдой, чтобы все замолчали?

— Не кувалдой, а молотком, глупая, — заметил Джоэл.

— Кроме того, судьей была женщина, — добавила Джулия.

— Теперь они посадят эту преступницу в тюрьму?

Ломакс не знал, что ответить. Одно только упоминание о Вики Фокс отзывалось болью в сердце. Он снова вспомнил, как доверчиво, будто ребенок, она дала увести себя из зала.

— Вряд ли, она слишком больна.

Френсис сказала, что Вики вряд ли посадят в тюрьму, но когда Ломакс стал настаивать на более точном ответе, она промолвила: «Надеюсь, что нет» — и отвела глаза.

Когда они остались одни, Френсис сказала просто: «Народ против Фокс. Моя самая славная победа. И самая безрадостная».

— На самом деле она не такая уж плохая, — снова начал Ломакс.

Джулия и дети обернулись к нему.

— Но ведь убивать людей плохо, — заявила Хелен.

— Да, то, что она сделала, плохо, но это не значит, что она совсем…

— Она была такой печальной, — сказала Джулия детям, — что вы не смогли бы смотреть на нее без слез.

Ломакс снова впал в уныние и, чтобы отвлечься, стал разглядывать клены за окнами машины. Листья уже изменили свой цвет, и казалось, что горы покрыты кровавыми пятнами. Красота кленов всякий раз заново поражала Ломакса.

Джулия объяснила:

— Она почти сумасшедшая и просто не сознавала, что делает.

Помолчали, затем Джоэл сказал:

— Кое-чего я в этой истории с убийствами не понимаю.

Ломакс и Джулия опасливо посмотрели друг на друга краешком глаз, пока машина миновала очередной спуск. Затем улыбнулись.

— Чего ты не понимаешь?

— Вот смотрите, — начал Джоэл. — Как такое может быть? Ведь они чуть не посадили Джулию в тюрьму, пока не разобрались, что убийца — эта сумасшедшая.

— Вопрос сложный. Я должен подумать, — сказал Ломакс.

Он не мог объяснить детям, что Джулия скорее признала бы себя виновной, чем согласилась с тем, что не справилась с ролью жены и мачехи. Такого дети не поймут. Даже Френсис этого не понимает. После неожиданного завершения суда Френсис держалась с Джулией холодно. Она объявила, что передает управление ее доверительным фондом другому партнеру.

Когда они прощались, Ломакс сказал Френсис, что возвращается в обсерваторию. Вместо того чтобы поздравить его или пожелать удачи, Френсис промолвила только: «Будьте осторожнее, Ломакс». Затем приподнялась на цыпочки и нежно поцеловала его в щеку. Ломакс никак не мог вспомнить, кто говорил ему то же самое таким же взволнованным голосом. Затем вспомнил. Кэндис. После того как Джулии предъявили обвинение, когда все доказательства были против нее. Ломаксу казалось, что Френсис могла бы найти другие слова для прощания, но все равно она так нравилась ему, что он не стал спорить. Он поцеловал Марджори и пожал руку Курту, который обнажил все свои зубы в широчайшей улыбке. Ломакс надеялся, что больше никогда не увидит адвокатов, но Джулия хотела пригласить всех на свадьбу.

Так как никто не ответил ему, Джоэл попытался спросить по-другому.

— Вот послушайте, — начал он тоном Роберта, — разве у полиции есть отпечатки пальцев этой женщины? Они допрашивали ее? Проверяли ее алиби?

— Может быть, они никогда не читали «Мальчишек Харди»? — предположил Ломакс.

Джулия захихикала.

— Это серьезный вопрос, — сказал Джоэл, — и вы должны дать серьезный ответ.

Снова Роберт. Ломакс спросил себя: достаточно ли времени он проводил с детьми этим летом?

— На самом деле, — начал Ломакс, — я несколько раз встречался с Вики Фокс, но забыл спросить про алиби. Она сказала, что у нее нет машины. У Вики серьезные проблемы с алкоголем. Я просто не думал, что ее могут обвинить в убийстве, да и полиция тоже.

— Ох, папа, — промолвил Джоэл с такой досадой, что Джулия снова захихикала, — ты допрашивал убийцу и даже не поинтересовался ее алиби?

Они уже добрались до самых гор. С одной стороны нависала скала. С другой вид закрывали каменные гряды. Им еще предстояло найти место для наблюдения.

— Наверное, я не слишком хороший детектив, — признал Ломакс.

— Наверное, — согласился Джоэл. Затем любезно добавил: — Вероятно, потому, что ты хороший астроном.

Джулия и Ломакс обменялись взглядами.

— Спасибо.

Рядом с ручьем они нашли место, где оставить машину. Депьюти жадно пил, показывая длинный розовый язык.

— Можете мне не поверить, — сказал Ломакс детям, когда они надевали ботинки, — но Депьюти просто обожает женщину, которая совершила эти убийства.

Джоэл, не мигая, уставился на Ломакса.

— Он всю ее облизал, — добавил Ломакс.

— Может быть, он просто хотел почистить ее, потому что думал, что она грязная? — предположила Хелен.

Ломакс посмотрел на Джулию. Она сражалась с ботинками, которые Ломакс захватил в доме. Наконец Джулия отбросила их прочь.

— Что случилось? — спросил Ломакс.

— Не подходят, — ответила она, снова надевая туфли. — Ничего страшного, я и в туфлях смогу.

Ломакс понял, что побежал в дом за ботинками совершенно неосознанно. Он просто вспомнил, что в свой первый визит в дом Джулии заметил их в чулане. Ботинки принадлежали Гейл.

— Господи, какой же я дурак!

— Все хорошо. Нет, правда, — настаивала Джулия, но в голосе ощущалось напряжение.

— Прости.

— Ботинки хорошие, и я давно хочу отдать их кому-нибудь, только не найду кому.

— Чьи это ботинки? — спросила Хелен, однако они уже начали карабкаться в гору вслед за Депьюти, и Ломакс с Джулией сделали вид, что не расслышали.

Тропинка круто шла вверх. Ломакс помог Джулии перебраться через ручей — ее туфли совсем не подходили для таких переправ. Джоэл сфотографировал их своим новым аппаратом.

— У кого фильтры? — внезапно спросил Ломакс.

Все посмотрели друг на друга. Фильтры остались в машине.

— Какой же я дурак! — заметил Ломакс. За последние двадцать минут он уже дважды произносил эту фразу. — Я схожу за ними. Я вас догоню.

— Ты не успеешь! — воскликнула Хелен.

— До затмения еще час, — объявил Джоэл.

Ломакс сказал, что вернется через полчаса. Все посмотрели на небо. Оно сияло молочной голубизной. Солнце палило вовсю.

— Оно так светит, — сказала Хелен, — потому что не знает, что случится с ним через час.

Они продолжили подъем, а Ломакс отправился вниз за фильтрами. Чтобы унять раздражение, он двигался быстро, съезжая вниз по камням, скользя по ровному склону. Вскоре он добрался до машины, быстро схватил фильтры и сразу же полез вверх. Ломакс спешил, но подъем занимал гораздо больше времени. Следы его быстрого спуска мешали подъему. Тишину нарушали одинокие проклятия. Вскоре Ломакс вспотел. Он задыхался. Около ручья, который он пересекал уже в третий раз, Ломакс остановился. Зачерпнув пригоршней воды, плеснул себе в лицо, чтобы охладить разгоряченные щеки. Ломакс посмотрел на часы. Часов на руке не было — он забыл надеть их сегодня утром. Тогда Ломакс посмотрел на небо.

Над ним реактивный самолет прочертил в небе белый след — так высоко, что след рассеивался и на глазах пропадал из виду. Самолет пролетел несколько минут назад. Ломакс подумал о Диксоне Драйвере, который летел вслед затмению через Орегон на север Калифорнии. Ломакс надеялся, что самолет во время затмения не будет летать над горами. Он не хотел, чтобы шум двигателей нарушил впечатление от события. Все это еще больше разозлило его. Ломакс весь кипел. Он спрашивал себя: почему в такой замечательный день, когда совсем скоро должно произойти такое необычайное небесное явление, а впереди его ждет целая жизнь вместе с Джулией, он так легко утратил жизнерадостность?

Ломакс обнаружил, что снова думает о Вики Фокс. Вопросы детей разбередили старую рану. На День труда он позвонил Хомеру и Джеферсону, но Джеферсон сказал, что отец слишком расстроен, чтобы разговаривать. Он мучительно переживал перекрестный допрос в суде.

Неожиданно Ломакс рассердился на Берлинза. Все неприятности сегодня начались из-за его телескопа. Эта мысль изводила его все утро, и сейчас, карабкаясь вверх, Ломакс не мог избавиться от нее.

Через несколько секунд он увидел Джулию и детей высоко над собой. Они карабкались поодиночке — Джоэл впереди всех — и почти уже достигли вершины. Ломакс спешил, мрачные мысли не отпускали его. Разве возможно, чтобы Берлинз допустил такую ошибку в преломлении? Внезапно Ломакс подумал, что ошибка могла быть намеренной. Сначала он сам себе не поверил, но спустя несколько минут осознал, что прав. Вскоре он уже не сомневался в том, что Берлинз осознанно допустил ошибку. Ошибка в преломлении выглядела такой продуманной и искусной, что просто не могла оказаться случайной. Наведи телескоп на детей и собаку, и тебе покажется, что на расстоянии они выглядят похожими на себя. А на самом деле они совсем другие.

Ломакс весь взмок. Ради чего тогда Берлинз часами полировал дефектные зеркала?

«Кто знает, может быть, это научит вас чему-то», — сказал тогда Берлинз.

Чему? Искажающие зеркала могут рассказать только о природе искажения.

Ломакс подумал об измененных данных в Ядре Девять. Возможно ли, чтобы кто-то продуманно и аккуратно исказил их, не желая никого обманывать, а просто для того, чтобы понять природу искажения?

Мысль эта заставила Ломакса остановиться. Он чувствовал жар, но не из-за солнца или быстрого подъема, а совсем по другой причине. Жар исходил изнутри, заставляя гореть все тело. Ломаксу было стыдно. Если бы он проверил данные более тщательно, то наверняка понял бы, ради чего Берлинз изменил цифры. Вероятнее всего, профессор заметил нечто такое, что ускользнуло от внимания Ломакса. Что-то очевидное.

— Папа, быстрее! — раздался крик Джоэла.

Ломакс снова начал карабкаться в гору и догнал их на вершине — Джулия и дети улеглись на плоской скале, словно тюлени. Они решили смотреть на затмение, лежа на спине, под голову подложив свернутые футболки и свитера.

— Словно кинотеатр на крыше, — объяснила Джулия.

— И чтобы никто не смотрел на солнце без фильтров, — предупредил Ломакс, раздавая очки.

— Папа, — спокойно заметил Джоэл, — мы знаем. Последние три месяца об этом говорят каждый день.

По часам Джоэла вот-вот должно было начаться затмение. Они легли под острым углом друг к другу на плоской и широкой площадке. Ломакс привстал и посмотрел на Джулию и детей. Они напомнили ему фотографии в кабинете Курта, на них силуэты убитых были нарисованы мелом на асфальте. Снимки не нравились Ломаксу. Этих людей убили. Почему он вспомнил о них сейчас?

Он лег навзничь. Затем снова сел. Ломакс думал о Джулии, о том, как она возилась с ботинками. Вспомнил выражение ее лица, когда Джулия надевала туфли.

— Ломакс, почему ты сидишь? — спросила она.

Он снова лег и надел фильтры. Депьюти прошуршал рядом.

— Разве ты не собираешься рассказывать нам о нем, папа? — спросила Хелен.

— О чем рассказывать?

— О затмении, — сказала Джулия.

— Ну, папа, — протянул Джоэл, — ты же астроном. Ты должен нам все объяснить.

Они принялись уговаривать его. Очевидно, почувствовали что Ломакс чем-то расстроен. Он коротко объяснил:

— Вы и сами все уже знаете. Луна проходит между Землей и Солнцем. Она меньше Солнца, однако находится гораздо ближе. Поэтому на несколько мгновений вам покажется, что Луна закроет Солнце. Вот и все.

Депьюти, который бродил от одного лежащего тела к другому, наконец устроился рядом с Ломаксом. Все смотрели на солнце через фильтры.

— Начинается! — завопила Хелен.

Затмение началось. Вокруг медленно сгущались тени и наступала тишина. Ломакс не сознавал пения птиц и шорохов насекомых, пока они не примолкли. Даже Депьюти угомонился. Когда на небе потемнело, на земле воцарилась тишина. Большой черный диск стал медленно наползать на солнце. Ломакс знал, что это луна, он сам только что рассказывал о ней, но теперь это была уже не хорошо знакомая бледная тень. Темная зловещая сфера пыталась, словно огромная рыба, проглотить солнце.

Неожиданно на землю упала ночь. Ломакс поправил фильтры. Кругом стояла полная темнота. На несколько мгновений в небе проступили звезды. Это была не настоящая ночь. Все-таки стоял день. День без света, день без надежды.

— Папа? — прошептала Хелен.

— Я здесь, — прошептал Ломакс в ответ.

Солнце пыталось светить сквозь густую тень. Тьма казалась непробиваемой. Целый мир погрузился в тишину, мрак и холод. Отчаяние легло на Ломакса, словно тяжелые капли росы.

Луна продолжала свой путь. Солнечные лучи начали пробиваться по краям. Земля снова вздохнула свободно. Вдали раздалось птичье пение. Ломакс ощутил на лице и руках тепло и услышал, как рядом скребется Депьюти. Джулия и дети заговорили высокими возбужденными голосами. Вскоре солнце вновь обрело свою обычную форму. Массивный, цельный, неодолимый шар. Но боль Ломакса никуда не исчезла. Все, что казалось важным всего лишь несколько минут назад, обратилось в ничто, в пустоту. Руки и ноги затекли. Он слушал голоса детей, не вникая в смысл слов. Ему не было никакого дела, о чем они толкуют. Он не спешил спускаться вниз со скалы.

На Ломакса упала тень.

— Это я затмеваю солнце, — объяснила Хелен.

— Давайте спускаться, — сказал Джоэл.

— Сюда, Депьюти, — позвала Джулия.

Когти собаки заскребли по камням.

— Идем, папа, — сказал Джоэл.

Ломакс поднялся, и они начали спуск.

— Ты сможешь рассказать об этом своим внукам, — говорила Джулия Хелен. — В этой части Америки полного затмения солнца не будет еще много лет.

— Потрясающе, — заметил Джоэл.

— Мне кажется, это было прекрасно, — вздохнула Джулия.

Хелен согласилась. Она не выпускала руку Джулии из своей. Они шли впереди Ломакса. Голоса отдавались эхом. Дети бурно выражали свои эмоции, Джулия проявляла большую сдержанность.

— Как ты?

Джулия обернулась и посмотрела на Ломакса.

— Прекрасно, — ответил он, помахав им рукой.

Разговаривая, они продолжили спуск.

Ломакс знал, что все далеко не прекрасно. Когда они подошли к машине, он открыл багажник, чтобы положить детские ботинки, и снова увидел ботинки Гейл.

— Я заброшу тебя домой, а потом отвезу Хелен и Джоэла, — сказал Ломакс, когда они подъезжали к городу.

Джулия удивленно уставилась на него:

— Но почему?

— Есть кое-какие дела…

— Хорошо, — сказала она, пристально поглядев на него. Он не ответил на взгляд. — Ты уверен, что все в порядке?

— Да.

Когда подъехали к дому Джулии, она предложила выпить чего-нибудь холодненького.

— Некогда. Я обещал Кэндис сразу же отвезти детей, — солгал Ломакс.

Хелен нежно поцеловала Джулию на прощание.

— Быстрее! — прокричал Ломакс из машины, и Хелен побежала назад.

Джулия смотрела, как они уезжают. Она казалась обиженной и смущенной. Поднесла руки к лицу, чтобы защититься от солнца, и Ломаксу на мгновение почудилось, что она похожа на Вики Фокс, которая так же закрывала лицо, защищаясь от Френсис. Хелен энергично махала рукой.

— Я хочу кое о чем спросить тебя, — сказал Ломакс Кэндис, как только она вернулась с работы. На ней был белый халат.

— Ага, и у меня есть вопросы. О затмении. Это так серьезно? Все высыпали из офисов на улицы, словно по пожарной тревоге.

— Кэндис, я должен узнать кое-что прямо сейчас.

Кэндис сняла белый халат и повесила его рядом с дверью.

— Что там стряслось? — спросила она приглушенным голосом.

— Не бойся, Хелен и Джоэл смотрят телевизор, — сказа Ломакс.

Дети без конца переключали каналы, наблюдая затмение. Передавали картинку с телескопа. Солнце выглядело пугающе алым. Дети благоговейно молчали. Ломакс периодически слышал голоса Диксона Драйвера и кинозвезд, следивших за затмением с борта реактивного самолета.

Кэндис повела его на кухню.

— Ломакс, ты так странно выглядишь…

— Я и чувствую себя странно.

— Что случилось, кроме полного затмения солнца?

Ломакс вздохнул. Посмотрел на стол, где стояли вазы со свежими и сухими фруктами. Оглядел кухню с приколотыми на холодильнике рисунками и сверкающими баночками с орехами и бобами.

— Все. Случилось все, — ответил он.

ГЛАВА 34

В полной темноте Ломакс сидел в своем логове. Он случайно оставил открытым стеклянное потолочное окно и, вернувшись домой, обнаружил, что в комнату забралась белка. Зверек в панике носился кругами, сбивая стопки бумаг, царапая коготками по столу. Белка опрокинула телескоп Берлинза, столкнула грязные кофейные чашки. В мгновение ока она запрыгнула на телескоп Ломакса и пулей вылетела в раскрытое окно.

Ломакс наблюдал, как на землю наползает темнота, а на небе загораются звезды. Все это он видел каждый вечер, но раньше темнота опускалась не так быстро и страшно. Ломакс посмотрел на небо в телескоп Берлинза, затем — в свой собственный. Он позвонил профессору, но трубку взяла жена.

— Он в Миссури. Выехал раньше. А я двигаюсь завтра, — объяснила она. Голос звучал недружелюбно. Она отказалась дать Ломаксу свой новый адрес.

— Тогда… может быть, вы передадите ему на словах?

Миссис Берлинз молчала, однако трубку не вешала, поэтому Ломакс продолжил:

— Прошу вас, скажите ему, что я понял. Я и позвонил поэтому… — Голос его прервался.

— Что я должна ему передать? Что вы поняли?

— Теперь я понял, что он намеренно изменил данные в Ядре Девять, чтобы заострить восприятие, то есть чтобы разобраться в природе искажения. Вполне допустимый и правильный научный подход. Тогда я просто этого не понял.

— Вот как, — сказала Сара Берлинз.

— Я точно не уверен, нужно посмотреть все цифры, но скорее всего речь идет об эффекте гравитационной линзы в Ядре Девять…

— Какой линзы?

— Мы рассматриваем галактики или скопления галактик сквозь некую линзу. Проходя между Землей и далекой галактикой, она искривляет своим гравитационным полем световой луч. Речь идет о массивном и темном небесном теле, в существовании которого мы не уверены, но мы можем о нем догадываться. Если, конечно, нам хватает ума. Я думаю, профессор предположил, что в Ядре Девять существует некая гравитационная линза, и соответственно скорректировал изображение. А я, дурак такой, решил, что он исказил данные, чтобы доказать некую теорию…

— Значит, — заметила миссис Берлинз, — вы признаетесь, что ошибались?

— Признаюсь, — тяжело вздохнул Ломакс, — я ошибался.

— Это я ему передам. Что до остального, к сожалению, я ничего не поняла. Я просто надеюсь, что теперь вы осознали, сколько зла причинили своей самоуверенностью.

Тон ее оставался враждебным.

— Осознал, — смиренно согласился Ломакс. — Простите. Может быть, вы дадите мне адрес профессора, чтобы я смог написать ему сам?

— Напишите на этот, и почта перешлет письмо. Энтони знает, как вас найти. Если, конечно, захочет, — закончила Сара Берлинз и повесила трубку.

Ломакс пристально разглядывал ночное небо. Вот Семь Сестер. Плеяды. Его старые друзья.

Телефон звонил трижды, но он не брал трубку. Ломакс понимал, что должен спуститься вниз и закрыть входную дверь, и не мог сдвинуться с места. Он услышал, как подъехала машина. Дверной звонок сломан. Должно быть, ей придется долго стучать. Так и вышло, пока наконец она не сообразила толкнуть дверь и не обнаружила, что та не заперта. Окликнула его по имени. Ломакс слышал ее приближающийся голос. Наконец она чихнула и стала подниматься по ступенькам. Открыла дверь.

— Ломакс?

— Я.

Голос звучал безжизненно.

— Почему ты сидишь в темноте? Смотришь на звезды?

— Плеяды.

— А… Ты ведь их любишь, верно?

— Я привык думать, что знаю их.

Она осторожно пересекла логово Ломакса, стараясь обходить книги и мотки проволоки на полу. Села на стол рядом с ним, и ее грудь оказалась на уровне его глаз. Нежный свет, падающий из потолочного окна, отбрасывал тени на щеки и подбородок. Ломакс не коснулся ее и не поцеловал.

— Что случилось?

Несколько мгновений Ломакс молчал. Он смотрел в это прекрасное лицо. Напряженно изучал каждую черточку.

— Ломакс, что случилось?

Он ответил тихо — так тихо, что ей пришлось податься вперед, чтобы услышать:

— Я знаю.

— Знаешь — что?

— Правду.

— О чем ты, Ломакс?

— Я знаю правду о тебе. Знаю, кто ты.

Она смотрела на него. Двигались только глаза.

— Ты — Гейл, — сказал он.

Она замерла.

— Ломакс…

— Ты — Гейл, — повторил он уже более твердо.

— Я — это я, — прошептала она наконец.

— Нет. Ты присвоила себе ее личность. А затем убила ее. Джулия мертва.

Губы ее разжались, но она ничего не сказала.

— Ты научилась думать, как она, смеяться, как она, ходить, как она, а затем ты использовала ее деньги, чтобы выглядеть как она. Я знаю, это возможно. Я знаю, на что способна пластическая хирургия. Я спрашивал у Кэндис. Вполне возможно внешне стать другим человеком. За исключением ног. Они не смогли уменьшить размер твоей ноги.

Она глубоко вздохнула. В лице не было ни кровинки.

— Я много знаю о тебе, но далеко не все. Ты сделала операцию где-то в Европе. Где именно, сказать не могу. Наверное, ты действительно посещала языковую школу, просто чтобы привыкнуть к своему новому лицу. Чтобы стать Джулией. Я не звонил во Францию, однако если бы позвонил, твой профессор наверняка сообщил бы мне, что ты приехала поздно, но такой красотке никто не стал бы пенять на опоздание.

Свидетели, которые видели Льюиса с молодой женщиной в аэропорту, действительно видели Льюиса и Джулию. Ты прилетела раньше, возможно, на день, возможно, на несколько часов. Ты украла револьвер у матери, наверное, заменила его другим. В аэропорту ты оставила сообщение, чтобы они ехали к тебе на квартиру. Там и встретила их. Не знаю, что ты им сказала. Не могу представить, что почувствовала Джулия, когда увидела тебя. Не знаю, что сделал Льюис, когда увидел двух Джулий, у одной из которых в руках был револьвер. Ты заставила Джулию переодеться в твою старую одежду, надеть твои часы. Однако она так и не сняла собственные. Ты заставила ее подержаться за ручку твоего чемодана, чтобы там остались отпечатки. Не знаю, как ты мучила ее при этом. Наверное, ты не особенно стеснялась — месяцы спустя комната просто пропахла ужасом. Мне хочется верить, что Льюис просил у нее прощения. Он извинялся перед ней за то, что не верил всему тому, что Джулия рассказывала о тебе. И когда он говорил, ты выстрелила. Не знаю, каково это — стрелять в собственного отца. Ты ведь любила его. Не знаю, что ты чувствовала, когда выстрелила Джулии прямо в лицо. Наверное, это было похоже на самоубийство. Вернуть Вики револьвер не составило труда. Скорее всего ты проделала это в следующую же ночь. Видимо, ты оставила там еще не одно доказательство вины Вики, просто мы их не искали. Еще как Гейл ты наговорила ей кучу всяких гадостей про Льюиса, про инцест и прочее. Наверное, ты позвонила ей еще до убийства. По телефону ты как следует взвинтила ее. Вики последней слышала голос Гейл: «Мама, пожалуйста, приходи, мама, спаси меня».

Ломакс помедлил.

— В одном я не уверен. Неужели… — в его тоне послышалось сомнение, — это правда? Инцест и прочее?

Она молчала и не шевелилась.

— Разумеется, когда Вики проснулась, то решила, что это она убила их. Она же алкоголичка. Тем ранним утром она обнаружила Льюиса и Джулию, убитых тобой. Вероятно, первой ей позвонила именно ты и голосом Джулии принялась обвинять. Двое убитых. Твою мать считают убийцей. А тебя судили и оправдали.

— Эта женщина мне не мать.

Она потянулась за сумочкой. Сумочка лежала на столе рядом с ней. Ломакс подумал, что в сумочке спрятан револьвер.

— Вики и без того достойна жалости. А теперь ее еще и обвиняют в убийстве, совершенном тобой. Ты позволила Френсис уничтожить эту женщину. Ты позволила ей унижать Джона Фаско. Ты заставила страдать Хомера. Он ведь на самом деле видел тем утром тебя.

Она не отвечала.

— Ну и, наконец, я, — промолвил Ломакс. — Джеферсон привел тебя на мою лекцию.

Она кивнула:

— Гейл сразу выбрала тебя.

— Значит, ты не случайно устроилась на работу в обсерваторию?

— Нет. Далеко не случайно. — Она помедлила. — Гейл с восхищением слушала твои лекции. Все до единой. А ты даже не замечал ее. Ты ведь и не вспомнил ее, верно?

— Я пытался, но не смог.

— Она не принадлежала к тому типу женщин, которых ты запоминаешь… Однако в обсерватории ты меня сразу заметил.

— Ты осталась прежней. Изменилась внешне, но это ничего не значит.

Ломакс подумал, что сейчас похож на Джоэла. Его голос звучал обиженно, виновато и недовольно.

Она положила сумочку на колени.

— Нет, Гейл мертва.

Она наклонилась и положила руки ему на плечи. Заглянула в глаза. Ломакс восхищался нежной кожей, очертаниями скул, полными губами, грустными глазами.

— Я так люблю тебя, Ломакс, — сказала она.

Он смотрел, как шевелятся эти прекрасные губы, но груз ее рук невыносимо давил на плечи.

Ломакс прошептал:

— Как я могу любить тебя? Я уже не знаю, кто ты.

— Я все та же женщина, которую ты любил на прошлой неделе, в прошлом месяце. И ты будешь любить меня завтра, и через неделю, и через год. Я не изменилась.

Она умоляла. Ее рот придвинулся ближе. Очень нежно коснулся его глаз, затем щек. Своими влажными, чувственными прикосновениями ее рот словно отвоевывал Ломакса по частям. И те части его лица и тела, которых ее рот еще не коснулся, ждали, бессильно молили о прикосновении. Ломакс вдыхал запах ее волос и ощущал их на своей щеке. Он вдыхал ее. Элисон-Нос говорила, что она пахнет духами и мылом. Он должен помнить о том, что это искусственный запах. Должен помнить, что это лицо и тело ненастоящие. Вся ее сущность чужая, заемная. Она нашла губами его губы. Ломакс любил эту сущность. Она изменилась, но ведь все меняются. Никто не остается прежним.

Ломакс обнаружил, что отвечает на поцелуй. Языком он касался ее губ, ее зубов. Она казалась такой мягкой и податливой. Нежно и чувственно гладила его по волосам. Затем прервала поцелуй и провела рукой по его телу, возбуждая и наполняя предвкушением.

Неожиданно Ломакс вспомнил.

* * *

Объект гладит мужчину по волосам. Объект смотрит ему прямо в глаза. Внимание: глаза у объекта небольшие, но слегка косят, словно она вглядывается во что-то на горизонте. Объект склоняет голову к плечу под углом двадцать градусов.

Ломакс поднял ее руку, лежащую теперь на его джинсах, и положил на стол.

— Ты убила двоих, — прошептал он.

Ломакс не обвинял, просто сообщал о некоем известном им обоим факте.

Она пристально посмотрела на него. Убрала другую руку с его волос. Ломакс ощутил печаль и пустоту. Она опустила глаза. Ломакс увидел, что она открывает сумочку.

— Ты собираешься убить меня? — спросил он.

Несколько секунд она в немом изумлении смотрела на него.

— Убить тебя?

— Я же все знаю о тебе.

— Ах, Ломакс, Ломакс. — Она засунула руку в сумочку. Он гадал, какой марки револьвер она вытащит оттуда. — Это просто нелепо.

Ее плечи затряслись. Она плакала.

— Я искала платок. — Слезы текли по лицу. — Как ты мог вообразить такое?

Лицо блестело от влаги. В свете, падавшем из окна, слезинки вспыхивали.

— Я собираюсь выйти за тебя замуж, а не убивать.

Она придвинулась ближе. Он изучал ее ушные раковины и ресницы, губы и шею. Печаль окутывала ее. Плечи поникли. Она казалась ему маленькой и хрупкой пичужкой.

— Никто не любил меня так, как ты. Только ты по-настоящему любил меня, — произнесла она, а потом слова потонули в рыданиях.

Ломакс вспомнил ее дом в Аризоне. Сожаления миссис Найт. Гейл пыталась исправить ошибки матери и отца, а в ответ получала злобу и равнодушие. Она была, как сказала миссис Найт, всего лишь маленькой девочкой.

Он не придвинулся к ней, только протянул руку. Нежно, одним пальцем Ломакс попытался стереть слезы с лица. Но они все равно текли. Щеки намокли. Она легко прикоснулась к его пальцу губами.

— Я знаю, Гейл пришлось несладко, — хрипло заметил он. Спустя мгновение добавил: — Впрочем, несладко пришлось и Джулии.

Неосознанно, не задумываясь, она вытерла глаза платком — и это движение уже не принадлежало той, другой, мертвой, Джулии.

— Ведь так?

— Нет. Потому что я не она. И не Гейл.

— И ты все время должна помнить об этом?

— Поначалу — да. Но время идет. Люди меняются. Нет, Ломакс, я знаю, знаю, что я не Джулия.

Она снова заплакала. Казалось, что рыдания исходят откуда-то снаружи, что их источник расположен вне ее хрупкого тела. Ломакс не мог видеть ее страданий. Он потянулся к ней. Ему безразлично, что она сделала. Наплевать, что она не заслуживает сочувствия. Он сжал ее руку. Она никак не могла закончить фразу. Ломакс видел, как беспомощно шевелятся ее губы.

— Так одиноко… — наконец вымолвила она.

Он кивнул. Должно быть, это и впрямь одиноко — не быть Гейл и не быть Джулией.

Она подняла глаза:

— С тобой все небезнадежно. С тобой все правильно и хорошо. Ты добрый, ты хороший, и если ты веришь в меня, я начинаю верить в себя сама. Ты делаешь меня доброй и хорошей. Ты спасаешь меня.

Ломакс думал об ее одиночестве. Именно из-за него Ломакса так тянуло к ней с самого начала. Он и сам был таким. С его собакой, детьми, его безумной любовью — именно Ломакс смог бы разделить ее одиночество. А Джулия с ее прошлым, ее проблемами, которые мог решить только Ломакс, с ее красотой — его одиночество могла бы скрасить только она.

Если он оттолкнет ее сейчас, одиночество вернется. Ломакс подумал о будущем, бесконечном и пустом. Он будет смотреть, как дети растут, а сам он стареет. Депьюти умрет, и его место займет другая собака, а затем еще одна. Череда бессмысленных событий. Редкие любовные связи. Когда-нибудь он уйдет в отставку. Дома его будет ждать не семья, как у Берлинза, а все то же одиночество. Унылая, безрадостная перспектива.

— Ломакс?

— Что?

— Разве мы не можем остаться вместе? — Глаза ее потемнели. Она прошептала: — Если мы останемся вместе, этот мир окажется не таким уж и страшным местом. А если расстанемся… Нет, как же мы можем расстаться? Я ведь люблю тебя. Ты любишь меня. Со вчерашнего дня, когда ты еще любил меня, я нисколько не изменилась.

Он покачал головой. Это простое движение забрало все силы — Ломаксу показалось, что проще было бы сдвинуть с места локомотив.

— Нет. Потому что изменился я.

ГЛАВА 35

Поднимаясь в горы, Ломакс словно въезжал в осень. Прекрасные, печальные деревья горели красным и золотым.

Дорога в обсерваторию показалась ему длиннее, чем обычно. После каждого крутого поворота он ждал появления мерцающих куполов, а они все никак не показывались. Наконец он увидел их, но зрелище это не наполнило его, как прежде, радостным предвкушением. Ломакс ничего не почувствовал.

Когда он подъехал к стоянке, она оказалась так заполнена машинами туристов, что он не смог найти место для парковки. Тогда он направился к Фахосу, а затем уже спустился вниз по тропинке. Ломакс встретил знакомую женщину-гида, и та объяснила, что солнечное затмение пробудило интерес к астрономии, а Большой уход солнца сделал обсерваторию весьма популярным местом. Количество туристов возросло вдвое.

Скоро туристы уберутся восвояси. Осень вступит в свои права. Большие красные листья усеют горные дороги, а затем листья побуреют и намокнут, и придется ездить с осторожностью. За осенью наступит зима, и астрономы окажутся отрезанными от мира на целые дни, а то и недели.

Ломакс вошел в кабинет Эйлин Фрайл. Она не ответила на приветствие.

— Ломакс, вы принесли покрывала?

— Принес.

— Наконец-то. Крыло Б, первый этаж, комната номер двадцать.

Она протянула ключ и конторскую книгу, в которой следовало расписаться. Ломакс не стал спорить. Первый этаж считался самым неудобным, потому что, выходя из комнаты, приходилось запирать окна. И все равно туристы забирались в комнаты и умудрялись стащить бумажник, телевизор и даже одежду обитателей первого этажа. Некоторые астрономы запирали окна, даже собираясь в душ.

Ломакс неуверенно прошел мимо стеклянной стены. Никогда не знаешь, кто затаился внутри. Повинуясь внезапному импульсу, он завернул в гостиную.

Добермен просматривал распечатки, каскадом падавшие с его коленей на пол. Рядом стояли две чашки. Одна уже опустела, из другой поднимался аромат кофе. Несколько ученых — некоторых Ломакс не знал — сидели с журналами на коленях или играли в карты на столе. Как бы они ни притворялись занятыми делом, все то и дело поглядывали на окно. Евгений посапывал в углу.

Первым Ломакса заметил Макмэхон.

— Привет, Ломакс, — поздоровался он, словно Ломакс только что заскочил после недолгого сна, проведя всю ночь на Фахосе.

— Привет, — ответил Ломакс.

Добермен поднял глаза.

— Как поживаете? — спросил он.

— Прекрасно.

Ломакс повернулся, чтобы уйти, но Добермен окликнул его:

— Как Джулия? Почему она уволилась?

— Э-э… кажется, она уехала сразу после суда, видимо, в другой штат. Я точно не знаю, — отвечал Ломакс рассеянно, давая понять, что не хочет говорить о Джулии.

— Она даже не устраивает прощальную вечеринку?

Ломакс пожал плечами и отвернулся.

— Я хочу обсудить с вами Ядро Девять. Как можно скорее. Что-то там разладилось. Я собираюсь пересмотреть весь проект. — Добермен говорил решительным начальственным тоном.

— Хорошо, — бросил Ломакс через плечо.

— Вы не больны?

— Нет. — Голос Ломакса звучал безжизненно и равнодушно.

— Вы знаете, что наблюдаете этой ночью?

Ломакс остановился:

— Кто? Я?

— Ну да. Ваше имя вывешено на доске.

Ломакс направился прямо к доске объявлений. Все правильно. Он наблюдает этой ночью, ассистент — Родригес. Неожиданно Ломакс почувствовал возбуждение. Этой ночью он наблюдает, причем с самого большого телескопа, с Фахоса, такого огромного, что можно запросто потеряться в пространствах Вселенной. Последний раз проекту Ядро Девять выделяли время наблюдения много месяцев назад, а уж он, Ломакс, и забыл, когда имел возможность оседлать Фахос.

— С возвращением, — произнес голос позади него.

Йорген. Они обменялись дружеским рукопожатием.

— Как Элисон? — спросил Ломакс.

При звуке ее имени лицо Йоргена расцвело. Он и раньше не был хмурым, а теперь в лице проступили такая наивность и уязвимость, что Ломакс безошибочно узнал улыбку влюбленного. Он отвел глаза.

— Прекрасно, прекрасно, очень хорошо, — заверил Йорген Ломакса, все еще не выпуская его руки.

Ломакс погрузился в цифры — к ночному наблюдению следовало хорошенько подготовиться. Он нашел Родригеса в мастерской, окруженного болтами, гайками и прочими металлическими штуковинами, уцелевшими от старых приборов. Полки блестели от смазки.

— От слова «затмение» меня будет тошнить до конца жизни, — заявил Родригес.

Они обсудили предстоящее ночное наблюдение.

— Знаю, старый черт, тебя из этой клетки до утра не выкуришь, — сказал Родригес.

За годы ночных наблюдений у Ломакса скопилось много теплых вещей. Когда окончательно стемнеет и температура в горах начнет стремительно падать, он наденет что-нибудь теплое. Потом зайдет в кафетерий, чтобы забрать кофе и тоненький гамбургер или бутерброд с арахисовым маслом, булочки и шоколадки, и ночью будет натягивать на себя теплые вещи еще и еще, чтобы к утру, когда глаз телескопа закроется, почти задохнуться под ворохом одежды.

* * *

Ломакс направился к Фахосу. Теперь стоянка почти опустела. Длинная линия машин выстроилась на дороге. В основном машины были заполнены взрослыми. На задних сиденьях мелькали седые головы, в некоторых машинах ехали только по двое. Внизу в долине целые склоны окрасились в яркие осенние тона — красный и желтый. Ломакс посмотрел на заходящее солнце. Желтый цвет превращался в коричневый, красный — в черный. Тени залегли в оврагах и расщелинах скал. Небо очистилось от облаков, луна куда-то исчезла. Ломакс чувствовал, как внутри растет возбуждение. Нынче ночью он славно поработает. Ломакс старался не думать о Джулии. Он больше не желал заглядывать в эту пустоту.

Он слышал эхо своих шагов в металлических коридорах Фахоса. Запах бананов, значит, Родригес на месте. Тот, как обычно, сидел в окружении приборов, беседуя с кем-то, облаченным в костюм с подогревом. Наверное, Добермен решил начальственным оком проследить за Ломаксом. Про себя Ломакс застонал. А он так надеялся наблюдать сегодня в одиночку.

— Ломакс, привет! — воскликнула Ким.

— Ким!

У Ломакса гора упала с плеч.

— Ну давай я тебя расцелую.

Она почти завернула Ломакса в свой костюм с подогревом.

— Сейчас меня убьет током, — взмолился он.

— Трогательное воссоединение. Весьма трогательное. Если кто хочет бананов, милости прошу, — сказал Родригес.

— Я звонил тебе…

— Я была в спортзале.

— Боже мой, Ким, в спортзале! Что происходит?

— Ежедневная часовая пытка на велотренажере. Ну, может быть, поменьше.

— Зачем?

— Хороший вопрос, — заметил Родригес. — Зачем?

— Я увидела себя по телевизору. Господи, до чего ж я толстая.

— Ты должна оставаться такой, как есть, — уныло сказал Ломакс.

— Ты видел меня?

— Видел.

— Ну и как? Моя мама испытывает законную гордость? А Тандра и Роуч, смогут ли они ходить в школу с высоко поднятой головой?

— Да, да и еще раз да.

— Мне дали длинную тонкую указку, а сзади висело такое огромное солнце. Я должна была показывать ядро, фотосферу, хромосферу и корону. Я чувствовала себя метеорологом. А в другой раз показали пещеры у озера Лайфбелт, и я отвечала на вопросы о рисунках с затмением. Я сказала, что с тех пор и до настоящего времени на западе Америки не было полного затмения солнца и нам предоставляется уникальная возможность установить связь с забытыми предками. Здорово?

— Потрясающе.

— Вот только…

— Что?

— Если бы я еще следовала диете, которую дала мне Джулия. И попросила бы ее помочь с выбором одежды.

— Не надо, — сказал Ломакс.

При упоминании о Джулии на плечи словно опустился груз. На сердце легла тяжесть. Ким молча смотрела на него. Она хотела расспросить Ломакса о Джулии, но, вероятно, выражение его лица остановило ее.

Подошел Родригес:

— Ночь сегодня замечательная, небо темное. Везунчик ты, Ломакс. Через десять минут поднимаешься.

— Какую комнату дала тебе Эйлин Фрайл? — спросила Ким. — Нет, постой, я угадаю. Первый этаж, крыло Б.

— Точно.

Ким сморщилась.

— Комната-то хоть с видом?

— На геологические отложения.

Чтобы построить здание, вершину холма взорвали. Окна нижнего этажа располагались в нескольких футах от скальной породы.

— Скоро научишься видеть в темноте или разоришься на лампочках, — сказала Ким.

— Я и забыл, какие здесь тонкие стены. Парень в соседней комнате весь день распевал «Гуантанамеру».

— Что ж, с возвращением.

Ким вытащила из кармана комбинезона дюжину конфетных фантиков. Пустых. Бумажки, шелестя, упали на пол.

— Подбери! — завопил Родригес на весь купол.

— Хреново, неужели ничего не осталось?

Ким произвела тщательный осмотр другого кармана. Еще дюжина фантиков упала на пол. В двух оказались конфеты.

— Уф, еще не все потеряно, — заметила Ким.

— Как ты можешь съедать все это и заниматься в спортзале? — нежно спросил Ломакс.

— После чертова велотренажера я страшно хочу есть.

Из-за костюма с подогревом невозможно было определить, похудела ли Ким.

— Да что ты, Ломакс, ни фунта. Некоторые вещи не меняются, — сказала Ким, засовывая в рот конфеты.

— Красотка ждет тебя, Ломакс! — прокричал Родригес.

Они молча посмотрели вверх. Раздалось тихое громыхание.

Над ними открывался телескоп. Щель все ширилась. Там, наверху, звездное одеяло окутывало землю. Темный силуэт телескопа выделялся на фоне неба. Ломакс начал карабкаться по железным ступенькам, с наслаждением вдыхая запах машинного масла, слушая эхо собственных шагов. Оперся на поручни и ловко запрыгнул в клетку. Маленькое сиденье иногда протирали мочалкой с мылом. Ломакс слегка пригнул голову. Слышались шум масляного насоса и далекое гудение трансформатора. Ломакс включил переговорное устройство, и вместе с Родригесом они отладили фокус.

Откуда-то прорезался голос Ким:

— Эй, Ломакс, я буду наблюдать на экране всю ночь. Если тебе что-нибудь нужно — что-то записать, кофе, любая помощь…

— Бананы, — вставил Родригес.

— Спасибо, — поблагодарил Ломакс.

— У нас есть музыка. Соул, рок-н-ролл…

— Вруби ему симфонию, — услышал Ломакс голос Ким, — не важно какую, он все равно не разбирается.

Сердце Ломакса забилось чаще. Он положил руки на пульт — ладони вспотели. Он слышал, как Родригес переключил фокус на клетку. Теперь большой глаз принадлежал ему.

Ломакс прижал лицо к окуляру и начал поворачивать телескоп, сначала робко, затем, вспомнив старые навыки, все проворнее. Теперь он несся сквозь пространство и время, оставляя позади скопления галактик. Они вращались, сверкали, закручивались в спирали и взрывались. Ломакс видел яркие огни далеких квазаров. Отблески света пролетали мимо, словно стаи сверкающих рыб. Без спектрографа не скажешь, близко они или далеко. Невозможно понять, чем заполнены эти черные пустоты.

Дух его парил. Забыв о холоде, не слыша музыки, Ломакс продолжал свое путешествие сквозь ночь.

Примечания

1

Депьюти Дог (Deputy Dog) — собака, помощник шерифа, герой анимационного сериала и комиксов, популярных в Америке в 60–70-х гг. прошлого века. — Здесь и далее примеч. пер.

2

По Фаренгейту.

3

«Домик в прериях» — роман-автобиография американской писательницы Л. Уайлдер (1867–1957) об освоении Дикого Запада.

4

Десятичная система классификации Дьюи — библиотечная система классификации книг, при которой все области знания делятся на десять классов. Изобретена в 1876 году М. Дьюи.

5

«Лайфбой» — фирменное название сорта мыла концерна «Юнилевер».

6

Фирменное блюдо (фр.).

7

«Мальчишки Харди» — серия детских приключенческих повестей писателя Э. Стрэтимейера (1863–1930).

Content

Лиз Ригби
Полное затмение

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА б

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

Примечания