Михаил Елисеев

Скифы. «Непобедимые и легендарные»

От автора

Когда начинается разговор о скифах, то первое, что приходит на ум, — не достижения этого народа в искусстве и хозяйственной деятельности, а такие понятия, как «скифская война» и «малая война». Народ скифов долгое время оставался непобедим, и даже такие великие цари и полководцы, как персидские владыки Кир II и Дарий I, а также Александр Македонский, ничего не смогли с ними сделать. Их военные предприятия против скифов закончились в лучшем случае безрезультатно, а в худшем стоили жизни. И только грозному Митридату Евпатору, царю Понта удалось их подчинить своей воле, но произошло это тогда, когда наступил закат скифской эпохи. Внезапные нападения и стремительные отступления, заманивание врага в глубину своей территории и изматывание его войск, грамотное использование географических и климатических условий, а затем, когда противник ослаблен, атака всеми силами и сокрушительный разгром — вот главные элементы боевой тактики этого народа. И так исторически сложилось, что когда сами скифы канули в Лету, их боевые традиции остались жить, и не просто жить, а оказывать существенное влияние на ход мировой истории. И именно русские люди стали наследниками их боевой славы.

На Западе капиталисты очень любят называть нас скифами — дескать, варвары, чего с них взять! Но, на мой взгляд, таким сравнением можно только гордиться — в те времена, когда слава скифских воителей гремела по всему миру, а их золотых дел мастера создавали величайшие произведения искусства, германские племена действительно жили во мраке варварства, удивляя мир разве только своей кровожадностью. Да и в дальнейшем сравнение будет не в пользу последних — уничтожив Западную Римскую империю, германцы погрузили Европу в такую тьму разрухи и невежества, в которой она пребывала до тех пор, пока не наступил Ренессанс. Но речь не о них, а о боевой тактике скифов, которая тем же самым пришельцам с Запада на нашу землю испортила немало крови.

Первое историческое упоминание о том, как наши предки вели «малую войну», относится к страшной зиме 1237/38 года, когда монгольская орда огнем и мечом проходила по землям Северо-Восточной Руси. Рязанский воевода Евпатий Коловрат со своим отрядом нанес ряд стремительных ударов по монгольским войскам, отступая в труднодоступные леса при приближении крупных вражеских сил. Кружа вокруг орды, он выбирал момент для решающего удара по врагу, избрав своей целью не мелкую дичь, а самого Батыя, понимая, что в случае гибели предводителя вторжение может захлебнуться. И когда, на его взгляд, подходящий момент наступил, лихой воевода ударил по врагу — да так ударил, что насильника и грабителя спасло лишь огромное численное преимущество. За малым не прорвался русский богатырь до злодея, а то бы спозналась толстая ханская шея с русской сталью. И не один Коловрат был тогда такой на Руси, многие уходили в леса, откуда нападали на растекшиеся по стране отряды степных варваров.

Вот с тех пор, можно сказать, и повелось — пусть враг силен и коварен, но мы из леса его все равно достанем! Однако самым ярким примером того, как русские люди, подобно скифам, уничтожили вражеское нашествие, стала Отечественная война 1812 года. Спору нет, Наполеон Бонапарт гениальный политический деятель, но вот его полководческие дарования, на мой взгляд, мягко говоря, преувеличены. Весь его план кампании против России выглядит настолько сумбурным и бестолковым, что иногда создается впечатление — а был ли он вообще? Или Великий Корсиканец был верен себе — сначала вторгнемся, а там видно будет? Сомнений в том, что Бонапарт хорошо знал историю, быть не может, но вот те ее страницы, которые были посвящены войнам скифов, он явно пролистал. Иначе бы знал, какую роль в войне могут сыграть громадные территории, куда при желании можно отступить или где вполне реально уклоняться от ненужного тебе сражения. Хотя чего с него взять, где он такие необъятные государства найдет в своей Европе, там ни в одной стране такого отступления себе позволить нельзя, враг сразу же под стенами столицы окажется! Значит, в новинку все это ему оказалось, не был захватчик к этому готов, за что и поплатился.

Да и с «малой», т. е. партизанской войной он умудрился дважды наступить на одни и те же грабли. Ведь уже столкнулся в Испании с народной войной — гверильей, знал что это такое и как могут действовать партизаны, но нет, выводов, судя по всему, никаких не сделал, наверное, опять понадеялся на свое знаменитое «там видно будет». А вот шотландец Барклай историю знал лучше Наполеона Бонапарта, и простая истина о том, что чем дальше армия уходит от своих баз, тем она слабее становится, была ему известна. Зато гениальный ум Великого Корсиканца эту страшную военную тайну постичь до войны с Россией не смог, а когда до нее дошел, то было уже поздно. А русские вели боевые действия в лучших традициях своих далеких предков — заманивали врага в глубь своей территории, тем самым ослабляя его силы, лишали на всем пути запасов продовольствия, применяя тактику выжженной земли, и наконец, стали изводить нападениями регулярных летучих отрядов, почин которых подхватили крестьяне с территорий, занятых врагом. Вот бы здесь завоевателю и задуматься, покопаться в своей памяти и вспомнить — а к чему подобное начало приводит? Но нет, не задумался, а продолжал переть дальше, стремясь настигнуть ускользавшую от него на необъятных просторах своей страны русскую армию. И не понимал того, что с каждой пройденной верстой его войска становятся слабее, а у противника сильнее и что так теперь будет постоянно. А вот раскрыть бы злодею том Геродота да внимательно прочитать четвертую книгу его «Истории» — глядишь, и открылись бы глаза на происходящее, осознал бы, что вокруг творится, и стал бы действовать по-другому.

А при Бородино уже сражались практически равные по численности армии — на бескрайних просторах России растворилась большая часть из 600 000 тысяч солдат Бонапарта, и те 135 000, которые вступили в бой, явно не были свидетельством его гениальности. Понесенные французами в битве потери оказались для них смертельными — вот тут бы гению снова подумать, как дальше быть, не пора ли уходить из России-матушки подобру-поздорову, поразмышлять о том, как ему в Подмосковье свою европейскую армию пополнять. Но опять не задумался, примеры из истории на память не пришли, а потому сделал шаг вперед и занял Москву. Но мало того, что он ее занял и получил грандиозный пожар, уничтоживший все запасы, на которые агрессор рассчитывал, — «военный гений» умудрился потерять из виду армию врага и пребывал в счастливом неведении относительно ее состояния и местонахождения до тех пор, пока русские сами не соизволили объявиться. Конечно, можно сказать, что в русских лесах и вражескую армию найти мудрено, но тогда для чего существует разведка? Или Наполеон в Россию с собой ни одного агента тайного не взял? Или войсковой разведки при его армии не было, а если и была, то только тем и занималась, что кур по деревням отлавливала? И пока он сидел в сожженной Москве, дурил «международное сообщество» лживыми бюллетенями о своих успехах и ожидал послов с мирными инициативами, «малая война» приняла поистине катастрофические для французов размеры. Наверное, когда, словно жемчуг на нитку, нанизываешь на свою шпагу захваченные столицы, это и приятно, но воевать в первую очередь надо с армиями, а не с отдельно взятыми городами, пусть они даже и являются сердцем страны. Александр Великий, перед чьим военным гением преклонялся Корсиканец, никогда себе подобных вольностей не позволял, для него главной целью всегда было вражеское войско, а уж захват городов являлся следствием победы в сражении. Неистовый Македонец всегда стремился довести победу до логического конца, добить врага на поле боя, гнать его, пока есть силы, а уж потом все остальное… Но чтобы потерять из виду в разгар войны вражескую армию и не знать о ней ровным счетом ничего — случай, наверное, уникальный. А на Западе все кричат — военный гений!

Хотя теперь и Бонапарт стал думать о том, как бы ему выбраться из ситуации, в которую он при помощи русских полководцев себя загнал. И подумав, решил смириться с неизбежным, направил Кутузову послов, всем своим видом показывая, что делает великое одолжение. Но русский главнокомандующий был мудр, историю тоже знал лучше Великого Корсиканца, а еще очень хорошо знал географические и климатические особенности своей страны. А потому и выводы мог делать соответствующие, и предугадать наперед весь дальнейший ход событий. Потому и выпроводил светлейший французского посла обратно, жаль только, что по примеру скифов не вручил ему Михаил Илларионович каких-либо даров для императора, чтобы со скрытым смыслом были, вроде птицы, мыши, лягушки и пяти стрел — пусть гений мозгами поработает да интеллектом блеснет, отгадывая, что бы это значило. Хотя вместо стрел мог и пуль насыпать.

А потом началось отступление, как две капли воды похожее на бегство армии персидского царя Дария I из скифских земель. У захватчиков земля горела под ногами, их армия таяла с каждым днем, «малая война» бушевала по всему пути отступления, а русская армия шла рядом, и Кутузов, как когда-то царь скифов Иданфирс, в бой с врагами вступать не спешил. Только вот Дарий, в отличие от своего европейского коллеги, персидских воинов не бросил на произвол судьбы, и пусть с огромными потерями, но вывел их из смертельной ловушки. А военный гений оставил своих солдат на вражеской территории и укатил в Париж — ему было не привыкать, он и в Египте так же поступил. В дальнейшем, когда будем подробно разбирать скифский поход Дария, то сходство между этими двумя столь далекими по времени военными кампаниями можно будет увидеть невооруженным глазом.

Но столь сильны были в русской памяти ассоциации со «скифской войной», что случилось невероятное — когда сразу после Великой Отечественной войны объясняли, почему немцы оказались у ворот Москвы, некоторые ученые мужи всерьез писали о том, что товарищ Сталин сознательно заманил врага под стены Кремля, где и нанес победный удар. Естественно, предварительно измотав и обескровив противника.

И в заключение хотелось бы отметить вот что: цель данной работы была вполне конкретная — показать те войны и битвы, в которых стратегия и тактика скифов проявилась особенно ярко. Тому, кто хочет подробно узнать о повседневной жизни, обычаях и истории этого великого народа, есть смысл прочитать книгу С. В. Алексеева и А. А. Инкова «Скифы: исчезнувшие владыки степей» — там все описано ясно и доступно. А что касается данной работы, то в некоторых главах мне показалось необходимым более подробно рассказать о тех царях и полководцах, которые воевали со скифами, и дать краткое описание вооружения и тактики их армий. Это было сделано для того, чтобы стало более понятно, с кем же пришлось иметь дело легендарному народу и почему их победы произвели столь яркое впечатление на современников и потомков.

Кто рассказал потомкам о скифах

Наиболее полную информацию о жизни, обычаях и истории скифов мы получили от двух античных авторов — Геродота из Галикарнаса (484–425 до н. э.) и Марка Юниана Юстина (III в. н. э.). Город Галикарнас (Бодрум), основанный дорийцами в Малой Азии, был родиной «отца истории», там и в наши дни, у северной стены замка Святого Петра, стоит ему памятник — Великий грек изваян в полный рост и сжимает в руке свиток. Геродот вел активную политическую жизнь, был изгнан из города, некоторое время жил на острове Самос, а затем отправился путешествовать по миру. Он побывал в Египте, Ассирии, Вавилоне, Малой Азии, Северном Причерноморье, Фракии, исколесил Балканский полуостров от Пелопоннеса до Македонии. Одновременно он начинает работу над своей «Историей», потому что когда примерно в 446 г. до н. э. он появляется в Афинах, то уже читает отрывки из нее гражданам города. Но его неугомонная натура не может усидеть на месте, и в 444 г. до н. э. он отправляется в Южную Италию, где принимает участие в основании колонии Фурии.

Труд Геродота «История» является не просто хроникой изложения исторических событий, в нем приведена масса сведений по географии, этнографии, рассматриваются многие мифологические события. Его «История» как бы подразделяется на две части — в первой рассказывается об истории и географии стран Малой Азии, Ближнего Востока и Северного Причерноморья, а также история возвышения персидских царей. Вторая же половина труда посвящена изложению Греко-персидских войн, от Марафона до битвы при Платеях. Рассказ о Скифии он помещает в четвертой книге под названием «Мельпомена» и рассказывает об обычаях, верованиях и быте этого народа в контексте похода персидского царя Дария I. Любопытен сам подход историка к теме скифов — невзирая на оголтелый национализм своих соотечественников, к этому народу он старается подойти более-менее объективно, выделяя его на фоне остальных «варваров».

Другой важный источник — это Марк Юниан Юстин, римский историк, автор извлечения из не дошедшего до нас обширного исторического труда в 44 книгах более раннего римского историка I века Помпея Трога, под заглавием «История Филиппа» («Historiae Philippicae»). Это сочинение посвящено отцу Александра, македонскому царю Филиппу. Извлечение Юстина содержит обзор всемирной истории, но основное внимание он уделяет македонской, от мифических времен до I века до н. э. Повествование Юстина отличается простотой и доступностью изложения, заключает в себе много интересного, но не следует тщательной хронологической последовательности событий. Юстин, подвергнув труд Помпея Трога основательной переработке, подобно Плутарху, заостряет главное внимание на описании наиболее занимательных и поучительных фактов, часто недостоверных, но передающих колорит эпохи. Ценность этой работы трудно переоценить, т. к. она доносит уникальную информацию, которую невозможно найти у других авторов. И что для нас самое главное, он также уделяет внимание скифам и именно у него мы находим те ценнейшие сведения, о которых Геродот не знал или не нашел нужным упомянуть. Это прежде всего касается похода Кира Великого против «азиатских» скифов, когда автор дает четкую привязку к местности, где состоялось последнее сражение легендарного завоевателя. Помимо этого, Юстин сообщает некоторые факты из их древней истории, например, он донес до нас версию Помпея Трога о большей древности скифов по отношению к египтянам, назвал имена первых скифских царей и указал на связанные с ними исторические события.

Также сведения о скифах есть в сочинении римского историка Орозия Павла (380–420 н. э.) «История против язычников в 7 книгах», которое охватывает события с древнейших времен до 417 г. н. э. Но дело в том, что при написании своего произведения историк пользовался как источником работой Юстина, и его сведения во многом дублируют сообщения из «Истории Филиппа».

Ценнейшие известия о географии и истории Северного Причерноморья находятся в работе греческого историка и географа Страбона (64–24 до н. э.). Его «История» до наших дней не дошла, а вот «География» в 17 книгах сохранилась почти полностью. Сам ученый был родом из Амасьи, города, где проживали цари Понта, а его родственники входили в ближайшее окружение последнего великого эллинистического правителя — Митридата VI Евпатора. Во время войн царя с Римом один из предков географа перебежал на их сторону, и в итоге он сам и его потомки имели римское гражданство. Для изучения скифов интерес представляет VII книга его «Географии» (Истр, Германия, Таврика, Скифия), где ученый рассказывает о Тавриде и окружающих ее народах. Помимо географических и этнографических данных, в разделе встречаются и исторические сведения, которые отсутствуют в других источниках — например, о походах понтийского стратега Диофанта против скифов.

Подробные сведения о войне скифов с Александром Македонским мы находим у двух римских историков — Арриана и Курция Руфа. Это тот самый Арриан, который написал «Анабасис Александра» и был римским наместником в Каппадокии в 131–137 гг. н. э., зарекомендовав себя грамотным полководцем и разумным администратором. Родился Луций Флавий Арриан, древнеримский историк и географ, между 87 и 90 годами, умер между 169 и 180 годами н. э. Уроженец города Никомедия в Малой Азии (Измит), он занимал ряд высших должностей в Римской империи. Арриан написал исторические трактаты, например, об Индии, о жизни и походах Александра Македонского; любитель псовой охоты, он написал книгу «Об охоте». Но для нас представляет интерес книга четвертая «Анабасиса Александра», в которой автор рассказывает о сражении на реке Яксарт, где македонский базилевс сразился со скифами в открытом бою, а также описание битвы на берегах реки Политимет, где согдийский полководец Спитамен, командуя союзными отрядами скифов, наголову разгромил македонское войско. Несомненный интерес по интересующей теме представляют еще две его работы — «Тактика» (Тактическое искусство) и «Диспозиция против аланов».

Прекрасно дополняет сведения, которые сообщает Арриан, работа римского историка I в. н. э. Квинта Курция Руфа «История Александра Великого Македонского». «История» была написана в 10 томах, а сохранились тома III–X. Две первые книги, в которых, предположительно, излагались события от воцарения Александра до его похода в глубь Малой Азии, утрачены. Нас же интересует книга VII, в которой описывается Среднеазиатский поход Великого Македонца. В отличие от Арриана, Курций Руф приводит сведения не только о самих боевых действиях, а рассказывает о тактике скифов, некоторых их обычаях, и также сообщает такие подробности их противостояния с македонцами, о которых не упоминает Арриан. Правда, иногда он ошибается и путается в событиях, но при сопоставлении его работы с трудом Арриана мы получаем довольно ясную картину происходившего.

Сообщения о противостоянии «европейских» и «азиатских» скифов с армиями персидских царей Кира Великого и Дария I есть в «Военных хитростях» Полиена — уроженца Македонии, который делал карьеру адвоката в Риме в царствование Марка Аврелия. Это сочинение представляет не только образцы военных хитростей, но также известных исторических случаев из военной и политической истории Древнего мира. Сведения, приводимые Полиеном, очевидно, собраны автором из самых разных, не дошедших до нас источников и потому представляют большой интерес — примером может служить история о сарматском набеге на резиденцию скифского царя.

Определенную ценность представляет сочинение греческого писателя-сатирика Лукиана из сирийского города Самосаты (120–180 н. э.) «Токсарид или дружба». Хорошо образованный, практиковавший адвокатом в Антиохии на Оронте и много путешествовавший, Лукиан изучал право в Афинах, а в зрелые годы стал прокуратором Египта. Наследие Лукиана довольно обширно и включает философские диалоги, сатиры, биографии и романы приключений и путешествий. Автор смело и едко высмеивает как уходившее язычество, так и наступающее на него христианство, а также откровенно потешается над мифологическими образами. В «Токсариде», построенном в форме диалога и состоящем из двух циклов, рассказывается о подвигах во имя дружбы. Первый цикл посвящен грекам, второй — скифам, и по своему характеру он гораздо более мрачный и трагический, чем первый. Но он интересен тем, что автор пытается показать скифов как людей, ничем по своей сути не отличавшихся от «просвещенных» эллинов, а в некоторых случаях даже превосходящих своих более цивилизованных собратьев. Лукиан показывает также страшные картины нашествия сарматов на исконные земли скифов и тот отчаянный отпор, который они давали захватчикам. Таким образом, можно сделать вывод о том, что история скифов довольно неплохо освещена в античной традиции, и им повезло в этом отношении гораздо больше, чем некоторым другим народам.

Кровавый пролог

Тактика и вооружение

Самое интересное, что просвещенные греки, очень нетерпимо относившиеся к варварам вообще и испытывающие к ним неприкрытое презрение, проявляли снисходительность именно к скифам — факт сам по себе довольно примечательный. Писавший историю Александра Великого, римский историк Курций Руф активно использовал греческие источники и оставил довольно любопытное замечание об этом кочевом народе. «Скифы, в отличие от остальных варваров, имеют разум не грубый и не чуждый культуре. Говорят, что некоторым из них доступна и мудрость, в какой мере она может быть у племени, не расстающегося с оружием». А вот что о них пишет другой античный автор — Лукиан из Самосаты: «Действительно скифы были не только искусными стрелками из лука, не только превосходили других в воинском деле, но умели также убеждать своей речью». Одним словом, выделялись на фоне остальных.

Если исходить из работ античных историков, то территория, которую они называют Скифией, занимала огромные пространства — степи от нижнего течения Дуная, Северного Причерноморья, Крыма и Дона, далее на восток. А там, на территории современных Казахстана, Туркестана и Узбекистана, обитали племена скифов, которых азиатские народы, в частности персы, называли саками. Историки античности называли их «азиатскими скифами», а вот те же персы скифов, живших в европейской части, называли «заморскими». Курций Руф дает приблизительное описание Скифии в тех пределах, какой она представлялась людям той эпохи, всячески подчеркивая идентичность как «европейских» так и «азиатских» скифов. «Танаис (Дон) отделяет бактрийцев от скифов, называемых европейскими. Кроме того, он является рубежом Азии и Европы. Племя скифов, находясь недалеко от Фракии, распространяется на восток и на север, но не граничит с сарматами, как некоторые полагали, а составляет их часть. Они занимают еще и другую область, прямо лежащую за Истром (Дунаем), и в то же время граничат с Бактрией, с крайними пределами Азии. Они населяют земли, находящиеся на севере; далее начинаются дремучие леса и обширные безлюдные края; те же, что располагаются вдоль Танаиса (Дона) и Бактра, носят на себе следы одинаковой культуры». Но вот что занятно, — описывая войну Александра Великого с племенами саков, он реку Яксарт (Сырдарья) тоже называет Танаисом (Доном), считая, что это одна и та же река, и пребывая в полной уверенности, что так оно в действительности и есть. Это видно из той фразы, которую римский историк приписывает скифским послам во время переговоров с македонским царем. «Впрочем, ты будешь иметь в нас стражей Азии и Европы; если бы нас не отделял Танаис (Яксарт), мы соприкасались бы с Бактрией; за Танаисом (Доном) мы населяем земли вплоть до Фракии; а с Фракией, говорят, граничит Македония. Мы соседи обеих твоих империй, подумай, кого ты хотел бы в нас иметь, врагов или друзей». Таким образом, мы видим, что территория, занимаемая этими племенами, была поистине огромной: «Но теперь установлено, что скифские племена жили в Средней Азии, на территории современного Казахстана, и были известны под именем массагетов; европейские скифы жили в прикаспийских и в причерноморских степях и на территории, которую в настоящее время занимают Венгрия, Румыния и Болгария» (Е. А. Разин).

Геродот пишет, что скифы, которые проживали в европейской части, называли себя «сколоты» и были разделены на несколько племен — паралаты, авхаты, траспии и катиары. Из его же сообщения мы видим, что главенствующее положение занимали племена «царских скифов», чьи владения находились восточнее остальных — в крымских и донских степях. Племена скифов кочевали вплоть до Борисфена (Днепра), а на его правом берегу жили племена каллипидов, алазонов и скифов-пахарей, которые в отличие от своих кочевых сородичей занимались земледелием, на что и указал греческий историк. «Ближе всего от торговой гавани борисфенитов (Ольвия) обитают каллипиды — эллинские скифы; за ними идет другое племя под названием ализоны. Они наряду с каллипидами ведут одинаковый образ жизни с остальными скифами, однако сеют и питаются хлебом, луком, чесноком, чечевицей и просом. Севернее ализонов живут скифы-земледельцы. Они сеют зерно не для собственного пропитания, а на продажу». Торговали же они в первую очередь с греками, и отношения между двумя народами были довольно тесными — например, скифы служили в Афинах в качестве стражи. В отличие от «европейских» скифов, которые имели очень крепкие связи с греческими колониями в Северном Причерноморье, их «азиатские» собратья таких контактов не имели. Именно это имел в виду один из их вождей, когда говорил Александру Великому: «Я слышал, что скифские пустыни даже вошли у греков в поговорки. А мы охотнее бродим по местам пустынным и не тронутым культурой, чем по городам и плодоносным полям». И, по мнению тех же эллинов, они являлись более дикими, чем их живущие на западе собратья. Но об «азиатских» скифах разговор будет отдельный, а теперь пора рассмотреть вооружение и тактику этого легендарного народа.

* * *

Когда заходит речь о скифских воинах, то перед глазами сразу же появляется конный лучник, который, развернувшись в седле, поражает стрелой противника — «скифский выстрел» так поражал воображение современников, что они недаром дали ему такое название. Лук всегда был главным оружием этого народа, и именно благодаря ему были одержаны все знаменитые скифские победы. Самым распространенным был короткий лук, 70–80 см в длину, эффективное поражение цели достигало 40 м, а максимальная дальность стрельбы около 120 м. Но помимо коротких луков, скифы использовали и длинные луки, около 127 см — в пользу этого утверждения говорит то, что сами стрелы были разной длинны. Е. В. Черненко, в своей книге «Скифские лучники», указывал, что «длина скифских стрел колебалась от 42,0 см до 85,0 см. Древки были гладкие, отшлифованные, оканчивающиеся небольшим расширением, образующим ушко с выемкой для тетивы. Окраска древков представляла собой чередование полос: красных, черных, белых, желтых». Вес стрел колебался от 15 до 25 г, в колчан их влезало примерно 200 штук, что засвидетельствовано археологическими раскопками — в одном из курганов был найден горит, в котором лежало около 180 наконечников. Менее состоятельные воины образовывали легкую конницу. Лучники не имели тяжелых доспехов, кроме луков они были вооружены копьями, дротиками и акинаками. Акинак — короткий скифский меч с клинком длиной от 40 до 60 см, которым этот народ владел весьма искусно, причем многие бойцы сражались, имея в каждой руке по мечу. Из доспехов воины легкой кавалерии носили простые кожаные панцири или же кожаные, усиленные металлом в виде бронзовых блях и пластин. Широкое распространение получили также защитные боевые пояса, которые в свою очередь делились на простые, изготовленные из кожи, и пояса с пластинчатым металлическим набором. «Головным убором, в какой-то мере защищавшим голову рядовых воинов, была известная по многочисленным изображениям кожаная, войлочная или меховая шапка-башлык, которая могла быть дополнительно укреплена металлическим набором» (Е. В. Черненко).

«Стрелой мы поражаем врагов издали, а копьем — вблизи» — так сказали их вожди Александру Великому о своей тактике боя. Каждый из скифов являлся воином, его принадлежность к определенному роду войск зависела от имущественного положения и статуса. Главной ударной силой этого народа являлась тяжелая конница, соответственным являлось и ее вооружение. «Так же и коням они надевают медные панцири, как нагрудники», — рассказывает Геродот об этих войсках. Их главным оружием было тяжелое копье, длиной до 1,65 м. иногда она достигала 3,2 м, что и было установлено в результате археологических раскопок погребальных курганов на территории, где проживали скифы. Нет никаких сомнений, что эти погребения являлись местом захоронения племенной знати, о чем можно судить по сделанным находкам — на их основании можно представить, как выглядел воин скифской тяжелой кавалерии. Как уже отмечалось выше, конь тоже был прикрыт доспехами, а наездника защищали бронзовый шлем, панцирь и панцирные штаны — вооружен он был копьем, мечом и луком, многие использовали для ближнего боя секиры, а в качестве средства защиты еще и щит. Именно эти тяжеловооруженные всадники и явились предтечей знаменитых парфянских катафрактариев, которые по праву считались лучшей тяжелой конницей Древнего мира.

Панцири всадников тяжелой кавалерии подразделялись на два вида — пластинчатые и напоминающие кирасы. Пластинчатые доспехи изготавливались из кожи, которая укреплялась рядами наложенных пластин из кости, бронзы и железа. Что характерно, количество бронзовых панцирей было невелико, большую часть делали из железа, которое стало главным материалом для изготовления пластин, которые вырезались из металла ножницами или вырубались зубилом. Для украшения часть железных пластин покрывали золотом, бронзовые же тщательно полировали, создавая иллюзию, что доспехи позолочены. Е. В. Черненко отмечал, что «покрытие кожаной основы, панциря металлическим набором, лежащим в несколько слоев, удачное размещение его пластин обеспечивали высокую надежность доспеха. Панцирь мог спасти воина от удара стрелы или копья со значительного расстояния, несколько ослабить силу удара акинаком или копьем с близкого». Однако сильный копейный удар мог пробить и панцирь, но это могло произойти лишь при прямом столкновении двух закованных в доспехи всадников. Наглядный пример подобного поединка мы находим у Ксенофонта в его «Анабасисе», где во время битвы при Кунаксе встретились царь Артаксеркс и претендент на трон, его младший брат Кир. «Кир увидел царя с его многочисленным окружением и сразу же, не удержавшись, воскликнул: «Я вижу его!» — и ринулся на Артаксеркса, поразил его в грудь и ранил сквозь панцирь». Удар явно был страшной силы и мог быть нанесен только во время кавалерийской атаки на быстро мчавшемся коне — в противном случае вряд ли царский панцирь был бы пробит. Очень интересное наблюдение о защитном вооружении скифов делает Е. В. Черненко в своей работе «Скифский доспех»: «Следует отметить также то обстоятельство, что наборный панцирь имел бо́льшую степень надежности, чем кираса. Несмотря на то, что каждая отдельная пластина набора была тоньше, чем кираса, продуманная система размещения чешуи на основе приводила к тому, что в любом месте доспеха образовывался слой из трех-четырех пластин. Если при ношении кирасы сила нанесенного по ней удара почти вся сосредоточивалась в самой точке удара, то удар по наборному панцирю в значительной степени распространялся на соседние части доспеха. Кроме того, его сила во многом ослабевала при разрушении выгнутых пластин, гасилась за счет упругости основы и тела».

Но кроме защитных функций у подобных доспехов должно было быть еще одно немаловажное качество — поскольку все скифы были прирожденными стрелками из лука, то и панцирь не должен был сковывать их движения. Стрельба из лука требует достаточной подвижности, и подобный пластинчатый доспех ее обеспечивал, хотя большое количество панцирей изготавливалось с длинными рукавами. Одним словом, надежно и практично.

Шлемы скифы изготавливали из бронзы: они были простыми, полукруглой формы и с вырезом для лица — но наряду с коваными встречаются и набранные из чешуи и пластин. В дальнейшем среди скифов получают широкое распространение шлемы других народов, в частности греков и фракийцев — аттические, халкидские и коринфские, которые завозились к ним от соседей. Простые воины позволить себе подобной роскоши не могли, а вот аристократам это было вполне по средствам, что и подтвердили многочисленные археологические находки.

Теперь о другом важнейшем элементе защиты — щитах. Они изготавливались из дерева, но были и сплетенные из лозы, наподобие тех, которые использовали персы. Щиты обшивались толстой кожей, но встречались и такие, поверхность которых покрывали сплошной бронзовой или железной пластиной. Был и особый род щитов — щиты с панцирным покрытием, поверхность которых была защищена металлическими пластинами или железной чешуей. Таким образом, мы видим, что скифы обладали прекрасно вооруженной и защищенной тяжелой кавалерией — другое дело, что она не являлась достаточно многочисленной по сравнению с легковооруженными наездниками.

А теперь несколько слов о знаменах — какая же армия без знамен? К счастью, до наших дней дошли трактаты военачальника и историка Флавия Арриана — «Тактика» (Тактическое искусство)» и «Диспозиция против аланов», в которых он рассказывает об общественном строе и боевом искусстве народов Причерноморья. Вот он-то и оставил подробное описание знамен, под которыми сражались скифы: «Скифские военные значки представляют собой драконов, развевающихся на шестах соответствующей длины. Они сшиваются из цветных лоскутьев, причем головы и все тело вплоть до хвостов делаются наподобие змеиных, как только можно представить страшнее. Выдумка состоит в следующем. Когда кони стоят смирно, видны только разноцветные лоскутья, свешивающиеся вниз, но при движении они от ветра надуваются так, что делаются очень похожими на этих животных (драконов) и при быстром движении даже издают свист от сильного дуновения, проходящего сквозь них. Эти значки не только своим видом причиняют удовольствие или ужас, но и полезны и для различения атаки, и для того, чтобы разные отряды не нападали один на другой».

Ну и, наконец, о пехоте — без нее ни одна армия мира не может вести боевые действия, какой бы тактики и стратегии она ни придерживалась. У скифов она первоначально выполняла явно вспомогательную роль, но со временем ее значение постепенно возрастало — судя по всему, во время войн с Митридатом скифы пытались использовать ее в борьбе с фалангой, одной конницей против этого строя воевать сложно, хотя и возможно. К тому же в связи со строительством в это время большого количества фортификационных сооружений и перехода к обороне от вторжений сарматов скифским вождям приходилось волей-неволей заботиться о создании боеспособной пехоты. Блестящую характеристику этого рода войск у скифов дал Е. В. Черненко: «Вооружение пехоты, очевидно, было весьма разнообразным, без характерного комплекта. Сражались пехотинцы буквально тем, что под руку попадется. Доспехами им служила кожаная и войлочная одежда. Так, остроконечная скифская шапка, изготовленная из шкуры или войлока, выполняла роль шлема. Даже в погребениях рядовых членов общин, образующих пехоту, нет оружия». Лучше не скажешь, и теперь есть смысл посмотреть, какую стратегию и тактику использовал этот легендарный народ.

* * *

«Одинаково стремительно мы преследуем и бежим» — это снова цитата из разговора скифских вождей с Александром Македонским, которую приводит Курций Руф. На мой взгляд, именно она отражает суть скифского взгляда на ведение боевых действий — стремительный отход, и когда противник утратил бдительность, не менее стремительная атака. Измотать противника, по возможности как можно больше ослабить его перед решающим столкновением, подвести под удар свежих сил, а потом обрушиться всей мощью и уничтожить врага — вот главные составляющие скифских побед. Использовать условия местности и климатические условия, вести войну исходя из того, что ты можешь отступать сколько угодно и куда угодно, диктуя при этом противнику свои условия и навязывая свою волю, хотя он, вероятно, в начале и не будет об этом подозревать. Это будет повторяться с завидной регулярностью и приводить к великим победам скифского оружия, но только до тех пор, пока их территория значительно не сократится и они не смогут позволить себе вести ту маневренную войну, к которой привыкли. Но это будет не скоро, а изначально скифские воины были грозой великих царей, а сама их земля считалась могилой завоевателей. Примечателен ответ царя Иданфирса, который тот дал персидскому царю Дарию I, объясняя суть скифской войны: «У нас ведь нет ни городов, ни обработанной земли. Мы не боимся их разорения и опустошения и поэтому не вступили в бой с вами немедленно… Но до тех пор, пока нам не заблагорассудится, мы не вступим в бой с вами» (Геродот). Созвучную мысль высказывает и историк Юстин, подчеркивая, что «народ скифский суров и в труде и на войне, телом невероятно силен; он не ищет ничего, что грозит утратой, а победив, не хочет ничего, кроме славы».

Очень точно охарактеризовал сущность скифской стратегии Геродот: «Среди всех известных нам народов только скифы обладают одним, но зато самым важным для человеческой жизни искусством. Оно состоит в том, что ни одному врагу, напавшему на их страну, они не дают спастись; и никто не может их настичь, если только сами они не допустят этого. Ведь у скифов нет ни городов, ни укреплений, и свои жилища они возят с собой. Все они конные лучники и промышляют не земледелием, а скотоводством; их жилища — в кибитках. Как же такому народу не быть неодолимым и неприступным?» Е. А. Разин в «Истории военного искусства» отмечал, что «стратегия скифов характеризуется правильной оценкой соотношения сил и стремлением изменить его в свою пользу. При наличии численного превосходства врага скифы не вступали в бой, а преднамеренно отступали в глубь своей территории. Лишь после того как враг был деморализован и ослаблен, скифы стремились отрезать ему пути отступления, а затем окружить и уничтожить. Таким образом, скифы одни из первых применили стратегическое отступление для изменения соотношения сил в свою пользу». Одним царям в войнах с этим народом повезет больше, другим меньше, но как ни странно, желание одолеть скифов у великих правителей будет присутствовать всегда, их словно магнитом будут притягивать эти земли. Ну а скифы, несмотря ни на что, будут сражаться героически, и слава их переживет века — многие народы канут в Лету и о них просто забудут, а вот память о великих воинах степей жива и сегодня.

* * *

О воинских традициях этого народа блестяще написал Геродот, и есть смысл его процитировать: «Военные обычаи скифов следующие. Когда скиф убивает первого врага, он пьет его кровь. Головы всех убитых им в бою скифский воин приносит царю. Ведь только принесший голову врага получает свою долю добычи, а иначе — нет. Кожу с головы сдирают следующим образом: на голове делают кругом надрез около ушей, затем хватают за волосы и вытряхивают голову из кожи. Потом кожу очищают от мяса бычьим ребром и мнут ее руками. Выделанной кожей скифский воин пользуется как полотенцем для рук, привязывает к уздечке своего коня и гордо щеголяет ею. У кого больше всего таких кожаных полотенец, тот считается самым доблестным мужем. Иные даже делают из содранной кожи плащи, сшивая их как козьи шкуры. Другие из содранной вместе с ногтями с правой руки вражеских трупов кожи изготовляют чехлы для своих колчанов. Человеческая кожа действительно толста и блестяща и блестит ярче почти всякой иной. Многие скифы, наконец, сдирают всю кожу с вражеского трупа, натягивают ее на доски и затем возят ее с собой на конях… Таковы военные обычаи скифов. С головами же врагов (но не всех, а только самых лютых) они поступают так. Сначала отпиливают черепа до бровей и вычищают. Бедняк обтягивает череп только снаружи сыромятной воловьей кожей и в таком виде пользуется им. Богатые же люди сперва обтягивают череп снаружи сыромятной кожей, а затем еще покрывают внутри позолотой и употребляют вместо чаши». Недаром боялись враги этих свирепых воинов — слухи об их традициях и обычаях ходили по всему Древнему миру, и по возможности все старались избежать вооруженных столкновений с ними. За исключением Великих царей и воителей, которые свято уверовали в свою неуязвимость и стремились увенчать себя лаврами победителя непобедимых скифов. А теперь посмотрим, когда этот народ впервые явил себя миру и громко заявил об этом на международной арене.

Походы в Азию

Вторжение скифских племен в Северное Причерноморье и изгнание правивших там долгое время киммерийцев явилось прологом к их нашествию в Азию. Именно с этого времени — VIII в. до н. э. — они становятся известны в Древнем мире как грозная военная сила, с которой необходимо считаться правителям соседних держав. Вторжение киммерийцев в Малую Азию было вызвано тем, что, не сумев противостоять натиску скифских орд, они были вынуждены спасаться бегством на юг, сметая всех на своем пути — «Спасаясь бегством от скифов в Азию, киммерийцы, как известно, заняли полуостров там, где ныне эллинский город Синопа». Для жителей Закавказья и малоазийского региона это нашествие стало сущим бедствием, но они и не подозревали, что грядет еще более страшная беда. В 70-х гг. VII в. до н. э. полчища новых захватчиков — скифов — через Дербентский проход вторглись на территории Мидии, Сирии, Палестины, вступили в контакт с Египтом и целых 28 лет терроризировали эту громадную территорию, основав в Закавказье собственное полукочевое государственное образование, известное на Древнем Востоке как царство Ишкуза. По сообщению готского историка Иордана, после попытки скифского царя Танаузиса (Танай у Юстина), «многие победители из его войска, обозрев подчиненные провинции во всем их могучем плодородии, покинули боевые отряды своего племени и по собственному желанию поселились в разных областях Азии». В принципе можно говорить о том, что нашествие скифов не было таким организованным и спланированным мероприятием, как вторжение монгольской орды, произошло оно в основном стихийно, и многие их отряды продолжали в течение долгого времени проникать в Азию Прикаспийским путем. Геродот четко указал причину появления в регионе новых завоевателей, и его наблюдение подтверждает, что в какой-то степени они оказались там случайно — «Скифы вытеснили киммерийцев из Европы и преследовали их в Азии». Если бы киммерийцы избрали для отступления другой маршрут, то возможно, что на Ближнем Востоке об их победителях так бы никто и не узнал, но случилось то, что случилось. Для соседних народов наступили черные дни, ибо не было в то время силы, которая смогла бы остановить захватчиков и положить предел их грабительским устремлениям. «28 лет владычествовали скифы в Азии и своей наглостью и бесчинствомпривели все там в полное расстройство. Ведь, помимо того что они собирали с каждого народа установленную дань, скифы еще разъезжали по стране и грабили все, что попадалось» (Геродот). Зато Юстин приводит совершенно фантастические данные о происходящих событиях: «Повернув обратно (из Египта), скифы покорили Азию, сделали ее своей данницей, но обложили ее умеренной податью, скорее в знак своего владычества над ней, чем в знак вознаграждения за победы. На покорение Азии скифы потратили 15 лет… В течение 1500 лет платила Азия дань скифам. Прекратил выплату дани царь ассирийский Нин». Сразу отмечу, что Азию скифы покорили до похода на Египет, да и насчет умеренной подати терзают смутные сомнения, обычно, если кочевые народы дорываются до более развитых цивилизаций, то ни о какой умеренности не может быть и речи! Все с точностью до наоборот. Цифра 1500 лет, на мой взгляд, в комментариях вообще не нуждается, да и прекративший платить дань ассирийский царь Нин выглядит довольно забавно — это не что иное, как сокращенное название столицы Ассирийской державы Ниневии. Сами же ассирийцы к изгнанию скифов из региона вообще никакого отношения не имели, это сделали, как увидим в дальнейшем, совершенно другие люди.

За все время существования этого царства скифы вели боевые действия против Мидии, Ассирии, Лидии и Нововавилонского царства, а как наемники они были востребованы по всему Ближнему Востоку и Малой Азии. Вступая поочередно в союз с ведущими державами региона, скифы развили бурную внешнеполитическую деятельность, сражаясь где угодно и с кем угодно, а когда их союзники очень усиливались, они тут же заключали договор с недавними врагами и начинали громить бывших союзников. Примером подобной политики может служить то, что, воюя с Ассирийской державой, скифы в дальнейшем заключают с ней союз, направленный против киммерийцев и других ее соседей, а в дальнейшем начинают оказывать помощь мидянам, восставшим против ассирийского господства. В середине VII в. до н. э. скифы становятся ведущей военной силой в Азии, мидийский царь полностью послушен их воле и является союзником, а для Ассирии наступают последние дни. Под ударами скифских и мидийских войск военный разгром этого хищника становится свершившимся фактом, и вскоре эта держава исчезает с политической карты Древнего мира.

Но самим скифам этот крупный успех вышел боком — после гибели Ассирии необычайно усиливается Мидийское царство, чей правитель, талантливый военный и государственный деятель Киаксар, начинает тяготиться своей зависимостью от северных пришельцев. Вся его последующая деятельность будет направлена на освобождение от этой позорной зависимости и в итоге увенчается блестящим успехом. С этого времени роль скифов в политической жизни Малой Азии и Ближнего Востока резко снижается, упоминания о Скифском царстве в Закавказье исчезают из источников, а сами грозные воины, переполошившие весь Древний Восток, частично оседают в регионе, ассимилировавшись с местным населением. Другие начинают обратную миграцию в Северное Причерноморье и на Северный Кавказ, в южнорусские степи, где и образуется та самая легендарная Скифия, о которой нам известно из трудов античных авторов. Таким образом, деятельность скифов в Азии заканчивается в начале VI в. до н. э., и, вернувшись из дальних походов, они начинают создавать центр своего государства в низовьях Борисфена (Днепра). Для этого народа наступала новая эпоха.

* * *

Большой интерес представляют взаимоотношения скифов с величайшей державой Древнего Востока — Египтом, хотя сведения источников здесь довольно путаны и частично расходятся. Вот что об этом пишет «отец истории»: «Затем скифы пошли на Египет. На пути туда в Сирии Палестинской скифов встретил Псамметих, египетский царь, с дарами и просьбами склонил завоевателей не идти дальше. Возвращаясь назад, скифы прибыли в сирийский город Аскалон. Большая часть скифского войска прошла мимо, не причинив городу вреда, и только несколько отсталых воинов разграбили святилище Афродиты Урании». А вот историк Юстин дает несколько иную картину событий, которая в корне отличается от Геродотовой: «Первым, кто объявил скифам войну, был египетский царь Везосис. Предварительно он направил к ним послов с требованием покорности. Но скифы, заранее узнав от соседей о приближении царя, ответили послам, что глава столь богатого народа безрассудно начинает войну против нищих, между тем как ему следовало бы скорее опасаться нападения на свою собственную страну, ведь исход войны сомнителен, победа не принесет выгоды, а ущерб налицо. Поэтому скифы вовсе не намерены ждать, когда враги доберутся до них, и так как они могут получить от врагов гораздо больше, чем враги от них, то они сами пойдут навстречу добыче. Сказано — сделано. Царь, узнав, что враги приближаются с такой быстротой, бежал, покинув свое войско со всем заготовленным для войны, и в страхе укрылся в своем царстве. Вторжению скифов в Египет помешали болота». Информация о походе Везосиса есть и у Орозия, но он ее явно заимствовал у Юстина, зато совершенно неожиданно рассказ об этих событиях мы встречаем у готского историка Иордана в его книге «О поисхождении и деяниях гетов». Правда, он считал, что скифы являются не кем иным, как готами, потому они и удостоились места на страницах его труда. Вот что он поведал потомкам: «И вот, когда готы жили там, ринулся на них войною Весозис, царь египетский; у готов был тогда королем Танаузис (Танай). На реке Фазисе (Рион в Закавказье), откуда в изобилии происходят фазийские птицы для пиров владык во всем мире, Танаузис, готский король, встретился с Весозисом, царем египетским, и, жестоко его поражая, преследовал до Египта; если бы не воспрепятствовало течение непереходимой реки Нила и укрепления, которые Весозис приказал некогда воздвигнуть для себя по причине набегов эфиопов, то Танаузис прикончил бы его там же, в его стране. Когда же он, не имея никакой возможности нанести ему, засевшему там, вред, возвращался обратно, то покорил себе чуть ли не всю Азию, принудив покоренных платить дань Сорну, царю мидян, который тогда был дорогим ему другом».

Прежде всего, надо определиться с именем царя Египта, который вступил в противостояние с кочевниками, и Геродот это имя указывает — Псамметих, царь 26-й династии, правивший в 664–610 гг. до н. э. Этот правитель был личностью выдающейся во всех отношениях, ему удалось после долгих лет раздробленности вновь объединить страну под единой властью, поднять экономику и создать мощную боеспособную армию, ядро которой составляли наемники из Ионической Греции. Исходя из сложившейся на Ближнем Востоке ситуации, когда рушилась власть Ассирии и устанавливались новые международные отношения, Псамметих начал военную экспансию в Палестине, где в итоге и столкнулся с пришедшими с севера кочевниками. Скифские отряды прорвались сквозь ассирийские земли и около 625 г. до н. э. вступили в соприкосновение с египетскими войсками.

А теперь о том, кто же такой царь Везосис, откуда он взялся и о его борьбе со скифами. Дело в том, что сей персонаж — личность мифическая, является плодом творчества позднеантичной римской историографии, кочуя из произведения в произведение. В наши дни считается, что Везосис — искаженное имя египетского фараона Сесостриса, но дело все в том, что и последний является такой же легендарной и мифической личностью. Сесострис — имя собирательное, ему приписываются вполне реальные деяния других исторических персонажей из египетской истории, но помимо этого он стал героем многих вымышленных сюжетов, например завоевания Европы и Персии египтянами. Реальным же прототипом Сесостриса был фараон Сенусерт III, правивший приблизительно аж в 1872–1853 гг. до н. э., из XII династии в эпоху Среднего царства, и не имевший к скифам абсолютно никакого отношения. Но вот если вместо всех этих легендарных имен правителей Египта поставить имя Псамметих, то нарисуется довольно ясная картина.

Из источников видно, что к войне с неизвестным врагом Египет был готов, ведь его армия не один год вела боевые действия в Палестине. Версия Геродота о том, что Псамметих решил без боя откупаться от скифов дарами, располагая сильнейшей армией в регионе, вряд ли состоятельна, к тому же на Египет явно шли не все скифские орды, оказавшиеся на Востоке. Да и в изложении Юстина события выглядят, мягко говоря, довольно странно: «Царь, узнав, что враги приближаются с такой быстротой, бежал, покинув свое войско со всем заготовленным для войны, и в страхе укрылся в своем царстве». С чего бы это победоносному правителю, который готов к войне, бросать свое войско на произвол судьбы и бежать в Египет, чтобы спрятаться там от нашествия? Врага лучше встречать на чужой территории, не допуская разорения своей, и Псамметих, судя по всему, так и хотел поступить. Другое дело, если бы он так поступил после неудачного сражения, тогда все встает на свои места, и никаким нестыковкам нет места. А судя по всему, сражение было, и окончилось оно для египтян неудачно, после чего и последовало отступление в Египет, о чем есть информация у Иордана. А дальше и Юстин, и Иордан сходятся в том, что именно невозможность форсировать Нил явилась причиной того, что вторжение в страну пирамид не состоялось. Скифы не первые и не последние, кому не удалось преодолеть эту водную преграду, к тому же вдоль реки египетские военачальники возвели укрепления. Вот тут-то самое время и отправить Псамметиху дары скифским вождям и начать вести переговоры о прекращении боевых действий, а у тех появляется возможность сохранить лицо и ввиду невозможности прорваться на территорию страны с почетом отступить. Вряд ли правители скифов упустили бы момент разграбить египетские земли — если бы у них была такая возможность, их бы никакие подарки и выкупы не остановили, это была капля в море, по сравнению с тем, чем они могли завладеть. Но форсировать Нил не удалось, а потому, получив дары и откуп, кочевники убрались обратно на север, через Палестину и Сирию. А что касается самого Псамметиха, то он умер своей смертью, процарствовав 54 года и оставив своему наследнику страну в мире и процветании.

* * *

Пожалуй, первые, кто всерьез столкнулся со скифами и в полной мере оценил исходившую от них опасность, были мидийцы и Киаксар (Увахшатра), царь Мидии в 625–585 гг. до н. э. Этот правитель был действительно незаурядной личностью, прекрасным администратором и толковым военачальником, человеком, который вывел свою страну на ведущие позиции в Азии. Именно он провел реформу мидийской армии, которая раньше сражалась смешанной толпой — копейщики, лучники и кавалерия были разделены на отряды и стали действовать отдельно друг от друга. Наведя порядок в стране, он приступил к активной внешней политике и всей мощью своей державы обрушился на исконного врага — Ассирию. Нанеся неприятелю ряд чувствительных ударов, Киаксар на полях сражений разгромил ассирийские войска и подошел к ее столице — Ниневии, или, как ее называли, «логову львов». Однако помимо прочих причин, у Киаксара был повод для личной ненависти к ассирийцам — его отец Фраорт был разбит и погиб в бою с ними. Казалось, что наконец-то сбудутся самые смелые мечты мидийского царя и ненавистный вражеский город будет превращен в руины, но не тут то было! В самый разгар осады царь получил известие о том, что в пределы Мидии из-за Кавказских гор вторглись орды скифов под предводительством царя Мадия: «Тут-то, когда он уже одолел ассирийцев и начал осаду Нина, в пределы его царства вторглись огромные полчища скифов во главе с царем Мадиесом, сыном Протофиея» (Геродот). Это было очень некстати, победа была уже близка, казалось, стоит только протянуть руку, а теперь приходилось снимать осаду и идти сражаться с диким народом. И главное, что этих захватчиков никто не ждал, как я уже отмечал, их вторжение в Мидию было в какой-то степени случайным. Этот же момент отметил и «отец истории»: «Известно также, что скифы в погоне за киммерийцами сбились с пути и вторглись в Мидийскую землю. Ведь киммерийцы постоянно двигались вдоль побережья Понта, скифы же во время преследования держались слева от Кавказа, пока не вторглись в землю мидян. Так вот, они повернули в глубь страны. Это последнее сказание передают одинаково как эллины, так и варвары». Киаксар прекрасно осознавал, какую опасность представляют эти варвары, но в то же время он вряд ли боялся встретиться с ними на поле боя. Он располагал самым мощным войском в регионе, к тому же мидийскому царю в какой-то степени повезло, что вторжение случилось именно в это время, ведь его армия была полностью отмобилизована и готова в любой момент вступить с врагом в бой. О самом сражении никаких подробностей не сохранилось, за исключением рассказа Геродота о маршруте скифов в Мидию и констатации самого факта разгрома мидян. «От озера Меотиды (Азовское море) до реки Фасиса (Рион) и страны колхов 30 дней пути для пешехода налегке. А от Колхиды до Мидии — не дальше, только между этими странами живет одна народность — саспиры. Минуя их, можно попасть в Мидию. Скифы во всяком случае вступили в Мидию не этим путем, но, свернув с прямой дороги, пошли верхним путем, гораздо более длинным, оставляя при этом Кавказские горы справа. Здесь-то и произошла битва мидян со скифами. Мидяне потерпели поражение, и их могущество было сломлено. Скифы же распространили свое владычество по всей Азии». Вот в принципе и все, что известно о битве, которая на долгие годы определила судьбу Малой Азии и Ближнего Востока — могущество мидян было сокрушено на долгие годы, а Киаксар оказался в унизительной зависимости от пришельцев.

Но не такой человек был мидийский царь, чтобы смириться с поражением, а потому он стал думать, как бы ему избавиться от чужаков. Но думай не думай, а пока мидийская армия не восстановит свою мощь, а разграбленная страна не оправится от вторжения, нечего и мечтать о реванше. А на все это требовались годы… Правда, Киаксар умел ждать, и пока скифы воевали везде и со всеми, он особо не высовывался, а сидел тихо и терпеливо копил силы, ожидая своего часа. И когда этот час пробил, он действовал смело и решительно.

* * *

Царский дворец в Экбатанах гудел от громких криков и победных кличей, сотни гостей пировали в главном зале, тусклый свет чадящих факелов освещал картину грандиозного пиршества, которое мидийский царь Киаксар устроил для своих скифских союзников. Вожди и цари кочевых племен, наводившие ужас на все окрестные народы, съехались в мидийскую столицу по приглашению друга и союзника Киаксара, чтобы после великого праздника, организованного в их честь, сообща решить, куда им теперь направить бег своих быстрых коней. Царь Мидии восседал на высоком троне, изредка притрагиваясь к кубку с вином, и внимательно следил за своими гостями. Черные тени метались по стенам дворца, вино из царских подвалов лилось рекой, слуги сбивались с ног, таская громадные блюда с кусками жареного мяса. Но высокие гости прибыли не одни — их сопровождали сотни телохранителей, а некоторых из вождей и тысячи воинов. Экбатаны не мог вместить всю эту орду, а потому за городскими стенами раскинули громадный лагерь — по царскому приказу туда сотнями гнали скот и катили телеги, набитые кувшинами с вином. Зарево тысяч костров озаряло черное мидийское небо, крики разгулявшихся воинов не давали уснуть жителям города. Впрочем, спать никто не хотел — в воздухе висело напряжение, словно в знойный, душный день перед сильной грозой. А пир не прекращался, все новые и новые кувшины вина тащили слуги захмелевшим гостям — оружие и боевые пояса скифские вожди свалили у стен, продолжая опорожнять свои кубки и хвастаться своими воинскими подвигами. Многие засыпали там же, где и пили, но внимания на них никто не обращал, каждый был увлечен вином и едой. Но все больше и больше гостей валилось на пол, постепенно затихали пьяные крики скифской знати, и в зале воцарилась тяжелая тишина. Сквозь стены дворца не были слышны шум и крики из скифского стана, лишь шаги слуг нарушали воцарившуюся зловещую тишину. По знаку царя один из них распахнул двери пиршественного зала, и один за другим в него стали входить мидийские воины. Многие из них были в пластинчатых доспехах, блики огня играли на остроконечных бронзовых шлемах, руки сжимали боевые топоры, палицы, мечи и кинжалы. Это были лучшие бойцы из личной охраны Киаксара, они не спеша расходились вдоль стен, становясь за спинами упившихся степняков. Когда царю доложили, что дворец полностью окружен и из него не выскочит даже мышь, мидийский царь махнул рукой — и бойня началась. Скифов резали быстро, кололи мечами, рубили топорами, палицами разбивали головы. Кровь хлынула на каменные плиты пола, смешиваясь с вином, десятки скифских вождей умерли, так и не поняв, что происходит. Никто не схватился за меч, никто не поднял копье, никто с боевым кличем не бросился на врагов — лишь хрипы умирающих и треск ломаемых костей слышались в зале. Скоро все было кончено, несколько сотен мертвых тел лежали в лужах крови в царском дворце Киаксара, а мидийские отряды уже окружили затихший скифский стан. И едва стал робко заниматься рассвет, как тысячи царских воинов, пеших и конных, бросились на спящих врагов, нанося им смертельные удары. Безоружных и пьяных скифов, грозных воинов, бывших ужасом Азии, рубили, кололи, топтали конями, уничтожая сотнями. Никто не смог вырваться из смертельного кольца, все легли на залитую кровью мидийскую землю. Взошедшее солнце осветило жуткую картину побоища, лучшие скифские воины, родовая знать, вожди и цари были уничтожены за одну ночь коварством Киаксара. Одним ударом он освободил Мидию от варваров, теперь они, оставшись без предводителей, не представляли для него опасности — и сейчас было самое время выступить с армией в поход и очистить страну от пришельцев с севера.

* * *

«Тогда Киаксар и мидяне пригласили однажды множество скифов в гости, напоили их допьяна и перебили» — так поведал ученый грек из Галикарнаса о резне, которую учинили по приказу мидийского царя над скифами. Эффект от подобного действа превзошел все ожидания — лишившись своей верхушки, кочевники оказались не способны противостоять обрушившимся на них бедам и сразу утратили все те позиции в Азии, которые столь долго завоевывали. Большая их часть потянулась обратно за Кавказ, на север, но некоторые остались, нанявшись на службу наемниками к тем же мидянам и принимая участие в их последующих военных кампаниях.

Что же касается Киаксара, то военное счастье отныне сопутствовало ему во всех военных предприятиях. В 614 г. до н. э. он вновь начал войну против Ассирии и взял штурмом ее древнюю столицу — Ашшур, который его войска сровняли с землей. Заключив союз с вавилонским царем Набопаласаром, он в 614 г. до н. э. вновь повел свою победоносную армию на Ниневию, которая в прошлый раз была спасена скифским вторжением. Но в этот раз все было иначе, никто ассирийцам на помощь не пришел, и объединенное мидийско-вавилонское войско взяло приступом город, перед которым веками трепетали народы Малой Азии и Ближнего Востока. Ниневию разрушили до основания, а население перебили — бывшая некогда великой державой, Ассирия перестала существовать. Ее территорию союзники разделили, а Киаксар продолжил свои походы — были завоеваны Элам и Урарту, а в 590 г. до н. э. мидийская армия вторглась в Малую Азию и открыла боевые действия против Лидийского царства. Борьба продолжалась пять лет и закончилась заключением мира между воюющими сторонами — сын Киаксара, Астиаг (Иштувегу), взял в жены лидийскую царевну. В том же году Киаксар скончался.

* * *

Что же касается скифов, то теперь у них был к мидянам особый счет, и рано или поздно последним придется по ним платить. Греческие историки недаром называли персов мидянами, подчеркивая тем самым родство этих двух народов, а основатель державы Ахеменидов, Кир Великий, приходился Киаксару правнуком по материнской линии. Не случайно военное противостояние скифов и персов станет одним из интереснейших моментов античной истории, о коварной резне, учиненной мидянами, грозные степные воины будут помнить всегда. Но помнить о ней будут не только они — персидский царь Кир, прямой потомок Киаксара, тоже захочет одолеть скифов с помощью такой же хитрости, только это коварство выйдет боком ему самому — но об этом в следующей главе.

Голова Кира Великого

Почему персы пошли войной на скифов

Персидский царь Кир Великий (593–530 до н. э.), основатель династии Ахеменидов и создатель крупнейшей мировой империи, был самым выдающимся военным и политическим деятелем своего времени. Начав практически с ноля, будучи рядовым местным царьком племени, которое занимало подчиненное положение, он достиг невиданных высот, вызывая восхищение современников и потомков. Даже Александр Великий, для которого не существовало никаких авторитетов, кроме героев «Илиады», с уважением и восхищением относился к деяниям этого необыкновенного человека. А между тем жизненный и боевой путь Кира был очень непрост — но благодаря своей политической мудрости, талантам полководца, а также человеческим качествам он преодолел все преграды и стал величайшим правителем Древнего мира. По линии отца — Камбиза — он был вождем персидского племени пасаргадов, а вавилонские правители называли его царем Аншана — древнего эламского города, который Ахемениды захватили в VII в. до н. э.

Но дело в том, что в тот момент персы являлись вассалами мидийских правителей, со всеми вытекающими отсюда последствиями, и прозябать бы Киру в безвестности, если бы не его родословная с материнской стороны. По линии матери — мидийской принцессы Манданы — он был правнуком легендарного царя мидян Киаксара, ибо отцом Манданы был не кто иной, как мидийский царь Астиаг, а потому, хотя и косвенно, Кир имел права на трон Мидии. Геродот прямо указал, что «царь выдал дочь замуж за перса по имени Камбис, выбрав его из-за знатного происхождения и спокойного нрава, хотя и считал его по знатности гораздо ниже среднего мидянина». Но этого родства Киру хватило вполне, чтобы в дальнейшем претендовать на мидийский престол и выиграть эту борьбу за власть.

На тот момент, когда персидский правитель поднял вооруженный мятеж против своего деда Астиага (Иштувегу) в 553 году до н. э, Мидия была, пожалуй, самым могучим государством в регионе. Ядром мидийской армии была тяжелая конница, всадники которой, закованные в тяжелые чешуйчатые панцири, вооруженные копьями, палицами, боевыми топорами и луками, славились по всей Азии как непобедимые бойцы. Воины легкой кавалерии, вооруженные дротиками и луками, выполняли функции застрельщиков и разведчиков — защищены они были кожаными или холщовыми доспехами. Пехота по преимуществу была легковооруженной и мобильной, вооружена копьями, короткими мечами, луками и дротиками, а из защитного вооружения имела полотняные панцири и деревянные щиты, обтянутые кожей. За мидийской армией тянулся след из славных побед над некогда непобедимыми ассирийцами, и рассчитывать на легкую победу Киру не приходилось. Но вполне возможно, он никогда бы и не рискнул поднимать вооруженное восстание против мидийского господства, если бы не был твердо уверен в поддержке определенных кругов мидийской аристократии, недовольных тираническим правлением Астиага. Это в конечном итоге и решило исход борьбы, но до этого было три года яростных боевых действий, причем не раз персы находились на грани поражения. Эта борьба персов против Мидии очень подробно освещена у Геродота, но помимо прочего сведения о ней приводит и Ктесий Книдский, а также вавилонские хроники. В них четко зафиксировано, что решающую победу Кир одержал благодаря измене — «Он (Астиаг) собрал свое войско и пошел против Кира, царя Аншана, чтобы победить его. Но против Иштувегу (Астиага) взбунтовалось его войско и, взяв его в плен, выдало Киру. Кир пошел в Экбатану, его столицу. Серебро, золото, сокровища всякого рода страны Экбатаны они разграбили, и он унес это в Аншан». Победитель провозгласил себя царем мидян и персов, и с этого момента Малая Азия и Ближний Восток не знали покоя, сотрясаясь от поступи победоносных войск Кира.

В наибольшей степени военный талант персидского царя проявился во время войны с Лидией — могучим государством, расположенным на западе Малой Азии, которое обладало первоклассной армией. Лидийские цари тоже боролись за гегемонию на Востоке, и в какой-то степени именно они спровоцировали вооруженный конфликт, имея все основания рассчитывать на победу. Эти расчеты опирались в первую очередь на лидийскую армию — самую грозную военную силу в Анатолии. Как и у мидян, главной ударной силой лидийцев была тяжелая кавалерия, в которой служили местные аристократы и которой по праву гордились лидийские цари. Но помимо этого, царь Лидии Крез, начиная войну с Киром, располагал прекрасно подготовленной пехотой, куда, кроме лидийцев, входили и контингенты из городов Ионической Греции, которая находилась в зависимости от лидийских правителей. Крез опирался также на союз, который заключил с Египтом, Вавилоном и Спартой, но, понадеявшись на собственные силы, решил действовать в одиночку — это его и погубило. Вторгнувшись в принадлежавшую персам Каппадокию, он столкнулся с превосходящими силами Кира, но, рассчитывая на качественное превосходство своей армии, вступил с врагом в бой. Сражение не дало перевеса ни одной из сторон, а потому Кир решил отступить в Лидию, пополнить войска, дождаться помощи союзников и лишь на будущий год возобновить наступление. И здесь Крез допустил вторую ошибку — не ожидая подвоха, он распустил отдельные контингенты своих войск по домам, в частности пехотные отряды малоазийских греков. Кир же, который, как охотник на зверя, отслеживал каждое движение лидийского царя, сразу понял, какой уникальный шанс дает ему судьба, и блестяще им воспользовался. Его армия ринулась в погоню за Крезом, и когда последний уже находился в своей столице Сардах, то получил известие о вражеском вторжении. Правитель Лидии запаниковал, иначе ничем другим не объяснишь, что он решился на полевое сражение у городских стен, располагая столь незначительными силами и при минимальном наличии пехоты.

В своих действиях Крез был довольно предсказуем, делая ставку на атаку своей великолепной тяжелой кавалерии, а вот Кир, предполагая, что его лидийский коллега будет действовать по шаблону, поступил довольно необычно — против вражеских всадников он поставил отряды наездников и лучников на верблюдах, исходя из того, что незнакомый запах и необычный вид этих животных испугают вражеских лошадей. Понимая, сколь велики ставки в предстоящей битве, Кир отдал своим воинам категорический приказ не брать пленных, а сражаться до полной победы над врагом. Описание побоища, которое произошло под стенами Сард, сохранилось у Геродота, именно от него мы узнали все подробности лидийской трагедии. «Битва началась, и лишь только кони почуяли верблюдов и увидели их, то повернули назад и надежды Креза рухнули. Но все же лидийцы и тут не потеряли мужества. Когда они заметили происшедшее, то соскочили с коней и стали сражаться с персами пешими. Наконец после огромных потерь с обеих сторон лидийцы обратились в бегство. Персы оттеснили их в акрополь и начали осаждать Сарды». Примечательно, но греческий историк совсем не упоминает об участии в бою лидийской пехоты, что свидетельствует о ее незначительном количестве. А для Креза все было кончено — хотя первый приступ осажденные успешно отразили с большими потерями для персов, но из-за разгильдяйства стражи город был взят на 14-й день осады внезапной атакой. С пленным Крезом Кир обошелся довольно милостиво и даже сделал своим советником, а вот лидийская аристократия, из которой формировалась их знаменитая кавалерия, перестала существовать — упоминаний об этой коннице мы больше не услышим. Падение Лидийского царства автоматически привело к занятию персами всего Эгейского побережья Малой Азии — находившиеся там греческие города частично были взяты с бою, частично добровольно подчинились захватчикам, и лишь Милет сумел заключить союз с Киром.

Покорение Вавилона — звездный час персидского царя, пик его военной и политической карьеры. Сама кампания была молниеносной — начавшись весной 539 года до н. э., она закончилась в октябре этого же года взятием Великого города. Кир вновь явил себя прекрасным мастером маневренной войны, разделив вражеские силы и вступив в бой тогда, когда ему это было выгодно. Сокрушив армию вавилонского царя, армия завоевателя осадила хорошо укрепленную столицу, но все кончилось неожиданно быстро — с помощью хитрости Кир овладел городом. По его приказу были отведены воды Евфрата, и ночью, по осушенному руслу, отряды персов проникли в город и распахнули городские ворота, впустив главные силы армии. После такого военного разгрома Вавилонское царство перестало существовать, и перед Киром замаячила новая цель, достойная того, чтобы он повел туда свои непобедимые войска, — Египет.

* * *

Поход персидского царя Кира Великого против скифов-массагетов выделяется на фоне его военных мероприятий не только своим неожиданным финалом, но и какой-то нелогичностью, не вписываясь в четкие планы его завоевательных кампаний. Даже Геродот не смог дать ему четкого объяснения, решив ограничиться какой-то невнятной фразой: «Много было у Кира весьма важных побудительных причин для этого похода. Прежде всего — способ его рождения, так как он мнил себя сверхчеловеком, а затем — счастье, которое сопутствовало ему во всех войнах. Ведь ни один народ, на который ополчался Кир, не мог избежать своей участи». Напустил великий историк туману, а внятного ответа так и не дал — зачем эти самые массагеты понадобились Киру?

О самих массагетах у Геродота вполне достаточно информации, но она есть и у других античных авторов, причем она не противоречит сведениям, которые сообщает уроженец Галикарнаса. Курций Руф, автор «Истории Александра Великого Македонского», считает их теми же самыми скифами, которые живут за Истром: «Они занимают еще и другую область, прямо лежащую за Истром, и в то же время граничат с Бактрией, с крайними пределами Азии». Геродот довольно четко определяет и место, где эти племена проживали: «Так вот, с запада Кавказ граничит с так называемым Каспийским морем, а на востоке по направлению к восходу солнца к нему примыкает безграничная, необозримая равнина. Значительную часть этой огромной равнины занимают упомянутые массагеты, на которых Кир задумал идти войной» — точнее не укажешь, это территория современного Узбекистана и Казахстана. Ученый грек всячески подчеркивает их общность с племенами Северного Причерноморья, указывает на идентичность обычаев и жизненного уклада: «Массагеты носят одежду, подобную скифской, и ведут похожий образ жизни… Из золота и меди у них все вещи. Но все металлические части копий, стрел и боевых секир они изготовляют из меди, а головные уборы, пояса и перевязи украшают золотом. Так же и коням они надевают медные панцири, как нагрудники. Уздечки же, удила и нащечники инкрустируют золотом. Железа и серебра у них совсем нет в обиходе, так как этих металлов вовсе не встретишь в этой стране. Зато золота и меди там в изобилии». Я не случайно выделил последнюю фразу — на мой взгляд, она является ключевой для понимания дальнейших событий, связанных с походом Кира Великого, но к ней мы вернемся позже, а сейчас еще несколько слов о массагетах.

В отличие от «европейских» скифов, которые имели очень тесные контакты с греческими колониями в Северном Причерноморье, их «азиатские» собратья таких связей не имели. Именно это имел в виду один из вождей саков, когда говорил Александру Великому: «Я слышал, что скифские пустыни даже вошли у греков в поговорки. А мы охотнее бродим по местам пустынным и не тронутым культурой, чем по городам и плодоносным полям». И, по мнению тех же эллинов, они являлись более дикими, чем их живущие на западе собратья.

Я уже отмечал, что античные авторы разделяли скифов на «азиатских» и «европейских», а массагетов, которые проживали на территории Центральной Азии, называли еще саками или дахами. Историк Арриан, автор «Анабасиса Александра», прямо указывает, что «саки, — это скифское племя из тех скифов, которые живут в Азии». Те же древние историки использовали довольно условное деление их на племена — саки-тиграхауда, «в остроконечных шапках», проживавшие в предгорьях Тянь-Шаня, против которых и выступил Кир, а также саки-парасугудам, «за Согдианой», которые проживали в бассейне Аральского моря, в низовьях Сырдарьи и Амударьи, и сражались против войск Александра Македонского. Были еще и саки-парадарайя, «которые за морем», а вот название еще одного племени — саки-хаомаварга, т. е. «варящие хаому», — может быть применительно ко всем названным выше племенам, поскольку хаому (дурманящий напиток) варили все. В наши дни принято считать, что Дахи (Даи) — это общее название союза трех кочевых племен саков (массагетов), живших в Средней Азии в античную эпоху. Территорию, где они проживали, Страбон называет «Скифская Дахае» и располагает там, где обитали племена саков. Именно эти племена воевали в войске Ахеменидов против македонского нашествия — в частности, участвовали в битве при Гавгамелах, а затем сражались против Александра Великого и его полководцев в землях Согдианы и на берегах Яксарта. Курций Руф оставил очень интересное свидетельство о боевой тактике этого народа: «Они сажают на коней по два вооруженных всадника, которые поочередно внезапно соскакивают на землю и мешают неприятелю в конном бою. Проворство воинов соответствует быстроте лошадей». В дальнейшем, в III в. до н. э., одно из племен дахов — парны, под главенством их вождя Аршака — возвысилось над остальными племенами и вторглось в область Парфии, которая незадолго до того провозгласила свою независимость от Селевкидов. Именно парны основали могучее Парфянское царство, которое встанет стеной на пути вторжений с Запада и о чью мощь разобьется римский натиск на Восток.

* * *

А теперь о причинах, которые побудили Кира совершить поход на массагетов. Действительно, особой логики в нем на первый взгляд нет, куда предпочтительнее выглядит война с Египтом, но если скифский поход рассматривать в контексте Египетской кампании, то все встанет на свои места. Персидский царь собирался идти в долину Нила и соответственно уводил с собой наиболее боеспособные войска, ослабляя другие рубежи своей громадной державы, в том числе и северные. И конечно, его не могла не тревожить ситуация, когда кочевые племена смогут воспользоваться этим ослаблением и начать делать набеги из-за Окса на его земли. Поэтому Кир хотел пригрозить им вооруженной рукой, а если получится, то нанести им такой урон, чтобы надолго отбить охоту к разбойничьим набегам — было неизвестно, насколько долго затянутся боевые действия против Египта. Но был еще один момент, на который указал Геродот, когда писал о землях массагетов: «Зато золота и меди там в изобилии». Этот момент был наиважнейшим, потому что подготовка похода на Египет требовала значительных средств. Персидский царь не был последним, кто решился поправить свои финансовые дела за счет скифов, в дальнейшем другой деятель подобного рода — небезызвестный Филипп II Македонский — решит сделать то же самое, правда, с несколько иным результатом. Но прежде чем перейти к боевым действиям, Кир решил попробовать средства дипломатические, и к скифам отправилось персидское посольство.

Царицей массагетов тогда была Томирис, вдова покойного царя, и персидский владыка счел возможным вести с ней переговоры на предмет сватовства, надеясь получить без боя то, что хотел взять военной силой. Но трюк не удался, и Геродот прямо указывает, что отказ от предложения Кира послужил поводом к войне: «Однако Томирис поняла, что Кир сватается не к ней, а домогается царства массагетов, и отказала ему. Тогда Кир, так как ему не удалось хитростью добиться цели, открыто пошел войной на массагетов». Над кочевниками нависла очень серьезная опасность — мы знаем, каким страшным и беспощадным врагом был персидский царь, и не было в тот момент во всей Ойкумене никого опаснее, чем Кир Великий.

Огромная армия персов выступила на север и подошла к реке Окс, за которой лежали земли массагетов — Киру предстояло переправить свои войска на другой берег, а противодействие врага могло очень сильно осложнить это и привести к большим потерям. А вот тут некоторую путаницу вносит Геродот — реку, через которую предстояло переправиться персам, он называет Араксом, хотя из географического положения и сообщения Юстина однозначно следует, что это именно Окс — Амударья. По приказу персидского царя через реку стали строить понтонные мосты, а подступы к ним защитили деревянными башнями — чтобы не допустить их разрушения в случае вражеского нападения. Но переправе никто не мешал, и персидская армия благополучно вступила на северный берег Окса. У Геродота существует рассказ о том, как во время строительства мостов к Киру явилось посольство от Томирис с советом прекратить боевые действия, а в случае отказа она предлагала перейти «спокойно в нашу страну, так как мы отойдем от реки на расстояние трехдневного пути. А если ты предпочитаешь допустить нас в свою землю, то поступи так же». На мой взгляд, это сообщение, как и последующее совещание в шатре Кира, где присутствовавшие произносили очень длинные речи, носит легендарный характер и было вставлено греческим историком для того, чтобы выразить свою точку зрения на события. Юстин не говорит ни о каком посольстве, а четко указывает, что царица массагетов с самого начала была полна решимости воевать против захватчиков. «Она не испугалась, как этого можно было ожидать от женщины, вражеского нашествия. Хотя Томирис могла бы помешать переправе врагов через Оке (Окс), она дала им возможность переправиться, считая, что ей легче сражаться в пределах своего собственного царства, а врагам будет труднее спастись бегством через реку, преграждающую им путь». Между тем, не отрицая самого факта совещания, можно усомниться в речах, которые произносили персонажи, обсуждая, переходить или нет Окс, что само по себе являлось глупостью — не для того Кир мобилизовал лучшие силы страны, чтобы, постояв на берегу, уйти восвояси. Однако из всех этих пространных рассуждений можно сделать вывод о том, что план кампании против массагетов был составлен персидским царем как раз на южном берегу Окса, и именно его он потом пытался привести в исполнение. Но интересно другое замечание Геродота о том, что в этот момент Кир объявил наследником сына Камбиза, а его советником бывшего лидийского царя Креза — мало того, словно предчувствуя предстоящие трудности войны, царь отправил их назад в Персию, а сам велел армии начинать переправу.

Царь Кир против царицы Томирис

Персидская армия переходила через Окс. По наведенным мостам, отряд за отрядом, войска Кира Великого шли через реку и разворачивались в боевые порядки, опасаясь атаки массагетов. Хотя царица Томирис и обещала дать персам возможность спокойно переправиться, но Кир ей не доверял — и потому дозорные, стоявшие на боевых башнях, прикрывавших мост, до рези в глазах вглядывались в сторону пустыни. Но горизонт был чист, на огромной равнине не было заметно ни единого движения. Сам царь столкновения со скифами не боялся — за свою боевую жизнь Кир воевал с самыми разными народами и всегда выходил победителем, даже лидийская армия, бывшая лучшей армией в Малой Азии, не устояла против его бойцов. Ну а чем лучше скифы? Великий царь знал, что главная сила этих кочевников в их маневренности, и потому придумал, как он считал, довольно хитрый план, чтобы одним ударом покончить с ними. А войска шли и шли нескончаемым потоком, и казалось, что конца ему не будет. Наконец, закончив сосредоточение на северном берегу и убедившись, что армия готова к бою, Кир дал приказ выступать на север — по его расчетам, войска массагетов должны были находиться там. Ровно сутки он вел войско, а затем распорядился ставить лагерь — пришла пора приводить в действие царский план по разгрому неуловимых врагов.

По его приказу в лагере, словно на показ, были выставлены огромные запасы еды и вина, а также раскидано кое-что из вещей царя и его приближенных. Это должно было создать у скифских военачальников иллюзию того, что лагерь покинут в спешке и неожиданно, словно персы были в панике. Царские разъезды разъехались по равнине, в поисках скифских отрядов, которые, узнав о том, что Кир с войсками прекратил движение и остановился, тут же в немалом количестве ринулись к царской стоянке. Персидские наездники вступали в бой с всадниками массагетов, которых становилось все больше и больше, а сами незаметно отходили все ближе к своим позициям. Будучи очень опытным военачальником, Кир понимал, что по всем признакам где-то находятся главные силы скифов, и решил, что пришла пора действовать — под звуки боевых труб армия персов начала спешно сниматься с лагеря и быстро выдвигаться в сторону Окса, создавая у врага иллюзию трусливого бегства. И Томирис, и остальные скифские вожди клюнули на эту приманку, заглотнули наживку, которую им оставил Великий царь, не поняв его стратегического замысла. Треть войска массагетов под командованием сына царицы Спаргаписа ворвалась в оставленный вражеский лагерь и вместо того, чтобы продолжить преследование неприятеля, занялась грабежом, а потом, завладев оставленными запасами вина, массагеты банально перепились. Причем не просто выпили и поговорили у походных костров, а упились так, что одни замертво повалились на землю там, где и сидели, среди разбросанной добычи и остатков пиршества, а другие пустились в пляс вокруг костров. Ни о каких дозорах и караулах, выставленных на случай внезапного появления врага, и речи не было — некому и некого было ставить, ибо сам молодой предводитель войска спал в хмельном угаре, как и тысячи его воинов. Пламя костров летело к звездному небу, дикие выкрики пьяных кочевников оглашали равнину, и лишь когда над горизонтом появилась первая полоска зари, то возвратившиеся назад персы стали окружать массагетов. Никто не почуял опасности, никто не поднял тревоги, и тысячи воинов Великого Кира без боя вошли в свой оставленный с утра лагерь, где предавалась безудержному разгулу или вповалку лежала на земле треть вражеского войска. Эта атака на рассвете была быстрой и страшной — царские ветераны сотнями резали безоружных и беззащитных врагов, пронзали спящих копьями насквозь, ударами палиц и топоров разбивали головы, кололи дротиками. Все это происходило быстро и стремительно, потому что некому было обратить внимание на врагов, которые молниеносно двигаясь по лагерю, собирали свою кровавую жатву. Ну а когда персов заметили, то было уже поздно — наступило страшное кровавое похмелье и что-либо исправить было уже нельзя. Напрасно еще вчера грозные скифские воины пытались схватить свое оружие и вступить в бой с врагом, напрасно они пытались поймать своих коней и покинуть это страшное место — персидские лучники сбивали их меткими выстрелами, и пораженные массагеты снова валились на залитую кровью землю. Остальных, еще не очнувшихся от хмельного угара, персидские бойцы били древками копий и рукоятками мечей, валили на землю и опутывали веревками. Иссушенная солнцем сухая земля пустыни превратилась в кровавую жижу, хлюпавшую под ногами царских воинов, продолжавших свое жестокое дело. И лишь когда наступило утро, закончилась яростная бойня, тысячи тел убитых кочевников лежали в лужах собственной крови, и не меньшее количество пленных сгоняли на окраину лагеря, где на коне в окружении телохранителей сидел победитель скифов — Кир Великий.

С одной стороны, он мог быть доволен — погибла треть вражеской армии, а он не потерял ни одного бойца! С другой стороны, царь рассчитывал на то, что в ловушку попадет все скифское войско, а не какая-то его часть, и теперь ему предстояло решить, что же делать дальше. Но когда царь узнал, что в плен попал сын царицы Спаргапис, то он быстро сообразил, какая же это невероятная для него удача, теперь именно он становился той приманкой, на которую Великий царь снова попробует поймать вражеских вождей. А если ничего не получится, то такой ценный заложник никогда не будет лишним, теперь можно будет реально оказывать влияние на непокорных кочевников. А потому Кир велел отпустить одного из пленных и отправить его к Томирис — пусть расскажет ей обо всем, что случилось.

А для царицы массагетов все случившееся стало страшным ударом — единственный сын в руках жестокого врага, который явился поработить ее страну и сделать свободных скифов своими рабами. Но ее силе духа мог бы позавидовать любой мужчина — ответ царицы Киру был краток: «Не силой оружия в честном бою, а вином и коварством одолел ты моего сына. Выдай его мне, а сам со своим войском убирайся к себе, или, клянусь богом солнца, я напою тебя кровью!» Но победоносный перс только посмеялся над этими словами — враг понес невосполнимые потери, сын Томирис у него в руках, а ему еще угрожают! Но дальше все пошло не так, как хотелось бы завоевателю. Как только Спаргапис пришел в себя и протрезвел, он сразу же осознал весь масштаб случившейся катастрофы — мало того, что он сам угодил в плен к врагу и стал разменной монетой в отношениях скифов и персов, как военачальник, он нес еще личную ответственность за гибель тысяч своих воинов. То, что он наплевательски отнесся к своим обязанностям и вместо того, чтобы заняться делом, напился на радостях, как простой воин, покрывало его несмываемым позором, он не знал, как будет смотреть в глаза матери, вождям и родственникам погибших. И потому выход он видел только один — обратившись к Киру, он попросил того, чтобы его освободили от цепей. А владыка персидской державы после такой сокрушительной победы был настроен благодушно — понимая, что царевич никуда из его лагеря не денется, он велел удовлетворить просьбу пленника. Но едва руки Спаргаписа оказались свободны, как он выхватил меч из ножен царского телохранителя и, нанеся себе смертельный удар, свалился на землю — этим он сразу освободил себя от позора, а мать от зависимости персидскому царю, давая массагетам возможность продолжить борьбу с поработителями.

Зато в какой ярости находился Великий царь! Он клял себя за мягкотелость, все его преимущество развеялось как дым, и теперь ему надо было что-то делать, чтобы заставить неуловимых скифов принять с ним бой. А Томирис, узнав о гибели сына, все свои силы направила на то, чтобы отомстить виновнику его гибели и гибели тысяч массагетов, это становилось для нее делом чести. Начиналась война не на жизнь, а на смерть, где пощады никто не просит, а если и просит, то не получает.

Между тем у персидского царя была надежда, что царица массагетов, в ярости от личной потери, сразу бросит в бой свою конницу, и ему удастся разгромить ее в правильном сражении. Однако ему доложили, что войско скифов отказалось вступить с ним в битву и начало отступление, очевидно, их предводители после бездарной гибели стольких воинов не надеялись на победу. Вот теперь перед Киром Великим во всей остроте встал вопрос: а что делать дальше — начать преследовать массагетов или же вернуться за Окс? С одной стороны, он нанес им страшное поражение, преподал урок, от которого они не скоро оправятся, захватил огромное количество пленных, а значит, можно являться домой победителем и готовиться к походу на Египет. С другой стороны, скифы сейчас ослаблены, как никогда, и есть все шансы добить их окончательно и навсегда замирить северную границу своих владений. Тщательно взвесив все «за» и «против», Кир решил продолжить поход, резонно полагая, что второго такого шанса у него может и не быть — к тому же он понимал, что Томирис все равно будет мстить персам за сына. И огромная армия царя двинулась за уходившими на восток массагетами, пленных же, сковав цепями, отправили за Окс, во владения Великого царя.

* * *

Скифы отступали, а персы их догоняли — Кир пребывал в твердой уверенности, что враг настолько ослаблен, что боится вступать с ним в бой. Он знал, что массагеты прекрасные наездники, отлично владеют луком, и вся их тактика строится на массированном использовании этих самых конных лучников. Их излюбленным местом боя являются широкие равнины, где они могут развернуть ряды своей кавалерии, где возможна свобода широкого маневра большими конными массами и всегда есть возможность отступления. А поскольку местность вокруг была соответствующая, то по его приказу были усилены дозорные отряды, которые рыскали вокруг наступавшей армии, чтобы вовремя заметить неприятеля. Но скифы и не думали нападать, они по-прежнему уходили на восток, спасаясь от грозного царя и надеясь лишь на быстроту своих коней. Их конные разъезды иногда сталкивались с персидскими разведчиками, но после коротких стычек обращались в бегство, отстреливаясь на скаку от преследовавших их ликующих победителей. А вскоре на горизонте замаячили вершины гор, и Киру доложили — войска массагетов уходят через ущелье, их страх перед царем так велик, что они бросают свою поклажу, лишь бы скорее миновать этот горный проход. И снова перед Киром дилемма — идти или не идти через горы, проводить армию через ущелье или нет? С одной стороны, этот переход может быть очень опасен, место идеальное, чтобы дать сражение персам, но с другой стороны, а где массагеты развернут свою знаменитую кавалерию, где их конные лучники будут маневрировать на своих быстрых конях? Если где враг и постарается дать бой армии Великого царя, то только на выходе из горного ущелья, там и конных стрелков можно развернуть, и отступить есть куда в случае неудачи. А вот его армии придется сложно, при выходе с гор на равнину надо будет по ходу марша разворачивать ее в боевые порядки, подвергаясь скифским атакам. Но дело в том, что и сами персы являлись прекрасными лучниками, а также обладали отличными легковооруженными войсками — отряды метателей дротиков, пращников, копьеметателей являлись одной из главных составляющих армии Кира. А потому у него было что противопоставить конным стрелкам массагетов. И другого шанса вступить в битву с убегающим врагом может и не быть, а потому царь распорядился продолжить преследование скифов. Персидское войско двинулось к горам.

* * *

Гигантской лентой, словно огромная змея, втягивалась в ущелье армия Кира. Посланные вперед разведчики докладывали, что путь свободен и врага не видно, а это еще больше укрепило царя в мысли, что бой будет на выходе из горных теснин. Персидское войско вошло в горы и продолжило двигаться по следам отступающих скифов, хотя темп движения и замедлился — ущелье было довольно узким. Армия Кира шла через горы уже половину дня, когда прискакавшие разведчики доложили, что путь дальше перегорожен завалами. В принципе царь удивлен не был, он даже ожидал чего-то подобного, понимая, что массагеты постараются всячески замедлять движение его войск. Поэтому он остановил дальнейшее движение армии, а передовой отряд отправил разбирать неожиданную преграду — пока одни трудятся, остальные передохнут от трудного перехода. Но передохнуть не удалось.

Над ущельем раздался громкий рев боевых рогов массагетов, и тысячи воинов появились на гребнях окружавших теснину гор. Это было так неожиданно, что растерялись не только простые воины и командиры персидской армии — растерялся сам Кир. А пока он пребывал в растерянности, скифы натянули свои тугие луки, и десятки тысяч стрел обрушились со всех сторон на завоевателей — не успевшие изготовиться к битве персы тысячами повалились на камни, и первая кровь оросила землю. От второго залпа персы пытались прикрыться щитами, скрыться за камнями, но смертельный ливень, падающий с неба, вновь нанес им страшные потери — воины Кира стояли слишком плотной массой. Но царь уже оправился от растерянности, за свою боевую жизнь он навидался всякого, а потому начал действовать быстро и решительно. Он сразу понял, что если войско разворачивать назад и начинать выводить из долины, то вряд ли кто из них выйдет отсюда живым — их всех просто перестреляют при отступлении. И потому принял единственное возможное решение — принять навязанный ему бой и постараться разгромить скифов, в конце концов, он сам к этому стремился. Правда, произошло это не так, как он планировал, но выбора не было, все решала быстрота действий. И сразу из рядов персидского войска выдвинулись шеренги лучников, взбежав по склону, они прикрыли беззащитную колонну и вступили в перестрелку со скифами. Подбежавшие пехотинцы прикрыли своих стрелков большими плетеными щитами, а отряды пращников и метателей дротиков пошли вверх по склону в атаку. Лучники Кира были прекрасными стрелками, и скифы один за другим стали падать, сраженные стрелами, и скатываться вниз по каменистым склонам, а атакующие легковооруженные забрасывали их дротиками и камнями. На какое-то мгновение царю показалось, что врагов удастся сбросить с гребня, но персидская атака захлебнулась — скифы прицельно перестреляли большинство незащищенных доспехами пращников и метателей дротиков, и те, кто уцелел, в панике покатились назад, под защиту из плетеных щитов.

Но самое худшее произошло чуть позже — массагеты зажгли свои стрелы, и огненный дождь застучал по большим щитам персидской пехоты. Плетенные из прутьев и иссушенные знойным солнцем Азии, они ярко полыхнули в руках своих хозяев. В панике воины Кира бросали их на землю, но сами становились беззащитными от падавшего с неба смертельного дождя и потому один за другим валились на тела своих павших товарищей. А ливень стрел не прекращался ни на минуту, черный дым от горевших щитов поднимался к небу, персы разбегались по узкой долине, надеясь спастись от неминуемой смерти. С гор на царских воинов скатывали огромные валуны, которые, устремляясь вниз, давили людей и калечили лошадей — войскам Кира было негде развернуться, и потому редкий камень или стрела не находили своей цели. Несколько атак пехоты вверх по склону скифы легко отразили, расстреливая, не сходя с места, набегавших царских воинов, но хуже всего было то, что у персидских лучников стали заканчиваться стрелы, а массагеты, подготовившись заранее, в них недостатка не испытывали. Кир понял, что если сейчас он не найдет решения, которое кардинально изменит ход битвы, то вся его армия будет обречена на гибель, а вместе с ней и он сам. Царь стоял в окружении своих телохранителей, прикрывавших его от стрел, и видел, как сотнями гибнут его ветераны, сами бессильные нанести урон врагу, что все ущелье завалено их мертвыми телами, а шансы на спасение тают с каждой минутой. И тогда Кир Великий вытащил из ножен свой меч и, прикрываясь бронзовым щитом, лично повел войска в атаку, надеясь, что теперь назад никто не побежит. Вся персидская армия, словно гигантская волна, в едином порыве хлынула на горный склон, но массагеты не дрогнули, остались на позициях и, стоя во весь рост, продолжали меткими выстрелами выбивать царских воинов. Мало того, теперь с противоположного склона скифы поражали в спину поднимающихся по откосу персов, но те, ведомые своим легендарным полководцем, продолжали идти вперед. Последний залп массагеты дали почти в упор, скосив передние шеренги, а затем, отбросив в сторону луки, схватили копья, секиры, короткие мечи и лавиной хлынули вниз, навстречу персам.

Два потока столкнулись на склоне, и началась страшная рукопашная — одних сжигали чувство мести и праведный гнев, другие бились за свою жизнь. Рубились долго и упорно, никто не уступал, но когда исколотый копьями Кир повалился на землю, персы дрогнули — сначала тоненькие ручейки беглецов потекли со склона вниз, их становилось все больше и больше, а затем словно рухнула плотина и остатки некогда грозной армии обратились в бегство, устилая своими телами склоны гор. Вся эта толпа бросилась бежать в сторону выхода из ущелья, на запад, в надежде выбраться из проклятых теснин, где погибла слава персов. А за ними с боевым кличем гнались доблестные массагеты, сумевшие в яростной рукопашной схватке остановить персидский натиск и обратить доселе непобедимого врага в бегство. Пленных не брали, резали безжалостно всех подряд — как персидскую знать, так и простых воинов. Пришельцам мстили за все: за наглое вторжение в свою землю, за погибших и уведенных в плен родичей, за свою царицу. Но надежда на спасение покинула беглецов, когда стены ущелья содрогнулись от грохота копыт тяжелой конницы массагетов, которая вошла в ущелье с запада и теперь мчалась им навстречу. Для персов все было кончено.

* * *

Царица Томирис стояла на склоне горы и смотрела вниз, на заваленное тысячами человеческих тел и конских трупов ущелье. Десятки тысяч персов, истыканных стрелами, исколотых копьями, изрубленных мечами и секирами, стали добычей хищников, которые ждали своего часа, чтобы наброситься на мертвечину. Двое скифских воинов, сгибаясь под тяжестью, тащили по склону отяжелевшее тело персидского царя, а войско приветствовало их боевым кличем. Бросив свой груз к ногам повелительницы, они отошли в сторону, и Томирис, наконец, увидела того, кто убивал ее народ, того, кто лишил ее самого дорогого на свете — сына. Она долго смотрела на поверженного врага, а затем кивнула своему телохранителю — рослый массагет наступил ногой на тело персидского царя и, несколько раз взмахнув акинаком, отделил голову от туловища. Царица взяла ее за спутанные окровавленные волосы и, высоко подняв, показала окружающим ее скифам. «Ты хотел крови, — крикнула она, глядя в мертвые глаза повелителя Персидской державы, — так напейся ее досыта!» И с этими словами, под восторженный рев тысяч своих воинов, она опустила в наполненный кровью бурдюк голову Кира Великого.

Печальные итоги

Когда в детстве мне читали книжку о походе Кира на скифов, то перед глазами невольно вставала большая равнина, построенные в боевой порядок войска, стремительные атаки конницы массагетов и не менее стремительные атаки персидской конницы. Реальность же оказалась совершенно иной.

Но сначала приведу отрывок из труда древнегреческого историка второй половины V — начала IV в. до н. э. Ктесия Книдского — оно того стоит. «Затем Кир выступил против дербиков, когда Аморий царствовал у них. Поставив в засаде слонов, дербики внезапно атаковали ими всадников Кира, которые были разгромлены. Кир упал с лошади, и индус, преследовавший его, ударил его дротиком с внутренней стороны бедра, в результате чего тот вскоре умер. Индусы, будучи союзниками дербиков, участвовали в сражении, они же и предоставили слонов». Как говорится, полный набор — и слоны, и загадочные индусы, словом, все, чтобы привлечь внимание обывателя того времени. Но дальше — больше! «Аморг, узнав, что случилось с Киром, собрал двадцать тысяч конных саков и поспешил на помощь персам, и саки, совместно с персами, одержали над дербиками замечательную победу. В этом сражении погиб царь дербиков Аморий со своими двумя сыновьями. Дербики потеряли тридцать тысяч, а персы лишь девять тысяч, и Кир стал хозяином этой земли». Чтобы прояснить ситуацию, дебрики — это племя, обитавшее у современного залива Кара-Бугаз, на западе Туркмении, и зачем туда пошел Кир, а тем более индусы со слонами, непонятно вовсе. Создается такое впечатление, что историк намешал в кучу все свои познания о регионе Центральной Азии того времени, а потом выдал их в этом кратком изложении. Ну а кончина Кира в его интерпретации может послужить образцовой концовкой латиноамериканского сериала: «Кир, видя приближавшуюся кончину, назвал своим преемником на царском престоле своего старшего сына Камбиза. Что касается Таниоксарха, младшего сына, то его он сделал деспотом Бактрии, Хорезма, Парфии и Кармании, освободив их от уплаты дани. Спитаку, сыну Спитамы, он дал в сатрапии Дербикею, другому сыну, Мегаберну — Барканию, наказав повиноваться своей матери. Кроме того, он повелел хранить дружбу с Аморгом, заставив пожать в знак этого руки. Он пожелал всем процветания, если они будут хранить добрую волю по отношению друг к другу, и напугал проклятием того, кто это нарушит. Завершив эти слова, он умер на третий день после ранения, процарствовав тридцать лет». К этому добавить практически нечего, за исключением того, что Плутарх, в своей биографии Артаксеркса, упомянув о трудах Ктесия, написал, что «сочинения его полны невероятнейших и глупейших басен». А потому теперь самое время проанализировать источники, которые заслуживают гораздо большего доверия.

Начнем с того, что непосредственно о самой битве сохранилось очень мало сведений — несколько строк у Геродота и Юстина. Греческий историк, указывая, что «Эта битва, как я считаю, была самой жестокой из всех битв между варварами», ни словом не упоминает, в каком именно месте она произошла — в пустыне, горах или еще где. Абсолютно ничего не ясно и из дальнейшего текста, Геродот просто сообщает некоторые подробности сражения, но не более того. «О ходе ее я узнал, между прочим, вот что. Сначала, как передают, противники, стоя друг против друга, издали стреляли из луков. Затем, исчерпав запас стрел, они бросились врукопашную с кинжалами и копьями. Долго бились противники, и никто не желал отступать. Наконец массагеты одолели. Почти все персидское войско пало на поле битвы, погиб и сам Кир». И все! Здесь действительно можно строить какие угодно догадки по поводу того, где же произошло роковое для персидского царя сражение, но зато в этом описании, по крайней мере, отсутствуют индусы и слоны.

Но совсем другая картина вырисовывается из сообщения Юстина, там есть более конкретное упоминание о действиях царицы Томирис: «Она прикинулась, будто не доверяет своим силам после постигшего ее удара, и, обратившись в бегство, заманила Кира в ущелье, предварительно устроив в горах засаду; там она уничтожила 200 000 персов вместе с самим царем». Конечно, цифра в 200 000 погибших персов явно преувеличена, но здесь обращает внимание на себя другое, а именно, привязка автором события к конкретному местоположению. И что самое главное, если сопоставить данные источников с географическими данными, то можно указать вполне реальное место, где такие события могли развернуться. Дело в том, что если предположить, что армия персов переправилась через Амударью севернее современной Хивы, то к востоку от предполагаемой переправы будут расположены горы Кызылкумов — Букантау, Кульджуктау, Тамдытау — других в данном регионе поблизости просто нет. Местность перед ними представляет собой равнину, а сами горы пустынны, большей частью с выровненными вершинами, скалистыми, сильно расчлененными склонами идеально подходят под описание битвы между персами и скифами. Косвенным подтверждением того, что сражение произошло в горах, а не на равнине, служит упоминание вавилонского историка Бероса о Великом персидском царе: «И властвовал над Вавилоном Кир в течение девяти лет. А потом он, вступив в сражение на долине Дааса, погиб». На мой взгляд, отыскать долину на равнине довольно мудрено, речь явно идет о боях в горной местности. Е. А. Разин тоже придерживался мнения, что «персы преследовали скифов и были завлечены в ущелье, заранее выбранное в качестве ловушки. В этом ущелье было истреблено все персидское войско и убит сам Кир». Правда, в некоторых довольно серьезных работах, где описывается гибель персидского царя, до сих пор присутствует стереотипная огромная равнина, где тысячи скифских стрелков поражают стрелами персидских всадников, а также тяжелая конница массагетов, проламывающая ряды персидской пехоты. Такое впечатление, что, прочитав Геродота, авторы просто не удосужились ознакомиться с другими источниками, нарисовав хрестоматийную картину событий.

Ну а по поводу того, что скифы отказались от привычной тактики проведения массированных кавалерийских атак на равнине, можно сказать, что после гибели трети войска они не чувствовали себя способными на равных противостоять завоевателям в открытом бою. Да и Кир, опытный вояка, явно ожидал от них чего-то подобного и к подобному развитию событий готовился, потому и явилась засада в горах для него полной неожиданностью. Хотя то, что скифы умели воевать и без коней, было хорошо известно и античным авторам: «Сражаются они на конях и в пешем строю (и так и этак). Есть у них обычно также луки, копья и боевые секиры» (Геродот). Так что в том, что скифские вожди отказались от привычной тактики, нет ничего удивительного, а вот для их противников это явилось полнейшей неожиданностью, что в итоге и принесло победу кочевникам. И еще одна цитата из Юстина, которая косвенно подтверждает версию о сражении в ущелье: «Эта победа была еще тем замечательна, что не осталось даже вестника, который сообщил бы персам о таком страшном поражении». Ведь если бы битва произошла на равнине, то тех, кто уцелел, было бы вполне достаточно, а вот выбраться из заблокированного ущелья гораздо сложнее, практически невозможно, что, судя по всему, и произошло. Недаром же это сражение произвело такое сильное впечатление на современников. А что касается его последствий, то на какое-то время скифы остановили персидскую экспансию на свои земли — сын Кира Камбиз не рискнул мстить за отца и затеял войну с Египтом, после его смерти в Персии начались смуты, и лишь Дарий I вновь повернулся лицом на север. Сами же массагеты после разгрома персидской армии тоже не пошли в царские земли, слишком велики оказались их потери в этой войне, и на северной границе державы установилась тревожная тишина.

А что касается могилы Кира Великого, то она находится в первой столице державы Ахеменидов — древнем городе Пасаргады. Судя по всему, тело персидского царя было выкуплено у массагетов и захоронено на его родине со всеми положенными почестями. Шесть широких ступенек ведут к каменной гробнице, а рядом с ней высечена скромная надпись, прекрасно характеризующая этого покорителя народов, — «Я — Кир, царь, Ахеменид». Когда в 330 г. до н. э. другой Великий Завоеватель — Александр Македонский, возвращаясь из Индийского похода, решил посетить место захоронения царя и полководца, то застал гробницу разграбленной. Ярости нового повелителя Персидской державы не было предела — с уважением относившийся к культуре и традициям побежденных народов, он впал в бешенство при виде надругательства над памятью Великого человека. Македонец лично следил за ходом следствия, назначенного по поводу ограбления гробницы Кира, а когда оно было закончено, то полетели головы — не только персов, следивших за царской могилой, но также и местной аристократии, участвовавшей в этом постыдном деянии. Мало того, было казнено несколько знатных македонских вельмож, на которых также были получены показания, ведь когда дело касалось царской власти, неважно, в прошлом или настоящем, Александр был беспощаден. Он велел все восстановить и назначил людей, которые должны были заботиться о гробнице персидского царя, в очередной раз явив миру пример того, как один Великий человек должен относиться к памяти другого Великого человека.

* * *

Теперь что касается хитрости Кира с брошенным лагерем, то очень многие полководцы после него прибегали к подобным уловкам. Дарий I, Ганнибал, Спартак, Митридат, римляне — кто только не использовал хитрости с покинутыми лагерями и оборачивал вражескую жадность и непредусмотрительность себе на пользу! В том, что скифы накинулись на брошенный неприятельский стан, нет ничего удивительного, не они первые, не они последние попали в подобную ловушку. «На следующий день он притворился испуганным и покинул лагерь, как бы обратившись в бегство» — так рассказывает Юстин о военной хитрости персидского владыки. Судя по всему, царь Кир неплохо изучил своих будущих противников и действовал наверняка: «Войдя в лагерь Кира, не испытанный в военном деле юноша, словно пришедший на пир, а не на бой, забыл о врагах, позволил непривычным к вину варварам перепиться, и опьянение победило скифов раньше, чем оружие». О том же сообщает и Страбон в своей «Географии»: «Кир дал войску немного отдохнуть и затем, оставив палатки, полные припасов, под вечер выступил, делая вид, что бежит. Пройдя вперед, сколько ему казалось нужным, Кир остановился. Саки между тем подошли и, захватив лагерь, покинутый людьми, полный съестного, наелись до отвала. Тогда Кир возвратился и застал саков обезумевшими от пьянства; одни из них были перебиты спящими мертвецким сном, другие же пали от мечей неприятеля в то время, когда плясали без оружия в вакхическом исступлении, и почти все погибли». Достойный потомок своего прадеда Киаксара! Все просчитал старый полководец, не учел лишь того, что не все вражеское войско попало в его ловушку. Но у него был еще шанс уйти из вражеских земель с победой, если бы не страстное желание как можно скорее догнать и разгромить массагетов — итоги такой поспешности оказались печальны как для него лично, так и для Персидской державы.

Скифский поход Дария I

Схватка с массагетами

После разгрома, который учинили массагеты персидской армии, а голову царя бросили в наполненный кровью бурдюк, упоминания о них исчезают практически на полтора десятилетия и появляются лишь в связи с походом против них другого персидского царя — Дария I (522–486 до н. э.).

Дарий I, сын Гистаспа, правивший в 522–486 годах до н. э. был одним из величайших персидских монархов. Всем, чего он добился в жизни, а добился он немалого, он был обязан себе лично, и никому другому, — представитель младшей ветви Ахеменидов, он имел прав на престол не больше, чем другие претенденты в то время. После внезапной смерти сына Кира Великого, Камбиза (в апреле 522 года до н. э.), держава Ахеменидов погрузилась в пучину смут и гражданских войн. Дошло до того, что летом этого же года власть в стране захватил мидийский жрец Гаумата, выдававший себя за младшего сына Кира Великого Бардию. В июне он был признан законным царем, но во всем этом был один немаловажный момент — дело в том, что захват власти Гауматой был не чем иным, как реакцией мидян на установление персидского господства при Кире Великом. До этого именно мидяне являлись господствующим народом, а персы были их данниками, и потому нет ничего удивительного в том, что они решили вернуть себе лидирующее положение. Косвенным подтверждением этого является то, что самозванец перенес свою резиденцию из Персиды в Мидию и опирался именно на ее ресурсы. Вся политика Лже-Бардии была направлена на уничтожение привилегированного положения персидской аристократии, а чтобы завоевать популярность у населения, он на три года отменил на территории державы воинскую повинность и налоги. Однако подобная деятельность являлась палкой о двух концах — с одной стороны, Гаумата приобрел громадную популярность на подвластных персам территориях, с другой — возбудил к себе страшную ненависть персидской знати. За что и поплатился.

Представители знатнейших персидских родов составили заговор против самозванца, а во главе его встал молодой аристократ Дарий — в ту пору ему исполнилось всего 28 лет. Их предприятие увенчалось полным успехом, самозванец с братом были убиты в результате переворота, а царем державы был провозглашен Дарий, сын Гистаспа. Мидийский реванш не состоялся, со стороны персов последовали жестокие репрессии, и все вернулось на круги своя — завоеватели из Персиды вновь вернули себе лидирующее положение. Рассказ же Геродота о том, что Дарий стал правителем благодаря хитрости своего конюха — семеро заговорщиков договорились о том, что царем станет тот, чей конь первым заржет на рассвете, — является не более чем сказкой, которые сочинялись в огромном количестве по поводу подобных событий. Достаточно вспомнить, сколько баек было придумано задним числом по поводу рождения Александра Македонского, чтобы убедиться в их несостоятельности. Чтобы окончательно и бесповоротно закрепить трон за собой и своими потомками, Дарий женился на Атоссе — дочери Кира Великого, и таким образом дети от этого брака являлись законными преемниками и наследниками своего легендарного деда.

Занятно, но одно время об этом великом правителе судили по исходу Марафонского сражения — неудачник, как и его сын Ксеркс, который, обладая громадными ресурсами, потерпел в Греции сокрушительное поражение. Но дело в том, что если для эллинов, и афинян в особенности, победа при Марафоне стала событием национального масштаба, то для Дария лично она не имела ровно никакого значения — неудача незначительной карательной операции, с которой не справились его полководцы. Поход Ксеркса совсем другое дело, а тут… То, что царь стал затем планировать грандиозное вторжение на Запад, просто вытекало из всей его внешней политики, в контексте которой стоит рассматривать и его скифское предприятие, произошедшее значительно раньше этих событий. Оно тоже не прибавило ему лавров, но чтобы понять, какой страшный противник противостоял скифам, я посчитал необходимым дать краткий обзор того, как этот человек пришел к власти, а также начала царствования этого великого военного и политического деятеля.

К началу правления Дария вся страна была охвачена огнем восстаний — против персов поднялись Элам и Вавилон, а затем Мидия, Маргиана, Парфия, Армения, Саттагидия, Сагартия, Египет. И что самое страшное, полыхнуло в самой Персиде, где объявился очередной Бардия — правда, на этот раз чистокровный перс. Дарий действует решительно и беспощадно — одни походы он возглавляет лично, другие поручает своим полководцам, но результат не заставляет себя долго ждать — большая часть страны усмирена. Разгромлено второе выступление эламитов против персов и к весне 521 г. до н. э. Дарий уже чувствует себя достаточно уверенно, но затем снова восстает Вавилон и в третий раз поднимается на борьбу с персами Элам. У любого другого могли бы опуститься руки, но только не у Дария — чем больше была опасность, тем энергичнее он действовал. Эламиты были разгромлены в третий раз и к концу 520 г. до н. э. новый царь одержал окончательную победу над врагами. Всего два года — и такой сокрушительный успех, далеко не каждый правитель может похвастаться таким достижением, Дарий практически заново собрал державу Ахеменидов из тех осколков, на которые она разлетелась после смерти Камбиза. Но молодой царь явил себя не только талантливым военачальником, политиком и администратором — он сознательно создал образ жестокого правителя, который карает малейшее покушение на его власть. Дело в том, что Дарий некоторых своих врагов, представлявших, на его взгляд, наибольшую опасность, казнил лично — случай довольно необычный среди царей. Вот как он расправился с предводителем восставших мидян, информация об этом сохранилась в Бехистунской надписи: «Фравартиш был схвачен и приведен ко мне. Я отрезал ему нос, уши и язык и выколол ему один глаз. Его связанным держали у моих ворот, и весь народ видел его». В дальнейшем мидянина посадили на кол, а с его сподвижников содрали кожу — царь решил навсегда похоронить идеи о восстановлении былого величия Мидии, и казнь демонстративно была проведена в ее столице Экбатанах. Железной рукой раздавив мятежи и восстания по всей стране, Дарий обратил свой взор на северные границы восстановленной империи — и вот тут на его политическом горизонте впервые появились скифы, которых персидские источники называют саками.

* * *

О походе Дария I против «азиатских» скифов известно очень немного — Геродот и другие античные авторы о нем не упоминают, и вся дошедшая до нас информация основывается исключительно на данных Бехистунской надписи — важнейшего эпиграфического памятника Древнего мира и записях македонского историка II в. н. э. Полиена. Сама надпись высечена на скале Бехистун, на территории Мидии, над дорогой, которая в древности шла из Вавилона в Экбатаны. На высоте 105 м находится текст, высеченный на трех языках — персидском, эламском и вавилонском, а также барельеф, изображающий Дария и побежденных царем врагов. Вот что сообщает эта надпись о первом походе персидского царя против скифов: «Говорит Дарий-царь: затем я с войском отправился в Саку. Затем саки, которые носят остроконечную шапку, выступили, чтобы дать сражение. Когда я прибыл к водному рубежу, тогда на ту сторону его вместе со всем войском перешел. Потом я наголову разбил одну часть саков, а другую захватил в плен. Вождя их по имени Скунха взяли в плен и привели ко мне. Тогда я другого сделал их вождем, как на то было мое желание. Затем страна стала моей». А дальше царь подводит итог походу: «Говорит Дарий-царь: эти саки были вероломны и не почитали Аурамазду. Я почитал Аурамазду. Милостью Аурамазды я поступил с ними согласно своему желанию».

А вот что сообщает об этом походе Полиен: «Дарий воевал с саками, разделенными на три отряда. Одну часть он победил. Когда 10 000 саков были взяты живыми, то платья, убор и оружие он надел на персов и повел их на вторую часть саков, по закону дружбы спокойно идя. Саки же, обманутые внешним видом платья и оружия, совершенно дружелюбно выйдя навстречу, как своих их приветствовали. Персы же, ибо у них был приказ, всех убили и, отправившись к третьей части саков, без боя их победили, ибо они даже не стали сопротивляться, так как две части ранее уже были побеждены». Вот, собственно, казалось бы, и все, что известно об этом военном предприятии Дария, но у Полиена есть еще один рассказ, который можно смело отнести к этому же походу. И этот рассказ существенно меняет безоблачную картину, которая рисовалась до этого.

Большинство ученых считает датой этого похода 519 г. до н. э. — раньше он не мог произойти потому, что Дарий был занят борьбой с восставшими, а после царь занимался устроением дел в Египте, а в 517 г. до н. э. выступил в поход на Индию. Из текста видно, что против него выступили «саки, которые носят остроконечную шапку» — те самые саки-тиграхауда, воевавшие с Киром Великим и в итоге погрузившие голову царя в наполненный кровью бурдюк. Переход водного рубежа, о котором говорится в надписи, это скорее всего переправа через реку Окс (Амударья), а возвращаясь обратно, персы переходили уже через реку Бактр (Балхаб), о которой пишет Полиен и которая впадает в Окс (Амударью). Об этом же свидетельствует и Страбон, когда описывает данный регион — «Их города были: Бактры, называемые также Зариаспой, через которую протекает одноименная река, впадающая в Окс». Дарий явно шел путем своего великого предшественника Кира, вот только повторения его судьбы не желал и имел свой план, как разгромить неуловимых врагов. Правда, причины похода могли быть несколько другие — скорее всего, в те годы, когда Дарий сражался с повстанцами и наводил порядок в стране, северные границы были оставлены без надлежащего присмотра, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Набеги массагетов на земли державы могли участиться и принять регулярный характер, но пока внутри страны полыхала война, до этого дела никому особо не было. Но стоило Дарию призвать более или менее своих подданных к порядку, как он тут же уделил свое внимание возникшей проблеме. Судя по всему, эти набеги действительно приняли катастрофический характер и стали представлять серьезную опасность — иначе молодой царь никогда не возглавил бы поход лично, что он делал лишь в наиболее кризисных ситуациях. Дальше в надписи сообщается о сражении между персами и массагетами, которое окончилось победой царя: «Потом я наголову разбил одну часть саков, а другую захватил в плен». А это полностью согласуется с известием Полиена, где речь идет сначала о победоносном сражении, а затем о победе персов, добытой с помощью хитрости. Кир Великий тоже сначала добился успеха коварством, и в целом складывается такое впечатление, что успех персам сопутствовал только тогда, когда они измышляли какую-нибудь пакость, словно это была семейная традиция — от Киаксара до Дария. А что касается третьей части войска саков, которая сдалась без боя, то, на мой взгляд, речь идет о женщинах, детях и людях преклонного возраста, которых кочевники оставили в тылу. Ведь в истории ни разу не было примера, чтобы скифы сдавались добровольно врагу, недаром их считали неуловимыми, а если бы такое вдруг произошло, то однозначно нашло бы упоминание в античной традиции и вызвало бы небывалый резонанс. Да и сам поход производит впечатление какой-то незавершенности, словно что-то помешало молодому царю довести его до логического конца — полного военного разгрома массагетов и безоговорочного подчинения их своей воле. А так можно предположить, что развернулась обыкновенная пограничная война и одно из племен было разбито и попало в некоторую зависимость от персов — Дарий просто поменял одного вождя на другого, более лояльного к своему южному соседу, и он явно прихвастнул, когда в Бехистунской надписи указал, что страна массагетов стала принадлежать ему. «Тогда я другого сделал их вождем, как на то было мое желание. Затем страна стала моей». Так что же все-таки произошло дальше и почему персы не сумели развить свой первоначальный успех?

* * *

Это было героическое время, и совершая подвиг, люди не думали, останутся их имена в истории или нет — не думал об этом афинский стратег Мильтиад, когда выводил свою фалангу на Марафонскую равнину, не думал об этом спартанский царь Леонид, когда со своим легендарным отрядом прикрывал отход греческих войск, не думал об этом и массагет Ширак, когда предстал перед грозным взором Великого царя. Буквально накануне он разговаривал с вождями саков и пообещал им уничтожить персидское войско, «если они поклянутся, что детям его и потомкам его дадут жилье и деньги. Они поклялись, он же, вынув кинжал, отрезал себе нос и уши и другие части тела ужасно изувечил и, перебежав к Дарию, сказал, что претерпел это от царей саков. Дарий поверил величине несчастья…» (Полиен). А дальше — предложение провести завоевателей короткой дорогой и постараться их уничтожить с помощью очередной военной хитрости. Как уже отмечалось, персы просто обожали воевать с кочевниками с помощью коварства и разных ухищрений, а потому клюнули на эту приманку и пошли за Шираком. «Он же указывал дорогу, ведя воинов в течение семи дней и заведя их в глубь безводной пустыни, и, когда кончились вода и хлеб, хилиарх Раносбат сказал: «Что тебя заставило обмануть такого великого царя и такое множество персов и завести их в безводную страну, в которой мы не видим ни птицы, ни зверя, и нет возможности ни идти вперед, ни вернуться?» Он же, рукоплеская и громко смеясь, сказал: «Я победил, ведь решив спасти саков, моих сограждан, я жаждой и голодом погубил персов» (Полиен). Понятно, что после такого откровенного издевательства над ними персы расправились с героем, только вряд ли это могло изменить ситуацию к лучшему — армия царя оказалась в смертельной ловушке, и все это прекрасно понимали. Дальнейший рассказ о том, как Дарий, надев царские регалии, залез на холм и молился богам о помощи, а те послали персам дождь, является позднейшим вымыслом, а в реальности было страшное и изматывающее отступление по безводным землям, под палящими лучами солнца. Ширак знал, что делал, когда в течение семи дней заводил врагов в пустыню, и теперь им приходилось сполна расплачиваться за свою доверчивость. Как отмечалось выше, обессиленное войско Дария вышло к реке Бактр, притоку Окса, и в спешке переправилось через него. О продолжении похода не приходилось и думать, потери, понесенные во время блужданий по пустыне, были слишком велики, да и боевой дух войск был надломлен. На коварство персов массагеты ответили своей хитростью, и Дарий, так и не доведя свои планы до конца, был вынужден отступить.

В своей работе «Политическая история Ахеменидской державы» М. А. Дандамаев так подвел итог противостояния персов и саков: «…поход против них не был карательной экспедицией за мятеж. Это видно из следующего. В Бехистунской надписи подчеркивается, что все руководители мятежей против Дария были казнены, притом их казнь зачастую описывается подробно. А о казни Скунхи в надписи нет ни слова. Малые надписи, содержащие пояснительный текст к изображениям самозванцев, указывают их преступления, обвиняя всех их во лжи, в мятежах против Дария. Малая же надпись, являющаяся ярлыком к изображению Скунхи, лаконична: «Это — Скунха, сак». Следует иметь в виду, что в ахеменидских надписях слово «ложь» употребляется с определенным религиозно-политическим оттенком для обозначения мятежа против «законной» власти. Все мятежные цари на Бехистунском рельефе изображены с обнаженными головами, зато всячески подчеркнуты остальные их этнографические особенности. А Скунха, напротив, запечатлен одетым в остроконечную шапку высотой около 80 см, т. е. в половину его собственного роста. Кроме того, саки тиграхауда в Бехистунской надписи ни разу не названы мятежниками в отличие от эламитов, вавилонян и других народов, восставших против Дария. Этим объясняется и тот факт, что Скунха был пощажен, хотя и лишен своего главенствующего положения. Вместо него Дарий назначил вождем саков тиграхауда другого человека из их же среды, поскольку управлять кочевыми племенами на окраинах державы через перса, а не представителя местного населения было бы невозможно… Триумф Дария над саками тиграхауда нашел отражение также на одной печати, которая, судя по стилю, относится ко времени Дария I. На этой печати изображен царь в битве со скифом, который выделяется своей шапкой. Царь хватает его левой рукой, а правой достает короткий меч для удара. Второй скиф уже побежден и лежит на земле». Что касается вождя саков, то он действительно мог попасть в плен во время боя, ведь сражение было, а вот дальнейшая судьба его неизвестна. Но как на это ни посмотри, а результат вырисовывается один — персидскому царю удалось на время замирить северные границы империи и прекратить набеги кочевников.

Вторжение

Дальнейшая деятельность Дария I связана с наведением порядка в Египетской сатрапии и походом в Индию, а также экспансией против греческих островов в Эгейском море. Одновременно царь занялся внутренней политикой, проводя административные и налоговые реформы, укрепляя изнутри свою огромную державу. Судя по всему, именно в это время у него и созрел замысел похода против «европейских» скифов, который должен был бы вознести империю Ахеменидов на новую ступень могущества. Так в чем же был смысл подобного мероприятия? Геродот, так же как и в случае с Киром, объясняет причины подобного действия довольно туманно: «Так как Азия была тогда богата воинами и огромные средства стекались в страну, то царь пожелал теперь наказать скифов за вторжение в Мидию и за то, что скифы, победив своих противников-мидян, первыми нарушили мир». Что касается вторжения в Мидию скифов, то оно произошло уйму лет назад, и не Дарию заниматься подобной ерундой, как сводить счеты за обиды дальних предков. Какой мир нарушили кочевники, после того как победили мидян, совершенно непонятно, это событие тоже относится к легендарным временам, и вряд ли могло подвигнуть такого рационального человека, как Дарий, просто заняться восстановлением исторической справедливости.

Совершенно другую причину войны называет Юстин: «…в стране скифов царил мир до времен царя Иантира. Против этого царя персидский царь Дарий, как уже было выше сказано, за то, что не получил в жены его дочь, начал войну». Как говорится, старая, старая сказка! Здесь и сватовство, и отказ, и кровная обида, все свалено в кучу, но очень напоминают действия Кира Великого перед походом против массагетов — тоже неудачное сватовство всему виной! Причина, как и у Геродота, скорее легендарная, чем реальная, но для античного читателя вполне понятная и многое объясняющая. А на самом деле, зачем все-таки Дарий пошел на скифов? На мой взгляд, скифы не интересовали царя сами по себе, а просто поход в их земли являлся одной из составляющих грандиозного плана персидского владыки. Он должен был проходить через земли фракийцев, затем скифов, пройтись по владениям причерноморских эллинов, а затем персы вернулись бы через Кавказ, тем же самым Прикаспийским путем, которым когда то проникли в Азию скифы. Утверждения, что Великий царь замахнулся на большее и провел бы свои войска вдоль северного побережья Гирканского (Каспийского) моря и вернулся бы через Среднюю Азию, явно несостоятельны ввиду громадных трудностей подобного предприятия. А вот в случае первого варианта развития событий все становится понятным — и подчинение Фракии, и война со скифами, и планы в отношении эллинских колоний в Северном Причерноморье. Греческие города в Малой Азии со времен Кира были подчинены персам, так почему бы Дарию не подчинить себе их города на Понте Эвксинском (Черном море) и в Тавриде (Крыму)? Это был вполне реальный план, который сумеет реализовать лишь далекий потомок Ахеменидов — Митридат VI Евпатор, когда создаст свою Черноморскую державу. Закрепиться в регионе Понта Эвксинского было очень заманчиво, выгоды от этого были очевидны, и Царь царей вполне мог решиться на такое предприятие. Ну а в самом лучшем случае он мог бы навсегда обезопасить северные границы своей державы и не допустить на ее территорию вторжений кочевых племен с севера. План был грандиозен и вполне соответствовал амбициям Дария — с присущей ему энергией он взялся за его осуществление. Но царь ничего не делал без тщательной подготовки — он решил добыть как можно больше сведений о противнике, а потому и организовал разведывательную экспедицию, о чем сообщает Ктесий Книдский: «Дарий приказал каппадокийскому сатрапу Ариарамну перейти в Европу против скифов и взять в плен мужчин и женщин. Ариарамн, переправившись на 30 пятидесятивесельных судах, взял скифов в плен, причем захватил и брата скифского царя Марсагета, найдя его заключенным в оковы по приказанию брата за какой-то проступок». В своем труде Ктесий допускает множество неточностей, а иногда пересказывает откровенные байки и анекдоты, но, на мой взгляд, именно этому его сообщению можно верить — не тот человек был Дарий, чтобы бездумно пуститься в неведомую авантюру. Из Каппадокии вполне реально пройти с войском к Черноморскому побережью, а оттуда пресечь на кораблях Понт Эвксинский и высадиться в Тавриде (Крыму) — самом ближайшем пункте, где располагались скифские становища. Этот самый Марсагет явно был одним из незначительных местных князей, потому сама экспедиция не могла наделать много шума, а вот добытые сведения могли представлять серьезную ценность. Но вот здесь Ктесия вновь понесло, и он приводит очередную сказку, выдавая ее за исторический факт, процитирую, оно того стоит: «Скифский царь Скифарб в гневе (после набега Ариарамна) написал Дарию дерзкое письмо; ему был дан такой же ответ. Собрав 800 000 войска и построив мосты на Боспоре и Истре, Дарий переправился в Скифию, пройдя на 15 дней пути. Они послали друг другу луки; скифский лук оказался крепче. Поэтому Дарий обратился в бегство, перешел через мосты и поспешно разрушил их прежде, чем переправилось все войско. Оставленные в Европе 80 000 были перебиты Скифарбом». Такое сообщение даже комментировать не хочется, пусть уж так и остается оно на совести античного историка — к счастью, до нас дошли гораздо более серьезные известия о походе Великого персидского царя. Из них и будем исходить.

* * *

«Дарий готовился к походу на скифов и рассылал вестников к подвластным народам. Одним царь приказывал выставить войско, другим корабли, наконец, третьим построить мост через Фракийский Боспор. Артабан, сын Гистаспа, царский брат, настойчиво отговаривал царя от похода, указывая на недоступность скифской страны. Артабану, однако, не удалось убедить царя благоразумными советами, и он отступился. Дарий же, завершив все приготовления к походу, выступил из Сус» — так начинает Геродот рассказ о грандиозном предприятии Дария I, которое в случае успеха могло бы изменить весь ход мировой истории. О том, что подготовка велась самым тщательным образом, свидетельствует то, что поход начался именно из Суз — этот город находился недалеко от Персиды и Мидии, а именно там, как известно, формировались отборные части персидской армии. Поэтому, на мой взгляд, есть смысл коротко разобрать, а что же представляла собой эта армия в эпоху, когда Персидская империя находилась на вершине могущества.

На мой взгляд, наиболееинтересное исследование персидской армии времен Дария I сделал Ганс Дельбрюк в своей «Истории военного искусства в рамках политической истории». Автор довольно подробно рассматривает разные аспекты персидской военной организации, попутно разоблачая многочисленные мифы, которые были созданы античными авторами по данному вопросу. Например, он напрочь отметает сведения о персидских полчищах, исчисляющихся сотнями тысяч и состоявших из различных народов, которых гнала на войну злая воля персидских царей. «Персидское государство состояло из национального персидского ядра и многочисленных подчиненных народностей. Из этих последних персидские цари не набирали бойцов. Месопотамцы, сирийцы, египтяне, малоазиатские народности составляли невоинственную, платившую дань массу; исключением являлись финикийские и греческие моряки, из которых, разумеется, комплектовались матросы для военного флота». Ядром армии Дария, помимо царских телохранителей и гвардии бессмертных, являлись личные дружины персидской аристократии — «Надо представлять себе, что все сатрапы от Черного моря до Красного, вступая в должность, приводили с собою большую национально-персидскую дружину, из которой они набирали своих телохранителей и придворных, а также гарнизоны для наиболее важных укрепленных пунктов. Налоги и взимаемая сатрапом дань натурой давали ему возможность не только содержать эти дружины, но также пополнять их в случае нужды наемниками из воинственных племен, многие из которых оставались в этом огромном государстве в полунезависимом, а иногда и вовсе независимом положении». Е. А. Разин в «Истории военного искусства» также отмечает, что «Наиболее боеспособными воинами в персидской пехоте были персы, мидяне и бактрийцы. В составе персидского войска были отряды наемников, в том числе греки». Но элитой элит персидской армии считались царские телохранители, в рядах которых служили представители высшей знати (1000 пеших и 1000 конных), а также 10 000 отборной пехоты, которых называли «бессмертные», поскольку вместо погибшего сразу зачислялся новый боец, и их численность оставалась неизменной. Отличительной чертой этих привилегированных воинов были золотые и серебряные шары на тупых остриях копий, поэтому античные авторы иногда их называли «держатели яблока». Защищены они были в отличие от остальной массы пехоты тяжелыми доспехами, а вооружены копьями, мечами и секирами. И потому Г. Дельбрюк делает, на мой взгляд, совершенно обоснованный вывод: «…персы создавали свое войско на основе не количественного, но качественного принципа… Персы были профессиональными воинами».

Соответствующим было вооружение остальной персидской пехоты: «Ввиду того, что основным оружием был лук, предохранительное вооружение было легким: у пехоты только плетеный щит, который стрелок выставлял перед собой при стрельбе. «Они идут в бой в шапках и штанах», — описывает Аристагор персидских воинов спартанцам. В другом месте упоминаются чешуйчатые панцири, но ими, по всей вероятности, пользовалась только часть всадников» (Г. Дельбрюк). Помимо лучников, в рядах персидских войск находились довольно значительные подразделения метателей дротиков и пращников, которых набирали среди горных племен. «Метательный бой был основным видом боя. Мечи и короткие копья являлись второстепенным оружием» (Е. А. Разин). Персидская тяжелая кавалерия была защищена доспехами, которые закрывали все тело воина, доспехами же были защищены и многие лошади — вооружены эти всадники были ударным оружием, мечами, луками и копьями. То, какое надежное средство защиты представляли персидские доспехи, мы находим у Геродота при описании битвы при Платеях, где он рассказывает о гибели командира персидской кавалерии: «При атаке отрядов конницы конь Масистия, скакавшего впереди, был поражен стрелой в бок. От боли он взвился на дыбы и сбросил Масистия. Афиняне тотчас же накинулись на поверженного врага. Коня его они поймали, а самого Масистия прикончили, несмотря на отчаянное сопротивление. Сначала афиняне, правда, не могли справиться с ним, так как он был вооружен вот как: на теле у Масистия был чешуйчатый золотой панцирь, а поверх надет пурпуровый хитон. Удары по панцирю не причиняли Масистию вреда, пока какой-то воин, заметив причину безуспешных попыток, не поразил его в глаз. Так-то упал и погиб Масистий». Таким образом, если посмотреть на вооружение и тактику ведения конного боя, то здесь четко прослеживается мидийская традиция, которую персы взяли на вооружение. В свете этого очень интересным выглядит наблюдение Геродота о подготовке великолепных бойцов тяжелой кавалерии, которая, отдаленно конечно, напоминает воспитание средневековых рыцарей — «Доблесть персов — мужество. После военной доблести большой заслугой считается иметь как можно больше сыновей. Тому, у кого больше всех сыновей, царь каждый год посылает подарки. Ведь главное значение они придают численности. Детей с пяти до двадцатилетнего возраста они обучают только трем вещам: верховой езде, стрельбе из лука и правдивости». Однако в этом же отрывке мы в дальнейшем снова встречаем расхожий миф о том, что главное значение персы придают численности своей армии, и это утверждение, ставшее чем-то вроде незыблемой истины, красной нитью проходит через всю историю Древнего мира.

В состав армии входили также подразделения боевых колесниц, которые персы усилили, приделав к колесам мечи и серпы, но действовать эти машины для убийств могли только на ровной местности, что значительно снижало их боевую ценность. Также они были бессильны против мобильных и легковооруженных войск, зато если им удавалось врезаться в плотный строй пехоты, то опустошения, которые они производили, были страшные. И тем не менее их век уже близился к концу, и в скором времени они станут анахронизмом на поле боя. Что касается организации, то «персидское войско делилось на тысячи, сотни, десятки. Боевой порядок состоял из крыльев, которыми командовали члены царской семьи» (Е. А. Разин).

Персидские цари проявляли постоянную заботу о своем войске, которое служило надежной опорой их власти, а греческий историк Ксенофонт сообщает, что Царь царей ежегодно в столице проводил армейский смотр. Ну а что касается флота, то он появился у персов, как только они заняли Эгейское побережье Анатолии и Финикию — именно корабли малоазийских греков и финикийцев составляли их лучшую, ударную часть, поскольку сами персы моряками никогда не были. Ко времени Дария I флот являлся в основном средством поддержки сухопутной армии, но со временем ситуация изменилась в корне, и он стал самостоятельной мощной силой в Эгейском регионе. Вот с такой грозной военной машиной Ахеменидов и предстояло теперь помериться силой скифским воинам.

* * *

Численность персидской армии Дария, выступившей из Суз, Юстин определяет в 700 000 человек: «Он вторгся в Скифию с 700 000 воинов». Ему вторит Геродот — «Численность пеших и конных воинов составляла (кроме экипажа) 700 000 человек. Кораблей же было 600», а Ктесий идет еще дальше и указывает 800 000 воинов — но если состав флота может сомнений не вызывать, то численность армии явно завышена, налицо, как всегда, тенденция к преувеличению. На мой взгляд, численность персидского войска, выступившего в поход против скифов, вряд ли превышала 70 000 человек, без учета корабельных команд. Тащить неизвестно куда громадную орду, с не менее громадным обозом, а потом гоняться с ней за мобильным войском скифов было бы безумием. Чтобы набрать такое войско, какое указали античные авторы, надо было проводить тотальную мобилизацию всех мужчин во всех сатрапиях, а это было просто нереально. Как уже отмечалось, в то время персы предпочитали воевать качеством, а не количеством.

С началом же этого похода связана довольно интересная история, в которую можно было поверить, если бы не одно НО. Геродот рассказывает, что перс по имени Эобаз обратился к царю с просьбой — у него три сына, и все идут в поход, нельзя ли оставить одного из них дома? Восточный владыка благодушно выслушал скромного просителя и милостиво соизволил ответить, что поскольку он друг царю, то Дарий оставит ему всех сыновей, после чего приказал их прикончить и оставить тела рядом с Эобазом. Казалось бы, обычная история, которая подчеркивает деспотизм и тиранию Востока, и сомневаться в ее правдивости нет оснований, но только через несколько десятков лет подобная история повторяется как под копирку. Сын Дария, царь Ксеркс, идет в поход на Элладу, и на этот раз не перс, а лидиец обращается к владыке с подобной просьбой. Только сыновей уже не три, а пять, и убивают не всех, а одного. Но дело не в этом, а в той тенденции, которая прослеживается у всех греческих авторов по отношению к персам. Постоянно приводя примеры тирании персидских царей по отношению к своим подданным, они постоянно подчеркивают, что греки, обогащенные демократическими ценностями, стоят в развитии на порядок выше. То же самое и в отношении численности войск — стараясь объяснить, почему греческое гражданское ополчение победило регулярные части персов, они придумывают огромные, нестройные толпы варваров, которые сражаются только из-под палки.

Дарий был грамотным военачальником и прекрасно понимал, что тащить в такой далекий поход армию из нескольких сотен тысяч воинов нет абсолютно никакого смысла — ее просто нечем будет прокормить. За плечами персидского царя уже был опыт войны с «азиатскими» скифами, и он знал, какой это опасный противник. Дарий изучил их тактику и понимал, что ему, гоняясь за степняками с громадной армией и соответствующим обозом, никогда не достичь успеха. Войско должно было быть отборным и мобильным, а не громадным скопищем толп из разных племен и народов. Маршрут армии вторжения указывает Геродот: «Дарий между тем выступил из Сус и прибыл в Боспор в Калхедонской области, где был построен мост. Затем царь вступил на корабль и отплыл к так называемым Кианейским скалам (эти скалы, по сказанию эллинов, прежде были «блуждающими»). Там, сидя на мысе, Дарий обозревал Понт». Таким образом, маршрут армии вторжения большую часть, скорее всего, проходил по Царской дороге, которая протянулась от Суз до бывшей лидийской столицы Сарды. Где-то в районе Фригии Дарий должен был повернуть войска на север и вести в сторону Калхедона, где, если исходить из сообщения Геродота, уже был сооружен мост через Боспор. Само место, где должно было находиться это чудо инженерной мысли, «отец истории» указывает довольно точно: «Место на Боспоре, где Дарий повелел построить мост, находится, как я полагаю, между Византием и храмом у входа в Боспор». Соответственно, где-то в районе турецкой крепости Румелихисар, которая находится в самой узкой части пролива. История донесла до нас имя строителя моста — греческий инженер Мандрокл с острова Самос, причем Дарий был настолько доволен постройкой, что буквально засыпал эллина дарами. А Мандрокл в память о своем триумфе велел заказать картину, на которой изображены сидящий на троне, на берегу, Дарий и персидское войско, которое переходит по мосту Мандрокла через Боспор, и повесил ее в храме Геры на родном Самосе. Традиция же сооружения мостов через проливы, отделяющие Европу от Азии, будет продолжена уже при сыне Дария — Ксерксе. Во время грандиозного похода на Элладу по его приказу через Геллеспонт будет сооружен такой же замечательный мост, правда, эпопея с ним затянется из-за погодных условий, а знаменитое наказание моря Ксерксом станет притчей во языцех у свободолюбивых эллинов, которые станут его вспоминать при каждом удобном случае. Ну а в данный момент все обошлось без происшествий, и персидская армия благополучно вступила в Европу.

После этого царь сразу же занялся дальнейшей организацией похода. Флот Дария, который состоял из кораблей малоазийских греков, приняв на борт персидские отряды, должен был войти в Понт Эвксинский (Черное море) и плыть до устья Истра (Дунай), войти в реку и начать строительство моста через нее. Корабли отплыли и благополучно прибыли к намеченной цели, а затем, по сообщению Геродота, «поднявшись по реке на два дня плавания от моря, мореходы приступили к сооружению моста на «шее» реки, где Истр разделяется на гирла». Сам же царь, как только переправилось войско, перешел мост и вступил во Фракию, положив, таким образом, начало покорению этой страны. Прибыв к реке Теар, Дарий расположился там лагерем на три дня, поскольку в ее окрестностях находятся целебные горячие и холодные источники, а правитель, судя по всему, решил уделить внимание своему драгоценному здоровью. Персидский владыка остался так доволен водными процедурами, что повелел установить каменную стелу, на которой высекли памятную надпись: «Источники Теара дают наилучшую и прекраснейшую воду из всех рек. К ним прибыл походом на скифов наилучший и самый доблестный из всех людей — Дарий, сын Гистаспа, царь персов и всего азиатского материка» (Геродот). После этого армия снялась с лагеря и продолжила движение, вторгнувшись в земли одрисов, самого могущественного народа во Фракии. И здесь, если верить Геродоту, произошел еще один любопытный эпизод — персидский царь решил продемонстрировать окружающим племенам мощь своей армии и велел каждому воину положить в определенное место камень. «Когда воины выполнили царское повеление, Дарий двинулся дальше, оставив на месте огромные груды камней». И снова это очень напоминает рассказ о том, как царь Ксеркс перед походом на Элладу, чтобы пересчитать своих воинов, загонял их в специально огороженные места и только таким образом смог установить их численность. А все это должно было лишний раз подчеркнуть громадное численное превосходство персов и подтвердить россказни о бесчисленных восточных ордах.

А дальше разразилась война с фракийским народом гетов, которые решили оказать сопротивление непрошеным гостям. «Однако геты, самые храбрые и честные среди фракийцев, оказали царю вооруженное сопротивление, но тотчас же были покорены» (Геродот). Неорганизованные племена вряд ли могли противостоять персидской военной организации, и, судя по всему, их сопротивление было быстро сломлено. Остальные фракийцы, глядя на печальную судьбу сородичей, решили сдаться без боя и тем самым уберечь себя от бессмысленных жертв. Но Дарий был достаточно умен и сообразил, что стоит его войскам углубиться в скифские степи, как геты могут вновь подняться на борьбу с захватчиками, а потому он быстро присоединил их воинские контингенты к своей армии, где они должны были не столько участвовать в боях, сколько выполнять роль заложников. Царь персов очень основательно подходил к предстоящему столкновению со скифами, желая исключить всякие неожиданности, а потому его наиглавнейшей задачей было организовать спокойный тыл. И лишь после этого персидская армия выступила по направлению к Дунаю и начала переправу по наведенным мостам на северный берег великой реки.

* * *

И снова переправа прошла успешно, никто не попытался остановить Великого царя. И едва войско перешло реку, как Дарий собрал военный совет, чтобы рассмотреть дальнейший план кампании. Царь изложил свой план действий — мост сжечь, а войско должно выступить в степи, причем морская пехота ионических греков должна была по суше двигаться вместе с основным войском. Судя по всему, Дарий хотел собрать в кулак все наличные силы и покончить со скифами одним ударом — флот, вероятно, должен был следовать за ним вдоль побережья. Но тут попросил слова Кой, стратег Милета, и заявил следующее: «Царь! Ты ведь собираешься в поход на страну, где нет ни вспаханного поля, ни населенного города. Так прикажи оставить этот мост на месте и охрану его поручи самим строителям. Если все будет хорошо и мы найдем скифов, то у нас есть возможность отступления. Если же мы их не найдем, то, по крайней мере, хоть обратный путь нам обеспечен. Меня вовсе не страшит, что скифы одолеют нас в бою, но я боюсь только, что мы их не найдем и погибнем во время блужданий. Скажут, пожалуй, что я говорю это ради себя, именно оттого, что желаю остаться здесь. Напротив, я сам, конечно, пойду с тобой и не желал бы оставаться» (Геродот). Говоря такие речи, Кой здорово рисковал — если бы Дарий хоть на минуту усомнился, что грек уклоняется от участия в боевых действиях или, не дай боги, вынашивает какие-либо нехорошие замыслы относительно его персоны, стратег бы никогда не вышел живым из царского шатра. Примеры того, как владыка расправляется с уклонистами от проводимых им мероприятий, были у всех присутствующих перед глазами, и повторения их судьбы никто не желал. Так почему греческий стратег решил рискнуть и высказал царю свое мнение?

На мой взгляд, все дело в том, что греки Малой Азии действительно не хотели идти воевать в скифские степи — им эта война была абсолютно не нужна. Одно дело, служить во флоте, заниматься перевозкой войск, и совсем другое дело — изнывать от голода и жажды в неведомых степях, рискуя каждую минуту стать жертвой метких скифских лучников. Греки были прирожденные моряки, это была их стихия, в которой они чувствовали себя очень уверенно, а вот далекие бескрайние степи, населенные свирепыми и кровожадными варварами, их явно пугали. А этот поход для ионических греков в принципе не сулил никаких выгод, ни экономических, ни политических, а потому проливать свою кровь им очень не хотелось. Но был и другой момент, не менее важный, чем первый, и заключался он в том, что если Дарий снимал с кораблей войска и экипажи для усиления сухопутной армии, то что в этом случае ожидало сам флот? Создается такое впечатление, что дальнейшая судьба ионического флота его не интересовала вовсе, и он действовал по принципу: греческие корабли дело самих греков! А для эллинов это был вопрос жизни и смерти, города Анатолийского побережья без военного и торгового флота сразу же начнут приходить в упадок, и трудно сказать, к каким последствиям это может привести. И скорее всего стратег Милета не просто городил отсебятину, когда предлагал царю сохранить мосты и оставить для охраны корабли, а высказывал общее мнение эллинов, которое они заранее обсудили и решили донести до своего повелителя. Царское неудовольствие при этом мог вызвать только Кой, а остальные были вроде как ни при чем — если Дарий согласится с его мнением и оставит флот и греков охранять мост, то цель их достигнута, а если нет, то придется рисковать своими кораблями, которые остаются без охраны и экипажа, а эллинам идти в неведомые степи и там сражаться за свою жизнь. Но и тень подозрения грозного царя на них не упадет — стратег высказал свое личное мнение, и не более того. Трудно сказать, почему эта сомнительная честь выпала именно представителю Милета, но скорее всего могли тянуть жребий, а может, были и какие-то другие причины. Но как бы то ни было, а план эллинов увенчался блестящим успехом — Дарий не только не разгневался, но и пообещал по окончании похода наградить военачальника, сразу поверив, что тот печется о его, царя, безопасности. А дальше дадим слово «отцу истории»: «После этих слов Дарий завязал на ремне 60 узлов. Затем он вызвал ионийских тиранов на совещание и сказал им следующее: «Ионяне, прежнее мое приказание о мосте я отменяю. Возьмите этот ремень и поступайте так: как только увидите, что я выступил против скифов, начиная с этого времени развязывайте каждый день по одному узлу. Если я за это время не возвращусь, а дни, указанные узлами, истекут, то плывите на родину. Пока же, так как я переменил свое решение, стерегите мост и всячески старайтесь его сохранить и уберечь. Этим вы окажете мне великую услугу». Так сказал Дарий и поспешил с войском дальше». Можно сказать, что этим монологом персидский царь довольно четко обозначил свои намерения, о которых не упомянул Геродот. Как я уже отмечал, великий греческий историк конечной целью кампании указывал именно скифов, но не таким человеком был Дарий I, крайне прагматичный и рациональный правитель. Затевать грандиозное военное предприятие, чтобы мстить за мифические обиды столетней давности, было не в его духе, а потому поход против скифов был одной из составляющих грандиозного предприятия по установлению персидской гегемонии в Черноморском регионе. Но для того, чтобы его осуществить, требовался военный разгром скифов, а царь прекрасно понимал, что это дело не одного дня и даже не нескольких недель. Именно из этого он и исходил, когда обозначил срок в два месяца — он считал, что этого времени будет достаточно, чтобы решилась судьба войны со скифами. За два месяца армия персов могла продвинуться очень далеко, и если у царя все пойдет по плану, то возвращение через Кавказ в Азию становилось реальностью — соответственно и флот уже был не нужен для дальнейших боевых действий. А греки, спокойно простояв два положенных месяца на берегах Истра и сохранив злополучный мост, потом мирно отплывали бы на родину, живы и здоровы, на целых кораблях. И все при этом довольны и счастливы. Но чтобы достичь подобной гармонии, требовалась сущая малость — разбить скифов!

* * *

Ну а что же сами грозные владыки степей, неужели они ни о чем не подозревали и не ведали о надвигавшейся на них беде? Еще как знали, и не просто сидели сложа руки, а вели активную подготовку к вражескому вторжению. Геродот сохранил для нас имена трех скифских царей, которые решили выступить против страшного нашествия, — Иданфирс, Таксакис и Скопасис. Причем первого он называет правителем «великого царства», очевидно, подразумевая, что он правил «царскими скифами». Судя по всему, эта троица имела довольно точные сведения о противнике, а потому, реально смотря на вещи и понимая, что своими силами им не справиться, они решают обратиться за помощью к соседям — агафирсам, неврам, андрофагам, меланхленам, таврам, гелонам, будинам и савроматам. Греческий историк подчеркивает общность между некоторыми этими племенами и скифами, указывая, что у невров и меланхленов обычаи скифские, а будины говорят частично на скифском, а частично на эллинском языках. «Среди всех племен самые дикие нравы у андрофагов. Они не знают ни судов, ни законов и являются кочевниками. Одежду носят подобную скифской, но язык у них особый». Отдельно он выделяет агафирсов, указывая на их схожесть с фракийцами, тавров, живущих разбоем, земледельцев гелонов и савроматов, которые были такие же кочевники, как и скифы, и столь же свирепые бойцы. И вот по призыву скифских вождей правители и князья этих племен и народов собрались вместе, чтобы решить, что же делать, перед готовой разразиться над ними грозой.

Совещание было бурным, спорили до хрипоты, но к единому мнению так и не пришли. Скифы резонно указывали на то, что сообща они могут отразить вражеское нашествие, а в случае если будут биться поодиночке, то у персов есть все шансы одержать победу не только над скифами, но и над прочими племенами: «Ведь персидский царь выступил в поход против нас, так же как и против вас». В качестве примера приводили фракийцев, чьи земли завоеватели начали прибирать к своим рукам. В итоге спорившие разделились на две группы — цари гелонов, будинов и савроматов пришли к согласию и обещали помочь скифам, а вот вожди агафирсов, невров, андрофагов, меланхленов и тавров отказались. Но вот на что хотелось бы обратить внимание — скифов решили поддержать именно те племена, по землям которых, если исходить из того, что Дарий хотел вернуться в Азию через Кавказ, пролегал маршрут персидского войска. Остальные же племена находились несколько в стороне от нашествия, отсюда и их политика невмешательства — авось пронесет! На это и указал Геродот, когда передал их слова скифам: «Если же персы вступят и в нашу страну и нападут на нас, то мы не допустим этого. Но пока мы этого не видим, то останемся в нашей стране». В итоге получается, что и скифы, и другие родственные им племена прекрасно знали, зачем Дарий ведет армию в Северное Причерноморье и какова конечная цель этого грандиозного похода. У Иданфирса и его собратьев по оружию просто не было шансов избежать столкновения с персами, их разгром являлся краеугольным камнем всех замыслов персидского царя. А гелоны, будины и савроматы тоже осознавали, какая участь их ждет в случае поражения скифов, — и потому они их поддержали в борьбе с врагом. Потом часть вождей разъехалась, а союзники стали решать — как вести войну с врагом?

Решения были приняты исходя из сложившейся ситуации — пока у Дария преимущество, в бой с ним не вступать, отходить в глубь своих земель, изматывать его, но как только общая картина изменится в пользу скифов и союзников, дать врагу решающую битву. А до этого сжигать траву, засыпать источники и колодцы, угонять скот, словом, делать все, чтобы захватчики терпели нужду и силы их слабели. Женщин и детей, всех, кто не мог держать в руках оружие, отправили на север, туда же перегоняли большую часть скота, оставляя себе лишь столько, сколько было необходимо для пропитания. Отступать на восток решили двумя отрядами — один под командованием Скопасиса состоял из скифов и савроматов, в другой входили воины Иданфирса и Таксакиса, а также отряды будинов и гелонов. Первый отряд должен был медленно отступать прямо к реке Танаис (Дон) вдоль озера Меотида (Азовское море) и заманивать за собой персов, а если те начнут отступление, то организовать их преследование. Второе войско скифов под командованием Иданфирса тоже должно было отходить на восток, держась от персов на расстоянии дневного перехода, и тоже заманивать врага. Однако если ситуация осложнится, то постараться обойти армию Великого царя и двинуться на запад, стараясь привести персов в земли тех племен, которые отказались скрестить с ними оружие. В таком случае волей или неволей скифы получали себе новых союзников, а Дарий новых противников. Конечно, возникали и определенные сложности — скифским вождям было абсолютно неясно, насколько долго будет гоняться за ними по безлюдным землям персидский царь и что он будет делать, столкнувшись с тем способом войны, который ему навяжут. Насколько далеко может уйти на восток армия персов и как они себя поведут, если скифы развернутся и двинутся на запад? Все это были вопросы, на которые не имелось ответов, никто не был уверен в победе, и лишь время могло прояснить ситуацию.

А что касается Дария, то он вряд ли имел представление о планах противника — знал, что война со скифами будет трудной и кровопролитной, предполагал, что враги будут сначала избегать сражений, но что такая тактика может принять те масштабы, с которыми он столкнется в дальнейшем, царь вряд ли догадывался. Но определенными сведениями, он, судя по всему, располагал, а потому сначала повел свою армию таким путем, чтобы не вступать на земли тех племен, которые отказались помогать скифам и решили соблюдать нейтралитет. На этом этапе кампании его главной целью было настигнуть скифов и постараться разгромить их в прямом столкновении — после этого у него были бы развязаны руки и он получал определенную свободу маневра. Мог идти в Тавриду (Крым), где находились эллинские города, а мог отложить это на потом и продолжить движение на восток, закрепляя за собой занятые территории.

А ионические греки и флот остались сторожить мост через Истр — скорее всего перед ним были возведены укрепления, чтобы избежать внезапной атаки и уничтожения неприятелем. Поручение было ответственное, но несложное — в тылу была замиренная Фракия, скифы ушли на восток, а другие племена вступать в войну не собирались. Ну а в случае какой-либо внезапной беды греческие корабли стояли наготове — погрузившись на них, ионийцы в любой момент могли покинуть негостеприимные берега. И все же, стоя на сторожевых башнях, прикрывавших мост, греческие гоплиты с тревогой вглядывались в даль, туда, где скрылось войско Великого царя — появление небольших вражеских отрядов не исключалось. Время разговоров и приготовлений закончилось — война началась!

Война с тенью

Как только скифские разведчики донесли своим вождям о том, что армия персов переправилась через Истр (Дунай) и пошла им навстречу, те начали действовать. На расстоянии трех дней пути от реки передовой скифский отряд, состоявший из лучников, расположился лагерем и поджидал грозного врага, чтобы преподнести ему первый, но далеко не последний сюрприз. Когда войска Дария находились в одном переходе от их лагеря, скифы покинули свой стан и двинулись навстречу врагу, широким веером разлетевшись по степи. Дождавшись, когда ветер будет дуть в сторону персов, Иданфирс подал знак, и его воины подожгли степь, выпуская на свободу демона огня. Огненный вал степного пожара покатился на завоевателей, а кочевники начали уходить на восток, оставляя за собой бушующую огненную стихию. Продвигаясь все дальше и дальше, они продолжали выжигать всю растительность, и вскоре везде можно было видеть лишь голую черную равнину.

А персы продолжали идти вперед, невзирая ни на что, и их главной целью сейчас было обнаружить скифское войско и дать ему генеральное сражение. И хотя кочевники и не думали скрываться — их разведчики постоянно маячили впереди, — но в бой они явно вступать не желали. Следы указывали азиатам, что впереди движется большой конный отряд, а потому они прилагали все усилия, чтобы его догнать. И счастье им улыбнулось — неожиданно они увидели конных скифов, построенных в боевые порядки. И сразу все пришло в движение, вперед спешно выдвигалась царская кавалерия, а пехота, наоборот, торопливо уступала ей место. Закованная в доспехи панцирная персидская и мидийская конница неторопливо шла вперед, а ее обгоняли конные лучники, метатели дротиков и воины легкой кавалерии, вооруженные короткими копьями. Выравнивая ряды, персы постепенно приближались, а когда над их строем пропела труба, вся эта лавина рванулась вперед и пошла в атаку. В ответ взревели боевые рога скифов, и они бросились навстречу врагу — земля застонала от ударов тысяч копыт. Когда войска сблизились на расстояние полета стрелы, степные воины вскинули луки, и туча стрел рухнула на приближавшихся персов — сотни людей свалились на землю под копыта бешено мчавшихся лошадей, десятки раненых коней забились на черной от гари земле. Вновь ревели скифские боевые рога, и кочевники, повинуясь их сигналу, резко поворачивали коней и начинали уходить на восток, стараясь оторваться от преследователей. А те и не думали отставать, продолжая преследовать, как им казалось, впавшего в панику врага. Когда рога протрубили в третий раз, скифы быстро обернулись в своих седлах и с разворота выпустили во врагов по стреле — десятки наездников полетели через головы своих раненых лошадей на землю, взмахнув руками, падали в пыль и гарь лихие мидийские и персидские наездники. Будучи сами прекрасными лучниками, они с ходу били стрелами по убегавшему врагу, и не один десяток подстреленных скифов был растоптан копытами царской кавалерии. Уходившие степняки продолжали стрелять за спину и все более увеличивали бег коней, а персы постепенно начали отставать — такая бешеная и долгая скачка была для них непривычна. Тяжелая кавалерия давно уже плелась где-то позади, и персидские полководцы остановили преследование, опасаясь вражеской хитрости. Первый боевой день закончился, но он ровным счетом ничего не решил, и потому движение армии царя за убегавшими скифами продолжилось.

* * *

Много дней Дарий вел свою армию по следам убегавшего врага, но так и не смог его настичь — противник по-прежнему не пропадал из поля зрения, но вступать в битву категорически отказывался. Царские войска шли под палящим солнцем, по черной от выжженной травы земле, постоянно попадались засыпанные и испорченные водоемы и колодцы, а что самое главное, никто не мог точно сказать, долго ли этот утомительный марш будет продолжаться. И когда разведчики донесли, что впереди видна большая река, Танаис (Дон), через которую переправилось скифское войско, Дарий с облегчением перевел дух — здесь можно было остановиться и немного передохнуть. Но долго расхолаживаться времени не было, а потому царь снова поднял свою армию и начал переправлять ее на другой берег. Он опасался со стороны скифов какой-либо ловушки, что они попытаются помешать переправе, но ничего подобного не произошло, и это его очень удивило. Еще больше он удивился, когда ему донесли, что скифы по-прежнему уходят на восток и в бой вступать не собираются — это его насторожило, так же как и то, что они не использовали для битвы такой выгодный водный рубеж, как Танаис. Но преследование продолжалось, и от проводников Дарий знал, что его войска покинули земли скифов и идут по землям савроматов, которые также выступили против него с оружием в руках. И здесь была та же картина, та же выжженная земля и ни одной человеческой души навстречу войску — лишь вдали, словно злобные демоны, продолжали маячить разведчики скифов.

А когда царю доложили, что его войска идут уже по землям будинов, а скифы по-прежнему избегают серьезных столкновений и явно собираются уходить еще дальше, он всерьез забеспокоился. Местность, по которой шли персы, не была опустошенной, но по одной только причине — она была абсолютно бесплодной, и предавать огню там было нечего. И потому Великий царь был немало удивлен, когда ему сообщили, что впереди находится город, правда, полностью покинутый жителями. Поселение было окружено деревянной стеной, но судя по всему, никто его защищать не собирался, а все жители просто убежали, спасаясь от вражеского нашествия. Но они не просто покинули город, а вывезли из него все, что могло представлять хоть какую-то ценность для утомленного долгим походом войска. Разгневанный очередной неудачей, Дарий велел город сжечь и продолжать поход, втайне надеясь, что эта безумная гонка скоро закончится. Но скифские вожди продолжали отступление, и у царя не оказалось иного выхода, как последовать за ними, ведь потерять врага из виду было еще хуже. Но скоро дозорные примчались с новой вестью — впереди лежит большая водная преграда, за которую ушли скифы, и судя по всему, это река Оар.

* * *

А теперь возникает очень интересный вопрос, который с давних пор тревожил умы ученых мужей — как далеко завел Дарий свои войска на восток в погоне за скифами? Вот что написал по этому поводу историк и географ Страбон: «От Истра до Тираса лежит «Пустыня гетов» — сплошная безводная равнина. Здесь Дарий, сын Гистаспа, перейдя во время похода на скифов через Истр, попал в западню, подвергшись опасности погибнуть со всем войском от жажды; однако царь, хотя и поздно, понял опасность и повернул назад». Таким образом, из текста следует, что царь, перейдя Истр, продвинулся на север совсем недалеко и, попав в ловушку, быстро вернулся назад — а это полностью не согласуется с рассказом Геродота. Юстин в своем изложении похода вообще ничего не говорит ни о сроках, ни о расстояниях — «Враги, однако, не давали ему возможности завязать сражение, и Дарий, боясь, что в случае, если будет разрушен мост через Истр, ему будет отрезан путь к возвращению в страну, отступил, потеряв 80 000 людей». Этот отрывок как хочешь, так и понимай, данный вопрос он не освещает, а вот Геродот дает действительно связное изложение и привязки к условиям местности. Во-первых, «отец истории» довольно четко определяет время первого соприкосновения скифов с врагом: «Головной отряд скифов встретил персов на расстоянии около трехдневного пути от Истра». В принципе это как раз и согласуется с сообщением Страбона, только у того все на этом и заканчивается, после Дарий сразу уходит назад, а вот у Геродота это только начало войны. Странно, но даже такая точка зрения имеет своих последователей.

Дальше идет довольно подробное изложение боевых действий, и опять все события имеют привязку к конкретной местности и названиям: «Лишь только персы заметили появление скифской конницы, они начали двигаться по следам врагов, которые все время отступали. Затем персы напали на одну из частей скифского войска и преследовали ее в восточном направлении к реке Танаису. Скифы перешли реку Танаис, а непосредственно за ними переправились и персы и начали дальнейшее преследование, пока через землю савроматов не прибыли в область будинов». Здесь можно изощряться как угодно, но факт остается фактом: Танаис — это античное название реки Дон, и от этого никуда не денешься, а значит, из текста следует, что враждующие армии эту реку перешли. «…Путь персов шел через Скифию и Савроматию… персы продолжали следовать все дальше за отступающим противником, пока, пройдя через эту страну, не достигли пустыни. Пустыня эта совершенно необитаема, расположена она севернее страны будинов и тянется в длину на семь дней пути. Севернее этой пустыни живут фиссагеты». В принципе и тут все понятно, персы все время шли на восток и, возможно, в конце взяли чуть севернее. Город будинов, который они сожгли после перехода через Танаис, мог просто оказаться у них на пути, а не быть целью отдельного похода, как это иногда пытаются представить. Но главной проблемой является то, что никто не может четко сказать, где находится та самая река Оар, на берегу которой разбил лагерь Дарий. «Из их земли (фиссагетов) текут четыре большие реки через область меотов и впадают в так называемое озеро Меотиду. Названия этих рек: Лик, Оар, Танаис и Сиргис».

«Дойдя до пустыни, Дарий с войском остановился станом на реке Оаре» — так написано у великого историка. И вот тут начинается! Куда только не помещали эту реку, с чем только не идентифицировали! Все версии перечислять не буду, назову лишь ту, к которой склоняюсь сам, в которой реку Оар пытаются отождествить с Волгой. И хотя Геродот также сообщает, что Оар впадает в Меотиду (Азовское море), но, на мой взгляд, историк мог и ошибиться, ведь регион был для эллинов диким и до конца не изведанным. Некоторые, считая реку Оар Волгой, исходят из того, что в письменных древнеримских источниках II–IV вв. н. э. Волга называется рекой Ра, и отсюда идут спекуляции на тему одинакового созвучия. Я думаю, что это дело абсолютно неблагодарное, достаточно вспомнить, как некоторые «первооткрыватели» пытались слово «Батый» вывести из слова «батька» и объявляли это истиной в последней инстанции. «Открытий» я делать не собираюсь, просто постараюсь объяснить, почему мне больше нравится версия с Волгой.

Если исходить из того, что персы перешли Танаис (Дон), то следующая крупная водная преграда при движении на восток — это Волга. Потому и встал там царь лагерем, потому и стал делать укрепленный район, так как понимал, что если дальше и пойдет, то лишь затем, чтобы догнать скифов и сразиться с ними. Сама логика вещей должна была после подсказать царю движение на юг, чтобы вернуться через Дербентский проход в Азию, но оставались скифы, и не победив их, об этом нечего было думать. Волга представляла собой прекрасный естественный рубеж, а возведение в тех краях укрепленного района делало ее форсирование для разных кочевых племен довольно проблематичным. Эта цепь укреплений должна была стать опорным пунктом персов в регионе, и скорее всего именно из них планировал Дарий продолжить завоевание Северного Причерноморья. Опять же, утверждая, что Оар — это не Волга, ссылаются на указание Дария ионийским грекам ждать его 60 дней, а потом отплывать в Малую Азию. Но из текста того же Геродота мы видим совсем другую картину — Великий царь пропустил все сроки своего возвращения, о чем скифы и напомнили эллинам на Истре: «Ионяне! Назначенное вам для ожидания число дней истекло, ивы, оставаясь здесь, поступаете неправильно». Поэтому привязывать поход Дария к этим 60 дням тоже смысла нет — при удачном ходе дел он и не собирался возвращаться к своим кораблям. Но само по себе это известие очень ценно, так как наглядно показывает, что война со скифами сильно затянулась и персы реально могли дойти до Волги (Оар).

Лучше всего охарактеризовал сложившуюся по этому вопросу ситуацию Е. В. Черненко: «Мнения исследователей о том, как далеко проникли войска Дария в пределы Скифии, можно свести к двум основным точкам зрения. Отмечая фантастичность некоторых эпизодов в рассказе Геродота, одни ученые определяют «короткий» маршрут персов, ограничивая его, следом за Страбоном, только тремя днями пути и пределами «Гетской пустыни» (М. И. Артамонов, А. М. Хазанов и др.); другие называют «длинный» маршрут, охватывавший не только глубинные районы Скифии, но и земли, лежащие за ее пределами (Б. Н. Граков, Е. А. Разин, А. И. Мелюкова, В. А. Ильинская, А. И. Тереножкин)». Одним словом, полемика может продолжаться бесконечно, и вряд ли когда в ней будет поставлена точка, свою же точку зрения на проблему я высказал, и поэтому при описании дальнейших событий буду исходить из нее.

* * *

Расположившись большим лагерем на берегу Оара, Дарий решил создать мощный укрепленный район, густо насытить его войсками и, закрепив за собой пройденную территорию, двинуться дальше на восток, преследуя скифов. Пока для Великого царя все складывалась довольно удачно, невзирая на то, что войска шли по выжженной и разоренной земле, а также стали ощущаться проблемы с продовольствием. Единственное, что его по-настоящему тревожило, так это то, что скифы упорно избегали решающего боя и все время отступали и отступали. Ведь разгром скифского войска являлся главной целью первоначального этапа его грандиозной военной кампании, и идти дальше, оставляя их в тылу, было очень опасно. Но пока кочевники сами шли туда, куда надо было идти Дарию, и весь вопрос теперь заключался в том, как далеко они будут отступать. Избегая большого боя, они охотно вступали в мелкие стычки, стараясь нанести противнику как можно больший урон, и так же стремительно исчезали, едва появлялась возможность навязать им полноценное сражение. Дарий был знаком с подобной тактикой, он наблюдал ее у массагетов, а потому прекрасно знал, что рано или поздно скифы с ним в бой вступят — весь вопрос был только в одном — когда? И какие действия они еще предпримут перед этим? Но на эти вопросы пока не было ответов, и потому царь распорядился начать строительство восьми больших укреплений, которые все вместе образовали бы большой укрепленный район. По царскому замыслу, он должен был оставить здесь значительные отряды тяжелой пехоты, а с более мобильной частью войска продолжить преследование скифов. Тысячи персидских солдат копали рвы, насыпали валы и ставили на них деревянные заграждения, работа кипела днем и ночью, когда примчавшиеся разведчики принесли сообщение, которое разрушило все планы их повелителя.

Дело в том, что пока Дарий занимался строительством укреплений и предавался мечтаниям о дальнейших походах, войско скифов переправилось через Оар севернее лагеря персов и двинулось назад на запад. А это представляло для Дария смертельную опасность — в тылу появлялось вражеское войско, возникала угроза для стоявших на Истре отрядов, а главное, движение на юг сразу теряло свой смысл. Одним этим маневром скифы рушили весь амбициозный проект персидского царя, создание укрепленного района на берегах Оара сразу теряло свою стратегическую целесообразность и в сложившейся ситуации ему оставалось только одно — идти следом за врагом и навязать ему решающую битву. Можно представить, что творилось у Дария в душе, когда он все это осознал и понял, что выхода у него нет, и в данный момент противник навязал ему свою волю. Скрепя сердце он был вынужден отдать приказ об оставлении недостроенных укреплений и наблюдать, как колонны его войск начинают движение туда, откуда пришли, — на запад. Как и раньше, его целью было скифское войско, но теперь погоня за ним приобретала для царя несколько другой смысл — лишь победа в сражении позволяла ему надеяться на успех всего предприятия, а без этого продвижение на восток и юг становилось бессмысленным.

* * *

Дарий стремительно вел войско за уходящим врагом, надеясь настичь противника и вступить с ним в битву — от этого зависела дальнейшая судьба похода. Но скифы по-прежнему избегали боя, старались держаться на расстоянии одного дня пути от наступающих сил противника, а персы ничего с этим поделать не могли. И все продолжалось с завидным постоянством — только теперь войска шли не на восток, а на запад, по той же выжженной и опустошенной земле. Но Иданфирс хотел не только окончательно измотать персидскую армию длительными переходами и мелкими стычками, он собирался втравить в войну те племена и народы, которые изначально отказались воевать с Дарием. И самыми первыми жертвами подобной стратеги стали меланхлены — вторжение сначала скифов, а затем и персов на их землю стало для них сущим бедствием. Тысячи людей, в страхе перед нашествием, снимались с мест и бежали в места, где можно было укрыться от ужасов войны, вереницы людей и телег потянулись прочь из страны. И снова скифские всадники с факелами в руках жгли все, что могло гореть, а зарево пожаров ночами освещало дорогу идущим сплошным потоком войскам. Судьба меланхленов постигла и их соседей — андрофагов, которые теперь устрашились не только персов, но и своих бывших соседей скифов. Но страх, который охватил андрофагов, был настолько велик, что ни о каком сопротивлении персам и речи быть не могло, спасение видели лишь в поспешном бегстве подальше от места боевых действий. И паника, охватившая регион, в итоге перекинулась и в земли невров — устрашенные, видя толпы беглецов, они бежали перед волной скифской конницы, за которой неотвратимо двигалась армия персов. План скифских вождей вовлечь в войну эти племена и получить дополнительные воинские контингенты провалился, и потому они по-прежнему могли рассчитывать только на свои силы.

Но оставался шанс, что удастся втянуть в войну агафирсов, и войско скифов двинулось к их землям. Но те уже очень хорошо знали от многочисленных беглецов, чем им грозит подобный визит двух враждующих армий, а потому в панику не впали, а решили защитить свою землю как от одних пришельцев, так и от других. И пока скифская орда еще только подходила к их территории, они выслали вперед послов, которые заявили Иданфирсу, что как только скифы вступят на их земли, то войско агафирсов их атакует. Запрещая скифам появляться в своих пределах, агафирсы подкрепили свои слова делом и подтянули к границам многочисленные отряды воинов. Ввиду того, что борьба с Дарием была в самом разгаре и каждый боец был на счету, скифские вожди не посчитали возможным вступать в сражение с этим племенем, а решили из страны невров идти опять в свои земли и привести врага на опустошенные и разоренные территории. Ну а что же беглецы — невры, андрофаги и меланхлены? «Забыв о своих угрозах, они в страхе бежали все дальше на север в пустыню» (Геродот). Таким образом, попытка расширить коалицию против Дария потерпела неудачу, зато громадные территории подверглись разорению и опустошению, и теперь персы при всем своем желании не могли их использовать в своих целях.

* * *

Дарий просто не имел представления, с чем же ему придется столкнуться, когда начинал поход в Северное Причерноморье и развязывал войну со скифами. Его боевые действия против массагетов могли показаться на фоне происходящего здесь детской забавой, и усмирение пары приграничных племен в Азии не шло ни в какое сравнение с грандиозностью событий, происходивших в Европе. Он имел опыт борьбы против кочевников, знал их способы ведения боевых действий, но чтобы война с ними приняла такие масштабы — этого не ожидал даже он. Поэтому, пребывая в затруднительном положении, он решил спровоцировать противника на бой и с этой целью отправил к Иданфирсу гонца, с приказом передать следующие слова: «Чудак! Зачем ты все время убегаешь, хотя тебе предоставлен выбор? Если ты считаешь себя в состоянии противиться моей силе, то остановись, прекрати свое скитание и сразись со мною. Если же признаешь себя слишком слабым, тогда тебе следует также оставить бегство и, неся в дар твоему владыке землю и воду, вступить с ним в переговоры». Надо сказать, что к проблеме «земли и воды» персидские цари относились очень трепетно, это для них было священной частью приема независимого государства под свое покровительство, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Когда афинские послы по недомыслию вручили царю землю и воду, это послужило одним из поводов к персидской агрессии против этого города, а на самих афинян теперь персы смотрели не как на равных противников, а как на взбунтовавшихся подданных. Причем иногда посольства с подобными требованиями заканчивались трагически, в Спарте, например, царских людей скинули в колодец, велев им самим взять там все, что им надо.

Но Иданфирс только посмеялся над царскими требованиями: «Мое положение таково, царь! Я и прежде никогда не бежал из страха перед кем-либо и теперь убегаю не от тебя. И сейчас я поступаю так же, как обычно в мирное время. А почему я тотчас же не вступил в сражение с тобой — это я также объясню. Унас ведь нет ни городов, ни обработанной земли. Мы не боимся их разорения и опустошения и поэтому не вступили в бой с вами немедленно» (Геродот). Дальнейшие рассуждения скифского вождя о том, что персам, дабы принудить скифов к сражению, надо разрушить и осквернить могилы их предков, выглядят по меньшей мере нелепо и, судя по всему, являются позднейшей вставкой. Скорее всего в уста Иданфирса Геродот вкладывает собственные мысли о том, что надо было делать Дарию, дабы вынудить своего неуловимого противника на битву. Ведь если скифский царь так старательно избегал битвы, которую ему усиленно пытались навязать, то какой смысл ему советовать своему врагу, как этого можно достичь без особых хлопот? Поэтому вождь явно ничего подобного не говорил, зато четко осознал, чего больше всего добивается в этот момент повелитель Азии — генерального сражения.

* * *

И все же Иданфирс страшно разъярился, услышав надменное требование Дария, ему хотелось сразу послать своих воинов на персов и сразиться с ними, но царь себя сдержал — пусть все идет так, как идет, возможно, перс сознательно провоцирует его на атаку и сражение. Ситуация для Дария складывалась просто критическая, и единственным выходом из нее была победа в решающем бою, которого кочевники тщательно избегали. Силы скифов по-прежнему были разделены, и Иданфирс, и Таксакис действовали непосредственно против Дария, а вот Скопасис со своим отрядом выдвинулся восточнее, находясь ближе к Истру и месту переправы через него. Дальнейшие планы вождей исходили из сложившейся на данный момент обстановки — отступление решили пока прекратить, зато все силы бросить на истребление персидских фуражиров и довести проблему обеспечения царских войск продовольствием до критической точки, а заодно потревожить боевой стан врага ночными набегами. И началось! Яростные бои развернулись на всех направлениях от лагеря персов, откуда выходили отряды фуражиров в поисках провианта. Скифские конные лучники словно гигантский осиный рой кружили вокруг царского стана, атакуя любой выходивший оттуда отряд, а затем стремительно скрывались в степи. Очень часто навстречу скифам выезжала персидская кавалерия и шла в атаку, надеясь отбросить кочевников, но те в ближний бой не вступали, а, отстреливаясь, начинали стремительно уходить. Персы и мидяне, сами прекрасные наездники и стрелки, преследовали врага, но когда противники оказывались на достаточном расстоянии от лагеря, то скифы останавливали коней, разворачивались и начинали сбивать стрелами лихих восточных наездников. Царские кавалеристы не оставались в долгу, и стрелковый бой разгорался не на шутку — валились с лошадей сраженные всадники, бились на земле раненые кони, а противники, озверев, продолжали поливать друг друга ливнем стрел. И все чаще успех в таких стычках оставался за скифами, а азиатские всадники, не выдерживая быстрой и меткой стрельбы своих врагов, бросались наутек, устилая путь отступления телами убитых товарищей. Спасая свою жизнь, они мчались к лагерю, чтобы там укрыться за боевыми порядками пехоты и пеших лучников, а потом прийти в себя от того кошмара, который назывался «скифская война». Пехотинцев, которые укрывались за громадными плетеными щитами и находились под прикрытием персидских лучников, пращников и метателей дротиков, степные наездники не атаковали, а выпустив несколько стрел, мчались назад. И так изо дня в день, накал боев не ослабевал ни на минуту, но военачальники докладывали Дарию, что боевой дух в армии стал резко падать, постоянные неудачи, большие потери в людях и нехватка продовольствия отрицательно сказываются на состоянии войск. Но скифы неожиданно для себя столкнулись с проблемой, которая осложнила их действия во время нападений на лагерь персов. Вот что поведал об этом Геродот: «Теперь я расскажу о весьма удивительном явлении, которое благоприятствовало персам и мешало скифам при их нападениях на стан Дария, именно о реве ослов и о виде мулов. Ведь, как я уже раньше заметил, во всей Скифской земле из-за холодов вообще не водятся ослы и мулы. Поэтому-то ослиный рев приводил в смятение скифскую конницу. Нередко во время нападения на персов скифские кони, заслышав ослиный рев, в испуге поворачивали назад: в изумлении они поднимали уши, так как никогда прежде не слыхивали таких звуков и не видывали подобной породы животных. Впрочем, это обстоятельство лишь короткое время помогало персам на войне». Ситуация очень напоминала ту, которая сложилась во время битвы под Сардами между Киром и Крезом — только там коней лидийской кавалерии привели в замешательство верблюды. Но, как правильно заметил «отец истории», так долго продолжаться не могло, потому что кони степняков постепенно привыкали к голосам неведомых зверей, и их нападения на стан персов по ночам становились все более наглыми. Поэтому Дарий стал подумывать, а не пора ли сниматься с лагеря и двинуться в другой район, не опустошенный его врагами.

Но Иданфирс явно не желал выпускать противника из той западни, в которую его заманил, ему было просто жизненно необходимо удерживать персов в этой разоренной и опустошенной стране, где их прекрасная армия с каждым днем теряла свою боеспособность. Поэтому он пошел на очередную хитрость — оставляя или без присмотра, или с малой охраной небольшое количество скота, позволял персидским солдатам практически беспрепятственно им завладеть, создавая у последних иллюзию легкого успеха. Радости воинов не было предела, когда кавалеристы Дария стали возвращаться в лагерь, гоня перед собой захваченный у противника скот. Но за этим показным успехом скрывалось то, что еды на всех по-прежнему не хватало, войска каждый день несли страшные потери, а количество раненных от скифских стрел стало превышать все мыслимые пределы. Только тут до персидских полководцев наконец-то дошло, как ловко дурят их скифские вожди, удерживая на месте небольшими подачками, а сами тем временем ловко превращают некогда могучую армию в неорганизованную и небоеспособную толпу. Ситуация становилась катастрофической, и требовалось срочно принимать какое-либо спасительное решение. А решение напрашивалось одно — дать врагу сражение, пока армия еще достаточно сильна и готова исполнять приказы своего царя и полководцев. Только вот никто не знал, как к этому сражению вынудить врага, и пока персидская верхушка размышляла над этим в царском шатре, в лагере все продолжало идти своим чередом — ежедневные бои, потери, десятки раненых, острая нехватка продовольствия и начавшееся брожение умов. Наступил критический момент всей кампании, все висело на волоске, который каждую секунду грозил оборваться, и начинался последний этап одного из величайших противостояний в истории Древнего мира.

* * *

Теперь скифские вожди могли убедиться, что их стратегия приносит ощутимые плоды, а потому решили сломать персов морально — отправили к ним посольство с дарами. Посольство посольству рознь, да и дары бывают разные, но персидский владыка так заждался скифских посланцев с изъявлением покорности, что, не чуя никакого подвоха, быстро принял посла. А вот сама встреча разочаровала — скифский глашатай вручил царю дары и со словами, что если персы достаточно умны, то они сами поймут их значение, удалился.

Сказать, что дары были странные, — значит ничего не сказать. Мышь, лягушка, птица и стрелы — негусто для Великого царя, претендующего на власть над всей Ойкуменой, но очень многие люди видят только то, что хотят видеть, и слышат только то, что хотят слышать. А потому Дарий, не мудрствуя лукаво, истолковал их смысл так, как ему хотелось бы услышать. «Дарий полагал, что скифы отдают себя в его власть и приносят ему в знак покорности землю и воду, так как де мышь живет в земле, питаясь, как и человек, ее плодами; лягушка обитает в воде, птица же больше всего похожа по быстроте на коня, а стрелы означают, что скифы отказываются от сопротивления. Такое мнение высказал Дарий. Против этого выступил Гобрий (один из семи мужей, которые низвергли мага). Он объяснял смысл даров так: «Если вы, персы, как птицы, не улетите в небо, или, как мыши, не зароетесь в землю, или, как лягушки, не поскачете в болото, то не вернетесь назад, пораженные этими стрелами». Судя по всему, царь действительно искал в подарках смысл того, что скифы признают его власть над собой, надеясь на этой мажорной ноте закончить кампанию и убраться за Истр подобру-поздорову. А тут такие дары и такой в них смысл! Это было очень обидно для персидского владыки и смахивало на наглость со стороны скифов, но он догадался, к чему идет дело. Дарий отдавал себе отчет в том, что ситуация вышла из-под контроля, все идет не так, как ему хотелось бы, а шансы выбраться из ловушки уменьшаются с каждым днем. Царские войска вымотаны беспрерывными маршами, летучие отряды скифов наносят персидским воинам колоссальные потери, а число больных и раненых растет с катастрофической быстротой. Возникли серьезные проблемы с пропитанием как для людей, так и для лошадей, а перспектив для их улучшения видно не было. Но самое главное, противник упорно избегает боя, прячется от него и наносит лишь мелкие, но многочисленные и чувствительные уколы. Последнее время Дария не покидало чувство, что с тех пор, как он бросил недостроенные укрепления вдоль реки Оар и пошел обратно на запад, его поход обречен на неудачу. Глобальная цель, ради которой все и затевалось, отошла куда-то в тень, а все затмила совершенно другая — настичь скифов и дать им правильное сражение. Но повелитель Востока и не подозревал, насколько близко он в этот момент оказался от того, чтобы осуществить свою мечту.

* * *

Пока персы изощрялись в разгадывании скифских загадок, Иданфирс и Таксакис обсудили положение дел — ситуация складывалась для них очень благоприятная, их войско было свежим и готовым к сражению, боевой дух воинов был необычайно высок, долгое отступление всем надоело, и скифы рвались в бой. Враг же, напротив, понес серьезные потери, был изнурен, моральное состояние персов оставляло желать лучшего, поскольку погоня по степям за неуловимым противником отняла все силы — и душевные, и физические. А потому было вождями решено — не дожидаться подхода отряда Скопасиса, а пойти самим навстречу захватчикам и дать бой — причем бой на уничтожение, чтобы никто не ушел, чтобы навеки остались в негостеприимных скифских степях. Но сражение всегда полно всяких неожиданностей, а потому существовал шанс, что кому-то из персов удастся прорваться с поля боя или, отбившись от погони, уйти за Истр. А вождям очень хотелось устроить показательную расправу над врагом, чтобы навеки отбить у всех охоту вторгаться в их земли. И потому накануне решающего сражения небольшой скифский отряд помчался на запад, к берегам Истра, где эллины охраняли мост, передать им предложение своих царей. Вот что они просили передать грекам: «Ионяне! Мы принесли вам свободу, если вы только пожелаете нас выслушать. Мы узнали, что Дарий повелел стеречь мост только 60 дней, и если он за это время не придет, то вы должны вернуться на родину. И вот если вы теперь так и поступите, то не провинитесь ни перед царем, ни перед нами. Обождите указанное вам число дней и после этого отплывайте на родину». Это было как раз то, чего боялся Гобрий, реакцию ионийцев на подобное предложение предугадать было нетрудно, и ответ, который понесли посланцы назад своим царям, гласил, что эллины поддержат скифов в их борьбе с общим врагом и приложат все усилия, чтобы не допустить переправы персидской армии.

* * *

Войско скифов стояло готовое к бою, развернувшись в боевые порядки — блестели на солнце кованые боевые пояса, ярко сверкали начищенные до блеска пластинчатые панцири, сияли бронзовые бляхи на кожаных доспехах. От многоцветья красок и пестроты скифских знамен и вооружения рябило в глазах, тысячи воинов сдерживали коней, которые так и рвались вперед. А напротив в ожидании битвы развернулись стройные шеренги персидской армии — тяжелая и легкая кавалерия на флангах, пехота в центре, а впереди, укрывшись за огромными плетеными щитами, стояли лучники, пращники и метатели дротиков, чтобы градом метательных снарядов погасить первый, самый страшный, натиск врага. Над строем персов реяли многочисленные знамена, резкий порыв ветра развернул огромный красный штандарт Ахеменидов с изображением золотого орла, рев боевых царских труб сотрясал воздух. В самом центре войска, находясь там по давней традиции персидских царей, в окружении полководцев и телохранителей, облаченный в тяжелые чешуйчатые доспехи восседал на огромном боевом коне Дарий I. Царь очень долго ждал этого момента, он стремился к этой битве, гоняясь за неуловимым врагом по всей степи, и теперь, настигнув его, не мог поверить в это до конца. Но враг был перед ним, и, судя по всему, настроен решительно — теперь лишь сражение могло определить, кто будет хозяином причерноморских степей, Тавриды и всех остальных земель к востоку от Истра. Пауза перед боем затягивалась, и Дарий потянул из ножен клинок, чтобы послать в бой застрельщиков и тем самым спровоцировать врага на атаку, как вдруг скифский строй дрогнул. Словно рябь пробежала по рядам степного воинства, их шеренги заколебались, и вдруг неожиданно грозный боевой строй стал разваливаться прямо на глазах у удивленных и ничего не понимающих персов. Знаменитые скифские лучники и закованные в доспехи панцирные всадники разворачивали своих боевых коней и с громкими криками и воплями покидали место несостоявшейся битвы. Вся эта блещущая и громыхающая лавина покатилась в сторону, прямо противоположную персам, причем наездники так нахлестывали коней, как будто за ними гналась вся персидская армия. А из царских военачальников никто ничего не понимал, все находились в полной растерянности и замешательстве, не находя внятного объяснения случившемуся и лишь беспомощно наблюдая, как далеко вдали исчезает в клубах пыли войско скифов. Дарий послал своего оруженосца в передние шеренги войск, чтобы тот достоверно разузнал, что же все-таки произошло и почему готовый к бою враг опять от него убежал. Когда посыльный вернулся, то его ответ поверг владыку Востока в ступор — оказывается, вся скифская орда бросилась в погоню за зайцем!

* * *

В это можно верить или не верить, но факт остается фактом — скифское войско покинуло поле боя и наплевало на предстоящую битву из-за того, что бросилось преследовать зайца. Этот эпизод четко зафиксировали античные историки, и именно потому, что он поражал их воображение своей дикостью и нелогичностью. Вот как описал это событие Геродот: «Когда скифы уже стояли в боевом строю, то сквозь их ряды проскочил заяц. Заметив зайца, скифы тотчас же бросились за ним. Когда ряды скифов пришли в беспорядок и в их стане поднялся крик, Дарий спросил, что значит этот шум у неприятеля. Узнав, что скифы гонятся за зайцем, Дарий сказал своим приближенным, с которыми обычно беседовал: «Эти люди глубоко презирают нас, и мне теперь ясно, что Гобрий правильно рассудил о скифских дарах. Я сам вижу, в каком положении наши дела». «Отцу истории» вторит Полиен: «Дарий строился против скифов. Заяц пробежал перед скифской фалангой. Скифы стали преследовать зайца. Дарий же сказал: «Знаменательно, что скифы бегут: насколько они нас презирают, что, бросив персов, преследуют зайца». И дав сигнал именно к отступлению, он решил отходить». Действительно, было от чего впасть в изумление и растеряться — персидский царь даже припомнить не мог, чтобы подобное когда-либо происходило. Что можно вот так, наплевав на все законы ведения войны, вместо генерального сражения заниматься подобной ерундой, с его точки зрения! Где ему, властелину Востока, было понять душу этого народа, который предпочел заняться ловлей ушастого, а победу над властелином половины Ойкумены отложить на потом — авось не уйдет! Да и куда он денется, этот царь персидский, не разгромили сейчас, так разгромим потом! И как с такими воевать?

Все это произвело на Дария шокирующее впечатление, все его прежние представления об этой войне рушились, и он внезапно осознал собственную беспомощность перед грозившей всем персам бедой. Срочно был созван военный совет, и царь прямо и открыто обратился к своим полководцам: «Нужен хороший совет, как нам безопасно возвратиться домой» (Геродот). Выручил царя один из его ближайших соратников — Гобрий, человек, который вместе с Дарием убивал мидийских самозванцев и помог тому достичь высшей власти, тот, кто разгадал смысл скифских даров, отец будущего героя Греко-персидских войн Мардония. Сама идея была стара как мир, но был шанс, что она сработает: «Царь! Я давно уже узнал по слухам о недоступности этого племени. А здесь я еще больше убедился в этом, видя, как они издеваются над нами. Поэтому мой совет тебе: с наступлением ночи нужно, как мы это обычно и делаем, зажечь огни, оставить на произвол судьбы слабосильных воинов и всех ослов на привязи и отступить, пока скифы еще не подошли к Истру, чтобы разрушить мост, или ионяне не приняли какого-нибудь гибельного для нас решения». Как в воду глядел старый вояка, чувствовал, что не все ладно может быть на берегах Истра, что могут скифы организовать какой-либо подвох, чтобы захлопнуть западню, и тогда может постичь Дария судьба Кира Великого. Ну а с ним, разумеется, и все персидское войско.

Поэтому действовали очень осторожно, чтобы среди тех, кто остался, не возникло паники — им сообщили, что с отборным войском царь на рассвете атакует скифов, а отбросив врага, вернется в свой стан. И ведь поверили! Вместе с ними оставили в лагере всех ослов, чтобы своим ревом они внушали скифам мысль, что персы остаются в лагере. Полиен добавляет, что были оставлены также все собаки и мулы, а по всему стану горели тысячи зажженных костров — Дарий понимал, что не имеет права на ошибку и что любая случайность может быть роковой. Затем, неслышно снявшись с лагеря, он стремительным маршем повел войско по направлению к Истру, имея перед собой только одну цель — как можно скорее достигнуть реки и переправиться через нее. Это было самое настоящее бегство — бросили все, что могло хоть как-то затруднить маршрут движения, оставили только самое необходимое, двигались ускоренным маршем, страшась встречи с противником. А кочевники, слыша рев ослов и лай собак, видя отблески тысяч костров, отраженных в ночном небе, не подозревали ни о чем, пребывая в уверенности, что враг находится в лагере.

Прозрение наступило наутро — прискакавшие разведчики доложили, что персидский лагерь пуст и в нем только самая разнообразная живность да брошенные на произвол судьбы больные и раненые. Персы, упав в пыль перед въезжавшими в лагерь наездниками, молили о пощаде, наперебой рассказывая о том, что произошло, — скифы сначала не понимали в чем дело, но потом все же уяснили. Совет вождей был коротким — решили объединить два отряда, которые до того действовали раздельно, и вместе с савроматами, будинами и гелонами идти за персидской армией, а как только враг будет настигнут, атаковать. Иданфирс предполагал, что его люди имеют все шансы на успех — в войске Дария было много пехоты, которая замедляла движение, а скифы с союзниками выступали в погоню конными. К тому же, как хозяева этой земли, скифы знали все кратчайшие пути, и сомнений в том, что они быстро настигнут врага, не было. Подняв тучи пыли, конная лавина понеслась на запад, чтобы перекрыть Великому царю пути отступления и прибыть к мосту через реку раньше персов.

* * *

А теперь мы подходим к наиболее драматическому моменту скифского похода Дария I — когда скифы всем войском подошли к мосту через Истр и предложили ионическим грекам вернуть себе независимость — уничтожить переправу и оставить персидское войско на враждебном берегу. А в том, что оно после этого будет уничтожено, не сомневался никто — ни сами скифы, ни ионийцы. Таким образом, судьба давала эллинам уникальный шанс — воспользоваться сложившейся ситуацией и разом избавиться от иноземного господства без каких-либо потерь и усилий с их стороны. Ведь в случае гибели отборной персидской армии во главе с Великим царем в державе однозначно началась бы яростная борьба за власть, а многие подчиненные племена и народы постарались бы вернуть утраченную независимость — не только малоазийские греки. И тогда встал бы вопрос о самом существовании империи, а не только об избавлении ионийцев от иноземного господства — все это прекрасно понимали скифские вожди, когда вступали в переговоры с ионийцами. «Ионяне! Назначенное вам для ожидания число дней истекло, и вы, оставаясь здесь, поступаете неправильно. Ведь вы только страха ради оставались здесь. Теперь же как можно скорее разрушьте переправу и уходите свободными подобру-поздорову, благодаря богов и скифов. А вашего прежнего владыку мы довели до того, что ему больше не придется выступать походом против какого-нибудь народа» — такие слова скифских послов передает Геродот.

Казалось, все предельно ясно, и выгода от предложения кочевников налицо, о чем и говорил в своей речи перед собравшимися на совет эллинами тиран и стратег города Херсонеса на Геллеспонте Мильтиад. Это был тот самый Мильтиад, чей племянник, которого, судя по всему, назовут в его честь, обессмертит свое имя победой в битве при Марафоне, разгромив войска того же самого Дария. Но это будет еще не скоро, а сейчас решался вопрос — как же поступить грекам в подобной ситуации? Однако после выступления стратега Херсонеса практически все присутствующие его поддержали, и быть бы армии персов уничтоженной кочевниками на северном берегу, но тут слово взял тиран города Милета — Гистией, который находился в очень хороших отношениях с Дарием. Хитрый правитель Милета сразу же указал своим коллегам на то, что на данный момент они находятся у власти в своих городах исключительно благодаря персидской поддержке — случись что с персидским царем, как их всех в лучшем случае изгонят из городов, а вместо тирании введут столь любезное сердцу народа демократическое правление. Старый лис заливался соловьем, расписывая перед остальными тиранами все ужасы народовластия и тех последствий, к которым эта перемена приведет, если их власть не будет подкреплена остриями персидских копий. И что самое удивительное, ведь переубедил всех, кроме Мильтиада! Никто не задумался, что никаких демократических переворотов может и не быть, хотя бы по причине того, что в борьбе с внешним врагом, наоборот, наблюдается единение всего народа. Что, возможно, в дальнейшем предстоит долгая борьба за независимость, а принцип единоначалия для этого подходит как никакой другой. Было время у эллинских правителей все взвесить и обдумать, а потом поступить так, как велят долг и совесть, но они этого не сделали. Очень часто так бывает, что когда решается судьба страны, верх берут не долг перед своей страной, а шкурные и своекорыстные интересы — так случилось и на этот раз. «Отец истории» оставил для потомков имена тех людей, которые могли бы изменить судьбу своего народа, но смалодушничали в решительный момент, и их трусость в итоге привела к трагическим последствиям. «Вот имена тех, кто принимал участие в этом голосовании ионян, бывших в милости у царя: тираны геллеспонтийцев Дафнис из Абидоса, Гиппокл из Лампсака, Герофант из Пария, Метродор из Проконнеса, Аристагор из Кизика, Аристон из Византия. Это были тираны городов на Геллеспонте. Из Ионии же были Стратис из Хиоса, Эак из Самоса, Лаодам из Фокеи, Гистией из Милета, который подал мнение против Мильтиада. Из эолийских тиранов присутствовал только один значительный человек — Аристагор из Кимы».

Но одно дело так решить, а другое — привести свои намерения в исполнение, ведь неизвестно, как поведут себя скифы, когда узнают про нежелание ионийцев доводить дело до уничтожения персидского войска. И вновь здесь решающая роль принадлежит Гистиею, который придумал план, как ввести столь опасных союзников в заблуждение — по его приказу со стороны скифского берега ионийцы стали неторопливо разбирать мост, всем своим видом показывая, что следуют советам своих новоявленных друзей. Этим они достигали двоякой цели — во-первых успокаивали кочевников, демонстрируя им свое усердие, а во-вторых, если вдруг скифы захотят переправиться через Истр, то так их будет значительно легче отразить. Сам же Гистией отправился к скифам и стал их убеждать двинуться навстречу персам, поскольку эллины сделают все от них зависящее, чтобы Дарий с войском не перешел на южный берег. «Вы, скифы, пришли с добрым советом и своевременно. Вы указали нам правильный путь, и за это мы готовы ревностно служить вам. Ведь, как вы видите, мы уже разрушаем переправу и будем всячески стараться добыть свободу. Между тем, пока мы разбираем мост, вам как раз время искать персов и, когда вы их найдете, отомстите за нас и за себя, как они того заслуживают» (Геродот). Сторонник Дария был настолько убедителен, что скифские вожди поверили ему и на этот раз, отряды кочевников двинулись на север, чтобы перехватить в пути и уничтожить персидскую армию. Но здесь судьба сыграла с ними злую шутку — дело в том, что перед персидским наступлением скифы выжгли и опустошили все земли к северу от Истра — и потому они взяли несколько в сторону, туда, где находились корм для лошадей и вода для людей, логично полагая, что так же поступит и противник. Но Дарий поступил вопреки всякой логике, и это в конечном итоге персов и спасло — он повел своих людей по разоренной земле и разминулся с войском врага. Усталые, израненные и изможденные персидские войска из последних сил двигались форсированным маршем к Истру — их военачальники с тревогой ждали появления скифских наездников в любую минуту. Они шли по выжженной и опаленной огнем земле, тучи пыли и пепла клубились в воздухе, затрудняя людям дыхание, но темп марша никто не сбавлял — страх перед врагом был настолько велик, что никто и не заикался об остановке. И когда впереди блеснула речная гладь, радости валившихся от усталости людей не было предела, но ликование скоро сменилось отчаянием — конные разведчики донесли, что мост разрушен ионийцами. Здесь даже твердое сердце Дария дрогнуло, а остальные воины просто-напросто впали в панику. Но царь не может вести себя как простой солдат, а потому, сохраняя присутствие духа, он послал к берегу глашатая, чтобы тот вызвал Гистиея на разговор с повелителем. Тиран Милета явился сразу и быстро прояснил обстановку, обнадежив не только Дария, но и тысячи людей на противоположном берегу реки. Ионийцы начали быстро восстанавливать мост, корабли переплывали Истр и передовые отряды начали на них в спешке грузиться, шум и гомон огласили спокойные до этого берега великой реки. Все делалось в страшной суете, при погрузке на суда образовалась давка, командиры и военачальники срывали голоса, призывая своих подчиненных к дисциплине, — всем хотелось побыстрее покинуть негостеприимный берег. Когда же закончили восстанавливать мост, то персидская армия подобно гигантской реке потекла на другой берег — день и ночь пехота и конница сплошным потоком шли через Истр. Конные разведчики умчались на север и с тревогой вглядывались в даль — не появится ли на горизонте грозная скифская конница? Но все было спокойно, никто не собирался атаковать персов, и когда последний царский воин перешел на спасительный берег, Дарий махнул рукой, давая знак поджигать мосты. Клубы черного дыма, поднявшиеся к ярко-синему небу, возвестили всему миру, что скифский поход царя Дария закончился.

* * *

Для Иданфирса и его товарищей было страшным ударом узнать, что враг, практически уничтоженный и не имевший никаких шансов ускользнуть из устроенной ему западни, ушел. То, что они разминулись с армией царя, еще можно было исправить, ведь эллины, разрушив мост, лишали персов последнего оставшегося шанса на спасение. Прижатые к реке, захватчики могли быть уничтожены все до одного, и потому скифы, как только поняли свою ошибку, поспешили назад. Но какового же было их негодование, когда они увидели пустой берег — ни одного вражеского воина нет, мост сожжен, а корабли ионийцев уплыли. Вожди сразу же поняли, что их подло обманули и украли победу, но сделать уже ничего не могли — чтобы организовать переправу, нужно было время, а персы, судя по всему, бежали на юг стремительно. Да и скифские воины тоже были измучены бесконечными переходами и рейдами и буквально еле держались в седлах, а потому было принято решение погоню не продолжать, а всем разойтись по своим землям и отдохнуть от тягот войны. «Так персы были спасены. Скифы же в поисках персов потерпели неудачу. Стех пор скифы считают ионян, поскольку те были свободными людьми, самыми жалкими трусами из всех людей, а как рабов весьма преданными своему господину и наименее склонными к побегу. Так скифы издевались над ионянами» (Геродот).

* * *

Но история иногда являет удивительные парадоксы — пройдет совсем немного времени, и тот самый Гистией из Милета, который столь яростно агитировал в пользу Дария и явился фактически спасителем персидского царя, вместе со своим племянником Аристагором поднимет ионических греков на борьбу против персидского господства. Несколько лет будет полыхать в Малой Азии пламя восстания, прольются реки крови и тысячи людей отправятся в добровольное изгнание, чтобы спастись от ужасов бушующей войны. Дым от сожженных городов закроет небо, а вереницы пленных греков будут идти на восток, подгоняемые бичами персидских солдат. Милет — красу и гордость Ионии, родину ученых и философов, величайший из городов Малой Азии и Эллады — озверелые победители сотрут с лица земли и разрушат до основания. И вспомнит тогда Гистией тот далекий день на берегу Истра, когда он своей волей удержал соотечественников от разрушения моста и позволил спастись Дарию с армией. И раскается тиран Милета, и будет горько сожалеть о своем поступке, о том, как в погоне за личной выгодой он пожертвовал свободой своей страны. Все вспомнит Гистией в тот момент, когда персидские палачи будут прибивать его гвоздями к деревянному кресту.

Неудобный противник

Воистину скифы явились для персов очень неудобным противником — все военные предприятия против них, как бы тщательно и серьезно ни подготавливались, заканчивались либо неудачей, либо полной катастрофой. Отразив нашествие Дария, скифы какое-то время могли жить спокойно, если в те времена спокойная жизнь была вообще. Организованные походы против них прекратились на 150 лет, а слава непобедимых и грозных воителей закрепилась за ними навсегда. Скифия — могила завоевателей, это четко усвоили правители античного мира, и после изнурительной войны с персами этот легендарный народ оказался предоставлен сам себе. И лишь Филипп II Македонский, отец Александра Великого, рискнул вступить с ними в вооруженный конфликт, но действовал исключительно хитростью, в лучших традициях своих персидских учителей, избегая открытого столкновения. Но самым главным итогом войны скифов с Дарием стало то, что, отразив вторжение персов, этот народ изменил ход истории.

Не подлежит сомнению, что планы персидского царя в отношении Северного Причерноморья закончились неудачей, а война со скифами явилась серьезным ударом по его престижу. Но в отличие от похода Кира Великого военное предприятие Дария катастрофой не закончилось, мало того, ему удалось вывести свою армию из смертельной ловушки, которую ему приготовили кочевники. Пусть с огромными потерями, пусть усталые и измученные, но персидские войска были спасены от неминуемого разгрома и уничтожения, и главная роль в этом принадлежит Дарию. Не надо думать, что во время похода по скифским степям персидский владыка ездил в середине своего войска в золоченой коляске под балдахином и занимался только тем, что постоянно тискал наложниц. Нет! Великий царь на боевом коне всегда был во главе своих войск, переносил вместе с ними все тяготы и лишения, так же, как и его воины, изнывал под палящими лучами солнца и, как любой из его солдат, рисковал стать мишенью для скифского лучника. Это последующие персидские цари будут отправляться на войну, как на базар, таща за собой гарем, тысячи слуг и громадные обозы, а первые Ахемениды были воинами, не дающими послаблений ни себе, ни другим, и потому и достигшие таких потрясающих успехов. Дарий сохранил армию, и это явилось основой для его дальнейших успехов — пусть его амбициозные планы и потерпели неудачу, а скифы торжествовали победу, но определенных достижений в этом походе он все же достиг. Дело в том, что в этот раз персам удалось закрепиться в Европе, и это имело далеко идущие последствия для всей мировой истории. Были покорены племена гетов, и началось завоевание Фракии, персидские полководцы подошли к границам Македонии и начали постепенное подчинение этой страны, а также стали осаждать греческие города на европейском берегу Геллеспонта. Геродот отметил, что после похода на скифов, «следуя через Фракию, Дарий прибыл в Сест на Херсонесе. Отсюда сам царь на кораблях переправился в Азию, а в Европе оставил полководцем перса Мегабаза… и он покорил все города, еще не подвластные персам». Это уже совершенно новый виток в политике персидского царя, и захват этого региона вплотную подводил его к следующему военному конфликту — с Элладой. И главными виновниками грядущих событий оказались именно скифы — своей победой они перекрыли путь агрессии Ахеменидов на север и подтолкнули персидскую экспансию к движению на запад, в сторону Греции, став, таким образом, пусть и косвенно, ответственными за многолетний вооруженный конфликт между Западом и Востоком.

И пока античный мир сотрясали отзвуки гремевших на западе Греко-персидских войн, скифы продолжали пасти свои табуны, растить детей, кочевать по просторам своей необъятной страны и изредка вступать в бой с другими кочевыми племенами — но такая идиллия не могла продолжаться долго. Новый народ, молодой, дерзкий, полный нерастраченных сил — македонцы, — выходил на мировую арену, чтобы там в полный голос заявить о себе и потрясти все устои Древнего мира. Следующим, кто решился бросить вызов этим грозным воителям и встретиться с ними лицом к лицу в открытом бою, был Бог Войны Древнего мира, непобедимый македонский базилевс Александр.

Нашествие Искандера Двурогого

Скифы и македонцы

Македонцы со скифами воевали, и не один раз, — первое столкновение произошло в 339 г. до н. э. Царь Филипп II нанес им сокрушительное поражение и отбросил далеко за Истр. Кочевники взяли реванш в 331 г. до н. э., когда помогли своим союзникам — жителям Ольвии — уничтожить армию македонского полководца Зопириона вместе с командующим — из этого похода фактически никто из македонцев не вернулся. В 329 г. до н. э. пришел черед вступить с ними в борьбу Александру Великому, и это противостояние завершилось безрезультатно для обеих сторон — никто из соперников не достиг поставленных целей. Обращает на себя внимание тот факт, что до определенного момента границы враждующих сторон не соприкасались, и все эти конфликты были обусловлены абсолютно разными причинами, а Орозий прямо указывает, что царь скифов «расторг заключенный с Филиппом договор о союзе». И потому есть смысл разобрать ситуацию более подробно.

К моменту первого столкновения со скифами Македонское царство достигло практически своей наивысшей точки взлета — до битвы при Херонее, которая положит к ногам Филиппа II всю Элладу, оставалось менее трех лет. К этому моменту устремления скифов и македонского базилевса практически не пересекались и их интересы лежали в абсолютно разных плоскостях — ничего не предвещало конфликта и в какой-то степени все происшедшее можно назвать стечением обстоятельств, которые вытекали из предшествующих событий. Дело в том, что македонский царь решил окончательно утвердиться в проливах Геллеспонта и для этого предпринял хорошо подготовленный поход для захвата греческих городов Потидеи и Византия. Но отчаянное сопротивление греков сорвало все планы завоевателя — при осаде городов его армия потерпела неудачу, и он оказался в довольно сложном положении. Огромные затраты на поход оказались напрасными и не окупились, а войскам было нечем платить, поскольку надежды на богатую добычу тоже не оправдались. Изощренный ум Филиппа стал искать выход из опасной ситуации, и как ему показалось, решение было найдено — неудачу в одной войне компенсировать успехом в другой, благо македонская армия была полностью готова к дальнейшим боям. Юстин так и пишет, что главным побудительным мотивом для похода были финансовые затруднения царя: «Филипп отправился в Скифию, тоже надеясь на добычу и намереваясь — по примеру купцов — затраты на одну войну покрыть доходами с другой». Орозий тоже отмечает, что он «движимый рвением к разбою, ходил на Скифию». Как видим, никаких глобальных задач вроде территориальных приобретений или подчинения скифов македонский владыка перед собой не ставил, вполне вероятно, что он бы мог удовлетвориться откупом. Но тут и случилась заминка.

Как я уже писал, Орозий указывал на союз между Филиппом II и скифским царем Атеем, причиной которого была война последнего с истрийскими племенами. Юстин о союзе ничего не сообщает, зато четко пишет о том, что царь скифов просил военной помощи у Македонии и в итоге ее получил. Сообщение о том, что он обещал сделать Филиппа своим наследником, вряд ли соответствует действительности, т. к. его собственный сын был жив и здоров, а было скорее всего вписано задним числом. И на мой взгляд, стороны скорее всего договорились о каком-либо вознаграждении за оказанные услуги, но первым, кто нарушил соглашение, был все-таки Атей — «он, избавившийся от страха перед войной и от необходимости в помощи, расторг заключенный с Филиппом договор о союзе» (Орозий). А дело было в том, что в это время умер царь истрийцев и боевые действия заглохли сами собой — соответственно скифский царь отправил своих македонских союзников по домам, не удосужившись даже оплатить издержек на их содержание. Македонский базилевс был этим обстоятельством сильно раздосадован, ибо денег, как отмечалось выше, у него не было вовсе, а потому продолжил оказывать давление на прижимистого Атея. Ответ от скифов был, можно сказать, издевательским: «Атей стал ссылаться на то, что климат в Скифии неблагоприятный, а почва бесплодна; она не только не обогащает скифов, но едва-едва доставляет им пропитание; нет у него богатств, которыми он мог бы удовлетворить столь великого царя, а отделаться небольшой подачкой он считает более непристойным, чем вовсе отказать. Вообще же скифов ценят за доблестный дух и закаленное тело, а не за богатства» (Юстин). Но Филипп II был не тот человек, чтобы просто так, молча, проглотить такое оскорбление, к тому же в подобном ответе он узрел и довольно существенную выгоду для себя — если раньше Атей мог бы откупиться малым, то теперь у базилевса появлялся повод забрать у врага все по праву войны. Правда, для этого было нужно совсем немного — победить в бою скифов, но Филиппа подобная перспектива, судя по всему, не пугала. Чтобы отвлечь внимание скифского царя от своих истинных намерений, правитель Македонии затеял бестолковый обмен посольствами, в котором македонские уполномоченные городили откровенную ерунду, лишь бы дать Филиппу возможность выиграть время. И своей цели они достигли — македонская армия без помех подошла к устью Истра (Дуная), где находилась ставка скифского царя. Орозий пишет, что вместе с базилевсом находился и его сын Александр, но это скорее всего не соответствовало действительности, потому что основные биографы Великого Македонца об этом не упоминают.

К сожалению, о том, что произошло дальше, сохранилось лишь краткое упоминание у Юстина и Орозия, который использовал текст того же Юстина: «Хотя скифы превосходили македонян и числом, и храбростью, но они были побеждены хитростью Филиппа». Практически то же самое изложение событий и у Орозия: «…в завязавшейся же битве скифы, хотя они превосходили и числом, и доблестью, были побеждены коварством Филиппа». Ну как же еще воевать с этим народом, как не хитростью и обманом, иначе на победу не будет никаких шансов! Македонский царь был достойным учеником своих персидских коллег и потому действовал против кочевников старым и проверенным способом — коварством. А что это была за хитрость и в чем заключалось это самое коварство, можно только гадать, зато их последствия превзошли все ожидания — скифская армия была уничтожена полностью, а сам девяностолетний Атей погиб. «Двадцать тысяч женщин и детей было взято в плен, было захвачено множество скота; золота и серебра не нашлось совсем. Тогда пришлось поверить тому, что скифы действительно очень бедны» (Юстин). Трудно сказать, насколько они были бедны, на мой взгляд, у них было время успеть вывезти царское золото в безопасное место, по крайней мере, на другой берег Истра. А что касается финансовых затруднений Филиппа, то 20 000 женщин и детей можно было продать и получить за них довольно серьезную сумму. Но главное захваченное богатство было в другом: «Двадцать тысяч превосходных кобылиц были отправлены в Македонию для улучшения македонской породы» (Орозий).

Таким образом, мы видим, что первое столкновение между Македонией и скифами обернулось для последних настоящей катастрофой — царь погиб, женщины и дети в плену, 20 000 лошадей, которые составляли смысл жизни кочевника, угнали в чужую страну. Они были отброшены за Истр и отступили на север, где постепенно оправились от страшного разгрома и в недалеком будущем показали македонцам, что такое настоящая скифская война.

В 331 г. до н. э. армия полководца Александра Великого Зопириона была полностью уничтожена скифами — такой вывод можно сделать, прочитав некоторые работы по этой теме. И если о походе Филиппа II можно все же составить более-менее внятную картину, то с походом Зопириона все гораздо сложнее. Дело в том, что если исходить из состояния источников, то о нем упомянули всего три автора — Курций Руф, Юстин и Макробий — несколько абзацев, и все! Но зато они очень существенно дополняют друг друга, и потому можно составить приблизительную картину событий. Сначала цитата из Юстина: «Зопирион, поставленный Александром Великим в наместники Понта, считая, что если он не совершит никаких подвигов своими силами, то он выкажет себя бездеятельным, собрал тридцатитысячное войско и пошел войной против скифов. Он погиб со всем своим войском и тем самым понес кару за войну, которую он опрометчиво начал против народа, ни в чем не повинного». Таким образом, из этого отрывка следует, что царский наместник, не поставив в известность своего базилевса, занялся самодеятельностью и по личной инициативе развязал войну со скифами. А вот в это как раз верится с трудом, ибо Александр был не тот человек, который бы подобное самовольство оставил без серьезных последствий, а Зопирион как человек умный должен был это прекрасно понимать. А о том, что человек он был явно немалых дарований, свидетельствует его назначение на столь ответственный пост, потому что кадры подбирать Великий Македонец умел как никто другой — многие его полководцы впоследствии основали царские династии, а это само по себе уже говорит о многом. А звание наместника Понта скорее всего означало наместника Фракии, просто римский историк адаптировал его под свое время. И вот тут возникает вопрос: зачем понадобилось Зопириону воевать со скифами, а если исходить из того, что действовал он по приказу Александра, то зачем это было надо македонскому базилевсу?

Версия о том, что македонский полководец должен был пройти вдоль северного побережья Понта Эвксинского, переправиться через Танаис, пройти вдоль северного берега Гирканского моря, а затем где-то в Средней Азии соединиться с Александром, на мой взгляд, выглядит довольно забавной. Дело в том, что историю македонский царь знал очень хорошо и наверняка помнил о том, что примерно в тех же местах случилось с войском Дария, ясно представлял все трудности и опасности подобной авантюры. Ведь по своим масштабам подобный поход был сопоставим с его Азиатским походом, а истощенная экономика Македонии второе подобное мероприятие явно бы не потянула. Да и добыча, которую можно было бы взять у скифов, явно бы не соответствовала затраченным усилиям, чему подтверждением война Филиппа II с Атеем. Значит, цель этого предприятия была иная и ответ на это мы находим у Макробия: «Борисфениты, осаждаемые Зопирионом, отпустили на волю рабов, дали права гражданства иностранцам, изменили долговые обязательства и таким образом могли выдержать осаду врага». Современные ученые считают борисфенитами жителей античной Ольвии, и если исходить из этого предположения, то все выглядит довольно логично. Целью похода Зопириона был крупнейший в Северном Причерноморье греческий полис Ольвия, туда он и направлялся, исполняя волю своего повелителя. И скорее всего у борисфенитов был союз со скифами, которые и пришли к ним на помощь, когда македонская армия осадила город. Против этих объединенных сил македонцы не устояли и начали отступление на юг, в земли гетов. А теперь слово Курцию Руфу: «Правитель Фракии Зопирион погиб со всем своим войском во время похода против гетов от внезапно налетевшей грозы и бури». От подобного стихийного бедствия армия явно не могла погибнуть на суше, а вот на море — более чем вероятно. Значит, наместник использовал флот, опасаясь возвращаться в Македонию по землям враждебных варварских племен, а также преследовавших его скифов, но в итоге беда подстерегла его как раз на водной стихии. Поэтому, подводя итог изложенному, можно сделать вывод о том, что в отражении македонского нашествия на Ольвию скифы приняли самое активное участие, нанеся врагу тяжелое поражение и заставив бежать морем, опасаясь преследования, а вот полное уничтожение армии произошло в результате стихийного бедствия. Реакция Александра на происшедшее была странной: «Эти известия вызвали у Александра противоречивые чувства; однако его все же больше обрадовала смерть двух соперничавших с ним царей, чем огорчила потеря войска под командой Зопириона» (Юстин).

* * *

Величайший полководец Древнего мира Александр Македонский где только не воевал — в горах и долинах, лесах и полях, в пустыне и джунглях. И практически везде ему сопутствовал успех, а отдельные тактические неудачи не оказывали ровно никакого влияния на ход военной кампании. Неистовый Македонец никогда не дожидался, когда его атакует враг, а сам гонялся за ним, искал встречи, а найдя, громил наголову и преследовал до тех пор, пока от неприятельских отрядов не оставалось одно воспоминание. Очень часто царь с небольшим, но отборным отрядом действовал в отрыве от своих основных сил, лично проводя и карательные операции, и сложные обходные маневры, а также преследовал неприятельские войска, но результат складывался неизменно один — из всех своих военных авантюр Александр выходил победителем. Нет никаких сомнений, что Великий Македонец был военным гением, но будь ты хоть семи пядей во лбу, а если у тебя нет надежного тыла и ты не располагаешь определенными ресурсами, то вряд ли достигнешь успеха. Что-что, а крепкий тыл у царя был — экономически развитая и стабильная Македония, которую цепко держал в руках царский наместник Антипатр, служила надежной базой для его дальнейшего продвижения на восток. Но самым главным инструментом в руках Александра, вне всякого сомнения, была армия, которую создал его гениальный отец Филипп II — а вот сын довел эту военную машину до полного совершенства. Ни до и ни после на полях сражений античности не появлялось более грозной боевой силы, и все попытки превзойти достижения легендарного завоевателя успеха не имели — он так и остался на своем пьедестале недосягаемым для многочисленных последователей и подражателей. А его армия действительно была явлением уникальным — и не потому, что македонская фаланга была новаторским достижением для своего времени. Фаланга как таковая была лишь составной частью македонской военной организации и сама по себе действовать эффективно не могла — главная сила македонской армии была в ее прекрасной сбалансированности, в том, что в ней гармонично были представлены все рода войск Древнего мира — от тяжелой кавалерии до прекрасного парка осадных машин.

Самой подготовленной частью армии Александра были царские телохранители — пешая и конная агема, состоявшая из отборных воинов, которых набирали из элитных македонских отрядов. И если конная агема, или, как его называли античные историки, «царский эскадрон», набиралась из представителей знати, то пешая агема, или «агема гипаспистов», набиралась из лучших воинов подразделений «щитоносцев» (гипаспистов). Гипасписты были вооружены большими круглыми щитами и в отличие от воинов фаланги более короткими копьями, больше напоминая по своему снаряжению греческих гоплитов, чем македонских солдат. Их целью было прикрывать уязвимые места фаланги — фланги и тыл, а также служить связующим звеном между ней и подразделениями мобильных войск и кавалерии. Александр очень любил это подразделение, и «щитоносцы» участвовали практически во всех рейдах полководца, стяжав себе славу непобедимых бойцов.

А вот фаланга была становым хребтом македонской военной организации — ее воины сариссофоры (или фалангиты) формировали основу боевого порядка армии. Их вооружение значительно отличалось от снаряжения гипаспистов — маленькие щиты и гораздо более длинные копья, от 3 м в передних рядах до 5 м в последних. Для ближнего боя они использовали либо прямой короткий греческий меч ксифос, либо кривую фракийскую махайру, предназначенную для рубящих ударов. Из доспехов фалангиты носили шлем халкидского либо фригийского типа и льняной панцирь, а воины передних рядов — поножи.

Не меньшую роль, чем тяжелая пехота, при Александре в его армии играли мобильные войска — их набирали как из неимущих слоев македонцев, так и из находящихся в зависимости от их базилевса подданных царьков горных племен. Вот это были действительно профессионалы своего дела, и великий полководец их очень ценил и постоянно активно использовал. Элитным подразделением считались агриане — воины фракийского племени, жившего к северу от Македонии, вооруженные дротиками и мечами, а из защиты носившие щит и шлем. Царь активно использовал их во время боев в горах, а также как ударные части во время атак на вражеские позиции. Еще хотелось бы выделить отряд критских лучников — вот для кого война была работой, которую они делали очень хорошо, можно сказать, отлично, по праву заслужив славу лучших лучников Эллады.

И особый разговор о коннице — во всех сражениях Александра использовался принцип молота и наковальни — комбинированный удар кавалерии и пехоты. Самым элитным подразделением здесь считались отряды гетайров — друзей, которые составляли костяк царской кавалерии — эти тяжеловооруженные воины в принципе могли проломить любой пехотный строй и опрокинуть любую конницу эпохи. Вооруженные длинным копьем и махайрой, они не использовали щитов, а из доспехов носили льняные панцири или кирасы, а также фессалийские или аттические шлемы. Численность гетайров была 1800 воинов, и делились они на илы по 200 всадников в каждой, лишь «царская ила», которую вел в бой непосредственно сам базилевс, насчитывала 400 наездников. В атаку они шли, построившись клиньями или одним большим клином, в зависимости от обстановки на поле боя.

Не меньшее значение в армии завоевателя имела фессалийская конница, которая наряду с гетайрами составляла главную ударную силу Александра. Она состояла из фессалийских аристократов, ее вооружение и тактика были такими же, как у гетайров, только боевое построение было не клин, а ромб, и в отличие от македонцев, которые шли в атаку, взяв копья наперевес, фессалийцы поднимали копья над правым плечом. Но к тому моменту, когда войска базилевса вступили в боевое соприкосновение со скифами, этих замечательных всадников в армии Александра уже не было. После того как погиб последний персидский царь Дарий и закончилась «Война Возмездия» эллинов против персов, многочисленные союзные греческие контингенты были расформированы и, получив крупное денежное вознаграждение, отправлены по домам. В их числе находились и фессалийцы, которых базилевс отпустил с большим сожалением и неохотой. Теперь начиналась уже личная война Александра, и он не мог заставить служить их себе в качестве союзников — но тогда царь пошел по другому пути и предложил служить ему за плату в качестве наемников. Некоторые согласились, и небольшое количество этих наездников осталось под знаменами Великого Завоевателя. Помимо гетайров и фессалийцев, Александр располагал еще отрядом конных сариссофоров, воины которого были вооружены длинными пиками и были незаменимы при прорыве боевых порядков врага. Союзная греческая кавалерия также относилась к разряду тяжелой, ее всадники носили аттические шлемы и кирасы, а вооружены были копьями и мечами — некоторые использовали круглые щиты.

Но помимо тяжелой конницы, базилевс располагал многочисленными отрядами легкой кавалерии, которые по своим профессиональным качествам и подготовке не уступали своим тяжеловооруженным коллегам. Пожалуй, наиболее знаменитой была легкая пеонийская кавалерия, которая набиралась среди племени пеонов — северного соседа Македонии. Ее воины были вооружены короткими копьями, дротиками и мечами, а из защиты носили шлемы фракийского или аттического типа. Одним из главных достоинств этих великолепных наездников было то, что они могли успешно вступать в бой даже с тяжелой кавалерией противника. Особенно прославился командир пеонийцев — князь Аристон, который во время переправы македонской армии через реку Тигр разбил отряд персидской кавалерии, предварительно убив в поединке его командира — военачальника Сатропата.

Были также и другие подразделения легкой конницы, набранной преимущественно из фракийских племен, например одриссов, которые по своим боевым качествам не уступали пеонийцам. Конные лучники — гиппотоксоты — тоже входили в состав легкой кавалерии македонцев, наравне с отрядами наемных греческих всадников.

И конечно, самых высоких похвал заслуживают инженерные подразделения армии Александра — введенные его отцом Филиппом, при его сыне они достигли кульминации своего развития. Многочисленные осады городов, форсирование рек, организация переходов через горы и перевалы — все это ложилось на их плечи, и со всеми трудностями македонские инженеры блестяще справлялись. При штурмах городских укреплений они использовали весь обширный арсенал имевшихся в их распоряжении средств, подводя под стены подкопы и сооружая многочисленные осадные сооружения. Отдельного упоминания заслуживает использование македонцами обширного парка метательных машин, которые базилевс применял не только во время осад, но и в полевых условиях, например при переправах через реки. Великий Македонец ввел в применение облегченные варианты баллист и катапульт, создав, таким образом, прообраз полевой артиллерии. Более громоздкие машины перевозились в разобранном виде, а некоторые их детали изготавливали прямо на местах, непосредственно перед началом боевых действий. Подобного не было ни в одной армии мира того времени, и потому армия Александра получала серьезное преимущество над своим противником.

Подобный состав его армии позволял базилевсу действовать не только на направлении главного удара, но, составляя отряды из различных родов войск, вести боевые действия на второстепенных направлениях. Сам царь очень любил сражаться в отрыве от главных сил, создавая ударное соединение из гетайров, гипаспистов и агриан, комбинируя их с различными родами войск, в зависимости от ситуации. Таким образом, мы видим, что и армия, и полководец были достойны друг друга, а такое редкое сочетание представляло очень серьезную опасность для любого их противника, в том числе и скифов.

А вот что касается самого Великого Завоевателя, то его боевые действия против «азиатских» скифов прекрасно освещены в античной традиции — и Курций Руф, и Арриан очень подробно их описали. Именно на основе их произведений мы можем составить полное представление о скифской тактике боя, а также о том, как вели они себя во время открытого столкновения с врагом на поле сражения. Поэтому есть смысл подробно рассмотреть их войну с Александром Македонским и понять, а что же произошло на берегах рек Яксарт и Политимет.

Бой на реке Яксарт

Александр, базилевс Македонии, после смерти Дария III — Царь царей всей Азии, объявленный в Египте сыном бога Аммона, тот, которого на Востоке прозвали Искандером Двурогим, во главе своей армии пересек реку Окс и вторгся в земли Согдианы. Разгромив пытавшиеся оказать сопротивление местные племена, завоеватель ускоренным маршем вел на север свои победоносные войска, стремясь как можно скорее захватить столицу страны — Мараканду. Македонская кавалерия рыскала по окрестным селениям, выгребая запасы продовольствия, толпы пленных гнали следом за главной армией, а по ночам зарева пожарищ освещали черное азиатское небо, отмечая путь, по которому разливалось нашествие. Мараканда сдалась без боя, и царь повел свои войска дальше на север, двигаясь к реке Яксарт (Сырдарья), по пути занимая открывавшие перед ним ворота согдийские города. Но Александр, продвигаясь к Яксарту, имел своей целью не только подчинить местное население, занять крепости и городки, у него была и другая задумка. Дело в том, что, невзирая на то, что после первых успешных для македонцев боев согдийцы пока ничем больше не выражали своего неповиновения, базилевс понимал, что в этой стране ему необходима военная база, которая станет надежным македонским оплотом в этих глубинах Азии. Поэтому, двигаясь вдоль берега Яксарта, царь искал подходящее место для постройки города. Но был во всем этом еще один момент, который заставлял Александра строить город именно на берегу этой реки, а не в самом сердце покоренной страны. Ему было прекрасно известно, что по ту сторону Яксарта обитали скифские племена массагетов, которые часто делали набеги на соседние земли, подвергая грабежам и разорениям мирное население. Поэтому, собираясь основать город, базилевс хотел положить предел набегам из-за реки, перекрыть кочевникам все пути в глубь страны. Когда подходящее место было выбрано, Александр велел ставить там лагерь и заготавливать все для постройки города: «Место это показалось ему подходящим для города, который станет расти, будет превосходно защищен от возможного нападения скифов и станет для страны оплотом против набегов живущих за рекой варваров» (Арриан). По его приказу к лагерю стали свозить все материалы, необходимые для строительства, и вот в этот самый момент в македонский лагерь явились скифские послы.

* * *

Античные источники четко указывают, что прибыли посольства как от европейских, так и от азиатских скифов и что царь довольно милостиво с ними разговаривал. Но здесь мы наблюдаем довольно интересный факт, потому что одним из требований Александра к кочевникам было «чтобы они не переходили без его разрешения границу своей области — реку Танаис» (Курций Руф). Дело в том, что Танаис — это античное название современной реки Дон, а базилевс, исходя из географических знаний того времени, считал, что Яксарт — это Танаис и есть, просто он протекает аж до Средней Азии! Отсюда и подобное требование, но суть его от этого не меняется — Александр категорически запрещал кочевникам переходить реку. Однако переговоры прошли на удивление спокойно и даже более того, царь отправил к европейским скифам ответное посольство, декларируя его целью заключение союза: «настоящая же цель этого посольства была в том, чтобы познакомиться с природой скифской земли и узнать, велико ли народонаселение, каковы его обычаи и с каким вооружением выходит оно на войну» (Арриан). Базилевс следовал своему обычному правилу — знать буквально все о вероятном противнике, все его сильные и слабые стороны, чтобы, когда дело дойдет до вооруженного столкновения, исключить всякие неприятные неожиданности. Курций Руф указывает даже имя посла — Пенда — и добавляет, что его целью было посетить скифов, живущих на берегах Боспора. Словом, все закончилось тихо и мирно, ничего не предвещало грозы, когда ситуация внезапно коренным образом изменилась — против иноземных захватчиков восстала Согдиана, и пожар народной войны охватил громадную территорию.

Александру срочно пришлось менять свои планы и вместо строительства нового города заниматься приведением к покорности восставшего народа. Но самое плохое было в другом — судя по всему, у повстанцев была предварительная договоренность со скифами, и они явно рассчитывали на их поддержку, что и засвидетельствовал Арриан: «В это время на берега Танаиса прибыло войско азиатских скифов; многие прослышали о восстании варваров, живущих за рекой, и собирались и сами напасть на македонцев, если восстание окажется действительно серьезным». Но скифы не по доброте душевной собирались помогать восставшим, при этом они преследовали свои конкретные интересы: «Царь скифов, держава которого простиралась тогда по ту сторону Танаиса (Яксарта), считал, что город, основанный македонцами на берегу реки, для него ярмо на шее. Поэтому он послал брата по имени Картасис с большим отрядом всадников разрушить этот город и далеко отогнать македонское войско от реки» (Курций Руф). Таким образом, мы видим, что цели скифов прослеживаются довольно четко, и можем смело утверждать, что в данной ситуации именно они становились инициаторами последующего конфликта, вторгаясь на территорию, принадлежавшую Царю царей. Не безумная страсть Великого Македонца к завоеваниям, как утверждают многие западные исследователи, привела к битве на реке Яксарт, а именно стремление скифов продолжать безнаказанно свои грабительские рейды стала поводом к войне.

Между тем, пока базилевс громил повстанцев и штурмовал восставшие города, все больше и больше скифских отрядов скапливалось на северном берегу Яксарта. Однозначно, что в этот момент от их вторжения Александра спасла быстрота, с которой он действовал против согдийцев — за два дня его войска заняли пять восставших городов из семи, а когда был взят и разрушен последний оплот повстанцев, то скифы по-прежнему оставались на своем берегу. Очевидно, подошли еще не все отряды, которые должны были вторгнуться в Согдиану, а потом молниеносная кампания царя разрушила все планы кочевников. Вернувшись в свой главный лагерь, базилевс приказал продолжить строительство, которое развернулось усиленными темпами — армейский лагерь попросту обнесли стеной, а затем застроили домами. Работы были окончены в рекордный срок — за 20 дней, город назвали Александрия Эсхата (что означает Дальняя) и заселили греческими наемниками, македонскими ветеранами, а также согдийцами, которые изъявили желание в нем поселиться. Отпраздновав это событие, царь наконец обратил свой грозный взор за Яксарт — ситуация накалилась до предела, и надо было как то ее разрешать.

* * *

Александр понимал одну простую истину — стоит его войску уйти, как огромная орда тут же хлынет на южный берег, разрушит недостроенный город, а затем растечется по Согдиане, подвергая грабежу и разгрому царские земли. А этого нельзя было допускать, в стране продолжались волнения, и ситуация могла запросто выйти из-под контроля. Поэтому все говорило за то, что необходим удар на опережение противника, что скифам надо преподать жестокий и кровавый урок, который бы навсегда отбил у них охоту переходить Яксарт. Но была одна проблема, которая могла помешать всему предприятию, — это здоровье базилевса. В самом начале вторжения в Согдиану он был ранен в горах, а во время штурма восставших городов еще получил тяжелое ранение камнем в шею. Надо было срочно атаковать скифов, «а он еще не оправился от раны; особенно у него ослаб голос от воздержания в пище и от боли в затылке… сам он не мог ни стоять на ногах, ни сидеть на коне, ни командовать, ни воодушевлять воинов… ропща даже на богов, он жаловался, что лежит прикованным к постели, когда прежде никто не мог уйти от его стремительности; воины его с трудом верят, что он не притворяется» (Курций Руф). Но Александр не был бы Александром, если бы продолжил валяться в постели и жаловаться на жизнь — царь спешно собрал военный совет, чтобы решить, наконец, как поступить в дальнейшем. Собрание получилось очень бурным — македонские полководцы единым фронтом выступили против своего повелителя, стараясь отговорить его от атаки на скифов: «Все присутствовавшие пытались удержать царя от принятия этого поспешного решения» (Курций Руф). Аргументы приводились самые разные — от бессмысленности погони за кочевниками по пустыням до состояния царского здоровья. То, что его состояние оставляло желать лучшего, базилевс не скрывал, открыто заявив соратникам, что «со времени ранения я еще не сидел на коне и не стоял на ногах» (Курций Руф). Но тем не менее он продолжал настаивать на немедленной битве с массагетами, приводя свои доводы: во-первых гоняться за ними никуда не надо, вот они, перейди Яксарт и атакуй. Во-вторых, как только македонская армия уйдет, вся эта орда немедленно вторгнется в Согдиану и подвергнет страну беспощадному грабежу. А если македонцы останутся там, где стоят, то что мешает скифам уйти и перейти реку в другом месте, и вот тогда им придется гоняться за врагом по всей Согдиане. Также не исключено, что к врагу могут подойти новые отряды, а вот им подкреплений ждать неоткуда. А что касается его самочувствия, то ему не впервые вести своих солдат в бой, будучи не совсем здоровым. Но царские полководцы крепко уперлись и продолжали настаивать на том, чтобы оставаться на южном берегу Яксарта — среди них явно находились те люди, которые воевали против скифов под командованием отца Александра, царя Филиппа, и знали, насколько это трудно и опасно. Дошло до абсурда — один из друзей царя, полководец Эригий, стал настаивать на недопустимости битвы с кочевниками на основании того, что были плохие знамения и неблагоприятные предзнаменования — говорил он это не просто так, а исходя из душевного состояния своего царя. Характеристику того, что угнетало завоевателя, мы находим у Курция Руфа: «Перестав после победы над Дарием советоваться с кудесниками и прорицателями, он снова предался суевериям, пустым выдумкам человеческого ума». Дело в том, что во время кампании в Согдиане все изначально шло не так, как планировал базилевс, и лично для него она складывалась очень неудачно — за короткий срок он получил два тяжелых ранения. Сначала он был ранен в горах во время штурма лагеря повстанцев — стрела насквозь пробила бедро и отколола часть кости, а затем удар камнем в шею во время осады города Кирополя чуть было не отправил его на встречу с небесным отцом богом Аммоном. Было от чего задуматься над смыслом бытия, и потому уныние, в котором пребывал новоявленный Царь царей, легко объяснимо. И не зря хитрый Эригий повел об этом речь, он знал, что говорил, надеясь, что Александр с ним согласится. Но базилевс не уступил и, обругав военачальника, объявил о подготовке переправы на северный берег — сражению со скифами быть! «Александр ответил, что лучше ему пойти на смерть, чем, покорив почти всю Азию, стать посмешищем для скифов, как стал им когда-то Дарий, отец Ксеркса» (Арриан). О том, что это совещание отняло у царя много душевных и физических сил, сообщает Курций Руф: «Утомившись сохранять выражение лица, не соответствующее его душевному состоянию, царь удалился в палатку, нарочно поставленную над рекой». В этот раз ему удалось настоять на своем, но неприятный осадок остался, и было впору задуматься, как поведут себя те же полководцы, если ситуация значительно ухудшится.

* * *

Базилевс стоял у своего шатра, который возвышался над темными водами Яксарта, и смотрел на противоположный берег реки, где раскинулся огромный скифский стан. Тысячи вражеских костров озаряли ночное небо, грозный гул был слышен на многие стадии, и Александр понимал, какая страшная сила будет ему противостоять в грядущей битве. В том, что она будет кровопролитной и жестокой, он не сомневался, и потому, вглядываясь в бушующее за рекой зарево, царь взвешивал различные решения относительно предстоящего сражения, пытался определить численность противостоящих ему врагов. Он понимал, что всего предусмотреть невозможно, что исход битвы состоит из тысяч различных факторов, но Александр имел за своими плечами громадный военный опыт и ни одного поражения в бою. Главная трудность, на его взгляд, заключалась в том, как форсировать быстро реку и при этом обойтись минимальными потерями. Хоть Яксарт и не широк, но, тем не менее, при грамотном подходе к делу противник может доставить македонцам серьезные затруднения. Царю неоднократно докладывали, что скифские наездники разъезжают вдоль реки, пускают стрелы в македонский лагерь и всячески поносят сына бога Аммона, провоцируя того на бой. Вне всякого сомнения, враг подготовился к решающему сражению и теперь старается заставить Александра атаковать первым, чтобы иметь преимущество водной преграды. Базилевс всю ночь не смыкал глаз, обдумывая предстоящую атаку, и лишь когда узкая полоса рассвета появилась над линией горизонта, а македонский лагерь стал просыпаться, он прошел в свой шатер, облачился в боевые доспехи, сел на коня и спустился с холма к войскам. Весть о том, что царь впервые после ранения появился среди своих солдат, моментально облетела лагерь, и тысячи людей высыпали из палаток, чтобы приветствовать своего полководца. Воины встречали Александра боевым кличем, били оружием о щиты, и этот страшный рев тысяч глоток был слышен на другом берегу Яксарта. А скифские вожди поняли — во вражеском стане случилось что-то очень важное, и скорее всего у них осталось совсем немного времени, решительное столкновение вот-вот произойдет.

А в македонском лагере закипела работа — тысячи людей вязали плоты и изготавливали мехи для переправы, военные инженеры собирали и готовили к бою метательные машины. Базилевс лично следил за всеми работами — слишком высоки были ставки в предстоящем сражении, а потому он хотел лично все проконтролировать — судьба Кира Великого стояла перед глазами сына бога Аммона. Невзирая на то, что он был еще очень слаб и практически не мог говорить, царь несколько дней не слезал с коня, зато к исходу третьего дня все было готово и можно было начинать переправу. Македонская военная машина пришла в движение, и не было теперь такой силы, которая могла бы ее остановить, но на следующее утро в лагерь неожиданно явились скифские послы.

* * *

Судя по всему, отправляя посольство в лагерь новоявленного Царя царей, скифские вожди преследовали двойную цель: во-первых, постараться договориться по-хорошему — а вдруг македонцы откажутся от своего намерения перейти Яксарт и атаковать скифов, а во-вторых, послы должны были выполнить функции разведчиков. Новый враг был кочевникам абсолютно неведом, и военачальникам очень хотелось узнать о нем как можно больше. Подробное описание этого посольства сохранилось у Курция Руфа, очень интересно его замечание о том, какое впечатление на скифов произвел грозный македонский базилевс. «Впустив в палатку, их пригласили сесть, и они впились глазами в лицо царя; вероятно, им, привыкшим судить о силе духа по росту человека, невзрачный вид царя казался совсем не отвечавшим его славе». Однако первое впечатление не всегда бывает верным, и если послы ошиблись, то очень скоро они в этом могли лично убедиться. А начало их речей было довольно примечательным: «Если бы боги захотели величину твоего тела сделать равной твоей жадности, ты не уместился бы на всей земле; одной рукой ты касался бы востока, другой запада, и, достигнув таких пределов, ты захотел бы узнать, где очаг божественного света. Ты желаешь даже того, чего не можешь захватить». Что и говорить, сказано сильно, только вот насколько все это соответствовало действительности? А дальше пошли притчи о том, что на сильного всегда найдется более сильный, рассказы о неприхотливости и непобедимости их племени — завершились же все эти словоизлияния кратким историческим экскурсом на тему скифских побед над великими царями персов. И главное, вся эта речь была перемешана постоянными упреками в адрес царя: «Ты хвалишься, что пришел сюда преследовать грабителей, а сам грабишь все племена, до которых дошел. Лидию ты занял, Сирию захватил, Персию удерживаешь, бактрийцы под твоей властью, индов ты домогался; теперь протягиваешь жадные и ненасытные руки и к нашим стадам. Зачем тебе богатство? Оно вызывает только бо́льший голод. Ты первый испытываешь его от пресыщения; чем больше ты имеешь, тем с большей жадностью стремишься к тому, чего у тебя нет». Конечно, можно было бы и согласиться со скифскими послами и посочувствовать им по поводу неумеренной страсти к завоеваниям Великого Македонца, который от своей великой жадности решил прибрать к рукам их степи и пустыни, если бы не одно НО! Скифам надо было бы просто задать один-единственный вопрос: а зачем, собственно, они собрались на противоположном берегу Яксарта? То, что готовилось вторжение в земли Согдианы, сомнений не вызывало ни у кого — те же античные авторы отмечали связь восставших с кочевниками. Своими молниеносными действиями Александр сорвал это объединение, а строительством города положил предел грабительским рейдам скифов — базилевс взялся за дело всерьез, и его желание обезопасить свои северные границы столкнулось с явным противодействием кочевников. Только что основанная Александрия была у них как бельмо на глазу, и желание стереть ее с лица земли было для них вполне естественным.

А вот что касается царя, то на мой взгляд, все эти скифские степи и пустыни были ему явно ни к чему, и единственное, чего он хотел, — спокойствия на северных рубежах своего царства. Да, в завоеваниях Александр не знал меры, но и безумцем он не был, огромные бесплодные земли были ему не нужны, в источниках написано четко, что в Согдиане он не собирался задерживаться надолго, его манила своими сказочными богатствами Индия. А поход против скифов требовал очень тщательной и кропотливой подготовки и явно занял бы достаточно много времени, которого у базилевса не было, еще раз отмечу, что он готовился продолжать поход дальше на Восток. Исходя из всего этого, хотелось бы заметить, что впоследствии Александру задним числом приписывали планы, которые он и не собирался осуществлять, — например, грандиозный поход на Запад, на Карфаген, Сицилию и Рим. И все лишь на основании разнообразных слухов и домыслов, которые ходили вокруг Великого Завоевателя. То же самое и с походом против скифов — намекают, что хотел их покорить, но конкретных данных не приводят, зачем и почему, тоже не говорят. И вывод напрашивается следующий: цель базилевса была преподать кочевникам из-за реки такой урок, чтобы надолго отбить у них охоту к набегам и грабежам на его земли, а потому не стоит умиляться на то, как скифы мужественно защищали свою землю от агрессора. У них были свои планы, и они были полностью противоположны планам Великого Македонца. А потому переговоры окончились ничем, спор теперь могло решить только оружие.

* * *

Едва удалились послы, как Александр дал команду, и переправа началась — на берег реки выкатили метательные машины, и град камней и тяжелых стрел обрушился на скифских наездников, которые продолжали разъезжать вдоль реки. Десятки воинов, находившихся на мелководье, были убиты сразу, а когда стрела из баллисты пробила одному из вождей щит, панцирь и выбила его из седла на прибрежный песок, вся орда отхлынула от реки. И тогда под рев боевых труб македонская армия начала переправу. Тяжелая пехота погрузилась на плоты, на них же переправлялась и кавалерия — всадники тянули за поводья плывущих за кормой лошадей. А за плотами на набитых соломой мехах плыли легковооруженные войска — по замыслу базилевса, их должны были прикрывать с плотов, на некоторые из них по приказу Александра затащили небольшие метательные машины. Тяжелые пехотинцы сдвинули свои щиты, прикрывая черепахой гребцов от стрел, и вся эта армада отчалила от берега. Впереди шел плот, на котором находился сам базилевс с воинами агемы, рядом шли плоты, набитые гипаспистами, которым предстояло первым сойти на вражеский берег. Но мощное течение реки вносило в переправу свои поправки — сильная качка мешала находившимся на плотах лучникам стрелять по врагу, а о том, чтобы выстрелить из находившихся там баллист, и речи быть не могло, все были заняты тем, чтобы удержать равновесие. Скифы обрушили на вражеские войска целый ливень стрел, македонские щиты напоминали утыканных колючками ежей, но переправа не замедлилась ни на минуту — здесь решающую роль сыграли метательные машины, которые с южного берега буквально засыпали вражеских лучников дротиками и камнями.

Плоты стали приставать к берегу, и тогда гипасписты одновременно метнули с плотов тяжелые копья в толпившуюся на берегу массу кочевников — пораженные люди и кони повалились на отмель, окрашивая кровью воды Яксарта. А македонские пехотинцы с боевым кличем прыгали с плотов в реку и, стоя по колено в окровавленной воде, формировали боевой строй — щит к щиту, плечо к плечу. Вновь скифская конница отхлынула от берега, а следом за гипаспистами уже прыгали в воду сариссофоры, и македонский строй начал щетиниться длинными пиками. Вся эта масса людей плотными шеренгами двинулась на берег и оттеснила скифов еще дальше. Лучники, пращники, метатели дротиков, закончив переправу, выдвинулись вперед и вступили в перестрелку со скифскими наездниками, которые носились перед строем тяжелой пехоты, посылая стрелы в густые шеренги наступающих врагов. Царские кавалеристы уже садились на коней и за строем пехотинцев готовились к атаке на врага, а сам базилевс находился среди своих солдат, но из-за раны на шее по-прежнему не мог говорить — однако лишь один его вид придавал уверенности македонцам. Все было решено и обговорено накануне, каждый полководец и начальник знал, что ему делать, а потому армия Александра действовала слаженно, как единый механизм. По приказу царя отряды персидской кавалерии и конных сарисофоров выдвинулись из-за строя пехоты и атаковали скифов — те боя не приняли, а расступились и, окружив отряд, стали расстреливать его из луков. Теперь уже македонские кавалеристы посыпались с коней на истоптанную копытами землю, а лихие наездники продолжали методично поражать их из луков, сами оставаясь недосягаемыми для вражеского оружия. По приказу базилевса командующий легковооруженными войсками Балакр ввел в ряды несущей потери конницы лучников, пращников, метателей дротиков, и теперь град метательных снарядов обрушился уже на скифов. Три отряда тяжелой конницы гетайров, развернувшись в боевой строй, пошли в атаку при поддержке легкой пеонийской кавалерии — остальную конницу повел сам Александр. Конные скифские лучники не выдержали одновременного удара кавалерии и мобильных войск — развернув своих коней, они бросились наутек, разворачиваясь в седле и сбивая стрелами вырывавшихся вперед македонцев.

И началась погоня! Лавина македонской кавалерии, сверкая доспехами, мчалась по бесплодной и пустынной местности, а впереди, держась на расстоянии выстрела из лука, неслись скифские наездники. Здесь завоеватели впервые увидели и ощутили на себе, что такое знаменитый скифский выстрел — не один десяток царских всадников вылетел из седла под копыта бешено мчавшихся коней, когда кочевник, обернувшись назад, поражал его стрелой. А между тем бешеная гонка продолжалась — солнце палило нещадно, раскаляя македонское снаряжение, воины стали испытывать жажду, а скифы, словно не ведая усталости, продолжали мчаться неизвестно куда. Базилевс, по-прежнему слабый от раны, продолжал возглавлять погоню, но чувствовал себя все хуже и хуже — безостановочная скачка и нестерпимый зной значительно ухудшили его состояние. Вся вода была выпита, и македонцы пили из попадавшихся на пути грязных и застоявшихся водоемов — жажда становилась нестерпимой. Александр был как все, отпив из шлема принесенной ему воды, он продолжал преследовать врагов. Внезапно царский конь остановился, а базилевс обессиленно уткнулся лицом в гриву — вокруг него сразу стали собираться македонские всадники. Он постарался выпрямиться, но не получилось, и, потеряв последние силы, сын бога Аммона свалился на руки своих солдат. От плохой воды у царя началось сильнейшее расстройство желудка, силы его покинули окончательно, и ни о какой дальнейшей погоне не могло быть и речи. Мчавшаяся вперед македонская лавина замерла, кавалеристы осаживали коней, пытаясь выяснить, что же произошло. Царь уже не мог сидеть на коне, а потому из копий были сделаны носилки, которые закрепили между двумя лошадьми, положили на них находившегося в крайне тяжелом состоянии Александра и стали поворачивать коней назад. А скифы уходили все дальше и дальше и вскоре скрылись за линией горизонта — лишь облако пыли указывало на то место, где они только что были. Македонская армия медленно развернулась и потянулась на юг, к берегу Яксарта…

* * *

Так закончилось сражение Великого Завоевателя со скифами, и теперь есть смысл подвести некоторые итоги. Во-первых, совершенно непонятно, на основании чего Курций Руф в этом бою приписал победу Александру: «Этот поход благодаря молве о столь удачной победе привел к усмирению значительной части Азии. Ее население верило в непобедимость скифов; их поражение заставило признать, что никакое племя не сможет сопротивляться оружию македонцев». А во-вторых, каковы же были итоги этого противостояния? На мой взгляд, ключевой для ответа на первый вопрос является фраза «благодаря молве о столь удачной победе». Именно слухи о сражении, которые стали распространяться из македонского лагеря, и объявили этот бой победой базилевса, хотя особенно гордиться было нечем. Дело в том, что при описании сражения на реке Яксарт все античные историки упоминают только легкую скифскую кавалерию, а как мы знаем, последние располагали и прекрасной тяжелой конницей. Арриан, описывая состав персидской армии в битве при Гавгамелах, четко указывает, что «и сами скифы и лошади их были тщательно защищены броней». Скифские всадники, закованные в доспехи, обладали страшной ударной мощью, а вот в маневренной войне от них толку не было, отягощенные защитными панцирями, и люди и кони очень быстро бы выдохлись. И то, что при описании сражения ни Арриан, ни Курций Руф о них не упоминают, это не значит, что их там не было. Ведь если исходить из скифской тактики ведения боя, то их легкая конница явно мчалась не просто в пустыню, убегая подальше от македонских сарисс, а целенаправленно изматывала македонскую кавалерию, подводя ее под удар своих главных сил. И если на минуту представить, что этот план увенчался успехом, то последствия его было бы предсказать нетрудно — царская кавалерия, где и люди, и лошади утомились от долгой погони, страдали от жажды и зноя, попав под удар отборных скифских тяжеловооруженных отрядов, была бы ими просто-напросто раздавлена. И никакой бы военный гений не изменил положения вещей. А о том, что македонцы оказались во время похода в очень сложной ситуации, свидетельствует тот же Арриан: «…воины замучились от сильной жары; все войско терпело жажду». Типичная скифская тактика — измотать врага и ударить свежими силами! Но в данной ситуации этот маневр у скифов не сработал, и судьба снова улыбнулась Александру, правда, в довольно своеобразной форме. Возможно, именно расстройство царского желудка и оказалось спасением для всей македонской кавалерии — мы не знаем, как долго гнал бы базилевс свои измученные войска, прекратил бы он эту бессмысленную погоню или нет. Случилось то, что случилось. И потому утверждение Арриана о том, что «если бы Александр не заболел, то их (скифов) всех бы перебили во время их бегства», явно лишено оснований, а основано на той самой молве, которая расходилась из македонской царской канцелярии. Курций Руф утверждает, что Александр преследовал врага 80 стадиев, примерно 15 км, а это вполне могло соответствовать действительности, потому что ударные отряды скифов должны были стоять по возможности дальше от Яксарта, чтобы их легкая кавалерия как можно сильнее измотала противника. Зато сразу становятся понятны восхищенные вопли некоторых западных историков по поводу победы Великого Завоевателя над скифами — еще бы, в очередной раз просвещенный Запад победил варварский Восток! Только вот до победы в этом бою легендарному полководцу было так же далеко, как до луны. Да и по состоянию своего здоровья сын бога Аммона никак не походил на победителя — «Он же в чрезвычайно тяжелом состоянии был отнесен обратно в лагерь» (Арриан). Ну и потери сторон, которые приводят источники, тоже вызывают вопросы, Арриан пишет, что скифов «пало около тысячи, в том числе один из их предводителей, Сатрак; в плен взято было человек полтораста». А по Курцию Руфу, македонцы «вернулись около полуночи, перебив большое число врагов, еще больше захватив в плен и угнав 1800 лошадей. Потери македонцев составили 60 всадников и около 100 пехотинцев убитыми, ранеными же одну тысячу». Обычно античные историки стараются значительно преувеличить число погибших «варваров», называя тысячи, а то и десятки тысяч убитых, а здесь ничего подобного не видим. Да и захваченных лошадей оказалось гораздо больше, чем пленных, которых было всего 150 человек — а это совсем немного. Одним словом, гордиться итогами сражения было нечего.

Однозначно, что переправу своих войск через Яксарт Александр провел просто блестяще, лишний раз подтвердив, что как полководцу ему в то время не было равных на просторах Ойкумены. Можно не сомневаться, что эта самая переправа через реку, слаженные и грамотные маневры македонской армии, а также действия метательных машин произвели на скифов громадное впечатление. С подобным они столкнулись впервые и, увидев македонскую военную организацию во всей ее мощи, призадумались, стоит ли связываться с грозным царем. И в итоге в македонском лагере снова появились скифские послы.

* * *

В изложении Курция Руфа дело обстоит так, что якобы побежденные «саки направили послов с обещанием, что их племя будет соблюдать покорность Александру». А с чего бы им покорность соблюдать, разве их победил сын бога Аммона? Не победил, даже пленников отпустил без выкупа, чтобы не осложнять отношений с кочевниками из-за Яксарта. Арриан же освещает это несколько по-другому, указывая что «явились послы от скифского царя с извинениями в том, что произошло: действовал ведь не скифский народ в целом, а шайки разбойников и грабителей; царь же готов исполнить все, что прикажет Александр». Только что им мог приказать базилевс? Да только одно — чтобы не переходили Яксарт и не вторгались в его земли, на большее он не мог рассчитывать. В итоге на том и порешили. Таким образом, мы видим, что если в прямом столкновении между скифами и македонцами победителей не оказалось, то поставленных стратегических задач сумел достичь только царь, а не его противники. Город Александрия Эсхата (Дальняя) им так разрушить и не удалось, он стоит там и в наши дни. В дальнейшем он будет называться Ходжент, большевики переименуют его в честь вождя в Ленинабад, а теперь он в очередной раз сменил название и стал Худжант. Получается, что Великий Македонец не зря сражался ради него с заречными скифами!

Сражение на реке Политимет

А теперь мы рассмотрим еще одно сражение между скифами и македонскими войсками, оно тоже произошло в момент вторжения армии Искандера Двурогого в Согдиану, да и по времени только чуть отстает от битвы на реке Яксарт. Боевые действия на берегах речки Политимета (Зеравшан) интересны в первую очередь тем, что на их примере можно увидеть тактику скифов во время самого боя, когда враги вступают друг с другом в непосредственный контакт. Здесь мы можем увидеть не только само отступление и заманивание врага, но и те последствия, к которым оно привело. Сам Александр в этом сражении не участвовал, им руководили его полководцы, а вот противостояла им личность действительно выдающаяся — согдийский князь Спитамен, блестящий кавалерийский командир и талантливый полководец, один из немногих, кто изрядно потрепал нервы сыну бога Аммона. Он в совершенстве знал скифскую тактику ведения войны и именно ее противопоставил македонской военной организации — внезапные налеты, ночные нападения, атаки небольших отрядов и обозов, весь этот богатый тактический ассортимент был им использован в боевых действиях. По сообщениям античных авторов, главной ударной силой согдийского полководца были наемные скифские лучники, которых он мастерски использовал. Опираясь на союз с вождями племени саков, Спитамен всегда мог пополнить ряды своих войск этими прирожденными бойцами, которые шли за ним тем охотнее, чем большую добычу он им обещал. А началось все тогда, когда Александр начал строительство города на берегах Яксарта, и в этот момент ему пришла тревожная весть о том, что князь Спитамен осадил македонский гарнизон в столице Согдианы — Мараканде.

* * *

Два основных источника, которые рассказывают о развернувшихся дальше событиях, — Курций Руф и Арриан, несколько противоречат друг другу. Оба автора единодушны в том, что Александр не медлил и сразу же отправил войско на помощь осажденным македонцам — только вот относительно командного состава отряда мнения ученых мужей древности расходятся кардинально. Если Курций Руф называет только одного македонского полководца — некоего Менедема, то Арриан называет аж трех! Это указанный выше Менедем, а также Андромах и Каран, да еще переводчик Фарнух, которому было суждено сыграть одну из ведущих ролей в грядущих событиях. Численность войск оба источника указывают тоже разную — по Курцию Руфу 3000 пехоты и 800 всадников, а по Арриану 60 гетайров и 800 наемных кавалеристов, а также 1500 пехоты, причем Каран назван командиром кавалерии. А про переводчика Фарнуха сказано, что «хорошо знал язык местных варваров и вообще умел, по-видимому, с ними обращаться», а это в условиях той войны, которую вел Спитамен, значило очень много. Если исходить из дальнейшего изложения событий, то, на мой взгляд, есть смысл отдать предпочтение все же Арриану — он прописывает события более детально и приводит ряд довольно существенных подробностей. Поэтому при дальнейшем описании событий будем исходить из его рассказа, а затем сопоставим с изложением Курция Руфа.

* * *

Македонское войско стремительно двигалось на юг, на помощь осажденной Мараканде — командиры уже знали о том, что Спитамен занял сам город, а гарнизон отступил в крепость и удерживает ее, дожидаясь подхода подкреплений. В этом случае у македонцев появлялся реальный шанс взять неуловимого врага в клещи — двойной удар из крепости и от городских ворот мог навсегда покончить с этим волком пустыни. Но их надежды не оправдались — узнав о подходе сильного вражеского войска, Спитамен снял осаду цитадели и, оставив Мараканду, увел свои отряды на север. В принципе македонские командиры поручение базилевса выполнили и освободили город от врага, но тут у кого-то из них возникло желание продолжить операцию и изгнать неприятеля из страны окончательно. И вот вместо того, чтобы дать войскам отдых после быстрого перехода, царские стратеги погнали свои утомленные войска на север, ловить Спитамена. А последний и не думал прятаться — получив подкрепление в виде 600 скифских лучников, он решил дать бой полководцам Искандера Двурогого. Постепенно заманивая врагов налетами мелких отрядов, он утомил их окончательно, а затем послал в бой своих конных стрелков.

Местность, по которой двигались македонцы, представляла плоскую, открытую равнину, идеально подходившую для действия кавалерии, а потому всадники Спитамена сразу же стали охватывать вражеское войско, обтекая его со всех сторон. Всадники Карана попытались им помешать, но скифские и согдийские наездники на своих свежих лошадях обстреляли их из луков и легко ушли от столкновения — утомленные кони македонцев не могли соперничать с ними в скорости. Отъехав на расстояние полета стрелы от вражеских рядов, воины Спитамена начали методично расстреливать из луков вражескую колонну, постепенно сокращая расстояние между собой и вражескими рядами. На македонцев обрушился целый ливень стрел, они падали на них сверху, поражали с боков, сзади, и им стало казаться, что от этого смертельного дождя не будет спасения. Один за другим валились сраженные стрелами солдаты базилевса на раскаленную солнцем землю, бились в агонии подстреленные лучниками лошади, а град стрел не прекращался ни на минуту. Скифы подъезжали вплотную к македонским шеренгам и в упор вгоняли стрелы в незащищенные щитами и доспехами части тела врагов. Количество раненых росло катастрофически, напрасно фалангиты сдвигали щиты, пытаясь хоть как-то прикрыться от падающей с неба смерти, — вражеские наездники продолжали описывать смертельные круги вокруг обреченного войска. И Каран, и Андромах, и Менедем прекрасно понимали, что отступление к Мараканде будет безумием — их просто всех перестреляют по дороге назад. Необходима была позиция, где можно было бы закрепиться, перевести дух, перестроить войска, а главное, укрыться от этих летящих отовсюду стрел. И такое место находилось не очень далеко — на берегу протекавший рядом реки Политимет рос небольшой лес, который хоть на какое-то время мог защитить отчаявшихся людей от скифских лучников. Но до него надо было еще дойти — командиры, срывая голоса, стали строить свои войска в квадрат, надеясь организовать правильный отход, и все это по-прежнему под проливным дождем вражеских стрел. Македонские щиты были сплошь утыканы стрелами, раненых просто бросали там, где их подстрелили, и весь путь до Политимета был отмечен десятками мертвых тел, устилавших раскаленную солнцем равнину. У всех была одна мысль — добраться до спасительного леса и там занять оборону, укрывшись от вездесущих наездников. А натиск скифов не ослабевал — они по-прежнему в упор расстреливали македонские шеренги, в которых зияли уже громадные бреши, многие всадники соскакивали с коней и вытаскивали стрелы из тел сраженных врагов, которые усеяли весь путь отступления, брошенных щитов, а то просто поднимали их с земли. И потому смертоносный дождь, падавший на македонские ряды, не прекращался ни на минуту!

Однако когда отчаявшиеся и обессиленные македонцы достигли края леса, легче не стало — командир конницы Каран решил вывести своих всадников под прикрытие реки и, никому ничего не сказав, начал переправу. Продираясь сквозь заросли, всадники по обрывистому берегу спустились к воде и, борясь с течением, начали переходить через нее — а на другом берегу их уже ждали! Мало того, из лесных зарослей поднялись пешие лучники, и град стрел выкосил передние ряды пришедшей в совершенное расстройство пехоты. Но самое страшное было не в этом — увидев, что кавалерия уходит за реку, пехотинцев охватила паника, и, ломая строй, они тоже бросились к Политимету. Приказов никто не слушал, а солдаты, побросав щиты и сариссы, буквально ввалились в реку, где образовалась каша из людских и лошадиных тел.

Тщетно переводчик Фарнух убеждал Андромаха и Менедема принять на себя командование и спасать войско — ответственности на себя брать не захотел никто, и македонские отряды в один миг превратились в неорганизованную, охваченную паникой толпу. А Спитамен знал что делал, когда оставлял отряд в засаде на противоположном берегу Политимета — сидя на конях, согдийцы и скифы расстреливали из луков тех, кто пытался выбраться из реки, а если кому-то это и удавалось, то с ним расправлялись прямо на берегу. Многие лучники въезжали прямо на конях в воду и, стоя вдоль переправы от одного берега до другого, с двух сторон начинали в упор расстреливать фалангитов, которые оказались полностью беззащитны перед ними. Другие же, расстреляв последние стрелы, погнали коней в беснующуюся толпу и принялись мечами рубить обезумевших от страха солдат базилевса. Воды реки окрасились кровью, множество мертвых тел несло вниз по течению, а бойне не было видно конца — немногие из македонцев, те, кто еще сохранил способность что-то соображать и не бросил оружия, ринулись на небольшой островок посередине реки. Но по приказу Спитамена скифские и согдийские наездники окружили островок и перестреляли тех, кто там укрылся, а некоторых захватили в плен и тут же прикончили — так велика была ненависть к завоевателям. Победа была полной, и согдийский полководец торжествовал — на берегах Политимета был развеян миф о непобедимости солдат Искандера Двурогого!

* * *

Одной из причин, которые привели к такому небывалому разгрому македонского войска, было то, что Александр, как это ни парадоксально прозвучит, не назначил главного военачальника. Из текста Арриана следует, что у всех них были равные полномочия, а Фарнух — переводчик — должен был отвечать за контакты с местным населением. Но из того же текста можно сделать вывод, что именно он оказался ответственным за исход операции, и вполне возможно, идея поймать Спитамена исходила от него. А вот когда начался настоящий бой, горе-полководец решил было передать командование профессионалам, но не тут то было! «Фарнух хотел передать командование македонцам, которые были с ним вместе отправлены, под тем предлогом, что он в военном деле человек несведущий и послан Александромбольше для воздействия на варваров, чем для ведения войны» (Арриан). Реакция македонских стратегов на это предложение была просто потрясающей — они как один отказались принять единоличное командование над находившимся в критическом положении отрядом. И дело даже не в том, что они считали себя некомпетентными и неподходящими для подобной задачи, на мой взгляд, они просто боялись. И не скифов и Спитамена, нет, они, как это ни странно, боялись своего царя! «Андромах, Каран и Менедем не приняли, однако, командования, боясь, как бы не показалось, что они нарушают приказы Александра и своевольничают, а кроме того, в эту страшную минуту они хотели, в случае поражения, отвечать каждый только за себя, а не нести в качестве плохих военачальников ответственность за все» (Арриан). Дело в том, что накануне вторжения в Среднюю Азию Александр обрушил на командный состав репрессии, казнив нескольких высших командиров и людей из их окружения. «Дело Филоты» не на шутку перепугало македонских военачальников, которые стали бояться вызвать недовольство своего повелителя. Ну а поскольку, отправляя военную экспедицию к Мараканде, Александр не дал ясных распоряжений о том, кто является главнокомандующим, а ответственным за ее исход, судя по всему, назначил Фарнуха, то и результат явился соответствующий. Переводчик так накомандовал, что македонские стратеги не рискнули исправлять его ошибки, а обвинений в своевольстве со стороны своего царя они, как оказалось, боялись больше, чем поражения от Спитамена.

Но это одна сторона медали, а другая — это то, что Спитамен оказался прекрасным полководцем и так повел дело, что похоронил македонскую славу на берегах Политимета. Судя по всему, согдийский князь очень неплохо знал своих соседей — заречных скифов, да и последним он, надо думать, был известен — иначе бы они никогда не пошли на союз с человеком, которого не знали достаточно хорошо. Более чем вероятно, что согдиец встречался с ними и в бою, и в мирные дни, Яксарт являлся приграничной рекой, а потому вооруженные стычки происходили там регулярно, так что времени, чтобы изучить и оценить тактику своих воинственных соседей, у Спитамена было предостаточно. И когда на его страну упала мрачная тень Искандера Двурогого, согдийский полководец все свои полученные за многие годы общения со скифами знания применил на практике. Он стал одним из самых страшных противников Великого Завоевателя и несколько лет вел жестокие бои с захватчиками. А что касается сражения на Политимете, то это был пример классической скифской манеры ведения боя, где были задействованы все ее элементы — изматывание врага, ложное отступление, бой на дальней дистанции, засада и наконец вывод практически небоеспособного противника под удар главных сил. Яркий пример боя на уничтожение! Арриан пишет, что «спаслось не больше 40 всадников и человек 300 пехотинцев», а это были очень серьезные потери для македонской армии — в решающих битвах с Дарием он указывает значительно меньшие цифры. И самым первым, кто по-настоящему оценил размер катастрофы, был сам базилевс: «Это поражение Александр ловко скрыл, пригрозив прибывшим с места сражения казнью за распространение вести о случившемся» (Курций Руф).

* * *

А теперь самое время посмотреть, как это же самое событие выглядит в изложении другого основного источника по интересующей теме — Курция Руфа. Сравнивая его с рассказом Арриана, создается впечатление, что речь идет об абсолютно другом сражении — кроме имени стратега Менедема, его ничто с битвой на Политимете не связывает, а река даже не упоминается. Сам бой происходит до прибытия македонского войска в Мараканду — Спитамен перехватывает его по дороге, которая проходит через лес, окружает на поляне и уничтажает. Едва ли не половина рассказа посвящена описанию героической гибели Менедема и его друга, а оставшиеся в живых македонцы «заняли холм, возвышавшийся над полем сражения. Спитамен их осадил, чтобы голодом принудить к сдаче». Конечно, очень интересно, что это за холм посреди леса, который возвышается над лесной поляной, но дело даже не в этом. Скорее всего Курций Руф в отличие от Арриана не знал подробностей сражения и мог просто взять описание другого похожего боя между Спитаменом и македонцами, поменяв для достоверности имя стратега. Но это только предположение, и не более того.

Кампания в Согдиане затянулась для Александра на целых три года и стала, пожалуй, самой трудной в его карьере полководца. Лишь после ряда карательных операций, когда почти вся страна была выжжена завоевателями, а в некоторых областях полностью вырезано мужское население, Согдиана склонилась перед врагом. А лично для Спитамена его союз со скифами оказался роковым — после того как он потерпел поражение в битве с македонским полководцем Кеном, недавние союзники организовали его убийство и отправили голову Искандеру Двурогому. И лишь после этого Великий Завоеватель начал подготовку к походу на Индию.

Битва за Тавриду

Противостояние с Херсонесом

В III в. до н. э. мир Северного Причерноморья начал меняться, и для народа скифов наступили тревожные времена. Хоть их слава непобедимых воителей и не потускнела со временем, но с Востока на их земли наползала новая страшная опасность, против которой им не суждено было устоять — началось наступление на Запад сарматских племен. До этого скифы были заняты постоянной борьбой с вторгавшимися на их территории племенами фракийцев, а также отражали кельтов, которые подобно волне прокатились по Балканскому полуострову и придунайским землям. Это постоянное противостояние истощало и подтачивало без того не великие к этому времени силы скифов, к тому же шло оно с переменным успехом, а когда резко усилился натиск сарматов, они оказались не в состоянии его отразить. Информацию о том, что творилось тогда в скифских степях, мы неожиданно находим у Лукиана Самосатского, в его рассказе «Токсарид или дружба»: «У нас же непрерывные войны: мы или сами нападаем на других, или обороняемся от набега, участвуем в схватках из-за пастбищ и сражаемся из-за добычи». Все были против всех, легендарная Скифия времен Иданфирса, отразившая нашествие Дария, канула в Лету. Полчища степняков, перешедших Танаис (Дон), растекались по землям, где некогда проживали скифские племена, лучшие воины Великой Скифии, уходили на Восток, пытаясь остановить нашествие, но враг был слишком силен, и под его напором скифы продолжали отступать к Борисфену (Днепру). Медленно, но верно, с упорными боями, сарматы постепенно закреплялись на бывших скифских землях в Северном Причерноморье, их отряды появились в районе Северного Кавказа, и казалось, что нет силы, которая сможет их остановить. «Когда они появляются конными отрядами, едва ли какой народ может им противостоять» (Тацит). Их неудержимый натиск произвел сильное впечатление на современников, и тот же Лукиан описал его очень красочно. «Пришли на нашу землю савроматы в числе десяти тысяч всадников, пеших же, говорили, пришло в три раза больше. Так как они напали на людей, не ожидавших их прихода, то и обратили всех в бегство, что обыкновенно бывает в таких случаях; многих из способных носить оружие они убили, других увели живьем, кроме тех, которые успели переплыть на другой берег реки, где у нас находилась половина кочевья и часть повозок. В тот раз наши начальники решили, не знаю по какой причине, расположиться на обоих берегах Танаиса. Тотчас же савроматы начали сгонять добычу, собирать толпой пленных, грабить шатры, овладели большим числом повозок со всеми, кто в них находился, и на наших глазах насиловали наших наложниц и жен. Мы были удручены этим событием». О том же есть небольшой абзац и у Диодора Сицилийского: «Эти последние (сарматы) много лет спустя, сделавшись сильнее, опустошили значительную часть Скифии и, поголовно истребляя побежденных, превратили большую часть страны в пустыню». В авангарде вторжения шли племена языгов и роксоланов, а за ними аорсы, сираки, аланы… В итоге именно продвигавшиеся впереди племена и теснили скифов с их территорий, а сами обосновывались на отвоеванных землях, и именно роксоланы окажутся в дальнейшем самым теснейшим образом связаны со скифами. Нанеся поражение скифским отрядам, роксоланы в II–I вв. до н. э. расселились на значительной территории между Борисфеном (Днепром) и Танаисом (Доном), а с юга им границей служило Меотидское озеро (Азовское море). Все эти сведения до нас донес Страбон, он же сохранил и описание их быта: «…их войлочные палатки прикрепляются к кибиткам, в которых они живут. Вокруг палаток пасется скот, молоком, сыром и мясом которого они питаются. Они следуют за пастбищами, всегда по очереди выбирая богатые травой места, зимой на болотах около Меотиды, а летом на равнинах».

Их боевая тактика поразительно отличалась от скифской — в отличие от своих врагов сарматы предпочитали ближний бой: «…они все подстрекают друг друга не допускать в битве метания стрел, а предупредить врага смелым натиском и вступить в рукопашную» (Тацит). А отсюда и соответственное вооружение, сарматские пики были гораздо длиннее скифских копий, а для рукопашного боя, в отличие от скифов, которые пользовались короткими мечами — акинаками, сарматы использовали длинный и тяжелый меч, который мог достигать от 70 до 110 см в длину. Чтобы защититься от удара таким оружием, тяжелая кавалерия сарматов была защищена доспехами и в принципе ничем не отличалась от парфянских катафрактариев. Корнелий Тацит оставил замечательное описание вооружения и приемов ведения боя сарматами в своей книге «История», где описал схватку легионов с кочевниками. «В тот день, однако, шел дождь, лед таял, и они не могли пользоваться ни пиками, ни своими длиннейшими мечами, которые сарматы держат обеими руками; лошади их скользили по грязи, а тяжелые панцири не давали им сражаться. Эти панцири, которые у них носят все вожди и знать, делаются из пригнанных друг к другу железных пластин или из самой твердой кожи; они действительно непроницаемы для стрел и камней, но если врагам удается повалить человека в таком панцире на землю, то подняться он сам уже не может». Продолжая описывать сражение, историк отмечает, что легионеры «пронзали своими короткими мечами ничем не защищенных сарматов, у которых даже не принято пользоваться щитами».

Но помимо тяжелой конницы, которая формировалась из племенной знати, сарматы располагали и прекрасной легкой кавалерией, которая формировалась из остальных слоев населения. Страбон указывает, что «у них в ходу шлемы и панцири из сыромятной бычьей кожи, они носят плетеные щиты в качестве защитного средства; есть у них также копья, лук и меч. Таково вооружение и большинства прочих варваров».

Главная сила этого нового врага была в его великолепной кавалерии, как раз в том тактическом элементе, в котором скифы обычно сами превосходили своих соперников. «Как это ни странно, сила и доблесть сарматов заключены не в них самих: нет никого хуже и слабее их в пешем бою, но вряд ли существует войско, способное устоять перед натиском их конных орд». В итоге получилось так, что их тактике скифы не сумели противопоставить ничего нового — и их поражение стало неизбежным. И как следствие военных неудач стало отступление в поисках тех мест, где можно было бы укрыться от грозного врага, перегруппировать свои силы и по возможности отразить внешнюю угрозу. И такое место в итоге было найдено — Таврический полуостров (Крым), куда и откочевала большая часть скифов. Именно здесь и произошел последний взлет легендарного народа, а звезда Великой Скифии сверкнула в последний раз перед тем, как погаснуть навсегда.

* * *

Хотя изначально ничего не предвещало того, что скифским правителям удастся вернуть народу веру в себя и найти новые силы для продолжения борьбы. Дело в том, что, вторгнувшись в Крым, скифы вплотную столкнулись с греческими колониями, и в частности с Херсонесом. Мощный натиск кочевников вызвал настоящую панику в городе, ибо граждане увидели в этом угрозу не только своим доходам, но и самому существованию. И потому совершенно очевидно, что херсонеситы бросились искать себе могучих союзников, для борьбы с этой напастью и нашли таковых в лице сарматов. В итоге скифы оказались зажаты между двух огней — с одной стороны Херсонес, с другой — сарматы, и последствия такого союза они очень скоро ощутили на себе.

У Полиена сохранился рассказ о том, как херсонеситы уговорили сарматов выполнить условия договора, и хотя вполне возможно, что он носит легендарный характер, в нем может быть зерно истины, и ничего необычного в этом нет. Из сообщения историка следует, что Амага, жена царя сарматов Медосакка, который погряз в пьянстве и других нехороших излишествах, взяла управление землями в свои руки, поставила на все посты преданных ей лично людей и вплотную занялась вопросами управления. Сама вершила суд, сама подавляла выступления недовольных существующим порядком, а когда этого требовала необходимость, сама водила войска на врага. И в этом нет ничего удивительного, ибо женщины сарматов вместе с мужчинами бились на полях сражений, не уступая им в доблести. «И слава ее была блистательной среди всех скифов, так что и херсонеситы, жившие на Таврике, терпя бедствия от царя находившихся поблизости скифов, попросили у нее права стать союзниками». И дело здесь даже не в том, что союз попросили именно у Амаги — если бы ее муженек вышел из запоя и изволил заняться государственными делами, то посольство направили бы к нему, а в том, что угроза, нависшая над Херсонесом, была настолько велика, что греки ринулись за помощью именно к сарматам. Ведь если разобраться, в перспективе эти самые сарматы представляли куда более страшную угрозу, чем те же скифы, и связываясь с ними, причерноморские эллины очень рисковали. Но, наверное, уж очень сильно допекли их новоявленные соседи, если они решили из двух зол выбрать, на их взгляд, меньшее. Царя, который в то время правил скифами, Полиен называет Скиф, и непонятно, то ли это настоящее имя, а то ли он его величает просто потому, что тот является правителем этого народа. Сначала Амага написала этому самому Скифу, «приказав удерживаться от нападений на Херсонес», но тот подобное пожелание «презрел» и, судя по всему, продолжал свою бурную деятельность в отношении эллинских земель в Тавриде. И тогда царица перешла к действиям, и трудно сказать, что ее раздосадовало больше — то ли то, что наплевали на ее приказ, то ли то, что продолжили обижать ее союзников. Она лично возглавила отряд отборных бойцов из 120 человек, «сильных душой и телом», и повела его в рейд прямо на резиденцию Скифа. Весь расчет этого предприятия строился на внезапности, потому что если бы скифы о нем узнали, оно бы вряд ли произвело такой эффект и имело подобный результат — вполне возможно, что трагически оно бы закончилось именно для царицы. Но судя по всему, скифы понадеялись на «авось» — а кто нам угрожает, а кто на нас нападет, да мы дома у себя… И так далее, и тому подобное, все это очень даже знакомо. Только вот не повезло на этот раз, поскольку, как зафиксировал Полиен, царица со своими бойцами, «внезапно появившись перед царским дворцом, перебила всех, бывших перед воротами». Как можно понять из текста, ворота во дворец были нараспашку, а чем занималась в этот момент стража, тоже можно представить. У страха глаза велики, и одуревшим от безделья воинам дворцовой охраны могло показаться, что нападавших значительно больше, чем на самом деле. Вломившись во дворец, сарматы, страшные в рукопашной схватке, учинили там настоящую бойню, убив царя и целую толпу его родственников и друзей, которые даже не смогли оказать достойного сопротивления. Но вот что интересно — убив несговорчивого правителя вместе со всей правящей верхушкой, царица пощадила наследника престола и даже оставила ему власть, словно говоря — ничего личного! Он меня ослушался и получил по заслугам! А ты смотри и делай выводы. Все это четко прописано у Полиена, он отмечает, что Амага «вернула землю херсонеситам, сыну же убитого вручила царство, повелев править справедливо и удерживаться от нападений на живущих по соседству эллинов и варваров, видя кончину своего отца». Провела, так сказать, воспитательную работу. И судя по всему, этим наследником оказался не кто иной, как Аргот, отец знаменитого скифского царя Скилура, которому суждено возродить былую мощь Скифии.

* * *

О самом Арготе известно очень немного, и то благодаря его гробнице, которую нашли на территории Неаполя Скифского. Ю. П. Зайцев в своей монографии «Неаполь Скифский» отмечал, что «местоположение мавзолея… однозначно свидетельствует о том, что Скилур придавал этому монументу исключительное значение… вероятным выглядит и переход власти в Скифии от Аргота к Скилуру». А построен мавзолей был ни где-то, а прямо за главными городскими воротами, недалеко от входа в царский дворец. К этому времени сам Неаполь Скифский значительно расширяется, строятся оборонительные сооружения: городская стена, центральные ворота, восточная башня. К III–II вв. до н. э. относятся постройки основных архитектурных ансамблей скифской столицы, а сами стены значительно укрепляются — их толщина достигает 6,5 м, а высота 8 м. Все это свидетельствует о том, что скифы собирались обосноваться здесь надолго, и именно в правление Аргота была заложена основа успехов Скилура. То, что царство скифов находилось в постоянном контакте с Херсонесом и Боспорским царством, в итоге наложило свой отпечаток на его дальнейшее развитие, как на культурную, так и политическую жизнь. В своей книге «Эллинистический мир» Пьер Левек посвятил главу тому, как происходила постепенная эллинизация этого народа: «У скифов наметилась тенденция к переходу от кочевничества к оседлому образу жизни в поселениях. Во II в. до н. э. они построили новую столицу — Неаполь, греческую по названию и по структуре. Внутри укреплений, сооруженных согласно скифской традиции, найдены дорический портик эллинистического типа…, дома, украшенные фресками, скульптуры, греческие надписи». Судя по всему, для строительства в Неаполь привлекались греческие мастера, а многие постройки явно возводились по эллинским образцам. Греческая культура начинает все глубже проникать в скифскую среду, а при дворе стараются подражать духу эллинистических монархий. «Усилившаяся аристократия окружала себя роскошными изделиями греческих мастеров и даже уносила их с собой в могилу. Она вела такой образ жизни и отличалась такой культурной утонченностью, которая была совершенно незнакома широким массам, что влекло за собой еще большее социальное расслоение… Эллинистическое влияние в Скифии было глубоким» (П. Левек).

Большое значение имел для скифских царей их союз с Боспорским царством, многие знатные люди отправлялись туда на службу к местным правителям и в дальнейшем занимали большие посты, как в армии, так и в системе государственного управления. За ними тянулись их земляки более мелкого ранга и с их помощью оседали на боспорских землях, увеличивая скифский элемент населения. И все бы оно было ничего, но жители Херсонеса никак не хотели успокаиваться и продолжали бурную дипломатическую деятельность в поисках могущественных покровителей, и в 179 г. до н. э. им удалось заключить договор о помощи с правителем царства Понт Фарнаком. Для скифов это был первый тревожный звонок, а для Херсонеса неплохие перспективы на будущее. «Клянусь Зевсом, Землей и Солнцем, всеми богами олимпийскими и богинями: я всегда буду другом херсонесцам и, если соседние варвары выступят походом на Херсонес или на подвластную херсонесцам страну, или будут обижать херсонесцев, и они призовут меня, буду помогать им, поскольку будет у меня время, и не замыслю зла против херсонесцев никоим образом, и не пойду походом на Херсонес, не подниму оружия против херсонесцев и не совершу против херсонесцев ничего такого, что могло бы повредить народу херсонесскому» — вот то главное, ради чего и старались хитрые эллины. Они видели, что начинается постепенное возрождение Скифского царства, и прекрасно понимали, что как только их цари почувствуют себя достаточно сильными, так их спокойной жизни придет конец. Что, собственно, и произошло, только уже при сыне Аргота — Скилуре.

* * *

Этот царь поставил себе целью значительно увеличить и укрепить свое государство — разумеется, за счет Херсонеса и принадлежащих ему земель. Но самое страшное было в другом — дело в том, что Скилур занялся градостроительством, стремясь создать на землях Тавриды опорные пункты с целью окончательно взять эллинов за горло — «кроме перечисленных местностей, в Херсонесе есть также укрепления, которые построил Скилур и его сыновья. Эти укрепления — Палакий, Хаб и Неаполь» (Страбон). Опираясь на эти городки, царь развернул активное наступление в Тавриде и в итоге занял западную часть полуострова, выбив эллинов из Керкентиды (Евпатории) — крепости, которую контролировали херсонеситы. Это был очень крупный стратегический успех, и многим стало казаться, что окончательное возрождение Великой Скифии не за горами. Но это только так казалось — в действительности она отличалась от прежней как небо от земли, и ее цари не могли ответить врагу словами Иданфирса: «У нас ведь нет ни городов, ни обработанной земли. Мы не боимся их разорения и опустошения и поэтому не вступили в бой с вами немедленно» (Геродот). Времена настали другие!

И здесь хотелось бы отметить вот какой момент. Дело в том, что царь Скилур, проводя такую активную внешнюю политику и возрождая страну, должен был обратить свое внимание и на военную организацию скифов. В военном отношении она явно проигрывала сарматской, а новые географические условия, в которых оказались скифы, требовали переосмысления всех стратегических и тактических основ их военной доктрины. Зажатые в границы Таврического полуострова, скифы оказались лишены своего главного оружия — маневра, и то, что проделал Иданфирс с армией Дария, в новых условиях осуществить было невозможно. А раз рушилась стратегия, то соответственно надо было менять и тактические приемы — вот этого как раз и не было сделано. Скорее всего дело ограничилось тем, что Скилур был вынужден значительно увеличить количество пехоты и повысить ее роль в военной организации скифов — это требовалось как для борьбы с укреплениями херсонеситов, так и для охраны собственных городов, окруженных стенами. Но боеспособной пехотой скифы никогда не отличались, таких традиций у них просто не было, а потому вполне возможно, что к ее организации привлекались греческие специалисты. И тем не менее именно пехота оставалась слабым звеном скифского войска, а с учетом того, что тактика кавалерийских подразделений, главной ударной силы их армии, осталась прежней, то это должно было рано или поздно сыграть свою роль. Что в конечном итоге и произошло, когда на Тавриду упала тень грозного понтийского царя Митридата VI Евпатора.

Походы Диофанта

Последний из великих эллинистических царей, человек, который всю свою жизнь боролся против страшного римского натиска на Восток, Митридат (132–63 до н. э.) был личностью выдающейся во всех отношениях. Его главной заслугой было то, что в это страшное время римских завоеваний, когда государства исчезали с лица земли, а алчные руки политиканов с берегов Тибра тянулись во все концы Ойкумены, он сумел создать могучую Черноморскую державу и противопоставить Средиземноморской державе римлян. К сожалению, история отпустила ему совсем немного времени, и он просто не успел наладить и укрепить внутренние связи между различными частями своего разнородного государства, что в определенной степени и явилось причиной его поражения в титанической борьбе, которую он вел с римским хищником. Борьба с возрожденной Скифией развернулась как раз в тот момент, когда Митридат только приступил к созданию своего громадного государства, и победа в этой войне стала для него вопросом жизни или смерти. Ну а скифы столкнулись с самым страшным противником из всех возможных, и теперь в очередной раз от их действий зависел последующий ход мировой истории.

* * *

Страбон делает довольно интересное наблюдение, когда рассуждает о том, что завоевательная политика влияет на развитие географии и расширяет познания человека об окружающем его мире. «Правда, распространение римской и парфянской империй дало современным географам возможность значительно дополнить наши практические сведения в области географии подобно тому, как, по словам Эратосфена, поход Александра помог в этом отношении географам прежнего времени. Ведь Александр открыл для нас, как географов, большую часть Азии и всю северную часть Европы вплоть до реки Истра, а римляне — все западные части Европы до реки Альбис (разделяющей Германию на две части) и области за Истром до реки Тираса; Митридат, прозванный Евпатором, и его полководцы познакомили нас со странами, лежащими за рекой Тирасом до Меотийского озера и морского побережья, которое оканчивается у Колхиды». Таким образом, ученый довольно четко указал регион, где развернулись основные события, связанные с созданием Черноморской державы Митридата — от Днестра до Азовского моря и Кавказского побережья.

А между тем о событиях, происходящих в эти годы в Тавриде, исходя из состояния дошедших до нас литературных источников, известно очень немного. Это разделы «Географии» Страбона, где он описывает земли Северного Причерноморья и вскользь упоминает о происходивших там событиях. Но ключевой оказалась находка в 1878 г., когда на территории Херсонеса был найден расколотый на две части мраморный постамент статуи II в. до н. э., а на нем был высечен почетный декрет в честь понтийского полководца Диофанта. Вот этот самый Диофант, сын Асклепиодора, полководец понтийского царя Митридата VI Евпатора и его доверенное лицо, и стал главным действующим персонажем вооруженного противостояния в Тавриде. В 111–109 гг. до н. э. он дважды отправлялся с армией в Тавриду и вел успешные боевые действия против скифов и их союзников. Таким образом, мы видим, что полководец Митридата был вынужден провести две военные кампании, чтобы добиться решительного перелома в свою пользу, а это свидетельствует, прежде всего, о том, что сопротивление скифов было крайне ожесточенным. Что же касается самого Диофанта, прекрасного стратега и отличного дипломата, то по его поводу есть довольно интересное соображение. Дело в том, что в «Почетном декрете» в его честь есть интересная фраза, из которой можно сделать вывод о том, что Диофант был воспитанником боспорского царя Перисада. Вот она: «…когда же скифы с Савмаком во главе подняли восстание и убили воспитавшего его боспорского царя Перисада, апротив Диофанта составили заговор». Большинство современных исследователей считают, что именно понтийский стратег и был тем самым воспитанником. И тогда его назначение вести войну против скифов выглядит вполне обоснованным — личные связи с правящей верхушкой Боспора, прекрасное знание театра военных действий и понимание вражеской стратегии и тактики. Кандидат идеальный, лучше и не пожелаешь!

И буквально несколько слов о том, что представляли вооруженные силы Понтийского царства. Армия Митридата была классической армией эллинистического типа, где мирно уживались македонские традиции Александра Великого и местные восточные элементы. Основной ударной силой армии Митридата была фаланга, обученная и вооруженная по македонскому образцу. В вооружении воина сариссофора (фалангита) особых изменений не произошло: длинная пика — сарисса (от 3 до 5 м в длину), короткий меч ксифос, служивший исключительно как колющее оружие или изогнутый греческий копис, предназначенный для рубящих ударов. Из защитного вооружения воин носил шлем халкидского или фригийского типа, льняной панцирь, небольшой македонский щит. А вот мобильные и легковооруженные войска — лучники, пращники, метатели дротиков — формировались из местных элементов, часто из представителей горных племен. Они были очень сильны и в кавалерии, которая традиционно делилась на тяжелую и легкую, как во времена древних персидских царей. Вооруженные луками, дротиками и короткими копьями, легковооруженные всадники выполняли функции разведчиков, совершали рейды по вражеским тылам, а также занимались охраной коммуникаций. Тяжелая панцирная кавалерия, где воины и кони были защищены пластинчатыми доспехами, служила для того, чтобы проломить вражеский строй на направлении главного удара и развить успех. В кавалерии Митридата служило очень много выходцев из соседней Каппадокии, которые считались лучшими наездниками в Малой Азии, недаром Каппадокия переводится как «Страна прекрасных лошадей». И конечно же в состав царской армии входили подразделения боевых колесниц с косами, которые к этому времени уже считались анахронизмом, но что удивительно, Митридат так умело использовал этот устаревший род войск, что причинял противнику страшные потери. Осадной техникой, а также наведением переправ и строительством мостов ведали царские инженеры, используя все достижения эллинистической военной школы. Сам владыка Понта прекрасно понимал, что для того, чтобы армия была боеспособной, нужны хорошие военные специалисты, и нанимал таких по всему эллинскому миру, а когда представилась возможность, то пополнил их ряды и римскими перебежчиками. И не случайно со временем армия понтийского царя стала самой грозной военной силой в Анатолии и в течение очень длительного времени выдерживала противостояние с римской военной машиной — лучшей военной организацией своего времени.

* * *

А какие цели преследовал Митридат, когда посылал войско на север? Явно, что он хотел не только оказать помощь Херсонесу, но имел в этом свой личный интерес. Отчасти ответ на это мы находим у Страбона, который отметил, что «город этот (Херсонес) прежде был самостоятельным, но, подвергаясь разорению варварами, был вынужден выбрать себе покровителя в лице Митридата Евпатора; последний хотел стать во главе варваров, обитавших за перешейком вплоть до Борисфена и Адрия». Таким образом, мы видим, что царь хотел ни много ни мало как подчинения всей Тавриды, а соответственно и Скифии, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но скифские правители не могли пойти на то, чтобы признать себя данниками царя Понта, а потому вступили с ним в ожесточенную войну. И первый удар они нанесли по Херсонесу, рассчитывая захватить его до того, как прибудет помощь от Митридата. Скорее всего Скилур умер именно в момент начала боевых действий, а потому наступление на город возглавил его старший сын Палак, который и стал царем.

* * *

«Итак, Митридат… с радостью послал войско против Херсонеса и одновременно начал войну со скифами, не только со Скилуром, но также и с сыновьями последнего — Палаком и прочими (их, по словам Посидония, было 50, а по Аполлониду — 80)». Судя по всему, старый скифский царь был человеком любвеобильным и, наплодив такое количество сыновей, создал очень благодатную почву для дворцовых переворотов и государственных измен. А вот радость Митридата тоже вполне понятна, если исходить из той политической ситуации, которая сложилась на тот момент в Черноморском и Кавказском регионах. А ситуация была такова, что именно в этот момент царь Понта завершил завоевание Колхиды и его войска дислоцировались в Диоскуриаде (Сухум) — греческой колонии на Черноморском побережье Кавказа. Вот здесь на первый план и выходит личность Диофанта, который, видя интерес своего повелителя к Северному Причерноморью, начинает его всячески подогревать, что и засвидетельствовано «Почетным декретом»: «Диофант, сын Асклепиодора, синопеец, будучи нашим другом и благодетелем, а со стороны царя Митридата Евпатора пользуясь доверием и почетом не менее всякого другого, постоянно является виновником блага для каждого из нас, склоняя царя к прекраснейшим и славнейшим деяниям». А деяния эти были действительно великие и достопамятные.

* * *

Войска Диофанта спешно грузились на корабли. Полководец Митридата брал с собой только элитные подразделения — фалангу, отряды каппадокийских всадников, а также большое число мобильных и легковооруженных войск, чтобы на равных противостоять знаменитой легкой кавалерии скифов. Времени было в обрез, скифы свирепствовали в землях Херсонеса, штурмуя крепости и городки, и с каждым днем прорывались все ближе и ближе к самому городу. Все могло решиться очень быстро, но Диофант надеялся, что до его прибытия город устоит — а там он знает, как ему распорядиться наличными силами. Будучи воспитанником боспорского царя Перисада V, понтийский военачальник прекрасно знал, с чем и кем ему придется столкнуться на просторах Тавриды, имел четкое представление о будущем театре военных действий, а также о тех силах, на которые он сможет там рассчитывать. Когда корабли вышли в море и Диоскуриада осталась далеко позади, Диофант, стоя на покачивающейся палубе, продолжал просчитывать и прокручивать в уме все возможные варианты развития событий. Времени впереди было достаточно, и он надеялся продумать до мельчайших подробностей все детали предстоящей операции. И когда впереди появились берега Тавриды, полководец уже знал, как он будет претворять свой план в жизнь.

Понтийский флот, пройдя вдоль южного берега Таврики, развернулся и двинулся на север, оставляя с правой стороны Херсонес. В том, что его заметили скифы, Диофант не сомневался, а также он знал и то, что если высадится в Херсонесе, то окажется там заблокированным вместе с городским гарнизоном. И чтобы снять осаду, ему придется атаковать противника в лоб, а ему очень хотелось выманить скифов на себя и там уже дать правильное сражение. Решив двигаться вдоль побережья и перенести боевые действия в район Керкентиды, Диофант достигал сразу нескольких выгод — во-первых, в случае захвата города он получал прекрасную базу для развития наступления в глубь скифских владений, в частности создавал прямую угрозу Неаполю. Во-вторых, скифам пришлось бы снять осаду Херсонеса и перекрывать пути движения понтийской армии к их столице или же постараться запереть ее в самой Керкентиде. Ну а в-третьих, понтиец мог оставить в городе достаточно сильный гарнизон, который бы как дамоклов меч нависал над землями скифов, а с остальным войском на кораблях вернуться в Херсонес и выждать, как поведет себя противник. И был еще один вариант развития событий — царь Палак, оставив под Херсонесом небольшой отряд, мог с основными силами двигаться параллельно флоту Митридата и помешать высадке на берег. И вот тогда решающее сражение, к которому стремился Диофант, произошло бы гораздо раньше. Уроженец Синопы был уверен в своих силах и ждал встречи с врагом на поле боя — ему была нужна решительная победа в бою, после которой его армия должна была выйти на оперативный простор.

Но, похоже, так же думал и скифский царь Палак, который, осознав, куда движется флот Митридата и какие это может иметь последствия, оставил всю пехоту и часть кавалерии под стенами Херсонеса, а сам с тяжелой и легкой конницей ринулся к Керкентиде. И когда корабли Диофанта уже подходили к берегу, на берегу их ждало войско скифов во главе с царем. Флот двигался к побережью, и когда понтийские суда оказались на расстоянии полета стрелы, скифы натянули луки. Туча стрел посыпалась на вражеские корабли, многие летели, оставляя за собой шлейф из дыма, и моряки спешно убирали паруса, опасаясь пожара. Стрелы вонзались в палубу, поражали снующих по судам моряков, но корабли неумолимо приближались. Тяжелые пехотинцы укрывались за щитами, а лучники Диофанта повели ответную стрельбу, сбивая с коней вражеских стрелков, которые выезжали на конях прямо на мелководье. Когда передние корабли носами зарылись в прибрежный песок, с них на скифов обрушился град дротиков и копий — это вступила в бой легкая пехота понтийцев, и всадники, теряя людей и лошадей, отхлынули от берега. И тотчас с бортов посыпалась в море тяжелая пехота, стоя по пояс в воде, сариссофоры начали формировать боевой строй и, ощетинившись копьями, медленно продвигаться к берегу.

И тогда царь Палак принял решение — атаковать! Атаковать пехоту врага, пока строй фаланги еще не сформирован, пока не все неприятельские войска высадились с кораблей, пока есть шанс сбросить солдат Митридата обратно в море.

И с боевым кличем лавина скифских всадников, поднимая тучи брызг, ринулась в атаку на мелководье, где строились в боевой порядок понтийцы. Строй фалангитов сразу же ощетинился лесом пик, и вражеская кавалерия с разгону в него вломилась — сотни наездников повисли на понтийских копьях, пронзенные кони повалились в окровавленную воду. Закованные в доспехи скифские аристократы поражали заморских пришельцев ударами копий, а когда те ломались в гуще рукопашной, хватали боевые топоры и палицы и начинали яростно гвоздить по бронзовым понтийским шлемам. В некоторых местах скифам удалось потеснить врагов, и бой переместился к кораблям, но с палуб на конников полетели копья и дротики, и их яростный натиск остановился. Лучники Диофанта, стоя на палубах, возвышались над сражением и стрелами поражали вражеских всадников, внося смятение в их ряды. Новые корабли подходили к берегу, бойцы прыгали в воду и, вставая плечом к плечу, двигались вперед, присоединяясь к сражавшимся товарищам. Сариссофоры отчаянно били и кололи пиками вражеских коней и всадников, старались удержать строй, понимая, что если он рухнет, то все они так навсегда и останутся на этом залитом кровью побережье. И понтийцы устояли! Натиск скифов начал слабеть, то там, то здесь конь выносил из схватки одинокого всадника, тысячи тел людей и лошадей завалили прибрежную полосу, а сыпавшиеся с кораблей стрелы и дротики расстраивали ряды кавалерии Палака. А воины Митридата ощутили привкус победы и, почуяв, что дух врага надломлен, усилили натиск. Боевой клич понтийцев разносился по окрестностям, передние ряды их вышли на берег и наконец, полностью сомкнув строй, ударили по врагу. И скифы не выдержали — они стали разворачивать коней и обращаться в бегство, и это бегство не было притворным, потому что их армия потерпела самое настоящее поражение. Никто не преследовал побежденных врагов, понтийская кавалерия так и не успела выгрузиться с кораблей и принять участие в бою. Стратегия Диофанта восторжествовала над скифской доблестью, и военный разгром Скифского царства стал свершившимся фактом. Диофант стоял на берегу, окровавленное море плескалось у его ног, тысячи убитых и раненых лежали вдоль побережья, а полководец уже прикидывал, куда может отправиться разбитый противник и куда теперь ему нанести следующий удар. И по всему выходило, что для того, чтобы лишить Палака поддержки, надо нанести удар по племени тавров, а затем наведаться на Боспор.

* * *

О самих боевых действиях во время первого похода против скифов известно очень немного, все из того же «Почетного декрета». Из его текста следует, что Диофант, «будучи же приглашен им (Митридатом) и приняв на себя ведение войны со скифами, он, прибыв в наш город, отважно совершил со всем войском переправу на ту сторону; когда же скифский царь Палак внезапно напал на него с большим полчищем, он, поневоле приняв битву, обратил в бегство скифов, считавшихся непобедимыми, и таким образом сделал то, что царь Митридат Евпатор первый поставил над ними трофей; подчинив себе окрестных тавров и основав город на том месте, он отправился в Боспорские местности и, совершив в короткое время много важных подвигов, снова воротился в наши места и, взяв с собою граждан цветущего возраста, проник в середину Скифии. Когда же скифы сдали ему царские крепости Хабеи и Неаполь, вышло то, что почти все сделались подвластными царю Митридату Евпатору; за что благодарный народ почтил его приличными почестями, как освобожденный уже от владычества варваров». Ну вот, собственно, и все. Но из этого небольшого сообщения можно составить представление о дальнейшем ходе кампании, о том, как именно полководец Митридата завершил боевые действия.

Судя по всему, его поход против тавров был удачен, а основывая в тех краях город и оставляя там гарнизон, Диофант брал их за горло, удерживая от помощи соседям скифам. Сообщение о том, что город основал понтийский военачальник, косвенно подтверждает и сообщение Страбона: «Была еще какая-то крепость — Евпаторий, основанная Диофантом, когда он был полководцем Митридата. Это — мыс приблизительно в 15 стадиях от стены херсонесцев, образующий значительной величины залив, обращенный к городу. Над этим заливом расположен лиман, где есть соляная варница». Археологические материалы подтверждают, что это в районе современного городища Кара-Тобе, которое находится на западном побережье Крыма, между городами Евпатория и Саки. Правда, это расходится с сообщением декрета о том, что город был основан в землях тавров, поскольку тогда это было бы значительно южнее.

А вот поход на Боспор был скорее дипломатической миссией с демонстрацией вооруженной силы, чем обыкновенным военным рейдом. Очевидно, Диофант хотел удержать правящие круги этой страны от необдуманных решений, к тому же в его пользу говорил и недавний разгром скифов, а также хорошие личные отношения с царем Перисадом V. Понтиец был не только великолепным стратегом, но и отличным дипломатом, а потому его миссия удалась блестяще, и правящая верхушка Боспора не стала вмешиваться в вооруженный конфликт. А затем было триумфальное возвращение в Херсонес, пополнение армии за счет местного гражданского ополчения и поход в глубь Скифского царства. И здесь ему тоже сопутствовал успех, царь Палак, очевидно, ушел на север, в район Борисфена (Днепра), а оставшись без защиты, города Хабеи и Неаполь открыли ворота перед армией Митридата. Диофанту блестяще удался его блицкриг, в течение короткого времени превосходящие силы противника были разгромлены, сам он изгнан из Тавриды, города его сдались без боя, а Херсонес свободен от осады. Подобные действия должны были произвести ошеломительное впечатление на причерноморских эллинов, наглядно показать им, чья теперь сила. Подчинение Тавриды царю Митридату становилось реальностью, и Диофант, оставив гарнизон в Херсонесе, с армией отправился за море, к своему повелителю. Но тогда никто и предположить не мог, что все его блестящие успехи окажутся временными, а сам он очень скоро вернется.

* * *

Царь Палак был не из тех людей, которые опускают руки при первой же неудаче, наоборот, он умел делать выводы из своих ошибок, а потом стремился их исправить и больше не повторять. Он был не менее талантливым правителем, чем его отец, грамотным военачальником, просто та сила, с которой он столкнулся, в тот момент была неодолима. Сразившись в открытом бою с регулярными подразделениями армии Понта, скифский царь пришел к выводу, что его собственных сил явно недостаточно для борьбы с войсками Митридата. Он прекрасно видел все недостатки скифской военной организации, но в данный момент ничего с этим поделать не мог и потому пошел другим путем — он решил найти себе такого союзника, с помощью которого он мог бы переломить ситуацию в свою пользу. Но такого союзника еще надо было найти. После успеха миссии Диофанта Боспор отпадал из числа возможных противников Митридата, а потому Палак направил свои усилия в другом направлении. Как это ни покажется парадоксальным, но ему удалось практически невозможное — он заключил союз со смертельными врагами скифов — сарматами. Царь роксоланов Тасий посчитал возможным оказать вооруженную поддержку своим недавним врагам, судя по всему, его больше устраивало соседство со скифами, чем с Черноморской державой Митридата. Это был огромный дипломатический успех Палака, и теперь всю свою энергию царь направил на освобождение своей страны от иноземной зависимости. И как только поздней осенью 111 г. до н. э. Диофант погрузил свое войско на корабли и отплыл в Понт, огромное объединенное войско скифов и роксоланов вторглось в Тавриду. И сразу ситуация для эллинов изменилась в худшую сторону, союзники захватывали одну за другой их крепости, и в итоге все скифские города, которые подчинил понтийский стратег, включая и Неаполь, были освобождены. Но Палак понимал, что времени у него очень мало — в лучшем случае до весны, когда откроется навигация по Понту Эвксинскому, поскольку плавание зимой было очень опасно, и в это время года в море никто не выходит. И потому Палак не медлил — как только закончилось освобождение его земель, он собрал все силы в кулак и повел свое огромное войско на Херсонес, чтобы раз и навсегда покончить с ненавистным врагом.

Но и граждане Херсонеса не собирались сдаваться и решили биться насмерть, а заодно снова послали к Митридату за помощью, хотя шансы получить ее до весны были равны нулю. Город начали активно готовить к обороне, а часть солдат понтийского гарнизона, оставленного Диофантом, перешла на противоположную сторону бухты и заняла гавань Ктенунт, перегородив стеной перешеек, который соединял ее с Тавридой. Таким образом, через бухту, прямо напротив Херсонеса был создан еще один опорный пункт защитников, оборона которого имела в дальнейшем решающее значение. «Здесь была также гавань Ктенунт. Осажденные воины царя, чтобы удержаться, разместили на упомянутом мысе сторожевое охранение; они укрепили это место и засыпали вход в залив до города, так что можно было легко пройти туда сухим путем, и из двух получился некоторым образом один город. С этого времени им стало легче отражать скифов» (Страбон). Споры о том, где же находился этот Ктенунт, ведутся и по сей день, но к единому мнению исследователи так и не пришли. А. Л. Бертье-Делагард считал, что Ктенунтом называлось в античности «все северное побережье Гераклейского полуострова от Херсонесского маяка до Инкермана». По мнению же В. А. Анохина, Ктенунт находился на мысу напротив современной Графской пристани, которая разделяет Севастопольскую бухту на Северную и Южную. И едва успели закончить все приготовления, как под стенами города появилась огромная армия скифов и роксолан, ведомая двумя царями, — битва за Херсонес началась.

* * *

Солдаты понтийского гарнизона стояли на сложенной из камней стене, которая отделяла Ктенунт от остальной Тавриды, и смотрели на приближающееся к ним войско скифов и роксоланов. Тысячи пеших и конных лучников темной волной катились к стене, в надежде засыпать противника стрелами, а потом в едином натиске перевалить через укрепления и захватить гавань. Приблизившись на расстояние выстрела, они натянули луки, и дождь стрел обрушился на головы защитников. Но понтийцы были готовы к такому повороту событий, они укрывались за большими плетеными навесами, которые специально заготовили на такой случай, и стрелы врагов практически не причиняли им урона. В ответ в скифов полетели метательные снаряды со стороны укреплений, и многие стрелки, защищенные лишь кожаными доспехами, повалились на холодную землю Тавриды. Но ливень стрел атакующих не ослабевал ни на минуту, и под его прикрытием пошла в атаку скифская пехота — прикрывшись щитами, они тащили с собой лестницы и веревки с крюками, надеясь быстро вскарабкаться на стену и скинуть с нее понтийцев. Но у самой стены путь им преградил глубокий ров, и степняки попрыгали в него, приставили лестницы, забросили крюки и, как муравьи, полезли наверх. Но из-за рва лестницы не доставали до гребня, натиск скифов остановился, и воины Митридата забросали их заготовленными камнями, а веревки обрубили мечами. Теряя людей, степняки отхлынули от рва и бросились назад, под защиту лучников. А многие понтийские солдаты, отразив приступ, спустились со стены и начали собирать скифские стрелы, которыми в огромном количестве была утыкана земля.

Но эта атака была лишь началом, и тысячи воинов Палака и Тасия разбрелись по окрестностям, собирая солому, камыш, рубя попадавшиеся деревья, словом, собирая все, чем можно было бы завалить ров. Работа кипела всю ночь, а наутро скифы и роксоланы снова изготовились к бою — вперед выдвинулись лучники, за ними воины со связками камыша и бревнами, а дальше отряды пехоты, которым предстояло идти на штурм. Снова на защитников посыпались тысячи стрел, и масса воинов ринулась вперед — заваливать ров. Понтийские лучники, стоя на стене, посылали в ряды врагов стрелу за стрелой, горцы метали в скифов дротики и короткие копья, но ничто не могло остановить атакующих — постепенно ров заполнялся и вскоре был засыпан полностью. И сразу же лавина нападавших с боевым кличем хлынула вперед — взметнулись и зацепились за камни крюки на веревках, десятки лестниц были приставлены к стене и по ним стали стремительно карабкаться кочевники. Бой закипел сразу по всей линии обороны — тяжеловооруженные понтийцы, держа сариссы обеими руками, кололи лезших по лестницам скифов, сбрасывали их ударами коротких гоплитских копий, валили на головы тяжелые камни, которые заранее снесли на стены. Там, где нападавшим удавалось вскарабкаться на гребень, их рубили кривыми кописами, резали короткими мечами и сталкивали вниз. У понтийских ветеранов было перед скифами огромное преимущество — во-первых, они имели опыт подобных рукопашных схваток, а во-вторых, их надежно защищало тяжелое вооружение. И это не могло не сказаться на общем итоге боя — не выдержав бойни на стене, скифская пехота начала отступление, затем хлынула в ров и обратилась в бегство, оставив на стенах и у их подножия сотни погибших товарищей. Видя, что приступ не удался, царь Палак велел трубить отступление, и войска союзников стали покидать поле боя. А когда стемнело, чернота ночи озарилась громадным пожаром — бросая со стены в ров пылающие факелы и головни от костров, понтийцы подожгли дерево и солому, заставив врага весь следующий день провести на восстановительных работах. И теперь каждую ночь воины Митридата жгли все, что за день создавали скифы, — борьба за ров приняла затяжной характер, а накал борьбы нарастал с каждым днем. Пока еще волны завоевателей расшибались о стены Херсонеса и Ктенунта, но как долго херсонеситы и понтийцы продержаться, не мог предсказать никто — слишком грозную силу из приднепровских степей привел с собой скифский царь Палак.

* * *

Херсонес изнемогал под натиском степных полчищ, но сражался, хотя многие граждане понимали, что до весны вряд ли город сумеет продержаться. Приступ следовал за приступом, атака за атакой, ряды защитников редели, а измотанные яростной осадой херсонеситы продолжали с городских стен и башен отражать врага. Зимнее море штормило, свинцовые волны разбивались о прибрежные скалы, и Херсонес был изолирован от всего внешнего мира — с суши огромным вражеским войском, с моря — ветрами и бурями. И потому дозорные не поверили собственным глазам, когда увидели подходившие к гавани понтийские корабли. Это был Диофант — стратег, выполняя волю своего повелителя, снова погрузил войска на суда, а затем, невзирая на смертельную опасность, бури и ветры, пересек Понт Эвксинский и прибыл в осажденный город.

План полководца на этот раз был другой — он решил не действовать, как в прошлый раз, вдоль побережья, а вступив в город, продемонстрировать осаждавшим всю бессмысленность их попыток взять Херсонес. Он рассчитывал, что союзники снимут осаду и уйдут, а у него появится возможность маневра. Что, собственно, и произошло, ибо Палак и Тасий, видя прибывшие корабли и войска Митридата, прекрасно поняли, что Херсонес теперь для них недоступен, а потому свернули лагерь и ушли в сторону Неаполя. Диофант этим моментально воспользовался и, присоединив к своим войскам отряд херсонеситов, выступил в поход на скифские города, но все пошло не так, как запланировал понтийский военачальник.

Погода резко испортилась, ударили холода, с хмурого серого неба повалил снег, резкие порывы ветра швыряли в лицо мелкую ледяную крошку. Армия Диофанта с трудом пробиралась по голой степи, воины окоченевшими пальцами сжимали оружие, и конца этому походу не было видно. Пронизывающий ветер смолк так же внезапно, как и налетел, и лишь топот тысяч ног да лязг оружия теперь нарушали тишину в степи. Внезапно послышался далекий и грозный гул, который все приближался и становился громче и громче. Стратег сразу понял, что это такое, и велел пехоте строиться в квадрат, немногочисленную кавалерию поместить внутрь строя, а стрелков и мобильные войска рассредоточить вдоль шеренг. И едва успели закончить построение, как появились скифы и роксоланы — тысячи стрел обрушились на понтийские ряды, тысячи дротиков полетели в густые шеренги воинов Митридата. Вокруг понтийского каре закружился смертельный хоровод наездников, которые на полном скаку посылали стрелу за стрелой в укрывшихся за щитами воинов Диофанта, а сами все больше сужали круги. Упали на снег первые убитые и раненые, пехотинцы теснее сдвигали щиты, а понтийские лучники открыли ответную стрельбу. Метатели дротиков, набранные из горных племен, точными бросками сбивали с коней проносившихся мимо степняков, а пращники обрушивали на вражеских всадников град камней. Но бой складывался явно не в пользу понтийцев — убитых становилось все больше и больше, а количество раненых росло с катастрофической быстротой. Щиты тяжелых пехотинцев Понта были утыканы десятками стрел, они летели в лицо, падали сверху, и казалось, что спасения от них не будет. И самое главное, положение складывалось абсолютно безвыходное — Диофант осознавал, что оставаться на месте смерти подобно, но еще хуже будет продолжить наступление или же начать отход. Потому что если он дальше поведет свое войско в боевых порядках, построенное квадратом, то путь займет так много времени, что всех его солдат просто-напросто перестреляют вместе со стратегом. Если же понтийцы перестроятся и будут отступать в походном строю, то атака скифской и сарматской тяжелой кавалерии последует незамедлительно, и тогда итог боя предсказать будет нетрудно. Что бы сейчас Диофант ни предпринял, результат был бы один и тот же — поражение, и потому полководцу только и оставалось, что наблюдать, как его воины, один за другим падают на истоптанный и окровавленный снег. Царь Палак прихватил понтийского стратега, словно кота за хвост, и сколько бы тот ни крутился, пытаясь вырваться из смертельного кольца, все его попытки были обречены на неудачу.

Но счастье не покинуло Диофанта — стихший было ветер снова начал крепчать, задувать резкими порывами, и скифские стрелы стало сносить в сторону. Хоть искусные лучники и стали делать поправку на ветер, но стрелы уже летели не с прежней точностью, а поваливший снег и вовсе сделал стрельбу невозможной. Боевые рога скифов и роксолан ревели, трубя отход, и огромная масса всадников развернула коней и стала уходить с поля боя, быстро исчезая за снежной пеленой. Снег валил все гуще и гуще, порывы ветра сбивали с ног, и понтийский стратег решил воспользоваться неожиданным подарком судьбы — спешно покинуть поле сражения и со всей возможной скоростью двинуться назад к Херсонесу. Армия Митридата, пользуясь непогодой, изо всех сил спешила назад, и Диофант надеялся, что судьба будет к нему благосклонна, а снежная буря будет бушевать до тех пор, пока его израненные, измученные и обмороженные войска не укроются за стенами Херсонеса. Он прекрасно понимал, что находился на грани поражения и лишь чудо спасло его в этот раз от позора и смерти. Больше подобной ошибки не повторится, и когда еле стоящие на ногах понтийцы проходили в городские ворота Херсонеса, в голове стратега созрел уже новый план.

* * *

После возвращения в Херсонес Диофант решил действовать так же, как и во время предыдущей кампании — нанести удар по западному побережью Тавриды. Он решил снова растянуть вражеские силы, чтобы Палак не смог определить направление главного удара, а затем неожиданно атаковать. Поэтому, дав войску небольшой отдых, стратег повел свою армию на северо-запад, чтобы там нанести врагу неожиданный удар. И вот здесь возникает закономерный вопрос: а как войска Диофанта оказались в районе Керкентиды? Из текста декрета следует, что понтийский полководец просто развернул войска и пошел в приморские местности, но тогда почему его на марше не атаковали войска скифов и роксоланов? Ведь момент был благоприятнейший, но ничего подобного мы не видим. С другой стороны, если исходить из того, что испортилась погода, то марш на Керкентиду был бы более длительный, чем до Неаполя, до которого войска Диофанта так и не дошли, и чтобы уйти от скифов, им надо было идти на Херсонес и там укрыться, а не блуждать по просторам Тавриды. Конечно, и морской путь представлял серьезную опасность в зимнее время, но понтийская армия только что пересекла Понт Эвксинский, а до Керкентиды было морем рукой подать, и вряд ли подобное расстояние могло испугать стратега. Ведь достаточно просто пересечь Калами́тский залив, чтобы неожиданно оказаться под стенами Керкентиды, где армию Понта явно не ожидают. На мой взгляд, Диофант так и поступил, чтобы избежать опасностей перехода по суше и возможного столкновения с объединенным скифо-роксоланским войском.

В пользу того, что скорее всего армия Митридата быстро переправилась через залив, говорит и то, что Керкентида, где стоял скифский гарнизон, была взята быстро и без осады, о чем и сообщил декрет. Там сказано, что Диофант «овладел Керкинитидой и Стенами и приступил к осаде жителей Прекрасного порта» (Калоса Лимена). О том, что этот городок был захвачен войсками понтийского царя чуть позже, свидетельствует надпись на фрагменте мраморной плиты конца II в. до н. э., которую нашли в 1898 г. Текст очень поврежден, но из него можно понять, что отряд гражданского ополчения херсонеситов, находившийся в армии Диофанта, освободил Калос Лимен от скифов и вернул ее Херсонесу. Успехи, которых достиг стратег на северо-западе Тавриды, были снова впечатляющи, но имели и обратную сторону — оставляя в захваченных городах гарнизоны, он неизбежно ослаблял свою армию накануне генерального сражения. Очевидно, это и имел в виду автор декрета, когда сообщил, что «Палак, полагая, что время ему благоприятствует, собрал всех своих». Царь скифов вполне справедливо рассудил, что надо использовать тот момент, когда вражеское войско ослаблено, а его, наоборот, превосходит противника в несколько раз, боевой дух скифских воинов необычайно высок, а главное, вместе с ними идет в бой грозная сарматская конница. Поэтому и царь скифов, и царь роксолан решили дать противнику генеральное сражение, где все преимущества были на их стороне. Страбон определяет численность армии Диофанта в 6000 бойцов, на мой взгляд, это вполне реальная цифра, а вот с войсками союзных царей все гораздо сложнее. Географ указывает, что только роксоланов, не считая скифов, было 50 000, но эта цифра мне представляется завышенной — иначе, обладая таким громадным численным перевесом, они не стали бы вступать в ближний бой, а отступили и просто перестреляли бы понтийцев из луков на марше. Но все равно численный перевес у Палака был, и был он достаточно велик. Однако все случилось не так, как рассчитывал скифский царь, и виной тому оказался только один человек — стратег царя Митридата Диофант, сын Асклепиодора.

* * *

О самом сражении и его ходе неизвестно почти ничего — несколько строк из декрета и абзац в «Географии» Страбона — и это все! Вот что нам сообщает декрет: «…когда Диофант сделал разумную диспозицию, воспоследовала для царя Митридата Евпатора победа славная и достопамятная на все времена: ибо из пехоты почти никто не спасся, а из всадников ускользнули лишь немногие». Страбон тоже немногословен: «Однако любая варварская народность и толпа легковооруженных людей бессильны перед правильно построенной и хорошо вооруженной фалангой». Какие же выводы можно сделать из имеющихся сведений? Самым главным будет то, что, судя по всему, понтийский стратег дал бой в том месте, где союзники не смогли развернуть своих конных лучников, а все свели к лобовой атаке кавалерии по фронту, а строй фаланги для ее отражения подходил идеально. Там, где Диофант дал сражение, они, очевидно, были вынуждены сначала послать в бой пехоту, а когда та потерпела неудачу, то и всю кавалерию, что и привело к таким страшным потерям. Только в лобовой атаке на строй сариссофоров можно было положить всю свою прекрасную конницу, а уж про скифских и роксоланских пехотинцев и говорить нечего — не им сражаться с понтийскими ветеранами. Недаром Страбон так выделил роль фаланги в победе — судя по всему, она действительно была ключевой. Да и Палак с Тасием не были людьми некомпетентными в военном деле, и если погнали своих наездников на ощетинившийся копьями строй, то явно неспроста, а скорее всего потому, что у них не было другого выхода. А это значит, что каким-то образом военачальник Митридата навязал им свою волю и заставил действовать по своей указке. Почему, как и где это произошло, мы никогда не узнаем, а можем лишь констатировать итоги — Скифское царство потерпело окончательное и сокрушительное военное поражение и оказалось в политической зависимости от царя Митридата. Скорее всего Палак вместе с Тасием бежали на север, к Борисфену, и царь скифов был вынужден там оставаться, не имея больше возможности появиться на территории Тавриды. О том, что братья царя подхватили знамя борьбы с врагом, у нас нет известий, они явно начали постепенно сдаваться на милость победителя. А что касается Диофанта, то свои войска он расположил на зимовку в северо-западном регионе, не опасаясь появления врага, который теперь был окончательно разгромлен и сломлен — а потому наступление на скифские земли полководец отложил до весны. И как только она наступила, понтийский стратег повел своих ветеранов на Хабеи и Неаполь, которые снова открыли ему ворота и сдались без боя. Во главе скифского государства, очевидно, был поставлен один из многочисленных братьев Палака, а само оно оказалось в вассальной зависимости от Понта.

В подобной зависимости оказался и Херсонес, который также был вынужден платить дань Митридату, о чем есть интересное сообщение у Страбона: «Кроме гористой приморской области, простирающейся до Феодосии, весь остальной Херсонес представляет равнину и плодороден, особенно богат он хлебом. Во всяком случае, поле, вспаханное первым попавшимся лемехом, приносит урожай в 30 мер. Жители этой страны вместе с азиатскими областями около Синдики выплачивали в качестве дани Митридату 180 000 медимнов и 200 талантов серебра. И в прежние времена отсюда доставлялся хлеб греками, так же как вывозилась соленая рыба из рыбных промыслов озера». За довольно короткий срок планы Митридата относительно Херсонеса и Скифского царства были осуществлены, и казалось, что ничто теперь не помешает установлению его власти во всей Тавриде. Но скифы пошли другим путем и решили взять реванш там, где их никто не ожидал — на Боспоре.

Борьба за Боспор

Последней трагической страницей сопротивления скифов агрессии Понта стала борьба за Боспорское царство — начавшись как государственный переворот, она вскоре приняла грандиозные масштабы самой настоящей войны. Грохот битв сотрясал Тавриду, тысячи людей гибли на залитых кровью полях сражений, вновь Диофант вел в бой свои непобедимые фаланги, а скифы все не хотели покоряться воле Митридата. Лишь громадной ценой напряжения всех своих сил, подкреплениям из Понта и помощи из Херсонеса царский стратег вновь одержал победу. Но обо всем по порядку.

Интерес к Боспорскому царству Митридат испытывал давно, он пристально следил за тем, как складывается не только его внешняя, но и внутренняя политика. Само государство находилось в состоянии глубочайшего кризиса и не могло разрешить стоящих перед ним как внутренних, так и внешних проблем. Натиск скифов на границы становился все сильнее, и чтобы предотвратить открытое вторжение, боспорские цари откупались от них данью. Это четко зафиксировал Страбон, когда писал о причинах, которые привели к социальному взрыву на Боспоре: «Последний тиран также назывался Парисадом; он был не в силах противиться варварам, которые требовали большей прежнего дани, и поэтому передал свою власть Митридату Евпатору».

Ярким примером того, до чего дошло Боспорское царство, служит то, что правящие круги Пантикапея не только были не в состоянии вести борьбу с пиратством, которое процветало вдоль всего Черноморского побережья Кавказа и наносило громадный убыток торговле, — они открыто вступали в сговор с морскими разбойниками. Племена ахейцев, зигов и гениохов, раньше населявшие побережье к югу от современной Анапы, на своих небольших легких судах, которые назывались «камары», совершали грабительские рейды вдоль всего побережья, грабя не только купеческие суда, но и приморские районы. «Снаряжая флотилии таких «камар» и нападая то на купеческие корабли, то даже на какую-нибудь страну или город, они господствовали на море. Иногда им помогают даже жители Боспора, предоставляя свои корабельные стоянки, рынок для сбыта добычи» (Страбон). Понятно, что не простые люди предоставляли им все эти услуги, налицо заинтересованность правящих кругов страны в получении выгоды от этого сотрудничества, которое, судя по всему, приносило больше доходов, чем развитие собственной торговли. Довольно красноречивый эпизод, который прекрасно характеризует то, насколько же прогнила вся система управления страной. И требовалась внушительная встряска, чтобы серьезно обновить ее.

Неспокойно было и внутри государства. Зависимое сельское население, состоявшее преимущественно из скифов, страдало от многочисленных налогов и поборов, которыми его обложили власть имущие. Но и в высших кругах столицы Пантикапея не наблюдалось единства — видя неспособность последнего представителя династии Спартокидов царя Перисада V разрешить сложнейшую ситуацию, в которой оказалось Боспорское царство, определенные правящие круги, представлявшие скифскую аристократию, стали выступать за смену власти в стране. О немедленном перевороте речи не было, но дело в том, что царь Перисад не имел наследника, а потому вполне естественно возникал вопрос: а кто будет править после него? И судя по всему, наиболее влиятельные представители знатных скифов, заручившись поддержкой определенной части боспорского общества, решили выдвинуть из своих рядов претендента на трон. В случае успеха этого плана достигалась явная выгода как для Боспора, так и для Скифского царства, и вполне возможно, что ход исторический событий пошел бы в другом направлении. Для Боспора это было уже хорошо тем, что от власти отстранялась вся прогнившая правящая элита, и приход здоровых сил мог кардинально изменить ситуацию в стране. Опираясь на союз с дружественным Скифским царством, боспорские скифы могли использовать его военные возможности для установления своей власти в стране и исходя из этого попытаться изменить как политическую, так и экономическую ситуацию в лучшую сторону. А что касается скифских правителей Неаполя, то союз с Боспором, где к власти пришли бы их соотечественники, представлял для них огромную стратегическую выгоду — опираясь на его ресурсы, как экономические, так и военные, и имея надежный тыл, они могли бы проводить более активную внешнюю политику, как на западе, так и на севере. И вот тогда дни Херсонеса были бы сочтены.

Но была и другая группа среди правящей элиты, и она носилась с идеей совершенно другого толка — передать власть в стране могущественному правителю, который бы своими силами решил все местные боспорские проблемы. И таким правителем им виделся Митридат VI Евпатор, царь Понта. Надо ли говорить о том, что и царь очень одобрял подобную инициативу и всячески поощрял ее проповедников. Таким образом, на территории Боспора столкнулись два совершенно противоположных взгляда на дальнейшую судьбу страны, и в ближайшее время должно было решиться — каким именно путем она пойдет дальше?

* * *

Война Скифского царства с Херсонесом разразилась значительно раньше, чем к власти на Боспоре пришли местные скифы. Молниеносный разгром царя Палака в первом же крупном сражении, марш Диофанта на Неаполь и падение скифской столицы продемонстрировали всему миру мощь армии Митридата. Но Диофант, как никто другой, знал ситуацию в регионе и потому после своих впечатляющих успехов сразу отправился на Боспор, где ему надо было решить две важные задачи. Во-первых, не допустить того, чтобы боспорское правительство, которое находилось в дружественных отношениях со скифами Палака, ввязалось в военный конфликт, а во-вторых, прозондировать почву по поводу передачи власти Перисадом Митридату. Визит понтийского стратега прошел успешно — очевидно, он получил гарантии невмешательства в войну, а также достиг предварительной договоренности с боспорским царем о том, когда и как Боспор отойдет под власть понтийского царя. Решив все эти вопросы, Диофант отбыл в Понт, но тут вновь грянула война со скифами, Палак начал наступление на Херсонес, и армия Диофанта вновь оказалась в Тавриде. Пока на западе полуострова гремели жестокие сражения и бушевало пламя войны, на Боспоре царила тревожная тишина, но она была очень обманчива. И когда разгром Скифского царства стал свершившимся фактом, а само оно оказалось в полной зависимости от Понта, настала очередь боспорских скифов ощутить на своей шее ярмо Митридата.

И потому нет ничего удивительного в том, что после своих громких побед понтийский стратег прямиком отправился на Боспор устраивать дела своего повелителя. О том, чем там занимался полководец, нам поведала сухая строка из того же декрета: «Отправившись в Боспорские местности, он устроил тамошние дела прекрасно и полезно для царя Митридата Евпатора». Смысл этого сообщения может быть только один — Диофант решил положительно вопрос о добровольной передаче власти над Боспором Перисадом V Митридату VI Евпатору. Если же исходить из того, что стратег действительно был воспитанником последнего боспорского царя, то ничего удивительного в том, что он добился успеха, нет. Диофант прекрасно разбирался во всех хитросплетениях дворцовой политики, лично знал многих из правящей элиты, а потому должен был действовать энергично и уверенно. Когда смена власти в стране стала свершившимся фактом, стратег посчитал, что может расслабиться и отдохнуть в гостеприимном Пантикапее от ратных и дипломатических трудов. И только он предался удовольствиям и наслаждениям, как на Боспоре полыхнуло так, что зарево этого пожара увидели даже в далеком Понте.

* * *

Вот что сообщает о дальнейших событиях небезызвестный декрет: «Когда же скифы с Савмаком во главе подняли восстание и убили воспитавшего его (Диофанта) боспорского царя Перисада, а против Диофанта составили заговор, он, избежав опасности, сел на отправленный за ним гражданами корабль». Какие же выводы можно сделать из этого сообщения? Прежде всего, что сельское и городское население, а также часть армейской верхушки и скифские аристократы отказались признавать владычество Митридата и подняли против него восстание. То, что горожане сочувствовали перевороту, подтверждается тем, что такие крупнейшие города, как Пантикапей и Феодосия, были захвачены повстанцами без особого труда. Да и армия не стала оказывать решительного сопротивления, а предпочла перейти на сторону победителя. Убийство же Перисада делало бессмысленными все прежние договоренности между ним и понтийским царем, и в итоге на троне оказался человек, выдвинутый боспорскими скифами. Судя по всему, Савмак, ставший царем, был личностью в Тавриде известной и явно принадлежал к тем скифским кругам, которые занимали на Боспоре высокое положение, — тот, кто составлял декрет в честь Диофанта, не стал даже указывать, кто он такой, из чего следует, что это было известно всем. Но вот что странно — расправившись с Перисадом, восставшие не тронули Диофанта, и лишь потом, как указано в надписи, «против Диофанта составили заговор». Это может свидетельствовать о том, что, возможно, они не хотели обострять отношений с Митридатом и пытались решить дело миром. Но не получилось, вот и пришлось составлять против понтийского стратега заговор, а проще говоря, планировать его убийство. И оборвался бы жизненный путь победителя скифов в Пантикапее, но выручили херсонеситы — прислали корабль, на котором полководец и удрал в Херсонес. Забавно, но сам факт бегства на этом корабле говорит о том, что ни одно судно из Пантикапея не решилось принять на свой борт Диофанта, что свидетельствует об установлении сильной власти в стране.

А Савмак, судя по всему, за дело взялся очень серьезно и начал перетряхивать весь обветшалый государственный организм, наводя твердой рукой везде порядок. Началась даже чеканка новой монеты, где по приказу новоявленного царя, была изображена голова Гелиоса, что само по себе очень интересно. Дело в том, что в 133 г. до н. э. в Малой Азии, на территории бывшего Пергамского царства вспыхнуло восстание против римской оккупации страны. Во главе восставших встал внебрачный сын царя Эвмена II Аристоник, который и возглавил борьбу своего народа против западной агрессии. После того как Аристоник потерпел неудачу в морском бою, «он бежал из Смирны, скрылся на материке, где поспешно собрал толпу бедных людей и призванных к свободе рабов; назвал он их Гелиополитами (гражданами солнечного государства)». Мечта о свободном солнечном царстве, где все равны, находила широкое распространение, как среди рабов, так и среди низших слоев общества, а потому движение Аристоника получило мощнейшую поддержку. И хотя после нескольких лет жестоких боев восстание было подавлено, а сам Аристоник погиб, идеи повстанцев могли получить широкое распространение и дойти до Боспора. Косвенным подтверждением этому может служить то, что, захватив власть, восставшие стали изображать Савмака в образе Гелиоса — бога солнца. Ведь в восстании участвовали не только скифы, но, судя по всему, и довольно значительные массы рабов, что не могло не отразиться на идеологии движения. А то, что движение действительно было массовым, отметил В. Ф. Гайдукевич в своей работе «Боспорское царство»: «Во всяком случае, в тексте декрета государственный переворот на Боспоре представлен как результат восстания скифов, объединившихся вокруг Савмака, а не как заговор Савмака, привлекшего скифов для достижения своей личной цели». Убийство Перисада и смена власти в стране были ответной реакцией широких слоев общества на попытку установления иноземного господства, а потому перед Митридатом, который не хотел мириться с таким положением вещей, замаячил страшный призрак народной войны.

* * *

Ни к одной из своих кампаний в Тавриде Диофант не готовился так тщательно, как к Боспорской. Всю зиму он готовил своих ветеранов, призвал под знамена гражданское ополчение Херсонеса, а также затребовал подкрепление из Понта. Стратег отдавал себе отчет в том, что все его прошлые победы не будут стоить ровным счетом ничего, если на востоке Тавриды будет существовать мощное царство, во главе которого будут стоять боспорские скифы. Предстоящая схватка должна стать решающей, и именно в ней должно было решиться, быть Митридату хозяином Северного Причерноморья или нет. Дело осложнялось тем, что на стороне Савмака были регулярные воинские части, служившие еще Перисаду, а не только массы необученных крестьян и рабов — а потому борьба должна была быть очень упорной.

План стратега как всегда был прост, дерзок и подразумевал наступательные действия, но главной его особенностью было то, что Диофант вновь действовал по шаблону, и при желании его намерения можно было легко разгадать. Как и в войне с Палаком, когда понтийская армия сразу атаковала Керкентиду, главный удар он наносил на второстепенном направлении, на Феодосию. Ударом по ней он сразу же получал отличный плацдарм и базу для дальнейшего наступления на главный очаг восстания — Пантикапей, и в случае неудачи мог туда и отступить. Херсонес был далеко, а вести наступательную кампанию против боспорских скифов, можно было, лишь имея надежный тыл — и таким тылом, по мнению Диофанта, должна была стать Феодосия. Таким образом, захват этого города был ключом к успеху, но, как уже отмечалось, стратег действовал по шаблону, и главной бедой новых правителей Боспора стало то, что они не смогли вовремя просчитать его замысел. А когда все поняли, то было уже поздно.

* * *

Ранней весной армия Диофанта погрузилась в Херсонесе на корабли и взяла курс на восток — в сторону Боспора. Полководец и здесь остался верен себе, предпочитая передвижение по морю движению по суше, обоснованно надеясь на эффект внезапности. И расчеты стратега оправдались, нападение на Феодосию было настолько неожиданным, что организованного сопротивления не получилось. Отряды понтийцев растекались по городу, занимали ключевые пункты и городские стены, всех кто оказывал сопротивление, убивали на месте, а остальных сгоняли на городскую площадь. Там Диофант объявил, что город отныне принадлежит царю Митридату и все действия против его солдат будут караться как государственная измена. После этого, оставив в городе гарнизон, Диофант повел свою армию на Пантикапей, рассчитывая, что где-то в пути произойдет решительная битва с врагом. Но надеждам полководца было сбыться не суждено, Савмак, помня о том, что войска Палака были наголову разгромлены в полевых сражениях, решил пойти по другому пути и дать бой врагу, опираясь на мощные укрепления Пантикапея. И вообще, складывается такая картина, что вторжение понтийских войск застало скифскую правящую верхушку врасплох, они не только проспали атаку на Феодосию, но и не были в этот момент полностью готовы к войне. Возможно, не ожидая такой прыти от Диофанта и столь быстрого начала боевых действий, Савмак просто не смог собрать в один кулак все те силы, которыми располагал Боспор. А возможно, что часть боспорских войск просто находилась на западных рубежах страны, занимая укрепленные позиции и ожидая похода понтийского стратега со стороны Херсонеса по суше. Но как бы то ни было, стратегический просчет повстанцев был налицо, и теперь наступила расплата.

О самом ходе боевых действий практически ничего не известно, лишь абзац из декрета да строка в «Географии». Страбон сообщает о самой кампании очень кратко: «В то же самое время Митридату удалось всех их подчинить силой и стать владыкой Боспора». А вот текст декрета — речь идет о действиях Диофанта после бегства из Пантикапея: «…и, прибыв к нам и упросив граждан, а также имея ревностное содействие со стороны пославшего его царя Митридата Евпатора, в начале весны явился с сухопутным и морским войском, а кроме того, взял и отборных из граждан на трех судах и, отправившись из нашего города, взял Феодосию и Пантикапей, виновников восстания наказал, а Савмака, убийцу царя Перисада, захватив в свои руки, выслал в царство Митридата и таким образом восстановил власть царя Митридата Евпатора». В том, что битва за Пантикапей была страшной и жестокой, сомневаться не приходится, к этому располагало и сосредоточение в городе крупных воинских контингентов повстанцев, а также само природное расположение города. «Пантикапей представляет собой холм, населенный со всех сторон в окружности на 20 стадий. На восточной стороне города находятся гавань и верфи приблизительно на 30 кораблей; есть там и акрополь» (Страбон). Таким образом, ветеранам Диофанта пришлось не только карабкаться на возвышенность под градом сыпавшихся на них метательных снарядов, когда со стен низвергались потоки кипящей смолы и кипятка, но и сражаться врукопашную на городских улицах, прорубаясь к Акрополю, а затем штурмовать второй пояс укреплений. Борьба шла не на жизнь, а на смерть, но в итоге прекрасная выучка и боевой опыт, а также блестящие военные способности Диофанта склонили чашу весов в пользу войск Митридата. Боспорская армия была разгромлена, Пантикапей взят, а царь Савмак захвачен в плен. Битва за Тавриду закончилась, владыка Понта торжествовал победу.

* * *

Почему же борьба боспорских скифов против установления власти Митридата закончилась поражением? Как я уже отмечал, искушенный в военной науке понтийский полководец переиграл Савмака и тактически и стратегически, не оставив ему практически никаких шансов на победу. Но главная причина поражения, на мой взгляд, крылась в другом — и Скифское царство Палака, и боспорские скифы действовали независимо друг от друга, даже не пытаясь скоординировать свои действия. А ведь если бы они объединили свои усилия, то исход противостояния с Диофантом мог бы быть другим и, что вполне вероятно, власть Митридата над Тавридой не была бы установлена в такой короткий срок. Но этого не произошло, и понтийский стратег разгромил своих врагов поодиночке.

Казалось, можно теперь пожинать плоды своих славных побед и почивать на лаврах, но опасность подкралась к понтийскому полководцу совсем с другой стороны, откуда он и не ожидал. Популярность, которой Диофант пользовался в Тавриде, била все мыслимые и немыслимые рекорды, граждане Херсонеса считали его своим благодетелем и покровителем, водрузив посреди своего города его медную статую и выбив на ее постаменте тот самый достопамятный декрет. На мой взгляд, есть смысл привести панегирик, которым оканчивается перечисление деяний этого воинственного мужа: «Итак, чтобы и народ оказался воздающим достойную благодарность своим благодетелям, да постановит совет и народ увенчать Диофанта, сына Асклепиодора, золотым венком в праздник Парфений во время процессии, причем симмнамоны сделают следующее провозглашение: «Народ увенчивает Диофанта, сына Асклепиодора, синопейца, за его доблесть и благосклонность к себе»; поставить также его медную статую в полном вооружении на акрополе подле алтарей Девы и Херсонас. Об этом позаботиться вышеозначенным должностным лицам, чтобы было сделано как можно скорее и лучше; начертать же и постановление на пьедестале статуи, а потребные на это издержки выдать казначеям священных сумм». Одним словом, в похвалах меры не знали, а полководец все это воспринимал как должное, не подозревая, что над его головой начали сгущаться тучи. Но даже не эти самые почести и восхваления стали, на мой взгляд, причиной падения Диофанта, а то, что он имел довольно устойчивые связи на Боспоре и в определенных кругах пользовался большой популярностью. Трудно сказать, какие мысли бродили в голове понтийскго стратега, когда он оказался в Пантикапее и занялся разбором боспорских дел, но будучи воспитанником последнего царя Перисада V, возможно, посчитал, что может иметь какие-то виды на власть. А это было смертельно опасно, если учитывать то, как ревниво относился к подобным идеям Митридат. Царь Понта сделал выводы из того положения дел, которое сложилось в тот момент в Тавриде, и его действия подтверждают то, что в Диофанте он разглядел для себя и своей власти над Тавридой потенциальную угрозу.

Реакция последовала незамедлительно — в Пантикапей прибыл с флотом новый наместник Митридата, стратег Неоптолем, а Диофант был отстранен от должности, лишен полномочий и отбыл в Понт. Звезда этого человека закатилась навсегда и больше не появилась на историческом небосводе. А вот звезда понтийского царя Митридата VI Евпатора засияла новым блеском, поскольку подчинение Тавриды и установление его власти в Северном Причерноморье выводило его державу на ведущие позиции в Малой Азии и Черноморском регионе. Руки царя были развязаны, и все свои силы и таланты с этого момента он направляет на одну цель — на борьбу со страшной чумой, которая неотвратимо наползала с Запада и грозила поглотить весь эллинистический Восток. Великий Митридат готовился бросить вызов ненавистному Риму, и в этой битве гигантов должна была решиться судьба античного мира.

А что касается стратега Неоптолема, посланного на смену Диофанту, то он зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. Летом, в морском бою, он разбил в Керченском проливе флот варваров, судя по всему, тех самых пиратов, с которыми прошлая власть имела деловые отношения. Но теперь та самая власть поменялась, и отношение ее к происходящему в близлежащих водах стало иным — что разбойники и ощутили на своей шкуре. Но наступили холода, грянула зима, и пролив покрылся льдом, сделав возможным переход по льду — «Суровость холодов лучше всего обнаруживается в связи с тем, что происходит в устье Меотиды. Морской путь из Пантикапея в Фанагорию становится доступным для повозок, так что это не только морское путешествие, но и сухопутное» (Страбон). Но наступление зимы не означало наступления спокойствия, и именно зимой была предпринята попытка перейти по льду пролив и вторгнуться в боспорские земли. Страбон пишет, что такую попытку предприняли некие «варвары», но, на мой взгляд, это были те самые боспорские скифы, которые после падения Пантикапея и пленения Савмака отступили на восток. Скорее всего, посчитав, что после отставки Диофанта у них есть шанс снова попытаться утвердиться на Боспоре, они и организовали это наступление. Но Неоптолем вновь явил себя молодцом и с конным войском, в котором явно были скифы из находившегося в зависимости от Митридата Неаполя, смело пошел навстречу врагу. В битве на льду бывшие соратники Савмака потерпели полное поражение и больше не предпринимали никаких попыток вторжений в Тавриду. Войны Митридата со скифами стали достоянием истории.

Список литературы

Античная литература

Арриан. Поход Александра. — СПб.: Алетейя, 1993.

Арриан. Тактическое искусство. — СПб.: СПбГУ; Нестор-История, 2010.

Геродот. История. — М.: Ладомир, 1993.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. — СПб.: Алетейя, 1997.

Квинт Курций Руф. История Александра Македонского. — М.: Изд-во МГУ, 1993.

Лукиан. Сочинения. — СПб.: Алетейя, 2001. — Т. 1.

Макробий. Сатурналии. — Екатеринбург: УРГУ, 2009.

Полиэн. Стратегемы. — СПб.: Евразия, 2002.

Страбон. География. — М.: Наука, 1964.

Тацит, Корнелий. Сочинения: В 2 т. — М.: Ладомир. 1993. — Т. 1–2.

Юстин Марк Юниан. Эпитома сочинения Помпея Трога «Historiae Philippicae». — СПб.: Изд-во С. -Петерб. ун-та, 2005.

Прочее

Алексеев С., Инков А. Скифы: исчезнувшие владыки степей. — М.: Вече, 2010.

Виноградов Ю. А. «Там закололся Митридат…»: Военная история Боспора Киммерийского в доримскую эпоху (VI–I вв. до н. э.). — СПб.: Петербургское Востоковедение, 2004.

Вооружение скифов и сарматов / Под ред. Е. В. Черненко. — Киев: Наукова думка, 1984.

Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. — М., 1985.

Дельбрюк Г. История военного искусства. — СПб., 2001. — Т. 1.

Левек П. Эллинистический мир. — М.: Наука. 1989.

Молев Е. А. Эллины и варвары. На северной окраине античного мира. — М.: Центрполиграф, 2003.

Разин Е. А. История военного искусства. — М.: Полигон, 1994. — Т. 1.

Рыбаков Б. А. Геродотова Скифия. — М.: Наука, 1979.

Скифы Северного Причерноморья / Под ред. Е. В. Черненко. — Киев: Наукова думка, 1987.

Фаррох, Каве. Персы. Армия великих царей. — М.: Эксмо, 2009.

Шеппард, Рут. Александр Великий. Армия, походы, враги. — М.: Эксмо, 2010.

Черненко Е. В. Скифские лучники. — Киев: Наукова думка, 1981.

Черненко Е. В. Скифский доспех. — Киев: Наукова думка, 1968.

Гайдукевич В. Ф. Боспорское царство. — М., 1949.

Content

Михаил Елисеев
Скифы. «Непобедимые и легендарные»

От автора

Кто рассказал потомкам о скифах

Кровавый пролог

Тактика и вооружение

Походы в Азию

Голова Кира Великого

Почему персы пошли войной на скифов

Царь Кир против царицы Томирис

Печальные итоги

Скифский поход Дария I

Схватка с массагетами

Вторжение

Война с тенью

Неудобный противник

Нашествие Искандера Двурогого

Скифы и македонцы

Бой на реке Яксарт

Сражение на реке Политимет

Битва за Тавриду

Противостояние с Херсонесом

Походы Диофанта

Борьба за Боспор

Список литературы