Фрэнсис Элиза Бёрнетт

Таинственный сад

Маленький лорд Фаунтлерой

Маленькая принцесса. Приключения Сары Кру

(лучшие повести)

Таинственный сад

(переводчик: Р. Рубинова)

Глава I

Когда Мери Леннокс прислали жить к дяде, в Миссельтуэйт-Мэнор, все говорили, что она самый неприятный ребенок, какого им когда-либо приходилось видеть. Это была правда. У нее было маленькое худое лицо и маленькое худое тело. Волосы у нее были белокурые, жидкие, а лицо, с вечно кислым выражением, желтое, потому что она родилась в Индии и вечно хворала то тем, то другим.

Отец ее состоял на службе у английского правительства, всегда бывал очень занят и тоже часто хворал, а мать ее была красавица, которая любила только бывать в гостях и веселиться в кругу веселых людей. Ей вовсе не нужен был ребенок, и, когда родилась Мери, она поручила уход за нею туземной служанке, или айэ, которой дали понять, что если она желает угодить мем-саиб[1], то ребенок не должен попадаться ей на глаза.

Мери не помнила, чтобы когда-либо видела близко что-нибудь, кроме смуглого лица своей айэ или других туземных слуг; а так как все они всегда повиновались ей и позволяли ей делать все по-своему, потому что мем-саиб могла рассердиться, если бы ее обеспокоил крик ребенка, то шести лет от роду Мери была величайшей эгоисткой и тиранкой.

Молодая гувернантка-англичанка, которую взяли, чтобы научить Мери читать и писать, так невзлюбила ее, что через три месяца отказалась от места, а когда являлись другие гувернантки, то они уходили через еще более короткое время, чем первая. И если бы Мери самой не захотелось выучиться читать и писать, то она никогда не имела бы возможности научиться даже азбуке.

В одно страшно жаркое утро — ей тогда было уже около девяти лет — она проснулась особенно злая и разозлилась еще больше, когда увидела, что служанка, стоявшая возле ее постели, была не ее айэ.

— Зачем ты пришла? — сказала она чужой женщине. — Я не позволю тебе остаться тут. Пришли мне мою айэ!

У женщины был испуганный вид, и она пробормотала, что айэ не может прийти, а когда Мери в неистовстве стала бить и толкать ее, она только испугалась еще больше и повторила, что айэ невозможно прийти к мисси саиб.

В это утро в самом воздухе точно носилось что-то таинственное. Ничего не делали обычным порядком, и некоторых из туземных слуг вовсе не было видно, а те, которых Мери видела, двигались торопливо или украдкой, с бледно-серыми испуганными лицами. Но ей никто ничего не говорил, и ее айэ все не являлась.

Утро проходило; скоро она осталась совсем одна, наконец вышла в сад и стала играть тоже одна под деревом, около веранды. Она делала вид, что устраивает цветочную клумбу, и втыкала большие ярко-алые цветы в маленькие кучки земли, все больше и больше раздражаясь и бормоча себе под нос все то, что собиралась сказать саиди, все те бранные слова, которыми собиралась обозвать ее, когда она вернется.

— Свинья! Свинья! Свиное отродье! — говорила она, потому что назвать туземца свиньей — это самое худшее оскорбление.

Она скрежетала зубами, повторяя эту фразу, когда услышала, что на веранду вышла ее мать еще с кем-то. Это был белокурый молодой человек, и оба они стояли и говорили какими-то странными тихими голосами.

Мери знала белокурого молодого человека, похожего на мальчика; она слышала, что он был очень молодой офицер, который недавно приехал из Англии.

Девочка глядела на них обоих, но более пристально глядела на свою мать.

Она всегда это делала, когда только представлялся случай видеть ее, потому что мем-саиб — Мери часто звала ее именно так, а не иначе — была такая высокая, стройная, красивая дама и носила прелестные наряды. У нее были волосы, как волнистый шелк, красивый маленький нос, презрительно вздернутый, и большие смеющиеся глаза. Одежда ее всегда была легкая и развевающаяся и, как выражалась Мери, «полна кружев».

В это утро на ней было больше кружев, чем всегда, но глаза ее не смеялись; они были такие большие и испуганные и умоляюще глядели в лицо молодого белокурого офицера.

— Неужели дело так плохо? Неужели? — услышала Мери ее вопрос.

— Ужасно! — дрожащим голосом ответил молодой человек. — Ужасно, миссис Леннокс! Вы должны были уехать в горы две недели тому назад.

Мем-саиб стала ломать руки.

— О, я знаю, что должна была сделать это! — воскликнула она. — Я осталась только для того, чтобы пойти на этот глупый званый обед! Как я была глупа!

В эту минуту из помещения слуг раздался такой громкий вопль, что она ухватилась за руку молодого человека, а Мери задрожала с головы до ног. Вопль становился все более диким.

— Что это? Что это? — прошептала миссис Леннокс.

— Кто-то умер, — ответил молодой офицер. — Вы не говорили, что болезнь появилась среди ваших слуг!

— Я не знала! — воскликнула мем-саиб. — О, пойдемте со мной, пойдемте со мной!

Она повернулась и убежала в дом.

После этого наступило нечто ужасающее, и Мери стало ясно, почему это утро было такое таинственное.

Появилась холера в самой тяжелой форме, и люди умирали, как мухи. Айэ заболела ночью, и слуги вопили в своих хижинах, потому что она только что умерла. Ночью умерли еще трое слуг, а остальные в ужасе бежали. Всюду царила паника, и во всех бунгало были умирающие.

На следующий день, во время тревоги и смятения, Мери спряталась в детской, и все забыли о ней. Никто не думал о ней, никому она не была нужна, и вокруг происходило нечто странное, о чем она не имела понятия.

Часы проходили, и Мери попеременно то спала, то плакала. Она знала только, что люди хворали, и слышала таинственные и пугавшие ее звуки.

Раз она прокралась в столовую, которая оказалась пустой, хотя на столе стоял недоконченный обед; стулья и тарелки имели такой вид, как будто их поспешно отодвинули в сторону, когда люди по какой-то причине внезапно поднялись из-за стола.

Мери поела фруктов и сухарей и, чувствуя сильную жажду, выпила стоявший на столе стакан вина. Оно было сладкое, но девочка не подозревала, что оно очень крепкое. Ее скоро начало клонить ко сну, и она пошла обратно в детскую и опять заперлась там, испуганная криками, которые неслись из хижин, и звуками торопливых шагов. Вино нагнало на нее такой сон, что глаза ее закрылись помимо ее воли; она легла на постель и точно потеряла сознание.

Очень многое произошло за те долгие часы, что она спала таким тяжелым сном, и ее не разбудили ни вопли, ни шум в бунгало, где что-то вносили и выносили.

Когда она проснулась, то продолжала лежать неподвижно, пристально глядя на стену. В доме была полнейшая тишина; она не помнила, чтобы когда-либо прежде в нем царило такое безмолвие. Она не слышала ни голосов, ни шагов и думала о том, все ли уже выздоровели от холеры и прошла ли беда.

Думала она и о том, кто теперь будет ухаживать за нею, ведь ее айэ умерла! Вероятно, будет новая айэ, и она, быть может, будет рассказывать новые сказки; старые сказки уже достаточно надоели Мери.

Она не плакала о том, что умерла ее нянька. Она не была любящим ребенком и никогда ни к кому не была особенно привязана.

Шум, беготня, вопли по умершим от холеры — все это испугало ее, и, кроме того, она была очень сердита, потому что никто не вспомнил, что она жива. Все так обезумели от ужаса, что никто не подумал о девочке, которую никто не любил.

Когда люди заболевали холерой, они, казалось, не могли думать ни о ком, кроме себя самих. Но если все опять выздоровели, то, конечно, кто-нибудь должен был вспомнить о ней и отыскать ее.

Но никто не приходил, и она все лежала и ждала, и в доме, казалось, становилось все тише и тише. Она услышала какой-то шорох на циновке и когда взглянула на пол, то увидела маленькую змейку, скользившую по полу и глядевшую на нее похожими на драгоценные камни глазами.

Мери не испугалась: это было безвредное маленькое существо, которое ничего не могло ей сделать. Змейка, казалось, торопилась выбраться из комнаты, и Мери видела, как она скользнула под дверь.

— Как странно и тихо! — сказала Мери. — Как будто в доме никого нет, кроме меня да змейки.

Почти в ту же минуту она услыхала шаги в саду, а потом на веранде. Это были мужские шаги: мужчины вошли в дом и о чем-то тихо заговорили. Никто не вышел им навстречу, никто не заговорил с ними; они, казалось, открывали двери и заглядывали в комнаты.

— Какое опустошение! — сказал один голос. — И эта красивая женщина… да и ребенок, я думаю, тоже! Я слышал, что был ребенок, хотя его никто никогда не видел.

Когда они несколько минут спустя открыли дверь, Мери стояла посреди детской, некрасивая и злая, нахмурив брови, потому что была голодна, и чувствовала себя как-то позорно заброшенной.

Первый человек, вошедший в комнату, был высокий офицер, которого Мери однажды видела у своего отца. У него был усталый и озабоченный вид, но, когда он увидел ее, он был так поражен, что чуть не отскочил назад.

— Барней! — крикнул он. — Здесь ребенок! Ребенок, один! В таком месте! Боже мой, да кто она такая?

— Я Мери Леннокс, — чопорно сказала девочка, выпрямляясь во весь рост. Человек этот показался ей очень грубым, потому что назвал дом ее отца «таким местом». — Я уснула, когда все были больны холерой, и только что проснулась. Отчего никто не приходит?

— Это тот ребенок, которого никто никогда не видел! — воскликнул офицер, обращаясь к своему спутнику. — О ней на самом деле все забыли!

— Почему обо мне забыли? — спросила Мери, топая ногой. — Почему никто не приходит?

Молодой человек, которого звали Барней, грустно посмотрел на нее. Мери даже показалось, что он мигнул глазами, точно смахивая слезу.

— Бедная крошка! — сказал он. — Некому прийти: никого не осталось.

Таким странным и неожиданным образом Мери узнала, что у нее не осталось ни отца, ни матери, что они умерли и были увезены ночью и что те туземные слуги, которые остались в живых, поспешно покинули дом и никто из них даже не вспомнил, что у них была мисси-саиб. Поэтому-то в доме было так тихо; в нем действительно никого больше не было, кроме самой Мери да маленькой змейки.

Глава II

Мери любила издали глядеть на свою мать и считала ее очень красивой; но так как она очень мало знала ее, то едва ли можно было ожидать, что она будет тосковать по ней, когда ее не станет.

Она ничуть не тосковала по ней и так как всегда была углублена в самое себя, то ее помыслы и теперь, как обыкновенно, были сосредоточены на себе самой. Будь она старше, она бы, вероятно, очень беспокоилась при мысли, что осталась совсем одна на свете, но еще была очень мала, и так как о ней всегда заботились, то предполагала, что это всегда будет так.

Думала она только о том, попадет ли она к хорошим людям, которые будут с ней обращаться вежливо и во всем уступать ей, как это делала ее айэ и другие туземные служанки.

Мери знала, что не останется навсегда в доме английского священника, куда ее взяли в первое время. Ей не хотелось оставаться там. Английский священник был беден, и у него было пятеро детей, чуть ли не однолеток, которые ходили в лохмотьях, всегда ссорились и таскали игрушки друг у друга. Мери ненавидела их неопрятный дом и так дурно обращалась с ними, что через два дня никто не хотел играть с нею.

— Тебя отошлют домой через неделю, — сказал ей однажды Базиль, мальчик пастора, с дерзкими голубыми глазами и вздернутым носом, которого Мери ненавидела. — Мы все очень рады этому.

— И я тоже рада, — ответила Мери. — А где это такое «домой»?

— Она не знает, где это? — презрительно сказал семилетний Базиль. — Это, конечно, Англия. Наша бабушка живет там, и в прошлом году туда послали сестру Мабель. А ты поедешь не к бабушке; у тебя ее нет. Ты поедешь к своему дяде; его зовут мистер Арчибальд Крэвен.

— Я никогда про него не слыхала, — огрызнулась Мери.

— Я знаю, что не слыхала, — ответил Базиль, — ты ничего не знаешь. Девочки обыкновенно ничего не знают. Я слышал, как папа и мама говорили про него. Он живет в громадном заброшенном старом доме в деревне, и никто к нему не ходит. Он такой сердитый, что никого к себе не пускает, а если бы и пустил, то никто бы не пришел. Он горбун и страшный-страшный.

— Я тебе не верю, — сказала Мери, отвернувшись от него и затыкая уши пальцами, потому что не хотела больше слушать.

Но она все-таки очень много думала об этом; а когда миссис Кроуфорд в тот же вечер сказала ей, что через несколько дней она поедет в Англию к своему дяде, мистеру Крэвену, который жил в Миссельтуэйт-Мэноре, у нее был такой упрямо-равнодушный, точно окаменелый вид, поэтому они не знали, что о ней и подумать. Они пытались приласкать ее, но она отвернулась, когда миссис Кроуфорд хотела поцеловать ее, и чопорно выпрямилась, когда мистер Кроуфорд потрепал ее по плечу.

— Она такой некрасивый ребенок, — сказала после этого миссис Кроуфорд тоном сожаления. — А мать ее была так красива! И манеры у нее были такие милые, а Мери самый неприятный ребенок, которого я когда-либо видела.

— Быть может, если бы ее мать почаще появлялась в детской, со своим красивым лицом и милыми манерами, Мери тоже могла бы перенять эти манеры. Грустно теперь вспоминать, когда бедная красавица уже умерла, очень многие вовсе не знали, что у нее был ребенок!

— Она, кажется, никогда не взглянула на нее, — вздохнула миссис Кроуфорд. — Когда ее айэ умерла, никто и не вспомнил о крошке. Подумай только: все слуги разбежались и оставили ее одну в пустом доме. Полковник Мак-Грю говорил мне, что был поражен, когда отворил дверь и увидел ее совершенно одну посреди комнаты.

Во время долгого переезда в Англию Мери находилась под присмотром жены одного офицера, которая везла туда своих детей, чтобы поместить их в пансион. Она была очень занята собственными детьми и очень радовалась, когда сдала Мери женщине, которую мистер Крэвен выслал в Лондон встретить ее.

Женщина эта служила экономкой в Миссельтуэйт-Мэноре, и звали ее миссис Медлок. Она была очень полная, с румяными щеками и зоркими черными глазами.

Она очень не понравилась Мери; но так как Мери редко кто-либо нравился, то в этом не было ничего удивительного; кроме того, было очевидно, что миссис Медлок тоже невысокого мнения о девочке.

— Экая она некрасивая! — сказала она. — А мы ведь слышали, что ее мать была красавица. Она, как видно, красоты-то ей в наследство не оставила, не так ли?

— Она, быть может, переменится, когда подрастет, — добродушно сказала жена офицера. — Если бы она не была такая желтая и выражение лица ее было бы поласковей. А черты лица у нее хорошие. Дети ведь так меняются!

— Ей придется измениться во многом, — ответила миссис Медлок. — А в Миссельтуэйте нет ничего такого, что могло бы изменить ребенка к лучшему, если вы спросите меня!

Обе они думали, что Мери не слушает, потому что она стояла несколько поодаль, у окна отеля, где они остановились. Она смотрела на прохожих, на проезжавшие омнибусы и кэбы, но слышала весь разговор; в ней проснулось любопытство по отношению к дяде и его жилищу. Что это был за дом и на что он был похож? Что такое горбун? Она никогда не видала горбуна; быть может, их в Индии вовсе не было.

С тех пор как она стала жить в чужих домах и у нее не было айэ, она стала чувствовать себя одинокой, и в голову ей приходили странные, совершенно новые для нее мысли.

Она думала о том, почему это она всегда была «ничья», даже когда ее отец и мать были живы. Другие дети «принадлежали» своим отцам и матерям, она же, казалось, была всем чужая. У нее были слуги, была пища и одежда, но никому не было до нее дела. Она не знала, что причиной этого было то, что она — очень неприятный ребенок; само собой разумеется, что она не знала, какая она неприятная. Она часто находила, что другие люди очень неприятны, но не подозревала, что она сама такова.

Она считала миссис Медлок самой неприятной особой, которую когда-либо видела, с ее грубым румяным лицом и безвкусной вычурной шляпой. На следующий день, когда они уезжали в Йоркшир, Мери шла по платформе к вагону с высоко поднятой головой, стараясь держаться как можно дальше от нее, как будто совсем не «принадлежала» ей. Она бы очень рассердилась, если бы узнала, что люди принимают ее за дочь миссис Медлок.

Но миссис Медлок очень мало обращала внимания и на самое Мери, и на то, что она думала. Ей вовсе не хотелось ехать в Лондон, как раз когда была свадьба ее племянницы, но у нее было удобное, выгодное место экономки в Миссельтуэйт-Мэноре, и удержать это место за собой она могла только делая то, что мистер Крэвен приказывал. Она не смела даже задавать вопросов.

— Капитан Леннокс и его жена умерли от холеры, — сказал ей мистер Крэвен своим холодным лаконическим тоном. — Капитан Леннокс был братом моей жены, и я опекун его дочери. Девочку привезут сюда. Вы должны поехать в Лондон и сами привезти ее.

И она уложила свой небольшой чемодан и отправилась в путь.

Мери сидела в углу вагона, некрасивая, с капризным выражением лица. Ей нечего было читать, не на что было смотреть, и она сидела, сложив на коленях свои маленькие руки в черных перчатках. Благодаря черному платью, она казалась еще желтее, чем всегда, и ее редкие светлые волосы торчали из-под черной креповой шляпки.

«Никогда в жизни не видывала ребенка с таким капризным видом», — подумала миссис Медлок. Она никогда не видела ребенка, который сидел бы так неподвижно, ничего не делая. Наконец ей надоело смотреть на Мери, и она заговорила быстро и резко.

— По-моему, надо тебе рассказать кое-что о том, куда ты едешь, — сказала она. — Знаешь ты что-нибудь о своем дяде?

— Нет, — сказала Мери.

— Ты никогда не слышала, что твои родители говорили о нем?

— Нет, — сказала Мери, нахмурившись. Она нахмурилась потому, что вспомнила, что ее отец и мать никогда не говорили с ней о чем-нибудь определенном и никогда ни о чем ей не рассказывали.

— Гм… гм… — проворчала миссис Медлок, пристально глядя на странное бесстрастное личико. Она несколько секунд молчала, но потом снова заговорила.

— Надо тебе все-таки кое-что рассказать, чтобы тебя подготовить. Ты едешь в очень странное место.

Мери ничего не сказала, и ее явное равнодушие несколько озадачило миссис Медлок, но, передохнув, она стала продолжать:

— Нечего сказать, поместье громадное, но мрачное, и мистер Крэвен очень гордится им… по-своему. Дом был выстроен шестьсот лет тому назад, на краю степи, и в нем почти сто комнат, хотя большинство из них заперты. А в них и картины, и красивая старинная мебель и всякие другие вещи… и все это стоит там целые века; вокруг дома громадный парк, и сады, и деревья, ветви которых достают до земли. — Она остановилась и опять вздохнула. — А больше ничего, — неожиданно закончила она.

Мери невольно начала прислушиваться. Все это было так не похоже на Индию, а все новое всегда привлекало ее. Но она не намеревалась показывать, что ее это интересует. Это была одна из ее несчастных, неприятных привычек.

Она сидела молча.

— Ну, что ты думаешь обо всем этом? — спросила миссис Медлок.

— Ничего, — ответила она. — Я ничего не знаю про такие места.

Это заставило миссис Медлок рассмеяться коротким смешком.

— Да ты похожа на старуху, — сказала она. — Разве тебя это не беспокоит?

— Это все равно, беспокоит или нет, — ответила Мери.

— Ну ты, пожалуй, права, — сказала миссис Медлок, — это все равно. Почему именно тебя надо держать в Миссельтуэйт-Мэноре, я не знаю, разве только потому, что это удобнее всего. Он не будет тобой очень заниматься, это-то верно, он никогда и никем не занимается.

Она вдруг остановилась, как будто вовремя вспомнив о чем-то.

— У него спина кривая, — сказала она. — Это его испортило. Он был угрюмый человек и не пользовался ни своими деньгами, ни своим поместьем, пока не женился.

Взгляд Мери остановился на ней, несмотря на все ее намерения не выказывать интереса. Она никогда не думала, что горбун может жениться, и была несколько удивлена. Миссис Медлок заметила это, и так как она была очень болтлива, то продолжала с большим оживлением. Во всяком случае, это был способ убить время.

— Она была такая милая, красивая, и он готов был обойти всю землю, чтобы достать ей даже былинку, которую ей хотелось… Когда она умерла…

Мери невольно вздрогнула.

— О, так она умерла! — воскликнула она почти против воли. Она только что вспомнила, что когда-то читала французскую сказку, в которой говорилось о бедном горбуне и прекрасной принцессе, и ей вдруг стало жаль мистера Крэвена.

— Да, она умерла, — ответила миссис Медлок, — и с тех пор он стал еще более странным. Он никем не интересуется. Он не хочет видеть людей. Он по большей части в разъездах, а когда он в Миссельтуэйте, то запирается в западном флигеле и не пускает к себе никого, кроме Пичера. Пичер уже старик, но он ходил за ним, когда он был еще ребенком, и знает все его привычки.

Все это очень похоже было на рассказ из книжки и не особенно ободрило Мери. Дом с сотнею комнат, двери которых заперты, дом на краю степи — что бы это ни значило, во всем этом было что-то мрачное. И человек с кривой спиной, который тоже запирается!

Мери глядела в окно, крепко сжав губы. Ей казалось в порядке вещей, что вдруг хлынули косые серые потоки дождя, ударяя в оконные стекла и стекая по ним… Если бы красивая жена мистера Крэвена была жива, она могла бы оживить мрачный дом, как ее мать: она бегала бы туда и сюда, ездила бы в гости, как она, в платьях с кружевами. Но ее уже больше не было.

— Ты не думай, что увидишь мистера Крэвена, — сказала миссис Медлок, — десять шансов против одного, что не увидишь. И не думай, что кто-нибудь в доме станет с тобой вести разговоры. Ты должна будешь играть и сама себя занимать. Тебе скажут, в какие комнаты тебе можно ходить и в какие нельзя… Садов здесь довольно, но, когда ты будешь в доме, не шатайся и не заглядывай повсюду. Мистер Крэвен этого не любит.

— Я и не захочу идти заглядывать повсюду, — кисло сказала Мери, и так же внезапно, как в ней появилась жалость к мистеру Крэвену, жалость эта исчезла; она подумала, что такой неприятный человек заслуживает всего того, что с ним случилось.

Она обернулась лицом к мокрым окнам и стала смотреть на серые потоки дождя, который, казалось, никогда не мог перестать; смотрела она так долго и пристально, что серый цвет стал сгущаться пред ее глазами; и она скоро уснула.

Глава III

Она спала долго и когда проснулась, миссис Медлок купила на одной станции корзинку с закуской, и они поели холодного мяса, хлеба с маслом и напились горячего чаю. Дождь стал еще сильнее, и на станции все ходили в мокрых блестящих непромокаемых плащах. Кондуктор зажег в вагоне лампы, и миссис Медлок очень оживилась благодаря чаю и закуске. Ела она очень много и потом сама тоже уснула; а Мери сидела, смотрела, как шляпа миссис Медлок сдвигалась набок, пока опять не уснула в углу вагона, убаюканная стуком дождя в окно.

Когда она проснулась, было уже довольно темно. Поезд стоял у станции, и миссис Медлок встряхивала ее.

— И уснула же ты! — сказала она. — Пора открыть глаза. Это станция Туэйт, и нам еще долго придется ехать на лошадях.

Мери встала, стараясь держать глаза открытыми, пока миссис Медлок собирала свои свертки. Девочка не вызвалась помочь ей, потому что в Индии туземные слуги всегда подымали и носили все, и считалось вполне естественным, чтобы одни люди прислуживали другим.

Станция была маленькая, и, кроме них, на ней никто не вышел из вагона. Возле платформы стоял экипаж, и Мери сразу увидела, что экипаж был щеголеватый; такой же щеголеватый лакей подсадил ее. Когда он захлопнул дверцу, вскочил на козлы рядом с кучером и они тронулись, Мери очутилась в уютном углу экипажа с мягкой обивкой, но спать ей уж больше не хотелось.

Она сидела и с любопытством смотрела в окно: ей очень хотелось увидеть что-нибудь на дороге, по которой ее везли в это странное место, о каком ей говорила миссис Медлок. Она не была робкой от природы и теперь не особенно пугалась… но мало ли что может случиться в доме с сотней комнат, которые почти все заперты, в доме, стоящем на краю степи?

— Что такое степь? — внезапно спросила она миссис Медлок.

— А ты выгляни в окно минут через десять и тогда увидишь, — ответила та. — Нам еще придется проехать пять миль, прежде чем мы доберемся до дома. Много теперь не увидишь, потому что ночь темная, но что-нибудь все-таки можно разглядеть.

Мери не задавала больше никаких вопросов, а сидела и ждала в своем темном углу, устремив глаза на окно. Фонари кареты бросали лучи света на небольшое расстояние вперед… и перед Мери мелькали виды дороги. Когда они выехали со станции, то проехали крохотную деревеньку, и Мери видела выбеленные коттеджи и фонари таверны.

Потом они проехали мимо церкви и дома священника, проехали мимо освещенного окна лавки, где были выставлены для продажи игрушки, сласти и еще кое-какие товары, и наконец выехали на проезжую дорогу, где Мери видела только деревья и изгороди. После этого очень долгое время ничего другого не было видно.

Наконец лошади пошли медленнее, точно подымаясь в гору, и скоро исчезли даже деревья и изгороди. Мери ничего не могла видеть, так как вокруг была непроницаемая тьма. Она наклонилась вперед и прижалась лицом к окну, как вдруг карету сильно тряхнуло.

— Вот теперь мы в степи, — сказала миссис Медлок. Фонари кареты бросали желтый свет на неровную дорогу, которая, казалось, пролегала между кустов и низких растений, уходивших куда-то в необъятное темное пространство, окружавшее их со всех сторон. Подымался ветер, в диком вое которого слышались странные низкие шелестящие звуки.

— Это… это ведь не море? — сказала Мери, обернувшись и глядя на свою спутницу.

— Нет, не море, — ответила миссис Медлок, — и это не поля и не горы, а просто целые мили дикой земли, на которой ничего не растет, кроме вереска, дрока и терновника, и где водятся только дикие пони да овцы.

— А мне кажется, что это было бы похоже на море, если б здесь была вода, — сказала Мери. — Вот теперь это шумит, точно море.

— Это ветер воет в кустах, — сказала миссис Медлок. — По-моему, это дикое, пустынное место, хотя оно многим нравится, особенно когда цветет вереск.

Они все ехали вперед в глубокой тьме; дождь перестал, но ветер продолжал завывать так же странно, как прежде. Дорога шла то в гору, то под гору, и несколько раз карета проезжала по небольшим мостикам, под которыми быстро и шумно текла вода.

Мери казалось, что этому путешествию не будет конца; широкая угрюмая степь представлялась ей широким простором темного океана, через который она проезжала по узкой полоске земли.

— Мне это не нравится, — сказала она самой себе. — Мне это не нравится. — И она еще крепче стиснула свои тонкие губы.

Лошади подымались в гору, когда Мери впервые заметила свет вдали. Заметила его и миссис Медлок и протяжно, с облегчением вздохнула.

— Я так рада видеть, что там мерцает огонек! — воскликнула она. — Это свет в окне сторожки. Мы во всяком случае получим по чашке чаю, только подожди чуточку.

Пришлось действительно подождать «чуточку», как она выразилась, потому что когда карета уже въехала за ограду парка, им оставалось еще проехать около двух миль по аллее; ветви деревьев почти сходились над головой, и приходилось ехать точно под длинным темным сводом.

Из-под этого свода они выехали на лужайку и остановились пред очень длинным, но низким домом, построенным вокруг вымощенного камнем двора. Мери сначала показалось, что в окнах вовсе не было света; но, выйдя из кареты, она увидела, что в одной комнате в углу верхнего этажа виднелся тусклый свет.

Входная дверь была громадная, сделанная из массивных дубовых досок странной формы, с большими железными гвоздями и скрепленная широкими полосами железа. Она вела в громадную переднюю, которая была очень тускло освещена, и лица портретов на стенах и фигуры в старинных доспехах произвели на Мери такое впечатление, что ей не хотелось смотреть на них.

Когда она стояла в этой комнате с каменным полом, то казалась такой маленькой странной черной фигуркой и чувствовала себя тоже какой-то маленькой странной и заброшенной.

Около слуги, отворившего им дверь, стоял еще какой-то чопорный старик.

— Вы должны отвести девочку в ее комнату, — сказал он хриплым голосом. — Он не хочет ее видеть. Он утром уезжает в Лондон.

— Очень хорошо, мистер Пичер, — ответила миссис Медлок, — если я только знаю, что от меня требуется, то я уж сумею все устроить.

— От вас вот что требуется, миссис Медлок, — сказал мистер Пичер, — чтобы вы постарались не беспокоить его и чтобы он не видел того, чего не желает видеть.

После этого Мери Леннокс повели вверх по широкой лестнице, потом по длинному коридору, опять вверх по небольшой лестнице, еще по одному коридору и еще по одному; потом в стене отворилась дверь, и Мери очутилась в комнате, где топился камин и на столе был приготовлен ужин.

— Ну, теперь конец, — бесцеремонно сказала миссис Медлок, — эта и соседняя комната отведены тебе; тут ты и должна сидеть. Не забывай этого!

Таким образом Мери попала в Миссельтуэйт-Мэнор.

Глава IV

Утром Мери открыла глаза только потому, что в комнату вошла молоденькая служанка, чтобы затопить камин. Она стояла на коленях возле камина, с шумом выгребая из него золу, и Мери лежала и смотрела на нее несколько секунд, потом стала осматривать комнату. Она никогда не видела такой комнаты, которая показалась ей очень странной и мрачной. Стены были покрыты ткаными обоями, на которых был изображен лесной вид. Там были фантастически разодетые люди под деревьями, а в отдалении виднелись башни замка. Там были охотники, дамы, собаки, лошади, и Мери казалось, что она сама тоже в лесу вместе с ними. Из глубокого окна она могла видеть обширное отлогое пространство земли, на котором вовсе не было деревьев и которое очень походило на безграничное тускло-пурпурное море.

— Что это такое? — спросила она, показывая пальцем в окно.

Молоденькая служанка, Марта, которая только что поднялась на ноги, посмотрела в окно и тоже указала пальцем.

— Вон там? — спросила она.

— Да.

— Это степь, — сказала она с широкой, добродушной улыбкой. — Она тебе не нравится?

— Нет, — ответила Мери, — я ее ненавижу.

— Это потому, что ты к ней не привыкла, — сказала Марта, идя назад к камину. — Ты думаешь, что она слишком большая и голая? Но она тебе понравится.

— А тебе нравится? — спросила Мери.

— Конечно, — весело ответила Марта, вытирая каминную решетку. — Я люблю степь. Она вовсе не голая. Весной там чудесно, когда цветет вереск и дрок; тогда там пахнет медом и столько простору и воздуху, небо кажется таким высоким-высоким! А пчелы и жаворонки поют и жужжат, и шум такой приятный. О, я бы ни за что не покинула степь!

Мери слушала ее с серьезным, озадаченным выражением лица. Туземные слуги, к которым она привыкла в Индии, были вовсе не такие, как Марта. Они всегда были раболепны и подобострастны и не смели говорить со своими господами так, как равные им. Они делали «салаам», называли их «покровителями бедных» и тому подобными именами. Индийского слугу не просили сделать то или другое, ему приказывали. Там не было обычая говорить слуге «пожалуйста» и «благодарю», и Мери всегда давала пощечины своей айэ, когда была сердита. Она невольно подумала о том, что сделала бы Марта, если бы она вздумала дать ей пощечину.

Марта была полная, румяная, добродушная на вид девушка, но в ее манерах было что-то решительное и смелое, и Мери подумала, что она, пожалуй, ответила бы тоже пощечиной, особенно если ее ударила бы маленькая девочка.

— Ты странная служанка, — довольно высокомерно проговорила Мери с подушек.

Марта присела на корточки, держа в руках щетку, и рассмеялась без всякого признака гнева.

— О, я это знаю, — сказала она. — Если бы здесь, в Миссельтуэйте, была настоящая госпожа, я бы никогда не могла быть даже второй горничной. Меня бы, пожалуй, взяли в судомойки, но никогда не пустили бы в верхние комнаты. Я слишком простая и говорю по-йоркширски. Но этот дом какой-то странный, в нем точно ни господина, ни госпожи нет, кроме мистера Пичера и миссис Медлок. Мистер Крэвен не любит, чтобы его чем-нибудь беспокоили, когда он здесь, и он почти постоянно в отъезде. Миссис Медлок по доброте своей дала мне это место. Она сказала мне, что никогда не сделала бы этого, если бы Миссельтуэйт был как другие богатые дома.

— А теперь ты будешь моя служанка? — спросила Мери все тем же высокомерным тоном, к которому она привыкла в Индии.

Марта опять начала чистить решетку.

— Я служанка миссис Медлок, — гордо сказала она, — а она служанка мистера Крэвена, но я буду убирать тут комнаты и немного прислуживать тебе. Только тебе много услуг не понадобится.

— А кто будет меня одевать? — спросила Мери.

Марта опять присела на корточки и уставилась на нее; от изумления она опять заговорила с протяжным йоркширским акцентом.

— Разве ты не можешь сама одеться? — спросила она.

— Что это значит? Я не понимаю твоего языка, — сказала Мери.

— О, я забыла, — сказала Марта. — Миссис Медлок велела мне следить за собой, а то ты не поймешь, что я говорю. Так ты не можешь сама надеть платья?

— Нет, — почти с негодованием ответила Мери. — Я никогда в жизни этого не делала. Меня всегда одевала моя айэ.

— Если так, то тебе пора научиться, — сказала Марта, очевидно, не подозревая, что говорит дерзости. — Это не слишком рано. Тебе будет очень полезно самой ухаживать за собой. Моя мать всегда говорит, что не понимает, почему это у важных бар дети не вырастают набитыми дураками: ведь у них всегда няньки и их всегда другие моют и одевают, и гулять выводят, точно щенят.

— В Индии все иначе, — презрительно сказала Мери. Она едва владела собой.

Но Марта ничуть не смутилась.

— Оно и видно, что иначе, — сказала она сочувственно. — Я думаю, это потому, что там такое множество чернокожих вместо порядочных белых людей. Когда я услышала, что ты едешь сюда из Индии, я подумала, что ты тоже чернокожая!

Мери села на постели, страшно разъяренная.

— Что! — воскликнула она. — Что! Ты думала, что я туземка! Ты… свиное отродье ты!

Марта уставилась на нее и вдруг вспыхнула.

— Кого ты бранишь? — сказала она. — Тебе не надо так сердиться. Барышне не следует так говорить. Я ровно ничего не имею против чернокожих. Когда про них читаешь в книжках, то они все такие религиозные; в книжках ведь сказано, что чернокожие тоже люди и наши братья… А я никогда не видала чернокожего человека и очень обрадовалась, потому что подумала, что увижу близко хоть одного. Когда я пришла сюда утром, чтоб затопить камин, я подкралась к твоей постели и осторожно приподняла одеяло, чтобы поглядеть на тебя. И тут-то я увидела, — добавила она разочарованно, — что ты ничуть не чернее меня, несмотря на то что такая желтая!

Мери даже не старалась сдерживать своего гнева.

— Ты думала, что я туземка! Как ты смела! Ты их совсем не знаешь! Они не люди, они слуги, которые должны кланяться! Ты ничего не знаешь про Индию! Ты совсем ничего не знаешь!

Она была так взбешена и чувствовала себя такой беспомощной пред наивным взглядом Марты, и в то же самое время вдруг почувствовала себя такой одинокой, такой далекой от всего того, что она понимала и что понимало ее, что бросилась лицом в подушки и разразилась рыданиями. Она так безудержно рыдала, что добродушная Mapта даже испугалась и ей стало жаль девочки. Она подошла к постели и наклонилась к Мери.

— Не надо так плакать! — стала она упрашивать. — Право, не надо. Я не знала, что ты так рассердишься! Я таки вовсе ничего не знаю, как ты сказала. Прошу прощения, мисс. Перестань же плакать!

В ее странной йоркширской речи и спокойных манерах было что-то успокаивающее, дружелюбное, что хорошо действовало на Мери. Она постепенно перестала плакать и затихла. Марта, видимо, почувствовала облегчение.

— А теперь пора тебе вставать, — сказала она. — Миссис Медлок сказала, чтобы я приносила в соседнюю комнату твой завтрак, обед и ужин. Там тебе устроили детскую. Я тебе помогу одеться, если ты встанешь. Если пуговицы у тебя на платье сзади, то ты их не можешь сама застегнуть.

Процесс одеванья научил их обеих кое-чему. Марта часто застегивала своих сестренок и братишек, но никогда еще не видела ребенка, который стоял бы неподвижно и ждал, пока кто-нибудь другой сделает для него все что надо, как будто у него самого не было ни рук, ни ног.

— Почему ты сама не надеваешь башмаков? — спросила она, когда Мери преспокойно подставила ей ногу.

— Моя айэ делала это, — ответила Мери, уставившись на нее. — Такой там обычай.

Она очень часто говорила: «такой был обычай». Туземные слуги всегда говорили это. Если им приказывали сделать что-нибудь, чего целые века не делали их предки, они с кротким взглядом отвечали: «Обычай не таков», — и всякий знал, что этим дело кончалось.

«Обычай был таков», что Мери ничего не делала сама, а только стояла и позволяла одеть себя, точно кукла.

Раньше чем она готова была идти завтракать, она уже начала подозревать, что жизнь в Миссельтуэйте научит ее многому, совершенно неизвестному ей: например, надевать чулки и башмаки, подымать все, что она роняла.

Если бы Марта была хорошо обученной, «настоящей» горничной, она была бы более почтительной и услужливой и знала бы, что ей полагается расчесывать волосы, застегивать башмаки, поднимать вещи и класть их на место. Но она была простая деревенская девушка, которая выросла в коттедже в степи с целой толпой братьев и сестер, которым и в голову не приходило, что можно чего-нибудь не делать самим и не ухаживать за младшими детьми, которые еще только учились ходить.

Если бы Мери Леннокс была таким ребенком, которого легко развеселить, болтливость Марты, вероятно, рассмешила бы ее; но Мери невозмутимо слушала ее, удивляясь развязности ее манер. Сначала разговор ничуть не интересовал ее, но Марта продолжала добродушно болтать, и Мери стала прислушиваться к ее речи.

— Если бы ты их всех видела! — говорила Марта. — Нас всех двенадцать человек, а отец мой получает всего шестнадцать шиллингов в неделю. Трудно матери накормить их всех, скажу я тебе. Все дети целый день играют в степи, и мать говорит, что они толстеют от степного воздуха. Она говорит, что они, должно быть, едят траву, как дикие пони. Наш Дикон, ему уже двенадцать лет, приручил молодую лошадку-пони и говорит, что она теперь его.

— А где он взял ее? — спросила Мери.

— Нашел в степи вместе с матерью, когда она была еще совсем маленькая. Он стал приручать ее, кормить хлебом, щипать для нее траву. И она так привыкла к нему, что ходит следом за ним и позволяет ему сесть ей на спину. Дикон очень добрый, и животные любят его.

У Мери никогда не было никакого животного, с которым она могла бы играть, и ей всегда очень хотелось иметь его. Она почувствовала даже некоторый интерес к Дикону; а так как она никогда никем не интересовалась, кроме самой себя, это, очевидно, было пробуждением доброго чувства.

Когда она вошла в комнату, в которой устроили для нее детскую, то увидела, что комната похожа на ту, в которой она спала. Это была комната не для ребенка, а для взрослого человека, с мрачными старыми картинами на стенах и с тяжелыми старыми дубовыми стульями. На столе посреди комнаты стоял хороший обильный завтрак. Но у Мери всегда был очень плохой аппетит, и она равнодушно взглянула на первое блюдо, которое Марта поставила пред ней.

— Я не хочу этого, — сказала она.

— Не хочешь каши?! — недоверчиво воскликнула Марта.

— Нет.

— Ты не знаешь, какая она вкусная! Положи немножко патоки или сахару!

— Я не хочу, — повторила Мери.

— Вот этого я уж не могу переносить, — воскликнула Марта, — чтобы понапрасну портили хорошую провизию! Если б за этим столом сидели наши дети, они бы его в пять минут очистили!

— Почему? — холодно спросила Мери.

— Почему? — повторила, как эхо, Марта. — Потому, что у них почти никогда в жизни не было полных желудков. Они всегда так голодны, как детеныши ястреба или лисы.

— Я не знаю, что значит быть голодной, — сказала Мери с равнодушием невежды.

Марта с негодованием поглядела на нее.

— Ну, тебе очень полезно было бы испытать такое, я это ясно вижу, — откровенно сказала она. — Я терпеть не могу людей, которые только сидят да смотрят на вкусную еду. Как бы мне хотелось, чтобы все, что тут на столе, было в желудках у Дикона, и Филя, и Джейн, и у всех остальных!

— Отчего же ты не отнесешь им всего этого? — посоветовала Мери.

— Это не мое! — гордо ответила Марта. — И сегодня не мой выходной день. Мне дают отпуск только раз в месяц, как и всем остальным, и тогда я ухожу домой и помогаю матери убирать, а она отдыхает.

Мери выпила немного чаю и съела кусочек поджаренного хлеба с вареньем.

— А теперь оденься потеплей и поди наружу поиграть, — сказала Марта. — Тебе это будет очень полезно и даст аппетит.

Мери подошла к окну. Она видела сады, дорожки и большие деревья, но все это имело какой-то тусклый зимний вид.

— Зачем мне идти наружу в такой день?

— Если не пойдешь, то придется остаться в доме, а что ты здесь будешь делать?

Мери осмотрелась вокруг; делать было нечего. Когда миссис Медлок устраивала детскую, она не подумала о развлечениях. Пожалуй, лучше было бы выйти и посмотреть сады.

— Кто пойдет со мной? — спросила она.

Марта уставилась на нее.

— Ты пойдешь одна, — ответила она. — Тебе придется научиться играть одной, как играют другие дети, у которых нет сестер и братьев. Наш Дикон уходит в степь один и по целым часам играет там. Оттого-то он и приручил пони. В степи есть овцы, которые его знают, а птицы прилетают к нему и едят у него из рук. У нас хотя мало еды, но он всегда прячет кусочек хлеба для своих любимцев.

Напоминание о Диконе заставило Мери принять решение и выйти, хотя она и не сознавала этого. Если в садах не было пони и овец, то, вероятно, были птицы, которые не похожи на птиц в Индии, и на них, быть может, стоило поглядеть.

Марта принесла ей пальто, шляпу и пару толстых ботинок и показала дорогу вниз.

— Если ты обойдешь вон там кругом, то придешь к саду, — сказала она, указывая на небольшую калитку в огороде. — Летом там уйма цветов, но теперь ничего не цветет. — Она, казалось, с минуту колебалась и потом добавила: — Один из садов заперт. Там уже десять лет никто не бывал.

— Почему? — невольно спросила Мери. Кроме сотни запертых дверей в доме оказывалась еще одна запертая калитка!

— Мистер Крэвен велел запереть его, когда его жена умерла так внезапно. Он никому не позволяет входить туда; это был ее сад. Он запер калитку, вырыл яму и закопал туда ключ… Миссис Медлок звонит — мне надо бежать.

Глава V

Когда Марта ушла, Мери свернула на дорожку, которая вела к калитке в огороде. Она невольно думала о том саде, в котором никто не бывал уже десять лет; думала о том, какой вид имеет этот сад и есть ли еще в нем какие-нибудь живые цветы.

Когда она прошла через калитку, она очутилась в большом саду с широкими лужайками и извилистыми дорожками с подчищенными краями. Там были деревья, клумбы, хвойные деревья, подстриженные в разных причудливых формах, и большой пруд со старым серым фонтаном посредине. Но клумбы были обнажены, а фонтан не бил. Это не был запертый сад. Как можно запереть сад? Ведь в сад всегда можно войти…

Она думала как раз об этом, когда увидела, что в конце дорожки, по которой она шла, находится длинная стена, вся покрытая плющом. Мери была недостаточно знакома с Англией, чтоб догадаться, что она приближалась к фруктовому саду и огороду.

Она подошла к стене и увидела зеленую калитку, которая была отворена. Это, очевидно, не был запертый сад, и сюда можно было войти.

Пройдя в калитку, она увидела, что это был сад, обнесенный вокруг стеною, и что таких садов было несколько; все они, очевидно, сообщались между собой. Потом она увидела еще одну открытую зеленую калитку, сквозь которую виднелись кусты и дорожки между грядами зимних овощей. Фруктовые деревья росли возле самой стены, а некоторые из грядок были прикрыты стеклянными рамами. Мери постояла, посмотрела вокруг и решила, что все это очень некрасиво и голо. Летом, когда все было зелено, сад, быть может, выглядел красивее, но теперь в нем ничего красивого не было.

Через несколько минут из калитки, ведшей в другой сад, вышел старик с заступом на плече. Когда он увидел Мери, на лице его выразилось изумление, и он слегка приподнял шляпу. Лицо у него было угрюмое, и ему, видно, не особенно приятно было встретить Мери; но ей не нравился его сад, выражение лица у нее тоже было неприветливое, и встрече со стариком она тоже не особенно обрадовалась.

— Что здесь такое? — спросила Мери.

— Один из огородов, — ответил он.

— А там что? — сказала она, указывая на растворенную зеленую калитку.

— Еще один, — коротко ответил он. — А по ту сторону стены еще один, а за ним еще огород.

— Можно мне туда пойти? — спросила Мери.

— Если хочешь… Только смотреть там нечего.

Мери ничего не ответила. Она направилась прямо по дорожке и прошла через вторую зеленую калитку. Там она опять увидела стены, опять зимние овощи и стеклянные рамы, но во второй стене была еще одна зеленая калитка, которая не была отперта. Быть может, она вела в тот сад, которого никто не видел уже десять лет.

Так как Мери никогда не была робкой и всегда делала все что хотела, то она подошла к зеленой калитке и повернула ручку. Она думала, что калитка не отворится, потому что ей хотелось верить, что она нашла таинственный сад, но калитка отворилась легко, и когда Мери прошла через нее, она очутилась в фруктовом саду. Он тоже был обнесен стеною, возле которой росли фруктовые деревья, но зеленой калитки там не было. Мери стала искать ее, потому что когда она дошла до другого конца сада, то заметила, что стена там не кончалась, а тянулась дальше. За стеной виднелись вершины деревьев, и, когда Мери остановилась, она увидела птичку с ярко-красной грудью, сидевшую на самой высокой ветви одного из них. Птичка вдруг запела почти в ту же самую минуту, когда увидела Мери, точно стала звать ее.

Мери остановилась и стала слушать; и почему-то такой веселый, ласкающий свист вызвал в ней приятное чувство. Даже угрюмый, неприветливый ребенок может чувствовать себя одиноким; а большой запертый дом, широкая обнаженная степь и обширные обнаженные сады вызвали в Мери такое чувство, как будто во всем свете никого не осталось, кроме нее одной. Если бы она была ласковым ребенком, который привык к тому, чтобы его любили, то она бы сильно затосковала, но даже угрюмая Мери чувствовала себя заброшенной, и веселая красногрудая птичка вызвала на ее хмуром лице нечто похожее на улыбку.

Она стояла и слушала птичку, пока та не улетела. Птичка эта вовсе не походила на птиц в Индии и очень понравилась Мери. Она подумала о том, увидит ли ее еще когда-нибудь. Быть может, она жила в таинственном саду и хорошо знала его!

Мери, вероятно, потому так много думала о запущенном саде, что ей нечего было делать. В ней проснулось любопытство, и ей захотелось увидеть, что это за сад. Почему мистер Арчибальд Крэвен зарыл ключ? Если он так любил свою жену, почему он так ненавидел ее сад? Она подумала о том, увидит ли она когда-нибудь мистера Крэвена, и решила, что если увидит, то он ей не понравится, она ему тоже не понравится, и она будет стоять и смотреть на него, не говоря ни слова, даже если ей страшно захочется спросить его, почему он сделал такую странную штуку.

«Я никогда не нравлюсь людям, и люди не нравятся мне, — подумала она. — И я никогда не умела говорить так, как дети Моррисона. Они всегда говорили, и смеялись, и шумели».

Она подумала о красношейке, как она запела будто ради нее одной, и, вспомнив о дереве, на котором сидела птичка, внезапно остановилась.

— Мне кажется, это дерево растет в таинственном саду, я уверена в этом, — сказала она. — Там была стена, но не было калитки.

Она вернулась в первый фруктовый сад и нашла там старика, который копал землю. Она подошла, остановилась возле него и несколько минут холодно смотрела на него.

Он не обратил на нее внимания, и она, наконец, заговорила с ним.

— Я была в остальных садах, — сказала она.

— Тебе ничто не помешало, — брюзгливо ответил он.

— Я зашла во фруктовый сад.

— Там у калитки собак нет, — ответил он.

— Но там больше нет калитки в другой сад, — сказала Мери.

— В какой сад? — спросил он грубо, на секунду перестав копать.

— В тот сад, по другую сторону стены, — ответила Мери. — Там есть деревья — я видела их верхушки. На одном из них сидела птичка с красной грудью и пела.

К ее великому удивлению, выражение его угрюмого обветренного лица вдруг переменилось. По лицу медленно расползлась улыбка, и у старого садовника вдруг стал совсем другой вид. Мери вдруг подумала — и это показалось ей странным, — что человек выглядит гораздо лучше, когда он улыбается. Прежде она никогда не думала об этом.

Садовник вдруг обернулся в сторону фруктового сада и начал свистеть — тихо и нежно. Мери никак не могла понять, как такой угрюмый человек мог издавать такие ласкающие звуки.

В следующую минуту произошло нечто удивительное. Она услышала мягкий шелест крыльев в воздухе — это летела к ним птичка с красной грудью. Она уселась на большой глыбе земли, очень близко к ноге садовника.

— Вот она, — ласково сказал садовник и стал говорить с птичкой, точно с ребенком: — Ты где была, маленькая попрошайка? Я тебя только сегодня увидел!

Птичка наклонила головку набок и глядела прямо на него своим блестящим глазом, похожим на капельку черной росы. Она, казалось, ничуть не боялась, она прыгала и быстро долбила клювом, отыскивая семена и насекомых. В сердце Мери шевельнулось какое-то странное чувство, потому что птичка была такая веселая и красивая и казалась настоящей особой. У нее было маленькое толстое тельце, тоненький клюв и тоненькие стройные ножки.

— Она всегда прилетает, когда вы ее зовете? — почти шепотом спросила Мери.

— Да, почти всегда. Я знаю ее с тех пор, как она была маленьким птенчиком. Она вылетела из гнезда в другом саду и когда в первый раз перелетела через стену, то была слишком слаба, чтобы улететь назад; в эти несколько дней мы и подружились. Когда она опять улетела по другую сторону стены, все остальные птицы уже покинули гнездо; она осталась совсем одна и вернулась ко мне.

— Что это за птичка? — спросила Мери.

— А ты не знаешь? Это малиновка, ласковая, любопытная птичка. Эти птички почти так же ласковы, как и собачки, если только уметь с ними обходиться. Посмотри-ка, как она тут роется и поглядывает на нас! Она знает, что мы о ней говорим!

И старик с любовью и гордостью посмотрел на красногрудую птичку.

— И любопытна же она, — продолжал он со смехом, — всегда является посмотреть, что я сажаю. Она все это знает. Мистер Крэвен ничуть об этом не заботится. Это она главный садовник.

Птичка продолжала прыгать, усердно клюя что-то и по временам поглядывая на них обоих. Мери казалось, что ее глазки, похожие на капли черной росы, смотрели на нее с большим любопытством, как будто она хотела познакомиться с нею поближе. В сердце Мери шевельнулось какое-то странное чувство.

— А куда улетели остальные птенцы? — спросила Мери.

— Неизвестно. Старые птицы выталкивают их из гнезда и учат летать, и все они очень скоро разлетаются в разные стороны. А эта вот была умница и поняла, что она одинока.

Мери подошла поближе к птице и пристально поглядела на нее.

— Я одинока, — сказала она.

Мери прежде не понимала, что именно это и делало ее такой кислой и сердитой; она, казалось, поняла это только тогда, когда поглядела на птичку, а птичка на нее.

Старый садовник сдвинул шапку со своей лысой головы и с минуту смотрел на Мери.

— Это ты — девочка из Индии? — спросил он.

Мери кивнула головой.

— Неудивительно, что ты одинока, — сказал он.

Он снова начал копать, всаживая заступ глубоко в жирную черную землю, а птичка все прыгала вокруг него с озабоченным видом.

— Как вас зовут? — спросила Мери.

Он выпрямился, чтобы ответить ей.

— Бен Уэтерстафф, — сказал он и потом добавил с кислой улыбкой: — Я тоже одинок, когда ее нет со мной! — Он ткнул пальцем в направлении птички. — Она мой единственный друг.

— А у меня совсем нет друзей, — сказала Мери, — и никогда не было. Моя айэ не любила меня, и я никогда ни с кем не играла.

Йоркширцы обычно откровенно высказывают свои мысли, а старый Бен был настоящий йоркширец.

— Ты и я очень похожи друг на друга, — сказал он. — Мы с тобой вытканы из одних и тех же нитей. Оба мы некрасивы, и оба на самом деле так же кислы, как выглядим. Бьюсь об заклад, что у нас обоих одинаково скверный характер.

Это было довольно прямо и резко, а Мери Леннокс никогда в жизни не слышала правды о себе. Слуги в Индии всегда преклонялись и подчинялись, что бы с ними ни делали. О своей наружности она вообще никогда не думала, но теперь ей пришла в голову мысль, действительно ли она так непривлекательна, как и Бен, и был ли у нее такой же кислый вид теперь, как и до появления птички. Ей стало не по себе.

Близ нее вдруг раздалась ясная, чистая трель, и она быстро обернулась. Она стояла в нескольких шагах от молодой яблони, на одной из ветвей которой уселась малиновка и начала петь. Бен рассмеялся.

— Почему она запела? — спросила Мери.

— Она решила подружиться с тобой, — ответил Бен. — Ты ей, видно, пришлась по нраву!

— Я?! — воскликнула Мери и шагнула поближе к яблоне, глядя наверх. — Хочешь подружиться со мной? — сказала она птице, как будто говорила с человеком. — Хочешь?

Она сказала это не своим обычным чопорным тоном и не повелительным «индийским» тоном, но так нежно и ласково, что старый Бен был так же изумлен, как и она, когда впервые услышала, как он свистал.

— Как ты это хорошо и ласково сказала, — воскликнул он, — как будто ты и в самом деле ребенок, а не чопорная старуха! Ты говорила почти так же, как Дикон говорит со своими любимцами в степи.

— А вы знаете Дикона? — спросила Мери, быстро обернувшись к нему.

— Его все знают. Дикон ходит повсюду. Даже ягоды и цветы его знают. Я думаю, что ему лисицы показывают, где их детеныши, и жаворонки от него не прячут гнезд.

Мери очень хотелось задать еще несколько вопросов. В ней заговорило такое же любопытство по отношению к Дикону, как и по отношению к заброшенному саду. Но в эту минуту малиновка, которая перестала петь, тряхнула крылышками, расправила их и улетела.

— Она перелетела по ту сторону стены! — воскликнула Мери, следя за ее полетом. — Она полетела во фруктовый сад… а теперь она уже за второй стеной… в том саду, где нет калитки!

— Она там живет, — сказал старый Бен, — там она вылупилась из яйца где-нибудь между розовыми кустами.

— А там есть розовые кусты? — спросила Мери.

Бен снова взялся за заступ и начал копать.

— Были… десять лет тому назад, — пробормотал он.

— Я бы хотела их увидеть, — сказала Мери. — Где зеленая калитка? Где-нибудь ведь должна быть калитка!

Бен сунул заступ глубоко в землю, и вид у него стал такой же недружелюбный, как и в первую минуту, когда Мери увидела его.

— Была… десять лет тому назад, а теперь ее нет, — сказал он.

— Нет калитки! — воскликнула Мери. — Она должна быть!

— Нет ее, и никто ее не может найти, и никого это не касается. А ты не будь надоедливой и не суй своего носа, куда не надо! Ну, мне теперь надо работать. Ступай себе играть; у меня больше нет времени!

И он перестал копать, вскинул заступ на плечо и отошел, не взглянув на нее и даже не простившись.

Глава VI

На первых порах один день был похож на другой для Мери Леннокс. Каждое утро она просыпалась в своей комнате с ткаными обоями и видела Марту, стоявшую на коленях возле камина, чтобы развести огонь; каждое утро она завтракала в своей «детской», где ей нечем было развлечься, и каждый день после завтрака смотрела в окно, на обширную степь, которая раскидывалась во все стороны и сливалась с горизонтом; посмотрев некоторое время, она приходила к заключению, что, если она не выйдет, ей придется сидеть без всякого дела, и поэтому она выходила.

Чрез несколько дней, проведенных почти исключительно на свежем воздухе, она проснулась однажды утром очень голодная. Усевшись завтракать, она уже не оттолкнула чашки с презрительным видом, но сразу взяла ложку и стала есть; ела она до тех пор, пока чашка не стала пустой.

— Ты отлично справилась с этим сегодня, — сказала Марта.

— Сегодня это было очень вкусно, — сказала Мери, сама немного удивленная.

— Это степной воздух дает тебе аппетит, — сказала Марта. — Ты счастливица: у тебя не только аппетит есть, но и еда. А у нас в коттедже — нас двенадцать человек — у всех желудки, а положить в них нечего. Ты играй на воздухе каждый день и не будешь такая желтая.

— Я не играю, — сказала Мери. — Мне нечем играть.

— Нечем играть! — воскликнула Марта. — Наши дети играют прутьями, камешками, бегают, кричат, смотрят на все кругом.

Мери не кричала, но тоже стала рассматривать все; больше ей нечего было делать. Она обходила вокруг садов, бродила по дорожкам парка. Иногда она искала старого Бена и хотя несколько раз видела его за работой, но он был или слишком занят, или слишком угрюм, чтоб поглядеть на нее. Однажды, когда она направилась к нему, он поднял свой заступ и отвернулся, как будто нарочно.

Чаще всего она гуляла по тропинке возле стены, окружавшей сады. По обе стороны тропинки были незасаженные клумбы, а стены заросли густым плющом. В одном месте вьющаяся темно-зеленая листва была особенно густа, как будто за ней долгое время никто не присматривал.

Спустя несколько дней после встречи с Беном Мери заметила это и остановилась, удивляясь, почему это так. Она стояла и смотрела на ветку плюща, качавшуюся от ветра, как вдруг перед ней блеснуло что-то красное и послышалось звучное чириканье. На стене сидела малиновка старого Бена, глядя вниз, с вытянутой шейкой и наклоненной набок головкой.

— О! Это ты! — крикнула Мери, и ей ничуть не показалось странным, что она заговорила с птичкой, как будто та могла понять ее или ответить ей.

Птичка действительно ответила ей: она защебетала и запрыгала, словно рассказывала ей о чем-то. Мери засмеялась, и когда птичка пустилась лететь вдоль стены, она побежала за ней. Бедная маленькая Мери — худая, желтая, она в эту минуту казалась почти красивой.

— Я люблю тебя! — крикнула она и даже попыталась засвистать, чего вовсе не умела делать. Но птичка казалась вполне довольной: она тоже стала свистать в ответ и, наконец, расправив крылья, смело взлетела на вершину дерева, уселась там и громко запела.

Это напомнило Мери тот день, когда она впервые увидела птичку. Тогда птичка качалась на вершине дерева, а Мери стояла в фруктовом саду. Теперь она была с другой стороны фруктового сада и стояла на тропинке возле стены, за которой виднелось то же самое дерево.

— Это тот сад, в который нельзя войти, — сказала она самой себе. — Это сад без калитки, и там живет птичка. Как бы мне хотелось посмотреть, что там такое!

Она обошла вокруг стены, тщательно осматривая ее, и убедилась, что калитки в ней не было.

— Это очень странно, — проговорила она. — Бен сказал, что калитки нет, и ее таки нет. Но десять лет тому назад была калитка, потому что мистер Крэвен зарыл ключ в землю.

Все это дало столько пищи ее уму, что она заинтересовалась и решила, что не жалеет о том, что приехала в Миссельтуэйт-Мэнор. В Индии ей всегда было жарко, и она всегда чувствовала такую истому, что ничем не могла заинтересоваться. Свежий степной ветер точно сдувал паутину с ее маленького мозга и оживлял ее.

Она почти весь день провела на свежем воздухе и когда села ужинать вечером, то была очень голодная, сонная и чувствовала приятную усталость.

Она не рассердилась, когда Марта начала болтать, и чувствовала, что ей даже приятно слушать ее; наконец она решила задать ей один вопрос. Задала она его после ужина, усевшись на ковре пред камином.

— Почему мистер Крэвен так не любит этот сад? — спросила она.

Она заставила Марту остаться после ужина, и Марта не противилась. Она была очень молода, привыкла к жизни в коттедже, полном братьев и сестер, и ей было очень скучно внизу, в огромной людской. Марта любила поговорить, а эта странная девочка, которая жила в Индии и имела черных слуг, была для Марты особенно привлекательной новинкой.

Марта уселась на ковре у камина, не дожидаясь приглашения.

— Ты все еще думаешь об этом саде? — спросила она. — Так я и знала. То же самое было и со мной, когда я впервые услышала об этом.

— Почему он его так ненавидел? — настаивала Мери.

Марта поджала под себя ноги и уселась поудобней.

— Послушай-ка, как ветер воет вокруг дома, — сказала она. — Ты теперь не могла бы устоять на ногах, если бы вышла в степь!

— Почему же он его так ненавидел? — опять спросила Мери. Она хотела узнать это, раз Марта тоже знала.

Мери стала выкладывать пред нею свой запас сведений.

— Помни, — сказала она, — миссис Медлок приказала не разговаривать об этом. Здесь есть многое, о чем нельзя разговаривать. Таковы приказания мистера Крэвена. Он говорит, что его несчастья — не наше дело. Если бы не этот сад, он бы не был таким. Это был сад миссис Крэвен; его разбили, когда они только что повенчались. Она очень любила этот сад, и они вместе ухаживали за цветами; ни одного садовника не пускали в сад. Мистер Крэвен с женой уходили в сад, затворяли за собой калитку и по целым часам сидели там, разговаривая и читая.

Она была молоденькая, совсем девочка! В саду стояло старое дерево с согнутой ветвью, вроде скамейки. Она посадила вокруг него розы и всегда сидела на этой ветви. Однажды, когда она там сидела, ветвь сломалась, она упала на землю и так сильно ушиблась, что назавтра умерла.

Доктора думали, что он сойдет с ума и тоже умрет. Поэтому-то он так ненавидит этот сад. С тех пор туда никто не заходил, и он никому не позволяет даже говорить о нем.

Мери больше не задавала вопросов. Она смотрела на красное пламя и прислушивалась к вою ветра, который завывал все громче.

В эту минуту с ней происходило нечто очень хорошее. Это случалось с нею уже в четвертый раз с тех пор, как она приехала. Первое было то, когда ей показалось, что она поняла малиновку, а малиновка ее; второе, что она бегала на свежем воздухе, пока не разгорелась ее кровь; третье, что она впервые в жизни испытала настоящий голод; четвертое, когда она поняла, что значит пожалеть кого-нибудь. Она делала успехи.

Прислушиваясь к вою ветра, она стала прислушиваться еще к чему-то. Она не знала, что это было, потому что сначала едва могла отличить это от завывания ветра. Это был странный звук — казалось, будто где-то плакал ребенок. Иногда самый звук ветра походил на плач ребенка; но Мери скоро разобрала, что звук раздавался в доме, а не вне дома. Он раздавался где-то очень далеко, но внутри дома. Она обернулась и посмотрела на Марту.

— Ты слышишь, как кто-то плачет? — спросила она.

Марта вдруг смутилась.

— Нет, — ответила она, — это ветер. Иногда кажется, как будто кто-то заблудился в степи и плачет.

— Но послушай, — сказала Мери. — Это где-то в доме, в одном из этих длинных коридоров.

В эту минуту где-то внизу, очевидно, открыли дверь: сильный ветер ворвался в коридор, и дверь комнаты, где они сидели, с треском отворилась. Обе они вскочили на ноги, но в этот момент свет погас, и звук плача пронесся по коридору, более явственный, чем прежде.

— Вот! Слышишь! — воскликнула Мери. — Я тебе говорила! Это кто-то плачет, и это не взрослый человек.

Марта подбежала к двери, затворила ее и повернула ключ; но прежде чем она успела сделать это, они услышали, как в одном из коридоров с шумом захлопнулась дверь, и потом все стихло; даже ветер на несколько секунд перестал выть.

— Это был ветер, — упрямо сказала Марта. — А если не ветер, то маленькая судомойка, Бетти. У нее целый день болели зубы.

Какое-то странное замешательство в ее манерах заставило Мери пристально взглянуть на нее. Ей показалось, что Марта не говорит правды.

Глава VII

На следующий день дождь лил ливмя, и когда Мери выглянула из окна, степи почти не видно было из-за серого тумана. В такой день нельзя было выйти.

— Что вы делаете в вашем коттедже, когда идет такой дождь? — спросила она Марту.

— Стараемся не попасть друг другу под ноги, — ответила Марта. — Ведь нас так много! Мать очень добрая, но и она теряет терпение. Старшие дети идут играть в хлев. А Дикон не обращает никакого внимания на дождь — он все равно уходит, как и в солнечный день. Он говорит, что в дождь видит все то, что не показывается в ясную погоду.

Раз он нашел маленькую лисичку, которая чуть не утонула в своей норе, и принес ее домой за пазухой, чтобы отогреть. Старую лису убили неподалеку, а нору затопило, и остальные детеныши утонули. Она и теперь у него.

А еще раз он нашел маленькую ворону, тоже принес домой и приручил. Зовут ее Сажа, потому что она очень черная, и она повсюду скачет и летает следом за ним.

К этому времени Мери уже перестала относиться недружелюбно к фамильярным разговорам Марты. Она даже стала находить их интересными и жалела, когда Марта уходила. Рассказы ее айэ, когда она жила в Индии, совершенно не походили на рассказы Марты о степном коттедже, где в четырех комнатах помещалось четырнадцать человек, которые никогда не наедались досыта.

— Если б у меня была лисичка или ворон, я бы могла играть с ними, — сказала Мери, — но у меня никого нет.

— Ты вязать умеешь? — спросила Марта.

— Нет! — сказала Мери.

— А шить умеешь?

— Нет!

— А читать умеешь?

— Да.

— Так почему же ты не читаешь или не поучишься складывать?

— У меня нет книг, — сказала Мери. — Те, что у меня были, остались в Индии.

— Очень жаль! — сказала Марта. — Если б миссис Медлок позволила тебе войти в библиотеку! Там тысяча книг!

Мери не спросила, где помещалась библиотека, потому что в голове ее блеснула новая мысль. Она решила сама отыскать библиотеку. Мысль о миссис Медлок ничуть не смущала ее. Миссис Медлок почти всегда сидела в своей уютной комнате внизу. В этом странном доме никого не было, кроме слуг, которые в отсутствие господина жили вольной жизнью в нижнем этаже, где помещалась огромная кухня, увешанная блестящей медной и оловянной посудой, и большая столовая для слуг.

Мери регулярно присылали завтрак, обед и ужин. Марта прислуживала ей, но никому не было до нее ни малейшего дела. Миссис Медлок заходила к ней раз в день или в два дня, но никто не спрашивал Мери, что она делает, и никто не говорил ей, что ей надо делать. Она думала, что это, вероятно, был английский обычай — так относиться к детям. В Индии ей всегда прислуживала ее айэ, которая ходила следом за ней и исполняла все ее желания, и очень часто ее общество надоедало Мери. Теперь же никто за нею не ходил, и она приучилась одеваться сама, потому что каждый раз, когда она хотела, чтобы ее одели или подали что-нибудь, у Марты был такой вид, как будто она считала Мери очень глупой и бестолковой.

— Разве у тебя ума нет? — спросила Марта однажды, когда Мери стояла и ждала, пока она ей наденет перчатки. — Наша Сюзан вдвое смышленее тебя, а ей всего четыре года. Иногда ты кажешься совсем глупышкой.

После этого Мери целый час дулась, но это возбудило в ней много новых мыслей.

После того как Марта подмела пол и ушла вниз, Мери еще около десяти минут стояла у окна; она была занята той новой мыслью, которая явилась у нее, когда она услышала о библиотеке. До самой библиотеки ей было мало дела, потому что ей не очень-то хотелось читать, но разговор о ней напомнил ей рассказ о сотне комнат с затворенными дверями. Она думала, на самом ли деле все они заперты и что бы она увидела, если бы могла войти в одну из комнат. Неужели их была сотня? Почему бы ей не пойти посмотреть, сколько она насчитает?

Ее никогда не учили спрашивать позволения сделать что-нибудь, она не знала, что значит авторитет, и ей не могла прийти в голову мысль спросить позволения миссис Медлок, даже если б она ее увидела.

Она отворила дверь, вышла в коридор и пустилась бродить. Это был длинный коридор, из которого шли еще другие; ей пришлось подняться на несколько ступеней, потом еще на несколько. Повсюду были двери, двери, а на стенах висели картины. Иногда на них были изображены странные темные ландшафты, но по большей части это были портреты мужчин и дам в странных пышных костюмах из атласа и бархата.

Скоро она очутилась в длинной галерее, стены которой были сплошь увешаны такими портретами. Она никогда не думала, что их может быть такое множество в одном доме.

Она медленно прошлась по галерее, глядя на лица портретов, которые, казалось, глядели на нее. Ей чудилось, будто они удивляются, что девочка из Индии очутилась у них в доме.

Там были и портреты детей — девочек в тяжелых атласных платьях, доходивших до самого пола, и мальчиков с длинными волосами, в кружевных воротниках.

Она всегда останавливалась у портретов детей, думая о том, как их звали, куда они исчезли и почему носили такую странную одежду. Один портрет изображал чопорную некрасивую девочку, похожую на нее самое. На ней было зеленое глазетовое платье, а на пальце сидел зеленый попугай. Взгляд у нее был острый и любопытный.

— Где ты теперь живешь? — громко спросила ее Мери. — Я бы хотела, чтобы ты была теперь здесь.

Ни одна девочка, вероятно, никогда не проводила время так странно. Ей казалось, что во всем громадном доме была только одна она — маленькая девочка в черном платьице, бродившая вниз и вверх по лестницам, по широким или узким коридорам, по которым никто, кроме нее, никогда не ходил.

Если было построено столько комнат, то в них, вероятно, жили люди когда-то, но теперь повсюду было так пусто, что ей не верилось, будто это могло быть так на самом деле.

Когда она добралась до второго этажа, ей вздумалось повернуть ручку одной из дверей. Все двери были затворены, как ей сказала миссис Медлок, и она взялась за ручку одной и повернула ее. Она немного испугалась, когда почувствовала, что ручка повернулась очень легко и что при первом толчке сама дверь медленно и тяжело отворилась. Это была массивная дверь, которая вела в большую спальню. На стенах были тканые обои, а около стен стояла мебель с инкрустацией — такая, какую она часто видала в Индии. Широкое окно свинцовым переплетом выходило в степь, а над камином висел еще один портрет чопорной некрасивой девочки, которая, казалось, глядела с бо́льшим любопытством, чем прежде.

— Быть может, она когда-нибудь спала здесь, — сказала Мери. — Она так смотрит на меня, что я себя чувствую как-то странно.

После этого она открыла еще несколько дверей, потом еще несколько. Она видела столько комнат, что начала уставать, и решила, что их, вероятно, была сотня, хотя она и не считала. Во всех комнатах были старые картины или старые тканые обои со странными изображениями, и почти в каждой комнате была странная мебель и странные украшения.

В одной комнате, похожей на дамский будуар, обои были бархатные, а в шкафчике стояло около сотни маленьких слонов, выточенных из слоновой кости. Все они были различной величины, и у некоторых на спинах были паланкины или погонщики. Мери видела такие вещички в Индии; открыв дверь шкафчика, она стала на маленькую скамеечку и начала играть ими. Когда ей это надоело, она расставила слонов в прежнем порядке и затворила дверь шкафчика.

Бродя по длинным коридорам и нежилым комнатам, она не встретила ни одного живого существа, но в этой комнате увидала его.

После того как девочка затворила дверцу шкафчика, она услышала какой-то легкий шорох. Она вскочила и стала осматривать стоявший у камина диван, откуда этот шорох слышался. В углу дивана лежала бархатная подушка, в которой была дыра, а из этой дыры выглядывала крохотная головка с парой испуганных глаз.

Мери осторожно подошла поглядеть. Блестящие глаза принадлежали маленькой серой мыши, которая прогрызла дыру в подушке и устроила там жилье. Возле нее лежало шестеро спящих мышат.

— Если бы они не испугались, я бы их взяла с собой, — сказала Мери.

Она так долго бродила по дому, что очень устала и вернулась обратно. Два-три раза она заблудилась, повернув не туда, куда следовало, и ей пришлось бродить взад и вперед по коридорам, пока она не попала в тот, куда ей надо было. В конце концов она очутилась на том этаже, где жила, но на некотором расстоянии от своей комнаты и не сразу могла разобрать, где она находилась.

— Мне кажется, я опять повернула не туда, куда следовало, — сказала она вслух, стоя в конце короткого коридора с ткаными обоями на стенах. — Не знаю, куда идти. Как тихо всюду!

Она еще стояла там и не успела еще кончить фразы, как тишину вдруг нарушил звук. Это опять был крик, но непохожий на тот, который она слышала прошлой ночью. Это был отрывистый крик — капризный визг ребенка, полузаглушенный стенами.

— Это ближе, чем было тогда, — сказала Мери, сердце которой забилось сильнее, — и это плач. — Она нечаянно дотронулась рукой до ковра и испуганно отскочила назад. Ковер прикрывал собою дверь, которая отворилась; за этой дверью было продолжение коридора, по которому шла миссис Медлок со связкой ключей в руке и с сердитым выражением лица.

— Ты что здесь делаешь? — спросила она, схватив Мери за руку и оттащив ее в сторону. — Я что тебе говорила?

— Я повернула не в тот коридор, — объяснила Мери. — Я не знала, куда идти, и услышала, что кто-то плачет.

В эту минуту она возненавидела миссис Медлок, но в следующую минуту возненавидела ее еще больше.

— Ты ничего такого не слыхала, — сказала экономка. — Пойди к себе в детскую, не то я тебя отдеру за уши.

Она схватила ее за руку, таща и толкая по коридору, пока, наконец, не втолкнула в ее собственную комнату.

— А теперь, — сказала она, — ты лучше сиди, где приказано, не то тебя запрут. Мистер Крэвен должен взять тебе гувернантку, как обещал. За тобой надо строго присматривать, а у меня и так работы довольно.

Она вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Мери села на ковер возле камина, вся бледная от гнева. Она не заплакала, но заскрежетала зубами.

— Кто-то п л а к а л… п л а к а л… п л а к а л, — сказала она себе самой.

Она дважды слышала крик и решила, что когда-нибудь узнает, в чем дело. В это утро она уже узнала многое. Она чувствовала себя так, будто совершила длинное путешествие и, во всяком случае, немного развлеклась: она успела поиграть костяными слонами и видела серую мышь с детенышами в норке в бархатной подушке.

Глава VIII

Чрез два дня после этого, когда Мери проснулась утром, она сейчас же села в постели и позвала Марту:

— Посмотри-ка на степь! Посмотри-ка.

Дождь прекратился, а облака унесло ветром. Ветер тоже утих, и над степью высился ярко-голубой свод неба. Мери никогда даже не снилось, что небо бывает такое голубое. В Индии небо всегда было точно раскаленное, а здесь оно было такого ярко-голубого цвета, что казалось каким-то чудным, блестящим, бездонным озером; там и сям, высоко в этом голубом своде, носились маленькие белые перистые облачка. Широкий простор степи тоже был мягко-голубой, а не мрачно-багряный или серый.

— Да, буря прошла, — радостно сказала Марта. — Всегда бывает так в это время года — за ночь все проходит, как будто бури никогда не было и никогда не будет. Это потому, что весна идет. Она еще далеко, но все-таки идет.

— А я думала, что в Англии всегда дождь и всегда хмуро, — сказала Мери.

— О, нет! — сказала Марта. — В Йоркшире, когда ясно, то яснее, чем везде на свете. Я тебе говорила, что ты привыкнешь и станешь любить степь. Ты только подожди — увидишь, как зацветет золотистый дрок, и вереск, и пурпурные колокольчики; станут порхать бабочки, зажужжат пчелы и запоют жаворонки. Тогда тебе захочется встать на рассвете и быть целый день в степи, как делает наш Дикон.

— А можно будет мне пойти туда? — с любопытством спросила Мери, глядя в окно на голубой простор.

— Не знаю, — ответила Марта. — Мне кажется, что ты от роду не пользовалась своими ногами, ты не могла бы пройти пяти миль. До нашего коттеджа ведь пять миль.

— Мне хотелось бы видеть ваш коттедж, — сказала Мери.

Марта с секунду пристально глядела на нее, потом снова взялась за свои щетки и стала чистить каминную решетку. Она подумала, что в эту минуту маленькое некрасивое личико девочки вовсе не казалось таким кислым, как в то утро, когда она впервые увидела ее.

— Я спрошу мою мать, — сказала она. — Она всегда найдет способ сделать что надо. Сегодня — мой день, и меня отпускают домой. Я очень рада! Миссис Медлок очень уважает мою мать, может быть, она с нею поговорит.

— Я люблю твою мать, — сказала Мери.

— Еще бы! — сказала Марта, продолжая чистить.

— Я ее никогда не видала, — сказала Мери.

— Конечно, нет, — ответила Марта, — но она такая умная, работящая, добрая, опрятная, что ее любят все, кто видел и кто не видел. Когда я иду домой по степи, я прыгаю от радости.

— Я люблю и Дикона, — добавила Мери, — а я и его никогда не видала.

— Я уже говорила тебе, — гордо сказала Марта, — что его любят и птицы, и зайцы, и дикие овцы, и даже лисицы. Знаешь ли, о чем я думаю, — добавила она, сосредоточенно глядя на девочку, — понравилась бы ты Дикону или нет?

— Не понравилась бы, — сказала Мери своим чопорным, холодным тоном. — Я никому не нравлюсь.

— А сама себе ты нравишься? — спросила Марта, как будто ей на самом деле надо было знать это.

Мери с секунду колебалась, как бы обдумывая ответ.

— Нет… совсем не нравлюсь, — ответила она. — Но до сих пор я никогда не думала об этом.

Марта ушла, как только подала Мери ее завтрак. Ей предстояло пройти пять миль по степи, чтобы добраться до своего коттеджа.

Зная, что Марта ушла, Мери почувствовала себя особенно одинокой. Она быстро выбежала в сад и сначала обежала десять раз вокруг фонтана; ей стало немного веселее. Потом она отправилась в фруктовый сад и там увидела Бена, который работал с двумя другими садовниками. Перемена погоды, очевидно, хорошо подействовала на него, и он сам заговорил с Мери.

— Весна идет, — сказал он. — Чуешь ее запах?

Мери понюхала воздух.

— Пахнет чем-то хорошим, свежим и влажным, — сказала она.

— Это землей пахнет, — объяснил Бен. — Вон там, в цветниках, скоро все зашевелится в темноте, под землей. Солнце греет, и ты увидишь, как из-под земли скоро станут показываться зеленые острия…

— А что это будет? — спросила Мери.

— Подснежники, нарциссы… Ты их когда-нибудь видела?

— Нет. В Индии все зелено, и тепло, и влажно после дождей. Мне кажется, что там все вырастает в одну ночь.

— Нет, это не вырастет в одну ночь, — сказал Бен. — Тебе придется ждать и следить!

— Буду, — ответила Мери.

Скоро она услышала мягкий шелест крыльев и сразу догадалась, что это опять прилетела малиновка. Она была очень хлопотлива и весела, прыгала возле самых ног Мери и, склонив головку набок, так хитро глядела на нее, что Мери спросила Бена:

— Вы думаете, она меня помнит?

— Помнит ли! — негодующе воскликнул Бен. — Да она знает всякую кочерыжку в овраге, не только людей. Она здесь никогда не видала маленькой девочки, и ей хочется все разузнать про тебя…

— А в том саду, где она живет, тоже все шевелится под землей? — спросила Мери.

— В каком саду? — проворчал Бен, опять став угрюмым.

— А там, где розовые кусты. — Мери не могла удержаться от этого вопроса, потому что ей страшно хотелось узнать. — Там все цветы умерли или некоторые оживают летом? А розы там есть?

— Спроси у нее, — сказал Бен, двинув плечом в направлении малиновки. — Она одна это знает. Там уже десять лет никто не бывал.

Мери подумала, что десять лет — очень долгий срок. Она родилась целых десять лет тому назад.

Она отошла, медленно соображая. Она начинала любить сад, как полюбила птичку, и Дикона, и мать Марты. Она начинала любить и Марту тоже. Ей казалось, что любит очень многих людей, в особенности потому, что не привыкла любить никого. (Она и о птичке думала, как о человеке.)

Она вышла на дорожку возле заросшей плющом стены, над которой виднелись верхушки деревьев, и, когда проходила по ней во второй раз, с ней случилось нечто интересное и удивительное, и все благодаря птичке Бена Уэтерстаффа.

Мери услышала щебетанье птицы и, посмотрев на обнаженную клумбу слева, увидела малиновку, которая прыгала и делала вид, что вытаскивает что-то из земли, как будто желая доказать Мери, что вовсе не следовала за нею. Но Мери знала, что она шла следом за нею, и это наполнило ее таким восторгом, что она даже задрожала.

— Ты помнишь меня! — воскликнула она. — Помнишь! Ты красивее всего на свете!

Мери болтала и манила птичку, а птичка прыгала и чирикала, точно разговаривая с нею.

Цветочная клумба была не совсем обнажена; на одном конце ее росла группа кустов, и когда малиновка прыгала меж ними, Мери заметила, что она перепрыгнула через маленькую кучку свежевзрытой земли. Земля была взрыта потому, что собака старалась поймать крота и вырыла довольно глубокую яму.

Мери посмотрела на это, не зная даже, каким образом там оказалась яма, и вдруг увидела нечто, почти совсем прикрытое свежевскопанной землей. Это было нечто похожее на ржавое железное или медное кольцо; когда малиновка взлетела на дерево, Мери протянула руку и подняла кольцо. Оказалось, что это не кольцо, а старый ключ, который, похоже, очень долгое время был зарыт в земле.

Мери поднялась и с испуганным лицом поглядела на ключ, висевший у нее на пальце.

— Он, может быть, был зарыт целых десять лет, — сказала она шепотом. — Это, может быть, ключ от того сада!

Глава IX

Мери долгое время смотрела на ключ, вертела его во все стороны и все думала о нем. Как уже было сказано прежде, она не была таким ребенком, которого приучили спрашивать позволения или совета старших относительно чего бы то ни было. Она думала о ключе только то, что если этот ключ от запертого сада и если она могла бы отыскать калитку, то можно было бы отпереть ее этим ключом, посмотреть, что находится за стенами и что случилось со старыми розовыми кустами.

Ей очень хотелось видеть этот сад только потому, что он был заперт такое долгое время. Ей казалось, что этот сад какой-то особенный и что в течение десяти лет там должно было произойти нечто удивительное. Кроме того, она думала, что если сад ей понравится, то можно будет ходить туда каждый день, запирать за собой калитку и играть совсем одной. Никто не знал бы, где она, потому что все думали бы, что калитка заперта и ключ зарыт в землю. Эта мысль очень понравилась ей.

Она жила почти одна в большом доме с сотней таинственных запертых комнат и не находила ничего, что могло бы занять или развлечь ее, и именно это расшевелило ее дремавший мозг и разбудило ее воображение. Этому, конечно, немало способствовал и чистый, бодрящий, свежий воздух степи. В Индии Мери всегда было жарко и она всегда была такая вялая и слабая, что у нее не возникало никаких желаний, здесь же ей хотелось сделать что-нибудь новое.

Она положила ключ в карман и стала ходить взад и вперед по дорожке. По ней, казалось, никто никогда не проходил, кроме Мери, и она могла прохаживаться очень медленно, глядя на стену или, лучше сказать, на покрывавший ее плющ. Этот плющ сбивал ее с толку: сколько она ни глядела, она ничего не видела, кроме частых блестящих темно-зеленых листьев. Она была очень разочарована; ей казалось нелепым то, что она так близко и не может войти внутрь. С ключом в кармане она отправилась домой, решив, что во время прогулок всегда будет носить его в кармане, чтобы быть готовой, если она найдет скрытую калитку.

Миссис Медлок позволила Марте ночевать в коттедже, но на следующее утро она снова была за работой, более румяная, чем всегда, и в прекрасном расположении духа.

— Я встала в четыре часа, — заговорила она. — Как славно в степи утром: солнце восходит, птицы просыпаются, зайцы снуют повсюду. Я не всю дорогу прошла пешком, меня какой-то мужчина подвез на тележке.

И она пустилась рассказывать, как хорошо она провела свой свободный день. Мать ей очень обрадовалась, и они справились и со стиркой, и с печеньем. Она даже каждому из детей испекла по сладкому пирожку.

Они были горячие, когда дети пришли из степи. И в доме так хорошо пахло горячей выпечкой, и огонь так хорошо пылал в очаге, что дети визжали от радости. Наш Дикон говорит, что у нас в коттедже так хорошо, что сам король мог бы жить в нем.

Вечером все они сидели у очага, Марта рассказывала детям про девочку, которая приехала из Индии и которой всю ее жизнь прислуживали чернокожие, так что она сама даже чулок не умела надеть.

— Им очень понравились рассказы про тебя, — сказала Марта. — Им все хотелось узнать и про чернокожих, и про корабль, на котором ты приехала. Сколько я им ни рассказывала, все было мало.

Мери на секунду задумалась.

— Я тебе расскажу еще многое, прежде чем ты пойдешь домой в следующий раз, — сказала она. — Тогда тебе будет о чем порассказать. Я уверена, что им хотелось бы услышать про езду на слонах и верблюдах и про охоту на тигров… А Дикону и твоей матери тоже нравилось слушать эти рассказы обо мне?

— Еще бы! У Дикона глаза сделались такие круглые, что чуть не выскочили из головы, — сказала Марта. — А матери моей стало жаль тебя, потому что ты живешь почти одна. «Неужели мистер Крэвен не взял ей гувернантки или няни?» — говорит она. А я говорю: «Нет, не взял, хотя миссис Медлок сказала, что возьмет, когда вспомнит; но он может года два-три не вспомнить про это».

— Не надо мне гувернантки, — резко сказала Мери.

— Но моя мать говорит, что тебе уже пора учиться по книжкам и надо к тебе приставить женщину. «Каково бы тебе было, — говорит она, — в таком громадном доме, совсем одной и без матери! Ты постарайся развеселить ее», — говорит она. Я ей обещала это.

Мери пристально и долго смотрела на нее.

— Мне с тобой веселее, — сказала она. — Я люблю слушать твои разговоры.

Скоро Марта вышла, но вернулась, держа что-то под фартуком.

— Знаешь ли, — сказала она с веселой улыбкой, — я тебе принесла подарок!

— Подарок! — воскликнула Мери.

Как можно присылать подарки из коттеджа, в котором четырнадцать человек живут впроголодь!

Марта вынула из-под фартука подарок и с гордостью показала его Мери. Это была крепкая тонкая веревочка с полосатыми деревянными ручками на обоих концах. Ее прислала мать Марты. Мери Леннокс никогда еще не видала прыгалки и с недоумением смотрела на нее.

— Для чего это? — с любопытством спросила она.

— Для чего! — воскликнула Марта. — Неужели в Индии совсем нет прыгалок, а только слоны, тигры да верблюды? Для чего это! Ты посмотри на меня!

Она выбежала на средину комнаты и, взяв в руки концы веревки, начала прыгать. Мери с удивлением глядела на нее, и странные лица старых портретов тоже, казалось, глядели на нее, точно удивляясь, как смела эта деревенская девушка делать это. Но Марта даже не замечала их. Любопытство и интерес, выражавшиеся на лице Мери, так обрадовали ее, что она продолжала прыгать и прыгала до тех пор, пока отсчитала сто.

— Я могла бы прыгать еще дольше, — сказала она, когда остановилась. — Когда мне было лет двенадцать, я однажды прыгала, пока не отсчитала пятисот!

Мери поднялась со стула, чувствуя, что и она начинает оживляться.

— Это, кажется, приятно, — сказала она. — Твоя мать добрая женщина. Как ты думаешь, могу я когда-нибудь выучиться прыгать так?

— А ты попробуй! — сказала Марта, подавая ей веревочку. — Оденься и поди попрыгай на открытом воздухе. Моя мать велела мне сказать тебе, чтобы ты побольше была на воздухе, даже когда дождь идет, — только оденься потеплее.

Мери надела пальто и шляпу и перекинула веревочку через руку. Она уже отворила дверь, чтобы выйти, как вдруг вспомнила о чем-то и медленно обернулась назад.

— Марта, — сказала она, — ведь это было твое жалованье. Это были твои два пенса. Спасибо тебе.

Она сказала это чопорным тоном, потому что не привыкла благодарить кого-нибудь или замечать, когда люди что-нибудь делали для нее.

— Спасибо тебе, — сказала она и протянула руку, потому что не знала, что ей еще надо сделать.

Марта невольно тряхнула ее руку, как будто и она тоже не привыкла к этому. Потом она рассмеялась.

— Ты какая-то странная, точно маленькая старушка, — сказала она. — Если бы ты была наша Эллен, ты бы меня поцеловала.

Мери сказала еще чопорнее:

— Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловала?

Марта снова засмеялась.

— О, нет, — ответила она. — Если бы ты была другая, ты бы, может быть, сама захотела это сделать… Но ты не другая… Беги в сад и играй там.

На душе у Мери было как-то странно, когда она вышла. Эти йоркширцы очень странные люди, и Марта всегда была для нее загадкой. Сначала она не нравилась Мери, а теперь начала нравиться.

Веревочка оказалась удивительной штукой. Мери считала и прыгала, прыгала и считала, пока щеки у нее не раскраснелись, и она так увлеклась этим, как никогда ничем не увлекалась.

Она забралась в фруктовый сад, где увидела Бена, который копал землю и толковал с малиновкой, прыгавшей подле него. Мери подбежала к нему, прыгая через веревочку, и он поднял голову и смотрел на нее со странным выражением. Мери думала о том, заметит он ее или нет; ей очень хотелось, чтобы он видел, как она прыгает.

— Ишь ты! — воскликнул он. — Да ты, пожалуй, на самом деле девочка, и в жилах у тебя молодая кровь, а не кислое молоко. Ишь напрыгалась, даже щеки раскраснелись! Ни за что бы не поверил.

Мери обежала вокруг всех садов и вокруг фруктового сада, отдыхая каждые несколько минут, и, наконец, направилась к своей любимой дорожке. Ей хотелось попробовать, сумеет ли она пробежать всю длину ее, прыгая через веревочку. Она начала прыгать очень медленно, но на полдороге должна была остановиться, потому что ей стало жарко и у нее перехватило дух. Она остановилась, засмеявшись от удовольствия, и вдруг заметила малиновку, качавшуюся на длинной ветке плюща. Направившись к ней, Мери почувствовала, что с каждым прыжком у нее в кармане постукивает что-то тяжелое, и снова засмеялась.

— Вчера ты мне показала, где был ключ, — сказала она. — А сегодня ты должна была бы указать калитку; но я думаю, что ты не знаешь, где она.

Птичка вспорхнула с качавшейся ветки на вершину стены, широко раскрыла клюв и залилась громкой, чудесной трелью, точно желая похвастаться.

В сказках своей айэ Мери часто слышала про волшебство, и то, что произошло с нею в следующую минуту, она потом всегда называла волшебством.

Вдоль по тропинке вдруг пронесся легкий порыв ветра, более сильный, чем прежде, — настолько сильный, что закачал ветви деревьев и длинные, неподрезанные ветви плюща, которые свешивались со стены. Мери подошла немного ближе к птичке; порывом ветра вдруг отнесло в сторону побеги плюща; Мери быстро прыгнула еще ближе и ухватилась за них рукою. Она сделала это потому, что заметила нечто под листвою — круглую ручку, почти скрытую листьями. Это была ручка калитки.

Она сунула руки под листья и стала отодвигать и отдергивать их в сторону. Хотя плющ рос очень густо, он представлял собою как бы движущийся занавес, прикрывавший дерево и железо. От радости и волнения у Мери сильно билось сердце и дрожали руки. Что это такое… у нее под рукой? Какая-то четырехугольная железная штука и в ней скважина…

Это был замок калитки, которая простояла десять лет запертой. Мери сунула руку в карман и вытащила ключ. Он подходил к замку. Она сунула ключ в замок и повернула его. Ей понадобились обе руки, чтобы сделать это, но ключ все-таки повернулся.

Мери глубоко вздохнула и оглянулась назад, на дорожку, чтобы поглядеть, не идет ли кто-нибудь. Но по дорожке, как видно, никто никогда не ходил. Она опять глубоко вздохнула, потому что не могла удержаться от этого, отвела в сторону колыхавшийся занавес листвы и толкнула дверь, которая медленно, медленно отворилась.

Она скользнула внутрь, затворив за собой калитку, прислонилась к ней спиною, оглядываясь кругом и быстро дыша от возбуждения, удивления и радости.

Она стояла в таинственном саду.

Глава X

Это было такое прелестное таинственное место, какое только можно себе представить. Высокие стены, окружавшие сад, покрыты сухими, безлистыми стеблями вьющихся роз, такими густыми, что они переплелись меж собою. Мери Леннокс знала, что это розы, потому что видела множество роз в Индии. Теперь на них не было ни листьев, ни цветов, и Мери не знала, живы ли они или мертвы; но тонкие серые или коричневые ветки и побеги представляли собой точно прозрачное покрывало, наброшенное на стены, деревья, даже на желтую траву. Это-то прозрачное покрывало и придавало всему такой таинственный вид.

— Как тихо! — прошептала Мери. — Как тихо!

Она с секунду прислушивалась к тишине. Птичка, взлетевшая на верхушку дерева, тоже притихла, как и всё вокруг. Она сидела неподвижно и глядела на Мери.

— Неудивительно, что здесь тихо! — снова шепнула Мери. — За целых десять лет я первая заговорила здесь.

Она отошла от калитки, ступая так тихо, как будто боялась разбудить кого-то. Она была рада, что под ногами у нее трава и шаги ее беззвучны.

— Неужели они совсем мертвые? — сказала она, глядя на стебли и побеги роз. — Неужели это совсем мертвый сад! Мне бы не хотелось, чтобы это оказалось так.

Но она все-таки была в с а м о м таинственном саду! Она могла проходить через калитку, скрытую плющом, во всякое время и чувствовала себя так, как будто открыла новый, ей одной принадлежащий мир.

Все вокруг было странно и тихо, и ей казалось, что она находится за сотни миль от всех, но в то же самое время она вовсе не чувствовала себя одинокой. Только одно ее смущало — желание знать, были ли все розы мертвы или некоторые могли еще ожить и зацвести, когда погода станет теплей. Если бы этот сад был живой, как чудесно было бы здесь и сколько тысяч роз росло бы повсюду!

Когда она вошла в сад, ее веревочка висела у нее на руке; пройдя некоторое расстояние, она решила, что обежит вокруг всего сада и будет останавливаться только тогда, когда ей захочется что-нибудь рассмотреть.

Там и сям виднелись заросшие травой тропинки, а в двух местах она увидела нечто вроде альковов из хвойных растений, с каменными скамьями и высокими, покрытыми мхом вазами для цветов.

Подбежав ко второму алькову, она вдруг остановилась. Там когда-то была клумба, и ей показалось, что из темной земли торчат какие-то маленькие бледно-зеленые острия. Она вспомнила, что говорил ей Бен, и стала на колени, чтобы поглядеть на них.

— Это маленькие штучки растут, и это, может быть, подснежники или нарциссы, — прошептала она.

Она нагнулась близко, вдыхая свежий запах влажной земли. Он ей очень понравился.

— Быть может, и в других местах тоже растет что-нибудь, — сказала она. — Я обойду весь сад и посмотрю!

Она пошла медленно, глядя на землю. Она осматривала старые клумбы, заглядывала в траву и скоро отыскала еще много острых бледно-зеленых игл, что снова привело ее в волнение.

— Это не совсем мертвый сад! — тихо воскликнула она. — Даже если розы умерли, тут все-таки есть что-то живое.

Она не имела никакого понятия о садоводстве, но в некоторых местах, где зеленые острия пробивались наружу, трава была очень густа, и Мери показалось, что им негде расти. Она искала до тех пор, пока не нашла острую палочку, стала на колени и начала копать и выпалывать траву, так что вокруг зеленых игл образовались маленькие расчищенные полянки.

— Теперь, кажется, им можно будет дышать, — сказала она, кончив работу. — Я буду еще чистить, вычищу везде, где только увижу. Если сегодня у меня не хватит времени, я могу прийти и завтра.

Мери работала в саду до тех пор, пока наступило время обеда. Она вспомнила об этом довольно поздно, и когда она надела пальто и шляпу и взяла свою прыгалку, ей не верилось, что она проработала целых три часа. Ей было так хорошо все это время, и теперь эти десятки зеленых игл, которые виднелись среди расчищенных полянок, имели совсем другой вид, чем тогда, когда трава и сорные растения точно душили их.

— Я опять приду после обеда, — сказала Мери, глядя вокруг на свое новое царство и обращаясь к деревьям и розовым кустам, как будто они могли ее слышать.

Она пустилась бежать по траве, толкнула медленно отворившуюся старую калитку и скользнула под листья плюща. У нее были такие румяные щеки, такие блестящие глаза и она столько ела за обедом, что Марта была в восторге.

— Два куска мяса и две порции пудинга, — сказала она. — Мать моя обрадуется, когда я ей расскажу, что для тебя сделала прыгалка!

Во время работы в саду Мери выкопала какой-то белый корешок, похожий на луковицу. Она сейчас же снова засыпала его землей, сровняла ее и только теперь вспомнила об этом. Марта, вероятно, могла бы объяснить ей, что это такое.

— Марта, — спросила она, — что это за белые корешки, похожие на лук?

— Это цветочные луковицы, — ответила Марта. — Из них весной вырастают всякие цветы. Маленькие — это подснежники и шафран, а большие — это нарциссы и жонкили. А больше всех — лилии; они очень красивые, и Дикон много их посадил у нас в садике.

— Так Дикон знает все… про цветы? — спросила Мери, в уме которой зародилась новая мысль.

— Наш Дикон умеет выращивать цветы чуть ли не на кирпичах. Мать говорит, что он заставляет их расти нашептываниями.

— А эти луковицы долго живут? Могут они жить целые годы, если им… никто не помогал?

— Они сами себе помогают, — сказала Марта. — Оттого их разводят бедные люди у себя. Если им не мешать, то они разрастаются под землей во все стороны. Возле парка в лесу есть место, где подснежники растут тысячами. Никто не знает, когда их впервые посадили там. Они очень красивые, когда наступает весна.

— Я бы хотела, чтобы наступила весна, — сказала Мери. — Я хотела бы видеть все, что растет в Англии.

Покончив с обедом, она уселась на свое любимое место — на ковре пред камином.

— Мне хотелось бы иметь маленький заступ, — сказала она.

— На что тебе заступ? — смеясь, спросила Марта.

Мери смотрела на огонь и что-то обдумывала. Она думала, что ей надо быть осторожней, если она хочет сохранить свое тайное царство. Она не делала ничего дурного, но если мистер Крэвен узнает про открытую калитку, он очень рассердится, возьмет новый ключ и запрет ее навсегда. Этого она не могла бы перенести.

— Здесь все такое громадное и пустынное, — сказала она медленно, точно соображая что-то. — И в доме пустынно и скучно, и в парке тоже, и в садах тоже. И здесь столько запертых дверей! Я в Индии тоже ничего не делала, но там было больше людей, на которых можно было смотреть, — туземцы и солдаты, которые шли мимо, иногда играл оркестр… И моя айэ рассказывала мне сказки… А здесь не с кем говорить, только с тобой и Беном; тебе надо работать, а Бен очень часто совсем не говорит со мной. Я думаю… если бы у меня был маленький заступ, я тоже могла бы копать землю где-нибудь, как Бен, и потом устроила бы себе садик, если бы он дал мне семян!

Лицо Марты вдруг точно осветилось.

— Вот, вот! — воскликнула она. — То же самое говорила моя мать. Здесь так много места, говорит она, почему же не дать девочке клочок земли!

— А сколько стоит заступ — маленький? — спросила Мери.

— В деревне есть две лавки, и я видела там маленькие садовые орудия: заступ, грабли и вилы — все за два шиллинга. И все это крепкое, чтобы можно было работать.

— У меня в кошельке есть больше двух шиллингов, — сказала Мери. — Миссис Моррисон дала мне пять шиллингов, и миссис Медлок тоже дала мне денег — это от мистера Крэвена.

— Неужели он помнит тебя! — воскликнула Марта.

— Миссис Медлок сказала, что я буду получать шиллинг в неделю, чтобы тратить. Она каждую субботу дает мне его, но я не знаю, на что его истратить.

— Да это богатство, право, — сказала Марта. — Ты можешь купить, что тебе угодно. Рента за наш коттедж — всего шиллинг и три пенса, но достать эти деньги — все равно что зуб вырвать… Я что-то вспомнила, — сказала она, упершись руками в бока.

— Что такое? — жадно спросила Мери.

— В лавке в деревне продают пакетики цветочных семян по пенни за штуку, и наш Дикон знает, какие цветы самые красивые и как их надо сажать. Он ходит в деревню очень часто, ради забавы… Ты умеешь печатать буквы? — спросила она вдруг.

— Я умею писать, — ответила Мери, но Марта покачала головой.

— Наш Дикон умеет читать только печатное. Если бы ты умела печатать, мы бы послали ему письмо и попросили бы его купить садовые инструменты и семена.

— Какая ты добрая! — воскликнула Мери. — А я этого вовсе не знала. Я думаю, что сумею написать печатными буквами, если попробую. Попросим бумаги и чернил у миссис Медлок!

— У меня есть все свое, — ответила Марта. — Я пойду и принесу.

Она выбежала из комнаты. Мери стояла возле камина и от удовольствия потирала свои худые маленькие руки.

— Если у меня будет заступ, — прошептала она, — то я хорошенько раскопаю землю, чтобы была рыхлая, и выкопаю сорные травы. А если у меня будут семена и я выращу цветы, то сад вовсе не будет мертвый — он оживет!

Написать письмо Дикону оказалось довольно трудной задачей. Мери не особенно многому учили, потому что гувернантки так не любили ее, что не хотели жить с нею. Она не умела хорошо складывать, но, когда она попробовала писать печатными буквами, это ей удалось, и Марта продиктовала ей письмо.

— Мы вложим деньги в конверт, и я попрошу мальчика мясника отвезти его. Он большой приятель Дикона, — сказала Марта.

— А как я получу все то, что Дикон купит? — спросила Мери.

— Он сам принесет. Он охотно придет сюда.

— О! — воскликнула Мери. — Так я его увижу! Я никогда не думала, что увижу Дикона.

— А ты хотела бы его видеть? — вдруг спросила Марта с очевидным удовольствием.

— Да! Я никогда не видела мальчика, которого любят лисицы и вороны. Я очень хотела бы его видеть.

Марта сделала движение, как будто вдруг о чем-то вспомнила.

— И подумать только, что я об этом чуть не забыла, — воскликнула она вдруг, — а думала рассказать тебе еще утром! Я спросила мать, и она сказала, что сама попросит миссис Медлок.

— Ты думаешь… — начала было Мери.

— О чем я говорила во вторник — можно ли будет тебе поехать как-нибудь к нам в коттедж, мы бы тебя там угостили овсяной лепешкой с маслом и молоком.

— Как она думает, пустит меня миссис Медлок? — озабоченно спросила Мери.

— Да, она думает, что миссис Медлок пустит тебя.

— Если я поеду, то увижу и твою мать, и Дикона, — сказала Мери, обдумывая все это; видно было, что эта мысль ей очень нравится. — Твоя мать совсем непохожа на матерей в Индии.

После работы в саду и после всех треволнений Мери сидела притихшая и задумчивая. Марта сидела с нею, пока не наступила пора подавать чай, но сидели они тихо и разговаривали мало. И прежде чем Марта сошла вниз за чаем, Мери вдруг задала ей вопрос.

— Марта, — спросила она, — у судомойки опять сегодня болели зубы?

Марта слегка вздрогнула:

— Почему ты спрашиваешь?

— Вот почему… Когда я ждала тебя здесь наверху, я открыла дверь и пошла по коридору, чтобы посмотреть, не идешь ли ты. И я опять услышала отчаянный крик, как в прошлый раз. Сегодня нет ветра, значит, это не мог быть ветер…

— О, ты не должна расхаживать по коридорам и подслушивать, — беспокойно сказала Марта. — Мистер Крэвен за это рассердился бы и наделал бы Бог знает чего…

— Я не подслушивала, — сказала Мери, — я только ждала тебя… и услышала это. Уже в третий раз!

— Ах, Боже мой! Миссис Медлок звонит! — сказала Марта, выбежав из комнаты.

— Это самый странный дом, в котором кто-нибудь когда-нибудь жил, — полусонно сказала Мери, положив голову на мягкое сиденье стоявшего около нее кресла.

Свежий воздух, работа в саду и прыгалка вызвали в ней такую здоровую приятную усталость, что она уснула.

Глава XI

Солнце сияло почти целую неделю, освещая и таинственный сад. Так называла его Мери, когда думала о нем. Ей очень нравилось это название, а еще больше нравилось ей сознание, что, когда она находилась внутри красивой старой ограды, никто не знал, где она. Ей казалось, что она находится в каком-то волшебном краю, в другом мире.

Мери была решительная девочка, и теперь, когда в ее жизни появилось нечто интересное, где она могла проявить свой решительный нрав, она всецело отдалась работе. Она неустанно работала, копала, выпалывала сорные травы, и работа не только не утомляла ее, но с каждым часом все больше и больше нравилась ей. Она казалась ей какой-то волшебной игрой.

Мери находила гораздо больше бледно-зеленых игл, чем ожидала; они, казалось, повсюду выглядывали из-под земли. Иногда она переставала копать, думая о том, как будет выглядеть сад, когда все это зацветет.

В течение этой недели она немножко ближе сошлась с Беном. Несколько раз она заставала его врасплох, вдруг появляясь возле него как из-под земли. Дело было в том, что она боялась, чтоб он не забрал своих инструментов и не ушел, если б увидел, что она идет к нему, и поэтому подкрадывалась как можно тише. Но он, очевидно, относился к ней менее неприязненно, чем прежде. Быть может, ему втайне льстило ее желание побыть с ним; кроме того, она стала гораздо вежливей, чем прежде. Он не знал, что когда она его увидела впервые, то заговорила с ним таким тоном, каким говорила бы с туземным слугой в Индии, не подозревая даже, что старый угрюмый йоркширец не привык преклоняться перед своими господами и только исполнять их приказания.

Он очень редко был разговорчив и иногда на все вопросы Мери отвечал одним ворчанием, но однажды утром разговорился. Он выпрямился, поставив ногу на заступ лопаты, и пристально оглядел Мери.

— Ты давно здесь? — выпалил он.

— Около месяца, кажется, — ответила она.

— Это делает Миссельтуэйту честь, — сказал он, — ты не такая худая и желтая, как была прежде. Когда ты впервые пришла сюда, в сад, ты была похожа на ощипанного галчонка; я подумал тогда, что никогда не видывал более некрасивого и кислого лица, чем твое.

Мери была не тщеславна и никогда не была высокого мнения о своей наружности, поэтому ничуть не смутилась.

— Я знаю, что я теперь не такая худая; мои чулки становятся уже… А вот малиновка, Бен!

Это действительно была малиновка, красивее чем когда-либо: ее красный «жилет» блестел, как атлас, она размахивала крыльями, склоняла головку набок и грациозно прыгала. Потом она вдруг расправила крылья и — Мери едва верила своим глазам! — взлетела прямо на ручку лопаты Бена. А Бен стоял неподвижно, затаив дыхание, пока птичка снова расправила крылья и улетела. Потом он постоял, глядя на ручку лопаты, как будто в ней было нечто волшебное, и снова начал копать, не говоря ни слова. Но так как на лице его то появлялась, то исчезала улыбка, Мери не побоялась заговорить с ним.

— А у вас есть собственный сад? — спросила она.

— Нет; я холостяк и живу у Мартина, возле заставы…

— А если бы у вас был сад, что бы вы там посадили? — спросила Мери.

— Капусту, картофель, лук…

— А если бы вы хотели посадить цветы? — настаивала Мери. — Что бы вы посадили?

— Цветочные луковицы… что-нибудь душистое, а больше всего роз.

Лицо Мери оживилось.

— А вы любите розы? — спросила она.

Бен вырвал с корнем какое-то сорное растение и бросил его в сторону, прежде чем ответил.

— Да, люблю… Меня этому научила одна молодая дама, у которой я был садовником. У нее был клочок земли в одном месте, которое ей очень нравилось… а розы она так любила, как будто это были дети… или птицы. Я сам видел, как она нагибалась и целовала их… Это было давно, лет десять тому назад.

— А где она теперь? — спросила Мери, сильно заинтересованная.

— На небе, — ответил Бен, — как говорит пастор.

— А что сделалось с розами?

— Их оставили так… на произвол судьбы.

Мери начала волноваться.

— И они совсем умерли? Розы умирают, когда их оставляют так? — осмелилась она спросить.

— Я научился любить их… Я любил ее, а она — розы, — неохотно сознался Бен. — Раза два в год я уходил туда… делал кое-что… подстригал кусты, расчищал вокруг корней. Они были запущены, но земля была хорошая, и кое-какие выжили.

— А когда на кустах нет листьев и они сухие и серые или коричневые, то как же можно узнать, живые они или мертвые? — спросила Мери.

— Подожди, пока за них возьмется весна, когда солнце светит после дождя, а дождь выпадает после солнечного света, тогда узнаешь.

— Как же, как? — крикнула Мери, забыв осторожность.

— Погляди хорошенько на ветки и, если найдешь на них кое-где коричневые комочки, следи за ними после теплого дождя… Увидишь, что будет.

Он вдруг остановился и с любопытством поглядел на ее оживленное лицо.

— А ты чего так вдруг заинтересовалась розами? — спросил он.

Мери почувствовала, что лицо ее вспыхнуло; она почти боялась ответить.

— Это я… я хочу поиграть… будто у меня есть свой сад, — пробормотала она, — я… мне… нечего делать… У меня ничего… и никого.

— Да, это верно, — медленно сказал Бен, глядя на нее, — у тебя нет ничего и никого.

Сказал он это таким странным тоном, что Мери подумала, не жалеет ли он ее немножко.

Мери никогда не жалела самое себя; она только иногда бывала утомлена и сердита, потому что никого и ничего не любила. Но теперь все как будто менялось и становилось лучше. Если только никто не узнает про ее таинственный сад, ей всегда будет весело!

Она постояла еще минут десять и задала ему еще несколько вопросов. Он ответил на каждый вопрос своим обычным ворчливым тоном, но не казался таким сердитым, чтобы взять свой заступ и отойти прочь.

— А вы теперь тоже ходите туда… взглянуть на эти розы? — спросила она.

— В этом году я еще не был… У меня суставы болят от ревматизма.

Он сказал это своим ворчливым тоном и вдруг точно рассердился на нее, хотя она никак не могла понять за что.

— Вот что, — сказал он резко, — не задавай так много вопросов. Уходи отсюда и играй себе. Я сегодня толковал достаточно!

Он сказал это так сердито, что она поняла: ей нечего оставаться здесь. Она медленно удалилась по дорожке, прыгая через веревочку и думая о том, что нашелся еще один человек, который ей нравится, несмотря на свою ворчливость. Да, старый Бен очень нравился ей.

Вокруг таинственного сада шла обнесенная лавровой изгородью дорожка, которая вела к калитке, выходившей из парка в лес. Мери хотелось добежать по этой дорожке до калитки и выглянуть в лес, чтобы посмотреть, нет ли поблизости зайцев. Прыганье через веревочку доставило ей большое удовольствие, и когда она добралась до калитки, она отворила ее и вышла в лес, потому что вдруг услышала какой-то странный тихий свист и ей захотелось узнать, что это было.

Это было нечто необыкновенное: она стояла и смотрела, затаив дыхание. Под деревом, прислонившись спиною к стволу, сидел мальчик и играл на грубо сделанной деревянной дудке. Это был мальчик лет двенадцати.

Он был очень опрятен; щеки у него были красные, как мак, нос вздернутый, а глаза такие круглые и голубые, каких Мери никогда не видывала ни у одного мальчика. На стволе дерева, к которому он прислонился, сидела коричневая белка и следила за ним; из-за кустов поблизости выглядывал фазан, вытянув шею, а подле него сидели два кролика, нюхая воздух. Казалось, будто все они собрались, чтобы быть поближе к мальчику и послушать странные тихие звуки, которые издавала его дудочка.

Увидев Мери, он поднял руку и заговорил почти таким же низким, похожим на звуки дудки, голосом.

— Не шевелись! — сказал он. — А то спугнешь их.

Мери стояла неподвижно. Он перестал играть и стал подыматься с земли. Движения его были так медленны, что он, казалось, вовсе не двигался, но, наконец, он все-таки встал на ноги; белка вскарабкалась вверх по дереву, фазан спрятал голову, а кролики пустились бежать прочь, не выказывая, впрочем, никакого испуга.

— Я — Дикон, — сказал мальчик, — и я знаю, что ты мисс Мери.

Мери только тогда сообразила, что это Дикон. Разве кто-нибудь другой умел так очаровывать фазанов и кроликов, как туземцы в Индии очаровывают змей?

У мальчика был большой румяный рот, а улыбка расползалась по всему лицу.

Глава ХII

Дикон несколько минут стоял, осматриваясь вокруг, в то время, как Мери следила за ним, потом стал ходить, ступая еще осторожнее и легче, чем Мери, когда она впервые очутилась в таинственном саду. Дикон, казалось, видел все сразу: серые деревья, серые ползучие растения, обвивавшие их и свисавшие с ветвей, зеленые альковы с каменными скамьями и высокие вазы для цветов, стоявшие внутри.

— Я не думал, что когда-нибудь увижу этот сад, — сказал он, наконец, шепотом.

— А ты разве слышал про него? — спросила Мери. Она заговорила громко, и он сделал ей знак рукою.

— Надо говорить тихо, — сказал он, — а то кто-нибудь нас услышит и подумает, что здесь такое…

— О! Я забыла! — сказала Мери испуганно и быстро прижала руку ко рту. — Ты слышал про этот сад? — снова спросила она, когда оправилась от испуга.

Дикон кивнул головой.

— Марта мне говорила, что тут есть сад, в который никто не ходит, — ответил он, — и мы, бывало, все думаем, какой он!

Он остановился и опять оглянулся вокруг; в его круглых голубых глазах выражалась радость.

— А гнезд-то сколько здесь будет весною! — сказал он. — Это самое безопасное место для гнезд во всей Англии. Никто сюда не ходит, и столько спутанных веток, кустов и деревьев, где свить гнездо! И как это в с е птицы из степи не вьют здесь гнезд!

Мери опять схватила его за рукав, сама не замечая этого.

— А розы тут будут? — шепнула она. — Ты можешь это узнать? Я думаю… может быть, все это умерло!

— О, нет, не все! — ответил он. — Посмотри-ка сюда.

Он подошел к ближайшему дереву, вынул из кармана нож и открыл его.

— Тут много мертвых сучьев, которые надо срезать, — сказал он, — но и новые есть, прошлогодние. Вот он, — и он тронул отросток зеленовато-коричневого, а не серого цвета.

Мери сама тоже как-то почтительно тронула его.

— Вот этот? — спросила она. — Он совсем живой, совсем?

Дикон широко улыбнулся.

— Такой же живой, как ты и я. Смотри-ка, — сказал он, дернув толстую серую сухую ветку, — можно подумать, что все это мертвое, но мне не верится. Я сейчас надрежу ее и посмотрю.

Он встал на колени и надрезал казавшуюся безжизненной ветку.

— Видишь! — радостно сказал он. — Я тебе говорил!

Мери тоже стала на колени, прежде чем он успел что-нибудь сказать, пристально глядя на ветку.

— Когда она внутри зеленоватая и сочная, то она живая, — объяснил он, — а когда она сухая и легко ломается, — тогда конец. Здесь, должно быть, корень живой, и если отрезать старые сучья, хорошенько вскопать землю вокруг да ухаживать, тогда… — он остановился и поднял голову, глядя на вьющиеся и свисающие ветки и побеги, — тогда здесь летом будет целый фонтан роз.

Они стали переходить от куста к кусту, от дерева к дереву. Он отлично владел ножом, умел ловко отрезать сухие, мертвые ветки и угадывал, в каких из них еще могла быть жизнь. Оба они усердно работали возле одного из больших розовых кустов, когда у Дикона вдруг вырвалось удивленное восклицание.

— Кто это сделал? — крикнул он, указывая на траву. — Вон там?

Это была одна из полянок, которые Мери расчистила вокруг бледно-зеленых игл, торчавших из земли.

— Это я сделала, — ответила Мери. — Эти иглы были такие маленькие, а трава кругом такая густая и высокая, что мне казалось, им нечем дышать. Вот я и дала им побольше места; я даже не знаю, что это за штуки.

Дикон подошел и встал на колени, широко улыбаясь.

— Хорошо, — сказал он, — никакой садовник не сделал бы лучше! Это крокусы, подснежники, а это нарциссы!

Он продолжал работать, пока говорил, а Мери помогала ему.

— Здесь много работы будет! — сказал он, возбужденно глядя вокруг.

— Ты придешь опять? — спросила Мери. — Я уверена, что сумею помогать тебе; ведь я умею копать и полоть и буду делать все, что ты скажешь. Пожалуйста, приходи, Дикон!

— Буду приходить, если захочешь, даже каждый день, — ответил он уверенно.

Он опять стал ходить, осматривая деревья, кусты, стены с озабоченным выражением лица, и вдруг остановился в недоумении, почесывая рыжую голову.

— Это тайный сад… конечно… Только мне кажется, что с тех пор, как его заперли, здесь был еще кто-то, кроме малиновки!

— Но ведь калитка была заперта, а ключ зарыт, — сказала Мери. — Никто не мог войти.

— Правда, — ответил он. — Это очень странное место. Мне кажется, что здесь кто-то чистил и подстригал… недавно, а не десять лет тому назад.

— Как же это могли сделать! — сказала Мери.

— Ну да, как же?.. — пробормотал он. — Дверь была заперта, и ключ зарыт!

Они снова радостно принялись за работу, еще с большим усердием, чем прежде. Мери встревожилась, когда услышала, что большие часы во дворе пробили час обеда.

— Мне надо идти, — печально сказала она. — А тебе тоже надо идти, не правда ли?

Дикон улыбнулся.

— Мой обед легко носить с собою, — сказал он. — Мать всегда кладет мне что-нибудь в карман.

Он поднял свою куртку, лежавшую на траве, и вытащил из кармана узелок, обернутый чистым грубым платком. Там были два толстых куска хлеба, между которыми лежал ломтик чего-то.

— Чаще всего это только хлеб, — сказал он, — но сегодня у меня тут хороший ломтик ветчины.

Мери никак не могла уйти от него, и ей вдруг показалось, что он какой-то лесной дух, который может исчезнуть, когда она снова придет в сад. Она медленно направилась к калитке, потом остановилась и вернулась обратно.

— Что бы ни случилось, ты… ты никогда ничего не расскажешь? — спросила она.

Его румяные щеки были туго набиты хлебом и ветчиной, но он все-таки ободряюще улыбнулся.

— Если бы ты была птица и указала бы мне, где твое гнездо, ты думаешь, я рассказал бы кому-нибудь? Я бы этого не сделал! Ты здесь в такой же безопасности, как птица в гнезде.

Мери была вполне уверена, что это так. Мери бежала так быстро, что никак не могла перевести дух, когда вошла к себе в комнату. Волосы ее были спутаны на лбу, и щеки раскраснелись. На столе стоял обед, а возле него, у стола, — Марта.

— Ты немножко опоздала! Где ты была? — спросила она.

— Я видела Дикона! — сказала Мери.

— Я знала, что он придет, — оживленно сказала Марта. — Нравится он тебе?

— Я думаю, что он… он прелесть! — решительно заявила Мери, и Марта просияла от удовольствия.

— А семена и инструменты понравились тебе?

— Откуда ты знаешь, что он их принес? — спросила Мери.

— Мне и в голову не пришло, что он их не принесет; он бы их принес даже из Йоркшира — он надежный мальчик!

Мери боялась, как бы Марта не начала задавать ей лишних вопросов, но она ничего не спросила. Только когда она спросила, где посадят цветы, Мери испугалась.

— Ты уже кого-нибудь спрашивала?

— Нет еще, никого, — ответила Мери, колеблясь.

— Я бы не спрашивала главного садовника; он очень важный!

— Я никогда его не видала, — сказала Мери, — я видала только младшего садовника да Бена.

— Я бы на твоем месте спросила Бена, — посоветовала Марта. — Мистер Крэвен позволяет ему делать, что ему угодно, потому что он служил здесь, когда миссис Крэвен была еще в живых, а она любила его. Быть может, он найдет тебе какой-нибудь уголок…

Мери быстро съела свой обед и, встав из-за стола, направилась было в свою комнату, чтобы надеть шляпу, но Марта остановила ее.

— Я хочу тебе сказать кое-что, — сказала она. — Мистер Крэвен вернулся сегодня утром, и мне кажется, что он хочет видеть тебя!

Мери побледнела.

— О! Зачем? Ведь он не хотел видеть меня, когда я приехала! Я слышала, как Пичер говорил…

— Миссис Медлок говорит, что это все благодаря моей матери, — пояснила Марта. — Она шла в деревню и встретила его. Она никогда в жизни не говорила с ним, но миссис Крэвен когда-то бывала у нас в коттедже; он забыл, но мать не забыла этого, вот она и осмелилась остановить его. Я не знаю, что она ему сказала про тебя, но, вероятно, сказала ему что-нибудь такое, что он решил повидать тебя, прежде чем опять уедет завтра…

— О, значит, он опять уезжает завтра! — воскликнула Мери. — Я очень рада.

— Он едет надолго; быть может, он не вернется до осени или до зимы. Он едет в чужие страны… как всегда…

— О, я очень рада, — с благодарностью сказала Мери. Если он не вернется до зимы или даже осени, она еще увидит, как оживет таинственный сад. А если даже он все узнает, тогда и отнимет у нее сад, но все-таки сад целое лето будет принадлежать ей…

— Когда он захочет меня видеть, как ты дум…

Она не успела кончить фразы, потому что дверь отворилась и вошла миссис Медлок. На ней было самое нарядное черное платье и наколка; воротник был заколот большой брошкой. Вид у нее был встревоженный и беспокойный.

— У тебя волосы растрепаны, — быстро сказала она, — поди причешись. Марта, помоги ей надеть лучшее платье. Мистер Крэвен прислал меня, чтобы привести ее к нему в кабинет.

Румянец совсем сбежал со щек Мери; сердце ее сильно забилось, и она почувствовала, что снова превращается в чопорную, угрюмую девочку. Она ничего не ответила миссис Медлок и пошла в спальню в сопровождении Марты. Она молчала, пока ее причесывали и переодевали, и все так же молча пошла за миссис Медлок по коридору. Что она могла сказать? Она должна была явиться к мистеру Крэвену… Она ему, верно, не понравится, он ей тоже. Она знала, что он о ней подумает…

Ее провели в ту часть дома, где она никогда прежде не бывала. Наконец миссис Медлок постучала в какую-то дверь, и, когда кто-то сказал: «Войдите», — они вошли вместе. Перед камином в кресле сидел мужчина, и миссис Медлок заговорила с ним.

— Это мисс Мери, сэр! — сказала она.

— Можете идти и оставить ее здесь. Я позвоню, когда надо будет увести ее, — сказал мистер Крэвен.

Когда она вышла и затворила дверь, Мери стояла и ждала, жалкая и маленькая, в черном платье, сжав худые руки. Она видела, что человек в кресле вовсе не был горбат, но у него были высокие, несколько неровные плечи; в черных волосах виднелась седина. Он повернул голову через плечо и заговорил с нею.

— Поди сюда! — сказал он.

Мери подошла. Он не был дурен собою. Лицо его было бы даже красиво, если бы не его удрученный вид. На лице было такое выражение, как будто вид Мери раздражал и беспокоил его и как будто он не знал, что с нею делать.

— Ты здорова? — спросил он.

— Да, — ответила Мери.

— И за тобой здесь ухаживают… хорошо?

— Да.

Он с досадой потер лоб, оглядывая Мери.

— Ты очень худа! — сказал он.

— Я поправлюсь, — ответила Мери натянуто.

Какой несчастный вид был у него! Его черные глаза, казалось, видели вовсе не Мери, а что-то другое, и мысли его не могли сосредоточиться на ней.

— Я забыл про тебя, — сказал он. — Как я мог забыть? Я думал прислать тебе гувернантку или няньку, или что-нибудь такое, но я забыл.

— Пожалуйста, — начала Мери, — пожалуйста… — Но какой-то ком в горле помешал ей.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он.

— Я… я слишком велика, чтобы иметь няньку, — сказала Мери. — И пожалуйста… пожалуйста, не присылайте мне гувернантки!

Он снова потер лоб рукою и посмотрел на Мери.

— То же самое сказала и миссис Соуэрби, — рассеянно сказал он.

Мери стала немного смелее.

— Это… это мать Марты? — пробормотала она.

— Да, кажется, так, — ответил он.

— Она знает все… про детей, — сказала Мери. — У нее их двенадцать… она знает.

Он, казалось, пришел в себя.

— Что ты хочешь делать?

— Я хочу играть на открытом воздухе, — ответила Мери, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. — В Индии я никогда не любила этого. А тут… я бываю голодна от этого… и поправлюсь.

Он смотрел на нее.

— Миссис Соуэрби сказала, что тебе это будет полезно. Быть может, — сказал он, — она думает, что тебе надо окрепнуть, прежде чем у тебя будет гувернантка.

— Я становлюсь сильнее… когда играю и из степи дует ветер, — доказывала Мери.

— Где же ты играешь?

— Везде, — шепнула Мери. — Мать Марты прислала мне прыгалку… И я бегаю и гляжу, как из земли показываются зеленые… Я никакого вреда не делаю.

— Да не пугайся так! — сказал он беспокойно. — Ты не можешь сделать никакого вреда… ты еще ребенок… Можешь делать, что тебе угодно.

Мери поднесла руку к шее, потому что боялась, что он увидит ком, который подступил ей к горлу. Она подошла на один шаг поближе.

— Можно? — с трепетом спросила она. Ее маленькое встревоженное лицо вызывало в нем еще большее раздражение.

— Не пугайся же! — воскликнул он. — Конечно, можно. Я твой опекун, хотя очень плохой… для всякого ребенка. Я не могу уделить тебе ни времени, ни внимания. Я слишком болен, несчастен и рассеян, но я хочу, чтобы тебе было удобно и хорошо. Я совсем не знаю, что надо детям, но миссис Медлок позаботится, чтобы у тебя было все, что надо. Я послал за тобой сегодня, потому что миссис Соуэрби сказала, что я должен видеть тебя. Ее дочь рассказывала про тебя.

— Она знает все, что надо детям, — невольно вырвалось у Мери.

— Она должна это знать… Мне показалось слишком смелым, что она остановила меня, но она сказала, что… Миссис Крэвен была очень добра к ней. — Ему, казалось, трудно было произнести имя покойной жены. — Она порядочная женщина. Теперь, когда я вижу тебя, я понимаю, что она говорила очень благоразумно. Играй на свежем воздухе сколько хочешь. Места здесь много, и ты можешь ходить куда угодно и забавляться чем угодно. Не надо ли тебе чего-нибудь? — спросил он, как будто эта мысль внезапно пришла ему в голову. — Не хочешь ли ты игрушек, книг, кукол?

— Можно мне… можно мне получить… клочок земли? — Мери в своем увлечении не сознавала, как странно должны были звучать эти слова и что она хотела сказать вовсе не это. Мистер Крэвен был поражен.

— Земли! — повторил он. — Что ты хочешь сказать?

— Чтобы посадить семена… чтобы что-нибудь выросло… живое, — запинаясь, сказала Мери.

Он с секунду посмотрел на нее и быстро провел рукою по глазам.

— Разве ты… так любишь сады? — медленно сказал он.

— Я ничего этого не знала в Индии, — ответила Мери. — Я всегда была больная и усталая… И там было очень жарко. Я иногда делала грядки из песка и втыкала в них цветы. Но здесь все по-другому…

Мистер Крэвен встал и медленно прошелся по комнате.

— Клочок земли, — сказал он, говоря сам с собой, и Мери подумала, что она, вероятно, вызвала в нем какие-то воспоминания. Когда он остановился и заговорил с нею, его темные глаза смотрели мягче и добрее. — Можешь получить земли сколько хочешь… Ты мне напоминаешь… кое-кого… кто любил землю и то, что растет на ней… Если увидишь клочок земли, который тебе понравится, — добавил он с некоторым подобием улыбки, — возьми его, дитя, и сделай живым!

— Можно мне будет взять… где угодно… если только он не нужен?

— Где угодно, — ответил он. — А теперь поди… Я устал. — Он дотронулся до звонка, чтобы позвать миссис Медлок.

— Прощай, я уезжаю на все лето. — Миссис Медлок явилась так скоро, что Мери подумала, что она, вероятно, ждала в коридоре.

— Миссис Медлок, — обратился к ней мистер Крэвен, — теперь, когда я видел ребенка, я понял, что хотела сказать миссис Соуэрби. Она должна окрепнуть, прежде чем начнет учиться. Кормите ее простой здоровой пищей; пусть бегает на свободе в саду. Не присматривайте за нею слишком много; ей нужна свобода, свежий воздух, беготня. Миссис Соуэрби может кое-когда навещать ее… и она может когда-нибудь пойти в коттедж.

У миссис Медлок был очень довольный вид; она с облегчением услышала, что ей не надо будет много присматривать за Мери. Она считала это тягостной обязанностью и прежде обращала на нее мало внимания. Кроме того, она очень любила мать Марты.

— Благодарю вас, сэр, — сказала она. — Сюзанна Соуэрби умная и добрая женщина… У нее двенадцать человек детей, и нет лучше и здоровее их. Мисс Мери ничему дурному у них не научится. Сюзанна Соуэрби, что называется, женщина со здравым умом, если вы меня поняли…

— Я понял, — ответил мистер Крэвен. — А теперь уведите мисс Мери и пришлите мне Пичера.

Когда миссис Медлок оставила Мери одну в конце коридора, Мери пустилась бежать к себе в комнату. Там ждала ее Марта.

— У меня будет свой сад! — крикнула Мери. — Он будет, где мне угодно! Гувернантки мне не пришлют еще долго-долго! Твоя мать придет навестить меня, и мне можно будет поехать к вам в коттедж. Он говорит, что такая маленькая девочка, как я, не может сделать саду никакого вреда и я могу делать, что мне угодно, где бы то ни было!

— Это было очень хорошо с его стороны, — весело сказала Марта.

— Марта, — серьезно сказала Мери, — он на самом деле очень хороший; только лицо у него такое жалкое и лоб весь сморщенный…

Мери бегом пустилась в сад. Она знала, что пробыла дома дольше, чем рассчитывала, и что Дикону придется уйти рано, чтобы успеть пройти пять миль. Проскользнув в калитку под плющом, она увидела, что Дикона не было там, где он прежде работал, и садовые инструменты лежали под деревом. Она подбежала к дереву, оглядываясь кругом, но Дикона не было видно. Таинственный сад был пуст; только малиновка сидела на розовом кусте и следила за Мери.

— Его нет! — печально сказала она. — Неужели он был только… лесной дух?

Взгляд ее вдруг упал на что-то белое, прикрепленное к розовому кусту. Это был маленький клочок бумаги, оторванный от письма, которое она сама отправила Дикону от имени Марты. Она поняла, что это Дикон прикрепил его. На клочке бумаги было нечто вроде рисунка, под которым были коряво «напечатанные» буквы. Мери сначала ничего не могла разобрать, потом увидела, что рисунок изображал гнездо с сидевшей в нем птицей. А буквы внизу гласили: «Я опять приду».

Мери взяла рисунок домой и за ужином показала его Марте.

— О, я и не знала, что наш Дикон такой искусник! — с гордостью сказала Марта.

Мери поняла, что именно Дикон хотел сказать этой запиской. Он хотел уверить ее, что будет хранить ее тайну. Ее сад — это было гнездо, а она сама птица! Как ей нравился этот странный деревенский мальчик!

Глава XIII

Мери надеялась, что Дикон придет завтра, и с этой мыслью уснула в ожидании утра.

Но в Йоркшире погода очень переменчива, особенно весной. Ночью Мери разбудил шум дождя, крупные тяжелые капли стучали по оконным стеклам. Дождь лил ливмя, и ветер завывал снаружи и во всех трубах громадного старого дома. Мери села в постели, недовольная и сердитая.

«Этот дождь теперь точно назло, — подумала она. — Это все потому, что мне не надо дождя…»

Мери снова легла, уткнувшись лицом в подушку. Она не плакала, но не могла уснуть. О, как выл ветер и как большие капли дождя стучали в окна! «Как будто кто-то заблудился в степи, ищет дороги и плачет», — подумала она.

Мери около часу лежала, ворочаясь с боку на бок, как вдруг что-то заставило ее сесть на постели и повернуть голову к двери; она прислушивалась… и прислушивалась.

— Теперь это уж не ветер, — сказала она громким шепотом. — Это не ветер, а что-то другое. Это плач, который я слышала прежде.

Дверь ее комнаты была отворена настежь, и звук разносился по коридору — слабый отдаленный звук капризного плача. Мери прислушивалась еще несколько минут, и с каждой минутой уверенность ее все возрастала. Она чувствовала, что должна узнать, в чем дело. Это было еще более странно, чем таинственный сад и зарытый ключ. Она опустила ноги с кровати и стала на пол.

— Я узнаю, в чем дело, — сказала Мери. — Теперь все спят, а до миссис Медлок мне нет никакого дела!

Возле ее постели стояла свеча; она взяла ее и тихо вышла из комнаты. Коридор казался очень длинным и темным, но она была слишком взволнована, чтобы обратить на это внимание. Она была уверена, что знает, где именно надо повернуть, чтобы найти короткий коридор с завешенной ковром дверью — той самой, из которой вышла миссис Медлок, когда Мери заблудилась. Звуки шли из того коридора. Она шла вперед с тускло горевшей свечой, почти ощупью, и сердце ее билось так громко, что ей казалось, она слышит его биение. Слабый отдаленный звук плача все еще слышался, и Мери шла на этот звук. Иногда он затихал, потом опять слышался! Где ей надо было повернуть? Она остановилась, соображая. О, да, это здесь; надо пройти по этому коридору, повернуть опять налево, подняться на две широкие ступени, потом повернуть налево. Да, вот и дверь, завешенная ковром!

Мери тихо отворила ее и затворила за собой; очутившись в длинном коридоре, она совершенно ясно услышала плач, хотя он был негромкий. Он слышался за стеною, слева, и в нескольких футах от Мери виднелась дверь. Мери могла видеть полоску света внизу. Кто-то плакал в этой комнате, и этот «кто-то» был маленький.

Она подошла к двери и толкнула ее; дверь отворилась, и она очутилась в комнате. Это была большая комната с красивой старинной мебелью.

В камине тускло тлел огонь; возле кровати с парчовым балдахином горел ночник, а на кровати лежал мальчик и капризно плакал.

У мальчика было худое нежное лицо цвета слоновой кости; глаза его, казалось, были слишком велики для такого лица. У него были густые волосы, тяжелыми прядями падавшие ему на лоб, отчего его лицо казалось еще меньше. Он выглядел больным; но плакал он скорее от раздражения, чем от боли.

Мери стояла возле двери со свечой в руках, затаив дыхание. Потом она осторожно двинулась вперед, и, когда она подошла поближе, свет привлек внимание мальчика. Он повернул голову на подушке и уставился на Мери, причем глаза его широко раскрылись.

— Кто ты? — сказал он, наконец, испуганным шепотом. — Ты призрак?

— Нет, — ответила Мери тоже испуганным шепотом, — а ты… призрак?

Он все глядел и глядел на нее. Мери не могла не заметить его странных глаз. Они были агатово-серые и казались слишком большими для его лица, потому что были оттенены черными ресницами.

— Нет, не призрак, — ответил он, подождав секунду. — Я Колин.

— Кто такой Колин? — дрожа, спросила она.

— Я — Колин Крэвен. А ты кто?

— Я — Мери Леннокс. Мистер Крэвен — мой дядя.

— Он мой отец, — сказал мальчик.

— Твой отец! — ахнула Мери. — Мне никто не говорил, что у него есть мальчик… Почему это?

— Поди сюда! — сказал он, не сводя с нее своих странных тревожных глаз.

Она подошла к постели, и он протянул руку и тронул ее.

— Ты ведь настоящая? — спросил он. — У меня часто бывают такие настоящие сны. Быть может, и ты такой сон.

Когда Мери выходила из своей комнаты, она надела теплый шерстяной капот и теперь сунула ему в руку полу капота.

— Потрогай-ка… Видишь, какая толстая и теплая материя, — сказала она. — А если хочешь, я тебя немножко ущипну, чтобы показать тебе, какая я настоящая. Мне на минутку показалось, что ты тоже, пожалуй, сон…

— Откуда ты пришла? — спросил он.

— Из своей комнаты… Ветер так выл, что я не могла уснуть; я услышала, что кто-то плачет, и мне захотелось узнать, кто это… Почему ты плакал?

— Потому что я тоже не мог уснуть и у меня заболела голова… Скажи мне опять, как тебя зовут.

— Мери Леннокс. Разве тебе никто не говорил, что я приехала сюда жить?

Он все еще перебирал пальцами складку ее капота и, очевидно, начинал уже больше верить в то, что она настоящая.

— Нет, никто. Они не смеют, — ответил он.

— Почему? — спросила Мери.

— Потому что я боялся бы, что ты меня увидишь. Я не хочу, чтобы люди меня видали и говорили обо мне.

— Почему? — снова спросила Мери, изумление которой возрастало каждую минуту.

— Потому что я всегда такой… больной и мне всегда надо лежать. Мой отец тоже не хочет, чтоб люди говорили обо мне. Слугам не позволяют говорить про меня… Если я буду жив, я, пожалуй, буду горбатый… Только я не буду жив. Отец боится и подумать, что я буду такой, как он…

— Какой это странный дом! — сказала Мери. — Такой странный… всюду тайны! Запертые комнаты… Запертые сады… и ты… А тебя тоже запирают?

— Нет. Я всегда в этой комнате, потому что не хочу, чтобы меня уносили отсюда; это меня слишком утомляет.

— А твой отец приходит к тебе? — осмелилась спросить Мери.

— Иногда, обычно когда я сплю. Он не хочет меня видеть.

— Почему? — не удержалась Мери.

По лицу мальчика пробежала мимолетная тень гнева.

— Моя мать умерла, когда я родился, и отцу больно смотреть на меня. Он думает, что я не знаю; но я слышал, как люди говорят… Он почти ненавидит меня…

— Он ненавидит сад, потому что она умерла, — сказала Мери, точно обращаясь к самой себе.

— Какой сад? — спросил мальчик.

— О, просто сад… который она любила, — пробормотала она. — А ты всегда здесь живешь?

— Почти всегда. Иногда меня берут куда-нибудь на морской берег, но я не хочу оставаться там, потому что все люди смотрят на меня. Я прежде носил железную штуку, чтобы у меня спина была прямая, но ко мне приехал важный доктор из Лондона и сказал, что это глупо. Он велел снять ее с меня и держать меня на свежем воздухе. Я ненавижу свежий воздух… и терпеть не могу выходить.

— Я тоже не любила, когда приехала сюда, — сказала Мери. — Почему ты все смотришь на меня?

— Потому, что сны такие… настоящие, — раздраженно ответил он. — Иногда, когда я открываю глаза, я тоже не верю, что я не сплю.

— Мы оба не спим, — сказала Мери. Она окинула взглядом комнату с высоким потолком, с глубокими тенями в углах и тусклым светом камина. — Это похоже на сон… И теперь ночь… и все спят, кроме нас. А мы не спим.

— Я бы не хотел, чтоб это был сон, — беспокойно сказал мальчик.

Мери вдруг вспомнила что-то.

— Если ты не любишь, чтобы люди тебя видели, — начала она, — то хочешь, чтоб я ушла?

Он все держал в руке складку ее капота и слегка потянул ее.

— Нет, — сказал он. — Если ты уйдешь, я буду уверен, что ты была… сон. Если ты настоящая, сядь вон на тот большой табурет и расскажи мне про себя. Я хочу послушать.

Мери поставила свечу на стол возле постели и села на мягкий табурет. Ей вовсе не хотелось уходить. Ей хотелось побыть в этой таинственной отдаленной комнате и разговаривать с таинственным мальчиком.

— Что рассказать тебе? — спросила она.

Он хотел знать, сколько времени она жила в Миссельтуэйте-Мэноре; в каком коридоре была ее комната; что она делала; нравилась ли ей степь или не нравилась, как ему; где она жила, прежде чем приехала в Йоркшир. Она отвечала на все эти вопросы и на многие другие, а он лежал на подушках и слушал. Он заставил ее рассказать ему про Индию, про свое путешествие по океану. Она поняла, что он не знал того, что знали другие дети, потому что был больной. Одна из его нянек научила его читать, когда он был маленький, и он всегда читал и рассматривал картинки в роскошных книжках.

Хотя отец его редко приходил к нему, когда он не спал, все же ему давали всякие удивительные игрушки, чем позабавиться. Но ему, очевидно, никогда не было весело. Он мог иметь все, что бы он ни попросил, и его никогда не заставляли делать то, чего ему не хотелось делать.

— Всякий должен делать то, что мне угодно, — равнодушно сказал он. — Когда я сержусь, я заболеваю. Никто не думает, что я буду жить и вырасту большой.

Он сказал это так хладнокровно, как будто уже давно привык к этой мысли и это его ничуть не интересовало. Ему, казалось, очень нравился звук голоса Мери, и он как бы в дремоте слушал, что она говорила. Раза два ей пришла в голову мысль, не засыпает ли он. Но он вдруг задал вопрос.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Мне десять лет, и тебе тоже, — ответила Мери, на миг забыв осторожность.

— А ты откуда это знаешь? — спросил он удивленно.

— Потому что когда ты родился, заперли калитку сада и зарыли ключ… А сад заперт уже десять лет.

Колин сел в постели, опираясь на локти, и повернулся к ней.

— Какую калитку заперли? Кто это сделал? Где они зарыли ключ? — воскликнул он, вдруг заинтересовавшись.

— Это… тот сад, который мистер Крэвен не любит, — возбужденно сказала Мери, — он велел запереть его, и никто не знал, где он зарыл ключ.

— Что это за сад? — жадно допытывался Колин.

— Туда целых десять лет никто не ходил, — был осторожный ответ.

Но осторожность явилась слишком поздно. Колин был слишком похож на Мери; ему тоже нечего было делать и не о чем было думать, и мысль о таинственном саде казалась ему привлекательной так же, как и ей. Он задавал один вопрос за другим. Где этот сад? Искала ли она когда-нибудь калитку? Спрашивала ли она когда-нибудь садовников?

— Они не хотят говорить об этом, — сказала Мери. — Я думаю, что им приказали не отвечать на вопросы.

— А я бы их заставил!

— Разве ты мог бы? — немного испуганно спросила Мери.

Если он мог заставить людей отвечать на вопросы, кто знает, что могло бы случиться!

— Мне должны угождать все; я тебе уж сказал это! Если бы я мог остаться в живых, все это когда-нибудь принадлежало бы мне. Я бы их заставил рассказать.

Мери не знала, что она и сама была избалована, но ясно понимала, что этот таинственный мальчик избалован. Он верил, что весь мир принадлежит ему! Какой это был странный мальчик и как спокойно он говорил о том, что не будет жить!

— Ты думаешь, что не будешь жить? — спросила Мери, отчасти из любопытства, отчасти из желания заставить его забыть про сад.

— Я думаю, что не буду, — ответил он так же равнодушно, как и прежде говорил об этом. — С тех пор как я себя помню, я слышал, как люди говорили, что я не буду жить. Прежде они думали, что я слишком мал, чтобы понимать это, а теперь они думают, что я не слышу… но я слышу. Мой доктор — двоюродный брат моего отца; он бедный… и если я умру, у него будет весь Миссельтуэйт… когда отец мой тоже умрет. Я думаю, ему бы не хотелось, чтоб я жил…

— А ты хотел бы жить? — осведомилась Мери.

— Нет, — ответил он сердито и устало, — но я не хочу умирать. Когда я болен, я лежу здесь и думаю об этом… я все плачу и плачу.

— Я три раза слышала, как ты плакал, но не знала, кто это, — сказала Мери. — Значит, ты об этом плакал? — Ей очень хотелось, чтобы он забыл о саде.

— Я думаю, — ответил он. — Давай говорить о чем-нибудь другом. Расскажи про этот сад… Тебе хотелось бы его видеть?

— Да, — ответила Мери тихо.

— Мне хотелось бы, — настойчиво продолжал он. — Мне, кажется, никогда не хотелось видеть что-нибудь… но мне хочется видеть этот сад. Я хочу, чтобы вырыли ключ, я хочу, чтобы отперли калитку. Я прикажу, чтобы меня туда отнесли в кресле… ведь это значит быть на свежем воздухе… Я заставлю их отпереть калитку!

Он был взволнован, и его странные глаза блестели, как звезды, и казались еще больше.

— Все они должны угождать мне, — продолжал он. — Я заставлю их взять меня туда и тебе тоже позволю прийти…

Мери крепко сжала руки. Все будет испорчено — все! Дикон никогда больше не придет, и она уж не будет никогда чувствовать себя как птица в безопасном, скрытом гнезде.

— О, не надо… не надо этого делать! — крикнула она. Он так уставился на нее, как будто думал, что она сошла с ума.

— Почему?! — воскликнул он. — Ведь ты сказала, что хотела бы видеть сад!

— Я хочу, — сказала она почти с рыданием, — но если ты заставишь их отпереть калитку и взять тебя туда, то это уже больше не будет тайной!

Он наклонился вперед.

— Тайна! — сказал он. — Что это значит? Скажи мне!

— Видишь… видишь ли, — начала Мери, тяжело дыша и путаясь, — если никто не знает, а только мы… если бы там была калитка… закрытая плющом… если бы там была… и могли бы ее найти… и мы могли бы пробраться туда… вместе… и затворить калитку… и никто не знал бы… что там кто-нибудь есть… мы бы играли… будто это наш сад, и мы сами птицы, а сад — наше гнездо… мы играли бы там каждый день, и копали бы, и сажали семена, и все ожило бы…

— А разве там все мертво? — перебил он ее.

— Скоро будет… если никто не будет присматривать, — продолжала она. — Цветочные луковицы живы, но розы…

Он снова перебил ее, такой же взволнованный, как и она сама.

— Что такое луковицы? — быстро сказал он.

— Это… лилии и подснежники… Они начинают оживать под землей… и из них выходят зеленые острия… потому что весна идет.

— Весна идет? — повторил он. — Какая она? Когда бываешь болен, то в комнатах вовсе не видишь весны.

— Это когда солнце светит после дождя… и дождь выпадает после солнца… и все тянется вверх и оживает под землей… Если бы сад остался нашей тайной и мы могли бы ходить туда и смотреть, как все растет и сколько там роз… Видишь ли… ведь было бы гораздо лучше, если бы все это была тайна?

Он снова упал на подушки и лежал неподвижно со странным выражением на лице.

— У меня никогда не было тайны, — сказал он, — кроме той, что я не буду жив и не вырасту большой. Они не знают, что я знаю об этом, значит, это тайна… Но эта тайна мне нравится больше.

— Если ты не заставишь их взять тебя в этот сад, — убеждала Мери, — то, может быть… я почти уверена, что когда-нибудь узнаю, как туда забраться. А потом… если доктор велит вынести тебя в кресле… и если ты всегда можешь делать что захочешь, то мы… может быть… нашли бы какого-нибудь мальчика, который бы вез твое кресло… мы пошли бы в сад… одни, и это было бы всегда тайной.

— Это было бы хорошо, — сказал он медленно, мечтательно глядя пред собой. — Я бы примирился со свежим воздухом… в таинственном саду.

— Я тебе расскажу… как, по-моему, там внутри… если бы могли туда войти… Он был заперт так долго, что все там перепуталось…

Колин лежал спокойно и слушал, как Мери рассказывала про вьющиеся розовые кусты, которые цеплялись за деревья, про птиц, которые, вероятно, свили там гнезда, потому что было безопасно. Потом она рассказала ему про малиновку и про старого Бена. Рассказ про птичку так понравился Колину, что он даже улыбнулся.

— Я и не знал, что есть такие птички, — сказал он. — Но когда все время бываешь в комнате, то ничего такого не видишь. А ты столько знаешь… мне все кажется, что ты была там, в этом саду!

Мери не знала, что сказать, и молчала. Колин, очевидно, не ожидал ответа.

— Я тебе покажу кое-что, — сказал он вдруг. — Видишь вон ту розовую шелковую занавеску на стене над камином?

— Вижу, — ответила она.

— Там висит шнурок, — сказал Колин. — Потяни его!

Мери, сильно заинтересованная, встала и отыскала шнурок. Когда она потянула его, шелковая занавеска отодвинулась на своих кольцах; под нею был портрет. Он изображал молодую женщину с улыбающимся лицом. У нее были светлые волосы, перевязанные синей лентой, и смеющиеся, чудные глаза, точь-в-точь как печальные глаза Колина, агатово-серые, казавшиеся вдвое больше, чем были на самом деле, благодаря длинным черным ресницам.

— Это моя мать, — жалобно сказал Колин. — Я не понимаю, почему она умерла. Иногда я ее ненавижу за это!

— Это странно! — чопорно сказала Мери.

— Если бы она была жива, я бы не был всегда болен, — ворчал он. — Я думаю, что я тогда тоже мог бы жить… И мой отец мог бы глядеть на меня… и у меня была бы прямая спина… Задерни занавеску!

Мери исполнила его желание и снова уселась на стул.

— Зачем занавеска задернута? — спросила она.

Он беспокойно задвигался.

— Это я им приказал так… Иногда… я не люблю видеть… как она на меня смотрит. Она слишком много улыбается, а я больной и… жалкий. И потом… ведь она м о я, и не хочу, чтобы все ее видели…

Несколько секунд в комнате царило молчание; потом Мери заговорила.

— Что бы сделала миссис Медлок, если бы узнала, что я здесь была? — спросила она.

— Она сделала бы, что я прикажу, — ответил он. — А я сказал бы ей, что я хочу, чтобы ты сюда ходила и разговаривала со мной… каждый день. Я рад, что ты пришла сюда!

— И я тоже! Я буду приходить часто, только… — она нерешительно остановилась, — мне ведь надо будет каждый день искать калитку… этого сада.

— О, да, ты должна… а потом ты мне все расскажешь! — Он несколько минут лежал, точно обдумывая что-то, но потом опять заговорил.

— Я думаю, что ты тоже будешь тайна, — сказал он. — Я им ничего не скажу, пока сами не узнают. Я всегда могу выслать сиделку из комнаты и сказать ей, что я хочу остаться один… Ты знаешь Марту?

— О, да, хорошо знаю! Она ухаживает за мной! — Он кивком головы указал на дверь в коридор.

— Она спит там, в другой комнате. Сиделка вчера ушла ночевать к своей сестре, а когда она уходит, она всегда заставляет Марту ухаживать за мной. Марта тебе скажет, когда прийти сюда.

Мери поняла, почему у Марты был такой смущенный вид, когда она спросила у нее, кто плакал.

— Значит, Марта знала все… про тебя? — спросила она.

— Да, она часто ухаживает за мной. Сиделка любит уходить от меня, и тогда Марта приходит.

— Я тут пробыла очень долго, — сказала Мери. — Уйти теперь? У тебя глаза сонные.

— Я бы хотел уснуть, прежде чем ты уйдешь, — робко сказал он.

— Закрой глаза, — сказала Мери, придвинув свой стул поближе, — и я сделаю то, что, бывало, делала моя айэ в Индии. Я буду гладить твою руку и спою тебе что-нибудь совсем тихонько!

— Это было бы, пожалуй, хорошо, — сказал он полусонным голосом.

Почему-то Мери было очень жаль его. Ей не хотелось, чтобы он лежал, не засыпая, и, прислонившись к постели, она стала поглаживать его руку, тихо напевая монотонную индусскую песенку.

— Это хорошо, — сказал он еще более сонным голосом. Она продолжала петь и гладить его руку, но когда взглянула на него, то увидела, что его черные ресницы опущены и глаза закрыты. Он крепко спал. Она тихо встала, взяла свою свечку и бесшумно вышла из комнаты.

Глава XIV

Когда наступило утро, степь была скрыта в тумане и дождь не переставал лить. О том, чтобы выйти, не могло быть и речи. Марта была так занята, что Мери никак не удавалось поговорить с нею, но после обеда она попросила ее прийти к ней в детскую посидеть. Марта пришла, захватив с собой чулок, который всегда вязала, когда ей больше нечего было делать.

— Что с тобой такое? — спросила она, как только они уселись. — У тебя такой вид, как будто ты хочешь что-то рассказать!

— Хочу. Я узнала, что это был за плач! — сказала Мери.

Марта уронила вязанье на колени и смотрела на нее испуганными глазами.

— Нет! — воскликнула она. — Никогда.

— Я услышала плач ночью, — продолжала Мери, — я встала и пошла посмотреть, откуда он слышится. Это был Колин. Я его отыскала.

Лицо Марты с испугу даже покраснело.

— О! Мисс Мери! — сказала она, почти плача. — Этого не следовало делать… не следовало! Ты меня доведешь до беды. Я тебе никогда ничего не рассказывала про него, а теперь беда будет… Я потеряю место… И что тогда будет делать мать?

— Ты не потеряешь места, — возразила Мери. — Он был рад, что я пришла. Мы говорили и говорили. Он сказал, что рад, что я пришла.

— Рад? — воскликнула Марта. — Правда? Ты не знаешь, какой он бывает, когда ему что-нибудь не по вкусу. Он слишком велик, чтобы плакать, как младенец, но когда он рассержен, он вопит только чтобы напугать нас. Он знает, что мы пикнуть не смеем.

— Он не был сердит, — сказала Мери. — Я его спросила, уйти ли мне, но он велел мне остаться. Потом он стал задавать мне вопросы, и я уселась на большой табурет и стала рассказывать ему про Индию, про сады, про малиновку. Он не хотел отпускать меня. Потом он показал мне портрет своей матери. А прежде чем уйти, я убаюкала его… песней!

Марта так и ахнула от изумления.

— Я не могу тебе поверить! — заявила она. — Ведь это все равно что войти прямо в львиное логовище! Если бы он был такой, как всегда, он бы взбесился и поднял весь дом. Ведь он не позволяет чужим даже посмотреть на себя!

— А мне позволил! Я все время глядела на него, а он на меня!

— Не знаю, что и делать! — воскликнула встревоженная Марта. — Если миссис Медлок узнает об этом, она подумает, что я не послушалась ее приказаний и рассказала тебе все, и тогда меня отошлют назад к матери.

— Он пока ничего не расскажет про тебя миссис Медлок. Это сначала будет как будто тайна, — твердо сказала Мери. — И он говорит, что все должны делать, как ему угодно!

— Это-то правда! Скверный мальчишка! — вздохнула Марта, отирая лоб передником.

— Он говорит, что миссис Медлок тоже должна. И он хочет, чтобы я приходила к нему каждый день; ты должна будешь передавать мне, когда я ему буду нужна.

— Я! — воскликнула Марта. — Я потеряю место, наверняка потеряю!

— Этого не случится, если ты будешь делать, что он захочет, а всем ведь приказано повиноваться ему, — убеждала Мери.

— Да неужели он был ласков с тобой! — воскликнула Марта, широко раскрыв глаза.

— Я думаю, что я ему понравилась, — ответила Мери.

— Ну, так ты, должно быть, околдовала его, — решила Марта, глубоко вздохнув.

— Ты думаешь, что это волшебство? — спросила Мери. — Я слышала про волшебство в Индии, но я не умею этого делать. Я просто вошла к нему в комнату и так удивилась, когда увидела его, что осталась на месте и все глядела на него. А потом он обернулся и стал глядеть на меня. Он думал, что я призрак или сон, а я это же думала про него… И все это было так странно, что мы были одни, среди ночи, и даже не знали друг о друге, мы и начали задавать друг другу вопросы… А потом, когда я спросила, хочет ли он, чтобы я ушла, он сказал, что нет.

— Видно, конец света наступает, — вздохнула Марта.

— Да что с ним такое? — спросила Мери.

— Никто не знает наверное, — ответила Марта. — Когда он родился, мистер Крэвен точно помешался. Доктора думали, что его надо будет отправить в… сумасшедший дом… и все потому, что миссис Крэвен умерла… Я уже тебе говорила. Он ни за что не хотел поглядеть на младенца. Он все кричал, что он вырастет горбатым, как он сам, и что ему лучше умереть…

— Разве Колин горбатый? — спросила Мери. — Он не похож на горбуна…

— Нет еще, — ответила Марта, — только у него все началось как-то не так… Моя мать говорит, что в доме было столько горя и гнева, что любой ребенок испортился бы… Они все боялись, что у него спина слаба, и все ухаживали за ним — заставляли его лежать, не давали ему ходить. Раз ему даже надели железные помочи, но он так раскапризничался, что заболел… Потом к нему приехал важный доктор и заставил их снять. А с другим доктором он говорил так строго… хотя вежливо. Он сказал, что мальчику давали слишком много лекарств и слишком много воли, чтоб делать все по-своему.

— Я думаю, что он очень избалован, — сказала Мери.

— Хуже его нет на свете! — воскликнула Марта. — Конечно, он почти всегда хворает — то простуда, то кашель… Раза два он чуть не умер. И лихорадка у него была, и тиф… Уж и испугалась тогда миссис Медлок! Он тогда бредил, а она разговаривала с сиделкой, думая, что он ничего не понимает. «Теперь он уже, наверное, умрет, — говорила она, — и это будет самое лучшее и для него, и для всех». Посмотрела она на него, а он лежит и смотрит на нее своими большими глазами, да так осмысленно… Она не знала, что и подумать, а он поглядел на нее и говорит: «Дайте мне воды и перестаньте разговаривать».

— А ты думаешь, он умрет? — спросила Мери.

— Моя мать говорит, что нельзя выжить такому ребенку, который не бывает на свежем воздухе и ничего не делает, только лежит на спине, принимает лекарства да смотрит в книжки. Он очень слаб, терпеть не может, когда его выносят на свежий воздух, и так легко простуживается, что потом говорит, что будто от воздуха…

Мери сидела и смотрела на огонь.

— А я думаю, — медленно сказала она, — что ему, может быть, хорошо бы выходить в сад и смотреть, как все растет.

— Однажды его взяли к фонтану, где растут розы, — продолжала Марта. — А он прочел в какой-то газете, что иногда люди заболевают какой-то «розовой лихорадкой»; потом он начал чихать и кричать, что у него эта самая лихорадка. А тут еще один новый садовник, который не знал правил, прошел мимо и поглядел на него как-то странно… Он взбесился и стал кричать, что садовник поглядел на него потому, что у него растет горб. Он столько плакал, что потом всю ночь был болен.

— Если он когда-нибудь рассердится на меня, то я к нему никогда больше не пойду, — сказала Мери.

— Он заставит тебя прийти, если захочет, — сказала Марта, — так ты и знай.

Скоро послышался звонок, и Марта сложила свое вязанье.

— Это, небось, сиделка. Она хочет, чтобы я с ним посидела немного, — сказала она. — Надеюсь, что он в хорошем настроении духа.

Она вышла из комнаты и вернулась минут через десять с недоумевающим выражением лица.

— Да ты, должно быть, приворожила его, — сказала она. — Он сидит на диване со своими книжками, а сиделке велел уйти до шести часов. Я должна буду сидеть в смежной комнате. Как только ушла сиделка, он позвал меня и говорит: «Я хочу, чтобы Мери Леннокс пришла ко мне; но помни, чтоб никому не рассказывать! Иди скорее!»

Мери сейчас же отправилась к нему.

Когда она вошла в комнату, в камине пылал яркий огонь, и при дневном свете она увидела, что комната была очень красива. Ковры, драпировки, книги и картины на стенах были ярких, светлых цветов, и комната имела блестящий, уютный вид, несмотря на серое небо и дождь. Колин сам тоже был похож на картину. Он был закутан в бархатный халат и сидел, прислонившись к большой глазетовой подушке. На щеках его горели яркие пятна.

— Войди же! — сказал он. — Я все утро думал о тебе.

— Я тоже думала о тебе, — ответила Мери. — Ты не представляешь, как Марта испугалась; она говорит, миссис Медлок подумает, что она рассказала мне про тебя, и ее отошлют домой.

Колин нахмурился.

— Поди скажи ей, чтобы она пришла сюда, — сказал он. — Она в соседней комнате.

Мери вышла и привела Марту, которая дрожала от страха. Колин все еще хмурился.

— Должна ты делать, что мне угодно, или не должна? — спросил он.

— Должна, сэр, — пробормотала Марта, вся вспыхнув.

— А миссис Медлок тоже?

— Все должны делать, что вам угодно, — сказала Марта.

— Так если я приказываю тебе привести ко мне мисс Мери, как же может миссис Медлок тебя отослать, если она узнает?

— Пожалуйста, не говорите ей, — умоляла Марта.

— Я е е с а м о е отошлю, если она посмеет только слово сказать, — с важностью заявил Колин. — А это ей очень не понравится, уверяю тебя!

— Благодарю вас, сэр, я только исполняю долг!

— Я только этого и хочу, — сказал Колин еще с большей важностью. — Я о тебе позабочусь! А теперь иди!

Когда Марта затворила за собою дверь, Колин увидел, что Мери пристально смотрит на него, точно удивляясь чему-то.

— Почему ты так смотришь на меня? — спросил он. — О чем ты думаешь?

— Я думаю о двух вещах…

— О чем это? Садись и расскажи мне!

— Первое… вот что, — сказала Мери, садясь на большой табурет. — Однажды в Индии я видела мальчика-раджу… На нем везде торчали рубины, изумруды и брильянты, и говорил он с людьми так же… как ты говорил с Мартой. Все должны были исполнять все, что он приказывал… сию же минуту. Я думаю, что их бы убили, если бы они не послушались…

— Я тебя после заставлю рассказать мне про раджей, — сказал он, — а теперь скажи мне, о чем ты еще думала.

— Я думала о том, как ты не похож на Дикона!

— Кто такой Дикон? Какое странное имя!

— Это брат Марты. Ему двенадцать лет, — объяснила она. — И он не похож ни на кого на свете. Он умеет привораживать лисиц, и белок, и птиц, как туземцы в Индии привораживают змей. Он насвистывает на своей дудке, и все они приходят слушать.

На столе возле Колина лежало несколько толстых книг, и он вытащил одну из них.

— Тут есть картинка… заклинатель змей! — воскликнул он. — Иди-ка, посмотри на нее!

Книга была красивая, с великолепными раскрашенными иллюстрациями, и Колин отыскал одну из них.

— Разве Дикон умеет это делать? — оживленно спросил он.

— Он играл на дудке, а они слушали, — объяснила Мери. — Но он говорит, что это вовсе не волшебство. Он говорит, это все потому, что он живет в степи и знает их обычаи. Он говорит, ему иногда кажется, что он сам птица или белка, потому что он их очень любит. Мне казалось, что он точно спрашивал что-то у малиновки, они точно разговаривали друг с другом… по-птичьи.

Колин откинулся на подушку; глаза его раскрывались все шире и шире, и на щеках горели пятна.

— Расскажи мне еще что-нибудь про него, — попросил он.

— Он все знает… о гнездах, о яйцах, — продолжала Мери. — Он знает, где живут лисицы, барсуки и выдры, но хранит это в тайне, чтобы другие мальчики не отыскали нор и не спугнули их. Он знает про все, что только живет или растет в степи.

— А он любит степь? — спросил Колин. — Как это можно любить такое место… громадное, обнаженное, пустынное!

— Это самое красивое место, — запротестовала Мери. — Там растут тысячи чудных цветов, и тысячи маленьких живых созданий хлопочут, вьют гнезда, роют норы, поют, щебечут, пищат… Они всегда заняты, и им так весело под землей, или на деревьях, или среди вереска… Это их мир.

— Откуда ты знаешь все это? — спросил Колин, повернувшись, чтобы взглянуть на нее.

— Я там ни разу не была, — сказала Мери, вдруг спохватившись, — только проезжала ночью. Мне казалось, что она отвратительна. Но мне все это рассказала Марта, а потом Дикон. А когда Дикон говорит об этом, то кажется, будто все это видишь и слышишь.

— Когда бываешь болен, то никогда ничего такого не видишь, — беспокойно сказал Колин.

Он имел вид человека, который прислушивается к каким-то новым звукам вдали и старается угадать, что это такое.

— Нельзя ничего видеть, когда сидишь в комнате!

— Я не могу пойти в степь! — сказал он обидчиво.

Мери с минуту помолчала, потом сказала нечто очень смелое.

— Мог бы пойти… когда-нибудь!

Он сделал движение, точно его испугали.

— Пойти в степь! Как я могу! Ведь я скоро умру!

— Откуда ты знаешь? — недружелюбно спросила Мери. Ей не нравился тон, которым он говорил о своей смерти. Она не чувствовала никакого сожаления; ей казалось, что он точно хвалится этим.

— О, я это слышал с тех пор, как помню себя, — сердито ответил он. — Все они вечно шепчутся об этом и думают, что я не замечаю. И им всем этого хочется…

В Мери вдруг проснулся дух противоречия. Она крепко сжала губы.

— Если бы им хотелось, чтобы я умерла, — сказала она, — я бы этого не сделала… Кому это хочется, чтоб ты умер?

— Слугам… и, конечно, доктору Крэвену, потому что он тогда получил бы Миссельтуэйт и был бы богат, а не беден. Он не смеет сказать этого, но у него всегда довольный вид, когда мне хуже… А когда у меня был тиф, он потолстел… И я думаю, что даже моему отцу этого хочется…

— А я этого не думаю, — упрямо сказала Мери.

Колин обернулся и снова посмотрел на нее.

— Ты не думаешь? — сказал он.

Он откинулся на подушки и притих, точно думая о чем-то. Наступило продолжительное молчание. Быть может, оба они думали о таких странных вещах, о которых обыкновенно дети не думают.

— Мне очень нравится важный доктор из Лондона, потому что он приказал снять с тебя эту железную штуку, — сказала наконец Мери. — Он тоже сказал, что ты скоро умрешь?

— Нет.

— Что же он сказал?

— Он не шептал, — ответил Колин, — может быть, он знал, что я терпеть не могу шепота. Я сам слышал, как он громко сказал: «Мальчик мог бы жить, если б только твердо решил сделать это. Надо возбудить в нем охоту». И он сказал это, как будто он сердился.

— Я тебе скажу, кто мог бы, пожалуй, придать тебе охоты, — сказала Мери, точно размышляя вслух. — Это Джон. Он всегда говорит о чем-нибудь живом. Он никогда не говорят про мертвое или про больное… Он всегда смотрит вверх, в небо, как летают птицы, или вниз, на землю, как растет что-нибудь… У него такие круглые голубые глаза, всегда широко раскрытые, потому что он всегда глядит на все вокруг. И смеется он так громко своим большим ртом… А щеки у него красные… точно вишни.

Она придвинула свой табурет поближе к софе, и выражение ее лица совершенно изменилось, когда она стала вспоминать о широко раскрытых глазах и большом рте.

— Вот что, — сказала она, — не будем говорить о смерти, я этого не люблю. Будем говорить о живом. Будем говорить о Диконе, а потом будем смотреть твои картинки.

Она не могла сказать ничего лучшего. Говорить о Диконе — значило говорить о степи, коттедже, в котором четырнадцать человек жили на шестнадцать шиллингов в неделю, о детях, которые толстели от степной травы, точно дикие пони. Это значило говорить о матери Дикона, о прыгалке, которую она прислала, о степи, над которой сияло солнце, о бледно-зеленых остриях, которые выглядывают из черной земли. А во всем этом было так много «живого», что Мери говорила больше, чем когда-либо прежде, а Колин и говорил, и слушал, как никогда прежде. Потом оба начали смеяться без всякой причины, как делают дети, когда им хорошо вместе.

И они столько смеялись, что, в конце концов, начали так шуметь, как будто это были самые обыкновенные, здоровые, нормальные десятилетние дети, а не черствая, никого не любящая девочка и болезненный мальчик, которому казалось, что он скоро умрет.

Им было так весело, что они забыли про картинки и забыли, что время шло, как вдруг Колин о чем-то вспомнил.

— А ты знаешь, о чем мы ни разу не подумали, — сказал он, — ведь мы двоюродные брат и сестра!

Это показалось им таким странным, что они стали смеяться еще громче. И среди этого веселья и смеха дверь вдруг отворилась, и вошли миссис Медлок и доктор Крэвен.

Доктор Крэвен вздрогнул от испуга, а миссис Медлок чуть не упала, потому что он нечаянно толкнул ее.

— Господи Боже! — воскликнула бедная миссис Медлок, глаза которой почти готовы были выскочить из орбит. — Господи Боже!

— Что это такое? — спросил доктор Крэвен, шагнув вперед. — Что это значит?

Мери вдруг снова вспомнился мальчик-раджа: Колин ответил так, как будто ни испуг доктора, ни ужас миссис Медлок ровно ничего не значили. Он был так же мало смущен или испуган, как если бы в комнату вошли кошка и собака.

— Это моя двоюродная сестра Мери Леннокс, — сказал он. — Я попросил ее прийти сюда и поговорить со мной. Она мне нравится. Теперь она должна будет приходить сюда и говорить со мной, когда я буду посылать за нею.

Доктор Крэвен с укоризной поглядел на миссис Медлок.

— О, сэр, — начала она, задыхаясь, — я не знаю, как это случилось. В доме нет ни одного слуги, который осмелился бы говорить об этом, — им всем отдано приказание…

— Ей никто не говорил, — сказал Колин. — Она услышала, как я плакал, и сама отыскала меня. Я рад, что она пришла. Не будьте же глупы, Медлок.

Мери видела, что доктор Крэвен не особенно доволен, но, очевидно, не осмеливался противоречить своему пациенту. Он сел возле Колина и пощупал его пульс.

— Я боюсь, что ты слишком много волновался. А волнение вредно тебе, мой мальчик, — сказал он.

— Я буду волноваться, если она перестанет приходить, — ответил Колин, в глазах которого появился зловещий блеск. — Мне гораздо лучше! Мне лучше, потому что она здесь. Пусть сиделка принесет нам обоим чаю; мы будем пить чай вместе.

Миссис Медлок и доктор Крэвен тревожно переглянулись; но делать, очевидно, было нечего.

— Он выглядит гораздо лучше, сэр, — осмелилась заметить миссис Медлок. — Но… — она остановилась, как бы обдумывая что-то, — он выглядел гораздо лучше сегодня утром, прежде чем она забралась в эту комнату.

— Она пришла сюда вчера ночью. Она долго сидела у меня. Она пела мне индусские песни и убаюкала меня, — сказал Колин. — Когда я проснулся, мне было лучше, я захотел завтракать. А теперь я хочу чаю… Скажите сиделке, Медлок!

Доктор Крэвен оставался недолго. Он несколько минут поговорил с сиделкой, когда она вошла в комнату, и потом сказал несколько слов Колину, в виде предостережения, что он не должен слишком много говорить, не должен забывать, что он болен, не должен забывать, что очень скоро утомляется. Мери подумала, что Колину приходится не забывать о множестве неудобств.

У Колина был капризный вид, и его странные глаза с черными ресницами были устремлены на лицо доктора Крэвена.

— Я хочу забыть обо всем этом, — сказал он, наконец. — Она заставляет меня забыть об этом… Поэтому-то я и хочу, чтобы она приходила!

Вид у доктора Крэвена был не особенно довольный, когда он вышел из комнаты, и он с недоумением посмотрел на Мери, сидевшую на большом табурете. Когда он вошел, она снова превратилась в чопорную, молчаливую девочку, и он никак не мог понять, что в ней так привлекло Колина. У мальчика действительно был более оживленный вид, и доктор тяжело вздохнул, идя по коридору.

— Они вечно заставляют меня есть, когда я не хочу, — сказал Колин, когда сиделка принесла чай и поставила его на стол возле дивана. — А теперь, если ты будешь есть, я тоже буду. А булки такие славные и горячие… Ну, расскажи мне про раджей…

Глава XV

После целой недели дождя снова открылся высокий голубой свод неба и ярко засветило солнце. Хотя Мери не имела возможности повидать ни таинственный сад, ни Дикона, ей было очень весело, и неделя вовсе не показалась ей долгой. Она по нескольку часов в день проводила в комнате Колина, рассказывая ему про раджей, про сад, про Дикона и коттедж в степи. Они рассматривали великолепные книги и рисунки; иногда Мери читала вслух Колину, а иногда он читал ей. Когда его что-нибудь забавляло или интересовало, он, как казалось Мери, вовсе не был похож на больного, только лицо его было очень бледно и он всегда лежал на диване.

— И хитрая же ты: подслушала, встала с постели и отправилась на розыски тогда ночью, — сказала однажды миссис Медлок. — Но нельзя не сказать, что это благословение для всех нас… У него не было ни припадков, ни капризов с тех пор, как вы подружились. Сиделка уже собиралась отказаться от места, потому что он ей надоел, а теперь она говорит, что останется, если ты с нею дежуришь, — добавила она со смехом.

Во время своих разговоров с Колином Мери старалась быть очень осторожной и не упоминать о таинственном саде. Ей очень хотелось выпытать кое-что у Колина, но она понимала, что не следовало задавать ему прямых вопросов. Во-первых, так как ей было приятно быть с Колином, ей хотелось узнать, можно ли ему доверить тайну. Он ничуть не походил на Дикона, но ему так нравилась мысль о саде, про который никто не знал, что, по ее мнению, ему можно было доверить. Но, с другой стороны, она недостаточно хорошо знала его, чтобы быть уверенной в этом. Во-вторых, ей хотелось узнать следующее: если ему действительно можно было доверить тайну, можно ли было как-нибудь взять его в сад, но так, чтобы никто этого не заметил. Быть может, если бы Колин был побольше на открытом воздухе, познакомился бы с Диконом, видел бы, как все вокруг растет, он бы, пожалуй, не думал столько о смерти.

За последнее время Мери иногда видела свое лицо в зеркале и сразу заметила, что у нее совершенно другой вид, чем был у той девочки, которая только что приехала из Индии.

— Почему ты всегда сердишься, когда на тебя смотрят? — спросила она однажды Колина.

— Я всегда терпеть не мог этого, — ответил он, — даже когда был маленький. Когда меня взяли на морской берег и я, бывало, лежал в своей колясочке, все смотрели на меня, а дамы даже останавливались и разговаривали с моей нянькой… Потом они начинали шептать, и я уже знал: они говорили, что я никогда не вырасту большим и умру. А иногда дамы гладили меня по щеке и говорили: «Бедное дитя». Однажды, когда одна дама сделала это, я громко закричал и укусил ее за руку. Она так испугалась, что убежала прочь.

— Она думала, что ты взбесился, как собака, — сказала Мери, ничуть не удивившись.

— Мне все равно, что б она ни думала, — нахмурившись, ответил Колин.

— Я удивляюсь, что ты не закричал и не укусил меня, когда я вошла к тебе в комнату, — сказала Мери; на лице ее медленно появилась улыбка.

— Я думал, что ты призрак или сон, — сказал он. — А призрак или сон нельзя укусить, и если закричать, то им все равно.

— А тебе бы очень не понравилось… если б на тебя посмотрел один мальчик? — неуверенно спросила Мери.

Он откинулся на подушки и задумался.

— Есть такой мальчик, — сказал он медленно, точно обдумывая каждое слово, — есть один мальчик, которому я, пожалуй, позволил бы. Это мальчик, который знает, где живут лисицы, — Дикон.

— Я уверена, что ты позволил бы ему, — сказала Мери.

— Птицы позволяют ему глядеть на них… и другие звери, — сказал он, все еще обдумывая что-то, — поэтому, может быть, и мне следует позволить. Он ведь как будто чародей, а я… мальчик-зверь.

Он рассмеялся, и она тоже — такой смешной им показалась мысль о мальчике-звере, который прячется в своей норе.

После этого Мери уже была уверена, что ей не надо бояться за Дикона.

В первое ясное утро Мери проснулась очень рано. Косые лучи солнца пробирались сквозь ставни, и Мери соскочила с постели и подбежала к окну. Когда она подняла штору и открыла окно, ее обдало свежим благоухающим воздухом. Степь была голубая; там и сям раздавались нежные мелодичные звуки, как будто множество птиц готовилось к концерту. Мери высунула руку из окна и подставила ее солнцу.

— Как тепло… тепло! — сказала она. — Должно быть, еще очень рано. Никто еще не встал. Даже мальчиков на конюшне еще не слышно.

Внезапно пришедшая ей в голову мысль заставила ее вскочить.

— Я не могу ждать… Пойду посмотрю сад.

К этому времени она уже научилась одеваться сама и оделась в пять минут. Она знала, где находилась маленькая боковая дверь, которую она сама могла отпереть, и она сбежала вниз в одних чулках, надев башмаки в коридоре.

Когда она добралась до того места, где находилась скрытая плющом калитка, странный громкий звук заставил ее вздрогнуть. Это было карканье вороны, и раздавалось оно с самого верха стены. Когда Мери взглянула вверх, она увидела сидевшую там большую иссиня-черную птицу с блестящими перьями, которая смотрела вниз, прямо на нее. Мери никогда прежде не видела ворона так близко и немного испугалась; но птица вдруг расправила крылья и понеслась над садом. Мери толкнула калитку, надеясь, что птица не останется в саду, и боясь найти ее там. Когда она вошла в сад, то увидела, что птица, очевидно, решила остаться там, потому что уселась на низкорослой яблоне; под этой яблоней лежало маленькое рыжеватое животное с пушистым хвостом, и оба они глядели на согнувшегося рыжеголового Дикона, который усердно работал, стоя на коленях в траве.

Мери подбежала к нему.

— О, Дикон, — крикнула она, — как ты мог добраться сюда так рано! Ведь солнце только что встало!

Он тоже встал, улыбающийся, оживленный, растрепанный, с глазами, похожими на клочки неба.

— О, я встал гораздо раньше солнца! — сказал он. — Разве я мог оставаться в постели! Все вокруг трудится, жужжит, поет, вьет гнезда — так и хочется выйти, вместо того чтоб лежать на боку. А когда солнце поднялось над степью, я выбежал и стал кричать и петь… Я прибежал прямо сюда!.. Никак не мог удержаться. Ведь здесь меня ждал сад…

Увидев, что Дикон толкует с кем-то, маленькое животное с пушистым хвостом поднялось со своего места под деревом и подошло к нему, а ворон, каркнув раз, слетел с ветви и преспокойно уселся на плече Дикона.

— Это маленькая лисица, — сказал он, потирая голову рыжеватого зверька. — Ее зовут Капитан. А это Сажа. Сажа летел по степи вслед за мною, а Капитан бежал, как будто за ним гнались собаки.

И у лисы и у птицы был такой вид, как будто они ничуть не боялись Мери. Когда Дикон стал ходить, Сажа продолжал сидеть у него на плече, а Капитан шел подле него.

— Посмотри-ка сюда! — сказал Дикон. — Видишь, как все это разрослось… и вот это… и это! И взгляни-ка сюда!

Они дошли до клумбы, где пышно распустились пурпурные, оранжевые и золотистые крокусы. Он опустился на колени, и Мери тоже. Мери наклонилась и стала их целовать.

Они бегали по саду и всюду находили столько чудес, что должны были напоминать друг другу, что следует говорить шепотом. Дикон указывал Мери на разбухшие почки на розовых кустах, которые казались совсем мертвыми, указывал на десятки тысяч зеленых игл, появлявшихся из-под земли. Они припадали носами к земле, вдыхая в себя ее теплый весенний запах; они копали, пололи, смеялись от восторга, и волосы Мери были так же всклокочены, как у Дикона, и щеки были так же румяны, как у него.

Вдруг что-то быстро перелетело через ограду и пронеслось между деревьями прямо в густо заросший угол сада; это была красногрудая птичка, в клюве которой что-то болталось. Дикон остановился и схватил Мери за руку, как сделал бы человек, при котором другой вздумал бы смеяться в церкви.

— Мы не должны шевелиться, — шепнул он. — Я так и знал, что она скоро начнет вить гнездо, когда я ее видел в последний раз. Это малиновка Бена. Она вьет теперь гнездо. Она останется здесь, если мы ее не спугнем.

Они медленно опустились на траву и сидели, не шевелясь.

— Сделаем вид, что мы совсем не смотрим на нее, — сказал Дикон. — А то она улетит навсегда, если заметит, что мы ей мешаем. Она теперь будет совсем другая, пока не совьет гнезда. Она будет более пуглива и сердита, и ей некогда будет летать в гости и болтать. Нам теперь надо сидеть тихонько, а когда она привыкнет к нам, я немножко почирикаю, и она поймет, что мы ей не будем мешать.

Он сидел совсем неподвижно и говорил очень тихо, почти шепотом.

— Если мы будем говорить о птичке, то я не могу не смотреть на нее, — сказала Мери тихонько. — Мы должны говорить о чем-нибудь другом. Я хочу тебе что-то рассказать.

— Что ты хочешь сказать мне? — спросил Дикон.

— Вот что… Ты знаешь… про Колина? — шепнула она. Он обернулся и посмотрел на нее.

— А ты что про него знаешь? — спросил он.

— Я видела его. Я была у него каждый день на этой неделе. Он хочет, чтобы я приходила, и он говорит, что я заставляю его забывать о том, что он болен и скоро умрет, — ответила Мери.

Когда выражение изумления сбежало с лица Дикона, на нем выразилось облегчение.

— Как я рад! — воскликнул он. — Мне теперь легче! Я знал, что о нем нельзя говорить, а я не люблю ничего скрывать.

— И про сад… тоже не любишь скрывать? — сказала Мери.

— Я никогда ничего не скажу, — ответил он. — Только матери я сказал: «Мама, у меня есть тайна, которую надо хранить. Это не что-нибудь дурное, ты ведь знаешь. Это все равно что хранить в тайне, где свито птичье гнездо. Ты ведь позволишь?»

— Что же она сказала? — спросила Мери без всякого страха. Она очень любила слушать, когда рассказывали про мать Дикона.

Дикон ласково улыбнулся.

— Мама всегда такая, — сказал он. — Она взъерошила мои волосы, засмеялась и говорит: «Храни, сколько тебе угодно, тайн! Я тебя уже двенадцать лет знаю!»

— А как ты узнал про Колина? — спросила Мери.

— Да все, которые слышали про мистера Крэвена, знали, что у него есть маленький мальчик, который вырастет калекой, и все знали, что мистер Крэвен не любит, чтобы про это говорили. Люди очень жалели мистера Крэвена, потому что миссис Крэвен была очень красивая дама и они очень любили друг друга. Миссис Медлок часто останавливается у нас в коттедже, когда идет в деревню, и всегда толкует об этом при детях, потому что знает, что нам можно доверять. А ты как узнала про него? Когда Марта была дома, она была очень огорчена. Она говорила, что ты слышала, как он плакал, и стала задавать вопросы, а она не знала, что тебе сказать.

Мери стала рассказывать ему, как в ту ночь был ветер и разбудил ее, как она услышала далекие звуки жалобного плача, как этот звук вел ее по коридорам со свечой в руке и как она открыла дверь слабо освещенной комнаты, в углу которой стояла резная кровать с балдахином. Когда она описала ему маленькое бледное лицо Колина и его странные глаза с темными ресницами, Дикон покачал головой.

— У его матери, говорят, были такие глаза, только ее глаза всегда улыбались, — сказал он. — Люди говорят, что мистер Крэвен поэтому не может видеть мальчика, когда он не спит: его глаза так похожи на глаза матери… но они совсем другие, и лицо у него такое несчастное…

— Как ты думаешь, неужели ему хочется, чтобы мальчик умер? — прошептала Мери.

— Нет. Но он думает, что мальчику лучше было не родиться на свет. Моя мать говорит, что это хуже всего для ребенка. Мистер Крэвен готов купить что угодно для бедного мальчика, но хотел бы забыть, что он есть на свете. Он одного боится — что когда-нибудь взглянет на него и увидит, что он горбатый!

— Колин и сам так боится этого, что не хочет сидеть, — сказала Мери. — Он говорит, что всегда думает об этом и если почувствует, что у него появляется горб, то сойдет с ума и будет кричать, пока не умрет.

— Не надо бы ему лежать там и думать о таких вещах, — сказал Дикон. — Ни один мальчик не мог бы выздороветь, если бы думал все об этом.

Лисичка, лежавшая на траве подле Дикона, то и дело взглядывала на него, точно прося погладить ее. Дикон нагнулся погладить ее и несколько минут сидел молча. Потом он поднял голову и осмотрелся вокруг.

— Когда мы впервые забрались сюда, все было какое-то серое. Посмотри-ка вокруг и скажи мне, замечаешь ты какую-нибудь разницу?

Мери посмотрела и ахнула.

— Смотри-ка! — воскликнула она. — Ведь серое точно меняется. На него словно надвигается зеленый туман. Он похож на зеленую газовую вуаль.

— Да, и он будет становиться зеленее и зеленее, пока все серое не исчезнет, — сказал Дикон. — А угадай-ка, о чем я думаю?

— О чем-нибудь хорошем, — оживленно сказала Мери. — Это, вероятно, что-нибудь про Колина!

— Я думал, что если бы он был здесь, в саду, то он бы не думал о горбе, который вырастет у него на спине, а думал бы о листочках, которые распускаются на розовых кустах, и, пожалуй, был бы здоровее, — объяснил Дикон. — Я все думал, нельзя ли сделать так, чтобы у него явилась охота прийти сюда и полежать под деревьями в своей колясочке.

— Я и сама думала об этом почти каждый раз, когда разговаривала с ним, — сказала Мери. — Я все думала, сумеет ли он хранить тайну и можно ли нам будет когда-нибудь привезти его сюда, но так, чтобы его никто не видел. Я думаю, ты мог бы везти его колясочку. Доктор говорил, что ему нужен свежий воздух… А если Колин захочет, чтобы мы его привезли сюда, то никто не посмеет ослушаться. Он не пойдет ради других… и они, может быть, будут довольны, если он сделает это ради нас. Он может приказать садовникам, чтобы они не показывались на глаза, и тогда никто ничего не узнает…

Дикон что-то обдумывал, почесывая спину Капитана.

— Ему было бы хорошо, я уверен в этом, — сказал он. — Мы бы не думали о том, что ему лучше было бы не родиться на свет… Нас было бы трое детей, и мы бы смотрели, как идет весна… Это было бы, пожалуй, лучше, чем лекарства…

— Он так давно лежит у себя в комнате и так боится, что у него будет горб, что стал какой-то странный. Он знает очень многое из своих книжек… а больше ничего не знает. Он говорит, что так болен, что ничего не замечает, терпеть не может выходить из дому, не любит ни садов, ни садовников. Но он любит слушать рассказы про этот сад, потому что это тайна. Я не смею рассказать ему всего, но он раз сказал, что хотел бы его видеть.

— Мы когда-нибудь привезем его сюда, — сказал Дикон. — Я мог бы везти его колясочку… А ты заметила, как обе малиновки работали, пока мы тут сидели? Посмотри-ка, вон одна на ветке точно раздумывает, куда сунуть прутик, который у нее в клюве!

Дикон тихо свистнул, и птичка повернула головку и вопросительно взглянула на него, все еще держа прутик. Дикон ласково заговорил с нею.

— Ты знаешь, что мы тебе не помешаем, — сказал он. — Мы ведь тоже строим гнездо. Смотри, никому не рассказывай про нас!

И хотя малиновка ничего не ответила. Мери была вполне уверена, что она никому на свете не выдаст их тайны.

Глава XVI

В это утро в саду было много работы, и Мери вернулась в дом несколько позже; она так торопилась снова приняться за работу, что до самой последней минуты даже не вспомнила о Колине.

— Скажи Колину, что я не могу прийти к нему, — сказала она Марте. — У меня очень много работы в саду.

На лице Марты выразился испуг.

— О, мисс Мери, — сказала она, — он, пожалуй, рассердится, когда я ему скажу это.

Но Мери не боялась его, как другие, и она не была особенно склонна к самопожертвованию.

— Я не могу остаться! Меня ждет Дикон! — И она убежала прочь.

После полудня они работали еще усердней, им было еще веселее, чем утром. Они выпололи почти все сорные травы, подрезали большинство розовых кустов и вскопали землю вокруг них. Дикон принес собственный заступ и учил Мери, как надо работать ее садовыми орудиями.

— Скоро зацветут яблони и вишни, — сказал он, усердно работая. — А вон там, у стен, зацветут персики и сливы, и трава будет… настоящий ковер из цветов…

Когда Мери захотелось отдохнуть, оба они уселись под деревом. Дикон вынул из кармана свою дудочку и заиграл на ней; звуки были нежные и странные, и на стене, окружавшей сад, вдруг появились две белки, глядя вниз и прислушиваясь.

Солнце клонилось к закату, и его ярко-золотые косые лучи проникали сквозь листву деревьев, когда дети расстались.

— Завтра будет ясно, — сказал Дикон. — Я примусь за работу на рассвете!

— И я тоже, — сказала Мери.

Она быстро понеслась к дому, желая рассказать Колину про Дикона, про ворону и лисичку, про то, что сделала весна. Она была уверена, что он захочет услышать обо всем этом, и была неприятно поражена, отворив дверь своей комнаты и увидев Марту, которая стояла и ждала ее с грустным выражением лица.

— Что случилось? — спросила она. — Что сказал Колин, когда ты его предупредила, что я не могу прийти?

— О, лучше было бы, если бы ты пошла! — сказала Марта. — С ним опять чуть не случился припадок. Мы почти целый день возились, чтобы успокоить его. Он все время глядел на часы.

Мери крепко стиснула губы. Она так же мало привыкла думать о других, как и Колин, и никак не могла понять, почему раздражительный мальчишка мешает ей делать то, что ей нравится. Она не знала, как жалки те люди, которые всегда больны и раздражены, которые не знают, что можно владеть собою и не раздражать других. В Индии, когда у нее бывала головная боль, она делала все возможное, чтобы довести и других до головной боли или чего-нибудь похуже. И она, конечно, считала, что совершенно права; но теперь, конечно, сознавала, что Колин не прав.

Когда она вошла в его комнату, его не было на диване. Он лежал в кровати, на спине, и даже не повернул к ней головы. Начало было недоброе, и Мери подошла к мальчику с самым чопорным видом.

— Почему ты не встал? — спросила она.

— Я встал сегодня утром, потому что думал, что ты придешь, — ответил он, не глядя на нее. — А после полудня я заставил их опять уложить меня в постель. У меня болела спина, болела голова, и я очень устал. Отчего ты не пришла?

— Я работала с Диконом в саду, — сказала Мери.

Колин нахмурился и, наконец, удостоил ее взглядом.

— Я не позволю этому мальчику приходить сюда, если ты будешь уходить к нему вместо того, чтобы прийти сюда и разговаривать со мной, — сказал он.

Мери вдруг вышла из себя. С ней это случалось без всякого шуму; она просто становилась упрямой и угрюмой, и ей было все равно, что бы ни случилось.

— Если ты прогонишь Дикона, я никогда больше не войду к тебе в комнату! — возразила она.

— Ты должна будешь прийти, если я захочу! — сказал Колин.

— Не приду! — сказала Мери.

— Я заставлю тебя прийти! Тебя притащат силой!

— Вот как, господин раджа! — свирепо крикнула Мери. — Меня могут притащить сюда, но не могут заставить говорить, когда я буду здесь. Я буду сидеть тут, стисну зубы и не скажу ни слова! Я даже не взгляну на тебя! Я буду смотреть в пол.

Оба они сердито глядели друг на друга; если бы они были уличными мальчишками, они бы бросились друг на друга с кулаками.

— Ты эгоистка! — крикнул Колин.

— А ты кто? — спросила Мери. — Эгоисты всегда говорят так. Всякий у них эгоист, кто не хочет делать то, что им нравится. Ты еще больший эгоист, чем я. Ты хуже всех мальчиков, которых я когда-либо видела!

— Неправда! — отрезал Колин. — Я не такой эгоист, как твой хороший Дикон! Он играет с тобой в саду, когда знает, что я здесь совсем один. Он эгоист, если хочешь знать!

Глаза Мери сверкнули.

— Он лучше всех других мальчиков! Он… он хороший, как ангел!

— Хорош ангел! — презрительно сказал Колин. — Он простой деревенский мальчишка!

— Он лучше, чем простой раджа! — возразила Мери. — В тысячу раз лучше!

Так как она была сильнее Колина, победа оказалась на ее стороне. Дело в том, что ему никогда в жизни не случалось спорить с кем-нибудь похожим на него, и это оказалось очень полезным для него, хотя ни он, ни Мери не подозревали этого. Он повернул голову на подушке, закрыл глаза, и крупная слеза покатилась по его щеке. Он начинал жалеть самого себя — но больше никого.

— Я не такой эгоист, как ты, потому что я всегда болен и я знаю, что у меня на спине растет горб, — сказал он. — И еще… я скоро умру!

— Вовсе нет! — недружелюбно заявила Мери.

Глаза его широко раскрылись от негодования. Ему никогда в жизни не приходилось слышать этого. Он был и взбешен, и в то же время немного польщен, если только такое возможно.

— Нет? — крикнул он. — Умру! Ты знаешь, что умру! Все это говорят!

— А я не верю! — угрюмо сказала Мери. — Это ты только говоришь, чтоб люди тебя жалели! По-моему, ты даже гордишься этим. Я не верю этому. Если бы ты был хороший мальчик, это бы, может быть, была правда, но ты слишком гадкий!

Несмотря на свою больную спину, Колин вдруг сел в постели, исполненный ярости.

— Убирайся отсюда! — крикнул он и, схватив свою подушку, бросил ее в Мери. Он был слишком слаб, чтобы бросить ее далеко, и она упала у ее ног, но лицо Мери сделалось каким-то острым.

— Я иду! — сказала она. — И больше не приду!

Она пошла к двери и, когда дошла до нее, обернулась и снова заговорила.

— Я хотела рассказать тебе кое-что хорошее, — сказала она. — Дикон принес свою лисичку и ворона, и я хотела тебе рассказать про них. А теперь я тебе ничего не скажу! — Она вышла и затворила за собою дверь.

К ее величайшему удивлению, она увидела сиделку, которая как будто подслушивала их; но что было еще удивительней — сиделка смеялась. Это была статная, красивая молодая женщина, которая вовсе не годилась в сиделки, потому что терпеть не могла больных. Она вечно находила предлоги, чтобы оставить Колина на попечении Марты или кого-нибудь другого. Мери очень не любила ее и теперь остановилась, в изумлении глядя на нее, как она хохотала, зажимая рот платком.

— Чему вы смеетесь? — спросила ее Мери.

— Смеюсь над вами обоими, — сказала сиделка. — Для такого хилого избалованного мальчишки — самое лучшее натолкнуться на кого-нибудь такого же избалованного, как он сам. — И она снова начала смеяться в платок. — Если бы у него была сестренка, с кем он мог бы спорить и драться, — это спасло бы его.

— Правда, что он скоро умрет?

— Я не знаю, и мне дела нет до этого. Половина его болезни — это истерика и злой нрав.

— А что такое истерика?

— Это ты узнаешь, когда у него будет припадок после всего этого. Во всяком случае, ему будет от чего беситься теперь, и я этому очень рада.

Мери ушла к себе в комнату совсем в другом настроении, чем когда она вернулась из сада. Она была зла и недовольна, но ей вовсе не жаль было Колина. Она так ждала того времени, когда можно будет рассказать ему столько всего, и собиралась решить вопрос о том, можно ли ему доверить великую тайну. Она было уже решила, что можно, но теперь переменила решение. Она никогда ничего ему не скажет; пусть себе лежит там в комнате и никогда не выходит на свежий воздух; пусть даже умирает, если ему угодно! Поделом ему будет! Она была так угрюма и озлоблена, что почти забыла про Дикона и про зеленый туман в саду.

Марта ждала ее, и выражение гнева на лице Мери на секунду сменилось выражением любопытства. На столе стоял деревянный ящик, крышка его была снята, и внутри виднелись свертки.

— Мистер Крэвен прислал это тебе, — сказала Марта.

Мери вспомнила, что он спрашивал у нее в тот день, когда она пришла к нему в кабинет: «Не надо ли тебе чего-нибудь — кукол, игрушек, книг?» Она развязала один сверток, думая о том, прислал ли он куклу, и о том, что она с ней будет делать. Но он не прислал куклы. Там было несколько прекрасных книг, таких, как у Колина; в двух из них говорилось о садах и было множество рисунков. Кроме того, там было несколько игр и прекрасный письменный прибор, с золотой монограммой, с золотым пером и чернильницей.

Все это было такое красивое, что удовольствие стало вытеснять гнев в ее душе. Она не предполагала, что мистер Крэвен будет помнить ее, и маленькое черствое сердце девочки смягчилось.

— Я пишу лучше, чем печатаю, — сказала она, — и первое, что я напишу этим пером, будет письмо, чтоб сказать ему, что я ему очень благодарна.

Если б она была дружна с Колином, она побежала бы показать ему подарки; они стали бы рассматривать рисунки, стали бы читать книжки, потом играли бы в новые игры, и Колину было бы так весело, что он ни разу не вспомнил бы, что скоро умрет, ни разу не пощупал бы спины, чтобы удостовериться, что у него не растет горб. У него была такая странная манера делать это, что она всегда пугалась, потому что у него самого бывал такой испуганный вид. Он сказал Мери, что, если он когда-нибудь нащупает на спине хоть маленький комок, он будет знать, что его горб начал расти. Нечаянно подслушанные перешептывания миссис Медлок с сиделкой навели его на эту мысль; он столько думал об этом, что она прочно засела в его голове. Он никогда не говорил никому, кроме Мери, что большинство его «припадков» было вызвано только тайным страхом. Мери было очень жаль Колина, когда он сказал ей это.

— Он постоянно начинает думать об этом, когда сердит или утомлен, — сказала она вслух. — А сегодня он очень сердит. Он, пожалуй… думал об этом весь день!

Она стояла неподвижно, глядя на ковер.

— Я сказала ему, что больше никогда не приду, — она видимо колебалась, и брови ее сдвинулись, — но может быть… может быть, я пойду, посмотрю, не нужна ли я ему… завтра утром. Может быть… он опять попробует бросить в меня подушкой… но я думаю… я пойду к нему.

Глава XVII

Так как Мери встала рано и усердно работала в саду, то была очень утомлена, и ей хотелось спать. Как только Марта принесла ей ужин и она поела, она с удовольствием отправилась спать. Положив голову на подушку, она пробормотала:

— Завтра я выйду до завтрака и буду работать с Диконом, а потом… я, пожалуй, пойду к нему.

Была уже полночь, как казалось Мери, когда ее разбудил какой-то странный шум, и она сразу соскочила с кровати. Что это было? В следующий момент она поняла, в чем дело. Где-то открывали и закрывали двери, в коридоре слышались торопливые шаги и кто-то плакал и кричал страшным голосом.

— Это Колин! — сказала она. — У него опять припадок, который сиделка называет истерикой. Какие страшные звуки!

Прислушиваясь к рыданиям и крикам, она уже больше не удивлялась, что люди так пугались их и готовы были уступить Колину во всем, чтобы только не слышать их. Она заткнула уши руками, ей было дурно, и она вся дрожала.

— Я не знаю, что делать, я не знаю, что делать, — повторяла она. — Я не могу этого слышать.

Она вдруг подумала о том, перестанет ли он кричать, если она посмеет войти к нему, или нет. Потом она вспомнила, как он прогнал ее из комнаты, и подумала, что ему, пожалуй, станет хуже, когда он увидит ее. Как крепко она ни зажимала уши руками, она все-таки не могла не слышать этих страшных звуков. Они вызывали в ней такой ужас, который вдруг перешел в гнев, ей вдруг захотелось самой закричать и напугать его так же, как он пугал ее. Она не привыкла ни к чьим вспышкам, кроме своих собственных. Она отняла руки от ушей, вскочила и затопала ногами.

— Пусть он перестанет! Пусть ему кто-нибудь велит перестать! Пусть его побьют! — кричала она.

В это время она услышала чьи-то бегущие по коридору шаги; дверь ее комнаты распахнулась, и вошла сиделка. Она уже не смеялась и была очень бледна.

— Он докричался до истерики, — поспешно сказала она. — Он наделает себе вреда, но никто с ним не может ничего сделать. Поди ты и попробуй, будь доброй девочкой! Он ведь любит тебя!

— Он сегодня вечером прогнал меня! — сказала Мери, возбужденно топая ногой.

Эта выходка Мери очень понравилась сиделке. Она боялась, что застанет Мери плачущей, со спрятанной под подушку головой.

— Отлично! — сказала она. — Ты как раз в подходящем настроении духа. Поди, побрани его. Это для него будет ново! Иди же, дитя, да поскорее.

Мери только через некоторое время поняла, что все это было не только страшно, но и смешно; смешно было то, что все взрослые люди так испугались и пришли за помощью к маленькой девочке, потому что считали ее такой же избалованной, как Колин.

Она понеслась по коридору, и чем ближе слышались крики, тем сильнее разгорался в ней гнев, и когда она добежала до двери, она была страшно зла. Одним ударом руки она распахнула дверь и подбежала прямо к кровати.

— Перестань! — крикнула она. — Перестань! Я ненавижу тебя! Все ненавидят тебя! Мне хотелось бы, чтоб все ушли из дому и оставили тебя; кричи хоть до смерти! Ты скоро докричишься до смерти! И пусть!

Очень добрый ребенок, конечно, не сказал бы и не подумал бы ничего подобного; и изумление Колина, когда он все это услышал, было самое лучшее для истеричного мальчика, которому никто не смел противоречить и которого никто не смел обуздать.

Он лежал лицом вниз, колотя руками по подушке, и чуть не выскочил из кровати — так быстро он обернулся при звуках гневного детского голоса. Лицо у него было страшное, бледное, с красными пятнами, все распухшее; он давился и задыхался; но Мери не обращала на это ни малейшего внимания.

— Если ты еще раз крикнешь, — сказала она, — я тоже закричу. А я умею кричать громче, чем ты, и я тебя испугаю, испугаю!

Он действительно перестал кричать от изумления. Крик замер у него в горле. По лицу его катились слезы, и он весь дрожал.

— Я не… могу… перестать! — всхлипнул он. — Не могу!

— Можешь! — крикнула Мери. — У тебя истерика… истерика… истерика… — И она топала ногой при каждом слове.

— Я уже нащупал ком… — прохрипел Колин. — Я это знал. У меня вырастет горб, и потом я умру!

— Ничего ты не нащупал! — гневно сказала Мери. — И твоя гадкая спина вовсе не болит! У тебя только истерика! Перевернись, дай мне посмотреть!

Ей нравилось слово «истерика», и она сознавала, что оно действует на него. Он, вероятно, никогда не слыхивал такого слова, так же, как и Мери.

— Няня! — крикнула она. — Подите сюда и покажите мне его спину, сию минуту!

Сиделка, миссис Медлок и Марта столпились у двери, глядя на нее с полуоткрытыми ртами. У всех трех не раз вырывался вздох испуга. Сиделка сделала шаг вперед, как будто боялась чего-то. Колин весь дрожал и задыхался от рыданий.

— Он… пожалуй… не позволит мне, — сказала она тихо и нерешительно.

Колин услышал это и прошептал, захлебываясь от рыданий:

— Покажите… ей! Пусть… увидит.

Спина у него была такая худая, что можно было пересчитать все ребра и позвонки. Мери наклонилась и стала осматривать ее с серьезным озлобленным видом. С минуту в комнате царило молчание; даже Колин затаил дыхание, в то время как Мери смотрела на его спину с таким вниманием, как будто бы она была важным доктором из Лондона.

— Ни одного комка нет! — сказала она, наконец. — Ни даже с булавочную головку! Это только кости у тебя торчат, потому что ты такой худой. Ни одного комка нет, даже с булавочную головку! А если ты опять скажешь, что есть, я буду смеяться!

Никто, кроме Колина, не знал, какое действие произвела на него эта гневная детская речь. Если бы он когда-нибудь мог кому-нибудь рассказать про свои тайные опасения, если бы он когда-нибудь осмелился задать вопрос, если бы у него были друзья-ровесники и если бы он не лежал на спине в огромном пустынном доме, живя в атмосфере, полной страха, среди невежественных, тяготившихся им людей, он понял бы, что его страх и его болезнь были плодом его воображения. Но он лежал — часы, дни, месяцы, годы, — лежал и думал о себе, о своих болях, усталости. И теперь, когда рассерженная черствая девочка упрямо настаивала на том, что он вовсе не так болен, как ему кажется, ему действительно показалось, что она говорит правду.

— Я вовсе не знала, — вставила сиделка, — что ему казалось, будто у него на спине шишка. У него спина слабая, потому что он не хочет попробовать сесть. Я тоже могла бы сказать ему, что у него на спине нет никакой шишки.

Колин всхлипнул и слегка повернул голову, чтобы посмотреть на нее.

— Правда? Могла бы? — спросил он жалобно.

— Да, сэр.

— Вот тебе! — сказала Мери и тоже всхлипнула.

Колин снова спрятал лицо и с минуту лежал неподвижно, глубоко и нервно дыша; по лицу его струились крупные слезы и смачивали подушку. Эти слезы значили, что он испытывал странное, великое облегчение. Через некоторое время он снова обернулся, взглянул на сиделку и — странное дело! — заговорил с нею вовсе не как раджа.

— Как вы думаете… я буду жить… и вырасту большой?

Сиделка не отличалась ни умом, ни добротой, но сумела повторить слова лондонского доктора:

— Вероятно, если будете делать, что вам прикажут, не будете давать себе воли и будете подолгу на свежем воздухе.

Припадок Колина прошел; он ослабел и устал от плача, и это, вероятно, несколько смягчило его. Он протянул руку Мери, вспышка которой тоже прошла, вследствие чего она тоже смягчилась, ее рука тоже потянулась к нему, так что между ними произошло в некотором роде примирение.

— Я… я буду… выходить с тобой, Мери, — сказал он. — Я буду любить свежий воздух… если можно будет найти…

Он вовремя остановился, чтоб не сказать: «таинственный сад», и докончил:

— Я бы хотел выйти с тобой, если Дикон придет и повезет мое кресло. Мне так хочется видеть Дикона и его лису и ворона.

Сиделка поправила смятую постель, взбила подушки, потом подала Колину и Мери по чашке бульона. Миссис Медлок и Марта ушли; сиделке тоже, очевидно, хотелось уйти после того, как все было прибрано. Она была здоровая женщина и не любила, чтобы ее лишали сна; она зевнула и поглядела на Мери, которая придвинула свой большой табурет к кровати Колина и держала его за руку.

— Теперь иди к себе и выспись, — сказала она. — Он скоро уснет, если не слишком взволнован. А я сама лягу в смежной комнате.

— Хочешь, я спою тебе ту песенку, которой я научилась у моей айэ? — шепнула Мери Колину.

Его руки слабо пожали ее пальцы, и он умоляюще взглянул на нее своими усталыми глазами.

— О, да! — ответил он. — Это такая нежная песенка; я через минуту усну.

— Я его убаюкаю, — сказала Мери зевавшей сиделке. — Можете идти, если угодно.

Через минуту сиделки уже не было в комнате, и как только она вышла, Колин опять потянул руки к Мери.

— Я чуть было не сказал, — сказал он, — но вовремя остановился. Я не буду разговаривать и скоро усну… Но ты сказала прежде, что хотела рассказать мне много хорошего… Ты уже… как ты думаешь… узнала ли ты что-нибудь… как найти дорогу в таинственный сад?

— Д-да! — ответила она. — Кажется, узнала. И если ты теперь уснешь, я тебе завтра скажу.

У него задрожали руки.

— О, Мери! — воскликнул он. — О, Мери, если бы я только мог попасть туда, я бы остался в живых и вырос большой! Знаешь что… вместо того, чтобы петь мне песню айэ… можешь ты мне рассказать… совсем тихонько, как тогда, в первый день… как там, по-твоему, в этом саду! Я уверен, что это меня усыпит.

— Да, закрой глаза, — ответила Мери.

Он закрыл глаза и лежал неподвижно. Она взяла его руку и начала говорить очень медленно и очень тихим голосом:

— По-моему… сад был так давно запущен, что там все одичало и красиво переплелось… По-моему… розы все тянулись вверх… все вверх… и теперь свешиваются вниз с ветвей и стен… и расстилаются по земле… как странный серый туман. Некоторые умерли… но многие живы, и когда настанет лето, там будут настоящие фонтаны и занавесы из роз. По-моему… там из глубины земли пробиваются подснежники, лилии и ирисы… Теперь, когда настала весна, там, может быть…

Ее тихий голос успокаивал его; она заметила это и продолжала:

— Может быть, там в траве виднеются крокусы, пурпурные и золотистые… даже теперь. Может быть… листья уже распускаются; может быть, серый цвет уже исчезает, и все обволакивается зеленой дымкой… все вокруг… И птицы прилетают поглядеть на сад… потому что там тихо и безопасно. И… может быть… может быть… — закончила она очень медленно и тихо, — малиновка нашла себе друга… и вьет гнездо.

И Колин уснул.

Глава ХVIII

На следующее утро Мери, конечно, проснулась не рано. Она спала долго, потому что была утомлена; а когда Марта принесла ей завтрак, она рассказала ей, что Колин был совершенно спокоен, но болен, как всегда после припадков плача. Мери слушала и медленно ела.

— Он говорит: «Пусть Мери, пожалуйста, придет ко мне поскорее», — сказала Марта. — Странно даже, как он к тебе привязался! И задала же ты ему вчера ночью! Никто другой не посмел бы этого сделать. Бедный мальчик! Его так избаловали, что теперь уже нельзя помочь. Моя мать говорит, что хуже всего для ребенка, если ему никогда не позволяют делать по-своему или всегда позволяют; она говорит, что не знает, что хуже. Да и ты сама тоже была зла! А как я сегодня вошла к нему в комнату, он говорит: «Пожалуйста, попроси мисс Мери прийти ко мне, пожалуйста!» Подумай-ка, он говорит: «Пожалуйста!» Ты пойдешь?

— Я сначала сбегаю к Дикону, — сказала Мери, — нет, я сначала пойду к Колину и скажу ему… О, я знаю, что я скажу ему! — добавила она, точно ее вдруг осенило.

Когда она вошла в комнату Колина, на ней была надета шляпа, и на ее лице мелькнуло недовольство. Он лежал в кровати, и лицо у него было жалкое, бледное, а под глазами темные круги.

— Я рад, что ты пришла, — сказал он. — У меня голова болит и все болит, потому что я очень устал. Ты куда-нибудь идешь?

Мери подошла и прислонилась к кровати.

— Я ненадолго! — сказала она. — Я иду к Дикону, но я вернусь. Колин, это… все… про тот таинственный сад…

Его лицо просветлело, и на нем появился румянец.

— Вот что! — воскликнул он. — Я всю ночь видел его во сне. Я слышал, как ты что-то говорила, что все там зеленеет, и я видел сон… будто я стою где-то, и всюду кругом трепещущие зеленые листочки… и всюду птички в гнездах… Я буду лежать и думать об этом до тех пор, пока ты не вернешься.

Через пять минут Мери уже была в саду с Диконом. Лисичка и ворон тоже были там, и на этот раз он еще принес с собою двух ручных белок.

— Я сегодня приехал на пони, — сказал Дикон. — Мой Прыжок — славная лошадка! А этих белок я принес в карманах; вот эту зовут Орех, а другую — Скорлупка.

Когда он сказал «Орех», одна белка вскочила к нему на правое плечо, а когда он сказал «Скорлупка», другая вскочила на левое плечо.

Когда они уселись на траве и Капитан свернулся у их ног, Сажа чинно уселась на дерево, а Орех и Скорлупка стали играть поблизости, Мери показалось, что она никогда не в состоянии будет расстаться со всей этой прелестью; но, когда она начала свой рассказ, выражение смешного лица Дикона заставило ее мало-помалу изменить свое намерение. Она ясно видела, что он жалел Колина гораздо больше, чем она. Он поглядел на небо, а потом кругом.

— Послушай-ка этих птиц! Как они свистят и пищат! — сказал он. — Погляди, как они носятся, и прислушайся… Как они перекликаются. Это весна… точно все зовут куда-то… И листья распускаются… А пахнет-то как славно! — И он потянул в себя воздух своим вздернутым носом. — А вот бедный мальчик лежит взаперти, и ничего этого не видит, и думает все такое… что начинает плакать… Нам надо привезти его сюда… пусть смотрит, и слушает, и нюхает… пусть солнце хорошенько согреет его… всего насквозь… И не надо терять времени.

Когда Дикон чем-нибудь увлекался, он часто говорил на протяжном йоркширском наречии, стараясь иногда смягчить его, чтобы Мери легче было понять. Но ей так нравилось это наречие, что она пробовала сама говорить на нем, и теперь тоже заговорила.

— Конечно, надо, — сказала она. — Знаешь, что мы сделаем прежде всего? — продолжала она, и Дикон улыбнулся, потому что ее попытки говорить по-йоркширски всегда забавляли его. — Ты ему очень понравился, и он хотел бы тебя видеть, и Капитана, и Сажу тоже. Когда я пойду домой, я спрошу его, можно ли тебе прийти к нему завтра утром и привести твоих зверей… А потом… когда листья еще больше распустятся и почки тоже… мы возьмем его сюда… и ты будешь везти его кресло… привезем его и покажем ему все…

Она остановилась, очень гордясь тем, что произнесла такую длинную речь по-йоркширски.

— А ты когда-нибудь поговори с Колином по-йоркширски, — со смехом сказал Дикон. — Он будет смеяться… а людям хорошо смеяться. Моя мать говорит, что полчаса хорошего смеха каждый день вылечат всякого, кто собирается заболеть.

— Я сегодня буду говорить с ним по-йоркширски, — сказала Мери, смеясь.

Наступило такое время, когда каждый день в саду происходила такая перемена, как будто там проходили волшебники, вызывая своими жезлами красоту из земли, из ветвей. Мери трудно было расстаться со всем этим, тем более что Орех уселся на ее платье, а Скорлупка спустилась вниз во стволу яблони, под которой они сидели, и уселась там, вопросительно глядя на Мери. Но она пошла домой, и когда она уселась у постели Колина, он тоже начал нюхать воздух, хотя не так умело, как Дикон.

— От тебя пахнет цветами и еще чем-то… свежим! — радостно воскликнул он. — Чем от тебя пахнет? Это что-то и прохладное, и теплое… и такое душистое!

— Это степной ветер… Это потому, что я сидела на траве под деревом с Диконом, и с Капитаном, и с Сажей, и с Орехом, и Скорлупкой. Это весной пахнет, и свежим воздухом, и солнцем.

Она сказала это по-йоркширски, очень протяжно, и Колин начал смеяться.

— Что ты делаешь? — сказал он. — Ты никогда так не говорила при мне… Как это смешно!

— Это я говорю с тобой по-йоркширски, — торжествующе заявила Мери, продолжая говорить, как прежде. — Я не умею говорить так хорошо, как Дикон и Марта, но немножко умею. А ты понимаешь, когда это слышишь? А ведь ты родился и вырос в Йоркшире! Как тебе не стыдно!

И Мери сама расхохоталась, а потом они вместе так смеялись, что никак не могли перестать. В комнате поднялся такой шум, что миссис Медлок, отворившая было дверь, чтоб войти, отступила назад и стала изумленно прислушиваться.

— Господи Боже! — воскликнула она. — Да это неслыханно! Никто на свете не поверил бы!

Колин, казалось, не мог наслушаться рассказов о Диконе, о Капитане и Саже, об Орехе и Скорлупке, о пони, которого звали Прыжок. Мери нарочно вышла с Диконом в лес, чтобы поглядеть на пони. Это была маленькая степная лошадка, с густой гривой, которая свешивалась ей на глаза, и мягкой, как бархат, мордой. Как только Прыжок завидел Дикона, он поднял голову и тихо заржал, потом подошел к нему и положил голову ему на плечо. Дикон стал что-то говорить ему на ухо, а он ржал и фыркал, точно отвечая ему. Дикон заставил его дать Мери одну из передних ног и «поцеловать» ее в щеку бархатистой мордой.

— Разве он в самом деле понимает все, что ему говорит Дикон? — спросил Колин.

— Кажется, что понимает, — ответила Мери. — Дикон говорит, что всякая тварь поймет тебя, если только ты н а с т о я щ и й друг ей; но надо быть н а с т о я щ и м другом.

Колин несколько секунд лежал молча, и его странные серые глаза смотрели на стену, но Мери видела, что он о чем-то думает.

— Я бы хотел подружиться с каким-нибудь созданием, — сказал он, — только я не умею. У меня никогда не было никого… А людей я не терплю.

— А меня тоже не терпишь? — спросила Мери.

— О, нет, — ответил Колин, — это очень смешно, но я тебя, кажется, люблю.

— Старый Бен говорит, что я на него похожа, — сказала Мери. — Он говорит, что у нас обоих, вероятно, скверный характер. Я думаю, что ты тоже похож на него… Мы все трое одинаковы: ты, я и Бен. Он говорит, что у нас обоих вид такой же кислый, как и нрав. Но я теперь уже не такая кислая, как прежде, когда я еще не знала ни малиновки, ни Дикона.

— А тебе казалось, что ты не любишь людей?

— Да, — ответила Мери без всякого притворства. — Я бы тебя терпеть не могла, если бы узнала раньше, чем малиновку и Дикона.

Колин протянул руку и дотронулся до Мери.

— Мери, — сказал он, — мне жаль, что я сказал, что прогоню Дикона. Я на тебя разозлился, когда ты сказала, что он… ангел, и я смеялся над тобой, но… может быть, это правда.

— Это, конечно, смешно, что я так сказала, — откровенно созналась она, — потому что у него нос вздернутый и рот большой, а на одежде везде заплаты… и говорит он так протяжно… Но если бы ангел пришел в Йоркшир и жил бы в степи… он бы понимал… всякие травы, знал бы, как заставить их расти… и умел бы говорить со всеми лесными тварями, как Дикон, и они знали бы, что он им н а с т о я щ и й друг.

— Я бы позволил Дикону поглядеть на меня, — сказал Колин, — мне очень хочется его видеть.

— Я рада, что ты это сказал, — ответила Мери, — потому что…

В ее голове вдруг мелькнула мысль, что именно теперь настало время сказать ему. Колин понял, что услышит нечто новое.

— Потому что… что?! — воскликнул он оживленно. Мери так увлеклась, что поднялась с табурета, подошла к нему и схватила его за обе руки.

— Можно тебе доверить? Я доверила это Дикону, потому что ему и птицы доверяют. А тебе… можно доверить, можно? — умоляла она.

Лицо ее было так серьезно, что он ответил почти шепотом:

— Да, да!

— Так вот… завтра утром к тебе придет Дикон… и приведет своих тварей…

— О! о! — с восторгом крикнул Колин.

— Но это не все, — продолжала Мери, побледнев от волнения, — остальное еще лучше. В т а и н с т в е н н о м с а д у е с т ь к а л и т к а. Я е е н а ш л а. Она скрыта под плющом в стене.

Если бы Колин был сильным, здоровым мальчиком, он, вероятно, крикнул бы: ура! ура! Но он был слаб и возбужден; глаза его раскрывались все шире и шире, и он точно задыхался.

— О, Мери! — крикнул он. — Я его увижу? Я пойду туда? Я доживу до этого? — И он крепко стиснул ее руки и притянул ее к себе.

— Конечно, ты его увидишь! — с негодованием выпалила она. — Конечно, ты доживешь! Не говори глупостей!

Она была так спокойна, так естественна — как настоящий ребенок, — что скоро образумила его, и он начал смеяться над самим собою. Через несколько минут она уже снова сидела на табурете и рассказывала ему — не о том, каким сад рисовался в ее воображении, а о том, каков он на самом деле, — и Колин забыл о своих болях и усталости и слушал, как зачарованный.

— Он такой, каким, по-твоему, должен быть сад, — сказал он, наконец. — Ты рассказываешь так, как будто ты и в самом деле видела его. Я тебе говорил это и в первый раз, когда ты мне про него рассказывала.

Мери с минуту колебалась и потом смело сказала правду:

— Я его видела! Я нашла ключ несколько недель тому назад и пошла туда. Но я не смела сказать тебе… не смела, потому что я боялась, что тебе нельзя доверять… п о — н а с т о я щ е м у!

Глава XIX

Утром, после припадка Колина, послали за доктором Крэвеном. За ним обыкновенно всегда посылали в таких случаях, и он всегда заставал его бледным, расстроенным, очень угрюмым и готовым снова разрыдаться при первом слове. Доктор Крэвен боялся и не любил этих визитов. На этот раз он явился в Миссельтуэйт только после обеда.

— Ну, как он? — с раздражением спросил он миссис Медлок. — Когда-нибудь у него лопнет кровеносный сосуд во время такого припадка. Мальчик просто полусумасшедший оттого, что истеричен и страшно избалован.

— Вы своим глазам не поверите, сэр, когда увидите его, — ответила миссис Медлок. — Эта некрасивая кислая девочка, которая, пожалуй, так же избалована, как он, просто околдовала его! Как она это сделала — невозможно понять! Бог свидетель — просто посмотреть не на что, и говорит она очень мало, но она сделала то, чего никто из вас не осмелился сделать. Она накинулась на него, как рассерженный котенок, затопала ногами и п р и к а з а л а ему перестать вопить; он был так поражен, что и на самом деле перестал. А сегодня… вы только подите взгляните! Просто невероятно!

Картина, которую увидел доктор Крэвен, когда вошел в комнату пациента, действительно поразила его. Когда миссис Медлок отворила дверь, он услышал болтовню и смех. Колин в халате сидел на диване совершенно прямо, разглядывая рисунки в книге, и говорил с некрасивой девочкой, которую в этот момент едва ли можно было назвать некрасивой, потому что лицо ее сияло оживлением.

— Видишь, вот эти голубые, как стрелы! У нас их будет много! — заявил Колин. — Они называются…

— Дикон говорит, это живокость, только цветы крупнее! — воскликнула Мери. — Там их целые клумбы!

Они увидели доктора Крэвена и умолкли. Мери сразу присмирела, а лицо Колина стало капризным.

— Очень жаль, что ты вчера опять был болен, мой мальчик, — несколько взволнованно заявил доктор Крэвен.

— Мне теперь лучше, гораздо лучше, — ответил Колин тоном раджи. — А через день, два, если будет ясно, меня вывезут в кресле. Мне нужен свежий воздух.

Доктор сел возле него, пощупал его пульс и с любопытством посмотрел на него.

— День должен быть о ч е н ь ясный, — сказал он, — и ты должен быть очень осторожен, чтоб не устать.

— От свежего воздуха я не устану, — сказал маленький раджа.

Бывали времена, когда этот маленький джентльмен громко вопил от ярости и настаивал на том, что на свежем воздухе он простудится и умрет; поэтому-то не было ничего удивительного в том, что доктор был несколько озадачен.

— Я думал, что ты не любишь свежего воздуха, — сказал он.

— Не люблю, когда я один, — ответил раджа, — но теперь со мною будет моя двоюродная сестра.

— И сиделка, конечно? — подсказал доктор.

— Нет, сиделки не надо, — сказал он так высокомерно, что Мери невольно вспомнила о маленьком радже, с его брильянтами, изумрудами и жемчугами, которые «везде торчали на нем», о его маленькой смуглой руке, украшенной рубинами, которою он давал знак своим слугам приблизиться и выслушать его приказания.

— Моя двоюродная сестра умеет ухаживать за мной; мне всегда лучше, когда она со мной. Вчера ночью она меня успокоила. А кресло мое повезет сильный мальчик… которого я знаю.

Доктор Крэвен встревожился. Если этот надоедливый истеричный мальчик выздоровеет, то он, доктор, потеряет всякую возможность унаследовать Миссельтуэйт… Но он все-таки не был бесчестным человеком и не хотел позволить мальчику подвергнуться какой-нибудь опасности.

— Этот мальчик должен быть сильный и надежный, — сказал он. — Я должен знать его. Кто он? Как его зовут?

— Это Дикон! — вдруг сказала Мери. Ей казалось, что все в степи должны знать Дикона. И она не ошиблась, она увидела, как на озабоченном лице доктора Крэвена появилась улыбка облегчения.

— О, Дикон! — сказал он. — Если это Дикон, тогда вполне безопасно. Он силен, как степной пони.

— И он самый надежный мальчик во всем Йоркшире, — сказала Мери.

— А ты принял вчера брому, Колин? — спросил доктор.

— Нет, — ответил он. — Сначала я не хотел принимать его, а потом, когда Мери меня успокоила, она убаюкала меня… она говорила так тихо… про весну, которая идет… в сад…

— Гм… это очень успокаивает, — сказал доктор, совершенно сбитый с толку, взглянув мельком на Мери, которая сидела на табурете и молча глядела на ковер. — Тебе, очевидно, гораздо лучше, но ты должен помнить…

— Я не хочу помнить, — прервал Колин опять тоном раджи. — Когда я лежу один и вспоминаю, у меня все начинает болеть, и я думаю о таких вещах, что мне хочется кричать… потому что я боюсь… Если бы где-нибудь был такой доктор, который может заставить забыть о болезни, а не помнить, я бы велел привезти его сюда… Мери заставляет меня забыть, и поэтому мне лучше, когда она тут.

Доктору Крэвену никогда не доводилось делать такого короткого визита после припадков Колина; ему обыкновенно приходилось оставаться долго и делать очень многое. На этот же раз он не прописал никакого лекарства и не дал никаких указаний. Когда он сошел вниз, у него был очень задумчивый вид, и миссис Медлок, с которой он остановился поговорить в библиотеке, сразу поняла, что он был очень озадачен.

— Ну, что, поверили ли бы вы этому, сэр? — спросила она.

— Положение вещей теперь совсем иное, — сказал доктор, — и нельзя отрицать, что оно лучше прежнего.

…В эту ночь Колин спал, ни разу не проснувшись, и когда он открыл глаза утром, то остался лежать неподвижно и улыбался, сам не подозревая этого, улыбался, потому что ему было как-то удивительно хорошо. Он повернулся на бок и с наслаждением потянулся. Доктор Крэвен, вероятно, сказал бы, что его нервы отдохнули и успокоились. Вместо того чтобы лежать и глядеть на стены и сожалеть о том, что он проснулся, он думал о планах, которые они с Мери строили вчера, о саде, о Диконе и его зверях. Минут через десять он услышал, как кто-то бежит по коридору; через секунду Мери уже была в комнате и подбежала прямо к его постели, внеся с собою запах свежего, душистого утреннего воздуха.

— Ты уже выходила! Как хорошо от тебя пахнет листьями! — воскликнул он.

Она бежала, и волосы ее распустились, и вся она точно сияла.

— О, как хорошо! — сказала она, слегка запыхавшись. — Ты никогда ничего подобного не видел! О н а п р и ш л а! Я думала, что она уже давно пришла, но она пришла только сегодня! Весна пришла! Так говорит Дикон!

— Пришла? Правда? — крикнул Колин, и хотя он ровно ничего не знал о весне, у него забилось сердце. Он сел в кровати. — Открой окно! Может быть, мы услышим трубный глас! — добавил он, смеясь не то от волнения, не то своей выдумке.

Мери тут же очутилась около окна, широко открыла его, и в комнату ворвался свежий, душистый воздух и пение птиц.

— Это свежий воздух! — сказала она. — Ложись на спину и вдыхай глубоко! Дикон всегда так делает, когда лежит в степи. Он говорит, что поэтому он такой сильный, как будто будет жить всегда… во веки веков. Дыши же! — Она повторяла слова Дикона, и они почему-то особенно понравились Колину.

— «Во веки веков»! Неужели? — сказал он и стал глубоко вдыхать в себя воздух, и ему показалось, что с ним происходит нечто новое и чудесное.

Мери опять подошла к его постели.

— Всякие растения так и спешат выглянуть из-под земли, — продолжала она, — везде распускаются цветы, везде почки, и зеленое покрывало уже почти закрыло все серое. А птицы так спешат вить гнезда, потому что боятся, что уже поздно, они даже дерутся за место в саду… А розовые кусты уже совсем ожили, и в лесу уже есть подснежники… Семена, которые мы посеяли, уже взошли, и Дикон принес с собою свою лису, и ворона, и белок, и маленького ягненка… — Она остановилась перевести дух.

Три дня тому назад Дикон нашел в степи крохотного ягненка, лежавшего подле своей мертвой матери между кустами терновника. Ему не раз случалось находить таких «сирот», и он знал, что надо делать. Завернув его в свою куртку, он принес его в коттедж, положил подле печи и напоил теплым молоком… Теперь же он всю дорогу нес его на руках; в кармане у него вместе с белкой была бутылка молока, из которой он поил ягненка; а когда Мери уселась под деревом и теплый, мягкий ягненок свернулся у нее на коленях, она не могла говорить от радости. Ягненок! Живой ягненок, который лежит на коленях, точно дитя!

Она с увлечением описывала все это Колину, а он лежал и слушал, глубоко дыша, когда вошла сиделка. При виде открытого окна она слегка вздрогнула. Не один жаркий день просидела она, задыхаясь, в этой комнате, только потому, что ее пациент был уверен, что люди простуживаются, если окна открыты.

— Вам не холодно, мистер Колин? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Видишь, как я глубоко вдыхаю свежий воздух. От него становишься сильным. Я буду завтракать на диване, и Мери будет завтракать со мной.

Сиделка ушла, едва скрывая улыбку, чтобы распорядиться относительно завтрака.

Когда Колин уже сидел на диване и на столе стоял завтрак для двоих, он заявил сиделке самым высокомерным тоном, как раджа:

— Сегодня утром ко мне в гости придет мальчик с лисицей, вороном, ягненком и двумя белками. Пусть их приведут наверх, как только они придут. Пусть никто не играет с животными внизу и не задерживает их там. Я хочу, чтобы они были здесь.

Сиделка тихо ахнула и закашлялась, чтобы скрыть это.

— Слушаю, сэр, — ответила она.

— Ты можешь сделать вот что, — добавил он. — Скажи Марте, чтобы она привела их сюда. Этот мальчик — брат Марты; его зовут Дикон, и он чародей: он привораживает животных.

— Надеюсь, что звери не будут кусаться, — сказала сиделка.

— Я тебе сказал, что он чародей, — строго проговорил Колин, — а звери чародеев не кусаются.

— В Индии есть заклинатели змей, — сказала Мери, — и они всовывают головы змей себе в рот!

Когда они позавтракали, Колин спросил Мери:

— Как ты думаешь, когда придет Дикон?

Он не заставил себя ждать. Минут через десять Мери подняла руку.

— Слушай! — сказала она. — Слышишь карканье? — Колин прислушался и услышал хриплое «карр-карр».

— Да, — ответил он.

— Это Сажа, — сказала Мери. — Слушай еще! Слышишь теперь блеяние… тихое такое?

— Да, да! — крикнул Колин, весь зардевшись.

— Это ягненок! — сказала Мери. — Дикон идет! — На Диконе были тяжелые, неуклюжие сапоги, и хотя он старался ступать тихо, они стучали, точно чурбаны, когда он шел по длинным коридорам. Колин и Мери слышали, как он шагал, до тех пор, пока он не миновал завешенную ковром дверь и не вошел в устланный мягким ковром коридор, ведший в комнату Колина.

— С вашего позволения, сэр, — доложила Марта, отворив дверь, — сюда пришел Дикон и его твари.

Дикон вошел, улыбаясь своей широкой, милой улыбкой. На руках у него был ягненок; вслед за ним шагала рыжая лисичка; Орех сидел у него на правом плече, Сажа — на левом, а из кармана куртки выглядывали голова и лапки Скорлупки.

Колин медленно приподнялся, сел и стал пристально глядеть на них, так же пристально, как глядел на Мери, когда впервые увидел ее, но взгляд его выражал восторг и удивление. Дело было в том, что, несмотря на все рассказы, которые он слышал, он все-таки не мог себе представить, что за мальчик Дикон; не мог представить, что его лиса, ворон, ягненок и белки держатся так близко к нему, что почти кажутся частью его самого. Колин никогда в жизни не говорил с другим мальчиком и был так поглощен любопытством и радостью, что ему и в голову не приходило сказать что-нибудь.

Дикон же не испытывал ни малейшей робости или неловкости. Он не испытывал никакого смущения, если, например, ворона, не зная его языка, не говорила с ним, а только смотрела, когда они впервые встретились: все живые создания делали то же самое, пока не узнавали друг друга. Он подошел к дивану и спокойно положил ягненка на колени Колина; маленькое животное сейчас же прижалось к теплому бархатному халату, тыча мордочку в его складки и нетерпеливо толкаясь курчавой головкой о бок Колина. Конечно, никто не мог бы удержаться, чтобы не заговорить!

— Что он делает?! — воскликнул Колин. — Чего ему надо?

— Ему надо свою мать, — сказал Дикон, улыбаясь еще шире. — Я принес его тебе голодным, потому что знал, что ты захочешь посмотреть, как его кормят.

Он стал на колени подле дивана и вынул из кармана бутылку молока.

— Иди-ка, малыш, — сказал он, осторожно поворачивая своей загорелой рукой маленькую белую головку, — ведь тебе этого хочется! — И он сунул резиновый наконечник бутылки ему в рот; ягненок стал жадно сосать.

После этого, конечно, нашлось о чем поговорить. Когда ягненок заснул, на Дикона так и посыпались вопросы, и он на все ответил. Потом он рассказал им, как нашел ягненка три дня тому назад на рассвете, когда стоял в степи, слушая пение жаворонка.

Пока он говорил, Сажа степенно вылетела и влетела в открытое окно. Орех и Скорлупка карабкались на деревья, стоявшие под окном, бегали вниз и вверх по их стволам, а Капитан свернулся клубком возле Дикона, сидевшего на ковре.

Потом они рассматривали рисунки в книгах по садоводству. Дикон знал «деревенские» названия всех цветов и знал, какие именно из них росли в таинственном саду.

— Я не могу выговорить вот этого имени, — сказал он, указывая на рисунок, под которым было написано «Aquilegia», — но у нас эти цветы называются голубки, а вот эти — жабрей, и растут они возле изгородей; только те, что в саду, — крупнее и красивее. В саду есть большие клумбы голубков; когда они распускаются, они похожи на стаи белых и голубых мотыльков.

— Я все это увижу! — крикнул Колин. — Я все это увижу!

— Конечно! Ты должен это видеть! — сказала Мери. — И не надо терять времени!

Глава XX

Детям, однако, пришлось ждать целую неделю: сначала дули сильные ветры, а потом Колин был слегка простужен. И то, и другое, вероятно, привело бы его в бешенство, если бы каждый день не приходилось строить осторожных и таинственных планов и если бы каждый день не являлся Дикон с рассказами о том, что происходит в степи, у тропинок и изгородей, на берегах ручьев.

Рассказы о жилищах выдр, барсуков, водяных крыс, не говоря уже о птичьих гнездах и норах полевых мышей, вызывали в слушателях дрожь любопытства, тем более что все подробности передавал сам «чародей».

— Они все равно что мы, — говорил Дикон, — только им приходится строить себе жилища каждый год!

Но самым всепоглощающе интересным в жизни детей были приготовления, которые приходилось сделать, прежде чем можно было с надлежащей таинственностью повезти Колина в сад. Никто не должен был видеть ни его кресла, ни Мери, ни Дикона после того, как они дойдут до известного поворота и пойдут по дорожке возле заросшей плющом стены. С каждым днем в Колине все более и более укреплялась мысль, что таинственность, окружавшая сад, была его главной прелестью. Ничто не должно было нарушать ее, никто не должен был даже подозревать, что они хранили тайну. Пусть все думают, что Мери и Дикон просто вывозят Колина, потому что он их любит и позволяет им смотреть на себя.

Дети вели длинные приятные разговоры о своем маршруте. Они решили, что сначала пойдут по известной дорожке, потом свернут на другую, перейдут через третью и обойдут все клумбы у фонтана, как будто для того, чтобы взглянуть на растения, которые там сажал старший садовник, мистер Роч. Это будет так просто, что никому не покажется таинственным. Потом они постараются исчезнуть из виду, пока не достигнут дорожки подле длинной стены. Все это было так серьезно и обстоятельно обдуманно, как план действий, созданный великими полководцами во время войны.

Слухи об удивительных вещах, которые происходили в комнате больного, дошли, конечно, до конюхов и садовников; но, несмотря на это, мистер Роч был очень изумлен, когда вдруг получил приказание от Колина, чтобы явиться к нему в комнату, в которой ни один посторонний человек никогда не бывал, так как Колин желал его видеть.

— Что такое делается? — сказал мистер Роч, торопливо переодеваясь. — Его королевское высочество, на которого никто не смел взглянуть, посылает за человеком, которого никогда в жизни не видывал?

Мистер Роч был человек довольно любопытный. Он никогда даже мельком не видел мальчика, но слышал десятки различных преувеличенных рассказов о его безобразной наружности и бешеном нраве. Чаще всего он слышал, что мальчик может умереть каждую минуту, и люди, никогда не видевшие его, красноречиво описывали его горбатую спину и парализованные ноги.

— В доме большие перемены, мистер Роч, — сказала миссис Медлок, провожая его по черной лестнице до коридора, в который выходила таинственная комната.

— Будем надеяться, что перемены к лучшему, миссис Медлок, — ответил он.

— Перемены к худшему уже не могло быть, — продолжала она. — И как все это ни странно, многим стало гораздо легче исполнять свой долг. Вы не удивляйтесь, мистер Роч, если вдруг очутитесь в настоящем зверинце и увидите Дикона, который чувствует себя там как дома больше, чем вы или я.

Дикон как будто действительно обладал какими-то чарами, как втайне была убеждена Мери, потому что, когда мистер Роч услышал его имя, он снисходительно улыбнулся.

— Он будет себя чувствовать как дома в королевском дворце и на дне каменноугольной шахты, — сказал он. — И это вовсе не дерзость! Он славный мальчуган!

Хорошо все-таки, что мистер Роч был подготовлен, не то он был бы поражен. Когда дверь спальни отворилась, большой ворон, который совершенно непринужденно сидел на спинке резного стула, возвестил о приходе гостя громким «кра-кра». Несмотря на предостережения миссис Медлок, мистер Роч чуть не отскочил назад.

Молодого раджи не было ни на кровати, ни на диване. Он сидел в кресле, а подле него стоял маленький ягненок, помахивая хвостом, и сосал молоко из бутылки, которую держал стоявший на коленях Дикон. На согнутой спине Дикона сидела белка, усердно грызя орех. Девочка из Индии сидела на большом табурете и глядела на все это.

— Вот мистер Роч, мистер Колин, — сказала миссис Медлок.

Молодой раджа обернулся и поглядел на своего слугу — так, по крайней мере, показалось старшему садовнику.

— О, это вы, Роч? — сказал он. — Я послал за вами, чтобы дать вам очень важные приказания.

— Очень хорошо, сэр, — ответил Роч, думая о том, получит ли он приказание срубить все дубы в парке или превратить огороды в озера.

— Сегодня после обеда меня вывезут в кресле, — сказал Колин. — Если свежий воздух мне не повредит, меня будут вывозить каждый день. Когда меня вывезут, ни один садовник не должен быть близ длинной тропинки возле стен сада. Чтобы там никого не было! Меня вывезут часа в два, и пусть мне никто не попадается на глаза до тех пор, пока я не дам знать, что они могут опять приняться за свою работу.

— Очень хорошо, сэр! — ответил мистер Роч.

— Мери, — сказал Колин, обернувшись к ней, — что говорят в Индии, когда разговор кончен и ты хочешь, чтобы люди ушли?

— Тогда говорят: «Я позволяю вам уйти», — ответила она.

Раджа махнул рукой.

— Я позволяю вам уйти, Роч, — сказал он. — Но помните, что это очень важно!

— Кра-кра! — хрипло сказала ворона.

— Очень хорошо, сэр! Благодарю вас! — И миссис Медлок увела его из комнаты.

Очутившись в коридоре, добродушный мистер Роч улыбнулся.

— Честное слово, — сказал он, — замашки у него, как у настоящего лорда! Можно подумать, что он один — вся королевская семья!

— Мы должны были позволять ему чуть ли не ногами топтать всех нас с тех самых пор, как у него появились ноги, — заявила миссис Медлок, — и он думает, что люди только для этого и рождены!

…Колин сидел у себя в комнате, откинувшись на подушки.

— Теперь мы в безопасности, — сказал он, — и сегодня я все это увижу, сегодня я там буду!

Дикон отправился обратно в сад со своими зверями, а Мери осталась с Колином. Он не то что устал, но как-то притих, и когда им принесли обед и они стали есть, он тоже был необыкновенно спокоен. Мери удивилась и спросила его, почему это так.

— Какие у тебя большие глаза, Колин, — сказала она. — Когда ты о чем-нибудь думаешь, они у тебя делаются большие, как блюдечки. О чем ты теперь думаешь?

— Я все думаю о том, как это все…

— Сад? — спросила Мери.

— Весна, — ответил он. — Какая она? Я все думал о том, что я никогда еще не видал ее как следует. Я почти никогда не выходил, а если и выходил, то никогда не смотрел на весну… даже не думал о ней!

— Я никогда не видала ее в Индии, потому что там ее не бывало, — сказала Мери.

Несмотря на то что он жил жизнью затворника, у Колина было гораздо больше развито воображение, чем у нее; по крайней мере, он проводил много времени, рассматривая чудесные книги и картинки.

— Тогда утром, когда ты вбежала и крикнула: «Она пришла! Она пришла!», мне стало как-то странно. Мне казалось, что это идет длинная процессия… с громкой музыкой. У меня в одной книжке есть такая картинка — толпа народу, все такие красивые… дети с гирляндами и ветвями цветов… и все смеются, пляшут и теснятся и играют на дудках… Оттого-то я сказал: «Может быть, мы услышим трубные звуки» — и велел тебе открыть окно.

— Это очень странно, — сказала Мери, — но все кажется, как будто это на самом деле так. И если бы все цветы, и листья, и зелень, и птицы, и звери — все пронеслись бы мимо, какая толпа была бы! И они все плясали бы и пели бы — и это была бы музыка!

Оба они засмеялись не потому, что это было смешно, а потому, что это им очень понравилось.

Через некоторое время пришла сиделка одеть Колина. Она заметила, что вместо того, чтобы лежать, как бревно, когда его одевали, он сел, стараясь сам одеться, и все время смеялся и разговаривал с Мери.

— Сегодня у него хороший день, сэр, — сказала она доктору Крэвену, который приехал взглянуть на Колина. — Он в таком хорошем настроении духа, что становится крепче.

— Я опять зайду под вечер, после того как он вернется, — сказал доктор. — Я должен знать, как эта прогулка подействовала на него. Мне хотелось бы, — сказал он тихо, — чтобы он позволил вам пойти с ним.

— Я скорее откажусь от места, чем буду здесь, когда вы ему это скажете, — с внезапной решимостью заявила сиделка.

— Я вовсе не решил советовать ему этого, — сказал доктор. — Попробуем сделать опыт. Дикону я бы доверил даже новорожденного ребенка.

Самый сильный лакей снес Колина вниз и посадил его в кресло на колесах, возле которого ждал Дикон. После того как лакей и сиделка обложили его подушками и пледами, маленький раджа махнул им рукою.

— Я позволяю вам уйти, — сказал он, и оба они быстро исчезли; надо сознаться, что оба расхохотались, как только очутились в доме.

Дикон начал медленно и уверенно двигать кресло; Мери шла подле него, а Колин откинулся назад и поднял голову к небу. Свод неба казался очень высоким, и маленькие белые облачка казались белыми птицами, которые носились на распростертых крыльях в его хрустальной синеве. Со степи доносился нежный ветерок, насыщенный странным сладким благоуханием. Грудь Колина подымалась, вдыхая его, и его большие глаза как будто к чему-то прислушивались — глаза, а не уши.

— Сколько тут разных звуков… что-то поет, и жужжит, и зовет, — сказал он. — А чем это так пахнет, когда дует ветер?

— Это дрок распускается в степи, — ответил Дикон.

— А пчел-то сколько сегодня, удивительно!

На дорожках, по которым они шли, не было видно ни одного человека. Все садовники и их помощники были отосланы. Но дети все-таки кружили взад и вперед между кустами, вокруг клумб у фонтана, следуя по заранее составленному маршруту, просто ради таинственности и удовольствия. Когда они, наконец, свернули на длинную тропинку подле поросшей плющом стены, то были так возбуждены наступающим моментом, что сами, не зная почему, стали вдруг говорить шепотом.

— Это вот здесь, — шепнула Мери. — Здесь я, бывало, хожу взад и вперед и все думаю, думаю!

— Да?! — воскликнул Колин, и глаза его пытливо устремились на плющ, точно ища чего-то. — Но я ничего не вижу, — шепнул он. — Здесь нет калитки!

— Я тоже так думала, — сказала Мери.

Воцарилось напряженное молчание, и кресло снова двинулось вперед.

— А вот это сад, где работает Бен, — сказала Мери.

— Да? — сказал Колин.

Они прошли еще несколько ярдов, и Мери снова шепнула:

— А вот здесь малиновка перелетела через стену.

— Да?! — воскликнул Колин. — О, как мне хотелось бы, чтоб она опять прилетела!

— А вот тут, — торжественно сказала Мери, указывая на большой куст сирени, — тут она уселась на кучку земли и указала мне на ключ!

Колин сел.

— Где? Где? Там? — крикнул он, и глаза его сделались такими большими, как у волка в сказке о Красной Шапочке. Дикон стал, и кресло остановилось.

— А вот здесь, — сказала Мери, подойдя поближе к поросшей плющом стене, — здесь я подошла поговорить с ней, когда она защебетала с верхушки стены. А вот тут плющ отнесло ветром в сторону, — и она схватила рукою зеленый занавес.

— О, да, да? — задыхаясь, шепнул Колин.

— А вот ручка… и в о т к а л и т к а! Дикон, втолкни его, втолкни его скорее.

Дикон сделал это одним сильным, уверенным толчком.

Колин снова опустился на подушки, и, хотя он задыхался от радости, закрыл глаза руками и не отнимал их до тех пор, пока они не очутились внутри; кресло остановилось точно по волшебству, и калитка затворилась. Тогда только он отнял руки и стал оглядываться вокруг, как когда-то Дикон и Мери. На стенах, на земле, на деревьях, на колебавшихся ветках и побегах точно было накинуто ярко-зеленое покрывало из нежных, крохотных листочков; на траве под деревьями, в серых каменных вазах в альковах — повсюду кругом виднелись золотистые, белые и пурпурные штрихи и пятна; над головой его высились деревья, белоснежные и розовые, слышался трепет крыльев, нежное щебетанье и жужжанье, и разливался сладкий аромат. Теплые лучи солнца ласкали его лицо, как прикосновенье нежной руки. Мери и Дикон стояли и с изумлением глядели на него — так он вдруг переменился, потому что нежная розовая краска разливалась по его бледному, точно выточенному из слоновой кости лицу, по его шее и рукам.

— Я выздоровею! Я выздоровею! — крикнул он. — Мери! Дикон! Я выздоровею! И я буду жить всегда… во веки веков.

Глава XXI

В жизни очень редко приходится испытывать уверенность, что будешь жить всегда, «во веки веков». Иногда это испытываешь, когда встаешь в торжественный час рассвета, выходишь и стоишь совершенно один, закинув голову, и смотришь вверх и видишь, как бледное небо медленно меняет цвет и рдеет, как происходит какое-то неведомое чудо. У вас почти готов вырваться крик, и сердце почти перестает биться при виде удивительного, неизменного величавого зрелища — восхода солнца, которое повторяется каждое утро целые тысячелетия. Тогда на миг испытываешь такое чувство.

Иногда его испытываешь, когда стоишь один в лесу во время заката, и таинственная тишина, и косые золотистые лучи, пробивающиеся сквозь листву и из-под ветвей, как бы медленно шепчут что-то, чего никак нельзя расслышать, сколько ни старайся. Иногда эту уверенность вызывает в вас необъятный спокойный темно-синий простор ночи, с ее миллионами звезд; иногда звук отдаленной музыки; иногда взгляд чьих-нибудь глаз.

То же самое чувство испытывал и Колин, когда он впервые увидел, услышал и почувствовал весну в высоких стенах скрытого сада. В этот день всё вокруг точно старалось быть совершеннее, красивее и добрее — ради одного мальчика; весна как будто нарочно собрала вместе все свои дары в этом саду.

…Они поставили кресло под сливовым деревом, покрытым белоснежными цветами, среди которых гудели пчелы; это был точно балдахин короля в волшебной сказке. Поблизости стояли цветущие вишневые деревья и яблони, покрытые белыми и розовыми почками, между которыми некоторые уже распустились. Меж цветущих ветвей проглядывали клочки голубого неба, точно чьи-то удивительные глаза.

Мери и Дикон понемногу работали, а Колин следил за ними. Они приносили ему разные предметы, чтоб он посмотрел: распустившиеся почки, почки, которые еще не открылись, маленькие веточки, на которых показывались зеленые листочки, перья дятла, которые упали на траву, скорлупки яиц, из которых уже вылупились птички. Он, как сказочный король, точно объезжал свою страну, и ему показывали все ее таинственные богатства.

— А малиновку мы увидим? — спросил Колин.

— Подожди немного, через несколько дней будешь часто ее видеть, — ответил Дикон. — Когда птенцы вылупятся, у нее будет столько хлопот, что голова кругом пойдет. Ты увидишь, как она летает взад и вперед, таща червяков чуть ли не с себя самое величиною, а в гнезде такой шум и писк, когда она прилетает, что она не знает, кому в рот сунуть первый кусочек; все пищат, у всех клювы раскрыты. Моя мать говорит, что, когда она видит, как трудятся птички, чтобы насытить голодные рты, ей кажется, что она барыня, которой нечего делать… Она говорит, что иногда видит птиц, и ей кажется, что с них, должно быть, катится пот, только люди этого не замечают.

Это заставило детей так расхохотаться, что они должны были закрыть рты руками, вспомнив, что их никто не должен слышать. Колина еще за несколько дней раньше уведомили, что надо говорить очень тихо, даже шепотом; ему очень нравилась вся эта таинственность, и он старался все это исполнить, но среди такого возбуждения и веселья было очень трудно не смеяться громко.

…Каждый момент был полон новых впечатлений, и лучи солнца с каждым часом, казалось, становились ярче и золотистей. Кресло снова поставили под балдахин; Дикон только что уселся на траву и вынул было свою дудку, как вдруг Колин заметил что-то, чего раньше не успел заметить.

— Вон то дерево — очень старое, не правда ли? — спросил он.

Дикон посмотрел на дерево. Мери тоже посмотрела, и на секунду все притихли.

— Да, — ответил Дикон после паузы, и его тихий голос звучал как-то особенно ласково.

Мери глядела на дерево и о чем-то думала.

— Похоже, как будто от него отломилась большая ветвь, — сказал Колин. — Как это случилось?

— Это случилось давно, много лет назад, — ответил Дикон. — О! — воскликнул он с видимым облегчением, положив руку на плечо Колина. — Погляди-ка на малиновку! Вот она! Она собирала корм для своей подруги!

Колин едва успел заметить красногрудую птичку, которая быстро пронеслась, таща что-то в клюве. Она мелькнула среди зелени и скрылась из виду в густо заросшем уголке сада. Колин опять откинулся на подушку, слегка посмеиваясь.

— Она, должно быть, несет своей подруге чаю. Вероятно, уже пять часов. Мне самому тоже захотелось чаю!..

…На этот раз опасность миновала.

— Это волшебная сила послала малиновку, — украдкой сказала Мери Дикону через некоторое время. — Я знаю, что это было волшебство! — Она и Дикон очень боялись, чтобы Колин не начал расспрашивать о дереве, ветвь которого отломилась десять лет тому назад. Оба они рассуждали об этом, и Дикон стоял с беспокойным видом, почесывая голову.

— Надо сделать вид, как будто это дерево такое же, как и все другие, — сказал он. — Мы никогда не скажем ему, как оно сломалось… Бедный мальчик! Если он опять заговорит об этом, то мы постараемся… быть повеселее.

— Да, постараемся, — ответила Мери. Но она знала, что вид у нее был вовсе не веселый, когда она смотрела на дерево.

Дикон все еще с недоумевающим видом почесывал свою рыжую голову, но в его голубых глазах появилось более довольное выражение.

— Миссис Крэвен была очень хорошая, добрая дама, — продолжал он, колеблясь, — и моя мать думает, что она, быть может, иногда здесь, в Миссельтуэйте, и присматривает за Колином, так же, как все матери делают, когда уходят из этого мира. Видишь ли… они должны вернуться… Она, быть может, заставила нас работать и велела нам привезти Колина туда…

Мери подумала, что он, вероятно, говорил о волшебной силе. Она сама глубоко верила в нее. Она втайне верила, что Дикон обладает волшебной силой, конечно, доброй, и поэтому люди любили его, а дикие животные знали, что он их друг. Она думала, что, возможно, эта сила привела малиновку как раз в то время, когда Колин задал опасный вопрос. Она чувствовала, что благодаря этой силе Колин казался совершенно другим мальчиком. Разве это был тот бешеный ребенок, который вопил, колотил и кусал подушку? Даже его странная бледность исчезла. Слабый румянец, который показался на его лице, шее и руках, когда он впервые очутился в саду, не совсем исчез. Колин был похож на живого человека, а не на фигуру из слоновой кости или воска.

Они еще раза три видели малиновку, которая несла корм своей подруге; это навело их на мысль о послеобеденном чае, и Колин решил, что надо напиться чаю.

— Поди прикажи кому-нибудь из слуг принести чайную корзинку в рододендроновую аллею, — сказал он, — а потом ты и Дикон принесете это сюда.

Это была очень удачная мысль, которую легко было привести в исполнение. Когда на траве была разостлана белая скатерть и на ней появился горячий чай, лепешки и хлеб с маслом, все это было съедено с удовольствием; пролетавшие «по домашним делам» птицы остановились разузнать, в чем дело, и усердно принялись за крошки. Орех и Скорлупка вскарабкались на дерево с кусками сладкого пирога, а Сажа, утащив в уголок целую половину лепешки, принялась клевать и переворачивать ее, пока, наконец, не решила проглотить ее всю сразу.

…День близился к закату; золотые стрелы солнечных лучей становились темнее; пчелы возвращались домой, и птицы прилетали реже. Дикон и Мери сидели на траве, уложив чайную корзинку, чтобы отнести ее назад в дом, а Колин лежал на своих подушках, откинув со лба густые волосы: цвет лица у него был совершенно нормальный.

— Мне не хочется, чтоб этот день прошел, — сказал он, — но я опять приду сюда завтра, и послезавтра, и после, и после… Теперь я видел весну, и мне хочется видеть лето… Я хочу видеть, как все будет расти здесь. Я с а м хочу здесь вырасти!

— Вырастешь, — сказал Дикон. — Ты скоро будешь здесь ходить, копать так, как другие люди…

Колин весь зарделся.

— Ходить! Копать! — сказал он. — Разве я…

Дикон как-то особенно ласково и предупредительно взглянул на него. Ни он, ни Мери никогда не спрашивали у него про его ноги.

— Конечно, будешь ходить, — храбро сказал он. — Ведь у тебя… у тебя есть свои ноги, как у других людей!

Мери на миг испугалась, пока не услышала ответ Колина.

— Они совсем не больные, — сказал он, — только такие худые и слабые… Они так дрожат, что я боюсь попробовать встать.

И Мери и Дикон с облегчением вздохнули.

— Когда перестанешь бояться, тогда и будешь стоять на ногах, — весело сказал Дикон. — А бояться ты скоро перестанешь.

— Перестану? — спросил Колин и притих, как бы размышляя о чем-то.

Некоторое время среди них царила тишина. Солнце опускалось все ниже; наступало такое время, когда все затихает, а дети очень деятельно и интересно провели этот день. У Колина был такой вид, как будто он глубоко наслаждался отдыхом. Даже «твари» Дикона перестали бегать и, собравшись вместе, отдыхали возле детей. Сажа уселась на низкой ветке, и глаза ее задернулись серой пленкой; Мери подумала про себя, что Сажа, пожалуй, сейчас захрапит.

Все они чуть не вздрогнули, когда среди этой тишины Колин, приподняв голову, вдруг воскликнул громким, тревожным шепотом:

— Кто этот человек?

Дикон и Мери вскочили на ноги.

— Человек! — приглушенно крикнули оба.

Колин указал на высокую стену.

— Посмотрите! — возбужденно шепнул он. — Посмотрите только!

Мери и Дикон обернулись и посмотрели. Поверх стены на них глядело сердитое лицо Бена Уэтерстаффа, который стоял на лестнице. Он погрозил Мери кулаком.

— Кабы я не был холостяк и ты была бы моя девчонка, я бы тебе задал встрепку! — крикнул он.

Он угрожающе поднялся еще на одну ступеньку, точно собираясь соскочить вниз и разделаться с нею; но, когда Мери направилась к нему, он, очевидно, раздумал и остался стоять на верхней ступеньке своей лестницы, все еще грозя ей кулаком.

— Ты мне никогда не нравилась! Я тебя терпеть не мог с первого раза, как увидел, — разглагольствовал он. — Этакая бледная, сухопарая, как метла, и вечно задает вопросы и сует свой нос куда не надо! Я и не заметил, как это ты ко мне пристала! Если бы не малиновка… чтобы ее…

— Бен Уэтерстафф! — воскликнула Мери, переведя дух; она стояла внизу и кричала, почти задыхаясь: — Бен Уэтерстафф, это малиновка указала мне дорогу сюда!

На этот раз Бен, казалось, на самом деле перескочит через стену, — до того он был взбешен.

— Ах ты, гадкая девчонка! — воскликнул он, глядя вниз на нее. — Сваливает всю вину на малиновку, будто она и без того не проказница! Она указала тебе дорогу! Она! Ах ты, маленькая… — Следующая фраза вырвалась у него почти невольно, потому что он сгорал от любопытства: — Как это ты сюда попала?

— Это малиновка показала мне дорогу! — упрямо заявила она. — Она сама не знала, что она это делает, но она все-таки указала… Я не могу рассказывать вам отсюда, когда вы мне грозите кулаком.

Он вдруг перестал грозить ей, рот его полураскрылся, и он с изумлением глядел через голову Мери на что-то, приближавшееся к нему.

При первом звуке этого потока речи Колин был так поражен, что сидел и слушал, точно зачарованный, но скоро оправился и сделал повелительный знак Дикону.

— Вези меня туда! — приказал он. — Подвези меня совсем близко и остановись как раз напротив него!

Это именно зрелище, которое увидел Бен, и заставило его в изумлении открыть рот. Кресло на колесах, с роскошными подушками и пледами, которое двигалось по направлению к нему, скорее напоминало какую-нибудь королевскую колесницу, потому что в ней сидел маленький раджа, откинувшись назад, с царственно-повелительным выражением в больших глазах с темными ресницами и с гордо протянутой к нему худой белой рукой. Колесница остановилась как раз пред самым носом Бена; неудивительно, что рот его так и остался открытым.

— Ты знаешь, кто я? — спросил раджа.

А Бен все глядел; его покрасневшие старческие глаза были так устремлены на него, как будто он видел пред собою призрак. Он все глядел и глядел; в горле у него появился какой-то ком, и он не говорил ни слова.

— Ты знаешь, кто я? — еще более надменно спросил Колин. — Отвечай же!

Бен поднял свою мозолистую руку, провел ею по глазам, потом по лбу и ответил каким-то странным дрожащим голосом.

— Ты-то кто? — сказал он. — Знаю, знаю… Ведь с твоего лица глядят на меня глаза твоей матери… Господь ведает, как ты сюда забрался… Это ты — бедный калека!

Колин сразу забыл, что у него есть спина. Лицо его побагровело, и он сел совершенно прямо.

— Я не калека! — гневно крикнул он. — Неправда!

— Он не калека! — воскликнула Мери с негодованием. — У него нет шишки на спине даже с булавочную головку. Я видела, там ничего нет, ничего!

Бен снова провел рукою по лбу и опять стал глядеть, точно не мог наглядеться; у него дрожали руки, дрожали губы, дрожал голос. Он был бестактный старик и повторял только то, что слышал от других.

— Разве ты… разве у тебя не кривая спина? — сказал он хрипло.

— Нет! — крикнул Колин.

— И у тебя… ноги не кривые? — спросил Бен еще более хрипло.

Это уже было слишком. Вся сила, которую Колин тратил во время своих «припадков», вдруг волною поднялась в нем. Никогда еще его не обвиняли в том, что у него кривые ноги, даже шепотом, и наивная уверенность в существовании этих кривых ног, звучавшая в голосе Бена, это было больше, чем мог стерпеть раджа. Гнев и оскорбленная гордость заставили его забыть обо всем, кроме настоящего момента, пробудили в нем какую-то неведомую, почти сверхъестественную силу.

— Иди сюда! — крикнул он Дикону и начал срывать пледы со своих колен, чтобы выпутаться из них. — Иди сюда! Иди сюда! Сию минуту!

Дикон в секунду очутился подле него. Мери ахнула и почувствовала, что бледнеет.

— Он может это сделать! Он может! Может! — бормотала она про себя скороговоркой.

После непродолжительных напряженных усилий пледы были сброшены на землю, Дикон взял руку Колина, и его худые ноги высвободились… и стояли на траве. Колин стоял, стоял прямой, как стрела, и странно высокий, откинув назад голову, и его странные глаза метали молнии.

— Погляди на меня! — бросил он Бену. — Погляди же на меня, ты! Только погляди!

— Он такой же прямой, как я! — крикнул Дикон. — Он такой же прямой, как любой мальчик в Йоркшире!

То, что произошло с Беном, показалось Мери необыкновенно странным. Он вдруг закашлялся, всхлипнул, всплеснул руками, и по его морщинистым загорелым щекам вдруг потекли слезы.

— И лгут же люди! — вдруг выпалил он. — Ты худой, как щепка, и бледный, как привидение, но на тебе ни узелка нет! Из тебя еще выйдет человек, благослови тебя Господь!

Дикон крепко держал Колина под руку, но мальчик не выказывал усталости. Он стоял так же прямо и глядел в лицо Бена.

— Я — твой господин, когда здесь нет моего отца, — сказал он, — и ты должен мне повиноваться. Этот сад мой. Не смей говорить ни слова про него. Сойди с лестницы и пойди в длинную аллею; там тебя встретит мисс Мери и приведет сюда. Я хочу поговорить с тобой. Ты нам вовсе не нужен, но теперь придется доверить тебе тайну. Скорее же!

Угрюмое лицо Бена еще было мокро от слез, и он, казалось, не мог отвести глаз от худой, прямой фигуры Колина, стоявшего на н о г а х, с закинутой назад головой.

— О, мой мальчик! — прошептал он. И потом, как будто вдруг вспомнив что-то, почтительно дотронулся до своей шляпы и сказал:

— Да, сэр! Слушаю! — послушно спустился с лестницы и исчез.

Глава ХХII

Когда голова Бена скрылась из виду, Колин обратился к Мери.

— Поди ему навстречу, — сказал он, и Мери бегом пустилась к калитке, скрытой под плющом.

Дикон зорко следил за Колином. На щеках его горели ярко-красные пятна, вид у него был удивительный, но он не выказывал и признаков усталости.

— Я могу стоять! — сказал он, все еще высоко держа голову, и сказал он это очень гордо.

— Я тебе говорил, что ты будешь стоять, как только перестанешь бояться, — ответил Дикон. — Ты и перестал бояться!

— Да, перестал, — подтвердил Колин.

Вдруг он вспомнил что-то, о чем ему рассказывала Мери.

— Ты умеешь делать чудеса? — резко спросил он.

Губы Дикона сложились в веселую улыбку.

— Ты сам делаешь чудеса, — сказал он. — Это вот тоже чудо… что все это появилось из-под земли, — и он тронул своим толстым сапогом группу цветов в траве.

— Я подойду вон к тому дереву, — сказал Колин, указывая на дерево, стоявшее в нескольких футах от него. — Я хочу стоять, когда Бен придет сюда; если мне захочется, я могу прислониться к дереву. Сяду я только тогда, когда сам захочу — не раньше; принеси плед с кресла!

Он дошел до дерева, и хотя Дикон поддерживал его под руку, шел очень уверенно. Когда он стал возле ствола, нельзя было сразу заметить, что он прислонился к нему; он держался так прямо, что казался высоким.

Когда Бен вошел в калитку, он увидел, что Колин стоит, и услышал, что Мери тихо бормочет что-то.

— Ты что говоришь? — спросил он ворчливо, потому что не хотел, чтобы что-нибудь отвлекало его внимание от длинной, худой, прямой фигуры мальчика и его гордого лица.

Мери ничего не сказала ему. А говорила она вот что: «Ты можешь это сделать! Можешь! Я тебе говорила, что можешь! Ты можешь!»

Она говорила это Колину, потому что ей хотелось сделать чудо и заставить его удержаться на ногах. Ей не хотелось, чтобы он в присутствии Бена поддался усталости. Но он не поддавался. Она вдруг заметила, что он казался почти красивым, несмотря на свою худобу. Глаза его устремились на Бена с прежним забавно-повелительным выражением.

— Посмотри на меня! — приказал он. — Осмотри меня всего! Разве я горбун? Разве у меня кривые ноги?

Бен еще не совсем оправился от волнения, но немного овладел собою и ответил почти своим обычным тоном.

— Нет, — сказал он, — ничего подобного… Что же это ты делал с собою, прятался от людей, чтобы они думали, что ты калека и полоумный?..

— Полоумный? — гневно сказал Колин. — Кто это думал?

— Всякие дураки, — ответил Бен. — Их много на свете, они и болтают… и всегда лгут. Зачем же ты заперся ото всех?

— Все думали, что я скоро умру, — лаконически ответил Колин. — А я не умру!

Он сказал это так решительно, что Бен смерил его взглядом с головы до ног.

— Ты умрешь? — сказал он сурово и радостно. — Ничего подобного! В тебе слишком много храбрости. Когда я увидел, как ты скоро соскочил на землю, я сразу понял, что ты молодец! Садись-ка на коврик, мой миленький господин, и давай мне приказания!

В его манере и тоне была странная смесь суровой нежности и лукавой догадливости. Когда он и Мери шли по длинной аллее, Мери не переставала говорить. Она сказала ему, что главным образом следовало помнить то, что Колин в ы з д о р а в л и в а е т — выздоравливает, и вылечивает его сад; никто не должен напоминать Колину, будто у него есть горб и что он умрет.

Раджа соблаговолил сесть на ковер под деревом.

— Какую работу ты делаешь в садах? — спросил он.

— Что прикажут, — ответил старый Бен. — Меня держат по ее милости, потому что о н а меня любила.

— Она? — спросил Колин. — Кто?

— Твоя мать, — ответил Бен.

— Моя мать? — сказал Колин и спокойно огляделся вокруг. — Это был ее сад, не правда ли?

— Да, так и есть, — сказал Бен, тоже оглядываясь вокруг, — и она его очень любила.

— А теперь это мой сад. Я его очень люблю и буду сюда приходить каждый день, — заявил Колин. — Но это должна быть тайна… Я приказываю, чтобы никто не узнал, что мы сюда ходим. Дикон и моя двоюродная сестра работали, чтобы сад ожил. Иногда я буду присылать за тобой, чтобы помочь им, но ты должен будешь приходить, когда тебя никто не увидит.

Лицо Бена скривилось в кислую улыбку.

— Я и прежде приходил сюда, когда меня никто не видел, — сказал он.

— Что! — воскликнул Колин. — Когда?

— В последний раз я здесь был… — он почесал подбородок и оглянулся вокруг, — кажется, года два тому назад.

— Но ведь сюда никто не ходил десять лет! — воскликнул Колин. — Ведь здесь не было калитки!

— Я и есть никто, — грубо сказал старый Бен. — И я не проходил в калитку, я перелезал через стену. А в последние два года мне ревматизм мешал…

— Ты ходил сюда и подрезал, и чистил здесь! — воскликнул Дикон. — А я никак не мог понять, кто это делал!

— Да, она очень любила сад… очень любила, — медленно сказал Бен. — И она была такая красивая, молодая. Помню я, она однажды сказала мне: «Бен, если я когда-нибудь заболею или меня здесь не будет, ухаживай за моими розами», — а сама смеется… А когда ее не стало, приказали никого не подпускать близко. Но я приходил, — добавил он упрямо. — Я перелезал через стену, пока ревматизм не стал мешать, и иногда работал там, один раз в год. Ее приказ был первый…

— Сад не был бы жив, если бы ты этого не сделал, — сказал Дикон. — А я все думал…

— Я рад, что ты это делал, — сказал Колин. — Ты уж сумеешь сохранить тайну.

— Сумею, сэр, — ответил Бен. — И больному человеку легче будет пройти в калитку.

На траве возле дерева лежал садовый скребок, который уронила Мери. Колин протянул руку и поднял его; на лице его появилось странное выражение, и он начал скрести землю. Его худая рука была слаба, но скоро он сунул конец скребка в землю и поднял немного; все следили за ним, а Мери даже притаила дыхание.

— Ты можешь это сделать! Ты можешь! — говорила она про себя. — Можешь, говорю я тебе!

В круглых глазах Дикона светилось пылкое любопытство, но он не говорил ни слова. Бен тоже смотрел с интересом. Колин продолжал копать и, выкопав несколько комков земли, радостно обратился к Дикону на йоркширском диалекте.

— Ты сказал, что я скоро буду здесь ходить, как другие люди… и потом сказал, что я буду копать. Я думал, что ты сказал это, чтобы утешить меня… Сегодня только первый день, а я уже ходил, и вот я копаю!

У Бена опять от изумления открылся рот, когда он услышал это, но потом рассмеялся:

— Похоже на то, что у тебя ума довольно, настоящий йоркширец! И копать начал! А не хочешь ли посадить что-нибудь? Я могу принести тебе розу в горшке.

— Поди принеси! — сказал Колин, усердно копая. — Скорее!

Все действительно сделалось скоро. Бен побежал, забыв про свой ревматизм; Дикон взял свой заступ и вырыл ямку побольше и поглубже, чем это мог сделать Колин своими слабыми руками; Мери побежала и принесла лейку. Когда Дикон вырыл ямку поглубже, Колин продолжал подбрасывать рыхлую землю, потом взглянул на небо, весь раскрасневшийся и оживленный.

— Я хочу сделать это раньше, чем солнце совсем зайдет, — сказал он.

Мери подумала, что солнце остановилось на несколько минут именно ради этого. Бен принес из оранжереи розу в горшке, ковыляя по траве так быстро, как только мог. Он стал на колени подле ямки и разбил горшок.

— Вот она, мой мальчик, — сказал он, подавая Колину растение, — посади ее сам в землю, как делает король, когда приезжает на новое место.

Худые, бледные руки Колина слегка дрожали и румянец на лице вспыхнул ярче, когда он опустил розу в землю и держал ее, пока Бен засыпал яму и укреплял растение. Мери вся подалась вперед, стоя на четвереньках.

— Посадил! — сказал, наконец, Колин. — А солнце еще только садится… Помоги мне встать, Дикон. Я хочу стоять, когда оно зайдет. Это надо так… это волшебство!

Дикон помог ему встать, а «волшебство» — или что-то другое — придало ему столько силы, что, когда солнце совсем скрылось и кончился этот удивительный, чудесный день, Колин стоял, с а м с т о я л н а н о г а х и смеялся.

…Когда они вернулись в дом, доктор Крэвен уже ожидал их там. Он начал уже было подумывать о том, не благоразумнее ли будет послать кого-нибудь осмотреть дорожки в саду. Когда Колина внесли обратно в его комнату, доктор серьезно поглядел на него.

— Ты не должен был оставаться там так долго, — сказал он. — Тебе не следует переутомляться.

— Я вовсе не устал, — сказал Колин. — Это меня вылечило. Завтра я выйду и утром и после обеда.

— Не знаю, позволю ли я это, — ответил доктор Крэвен. — Я боюсь, что это будет неблагоразумно.

— Будет неблагоразумно мешать мне, — очень серьезно сказал Колин. — Я пойду.

Даже Мери заметила, что одна из ярких особенностей характера Колина была та, что он вовсе не подозревал, как груба была его манера распоряжаться людьми. Он как будто всю свою жизнь прожил на пустынном острове и, так как он был там королем, завел свои собственные обычаи, и ему не с кем было сравнить себя. Сама Мери тоже была немного похожа на него, но с тех пор, как жила в Миссельтуэйте, она мало-помалу узнала, что и ее собственная манера обращаться с людьми вовсе не такая, которую часто видишь или которая очень нравится людям. Сделав это открытие, она, конечно, решила, что оно достаточно интересно, чтобы сообщить о нем Колину. После того как доктор Крэвен ушел, она уселась и в течение нескольких минут с любопытством глядела на Колина. Ей хотелось, чтобы он спросил ее, почему она это делает, и он действительно спросил:

— Почему ты на меня так смотришь?

— Я думаю о том, как мне жаль доктора Крэвена.

— И мне его жаль, — сказал Колин спокойно, но не без некоторого удовольствия, — ведь он теперь не получит Миссельтуэйта, потому что я не умру.

— Конечно, мне и поэтому жаль его, — сказала Мери, — но я думала о том, как, должно быть, противно быть целых десять лет вежливым с таким мальчиком, который всегда груб. Я бы этого никогда не сделала!

— Разве я груб? — невозмутимо спросил Колин.

— Если бы ты был его сын и он умел бы драться, он бы побил тебя, — сказала Мери.

— Но он не смеет, — ответил Колин.

— Да, не смеет, — ответила Мери, беспристрастно обсуждая вопрос. — Никто никогда не смел сделать ничего такого, что тебе не нравится, потому что ты собирался умирать… Ты был такой жалкий.

— Но теперь я уже не буду жалкий, — упрямо заявил Колин. — Я не позволю людям думать, что я жалкий! Ведь я сегодня днем сам стоял на ногах!

— Ты всегда делал все по-своему, и оттого ты такой странный, — продолжала Мери, как бы думая вслух.

Колин обернулся к ней и нахмурился.

— Разве я странный? — спросил он.

— Конечно, — ответила Мери, — очень странный. Но ты не сердись, — добавила она спокойно, — потому что и я тоже странная, и старый Бен тоже. Но я теперь не такая странная, как была прежде, когда я еще не умела любить людей… и прежде, чем я нашла сад.

— Я не хочу быть странным, — сказал Колин. — И не буду, — добавил он, нахмурившись, решительным тоном.

Колин был очень гордый мальчик. Он некоторое время лежал молча, думая о чем-то, и потом Мери увидела, как на лице его появилась милая улыбка, преобразившая все его лицо.

— Я больше не буду такой странный, — сказал он, — если буду ходить каждый день в сад. Там есть что-то волшебное… хорошее, понимаешь? Я уверен, что есть!

— И я тоже, — сказала Мери.

— Знаешь, если даже там не настоящая волшебная сила, — сказал Колин, — то мы можем… вообразить… будто она там есть… Ч т о-т о т а к о е есть там?

— Это волшебная сила, — сказала Мери, — но не злая…

С тех пор они стали называть это волшебной силой; и казалось, что произошло действительно нечто волшебное в это удивительное, лучезарное, чудесное лето! Что за перемены произошли в саду! Сначала казалось, что маленькие зеленые острия никогда не перестанут пробиваться вверх из земли, из травы на грядках, даже из щелей в стенах. Потом на зелени стали показываться почки; почки начали развертываться, и показались разные цветы: все оттенки голубого, все оттенки пурпурового, все переливы малинового. Ирисы и белые лилии целыми снопами подымались из травы, а зеленые альковы были полны синих и белых колокольчиков и голубков.

— Она их очень любила, — говорил Бен Уэтерстафф. — Она любила все, что тянется к голубому небу, как она сама говорила. Она и землей не пренебрегала, она любила ее, но она, бывало, говорит, что голубое небо всегда такое радостное.

Семена, которые посеяли Дикон и Мери, росли, как будто за ними ухаживали феи. Атласные цветы мака всевозможных цветов покачивались от ветра; а розы — розы были повсюду. Они подымались из травы, опутывали солнечные часы, обвивали стволы деревьев, свисали с их ветвей, вились длинными гирляндами по стенам, спускаясь вниз целыми каскадами; они оживали с каждым днем, с каждым часом.

Все это Колин видел, замечая каждую происходившую перемену. Его вывозили каждое утро, и он целые дни проводил в саду, когда только не было дождя. Далее серые дни нравились ему. Он лежал на траве и «следил, как все растет», как он сам выражался. Он утверждал, что если следить долго, то можно было видеть, как распускаются почки; кроме того, можно было познакомиться с странными хлопотливыми насекомыми, которые бегали, занятые какими-то неизвестными, но, очевидно, важными делами, иногда таща крохотные кусочки соломы, перышки, корм или взбираясь на какую-нибудь былинку, как будто на дерево, с верхушки которого можно было обозреть местность. Однажды Колин целое утро был занят тем, что следил за кротом, который рылся у выхода своей норы, взрывая кучки земли, и, наконец, выбрался на поверхность при помощи своих лапок, похожих на руки эльфа. Жизнь и обычаи муравьев, жуков, пчел, лягушек, птиц и растений открывали пред ним новый, неисследованный мир, а когда Дикон, вдобавок ко всему этому, рассказал ему еще о жизни лисиц, белок, хорьков, барсуков, форелей, ему всегда теперь было о чем поговорить и о чем подумать.

Но это была только половина того, что сделала «волшебная сила». Тот факт, что Колин однажды сам стоял на ногах, заставил его сильно призадуматься, и когда Мери сказала ему, что она пустила в ход чары, он очень заинтересовался и одобрил это. Потом он постоянно говорил обо всем этом.

— Конечно, на свете, должно быть, много этой волшебной силы, — глубокомысленно сказал он однажды, — только люди не знают, что это такое и как ее употреблять. Может быть, начинать надо так: надо говорить, что случится что-нибудь хорошее, до тех пор, пока не сделаешь так, что оно случится на самом деле. Я попробую провести опыт.

Глава ХХIII

На следующее утро, как только дети пришли в сад, Колин сейчас же послал за Беном. Бен скоро пришел и застал раджу стоящим под деревом, с очень гордым видом, но и с милой улыбкой на лице.

— Доброе утро, Бен Уэтерстафф, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты, и Мери, и Дикон стали рядом и выслушали меня, потому что я хочу сказать вам нечто очень важное.

— Слушаю, сэр! — ответил Бен, дотронувшись рукою до лба. (Когда-то, мальчиком, он убежал из дому, поступил на корабль и много путешествовал, поэтому умел отвечать как матрос.)

— Я собираюсь сделать научный опыт, — пояснил раджа. — Когда я вырасту большой, я буду ученый и сделаю важные открытия; и я хочу начать теперь с этого опыта.

— Слушаю, сэр! — быстро ответил Бен, хотя в первый раз в жизни слышал о научных открытиях.

Мэри тоже в первый раз в жизни слышала об этом, но сразу же начала догадываться, что, несмотря на свои странности, Колин читал об очень многих удивительных вещах и потому умел говорить очень убедительно. Когда он подымал голову и устремлял на вас свои удивительные глаза, вы точно против воли начинали верить ему, хотя ему шел всего одиннадцатый год. В эту минуту он говорил особенно убедительно, потому что вдруг почувствовал прелесть того, что произносит речь, «как большой».

— Важные научные открытия, которые я сделаю, — продолжал он, — будут касаться волшебной силы. Волшебство — это великая вещь, про которую знает очень мало людей, да и те из старинных книжек; Мэри тоже знает немножко, потому что она родилась в Индии, где есть факиры. Я думаю, что Дикон тоже обладает волшебной силой, хотя сам не знает этого. Он привораживает животных и людей. Я никогда не позволил бы ему прийти ко мне, если бы он не был чародей, который привораживает животных… и мальчиков, потому что мальчик — животное. Я уверен, что волшебная сила есть во всем, но только мы все недостаточно умны, чтобы покорить ее и заставить служить нам, как электричество, и лошадь, и пар.

Все это звучало так внушительно, что Бен заволновался и никак не мог смолчать.

— Так, так, сэр! — сказал он, стараясь выпрямиться.

— Когда Мэри отыскала сад, он казался совсем мертвым, — продолжал оратор. — Потом что-то начало выталкивать зеленые острия вверх из земли и делать предметы… из ничего; в один день там их не было, а в другой они уже были. Я прежде никогда не следил ни за чем, и меня взяло любопытство. Ученые люди всегда любопытны, и я буду ученым. Вот я и говорю себе: что это такое, что это такое? Это нечто; не может быть, чтоб это было ничто. Я не знаю имени этому и называю это волшебной силой. Я никогда не видел, как восходит солнце, но Мэри и Дикон видели, и из их рассказов я понял, что это тоже волшебная сила. Что-то толкает солнце и тянет его. Это волшебная сила всегда что-нибудь толкает, или тянет, или делает предметы из ничего. Все создает она — листья, деревья, цветы, и птиц, и белок, и лисиц, и людей. Значит, она повсюду вокруг нас, в этом саду, во всех местах. Волшебная сила в этом саду заставила меня встать, и теперь я знаю, что буду жить и вырасту большой. Я сделаю научный опыт, постараюсь достать немного волшебной силы и вобрать в себя… а потом заставлю ее тянуть и толкать меня и сделать меня сильным. Я не знаю, как это делается… но мне кажется, что, если всегда думать о ней и звать ее, она, может быть, придет. Может быть, это только первоначальный способ найти ее… Когда я в первый раз захотел попробовать стать на ноги, Мери говорила про себя, скоро-скоро: «Ты можешь это сделать, можешь!» Я и сделал. Конечно, я и сам должен был стараться, но ее заклинания помогли мне, и Дикона — тоже. Теперь я каждое утро, каждый вечер — и днем тоже, когда только вспомню, — буду говорить: «Во мне волшебная сила! Она меня делает здоровым! Я буду такой же сильный, как Дикон!» И вы должны делать то же самое. Это мой опыт. Ты тоже поможешь, Бен?

— Слушаю, слушаю, сэр! — сказал Бен.

— Если мы будем каждый день делать это, мы увидим, что будет, и узнаем, удался ли опыт или нет. Когда учишься, ведь повторяешь одно и то же много раз и столько думаешь об этом, что оно навсегда остается у тебя в мозгу; мне кажется, что и с волшебной силой будет то же самое. Если постоянно звать ее, чтоб она пришла и помогла тебе, то она станет частью тебя самого и останется в тебе и будет все делать.

— Я однажды слышала, как один офицер в Индии рассказывал моей матери, что факиры иногда повторяют те же самые слова тысячи и тысячи раз, — сказала Мери.

— А я слышал, как жена Джима Феттльуорта повторяла одно и то же тысячу раз, называя Джема пьяницей, — сурово сказал Бен. — Конечно, из этого всегда что-нибудь выходит. Он ей задал хорошую трепку, пошел в таверну «Синий лев» и там напился, как лорд.

Колин сдвинул брови и несколько минут напряженно думал, потом вдруг ободрился.

— Видишь, что-нибудь да вышло из этого, — сказал он. — Она пустила в ход дурные чары, и сделалось так, что он ее поколотил. А если бы она пустила в ход настоящие чары, добрые, и сказала бы ему что-нибудь хорошее, он, может быть, не напился бы, как лорд, и, пожалуй… купил бы ей новый чепец.

Бен засмеялся, и в его маленьких старческих глазах виделось одобрение.

— Ты умный парень, мистер Колин, — сказал он. — Когда я в следующий раз увижу Бесс Феттльуорт, я намекну ей, что волшебная сила может для нее сделать. Она была бы очень рада, если бы удался твой ученый опыт, и Джим тоже был бы рад.

Дикон стоял и слушал «лекцию», и в его круглых глазах светилось восторженное любопытство. Орех и Скорлупка сидели на его плечах, а на руках он держал длинноухого белого кролика, нежно поглаживая его.

— Как ты думаешь, удастся опыт? — спросил его Колин.

Дикон улыбнулся своей широкой улыбкой.

— Конечно, удастся, — ответил он. — Она подействует… все равно как семена, когда их греет солнце… Подействует наверняка. Начать теперь?

Колин и Мери были в восторге. Увлекшись воспоминаниями о факирах на картинках, Колин посоветовал всем усесться, скрестив ноги, под деревом, которое образовало нечто вроде балдахина.

— Это будет похоже, как будто мы сидим в храме, — сказал Колин. — Я немного устал, и мне хочется сесть.

— Ты не должен начинать так, — сказал Дикон, — не говори, что ты устал, а то, пожалуй, все испортишь.

Колин обернулся и посмотрел прямо в его невинные голубые глаза.

— Это верно, — сказал он медленно. — Я должен думать только о волшебной силе.

Когда они уселись в кружок, все это показалось им необыкновенно важным и таинственным. Бену казалось, что его заставили присутствовать на молитвенном собрании, но так как это была затея раджи, то он не возмущался и даже был польщен, что его призвали на помощь. Мери чувствовала какой-то торжественный восторг. Дикон все еще держал на руках кролика, но, вероятно, сделал какой-нибудь волшебный, неслышный знак, потому что, когда он уселся, скрестив ноги, как все остальные, ворон, лисица, ягненок и белки медленно приблизились и преспокойно уселись, образуя часть кружка.

— «Твари» тоже пришли, — серьезно сказал Колин, — они хотят помочь нам.

Колин был прекрасен, как казалось Мери; он держал голову высоко, как будто чувствуя себя каким-то жрецом, в глазах его было удивительное выражение, лучи солнца падали на него сквозь балдахин листвы.

— Теперь мы начнем, — сказал он. — Мери, нам надо качаться взад и вперед, как дервишам?

— Я не могу качаться взад и вперед, — сказал Бен, — у меня ревматизм.

— Волшебная сила отнимет его у тебя, — сказал Колин тоном верховного жреца, — а до тех пор мы не будем качаться, мы будем только петь.

— Я не умею петь, — ворчливо сказал Бен. — Я только раз попробовал, и меня выгнали из церковного хора.

Никто не улыбнулся: все они были слишком серьезны! Ни тени улыбки не появилось на лице Колина; он думал только о волшебной силе.

— Ну, так я буду петь… Солнце сияет, солнце сияет, — заговорил он нараспев, — это волшебная сила. Цветы растут, корни шевелятся — это волшебная сила. Быть живым — это волшебство; быть сильным — это волшебство. Волшебная сила во мне; волшебная сила во мне; она во мне, она во мне. Она во всех нас. Она в спине Бена. Волшебная сила, приди и помоги!

Он повторил все это много раз. Мери слушала, как очарованная; все это казалось ей очень странным и чудесным, и ей хотелось, чтобы он продолжал. Бэн чувствовал, что на него нападает приятная сонливость; гудение пчел в цветах смешивалось с певучим голосом, сливаясь в усыпляющий, ленивый шум. Дикон сидел, скрестив ноги, со спящим кроликом на руках; одна рука его лежала на спине ягненка. Сажа столкнула белку и сидела на его плече, крепко прижавшись к нему и закрыв глаза. Наконец Колин остановился.

— Теперь я хочу обойти сад кругом, — заявил он. Голова Бена только что свесилась на грудь, и он внезапно поднял ее.

— Ты спал! — сказал Колин.

— Ничего подобного! — бормотал Бен. — Проповедь была хорошая… — Он еще не совсем очнулся от сна.

— Да ты не в церкви, — сказал Колин.

— Кто говорит, что в церкви? Я все слышал. Ты сказал, что у меня в спине волшебная сила… А доктор говорит, что это ревматизм…

Раджа махнул рукою.

— Это не та волшебная сила, это злая… Тебе станет лучше. Я не позволю тебе вернуться к твоей работе. А завтра приходи опять.

— Я бы хотел посмотреть, как ты обойдешь вокруг сада, — проворчал Бен. Он был упрямый старик и не очень верил в волшебную силу; поэтому он решил, что, если его отошлют, он взберется на свою лестницу и будет смотреть через стену, чтобы быть готовым вернуться, если бы Колин споткнулся.

Раджа разрешил ему остаться, и они образовали «процессию». Это действительно походило на процессию. Во главе ее шел Колин; рядом с ним с одной стороны шла Мери, с другой — Дикон. Бен шел позади, а за ним тянулись «твари»: овца и лисица старались держаться поближе к Дикону, белый кролик скакал за ними, иногда останавливаясь пощипать чего-нибудь, а Сажа выступала так торжественно, как будто ей поручен был надзор за всеми.

Процессия двигалась очень медленно, но с достоинством; пройдя несколько ярдов, она останавливалась отдохнуть. Колин опирался на руку Дикона, и Бен тайком следил за ним, но Колин иногда снимал свою руку и делал несколько шагов сам. Он все время высоко держал голову, и вид у него был очень важный.

— Во мне волшебная сила, — повторял он. — Она меня укрепляет. Я это чувствую!

Не было никакого сомнения, что его действительно что-то поддерживало и укрепляло. Он садился на скамьи в альковах, раза два сел на траву и несколько раз останавливался на дорожке и опирался на Дикона, но не хотел поддаваться до тех пор, пока не обошел вокруг всего сада. Когда он вернулся к дереву-балдахину, у него был торжествующий вид и щеки его горели.

— Я сделал это! Волшебная сила подействовала! — сказал он. — Это мое первое научное открытие.

— А что скажет доктор Крэвен? — вырвалось у Мери.

— Ничего он не скажет, — ответил Колин, — потому что ему ничего не расскажут. Это будет самая великая тайна. Никто ничего не должен знать до тех пор, пока я не стану такой сильный, что буду ходить и бегать, как всякий другой мальчик. Меня каждый день будут привозить сюда в кресле и увозить отсюда тоже в кресле. Я не хочу, чтобы люди шептались и задавали вопросы, и не хочу, чтобы мой отец услышал про это, пока опыт не удастся совсем. А тогда, если он приедет назад в Миссельтуэйт, я вдруг войду к нему в кабинет и скажу: «Вот я! Я такой же, как всякий другой мальчик. Я теперь совсем здоров и вырасту большой. И все это сделал… научный опыт!»

— Он подумает, что это сон! — воскликнула Мери. — Он своим глазам не поверит.

Колин сиял торжеством. Он, наконец, уверовал в то, что выздоровеет, а это значило, что битва была наполовину выиграна, хотя он этого не знал. И мысль, которая возбуждала и укрепляла его больше, чем всякая другая, — была мысль о том, какой вид будет у его отца, когда он увидит, что у него есть сын, такой же стройный и сильный, как сыновья других отцов. Одним из глубоких огорчений его болезненного прошлого было чувство отвращения к самому себе за то, что он был хилый мальчик, отец которого боялся смотреть на него.

— Он должен будет поверить, — сказал Колин. — А я еще вот что сделаю: после того, как начнет действовать волшебная сила, и прежде чем я начну делать научные открытия, я сделаюсь атлетом.

— Еще через недельку мы начнем тебя учить боксировать, — сказал Бен. — И когда-нибудь ты еще будешь первым кулачным бойцом во всей Англии!

Колин строго посмотрел на него.

— Уэтерстафф, — сказал он, — это дерзость! Ты не должен позволять себе вольностей только потому, что тебе доверили тайну. Как бы ни подействовала волшебная сила, я не буду кулачным бойцом. Я буду ученым и сделаю важные открытия.

— Прошу прощения, сэр, — ответил Бен. — Я должен был понять, что это не шутка.

Глава XXIV

Дикон работал не в одном только таинственном саду. К их степному коттеджу прилегал клочок земли, обнесенный низкой изгородью, сложенной из неотесанных камней. Рано утром, поздно в сумерки и в те дни, когда Колин и Мери не видали его, Дикон работал там, ухаживая за картофелем, капустой, репой и морковью и всякой огородной зеленью. В обществе своих «тварей» он положительно делал чудеса и, казалось, никогда не уставал. Когда он полол или копал, он насвистывал, или пел, или разговаривал с Сажей и Капитаном или с братьями и сестрами, которых он научил помогать ему.

— Нам никогда не жилось бы так, — говорила миссис Соуэрби, — если бы не огород Дикона. У него все растет; и его картофель и капуста вдвое крупнее, чем у других.

Когда у нее бывала свободная минута, она выходила туда поболтать с Диконом, особенно в сумерки после ужина: тогда она отдыхала. Она усаживалась на низкую изгородь, смотрела, как он работал, и слушала его рассказы.

В огороде росли не только овощи. Иногда Дикон покупал пачки цветочных семян и сеял их между кустами крыжовника и кочанами капусты. Изгородь была особенно красива, потому что в щелях между камнями росли разные цветы и папоротники и только кое-где просвечивали камни.

— Все, что для них надо, чтобы они росли, мама, — говорил Дикон, — это настоящая дружба с ними. Они все равно что «твари». Когда у них жажда — напои их; когда они голодны — дай им корму. Им тоже хочется жить, как и нам. Если бы они умерли, мне показалось бы, что я их убил.

Таким образом миссис Соуэрби узнала обо всем, что происходило в Миссельтуэйте. Сначала ей рассказали только, что «мистер Колин» стал выходить в сад с мисс Мери и что ему это было очень полезно. Но через некоторое время Мери и Колин решили, что мать Дикона тоже можно посвятить в тайну. Они почему-то не сомневались, что ей можно было доверять «по-настоящему».

В один прекрасный вечер Дикон рассказал ей все, включая захватывающие дух подробности о зарытом ключе, о малиновке, о тайне, которую Мери решила никому не открывать, — при этом красивое лицо миссис Соуэрби то краснело, то бледнело.

— А ведь хорошо, что эта маленькая девочка приехала в Миссельтуэйт-Мэнор, — сказала она. — И сама она переменилась, и его спасла. Сам стоял на ногах! А мы-то все думали, что бедняжка полоумный и что у него ни одной прямой кости в теле нет! А как все в доме думают о том, почему он такой веселый и ни на что не жалуется? — спросила она.

— Они не знают, что и подумать, — ответил Дикон. — У него каждый день меняется лицо: оно полнее и не такое острое и уже не похоже на восковое. Но ему иногда надо жаловаться, — добавил он, ухмыляясь.

— Почему такое? — спросила миссис Соуэрби.

— Он это делает, чтобы они не догадались, что случилось. Если бы доктор узнал, что Колин умеет стоять на ногах, он бы написал мистеру Крэвену про это. А Колин приберегает это для себя. Он каждый день будет упражняться и призывать волшебную силу, пока приедет его отец; а тогда он собирается войти к нему в комнату и показать ему, что он совсем прямой, как другие мальчики. Он и Мери думают, что всего лучше будет, если он иногда будет стонать и капризничать, чтобы сбить людей с толку.

Миссис Соуэрби засмеялась тихим, приятным смехом, прежде чем он успел кончить последнюю фразу.

— Да, этой парочке очень весело, я ручаюсь, — сказала она. — Они устраивают себе из этого настоящее представление, а дети ничего так не любят, как представлять что-нибудь. Расскажи-ка, что они там делают, Дикон!

Дикон перестал полоть и присел на корточки. Его глаза весело блестели.

— Каждый раз, когда Колин выходит, его сносят на руках в кресло, — пояснил он. — И он всегда сердится на Джона за то, что он несет его недостаточно осторожно. Он всегда притворяется таким беспомощным, что никогда не подымает головы, пока дом не скроется из виду. И когда его сажают в кресло, он ворчит и капризничает… Ему и Мери это очень нравится, и когда он стонет и жалуется, она всегда говорит: «Бедный Колин! Тебе очень больно? Неужели ты так слаб?», но иногда они с трудом удерживаются от смеха. А когда мы забираемся в сад, они хохочут до упаду и всегда прячут лица в подушки Колина, чтобы не услышали садовники, если они поблизости.

— Чем больше они смеются, тем лучше для них, — сказала миссис Соуэрби, все еще улыбаясь. — Хороший, здоровый детский смех куда лучше всяких пилюль. Эта парочка растолстеет, это верно!

— Они и так толстеют, — сказал Дикон. — Они всегда так голодны, что не знают, как бы достать еще поесть, чтобы не было подозрительно. Колин говорит, что если он будет просить еще еды, то они не поверят, что он больной…

— Знаешь, что я тебе скажу, мой мальчик, — сказала миссис Соуэрби, когда, наконец, перестала смеяться. — Я думаю, что им можно помочь. Когда ты пойдешь к ним утром, захвати с собой кувшин парного молока, и я им испеку пирог или крендель с изюмом. Нет ничего лучше хлеба с парным молоком. Этим можно будет заморить червячка, пока они будут в саду, а уж дома можно будет закончить трапезу лакомыми блюдами.

— Мама, да ты просто чудо! — с восторгом сказал Дикон. — Ты всегда придумаешь, как выпутаться из беды. А то они вчера не знали, как обойтись, чтобы не просить еще поесть.

— Эти дети теперь растут быстро и оба поправляются, а такие дети все равно что волчата: для них еда — это плоть и кровь, — сказала миссис Соуэрби, улыбаясь такой же широкой улыбкой, как Дикон. — А им теперь очень весело, это верно! — добавила она.

Она была вполне права, эта добрая женщина-мать, особенно тогда, когда говорила, что «представление» будет для них большим удовольствием. Мери и Колин находили это необыкновенно забавным. Эту идею — оградить себя от подозрений — невольно внушила им сначала сбитая с толку сиделка, а потом сам доктор Крэвен.

— Аппетит у вас заметно улучшается, мистер Колин, — сказала однажды сиделка. — Прежде вы, бывало, ничего не ели и многое вам вредило…

— А теперь мне ничего не вредит, — ответил Колин, но увидев, что сиделка с любопытством смотрит на него, он вдруг вспомнил, что ему, пожалуй, не следовало еще казаться таким здоровым. — По крайней мере, это не случается так часто, как прежде. Это от свежего воздуха, — прибавил он.

— Быть может, — сказала сиделка, все еще с недоумением глядя на него, — но мне надо об этом поговорить с доктором Крэвеном.

— Как она глядела на тебя! — сказала Мери, когда сиделка ушла. — Она как будто думала, что ей надо кое-что разузнать!

— Я не хочу, чтобы она узнала! — сказал Колин. — Никто не должен ничего знать.

Когда доктор Крэвен зашел в это же утро, он тоже казался удивленным. Он задал несколько вопросов, к великой досаде Колина.

— Ты очень долго бываешь в саду, — намекнул он. — Куда тебя возят?

Колин принял свой любимый вид — высокомерного равнодушия.

— Я никому не скажу, куда меня возят, — сказал он. — Меня везут, куда мне нравится, и всем приказано не попадаться мне на глаза. Я не хочу, чтобы меня стерегли и глазели на меня. Вы это знаете.

— Ты весь день проводишь вне дома, но мне кажется, что это тебе не повредило… Сиделка говорит, что ты теперь ешь гораздо больше, чем прежде.

— А может быть, это тоже болезнь, — сказал Колин под влиянием внезапного внушения.

— Не думаю, потому что это тебе, очевидно, не вредит, — сказал доктор. — Ты быстро поправляешься, и цвет лица у тебя стал лучше.

— А может быть… я распух и у меня лихорадка, — сказал Колин, принимая удрученный и мрачный вид. — Люди, которые собираются умирать, всегда бывают какие-то особенные.

Доктор покачал головой. Он держал руку Колина и, засучив его рукав, пощупал ее.

— У тебя нет лихорадки, — сказал он озабоченно, — и ты пополнел, как здоровый человек. Если так будет продолжаться, мой мальчик, то вовсе не надо говорить о смерти. Твой отец будет очень счастлив, когда услышит об этой удивительной перемене.

— Я не хочу, чтоб ему говорили об этом! — разразился гневом Колин. — Для него это будет только разочарование, если мне опять станет хуже… А мне, пожалуй, сегодня же ночью станет хуже. У меня может сделаться лихорадка. Я чувствую, как будто она у меня теперь начинается. Я не хочу, чтобы моему отцу писали письма, не хочу, не хочу! Вы меня раздражаете, и вы знаете, что мне это вредно! У меня начинается жар! Я терпеть не могу, чтобы про меня писали, или говорили, или глазели на меня!

— Тише, тише, мой мальчик! — успокаивал его доктор. — Твоему отцу ничего не напишут без твоего позволения. Ты слишком чувствителен ко всему!

Он больше ничего не сказал относительно писем к отцу Колина, но предупредил сиделку, что об этом даже упоминать не следует в присутствии пациента.

— Мальчик очень поправился… это просто необыкновенно, — сказал он. — Конечно, он теперь добровольно делает то, чего мы не могли заставить его сделать. Но он все-таки очень легко раздражается, и не надо говорить ничего такого, что могло бы рассердить его.

Мери и Колин очень встревожились и серьезно переговорили об этом. С этого именно времени и началось «представление».

— Мне, пожалуй, придется устроить припадок, — с сожалением сказал Колин. — А мне не хочется, и я вовсе не такой несчастный теперь, чтобы довести себя до настоящего припадка. Может быть, у меня их уже совсем не будет… у меня в горле уже больше не подымается ком, и думаю я все про хорошее, а не про страшное… Но если они опять скажут, что хотят написать отцу, то надо будет что-нибудь сделать…

Он решил есть поменьше, но, к сожалению, эту блестящую мысль нелегко было привести в исполнение, когда он каждое утро просыпался с таким удивительным аппетитом, а на столе возле дивана стоял завтрак, состоящий из свежего масла, домашнего хлеба, яиц, варенья и взбитых сливок. Мери всегда завтракала с ним, и когда они усаживались за стол, они с отчаянием взглядывали друг на друга.

Кончалось тем, что Колин обыкновенно говорил:

— Я думаю, сегодня утром придется съесть все, Мери. Мы можем отослать что-нибудь за обедом… и почти весь ужин.

Но потом оказывалось, что они ничего не отсылали обратно, кроме пустых тарелок.

— Отчего они не режут окорок более толстыми ломтиками? — замечал Колин. — И по одной булке на каждого — мало.

— Этого, пожалуй, довольно для человека, который собирается умирать, — ответила Мери, когда впервые услышала это, — но не довольно для человека, который собирается жить… Я бы иногда съела даже три…

…На следующее утро после того, как они пробыли в саду часа два, Дикон вдруг зашел за розовый куст и вытащил два жестяных ведерка: в одном было густое парное молоко, а в другом — домашние лепешки с изюмом, завернутые в чистую салфетку и еще горячие. Последовал взрыв шумного и веселого удивления. Как хорошо, что миссис Соуэрби подумала об этом! Какая она, должно быть, умная и добрая!

— Она волшебница, так же, как Дикон, — сказал Колин. — Оттого она все думает, как бы сделать что-нибудь… хорошее. Скажи ей, Дикон, что мы чрезвычайно благодарны…

Он иногда употреблял такие фразы, как взрослый человек, и ему это очень нравилось. Вот и сейчас ему так понравилось, что он добавил:

— Скажи ей, что она очень щедра и что наша признательность безгранична.

И потом, забыв всю свою важность, он стал уписывать лепешки и глотать молоко прямо из ведерка, как всякий голодный мальчик.

Все это было только началом таких же приятных сюрпризов, пока дети мало-помалу додумались до того, что так как миссис Соуэрби приходилось кормить четырнадцать человек, у нее, пожалуй, не хватит еще для двух. Поэтому они просили ее позволения прислать ей свои шиллинги, чтобы купить чего-нибудь…

В это время Дикон сделал интересное открытие, что в роще за садом, где Мери впервые увидала его, когда он играл на дудке своим «тварям», была небольшая ложбинка, в которой можно сложить из камней нечто вроде очага и печь там картофель или яйца. И то и другое можно было купить и есть сколько угодно и не думать, что отнимаешь пищу еще у четырнадцати человек.

Каждое ясное утро тайный кружок призывал волшебную силу под сливовым деревом, густая листва которого образовала балдахин. После этой церемонии Колин совершал прогулку и в течение дня тоже время от времени упражнялся в ходьбе. Он с каждым днем становился сильнее, ходил более уверенно и проходил большее расстояние. И с каждым днем все более крепла его вера в волшебную силу. Чувствуя, что его силы прибывают, он проделывал один опыт за другим, но лучше всего казалось то, чему его научил Дикон.

— Вчера мать послала меня в деревню, — сказал он однажды утром после долгого отсутствия, — и возле таверны «Синяя корова» я увидал Боба Гаворта. Он самый сильный парень по всей степи и нарочно ездил в Шотландию заниматься спортом. Он знает меня с тех пор, как я был маленьким, и сам такой ласковый, вот я и стал расспрашивать его. Его называют атлетом; я и вспомнил про тебя, Колин, и говорю ему: «Отчего это у тебя мускулы так торчат, Боб? Ты что-нибудь особенное делал, чтоб быть таким сильным?» А он говорит: «Конечно, делал, меня силач из цирка научил упражняться». Я и говорю ему: «А хрупкий мальчик тоже может этак сделаться крепким?» Он смеется. «Это ты, — говорит, — хрупкий мальчик?» — «Нет, — отвечаю я, — но я знаю маленького джентльмена, который выздоравливает от долгой болезни, и мне хотелось бы показать ему эти штуки». Он такой добрый — встал и показал мне, а я делал то же самое, пока не запомнил наизусть.

Колин возбужденно слушал.

— Ты покажешь мне? — крикнул он. — Да?

— Конечно, — ответил Дикон, вставая. — Но Боб говорит, что сначала надо это делать осторожно, чтобы не устать, и надо отдыхать понемногу…

— Я буду осторожен! — сказал Колин. — Покажи же мне! Дикон, ты самый великий мальчик-чародей во всем свете!

Дикон встал и медленно проделал целый ряд несложных упражнений для укрепления мускулов. Колин следил за ним, и глаза его раскрывались все шире и шире. Некоторые из этих движений ему удалось проделать сидя; через некоторое время он осторожно сделал еще несколько, уже стоя на своих окрепших ногах. Мери начала делать то же самое.

С тех пор упражнения эти стали такой же ежедневной обязанностью, как и «заклинания», и каждый день Мери и Колин были в состоянии проделывать все больше и больше. В результате этого появлялся такой аппетит, что, если бы не корзина Дикона, которую он ставил за кустом каждый раз, когда приходил, дело было бы плохо. Но маленькая печь в ложбине и щедрость миссис Соуэрби так удовлетворяли их, что миссис Медлок, и доктор, и сиделка стали опять удивляться. Можно пожертвовать своим завтраком и пренебречь обедом, когда досыта наешься печеными яйцами и картофелем, овсяными лепешками, медом и густым пенистым молоком.

— Они почти ничего не едят, — говорила сиделка. — Они умрут с голоду, если не уговорить их принять немного пищи. А все-таки вид у них…

— Вид! — с негодованием воскликнула миссис Медлок. — Надоели они мне до смерти! Это пара бесенят! Сегодня на них одежда трещит по швам, а завтра они отворачивают носы от самых лучших блюд, которые только может приготовить кухарка, чтобы соблазнить их… Ни до чего не дотронулись вчера, даже вилкой не ткнули, а бедная женщина нарочно выдумала пудинг для них — все прислали назад. Она чуть не плакала; она боится, что будут винить ее, если они умрут с голода!

Явился доктор Крэвен и очень долго и внимательно осматривал Колина. Выражение его лица было очень встревоженное, когда он говорил с сиделкой, показавшей ему поднос с нетронутым завтраком, который она нарочно для этого оставила, но его лицо стало еще тревожней, когда он сел возле дивана Колина и стал осматривать его. Его вызывали по делу в Лондон, и он не видел мальчика целых две недели.

Когда здоровье детей восстанавливается, это происходит очень быстро. Восковой оттенок исчез с лица Колина, и на нем виднелся легкий румянец; его прелестные глаза были ясны, и впадины под ними, на щеках и на висках исчезли; словом, он очень мало напоминал хронически больного. Доктор Крэвен держал его за подбородок и соображал.

— Я слышал, что ты ничего не ешь, и меня это огорчает, — сказал он. — Это никуда не годится; ты только испортишь то, что успел поправить… А поправился ты удивительно. Ведь недавно еще ты так много ел…

— Я вам говорил, что это ненормальный аппетит.

Мери сидела неподалеку на своем табурете, и у нее внезапно вырвался из горла звук, который она так усердно постаралась заглушить, что чуть не подавилась.

— Что такое? — спросил доктор, обернувшись к ней.

Мери вдруг сделалась очень серьезной.

— Мне вдруг захотелось чихнуть… и кашлять, — ответила она с суровой укоризной, — и мне попало в горло…

— …Но я никак не могла удержаться, — сказала она Колину через некоторое время. — У меня это вырвалось, потому что я вдруг вспомнила, какую большую картофелину ты съел в последний раз и как у тебя растянулся рот, когда ты хотел прокусить толстую корочку с вареньем.

— …Не могут ли дети доставать себе пищу тайком? — спросил доктор Крэвен у миссис Медлок.

— Никоим образом, разве только выкопать из земли или сорвать с деревьев, — ответила миссис Медлок. — Они весь день в саду и видят только друг друга. И если им не нравится то, что им подают, и хочется чего-нибудь другого, то им стоит только попросить.

— Но если голод не вредит им, — сказал доктор, — то нам нечего беспокоиться. Мальчик совершенно переродился.

— И девочка тоже, — сказала миссис Медлок. — Она даже хорошеть стала с тех пор, как пополнела, и перестала быть такой угрюмой и кислой. У нее волосы лучше растут и румянец появился. Она была такая хмурая, злая девочка, а теперь она и Колин хохочут вместе, как пара сумасшедших; может быть, они от этого и полнеют…

— Может быть, — сказал доктор Крэвен. — Пусть себе смеются.

Глава XXV

…А таинственный сад все расцветал, и каждое утро там появлялись все новые чудеса. В гнезде малиновки были яйца, на которых сидела самка, согревая их своей грудью и крыльями. Сначала она была очень пуглива, и самец тоже всегда был настороже. В это время даже Дикон не подходил близко к густо заросшему уголку сада.

Особенно зорко самец следил за Мери и Колином; он, казалось, каким-то таинственным образом понимал, что за Диконом следить не надо. Когда он впервые взглянул на него своими ясными черными глазками, он как будто понял, что Дикон не чужой, а свой, нечто вроде малиновки без клюва и перьев. Он умел говорить на птичьем языке, и движения его никогда не были так порывисты, чтобы казаться угрожающими или опасными. Всякая малиновка могла понять Дикона так, что его присутствие не мешало им.

Но за остальными двумя существами необходимо было следить.

Мери и Колину не было скучно даже в ненастные дни. Однажды утром, когда дождь лил не переставая, а Колин был несколько капризен, потому что ему пришлось весь день сидеть или лежать на диване — встать и ходить было небезопасно, — на Мери вдруг снизошло вдохновение.

— Теперь, когда я уже настоящий мальчик, — сказал Колин, — мои руки и ноги и все мое тело так полны волшебной силы, что я не могу удержать их спокойно: им всегда хочется что-нибудь делать. Знаешь, Мери, когда я просыпаюсь рано утром, и птицы кричат, и все кричит от радости — даже деревья и все другое, чего мы не слышим, — мне так и хочется выскочить из кровати и самому закричать. А если бы я это сделал… подумай-ка, что было бы!

Мери покатилась со смеху.

— Прибежала бы сюда сиделка, прибежала бы миссис Медлок, и обе подумали, что ты сошел с ума, и послали бы за доктором!

Колин даже расхохотался. Он вообразил, какой вид был бы у них у всех, как испугались бы они его вспышки, как изумились бы тому, что он стоит!

— Я хотел бы, чтоб мой отец приехал домой, — сказал он. — Я сам хочу сказать ему все. Я всегда думаю об этом, но ведь так не может больше продолжаться. Я не могу больше лежать спокойно и притворяться… И вид у меня совсем другой… Жаль, что сегодня дождь идет!

В это время на Мери и снизошло вдохновение.

— Колин, — начала она таинственно, — ты знаешь, сколько в этом доме комнат?

— Около тысячи, вероятно, — ответил он.

— В нем есть около сотни комнат, в которые никто никогда не ходит, — сказала Мери. — Однажды, в дождливый день, я пошла и заглянула во многие из них. Никто не знал, хотя миссис Медлок чуть не поймала меня. Я заблудилась, когда шла назад, и остановилась в конце твоего коридора. Тогда я во второй раз услышала, как ты плакал.

Колин вдруг сел на своем диване.

— Сто комнат, в которые никто не ходит! — сказал он. — Ведь это почти то же, что таинственный сад. А что, если мы пойдем и заглянем в них? Ты можешь повезти мое кресло, и никто не узнает, куда мы делись!

— Я так и думала, — сказала Мери. — Никто не посмеет пойти за нами… Там есть галереи, где можно бегать… Мы можем там делать упражнения… Потом, там есть индийская комната, в ней шкафчик со слонами, сделанными из слоновой кости, и еще всякие комнаты…

— Позвони, — сказал Колин.

Когда сиделка вошла, Колин стал давать ей приказания.

— Я хочу мое кресло, — сказал он. — Мери и я пойдем смотреть запертые комнаты в доме. Джон может довезти меня до картинной галереи, потому что там есть несколько ступеней… А потом пусть он уйдет и оставит нас одних, пока я опять пришлю за ним.

С этого утра ненастные дни уже больше не были страшны для них.

Когда лакей привез кресло Колина в картинную галерею и оставил детей одних, как ему было приказано, Колин и Мери радостно переглянулись. Как только Мери удостоверилась, что Джон действительно отправился к себе в комнату, в нижний этаж, Колин сошел со своего кресла.

— Теперь я побегу с одного конца галереи до другого, — сказал он, — а потом попрыгаю, а потом мы будем делать упражнения Боба Гаворта.

Они проделали все это. Когда они осматривали портреты, то нашли портрет некрасивой девочки в зеленом парчовом платье, с попугаем на пальце.

— Это все, должно быть, мои родственники, — сказал Колин. — Они жили много-много лет тому назад. Вот эта с попугаем, кажется, одна из моих двоюродных прапрапрабабушек… Она похожа немного на тебя, Мери, — не на ту, какая ты теперь, а на ту, какой ты была, когда приехала сюда… Теперь ты потолстела и стала красивее…

— И ты тоже, — сказала Мери, и оба расхохотались.

Потом они пошли в индийскую комнату и стали играть слонами, сделанными из слоновой кости. Потом отыскали будуар, обитый розовой парчой, и подушку, в которой мышь прогрызла дыру; но мыши уже выросли и разбежались, и норка была пуста. Они видели гораздо больше комнат и сделали больше открытий, чем Мери во время первого посещения. Они отыскали много новых коридоров, закоулков, лестниц, старых картин, которые им очень понравились, и странных-странных вещей, употребления которых они даже не знали. Это было удивительно интересное утро; странствуя по дому, где жили и другие люди, и в то же самое время чувствуя себя так, как будто они были за целые мили от них, дети переживали нечто обворожительно-приятное.

— Я рад, что мы пришли сюда, — сказал Колин. — Я вовсе не знал, что живу в таком странном громадном доме. Он мне очень нравится, и мы будем сюда ходить каждый дождливый день. Мы всегда отыщем какие-нибудь новые странные закоулки.

Между прочим, они в это утро нашли такой удивительный аппетит, что, когда вернулись в комнату Колина, оказалось совершенно невозможным отослать обед нетронутым.

Когда сиделка унесла поднос вниз, в кухню, она швырнула его на кухонный стол так, чтобы кухарка могла видеть совершенно чистые блюда и тарелки.

— Поглядите-ка на это! — сказала она. — В этом доме всюду тайны, но непонятнее всего эти дети!

— Если так будет каждый день, — сказал молодой сильный лакей Джон, — то неудивительно, что он теперь весит вдвое больше, чем месяц тому назад. Я должен буду заранее оставить место, а то наделаю себе вреда!

К вечеру Мери заметила нечто новое в комнате Колина. Она заметила это еще вчера, но не сказала ничего, потому что думала, перемена произошла случайно. Сегодня она тоже ничего не говорила, но сидела и пристально глядела на картину над камином, а могла она смотреть на нее, потому что занавеска была отдернута. Это и была та перемена, которую она заметила.

— Я знаю, что тебе хочется узнать, — сказал Колин, после того как она несколько минут смотрела на портрет. — Я всегда знаю, когда тебе хочется спросить у меня что-нибудь. Ты удивляешься, почему занавеска отдернута. Теперь всегда будет так.

— Почему? — спросила Мери.

— Потому что я уже больше не злюсь, когда вижу, что она улыбается. Третьего дня я проснулся поздно ночью; луна светила так ярко, и мне показалось, что волшебная сила наполняла комнату… Все было так красиво, что я не мог лежать спокойно. Я встал и выглянул в окно. В комнате было совсем светло, и пятно лунного света падало на занавеску… Что-то заставило меня подойти и дернуть шнурок… Она глядела прямо на меня и как будто смеялась, потому что была рада, что я стою там. Поэтому мне хотелось глядеть на нее. Теперь мне всегда хочется смотреть, как она смеется… Я думаю, что она сама тоже, пожалуй, была волшебница.

— Ты так похож на нее теперь, — сказала Мери, — что иногда я думаю, что ты ее дух в образе мальчика.

Эта мысль произвела сильное впечатление на Колина. Он долго думал об этом и потом медленно ответил:

— Если бы я был ее дух… мой отец любил бы меня!

— А ты хотел бы, чтобы он тебя любил? — осведомилась Мери.

— Я ненавидел портрет, потому что отец не любил меня… Если бы он полюбил меня, я, пожалуй, рассказал бы ему про волшебную силу. Может быть, он от этого стал бы веселее…

Глава XXVI

Вера детей в «волшебную силу» была непоколебима. После утренних «заклинаний» Колин иногда читал им «лекции» о ней.

— Я люблю делать это, — объяснил он, — потому что, когда я вырасту и совершу важные научные открытия, я должен буду читать о них лекции; значит, это навык. Теперь лекции мои короткие, потому что я еще маленький и еще потому, что Бен опять уснет.

— Самое лучшее в лекциях, — сказал Бен, — это то, что человек может встать и сказать все, что ему угодно, и никто другой не может ему ответить. Я бы и сам иногда не прочь был прочесть лекцию.

Когда Колин произносил свои речи под деревом, старый Бен не сводил с него глаз. Его интересовала не столько «лекция», сколько ноги мальчика, которые с каждым днем становились крепче и прямее, его голова, которая была так красиво поставлена, его щеки, которые стали полными и круглыми, и его глаза, в которых начал появляться такой же свет, как когда-то в других, памятных Бену глазах. Иногда Колин, чувствуя на себе пристальный взгляд Бена, старался догадаться, о чем он думает, и однажды спросил его об этом:

— О чем ты думаешь, Бен?

— Я думал, — ответил Бен, — что в тебе прибавилось фунта три-четыре весу на этой неделе, за это я ручаюсь… Я бы хотел посадить тебя на весы…

— Это все волшебная сила и… лепешки и молоко миссис Соуэрби! Видишь, научный опыт удался!

В это утро Дикон явился слишком поздно, чтобы слышать «лекцию». Он пришел, весь раскрасневшись от бега, и его смешное лицо сияло больше, чем обычно. После дождей им обычно приходилось много полоть, и они сейчас же принялись за работу. Колин уже умел полоть так же хорошо, как любой из них, и в то же самое время мог читать свою «лекцию».

— Волшебная сила действует всего лучше, когда сам работаешь, — сказал он. — Это чувствуешь в костях и мускулах. Я буду читать книжки о костях и мускулах, но сам напишу книжку про волшебную силу. Я теперь уже собираюсь это сделать… и все узнаю новое.

Через некоторое время он вдруг бросил скребок и встал на ноги. Мери и Дикону показалось, что какая-то внезапно пришедшая ему в голову мысль заставила его сделать это. Он вдруг выпрямился во весь рост и в каком-то упоении взмахнул руками; лицо его горело, и его странные глаза широко раскрылись от радости. Он как будто окончательно понял что-то в эту минуту.

— Мери! Дикон! — крикнул он. — Поглядите на меня!

Они перестали полоть и поглядели на него.

— Вы помните первое утро, когда вы привезли меня сюда? — спросил он.

Дикон пристально глядел на него.

— Конечно, помним, — ответил он.

Мери тоже глядела пристально, но ничего не говорила.

— Только сейчас, сию минуту, — сказал Колин, — я сам вспомнил об этом, когда поглядел на свою руку со скребком… Я поднялся на ноги, чтоб узнать, правда ли это! Это правда! Я здоров, здоров!

Он и прежде знал это, надеялся, чувствовал и думал об этом, но именно в эту минуту на него как будто сразу хлынуло что-то — радостное сознание и уверенность в этом, — а чувство это было так сильно, что он не мог не заговорить.

— Я буду жить вечно… во веки веков! — гордо воскликнул он. — Я узнаю тысячи и тысячи вещей… про людей и про тварей, и про все, что растет, как Дикон! И я всегда буду вызывать волшебную силу! Я здоров, здоров! Мне хочется крикнуть что-нибудь — что-нибудь радостное и благодарное!

Бен Уэтерстафф, который работал возле розового куста, обернулся и поглядел на него.

— Ты мог бы спеть славословие, — посоветовал он самым ворчливым тоном, хотя не имел никакого определенного мнения о славословии и напомнил об этом без особого благоговения.

Но у Колина был пытливый ум, и он никогда не слышал про славословие.

— Что это такое? — спросил он.

— Дикон может спеть тебе это, я думаю, — ответил Бен.

— Это поют в церкви, — ответил Дикон с улыбкой. — Моя мать говорит, что это, наверно, поют жаворонки, когда просыпаются утром.

— Если она так говорит, значит, это хорошая песня, — сказал Колин. — Я сам никогда не был в церкви. Я всегда был болен. Спой, Дикон, мне хочется послушать!

Дикон сделал это очень просто и непринужденно. Он понимал чувства Колина лучше его самого, понимал инстинктивно, не подозревая даже, что понимает. Он стащил шапку с головы и с улыбкой оглянулся вокруг.

— Ты должен снять шапку, — сказал он Колину, — и ты тоже, Бен, и надо встать.

Колин снял шапку. Солнечные лучи блестели на его густых волосах, и он напряженно следил за Диконом.

Дикон встал среди деревьев и розовых кустов и запел просто и непринужденно, приятным и сильным детским голосом:

— Хвалите Господа, Который ниспосылает все блага;

Хвалите Господа, все создания на земле,

Хвалите Его, все сонмы Небесные,

Хвалите Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Когда он закончил, Бен остался стоять неподвижно, упрямо стиснув зубы, не сводя тревожного взгляда с Колина. Лицо Колина было задумчиво.

— Это очень хорошая песнь, — сказал он. — Она мне нравится. Может быть, это и есть то, что мне хочется сказать… когда я хочу крикнуть, что благодарен волшебной силе… — Он остановился и подумал, несколько озадаченный. — Быть может, это и есть волшебная сила… быть может, она именно это… Быть может, это одно и то же… Как можно знать точное название всему? Спой это опять, Дикон! Давай попробуем. Мери… я тоже хочу петь… это моя песнь. Как она начинается, Дикон? «Хвалите Господа, Который ниспосылает все блага»?

Они снова спели — Мери и Колин так мелодично, как умели; голос Дикона звучал довольно громко и красиво, а при второй строке Бен хрипло откашлялся и при третьей запел очень сильно, даже слишком. Когда затихло «аминь», Мери заметила, что с Беном случилось то же самое, что в тот день, когда он узнал, что Колин не калека, — его подбородок дергался, и сам он мигал, и его загрубелые старческие щеки были влажны.

— Я прежде никогда не понимал смысла в славословии, — сказал он хрипло, — а теперь, пожалуй, изменю свое мнение… Я уверен, что в тебе прибавилось пять фунтов весу на этой неделе, мистер Колин, целых пять!

Колин смотрел в саду на что-то, привлекшее его внимание, и выражение лица его вдруг стало испуганным.

— Кто-то идет сюда? — быстро спросил он. — Кто это?

Калитка в поросшей плющом стене тихо отворилась, и вошла какая-то женщина. Она вошла при последней строке их песни и остановилась, слушая и глядя на них. На фоне плюща, в длинной синей накидке, на которой пестрели пятна солнечного света, проникавшего сквозь листву, с приятным, свежим лицом, улыбавшимся издали среди зелени, она походила на иллюстрацию в какой-нибудь книге Колина. У нее были чудные ласковые глаза, которые, казалось, смотрели на все сразу — на всех детей, на Бена, на «тварей», на каждый распустившийся цветок. Как ни неожиданно было ее появление, никто из них не подумал, что она ворвалась к ним без позволения. Глаза Дикона так и светились.

— Это мать, вот кто это! — крикнул он и бегом пустился к ней.

Колин тоже направился к ней, а за ним и Мери.

— Это моя мать! — опять сказал Дикон, когда они встретились. — Я знал, что тебе хочется ее видеть, я ей сказал, где спрятана калитка.

Колин протянул ей руку с какой-то гордой застенчивостью.

— Мне хотелось видеть вас даже тогда, когда я был болен, — сказал он, — вас, и Дикона, и таинственный сад… А прежде мне никогда ничего и никого не хотелось видеть.

При виде его приподнятого лица ее лицо вдруг изменилось. Оно вспыхнуло, углы рта дрогнули, и глаза на миг точно заволоклись туманом.

— О, милый мальчик! — вырвалось у нее, и голос ее дрогнул. — Милый мальчик! — сказала она, а не «Мистер Колин». Она, вероятно, сказала бы то же самое Дикону, если бы увидела на его лице выражение, которое тронуло бы ее. Колину это очень понравилось.

— Вы удивляетесь, что я такой здоровый? — спросил он.

Она положила руку ему на плечо и улыбнулась.

— Конечно, — сказала она, — но ты так похож на свою мать, что у меня сердце дрогнуло.

— Как вы думаете, — спросил он с некоторым замешательством, — может мой отец полюбить меня за это?

— Да, конечно, милый мальчик, — ответила она, ласково погладив его по плечу. — Он должен приехать домой, должен приехать!

— Сюзанна Соуэрби, — сказал Бен, подойдя поближе к ней, — посмотри-ка на ноги мальчика, пожалуйста! Три месяца тому назад они были похожи на барабанные палочки в чулках… и люди говорили, что они кривые. А теперь посмотри-ка на них!

Сюзанна Соуэрби засмеялась ласковым смехом.

— Они скоро будут славные, крепкие, — сказала она. — Пусть себе играет и работает в саду, да пьет и ест досыта, тогда лучше их не будет во всем Йоркшире, и слава Богу за это!

Она положила обе руки на плечи Мери и окинула ее маленькое лицо материнским взглядом.

— И ты тоже, — сказала она, — ты выросла такая же крепкая, как наша Сюзанна-Элен. Ты тоже, верно, на свою мать похожа. Наша Марта говорила, будто слышала от миссис Медлок, что она была красивая… Настоящая алая роза будешь, когда вырастешь, моя девочка!

У Мери не было времени обращать много внимания на перемену в своей наружности. Она знала только, что стала «другая», но когда вспомнила, с каким удовольствием смотрела когда-то на свою мем-саиб, она очень обрадовалась, услышав, что когда-нибудь будет похожа на нее.

Сюзанна Соуэрби обошла с ними весь сад; ей рассказали всю историю его и показали каждое дерево, каждый куст, который ожил. Колин шел рядом с нею с одной стороны, а Мери — с другой; оба смотрели на ее ласковое румяное лицо и оба втайне удивлялись приятному чувству, которое она вызывала в них. Она, казалось, понимала их, как Дикон понимал своих «тварей». Она наклонялась к цветам и говорила о них так, как будто они были дети. Сажа шла следом за нею, каркнула раза два и потом взлетела ей на плечо. Когда дети рассказали ей про малиновку и про первую попытку ее детенышей полетать, она опять засмеялась тихим ласковым смехом.

— Я думаю, что учить птенцов летать — все равно что учить детей ходить… Боюсь, у меня голова кругом пошла бы, если бы у моих были крылья, а не ноги, — сказала она.

Она показалась им такой удивительной женщиной, что ей, наконец, рассказали про волшебную силу.

— Вы верите в волшебство? — спросил Колин после того, как рассказал ей про индийских факиров.

— Верю, мой мальчик, — ответила она. — Это название мне известно, но разве дело в названии? Это, пожалуй, французы зовут иначе, а немцы иначе… То самое, что заставляет семена расти и солнце сиять, сделало тебя здоровым мальчиком… и это Добрая сила… Она не как мы, бедные глупцы, которых надо звать по имени… Добрая сила об этом не беспокоится… Она делает свое… целые миры создает, такие как наш. Верь всегда в Добрую силу, верь, что ее много в мире, — и называй ее как хочешь… Это ты ей пел, когда я вошла в сад?..

— Мне было так хорошо, — сказал Колин, устремив на нее свои странные прелестные глаза. — Я вдруг почувствовал, что я совсем другой, что у меня сильные руки и ноги и я могу стоять и копать… Я вскочил, и мне захотелось крикнуть что-нибудь…

— Волшебная сила слушала, когда ты пел славословие… Она слушала бы, что бы ты ни пел; не в этом дело, а в твоей радости. О, мой мальчик, что за дело до имени Создателю радости? — И она опять слегка потрепала его по плечу.

В корзинке миссис Соуэрби в этот день было уложено столько, что можно было устроить настоящий пир. Когда они проголодались и Дикон притащил корзинку, миссис Соуэрби с детьми уселась под их деревом, глядя, как они поглощали еду, смеясь и изумляясь их аппетитам. Она была очень весела и смешила их, рассказывая им много забавного и смешного; она рассказывала им сказки на протяжном йоркширском наречии, учила их новым словам. Она никак не могла удержаться от смеха, когда дети рассказали ей, что Колину становится все труднее притворяться капризным и больным.

— Мы никак не можем удержаться от смеха, когда бываем вместе, — пояснил Колин. — Мы стараемся заглушить его, но он все-таки вырывается…

— А мне вот какая мысль часто приходит в голову, — сказала Мери, — и я никак не могу удержаться от смеха, когда вдруг вспоминаю об этом… Я все думаю, что, если у Колина лицо сделается похожим на луну! Оно пока еще не похоже, но каждый день становится все круглее… Что, если оно станет похожим на луну, что мы тогда будем делать?

— Я вижу, тебе еще придется немного притворяться, — сказала миссис Соуэрби, — но не особенно долго. Мистер Крэвен приедет домой.

— Вы думаете, что он приедет? — спросил Колин. — Почему?

Сюзанна Соуэрби тихо засмеялась.

— Я думаю, ты очень огорчился бы, если бы он узнал все прежде, чем ты сам, по-своему, сказал бы ему об этом. Ты, верно, ночи не спал и все строил планы…

— Я никому бы не позволил рассказать ему, — сказал Колин. — Каждый день я придумываю новые способы… А теперь мне кажется, что я просто вбежал бы к нему в комнату!

— Он бы порядком испугался, — сказала миссис Соуэрби. — Хотела бы я видеть его лицо, очень хотела бы! Он должен вернуться домой, непременно должен!

Потом они толковали о поездке к ней в коттедж. Все было заранее обдумано; предполагалось поехать степью и завтракать на открытом воздухе, среди вереска. Они хотели видеть всех двенадцать детей и сад Дикона.

Наконец миссис Соуэрби встала, чтобы вернуться в дом, к миссис Медлок. Колина тоже пора было везти домой. Прежде чем он уселся в свое кресло, он стал возле миссис Соуэрби, устремив на нее какой-то растерянный, но полный обожания взгляд, и вдруг крепко схватил полу ее плаща.

— Вы… вы как раз то, что мне надо, — сказал он. — Мне хотелось бы, чтобы вы были и моей матерью, и Дикона тоже…

Сюзанна Соуэрби вдруг нагнулась и своими теплыми руками крепко прижала его к груди под синим плащом. Глаза ее опять заволоклись туманом.

— О, милый мальчик! — сказала она. — Я верю, что твоя родная мать теперь в этом саду… Она не может быть далеко… Твой отец должен вернуться к тебе, непременно должен!

Глава XXVII

С самого начала мира в каждом столетии было сделано какое-нибудь чудесное открытие. В последнем столетии было сделано больше удивительных открытий, чем в каком-либо другом; а в теперешнем, новом столетии будут, вероятно, сделаны еще более удивительные открытия.

Сначала люди не хотят верить, что какая-нибудь странная новая вещь может быть сделана; потом начинают надеяться, что это можно будет сделать; потом они видят, что это можно сделать; потом это делают, и все удивляются, почему это не было сделано столетия тому назад.

Одна из новых истин, до которой люди стали добираться еще в прошлом столетии, то, что мысли — просто-напросто мысли, — так же сильны, как электрические батареи; так же полезны, как солнечный свет, или так же вредны, как яд. Позволить тяжелой или дурной мысли забраться в ваш мозг так же опасно, как позволить микробам скарлатины забраться в ваше тело. Если дать ей там остаться после того, как она забралась туда, то от нее, пожалуй, не освободишься во всю жизнь.

До тех пор пока мозг Мери был полон неприятных мыслей, недовольства, дурных мнений о людях и упорного нежелания быть довольной или заинтересованной чем-нибудь, она была желтым, болезненным и несчастным ребенком. Но судьба была очень добра к ней, хотя она и не знала этого; ее стало толкать в разные стороны — для ее же собственного блага. Когда в мозгу ее появились мысли о малиновке, о степном домике, где жило столько детей, о старом угрюмом чудаке-садовнике, о простой йоркширской девушке-горничной, о весне, о таинственном саде, который оживал с каждым днем, о степном мальчике и его «тварях», в мозгу не осталось места для неприятных мыслей, которые делали ее такой бледной и усталой.

До тех пор пока Колин лежал взаперти в своей комнате и думал только о своем страхе, о своей слабости, о том, как он не любит людей, которые глядят на него; пока он ежечасно вспоминал о своем горбе и близкой смерти, он был истеричным, полупомешанным маленьким ипохондриком, который ничего не знал ни о солнечном свете, ни о весне, не знал, что он может выздороветь и встать на ноги, если только попробует сделать это.

Когда его новые, хорошие мысли стали вытеснять старые, отвратительные, к нему стала возвращаться жизнь, по его жилам потекла здоровая кровь и стали прибывать силы. Его «научный опыт» оказался простым и удобоисполнимым, и в нем не было ничего необычайного.

…А в то время, когда оживал таинственный сад и вместе с ним оживали двое детей, далеко-далеко, среди чудных фиордов Норвегии, среди гор и долин Швейцарии скитался человек, ум которого целых десять лет наполняли только мрачные, удручающие мысли. У него не было мужества; он никогда не попытался занять своего ума какими-нибудь другими мыслями, вместо мрачных. Он скитался среди голубых озер, а мысли его были все те же; он отдыхал на склонах гор, устланных коврами ярко-голубых цветущих генциан, где воздух был насыщен благоуханием цветов, а мысли его были все те же. Страшное несчастье поразило его, когда он был счастлив; душа его наполнилась мраком, и он упрямо не позволял никакому светлому лучу проникнуть туда. Он забыл свой долг и покинул свой дом. Когда он путешествовал, вид у него был такой мрачный, что причинял неприятность другим людям, потому что он как будто все вокруг отравлял своей тоскою. Посторонние люди по большей части думали, что это или полупомешанный, или человек, у которого на совести есть какое-нибудь тайное преступление. Это был высокий мужчина, с исхудалым лицом и неровными плечами, и в книгах гостиниц он всегда вписывал имя Арчибальд Крэвен, Миссельтуэйт-Мэнор, Йоркшир, Англия.

Он много путешествовал с тех пор, когда видел у себя в кабинете Мери и сказал ей, что она может взять себе «клочок земли». Он побывал в самых красивых местах Европы, хотя нигде не оставался больше нескольких дней. Он выбирал самые тихие и заброшенные уголки. Он бывал на склонах гор, вершины которых уходили в облака, и смотрел на вершины других гор, когда восходило солнце, обливая их таким светом, что казалось, будто видишь сотворение мира.

Но этот свет, по-видимому, никогда не касался его самого, пока однажды ему не показалось, что впервые за все десять лет с ним произошло что-то странное. Он был в чудной аллее в Тироле, один, и его окружала такая красота, которая могла согреть и осветить душу любого человека. Он долго шел, но душа его не осветилась. Наконец, почувствовав усталость, он бросился отдохнуть на мягкий ковер мха возле ручья. Это был маленький прозрачный ручеек, журчавший по узкому руслу среди пышной влажной зелени. Когда ручей журчал по камням, звуки иногда напоминали тихий смех. Человек видел, как приходили птицы, наклоняли головки и пили из ручья, а потом, взмахнув крыльями, улетали прочь. Ручей казался как бы живым существом, но его журчание точно еще усиливало окружающую тишину. В долине было очень, очень тихо.

Сидя и глядя на прозрачную, куда-то бежавшую воду, Арчибальд Крэвен чувствовал, как отдыхает его тело и на душе становится так же спокойно и тихо, как спокойно было в самой долине. Он подумал, не засыпает ли он, но он не засыпал. Он все сидел и глядел на залитую лучами солнца воду, и глаза его стали замечать и растительность на берегу. Множество чудных голубых незабудок росло так близко к воде, что листья их были мокры, и он стал смотреть на них, вспоминая, как, бывало, глядел на них много лет тому назад. Он даже с нежностью подумал о том, как красиво все это и как чудесны эти крошечные голубые цветочки. Он не подозревал, что эта простая мысль медленно забиралась в его мозг, мало-помалу вытесняя другие мысли, как будто в стоячем пруду вдруг начал бить чистый, ясный родник, все расширяясь и расширяясь, пока, наконец, не вытеснил всю стоячую воду. Но он, конечно, не думал ни о чем подобном; он только заметил, что в долине как будто становилось все тише и тише в то время, как он сидел и глядел на нежные, ярко-голубые цветы. Он не знал, сколько времени он просидел так и что с ним происходило, но, наконец, шевельнулся, точно просыпаясь от сна, медленно поднялся и встал на мягком ковре мха, глубоко и медленно дыша и удивляясь самому себе. Что-то как будто тихо ожило и оттаяло в нем.

— Что это? — прошептал он, проведя рукою по лбу. — Я чувствую, что я… как будто оживаю!

Он сам ничего не понимал; но месяцы спустя, когда он уже был в Миссельтуэйте, он вспомнил этот странный час и совершенно случайно узнал, что в этот же самый день Колин воскликнул, войдя в таинственный сад:

— Я буду жить всегда, во веки веков!

Это удивительное спокойствие оставалось в его душе весь вечер, и он спал новым, мирным сном; но это оставалось недолго. Он не знал, что его можно было удержать. В следующий вечер он снова раскрыл свою душу мрачным мыслям, и они целым потоком хлынули туда. Он покинул долину и снова пустился странствовать. Но бывали минуты, даже часы, и это казалось ему очень странным, когда он, сам не зная почему, чувствовал, что его тяжелое бремя точно поднимается и что он живой человек, а не мертвый. Медленно-медленно, сам не понимая этого, он «оживал», так же, как таинственный сад.

Когда золотое лето сменилось еще более золотой осенью, он отправился на озеро Комо. Его окружала сказочная красота, и он проводил целые дни на хрустально-голубой поверхности озера или бродил среди нежной густой зелени холмов, бродил столько, чтобы устать и быть в состоянии заснуть. В это время он стал спать гораздо лучше, и сны его не были так страшны. «Быть может, — думал он, — мое тело крепнет».

Оно действительно крепло, но благодаря тем редким мирным часам, когда мысли его изменялись, крепла и его душа. Он начал думать о Миссельтуэйте и о том, не поехать ли ему домой. По временам он смутно вспоминал о своем мальчике и спрашивал себя, что он почувствует, когда снова подойдет к резной кровати и снова взглянет на острое, бледное, как слоновая кость, спящее лицо и на черные ресницы, обрамляющие крепко закрытые глаза. Эта мысль приводила его в содрогание.

В один чудесный день он зашел так далеко, что, когда возвращался, луна уже поднялась высоко и всюду вокруг были пурпурные тени и серебристый свет. На озере, на его берегах, в лесу стояла такая удивительная тишина, что он не вошел в виллу, в которой жил, а подошел к небольшой тенистой площадке возле самой воды и уселся на скамейку, вдыхая чудное благоухание ночи. Он чувствовал, как им снова овладевает странное спокойствие; оно все возрастало и возрастало до тех пор, пока он не уснул.

Он не знал, когда он уснул и когда ему начал сниться сон; сон этот был такой явственный, что ему казалось, будто он вовсе не спит. Он впоследствии вспоминал, что ему в это время казалось, будто он бодрствует и даже как-то особенно возбужден. Ему казалось, что в то время, когда он сидел, вдыхал запах осенних роз и прислушивался к плеску воды у своих ног, он услышал точно звавший кого-то голос. Голос был нежный, чистый, ласковый и звучал вдали. Это, казалось, было где-то очень далеко, но он слышал его так ясно, как будто это было где-то около него.

«Арчи! Арчи! — произнес голос, потом опять повторил еще нежнее и яснее: — Арчи! Арчи!»

Ему чудилось, что он вскочил на ноги, ничуть не удивившись. Голос был такой ясный, и ему казалось вполне естественным, что он его слышал.

— Лилиас! Лилиас! — отвечал он. — Лилиас, где ты?

— В саду! — донесся издали точно звук золотой флейты. — В саду!

И сон вдруг кончился. Но он не проснулся. Он крепко и мирно проспал всю эту чудную ночь. Когда он проснулся, было яркое, блестящее утро и подле него стоял слуга, пристально глядя на него. Слуга был итальянец и, как все слуги на вилле, привык без всякого удивления встречать все странные выходки своего иностранного господина. Никто никогда не знал, когда он уйдет или придет, будет ли он спать, или будет всю ночь ходить в саду, или лежать в лодке на озере. Слуга держал поднос с письмами и терпеливо ждал, пока мистер Крэвен возьмет их. Когда он ушел, мистер Крэвен еще несколько минут сидел, держа письма в руке и глядя на озеро. Он все еще испытывал какое-то странное спокойствие и еще нечто, какую-то легкость, как будто тот жестокий удар вовсе не случился, как казалось ему, как будто что-то переменилось. Он вспомнил свой сон, яркий, «действительный» сон.

— В саду! — сказал он, удивляясь самому себе. — В саду! Но калитка заперта и ключ глубоко зарыт!

Когда он через несколько минут взглянул на письма, он увидел, что одно из них, лежавшее сверху, было английское и пришло из Йоркшира. Адрес был написан рукой простой женщины, но почерк был незнакомый. Он открыл письмо, почти не думая о том, кто его писал, но первые слова сразу привлекли его внимание.

«Сэр! Я Сюзанна Соуэрби, которая однажды осмелилась поговорить с вами в степи. Я тогда говорила про мисс Мери. Теперь я снова беру на себя смелость говорить с вами. С вашего позволения, сэр, если бы я была на вашем месте, я бы приехала домой. Мне кажется, что вы будете очень рады вернуться, и я думаю, — прошу прощения, сэр, — что ваша леди попросила бы вас приехать, если бы она была теперь с нами. Готовая к услугам Сюзанна Соуэрби».

Мистер Крэвен прочел это письмо дважды, прежде чем положить его обратно в конверт. Он не переставал думать о своем сне.

— Я поеду в Миссельтуэйт, — сказал он. — Да, я поеду сейчас же.

Он пошел по саду по направлению к вилле и приказал Пичеру приготовиться к возвращению в Англию.

Через несколько дней он снова был в Йоркшире, и во время долгого путешествия по железной дороге он столько думал о своем мальчике, сколько не думал за все десять лет. За все эти годы у него было только одно желание — забыть о нем. Теперь же, хотя он не хотел думать о нем, воспоминания об этом постоянно возникали в его мозгу. Он вспоминал те мрачные дни, когда он неистовствовал, как безумный, потому что ребенок остался в живых, а мать умерла. Он не хотел его видеть, а когда, наконец, пошел взглянуть на него, то ребенок оказался таким хилым и жалким, что все были уверены, что он умрет через несколько дней. Но, к изумлению всех, кто за ним ухаживал, проходили дни, а ребенок жил; тогда все решили, что он будет уродом или калекой.

Он вовсе не хотел быть дурным отцом, но у него совершенно не было отцовских чувств. Он доставлял ребенку все — врачей, сиделок, всякую роскошь, но приходил в ужас от одной мысли о мальчике и заживо похоронил себя, весь уйдя в свое горе. Когда он впервые вернулся в Миссельтуэйт после годичного отсутствия и крохотное жалкое существо устало и равнодушно остановило на его лице свои большие серые глаза с черными ресницами — глаза, так похожие и так страшно непохожие на те радостные глаза, которые он любил, — он не мог выдержать этого зрелища и отвернулся, бледный как смерть. После этого он почти никогда не видел ребенка, разве только когда тот спал, и знал о нем лишь то, что он был неизлечимо больной, со злым, капризным, бешеным нравом. Его удерживали от вредных для него вспышек гнева только тем, что всегда и во всем уступали ему и позволяли делать по-своему.

Все эти мысли и воспоминания были не особенно ободряющие; но в то время, когда поезд мчал его по горным проходам и золотистым долинам, человек, который «оживал», начал думать как-то иначе, по-новому, и думы его были долги, беспрерывны и глубоки.

— Может быть, я был не прав все эти десять лет, — говорил он самому себе. — Десять лет — долгий срок. А теперь уже, может быть, слишком поздно, чтобы сделать что-нибудь, слишком поздно! О чем же я думал!

Конечно, это значило призвать не ту «волшебную силу», начав с того, чтоб сказать «слишком поздно». Даже Колин сказал бы ему это. Но он ничего не знал о «волшебной силе», ни о доброй, ни о злой; ему еще предстояло узнать об этом. Он подумал о том, не потому ли Сюзанна Соуэрби осмелилась написать ему, что поняла материнским инстинктом, что мальчику гораздо хуже, что он, быть может, смертельно болен. Если бы он не находился во власти этого странного спокойствия, всецело овладевшего им, он бы чувствовал себя еще более несчастным, чем прежде. Но это спокойствие несло с собой мужество и даже надежду. Вместо того чтобы поддаться тяжелым мыслям, он старался поверить в лучшее будущее.

«Быть может, она видела, что я еще в состоянии буду сделать ему добро, обуздать его? — думал он. — Я остановлюсь у нее по дороге в Миссельтуэйт».

Но когда он, проезжая по степи, велел остановить карету возле коттеджа, семеро или восьмеро игравших там детей сбились в одну группу и, ласково и вежливо поклонившись, заявили ему, что их мать рано утром ушла к жившей по другую сторону степи женщине, у которой недавно родился ребенок.

— А наш Дикон, — добавили они, — ушел в Миссельтуэйт-Мэнор работать в саду, куда ходит несколько раз в неделю.

Мистер Крэвен посмотрел на эту группу крепышей с круглыми, краснощекими лицами, из которых каждое по-своему улыбалось ему, и подумал о том, какие это здоровые, славные ребятишки. Он тоже улыбнулся в ответ на их ласковые улыбки, вынул из кармана золотой соверен и дал его «нашей Сюзанне-Элен», самой старшей из детей.

— Если вы это разделите на восемь частей, то у каждого из вас будет по полкроне, — сказал он.

Сопровождаемый улыбками, смехом и поклонами, он уехал, оставив за собой прыгавших от радости и толкавших друг друга детей.

Поездка по степи особенно успокоительно подействовала на него. Почему она теперь вызывала в нем чувство человека, который возвращается домой, чувство, которого, казалось ему, он уже больше никогда не мог испытать? Почему она будила в нем сознание красоты земли и неба, пурпурной дали и какое-то теплое чувство, когда он приближался к большому старому дому, где жили его предки целых шестьсот лет? В последний раз он уехал отсюда, дрожа при одном воспоминании о его запертых комнатах и мальчике, лежавшем на резной кровати под парчовым балдахином.

Возможно ли, что он найдет в нем хоть какую-нибудь перемену к лучшему и сумеет побороть в себе отвращение к нему? Как ярок был этот сон, как чуден и ясен голос, который ответил ему: «В саду! В саду!»

— Постараюсь найти ключ, — сказал он. — Постараюсь открыть калитку… Я должен… хотя не знаю почему.

Когда он приехал, слуги, встретившие его с обычными церемониями, заметили, что он выглядел гораздо лучше и что он не ушел в те отдаленные комнаты, которые обыкновенно занимал. Он прошел в библиотеку и послал за миссис Медлок. Она явилась несколько возбужденная, раскрасневшаяся и полная любопытства.

— Как поживает мистер Колин, Медлок? — осведомился он.

— Вот что, сэр, — ответила миссис Медлок. — Он… он совсем другой, так сказать…

— Хуже? — подсказал он.

— Видите ли, сэр, — постаралась она объяснить, — ни доктор Крэвен, ни сиделка, ни я не можем понять, что с ним такое.

— Почему же?

— По правде сказать, сэр, мистеру Колину, быть может, лучше, а быть может, это перемена к худшему. Аппетит у него просто невероятный, сэр, а выходки его…

— Он стал еще… еще более странным? — спросил мистер Крэвен, тревожно сдвинув брови.

— Вот именно! Он становится все более странным, если сравнить его с тем, каким он был прежде. Он, бывало, ничего не ест и вдруг начал есть, просто удивительно, сколько он ел… а потом вдруг опять перестал, и кушанья отсылались назад так, как прежде… Вы, вероятно, не знали, сэр, что он никогда не позволял вынести себя на открытый воздух. Чего только нам ни приходилось проделывать, чтобы уговорить его позволить вынести себя в кресле! Просто дрожишь, бывало, после этого, как лист. Он, бывало, доводил себя до такого состояния, что доктор Крэвен говорил, что не хочет брать на себя ответственности и заставлять его выходить. И вот, сэр, как-то вдруг, после одного из самых страшных припадков, он стал настаивать, чтобы его каждый день вывозили с мисс Мери и чтобы Дикон — мальчик Сюзанны Соуэрби — вез его кресло. Он очень привязался к мисс Мери и к Дикону, а Дикон приносил сюда своих ручных зверей, и, поверите ли, сэр, он теперь на открытом воздухе с утра до ночи!

— Как он выглядит? — был следующий вопрос.

— Если бы он ел… нормально, сэр, можно было бы подумать, что он полнеет, но мы боимся, что это, пожалуй, какая-нибудь опухоль. Иногда он как-то странно смеется, когда сидит один с мисс Мери. Прежде он никогда не смеялся. Если позволите, к вам сейчас придет доктор Крэвен. Он никогда в жизни не был в таком недоумении…

— А где мистер Колин теперь? — спросил мистер Крэвен.

— В саду, сэр. Он всегда в саду, хотя ни одному живому человеку не позволяет подойти близко, потому что боится, что тот на него взглянет.

Мистер Крэвен почти не слышал ее последних слов.

— В саду! — сказал он, и после того как отослал миссис Медлок, он все стоял и повторял: — В саду, в саду!

…Он должен был сделать усилие, чтобы понять, где он находится, и когда он совсем очнулся, то повернулся и вышел из комнаты.

…Он направился, как, бывало, делала Мери, к калитке между кустов и прошелся между лавровых деревьев и между клумб возле фонтана. Фонтан теперь бил, и его окружали клумбы ярких осенних цветов. Он перешел лужайку и повернул на длинную дорожку возле стены. Он шел не быстро, а медленно, и глаза его были устремлены на тропинку. Он чувствовал, как что-то влекло его к тому месту, которое он давно покинул, и он не знал почему. Чем ближе он подходил, тем медленнее становились его шаги. Он знал, где находится калитка, даже когда ее закрывал густой плющ, но не помнил, где именно лежал зарытый ключ. Он остановился и встал неподвижно. Густой плющ закрывал калитку, ключ был зарыт под кустами, ни один живой человек не прошел в эту калитку за целых десять лет, но из глубины сада доносились звуки. Это были звуки бегавших ног, как будто кто-то гонялся за кем-то под деревьями; странные звуки тихих, полузаглушенных голосов, восклицания и сдержанные веселые крики. Это было очень похоже на смех маленьких созданий, неудержимый смех детей, которые стараются не быть услышанными, но которые ежесекундно, в порыве оживления, готовы расхохотаться.

Потом наступил неизбежный момент, когда звуков нельзя было дольше заглушать. Ноги бежали все быстрее и быстрее, приближаясь к садовой калитке; послышалось быстрое и сильное дыхание и беспорядочный взрыв криков и смеха, которого нельзя было больше удержать, калитка в стене широко распахнулась, зеленый занавес плюща был отброшен в сторону, какой-то мальчик пронесся через калитку и, не видя постороннего человека, бросился вперед, попав чуть ли не в его объятия.

Мистер Крэвен успел вовремя расставить руки, чтобы не дать мальчику упасть из-за того, что он не заметил его; и когда мистер Крэвен, удивленный, что застал его там, слегка отстранил мальчика, чтобы посмотреть на него, у него буквально перехватило дыхание.

Это был высокий мальчик, очень красивый. Он так и сиял жизнью, и на лице его от быстрого бега горел яркий румянец. Он откинул со лба густые волосы и поднял свои странные серые глаза — глаза, светившиеся мальчишеским задором и обрамленные черной бахромой ресниц.

При виде этих глаз мистер Крэвен так и ахнул.

— Кто… что? Кто? — забормотал он.

Это было вовсе не то, чего ожидал Колин, вовсе не то, что он замышлял. И все-таки явиться вот так, на бегу, обогнав противника, — это, пожалуй, было еще лучше. Он вдруг выпрямился во весь рост. Мери, которая бежала с ним вместе и тоже пронеслась через калитку, показалось, что он вдруг стал выше ростом — на несколько дюймов выше.

— Папа, — сказал он, — это я, Колин. Ты не веришь? Я и сам почти не верю. Я — Колин.

Так же, как и миссис Медлок, Колин тоже не мог понять, почему его отец поспешно сказал:

— В саду, в саду!

— Ну, да, — торопливо продолжал Колин, — это все сад сделал, и Мери, и Дикон, и «твари»… и волшебная сила. Никто ничего не знает. Мы хранили тайну, чтобы рассказать тебе, когда ты приедешь. Я совсем здоров… Я могу обогнать Мери. Я буду атлетом!

Все это было сказано так, как говорит здоровый мальчик: лицо его горело, и слова точно перегоняли друг друга — так он был оживлен. Душа мистера Крэвена дрогнула от невыразимой радости.

Колин протянул руку и положил ее на руку отца.

— Разве ты не рад, папа? — закончил он. — Ты не рад? Ведь я теперь буду жить всегда, во веки веков!

Мистер Крэвен положил руки на плечи мальчика и несколько секунд держал его так. Он знал, что не сумеет скоро заговорить.

— Возьми меня в сад, мой мальчик, — сказал он, наконец. — И расскажи мне все.

Они повели его в сад.

Сад представлял собою смесь осенних тонов — золотистого, пурпурного, фиолетово-голубого, огненно-красного; повсюду виднелись целые снопы поздних лилий — белых и белых с красным; повсюду вились поздние розы, свешиваясь вниз целыми кистями, облитые лучами солнца, желтевшие деревья казались еще более золотистыми, и чудилось, будто стоишь в каком-то тенистом золотом храме. Мистер Крэвен стоял молча, как стояли дети, когда впервые вошли в этот сад. Он все оглядывался вокруг.

— Я думал, что здесь все мертво, — сказал он.

— Мери тоже так думала сначала, — сказал Колин, — но сад ожил.

Потом они уселись под своим деревом — все, кроме Колина, которому хотелось стоять, когда он рассказывал.

Это была самая странная история, которую он когда-либо слышал, — так думал мистер Крэвен, слушая беспорядочный детский рассказ. Таинственность, волшебная сила, дикие животные, странная ночная встреча, наступление весны, взрыв оскорбленной гордости, заставившей маленького раджу вскочить на ноги и бросить вызов в лицо старого Бена; дружба детей, «представление», великая тайна, которую они так бережно хранили… Их слушатель хохотал так, что у него на глазах выступали слезы; а иногда на глазах у него появлялись слезы, когда он вовсе не смеялся. Будущий атлет, лектор и ученый, который собирался делать великие открытия, был просто потешный, милый, здоровый маленький человек.

— А теперь, — сказал он, окончив свой рассказ, — это уже больше не должно быть тайной. Все они, пожалуй, смертельно испугаются, когда увидят меня, но я никогда больше не сяду в это кресло… Я пойду с тобою, папа, назад домой!

…Обязанности Бена Уэтерстаффа были таковы, что ему редко приходилось уходить из садов, но по этому случаю, под предлогом, что ему надо было отнести овощей на кухню, он пробрался в людскую, где миссис Медлок предложила ему выпить кружку пива, и, таким образом, ему удалось присутствовать, как ему хотелось, при самом интересном событии в Миссельтуэйт-Мэноре.

Из одного окна, выходившего во двор, можно было видеть часть лужайки. Миссис Медлок, зная, что Бен пришел из садов, думала, что он, быть может, случайно видел хозяина или даже его встречу с Колином.

— Вы кого-нибудь из них видели, Уэтерстафф? — спросила она его.

Бен отнял пивную кружку от рта и вытер губы рукою.

— Да, видал, видал, — ответил он с хитрым многозначительным видом.

— Обоих? — подсказала миссис Медлок.

— Обоих, — ответил Бен. — Спасибо вам, сударыня, я бы еще одну кружку выпил!

— А где был мистер Колин? Как он выглядел? Что они сказали друг другу?

— Этого я не слыхал, — сказал Бен, — потому что я стоял поодаль, на перекладине лестницы, и глядел через ограду… Но я тебе вот что скажу: тут, наруже, такие вещи творились, про которые вы, домашние, ничего и не знали… А если ты что-нибудь узнаешь, то узнаешь очень скоро.

Когда миссис Медлок взглянула в окно, она всплеснула руками и слегка вскрикнула, и все слуги, мужчины и женщины, которые были поблизости, бросились в комнату и стали глядеть в окно, причем глаза у всех чуть не выскочили из орбит.

По лужайке шел владелец Миссельтуэйта с таким выражением лица, какого многие из них никогда не видели у него, а рядом с ним, высоко держа голову, со смеющимися глазами, энергично и уверенно, как любой мальчик в Йоркшире, выступал Колин.

Маленький лорд Фаунтлерой

(переводчик: Е. Таборовская)

Глава I

Удивительная неожиданность

Цедрик решительно ничего не знал об этом, знал он только, что отец его был англичанин; но он умер, когда Цедрик был совсем маленьким, и потому он помнил о нем не очень много; он помнил только, что папа был высокого роста, что у него были голубые глаза и длинные усы и что было необыкновенно весело путешествовать по комнатам, сидя у него на плече. После смерти папы Цедрик убедился, что лучше не говорить с мамой о нем. Во время его болезни Цедрика увезли из дому, а когда Цедрик возвратился, все уже было кончено и его мама, которая тоже была очень больна, только что перешла с постели на свое кресло у окна. Она была бледна и худа, ямочки с ее милого лица исчезли, глаза смотрели печально, а платье на ней было совсем черное.

— Милочка, — спросил Цедрик (папа всегда так называл ее, и мальчик стал подражать ему), — Милочка, папе лучше?

Он почувствовал, как задрожали ее руки, и, подняв свою кудрявую головку, взглянул ей в лицо. Она, видимо, едва удерживалась от того, чтобы не разрыдаться.

— Милочка, — повторил он, — скажи, ведь ему теперь хорошо?

Но тут его любящее маленькое сердечко подсказало ему, что лучше всего обвить обеими руками ее шею, прижаться мягкой щечкой к ее щеке и целовать ее много, много раз; он так и сделал, а она опустила голову на его плечо и горько заплакала, крепко прижимая его к себе.

— Да, ему хорошо, — рыдала она, — ему совсем хорошо, но у нас с тобой никого больше не осталось.

Хотя Цедрик был совсем еще маленький мальчик, но он понял, что его высокий, красивый, молодой папа никогда уж больше не вернется, что он умер, как умирают другие люди; и все же он никак не мог уяснить себе, отчего это случилось. Так как мама всегда плакала, когда он заговаривал о папе, то он решил про себя, что лучше не упоминать о нем слишком часто. Вскоре мальчик убедился, что не следует также давать ей сидеть подолгу безмолвно и неподвижно, глядя в огонь или в окно.

У него и у мамы было мало знакомых, и жили они совсем одиноко, хотя Цедрик не замечал этого, пока не сделался старше и не узнал причины, почему у них не бывало гостей. Тогда ему рассказали, что мама его была бедной сироткой, у которой никого не было на свете, когда папа женился на ней. Она была очень хорошенькая и жила компаньонкой у богатой старой дамы, которая дурно обращалась с ней. Однажды капитан Цедрик Эрроль, придя к этой даме в гости, увидел, как молодая девушка подымалась по лестнице со слезами на глазах, и она показалась ему такой прелестной, невинной и печальной, что с той минуты он не мог позабыть ее. Вскоре они познакомились, крепко полюбили друг друга и, наконец, повенчались; но брак этот вызвал неудовольствие окружавших их людей. Всех больше сердился отец капитана, который жил в Англии и был очень богатый и знатный господин, известный своим дурным характером. К тому же он от всей души ненавидел Америку и американцев. Кроме капитана, у него было еще двое сыновей. По закону старший из них должен был унаследовать фамильный титул и все обширные имения отца. В случае смерти старшего наследником делался следующий сын, так что для капитана Цедрика было мало шансов превратиться когда-нибудь в богатого и знатного человека, хотя он и был членом такой знатной семьи.

Но случилось так, что природа наделила младшего из братьев прекрасными качествами, которыми не обладали старшие. У него было красивое лицо, грациозная фигура, мужественная и благородная осанка, ясная улыбка и звучный голос; он был храбр и великодушен и притом обладал добрейшим сердцем, что в особенности привлекало к нему всех знавших его людей. Не таковы были его братья. Еще мальчиками в Итоне[2] они не были любимы товарищами; позже в университете они мало занимались наукой, даром тратили время и деньги и не сумели приобрести себе истинных друзей. Они постоянно огорчали своего отца, старого графа, и оскорбляли его самолюбие. Его наследник не делал чести своему имени, продолжая оставаться эгоистичным, расточительным и недалеким человеком, лишенным мужества и благородства. Очень уж было обидно старому графу, что только третий сын, которому предстояло получить лишь весьма скромное состояние, обладал всеми качествами, необходимыми для поддержания престижа их высокого общественного положения. Иногда он почти ненавидел молодого человека за то, что он был наделен теми данными, которые как будто были вытеснены у его наследника громким титулом и богатыми поместьями; но в глубине своего гордого, упрямого старого сердца он все же не мог не любить младшего сына. Во время одной из своих вспышек гнева он послал его путешествовать по Америке, желая удалить на время, чтобы не раздражаться постоянным сравнением его с братьями, которые как раз в эту пору причиняли ему много забот своим беспутным поведением.

Но через полгода он начал чувствовать себя одиноким и втайне стремился увидеться с сыном. Под влиянием этого чувства он написал капитану Цедрику письмо, требуя его немедленного возвращения домой. Письмо это разошлось с письмом капитана, в котором тот сообщал отцу о своей любви к хорошенькой американке и о намерении жениться на ней. По получении этого известия старый граф безумно рассердился; как ни скверен был его характер, никогда еще гнев его не достигал таких размеров, как при получении этого письма, и его слуга, бывший в комнате, невольно подумал, что с его сиятельством, вероятно, случится удар. В продолжение целого часа он бегал, как тигр в клетке, но, наконец, мало-помалу успокоился, сел за стол и написал сыну письмо с приказанием никогда не приближаться к его дому и никогда не писать ни ему, ни братьям. Он писал, что капитан может жить где хочет и как хочет, что он отрезан от семьи навсегда и, конечно, не может уже более рассчитывать на какую-либо поддержку со стороны отца.

Капитан весьма опечалился; он очень любил Англию и был сильно привязан к родному дому; он любил даже своего сурового старого отца и жалел его, видя его огорчения; но он также знал, что с этой минуты не может уже ожидать от него никакой помощи или поддержки. Сначала он не знал, что ему делать: его не приучили к труду, он был лишен практического опыта, зато у него было много мужества, но потом он поспешил продать свою должность в английской армии; после долгих хлопот он нашел себе место в Нью-Йорке и женился. Перемена в сравнении с его прежней жизнью в Англии была очень ощутительной, но он был молод и счастлив и надеялся, что упорный труд поможет ему создать себе хорошее будущее. Он приобрел маленький домик в одной из отдаленных улиц города, там родился его маленький сынок, и вся жизнь казалась ему такой хорошей, веселой, радостной, хотя и скромной, что он ни на минуту не раскаивался в том, что женился на хорошенькой компаньонке богатой старухи единственно из-за того, что она была прелестна и что они нежно любили друг друга.

Жена его действительно была очаровательна, а их сынишка одинаково напоминал отца и мать. Хотя он родился в очень скромной обстановке, но казалось, что в целом мире не было такого счастливого ребенка, как он. Во-первых, он всегда был здоров и никогда не причинял никому беспокойства, во-вторых, у него был такой милый характер и такой веселый нрав, что он всем доставлял одно только удовольствие, и, в-третьих, он был необыкновенно хорош собой. В противоположность другим детям он явился на свет с целой шапкой мягких, тонких, золотистых вьющихся волос, которые к шести месяцам превратились в прелестные длинные локоны. У него были большие карие глаза с длинными ресницами и миловидное личико; спинка и ножки его были так крепки, что девяти месяцев от роду он уже научился ходить; при этом он отличался таким редким для ребенка поведением, что все с наслаждением возились с ним. Казалось, он всех считал своими друзьями, и если кто-нибудь из прохожих подходил к нему, когда его катали в маленькой колясочке по улице, он обыкновенно устремлял на незнакомца серьезный взгляд, а потом очаровательно улыбался. Неудивительно после этого, что все жившие по соседству с его родителями любили и баловали его, не исключая даже мелочного торговца, слывшего за самого угрюмого человека в мире.

Когда он вырос настолько, что мог гулять с няней, таща за собою маленькую тележку, в белом костюмчике и большой белой шляпе, надвинутой на золотистые кудри, он был так красив, так здоров и так румян, что привлекал к себе всеобщее внимание, и няня не раз, возвращаясь домой, рассказывала матери длинные истории о том, как многие дамы останавливали свои экипажи, чтобы поглядеть на него и поговорить с ним. Больше всего очаровывала в нем именно радостная, смелая, оригинальная манера знакомиться с людьми. Это, вероятно, объяснялось тем, что у него был необыкновенно доверчивый характер и доброе сердечко, которое сочувствовало всем и хотело, чтобы все стали такими же довольными и счастливыми, как он сам. Это сделало его очень чутким по отношению к другим людям. Нет никакого сомнения, что подобное свойство характера развилось в нем под влиянием того, что он постоянно находился в обществе своих родителей — любящих, спокойных, деликатных и воспитанных людей. Он всегда слышал одни только ласковые и вежливые слова; все его любили, нежили и ласкали, и он под влиянием такого обращения невольно привык также быть добрым и мягким. Он слышал, что папа всегда называл маму самыми ласковыми именами и постоянно относился к ней с нежной заботливостью, а потому и он научился во всем следовать его примеру.

Поэтому, когда он узнал, что папа не вернется, и видел, как печальна мама, в его доброе сердечко понемногу прокралась мысль, что ему нужно постараться по возможности сделать ее счастливой. Он был еще совсем маленький ребенок, но эта мысль овладевала им всякий раз, когда он взбирался к ней на колени и клал свою кудрявую головку на ее плечо, когда приносил показывать ей свои игрушки и картинки, когда свертывался клубочком около нее на диване. Он еще недостаточно вырос, чтобы уметь делать что-нибудь другое, и потому делал, что мог, и действительно утешал ее больше, чем предполагал.

— О,Мэри, — как-то услышал он ее разговор со служанкой, — я уверена, что он старается помочь мне! Он часто глядит на меня с такой любовью, таким вопрошающим взглядом, как будто жалеет меня, а потом начинает ласкать или показывать мне свои игрушки. Совсем как взрослый… Я думаю, что он знает…

Когда он подрос, у него появился ряд милых и оригинальных ухваток, которые очень нравились всем окружающим. Для матери он был таким близким другом, что она и не искала себе других. Они обыкновенно вместе гуляли, болтали и вместе играли. С самых ранних лет он выучился читать, а потом, лежа по вечерам на ковре перед камином, читал вслух то сказки, то толстые книги, которые читают взрослые, а то и газеты.

И Мэри, сидя у себя в кухне, не раз слышала в эти часы, как миссис Эрроль от души хохотала над тем, что он говорил.

— Положительно нельзя удержаться от смеха, когда слушаешь его чудачества, — говорила она лавочнику. — В самый день выборов нового президента пришел он ко мне на кухню, встал у печки таким красавчиком, руки засунул в кармашки, лицо сделал серьезное-пресерьезное, точно у судьи, и говорит: «Мэри, я очень интересуюсь выборами. Я республиканец, и Милочка тоже. А вы, Мэри, тоже республиканка?» — «Нет, я демократка», — отвечаю. «Ах, Мэри, вы доведете страну до гибели!..» И с тех пор не проходит дня, чтобы он не старался воздействовать на мои политические убеждения.

Мэри очень любила его и гордилась им; она служила в их доме со дня его рождения, а после смерти его отца исполняла все обязанности: была и кухаркой, и горничной, и няней; она гордилась его красотой, его маленьким крепким телом, его милыми манерами, но в особенности гордилась его вьющимися волосами, длинными локонами, обрамлявшими его лоб и ниспадавшими на плечи. Она готова была с утра до ночи помогать его матери, когда та шила ему костюмчики или убирала и чинила его вещи.

— Настоящий аристократ! — не раз восклицала она. — Ей-богу, хотела бы я видеть среди детей с Пятой улицы такого красавчика, как он[3]. Все мужчины, женщины и даже дети засматриваются на него и на его бархатный костюмчик, сшитый из старого платья барыни. Он себе идет, подняв головку, а кудри так и развеваются по ветру… Ну прямо молодой лорд!..

Цедрик не догадывался, что он похож на молодого лорда, — он даже не знал значения этого слова. Лучшим его другом был лавочник с противоположного угла улицы, человек сердитый, но никогда не сердившийся на него. Звали его мистер Гоббс. Цедрик любил и глубоко уважал его. Он считал его необыкновенно богатым и могущественным человеком — ведь сколько вкусных вещей лежало у него в лавке: сливы, винные ягоды, апельсины, разные бисквиты, к тому же у него была еще лошадь и тележка. Положим, Цедрик любил и молочницу, и булочника, и продавщицу яблок, но мистера Гоббса он любил все-таки больше всех и находился с ним в таких дружеских отношениях, что приходил к нему каждый день, беседуя по целым часам о разных текущих вопросах дня. Удивительно, как долго они могли разговаривать — в особенности о 4 июля[4], - просто без конца! Мистер Гоббс вообще весьма неодобрительно относился к «британцам» и, рассказывая о революции, передавал удивительные факты о безобразных поступках противников и о редкой храбрости героев революции. Когда же он принимался цитировать некоторые параграфы из «Декларации Независимости», Цедрик обыкновенно приходил в сильнейшее возбуждение; глаза его горели, щеки пылали, а кудри превращались в целую шапку спутанных золотистых волос. С нетерпением доедал он обед по возвращении домой, спеша как можно скорее передать все услышанное маме. Пожалуй, мистер Гоббс первый возбудил в нем интерес к политике. Он любил читать газеты, а потому Цедрик узнал очень многое из того, что делалось в Вашингтоне. При этом мистер Гоббс обыкновенно высказывал свое мнение о том, хорошо или дурно относился президент к своим обязанностям. Однажды после новых выборов мистер Гоббс остался особенно доволен результатами баллотировки, и нам даже кажется, что, не будь его и Цедрика, страна могла очутиться на краю гибели. Как-то раз мистер Гоббс взял с собою Цедрика, чтобы показать ему процессию с факелами, и потом многие из участников ее, несших факелы, долго помнили, как какой-то рослый человек стоял у фонарного столба и держал на плече хорошенького мальчугана, который громко кричал и весело размахивал своей шапочкой.

Как раз вскоре после этих самых выборов, когда Цедрику было почти восемь лет, случилось одно необыкновенное событие, сразу изменившее всю его жизнь. Странно, что именно в тот день, когда это случилось, он говорил с мистером Гоббсом об Англии и английской королеве, причем мистер Гоббс весьма неодобрительно отзывался об аристократах, в особенности же о графах и маркизах. Был очень жаркий день, и Цедрик, наигравшись в солдатики с другими мальчиками, отправился отдыхать в лавку, где нашел мистера Гоббса за чтением «Лондонской иллюстрированной газеты», в которой было изображено какое-то придворное торжество.

— А, — воскликнул он, — вот они теперь чем занимаются! Только не долго им радоваться! Скоро наступит время, когда те, кого они теперь прижимают, поднимутся и взорвут их на воздух, всех этих графов и маркизов! Час приближается! Им не мешает подумать о нем!..

Цедрик, как всегда, взобрался на стул, сдвинул свою шапочку на затылок и засунул руки в карманы.

— А вы много видели графов и маркизов, мистер Гоббс? — спросил он.

— Я?Нет! — с негодованием воскликнул мистер Гоббс. — Хотел бы я посмотреть, как бы они явились сюда! Ни одному из этих жадных тиранов я не позволил бы сесть на мой ящик.

Мистер Гоббс так гордился своим чувством презрения к аристократам, что невольно вызывающе посмотрел вокруг себя и строго наморщил лоб.

— А может быть, они не захотели бы быть графами, если б знали что-нибудь лучшее, — ответил Цедрик, чувствуя какую-то смутную симпатию к этим людям, находящимся в таком неприятном положении.

— Ну вот еще! — воскликнул мистер Гоббс. — Они похваляются своим положением. Это у них прирожденное! Скверная компания.

Как раз в самый разгар их разговора появилась Мэри. Цедрик сперва подумал, что она пришла покупать сахар или что-нибудь в этом роде, но оказалось совсем другое. Она была бледна и точно взволнована чем-то.

— Пойдем, дорогой мой, мама ждет, — сказала она.

Цедрик соскочил со своего сиденья.

— Она, наверное, хочет пойти гулять со мною, Мэри? — спросил он. — Прощайте, мистер Гоббс, я скоро опять приду.

Он был удивлен, видя, что Мэри как-то странно смотрит на него и все время качает головой.

— Что случилось? — спросил он. — Тебе, вероятно, очень жарко?

— Нет, — ответила Мэри, — но у нас случилось кое-что особенное.

— У мамы от жары разболелась голова? — с беспокойством спросил мальчик.

Дело было совсем не в этом. У самого дома они увидели перед подъездом карету, а в гостиной в это время кто-то разговаривал с мамой. Мэри тотчас же повела Цедрика наверх, надела на него его лучший костюмчик из светлой фланели, застегнула на нем красный пояс и тщательно расчесала его кудри.

— Все графы да князья! Пропади они совсем! — ворчала она себе под нос.

Все это было очень странно, но Цедрик был уверен, что мама объяснит ему, в чем дело, и потому он предоставил Мэри ворчать, сколько ей угодно, не расспрашивая ее ни о чем. Окончив свой туалет, он побежал в гостиную, где застал высокого, худого старого господина с резкими чертами лица, сидевшего в кресле. Недалеко от него стояла мама, взволнованная и бледная. Цедрик сразу заметил слезы на ее глазах.

— О,Цедди! — с каким-то страхом и взволнованно воскликнула она и, подбежав к своему мальчику, крепко обняла и поцеловала его. — О,Цедди, мой милый!

Старый господин поднялся и внимательно поглядел на Цедрика своими проницательными глазами. Он потер костлявой рукой подбородок и, по-видимому, остался доволен осмотром.

— Итак, я вижу перед собою маленького лорда Фаунтлероя? — тихо спросил он.

Глава II

Друзья Цедрика

В течение всей последующей недели в целом мире нельзя было бы найти более удивленного и выбитого из колеи мальчика, чем Цедрик. Во-первых, все, что рассказала ему мама, было непостижимо. Прежде чем понять хоть что-нибудь, ему пришлось два или три раза выслушать один и тот же рассказ. Он решительно не мог себе представить, как отнесется к этому мистер Гоббс. Ведь вся эта история начиналась с графов. Его дедушка, которого он совсем не знал, был граф; и его старый дядя — не упади он только с лошади и не расшибись до смерти — впоследствии тоже стал бы графом, точно так же, как и его второй дядя, умерший от горячки в Риме. Наконец, и его папа, если бы был жив, сделался бы графом. Но так как все они умерли и в живых остался только Цедрик, то оказывается, что после смерти дедушки предстоит сделаться графом ему самому, а пока он называется лорд Фаунтлерой.

Цедрик сильно побледнел, когда в первый раз услышал об этом.

— О, Милочка, — воскликнул он, обращаясь к матери, — я не хочу быть графом! Среди моих товарищей нет ни одного графа! Нельзя ли как-нибудь сделать так, чтобы не быть графом?

Но оказалось, это неизбежно. И когда вечером они вместе сидели у открытого окна и смотрели на грязную улицу, то долго разговаривали об этом.

Цедрик сидел на скамеечке, обхватив, по обыкновению, колени обеими руками, с выражением крайней растерянности на своем маленьком личике, весь раскрасневшись от непривычного напряжения. Его дедушка прислал за ним, желая, чтобы он приехал в Англию, и мама думала, что ему следует ехать.

— Потому, — говорила она, печально глядя на улицу, — что твой папа тоже пожелал бы видеть тебя в Англии. Он всегда был привязан к своему родному дому, да, кроме того, надо принять во внимание много других соображений, которые недоступны пониманию таких маленьких мальчиков, как ты. Я была бы слишком эгоистичной матерью, если бы не согласилась на твой отъезд. Когда ты вырастешь, ты поймешь меня.

Цедрик печально покачал головой.

— Мне очень жаль расставаться с мистером Гоббсом. Я думаю, он будет скучать по мне, да и я тоже буду скучать по всем моим знакомым.

Когда мистер Хевишэм, поверенный в делах лорда Доринкорта, избранный самим дедом в провожатые маленькому лорду Фаунтлерою, пришел к ним на другой день, Цедрику пришлось услышать много нового. Впрочем, сообщение, что он будет очень богат, когда вырастет, что у него будут повсюду замки, обширные парки, золотые прииски и большие поместья, в сущности, нисколько не утешало его. Он беспокоился о своем друге, мистере Гоббсе, и в сильном волнении решил отправиться к нему после завтрака.

Цедрик застал его за чтением утренних газет и с необыкновенно серьезным видом приблизился к нему. Он предчувствовал, что перемена в его жизни причинит большое горе мистеру Гоббсу, а потому, направляясь теперь к нему, все время думал, в каких выражениях лучше всего передать ему об этом.

— Хелло! Здравствуй! — сказал мистер Гоббс.

— Здравствуйте, — ответил Цедрик.

Он не вскарабкался, как бывало прежде, на высокий стул, а уселся на ящик с бисквитами, охватил руками колени и молчал так долго, что мистер Гоббс, наконец, вопросительно посмотрел на него из-за газеты.

— Хелло! — повторил он.

Цедрик собрался, наконец, с духом и спросил:

— Мистер Гоббс, помните ли вы все, о чем мы с вами говорили вчера утром?

— Да, кажется, об Англии…

— А когда вошла в лавку Мэри?

Мистер Гоббс почесал затылок.

— Мы говорили о королеве Виктории и об аристократах.

— Да… и… о графах, — с некоторым колебанием добавил Цедрик.

— Да, насколько мне помнится, мы их немного поругали! — воскликнул мистер Гоббс.

Цедрик покраснел до корней волос. Никогда еще в жизни не чувствовал он такой неловкости, догадываясь, что подобную неловкость мог почувствовать в эту минуту и сам мистер Гоббс.

— Вы сказали, — продолжал он, — что не позволили бы ни одному из них сесть на ваш ящик из-под бисквитов?

— Конечно, — с достоинством подтвердил мистер Гоббс. — Пускай бы только попробовали!

— Мистер Гоббс, — вскричал Цедрик, — один из них сидит в эту минуту на вашем ящике!

Мистер Гоббс чуть было не вскочил со своего стула.

— Что такое?! — закричал он.

— Да, мистер Гоббс, — с надлежащей скромностью ответил Цедрик. — Я — граф или, лучше сказать, скоро буду графом. Я не шучу.

Мистер Гоббс казался очень взволнованным; он встал со своего места, подошел к окну и посмотрел на термометр.

— У тебя, видно, разболелась от жары голова?! — воскликнул он, оглядывая мальчика с головы до ног. — Сегодня слишком уж жарко! Как ты себя чувствуешь? Давно ли это у тебя?

С этими словами он положил свою большую руку на голову мальчика. Цедрик совсем растерялся.

— Благодарю вас, — сказал он, — я здоров, и у меня совсем не болит голова. Но как мне ни жаль, а я должен повторить, мистер Гоббс, что все это правда. Вы помните, Мэри приходила звать меня? Мистер Хевишэм говорил в это время с мамой, он — адвокат.

Мистер Гоббс опустился на стул и отер платком свой мокрый лоб.

— Положительно, один из нас получил солнечный удар! — вымолвил он.

— Нет, — возразил Цедрик, — но мы волей-неволею должны примириться с этой мыслью, мистер Гоббс. Мистер Хевишэм нарочно приехал из Англии, его послал мой дедушка, чтобы сообщить нам это.

Мистер Гоббс растерянно глядел на невинное, серьезное личико мальчика, стоявшего перед ним.

— Кто твой дедушка? — спросил он наконец.

Цедрик сунул руку в карман и осторожно вынул оттуда небольшой лист бумаги, на котором было что-то написано крупным, неровным почерком.

— Я никак не мог запомнить, а потому записал на бумаге, — ответил он и принялся читать написанное: — Джон Артур Молинё Эрроль, граф Доринкорт. Вот его имя, и живет он в замке — и не в одном, а, кажется, в двух или трех замках. И мой покойный папа был его младший сын, и я не был бы теперь лордом или графом, если бы папа остался жив, а он, в свою очередь, также не был бы графом, если бы его братья не умерли. Но они все умерли, и в живых из мужчин остался только я — вот почему я непременно должен быть графом, и дедушка зовет меня теперь в Англию.

С каждым словом лицо мистера Гоббса краснело все больше и больше, он тяжело дышал и то и дело отирал платком свой лоб и лысину. Только теперь начинал он понимать, что случилось действительно кое-что особенное. Но когда он глядел на маленького мальчика, сидящего на ящике с выражением наивного детского недоумения в глазах, и убеждался, что, в сущности, он нисколько не изменился, а остался все таким же хорошеньким, веселым и славным мальчуганом, каким был вчера, то вся эта история с титулом показалась ему еще более странной. Его удивляло и то обстоятельство, что Цедрик говорит об этом просто, по-видимому не понимая даже, насколько все это поразительно.

— Ну-ка, повтори, как тебя зовут? — спросил он наконец.

— Цедрик Эрроль, лорд Фаунтлерой, — ответил тот. — Так назвал меня мистер Хевишэм. Когда я вошел в комнату, он сказал: «А, так вот каков маленький лорд Фаунтлерой!»

— Ну, — вскричал мистер Гоббс, — черт меня побери совсем!

Это восклицание являлось всегда у мистера Гоббса выражением сильнейшего волнения или удивления. В данную минуту он не мог бы даже подыскать других слов.

Впрочем, сам Цедрик находил такое заявление вполне естественным и подходящим. Он так любил и уважал мистера Гоббса, что восхищался всякими его выражениями. Он слишком мало бывал в обществе, а потому не мог понять, что некоторые восклицания мистера Гоббса не вполне отвечали строгим требованиям хорошего тона. Он, конечно, понимал, что речь его мамы несколько отличается от речи мистера Гоббса, но ведь мама — дама, а дамы всегда отличаются от мужчин!

Мальчик пристально посмотрел на мистера Гоббса.

— А Англия далеко отсюда? — спросил он.

— Да, надо переплыть Атлантический океан, — ответил мистер Гоббс.

— Вот это самое худшее, — вздохнул Цедрик. — Мы долго не увидимся с вами — и эта мысль меня очень огорчает!

— Ну, что же делать — самые близкие друзья расстаются…

— Да, мы были друзьями много лет подряд, не правда ли?

— Со дня твоего рождения, — ответил мистер Гоббс. — Тебе было всего шесть недель, когда ты в первый раз очутился на этой улице.

— Ах, — со вздохом сказал Цедрик, — я не воображал тогда, что стану когда-нибудь графом!..

— А нельзя ли как-нибудь избежать этого? — спросил мистер Гоббс.

— Боюсь, что нет, — ответил Цедрик. — Моя мама говорит, что папа, наверно, захотел бы, чтобы я поехал. Но говорю вам, мистер Гоббс, уж если мне суждено быть графом, я могу по крайней мере одно сделать: постараться быть хорошим графом. И я не буду тираном. А если когда-нибудь снова случится война с Америкой, я постараюсь прекратить ее…

Его разговор с мистером Гоббсом был продолжителен и серьезен.

Успокоившись после первоначального изумления и волнения, мистер Гоббс отнесся к событию не с таким недовольством, какого можно было ожидать от него; он постарался примириться с фактами и в течение беседы успел задать массу разных вопросов. Но так как Цедрик мог отвечать лишь на некоторые из них, то мистер Гоббс попытался сам разрешить их.

Будучи прекрасно осведомлен относительно графов, маркизов и дворянских поместий, он так своеобразно объяснил некоторые факты, что мистер Хевишэм, вероятно, был бы очень удивлен, если бы мог слышать его.

По правде сказать, многое и без того удивляло мистера Хэвишэма. Прожив всю свою жизнь в Англии, он совершенно не был знаком с нравами и обычаями американцев. В продолжение сорока лет он находился в деловых отношениях с семьей графа Доринкорта и, конечно, обстоятельно знал все, что касалось ее обширных владений, ее огромного богатства и общественного значения, и потому хотя холодно и бесстрастно, но все же по-своему интересовался маленьким мальчиком, будущим графом Доринкортом, которому предстояло сделаться наследником всего этого огромного состояния. Ему хорошо было известно недовольство старого графа своими старшими сыновьями; он хорошо помнил бешеный гнев его по поводу женитьбы капитана на американке; знал также, что старик ненавидел свою молоденькую невестку, о которой отзывался не иначе как в самых обидных выражениях. По его утверждению, она была простой необразованной американкой, заставившей капитана жениться на себе, зная, что он сын графа. Мистер Хевишэм и сам был почти уверен в справедливости такого суждения. Ему пришлось видеть на своем веку немало эгоистичных и корыстолюбивых людей, и он притом был не очень хорошего мнения об американцах. Когда он проезжал по отдаленной улице и карета его остановилась у скромного домика, он испытал какое-то неприятное чувство. Ему почти больно было думать, что будущий владелец замков Доринкорт, Уиндгем Тоуэр, Чарльворт и прочих великолепных поместий родился и рос в этом невзрачном домике, напротив мелочной лавочки. Мистер Хевишэм решительно не мог себе представить, какими окажутся мальчик и его мать. Он как будто даже боялся увидеть их. В душе он гордился знатной семьей, делами которой так давно занимался, и ему было бы весьма неприятно иметь дело с женщиной вульгарной и корыстолюбивой, не уважающей ни родины своего покойного мужа, ни достоинства его имени; между тем имя было старинное и славное, и мистер Хевишэм сам питал к нему глубокое почтение, хотя и был холодным, хитрым и деловым старым юристом.

Когда Мэри ввела его в маленькую гостиную, он критически осмотрел ее. Обставлена она была просто, но вид имела уютный.

Тут не было ни уродливой мебели, ни дешевых, пестрых картин; немногочисленные украшения отличались изяществом, а разбросанные в комнате хорошенькие вещицы, по-видимому, являлись произведениями женских рук.

«Совсем не так плохо, — подумал мистер Хевишэм. — Но, может быть, все окружающее было лишь отражением вкуса самого капитана?» Однако, когда миссис Эрроль вошла в комнату, он невольно подумал, что немалая роль в создании этой обстановки принадлежит именно ей. И не будь мистер Хевишэм таким сдержанным и даже чопорным стариком, он, вероятно, наглядно обнаружил бы свое удивление при виде ее. В своем простом черном платье, плотно облегавшем ее стройную фигуру, она казалась скорее молоденькой девушкой, чем матерью семилетнего мальчика. У нее было красивое грустное личико, а взгляд больших карих глаз отличался какой-то особенной прелестью. Выражение печали не сходило с ее лица со дня смерти мужа. Цедрик уже давно привык видеть ее такой; она оживлялась только в тех случаях, когда он играл или разговаривал с нею, употребляя какую-нибудь старомодную фразу или длинное слово, почерпнутое из газет или бесед с мистером Гоббсом. Он очень любил употреблять длинные слова и был весьма доволен, когда его мама от души смеялась, слыша их, хотя, в сущности, и не понимал, почему они казались ей смешными. Долгий жизненный опыт юриста научил мистера Хевишэма хорошо распознавать людей, а потому при первом же взгляде на миссис Эрроль он сразу убедился в том, что старый граф совершил крупную ошибку, считая свою невестку жадной и вульгарной женщиной. Сам мистер Хевишэм никогда не был женат и даже никогда не был влюблен, но он тем не менее понял, что эта хорошенькая и молоденькая женщина с мелодичным голосом и грустными глазами вышла замуж за капитана Эрроля только потому, что всей душой полюбила его и, конечно, не думала о том, что он сын богатого и знатного графа; возможно, переговоры с ней не представят никаких затруднений, а будущий лорд Фаунтлерой не явится таким испытанием для его знатных родственников. Сам капитан Эрроль был очень красив, жена его оказалась очаровательной женщиной — вероятно, и сын будет столь же красивым.

Как только мистер Хевишэм объяснил ей причину своего визита, молодая женщина сразу побледнела.

— О, вы хотите взять его у меня! — воскликнула она со слезами на глазах дрожащим голосом. — Мы так любим друг друга! У меня никого нет, кроме него. Он — вся моя жизнь! Я старалась быть хорошей матерью, и вы не можете себе представить, чем он был для меня!

Мистер Хевишэм кашлянул.

— Я должен сообщить вам, что граф Доринкорт относится к вам не очень, не очень… доброжелательно. У него, как у всякого старого человека, есть свои предрассудки. Он всегда недолюбливал американцев, и женитьба сына возбудила в нем сильнейший гнев. Я очень сожалею, что принужден говорить вам такие неприятные вещи, но дело в том, что граф положительно отказывается видеть вас у себя. Он желает, чтобы маленький лорд Фаунтлерой воспитывался под его наблюдением и жил в Доринкорт-Кэстле. Старый граф страдает подагрой, он не любит Лондона и всегда живет у себя в имении; лорду Фаунтлерою придется, вероятно, жить вместе с ним. Вам же граф предлагает поселиться в Корт-Лодже, находящемся неподалеку от Доринкорта, а также просит вас принять от него ежегодную пенсию. Лорд Фаунтлерой будет видеться с вами, но под тем лишь условием, чтобы вы сами никогда не посещали его и даже не ступали за ворота парка. Как видите, вам не грозит разлука с сыном, и я уверяю вас, что предлагаемые условия не так уж тяжелы сравнительно с тем, какими они могли бы быть. Во всяком случае, я уверен, что вы признаете все преимущества того положения и воспитания, которыми будет пользоваться ваш сын.

Мистер Хевишэм все время внутренне волновался при одной мысли, что она вдруг начнет плакать или устроит сцену, как это обыкновенно делают многие женщины, а он не выносил женских слез.

Но миссис Эрроль не заплакала, а только подошла к окну и несколько минут молча смотрела на улицу; он видел, как она боролась с собою.

— Капитан Эрроль всегда был привязан к Доринкорту, — сказала она наконец. — Он любил Англию и все английское, он глубоко страдал от невозможности снова увидеть свою родину и всегда гордился своим домом и своим именем. Он захотел бы, я уверена, что он захотел бы, чтобы его сын увидел эти прекрасные места и чтобы воспитание мальчика соответствовало его будущему положению.

С этими словами она подошла к столу и, очень приветливо глядя на мистера Хевишэма, продолжала:

— Да, я уверена, муж желал бы этого. Так будет лучше для моего мальчика. Я надеюсь — нет, я даже уверена, — граф не будет столь несправедливым, чтобы внушать мальчику нелюбовь ко мне; да, впрочем, я знаю, что если бы он даже попробовал, все его старания оказались бы бесполезными: мой сын слишком похож на своего отца, чтобы причинить мне горе. Он такой прямой, честный и добрый мальчик, и я уверена, что он не перестанет любить меня, даже если бы нас разлучили. И раз мы сможем видеться, я не буду слишком сильно страдать.

«Она почти совсем не заботится о себе и не ставит даже никаких условий», — подумал старый юрист.

— Сударыня, — обратился он к ней, — я умею ценить ваши заботы о сыне. Он поблагодарит вас за это, когда вырастет. Могу уверить вас, что за лордом Фаунтлероем будет самый заботливый уход и что будет сделано все, чтобы обеспечить его счастье. Граф Доринкорт будет заботиться о его благополучии и удобствах не хуже, чем это делали бы вы сами.

— Я надеюсь, что он полюбит Цедди, — упавшим голосом проговорила бедная мать. — Цедди очень чуткий и привязчивый ребенок и привык, чтобы его все любили.

Мистер Хевишэм опять закашлялся. Он никак не мог себе представить, чтобы раздражительный и сердитый граф Доринкорт мог любить кого-нибудь, но вместе с тем он понимал, что если не любовь, то во всяком случае простой расчет заставит старого графа хорошо относиться к мальчику, который впоследствии сделается его наследником. К тому же он был глубоко убежден в том, что если только Цедди окажется на высоте известных требований, то дедушка станет даже гордиться им.

— Уверен, лорд Фаунтлерой будет доволен своею жизнью. Забота о счастье ребенка явилась побудительной причиной, заставившей графа Доринкорта желать, чтобы вы поселились в близком соседстве с сыном и как можно чаще виделись с ним.

Он не счел скромным повторить в точности слова графа, далеко не любезные и не корректные. Он предпочел передать предложение своего знатного патрона в более мягкой и учтивой форме.

Однако мистер Хевишэм снова почувствовал некоторое беспокойство, когда миссис Эрроль велела Мэри отыскать и привести Цедрика, а Мэри сказала, где он находится.

— Я его сразу найду, — заверила Мэри, — он сейчас сидит у мистера Гоббса на своем высоком стуле у прилавка и болтает о политике или же возится в лавке среди мыла и свечей.

— Мистер Гоббс знает его со дня рождения, — объяснила миссис Эрроль. — Он очень любит Цедди, и они большие друзья.

Мистер Хевишэм вспомнил, что, проезжая по улице, он действительно видел мелочную лавку, где стояли мешки с картофелем, ящики с яблоками и еще какие-то предметы, и это воспоминание вновь пробудило его сомнения. В Англии приличные дети обыкновенно не водят дружбы с простыми лавочниками, а потому такое времяпрепровождение показалось ему странным. Было бы весьма грустно, если бы мальчик имел благодаря этому дурные манеры и любил общество ниже его стоящих людей. Ведь худшим унижением для старого графа была именно любовь к такому обществу его старших сыновей. Неужели же будущий лорд Фаунтлерой вместо хороших качеств отца унаследовал пороки своих дядей?

В продолжение разговора с миссис Эрроль он все время думал об этом, но вот дверь отворилась, и в комнату вбежал маленький мальчик.

С минуту мистер Хевишэм даже боялся взглянуть на него. Может быть, многие, хорошо знавшие старого адвоката, пришли бы в крайнее удивление, узнав о том странном чувстве, которое охватило его, когда он рассматривал ребенка, бросившегося в объятия матери. Он испытывал какое-то непонятное волнение и сразу понял, что перед ним один из самых прелестных мальчуганов, каких он когда-либо видел. Красота его была просто изумительной. Он отличался здоровой, крепкой, грациозной фигурой и мужественным выражением лица. Голову свою он держал высоко и на всех смотрел очень храбро. Сходство его с отцом было просто поразительно. У него были золотистые волосы отца и карие глаза матери, но в них не было заметно ни застенчивости, ни скрытой печали — напротив, взгляд их выражал невинную смелость и отвагу. Казалось, он ничего не боится в жизни.

«Никогда не видал такого очаровательного ребенка», — подумал мистер Хевишэм, но вслух сказал только:

— А, так вот каков маленький лорд Фаунтлерой!

И чем больше он смотрел на маленького лорда Фаунтлероя, тем сильнее становилось его удивление. Вообще он очень мало знал детей, хотя много видел их в Англии — хорошеньких и миловидных мальчиков и девочек, которые всегда находились под строгим надзором гувернеров и гувернанток, то застенчивых, то шаловливых, но никогда при этом не интересовавших чопорного и холодного юриста. Очень может быть, что его личная заинтересованность в судьбе маленького лорда Фаунтлероя заставила его обратить на Цедрика больше внимания, чем на других детей; во всяком случае он стал зорко наблюдать за каждым его движением.

Цедрик даже не замечал этого и совершенно не изменил своего обычного обращения. По своему обыкновению, он дружески поздоровался с мистером Хевишэмом, когда мать познакомила его с ним, и отвечал на все его вопросы так же спокойно, как отвечал обычно мистеру Гоббсу. Он не отличался ни застенчивостью, ни излишней развязностью, и когда мистер Хевишэм разговаривал с его матерью, то сразу заметил, что мальчуган с интересом следит за их разговором, точно взрослый человек.

— Мне кажется, он не по летам развит, — сказал старый адвокат, обращаясь к миссис Эрроль.

— Да, но только в некоторых отношениях, — ответила она. — Он всегда быстро все перенимал. Он жил среди взрослых людей. У него оригинальная манера употреблять длинные слова и выражения, которые он слышал от других или вычитал из книг, но это не мешает ему любить все детские игры. Мне кажется, что он действительно очень способный, но все-таки еще совсем ребенок!

Уже при второй встрече с ним мистер Хевишэм мог лично убедиться в справедливости этих слов. Как только его экипаж стал огибать угол улицы, глазам его представилась целая группа маленьких мальчиков, находившихся, по-видимому, в сильном волнении. Двое из них собирались бежать наперегонки, причем один оказался лордом Фаунтлероем; он кричал, суетился, шумел не меньше остальных, стоя рядом с другим мальчиком, выставив ногу вперед.

— Раз, два, три! — скомандовал распорядитель.

Мистер Хевишэм высунулся из окна экипажа и с непонятным для него интересом стал внимательно следить за детьми; он видел, как при слове «три!» мальчики пустились бежать. Ножки Цедрика в красных чулочках так и замелькали, ручонки были крепко сжаты в кулаки, и золотистые кудри так и развевались по ветру.

— Ура! Цедди Эрроль! — орали мальчуганы в сильнейшем азарте. — Ура, Билли Вильямс! Ура, Цедди! Ура, Билли! Ура! Ура!..

«Мне кажется, что он победит!» — подумал мистер Хевишэм. Действительно, необыкновенная быстрота ножек в красных чулочках, мелькавших перед его глазами, страшные усилия Билли Вильямса, следовавшего за ним чуть ли не по пятам, крики мальчуганов — все это почему-то волновало мистера Хевишэма.

— Я хотел бы… я хотел бы надеяться, что он победит! — прошептал он, смущенно покашливая.

В эту самую минуту компания мальчишек разразилась громким криком. Один последний рывок, и будущий граф Доринкорт достиг уличного фонаря и прикоснулся к нему как раз за две секунды до того, как задыхающийся Билли в свою очередь добрался до намеченного пункта.

— Ура! Ура! Цедди Эрроль! — орала толпа.

Мистер Хевишэм высунулся в окно кареты и взглянул назад.

— Браво, браво, лорд Фаунтлерой! — сказал он с усмешкой.

В то время как его экипаж останавливался перед домом миссис Эрроль, оба мальчугана — победитель и побежденный — возвращались, сопровождаемые неумолкаемыми криками товарищей. Цедрик шел рядом с Билли и не умолкая разговаривал с ним. Его личико раскраснелось от возбуждения, растрепавшиеся кудри прилипли к влажному лбу, а руки были засунуты в карманы.

— Видишь ли, я победил только потому, что мои ноги длиннее твоих. Потом, я ведь старше тебя на целых три дня, а это большое преимущество, — говорил он, видимо желая утешить побежденного соперника.

Подобное объяснение до такой степени подняло упавший дух Билли Вильямса, что он сразу повеселел и, позабыв, что он не победитель, а побежденный, принялся даже хвастать своими прежними успехами.

Удивительно, как Цедди Эрроль умел делать приятное людям. Даже в самый разгар своего триумфа он понимал, что побежденный противник не мог чувствовать себя таким счастливым, как он сам, и ему было бы приятно причину своего неуспеха приписывать не себе, а лишь стечению неблагоприятных обстоятельств.

В тот же день мистер Хевишэм имел продолжительный разговор с победителем в беге — разговор, который не раз заставлял его улыбаться и потирать подбородок длинными костлявыми пальцами.

Миссис Эрроль была зачем-то вызвана из комнаты, и старый адвокат и Цедрик остались с глазу на глаз. Сперва мистер Хевишэм решительно не знал, о чем говорить с таким маленьким собеседником. Ему пришло в голову, что, пожалуй, было бы полезно преподать ему несколько нужных советов относительно первой встречи с дедушкой или объяснить ему ту важную перемену, которая ожидает его в недалеком будущем. Он видел, что Цедрик не имел ни малейшего понятия о том, что предстоит ему в Англии и какова ожидающая его обстановка. Он даже еще не знал, что его мама не будет жить в одном доме с ним. Мистер Хевишэм и миссис Эрроль сочли лучшим до поры до времени не говорить ему об этом, дав ему освоиться с мыслью о его новой жизни.

Старый адвокат сидел в кресле у открытого окна, а напротив него в таком же кресле восседал Цедрик и пристально глядел на него. Он удобно откинулся в глубину кресла, прислонив свою кудрявую головку к спинке, скрестил ножки и глубоко засунул обе руки в карманы — точь-в-точь как мистер Гоббс. Он весьма серьезно оглядывал мистера Хевишэма, когда тут находилась его мама, а после ее ухода продолжал все так же пристально смотреть на него.

По уходе миссис Эрроль из комнаты они оба немного помолчали. Цедрик, видимо, изучал мистера Хевишэма, а мистер Хевишэм, в свою очередь, изучал Цедрика. Он никак не мог решить, о чем может говорить старый почтенный человек с таким маленьким мальчиком, который побеждает в беге своих товарищей и носит красные чулочки на маленьких ножках, не достающих до пола, когда он сидит в кресле.

Но тут Цедрик пришел к нему на помощь и первый начал разговор.

— Представьте себе, — сказал он, — я не знаю, что значит слово «граф»!

— Неужели? — спросил мистер Хевишэм.

— Да, не знаю, — ответил Цедрик. — Но мне кажется, если мальчик должен сделаться графом, то ему следует знать, что это значит. Не так ли?

— Конечно, — согласился мистер Хевишэм.

— В таком случае, объясните мне, пожалуйста, что это такое? Кто сделал его графом?

— Король или королева прежде всего. Обыкновенно этот титул дается человеку в награду за геройский подвиг или за какую-нибудь большую услугу государству.

— О! — воскликнул Цедрик. — Похоже на избрание президента.

— Так ли это? Разве ваш президент выбирается в силу таких же заслуг?

— Конечно, — воскликнул Цедди, — как только появится какой-нибудь хороший, знающий и умный человек — сейчас же его избирают в президенты! Потом на улицах начинают появляться процессии с зажженными факелами и все принимаются говорить длинные речи. Я иногда думал, что могу, пожалуй, стать президентом, но зато никогда в жизни не думал, что превращусь в графа… Впрочем, я не знал, что такое граф, — добавил он поспешно, сообразив, что мистер Хевишэм может обидеться, заподозрив его в нежелании сделаться таковым.

— Да, это далеко не то же самое, — возразил мистер Хевишэм.

— Почему? Разве тогда не бывает процессий с зажженными факелами?

Мистеру Хевишэму показалось, что наступил именно тот момент, когда лучше всего объяснить мальчику его настоящее положение.

— Граф — это очень знатный и важный человек, — начал он.

— Такой же, как и президент? — прервал его Цедди. — Во время выборов бывают процессии чуть ли не в пять миль длиною, пускают в воздух ракеты, а оркестр играет марши — все это я сам видел вместе с мистером Гоббсом.

— Титул графа, — продолжал мистер Хевишэм, чувствуя под собою не очень твердую почву, — принадлежит часто людям, род которых продолжается много веков подряд.

— Как так? — спросил Цедди.

— Очень древнего рода, очень старинного.

— А, — сказал Цедрик, еще глубже засунув руки в карманы, — это вроде старой продавщицы яблок, у нее тоже очень древний род. Она так стара, что едва держится на ногах. Наверно, ей уж сто лет, а она даже и в дождь стоит у парка и продает яблоки. Мне очень жаль ее, и другие мальчики ее тоже жалеют. Как-то случилось, что у Билли Вильямса оказался в кармане целый доллар, и я попросил его покупать у нее каждый день на пять центов яблок, пока хватит денег. Это должно было растянуться на целых двадцать дней, а уже к концу первой недели яблоки ему страшно надоели; но тут подвернулся очень счастливый случай. Какой-то господин подарил мне пятьдесят центов, и я тогда уж сам начал покупать у нее яблоки! Ведь так жаль бедных и старых людей. Она родилась много лет тому назад и говорит, что года эти отзываются на ее старых костях, которые так и ноют в дождливую погоду!

При виде серьезного, наивного личика своего маленького собеседника мистер Хевишэм совершенно растерялся.

— Боюсь, вы не совсем понимаете меня, — сказал он наконец. — Когда я говорю о древнем роде, то не подразумеваю под этим старости. Я хочу сказать, что фамилия таких семейств была известна с древних времен и что имена многих из них в течение многих столетий упоминаются на страницах истории их родины.

— Например, как Джордж Вашингтон, — перебил его Цедди. — Я слышал о нем со дня моего рождения, и сам он был известен еще гораздо раньше этого. Мистер Гоббс говорит, что его никогда не забудут. Это благодаря Декларации независимости и четвертому июля. Известный был человек!

— Первый граф Доринкорт, — продолжал мистер Хевишэм с некоторой торжественностью, — получил этот титул целых четыреста лет тому назад…

— Да, да, — сказал Цедди, — это очень давно. А вы рассказали маме? Ей будет очень интересно. Мы расскажем ей об этом, когда она вернется. Она любит слушать удивительные истории. Ну а что же еще должны делать графы кроме того, чтобы получить титул?

— Многие из них помогали королям управлять Англией, другие же были храбрыми воинами и сражались в былое время.

— Я бы тоже хотел сражаться! — воскликнул Цедрик. — Мой папа был военный и был храбрый — такой же храбрый, как Джордж Вашингтон. Вероятно, по этой причине он стал бы теперь графом, если бы не умер. Я очень рад, что графы храбрые люди. Это большое преимущество — быть храбрым человеком. Знаете, когда-то я боялся темноты, но потом излечился от этого, вспоминая всякий раз о храбрости Вашингтона и солдат революции.

— Помимо того, нередко титул графа имеет и другие преимущества, — медленно произнес мистер Хевишэм, устремив пристальный и любопытный взгляд на мальчика. — Некоторые графы имеют очень много денег.

Ему хотелось узнать, понимает ли его юный друг значение денег.

— Это очень хорошо, — наивно сказал Цедрик, — я бы хотел иметь много-много денег.

— Вот как? А для чего? — спросил мистер Хевишэм.

— Ну, так много можно сделать, имея деньги, — пояснил Цедрик. — Вот хотя бы, например, продавщица яблок; будь я очень богатым, я купил бы ей палатку для ее лотка и жаровню, а сам давал бы ей в дождливые дни по доллару, чтобы она могла оставаться дома. Ну, а потом я подарил бы ей еще шаль, и тогда ее старые кости не болели бы в ненастную погоду. Ее кости не похожи на наши — они причиняют ей боль, когда она движется. Это очень неприятно, когда кости причиняют боль. Если бы я был так богат, чтобы сделать все это, я думаю, ее кости не болели бы.

— Хорошо, — сказал мистер Хевишэм, — а что бы вы еще сделали, если бы были богаты?

— О, я сделал бы еще очень много. Разумеется, я накупил бы Милочке разных разностей: книжечки с иголками, веер, золотые наперстки и кольца, энциклопедический словарь и экипаж, чтобы ей не приходилось ждать омнибусов на улице. И если бы она любила розовые шелковые платья, я бы непременно купил ей такое платье, но она больше любит черный цвет. Я повел бы ее в большой-большой магазин и сказал бы ей, чтобы она получше все разглядела и выбирала себе, что хочет. А потом Дик…

— Кто такой Дик? — спросил мистер Хевишэм.

— Дик — чистильщик сапог, — пояснил маленький лорд, увлеченный своими планами. — Он один из лучших чистильщиков сапог. Он стоит на углу улицы в нижнем городе. Я знаю его уже давно. Однажды, когда я был совсем маленький, мы пошли с мамой гулять, и она купила мне большой мячик. Я его подбросил вверх, но он упал на середину улицы, по которой ехало много экипажей и лошадей. Я был так огорчен, что начал плакать, я ведь был совсем маленький. Я был в коротеньких штанишках, с голыми ногами, а Дик чистил сапоги; он кинулся с громким криком на середину улицы и чуть ли не из-под ног лошадей вытащил мой мячик; он вытер его о свою куртку и дал его мне, сказав: «Готово, мальчик». Он очень понравился Милочке и мне тоже, и с тех пор на каждой прогулке мы всегда подходим к нему и разговариваем с ним. Сперва он скажет мне: «Хелло», а потом я ему скажу: «Хелло», и он начинает рассказывать мне, как идет у него дело. Плохо оно теперь идет.

— А что вы хотели бы для него сделать? — спросил старый юрист, потирая, по обыкновению, подбородок и странно улыбаясь.

— Я бы выкупил долю Джека, — ответил лорд Фаунтлерой тоном делового человека.

— А кто такой Джек? — спросил мистер Хевишэм.

— Это компаньон Дика. Не может быть худшего компаньона, говорит Дик. Он вредит делу и нечестный человек. Он обманщик, и это сводит Дика с ума. Вам было бы тоже неприятно, если бы вы изо всех сил старались хорошо чистить сапоги и были бы честными, а ваш компаньон все время вел бы себя нечестно. Все любят Дика и терпеть не могут Джека, а потому многие не приходят во второй раз. Вот почему, если б я был богат, я выкупил бы долю Джека и дал бы Дику возможность купить знак для промысла. Он говорит, что со знаком дела должны идти хорошо. Я купил бы ему новый костюм и новые щетки, чтобы у него все было в порядке. Он говорит, что его единственное желание, чтобы все было в порядке.

Маленький лорд рассказывал все это в высшей степени доверчиво и искренне, употребляя уличные выражения своего приятеля Дика. По-видимому, у него не было и тени сомнения, что его старый собеседник может относиться к Дику с меньшим интересом, чем он сам. Действительно, мистер Хевишэм очень заинтересовался, но, пожалуй, не столько Диком или продавщицей яблок, сколько самим маленьким лордом, кудрявая головка которого была так занята всевозможными планами о благополучии друзей своего обладателя и, по-видимому, совсем забыла о нем самом.

— Нет ли чего-нибудь, — начал он, — что бы вы хотели для самого себя, если б были богаты?

— О, много чего! — живо ответил Цедрик. — Но прежде всего я дал бы немного денег Мэри для Бриджет — это ее сестра, у которой муж без работы и десять человек детей. Она всегда плачет, когда приходит к нам, и мама постоянно дает ей всякую провизию. Потом она начинает снова плакать и при этом всегда восклицает: «Да благословит вас Господь, моя красавица!» Кроме того, я думаю, мистеру Гоббсу будет приятно получить золотые часы с цепочкой и янтарную трубку на память обо мне. И еще я хотел только устроить собрание…

— Какое собрание? — удивился мистер Хевишэм.

— Вроде республиканского митинга, — стал объяснять Цедрик со все возрастающим возбуждением. — У нас были бы факелы и мундиры для всех мальчиков, и для меня тоже. Мы стали бы маршировать, понимаете, и ходить по улицам… Вот что я хотел бы для себя, если бы был богат.

Дверь отворилась, и в комнату вошла миссис Эрроль.

— Извините, что я оставила вас, — сказала она, обращаясь к мистеру Хевишэму. — Ко мне пришла бедная женщина, нуждающаяся в помощи.

— Вот этот молодой джентльмен, — сказал мистер Хевишэм, — все время рассказывал мне о своих друзьях и о том, что он сделал бы для них, если б был богат.

— Бриджет тоже принадлежит к числу таких его друзей, — сказала миссис Эрроль. — С ней я и разговаривала на кухне. Бедняжка очень горюет. У ее мужа острый ревматизм.

При этих словах Цедрик соскользнул со своего кресла.

— Я пойду к ней, — сказал он, — спрошу, как он себя чувствует. Он очень искусный человек, когда здоров. И даже талантливый — однажды он сделал мне из дерева прекрасный меч…

С этими словами он выбежал из комнаты, и мистер Хевишэм встал с кресла. Казалось, он хочет что-то сказать, но, видимо, колеблется, и только после нескольких минут, посмотрев на миссис Эрроль, он заговорил:

— Перед отъездом из Доринкорта я беседовал с графом, который дал мне некоторые указания. Он желает, чтобы его внук с удовольствием думал о своей будущей жизни в Англии, равно как и о предстоящем знакомстве с дедушкой. Он поручил мне дать понять лорду Фаунтлерою, что перемена в его жизни даст ему деньги и все те удовольствия, которые дороги детям; я должен удовлетворять все его желания, говоря при этом, что этим он обязан деду. Я полагаю, что граф Доринкорт не рассчитывал на такое начало, но уверен, что он был бы рад исполнить желание своего внука помочь бедной женщине.

Мистер Хевишэм вторично не совсем точно передал слова графа. Лорд в действительности сказал следующее: «Объясните мальчугану, что я могу дать ему все, что ему захочется. Дайте ему понять, что значит быть внуком графа Доринкорта. Покупайте ему все, что ему понравится, наполните его карманы золотом и скажите ему, что все это дал ему дедушка».

Нет никакого сомнения, что его мотивы были далеко не гуманны, а не будь Цедрик таким сердечным и добрым мальчиком, такая система могла привести к очень печальным последствиям. Но мать Цедрика была слишком доверчивой и мягкой натурой, чтобы подозревать это. Она подумала только, что, может быть, этот старый, одинокий и несчастный человек, дети которого умерли, хочет быть ласковым с ее мальчиком и этим расположить его к себе. Она была очень довольна, что Цедрик может теперь помочь бедной Бриджет и что необычайная перемена в его судьбе прежде всего дает ему возможность помогать тем, кто нуждается в помощи. Молодая женщина даже покраснела от удовольствия.

— Как это великодушно со стороны графа! — воскликнула она. — Цедрик будет так рад! Он всегда любил Бриджет и Микеля. Они очень достойные люди. Я всегда желала помочь им, но, к сожалению, не могла. Микель очень хороший работник, когда он здоров, но он уже давно болен и нуждается в дорогих лекарствах, в хорошем питании и в теплой одежде. Он и Бриджет не выбросят на ветер того, что им дадут.

Мистер Хевишэм вынул из кармана туго набитый бумажник. На лице его снова появилось странное выражение. Он невольно подумал о том, что скажет и подумает тщеславный, бессердечный аристократ, когда узнает о первом желании своего внука.

— Мне кажется, вы ясно не представляете себе, как богат граф Доринкорт, — сказал он. — Он может удовлетворить любую прихоть лорда Фаунтлероя, и я думаю, ему доставит удовольствие узнать, что прихоть лорда Фаунтлероя удовлетворена. Если вы позовете его сюда и позволите мне это, я дам ему для Бриджет и ее мужа пять фунтов стерлингов.

— Но ведь это двадцать пять долларов! — воскликнула миссис Эрроль. — Я просто не могу поверить — ведь это целое состояние для таких бедных людей!

— Да, — сказал мистер Хевишэм с холодной усмешкой. — Не забывайте, что в судьбе вашего сына произошла огромная перемена, которая дает ему большое могущество.

— О, — воскликнула мать, — ведь он еще совсем маленький! Как научу я его распоряжаться таким огромным состоянием? Мне просто страшно за моего сына! Мой милый маленький Цедди!..

Юрист снова откашлялся. Его жестокое старое сердце положительно тронул нежный и робкий взгляд ее карих глаз.

— Мне кажется, сударыня, — сказал он, — судя по нашему разговору с лордом Фаунтлероем, будущий граф Доринкорт будет думать о других не меньше, чем о самом себе. Хотя он еще совсем ребенок, но, я думаю, на него можно в этом смысле положиться.

Миссис Эрроль пошла за Цедриком и привела его в гостиную. Мистер Хевишэм слышал, как он по дороге говорил матери:

— У него суставной ревматизм, самый ужасный. Он все время беспокоится об уплате за квартиру, и это, по словам Бриджет, только ухудшает болезнь. И Пат мог бы получить место в лавке, если б у него была приличная одежда.

Мистер Хевишэм заметил, что лицо его было очень озабочено, когда он вошел в комнату; он был огорчен за Бриджет.

— Мама сказала, что вы зовете меня, — обратился он к мистеру Хевишэму. — Я разговаривал с Бриджет.

Мистер Хевишэм посмотрел на него как-то нерешительно и колеблясь. Мать Цедрика была права: он еще совсем маленький ребенок.

— Граф Доринкорт, — начал он и запнулся, невольно бросив взгляд на миссис Эрроль.

Вдруг мать встала на колени перед сыном и, нежно обняв его, сказала:

— Цедди, граф Доринкорт — твой дедушка, он папа твоего папы. Он очень, очень добрый, он любит тебя и хочет, чтобы ты любил его, потому что его сыновья, которые были его мальчиками, уже умерли. Он желает, чтобы ты был счастлив и делал счастливыми других людей. Он очень богат и хочет, чтобы у тебя было все, что ты пожелаешь. Он сказал это мистеру Хевишэму и дал ему для тебя очень много денег. Ты теперь можешь дать из этих денег Бриджет, чтобы она заплатила за квартиру и купила все нужное для Микеля. Разве это не благородно, Цедди? Разве он не добрый человек?

И она поцеловала круглую щечку мальчика, который весь раскраснелся от неожиданности.

— Я могу получить эти деньги сейчас?! — воскликнул он, глядя то на мать, то на мистера Хевишэма. — Можно отдать их теперь же? А то она собирается уходить.

Мистер Хевишэм вручил ему деньги: пять новеньких бумажек, и Цедди со всех ног бросился вон из комнаты.

— Бриджет, подождите минутку, вот вам деньги! Это для вас, вы можете теперь заплатить за квартиру. Дедушка мне их прислал. Это вам и Микелю!.. — услышали они его возгласы, доносившиеся с кухни.

— Ох, мистер Цедди, — чуть не с ужасом воскликнула Бриджет, — ведь тут двадцать пять долларов! Где ваша мама?

— Мне придется пойти на кухню и разъяснить ей, в чем дело, — сказала миссис Эрроль.

Она ушла, и мистер Хевишэм остался один в комнате. Он подошел к окну и стал задумчиво глядеть на улицу. Он невольно представил себе в эту минуту графа Доринкорта, сидящего в своей большой и роскошной, но мрачной библиотеке, — старого, страдающего подагрой, окруженного величием и роскошью, но совершенно одинокого. Его никто не любил, может быть, потому, что за всю свою долгую жизнь он сам никого не любил, кроме себя. Гордый, себялюбивый и злой, он так был занят графом Доринкортом и его удовольствиями, что ему не хватало времени думать о других. Все его богатство, все его могущество, все преимущества его знатного имени и положения должны были в его глазах служить только для того, чтобы доставлять удовольствия и наслаждения графу Доринкорту. И вот теперь, в старости, эта вечная погоня за удовольствиями и эгоизм оставили ему лишь расстроенное здоровье, постоянную раздражительность, отвращение к людям, которые, в свою очередь, тоже не любили его. Несмотря на весь его блеск, в целой Англии не нашлось бы более непопулярной личности, чем граф Доринкорт. Трудно представить себе более одинокого человека. Он мог, если бы захотел, наполнять свой замок гостями, задавать блестящие обеды и устраивать роскошные охоты, но в душе он сознавал, что гости, принявшие его приглашение, не любят его, боятся его сердитого лица и саркастических, злых замечаний. Жестокий по натуре, он с тайным наслаждением насмехался над людьми, конфузил их при каждом удобном случае, в особенности тогда, когда перед ним были люди гордые, застенчивые или самолюбивые.

Мистер Хевишэм хорошо знал его жестокий и злой характер и думал о нем, стоя у окна и глядя на тихую узкую улицу. И перед ним встал, в виде резкого контраста, образ прелестного, жизнерадостного мальчика, сидящего в большом кресле и невинно рассказывающего ему разные истории о своих друзьях — о Дике и о продавщице яблок. Он думал также о том огромном богатстве, о тех великолепных имениях, о том могуществе, которые со временем окажутся в пухлых ручонках маленького лорда Фаунтлероя, так глубоко засовывающего их в карманы.

«Да, это совсем не то, — думал он про себя, — это совсем не то!»

Миссис Эрроль и Цедрик скоро вернулись. Мальчуган был очень возбужден. Он уселся в кресло, между матерью и адвокатом, и принял одну из своих причудливых поз, обняв колени руками. Он был полон радости по поводу счастья и восторга Бриджет.

— Знаете, ведь она заплакала от радости, — воскликнул он. — Я не знал до сих пор, что люди могут плакать от радости! Мой дедушка, должно быть, очень добрый человек. Я не знал, что он такой добрый. Я не представлял, как приятно быть графом! Я почти рад, я почти совсем рад, что тоже стану графом.

Глава III

Отъезд

В течение следующей недели Цедрик все более и более убеждался в преимуществах графского достоинства. Казалось, он не сможет как следует понять, что все его желания будут исполняться с необычайною легкостью. И действительно, он не совсем понимал это. Однако после нескольких разговоров с мистером Хевишэмом он, наконец, вполне уяснил себе тот факт, что может исполнять все свои желания, а потому принялся осуществлять их так просто и с таким восторгом, что доставлял мистеру Хевишэму немало веселых минут. Перед отъездом в Англию он не раз удивлял старого адвоката. Тот долго не мог забыть, например, их визита в одно прекрасное утро к Дику или же вечернее посещение торговки яблоками, предпринятое с целью объявить ей, стоя перед ее лотком, что в скором времени она получит в подарок палатку, жаровню, шаль и немного денег; этот подарок, по-видимому, привел ее в полнейшее недоумение.

— Видите ли, я еду в Англию и буду там лордом, — пояснил ей добродушно Цедрик, — и мне не хочется, чтобы ваши кости мне вспоминались всякий раз, когда будет идти дождь. Мои кости никогда не болят, и я не могу себе представить, как это мучительно, когда они болят. Но я очень сочувствую вам и надеюсь, что теперь вам будет лучше.

— Она очень хорошая продавщица яблок, — говорил он потом мистеру Хевишэму, когда они возвращались, оставив обладательницу лотка с разинутым ртом и не верящей своему счастью. — Однажды, когда я упал и расшиб себе колено, она угостила меня яблоком, и я никогда не забуду этого. Знаете, всегда ведь помнишь людей, которые были добры к тебе.

Милый мальчик и не подозревал в то время, что люди обычно не помнят добра.

Свидание с Диком было очень трогательно. Как раз в этот день Джек чем-то снова обидел бедного Дика, и тот находился в самом подавленном состоянии духа. Каково же было его удивление, когда Цедрик спокойно объявил ему, что они пришли дать ему денег, чтобы он мог уладить все свои дела. Дик онемел от неожиданности. Мистер Хевишэм стоял рядом и в душе невольно удивлялся той простоте и непринужденности, с которой маленький лорд объяснял цель своего визита. Необычайное известие, что его маленький друг так неожиданно превратился в лорда и что ему грозит опасность стать графом, если он будет еще долго жить, до такой степени изумило Дика, что он широко разинул рот, выпучил глаза и уронил шапку. Поднимая ее, он произнес какое-то странное восклицание. По крайней мере, странным оно показалось мистеру Хевишэму, но Цедрик не удивился.

— Вот как! Не опоили ли вас чем-нибудь? — сказал Дик.

Маленький лорд слегка сконфузился, но вскоре оправился:

— Сперва все думали, что это неправда. Мистер Гоббс вообразил даже, что со мной случился солнечный удар! Поначалу мне самому не нравилось быть графом, ну, а теперь я нахожу, что это очень приятно. Теперь графом мой дедушка, и он хочет, чтобы я делал все, что мне нравится. Он очень добр, хотя и граф; он прислал мне с мистером Хевишэмом много денег, и я могу тратить их, как хочу! Вот я и принес тебе часть из них, чтобы ты выкупил долю Джека.

Действительно, дело кончилось тем, что Дик откупился от своего компаньона, сделался самостоятельным хозяином предприятия и получил в придачу новые щетки, прекрасный костюм и блестящий знак. Он точно так же, как и старая торговка яблоками, не сразу поверил в свое счастье и, широко вытаращив глаза от удивления, не переставал глядеть на своего благодетеля. Дик опомнился только тогда, когда Цедрик, прощаясь с ним, подал ему руку.

— Ну, прощай, Дик! — сказал он, и хотя он старался говорить спокойно, голос его задрожал и глаза заморгали. — Надеюсь, твое дело пойдет хорошо. Мне жаль с тобой расставаться, но может быть, я вернусь сюда, когда буду графом. Я хотел бы, чтобы ты мне писал, ведь мы всегда были добрыми друзьями. И если ты напишешь мне, вот тебе мой адрес, — прибавил он, протягивая клочок бумаги.

— Только теперь мое имя уже не Цедрик Эрроль, а лорд Фаунтлерой. Ну, прощай, Дик!

Глаза Дика невольно затуманились слезой. Он был совсем простой мальчик, а потому решительно не смог бы объяснить то чувство, которое охватило его, если бы попробовал это сделать. Может быть, он поэтому и не стал пробовать, а только заморгал глазами и начал откашливаться, чувствуя какое-то щекотание в горле.

— Лучше, если б ты совсем не уезжал отсюда, — сказал он дрожащим от волнения голосом и снова замигал глазами. Потом, обратившись к мистеру Хевишэму и дотронувшись рукой до шляпы, глухо прибавил: — Благодарю вас, сэр, за то, что вы привели его сюда, и за то, что вы для меня сделали. Хороший он мальчик! Я так любил его… Он такой забавный парень, такой… такой чудной!..

Когда они ушли, он еще долго смотрел им вслед; глаза его были затуманены, а в горле щекотало.

До самого отъезда Цедрик старался проводить возможно больше времени в лавке мистера Гоббса, который, видимо, был очень огорчен предстоящей разлукой. Когда его молодой друг, ликуя, принес ему прощальный подарок — золотые часы с цепью, мистеру Гоббсу было трудно поблагодарить его как следует. Он положил футляр на свое толстое колено и стал громко сморкаться.

— Откройте, там внутри что-то написано, — сказал Цедрик. — Я сам придумал надпись: «Мистеру Гоббсу от его старинного друга лорда Фаунтлероя. Вспоминайте обо мне, глядя на эти слова!» Мне не хотелось бы, чтобы вы меня позабыли.

Мистер Гоббс снова громко высморкался.

— Я никогда вас не забуду, вы-то не забудьте меня среди ваших английских аристократов, — проговорил он, как и Дик, глухим голосом.

— И никогда вас не забуду, где бы я ни был, — ответил новый лорд. — С вами я провел самые счастливые часы моей жизни или, по крайней мере, многие из них. Надеюсь, что вы когда-нибудь приедете ко мне в Англию. Яуверен, дедушка будет очень рад вам. Он, может быть, напишет вам и пригласит вас, когда я расскажу ему о вас… Вам… вам не будет неприятно, что он граф, не так ли? Я надеюсь, вы не откажетесь от приглашения только потому, что он граф?

— Я приеду повидать вас, — милостиво согласился мистер Гоббс.

И они решили, что если Гоббс получит приглашение приехать на несколько месяцев в замок Доринкорт, то он немедленно же уложит свои чемоданы, не обращая внимания на свои республиканские убеждения.

Наконец, все приготовления к отъезду были окончены: вещи отправили на пароход, карета стояла у подъезда… Странная грусть овладела мальчиком. Его мать ушла в свою комнату, и когда вернулась оттуда, глаза ее были красны от слез, а ее хорошенький ротик дрожал от скрытого волнения. Цедрик подбежал к ней, она наклонилась к нему, он ее крепко обнял, и они поцеловались. Он смутно чувствовал грусть, которая охватила их обоих, но едва ли понимал ее причину. Однако с его губ сорвалось замечание:

— Мы любили наш маленький домик, Милочка, и всегда будем любить его, правда? — прошептал он.

— Конечно, мой милый, — сказала она тихим, ласковым голосом.

Когда они сели в карету, миссис Эрроль высунулась из окошка, оглядываясь назад. Цедрик крепко прижался к ней и все время ласково гладил ее руку.

Вскоре они очутились на палубе парохода среди толпы людей. Подъезжали экипажи, из которых выходили пассажиры. Пассажиры шныряли во все стороны, суетились в ожидании запоздавшего багажа; на пароход втаскивали ящики и чемоданы; матросы разматывали канаты и бегали взад и вперед, офицеры отдавали приказания; мужчины, женщины и няньки с детьми то и дело откуда-то появлялись и входили на палубу; некоторые смеялись, болтали, другие печально молчали; двое или трое плакали, утирая глаза платком. Цедрик всюду находил что-нибудь интересное для себя; он смотрел и на груды канатов, и на свернутые паруса, и на высокие мачты, которые чуть ли не достигали голубого неба. Он даже подумывал о том, как бы завязать разговор с матросами и порасспросить их о морских разбойниках.

За несколько минут до отплытия Цедрик стоял на верхней палубе и следил с большим интересом за последними приготовлениями, прислушиваясь к крикам и возгласам матросов и грузчиков, как вдруг заметил, что кто-то протискивается сквозь толпу. Это оказался Дик, который, едва переводя дух, стремился к нему, держа в руке какой-то красный предмет.

— Я все время бежал, — сказал он. — Хотел еще раз проститься с вами… Дело идет прекрасно… Вот на вчерашнюю выручку я купил вам это на память… Бумагу-то я потерял дорогой… Меня наверх не пускали. Это платок…

Все это он выпалил сразу. Тут прозвонил последний звонок. Дик бросился опрометью бежать, прежде чем Цедрик мог ему ответить.

Минуты две спустя Цедрик видел, как он, стараясь протиснуться сквозь толпу, перебежал через трап, который уже поднимали матросы, и стал усиленно махать шапкой, стоя на пристани.

— Прощайте, — кричал он с берега, — носите мой платок, когда будете жить среди важных бар! — Он побежал и исчез.

Цедрик развернул платок. Это был ярко-красный фуляр с изображениями лошадиных голов и подков.

Между тем на берегу люди суетились, шумели и кричали. Провожавшие прощались со своими друзьями.

— Прощайте, прощайте, не забывайте нас! Пишите, когда будете в Ливерпуле! — слышалось со всех сторон. Маленький лорд Фаунтлерой наклонился вперед и, махая красным платком, кричал:

— Прощай, Дик, благодарю тебя! Прощай!

Пароход тронулся. Снова послышались крики с берега. Миссис Эрроль опустила вуаль. Оставшаяся публика продолжала суетиться и шуметь, но Дик даже не замечал этого. Он видел только милое детское личико, развевающиеся золотистые волосы, освещенные солнцем, и слышал последнее «прости» маленького лорда Фаунтлероя, который уезжал в неизвестную для него страну своих аристократических предков.

Глава IV

В Англии

Только во время путешествия мать Цедрика сообщила ему, что не будет жить в одном доме с ним. Мальчик, услышав это, был так огорчен, что мистер Хевишэм сразу оценил предусмотрительность графа, пожелавшего, чтобы мать поселилась недалеко от сына и могла часто видеться с ним. Иначе он не вынес бы разлуки. Но миссис Эрроль ласково, нежно уговаривала его и дала ему почувствовать, что будет совсем близко около него, и в конце концов он успокоился.

— Мой дом недалеко от замка, Цедди, — повторяла она каждый раз, как только он затрагивал этот вопрос. — Я буду жить совсем близко от тебя, так близко, что ты будешь каждый день прибегать ко мне и рассказывать мне множество интересных вещей. Какое это чудное место и как мы будем счастливы с тобой! Твой папа часто говорил мне о замке. Он очень любил его, и ты тоже его полюбишь.

— Ну, я бы его полюбил гораздо больше, если б ты жила там со мной, — отвечал маленький лорд, тяжело вздыхая.

Он решительно отказывался понимать, почему его дорогая мамочка не может жить в одном доме с ним, а миссис Эрроль не считала удобным объяснить ему причину такого решения.

— Я нахожу, что лучше не говорить ему об этом, — сказала она мистеру Хевишэму. — Все равно он не поймет как следует и только будет напрасно огорчен и оскорблен. Кроме того, мне кажется, он меньше будет любить графа, если узнает, что тот так сильно не любит меня. Он никогда не видел проявления ненависти и жестокости, и для него будет тяжелым ударом узнать, что кто-нибудь может ненавидеть меня. Он сам такой любящий, и я так дорога ему. Пускай узнает правду, когда подрастет. Это гораздо лучше и для графа. Это воздвигло бы стену между ними, хотя Цедди совсем ребенок.

Итак, Цедрик узнал только, что существует какая-то таинственная причина, по которой его мама не может жить вместе с ним, он теперь не поймет, потому что слишком мал, но ему объяснят, когда он вырастет. Сначала он очень огорчился, но потом, под влиянием увещаний матери, рисовавшей ему лишь светлые картины его будущей жизни, он примирился со своей судьбой. Несмотря на это, мистер Хевишэм не раз видел, как мальчик, задумавшись, сидел на палубе и глядел на море, не по-детски вздыхая.

— Мне все это очень не нравится, — сказал он как-то мистеру Хевишэму, — вы не можете себе представить, как мне это не нравится. Но в жизни бывает много разных невзгод, с которыми нужно мириться! Так говорит Мэри, и я слышал, как мистер Гоббс тоже говорил это. К тому же Милочка желает, чтобы я жил с дедушкой, потому что, видите ли, все его дети умерли, а это так печально. Жалко человека, у которого все дети умерли, а один сын даже погиб.

При знакомстве с маленьким лордом всех особенно восхищал тот серьезный тон, с которым он разговаривал со взрослыми. Вместе с употребляемыми им время от времени выражениями, не свойственными детям, и чрезвычайным простодушием и серьезностью его круглого детского личика это было неотразимо. Он был такой миловидный мальчик, цветущий и кудрявый, что, когда он сидел, обняв колени своими пухленькими ручками, и вел серьезный разговор, слушатели его испытывали громадное удовольствие. Мало-помалу сам мистер Хевишэм привязался к нему.

— Значит, вы постараетесь полюбить старого графа? — спросил он его как-то.

— Конечно, — ответил Цедрик. — Он мой родственник, и, разумеется, надо любить своих родственников; а кроме того, он очень добр ко мне. Если кто-нибудь делает для вас так много и хочет, чтобы у вас было все, что вы пожелаете, вы, конечно, станете любить его, хотя бы он не был вашим родственником. Ну, а когда он к тому же вам приходится родственником, вы будете его очень сильно любить.

— А как вы думаете, полюбит ли вас дедушка? — спросил мистер Хевишэм.

— Я думаю, что полюбит. Ведь, видите ли, я его родственник и, кроме того, сын его сына, да, наконец, как вы не понимаете, он уже любит меня, иначе разве он захотел бы, чтобы у меня было все, что я пожелаю, и разве послал бы за мной…

— Ого! Вы в этом уверены? — спросил адвокат.

— Конечно, разве вы так не думаете? Ведь всякий дедушка должен любить своего внука.

Не успели пассажиры оправиться после морской болезни и появиться на палубе, чтобы растянуться на качалках, как уже познакомились с романтической историей маленького лорда Фаунтлероя.

Все без исключения заинтересовались мальчиком, который бегал по палубе, говорил с матросами или расхаживал с матерью или с худощавым старым адвокатом. Он всем нравился и со всеми быстро становился на дружескую ногу.

Когда пассажиры ходили по палубе и шутили с ним, он выступал рядом с ними торжественной и важной походкой и весело отвечал на их шутки; дамы от души смеялись над его оригинальными выходками, а дети, с которыми он играл, приходили в восторг от разных игр, придуманных им. Но больше всего он подружился с матросами, которые рассказывали ему необычайные истории о морских разбойниках, ужасных кораблекрушениях и необитаемых островах. Они научили его делать морские узлы из веревок и строить игрушечные кораблики. Он приобрел массу сведений о стеньгах и грот-мачте. В разговоре он стал часто употреблять разные матросские выражения и однажды ужасно насмешил группу пассажиров, сидевших на палубе и кутавшихся в пледы и пальто, заявив с чувством:

— Пропадай мои распорки, как сегодня холодно!

Хохот присутствующих очень удивил Цедрика. Он слышал это выражение от одного старого моряка по имени Джерри, который рассказывал ему удивительные происшествия, приключавшиеся с ним. Судя по его словам, он совершил чуть ли не две-три тысячи путешествий, почти всегда оканчивавшихся крушением корабля у островов, густо населенных кровожадными людоедами.

Слушая рассказы об этих приключениях, можно было подумать, что его частями зажаривали и съедали не однажды и что не меньше пятнадцати или двадцати раз с него снимали скальп.

— Вот почему он совсем лысый, — объяснял маленький лорд своей матери. — После того как несколько раз снимут скальп, волосы уже больше никогда не растут, а Джерри лишился их после того, как король дикарей снял с него скальп ножом, сделанным из черепной кости вождя того племени. Он говорит, что это был самый ужасный момент в его жизни. Он до такой степени испугался, что волосы его встали дыбом, когда король принялся размахивать своим ножом. Ужасный король прицепил их потом к своему поясу, и, представь себе, волосы так и продолжали стоять дыбом, напоминая волосяную щетку. Я никогда не слыхал ничего, подобного приключениям Джерри, и очень хотел бы рассказать о них мистеру Гоббсу.

Иногда, в дурную погоду, когда пассажиры прятались в каюты, группа взрослых друзей маленького лорда начинала просить его рассказать некоторые эпизоды из жизни мистера Джерри. Он с величайшим удовольствием и одушевлением тотчас же исполнял их желание, и можно с уверенностью сказать, что ни на одном пароходе, пересекавшем Атлантический океан, не бывало более популярного пассажира, чем маленький лорд Фаунтлерой. Всегда он благодушно и невинно готов был сделать все, что можно, чтобы оживить общество, и всех очаровывала та безыскусственная детская серьезность, с которою он делал это.

— Кажется, приключения Джерри интересуют их, — говорил он своей матери. — Что касается меня, то, извини меня, Милочка, я иногда не совсем доверяю им, хотя Джерри и говорит, что все это произошло с ним. Но если это произошло с ним, ладно, и все-таки это очень странно, и может быть, иной раз он что-нибудь позабыл и немного ошибается; ведь его столько раз скальпировали. А человек, которого много раз скальпировали, должен стать забывчивым.

На одиннадцатый день после прощания со своим другом Диком Цедрик прибыл в Ливерпуль, а на двенадцатый день вечером сел с матерью и мистером Хевишэмом в экипаж, который с вокзала повез их прямо в Корт-Лодж. Было уже темно, и потому они не могли рассмотреть дома. Цедрик заметил только, что они ехали по аллее, обсаженной высокими деревьями. Затем экипаж остановился у ярко освещенного подъезда.

Мэри приехала с парохода раньше их и стояла теперь с другими слугами в ожидании прибытия господ. Цедрик весело выпрыгнул из экипажа, увидел Мэри и с радостным криком бросился к ней.

— Как вы попали сюда раньше нас? — спросил он. — Милочка, посмотри, Мэри уже здесь, — воскликнул он, целуя девушку в грубую красную щеку.

— Я очень рада, что вы уже приехали, — тихо сказала миссис Эрроль. — По крайней мере, я не буду чувствовать себя совсем одинокой!.. — Она протянула руку своей служанке, и та крепко пожала ее в знак полного сочувствия. Она хорошо понимала, какое одиночество должна будет чувствовать эта молодая мать, покинувшая родину и теперь отдающая своего ребенка.

Ожидавшие слуги с любопытством глядели на мальчика и его мать. Они уже много слышали о них обоих, помнили, как рассердился граф, узнав о женитьбе сына, прекрасно понимали причину, почему она будет жить здесь, а ребенок в замке, а также хорошо знали, что маленький лорд является наследником огромного состояния.

— Не легко будет жить этой крошке со сварливым дедом! — перешептывались они, глядя на мальчика.

Но, думая так, они еще не знали, что за маленький лорд был перед ними, они не понимали характера будущего графа Доринкорта.

Тем временем Цедрик, не дожидаясь, по обыкновению, посторонней помощи, быстро сбросил с себя пальто и стал осматривать огромную переднюю, увешанную по стенам картинами и оленьими рогами.

До сих пор он никогда не видал ничего подобного.

— Какой красивый дом, Милочка, не правда ли? Я очень рад, что ты будешь тут жить! Такой большой дом! — воскликнул он.

Действительно, это был большой дом в сравнении с домиком на бедной нью-йоркской улице, и притом очень красивый и веселый.

Мэри повела их наверх, в обширную, обитую ситцем спальню. В камине ярко горел огонь, а на белом меховом ковре спокойно спала большая белоснежная персидская кошка.

— Ее прислала вам экономка из замка, очень добрая женщина, — объяснила Мэри. — Она сама приготовила все для вас. Я видела ее всего несколько минут. Она рассказала, что очень любила капитана и горюет по нему. И она говорит, что кошка, которая спит на ковре, сделает комнату более уютной для вас. Она знала капитана Эрроля совсем маленьким мальчиком и рассказала мне, какой он был красивый и добрый и какой он стал, когда вырос, тоже добрый и ласковый со всеми. И я ей сказала, что капитан оставил после себя сына, такого же красивого и доброго, как он сам.

Переодевшись с дороги, они спустились по лестнице в другую большую комнату, с низким потолком и тяжелой мебелью, украшенной прекрасной резьбой; кресла были глубокие и имели высокие массивные спинки; полки и столы были с причудливыми украшениями. Огромная тигровая шкура лежала перед камином, по обеим сторонам которого стояли два кресла. Белая кошка, отправившись за Цедриком вниз, тотчас же последовала его примеру и разлеглась подле него на тигровой шкуре, точно собиралась ближе познакомиться с ним. Цедрик был очень доволен; он положил свою голову около кошки и так занялся ею, что совсем не обращал внимания на разговор матери с мистером Хевишэмом. Положим, они говорили вполголоса. Миссис Эрроль была очень взволнованна и бледна.

— Можно ему переночевать со мною? Ведь ему не обязательно сегодня же быть в замке? — спросила она.

— Конечно, можно, — так же тихо ответил мистер Хевишэм. — Ему не надо уходить на ночь. Сейчас же после обеда я пойду в замок и сообщу графу о вашем приезде.

Миссис Эрроль посмотрела на сына. Он беспечно лежал на тигровой шкуре; огонь камина освещал его золотистые кудри и раскрасневшееся хорошенькое личико; мальчик ласкал кошку, которая мурлыкала, видимо довольная лаской ребенка. Миссис Эрроль слабо улыбнулась.

— Граф Доринкорт даже не подозревает, что он забирает у меня, — грустно сказала она и посмотрела на мистера Хевишэма. — Пожалуйста, передайте ему, что я предпочитаю не брать у него денег.

— Как? Неужели вы отказываетесь от назначенного вам содержания? — с удивлением воскликнул мистер Хевишэм.

— Да, — ответила она просто. — Я не хотела бы получать от него денег. Я волею-неволею принуждена жить в его доме, потому что только здесь я могу быть близко к моему ребенку. Но у меня есть небольшие средства — их достаточно для скромного существования, и лучше я не возьму его денег. Он ведь не любит меня, и я поэтому буду чувствовать, будто за деньги продала ему Цедрика. А я отдаю только потому, что люблю его достаточно сильно, чтобы ради его блага забыть о самой себе, а также и потому, что его отец хотел бы этого.

Мистер Хевишэм потер подбородок:

— Это очень неприятно! Граф рассердится и просто не поймет вас!

— А мне кажется, что поймет, если подумает хорошенько, — ответила миссис Эрроль. — В деньгах я не нуждаюсь и не желаю получать подачек от человека, который из ненависти ко мне берет у меня моего маленького мальчика, ребенка его сына.

Мистер Хевишэм задумался.

— Я передам ваши слова, — сказал он наконец.

Вскоре подали обед. Все сели за стол. Белая кошка преспокойно уселась на стуле подле Цедрика и сладко мурлыкала в продолжение всего обеда.

Когда поздно вечером мистер Хевишэм приехал в замок, его сейчас же попросили к графу, который сидел в кресле подле камина: его больная нога покоилась на стуле. Из-под сдвинутых бровей он зорко посмотрел на мистера Хевишэма и сразу почувствовал, что, несмотря на кажущееся спокойствие, старик сильно взволнован.

— Ну, что, приехали, Хевишэм? Что хорошего? — спросил он.

— Лорд Фаунтлерой и его мать находятся в Корт-Лодже. Они доехали благополучно и чувствуют себя отлично.

Старый граф что-то промычал и нетерпеливо задвигал рукою.

— Рад слышать это, — сказал он. — Усаживайтесь. Возьмите стакан вина. Ну, что еще?

— Сегодня лорд Фаунтлерой останется у матери, а завтра я привезу его в замок.

Граф опирался локтем на ручку кресла; он поднял руку и закрыл глаза.

— Хорошо… Что дальше? Я просил вас не писать мне с дороги, а потому ничего не знаю. Что представляет собой мальчишка? До матери мне нет дела. Какого сорта мальчуган?

Мистер Хевишэм отпил немного портвейна, который налил себе, и осторожно произнес, держа стакан в руке:

— Трудно судить о характере семилетнего ребенка.

Граф был сильно предубежден, он быстро вскинул глаза и грубо вскричал:

— Невоспитанный, грубый дурак, должно быть? В нем сказывается американская кровь, не так ли?

— Я не думаю, чтобы американская кровь повредила ему, — сухо и взвешивая каждое слово, ответил мистер Хевишэм. — Я мало знаю детей, но мне кажется, что лорд Фаунтлерой славный мальчик.

Мистер Хевишэм всегда взвешивал каждое свое слово и говорил очень хладнокровно, но на этот раз был суше и осторожнее обыкновенного. Ему пришла в голову хитрая мысль, что, пожалуй, будет лучше, чтобы граф не был подготовлен к первой встрече с внуком и судил о нем исключительно по собственному впечатлению.

— Здоров он? Хорошего роста? — спросил лорд.

— На вид очень здоров и довольно высок для своих лет, — ответил адвокат.

— Хорошо сложен и достаточно благообразен? — продолжал спрашивать граф.

Чуть заметная усмешка пробежала по тонким губам мистера Хевишэма. Перед ним встал образ прелестного ребенка, оставленного им в Корт-Лодже, беззаботно лежащего на тигровой шкуре, с разметавшимися кудрями и ясным розовым детским личиком.

— Красивый мальчик, мне кажется, красивее, чем обыкновенно бывают мальчики, милорд, хотя, возможно, я и плохой судья. Только, позволю себе заметить, вы найдете его несколько непохожим на большинство английских детей.

— Я не сомневался в этом, — прохрипел граф, страдая от приступа подагры. — Банда нахальных попрошаек — вот что представляют из себя американские дети. Я достаточно слышал об этом.

— Ну, нет, у него нет нахальства, — сказал мистер Хевишэм. — Мне трудно объяснить. Дело в том, что он больше жил среди взрослых, чем среди детей, а потому чисто детская наивность уживается в нем с преждевременной серьезностью.

— Просто американская наглость! — настаивал старый граф. — Они это, конечно, называют ранним развитием и детской непринужденностью! Нахалы, и больше ничего…

Мистер Хевишэм отпил еще немного вина. Он вообще редко возражал благородному лорду, в особенности во время приступа подагры. В такие минуты всегда было лучше оставлять его одного. Несколько минут длилось молчание. Нарушил его мистер Хевишэм.

— У меня к вам поручение от миссис Эрроль, — заметил он.

— Не хочу слышать ни о каких ее поручениях! — закричал граф. — Чем меньше буду слышать о ней, тем лучше…

— А между тем это очень важно: дело в том, что она отказывается от содержания, которое вы хотите назначить ей.

— Что такое? — спросил видимо озадаченный граф. — Что такое?

Мистер Хевишэм повторил свои слова.

— Она говорит, что в этом нет необходимости, тем более что отношения между вами далеко не дружественные…

— Не дружественные! — дико закричал лорд. — Еще бы, не дружественные! Я ее просто ненавижу! Корыстолюбивая, крикливая американка! Видеть ее не хочу!..

— Вы вряд ли имеете основания называть ее корыстолюбивой, милорд, — возразил мистер Хевишэм. — У вас она не только ничего не просит, но даже не принимает предложенных вами денег.

— Все это только для того, чтобы порисоваться! — бурчал благородный лорд. — Она хочет обойти меня, хочет, чтобы я увидал ее. Она воображает очаровать меня своим умом. Ничего подобного! Все это лишь американская беззастенчивость! Я не желаю, чтобы она жила как нищая у ворот моего парка. Она мать мальчика, она занимает известное положение и потому должна жить соответствующим образом. Она должна получать деньги, хочет она этого или нет!

— Но она не будет их тратить, — вставил мистер Хевишэм.

— Мне нет до этого дела, тратит она их или нет! Они будут ей посылаться. У нее не должно быть повода говорить людям, что ей приходится жить как нищей, потому что я ничего не делаю для нее… Она, очевидно, хочет восстановить против меня мальчика. Воображаю, чего только она ему обо мне не наговорила!

— Вы ошибаетесь, милорд, — возразил мистер Хевишэм. — У меня есть другое поручение, которое вам докажет, что она этого не сделала.

— Слышать о нем не хочу! — кричал граф, задыхаясь от гнева и возбуждения.

Но мистер Хевишэм тем не менее изложил и это поручение:

— Она просит вас не говорить лорду Фаунтлерою ничего такого, что дало бы ему понять, что вы разлучили его с нею ввиду своего плохого отношения к ней. Мальчик очень любит мать, и она уверена, что это воздвигло бы стену между вами. Она утверждает, что он не может понять этого и станет бояться вас или, во всяком случае, меньше любить. Она ему объяснила, что он слишком мал, чтобы понять, почему так произошло, и что ему объяснят это, когда он подрастет. Она хочет, чтобы при вашем первом свидании никакой тени не было между вами.

Граф откинулся на спинку кресла. Его глубоко запавшие глаза так и горели из-под нависших бровей.

— Что такое?! — воскликнул он, все еще задыхаясь. — Что такое? Неужели вы думаете, она ничего не сказала сыну?

— Ни одного слова, милорд, — холодно ответил адвокат. — Могу вас в этом уверить. Мальчик убежден, что вы самый милый и любящий дедушка. Ничего, абсолютно ничего не было ему сказано, что могло бы вселить в него хотя бы тень сомнения на ваш счет. И так как, будучи в Нью-Йорке, я в точности исполнял все ваши указания, он, без сомнения, считает вас образцом великодушия.

— Считает? Так ли это? — усомнился старый раздраженный граф.

— Даю вам слово, что мнение лорда Фаунтлероя о вас будет зависеть исключительно от вас. И если вы позволите мне высказать свое мнение, то я думаю, что вы больше расположите мальчика к себе, если постараетесь не отзываться резко о его матери.

— Ба-ба-ба! — промычал граф. — Мальчишке всего-то семь лет!

— Да, но эти семь лет он провел неразлучно с матерью, и она является единственной его привязанностью, — возразил мистер Хевишэм.

Глава V

В замке

На другой день после полудня мистер Хевишэм и маленький лорд ехали в экипаже по длинной аллее, ведущей к замку. Граф приказал, чтобы мальчика привезли к обеду, и по причинам, ему одному известным, распорядился, чтобы внук явился к нему один, без провожатого. Маленький лорд, удобно развалившись на роскошных подушках экипажа, с большим любопытством смотрел по сторонам; все его интересовало: экипаж с запряженными в него прекрасными лошадьми, блестящая сбруя, нарядный кучер и высокий лакей в ливрее. Особенно заинтересовал его герб на дверцах экипажа, и он собирался уже познакомиться с лакеем, чтобы расспросить его, что это значит.

Когда карета подъехала к главным воротам парка, он высунулся из окна, чтобы посмотреть на двух огромных каменных львов, стоявших по обеим сторонам ворот. Тут же находилась обвитая плющом сторожка, из которой вышла молодая женщина в сопровождении двух маленьких детей. Они с видимым любопытством глядели на маленького лорда, а тот на них. Молодая женщина почтительно поклонилась и жестом велела детям сделать то же самое.

— Разве она меня знает? — спросил лорд Фаунтлерой. — Очевидно, она думает, что знает меня. — И, сняв свою бархатную шапочку, он любезно ответил на поклон и улыбнулся.

— Здравствуйте, как поживаете? — громко сказал он ей.

— Да хранит вас Господь, милорд, — ответила она с видимым удовольствием. — Желаю вам всякого счастья! Добро пожаловать!

Маленький лорд снова замахал шапочкой, и карета поехала дальше,

— Мне очень нравится эта женщина, — сказал он. — Она, по-видимому, любит детей. Мне хотелось бы ходить к ней и играть с ее детьми. Интересно, много ли у нее детей?

Мистер Хевишэм не сказал о том, что ему вряд ли позволят дружить с детьми привратницы. Он подумал, что еще будет время сообщить об этом.

Между тем карета катилась дальше между двумя рядами великолепных деревьев, верхушки которых, сплетаясь между собою, образовывали как бы зеленую арку. Цедрик никогда не видал таких деревьев. Он не знал еще тогда, что замок Доринкорт считается одним из прекраснейших замков во всей Англии, что его парк, аллеи и деревья славятся своей красотой и не имеют равных. Но он инстинктивно чувствовал, что все это прекрасно. Ему нравились и эти огромные зеленые гиганты, сквозь листья которых то тут, то там просвечивали золотые лучи заходившего солнца; и эти полянки, поросшие папоротниками и голубыми колокольчиками, колыхавшимися при нежном ветерке. Несколько раз Цедрик даже подскакивал от радости при виде белки, прыгавшей по веткам деревьев и махавшей своим пушистым хвостом, и даже раз захлопал от восторга в ладоши, когда увидел, как целая стая куропаток поднялась с места и с шумом пролетела мимо него.

— Что за чудное место, не правда ли?! — воскликнул он наконец, обращаясь к мистеру Хевишэму. — Я никогда не видел такого красивого парка! Он гораздо лучше Центрального парка[5].

Между тем они продолжали двигаться вперед, и Цедрик наконец высказал свое удивление.

— А далеко от ворот до замка? — спросил он мистера Хевишэма.

— Мили три или четыре, — ответил тот.

— Как странно жить так далеко от своих ворот! — заметил маленький лорд.

Его восторгам не было конца. Когда он вдруг увидал стадо ланей, которые стояли или лежали на траве, испуганно повертывая головы в ту сторону, откуда доносился стук колес экипажа, он был совершенно очарован.

— Разве здесь цирк?! — воскликнул Цедрик. — Неужели эти лани живут тут всегда? Чьи они?

— Да, они находятся здесь постоянно и принадлежат графу, вашему дедушке, — ответил мистер Хевишэм.

Вскоре показался и замок. Он явился перед глазами Цедрика во всем величии своей царственной красоты. Последние лучи заходящего солнца отражались на его многочисленных окнах. Все башни и стены были сплошь увиты плющом; террасы, балконы и великолепные клумбы перед замком пестрели всевозможными цветами.

— Как красиво! — воскликнул Цедрик, весь раскрасневшийся от удовольствия. — Точно царский дворец. Я когда-то видел такой на картинке, в сказке.

Целая толпа слуг, выстроившись в два ряда, встретила их у подъезда и почтительно глядела на него. Он поразился их богатым ливреям и не мог понять, зачем они тут стоят. Он и не подозревал, что они собрались только для того, чтобы приветствовать маленького мальчика, которому со временем достанется все это великолепие — и сказочный замок, и этот роскошный парк с громадными старыми деревьями, высокими папоротниками и голубыми колокольчиками, где на полянках пасутся лани, а в зеленой чаще весело прыгают пушистые белки. А между тем только две недели тому назад этот маленький мальчик сидел на ящике в лавочке мистера Гоббса среди мешков с картофелем и ящиков сушеных фруктов, свесив ноги со своего высокого сиденья. Ему сейчас не могло прийти в голову, что все это богатство будет когда-нибудь принадлежать ему. Во главе встретивших его слуг стояла почтенного вида женщина, в гладком черном шелковом платье и в чепчике на седых волосах. Когда мальчик вошел в переднюю, она выступила вперед, желая, видимо, заговорить с ним, но мистер Хевишэм опередил ее и, держа мальчика за руку, громко сказал:

— Это лорд Фаунтлерой, миссис Меллон. Лорд Фаунтлерой, миссис Меллон — экономка графского дома!

Цедрик подал ей руку, глаза его заблестели.

— Это вы прислали мне кошку? — спросил он. — Я очень вам благодарен.

Красивое старое лицо миссис Меллон просияло от удовольствия не меньше, чем за несколько минут перед тем у жены привратника.

— Я сразу бы узнала лорда Фаунтлероя, он так похож лицом и манерами на капитана, — сказала она мистеру Хевишэму. — Сегодня для всех нас великий день.

Цедрик не понимал, почему сегодня великий день. Он с удивлением посмотрел на миссис Меллон и заметил на ее глазах слезы, хотя и было видно, что ей совсем не грустно; она улыбнулась Цедрику.

— У белой кошки остались здесь два котенка. Я их тоже пришлю вам, милорд.

Тут мистер Хевишэм сказал ей что-то вполголоса.

— В библиотеке, сэр, — ответила она. — Лорда Фаунтлероя приказано отвести туда одного.

Несколько минут спустя рослый лакей, сопровождавший Цедрика, открыл настежь дверь библиотеки и торжественно провозгласил:

— Лорд Фаунтлерой, милорд!

Даже лакей и тот чувствовал всю важность момента. Еще бы! В свое родное гнездо в первый раз входил будущий наследник богатого и знатного рода графов Доринкортов и должен был предстать перед старым графом, преемником которого ему суждено было сделаться.

Цедрик переступил через порог. Это была большая, роскошная комната с массивной резной мебелью и множеством полок, уставленных книгами. Тяжелые занавеси, темная обивка мебели, глубокие оконные ниши отнимали много света, так что, когда в комнату не светило солнце, в ней царствовал таинственный полумрак. Сперва Цедрику показалось, что в библиотеке никого нет, но вскоре он заметил около топившегося камина большое широкое кресло и сидящего в нем человека, который даже не взглянул на него. Но кто-то другой обратил внимание на Цедрика. На полу около кресла лежал громадный дог, похожий своими размерами на льва. Это чудовище величественно и медленно поднялось и тяжелой поступью направилось к мальчику.

Тогда человек, сидевший в кресле, заговорил.

— Дугал, назад! — крикнул он.

Но в сердце маленького лорда Фаунтлероя никогда не было другого страха, кроме боязни оказаться невежливым. Он всегда был молодцом. Он спокойно и самым естественным образом взял собаку за ошейник, и они оба направились к креслу, причем Дугал громко сопел.

Только теперь граф поднял глаза. Цедрик увидел перед собой крепкого старика с косматыми седыми волосами и бровями, с орлиным носом между глубоко запавшими, проницательными глазами. Граф, со своей стороны, увидел изящную детскую фигурку в черной бархатной курточке с кружевным воротником; увидел чудные золотистые кудри, обрамлявшие прелестное открытое личико. Его глаза невинным и добродушным взглядом встретили взгляд деда. Если замок казался сказочным дворцом, то надо признать, что маленький лорд Фаунтлерой еще и не подозревал этого и был, пожалуй, слишком телесен для сказки. Гордое сердце старого графа вдруг забилось от торжества и удовольствия при виде того, каким крепким, красивым мальчиком оказался его внук и как смело смотрел он, положив руку на шею собаки. Старому аристократу понравилось, что мальчик не обнаружил смущения или страха — ни перед собакой, ни перед ним самим.

Цедрик смотрел на него совершенно так же, как только что смотрел на привратницу или экономку, и подошел к нему.

— Вы граф? — спросил он. — Я ваш внук, которого привез мистер Хевишэм. Я — лорд Фаунтлерой.

При этом он протянул руку, полагая, что вежливость требует этого и по отношению к графам.

— Я надеюсь, вы хорошо чувствуете себя. Я очень рад вас видеть, — продолжал он самым дружеским тоном.

Граф пожал ему руку. Глаза его загорелись любопытством. Он был очень удивлен и решительно не знал, что сказать. Не отрываясь, глядел он исподлобья на очаровательного мальчика и мерил его взглядом с головы до ног.

— Рад меня видеть, правда? — спросил он наконец.

— Да, очень рад! — ответил лорд Фаунтлерой и сел на кресло с высокой спинкой, стоявшее рядом с креслом графа.

Его ноги не доставали до полу, но он, по-видимому, чувствовал себя удобно и по-прежнему скромно и внимательно смотрел на своего величественного родственника.

— Меня интересовало, как вы выглядите, — заметил он. — Лежа на койке на пароходе, я обычно думал, окажетесь ли вы похожим на папу…

— Ну, что же, похож? — спросил граф.

— Я был очень маленьким, когда папа умер, и не могу хорошенько припомнить, как он выглядел, но не думаю, что вы на него похожи.

— И ты разочарован, я полагаю? — сказал дед.

— О нет, — учтиво ответил Цедрик. — Мне было бы, конечно, приятно, если бы вы походили на папу, но дедушку любишь и без этого. Вы, верно, сами знаете, что значит любить своих родственников.

Граф откинулся на спинку кресла. Он не мог бы сказать, что значит любить своих родственников. Значительнейшую часть своего досуга он только и делал, что ссорился с ними, выгонял из дому, ругал их на чем свет стоит, и кончил, наконец, тем, что заслужил их общую ненависть.

— Всякий мальчик станет любить своего дедушку, — продолжал лорд Фаунтлерой, — особенно такого доброго, как вы…

Странный огонь блеснул в глазах старика.

— Как, я был добр к тебе?

— Еще бы! — радостно воскликнул Цедрик. — Я вам очень благодарен за Бриджет, за торговку яблоками и за Дика!..

— Бриджет! Дик! Торговка яблоками! — изумился граф.

— Да, те, для кого вы дали так много денег! Деньги, которые вы велели мистеру Хевишэму дать мне, когда они мне понадобятся.

— Ага, — протянул граф, — понимаю! Это те деньги, которые я дал Хевишэму на твои удовольствия! Ну, мне интересно услышать, что ты купил на них.

Старый граф сдвинул брови и зорко смотрел на мальчика. Его, видимо, интересовало узнать, как Цедрик употребил полученные деньги.

— О! — спохватился лорд Фаунтлерой. — Я забыл, что вы так далеко живете от Америки и, конечно, не знаете ни Бриджет, ни торговку яблоками, ни Дика. Видите ли, они мои друзья. Микель сильно захворал…

— А кто такой Микель? — спросил граф.

— Микель — это муж Бриджет. Они были в большом горе. Вы сами понимаете, что значит, когда муж болен и не может работать, и притом у них десять человек детей. Он очень хороший человек, и Бриджет так горевала, что всякий раз горько плакала, когда приходила к нам. Как раз в тот день, когда у нас был мистер Хевишэм, она сидела у нас на кухне, плакала и говорила, что их гонят с квартиры и что ей нечем накормить детей… Я сейчас же пошел к ней, а потом мистер Хевишэм позвал меня в комнату и сказал, что вы прислали для меня деньги. Я побежал поскорее в кухню и отдал их Бриджет, и все уладилось. И Бриджет от радости не верила своим глазам. Вот почему я так благодарен вам.

— Хорошо, — сказал на это граф глухим голосом. — Это одна вещь, которую ты сделал на те деньги. Что же еще?

Между тем Дугал, усевшийся подле кресла Цедрика, не раз оборачивался и внимательно посматривал на мальчика, точно интересуясь его словами. Дугал был очень серьезный пес, который слишком хорошо сознавал свое положение, чтобы быть легкомысленным. Лорд Доринкорт, прекрасно знавший характер собаки, со скрытым интересом наблюдал за ней, зная по опыту, что умное животное нелегко знакомится с людьми. Поэтому граф был несколько удивлен, видя, что собака смирно сидит подле мальчика, положившего на нее свою руку, и затем, с достоинством и пытливо посмотрев на него, осторожно положила ему на колени свою огромную львиную голову.

— Потом, потом мне нужно было устроить Дика, — продолжал рассказывать Цедрик, лаская нового друга своей маленькой рукой. — Я уверен, он очень понравился бы вам! Он такой честный и удивительно хорошо чистит сапоги.

— Как, и ты был знаком с ним? — спросил граф.

— Он мой старый приятель. Конечно, не такой, как мистер Гоббс, но все же я давно знаю его. Перед самым отходом парохода он сделал мне подарок.

С этими словами маленький лорд вынул из кармана аккуратно сложенный красный платок и развернул его с чувством большого удовольствия.

— Он подарил мне это, — сказал юный лорд. — Я всегда буду беречь этот платок. Его можно носить на шее или в кармане; Дик купил его на первые деньги, вырученные им после того, как я освободил его от Джека и подарил ему новые щетки. Мистеру Гоббсу я купил золотые часы и сделал на них надпись: «Вспоминайте обо мне, глядя на эти слова». Ая буду всегда вспоминать Дика, глядя на этот платок.

Трудно описать впечатление, произведенное словами Цедрика на благородного лорда Доринкорта. Хорошо зная людей, он давно перестал чему-либо удивляться, но тут на него пахнуло чем-то совершенно незнакомым; он даже затаил дыхание, испытывая какое-то странное ощущение. Занятый только своей персоной, он никогда не интересовался детьми. Его собственные сыновья не интересовали его, когда были детьми, хотя иногда он смутно припоминал, что отец Цедрика был очень здоровым и красивым мальчиком. Граф был таким эгоистом, что лишил себя удовольствия видеть отсутствие эгоизма в других, и не знал, насколько нежны, привязчивы и доверчивы бывают маленькие дети, как невинны и непроизвольны их простые, благородные порывы. Каждый ребенок представлялся ему всегда каким-то отвратительным маленьким животным, навязчивым, эгоистичным и глупым, если его не держат в руках. Его старшие сыновья своим поведением заставляли гувернеров постоянно жаловаться на них; редкие жалобы на младшего сына он объяснял себе тем, что ему не придавали серьезного значения. Ему никогда не приходило в голову, что внук может ему понравиться, и если он послал за маленьким Цедриком, то только потому, что того требовала его гордость. Он не хотел, раз мальчику суждено в будущем занять его место, чтобы имя графов Доринкортов стало посмешищем, перейдя к невоспитанному и невежественному мужлану. Он был убежден, что мальчик вырастет неотесанным парнем, если получит воспитание в Америке. В сущности, он более чем равнодушно относился к внуку; его требования к нему не шли далее благообразной внешности и некоторой доли смышлености. Разочарованный в своих сыновьях и взбешенный женитьбой капитана Эрроля на американке, он не ждал от этого брака ничего хорошего. И когда лакей доложил ему о лорде Фаунтлерое, старый граф не решался взглянуть на мальчика, боясь, что подтвердятся худшие его опасения. И именно эти опасения заставили его приказать, чтобы маленький лорд был приведен к нему один, без провожатых. Его гордость слишком страдала бы от сознания, что посторонние видят его разочарование, если бы ему действительно пришлось такое разочарование испытать. Поэтому в тот момент, когда прелестный мальчик подошел к нему, обнимая бестрепетной рукой большую собаку, гордое, черствое сердце старого графа забилось от радостного удивления. Даже в минуты самых светлых надежд граф никогда не ожидал, что его внук окажется столь миловидным. Ему не верилось, что это правда, что это тот мальчик, которого он так боялся увидеть, ребенок женщины, которую он так не любил, такой красивый и славный! Он был потрясен этой неожиданностью.

Они начали разговаривать, и его удивление росло с каждой минутой. Прежде всего он так привык видеть вокруг себя только страх и замешательство, что ожидал встретить и во внуке лишь робость и застенчивость. Но Цедрик в сущности так же мало испугался графа, как и собаки. Он не был особенно храбр, а был лишь невинно-добродушен и просто не понимал, зачем ему бояться или чувствовать себя неловко. Граф сразу заметил, что мальчик отнесся к нему как к другу или товарищу, ни на минуту не сомневаясь в его расположении. Было совершенно очевидно при виде этого мальчугана, сидящего в большом кресле и по-приятельски болтающего, что ему и в голову не приходила мысль, чтобы этот широкоплечий, с проницательным взглядом старик мог быть нелюбезен с ним. Не менее очевидно было и то, что он по-своему старался понравиться и занимать своего дедушку. Помимо воли холодный и равнодушный аристократ почувствовал какое-то странное, неизведанное удовольствие от этой милой доверчивой болтовни. К тому же ему не было неприятно встретить хоть одно человеческое существо, которое не боялось его и не замечало дурных сторон его характера, которое смотрело на него ясным, открытым взором, — хотя бы это был всего только маленький мальчик в бархатной курточке.

Итак, старый граф откинулся на спинку кресла и заставил своего маленького собеседника рассказывать о его житье-бытье, не спуская с него своих зорких глаз. И маленький лорд Фаунтлерой с видимым удовольствием отвечал на его вопросы и совершенно спокойно болтал на своем своеобразном языке. Он рассказывал ему о Дике и Джеке, о торговке яблоками, о мистере Гоббсе, подробно описывал республиканские митинги с их знаменами, транспарантами, факелами и ракетами. Наконец, в пылу разговора он дошел до дня 4 июля и революции; он уже воодушевился, как вдруг вспомнил о чем-то и сразу остановился.

— В чем дело? Отчего ты не продолжаешь? — спросил дед.

Лорд Фаунтлерой заерзал на кресле; ему, очевидно, стало неловко.

— Я вспомнил, что этот разговор может быть вам неприятен, — ответил он. — Кто-нибудь из ваших близких мог принимать участие в той войне… Я забыл, что вы англичанин…

— Можешь продолжать, — разрешил лорд. — Никто из моих близких не был там. Но не забывай, что ты тоже англичанин!..

— О нет, я американец! — поспешил ответить Цедрик.

— Ты англичанин, — угрюмо повторил старик. — Твой отец был англичанином!

Его отчасти забавлял этот спор с внуком, но Цедрик был недоволен такой постановкой вопроса и даже покраснел до корней волос.

— Я родился в Америке, — запротестовал он. — Вы тоже были бы американцем, если бы родились в Америке. Извините, что я возражаю вам, — сказал он с серьезной вежливостью и деликатностью, — но мистер Гоббс сказал мне, что если опять случится война, то я буду сражаться на стороне американцев.

Старый граф издал какой-то странный звук, похожий на смех.

— На стороне американцев? — переспросил он.

Он ненавидел Америку и американцев, но его забавлял серьезный и воодушевленный тон этого маленького патриота. Он подумал, что из доброго американца со временем может выйти добрый англичанин.

Все время чувствуя какую-то неловкость, Цедрик избегал возвращаться к революции; они не успели поговорить как следует, потому что появился лакей и доложил, что кушать подано.

Цедрик сейчас же встал, подошел к деду и, посмотрев на его больную ногу, учтиво спросил:

— Не хотите ли, чтобы я вам помог? Вы можете опереться на мое плечо. Когда однажды мистер Гоббс ушиб себе ногу — на него упал ящик с картофелем, — он опирался на меня.

Рослый лакей чуть не улыбнулся, рискуя своей репутацией и местом. Он всегда служил в самых аристократических домах и никогда не улыбался; он счел бы позорным и неприличным, если б позволил себе по какому бы то ни было поводу такую нескромность, как улыбка. Но тут он с трудом совладал с собой и для предотвращения дальнейшей опасности стал пристально глядеть поверх головы графа на какую-то некрасивую, по его мнению, картину.

Старый граф смерил своего бравого юного родственника с головы до ног и угрюмо спросил:

— Разве ты думаешь, что у тебя хватит сил на это?

— Я думаю, хватит, — ответил Цедрик. — Я очень сильный, мне семь лет. Вы можете одной рукой опереться на палку, а другой на мое плечо. Дик всегда говорил, что у меня очень сильные мускулы для моих лет. — Цедрик сжал кулак, вытянул руку и согнул ее в локте, чтобы показать свои мускулы, о которых с такой похвалой отзывался Дик; при этом его лицо было так серьезно и торжественно, что лакей счел необходимым еще упорнее уставиться на картину.

— Хорошо, — сказал граф, — можешь попробовать.

Цедрик подал палку и помог ему подняться. Обычно эту обязанность исполнял лакей, который выслушивал немало бранных слов, в особенности когда приступ подагры оказывался особенно сильным. Вообще его сиятельство не отличался учтивостью, и не раз громадные лакеи, ухаживающие за ним, трепетали под своими представительными ливреями.

Но на сей раз он не бранился, хотя нога болела сильнее обыкновенного. Ему хотелось подвергнуть внука испытанию. Он медленно встал и положил руку на его плечо. Цедрик осторожно сделал шаг вперед и зорко следил за движениями больной ноги подагрика.

— Обопритесь сильнее на меня, — сказал он с ободряющей ласковостью, — я пойду тихонько…

Старик хотел испытать характер мальчика и нарочно налегал больше на его плечо, чем на палку. После нескольких шагов сердце у маленького лорда сильно застучало и яркая краска залила его личико, но он, помня о силе своих мускулов и похвалу Дика, крепился и говорил:

— Не бойтесь… Я справлюсь… если… если еще не очень далеко.

До столовой было действительно не очень далеко, но когда они добрались до кресла на конце обеденного стола, Цедрику показалось, что они шли целую вечность.

С каждым шагом он чувствовал на плече все бо́льшую тяжесть, его лицо становилось все краснее и разгоряченнее, а дыхание — короче. Но он и не думал сдаваться. Он напрягал свои детские мускулы, прямо держал голову и даже подбадривал прихрамывавшего графа.

— Наверное, нога причиняет вам сильную боль, когда вы становитесь на нее? — спрашивал он. — Пробовали ли вы ставить ее в горячую воду с горчицей? Мистер Гоббс всегда так делает, когда у него болит нога. Говорят также, что арника хорошее средство.

Огромная собака тихо ступала за ними. Шествие замыкал лакей; лицо его не раз выражало изумление, когда он взглядывал на маленькую фигурку, напрягавшую все свои силы и с такой готовностью подставлявшую свое плечо. Граф тоже не без удовольствия взглядывал сверху на раскрасневшееся личико.

Когда они вошли в столовую, Цедрик увидел, что это огромная, богато отделанная комната. Лакей, стоявший у стола за креслом графа, сурово глядел прямо перед собой.

Наконец они добрались до кресла. С плеча Цедрика была снята давившая его рука; графа удобно усадили.

Цедрик вынул из кармана красный платок Дика и вытер им свой вспотевший лоб.

— Жарко здесь, не правда ли? — сказал он. — Вам, вероятно, требуется тепло из-за вашей больной ноги, но мне кажется, что тут немножко жарко.

Его деликатная внимательность к родственнику не позволяла ему критиковать ни одну подробность его домашней обстановки.

— Это потому, что ты изрядно потрудился, — произнес граф.

— О нет, мне почти не было трудно. Я только немного вспотел… Впрочем, летом всегда жарко… — И он снова отер лицо красным платком.

Его кресло за столом стояло как раз напротив деда. Оно было слишком высоко, не по его росту, и вообще все: и большие комнаты с высокими потолками, и огромная собака, и лакей, и сам граф — было таких размеров, что мальчик должен был чувствовать себя здесь совсем крошечным. Это, однако, не смущало его. Он никогда не считал себя очень большим или значительным и готов был приспособиться к этой обстановке, делавшей его едва заметным.

Пожалуй, он никогда не выглядел таким крошечным, как теперь, сидя на высоком кресле в конце стола.

Несмотря на свое полное одиночество, граф жил роскошно. Он любил покушать: обеды и сервировка стола отличались всегда парадностью. Цедрик смотрел на деда из-за великолепных хрустальных бокалов и ваз, которые повергали его в неописуемое изумление. Всякий посторонний зритель непременно улыбнулся бы при виде сурового старого джентльмена, огромной комнаты, рослых ливрейных лакеев, зажженных канделябров, блестящего серебра и наряду со всем этим крошечного мальчика, сидевшего напротив своего деда. Граф был вообще очень требователен насчет еды, и бедному повару приходилось иногда переживать неприятные минуты, в особенности когда случалось, что его сиятельство нехорошо себя чувствовал или не имел аппетита. На сей раз он ел с большим, чем обыкновенно, аппетитом, может быть, потому, что думал о другом, а не о вкусовых качествах закусок или соусов — внук наводил его на размышления. Он сам говорил мало, стараясь, чтобы мальчик не умолкал. Он никогда не представлял себе, что разговор маленького ребенка может заинтересовать его, а между тем с удовольствием прислушивался к его болтовне; вспоминая, как он постарался, чтобы плечо внука почувствовало всю тяжесть его тела, желая испытать таким образом силу воли и выносливость мальчика, он радовался, что его внук не оплошал и, по-видимому, ни на секунду не подумал бросить дело на полдороге.

— Вы не всегда носите вашу графскую корону? — почтительно спросил Цедрик.

— Нет, — ответил граф со своей угрюмой улыбкой. — Она мне не к лицу.

— А вот мистер Гоббс говорил, будто графы всегда носят, — сказал Цедрик. — Впрочем, когда он хорошенько подумал, он решил, что иногда они ее снимают, если надо надеть шляпу.

— Да, я ее иной раз снимаю, — подтвердил граф.

При этих словах один из прислуживавших лакеев повернул голову и почему-то закашлялся, прикрывши рот рукой.

Цедрик первый кончил обед и, откинувшись на спинку стула, принялся осматривать комнату.

— Вы должны гордиться вашим домом, — сказал он. — Это великолепный дом. Я никогда не видал ничего подобного! Конечно, мне всего семь лет, и я вообще мало что видел…

— Ты думаешь, я должен гордиться своим домом?

— Конечно, всякий гордился бы, я бы тоже гордился им, если бы он был моим! Все здесь так прекрасно! Какой парк, какие деревья! Как шумят листья!

Он замолчал на минуту и задумчиво добавил:

— Но не слишком ли он велик для двоих?

— Да, он достаточно велик для двоих. Разве ты находишь, что он слишком велик?

Маленький лорд с минуту колебался.

— Нет, — сказал он наконец, — но я только подумал, что если бы здесь жили два человека, которые не были бы друзьями, то иной раз они чувствовали бы себя одинокими.

— А как ты думаешь, стану я твоим другом?

— Да, я думаю, что станете. Мы с мистером Гоббсом были большими друзьями. Я его любил больше всех, за исключением Милочки.

Брови старого графа сдвинулись.

— Кто это Милочка?

— Это моя мама, — ответил лорд Фаунтлерой тихим, совсем тихим голосом.

Возможно, он устал, ибо приблизилось время, когда он обычно ложился спать; возможно, его утомили волнения последних дней, возможно, усталость и мысль о том, что сегодня он будет спать не у себя дома, вдали от любящих глаз своего «лучшего друга», заставили его смутно почувствовать одиночество. Он и его молодая мать всегда были «лучшими друзьями». Он не мог не думать о ней, и чем больше он о ней думал, тем меньше хотелось ему разговаривать.

И когда кончили обедать, граф заметил, что лицо мальчика затуманилось, хотя он все-таки бодрился и опять, как прежде, подставил свое плечо деду, когда они возвращались в библиотеку. Но на этот раз граф гораздо легче опирался на него.

По уходе лакея Цедрик уселся на пол на ковер около Дугала и начал молча теребить уши дога и смотреть в огонь.

Граф не спускал с него глаз. Лицо мальчика было серьезно и задумчиво, и он раза два тихо вздохнул.

— Фаунтлерой, о чем ты думаешь? — спросил, наконец, граф.

Фаунтлерой мужественно постарался улыбнуться.

— Я думал о Милочке, — сказал он, — и… и я думаю, я лучше встану и похожу по комнате.

Он действительно встал, засунул руки в карманы и начал ходить взад и вперед по комнате. Глаза его блестели, губы были сжаты, но он высоко держал голову и ходил твердыми шагами. Дугал долго следил за ним глазами, потом тоже встал и принялся тяжело ступать за ним следом. Фаунтлерой вынул одну руку из кармана и положил ее на голову дога.

— Какой умный дог! Он мой друг. Он понимает меня!

— А что ты чувствуешь? — спросил граф. Он с волнением смотрел, как ребенок борется с впервые испытанной им тоскою по дому, и ему нравилось, что он так храбро старается пересилить себя. Его радовало это детское мужество. — Иди-ка сюда, — сказал он.

Фаунтлерой подошел.

— Я никогда не отлучался из дому, — проговорил он тихо, с грустным взглядом своих темных глаз. — Всякому непривычно чувствовать себя ночью в чужом замке, а не у себя дома. Но Милочка не очень далеко от меня. Она велела не забывать этого… и притом мне уже семь лет… и я могу смотреть на ее портрет, который она мне дала. — Он сунул руку в карман и вынул маленький фиолетовый бархатный футляр.

— Вот он, — сказал Цедрик. — Видите, надо нажать пружину, крышка открывается, и она здесь внутри. — Он подошел вплотную к графу и, опершись о ручку его кресла, с детской доверчивостью склонился к нему. — Вот она, — произнес он, открыв футляр и с улыбкой глядя на портрет.

Старик сдвинул брови. Он не хотел смотреть, но все-таки невольно взглянул на портрет: на него глядело прелестное, юное личико, до того похожее на мальчика, стоявшего рядом с ним, что граф вздрогнул.

— Ты ее очень любишь? — спросил он.

— Да, очень, — признался мальчик. — Видите ли, мистер Гоббс — мой большой друг. Дик, Бриджет, Мэри и Микель тоже мои друзья, но Милочка — Милочка самый близкий мой друг. Мы всегда все рассказываем друг другу. Мой папа оставил ее мне, чтобы я о ней заботился, и когда я стану большим, я буду работать для нее.

— Кем же ты думаешь стать? — спросил дед.

Маленький лорд сел на ковер и серьезно задумался, не выпуская портрета из рук.

— Я раньше хотел вступить в компанию с мистером Гоббсом; но потом передумал — уж лучше стать президентом.

— Мы пошлем тебя в палату лордов, — предложил дед.

— Пожалуй, если не смогу быть президентом и если это хорошее занятие, я ничего не имею против. Заниматься мелочной торговлей часто бывает скучновато.

После этого мальчик снова задумался и пристально глядел на огонь.

Граф тоже молчал и наблюдал за внуком. Много странных и новых мыслей мелькало в его голове. Дугал растянулся на полу и задремал, положив голову на вытянутые лапы. Воцарилось продолжительное молчание.

Около получаса спустя мистер Хевишэм вошел в библиотеку. В большой комнате царила полная тишина. Граф все еще полулежал в своем кресле. При появлении мистера Хевишэма он зашевелился и сделал рукой предостерегающий жест, казалось, это движение сорвалось у него против воли. Дугал спал, и, тесно прижавшись к нему и положив кудрявую головку на руки, крепко спал маленький лорд Фаунтлерой.

Глава VI

Граф и его внук

Когда на следующее утро лорд Фаунтлерой проснулся (он не помнил, как его перенесли в кроватку), то прежде всего услышал треск дров в камине и шепот двух голосов.

— Будьте осторожны, Даусон, не проговоритесь об этом как-нибудь, — говорил один голос. — Он не знает, почему она не с ним, и причина должна быть от него скрыта.

— Если таков приказ его сиятельства, — отвечал другой голос, — конечно, он будет исполнен. Но, между нами, это очень жестоко — отнимать у бедной и прелестной матери ее плоть и кровь. Такого маленького красавчика и такого славного! Вчера вечером, в людской, Джемс и Томас говорили, что никогда еще, за все время их службы, им не приходилось видеть такого прелестного ребенка. Он был такой милый, вежливый и занятный за обедом, как будто перед ним сидел его лучший друг, а не наш граф, при виде которого, не во гнев вам будет сказано, стынет кровь от страха. А если бы вы посмотрели на него, когда меня и Джемса позвали в библиотеку, чтобы отнести его наверх! Не многим удавалось видеть такую прелестную картину: Джемс взял его на руки; его личико было покрыто румянцем, головка лежала на плече у Джемса, а золотые локоны свешивались вниз. И, по моему мнению, милорд не оставался к этому безучастным. Он следил за ним и сказал Джемсу: «Смотрите не разбудите его».

Цедрик зашевелился на подушке, повернулся и открыл глаза.

В комнате находились две женщины. Мебель была обита светлым ситцем с красивым рисунком. В камине горел огонь, и солнечные лучи проникали в комнату сквозь обвитые плющом окна. Обе женщины подошли к нему, и он увидел, что одна из них экономка, миссис Меллон, а другая — какая-то особа средних лет с добрым и ласковым лицом.

— Доброго утра, милорд, — сказала миссис Меллон. — Хорошо ли вы спали?

Маленький лорд протер глаза и улыбнулся.

— Здравствуйте, — сказал он, — я не знаю, как я попал сюда.

— Вас перенесли наверх, когда вы заснули, — сказала экономка. — Это ваша спальня, а вот это Даусон, которая будет ухаживать за вами.

Цедрик сел на постели и протянул руку, совершенно так же, как вчера графу.

— Как поживаете, сударыня? — спросил он. — Я вам очень благодарен за то, что вы хотите присматривать за мной.

— Вы можете называть ее Даусон, милорд, — с улыбкой заметила экономка. — Она привыкла, чтобы ее так называли.

— Мисс Даусон или миссис Даусон? — спросил маленький лорд.

— Просто Даусон, милорд, — просияв, ответила сама Даусон. — Не надо ни мисс, ни миссис. А теперь не желаете ли вы встать и позволить Даусон одеть вас, чтобы затем позавтракать в детской?

— Благодарю вас, я уже много лет тому назад научился одеваться сам, — отвечал Фаунтлерой. — Милочка меня научила — это моя мама. У нас была только Мэри, она все делала одна — стирала и прочее, — так что, разумеется, не годилось напрасно затруднять ее. Я также могу приготовить себе ванну, если только вы будете добры и посмотрите на градусник.

Даусон и экономка обменялись взглядами.

— Даусон сделает все, что вы прикажете, — сказала миссис Меллон.

— С радостью, дай ему Бог здоровья! — воскликнула Даусон своим веселым, добродушным голосом. — Пускай милорд оденется сам, если ему это нравится, а я буду стоять рядом и помогу, когда понадобится.

— Благодарю вас, — ответил лорд Фаунтлерой. — Иногда, знаете, бывает трудно застегивать пуговицы, и приходится к кому-нибудь обращаться за помощью.

Он нашел, что Даусон очень хорошая женщина, и не успел он принять ванну и одеться, как они сделались уже друзьями и он узнал о ней очень много интересного. Оказалось, что ее муж был солдатом и погиб в самом настоящем сражении; сын ее моряк и ходил в дальнее плавание, где ему доводилось видеть пиратов, людоедов, китайцев и турок; он привозил домой диковинные раковины и куски кораллов, которые Даусон могла показать Цедрику когда угодно, так как эти вещицы лежат у нее в сундуке. Все это было очень интересно. Он узнал также, что всю свою жизнь она ухаживала за маленькими детьми и даже теперь только что приехала издалека с другого конца Англии, где на ее попечении была очаровательная маленькая девочка по имени леди Гвинет Ваун.

— Она в родстве с вашим сиятельством, — прибавила Даусон, — и, вероятно, вы ее когда-нибудь увидите.

— Вы думаете? — спросил Фаунтлерой. — Я бы этого очень хотел. Я никогда не был знаком с маленькими девочками, но люблю на них смотреть.

Когда он отправился завтракать в соседнюю комнату и увидел, как она велика, когда он узнал, что к ней примыкает еще одна такая же большая комната, по словам Даусон тоже предназначенная для него, он вдруг снова почувствовал себя совсем маленьким, и чувство это было так сильно, что он не мог не поделиться им с Даусон, когда сидел за столом, красиво накрытым для завтрака.

— Я еще слишком мал, — задумчиво промолвил он, — чтобы жить в таком большом замке и иметь так много больших комнат… Вы не находите?

— О, полноте! — возразила Даусон. — Вы немножко странно себя чувствуете сначала, вот и все; но скоро это пройдет, и вам здесь понравится. Это ведь такое замечательное место!

— Разумеется, — с легким вздохом согласился Фаунтлерой, — но мне нравилось бы здесь гораздо больше, если бы со мной была Милочка. Утром я всегда завтракал вместе с нею, клал ей в чай сахар, наливал сливки и передавал поджаренный хлеб. Конечно, все это очень приятно!

— Ну, еще бы! — весело отвечала Даусон. — Но вы ведь можете видеть ее каждый день. Подумайте только, сколько нового и интересного вы ей расскажете. Только сначала немного погуляйте, посмотрите на собак, пойдите в конюшню поглядеть на лошадей. Одна из них, я уверена, вам особенно понравится.

— В самом деле? — вскричал Фаунтлерой. — Я ужасно люблю лошадей. Я очень любил Джима. Это лошадь, она возила повозку с товарами мистера Гоббса. Это была прекрасная лошадь, когда не лягалась.

— Ну, — сказала Даусон, — подождите только, что вы найдете здесь в конюшне! Но, Боже мой, вы еще не заглянули в соседнюю комнату!

— А что там такое? — спросил Фаунтлерой.

— Сначала кончайте ваш завтрак и тогда увидите.

Естественно, это его очень заинтересовало, и он усердно принялся за еду. Ему казалось, что в соседней комнате скрывалось нечто очень интересное: у Даусон был такой значительный и таинственный вид.

— Ну, готово, — сказал он через несколько минут, спрыгивая со стула, — я сыт! Можно мне пойти посмотреть?

Даусон кивнула головой и повела его за собою с еще более таинственным и торжественным видом. Он был в высшей степени заинтересован. Когда она открыла дверь соседней комнаты, он остановился на пороге и с восхищением стал осматривать ее, заложив руки в карманы и раскрасневшись. Он раскраснелся потому, что был в высшей степени удивлен и возбужден. Впрочем, подобное зрелище способно было поразить какого угодно мальчика.

Комната была так же велика, как и все другие, но обставлена иначе. Мебель не такая тяжелая и старинная, занавеси, ковры и обои гораздо светлее, на полках рядами стояли книги, а столы были завалены теми прекрасными и замысловатыми игрушками, которыми он так часто любовался в окнах нью-йоркских магазинов.

— Это похоже на детскую комнату, — сказал он, наконец, затаив дыхание. — Чьи же эти игрушки?

— Конечно, ваши, — ответила Даусон. — Подойдите и рассмотрите хорошенько.

— Мои игрушки?! — воскликнул он. — Мои! Но кто же мне их подарил? — И он бросился вперед с радостным криком. Он с трудом верил своему счастью. — Это дедушка! — вскричал он с глазами, сияющими как звезды. — Я угадал, это дедушка!

— Да, это подарок милорда, — подтвердила Даусон. — И если вы будете послушным мальчиком, то он даст вам все, что вы пожелаете.

Это было совершенно необычайное утро. Предстояло рассмотреть столько вещей, произвести столько опытов! Каждое новое открытие поглощало его настолько, что он с трудом переходил к следующему. И было так странно сознавать, что все это приготовлено для него одного; что еще до того, как он покинул Нью-Йорк, из Лондона приехали сюда люди, чтобы приготовить для него ту комнату, и привезли с собой книги и игрушки.

— Случалось ли вам встречать кого-нибудь, — спросил он Даусон, — у кого был бы такой добрый дедушка?

На мгновение лицо Даусон приняло неуверенное выражение. Она не была слишком высокого мнения о его сиятельстве. Она провела в этом доме лишь несколько дней, но уже достаточно наслышалась в людской нелестных отзывов о характере старого аристократа.

«Это уж мое несчастье, что из всех жестоких, диких, с дурным характером стариков мне пришлось попасть к худшему, — говорил высокий лакей. — Он самый вспыльчивый и капризный, второго такого не сыскать».

Тот же самый лакей, которого звали Томас, передал своим товарищам некоторые из замечаний графа, обращенных к мистеру Хевишэму, когда они вдвоем обсуждали приготовления к приезду мальчика.

«Предоставьте ему свободу и наполните его комнаты игрушками, — говорил милорд. — Развлекайте его хорошенько, и он очень быстро забудет свою мать. Обращайте его внимание на разные новые предметы, и у нас не будет неприятностей с ним. Таков уж детский характер».

Может быть, имея в виду именно эту цель, граф был несколько разочарован, найдя характер своего внука не вполне обычным для мальчика его лет. Старик дурно провел ночь и все утро оставался в своей комнате, однако около полудня, после завтрака, он послал за внуком.

Фаунтлерой тотчас же явился на зов. В несколько прыжков он спустился по широкой лестнице; граф слышал, как он пробежал залу и появился на пороге с горящими щеками и блестящими глазами.

— Я ждал, когда вы за мной пошлете, — сказал он. — Я уже давно готов. Как я вам благодарен за все эти игрушки! Так благодарен! Я играл ими все утро.

— А, — протянул граф, — так они тебе нравятся?

— Еще бы! — воскликнул Фаунтлерой, и лицо его вспыхнуло еще больше. — Я даже не могу объяснить, как сильно они мне нравятся. Одна игра совершенно как бейсбол, только вы играете на столе, белыми и черными шариками, а счет ведете жетонами. Я пробовал научить Даусон, но она не могла сразу как следует понять — она ведь женщина и никогда не играла в бейсбол, а кроме того, я, кажется, недостаточно хорошо ей объяснил. Но вы, наверно, знаете эту игру?

— Пожалуй, нет, — ответил граф. — Это, вероятно, американская игра? Что-нибудь вроде крикета?

— Я никогда не видел крикета, — сказал Фаунтлерой, — но мистер Гоббс много раз водил меня смотреть бейсбол. Это замечательная игра. Она так увлекает. Позвольте мне принести и показать ее вам. Может быть, это вас займет и заставит забыть о вашей ноге. Сильно болит она у вас сегодня?

— Больше, чем обыкновенно, — был ответ.

— Тогда, пожалуй, вам не забыть, — с сомнением произнес мальчуган. — Вам, пожалуй, надоест слушать об игре. Как вы думаете, вам будет интересно или скучно?

— Пойди принеси игру, — ответил на это граф.

Конечно, это было совсем новым занятием — проводить время с ребенком, объясняющим правила игры, но уже самая новизна такого положения забавляла старика. Легкая усмешка блуждала по губам графа в ту минуту, когда Цедрик вернулся, неся ящик с игрой. Мальчик казался очень серьезным и озабоченным.

— Можно придвинуть этот маленький столик к вашему креслу? — спросил он.

— Позови Томаса. Он сделает это.

— О, я могу и сам. Он не тяжелый.

— Отлично, — сказал дед.

Улыбка стала еще заметнее на его лице, пока он следил за приготовлениями внука: тот был полностью поглощен ими. Он выдвинул маленький столик, поставил его рядом с креслом и, вынув игру из ящика, тщательно расставил ее.

— Это очень интересно, стоит только начать, — сказал Фаунтлерой. — Черные пусть будут ваши, а белые — мои. Здесь они стоят, смотрите; тут в конце поля — дом, и если пройти его — считается раз; а тут, — когда не попадают. Здесь первый лагерь, а тут второй и третий. А здесь — дом.

С величайшим оживлением стал он объяснять деду все особенности игры, учил его разным приемам, рассказал об одном замечательном случае, свидетелем которого он был вместе с мистером Гоббсом. Его крепкая изящная фигурка, его быстрые жесты, простодушное оживление и радость были удивительно прелестны. И когда наконец объяснения пришли к концу и игра началась, граф не переставал чувствовать себя заинтересованным. Его юный партнер был целиком поглощен игрой, отдаваясь ей всем своим существом; его звонкий веселый смех при удачном ходе, его восторг, когда шарик попадал на место, его искренняя радость, клонилось ли счастье на его сторону или на сторону противника, — все это оживляло игру и делало ее занимательной.

Если бы неделю назад кто-нибудь сказал графу Доринкорту, что он в одно прекрасное утро забудет свою подагру и дурное расположение духа и станет забавляться детской игрой белыми и черными деревянными шариками на разграфленной доске, имея партнером малолетнего мальчугана, он, конечно, очень рассердился бы. И, однако, он совершенно был увлечен ею, когда дверь открылась и Томас доложил о посетителе.

Это оказался священник местного прихода — пожилой человек, одетый в черное. Он был так поражен неожиданной сценой, что даже попятился назад, чуть не сбив с ног Томаса.

Одною из самых неприятных своих обязанностей священник считал необходимость бывать по делам в замке у своего знатного патрона. Последний действительно обыкновенно старался сделать эти визиты настолько неприятными, насколько это было в его силах. Он терпеть не мог разговоров о нуждах церкви и о благотворительности. Он приходил в бешенство, когда узнавал, что кто-либо из его фермеров позволял себе быть бедным, или заболеть, или вообще нуждаться в помощи. В те дни, когда подагра мучила его очень сильно, он заявлял, что не желает, чтобы его надували, и гневно запрещал рассказывать ему басни о бедствиях фермеров. Когда же ему становилось лучше и он бывал не в столь скверном настроении, ему случалось давать священнику немного денег, но он при этом не мог отказать себе в удовольствии наговорить пастору всевозможных грубостей и беспощадно изругать весь приход за беспомощность и глупость.

Но каково бы ни было его настроение, он никогда не пропускал случая рассердить почтенного настоятеля своими насмешливыми и злыми речами. Нередко случалось, что, вопреки христианскому чувству, последний еле-еле сдерживал сильное желание запустить чем-нибудь тяжелым в голову собеседника. В течение многих лет, проведенных мистером Мордантом в приходе Доринкорт, он не помнил, чтобы граф по собственному побуждению хоть раз помог кому-нибудь или вообще обнаружил, что думает не только о себе.

На этот раз священник пришел по экстренному поводу и входил в библиотеку с особенно тяжелым чувством, зная, что благородный лорд уже несколько дней страдает сильнейшим приступом подагры, а слух о его ужасном расположении духа разнесся уже по всей деревне. Одна из молодых служанок замка рассказала об этом своей сестре, державшей маленькую лавочку и снабжавшей окрестных жителей иголками, нитками, мятой и сплетнями, зарабатывая этим на пропитание. Миссис Диббль знала все о фермах и их жителях, о деревне и ее населении. И конечно, она знала решительно все о замке, так как ее сестра Джейн Шортс была одной из горничных и притом находилась в большой дружбе с Томасом.

— Граф страшно раздражен, — говорила, стоя у себя за прилавком миссис Диббль. — Мистер Томас рассказывал Джейн, какие он употребляет выражения, — просто ужас, что такое! Представьте себе, два дня тому назад милорд за что-то рассердился и бросил в Томаса целое блюдо с хлебом. Если бы внизу, в людской, не было такого приятного общества, говорит Томас, он давно уже ушел бы.

Конечно, мистер Мордант слышал обо всем этом, так как граф и его дурное настроение являлись излюбленной темой разговоров всюду, где сходилось несколько женщин.

Еще более смущала его вторая причина, ибо это была новость и о ней говорили с особым оживлением.

Кто не знал, как безумно гневался старый аристократ, когда его красавец сын женился на американке? Кто не знал, как жестоко он поступил с ним? Этот высокий, веселый, с ласковой улыбкой молодой человек, которого одного любили из всей семьи, умер на чужбине, в бедности, не получив прощения. Все знали, как сильно ненавидел граф молодую девушку, ставшую женою его сына, как возмущала его мысль о ее ребенке, которого он не хотел видеть. И все это продолжалось до тех пор, пока не умерли два его сына и он не остался без наследника. И кто не знал теперь, что без радости и не чувствуя к нему ни малейшей привязанности он ожидает прибытия внука, заранее представляя его себе невоспитанным, неуклюжим и дерзким американским мальчиком, неспособным занять столь высокое общественное положение.

Гордый раздражительный старик воображал, что мог скрывать свои тайные мысли. Он даже не предполагал, чтобы кто-нибудь осмелился их угадать или, еще менее, рассуждать о том, что он чувствует и чего боится; а между тем его слуги зорко наблюдали за ним, следили за его душевной борьбой и толковали об этом в людской. И в то время, как он считал себя в безопасности от вторжения в его личную жизнь чужих людей, Томас говорил Джейн, повару, буфетчику, горничным и лакеям, что, по его мнению, старик все думает о внуке и предполагает, что мальчик вряд ли сумеет с честью носить свою фамилию.

— А кто же виноват в этом, — прибавлял Томас, — кроме старого лорда? Чего можно ожидать от ребенка, воспитанного в какой-то там Америке?

И пока почтенный мистер Мордант проходил под высокими деревьями к дому, он вспомнил, что ожидаемый наследник только накануне прибыл в замок, что, по всей вероятности, тайные опасения графа оправдались и он теперь в порыве гнева готов наброситься на первого попавшего ему под руку человека. Каково же было его удивление, когда Томас открыл дверь и до его слуха донесся звонкий детский смех.

— Два, готово! — кричал возбужденный чистый детский голос. — Видите, два!

Граф сидел в кресле, больная нога его лежала на стуле; на низеньком столике перед ним была доска с какой-то игрой; хорошенький мальчик, с веселым и оживленным лицом, стоял около него, прислонившись к здоровой ноге старика, и, смеясь, восклицал:

— Ну, теперь кончено! Вы проиграли, дедушка! Вам не повезло!

В эту минуту играющие услыхали, что кто-то вошел в комнату.

Граф поднял голову и по привычке сердито сдвинул брови; но пастор все-таки заметил, что взгляд, брошенный на него, не был так суров, как обыкновенно, и что он как будто забыл рассердиться.

— А, это вы? — сухо сказал он, но все же довольно учтиво подал ему руку. — Здравствуйте, Мордант, как видите, я нашел себе новое занятие!

Говоря это, старый граф положил руку на плечо Цедрика. В эту минуту в душе его шевельнулось чувство гордого удовлетворения от возможности представить мистеру Морданту такого наследника. По крайней мере, в глазах его промелькнуло нечто вроде удовольствия в ту минуту, когда он слегка выдвинул мальчика вперед.

— Вот новый лорд Фаунтлерой, — сказал он. — Фаунтлерой, это священник нашего прихода мистер Мордант…

Фаунтлерой внимательно посмотрел на него и подал ему руку.

— Очень рад с вами познакомиться, сэр! — произнес он, стараясь в точности припомнить те слова, какие обыкновенно употреблял мистер Гоббс, когда церемонно приветствовал новых покупателей. Цедрик сознавал, что со священниками надо быть особенно вежливым.

Священник на мгновение задержал маленькую руку в своей руке и, улыбаясь, смотрел на мальчика. Цедрик с первой же минуты понравился ему. Его, как и всех, поразила не столько красота ребенка, сколько его милое, простое обращение. В каждом его слове чувствовались искренность и милая детская наивность. Глядя на мальчика, мистер Мордант совершенно забыл о графе. Ничто на свете не имеет такой силы, как доброе сердце, и хотя перед ним стоял всего лишь семилетний ребенок, однако его присутствие, казалось, освещало и согревало всю эту большую и мрачную комнату, изменяя ее обычный вид.

— Я очень рад познакомиться с вами, лорд Фаунтлерой, — сказал он. — Вы совершили далекий путь, и мы очень рады, что вы благополучно окончили путешествие.

— Да, мы долго плыли по морю, — ответил Фаунтлерой, — но Милочка, то есть моя мама, плыла вместе со мной, и мне не было скучно! Конечно, когда едешь с матерью, всегда весело, да и пароход оказался чудесный!

— Садитесь, Мордант, — сказал граф.

Тот сел и перевел взгляд с Фаунтлероя на графа.

— От всей души поздравляю вас, милорд, — горячо сказал он.

Но граф, по-видимому, не желал высказывать своих чувств и только сухо заметил:

— Он лицом похож на отца, будем надеяться, что вести себя будет лучше. — Затем прибавил: — Ну, Мордант, что скажете? Кто опять умирает с голоду?

Для начала это было не так плохо, как можно было ожидать, но мистер Мордант все же едва решился сразу приступить к делу.

— Речь идет о Хиггинсе, милорд, о Хиггинсе с Дальней фермы. Ему не повезло: он был тяжело болен осенью, а у детей скарлатина. Положим, я не могу сказать, что он очень хороший хозяин, но все же человек он честный — ему просто не везет. За ним, конечно, числится большая недоимка, и управляющий заявил ему, что если он не заплатит аренды, то должен будет очистить ферму, а это было бы большим несчастьем для семьи. Жена его заболела… Он вчера приходил ко мне с просьбой побывать у вас, милорд, и попросить отсрочки. Он надеется, если вы дадите ему время поправиться, в скором времени уплатить свой долг.

— Они всегда только надеются, — проворчал граф.

Фаунтлерой невольно подвинулся вперед; стоя между дедом и посетителем, он с напряженным вниманием слушал разговор. Он уже сочувствовал Хиггинсу, и ему хотелось узнать, сколько у него детей и как они перенесли скарлатину.

— Хиггинс весьма порядочный человек… — продолжал пастор, стараясь подкрепить свою просьбу.

— И достаточно плохой фермер, — перебил граф. — Невик говорит, что за ним всегда числятся недоимки.

— Но теперь он в большом горе. Он очень привязан к жене и детям, и если вы отнимете у него ферму, им буквально придется умереть с голоду. Он и теперь не может кормить их как надо. Двое из его детей не оправились еще после скарлатины, доктор прописывает им вино и дорогую пищу, а у него ничего нет…

При этих словах маленький лорд еще ближе подвинулся к говорившему.

— Так было с Микелем! — воскликнул он.

Граф слегка вздрогнул.

— Я про тебя и забыл, забыл, что у меня в доме появился филантроп. Кто такой Микель? — уже мягче спросил он.

— Муж Бриджет; он тоже был болен и не мог заплатить за квартиру. Помните, вы еще прислали мне денег для него…

Граф с усмешкой поднял брови и сделал легкую гримасу. Он искоса посмотрел на мистера Морданта.

— Воображаю, какой из него выйдет помещик, — сказал он. — Я велел Хевишэму дать ему денег на удовольствия, а удовольствием для него оказалось — раздать деньги нищим.

— Совсем не нищим, — с живостью возразил Фаунтлерой. — Микель — отличный каменщик, и все они вообще хорошие работники…

— Ну, конечно, не нищие! Отличные каменщики, чистильщики сапог, торговки яблоками…

Говоря это, граф пристально посмотрел на мальчика, и в голове его вдруг промелькнула мысль.

— Подойти-ка сюда, — сказал он внуку.

Фаунтлерой подошел, стараясь не задеть больной ноги деда.

— Что бы ты сделал на моем месте? — спросил граф.

Надо признать, мистер Мордант испытывал в эту минуту довольно странное ощущение. Будучи мыслящим человеком и проведя много лет в поместье Доринкорт, он знал всех фермеров и поселян — богатых и бедных, трудолюбивых и ленивых, честных и нечестных, и ясно представлял себе, какая большая власть делать добро или творить зло достанется впоследствии этому маленькому мальчику, который стоял теперь здесь, широко раскрыв свои темные глаза и засунув руки в карманы. И он думал также и о том, что эта громадная власть может быть по капризу гордого и самонадеянного человека передана ему теперь; и если детская душа не великодушна и не искренна, то, возможно, это худшее из того, что могло случиться — и не только для других, но и для самого ребенка.

— Ну, что же ты сделал бы? — повторил старый граф.

Фаунтлерой положил руку на колено старика и самым доверчивым тоном ответил:

— Если б я был очень богат и не был маленьким мальчиком, я оставил бы ферму за Хиггинсом и дал бы ему денег на лекарство. Но я еще мальчик… — Однако после минутной паузы лицо его вдруг просияло, и он воскликнул: — Да вы ведь можете сделать все, что хотите, не правда ли?

— Гм! — промычал граф, но, видимо, не рассердился. — Ты так думаешь?

— Конечно, вы можете помочь всякому. А кто такой Невик?

— Мой управляющий. По правде сказать, он не пользуется большим расположением моих фермеров.

— Вы сейчас напишете ему письмо? — спросил Фаунтлерой. — Я принесу вам перо и чернила и сниму со стола игру.

По-видимому, ему ни на минуту не приходило в голову, что Невику могут позволить применить самые строгие меры.

Между тем граф продолжал смотреть на внука и наконец спросил:

— Умеешь ли ты писать?

— Умею, но не очень хорошо.

— В таком случае, очисти стол и принеси листок бумаги, перо и чернила.

Любопытство священника с каждой минутой возрастало. Мальчик проворно исполнил приказание деда. В минуту были принесены лист бумаги, большая чернильница и перо.

— Готово! — весело сказал он. — Теперь вы можете писать.

— Ну нет, писать буду не я, а ты.

— Я?! — воскликнул удивленный Фаунтлерой. — Я должен написать? Но я не всегда пишу правильно, когда у меня нет словаря и никто мне не говорит, как надо…

— Сойдет! Хиггинс не будет в претензии на твои ошибки. Филантроп не я, а ты. Обмакни перо.

Фаунтлерой опустил перо в чернильницу и уселся поудобнее, склонившись к столу.

— Что писать? — спросил он.

— Пиши, чтобы Хиггинса оставили пока в покое, и подпишись: «Фаунтлерой».

Фаунтлерой снова опустил перо в чернила и стал медленно и серьезно чертить буквы на бумаге; он старался изо всех сил и через несколько минут со слабой улыбкой, смешанной с опасением, передал оконченное письмо дедушке.

— Так ли я написал?

Граф посмотрел на письмо и слегка усмехнулся.

— Хиггинс найдет его вполне удовлетворительным.

С этими словами он передал письмо священнику, который прочел следующее:

«Дорогой мистер Невик, пожалуйста, оставьте пока в покое мистера Хиггинса, чем обяжете уважающего вас Фаунтлероя».

— Мистер Гоббс всегда подписывал так свои письма, — объяснил маленький лорд, — и я написал «пожалуйста», потому что, мне кажется, так будет учтивее. Не знаю только, правильно ли я написал?

— Не совсем, — ответил граф, — в словаре некоторые слова пишут иначе…

— Вот этого я и боялся! — воскликнул Фаунтлерой. — Мне следовало бы спросить! Когда в слове больше двух слогов, я всегда ошибаюсь. Лучше в таких случаях смотреть в словарь. Дайте, я перепишу.

И он стал переписывать письмо, спрашивая у графа в сомнительных случаях, как надо писать.

Когда письмо, наконец, было окончено, священник взял его с собою. Первое знакомство с маленьким лордом оставило в нем самое приятное впечатление — чувство, которого мистер Мордант никогда не испытывал после своих посещений замка графа Доринкорта. Маленький лорд проводил его до дверей и воротился к деду.

— Могу ли я теперь идти к маме, она, должно быть, ждет меня.

Граф помолчал с минуту.

— Хорошо, но прежде пойди в конюшню: там что-то есть для тебя. Позвони.

— Простите, я вам очень благодарен, — сказал, краснея, Фаунтлерой, — но я лучше посмотрю завтра. Она, наверно, уже давно поджидает меня.

— Прекрасно, — проговорил граф, — я велю заложить экипаж. — Затем сухо прибавил: — Я сперва хотел тебе показать пони.

— Пони? — переспросил, затаив дыхание, мальчик. — Чей же это пони?

— Твой…

— Мой… Мой?.. Как игрушки в моей комнате?

— Да. Не хочешь ли взглянуть на него? Не велеть ли привести его?

Щеки Фаунтлероя краснели все сильнее.

— Я никогда не думал, что у меня будет пони. Как Милочка обрадуется… Вы столько мне дарите!

— Ну, что же, хочешь видеть лошадку?

Маленький лорд вздохнул:

— Очень хочу! Так хочу, что даже не терпится… Но боюсь, уже поздно.

— Ты можешь съездить к матери после обеда, — сказал граф, — разве нельзя подождать?

— Нет, нельзя, мама ждет меня целое утро, и я все это время думал о ней.

— Вот как! Ну, в таком случае позвони!

Старик поехал вместе с внуком, но, проезжая под тенью больших деревьев, упорно молчал, зато Фаунтлерой, не умолкая, расспрашивал деда про пони: какой он масти, каких лет, какого роста, как его зовут и рано ли можно будет завтра увидеть его.

— О, как Милочка будет рада! Как она будет вам благодарна за вашу доброту ко мне! Она знает, что я всегда очень любил пони, но, конечно, мы никогда не надеялись, что у меня будет собственная лошадь. В Нью-Йорке у одного мальчика с Пятой авеню тоже был пони, и он каждое утро катался, а мы только издали смотрели и любовались им.

Цедрик откинулся на подушки кареты и несколько минут с восторгом смотрел на деда.

— Я думаю, вы самый лучший человек в мире! — воскликнул он наконец. — Вы всегда делаете только добро и думаете о других, разве не правда? Милочка говорит, что это и есть настоящая доброта — не думать о себе и заботиться о других. Вот вы совсем такой.

Граф был так поражен этой неожиданной характеристикой, что решительно не знал, что сказать. Он чувствовал, что ему надо подумать, прежде чем ответить. Странно было слышать из уст ребенка, как все его эгоистические дурные намерения вдруг получили другую окраску и превращались чуть ли не в добродетель.

А Фаунтлерой продолжал восторженно глядеть на деда своими большими невинными глазами.

— Подумайте только, — продолжал он, — скольких людей вы сделали счастливыми. Микеля, Бриджет и десять человек их детей, торговку яблоками, Дика, мистера Гоббса, мистера Хиггинса, мистера Морданта — он ведь тоже был рад, — меня и Милочку. Я нарочно сосчитал по пальцам и в уме — оказалось целых двадцать семь человек, а это очень много — двадцать семь!

— И ты находишь, что именно я сделал их счастливыми? — спросил граф.

— Ну, конечно, вы, — ответил Фаунтлерой. — Знаете, — прибавил он с некоторым замешательством, — люди иногда очень ошибаются насчет графов, когда не знают их лично. Вот, например, мистер Гоббс. Я хочу ему написать по этому поводу.

— Какого же мнения мистер Гоббс о графах? — спросил старый лорд.

— Он говорит, что все они страшные деспоты и вообще дурные люди. И что он ни одному из них не позволит даже войти к себе в лавку. Вы не сердитесь на него. Все это он говорил только потому, что лично не видел ни одного графа, а только читал о них в книгах. Но если бы он знал вас, то переменил бы свое мнение о графах. Вот я ему напишу о вас…

— Что же ты ему напишешь?

— Напишу, — сказал мальчик, горя энтузиазмом, — что вы самый лучший человек в мире, что вы всегда заботитесь о других и стараетесь сделать их счастливыми и… и что я желаю быть похожим на вас, когда вырасту…

— На меня? — переспросил граф и пристально поглядел на милое личико внука. Краска стыда в первый раз покрыла его морщинистое злое лицо. Он невольно отвел глаза и стал смотреть на развесистые деревья, ярко освещенные солнцем.

— Да, на вас, — подтвердил Фаунтлерой, — я, может быть, не такой добрый, но я постараюсь.

Экипаж между тем катился по величественной аллее, под сенью прекрасных тенистых деревьев. Мальчик снова увидел те чудесные места, где росли высокие папоротники и синие колокольчики. Он снова увидел оленей, следивших испуганными глазами за экипажем, видел шныряющих повсюду кроликов, смотрел, как поднимались из кустов куропатки, — и все это показалось ему еще более прекрасным, чем в первый раз. Сердце его переполнилось счастьем и радостью.

Но старый граф видел и слышал совсем другое, хотя тоже смотрел по сторонам. Перед ним быстро пронеслась вся его долгая жизнь, не знавшая ни добрых дел, ни великодушных мыслей. Пронеслись годы, в течение которых молодой, полный сил, богатый и могущественный человек тратил свою молодость, здоровье и богатство на одни лишь удовольствия, праздно убивая время. Он видел, как к этому человеку подошла старость, и вот он остался среди всего своего богатства одинокий, без истинных друзей. Все ненавидят его, боятся и сторонятся, и хотя и льстят ему, и раболепствуют перед ним, но совершенно равнодушны к тому, жив он или умер, поскольку не ждут выгод от его смерти. Он смотрел на раскинувшиеся кругом владения свои — и он знал, чего не знал Фаунтлерой: как обширны они и какое богатство они собой представляют, как много людей на этой земле зависит от него. И он знал также, — и это опять-таки было неизвестно Фаунтлерою, — что во всех этих домах, зажиточных и бедных, нет, вероятно, ни одного человека, как бы ни завидовал он его богатству, знатности и могуществу и как ни хотел обладать ими, который хотя бы на мгновение подумал назвать его «добрым» или пожелал, как это сделал простодушный мальчик, походить на него.

До настоящей минуты граф не обращал решительно никакого внимания на то, что говорили о нем люди. Он интересовался только самим собою, и наивное желание внука быть похожим на него показалось ему до такой степени необыкновенным, что он невольно спросил себя: является ли он в действительности человеком, которого можно принять за образец…

Видя, что граф сдвинул брови и молча смотрит в окно, Фаунтлерой подумал, что, вероятно, его опять мучит подагра; не желая беспокоить дедушку, деликатный мальчик стал молча любоваться прелестным видом. Наконец, проехав через ворота, экипаж остановился. Они достигли Корт-Лоджа. Фаунтлерой спрыгнул на землю, как только высокий ливрейный лакей отворил дверцы.

Граф слегка вздрогнул и очнулся от своих размышлений.

— Что? Уже приехали? — спросил он.

— Да, — ответил Фаунтлерой. — Вот ваша палка, обопритесь на меня, я помогу вам выйти.

— Я не выхожу, — резко ответил лорд.

— Как, вы не хотите видеть Милочку?! — с удивлением воскликнул Фаунтлерой.

— Пускай уж Милочка извинит меня, — сухо продолжал граф. — Скажи ей, что даже пони не мог удержать тебя дома…

— Она очень будет сожалеть… ей давно хочется вас видеть…

— Не думаю, — был ответ. — Я пришлю за тобой экипаж. Скажи кучеру, Томас, чтобы он ехал домой.

Томас быстро захлопнул дверцу, а удивленный Фаунтлерой побежал к дому. Граф имел случай — какой однажды представился мистеру Хевишэму, — увидеть пару сильных, красивых ножек, мелькавших с замечательной быстротой. Очевидно, владелец их не намерен был терять времени.

Экипаж катился медленно, и граф все еще смотрел в окно. Сквозь деревья он мог видеть, что дверь дома была широко открыта. Маленькая фигурка вбежала по ступенькам. Молодая женщина в трауре, стройная и красивая, бросилась навстречу. Мальчик кинулся в ее объятия и стал покрывать поцелуями ее хорошенькое, кроткое личико.

Глава VII

В церкви

В следующее воскресенье в церкви собралось много народа. Никогда еще не бывало такой тесноты. Среди прихожан были такие, которые редко оказывали честь мистеру Морданту посещением его проповедей. Пришли даже люди из чужого прихода. Тут были загорелые, дюжие фермеры со своими краснощекими, полными женами, одетыми в лучшие свои шляпки и шали, с полудюжиной ребят на каждую семью. Была тут и жена врача с четырьмя дочерьми, и мистер и миссис Кимзи, содержавшие аптекарский магазин, продававшие разные пилюли и поставлявшие фейерверки на всю округу, и миссис Диббль, и мисс Смит, деревенская портниха, и ее подруга миссис Перкинс, модистка; здесь же находились молодой помощник врача, ученик провизора — одним словом, почти все семьи из округи были представлены здесь тем или другим своим членом.

В последнее время много удивительных слухов стало распространяться о маленьком лорде Фаунтлерое. Миссис Диббль так осаждали посетители, приходившие к ней купить на пенни иголок или тесемок, а главное, чтобы послушать ее рассказы, что колокольчик ее маленькой лавочки чуть было не испортился от постоянного звона. Она знала в точности, как были меблированы комнаты маленького лорда, какие дорогие игрушки были ему куплены дедом, какой хорошенький пони ожидал его со специально приставленным грумом, а у подъезда — маленький кабриолет. Она могла также сообщить о том, что говорили про ребенка многочисленные лакеи, видевшие его в день приезда; как вся женская прислуга в людской негодовала потом на старого графа по поводу разлуки мальчика с матерью и как они все жалели его, когда он совсем один вошел в библиотеку к деду. «Ведь нельзя было предугадать, как его сиятельство встретит внука; известен его сердитый и требовательный нрав».

— И представьте себе, — продолжала миссис Диббль, — мистер Томас говорит, что ребенок не ощущал ни малейшего страха. Он сидел, улыбался и разговаривал с его сиятельством, как будто они были друзьями со дня его рождения. И сам граф был так поражен, что, говорит мистер Томас, только молча слушал мальчика да таращил на него глаза из-под насупленных бровей. Но мистер Томас того мнения, что в душе граф очень доволен и даже гордится своим внуком. Еще бы! Такой красивый и воспитанный мальчуган, хотя и немного со странными манерами… Мистер Томас говорит, что лучшего и не сыскать…

Затем из уст в уста передавался со всеми подробностями случай с Хиггинсом; достопочтенный мистер Мордант рассказывал об этом у себя за обедом. Слуга, слышавший разговор, рассказал эту историю на кухне, а оттуда она разошлась повсюду с быстротой лесного пожара.

Когда же сам Хиггинс появился в городе на базаре, то его наперерыв стали расспрашивать о мельчайших подробностях; подвергли допросу и Невика, который должен был в доказательство показывать записку маленького лорда, подписанную «Фаунтлерой».

Одним словом, жены фермеров нашли обильную пищу для разговора за чайным столом, — вот почему в ближайшее воскресенье все явились в церковь со своими мужьями, которые и сами интересовались наследником старого графа.

Частое посещение церкви не входило в привычки графа, но в это воскресенье он решил отправиться туда. Ему хотелось показаться в огромной фамильной ложе, имея рядом с собой хорошенького внука. Народу всюду было очень много, толпились во дворе, толкались у ворот и на паперти; все с любопытством спрашивали друг друга: приедет старый граф иди нет? Вдруг в разгаре споров какая-то старая женщина воскликнула:

— Посмотрите, посмотрите, ведь это, должно быть, мать! Какая молодая и хорошенькая!

Все слышавшие обернулись и стали смотреть на стройную фигуру в черном, идущую по тропинке. Она откинула вуаль, и присутствующие могли видеть ее прелестное личико и чудные вьющиеся волосы. Молодая женщина, однако, совсем не думала об окружающих ее людях; все ее мысли были сосредоточены на Цедрике, его посещениях, его радости по поводу нового пони, на котором он накануне приехал к ней, сидя очень прямо в седле, гордый и сияющий. Но вскоре она все-таки заметила, что привлекает общее внимание и что ее появление произвело некоторую сенсацию. Она заметила это, потому что какая-то старуха в красном платке низко ей поклонилась, затем другая сделала то же, промолвив: «Да благословит вас Бог, миледи!» Мужчины один за другим поснимали шляпы, когда она проходила мимо. В первую минуту она не поняла, в чем дело, но затем ей стало ясно, что ее приветствуют как мать маленького лорда Фаунтлероя. Она застенчиво покраснела, стала улыбаться и кротко благодарила всех за приветствие. Для женщины, прожившей всю жизнь в шумном, людном американском городе, такое приветствие толпы было непривычно, но все же глубоко тронуло ее. Едва она прошла в церковь через каменный портал, как произошло общее движение: на дороге показался роскошный экипаж владельца замка.

— Вот они! — пронеслось от одного зрителя к другому. Карета подъехала и остановилась у церкви; Томас соскочил с козел, открыл дверцу, и мальчик, одетый в черный бархат, с развевающимися золотыми локонами, выпрыгнул из экипажа.

Мужчины, женщины и дети с любопытством смотрели на него.

— Весь в капитана! — говорили те из них, которые помнили его отца. — Вылитый отец, честное слово!

Между тем Цедрик стоял, освещенный солнечными лучами, и с нежнейшим участием следил за графом, который выходил из экипажа при помощи Томаса. Потом он протянул ему руку и храбро подставил для опоры свое плечо, точно был семи футов ростом. В противоположность другим, маленький лорд, видно, не ощущал ни малейшего страха по отношению к своему строгому дедушке.

— Обопритесь на меня, — послышался его голос. — Посмотрите, как люди рады вас видеть и как они все хорошо вас знают!

— Сними шляпу, Фаунтлерой, — сказал граф. — Они кланяются тебе.

— Мне?! — воскликнул Фаунтлерой, моментально снимая шапочку и обнажая перед толпой свою светлую головку; он смотрел на них блестящими удивленными глазами, стараясь поклониться всем зараз.

— Благослови вас Господь, милорд, — сказала та же старуха в красном платье, которая приветствовала его мать.

— Благодарю вас, сударыня, — ответил Фаунтлерой.

Затем они вошли в церковь и прошли к своему месту, затянутому занавесями и покрытому красными подушками, сопровождаемые взглядами толпы.

Как только Фаунтлерой уселся, он сразу заметил, что против него в отдалении сидела, улыбаясь, его мама; потом, оглядываясь по сторонам, он увидел сбоку у стены две коленопреклоненные фигуры, высеченные из камня, в странных одеяниях; они были обращены друг к другу лицом и стояли по обе стороны колонны, поддерживающей два высеченных из камня молитвенника. Их поднятые руки были сложены как бы для молитвы. На дощечке возле них были вырезаны слова, из которых он мог разобрать только следующее:

«Здесь покоится прах Грегори Артура, первого графа Доринкорта, а также Алисоны Гильдегарды, его жены».

— Нельзя ли мне задать вам один вопрос? — спросил Цедрик, сгорая от любопытства.

— Что такое? — спросил граф.

— Кто они?

— Это твои предки, они жили несколько сот лет тому назад.

— Не от них ли я унаследовал свой почерк? — спросил Цедрик, с почтением глядя на изваяния.

Затем он открыл молитвенник и погрузился в чтение. Когда заиграл орган, он встал и посмотрел на мать. Он очень любил музыку, и они с матерью часто пели вместе, поэтому он и теперь присоединил к остальным свой нежный, чистый голосок. Между тем граф задумчиво сидел на своем месте и не спускал глаз с мальчика. Цедрик стоял с открытым молитвенником и пел вместе с другими. Его милое личико было немного приподнято, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь церковные окна, освещали его золотистые кудри. Мать, глядя на него, почувствовала, как сердце ее затрепетало. Она горячо молилась о счастье своего ребенка и от всей души просила Бога, чтобы Он надолго сохранил чистоту его души и поддержал его в той новой жизни, которая так неожиданно выпала ему на долю.

— О Цедди! — говорила она, прощаясь с ним накануне. — Как бы я хотела ради тебя быть более знающей и умной! Скажу тебе только одно: будь всегда добрым, мой милый, великодушным и правдивым, и тогда ты никому в жизни не причинишь зла. Помогай людям, поддерживай их и помни, что благодаря твоему рождению жить на нашей земле может стать лучше. А разве это не величайшее счастье на земле, если благодаря тебе станет лучше жить…

По возвращении в замок Цедрик передал ее слова дедушке и прибавил:

— И я подумал о вас, когда она это сказала. Я ей ответил, что так и случилось благодаря вам и что я постараюсь быть похожим на вас.

— И что она на это сказала? — спросил лорд, не совсем приятно чувствуя себя.

— Она сказала, что это правда и что мы всегда должны замечать только хорошие черты в людях и стараться походить на них.

Может быть, эти-то слова и вспомнились старому графу теперь, в церкви.

Много раз поглядывал он через головы присутствующих туда, где сидела молодая женщина. Он видел прелестное личико, столь любимое его покойным сыном; глядел на эти темные глаза, так живо напоминавшие ему глаза внука, и трудно было сказать, о чем думал в эту минуту старый граф.

Когда они выходили из церкви, многие из прихожан остановились, чтобы посмотреть на них. В эту самую минуту к ним подошел человек и с видимым замешательством остановился перед ними. Это был фермер — мужчина средних лет, с изнуренным, болезненным лицом.

— Ну что, Хиггинс? — спросил граф.

Цедрик живо обернулся.

— А! — воскликнул он. — Это мистер Хиггинс?

— Да, — сухо ответил граф и прибавил: — Он, вероятно, пришел посмотреть на своего нового хозяина.

— Совершенно верно, милорд, — сказал фермер, и его загорелое лицо покраснело. — Мне сказал мистер Невик, что молодой лорд заступился за меня, и мне хотелось лично поблагодарить его, если вы разрешите, за его милость.

Пожалуй, Хиггинс немного удивился, увидев, как мал тот, кто так много сделал для него и кто теперь стоял около него, как стоял бы один из его менее счастливых детей, — не понимая своего значения и влияния.

— Примите мою глубокую благодарность, милорд, глубокую благодарность. Я очень…

— Не за что, — перебил его Фаунтлерой, — ведь я только написал письмо, а остальное сделал мой дедушка. Вы ведь знаете, какой он добрый ко всем. Как здоровье миссис Хиггинс?

Фермер был видимо озадачен, услыхав о таких качествах лорда Доринкорта, о которых он до сих пор и не подозревал.

— Да, я знаю… я… я вам очень благодарен… жене моей теперь лучше… она успокоилась, — растерянно бормотал он.

— Рад слышать это, — сказал Фаунтлерой. — Дедушка очень сожалел, что у ваших детей скарлатина, и я также. У него тоже были дети. Я ведь, знаете, сын его сына…

Хиггинс совсем растерялся; он чувствовал, что лучше уж не глядеть на графа. Его отношение к своим детям было давно всем известно. Он видел их всего два раза в год, а когда они заболевали, то обыкновенно поспешно уезжал в Лондон, чтобы доктора и сиделки не надоедали ему. Должно быть, старый граф чувствовал себя весьма неловко, узнав, что он будто бы интересуется состоянием здоровья детей своего фермера.

— Вот видите, Хиггинс, — вмешался он, угрюмо улыбаясь, — как вы все во мне ошиблись. Лорд Фаунтлерой лучше понимает меня. Когда вам понадобятся верные сведения о моем характере, советую обращаться к нему… Садись в карету, Фаунтлерой!

Мальчик вскочил в экипаж, который покатился среди зелени. На губах старого графа продолжала блуждать та же угрюмая улыбка.

Глава VIII

Уроки верховой езды

Лорду Доринкорту довольно часто представлялся теперь случай угрюмо улыбаться. По мере его сближения с внуком эта улыбка стала блуждать на его губах так часто, что нередко почти освобождалась от следов угрюмости. Нельзя отрицать, что до появления на сцене лорда Фаунтлероя старик сильно тяготился своим одиночеством, своими годами и одолевавшей его подагрой. После долгой жизни, полной удовольствий и возбуждения, тяжело было сидеть одному в роскошном замке, положив больную ногу на скамеечку, не имея другого развлечения, кроме брани и стычек с оробевшим лакеем, от души ненавидящим своего сварливого барина. Старый граф был слишком умным человеком, чтобы не замечать всеобщей ненависти к себе со стороны своих слуг. Посетители бывали у него редко, а если и заглядывали когда-нибудь, то, конечно, с какою-нибудь личной целью. Впрочем, случались и такие, которые находили удовольствие в его резкой, ядовитой, никого не щадившей манере разговаривать.

Пока он был здоров и силен, он переезжал с места на место, тщетно ища развлечений. Когда же здоровье изменило ему, то бросил все и заперся в Доринкорте со своей подагрой, книгами и газетами. Но нельзя же было читать целый день, и он, понятно, стал томиться одиночеством. Дни и ночи казались ему бесконечными, он становился все угрюмее и раздражительнее. Но тут появился Фаунтлерой. Мальчик сразу понравился деду: тщеславное чувство старого аристократа оказалось вполне удовлетворенным. Если бы Цедрик был некрасив, старик, может быть, чувствовал бы к нему такое отвращение, что не смог бы заметить его достоинств.

Но ему хотелось думать, что красота и самостоятельность его характера являлись как бы наследием аристократического рода Доринкортов. Затем, ближе познакомившись с мальчиком и оценив его искренность и способности, он еще больше заинтересовался им, начиная привязываться к нему. Ему вдруг пришла фантазия дать мальчику возможность облагодетельствовать Хиггинса. Лорду не было, конечно, никакого дела до Хиггинса, но ему было приятно думать, что о его внуке говорят в народе и он уже в детском возрасте становится популярным.

Поездка с Цедриком в церковь и то внимание, которое вызвало его появление, также доставили ему удовольствие. Он знал, что все будут говорить о красоте мальчика, о его крепкой и изящной фигурке, о его светлых волосах, об умении держать себя, о его аристократической внешности, будут восклицать: «Вот это лорд с ног до головы!» (как действительно услышал граф от одной из женщин) — все это льстило самолюбию надменного и гордого старика.

Ему хотелось показать всему свету, что наконец род Доринкортов имеет наследника, достойного занять то высокое положение, которое его ждет.

В тот день, когда Цедрик в первый раз сел на своего пони, граф был так доволен, что почти позабыл о своей подагре. Когда грум привел красивую лошадку, которая сгибала шею и грациозно покачивала своей красивой головкой, граф сидел у открытого окна библиотеки и наблюдал, как Фаунтлерой брал первый урок верховой езды. Он внимательно следил, не выкажет ли мальчик признаков робости. Пони был довольно крупный, а графу часто приходилось видеть, как дети теряют присутствие духа при первых попытках ездить верхом.

Фаунтлерой с восторгом сел на лошадь. Ему еще никогда не приходилось ездить верхом, и он был в чудесном расположении духа. Грум Вилькинс провел лошадку под уздцы несколько раз взад и вперед перед окнами библиотеки.

— Он настоящий молодец, — рассказывал потом Вилькинс в конюшне. — Нетрудно было его усадить. И ребенок постарше его не держался бы так прямо в седле, как он. Тут он меня и спрашивает: «Скажите, Вилькинс, прямо ли я сижу? Ведь в цирке наездники всегда сидят прямо». А я ему отвечаю: «Так прямо, словно наездник, милорд». И он засмеялся, очень довольный, и говорит мне: «Вот это хорошо. Пожалуйста, Вилькинс, напоминайте мне, чтобы я всегда сидел прямо».

Однако вскоре мальчику показалось скучно только сидеть прямо и ездить шагом взад и вперед: Вилькинс не выпускал из рук поводьев. Через несколько минут он обратился к дедушке, следившему за ним из окна.

— Можно мне поездить одному? — спросил он. — Да побыстрее? Мальчик с Пятой авеню ездил обыкновенно рысью и галопом.

— А ты думаешь, что можешь ездить рысью и галопом? — спросил граф.

— Я бы хотел попробовать, — ответил Фаунтлерой.

Граф сделал знак Вилькинсу, который тотчас сел на свою лошадь и взял пони на длинный повод.

— Ну, пустите рысью, — сказал граф.

Следующие минуты были довольно неприятны для маленького всадника. Он нашел, что ездить рысью не так легко, как ездить шагом, и чем скорее скакал пони, тем труднее казалась ему езда.

— Тря… трясет порядочно, не правда ли? — сказал он Вилькинсу. — Вас тоже трясет?

— Нет, милорд, — ответил Вилькинс. — Понемногу и вы привыкнете. Приподнимайтесь только на стременах.

— Я… я… под… поднимаюсь… все вре… время, — возразил Фаунтлерой.

Действительно, он приподнимался и опускался довольно неловко, его порядочно трясло и подкидывало. Он запыхался и покраснел, но тем не менее старался твердо сидеть в седле и держаться прямо. Графу из окна все было видно. Когда наездники подъехали к нему после того, как скрылись на несколько минут за деревьями, Фаунтлерой оказался уже без шапки, причем лицо его разгорелось, как маков цвет, а губы были крепко стиснуты. Все же он мужественно продолжал ехать рысью.

— Постой, — окликнул его дед. — Где твоя шляпа?

Вилькинс дотронулся до своей.

— Она свалилась, ваше сиятельство, — сказал он, видимо забавляясь. — А поднять милорд не позволил.

— Не очень он трусит? — спросил граф сухо.

— Что вы, ваше сиятельство! — воскликнул Вилькинс. — Да он, можно сказать, и не знает, что это значит! Многих молодых господ обучал я езде, но ни одного не видел такого смелого, как он.

— Ты устал? — спросил граф Фаунтлероя. — Хочешь сойти?

— Трясет больше, чем я думал, — откровенно признался юный лорд. — Я тоже немного устал, но слезть мне еще не хочется. Я хочу поскорее научиться. И как только немного отдохну, поеду назад за шляпой.

Самый умный человек в свете не мог бы подсказать Фаунтлерою лучшего ответа, чтобы угодить старому графу. Когда они снова поехали по направлению к главной аллее, легкая краска покрыла суровое лицо графа и глаза его из-под нависших бровей заблистали давно не испытанным удовольствием. Он сидел в напряженном ожидании, пока снова не послышался стук копыт. И когда они через некоторое время вернулись обратно, то оказалось, что шапка Фаунтлероя была в руках у Вилькинса; личико же мальчика еще более раскраснелось, волосы развевались по ветру, но он, несмотря на более скорую езду, все так же твердо сидел на лошади.

— Вот! — воскликнул он, переведя дух. — Я ехал галопом. Не так хорошо, как мальчик с Пятой авеню, но все же проскакал и не свалился!

После этого он быстро подружился с Вилькинсом и с пони. Не проходило дня, чтобы их не видели вместе весело скачущими по большой дороге или вдоль зеленых тропинок парка. Дети из коттеджей выбегали к дверям, чтобы поглядеть на пони и смелую маленькую фигурку, так прямо сидевшую в седле, а молодой лорд снимал шапку и, размахивая ею, восклицал: «Хэлло! Доброе утро!» — что не совсем соответствовало его графскому достоинству, но зато отличалось милой приветливостью. Иногда он останавливался, чтобы поболтать с детьми. Однажды Вилькинс, вернувшись в замок, рассказывал, как юный лорд настойчиво пожелал сойти с пони около школы для того, чтобы посадить на него хромого усталого мальчика.

— Его невозможно было уговорить, — рассказывал потом об этом в конюшне Вилькинс. — Я ему предлагал усадить мальчика на мою лошадь, а он не соглашался, говоря, что мальчику будет неловко на большой лошади. «Видишь ли, Вилькинс, — сказал он мне, — этот мальчик хромой, а я нет, и я хочу, кроме того, поговорить с ним». Так мы и усадили мальчугана на пони, а милорд преспокойно пошел себе пешком, руки засунул в карманы, шапку сдвинул на затылок — идет и разговаривает с мальчиком как ни в чем не бывало! А когда мы подъехали к их дому и мать мальчика выбежала впопыхах посмотреть, что случилось, он снял перед ней шапку и говорит: «Я привез домой вашего сына, сударыня, потому что у него болит нога, а эта палка ему плохая опора. Я попрошу дедушку, чтобы он заказал ему костыли». Провались я на этом месте, если женщина не чувствовала себя на седьмом небе! А я чуть не лопнул со смеху.

Когда граф узнал об этом случае, он не рассердился, как того боялся Вилькинс, а только расхохотался и, позвав Фаунтлероя, заставил его рассказать всю историю с начала до конца.

Через несколько дней экипаж Доринкорта остановился перед коттеджем, где жил хромой мальчик; Фаунтлерой выскочил из экипажа с парой крепких костылей; он нес их на плече, как ружье, и передал миссис Гартль (так звали мать мальчика).

— Дедушка вам кланяется, — сказал он, — и посылает эти костыли вашему сыну; мы надеемся, что он скоро поправится.

— Я передал от вас поклон, — заявил он графу, снова усевшись в экипаж. — Вы мне об этом не сказали, но я подумал, что, верно, вы забыли. А ведь это следовало сказать, правда?

Граф снова засмеялся, но возражать не стал. Дело в том, что они все более и более сближались и уверенность Фаунтлероя в доброте деда увеличивалась с каждым днем. Он не сомневался, что его дедушка был самым любезным и великодушным человеком. Действительно, его желания исполнялись почти прежде, чем он успевал их выразить, а подарки и удовольствия сыпались на него в таком изобилии, что по временам приводили его в полнейшее недоумение. По-видимому, старый граф желал дать ему все, чего бы он ни пожелал. И хотя по отношению к другим мальчикам подобная система воспитания могла бы оказаться не совсем разумной, но маленькому лорду она не принесла вреда. Общение с матерью спасало его от дурных последствий такого баловства. «Лучший друг» следил за ним внимательно и нежно. Они вели долгие разговоры вдвоем, и он никогда не возвращался в замок без того, чтобы не задуматься над словами матери.

Был, правда, один вопрос, приводивший мальчика в сильное недоумение. Он думал о нем гораздо чаще, чем это можно было предположить. Даже его мать не знала, как часто он задумывался над ним, а граф долгое время совсем и не подозревал этого. Сообразительный мальчик не мог не удивляться, почему мать и дедушка ни разу не виделись друг с другом. Когда экипаж графа Доринкорта останавливался перед Корт-Лоджем, граф никогда не выходил из него, а в редких случаях, когда его сиятельство посещал церковь, Фаунтлерою предоставлялось одному говорить с матерью на паперти или сопровождать ее домой. Но, несмотря на это, ежедневно из оранжерей замка посылались в Корт-Лодж цветы и фрукты.

Лучшим доказательством необычайной доброты деда в глазах Цедрика явился следующий случай, происшедший вскоре после того воскресенья, когда миссис Эрроль в одиночестве пешком вернулась из церкви домой. Неделю спустя, отправляясь в гости к матери, он увидел у подъезда вместо большого парного экипажа красивую маленькую колясочку, запряженную отличной лошадью.

— Это твой подарок матери, — отрывисто промолвил граф. — Не может же она всюду ходить пешком. Ей нужен экипаж. Это подарок от тебя.

Восторг мальчика был безграничен. В пути он с трудом сдерживал себя. Миссис Эрроль собирала розы в саду. Увидев мать, он выскочил из коляски и стремительно бросился к ней.

— Милочка! — закричал он. — Смотри, это — тебе. Он говорит, что это подарок от меня. Это — твой собственный экипаж, в котором ты будешь кататься!

Он был так счастлив, что она не решилась возражать ему.

Миссис Эрроль было, конечно, неприятно получить подарок от нелюбившего ее человека, но могла ли она огорчить своего мальчика отказом? И по его просьбе она сейчас же села с ним в коляску с розами в руках и поехала кататься. Дорогой он не переставал рассказывать ей про необыкновенную доброту деда, и она невольно улыбалась его невинной уверенности, радуясь в душе, что он видит столько хорошего в старом эгоистичном графе Доринкорте.

На другой день маленький лорд написал длинное письмо мистеру Гоббсу. Он долго трудился над ним; сперва написал черновик, потом все переписал набело и наконец принес его на просмотр деду.

— Уж не знаю, правильно ли я написал? — сказал он. — Вероятно, вы найдете тут много ошибок. Поправьте, пожалуйста, я потом перепишу.

Конечно, ошибок было много, кроме того, никаких знаков препинания. Письмо в исправленном виде гласило следующее:

«Дорогой мистер Гоббс, пишу вам, чтобы сказать, что дедушка мой самый лучший граф на свете и все, что вы слышали про графов, — ошибка. Они вовсе не тираны, и дедушка совсем не тиран, и я очень бы желал, чтобы вы с ним познакомились, у него подагра в ноге, и он очень страдает, но он очень терпеливый, и я люблю его все больше и больше, потому что нельзя не любить такого графа; он очень добрый со всеми, и я хотел бы, чтобы вы побеседовали с ним; он знает все на свете, и его можно спрашивать о чем угодно, только в мяч он играть не умеет. Он подарил мне пони и кабриолет, а маме прекрасную коляску, и у меня три комнаты и столько всяких игрушек, что вы, наверно, удивились бы, увидев их. Вам бы очень понравились замок и парк; замок такой большой, что в нем можно легко заблудиться. Вилькинс — это мой грум — говорит, что под замком есть тюрьма; замок такой красивый, а в парке бы вы всему поражались, в нем растут такие большие и высокие деревья, есть олени, кролики и лани. Дедушка мой очень богат, но совсем не гордый, какими, по-вашему, бывают графы; мне очень приятно, что я живу у него; люди здесь все такие добрые и вежливые, мужчины всегда кланяются, а женщины всегда приседают и часто говорят: „Да благословит вас Бог!“ Я выучился ездить верхом, но сперва меня очень трясло, когда я ездил рысью. Дедушка оставил ферму за одним бедным человеком, который не мог платить аренду, а миссис Меллон отнесла вино и разные вещи его больным детям. Мне очень хотелось бы повидать вас и хотелось бы, чтобы Милочка могла жить в замке, но я все-таки очень счастлив, когда не очень чувствую ее отсутствие, и я люблю дедушку, и, пожалуйста, напишите мне поскорее. Ваш любящий старый друг Цедрик Эрроль.

P. S. В тюрьме никто не сидит, дедушка никогда никого не заставлял в ней томиться.

P. S. Он такой хороший граф, что напоминает мне вас, все его любят».

— Ты очень скучаешь о матери? — спросил граф, прочитав письмо.

— Да, — сказал Фаунтлерой, — мне ее все время недостает. — Он подошел к графу и стоял перед ним, положив ему руку на колено и глядя ему в лицо.

— А вы о ней не скучаете? — спросил он.

— Я с ней не знаком, — ответил граф довольно хмуро.

— Знаю, — сказал Фаунтлерой, — и это-то меня и удивляет. Она мне не велела ни о чем вас расспрашивать, и я не стану, но иногда, знаете, не могу не думать об этом, это меня совсем сбивает с толку. Но я не стану вас расспрашивать. Когда мне бывает уж очень грустно без нее, я смотрю в окошко и каждый вечер между деревьями ищу огонек ее домика. Когда совсем стемнеет, она ставит свечку на окно, я вижу издали огонек и понимаю, что это значит.

— Что же это значит? — спросил дед.

— Это значит, что она говорит мне: «Прощай, да хранит тебя Бог, спи спокойно!» — она всегда так говорила, когда мы жили вместе. А утром она говорила: «Да хранит тебя Бог на весь день!» — и Бог меня всегда хранил…

— Конечно, я в этом не сомневаюсь, — сухо заметил граф.

Он сдвинул свои густые брови и так долго и пристально смотрел на мальчика, что тот невольно задал себе вопрос, о чем мог думать дед…

Глава IX

Жилища бедных

Знакомство с внуком заставило графа Доринкорта задуматься над такими вопросами, которыми он прежде совсем не интересовался, и все они так или иначе имели прямое отношение к Цедрику. Гордость была отличительной чертой его характера, и в этом отношении он был вполне удовлетворен мальчиком. Благодаря внуку он нашел новый интерес в жизни. Ему доставляло удовольствие показывать всем своего наследника. Известны были огорчения, принесенные ему сыновьями; приятным торжеством было поэтому для него показывать нового лорда Фаунтлероя, который никого не сможет разочаровать. Ему хотелось, чтобы не только Цедрик, но и другие поняли все преимущества его блестящего положения. Он строил планы насчет его будущего, искренно желая, чтобы внук ни в чем не походил на него. Одна мысль, что этот прелестный ребенок узнает когда-нибудь о том, что его любимый дедушка еще недавно был известен под именем «злого графа Доринкорта», доставляла ему много мучений. Иногда под влиянием новых ощущений он даже забывал о своей подагре, и пользующий его врач с удивлением замечал, что здоровье его заметно улучшается, чего он никак не ожидал. Может быть, граф поправлялся оттого, что теперь время для него проходило гораздо быстрее — ему было о чем подумать, помимо своих немощей и болезней.

В одно прекрасное утро окрестные жители были поражены, увидев, что маленький лорд Фаунтлерой едет на своем пони не с Вилькинсом, а с другим спутником, сидевшим на высокой серой лошади: это был не кто иной, как сам граф. Мысль о такой поездке принадлежала Фаунтлерою. Собираясь сесть на пони, он задумчиво сказал деду:

— Мне очень хочется, чтобы вы поехали со мной. Когда я уезжаю, мне грустно оставлять вас одного в таком громадном замке… Поедемте вместе!

Через несколько минут в конюшнях царило полнейшее смятение, вызванное приказанием оседлать для графа Селима. После этого Селима седлали почти ежедневно, и наконец все привыкли видеть высокого седого всадника на серой лошади, ехавшего рядом с гнедым пони маленького лорда. Эти совместные прогулки верхом среди зелени и по дорогам еще более сближали друзей. Старику приходилось выслушивать много рассказов про Милочку и ее жизнь. Во все время пути Цедрик весело болтал. Он обладал таким счастливым характером, что трудно было найти более милого товарища. Часто граф слушал молча, наблюдая за радостным, сияющим личиком. Иногда он приказывал своему молодому спутнику пустить пони в галоп, с гордостью и удовольствием в глазах следил за бесстрашным и ловким мальчиком. Когда же после такой быстрой скачки Цедрик, смеясь и размахивая шапкой, снова возвращался к графу, то чувствовал всегда, что в лице деда он имеет искреннего и любящего друга.

Из рассказов внука граф между прочим узнал, что его невестка не вела праздной жизни; да и до того ему стало известно, что все бедные в окрестностях уже хорошо знали ее, и когда болезнь, горе или нищета посещали какой-нибудь дом, то у дверей его всегда можно было видеть маленькую колясочку миссис Эрроль.

— Знаете, — сказал однажды Фаунтлерой, — куда бы она ни приходила, ее всегда приветствуют словами: «Да благословит вас Бог!» В особенности ее любят дети, многие девочки приходят к ней на дом, и она учит их шить. Она говорит, что чувствует себя теперь богатой и ей хочется помогать бедным.

Графу было отнюдь не неприятно узнать, что мать его наследника выглядит такой юной и прекрасной и ведет себя как настоящая леди, что она популярна среди бедных. Но нередко он тем не менее ревновал ее к мальчику, видя, с какой нежною любовью тот относится к ней.

Графу хотелось бы всецело владеть сердцем внука и не знать соперников.

В это утро он остановил свою лошадь на пригорке и указал хлыстом на широкий красивый ландшафт, расстилавшийся перед ними.

— Ты знаешь, что вся эта земля принадлежит мне? — спросил он Фаунтлероя.

— Неужели? — удивился Фаунтлерой. — Как это много для одного человека, и как тут красиво!

— А знаешь ли, что когда-нибудь все это и многое другое будет принадлежать тебе?

— Мне?! — воскликнул Фаунтлерой несколько испуганно. — Когда же?

— Когда я умру, — ответил дед.

— Ну, тогда мне ничего не нужно, — сказал Фаунтлерой. — Я не хочу, чтобы вы умирали.

— Это очень любезно, — ответил сухо граф. — И все-таки это будет когда-нибудь твое и ты будешь графом Доринкортом.

Маленький лорд Фаунтлерой на несколько минут глубоко задумался и молча глядел на широкие равнины, на окруженные зеленью фермы, на прекрасные рощи и луга, на всю эту живописную местность, среди которой из-за деревьев подымалась серая величественная башня огромного замка. Затем он слегка вздохнул.

— О чем ты думаешь? — спросил граф.

— Я думаю о том, — ответил Цедрик, — какой я еще маленький, и о том, что мне говорила Милочка.

— Что же она тебе говорила?

— Она говорила, что быть богатыми не так легко и что, когда у кого-нибудь так много всего, ему легко забыть, что другие не так счастливы… Она говорила, что богатые должны стараться всегда помнить об этом. Я ей рассказывал, как вы добры, а она ответила мне, что это очень хорошо, потому что у графов много денег и влияния, и если граф думает только о своих удовольствиях и никогда не думает о людях, живущих на его земле, у них может быть много горя, которое он мог бы устранить, — а ведь этих людей так много, и это было бы так грустно!.. Вот я смотрю на все эти хижины и думаю: как я узнаю о нуждах бедных людей, когда буду графом? Скажите, дедушка, как вы сами об этом узнаете?

Старый граф решительно не мог ответить на этот вопрос, так как все его знакомство с фермерами состояло лишь в донесениях управляющего о том, кто из них аккуратно платит аренду и кого следует выселить за недоимки.

— Об этом знает Невик, — ответил граф, покручивая нетерпеливо свои седые усы и с видимым смущением поглядывая на внука. — Поедем-ка лучше домой, — прибавил он, — а когда ты станешь графом, постарайся быть лучше меня…

На обратном пути он не проронил ни одного слова. Ему казалось совершенно невероятным, что он, никогда никого не любивший, мог так сильно привязаться к этому маленькому мальчику. Сперва он просто гордился красотой и смелостью внука, но теперь в его чувстве было что-то другое, кроме гордости. Иногда он глухо и сухо посмеивался про себя, думая о том, как приятно ему видеть мальчика около себя и слышать его голос, как хотелось бы ему, чтобы внук полюбил его и был о нем хорошего мнения.

— Я просто выживший из ума старик, — говорил он сам себе, но в то же время сознавал, что это не так. И если бы он решился быть искренним с самим собой, он, пожалуй, должен был признать, что во внуке ему невольно нравились именно те черты характера, которыми он сам никогда не обладал: искренность, правдивость, нежность, доверчивость, не допускающая мысли о существовании зла.

Спустя неделю после этой прогулки Цедрик, вернувшись от матери, вошел в библиотеку с задумчивым и озабоченным лицом. Он вскарабкался на кресло с высокой спинкой, на котором сидел в день своего приезда, и некоторое время смотрел на тлеющие в камине угли. Граф молча следил за ним и ждал, что он скажет. Было очевидно, что Цедрик чем-то озабочен. Наконец, он поднял голову и спросил:

— Все ли известно Невику о том, как живется здесь людям?

— По крайней мере, это его обязанность. А разве есть какие-нибудь упущения?

Как это ни странно, но теплое участие, с которым Цедрик относился к фермерам, особенно занимало и трогало его. Сам он, конечно, никогда ими не интересовался, но ему нравилось, что при всей своей детской наивности маленький лорд среди своих игр и всяческих удовольствий никогда не забывал бедных и обездоленных людей.

— Здесь есть одно ужасное место, — сказал Фаунтлерой, глядя на деда широко открытыми, полными ужаса глазами. — Милочка сама видела — это в конце имения. Дома там понастроены один подле другого, они почти совсем развалились, в них едва можно дышать, и всюду страшная бедность. Часто люди умирают, болеют лихорадкой, у них дети; немудрено, что от такой нищеты люди делаются злыми и жестокими. Это хуже, чем у Микеля и Бриджет. Дождь протекает сквозь крышу! Милочка была там у одной женщины и потом не позволила мне подходить к ней, пока не переоделась. Слезы текли у нее по щекам, когда она рассказывала мне об этом.

Слезы навернулись на глазах мальчика, но он улыбнулся и добавил:

— Я сказал ей, что вы ничего об этом не знаете и что я сам расскажу вам обо всем…

С этими словами он соскочил со стула и подошел к графу:

— Вы можете все уладить, как уладили с Хиггинсом. Вы ведь всегда помогаете всем. Я ей сказал, что вы уладите и что Невик, вероятно, забыл доложить вам об этом.

Граф посмотрел на маленькую руку, лежащую на его колене. Нет, Невик не забыл доложить ему — он не раз напоминал графу об отчаянном положении фермеров, живущих на окраине имения. Он не раз докладывал ему и о сырости домов, и о разбитых окнах, и о худых крышах, и о лихорадке, свирепствующей там постоянно. Мистер Мордант со своей стороны так же красноречиво описывал ему всю эту нищету, но в ответ получал от графа одни только резкости. Однажды, во время особенно сильного приступа подагры, он объявил настоятелю, что чем скорее перемрут все обитатели «Графского двора» и будут похоронены пастором, тем будет лучше для него. На этом все разговоры кончились. Но теперь, при взгляде на внука, на его открытое, милое, серьезное личико, ему вдруг стало совестно — и за «Графский двор», и за самого себя.

— Вот как! Ты, видно, хочешь сделать из меня строителя образцовых ферм — так, что ли? — сказал граф и нежно потрепал маленькую ручку.

— Их надо срыть до основания. Милочка так и говорит, — с большой горячностью говорил Фаунтлерой. — Пойдемте завтра и велим разобрать все дома. Все люди будут очень счастливы, когда увидят вас, — они поймут, что вы пришли к ним на помощь. — Глаза мальчика горели, как звезды.

Граф встал и положил руку на плечо ребенка.

— Пойдем сперва на террасу, — сказал он, усмехаясь, — походим и вместе обсудим все дело.

Они стали ходить взад и вперед по широкой каменной террасе, как это всегда делали в теплые вечера. Прислушиваясь к словам мальчика, граф не раз усмехался, задумывался, но казался довольным и не снимал руки с плеча своего маленького собеседника.

Глава Х

Граф встревожен

Сказать правду, миссис Эрроль обнаружила много огорчительного, помогая беднякам поселка, издали казавшегося столь живописным. Вблизи картина резко менялась. Она нашла здесь праздность, бедность и невежество, тогда как здесь могли бы царить производительный труд и всеобщее благополучие. Она убедилась, что местечко Эрльборо является одним из беднейших и худших в округе. Мистер Мордант не раз говорил ей о своих тщетных усилиях помочь беднякам, и она вскоре убедилась в справедливости его слов. Желая угодить графу, управляющие обыкновенно старались замалчивать нищету арендаторов, благодаря чему год от году все приходило в еще больший упадок.

Что же касается до «Графского двора», то один лишь вид его полуразвалившихся домов и жалкого, болезненного и нерадивого населения возбуждал негодование. Недаром миссис Эрроль содрогнулась при виде такого упадка и такой всеобщей нищеты. Подобная бедность казалась в деревне еще более ужасной, чем в городе. Ей все же думалось, что все это поправимо. Глядя на худых, изнуренных детей, растущих среди бедности и порока, она вспоминала о своем мальчике, который жил в громадном великолепном замке, окруженный заботливым уходом, не зная ни в чем отказа и не видя ничего, кроме роскоши и довольства. Ивдруг в ее добром сердце зародилась счастливая мысль. Как и другие, она давно заметила, что мальчик пользуется любовью деда и что старик ни в чем ему не отказывает.

— Граф готов исполнить каждое желание Цедрика, — сказала она однажды священнику. — Отчего бы нам не использовать это чувство на благо другим? Я постараюсь, чтобы это удалось.

Миссис Эрроль хорошо знала доброту и отзывчивость Цедрика, а потому нарочно подробно рассказала ему о бедности фермеров, вполне уверенная, что он передаст ее слова деду, и надеясь, что кое-какая польза от этого получится.

Надежды эти осуществились, как ни странно. Сильнее всего влияло на графа полное доверие к нему внука. Мальчик был глубоко убежден, что дедушка всегда поступает великодушно и справедливо, и старику, конечно, не хотелось разубеждать его в этом. Для него казалось новым, что на него смотрят как на идеал благородства, а потому граф побоялся бы сказать своему любимому внуку: «Я грубый эгоистичный старый негодяй, ни разу в жизни не поступивший великодушно и никогда не думавший о горе и несчастье своих ближних» или что-нибудь вроде этого. Он так привязался к этому хорошенькому ребенку, что ради него готов был даже решиться на доброе дело. Поэтому он тотчас же послал за Невиком, долго беседовал с ним и наконец повелел уничтожить все старые лачуги и выстроить на том же месте новые дома.

— Это желание лорда Фаунтлероя. Он полагает, что это улучшит имение, — сказал сухо граф. — Можете сообщить фермерам…

При этих словах он взглянул на маленького лорда, который, лежа на ковре, играл с Дугалом. Огромная собака сделалась постоянным спутником мальчика и следовала за ним всюду, степенно ступая, когда он ходил пешком, и величественно припрыгивая за лошадью, когда он ездил верхом.

Фермеры, а также и все в городе, конечно, сейчас же узнали о предполагавшихся улучшениях. Сначала многие не хотели этому верить, но когда явился целый отряд рабочих и начали ломать старые лачуги, то люди поняли, что маленький лорд Фаунтлерой действительно пришел к ним на помощь и что благодаря его невинному вмешательству будет наконец улучшено вопиющее положение «Графского двора». Он был бы очень удивлен, если бы услышал, как все расхваливали его и как много ждали от него, когда он вырастет. Но он даже и не подозревал об этом. Мальчик жил счастливой, беспечной, детской жизнью: бегал по парку, гоняясь за кроликами, лежал на траве под деревьями или на ковре в библиотеке, читая занимательные сказки, беседуя о них с графом или рассказывая их матери; писал длинные письма мистеру Гоббсу и Дику, отвечавшим ему в свойственной им оригинальной манере, и катался верхом рядом с дедушкой или в сопровождении Вилькинса. Он замечал не раз, как люди долго смотрели на него и приветливо кланялись, но он предполагал, что такое внимание главным образом относилось к его дедушке.

— Они вас так любят! Видите, как они радуются, когда вы проезжаете, — сказал он как-то, с радостной улыбкой взглянув на графа. — Я надеюсь, меня когда-нибудь будут так же любить. Как, должно быть, приятно, когда вас все любят!

Мальчик искренно гордился тем, что был внуком такого доброго и уважаемого человека.

Когда начали строить новые дома, он вместе с графом часто ездил в «Графский двор» следить за работами, которые его очень интересовали. Он слезал обыкновенно со своего пони, подходил к рабочим, знакомился с ними, расспрашивал их о том, как строят дома и кладут кирпичи, и подробно рассказывал им об Америке. После нескольких таких бесед он мог уже объяснить деду, как обжигаются кирпичи.

— Меня всегда интересуют подобные вещи, — говорил он, — потому что мало ли что может случиться в жизни.

После его отъезда рабочие обычно много говорили о нем и добродушно посмеивались над некоторыми его выражениями. Но в душе они его любили и невольно любовались его оживленным личиком, когда он, стоя между ними, весело болтал, засунув руки в карманы и сдвинув шапку на затылок.

— Славный мальчуган, — говорили они, — какой умный и вместе с тем простой, в нем совсем нет чванства.

По возвращении домой они рассказывали о нем своим женам, и те в свою очередь передавали рассказы другим, так что вскоре все более или менее знали маленького лорда Фаунтлероя и убедились, что «злой граф» наконец на старости лет привязался к кому-то и эта привязанность согрела его жестокое, озлобленное старое сердце.

Но никто все-таки не подозревал, до какой степени изо дня в день дед привязывался к внуку — к этому единственному существу, верившему в него. Он только и думал что о будущности Цедрика, представлял его себе красивым взрослым юношей, вступающим в жизнь и сохранившим нежное сердце и способность вызывать общую любовь. И невольно он задавал себе вопрос, что станет мальчик делать и на что употребит свои способности? Глаза графа часто с любовью останавливались на мальчике, когда тот лежал на ковре с книгой в руках, и в душе его зарождалось теплое чувство к этому милому ребенку. «Какой способный и умный мальчик!» — думал он.

Старик ни с кем не говорил о своих чувствах к Цедрику. При других он обыкновенно упоминал о нем с неизменной угрюмой усмешкой, но Фаунтлерой тем не менее скоро понял, что дедушка горячо любит его и всегда доволен его присутствием. Поэтому он постоянно садился рядом с ним, каждый день ездил с ним в экипаже, катался с ним верхом или гулял вечером на террасе.

— Вы помните, — сказал однажды Цедрик, лежа на ковре с книгой в руках, — вы помните, что я вам сказал в день моего приезда? Я говорил, что мы будем большими друзьями… Не правда ли, трудно быть лучшими друзьями, чем мы?

— Да, кажется, мы хорошие приятели с тобой, — ответил граф. — Поди-ка сюда! — Мальчик вскочил и быстро подошел к нему. — Не желаешь ли ты чего-нибудь? Подумай, чего тебе недостает?

Мальчик вопросительно вскинул на деда свои темные глаза.

— Только одного…

— А именно?

Цедрик колебался.

— Ну, в чем же дело? — повторил лорд. — Чего тебе недостает?

— Милочки… — был ответ.

Старый граф поморщился.

— Но ты видишься с ней почти каждый день, — возразил он. — Разве тебе этого не достаточно?

— Раньше я ее видел целый день. Она целовала меня, когда я ложился спать, а утром, вставая, я уже видел ее около себя, и мы сразу, не ожидая, могли рассказывать друг другу разные вещи.

С минуту дед и внук молча смотрели друг на друга. Потом брови графа сердито нахмурились, и он спросил:

— Ты никогда не забываешь о матери?

— Никогда, — ответил Фаунтлерой, — и она тоже меня не забывает. Я ведь не мог бы забыть вас, если бы не жил с вами. Я думал бы о вас еще больше.

— Честное слово, это правда, — сказал граф, пристально глядя на Цедрика.

Чем сильнее старик привязывался к ребенку, тем больше ревновал его к матери.

Но в скором времени ему пришлось испытать такие новые волнения, что он почти забыл свою прежнюю ненависть к невестке. Все это случилось самым неожиданным образом. Однажды вечером, незадолго до окончания построек в «Графском дворе», в Доринкорте был большой званый обед. Давно уже не бывало такого собрания в замке. За несколько дней до этого приехали сюда сэр Гарри Лорридэль и жена его леди Лорридэль, единственная сестра графа; приезд их явился настоящим событием для всего населения имения. Колокольчик в лавке миссис Диббль принялся звонить без умолку, так как всем было известно, что леди Лорридэль, выйдя замуж тридцать пять лет тому назад, всего только раз посетила брата в Доринкорте. Это была красивая старая женщина с седыми волосами и ямочками на румяных щеках. Необычайно добрая, она ни в чем не сочувствовала своему брату, решительно не одобряла его поведения и однажды, откровенно высказав ему свое мнение, так рассердилась на него, что с тех пор перестала приезжать в замок.

За это время ей приходилось слышать много самых нелестных отзывов о старом графе. Она узнала, как он дурно обращался с женой, как он не любил своих старших детей, на которых не обращал никакого внимания и которыми, конечно, не мог гордиться. Этих двух племянников, Дэвиса и Морица, леди Лорридэль никогда не видала. Только младший из них, Цедрик Эрроль, красивый юноша восемнадцати лет, явился однажды в Лорридэль-Парк и объявил ей, что желает лично познакомиться с тетей Констанцией, о которой много слышал от своей матери. Леди Лорридэль сразу полюбила его, уговорила остаться на несколько дней, ласкала, баловала и восхищалась его красотой, умом и веселым характером. Она надеялась видеть его у себя не раз, но, к сожалению, надежда эта не осуществилась, так как старый граф, рассерженный этим визитом, навсегда запретил сыну бывать у тетки. С тех пор леди Лорридэль всегда с нежностью вспоминала о нем, и хотя не одобряла его женитьбы на американке, но тем не менее не сочувствовала отношению старого графа к сыну, от которого он отказался и которого лишил наследства. Потом до нее дошли известия о смерти всех трех племянников, и наконец совсем недавно она узнала о существовании маленького сына капитана, которого дед, за неимением других наследников, вызвал теперь из Америки.

— Вероятно, для того, чтобы испортить его, как остальных, — сказала она мужу, — если только влияние матери не пересилит дурного влияния деда.

Но когда она услыхала, что мать Цедрика разлучена с ним, она пришла в такое негодование, что едва могла говорить.

— Это позор, Гарри, — сказала она мужу. — Подумай только: отнять маленького ребенка у матери и заставить его жить с таким человеком, как мой брат! Старый граф или будет жесток с мальчиком, или избалует до того, что превратит его в маленькое чудовище. Я бы написала брату, если бы из этого мог выйти какой-нибудь толк.

— Не будет толку, Констанция, — сказал сэр Гарри.

— Конечно, не будет, — отвечала она. — Я слишком хорошо знаю его сиятельство графа Доринкорта. Но все же это возмутительно!

Не только бедняки и фермеры слышали о маленьком лорде Фаунтлерое; о нем слышали и другие. Слухи о его красоте, уме и растущем влиянии на деда распространились далеко за окрестности Доринкорта. О нем говорили за обеденным столом, дамы жалели его молодую мать и расспрашивали, действительно ли мальчик так красив, как о нем говорили, а мужчины, знавшие графа и его привычки, от души смеялись над верой мальчугана в доброту его сиятельства. Сэр Томас Эш из Эшен-Голла, будучи однажды в Эрльборо, встретил графа с внуком верхами и остановился, чтобы пожать руку лорду и выразить ему свое удовольствие по поводу его цветущего вида.

— И знаете ли, — говорил он впоследствии, рассказывая об этой встрече, — старик выглядел гордым, как индейский петух; да я, право, и не удивляюсь этому: более красивого мальчика, чем его внук, я никогда не встречал. Он прям, как стрела, и сидел в седле как настоящий кавалерист.

Так мало-помалу эти слухи дошли и до леди Лорридэль; она слышала о Хиггинсе, о хромом мальчике, о постройке новых домов и о многих других удивительных вещах; в конце концов она так заинтересовалась мальчиком, что захотела непременно лично познакомиться с ним. Она начала придумывать, как бы устроить эту встречу, как вдруг совершенно неожиданно получила письмо от брата с приглашением приехать в Доринкорт.

— Просто непостижимо! — воскликнула она. — Я слышала, положим, что с приездом мальчика в замке творятся чудеса, а теперь начинаю этому верить. Говорят, брат его обожает и ни на минуту не расстается с ним. А как он гордится им! Я положительно уверена, что он хочет показать его нам. — И она поспешила принять приглашение.

Было уже поздно, когда они с сэром Гарри приехали в замок Доринкорт, и леди Лорридэль, не повидав даже брата, сразу прошла к себе в комнату. Переодевшись к обеду, она вошла в гостиную, где стоял перед камином граф, высокий величавый старик, а рядом с ним маленький мальчик в черном бархатном костюме с белым кружевным воротником. Мальчик посмотрел на нее такими ясными, приветливыми глазами и все его милое личико озарилось такой очаровательной улыбкой, что она чуть не вскрикнула от удовольствия и удивления.

Пожав руку графа, леди Лорридэль назвала его именем, которого не произносила со времен своего девичества.

— Ну что, Молинё, — сказала она, — это и есть твой внук?

— Да, Констанция, — отвечал граф. — Фаунтлерой, это твоя тетка, леди Констанция Лорридэль!

— Как поживаете, тетя? — осведомился Фаунтлерой.

Леди Лорридэль положила ему руку на плечо и, посмотрев на обращенное к ней лицо, горячо поцеловала ребенка.

— Да, я твоя тетя Констанция, — сказала она, — я очень любила твоего бедного папу, а ты очень похож на него.

— Я рад, когда мне говорят, что я похож на папу, — отвечал Фаунтлерой, — потому что, кажется, его все любили — совсем как Милочку, тетя Констанция. — Последние два слова он прибавил после непродолжительной паузы.

Леди Лорридэль была в восхищении. Она нагнулась и снова поцеловала его, и с этой минуты они сделались большими друзьями.

— Что ж, Молинё, — сказала она, — лучшего нельзя было бы и желать.

— Да, я тоже так думаю, — сухо ответил лорд. — Он — славный мальчуган. Мы большие друзья, и, представь себе, он считает меня добрейшим филантропом. Признаюсь тебе, Констанция, — впрочем, ты и сама увидела бы это, — что на старости лет я рискую потерять голову от любви к нему…

— А что его мать думает о тебе? — спросила леди Лорридэль с обычной прямотой.

— Я ее не спрашивал, — ответил граф, слегка хмурясь.

— Ну, знаешь, — сказала леди Лорридэль, — я буду с тобой откровенна с самого начала и скажу тебе, что не одобряю твоего образа действий относительно невестки. Я намерена посетить миссис Эрроль, как только будет возможно. И если ты хочешь со мной поссориться из-за этого, то лучше скажи сразу. То, что я слышу об этой молодой женщине, убеждает меня, что ребенок ей всем обязан. Даже в Лорридэль-Парке до нас дошли слухи, что все бедняки ее положительно обожают…

— Они боготворят его, — сказал граф, кивая на Фаунтлероя. — Что касается миссис Эрроль, то надо сознаться, что она очень миловидная женщина. Я очень обязан ей за то, что она передала часть своей красоты мальчику, и ты можешь поехать к ней, если хочешь. Я требую только одного, чтобы она оставалась в Корт-Лодже и чтобы ты не требовала от меня свидания с нею. — И он опять нахмурился.

— Однако он уже не так ненавидит ее, как прежде, это ясно, — говорила потом леди Лорридэль своему мужу. — Он заметно изменился. Как это ни странно, Гарри, но я убеждена в том, что именно привязанность к этому милому малютке заставит его превратиться в настоящего человека. Ведь ребенок положительно любит его — это видно по его обращению с ним. Его сыновья предпочли бы скорее приласкаться к тигру, чем подойти к отцу.

На другой день она поехала к миссис Эрроль и, возвратившись оттуда, сказала брату:

— Молинё, она самая очаровательная женщина, какую я когда-либо встречала! Что у нее за милый голос — точно серебряный колокольчик. Ты должен благодарить ее за то, что она дала твоему внуку. Она передала ему не только свою красоту, но и ум, и доброе сердце, и ты делаешь большую ошибку, не приглашая ее переехать в замок. Я непременно попрошу ее к себе…

— Она никуда не поедет без сына, — проворчал граф.

— Я заберу и мальчугана, — возразила, смеясь, леди Констанция.

Но она знала, что граф ни за что не уступит ей Фаунтлероя. Она видела, как привязанность их друг к другу росла с каждым днем и как все честолюбивые замыслы старого графа окончательно сосредоточились на этом очаровательном ребенке.

Леди Лорридэль хорошо понимала, что главным поводом к большому званому обеду явилось тайное желание графа показать обществу своего внука и наследника и убедить всех, что мальчик, о котором так много говорили, в действительности гораздо выше расточаемых ему похвал.

— Ведь всем известно, что он терпеть не мог своих старших сыновей, которые отравляли ему жизнь, — говорила леди Лорридэль. — В данном случае его гордость вполне удовлетворена.

Между тем все, получившие приглашение графа, сгорали от нетерпения поскорее увидеть маленького лорда Фаунтлероя.

И вот наконец он вышел в гостиную.

— У мальчика хорошие манеры, — предупредил заранее граф. — Он никому не помешает. Дети обыкновенно или глупы, или несносны — таковы были и мои дети, но мой внук умеет отвечать, когда его спрашивают, и молчит, когда с ним не говорят. Он никогда не бывает назойлив.

Однако мальчику недолго пришлось молчать. Всем хотелось поговорить с ним. Дамы ласкали и расспрашивали его, мужчины также обращались к нему с вопросами и шутили с ним, как пассажиры на пароходе при переезде через Атлантический океан. Фаунтлерой не совсем понимал, отчего они смеются над тем, что он говорит; впрочем, он привык к тому, чтобы смеялись, когда он говорит совершенно серьезно, и не обращал на это внимания. Вечер показался ему восхитительным. Роскошные комнаты были ярко освещены и красиво убраны цветами, мужчины весело разговаривали, дамы поражали своими великолепными туалетами и драгоценными украшениями. Среди гостей находилась одна молодая леди, только что приехавшая из Лондона, где провела «сезон». Она была так очаровательна, что Цедрик все время не сводил с нее глаз. Это была высокая красивая девушка с гордой головкой, мягкими темными волосами, большими синими, как васильки, глазами и великолепным цветом лица. На ней было чу́дное белое платье и жемчужное ожерелье. Около нее все время толпились мужчины, наперерыв ухаживая за нею, и Цедрик поэтому решил, что она, должно быть, какая-нибудь принцесса. Он так ею заинтересовался, что незаметно для себя подвигался все ближе и ближе к ней, пока она наконец не обернулась и не заговорила с ним.

— Идите сюда, лорд Фаунтлерой, — сказала она, улыбаясь, — и скажите мне, отчего вы так на меня смотрите?

— Я все думал, как вы красивы, — отвечал юный лорд.

Кругом раздался хохот; молодая девушка также засмеялась и слегка покраснела.

— Ах, Фаунтлерой, — сказал один из мужчин, смеявшийся больше других, — пользуйтесь временем! Когда вы будете постарше, то не решитесь этого сказать.

— Но ведь так трудно не сказать этого, — сказал Фаунтлерой. — Разве вы этого ей не говорите? И не находите ее такой красивой?

— Нам запрещается говорить, что мы думаем, — ответил тот же господин, вызвав этими словами еще больший взрыв смеха.

Но прелестная девушка — звали ее мисс Вивиан Герберт — привлекла к себе Цедрика и сказала:

— Лорд Фаунтлерой может говорить все, что думает, я ему очень благодарна и уверена, он думает то, что говорит. — И она поцеловала его в щеку.

— Я думаю, что вы красивее всех, кого я когда-либо видел, — сказал Фаунтлерой, глядя на нее с невинным восхищением, — кроме Милочки. Конечно, я не могу думать, что кто-нибудь так же красив, как Милочка. Мне кажется, она лучше всех на свете.

— Я уверена в этом, — сказала мисс Вивиан Герберт.

И, засмеявшись, она снова поцеловала его.

Бо́льшую часть вечера она не отпускала его от себя; они были центром самой веселой группы. Он не знал, как это случилось, но вскоре уже рассказывал окружающим об Америке, о Республиканском союзе, о мистере Гоббсе и Дике; под конец он с гордостью вытащил из кармана прощальный подарок Дика — красный шелковый платок.

— Я положил его сегодня в карман, потому что у нас вечер, — сказал он. — Думаю, Дик был бы доволен, что я ношу его платок при таком торжественном случае.

И как ни смешон казался этот огромный яркий платок, но глаза мальчика были так серьезны и притом выражали столько нежности, что не возбудили ни в ком ни малейшей насмешки.

— Мне нравится этот платок, — сказал он, — потому что Дик мой друг.

Но, хотя с ним много разговаривали, он никому не мешал, как это и предсказывал граф. Он сидел смирно и слушал, когда говорили другие, так что никто не мог назвать его назойливым. По многим лицам скользила легкая усмешка, когда он подходил к креслу своего деда или садился на скамеечке возле него, прислушиваясь к каждому его слову, и даже один раз положил голову на его плечо. Заметив улыбки на лицах окружающих, граф тоже усмехнулся. Зная мнение о себе присутствующих, он втайне смеялся над ними, подчеркивая свою дружбу с мальчиком, который, очевидно, не разделял всеобщего мнения о нем.

К обеду ожидали мистера Хевишэма, но, к общему удивлению, он опоздал. Никогда этого прежде с ним не случалось. Когда он, наконец, появился, гости уже собирались идти к столу. Граф с удивлением посмотрел на Хевишэма, заметив его скрытое волнение. Его старое сухое и резкое лицо было очень бледно.

— Меня задержало одно неожиданное обстоятельство, — сказал он тихо графу.

Обыкновенно никакое волнение не отражалось на холодном лице старого адвоката. Но на этот раз он был положительно неузнаваем. За обедом он почти ничего не ел, а когда к нему обращались с вопросом, вздрагивал и, видимо, не понимал даже, о чем его спрашивают. Во время десерта, когда Цедрик вошел в столовую, Хевишэм стал поглядывать на него с беспокойством и даже не улыбнулся ему, как это бывало обыкновенно. Это очень удивило мальчика. Мистер Хевишэм вообще не улыбался в этот вечер.

Дело в том, что он все время думал о странном и неприятном известии, которое должен был сообщить графу еще сегодня вечером, известии, которое своей неожиданностью должно было потрясти старика и совершенно изменить положение вещей. Глядя на великолепные комнаты и блестящее общество, собравшееся здесь почти исключительно для того, чтобы познакомиться с очаровательным наследником старого графа, посматривая на гордого старика и маленького лорда Фаунтлероя, улыбающегося около него, — он чувствовал себя глубоко взволнованным, хотя и был старым и видавшим виды юристом. Какой удар должен он нанести старику!

Мистер Хевишэм даже не знал, как кончился этот долгий обед, и сидел, точно во сне. Он заметил только, что граф несколько раз с удивлением посматривал на него.

Наконец, обед кончился, и мужчины присоединились к дамам в гостиной. Они нашли Фаунтлероя сидящим на диване возле мисс Вивиан Герберт, первой красавицы последнего лондонского сезона; они рассматривали картинки, и когда дверь открылась, мальчик благодарил свою даму.

— Я вам очень благодарен за то, что вы так внимательны ко мне, — говорил Цедрик. — Я еще никогда не бывал на вечерах, и мне так весело!

Он настолько утомился, что когда мужчины снова окружили мисс Герберт и стали разговаривать с нею, Цедрик старался сначала внимательно прислушиваться к их разговору и понять их слова, но потом глаза его стали мало-помалу слипаться и, наконец, совсем закрылись. Тихий, приятный смех мисс Герберт по временам будил его, и он открывал глаза на несколько секунд; он был уверен, что не заснет, но позади него находилась большая желтая атласная подушка, голова его незаметно опустилась на нее, и глаза окончательно закрылись; они не открылись и тогда, когда много времени спустя кто-то поцеловал его. Это была мисс Герберт, которая собиралась уезжать; она тихо прошептала:

— Прощайте, маленький лорд Фаунтлерой. Спите спокойно!

Утром он с трудом вспомнил, как смеялись мужчины, когда он сквозь сон пролепетал:

— Прощайте — я… так… рад… что видел вас… вы… такая… хорошенькая…

Когда все гости разъехались, мистер Хевишэм подошел к дивану, на котором сладко спал маленький лорд; кудри его разметались по атласной подушке, ручку он подложил себе под голову, ноги положил одну на другую, вытянув их на диване; щеки его разгорелись. Это была настоящая живая картинка!

Мистер Хевишэм пристально смотрел на него и усиленно тер свой подбородок.

— Ну, Хевишэм, что такое случилось? — прошептал позади него граф. — Явно, что-то случилось. Нельзя ли узнать, в чем дело?

Мистер Хевишэм отошел от дивана, все еще потирая подбородок.

— Дурное известие, — ответил он. — Неприятное известие, милорд, очень неприятное. Я чрезвычайно сожалею, что принужден сообщать вам об этом.

Удрученный вид Хевишэма давно уже беспокоил графа, а всякое беспокойство вызывало в нем раздражение.

— Зачем вы так смотрите на мальчика?! — воскликнул он сердито. — Вы весь вечер смотрели на него, словно зловещий ворон. Что общего имеет ваше известие с лордом Фаунтлероем?

— Милорд, — сказал мистер Хевишэм, — я не буду даром тратить слов. Мое известие относится именно к лорду Фаунтлерою. И если оно верно, то перед нами спит не лорд Фаунтлерой, а только сын капитана Эрроля. Настоящий же лорд Фаунтлерой — сын вашего сына Дэвиса — находится в эту минуту в одной из гостиниц Лондона.

Граф изо всех сил схватился руками за ручки кресла, лицо его смертельно побледнело, а жилы надулись на лбу и на руках.

— Что вы говорите? Вы с ума сошли! Это ложь! — закричал он.

— Если это ложь, — ответил мистер Хевишэм, — то она чертовски похожа на правду. Дело в том, что сегодня ко мне явилась женщина и сказала, что сын ваш Дэвис женился на ней шесть лет тому назад в Лондоне. Она показала мне свое брачное свидетельство. Но почему-то они разошлись через год после свадьбы. Муж выдавал ей известную сумму денег. У нее пятилетний сын. Сама она американка, по-видимому, из простонародья, к тому же совершенно необразованна. До самого последнего времени она как следует не понимала, какие права у ее сына. Она посоветовалась с адвокатом и узнала от него, что мальчик — действительно законный наследник графа Доринкорта; конечно, теперь она настаивает на признании его прав.

При этих словах кудрявая головка на подушке зашевелилась, ребенок протяжно вздохнул и повернул свое розовое личико так спокойно, как будто известие о том, что он никогда не будет графом Доринкортом, не имело для него никакого значения.

Красивое суровое лицо старого графа было очень мрачно, и горькая улыбка появилась на нем.

— Я не поверил бы ни одному слову, — сказал он, — если б во всей этой грязной истории не было замешано имя моего сына Дэвиса — человека совершенно безнравственного, слабохарактерного, вероломного и с грубыми вкусами. Во всяком случае, это очень похоже на него! Итак, вы говорите, что эта женщина совершенно необразованная и вульгарная особа?

— Да, я даже полагаю, что она едва может подписать свое имя, — отвечал адвокат. — Это совершенно невежественная, грубая и корыстолюбивая женщина. Она думает только о деньгах. Она красива, но слишком вульгарна…

Старый адвокат замолк и брезгливо передернул плечами. Жилы на лбу старого графа налились кровью, лицо покрылось каплями холодного пота; он вынул платок и вытер лоб, горькая улыбка скривила его губы.

— А я, — сказал он, — я не хотел принять другую женщину — мать этого ребенка. — Он указал на спящего мальчика. — А она ведь умеет подписать свое имя. Я думаю, это возмездие…

Вдруг он вскочил и начал ходить взад и вперед по комнате. Гневные слова, полные горького разочарования, срывались с его губ. Им овладело такое бешенство, что было жутко смотреть на него. Но мистер Хевишэм заметил, что даже в самом сильном порыве гнева он не забывал о маленьком мальчике, спящем на атласных подушках, и все время старался не кричать слишком громко, чтобы не разбудить его.

— Мне бы следовало ожидать этого, — говорил он. — Они меня позорили со дня своего рождения. Я ненавидел их обоих, и они платили мне тем же. Дэвис был худший из двух. Но я все еще не хочу этому верить! Я буду бороться до конца. Но это похоже на Дэвиса! Похоже на него!..

И, продолжая ходить по комнате, он снова начинал расспрашивать о женщине, о ее доказательствах, то бледнея, то краснея от сдерживаемого бешенства.

Когда граф узнал все подробности и понял всю серьезность положения, мистер Хевишэм с беспокойством посмотрел на него. Он казался изменившимся, разбитым и утомленным. Припадки гнева вообще были ему вредны, но этот припадок был хуже всех, потому что тут, кроме гнева, говорило и другое чувство.

Наконец, граф медленно подошел к дивану и остановился.

— Если бы мне сказали, что я когда-нибудь буду способен так сильно привязаться к ребенку, я бы не поверил, — говорил тихо граф. — Я всегда терпеть не мог детей — а особенно своих. Его же я люблю, и он меня тоже любит. — При этих словах он горько усмехнулся. — Ведь меня не любят и никогда не любили. А он — он любит меня. Он никогда меня не боялся, всегда доверчиво ко мне относился… Я глубоко уверен, что мой внук сумеет поддержать честь нашего имени гораздо лучше, чем я. Я уверен в этом.

Тут граф нагнулся и постоял несколько минут, глядя на милое личико спящего ребенка; густые брови его были мрачно сдвинуты, но выражение лица не казалось суровым. Он отвел рукою светлые кудри со лба мальчика, затем повернулся и позвонил. Явившемуся на звонок лакею он приказал с легкой дрожью в голосе:

— Отнесите лорда Фаунтлероя в его комнату.

Глава XI

Тревога в Америке

Когда молодой друг мистера Гоббса покинул его, чтобы отправиться в замок Доринкорт и превратиться в лорда Фаунтлероя и старый лавочник имел достаточно времени, чтобы убедиться, что их разделяет теперь Атлантический океан, он почувствовал себя совсем одиноким; ему недоставало его маленького собеседника, в обществе которого он провел столько приятных часов. Надо сознаться, что мистер Гоббс вообще не отличался общительностью и не любил знакомиться с людьми. Он был умственно слишком неподвижен, чтобы знать, как заполнить свое время, и его единственным развлечением являлось чтение газет или же подведение счетов. Последнее было для него делом весьма нелегким, и ему приходилось долго трудиться, чтобы вывести правильный итог. И в былое время маленький лорд Фаунтлерой, легко выучившийся счету, с помощью доски и грифеля часто помогал ему. К тому же он отличался способностью с интересом выслушивать длинные разглагольствования о политике, о революции, об англичанах и о республиканских партиях. Неудивительно после этого, что отъезд мальчика явился для него истинным несчастьем. Сначала мистеру Гоббсу казалось, что Цедрик не очень далеко уехал и скоро вернется, что в один прекрасный день он поднимет глаза от своей газеты и увидит мальчика, стоящего в дверях, в белом костюмчике и красных чулочках, с соломенной шляпой на затылке, и услышит его веселый голосок: «Хелло, мистер Гоббс! Как жарко сегодня, не правда ли?» Но дни проходили за днями, а он не возвращался. И мистер Гоббс стал скучать и чувствовал себя прескверно. Он даже не мог по-прежнему наслаждаться чтением газет. Он опускал газету на колени и сидел, задумавшись и уныло поглядывая на высокий стул, на котором так часто сиживал Цедрик. На длинных ножках стула до сих пор еще были заметны следы от ног мальчика, болтавшего ими во время разговора, и они еще более усиливали его грусть и чувство одиночества. Очевидно, молодые графы тоже болтают ногами, когда сидят… Потом мистер Гоббс вынимал свои золотые часы, открывал их и рассматривал надпись: «Мистеру Гоббсу от его старого друга, лорда Фаунтлероя. Вспоминайте обо мне, глядя на эти слова». Налюбовавшись на них, он захлопывал крышку и, вздыхая, подходил к дверям, останавливался у ящика с картофелем и корзинкой с яблоками и глядел на улицу. Вечером, когда лавка была закрыта, старик закуривал трубку и медленно прогуливался по тротуару, пока не доходил до дома, где прежде жил Цедрик и где виднелась теперь дощечка с надписью: «Отдается внаем». Он останавливался, долго смотрел на нее, покачивал головой, сильно затягивался дымом и, наконец, печально возвращался домой.

Так продолжалось две или три недели, пока ему не пришла в голову идея. Вообще мистер Гобсс не отличался сообразительностью, мысль его работала медленно, и ему всегда надо было много времени, чтобы до чего-нибудь додуматься. В общем, он не любил новых идей, предпочитая старые. Однако через две-три недели, когда дела пошли еще хуже, вместо того чтобы улучшиться, перед ним медленно вырисовался новый план. Он решил повидать Дика. Много трубок выкурил старик прежде, чем придумал это. Он отыщет Дика. Он знал о нем все подробности от Цедрика и надеялся теперь разогнать свою тоску в разговорах со старым товарищем уехавшего мальчика.

Итак, однажды, когда Дик усердно чистил сапоги прохожего, на панели остановился какой-то низенький, толстый человек с унылым лицом и лысой головой и стал пристально глядеть на вывеску, на которой было написано:

«Профессор Дик Типтон не имеет себе равных!»

Он так долго смотрел на эту вывеску, что Дик, наконец, обратил на него внимание и, кончив чистить сапоги, спросил этого человека:

— Прикажете вычистить, сэр?

Толстяк решительно подошел ближе и выставил ногу.

— Да, — сказал он.

Пока тот чистил сапоги, мистер Гоббс все смотрел то на него, то на дощечку и, наконец, спросил:

— Откуда вы все это добыли?

— У меня был приятель, — ответил Дик, — маленький мальчуган; он мне подарил весь инвентарь. Второго такого мальчугана не сыскать! Он теперь живет в Англии и поехал туда, чтобы сделаться одним из тамошних графов.

— Это, вероятно, лорд Фаунтлерой, будущий граф Доринкорт? — спросил мистер Гоббс, намеренно растягивая слова.

От удивления Дик чуть не выронил щетку.

— Как, хозяин! — воскликнул он. — Вы тоже с ним знакомы?

— Я его знаю со дня его рождения, — ответил мистер Гоббс, отирая вспотевший лоб, — мы с ним знакомы всю жизнь.

Он даже взволновался, говоря об этом. Он вынул из кармана золотые часы, открыл их и показал Дику внутреннюю сторону крышки.

— «Вспоминайте обо мне, глядя на эти слова», — прочел он. — Это его прощальный подарок. «Мне не хотелось бы, чтобы вы меня забыли», — так он сказал… Да я бы его не забыл и без подарка, — продолжал мистер Гоббс, качая головой. — Такого мальчика нельзя забыть!

— Еще бы! — воскликнул Дик. — Я никогда не встречал такого славного мальчика! И такого умного. Я много о нем думал… Мы с ним тоже были друзьями. Однажды я достал его мячик из-под копыт лошади, и с тех пор он всегда помнил об этом. Всякий раз, когда он гулял с матерью или няней, непременно подходил ко мне и говорил: «Хэлло, Дик», — так серьезно, как будто был шести футов ростом, а не величиной с кузнечика и в коротеньких штанишках. Он был веселый парень, и с ним было приятно поговорить, когда случалось какое-нибудь горе…

— Это так, — сказал мистер Гоббс. — Жаль, что он должен быть графом, а то он, наверно, прославился бы в мелочной или оптовой торговле! Обязательно прославился бы!

И старик покачал головой с еще бо́льшим сожалением. Понятно, что у них оказалось много общих воспоминаний, ввиду чего было решено, что на следующий день Дик придет в лавку к мистеру Гоббсу. Этот план очень нравился Дику. Он провел всю свою жизнь на уличной мостовой, но всегда мечтал о приличном положении в обществе. Заведя собственное дело, он зарабатывал достаточно, чтобы спать под крышей, а не на улицах, как раньше, и начал уже надеяться выбиться в люди. И поэтому он был очень польщен приглашением владельца лавочки, имевшего свою собственную лошадь и тележку.

— Знаете ли вы что-нибудь о графах и их замках? — спросил мистер Гоббс. — Я бы хотел получить о них подробные сведения.

— Есть о них рассказ в «Пенни-мэгэзин», который называется «Преступление из-за короны, или Месть графини Мэй» — замечательная вещь!..

— Принесите мне, пожалуйста, эти журналы, — сказал мистер Гоббс, — я за них заплачу. Вообще, тащите все, что найдете о графах. Если нет графов, то пускай будут маркизы или герцоги, хотя он о них и не упоминал — ну, да все равно… О коронах мы, положим, с ним говорили, но я никогда не видел таких вещей. Должно быть, их здесь не держат…

— В магазине Тиффена они, пожалуй, и найдутся, но я не сумею распознать их, — сказал Дик.

Мистер Гоббс промолчал, не желая признаваться в таком же неведении; он только кивнул головой.

— Вероятно, на них спрос невелик, — проговорил он, и тем дело кончилось.

Это свидание положило начало тесной дружбе между Диком и мистером Гоббсом. Когда на следующий день Дик явился в лавочку, мистер Гоббс встретил его очень радушно. Он поставил ему стул возле корзины с яблоками и, указывая на них рукой, сказал:

— Угощайтесь!

Затем они принялись разбирать журналы, прочли рассказ и долго говорили об английской аристократии, причем мистер Гоббс все покачивал головой и усиленно курил свою длинную трубку. Он показал Дику высокий стул, на ножках которого сохранился след от каблучков Цедрика.

— Это его каблуки, — сказал он выразительно, — его собственные. Вот я теперь сижу и гляжу на эти следы целыми часами. Ах, как все недолговечно в этом мире! Подумайте только, недавно еще он сидел здесь, кушал бисквиты и яблоки, а теперь живет в замке и стал лордом. И это каблуки лорда и когда-нибудь станут каблуками графа… Иной раз я говорю себе, да, говорю: чтоб мне провалиться!..

Мистер Гоббс был чрезвычайно доволен посещением Дика. Они вместе поужинали в маленькой комнате позади лавки, угощались бисквитами, сардинками и сыром и другими деликатесами из лавки. Ради такого торжественного случая мистер Гоббс откупорил даже две бутылки имбирного пива и предложил тост.

— Выпьем за его здоровье! — сказал он, поднимая стакан. — Пусть он научит всех графов, маркизов и герцогов уму-разуму!..

С этого дня мистер Гоббс часто виделся с Диком и стал меньше скучать. Они вместе читали повести из «Пенни-мэгэзин» и мало-помалу приобрели такие глубокие познания об обычаях и нравах английских аристократов, что, без сомнения, привели бы в полнейшее изумление всех представителей этого ненавистного сословия, если бы те могли слышать все то, что им приписывал достопочтенный мистер Гоббс.

Однажды он сам отправился в книжный магазин со специальной целью пополнить библиотеку.

— Дайте мне книгу о графах, — сказал он.

— Что? — спросил удивленный приказчик.

— Книгу о графах, — повторил лавочник.

— У нас такой нет…

— Ну, так о маркизах и герцогах…

— И такой книги нет.

Мистер Гоббс был совсем озадачен. Он посмотрел сперва на пол, потом снова поднял глаза.

— Ну, в таком случае, нет ли у вас чего-нибудь о графинях?

Приказчик улыбнулся.

— К сожалению, тоже нет, — сказал он.

— Ладно, чтоб мне провалиться! — воскликнул мистер Гоббс.

Раздосадованный старый лавочник собирался уже уйти из магазина, как вдруг приказчик окликнул его и спросил, не желает ли он купить роман, в котором аристократы играют главную роль? За неимением более подходящей книги мистер Гоббс согласился приобрести хотя бы и такую, и продавец предложил ему «Лондонскую башню» — известный роман мистера Энсворта. Мистер Гоббс заплатил деньги и тотчас же отправился домой.

Когда Дик снова явился вечером к нему, они с необычайным рвением принялись за чтение. Это оказалась удивительно интересная книга. Действие происходило в царствование знаменитой английской королевы, известной под именем Кровавой Мэри. Описание казней и пыток, которым она подвергала своих подданных, привело в такой ужас наших читателей, что мистер Гоббс и Дик не раз вытирали себе лица, покрытые крупными каплями холодного пота.

— Нет, — решил, наконец, мистер Гоббс, — по-моему, наш Цедрик находится в большой опасности. Если подобная женщина имеет право царствовать в Англии и проделывать такие ужасы, какие тут рассказаны, то кто знает, что теперь в эту минуту с ним делается? Он не в безопасности! Пустите такую сумасшедшую женщину хозяйничать, и никто не будет в безопасности!..

— Положим, что так, — ответил Дик, — но ведь в книге говорится о Мэри, а теперь хозяйничает Виктория, и о ней никаких ужасов не рассказывают.

— Правда, в газетах о ней не говорят прямо худого, — сказал мистер Гоббс, все еще отирая пот, — не упоминают о сожжении на кострах, выдергивании ногтей и вообще о пытках, но все же там жить опасно! Я слышал, что они не празднуют даже четвертое июля!

Он был в течение нескольких дней в большой тревоге, пока не получил письмо от Фаунтлероя, которое перечитывал с Диком по нескольку раз точно так же, как и письма лорда к Дику.

Для них обоих это было громадным удовольствием. Несколько дней подряд они вдвоем сочиняли ответ и читали его друг другу вслух.

Для бедного Дика написать письмо было очень тяжелой работой. Свои познания в грамоте он приобрел в вечерней школе, которую посещал лишь короткое время, когда жил у старшего брата. Но он был очень понятливый мальчик и хорошо воспользовался этим временем: читал по складам газеты и учился писать, выводя буквы мелом на стенах и заборах. Он рассказал мистеру Гоббсу всю свою жизнь и о своем старшем брате, который заботился о нем после смерти матери. Она умерла, когда Дик был совсем маленьким, а отец умер еще раньше. Брата звали Беном, он заботился о Дике, как мог, пока мальчик не вырос настолько, чтобы продавать газеты и исполнять разные поручения. Они жили вместе, и наконец Бену удалось пристроиться на порядочное место в каком-то магазине.

— А потом, — воскликнул с презрением Дик, — дернуло его жениться! Влюбился, как дурак, и уж ничего после не понимал! Поженившись, они стали хозяйничать в двух комнатах, но если бы вы знали, какая это оказалась злая баба — точно дикая кошка! Как взбесится, бывало, — так все переколотит! А бесилась она постоянно! Родился у них ребенок — весь в нее: орет и день и ночь! Мне его приходилось нянчить. Бог мой, чего я только не натерпелся: заревет он, бывало, как резаный, а она на меня накинется и начнет швырять чем попало. Раз как-то она кинула в меня тарелкой, а угодила в маленького и раскроила ему подбородок. Доктор сказал, что шрам останется на всю жизнь. Вот злющая баба! Уж и попадало всем — и Бену, и мне, и младенцу! Она все злилась, что Бен мало зарабатывает. Наконец он не вытерпел — уехал на запад с одним человеком и стал заниматься там скотоводством. Не прошло и недели после его отъезда, прихожу я вечером домой и вижу, — комнаты заперты и пусты. Хозяйка сказала мне, что Минна сбежала. Говорили потом, будто бы она отправилась в Европу и поступила в няньки к барыне, у которой был тоже маленький ребенок. С тех пор я не слышал о ней, и Бен тоже. По правде сказать, он не очень-то о ней горевал, хотя сначала был страшно влюблен. Надо правду сказать, она красивая девушка, в особенности когда наденет хорошее платье и не злится. Глаза у нее были черные, большие, а волосы тоже черные, до колен. Скрутит она их, бывало, как канат и обовьет вокруг головы. Говорили, будто она наполовину итальянка — оттого-то и бешеная…

Дик часто рассказывал мистеру Гоббсу о ней и о брате, который только два раза написал ему с тех пор, как уехал на запад. Ему не посчастливилось сначала, и он странствовал с места на место. После долгих скитаний Бен основался, наконец, в Калифорнии, где живет до сих пор.

— Эта противная баба, — продолжал свой рассказ Дик, — вконец измучила его! Мне его было очень жалко!..

Они сидели в дверях лавки, и мистер Гоббс набивал себе трубку.

— Ему не следовало жениться, — сказал он. — От женщин вообще нельзя ожидать ничего хорошего — пустой народ!

Желая зажечь спичку, он наклонился над прилавком и чуть не подскочил от удивления.

— Посмотри-ка, да тут лежит письмо, а я его раньше и не заметил. Наверно, не видел, как почтальон положил на стол или газета попала на него! — воскликнул он. Он посмотрел на письмо и прибавил: — Да это от него! — и от радости позабыл о трубке. Он вернулся к своему месту, вынул перочинный ножик и вскрыл конверт. — Что-то он мне нынче расскажет? — сгорал от нетерпения старик, развернув письмо и принимаясь читать следующее послание:

«Замок Доринкорт.

Дорогой мистер Гоббс!

Я спешу написать вам это письмо, потому что должен сообщить что-то очень странное. Вы удивитесь, дорогой друг, когда я вам все расскажу. Вышла какая-то ошибка, я совсем не лорд и никогда не буду графом. Приехала какая-то дама, которая была женой дяди Дэвиса, который умер. У нее маленький мальчик, он и есть настоящий лорд Фаунтлерой — такой уж тут обычай, что графом может быть только мальчик старшего сына графа, но только тогда, когда все умрут, то есть отец и дедушка. Мой дедушка еще жив, но дядя Дэвис умер, и поэтому его сын — лорд Фаунтлерой, а я — нет, потому что мой папа был младший; и мое имя теперь Цедрик Эрроль, как прежде, когда я жил в Нью-Йорке, и все будет принадлежать другому мальчику. Я сперва подумал, что ему придется отдать пони и кабриолет, но дедушка говорит, не надо. Дедушка очень огорчен и, кажется, не любит ту даму, которая приехала. Но, может быть, он думает, нам с Милочкой жаль, что я не буду графом; сейчас мне больше хотелось быть графом, чем раньше, потому что замок такой красивый и я так всех люблю, и когда человек богат, то может делать много добра. Теперь я не богат, потому что когда папа только младший сын, он никогда не бывает очень богат. Я теперь буду учиться работать, чтобы зарабатывать для Милочки. Я расспрашивал Вилькинса, как ухаживать за лошадьми. Может быть, буду грумом или кучером. Дама привезла сюда в замок мальчика. Дедушка и мистер Хевишэм говорили с нею, а она, кажется, все сердилась и громко кричала; дедушка тоже сердился, а он прежде никогда не сердился, и я хотел бы, чтобы они все успокоились. Вот что я хотел рассказать вам и Дику, чтобы вы все знали, ну, а теперь все.

Любящий вас старый друг Цедрик Эрроль (а не лорд Фаунтлерой)».

Мистер Гоббс откинулся на спинку кресла, письмо упало ему на колени, перочинный ножик, а за ним конверт соскользнули на пол.

— Вот тебе раз! Пусть меня повесят! — воскликнул он.

Он был до того поражен этим неожиданным известием, что положительно не верил своим глазам.

— Выходит, — сказал в свою очередь Дик, — вся эта штука кончилась ничем!

— Да, — согласился мистер Гоббс, — но я уверен, это интриги английских аристократов, норовящих отнять у него права только потому, что он американец. Они нас ненавидят со времени революции и теперь вымещают свою злобу на нем. Недаром я предупреждал тебя, что он находится в опасности! Не сомневаюсь, все английское правительство сговорилось, чтобы лишить его законного наследства!

Мистер Гоббс пришел в необычайное волнение. Сперва перемена в судьбе Цедрика очень не понравилась ему, но за последнее время он примирился с этим обстоятельством, а получив первое письмо Цедрика, стал, пожалуй, даже гордиться богатством и знатностью своего маленького друга. Он мог быть нелестного мнения о графах, но хорошо знал, что даже в Америке деньги имеют большое значение, и если богатство и величие исчезнут — вместе с титулом, то Цедрику придется нелегко.

— Они просто хотят его ограбить! — заявил мистер Гоббс. — Они хотят его ограбить. Надо спешить к нему на помощь!..

Дик оставался у него до поздней ночи, а когда, наконец, ушел, мистер Гоббс провожал его до угла улицы. На обратном пути он долго стоял перед пустым домиком и глядел на объявление о сдаче квартиры, в сильном волнении покуривая трубку.

Глава XII

Соперники

Вскоре после званого обеда в замке почти все жители Англии, читавшие газеты, узнали о романтической истории, разыгравшейся в Доринкорте. Действительно, случилось нечто поистине удивительное: тут фигурировал и маленький американец, прибывший в Англию, чтобы сделаться лордом Фаунтлероем, о котором говорили, что он очень красив и что все его полюбили, и старый граф, его дед, гордившийся своим внуком, и хорошенькая молодая мать, которой не прощали ее брака с капитаном Эрролем, и удивительный брак Дэвиса, покойного лорда Фаунтлероя, и, наконец, странная женщина, о которой раньше никто не знал, и ее неожиданное появление с сыном, который, как она утверждала, и есть настоящий лорд Фаунтлерой и должен быть восстановлен в своих правах. Обо всем этом говорили и писали, и сведения эти производили на всех сильнейшее впечатление. Затем пронесся слух, что старый граф окончательно не желает признавать прав своего неожиданно объявившегося внука и собирается бороться с матерью законным порядком, то есть передаст дело в суд.

Никогда еще не бывало такого возбуждения в графстве, в котором расположено Эльсборо. По базарным дням люди останавливались группами и рассуждали об этом необычайном событии. Жены фермеров приглашали друг друга на чашку чая, чтобы обсудить последние новости. Они рассказывали удивительные вещи о том, как разгневанный граф решил прогнать от себя нового лорда Фаунтлероя и как безумно ненавидел он мать своего вновь прибывшего внука. Но, конечно, больше всех знала обо всем этом миссис Диббль, и значение ее ввиду этого с каждым днем возрастало все более.

— Да, дело плохо, — говорила она, — и если вы желаете знать мое мнение, сударыни, то я скажу, что это ему наказание за то, что так жестоко поступил с милой барыней, которая по его милости живет одна в доме, без сына. Ведь старик-то страшно любит внука и гордится им. А тут еще для него и другое горе — приехавшая дама по виду совсем не леди, как та мамаша маленького лорда. Это просто нахальная черноглазая бабенка, и мистер Томас говорит, что ни один порядочный лакей не станет слушаться ее приказаний; мистер Томас уверяет даже, будто не останется в доме и часа, если только она там поселится. Да и мальчик не может сравниться с маленьким лордом. Бог знает, что из всего этого выйдет и чем все это кончится, а я просто едва устояла на ногах, когда Джейн сообщила нам это известие…

Действительно, всюду чувствовалось сильное волнение: в замке, в библиотеке, где граф и мистер Хевишэм тихо разговаривали между собою, в людской, где перешептывались мистер Томас, дворецкий и остальные лакеи, где болтали и сплетничали горничные, в конюшне, где Вилькинс, чистя лошадей, с грустью рассказывал кучеру, что никогда в своей жизни не видал такого ловкого молодого барина, который так быстро научался бы ездить верхом, точно родился в седле, и с которым было бы так приятно ездить.

Среди всех этих волновавшихся людей только Цедрик оставался совершенно спокойным. Правда, сначала, когда ему объяснили, в чем дело, он был слегка смущен и встревожен, но совсем не из-за уязвленного самолюбия.

Пока граф рассказывал ему, что случилось, он сидел на скамеечке у его ног, как он это так часто делал, беседуя с дедом.

— Как странно, — проговорил он, дослушав рассказ до конца.

Граф молча смотрел на мальчика. Он сам чувствовал себя очень странно — так странно он не чувствовал себя ни разу за всю свою жизнь — и с тревогой подметил на лице мальчика какое-то тревожное, не свойственное ему выражение.

— Как вы думаете, дедушка, — спросил он, — они отнимут у Милочки ее дом и экипаж?

— Нет! — решительно и громко сказал граф. — Они ничего не посмеют отнять у нее…

— А! Вот это хорошо, — с видимым облегчением произнес Цедрик.

Затем он пристально посмотрел на дедушку своими большими задумчивыми глазами и спросил грустно и нежно:

— А как же другой мальчик? Значит… значит, теперь он будет вашим мальчиком… как я был раньше… правда?

— Никогда! — крикнул так резко граф, что Цедрик чуть не подскочил на стуле.

— Нет? — удивленно переспросил он. — Почему? А я думал…

С этими словами он быстро встал со стула и подошел к деду.

— Я останусь вашим мальчиком, даже если не буду графом? — спросил он. — Я останусь у вас, как раньше? — И его раскрасневшееся личико с тревогой и вопросительно обратилось к графу.

Как смерил его с ног до головы старый граф!.. Как сдвинулись его густые брови, как странно засверкали глубоко запавшие глаза!

— Ты мой мальчик, да, и всегда останешься моим мальчиком, пока я жив. И, клянусь, мне иногда кажется, что у меня никогда не было других детей, — сказал граф.

И, поверите ли, голос его звучал как-то странно, он был точно надтреснут и охрип, совсем не похож на тот голос, какой бывает у графов, хотя старый лорд говорил решительно и властно…

Цедрик вспыхнул от радости. Он засунул руки в карманы и, глядя прямо деду в глаза, сказал:

— Если так, то мне все равно, буду я графом или нет. Я ведь думал сперва, что тот мальчик, который будет графом, станет вашим мальчиком, а я… я уже не буду им… и это мне было очень неприятно.

Граф положил ему руку на плечо и привлек его к себе.

— Они ничего не отнимут из того, что я смогу сохранить для тебя, — сказал он, тяжело переводя дух. — А впрочем, я не хочу верить, чтобы они вообще могли отнять у тебя что-либо. Ты рожден для этого положения, и ты будешь его занимать… Помни одно: в любом случае ты получишь все, что принадлежит лично мне.

Казалось, граф забыл в эту минуту, что говорит не со взрослым, а с ребенком, так твердо и решительно звучал его голос. Видно было, что он вместе с тем давал обещание самому себе.

Он до сих пор ясно не представлял себе, как глубоко проникли в его сердце любовь к мальчику и гордость за него. Никогда так ясно не видел он его хорошие качества, его красоту и благородство, как в эту минуту. Его упрямой натуре казалось немыслимым отказаться от того, что он так лелеял. И он решил не отказываться от этого без ожесточенной борьбы.

Несколько дней спустя после того как женщина, называвшая себя леди Фаунтлерой, виделась с мистером Хевишэмом, она явилась в замок и привезла с собой сына. Ее не приняли. Лакей у входа передал ей, что граф не желает ее видеть и предлагает обратиться к мистеру Хевишэму.

— Сейчас видно, что она не настоящая барыня, — рассказывал после Томас, отворявший ей двери. — Я достаточно послужил в знатных домах, чтобы сразу отличить настоящих господ от поддельных, а эта уж никогда не была леди, сразу видно. То ли дело барыня в Лодже, уж не знаю, американка она или нет, а сразу видно, что она настоящего сорта, это признает любой джентльмен, только взглянув на нее. Я так и сказал Генри, когда мы ее в первый раз увидели.

Незнакомка между тем уехала. Она, видимо, сердилась и вместе с тем чего-то боялась. Во время своих разговоров с нею мистер Хевишэм заметил, что, несмотря на развязность манер и бойкость в словах, смелость ее была напускная. По временам она видимо робела и не выдерживала той роли, которую хотела играть, так как не ожидала столь сильного отпора со стороны графа.

— Она, очевидно, принадлежит к самым низшим слоям общества, — говорил мистер Хевишэм, обращаясь к миссис Эрроль. — Она совершенно необразованна, с плохими манерами и, по-видимому, совсем не привыкла встречаться на равной ноге с людьми нашего круга. Первый визит к графу сбил ее с толку. Она была взбешена, но растерялась. Он сперва не хотел ее видеть, но я посоветовал ему поехать со мною в гостиницу, где она остановилась. Как только он вошел, она сразу перепугалась, побледнела, но вслед затем яростно набросилась на него, наговорила ему дерзостей и грозила судом.

Действительно, граф стоял перед ней во весь рост, с достоинством настоящего аристократа и с презрительной улыбкой глядел ей прямо в лицо, не удостаивая ни единым словом и меряя ее взглядом с головы до ног, как какую-нибудь отвратительную диковинку. Он спокойно выслушал ее дерзости и, когда она, наконец, остановилась, заговорил:

— Вы уверяете, что вы жена моего старшего сына. Если это правда и если у вас имеются достаточно веские доказательства, то закон на вашей стороне. В этом случае ваш сын — лорд Фаунтлерой. Суд разберет и решит этот вопрос. Если вы выиграете процесс, то будете получать приличное содержание, но пока я жив, я не желаю видеть ни вас, ни вашего сына. К несчастью, после моей смерти все перейдет к вам. Прибавлю только, я всегда думал, что мой сын Дэвис выберет себе жену именно такого сорта, как вы.

С этими словами он повернулся к ней спиной и вышел. Несколько дней спустя после этого происшествия миссис Эрроль сидела у себя в будуаре и писала письмо. Вдруг вбежала в комнату испуганная горничная и доложила о приходе посетителя. Девушка, видимо, находилась в сильном волнении, и глаза ее чуть ли не с ужасом глядели на миссис Эрроль.

— Сам граф пожаловал! — доложила она дрожащим голосом.

Когда миссис Эрроль вошла в гостиную, она увидела высокого красивого старика с орлиным носом и длинными седыми усами.

— Вы, должно быть, миссис Эрроль? — спросил он.

— Да, — ответила она просто.

— А я граф Доринкорт.

Он немного помолчал и посмотрел ей в глаза. Они так напоминали большие ясные и наивные глазки внука, которые он в последние месяцы каждый день видел подле себя, что старик невольно вздрогнул и отрывисто сказал:

— Мальчик очень похож на вас.

— Мне это часто говорят, милорд, но я счастлива думать, что он похож и на отца.

Ее голос звучал так мягко, так симпатично, и во всех ее движениях было столько достоинства и простоты, что граф невольно припомнил слова леди Лорридэль. Она, по-видимому, не чувствовала ни малейшего смущения от его внезапного визита.

— Да, — сказал он, — он действительно похож также и на моего сына.

Старик помолчал и принялся дергать свой длинный седой ус.

— Знаете, зачем я приехал?

— Я видела мистера Хевишэма, — начала было миссис Эрроль, — и он мне сказал о притязаниях…

— Я пришел вам сказать, — перебил ее граф, — что намерен оспаривать притязания этой женщины и всеми силами буду бороться против нее. Его права…

Молодая женщина прервала графа на полуслове:

— Но мой сын не должен получить того, что ему не принадлежит, хотя бы даже закон мог это сделать.

— К несчастью, закон не может, — сказал граф. — Эта отвратительная женщина и ее сын…

— Но эта женщина, может быть, любит своего сына так же, как и я Цедрика, — произнесла маленькая миссис Эрроль. — И если она была женой вашего старшего сына, то ее сын — лорд Фаунтлерой, а мой — нет.

Она говорила и глядела на него так же спокойно и уверенно, как Цедрик, и это нравилось старому деспоту, перед которым всегда все трепетали. Люди обыкновенно не решались противоречить ему, и незнакомая ему до сих пор оппозиция занимала его.

— Я полагаю, — сказал насмешливо граф, — что вы в душе были бы даже довольны, если бы мой внук не сделался графом Доринкортом.

Ее прекрасное молодое лицо залил румянец.

— Бесспорно, прекрасно быть графом Доринкортом, я это знаю, милорд, но я больше забочусь о том, чтобы мой сын был таким же, каким был его отец, — неизменно добрым, честным и искренним человеком.

— Другими словами, явился бы диаметральной противоположностью своему деду, не так ли? — заметил иронически лорд.

— Я не имею чести вас знать, — возразила миссис Эрроль, — но знаю, что мой сын полагает… — Она на мгновение остановилась и потом спокойно добавила: — Я знаю, что Цедрик любит вас…

— А как вы полагаете, любил ли бы он меня, если бы знал причину, почему я не пригласил вас жить вместе с ним? — сухо спросил граф.

— Не думаю, — ответила миссис Эрроль. — Я потому и скрыла это от него.

— Хорошо! — заметил отрывисто граф. — Не всякая женщина поступила бы так.

С этими словами он принялся ходить взад и вперед по комнате и все энергичнее дергал свои длинные усы.

— Да, он меня любит, и я его люблю, — сказал он наконец. — Признаюсь, что до него я никогда никого не любил. А его люблю. Он понравился мне с первой минуты. Я стар, жизнь мне надоела, а он прямо-таки оживил меня. Я горжусь им, и мне отрадно было думать, что после моей смерти он с достоинством займет мое место, место главы нашего дома, а теперь, теперь я глубоко несчастен… — прибавил он и остановился перед миссис Эрроль.

Голос его дрожал. Он забыл свою гордость, и на его суровых глазах даже навернулись слезы.

— Я приехал к вам, — продолжал граф, — именно потому, что глубоко несчастен. Сознаюсь, что я ненавидел вас, ревновал вас к сыну, и вот теперь под влиянием этого неожиданного удара все изменилось. После того как я увидел эту гадкую, вульгарную женщину, которая называет себя женой моего сына Дэвиса, мне захотелось познакомиться с вами. Я человек недобрый, старый сумасброд… и я виноват перед вами… Мой внук очень похож на вас, а он — вся моя жизнь… Теперь я в большом горе, и потому пришел к вам… вы похожи на мальчика, и он всегда думает о вас… А я думаю о нем… Ради него будьте добры ко мне, если можете…

Все это он говорил отрывисто и, как всегда, сурово, но старик, видимо, был убит горем, и миссис Эрроль стало жаль его. Она встала, подвинула ему кресло и мягко сказала:

— Садитесь, милорд, вы совсем измучились, отдохните немножко…

Такое внимание было для него новостью. Он не привык встречать по отношению к себе ни ласки, ни нежности, совершенно так же, как не привык слышать противоречия со стороны других. Молодая женщина в эти минуты напоминала ему внука, и он беспрекословно последовал ее приглашению. Кто знает, может быть, это горькое разочарование являлось хорошим уроком в его жизни. Не будь этого несчастья, он, по всей вероятности, продолжал бы ненавидеть ее по-прежнему, а теперь он пришел к ней с повинной головой. По сравнению с женой Дэвиса всякая женщина показалась бы ему очаровательной, тем более миссис Эрроль с ее милым и прелестным, нежным личиком. Под влиянием ее тихого голоса он мало-помалу успокоился.

— Что бы ни случилось, мальчик будет обеспечен и теперь и в будущем, — сказал он.

Перед отъездом граф окинул взглядом комнату.

— Вам нравится ваш дом? — спросил он.

— Очень нравится, — ответила миссис Эрроль. — Здесь очень уютно.

— Позвольте мне бывать у вас…

— Сколько угодно, милорд, — ответила молодая женщина.

Граф вышел и сел в карету. Оба выездных лакея — Томас и Генри — просто опешили от изумления при виде столь неожиданного оборота дела.

Глава XIII

Дик выручает из беды

Как только история о лорде Фаунтлерое и затруднениях графа Доринкорта появилась на столбцах английских газет, о ней тотчас же заговорили и в Америке. Случай этот был настолько любопытен, что нельзя было обойти его молчанием, но замечательнее всего было то, что ни одна версия точно не передавала фактов: по одним источникам Цедрик являлся чуть ли не двухмесячным ребенком, по другим — он оказывался молодым студентом Оксфорда, получающим все награды и особенно отличившимся своими поэмами на греческом языке. Говорили, что он жених какой-то необычайной красавицы, дочери герцога, а некоторые газеты утверждали даже, что он уже давно женат. Удивительно только, что нигде не было сказано правды, а именно, что он был просто семилетний мальчик. Какой-то корреспондент уверял даже, будто он вовсе не родственник графа Доринкорта, а просто самозванец, продававший газеты и спавший на улицах Нью-Йорка, и что мать его весьма ловко обманула мистера Хевишэма, приехавшего отыскивать наследника графа Доринкорта. Затем появились описания нового лорда Фаунтлероя и его матери, которая фигурировала на столбцах этих газет в виде цыганки, красавицы испанки или актрисы. Но все описания сходились только в одном, а именно что старый граф положительно отказывается признать ее сына своим законным наследником, а так как в ее бумагах оказался какой-то недочет, то все с нетерпением ожидали начала интересного процесса. Мистер Гоббс и Дик, конечно, тоже с большим интересом следили за всеми подробностями этого дела. Тут они впервые поняли всю важность общественного положения графа Доринкорта и узнали о его богатстве и о великолепии его знаменитого поместья. Под влиянием чтения газет волнение их возрастало с каждым днем.

— Мне кажется, надо предпринять что-нибудь! — воскликнул однажды мистер Гоббс. — Ведь нельзя же в самом деле упускать из рук такое богатство!

Но они ничего другого не могли сделать, как написать Цедрику, каждый в отдельности, уверяя его в своей дружбе и сочувствии. Они написали сейчас же по получении этих известий; написав свои письма, они показали их друг другу.

Вот что прочел мистер Гоббс в письме Дика:

«Дорогой друг, я получил ваше письмо, и мистер Гоббс тоже получил ваше письмо, и мы очень сожалели, что вам не повезло в жизни, и советуем вам крепиться. На свете есть много мошенников, которые только и думают, как бы надуть доброго человека, а главное, я пишу вам, чтобы сказать, что не забыл то, что вы сделали для меня, и если вы ничего не найдете лучшего, то приезжайте опять в Америку и мы будем вместе вести дело, как два товарища. Мне живется хорошо, и я постараюсь, чтобы вас никто не обидел. Всякий обидчик будет иметь дело с профессором Диком Типтоном, а пока прощайте. Весь ваш Дик».

А вот что прочел Дик в письме мистера Гоббса:

«Дорогой сэр, получил ваше письмо и должен сказать, что дело плохо. Я думаю, тут есть какая-то интрига, которую надо непременно раскрыть, и я займусь этим, будьте покойны — непременно найду хорошего адвоката, который сумеет понять, в чем тут дело. Если же из этого ничего хорошего не выйдет и графы окажутся сильнее нас, то не забудьте, что у меня хорошая лавка и я предлагаю вам войти со мною в компанию, когда вы подрастете, а до тех пор мой дом к вашим услугам. Преданный вам Сайлас Гоббс».

— Итак, в случае несчастья мы по крайней мере обеспечим его будущность, — сказал мистер Гоббс.

— Да, — ответил Дик, — я люблю его всей душой. И тоже помогу ему.

На другой день к Дику подошел один знакомый господин, которому он обычно чистил сапоги. Это был молодой адвокат, бедный, как все начинающие адвокаты, но живой, умный и талантливый. Его кабинет помещался неподалеку, и Дик каждое утро чистил ему сапоги. Пока Дик занимался его сапогами, не отличавшимися, впрочем, новизной, молодой человек весьма любезно разговаривал с ним. В это утро, поставив ногу на скамеечку, он с интересом просматривал газету с фотографиями выдающихся лиц и событий и, когда кончил, протянул ее Дику.

— Вот, возьмите, — сказал он, — прочитайте, когда пойдете завтракать к Дельмонику. Здесь изображен английский замок и портрет невестки какого-то английского лорда — красивая женщина, с великолепными волосами, но, кажется, шантажистка. Познакомьтесь с английской аристократией, Дик. Начните с достопочтенного графа Доринкорта и леди Фаунтлерой. Эге!.. Что случилось?..

Дик, весь бледный, взволнованный, смотрел, разинув рот, на фотографию, помещенную на первой странице газеты, и не верил своим глазам.

— Что вас так поразило, Дик? — спросил молодой адвокат. — В чем дело?

Дик действительно стоял совершенно пораженный и, указывая пальцем на снимок, под которым была подпись: «Леди Фаунтлерой — мать претендента», воскликнул:

— Да это она! Я ее прекрасно знаю!.. Лучше, чем вас.

Молодой адвокат засмеялся:

— Где же вы ее встречали, Дик? В Ньюпорте? Или, может быть, в Париже — во время последнего путешествия?

Но Дику было не до смеха. Он начал нервно укладывать свои щетки и банки и все повторял:

— Я ее знаю, хорошо знаю и сегодня не буду чистить сапоги…

Через пять минут он со всех ног бежал по направлению к лавочке мистера Гоббса. Почтенный торговец не верил своим глазам, когда Дик, еле переводя дух, вбежал к нему с газетой в руках и с размаху бросил ее на прилавок.

— Хэлло! — воскликнул Гоббс. — Что вы мне принесли?

— Посмотрите, — с трудом произнес Дик, — посмотрите на эту женщину! Какая она аристократка?! Разве она может быть женою лорда? Будь я повешен, если это не Минна. Я бы ее узнал везде, а также и Бен ее узнает…

Мистер Гоббс от удивления опустился на стул.

— Я предчувствовал, что тут интрига, — сказал он. — Это все сделали графы и князья, чтобы наследство не перешло к американцу.

— Вовсе не графы, а она все подстроила! — закричал Дик. — Знаете, что мне пришло в голову, когда я увидел ее портрет? В какой-то газете было написано, что у ее сына на подбородке шрам… Какой же он после этого лорд?.. Это сын Бена… помните, я вам рассказывал, как она вместо меня попала тарелкой в сына и раскроила ему подбородок…

Профессор Дик Типтон всегда был смышленым малым, а уличная жизнь в громадном городе еще больше развила в нем это качество. Он приучился не зевать и подмечать все происходящее кругом, и надо признаться, что его целиком охватило возбуждение, вызванное неожиданным открытием. Если бы маленький лорд Фаунтлерой мог заглянуть в это утро в лавочку, его заинтересовали бы споры и планы, обсуждавшиеся здесь, даже если бы дело шло не о нем, а о другом мальчике.

Мистер Гоббс был почти подавлен важной задачей, выпавшей на его долю, а Дик проявлял бурную энергию. Он тотчас же принялся писать Бену, вложив в письмо вырезанный из газеты портрет его жены, а мистер Гоббс сочинил сразу два послания: одно Цедрику, а другое графу. Как раз во время написания этих писем Дику пришла в голову новая мысль.

— Постойте, — сказал он. — Ведь парень, который дал мне газету, — адвокат. Спросим у него, как лучше сделать, — адвокаты все знают.

Мистер Гоббс был прямо-таки поражен находчивостью и деловитостью Дика.

— Отлично! — ответил он. — Здесь есть в чем разбираться адвокату.

Он оставил лавку на попечение подручного, надел сюртук и пошел с Диком к адвокату, который несказанно удивился их романическому рассказу. Если бы мистер Гаррисон не был так молод и не имел, как начинающий адвокат, столько свободного времени, он, пожалуй, не обратил бы внимания на всю эту странную и не совсем правдоподобную историю, но у него не было другого дела, и притом он хорошо знал Дика.

— Скажите вашу цену! — сказал мистер Гоббс. — Я заплачу за все, только вникните хорошенько в дело. Я заплачу — Сайлас Гоббс, угол Белой улицы, овощная и бакалейная торговля.

— Очень хорошо, — ответил адвокат, — если дело выгорит, то это будет для меня почти так же выгодно, как и для лорда Фаунтлероя. И, во всяком случае, мы не принесем никакого вреда, если внимательно расследуем все подробности. По-видимому, имеются сомнения насчет ребенка. Эта женщина возбудила подозрения, она противоречила себе, говоря о его возрасте. Первым делом надо написать брату Дика и поверенному графа Доринкорта.

Итак, еще до заката солнца были написаны и отправлены два письма: одно на имя Беньямина Типтона с поездом в Калифорнию, а другое с пароходом в Англию на имя мистера Хевишэма.

В этот же вечер мистер Гоббс, закрыв свою лавку, до полночи сидел с Диком и не переставал толковать об этом удивительном происшествии…

Глава XIV

Разоблачение обмана

Не странно ли, что самые удивительные происшествия совершаются в очень короткое время? Достаточно было, по-видимому, нескольких минут, чтобы изменить судьбу Цедрика и из бедного мальчика, живущего в скромной обстановке, преобразить его в лорда, будущего графа и наследника громадного состояния. Достаточно было, по-видимому, нескольких минут, чтобы превратить его из английского лорда в маленького нищего самозванца, не имеющего никаких прав на ту роскошь, которой он пользовался. И, как это ни странно, не больше времени потребовалось, чтобы вновь изменить положение вещей и вернуть ему все то, чего ему предстояло лишиться.

Этот последний переворот совершился тем быстрее, что женщина, называвшая себя леди Фаунтлерой, оказалась далеко не столь умной, какой ей следовало бы быть. Прижатая к стенке вопросами мистера Хевишэма о ее замужестве и рождении сына, она заметно путалась в ответах, чем возбудила в нем сильные подозрения. Потом она стала сердиться и в порыве гнева проговорилась еще больше. Все ее недомолвки, противоречия и ошибки касались ребенка. Казалось несомненным, что она была замужем за Дэвисом, лордом Фаунтлероем, потом разошлась с ним и получала от него содержание с условием жить отдельно; но мистер Хевишэм нашел, что ее рассказ о рождении ребенка в Лондоне недостоверен. Как раз в это самое время он получил письма от нью-йоркского адвоката и от мистера Гоббса.

Какое это было потрясающее известие: мистер Хевишэм и граф весь этот вечер просидели в библиотеке, не переставая обсуждать дело.

— После моего третьего свидания с нею, — говорил мистер Хевишэм, — я начал сильно сомневаться, правдивы ли ее показания. Ребенок казался старше, чем она утверждала, и она заметно путалась, говоря о времени его рождения, хотя старалась потом поправить свою ошибку. Содержание писем из Америки подтверждает мои подозрения. Всего лучше выписать обоих братьев Типтон, не говоря ей ни слова, и внезапно сделать очную ставку с ними. В общем, она очень неловкая интриганка, и я полагаю, что, увидев их, она смутится и тотчас же выдаст себя.

Так и случилось. Ей, конечно, ничего не сказали о письмах из Америки. Мистер Хевишэм всеми силами старался даже усыпить ее подозрения, уверяя при свиданиях, что он особенно занят расследованием ее дела. Она действительно стала чувствовать почву под ногами, воспрянула духом и сделалась необыкновенно заносчивой.

Но в одно прекрасное утро, когда она сидела у себя в гостинице, строя великолепные планы на будущее, ей доложили о приезде мистера Хевишэма. Вместе с ним в комнату вошли еще трое: юноша, здоровенный мужчина и граф Доринкорт.

Она вскочила со стула и вскрикнула от ужаса. Этот крик вырвался у нее непроизвольно, она не успела сдержать себя. Она никак не ожидала увидеть этих двух свидетелей, воображая, что они находятся за тысячу миль от нее. Дик рассмеялся.

— А, здравствуй, Минна! — сказал он.

Высокий мужчина, который был не кто иной, как Бен, молча смотрел на нее.

— Знаете ли вы ее? — спросил мистер Хевишэм, глядя то на него, то на нее.

— Знаю, и она меня знает, — ответил Бен.

С этими словами он повернулся к ней спиною и отошел к окну, точно вид ее был ему противен. Тогда Минна, видя себя изобличенной, окончательно вышла из себя и пришла в страшную ярость, бранилась, кричала и топала ногами. Дик скалил зубы, но Бен продолжал стоять у окна и не произнес ни одного слова.

— Я могу идти к присяге и привести дюжину свидетелей, которые признают ее, — обратился он к мистеру Хевишэму. — Отец ее простой человек, но безусловно порядочный. Мать же ее умерла, но была такая же гадкая женщина, как и она, зато отец ее еще жив; он достаточно честен, чтобы стыдиться ее, он может порассказать о ней и подтвердить наш брак.

Тут он вдруг сжал кулаки и повернулся к ней.

— Где ребенок? — спросил он. — Я его беру с собой!

В эту минуту дверь в соседнюю комнату немного приоткрылась, и оттуда выглянул маленький мальчик, привлеченный, вероятно, громкими голосами. Он не был особенно красив, но у него было такое же доброе лицо, как у Бена, и на подбородке виднелся большой треугольный шрам.

Бен подошел к нему и, взяв за руку, воскликнул:

— Ну, и о нем я могу дать присягу… Том, я твой отец и беру тебя с собой. Пойдем! Где твоя шапка?

Мальчик указал на шапку, лежавшую на стуле, и, по-видимому, был очень рад, услышав, что уезжает от матери. Он уже привык к разным случайностям и даже не удивился, когда незнакомый человек объявил ему, что он его отец. Он столь же мало противоречил женщине, которая несколько месяцев тому назад приехала туда, где он воспитывался, и неожиданно объявила ему, что она его мать.

Бен с ребенком направился к дверям.

— Если я вам понадоблюсь, — сказал он мистеру Хевишэму, — вы знаете, где меня найти.

Он вышел из комнаты, держа ребенка за руку, и даже ни разу не взглянул на жену. Она же была бледна как смерть и с трудом сдерживала злобу, между тем как граф спокойно разглядывал ее через пенсне, которое он вскинул на свой орлиный нос.

— Успокойтесь, моя милая, — сказал ей мистер Хевишэм, — если вы не желаете попасть в тюрьму, ведите себя прилично.

В его тоне она уловила такие ноты, что, очевидно, сочла более благоразумным поскорее убраться. Она злобно посмотрела на него, прошмыгнула в соседнюю комнату и изо всех сил хлопнула дверью.

— Она больше не станет нас беспокоить! — заявил мистер Хевишэм.

Он был прав. В тот же день она уехала из гостиницы в Лондон и с тех пор пропала без вести.

Граф после этого визита сейчас же сел в карету.

— В Корт-Лодж! — приказал он Томасу.

— В Корт-Лодж, — передал Томас кучеру, садясь подле него на козлы. — Ну, можете поверить мне, дела приняли неожиданный оборот, — тихо прибавил он.

Цедрик как раз был у матери, когда экипаж остановился у Корт-Лоджа.

Граф без доклада вошел в гостиную. Он казался как будто выше ростом, глаза его горели, он даже помолодел…

— Где лорд Фаунтлерой? — спросил он.

Миссис Эрроль, слегка покраснев, пошла ему навстречу.

— Так ли это, милорд? — удивилась она.

Граф взял ее руку, удерживая в своей.

— Да! — ответил он и, положив другую руку на плечо Цедрика, прибавил повелительным голосом: — Фаунтлерой, спроси маму, когда она переедет к нам в замок?

Мальчик бросился на шею матери и крепко обнял ее.

— Чтобы жить всегда с нами?! — радостно воскликнул он.

Граф посмотрел на миссис Эрроль, а она посмотрела на графа. Его сиятельство говорил совершенно серьезно. Он решил, не теряя времени, уладить это.

— Вы действительно этого желаете? — спросила она со своей милой, нежной улыбкой.

— Да, желаю, — категорически заявил граф. — Нам всегда недоставало вас, только мы этого не сознавали. Мы надеемся, что вы переедете к нам.

Глава XV

День рождения

Бен вместе со своим мальчиком возвратился в Калифорнию, где занимался скотоводством.

Перед самым отъездом мистер Хевишэм сообщил ему, что граф не отпустит его с пустыми руками, желая обеспечить мальчика, чуть было не сделавшегося лордом Фаунтлероем, и вместе с тем дать возможность самому Бену приобрести независимое положение в Калифорнии. Ввиду этого он дает ему достаточную сумму денег, чтобы купить на имя мальчика ферму и разводить в ней скот, чем до совершеннолетия сына будет за приличное вознаграждение заведовать Бен. Впоследствии Том вырос в хороших условиях, превратился в честного и порядочного человека и своим безукоризненным поведением вознаградил отца за его тяжелую жизнь в молодости.

Но Дик и мистер Гоббс не так-то скоро вернулись домой.

Граф решил позаботиться об образовании Дика и поместил его в школу, а мистер Гоббс, оставив в Нью-Йорке надежного заместителя, нашел возможным остаться еще некоторое время в Англии и отпраздновать день рождения Цедрика, которому должно было исполниться восемь лет. В этот день предполагалось устроить всевозможные игры и танцы в парке для народа, а вечером зажечь иллюминацию.

— Совсем как четвертого июля, — говорил лорд Фаунтлерой. — Очень жаль, мистер Гоббс, что я не родился в день празднования независимости Америки! Мы могли бы тогда соединить оба торжества.

Надо признать, что сначала граф и мистер Гоббс не сошлись так близко, как это было бы желательно в интересах британской аристократии. Факт тот, что до сих пор граф очень мало встречался с лавочниками, а мистер Гоббс не привык к обществу графов. Поэтому неудивительно, что при редких их свиданиях разговор как-то не клеился. Надо также признать, что мистер Гоббс был прямо-таки ошеломлен тою роскошью, которая окружала его маленького друга и которую тот счел нужным ему показать.

Резные ворота, огромные каменные львы и чу́дная аллея сразу поразили его, а когда он увидел замок, великолепный сад, прекрасные оранжереи, мраморные террасы, широкие лестницы, конюшни, великолепных павлинов и ливрейных лакеев, то совершенно потерял голову. Но окончательно доконала его картинная галерея.

— Это что-то вроде музея, не так ли? — спросил он Цедрика, когда его ввели в большой красивый зал.

— Нет, — нерешительно произнес Фаунтлерой, — не думаю, чтобы это был музей. Дедушка говорит, что это все мои предки.

— Неужели все это ваши тетки и дядья? Вот так семья!

Он от изумления опустился на стул, не отрывая глаз от висевших по стенам портретов. Цедрик с трудом растолковал ему, что это вовсе не семья его деда, а изображение давно умерших предков. Пришлось прибегнуть даже к помощи миссис Меллон, которая помнила не только имена всех этих людей и фамилии художников, запечатлевших их, но хорошо знала все подробности их жизни со всеми романическими похождениями этих давно исчезнувших аристократов.

Когда мистер Гоббс понял, в чем дело, и услышал эти рассказы, он был так очарован, что часто приходил из гостиницы «Герб Доринкорта» и проводил целые часы в этой картинной галерее, где со стен глядели на него из золоченых рам красивые леди и важные джентльмены, а он только и делал, что качал головой и говорил:

— И все это были графы или вроде этого! И он тоже будет таким и унаследует все это!

В глубине души он теперь уже не так презирал аристократов и их образ жизни, как прежде. Надо сознаться, что его республиканские убеждения тоже до некоторой степени изменились за последнее время. Во всяком случае, в один прекрасный день он высказал совершенно неожиданную мысль:

— Кажется, я бы сам не отказался быть графом…

С его стороны это было большой уступкой.

Наконец, наступил день рождения маленького лорда, и как весело провел он его! Как прекрасен был парк, наполненный толпою нарядных людей и разукрашенный флагами! В этот день сюда пришли все без исключения, так как каждый желал выразить свою искреннюю радость по поводу того, что общий любимец в конце концов все-таки оказался законным наследником графов Доринкортов. Всякий хотел также поглядеть на его красивую добрую мать, у которой было так много друзей среди бедняков. Даже к самому графу стали относиться гораздо лучше, потому что мальчик любил его и доверчиво относился к нему и потому что он помирился с матерью своего наследника. Говорили даже, что он успел так сильно привязаться к ней, что ее благотворное влияние стало уже заметно отражаться на всех окружавших старого графа.

Кого только тут не было! Всюду сновали толпы. Тут были и фермеры с разодетыми женами, и молодые девушки с кавалерами, и резвящиеся дети, и болтливые старушки в красных платках — все толпились и шумели в парке. А замок был тоже переполнен гостями, приехавшими поздравить графа и познакомиться с миссис Эрроль. Среди гостей были, конечно, и сэр Гарри Лорридэль с супругой, и сэр Томас Эш с дочерьми, и мистер Хевишэм, а также прекрасная мисс Вивиан Герберт, в прелестном белом платье и с атласным зонтиком в руках, окруженная, как всегда, поклонниками. Однако она явно предпочитала им всем маленького лорда Фаунтлероя. Как только он увидел ее, он тотчас же подбежал к молодой девушке, бросился к ней на шею и горячо поцеловал ее, точно был ее любимым братишкой.

— Милый маленький лорд Фаунтлерой, — сказала она, — милый мой мальчик, я так рада тебя видеть!

Потом Цедрик увел ее в парк и начал показывать все приготовления к вечеру. Тут он представил ей мистера Гоббса и Дика:

— Это мой старый друг мистер Гоббс, а это другой старый друг Дик; я им много рассказывал о вас и говорил, что вы очень, очень красивая и что они увидят вас сегодня, в день моего рождения.

Молодая девушка любезно пожала им руки и стала мило беседовать с ними, расспрашивая об Америке и об их путешествии в Англию, и о жизни здесь. Фаунтлерой все время стоял подле мисс Герберт и не сводил с нее восхищенных глаз, раскрасневшийся от удовольствия при виде того, как понравились ей его друзья.

— Ну, — торжественно заявил потом Дик, — такой славной девушки я никогда не видал! Она… да она совсем маргаритка… Вот как!

Все невольно смотрели на нее, когда она проходила мимо вместе с маленьким лордом Фаунтлероем. Солнце ярко светило, флаги развевались по ветру. Приглашенные болтали, играли в разные игры и весело танцевали, время летело незаметно, и юный лорд так и сиял от счастья. Весь мир казался ему прекрасным.

Но всех довольнее был все-таки старый граф. Богатый, знатный, он тем не менее мало знал счастливых минут в своей жизни, а теперь он был счастлив, может быть, потому, что под влиянием искреннего чувства к внуку он сам сделался лучше, чем был прежде. Конечно, он не мог стать таким, каким считал его Цедрик, но он все же научился находить удовлетворение в добрых делах, исполняя желание своего любимого внука. С каждым днем ему все больше нравилась жена его сына. Он любил слышать ее голос и глядеть на ее хорошенькое личико. Сидя в своем кресле, он все время следил за ней, прислушиваясь к ее беседам с мальчиком, и понемногу начал понимать, почему его внук, живший в бедном предместье Нью-Йорка и водивший знакомство с простым лавочником, мог стать таким воспитанным и хорошим мальчиком, за которого не приходилось стыдиться даже именитому графу Доринкорту.

А в сущности, это было вполне понятно — он всегда находился в обществе хорошей, доброй и умной женщины, которая учила его любить людей.

Он ничего не знал о замках и графах и не имел понятия о роскоши и богатстве. Но он всегда был милым и ласковым, потому что обладал простым, любящим сердечком. А этого достаточно, чтобы быть даже королем.

Старый граф от души любовался внуком, когда тот расхаживал по парку среди гостей, разговаривал со знакомыми, приветливо отвечал на поклоны, беседовал с мистером Гоббсом или стоял возле матери или мисс Герберт, прислушиваясь к их разговорам. Наконец, граф направился вместе с мальчиком в ту палатку, где ужинали его фермеры. Они пили за здоровье графа с гораздо большим одушевлением, чем бывало прежде, но когда после первого тоста провозгласили тост за здоровье маленького лорда Фаунтлероя, то загремело единодушное «ура», которое повторялось несколько раз подряд. Видно было, что эти простые добрые люди от всего сердца полюбили маленького наследника и не находили нужным сдерживать своих чувств перед всеми этими знатными и богатыми людьми. Все они громко кричали, а многие женщины со слезами на глазах поглядывали на мальчика, стоявшего около матери и графа, и тихо говорили:

— Да благословит его Господь!

Маленький лорд был в восхищении. Он улыбался, кланялся и краснел, как маков цвет.

— Милочка, ведь они кричат потому, что любят меня? — спрашивал он. — Как я рад!

Старый граф опустил ему руку на плечо и тихо сказал:

— Фаунтлерой, поблагодари их всех за расположение к тебе!

— Неужели мне нужно говорить с ними? — робко спросил Фаунтлерой, оглядываясь и посматривая на мать.

Миссис Эрроль улыбнулась, то же сделала и мисс Герберт, и они обе утвердительно кивнули головой.

Он сделал шаг вперед, собрался с духом и громко сказал:

— Я вам очень, очень благодарен, я надеюсь, вам было весело, потому что мне тоже сегодня было очень весело… и я очень рад, что буду графом, — я сперва не думал, что так хорошо быть графом. И я постараюсь быть таким же хорошим графом, как дедушка!

После этих слов снова раздались оглушительные аплодисменты и крики «ура». Цедрик отступил назад, облегченно вздохнул, взял графа за руку и прижался к нему.

На этом наш рассказ мог бы и окончиться, но нам хочется прибавить еще несколько слов о мистере Гоббсе. Ему так понравилась жизнь в Англии и знакомство с аристократами, не говоря уже о близости его маленького друга, что он решился продать свою лавочку в Нью-Йорке и совсем переселиться в Эрльборо; здесь он тоже открыл лавочку, которая быстро стала процветать, так как пользовалась покровительством замка. Со старым лордом Доринкортом они так и не сошлись, но представьте, дядюшка Гоббс мало-помалу сам превратился в большого аристократа, стал читать каждый день «Придворные известия» и следить за прениями в палате лордов. Десять лет спустя, когда Дик, окончив свое образование, направлялся в Калифорнию навестить брата и спросил мистера Гоббса, не собирается ли он снова возвратиться в Америку, он только покачал головой и серьезно сказал:

— Нет, я не поеду туда, я хочу жить подле него. Положим, Америка хорошая страна для тех, кто молод, но у нее есть недостатки — там ни у кого нет предков и нет ни одного графа.

Маленькая принцесса. Приключения Сары Кру

(переводчик: А. Н. Рождественская)

Глава I

Сара

В один из тех пасмурных зимних дней, когда над лондонскими улицами нависает такой густой, тяжелый туман, что фонари зажигают с утра, а в магазинах горит газ, как-то вечером по улицам тихо ехал кэб, в котором сидела маленькая девочка со своим отцом.

Она сидела, поджав ноги и прислонившись к обнявшему ее одной рукой отцу, и с каким-то недетски задумчивым выражением в своих больших глазах смотрела на прохожих.

Это выражение казалось совсем неподходящим к ее маленькому личику. Странно было видеть его и на лице одиннадцатилетней девочки, а Саре Кру было только семь лет.

Но дело в том, что Сара была непохожа на других детей. Она всегда думала и мечтала о чем-нибудь необыкновенном и всегда, насколько сама помнила, интересовалась взрослыми людьми и их жизнью. Ей казалось, что она живет на свете уже много, много лет.

Сара только что приехала со своим отцом, капитаном Кру, из Бомбея в Лондон и теперь думала об этом путешествии. Ей вспоминался большой корабль, ласкары, тихо проходившие то туда, то сюда, дети, игравшие на залитой солнцем палубе, и жены молодых офицеров, которые обычно старались заставить ее разговориться, а потом смеялись над ее словами.

Особенно странным казалось Саре то, что сначала она жила в жаркой Индии, затем очутилась среди океана, а теперь ехала в каком-то необыкновенном экипаже по необыкновенным улицам, где днем было так же темно, как ночью. Все это было так удивительно, что она пододвинулась еще ближе к отцу.

— Папа! — проговорила она тихо и таинственно, почти шепотом. — Папа!

— Что, моя девочка? — спросил капитан Кру, глядя на ее поднятое личико. — О чем ты думаешь?

— Это «то место», папа? — прошептала Сара, еще крепче прижимаясь к отцу. — Да, папа?

— Да, моя крошка. Мы наконец доехали.

И, несмотря на то, что Саре было только семь лет, она поняла, что ему тяжело говорить об этом.

Ей казалось, что папа ее уже давно, много лет тому назад, начал подготавливать ее к мысли об этом «месте», как она всегда называла его. Мать Сары умерла, когда она родилась, и потому девочка никогда не чувствовала, что ей недостает матери. Кроме молодого, красивого, богатого, доброго отца, у Сары, по-видимому, не было никаких родных. Они всегда играли вместе и горячо любили друг друга. Она знала, что ее папа богат, только потому, что слуги говорили это, когда думали, что она не слышит их; говорили они также, что и она будет богата, когда вырастет. Сара не вполне ясно понимала, что значит богатство. Она всегда жила в прекрасном доме, где было много слуг, которые низко кланялись ей, называли ее «мисси саиб» и позволяли ей делать все, что угодно. У нее была айя, няня-индуска, боготворившая ее, и множество всевозможных игрушек. И она слышала, что это обыкновенно бывает у богатых людей. Вот все, что она знала о богатстве.

Сара была вполне счастлива, и только мысль о «том месте», куда ее когда-нибудь отвезут, несколько тревожила ее. Климат Индии вреден для детей, и их при первой возможности увозят оттуда, чаще всего в Англию, в школу. Сара видела, как уезжали другие дети, и слышала, как потом их матери и отцы говорили о письмах, которые получали от них. Она знала, что ей тоже придется уехать. Хоть иногда рассказы отца о путешествии и о новой стране интересовали ее, она с ужасом думала о том, что ей придется расстаться с ним.

— А не мог бы ты остаться в «том месте» со мною, папа? — спрашивала она, когда ей было пять лет. — Ты тоже поступил бы в школу, и я помогала бы тебе учить уроки.

— Ты недолго пробудешь там, моя крошка, — обыкновенно отвечал отец. — Я привезу тебя в красивый дом, где живет много маленьких девочек; ты будешь играть с ними, а я стану присылать тебе много, много книг. И ты будешь расти так быстро, что не успеем мы оглянуться, как ты, совсем большая и образованная, уже вернешься ухаживать за своим папой.

Сара любила думать об этом. Вести хозяйство отца, ездить с ним верхом, сидеть на первом месте за столом во время его званых обедов, разговаривать с ним и читать его книги — лучше она ничего не могла себе представить. И если для того, чтобы добиться своего счастья, нужно поехать в «то место», в Англию, то придется решиться на это. Что там много маленьких девочек — это ей все равно; но если у нее будет вдоволь книг, она как-нибудь проживет. Сара любила книги больше всего другого, и даже сама часто придумывала разные истории и рассказывала их себе самой. Иногда она рассказывала их отцу, которому они нравились так же, как ей.

— Ну что же, папа, — мягко проговорила Сара, — так как мы уже здесь, то, мне кажется, нам нужно примириться с этим.

Капитан засмеялся над такой странной в устах ребенка фразой и поцеловал Сару. Сам он никак не мог примириться с этим. Его девочка была для него отличным товарищем, и он знал, каким одиноким почувствует он себя, когда вернется в свой дом, в Индии, и навстречу к нему не выбежит его маленькая Сара в белом платьице. И потому он нежно прижал ее к себе, в то время, как кэб свернул на площадь и остановился около большого дома.

Это было мрачное кирпичное здание, совершенно такое же, как и все соседние дома. На входной двери блестела медная дощечка, на которой было выгравировано черными буквами:

«Мисс Минчин

ОБРАЗЦОВАЯ ШКОЛА

ДЛЯ МОЛОДЫХ ДЕВИЦ».

— Ну, вот мы и приехали, Сара, — сказал капитан Кру, стараясь говорить как можно веселее.

Он взял девочку на руки и поставил ее около подъезда, а потом они взошли на ступеньки и позвонили. Впоследствии Саре часто приходило на ум, что дом этот удивительно похож на мисс Минчин. Он имел представительный вид и был хорошо меблирован, но вся его обстановка отличалась полным отсутствием красоты. Мебель в приемной была жесткая, полированная; даже румяные щеки луны, нарисованной на стоявших в углу больших часах, имели какой-то строгий, лакированный вид. В гостиной, куда привели Сару и ее отца, лежал на полу ковер, рисунок которого состоял из квадратов; стулья тоже были какие-то квадратные; в кресла, казалось, были вставлены необыкновенно твердые пружины, а на тяжелом мраморном камине стояли, в виде украшения, тяжелые мраморные часы.

Сара села на жесткий стул красного дерева и быстро оглянулась кругом.

— Мне здесь не нравится, папа, — сказала она. — Но что же делать? Ведь и военным, даже самым храбрым, наверное, не нравится идти на войну.

Капитан Кру расхохотался. Оригинальные замечания Сары всегда забавляли ее веселого, молодого отца, и он никогда не уставал слушать ее.

— Ах, моя крошка! — сказал он. — Что я буду делать, когда никто не станет говорить мне таких торжественных фраз! Только ты одна умеешь говорить их.

— Но почему же ты смеешься, слушая торжественные фразы? — спросила Сара.

— Потому что они выходят такие забавные, когда ты говоришь их, — ответил, снова засмеявшись, капитан. А потом он вдруг крепко обнял Сару и горячо поцеловал ее. Теперь он уже не смеялся; казалось, напротив, как будто слезы готовы брызнуть у него из глаз.

В эту минуту мисс Минчин вошла в комнату, и Сара тотчас же увидала, что она удивительно похожа на свой дом. Это была высокая, представительная, суровая и очень некрасивая женщина с большими холодными глазами и широкой холодной улыбкой. Увидав Сару и капитана Кру, она улыбнулась еще шире. От дамы, которая рекомендовала капитану ее школу, мисс Минчин получила очень приятные сведения о нем. Так она, между прочим, узнала, что он очень богат и не пожалеет никаких расходов для своей маленькой дочери.

— Взять на себя заботу о такой прелестной и способной девочке, — сказала мисс Минчин, взяв руку Сары и гладя ее, — будет для меня большой честью, капитан. Леди Мередит говорила мне о ее необыкновенном уме. А способный ребенок — настоящее сокровище для такой школы, как моя.

Сара стояла неподвижно, устремив глаза на мисс Минчин. Ей, как всегда, приходили в голову странные мысли.

«Зачем она говорит, что я прелестная девочка? — думала она. — Ведь это неправда. Вот Изабелла, дочь полковника Грэнджа, действительно очень красива. У нее розовые щеки с ямочками и длинные золотистые волосы. А у меня зеленые глаза, короткие черные волосы, и я такая худая. Что же тут красивого? Я, напротив, очень дурна, я безобразнее чуть ли не всех детей, каких мне случалось видеть. Значит, она лжет».

Сара ошибалась, считая себя некрасивой. Она на самом деле нисколько не походила на Изабеллу Грэндж, самую хорошенькую девочку в полку; но зато она обладала особой, своеобразной прелестью. Это была слишком высокая для своих лет, худенькая, стройная девочка с милым, энергичным личиком и густыми, почти черными волосами, которые слегка вились на концах. Большие зеленовато-серые глаза ее с длинными черными ресницами были замечательно красивы, и цвет их нравился многим, хотя ей самой он казался отвратительным. Во всяком случае Сара считала себя дурнушкой, и лесть мисс Минчин нисколько не изменила ее мнения о себе.

«Я бы солгала, если бы назвала ее красавицей, — думала Сара, — и я знала бы, что лгу. Мне кажется, я в своем роде такая же безобразная, как она. Зачем же она сказала это?»

Когда Сара познакомилась с мисс Минчин поближе, она поняла, почему та сказала это. И она заметила, что мисс Минчин говорила то же самое каждому отцу и каждой матери, отдававших детей в ее школу.

Сара стояла около отца и слушала, как он разговаривал с начальницей. Он решился отдать свою девочку в ее школу, потому что две дочери леди Мередит учились здесь, а капитан Кру был очень высокого мнения о леди Мередит и вполне полагался на ее опытность. Он желает, чтобы Сара, живя в школе, пользовалась всевозможными удобствами. Ей нужна хорошенькая спальня, отдельная гостиная, экипаж и пони и особая горничная вместо айи, няни, ходившей за ней в Индии.

— Ученье дается ей легко, и относительно этого я нисколько не беспокоюсь, — сказал капитан Кру, держа в своей руке руку Сары и похлопывая по ней. — Трудно будет, напротив, удерживать ее от занятий, не давать ей учиться слишком много. Она постоянно сидит, уткнувши свой носик в книгу. Она не читает книги, мисс Минчин, а пожирает их, как будто она волк, а не маленькая девочка. И она никак не может насытиться. Ей нужны все новые и новые книги, да еще самые большие и толстые и притом такие, которые пишутся для взрослых. А будут они французские, немецкие или английские, это ей решительно все равно. Она любит читать все — историю, биографии, стихи. Не давайте ей сидеть слишком много над книгами, мисс Минчин. Пусть она лучше покатается на пони или пойдет гулять и купит себе новую куклу. Ей следовало бы побольше играть в куклы.

— Послушай, папа, — сказала Сара, — ведь если я буду через каждые несколько дней покупать себе новую куклу, то у меня будет их слишком много. Куклы должны быть близкими друзьями. Моим самым близким другом будет Эмили.

Капитан Кру взглянул на мисс Минчин; мисс Минчин взглянула на капитана Кру.

— Кто такая Эмили? — спросила она.

— Пусть вам скажет это сама Сара, — с улыбкой ответил капитан.

Зеленовато-серые глаза Сары глядели серьезно и кротко.

— Это кукла, которой у меня еще нет, — сказала она. — Папа обещал купить ее. Мы пойдем за ней вместе. Я назвала ее Эмили, и она будет моим другом, когда папа уедет. Она нужна мне, чтобы говорить с ней о нем.

Широкая улыбка мисс Минчин сделалась льстивой.

— Какой оригинальный ребенок! — воскликнула она. — Какая милая маленькая девочка!

— Да, она милая маленькая девочка, — сказал капитан Кру, прижимая к себе Сару, — заботьтесь о ней получше, мисс Минчин.

Сара пробыла с отцом несколько дней; она оставалась с ним до тех пор, пока он не отплыл назад, в Индию. Они ходили вместе по магазинам и покупали много всевозможных вещей для Сары — накупили их гораздо больше, чем нужно было ей. Капитан Кру был щедрый, непрактичный человек. Он покупал для своей дочери все, что нравилось ей, и все, что нравилось ему самому.

Таким образом они выбрали вдвоем довольно странный гардероб, слишком роскошный для семилетней девочки. Тут были кружевные и вышитые платьица и бархатные, обшитые дорогими мехами шляпы с большими нежными страусовыми перьями; кофточки на горностаевом меху и муфты; коробки с крошечными перчатками, платками и шелковыми чулками. И все это покупали они в таком громадном количестве, что молодые женщины, стоявшие за прилавком, с изумлением переглядывались. Они решили, что странная девочка с большими мечтательными глазами какая-нибудь иностранная принцесса — может быть, дочь индийского раджи.

Нелегко было капитану и Саре найти Эмили; долго пришлось им ходить по разным игрушечным магазинам и осматривать много кукол, прежде чем они отыскали ее.

— Я хочу, чтобы она глядела на меня не так, как кукла, — сказала Сара. — Я хочу, чтобы мне казалось, будто она слушает меня, когда я говорю с ней. Куклы нехороши тем, что они как будто совсем не слушают, — задумчиво прибавила она, склонив голову набок.

Итак, капитан и Сара пересмотрели целую кучу кукол, больших и маленьких, с карими и голубыми глазами, с темными локонами и золотистыми косами, одетых и неодетых.

— Если Эмили будет не одета, — сказала Сара, — мы можем отвести ее к портнихе, и та сошьет ей все вещи. Они лучше будут сидеть на Эмили, потому что будут сшиты по мерке.

После множества неудач они решили, не заходя в магазины, осматривать сначала выставленных в окнах кукол. Выйдя из кэба и сказав извозчику, чтобы он тихонько ехал за ними, они отправились на поиски. В двух или трех ближайших магазинах не нашлось ничего подходящего. Они пошли дальше и приблизились к небольшой игрушечной лавке. Вдруг Сара остановилась и схватила за руку отца.

— О, папа! — воскликнула она. — Вот Эмили! — Щеки девочки вспыхнули, а в ее зеленовато-серых глазах появилось такое выражение, как будто она увидала кого-нибудь близкого и любимого.

— Она ждет нас, — продолжала Сара. — Пойдем к ней!

— Ах, Боже мой! — сказал капитан Кру. — Как же нам быть? С нами нет никого, кто бы представил нас ей.

— Ничего, — успокоила его Сара. — Ты представишь меня, а я представлю тебя. Но ведь я узнала ее в ту же минуту, как увидала. Может быть, и она узнала меня.

Может быть, и узнала. По крайней мере, у нее был очень разумный вид, когда Сара взяла ее на руки. Это была большая кукла, но не настолько большая, чтобы ее неудобно было носить. У нее были вьющиеся, темно-золотистые волосы и ясные голубовато-серые глаза с длинными густыми ресницами — настоящими ресницами, а не нарисованными.

— Да, это так, папа, — сказала Сара, посадив куклу на колени и глядя ей в лицо. — Это действительно Эмили.

Итак, Эмили купили, тотчас же отвезли в магазин, где продавались все принадлежности туалета для кукол, и после тщательной примерки выбрали для нее такие же роскошные вещи, как и для самой Сары. Ей тоже накупили кружевных, бархатных и кисейных платьев, и шляп, и кофточек, и великолепного, отделанного кружевами белья, и перчаток, и платков, и мехов.

— Я ее мама и должна заботиться о ней, — говорила Сара. — Она будет моим другом.

Капитан Кру делал бы все эти покупки с величайшим удовольствием, если бы одна мучительная мысль не сжимала его сердца: он все время думал о том, что ему придется скоро расстаться со своей странной, горячо любимой маленькой девочкой.

Ночью он встал с постели и долго стоял, глядя на Сару, которая спала, обняв Эмили. Ее черные волосы рассыпались на подушке и смешались с золотистыми волосами куклы. Обе они были в отделанных кружевами пеньюарах, и у обеих длинные, загнутые ресницы лежали на щеках. Эмили так походила на настоящего ребенка, что капитану было приятно видеть ее рядом с Сарой. Он глубоко вздохнул и каким-то мальчишеским движением закрутил усы.

— Ах, моя маленькая Сара, — пробормотал он, — ты, наверное, и не подозреваешь, как будет горевать по тебе твой папа!

На другой день капитан отвез свою девочку к мисс Минчин и оставил ее там. На следующее утро ему предстояло отплыть в Индию. Он объяснил мисс Минчин, что его делами заведуют в Англии стряпчие Барро и Скипворт, к которым она может обращаться за советом в случае какого-нибудь затруднения; они же будут оплачивать все расходы, какие она сделает для Сары. Он будет писать своей девочке два раза в неделю и желает, чтобы ей не отказывали ни в чем, чтобы она пользовалась всеми удовольствиями, какими пожелает.

— Она разумная девочка, — прибавил он, — и никогда не попросит чего-нибудь вредного или неподходящего для нее.

Потом капитан ушел с Сарой в ее маленькую гостиную, чтобы наедине проститься с ней.

Сара села к нему на колени и, взяв его за лацканы сюртука, долго и пристально глядела на него.

— Ты, должно быть, хочешь выучить меня наизусть, моя крошка? — спросил капитан, гладя ее волосы.

— Нет, — ответила она, — я и так знаю тебя наизусть. Ты у меня в сердце.

Они крепко обнялись и долго целовали друг друга; казалось, они были не в силах расстаться.

Когда кэб тронулся с места, Сара из окна своей гостиной не спускала с него глаз до тех пор, пока он не свернул за угол. Эмили была рядом с ней и тоже смотрела на кэб.

Мисс Минчин послала свою сестру Амелию посмотреть, что делает Сара. Но та не могла войти к ней, так как дверь оказалась запертой.

— Я заперла дверь, — послышался изнутри тихий, вежливый голосок. — Мне бы хотелось, если позволите, остаться одной.

Толстая недалекая мисс Амелия благоговела перед своей сестрой. Она была добрее мисс Минчин, но никогда не осмеливалась ослушаться ее. Встревожившись и не зная, что делать, мисс Амелия опять сошла вниз.

— Никогда не видывала я такого смешного и странного ребенка, сестра, — сказала она мисс Минчин. — Она заперлась у себя и сидит тихо-тихо; из комнаты не слышно ни звука.

— Ну, что же, это гораздо лучше, чем если бы она стала стучать и кричать, как делают иные, — возразила мисс Минчин. — Я боялась, что эта донельзя избалованная девочка поднимет страшный шум и всполошит весь дом. Ведь ей позволяли делать все, что угодно.

— Я разбирала ее сундуки, — сказала мисс Амелия. — Ах, какие у нее чудные вещи, сестра! Собольи и горностаевые кофточки, отделанное настоящими валансьенскими кружевами белье! Ты видела некоторые из ее платьев. Как они понравились тебе?

— По-моему, они в высшей степени смешные, — резко ответила мисс Минчин, — но в воскресенье, когда воспитанницы отправятся в церковь, а она пойдет впереди всех, ее роскошные костюмы будут как раз кстати. Ей столько накупили всего, как будто она принцесса.

В это время наверху Сара и Эмили сидели в запертой комнате и смотрели на то место, где, завернув за угол, пропал из виду кэб. А капитан Кру все оглядывался и махал платком и посылал воздушные поцелуи, как будто был не в силах остановиться.

Глава II

Урок французского

Когда Сара на следующее утро вошла в класс, все глаза с любопытством устремились на нее. К этому времени все воспитанницы — начиная с Лавинии Герберт, которая считала себя почти взрослой, так как ей было уже около тринадцати лет, и кончая четырехлетней Лотти Лег — успели узнать о ней многое. Они узнали, что она очень богата и будет занимать особое, привилегированное положение в школе. Некоторые воспитанницы видели мельком ее горничную, француженку Мариетту, приехавшую накануне вечером. Лавинии удалось пройти мимо комнаты Сары в ту минуту, когда дверь была отворена, и она увидала Мариетту, разбиравшую корзину, только что присланную из магазина.

— В корзине лежали до самого верха юбки с гофрированными кружевными оборочками, много, много оборочек, — рассказывала Лавиния своей подруге Джесси, низко нагнувшись над учебником географии. — Я видела, как французская горничная встряхивала их. Мисс Минчин говорила мисс Амелии, что платья новенькой слишком роскошны и смешны для ребенка. Моя мама находит, что детей нужно одевать как можно проще. А знаешь, на новенькой и теперь такая же юбка. Я видела ее, когда она садилась.

— И на ней шелковые чулки! — шепнула Джесси, тоже нагнувшись над учебником. — А какие у нее маленькие ножки! Никогда не видывала я таких.

— Пустяки! — презрительно фыркнула Лавиния. — Это просто от туфель. Моя мама говорит, что даже большие ноги кажутся маленькими, если башмаки куплены в хорошем магазине. И, по-моему, эта новенькая совсем некрасива. Какого странного цвета у нее глаза!

— Да, она непохожа на других хорошеньких девочек, — сказала Джесси, украдкой взглянув на Сару, — но когда посмотришь на нее, то хочется взглянуть еще раз. У нее необыкновенно длинные ресницы, но глаза почти совсем зеленые.

Сара спокойно сидела на своем месте и ждала, чтобы ей сказали, что нужно делать. Ее посадили около самой кафедры мисс Минчин. Сару нисколько не смущали любопытные взгляды воспитанниц; она с таким же любопытством смотрела на них. Она спрашивала себя, о чем они думают, любят ли они мисс Минчин, нравится ли им учиться и есть ли хоть у одной из них такой папа, как у нее. Утром она долго говорила о нем с Эмили.

— Теперь он плывет по морю, Эмили, — говорила она. — Мы должны быть большими друзьями и поверять друг другу все. Посмотри на меня, Эмили. У тебя очень хорошенькие глазки, но мне бы хотелось, чтобы ты умела говорить.

У Сары было очень сильное воображение, и ей постоянно приходили в голову разные странные мысли и фантазии. Так, например, она думала, что для нее будет большим утешением, если она представит себе, будто Эмили живая и на самом деле слышит и понимает все.

Когда Мариетта одела Сару в темно-синее форменное платье и завязала ей волосы темно-синей лентой, девочка подошла к Эмили, которая сидела на своем собственном стуле, и положила около нее книгу.

— Ты можешь почитать, пока я буду внизу, — сказала она и, увидев, что Мариетта с удивлением глядит на нее, прибавила, повернув к ней свое серьезное личико: — Я думаю, куклы могут делать многое, но стараются, чтобы мы не знали этого. Может быть, Эмили в самом деле умеет ходить, говорить и читать, но делает это только тогда, когда в комнате никого нет. Она скрывает это. Ведь если бы люди узнали, что куклы могут делать все, они, наверное, заставили бы их работать. И потому куклы, может быть, сговорились не открывать никому своего секрета. Если вы останетесь в комнате, Эмили будет сидеть на своем стуле и не тронется с места; но если вы уйдете, она, может быть, начнет читать или пойдет и станет смотреть в окно. А как только она услышит, что кто-нибудь из нас идет сюда, она побежит назад, сядет на стул и сделает такой вид, как будто все время сидела здесь.

«Comme elle est drоle[6]», — подумала француженка и, пойдя вниз, рассказала главной горничной о фантазии Сары. Но Мариетта уже начинала любить эту странную маленькую девочку с таким умненьким личиком и такую благовоспитанную.

Ей приходилось ходить за детьми, которые были далеко не так вежливы. А в манере Сары говорить: «Пожалуйста, Мариетта», «Благодарю вас, Мариетта», — было какое-то особое очарование.

— Она благодарит меня, как будто я леди, — говорила француженка главной горничной. — Elle a l’air d’une princesse[7].

Мариетта была в восторге от своего места и своей маленькой госпожи.

Через несколько минут после того, как Сара вошла в класс, мисс Минчин с величественным видом постучала по кафедре.

— Девицы, — сказала она, — я хочу представить вам новую воспитанницу.

Все девочки встали; встала и Сара.

— Надеюсь, что вы все будете любезны с мисс Кру, — продолжала мисс Минчин. — Она приехала к нам издалека, из Индии. Когда уроки кончатся, вы можете познакомиться с ней.

Девочки церемонно присели, Сара сделала то же, а потом все уселись и снова переглянулись.

— Сара, — сказала мисс Минчин таким строгим, наставническим тоном, каким обыкновенно говорила в классе, — подойдите ко мне.

Она взяла с кафедры книгу и стала перелистывать ее. Сара подошла к ней.

— Отец ваш нанял вам французскую горничную, — сказала мисс Минчин. — Он, без сомнения, сделал это для того, чтобы вы поскорее научились французскому языку.

Саре стало немножко неловко.

— Мне кажется, — нерешительно проговорила она, — он нанял ее, думая, что она будет приятна мне.

— Вас, как видно, чересчур баловали, — сказала мисс Минчин с довольно кислой улыбкой, — и потому вы воображаете, что решительно все делается только для вашего удовольствия. А по-моему, ваш отец желал, чтобы вы хорошенько изучили французский язык.

Если бы Сара была постарше или не так боялась показаться невежливой, она объяснилась бы в нескольких словах. Но теперь только яркий румянец вспыхнул у нее на щеках. Мисс Минчин была очень строгая и величественная особа. Она, по-видимому, была вполне убеждена, что Сара не имеет никакого понятия о французском языке, и девочке казалось неловким разуверять ее. На самом деле Сара знала его — знала с тех пор, как помнила себя. Ее отец часто говорил с ней по-французски, когда она была совсем маленькая. Ее мать была француженка, и капитан Кру любил этот язык. Таким образом, Сара часто слышала его и знала, как свой родной.

— Я никогда… никогда не училась по-французски, — застенчиво начала она, делая попытку объясниться, — но… но…

Сама мисс Минчин не умела говорить по-французски, но старательно скрывала от всех это неприятное обстоятельство. И теперь, опасаясь каких-нибудь щекотливых вопросов со стороны новой воспитанницы, она поспешила прекратить разговор.

— Довольно, — резко сказала она. — Если вы не учились, то начните сегодня же. Учитель французского языка, господин Дюфарж, придет через несколько минут. Возьмите эту книгу и займитесь до его прихода.

Щеки Сары пылали. Она пошла назад, на свое место, и, открыв книгу, серьезно взглянула на первую страницу. Если бы она улыбнулась, это было бы грубо; поэтому и не улыбалась. А между тем ей было смешно учить, что «le père» значит «отец», а «la mère» — «мать».

Мисс Минчин проницательно взглянула на Сару.

— Вы как будто недовольны, Сара, — заметила она. — Очень жаль, что вам не хочется учиться французскому.

— Я люблю французский язык, — сказала Сара, делая еще одну попытку объясниться, — но…

— Вы не должны говорить «но», когда вам дают какое-нибудь задание, — остановила ее мисс Минчин. — Читайте свою книгу.

Сара опустила глаза на книгу и опять не улыбнулась, прочитав, что «le fils» значит «сын», a «le frère» — «брат».

«Когда придет господин Дюфарж, — подумала она, — я объясню ему все».

Он пришел через несколько минут. Это был красивый средних лет француз с умным лицом. Он с любопытством взглянул на Сару, которая добросовестно читала французские диалоги.

— Это новая ученица, madame? — спросил он мисс Минчин. — Она будет заниматься со мной?

— Ее отец, капитан Кру, очень желал, чтобы она училась французскому, — ответила мисс Минчин, — но боюсь, что у нее какое-то ребяческое предубеждение против французского языка. Ей, по-видимому, не хочется учиться ему.

— Мне это очень неприятно, mademoiselle, — добродушно сказал француз, обратившись к Cape. — Когда мы начнем заниматься, мне, может быть, удастся доказать вам, что это очень хороший язык.

Сара встала со своего места. Она уже начинала приходить в отчаяние от неловкого положения, в котором очутилась, и с умоляющим видом взглянула на Дюфаржа своими большими, зеленовато-серыми глазами. И, спеша поскорее объяснить ему все, она очень мило и совершенно свободно заговорила по-французски. Madame не поняла ее. Французскому языку она действительно не училась по книгам, но ее папа и другие часто говорили с ней по-французски и она может читать и писать так же легко по-французски, как по-английски. Ее мама, которая умерла, когда она родилась, была француженка, и папа любит ее язык, а потому и она сама любит его. Она будет рада учить все, что задаст ей monsieur. А слова в этой книге она знает — она старалась объяснить это madame.

Когда Сара заговорила, мисс Минчин, вздрогнув всем телом, почти с негодованием взглянула на нее сквозь очки и не спускала с нее глаз до тех пор, пока она не кончила.

Радостная улыбка показалась на лице Дюфаржа. Слушая этот звонкий детский голос, говоривший так свободно на его родном языке, он почувствовал, как будто снова очутился у себя на родине, которая, как иногда казалось ему в туманные, пасмурные дни, была далеко-далеко от Лондона, совсем на другом конце света. Когда Сара кончила, он почти с нежностью взглянул на нее и, взяв у нее книгу диалогов, обратился к мисс Минчин.

— Не многому могу я научить ее, madame, — сказал он. — Она не училась по-французски — она француженка. У нее прелестный выговор.

— Вам следовало предупредить меня! — воскликнула мисс Минчин, обернувшись к Саре.

— Я… я старалась, — ответила Сара, — должно быть, я не так начала…

Мисс Минчин знала, что она старалась и не виновата, что ей не дали объясниться. Увидев же, что воспитанницы внимательно слушают, а Лавиния и Джесси хихикают, закрывшись французскими грамматиками, мисс Минчин окончательно вышла из себя.

— Прошу вас замолчать, девицы! — строго сказала она, стуча по кафедре. — Замолчите сию же минуту!

И с этого первого урока французского мисс Минчин невзлюбила Сару.

Глава III

Эрменгарда

В это же утро, когда Сара сидела около мисс Минчин и все глаза были устремлены на нее, сама она обратила внимание на девочку, приблизительно одних с нею лет, которая пристально глядела на нее наивными светло-голубыми глазами. Это была толстая, по-видимому, недалекая, но добродушная девочка. Ее светлые волосы были туго заплетены в косичку и завязаны лентой. Девочка обернула свою косичку кругом шеи и, взяв в зубы кончик ленты, облокотилась на пюпитр и с любопытством глядела на новенькую.

Когда Дюфарж заговорил с Сарой, на лице толстой девочки появилось испуганное выражение; а когда Сара, выступив вперед, стала отвечать ему по-французски, толстая девочка вздрогнула и покраснела от изумления. Сама она в продолжение нескольких недель проливала горькие слезы, стараясь запомнить, что «la mère» значит «мать», а «le père» — «отец». А эта новенькая, которая, по-видимому, не старше ее, твердо знает не только эти слова, но и множество других, и совсем легко, без всякого затруднения, составляет из них фразы с глаголами, как будто это сущие пустяки. Да, тут было от чего прийти в изумление!

Толстая девочка смотрела на Сару так пристально и с таким остервенением кусала свою ленту, что обратила на себя внимание мисс Минчин. А та была до того раздражена в эту минуту, что тотчас же накинулась на нее.

— Мисс Сент-Джан! — строго сказала она. — Что это за манеры? Уберите локти! Выньте изо рта ленту! Сядьте прямо!

Мисс Сент-Джан снова вздрогнула и покраснела, а когда Лавиния и Джесси начали пересмеиваться, покраснела еще больше, покраснела до того, что казалось, слезы сейчас брызнут из ее бедных глупеньких детских глаз. Сара видела все это, и ей стало так жаль мисс Сент-Джан, что она решила подружиться с ней. Она всегда жалела и готова была защищать обиженных. Это было в ее характере.

— Если бы Сара была мальчиком и жила несколькими столетиями раньше, — говорил ее отец, — она сделалась бы рыцарем и, разъезжая по всей стране, защищала бы своим мечом всех несчастных. Она не может видеть равнодушно, если кого-нибудь обижают.

Итак, Сара почувствовала некоторую нежность к толстой, неповоротливой мисс Сент-Джан и несколько раз взглядывала на нее во время уроков. Она заметила, что ученье дается мисс Сент-Джан нелегко и что никогда не будет она сидеть на первом месте в классе. Жалко было смотреть на нее, когда ей пришлось отвечать французский урок. У нее был такой ужасный выговор, что иногда даже сам Дюфарж не мог удержаться от улыбки, а Лавиния, Джесси и другие более способные девочки то пересмеивались, то презрительно взглядывали на несчастную мисс Сент-Джан. Но Сара не смеялась. Она делала вид, будто не слышит, когда та говорила вместо «le bon pain[8]» — «le bong pang». У Сары было горячее сердечко, и она выходила из себя, слыша хихиканье и глядя на растерянное лицо мисс Сент-Джан.

— Тут нет ничего смешного, — шептала она сквозь зубы, наклонившись над книгой. — Им бы не следовало смеяться.

Когда уроки кончились и воспитанницы, разбившись на группы, начали болтать между собою, Сара подошла к мисс Сент-Джан, которая с безутешным видом сидела, сжавшись в комочек, на подоконнике, и заговорила с ней. Хотя в словах Сары не было ничего особенного и она говорила то же самое, что всегда говорят маленькие девочки, знакомясь между собою, тон ее, как всегда в таких случаях, был необыкновенно дружеский и задушевный. И это подкупало всех.

— Как тебя зовут? — спросила Сара.

Мисс Сент-Джан с изумлением глядела на нее. Накануне вечером вся школа толковала о новенькой, и мисс Сент-Джан легла спать до крайности возбужденная всем, что слышала о ней. Ученица, у которой есть экипаж, пони и горничная и которая к тому же приехала из Индии, — большая редкость.

— Меня зовут Эрменгарда Сент-Джан, — ответила она.

— А меня Сара Кру, — сказала Сара. — У тебя очень милое имя. Оно точно из волшебной сказки.

— Тебе оно нравится? — смущенно проговорила Эрменгарда. — А мне нравится твое.

Отец мисс Сент-Джан был, к ее величайшему огорчению, человек очень образованный. Если ваш отец говорит на семи или восьми языках, если у него тысячи книг, которые он, по-видимому, знает наизусть, то ему, конечно, хочется, чтобы вы, по крайней мере, хоть хорошо учили свои уроки. И он полагает, что вы должны помнить разные события из истории и писать без ошибок французские упражнения. Эрменгарда была тяжелым бременем для мистера Сент-Джана. Он не мог понять, каким образом его дочь вышла такой глупой, неспособной, не одаренной никакими талантами девочкой.

«Господи Боже мой! — часто думал он, глядя на нее. — Неужели она будет такая же глупая, как ее тетка Элиза!»

Если тетке Элизе совсем не давалось ученье, если она тотчас же забывала все, что с величайшим трудом выучивала, то Эрменгарда была удивительно похожа на нее. Она считалась — и совершенно справедливо — самой неспособной девочкой в школе, настоящей тупицей.

— Заставьте ее учиться, — сказал ее отец мисс Минчин.

И бедная Эрменгарда проводила бо́льшую часть своей жизни в слезах. Она учила уроки и забывала их, а если помнила, то ничего не понимала. А потому неудивительно, что, познакомившись с Сарой, она сидела и с глубочайшим изумлением глядела на нее.

— Ты умеешь говорить по-французски? — почтительно спросила она.

Сара тоже забралась на широкий подоконник и, поджав ноги, обхватила руками колени.

— Да, умею, потому что всю свою жизнь слышала французскую речь, — ответила она. — И ты умела бы, если бы постоянно слышала.

— Нет, нет, я бы не сумела! — воскликнула Эрменгарда. — Я никогда не могла бы говорить по-французски!

— Почему же? — с любопытством спросила Сара.

— Ты слышала, как я отвечала сегодня, — сказала Эрменгарда. — И я всегда так отвечаю. Я не могу произносить французские слова. Они такие странные.

Она остановилась на минуту, а потом добавила чуть ли не с благоговением:

— Ты очень умная — да?

Сара глядела в окно на грязный, разбитый на площади садик, на воробьев, которые прыгали и чирикали на мокрой железной решетке и на мокрых ветках деревьев. Она задумалась и ответила не сразу. Ее часто называли умной, но теперь она спрашивала себя, действительно ли она умная, а если умная, то почему так вышло.

— Не знаю, — наконец сказала она, а потом, заметив, что круглое, толстое лицо Эрменгарды омрачилось, слегка усмехнулась и переменила разговор.

— Хочешь видеть Эмили? — спросила она.

— Кто такая Эмили? — спросила в свою очередь Эрменгарда, совершенно так же, как мисс Минчин.

— Пойдем в мою комнату и посмотрим, — сказала Сара, протянув руку.

Они соскочили вместе с подоконника и пошли наверх.

— Правда, что у тебя есть своя собственная гостиная? — шепнула Эрменгарда, когда они проходили через переднюю.

— Правда, — ответила Сара. — Папа просил мисс Минчин дать мне отдельную гостиную, потому что… ну, да, потому что, когда я играю, то придумываю разные истории и рассказываю их себе. И я не люблю, чтобы кто-нибудь слушал меня; это мне мешает.

Они только что вошли в коридор, ведущий в комнату Сары. Эрменгарда вдруг остановилась и, едва дыша, устремила глаза на Сару.

— Ты сама выдумываешь разные истории? — задыхаясь, проговорила она. — Ты можешь делать это так же хорошо, как говорить по-французски? Можешь — да?

Сара с удивлением взглянула на нее.

— Это может всякий. Ты никогда не пробовала? — спросила она и, не дожидаясь ответа, шепнула: — Подойдем к двери как можно тише, а потом я сразу отворю ее. Может быть, нам удастся захватить ее врасплох.

Сара улыбалась, говоря это, но по глазам ее было видно, что она надеется увидеть что-то необыкновенное, таинственное. Такое же настроение охватило и Эрменгарду, хоть она не имела ни малейшего понятия о том, что все это значит и кого хотят они захватить врасплох и зачем это нужно. Во всяком случае, что бы это ни значило, Эрменгарда была уверена, что увидит нечто чудесное и необыкновенное. И, дрожа от ожидания, она на цыпочках пошла за Сарой по коридору.

Они неслышно подошли к двери, а потом Сара вдруг повернула ручку и распахнула настежь дверь. В красиво убранной комнате стояла глубокая тишина; в камине приветливо горел огонек, а на стуле сидела великолепная кукла и как будто читала книгу.

— Нет, нам не удалось захватить ее! — воскликнула Сара. — Она успела добежать до своего стула. Вот так они делают всегда. Они быстрые, как молния.

Эрменгарда перевела глаза с Сары на куклу, а затем с куклы на Сару.

— Разве она может ходить? — с изумлением спросила она.

— Да, — ответила Сара, — по крайней мере, я думаю, что может, то есть я представляю себе, как будто я думаю, что она может. И тогда мне кажется, что это правда. Ты никогда не представляла себе ничего?

— Нет, никогда, — ответила Эрменгарда. — Расскажи мне об этом.

Эта странная новенькая так очаровала ее, что она больше смотрела на нее, чем на Эмили, хотя никогда в жизни не видела такой прелестной куклы.

— Сядем, и я расскажу тебе, — сказала Сара. — Это очень легко. Стоит только начать, и тогда уж трудно остановиться. И это так приятно! Эмили, ты тоже можешь послушать. Это Эрменгарда Сент-Джан, Эмили. Эрменгарда, это Эмили. Хочешь взять ее на руки?

— Разве мне можно? — спросила Эрменгарда. — В самом деле можно?.. Ах, какая она красивая! — воскликнула девочка, взяв куклу.

Никогда в течение своей скучной коротенькой жизни не думала Эрменгарда, что ей удастся провести время так приятно, как в это утро в комнате Сары. Они оставались там целый час, до самого звонка к завтраку.

Сара сидела на коврике перед камином и рассказывала разные удивительные вещи; зеленые глаза ее блестели, щеки горели. Она рассказывала о своем путешествии и об Индии. Но больше всего пленила Эрменгарду ее фантазия о куклах, которые будто бы ходят и говорят, когда в комнате нет никого. Они только никому не открывают своего секрета и быстро, «как молния», садятся на свои места, когда слышат, что кто-нибудь идет.

— Мы не могли бы делать этого, — серьезно сказала Сара. — Это волшебство.

Когда она рассказывала, как искала Эмили вместе с отцом, Эрменгарда заметила, что лицо ее вдруг изменилось. Как будто облако затуманило его и погасило блеск ее глаз. У нее вырвался какой-то странный, похожий на рыдание вздох, и она крепко сжала губы, как бы решившись сделать что-то или не делать чего-то. Эрменгарде показалось, что она сейчас заплачет. Но она не заплакала.

— Тебе… тебе больно? — нерешительно спросила Эрменгарда.

— Да, но у меня болит не тело, — после небольшого молчания ответила Сара и прибавила, понизив голос и стараясь, чтобы он не дрожал: — Любишь ты своего папу больше всего на свете?

Эрменгарда открыла рот. Говоря по правде, ей никогда и в голову не приходило, что она может любить отца; она даже готова была вынести все, лишь бы не остаться с ним наедине в течение десяти минут. Но Эрменгарда понимала, что благовоспитанной девочке, учащейся в образцовой школе, было бы неприлично сознаться в этом.

— Я… я почти никогда не вижу его, — пробормотала она. — Он всегда сидит в библиотеке и… читает разные книги.

— А я люблю моего папу больше всего на свете… в десять раз больше! — сказала Сара.

Она опустила голову на колени и сидела тихо в течение нескольких минут.

«Она сейчас заплачет!» — со страхом подумала Эрменгарда.

Но Сара и на этот раз не заплакала. Ее короткие черные волосы упали ей на уши, и она сидела молча, а потом заговорила, не поднимая головы.

— Я обещала ему перенести это, — сказала она, — и я перенесу. Ведь всякому приходится переносить многое. Подумай только, сколько приходится выносить военным! А мой папа — военный. В случае войны ему пришлось бы идти в поход, он терпел бы лишения, был бы, может быть, опасно ранен. Но он никогда не сказал бы ни слова жалобы, ни одного слова!

Эрменгарда молча глядела на Сару и чувствовала, что начинает горячо любить ее. Она была такая необыкновенная, такая непохожая на других.

Наконец Сара подняла голову и, откинув назад свои черные волосы, сказала с какой-то странной улыбкой:

— Если я буду говорить и рассказывать тебе о том, что я представляю себе, то мне будет легче. Забыть я не могу, но мне будет легче.

Эрменгарда почувствовала, что какой-то комок подступает к горлу и слезы навертываются на глазах.

— Лавиния и Джесси закадычные подруги, — хрипло проговорила она. — Я бы желала, чтобы ты была моей закадычной подругой. Хочешь подружиться со мной? Ты самая умная, а я самая глупая во всей школе, но я… я так полюбила тебя!

— Я очень рада, что ты меня любишь, — сказала Сара. — Да, мы будем дружить. И знаешь что? — прибавила она с просветлевшим лицом. — Я буду помогать тебе учить французские уроки.

Глава IV

Дотти

Если бы у Сары был другой характер, то десять лет, которые она должна была провести в школе мисс Минчин, принесли бы ей не пользу, а вред. С ней обращались скорее как с почетной гостьей, чем как с воспитанницей. Если бы она была упряма и высокомерна, это постоянное баловство и лесть могли бы совсем испортить ее и сделать невыносимой для других. А если бы она была ленива, то не выучилась бы ничему. Мисс Минчин в глубине души не любила Сару, но она была женщина практичная и дорожила такой выгодной воспитанницей. Ведь если сделать или сказать ей что-нибудь неприятное, она, пожалуй, не захочет оставаться в школе. Стоит ей только написать отцу, что ей живется плохо, и капитан Кру тотчас же заберет ее — мисс Минчин прекрасно знала это. А потому она постоянно хвалила Сару и позволяла ей все что угодно. Мисс Минчин была уверена, что каждый ребенок, с которым так обращаются в школе, будет любить ее. А потому Сару хвалили за все: за успехи в ученье, за прекрасные манеры, за доброту к подругам, за щедрость, если она давала нищему шесть пенсов из своего туго набитого кошелька. Каждым самым обыкновенным поступком ее восхищались, как будто она сделала что-то особенное, и, не будь Сара умна, она превратилась бы в очень неприятную и себялюбивую девочку. Но у Сары был ясный ум: она понимала себя и свое положение и иногда рассуждала об этом с Эрменгардой.

— Многое у людей зависит от случайностей, — как-то раз сказала она ей. — Мне посчастливилось. Случилось так, что я всегда любила читать и учиться и хорошо запоминала выученное. Случилось, что обо мне с самого рождения заботился добрый, милый, умный отец и давал мне все, чего бы я ни пожелала. Может быть, у меня на самом деле дурной характер, а не сержусь я только потому, что у меня есть все нужное, и потому, что все добры ко мне. Не придумаю даже, как узнать, хорошая я или плохая. Может быть, у меня отвратительный характер, но никто никогда не узнает этого, потому что не будет случая узнать.

— И у Лавинии нет никаких случаев, — возразила Эрменгарда, — а между тем у нее отвратительный характер.

Сара потерла кончик носа, как бы раздумывая над замечанием Эрменгарды.

— Может быть, это потому, что Лавиния растет, — наконец сказала она.

Сара вспомнила слова мисс Амелии, которая как-то говорила, что Лавиния растет слишком быстро и это имеет дурное влияние на ее здоровье и расположение духа.

У Лавинии был на самом деле дурной характер. Она страшно завидовала Саре. До ее поступления Лавиния занимала первое место в школе и все подчинялись ей, так как она умела быть очень неприятной, если кто-нибудь осмеливался идти против нее. Она обращалась гордо и презрительно с маленькими и держала себя слишком важно с девочками постарше, которые могли быть ее подругами. Она была красива, одевалась лучше других и потому шла всегда впереди всех, когда воспитанницы образцовой школы отправлялись по парам в церковь или на прогулку. Но когда приехала Сара со своими бархатными кофточками, собольими муфтами и страусовыми перьями, мисс Минчин распорядилась, чтобы во время этих торжественных выводов первое место во главе всей школы занимала Сара. И это было уж очень обидно Лавинии, а потом пошло еще хуже. Оказалось, что Сара тоже может иметь влияние на других и ей тоже подчиняются, но не потому, что она умеет быть неприятной, а потому, что никогда не прибегает к этому средству.

— В Саре Кру хорошо то, что она ни крошечки не важничает, — сказала раз Джесси, оскорбив этим замечанием до глубины души своего «закадычного» друга. — А ведь она могла бы, Лавви. Если бы у меня было столько хороших вещей и если бы все так ухаживали за мной, то я, право, начала бы важничать — так, немножко. Противно смотреть, как мисс Минчин выставляет ее, когда к кому-нибудь приезжают родные.

— «Пойдите в гостиную, дорогая Сара, и расскажите миссис Месгрев об Индии», — передразнила Лавиния мисс Минчин. — «У дорогой Сары такой прекрасный французский выговор. Она должна поговорить по-французски с леди Питкин…» А дорогая Сара выучилась французскому языку не в школе, и восхищаться тут нечем. Она сама говорит, что никогда не училась ему и привыкла говорить по-французски только потому, что постоянно слышала, как говорил ее отец. А этот отец — вот редкость-то! — офицер в Индии. Как будто ничего не может быть выше этого!

— Он охотился на тигров, — сказала Джесси. — Он сам убил того тигра, шкура которого лежит в комнате Сары. Вот почему Сара так любит эту шкуру. Она ложится на нее, гладит голову тигра и разговаривает с ним, как с кошкой.

— Она всегда делает какие-нибудь глупости, — резко сказала Лавиния. — Моя мама говорит, что очень глупо представлять себе разные вещи. Она говорит, что из Сары Кру выйдет большая оригиналка.

Сара действительно не важничала. Она относилась дружески ко всем девочкам и щедро делилась с ними всем, что у нее было. Она никогда не обижала маленьких, которые привыкли исполнять приказания и выносить презрительное обращение зрелых леди десяти — двенадцати лет. Сара относилась к этим крошкам с любовью. Когда они падали и начинали тереть колени, она утешала, ласкала их и вынимала из кармана конфетку или что-нибудь другое, способное уменьшить их горе. И она никогда не оскорбляла их самолюбия презрительным намеком на возраст.

— Что же из того, что ей четыре года? — резко сказала она Лавинии, когда та отшлепала Лотти и назвала ее младенцем. — Пройдет год, и ей будет пять, еще год — шесть лет. А через шестнадцать, всего только через шестнадцать лет ей уже будет двадцать.

— Боже, как мы хорошо считаем! — воскликнула Лавиния.

На самом деле нельзя было отрицать, что четыре и шестнадцать равны двадцати, а двадцать лет — такой возраст, о котором не дерзали мечтать даже самые смелые девочки.

И маленькие боготворили Сару. Она часто приглашала в свою комнату этих презираемых всеми крошек. Она позволяла им играть с Эмили и угощала их жиденьким, очень сладким чаем из чашечек Эмили, на которых были нарисованы хорошенькие голубые цветочки. Никогда ни у одной куклы не было такого чудного сервиза! А сама Сара настоящая королева, даже богиня. К такому заключению пришли все учившие азбуку девочки.

Лотти Лег обожала Сару до такой степени, что, не будь у той доброго сердечка, эта четырехлетняя крошка, наверное, надоела бы ей. Когда мама Лотти умерла, молодой, легкомысленный папаша отдал девочку в школу, потому что положительно не знал, что с ней делать. А так как с Лотти обращались с самого рождения как с любимой куклой или балованной собачкой, то из нее вышло ужасное маленькое создание. Когда она хотела или не хотела чего-нибудь, то сейчас же начинала плакать и кричать. А так как ей всегда хотелось того, чего ей нельзя было дать, и, наоборот, не хотелось того, что было необходимо, то ее пронзительный голосок и заунывные вопли постоянно слышались то в одной части дома, то в другой.

Какими-то таинственными путями Лотти узнала, что если девочка очень рано лишится матери, то ее нужно жалеть и всячески баловать. Должно быть, она слышала, как это говорили взрослые, когда умерла ее мама. И Лотти старалась извлечь как можно больше пользы из своего положения.

Раз, идя в гостиную, Сара услыхала голоса мисс Минчин и мисс Амелии. Они употребляли все силы, чтобы заставить замолчать какую-то девочку, заливавшуюся сердитым плачем и, по-видимому, не желавшую остановиться. И она завывала так пронзительно, что мисс Минчин принуждена была, хоть и с большим достоинством, кричать, чтобы быть услышанной.

— Что она ревет? — громовым голосом спросила она.

— О-о-о! — услыхала Сара. — У ме-ня нет ма-м-мы!

— Перестань, Лотти! — взвизгнула мисс Амелия. — Перестань, моя милочка. Пожалуйста, не плачь!

— О! О! О! — еще пронзительнее завыла Лотти. — У меня нет ни-ка-кой мам-м-мы!

— Ее следует высечь! — объявила мисс Минчин. — Я высеку тебя, негодная девчонка!

Лотти заревела еще громче, а голос мисс Минчин, постепенно повышаясь, загремел, как гром. Потом она вдруг в бессильном негодовании соскочила с кресла и бросилась из комнаты, оставив мисс Амелию улаживать дело, как знает.

Сара стояла в передней, раздумывая, не войти ли ей в комнату; она накануне познакомилась с Лотти и думала, что ей, может быть, удастся успокоить девочку.

Выйдя из гостиной, мисс Минчин, к величайшему своему неудовольствию, увидала Сару. Ей было неприятно, что Сара слышала, как она отчитывала Лотти. Она сознавала, что кричала слишком громко и что тон ее был не совсем приличен.

— Ах, это вы, Сара! — сказала она, стараясь улыбнуться.

— Я остановилась, услыхав, что Лотти плачет, — объяснила Сара. — Я подумала, что мне, может быть, удастся успокоить ее. Можно мне попробовать, мисс Минчин?

— Да, если хотите, — процедила та сквозь зубы, но, заметив, что ее суровый вид испугал Сару, снова улыбнулась и сказала уже гораздо мягче: — Вы умная девочка и, пожалуй, сумеете справиться с нею. Войдите.

И мисс Минчин удалилась.

Войдя в комнату, Сара увидала, что Лотти лежит на полу и, горько рыдая, изо всей силы колотит по нему своими толстыми ножками, а мисс Амелия с красным потным лицом стоит в совершенном отчаянии на коленях, наклонившись над ней.

Лотти помнила, что, живя дома, она всегда начинала плакать и колотить об пол ногами, когда ей хотелось чего-нибудь, и что это средство всегда помогало. А потому она постоянно прибегала к нему и в школе. Бедная же толстая мисс Амелия совсем растерялась и пробовала то одно, то другое средство, стараясь успокоить ее.

— Бедная, милая крошка! — говорила она. — Я знаю, что у тебя нет мамы, бедняжка! — А потом вдруг начинала совсем другим тоном: — Замолчи, Лотти! Если ты не замолчишь, я накажу тебя!.. Бедный ангельчик! Опять? Опять? Вот ты увидишь, что я высеку тебя, скверная, отвратительная девчонка! Непременно высеку!

Сара тихо подошла к ним. Она не знала, что будет делать, но как-то смутно чувствовала, что не следует говорить с Лотти то грозно, то нежно и таким возбужденным тоном.

— Мисс Амелия, — тихонько сказала она, — мисс Минчин позволила мне попробовать успокоить ее. Можно?

Мисс Амелия обернулась и беспомощно взглянула на нее.

— Неужели вы думаете, что вам удастся? — прошептала она.

— Не знаю, удастся ли мне, — также шепотом ответила Сара, — но я хочу попробовать.

Облегченно вздохнув, мисс Амелия с трудом поднялась с колен, а толстенькие ножки Лотти продолжали изо всей силы барабанить по полу.

— Если вы уйдете из комнаты, — шепнула Сара, — я останусь с ней.

— О, Сара! — чуть не плача сказала мисс Амелия. — У нас никогда не бывало такой ужасной воспитанницы. Не знаю, будем ли мы в состоянии держать ее в школе.

И она вышла из комнаты очень довольная, что может со спокойным сердцем сделать это.

Сара стояла некоторое время над сердито завывавшей Лотти и молча смотрела на нее, а потом тоже села на пол рядом с ней и стала ждать. Она не говорила ничего, и в комнате раздавались только пронзительные вопли Лотти. Это было новостью для мисс Лег: когда она начинала плакать, ее обыкновенно то бранили, то упрашивали, то угрожали ей, то ласково уговаривали ее. Так бывало всегда, и она привыкла к этому. А лежать на полу и стучать ногами, когда около тебя сидит кто-то, по-видимому, не обращая на тебя никакого внимания, по меньшей мере странно. Лотти открыла свои крепко зажмуренные глазки, из которых лились слезы, чтобы узнать, кто это, и увидала, что около нее сидит тоже девочка. Но у этой девочки есть Эмили и много других хороших вещей. И она смотрит совершенно спокойно, как будто думая о чем-то. Замолчав на несколько секунд, чтобы ознакомиться с положением дела, Лотти решила, что пора приняться за прежнее. Но тишина в комнате и спокойное лицо Сары сделали свое дело, и первый вопль мисс Лег вышел довольно натянутый.

— У ме-ня нет ни-ка-кой мам-м-мы! — объявила она, но голос ее был уже далеко не так громок и решителен, как прежде. Сара спокойно, но с участием взглянула на нее.

— И у меня нет, — сказала она.

Это было так неожиданно, что Лотти остановилась, пораженная. Она опустила ноги, перевернулась и устремила глаза на Сару. Увидав или услыхав что-нибудь новое, ребенок сейчас же переставал плакать. К тому же Лотти не любила ни мисс Минчин, которая была слишком строга, ни мисс Амелию, которая была безрассудно снисходительна, а Сара ей нравилась, хоть она и мало знала ее. Лотти, в сущности, не хотелось забывать о своем горе, но слова Сары развлекли ее, и она, капризно всхлипнув, спросила:

— Где же она?

Сара помолчала с минуту. Ей говорили, что ее мама на небе, и она, после долгих размышлений, составила себе свое собственное представление об этом.

— Она на небе, — ответила она, — но я уверена, что она приходит оттуда, чтобы взглянуть на меня, хоть сама я и не вижу ее. То же самое делает и твоя мама. Может быть, они обе видят нас теперь. Может быть, они обе здесь, в комнате.

Лотти села и огляделась кругом. Это была хорошенькая кудрявая девочка с голубыми, как незабудки, глазами. Если ее мама смотрела на нее в продолжение последнего получаса, то, наверное, должна была прийти к заключению, что у нее далеко не ангельский характер.

А Сара продолжала рассказывать, и Лотти невольно заслушалась. Ей тоже говорили, что ее мама на небе и что у нее есть крылья; ей показывали и картинки, на которых были нарисованы ангелы в белых одеждах. Но Сара рассказывала иначе, гораздо живее, как будто знала это чудное место и тех, кто живет там.

Что бы ни стали рассказывать Лотти, она все равно перестала бы плакать и начала слушать; но эта история особенно ей понравилась. Она пододвинулась к Саре и жадно ловила каждое ее слово до тех пор, пока та не закончила. А закончила она, по мнению Лотти, слишком скоро. И это было очень неприятно.

— Я тоже хочу туда! У меня нет никакой мамы в школе! — воскликнула она, и нижняя губка ее задрожала и стала опускаться.

Увидав этот зловещий признак, Сара взяла Лотти за руку и нежно прижала ее к себе.

— Я буду твоей мамой, — сказала она. — Мы будем играть, как будто ты моя дочка. А Эмили станет тогда твоей сестрой.

Лотти улыбнулась, и ямочки появились у нее на щеках.

— Моей сестрой? — спросила она.

— Конечно, — ответила Сара, вскочив с пола. — Пойдем и расскажем ей, а потом я умою и причешу тебя.

Лотти с радостью согласилась и побежала с Сарой наверх, по-видимому, совсем забыв, что единственной причиной, разыгравшейся в гостиной трагедии и появления величественной мисс Минчин, был отказ ее, Лотти, умыться и причесаться к завтраку.

И с этого дня Сара стала ее приемной матерью.

Глава V

Бекки

Сара великолепно рассказывала волшебные сказки, да и сама умела придумывать их. И популярность ее среди воспитанниц возросла главным образом благодаря этому дару, а не тому, что она была богата и занимала всегда и всюду первое место. Лавиния и некоторые другие воспитанницы завидовали Саре, но, слушая ее, невольно поддавались очарованию.

Всякий учившийся в школе знает, как ценится тот, кто знает много сказок и умеет рассказывать их, как за ним ухаживают, как упрашивают рассказать что-нибудь и как жадно ловят каждое его слово. А Сара не только умела, но и любила рассказывать. Когда, стоя или сидя среди девочек, она начинала выдумывать какую-нибудь удивительную историю, зеленые глаза ее расширялись и сверкали, она помогала себе жестами, то повышая, то понижая голос. Сара сама забывала тогда, что рассказывает жадно слушающим ее детям; она воочию видела волшебниц или королей, королев и прекрасных дам, о которых говорила, она жила их жизнью. Иногда, кончив какую-нибудь сказку, Сара, задыхаясь от волнения, прикладывала руку к груди и с улыбкой шептала как бы про себя:

— Когда я рассказываю, мне кажется, что это не выдумано, а происходит на самом деле. Так же ясно, как вас, как вот эту комнату, вижу я всех, про кого говорю, а сама становлюсь по очереди то тем, то другим из них. Это очень странно!

Раз в пасмурный зимний день, года два спустя после поступления в школу, Сара поехала кататься. Вернувшись назад и выходя из экипажа в своей роскошной бархатной, отороченной мехом кофточке, она увидела в садике какую-то грязную девочку, которая, широко открыв глаза и вытянув шею, внимательно глядела на нее через решетку. Робкое и в то же время возбужденное лицо этой девочки привлекло внимание Сары, и она взглянула на нее еще раз, а взглянув, улыбнулась.

Сара улыбалась всем.

Но обладательница грязного лица и широко открытых глаз, должно быть, испугалась, как бы ей не пришлось отвечать за то, что она смотрит на такую важную воспитанницу. И, бросившись в кухню, она исчезла так быстро, что Сара невольно бы рассмеялась, если бы эта девочка не казалась такой несчастной и запуганной.

В тот же день вечером Сара, окруженная слушательницами, сидела в уголке класса и рассказывала одну из своих волшебных сказок. Вдруг та же самая девочка робко вошла в комнату, держа в руках слишком тяжелый для нее ящик с углем. Поставив его около камина, она опустилась на колени и начала подкладывать уголь и выгребать золу.

Теперь она была не такая грязная, как днем, но казалась такой же испуганной. Она, по-видимому, боялась смотреть на воспитанниц и не хотела дать им заметить, что слушает сказку. Она клала уголь очень осторожно, стараясь не стучать, и выгребала золу очень тихо. Но Сара тотчас же увидала, что сказка сильно заинтересовала ее и что она нарочно делает все очень медленно, в надежде услыхать побольше. И, заметив это, Сара стала говорить громче.

— Русалки тихо плыли, отражаясь в прозрачной зеленой воде, — рассказывала она, — и тянули за собой сеть, в которую были вплетены крупные жемчужины, найденные в глубине моря. А принцесса сидела на белом утесе и смотрела на них.

Это была чудесная сказка про принцессу, которую полюбил морской король и которая ушла к нему и стала жить с ним в сверкающем дворце на дне моря.

Маленькая служанка вымела золу раз, потом другой и наконец третий. И когда она вымела ее в третий раз, сказка так очаровала ее, что она забыла обо всем на свете и, присев на пятки, сжала щетку в руке. А Сара продолжала рассказывать, и до того живо, что бедная девочка как бы видела перед собою таинственные пещеры в морской глубине, освещенные нежным голубоватым светом и выстланные песком из чистого золота. Ей казалось, что странные морские цветы и трава качаются около нее, а издали доносятся тихое пение и музыка. Щетка выпала из загрубевшей от работы руки маленькой служанки.

— Она слушала, — сказала Лавиния, взглянув на нее. Преступница вскочила, подняла щетку, схватила ящик с углем и, как перепуганный заяц, в одно мгновение исчезла.

Сара рассердилась на Лавинию.

— Я знала, что эта девочка слушает, — сказала она. — Почему же ей нельзя слушать?

Лавиния грациозно покачала головой.

— Не знаю, как бы взглянула твоя мама, будь она жива, если бы ты вздумала рассказывать сказки прислуге, — сказала она. — Моей маме это во всяком случае было бы неприятно.

— А я уверена, что моя мама позволила бы мне это, — горячо возразила Сара. — Сказки — для всех… Пойдем, Лотти!

И Сара вышла из комнаты, надеясь встретить маленькую служанку, но той не видно было нигде.

— Какая это девочка топит камины? — спросила вечером Сара у Мариетты.

— Ах, хорошо, что mademoiselle Сара обратила на нее внимание. Это жалкая, одинокая девочка. Она поступила на место судомойки, но на нее взваливают всякую работу. Она чистит сапоги и решетки каминов, таскает вверх и вниз по лестнице тяжелые ящики с углем, моет полы и окна и исполняет приказания всех и каждого. Мне от души жаль ее. Она очень робка, и если заговорить с ней, она так таращит свои бедные, испуганные глаза, что кажется, будто они сейчас выскочат.

— Как ее зовут? — спросила Сара. Она сидела около стола и, опершись подбородком на руки, внимательно слушала.

— Ее зовут Бекки. Чуть не через каждые пять минут внизу кричат: «Бекки, сделай то!», «Бекки, сделай это!».

После ухода Мариетты Сара сидела некоторое время, глядя на огонь и думая о Бекки. У нее в уме начинала складываться сказка, в которой та была несчастной героиней. По лицу Бекки можно было подумать, что она никогда не наедается досыта; даже глаза у нее были какие-то голодные.

Сара надеялась, что ей удастся встретиться и поговорить с нею; но хоть иногда ей и случалось видеть мельком, как Бекки бежала то вверх, то вниз по лестницам, но поговорить с ней не было никакой возможности. Она всегда торопилась и так боялась попасться кому-нибудь на глаза, что старательно избегала всяких встреч.

Однако через несколько недель, тоже в пасмурный день, желание Сары исполнилось. Войдя в свою гостиную, она увидела странное зрелище. На ее любимом мягком кресле, стоявшем около камина, сидела Бекки. Нос ее был перепачкан в угле, несколько пятен от угля было на фартуке, чепчик сполз на одну сторону, а на полу, около нее, стоял пустой ящик из-под угля. Положив голову на подушку, Бекки крепко спала, утомившись, должно быть, от тяжелой, непосильной работы.

Ее послали наверх убирать спальни. Их было очень много, и она все утро бегала то туда, то сюда. Спальню и гостиную Сары она оставила на конец. Комнаты других воспитанниц были меблированы просто, и в них стояли лишь самые необходимые вещи. А гостиная Сары казалась Бекки необыкновенно роскошной, хотя на самом деле это была только хорошенькая, светлая комнатка. Но в ней стояли диван и низкое мягкое кресло; в ней были картины, книги и редкие вещицы из Индии, в камине всегда горел веселый огонек, и Эмили величественно восседала на своем собственном кресле. Бекки приберегала комнаты Сары к концу, потому что любила бывать в них. И каждый раз, входя сюда, она садилась на несколько минут в мягкое кресло, около камина, и думала о Саре. Ах, как счастлива эта богатая мисс Кру, у которой столько великолепных вещей и которая ездит кататься в роскошных шляпах и кофточках!

Теперь Бекки тоже села в кресло. И так хорошо стало ее бедным усталым ногам, такое блаженное чувство покоя охватило ее, что все ее утомление сразу прошло. А от огня, пылавшего в камине, приятная истома все больше овладевала ею. Легкая улыбка промелькнула у нее на губах, голова опустилась на подушку, глаза закрылись, и она заснула.

Сара вошла в гостиную всего минут через десять после этого, но Бекки успела уже так крепко заснуть, что казалось, будто она, как Спящая красавица, спит целые сотни лет. Однако по наружности бедная Бекки нимало не походила на Спящую красавицу. Это была маленькая, некрасивая, измученная непосильной работой девочка.

Сара казалась сравнительно с ней существом из другого мира, до того велика была разница между ними.

В этот день был урок танцев, а эти уроки считались в школе важным событием. Воспитанницы одевались для них в самые лучшие свои платья, а так как Сара танцевала очень хорошо и учитель всегда ставил ее впереди, то Мариетта старалась, чтобы она была как можно наряднее.

Теперь на Саре было розовое платье, а на ее черные волосы Мариетта надела венок из розовых бутонов. Сара выучила новый прелестный танец и скользила, и порхала по зале, как большая розовая бабочка. На лице ее была радостная улыбка, и она раскраснелась от танцев и удовольствия.

Она легко вбежала в комнату и увидала Бекки в сдвинутом на бок чепчике.

— Бедняжка! — прошептала Сара.

Она нисколько не рассердилась, что на ее хорошеньком любимом кресле сидит девочка в грязном, перепачканном в угле платье. Она даже обрадовалась, увидав Бекки. Теперь, когда несчастная героиня ее сказки проснется, с ней можно будет поговорить. Сара тихонько подошла к ней и остановилась, глядя на нее. Бекки слегка всхрапнула.

«Хорошо, если бы она проснулась сама, — подумала Сара. — Мне не хотелось бы будить ее, но мисс Минчин рассердится, если увидит ее здесь. Подожду еще немножко».

Она села на стул и, болтая ногами, задумалась, не зная, что делать. Мисс Амелия могла войти каждую минуту, и тогда Бекки достанется.

«Но она так устала, — думала Сара, — так ужасно устала!»

В эту минуту маленький уголек вывел ее из затруднения. Он отломился от большого куска и упал на решетку. Бекки вздрогнула и открыла глаза. Господи, что такое?.. Неужели она заснула?

Она присела только на минутку, наслаждаясь теплом и отдыхом, и вдруг — какой ужас! — ее застали спящей! Около нее, точно розовая бабочка, сидит мисс Кру и смотрит на нее!

Бекки вскочила и схватилась за свой чепчик. Он сполз ей на ухо, и она порывисто сдвинула его на другой бок. Господи, что ей будет теперь за то, что она осмелилась заснуть в кресле мисс Кру? Ей, наверное, откажут от места и не заплатят жалованья!

У Бекки вырвался похожий на рыдание вздох.

— О, мисс! — заикаясь, проговорила она. — О, мисс, простите меня! Пожалуйста, простите!

Сара вскочила со стула и подошла к ней.

— Не бойся, — ласково сказала она. — Это ничего не значит.

— Я заснула нечаянно, мисс, — продолжала Бекки. — От огня было тепло, а я так устала!

Сара засмеялась и положила руку ей на плечо.

— Я понимаю, — сказала она, — ты устала и не заметила, как заснула. Ты и теперь еще не совсем проснулась.

Бекки с изумлением глядела на Сару. Никто никогда не говорил с ней так ласково. Она привыкла выслушивать приказания и брань и получать толчки. А эта маленькая мисс, вся в розовом, смотрит на нее с такой добротой, как будто она совсем не виновата, как будто она имеет право устать и даже заснуть! И прикосновение маленькой нежной ручки к ее плечу казалось Бекки чем-то необыкновенным.

— Вы… вы не сердитесь на меня, мисс? — пробормотала она. — Вы не скажете хозяйке?

— Нет! — воскликнула Сара. — Конечно, не скажу!

На лице Бекки застыл такой ужас, что Саре было тяжело смотреть на нее.

— По-настоящему между нами нет никакой разницы, — прибавила она. — Я такая же девочка, как ты. Ведь это простая случайность, что я не ты, а ты не я.

Бекки не поняла ни слова: такие мысли были недоступны ей. «Случайность?» Должно быть, маленькая мисс говорит про какой-нибудь «несчастный случай». Верно, кто-нибудь упал с лестницы или кого-нибудь переехали и отвезли в больницу.

— Случайность, мисс? — почтительно проговорила она. — Неужели?

— Конечно, так, — ответила Сара и с минуту задумчиво глядела на нее, а потом переменила разговор, видя, что Бекки не понимает ее.

— Кончила ты свою работу? — спросила она. — Можешь побыть здесь немножко?

Бекки с трудом перевела дыхание.

— Здесь, мисс? Я?

Сара подбежала к двери, отворила ее и огляделась по сторонам.

— Тут нет никого, — сказала она. — Если ты кончила убирать спальни, то побудь у меня немного. Я думала… ты, может быть, хочешь кусочек сладкого пирога?

Следующие десять минут показались Бекки каким-то чудным сном. Сара отворила шкаф, дала ей большой кусок пирога и с удовольствием смотрела, как та жадно ела его. Она расспрашивала Бекки, смеялась, так что страх маленькой служанки мало-помалу прошел и она, набравшись смелости, тоже решилась задать Саре один вопрос.

— Это… — начала она, с восхищением глядя на ее розовое платье, — это самое лучшее ваше платье?

— Это одно из платьев, которые я надеваю на уроки танцев, — ответила Сара. — Оно хорошенькое — правда?

В течение нескольких секунд Бекки не могла выговорить ни слова от изумления, а потом сказала:

— Раз я видела принцессу. Я стояла на улице вместе с народом и смотрела, как богатые господа подъезжали к театру. На одну леди все смотрели больше, чем на других, и говорили, что это принцесса. Все было у нее розовое — платье, накидка, цветы. Я сейчас же вспомнила о ней, когда увидала вас, мисс. Вы очень похожи на нее.

— Я часто думала, — тихо проговорила Сара, — что хорошо быть принцессой. Не знаю, как чувствуют себя тогда. Я, может быть, попробую представить себе, что я принцесса.

Бекки с восторгом глядела на нее, хотя опять-таки ничего не понимала.

Сара на минуту задумалась, а потом снова заговорила.

— Бекки, — спросила она, — ты слушала, когда я рассказывала сказку?

— Да, мисс, — созналась, немного встревожившись, Бекки. — Я знаю, что мне не следовало слушать, но сказка была такая хорошая, что я не могла удержаться.

— Я очень рада, что ты слушала ее, — сказала Сара. — Когда рассказываешь сказки, то всегда хочется, чтобы их слушали с удовольствием. Рассказать тебе эту сказку до конца?

Бекки снова с трудом перевела дыхание.

— Мне?! — воскликнула она. — И я узнаю все о морском короле… и о маленьких русалочьих детях, которые плавают и смеются… а в волосах у них блестят звездочки?

Сара кивнула.

— Теперь тебе, должно быть, некогда слушать, — сказала она, — но если я буду знать, в какое время ты убираешь мои комнаты, то постараюсь приходить сюда и понемножку рассказывать тебе, пока не дойду до конца. Это очень длинная сказка, и я каждый раз прибавляю к ней что-нибудь новенькое.

— Тогда я не буду чувствовать, какой тяжелый ящик с углем, — прошептала Бекки, — не буду обращать внимание на брань и побои кухарки. У меня будет о чем думать, если вы расскажете мне эту сказку.

— Да, я расскажу тебе все, — подтвердила свое обещание Сара.

Когда Бекки пошла вниз, эта была уже не та Бекки, которая поднималась наверх, сгибаясь под тяжестью ящика с углем. В кармане у нее лежал запасной кусок сладкого пирога, она была сыта, и ей было тепло, но не только от пирога и от огня. Что-то другое напитало и согрело ее, и это другое была доброта Сары.

После ухода Бекки Сара присела на край стола. Она поставила ноги на стул, оперлась локтями на колени, а подбородком на руки.

— Если бы я была принцесса, — прошептала она, — настоящая принцесса, то я могла бы давать другим все, что им нужно.

Глава VI

Алмазные россыпи

Вскоре после этого Сара получила известие, взволновавшее не только ее, но и всю школу и служившее в течение нескольких недель предметом самых оживленных толков.

В своем последнем письме капитан Кру сообщил дочери поразительную новость. Его близкий друг, с которым он в детстве учился в одной школе, неожиданно приехал в Индию, чтобы повидаться с ним. Он купил большой участок земли, на котором были потом найдены алмазные россыпи. Их уже начали разрабатывать, и по всему видно, что друг его станет обладателем такого богатства, от одной мысли о котором может закружиться голова. А так как он любит его, капитана Кру, то и предлагает ему сделаться его партнером и разделить с ним это богатство.

Вот все, что поняла Сара из письма отца.

Всякое другое предприятие, как бы выгодно оно ни было, не вызвало бы большого интереса ни у нее, ни у других. Но алмазные россыпи — это было как будто из «Тысячи и одной ночи», и никто не мог остаться равнодушным.

Саре они казались чем-то волшебным, и она часто описывала Эрменгарде и Лотти лабиринт перекрещивающихся глубоко в недрах земли галерей, на стенах и потолках которых сверкали драгоценные камни. И странные темнокожие люди с тяжелыми кирками добывали их оттуда.

Эрменгарда приходила в восторг, слушая Сару, а Лотти требовала, чтобы ее приемная мама рассказывала ей про алмазные копи каждый вечер.

Лавиния завидовала Саре, но говорила Джесси, что не верит в существование алмазных россыпей.

— У моей мамы есть кольцо с бриллиантом, а это тот же алмаз, только иначе граненный, — говорила она. — Оно стоит сорок фунтов стерлингов, а между тем камень совсем небольшой. Если бы существовали алмазные россыпи, то люди разбогатели бы до смешного.

— Может быть, и Сара разбогатеет до того, что станет смешна, — с улыбкой заметила Джесси.

— Она смешна и без богатства, — фыркнула Лавиния.

— Мне кажется, ты ненавидишь ее, — заметила Джесси.

— Нет, не ненавижу, — отрезала Лавиния. — Но я не верю в алмазные россыпи.

— Однако ведь откуда-нибудь да добывают же люди алмазы, — возразила Джесси. — А знаешь, Лавиния, что говорит Гертруда? — прибавила она, снова усмехнувшись.

— Конечно, не знаю, да и не интересуюсь нисколько, если дело идет об этой вечной Саре.

— Да, о ней. Ты знаешь, она ведь любит придумывать что-нибудь необыкновенное. Теперь она представляет себе, будто она принцесса, и старается держать себя так даже в классе. Она говорит, что это помогает ей лучше учить уроки. Ей хочется, чтобы и Эрменгарда представляла себя принцессой, но та считает себя слишком толстой для этого.

— Да, она слишком толста, — сказала Лавиния, — а Сара слишком худа.

Джесси, конечно, и на этот раз не могла не засмеяться.

— Сара говорит, что тут дело не в наружности или богатстве, а в мыслях и поступках.

— Она, вероятно, воображает, что могла бы быть принцессой даже и в том случае, если бы была нищей, — сказала Лавиния. — Станем называть ее «ваше королевское высочество».

Уроки в этот день уже кончились, и приятельницы сидели в классе около камина. Это время дня особенно любили все девочки. Мисс Минчин и мисс Амелия, по окончании уроков, пили чай в своей столовой, недоступном для учениц святилище. В эти часы старшие девочки вели самые задушевные разговоры, поверяли друг другу самые сокровенные тайны, в особенности, если маленькие не ссорились и не бегали с визгом и криком, что, надо сознаться, они проделывали почти всегда.

Когда маленькие поднимали шум, старшие обыкновенно останавливали их, причем обращались с ними не особенно вежливо. Они знали, что если шум не прекратится, то явится мисс Минчин или мисс Амелия, и всё их удовольствие будет испорчено.

Еще не успела Лавиния окончить свою фразу, как дверь отворилась и вошли Сара с Лотти, которая всюду ходила за ней по пятам, как маленькая собачка.

— Вот она — и с этой отвратительной девчонкой! — шепнула Лавиния. — Если Сара так любит ее, то почему не держит у себя в комнате? Не пройдет и пяти минут, как она заревет.

Лотти внезапно почувствовала непреодолимое желание поиграть в классной комнате и попросила свою приемную маму пойти туда с нею. Войдя в класс, Лотти присоединилась к маленьким, игравшим в уголке, а Сара села на подоконник и, развернув книгу, стала читать.

Это была история французской революции, и девочка забыла обо всем на свете, читая описание мук, какие выносили заключенные в Бастилии. Эти несчастные провели много лет в тюрьме, и, когда их, наконец, освободили, они уже забыли, что на свете есть еще что-нибудь, кроме тюрьмы, и чувствовали себя как во сне. А седые волосы и бороды их были так длинны, что почти совсем закрывали им лица.

Мысли Сары унеслись так далеко от школы, что ей было очень неприятно, когда пронзительный вопль Лотти принудил ее вернуться к действительности. Ей всегда бывало очень трудно удержаться от гневной вспышки, если ее неожиданно отрывали от чтения.

— Я чувствую тогда, как будто меня ударили, и мне хочется ударить самой, — признавалась она Эрменгарде. — И я стараюсь поскорее опомниться, чтобы удержаться от какой-нибудь грубой выходки.

Саре пришлось опомниться как можно скорее, когда, положив книгу на подоконник, она соскочила на пол с подоконника.

Лотти скользила некоторое время по полу, как по льду, раздражая шумом Лавинию и Джесси, и кончила тем, что упала и ударилась об пол своей пухленькой коленкой. Этого, конечно, не было никакой возможности стерпеть молча. Лотти завизжала и начала колотить ногами по полу, между тем как друзья и недруги окружили ее и поочередно то бранили, то старались успокоить ласковыми словами.

— Молчи, плакса! Перестань сию же минуту! — скомандовала Лавиния.

— Я не плакса, не плакса! — захлебываясь от рыданий, возразила Лотти. — Сара, Сара!

— Если она не замолчит, мисс Минчин услышит ее, — сказала Джесси. — Лотти, моя милочка, я дам тебе пенни.

— Мне не нужно вашего пенни, — прорыдала Лотти и взглянула на свое колено. Увидав на нем капельку крови, она заплакала еще громче.

Сара подбежала к ней и, присев на пол, обняла ее.

— Перестань, Лотти, — сказала она. — Ты ведь обещала мне.

— Она говорит, что я плакса, — хныкая, пожаловалась Лотти.

Сара погладила ее по голове, но сказала твердым, решительным тоном, который Лотти хорошо знала:

— Ты и будешь плаксой, если не перестанешь. Ты обещала мне, Лотти.

Лотти вспомнила свое обещание, но все-таки не сдавалась.

— У меня нет мамы, — заявила она, как всегда заявляла в тяжелые минуты. — У меня нет никакой мамы!

— Нет, есть, — весело сказала Сара. — Разве ты забыла, что я твоя мама? Или ты не хочешь, чтобы я была твоей мамой?

Лотти, утешенная ее словами, прижалась к ней.

— Пойдем, сядем на подоконник, — продолжала Сара, — и я расскажу тебе сказку.

— Расскажешь? — всхлипывая, проговорила Лотти. — Расскажи-мне-про алмазные-россыпи!

— Алмазные россыпи! — воскликнула Лавиния. — Ах ты отвратительная, избалованная девчонка! С каким удовольствием я отшлепала бы тебя!

Сара вскочила с пола. Ей и так пришлось оторваться от интересной книги и успокаивать свою приемную дочку, а тут еще Лавиния вздумала вмешиваться. Сара все-таки была не ангел и к тому же не любила Лавинию.

— А я с удовольствием отшлепала бы тебя, — с жаром сказала Сара, — но я не сделаю этого, — прибавила она, сдерживаясь. — Мы обе уже не маленькие и должны знать, как следует держать себя.

Лавиния поспешила воспользоваться удобным случаем.

— О да, ваше королевское высочество! — ответила она. — Ведь мы, кажется, принцессы — или, по крайней мере, хоть одна из нас. Какая честь нашей школе! Мисс Минчин может гордиться — у нее учится принцесса!

Слова Лавинии больно задели Сару. Представлять себе что-нибудь доставляло ей большое удовольствие, и она никогда не говорила об этом с девочками, которых не любила. Теперь она представляла себе, как будто она принцесса. Эту новую фантазию она принимала очень горячо к сердцу и лишь очень немногим говорила о ней. Она думала, что это тайна для всех, а между тем Лавиния смеялась над ней при всех воспитанницах.

Кровь бросилась в лицо Сары, и у нее зашумело в ушах. Но она снова сдержалась: принцесса не должна выходить из себя и поддаваться вспышкам гнева. Некоторое время Сара стояла молча, а когда она заговорила, голос ее был тверд и спокоен. Все девочки окружили ее и Лавинию и внимательно слушали.

— Это правда, — сказала она. — Я действительно иногда представляю себе, как будто я принцесса. А потому я и стараюсь избегать выходок, не подходящих для принцессы.

В первую минуту Лавиния не могла найти подходящего ответа. Ей очень часто случалось не находить подходящего ответа, когда она говорила с Сарой. Происходило это отчасти оттого, что все слушательницы были, казалось, всегда на стороне Сары. Лавиния видела, что они и теперь слушают с большим интересом. Дело в том, что принцессы, вообще-то говоря, пользовались их расположением, и, надеясь услышать что-нибудь новое о них, они пододвинулись к Саре.

Наконец Лавиния придумала довольно ядовитый ответ, который, однако, не произвел никакого впечатления.

— О, Боже! — воскликнула она. — Надеюсь, что, сделавшись королевой, вы не забудете нас.

— Нет, не забуду, — спокойно ответила Сара и, не прибавив больше ни слова, стояла молча и пристально смотрела на нее.

Лавиния взяла Джесси за руку и ушла.

С этих пор девочки часто говорили между собою о «принцессе Саре». Те, которые завидовали ей, произносили этот титул презрительно, а многие, любившие ее, — с нежностью и гордостью. Мисс Минчин узнала об этом прозвище и не раз упоминала о нем родным воспитанниц. Ей казалось, что оно придает ее школе что-то в высшей степени аристократическое.

Бекки считала Сару самой настоящей принцессой. Знакомство их, начавшееся в туманный день, когда Бекки заснула в мягком кресле в гостиной Сары, продолжалось и крепло. Мисс Минчин и мисс Амелия ничего не знали об этом. Они думали, что Сара «добра» к судомойке, но не подозревали, какие блаженные минуты выпадали на долю Бекки, когда она, с головокружительной быстротой убрав комнаты верхнего этажа, входила в гостиную Сары и с облегченным вздохом ставила на пол тяжелый ящик с углем.

В это время рассказывались по частям чудные волшебные сказки и съедались разные вкусные вещи или же торопливо прятались в карман и съедались уже потом, когда Бекки ложилась спать на своем чердаке.

— Но я должна есть очень осторожно, мисс, — как-то раз сказала она. — Если останутся крошки, то за ними придут ночью крысы.

— Крысы! — с испугом воскликнула Сара. — Разве там есть крысы?

— Их целая куча, мисс, — ответила Бекки так, будто в этом не было ничего особенного. — На чердаке очень много крыс и мышей. Они постоянно возятся и грызут пол. Я уже привыкла к этому и не обращаю на них внимания, лишь бы они не бегали по моей подушке.

— Какой ужас! — вскрикнула Сара.

— Ко всему можно привыкнуть, — философски заметила Бекки. — Вы бы тоже привыкли, мисс, если бы были судомойкой. По-моему, крысы все-таки лучше тараканов.

— И по-моему, лучше, — согласилась Сара. — Мне кажется, крысу можно приручить и даже подружиться с нею, а дружить с тараканом я бы не хотела.

Иногда Бекки могла провести лишь несколько минут в светлой теплой комнате. Тогда девочки успевали перемолвиться только немногими словами, и какой-нибудь небольшой сверток торопливо прятался в старомодный карман Бекки, который она привязывала тесемками у себя на талии, под верхней юбкой.

Разыскивание съестных припасов, имеющих небольшой объем, придало новый интерес прогулкам Сары. Выезжая или выходя на прогулку, она внимательно смотрела на окна лавок. Когда она в первый раз купила два или три пирожка с мясом, ей показалось, что она сделала открытие.

Глаза Бекки заблестели, когда Сара дала ей пирожки.

— О, мисс! — прошептала она. — Они очень вкусные и сытные. Главное, что сытные. Пирожное, конечно, страсть какое вкусное, но оно как будто тает в желудке, мисс. А пирожки лягут комом и останутся там.

— Не знаю, хорошо ли будет, если они лягут комом и останутся там, — нерешительно проговорила Сара. — Но очень рада, если они нравятся тебе.

Да, они нравились Бекки. Нравились ей и тартинки с мясом, и хлебцы, и сосиски. Мало-помалу в Бекки произошла перемена: она уже не чувствовала постоянного голода и утомления, и ящик с углем казался ей не таким невыносимо тяжелым, как прежде.

Теперь Бекки терпеливо переносила и нападки кухарки, и непосильную работу: ее поддерживала надежда, что ей удастся выбрать свободную минутку и увидать мисс Сару в ее гостиной. На самом деле даже одного свидания с мисс Сарой было бы достаточно и без пирожков. Если за недостатки времени приходилось ограничиться несколькими словами, это были всегда дружеские, ласковые слова, придававшие Бекки бодрость. А если хватало времени на разговор или если Сара успевала рассказать ей кусочек какой-нибудь сказки, у Бекки было о чем вспоминать за работой и вечером, лежа на чердаке.

Сара не подозревала, как много значит она для Бекки и какой благодетельной волшебницей кажется она ей. Если природа наделила вас великодушным сердцем и щедрым характером, руки ваши и ваше сердце всегда открыты для всех. И если иногда ваши руки пусты, сердце ваше всегда полно и в нем найдутся добрые, ласковые, задушевные слова, способные утешить и ободрить, найдется и веселый смех, который иногда помогает лучше всего остального.

Бекки в своей недолгой тяжелой жизни едва ли знала, что такое смех. Сара научила ее смеяться и смеялась вместе с нею. И этот смех был так же «сытен», как и пирожки с мясом, хоть ни одна из них и не подозревала этого.

За несколько недель до дня рождения Сары пришло письмо от ее отца, написанное не так бодро и весело, как обыкновенно. Он был не совсем здоров, и забота, которую он взял на себя, как партнер своего товарища, по-видимому, сильно утомила его.

«Я совсем не деловой человек, моя маленькая Сара, — писал он, — и все эти цифры и бумаги надоедают мне. Я никак не разберусь в них, а между тем дело такое огромное. Не будь у меня лихорадки, я, может быть, не ворочался бы с боку на бок половину ночи и меня не мучили бы тревожные сны в другую ее половину. Если бы моя маленькая хозяюшка была здесь, она, вероятно, подала бы мне хороший, мудрый совет. Ведь так, моя маленькая хозяюшка?»

Отец называл Сару своей «маленькой хозяюшкой», потому что она была серьезна не по летам.

Капитан Кру приготовил ей для дня рождения великолепные подарки. В числе их была новая кукла, заказанная в Париже, туалеты которой должны были отличаться царственной роскошью и изяществом.

На вопрос отца о том, будет ли она рада получить в подарок куклу, Сара послала ему довольно странный ответ.

«Я уже теперь совсем большая — мне скоро будет одиннадцать лет, — писала она, — а потому ты никогда больше не дари мне кукол. Эта будет „Последняя кукла“. Не правда ли, как это торжественно. Если бы я была поэтом, то написала бы стихотворение „Последняя кукла“. Но я не умею писать стихи. Раз я попробовала и сама смеялась над своими стихами. Они были совсем не похожи на стихи Кольриджа или Шекспира.

Никто никогда не займет места Эмили, но я буду относиться ласково к „Последней кукле“ и уверена, что она понравится девочкам. Все они любят кукол, хоть старшие — 14- и 15-летние — и уверяют, что уже не играют в них».

У капитана Кру была страшная головная боль, когда он читал это письмо в своем бунгало в Индии. Перед ним на столе лежала груда бумаг и писем, приводившая его в ужас и отчаяние, но, несмотря на все это, он рассмеялся так весело, как не смеялся уже давно.

«Она с каждым годом становится все забавнее, — подумал он. — Дай Бог, чтобы дело поскорее наладилось и мне можно было вернуться домой, к ней. Чего бы я не дал за то, чтобы ее ручки обвились теперь вокруг моей шеи! Чего бы я не дал!»

Рождение Сары предполагалось отпраздновать необыкновенно торжественно. Класс, назначенный для приема общества, решили украсить зеленью, ящики с подарками распаковать при всех, а в святилище мисс Минчин устроить роскошный пир.

Когда наконец наступил этот день, вся школа была в неописуемом волнении. Утро пролетело быстро, потому что дела было очень много. Класс украсили гирляндами остролистника, пюпитры вынесли, а на скамейки, сдвинутые к стенам, кругом комнаты, надели пунцовые чехлы.

Войдя утром в свою гостиную, Сара увидала на столе небольшой толстенький сверток в темной бумаге. Она знала, что это подарок, подозревала, от кого он, и с теплым чувством развернула его. В нем лежала квадратная подушечка для булавок, сшитая из красной не особенно чистой фланели. В ней были воткнуты черные булавки так, что из них выходило слово «Поздравляю».

«Господи, сколько труда это стоило ей! — с нежностью подумала Сара. — Я рада, и вместе с тем мне как-то грустно».

Повернув подушечку, она с изумлением увидала на пришпиленной к ней карточке имя мисс Амелии Минчин.

— Мисс Амелия! — воскликнула Сара. — Не может быть!

В эту минуту она услыхала, что дверь тихонько отворяется, и увидала Бекки, которая осторожно заглядывала в комнату. С нежной и радостной улыбкой на лице Бекки нерешительно вошла и остановилась около двери.

— Нравится она вам, мисс Сара? — спросила она.

— Конечно, нравится, моя милая Бекки! — воскликнула Сара. — Неужели ты сделала все это сама?

Бекки радостно всхлипнула, и слезы восторга показались у нее на глазах.

— У меня была только фланель, мисс, — сказала она, — да и фланель-то не новая. Но мне хотелось подарить вам что-нибудь, и я работала по ночам. Я знала, что вы можете представить себе, как будто подушечка атласная, а булавки бриллиантовые. Я очень старалась, чтобы она была покрасивее. А карточка не моя, мисс, — нерешительно прибавила она. — Ничего, что я вынула ее из мусорного ящика? Мисс Амелия выбросила ее. У меня нет своей карточки, а потому я и пришпилила карточку мисс Амелии.

Сара подбежала к Бекки и обняла ее. Она чувствовала, что какой-то клубок поднимается у нее в горле, но не могла объяснить почему.

— Благодарю тебя, милая Бекки! — воскликнула она. — Я люблю тебя, очень люблю!

— О, мисс! — взволнованно прошептала Бекки. — Спасибо вам! Но за подушечку не стоит: ведь фланель была не новая.

Глава VII

Снова алмазные россыпи

Около полудня Сара вошла в украшенный гирляндами остролистника класс во главе целой процессии. Мисс Минчин в нарядном шелковом платье вела ее за руку. За ними следовал лакей с ящиком, в котором лежала «Последняя кукла», затем служанка несла другой ящик, а в арьергарде шла с третьим Бекки в чистом фартуке и новом чепце.

Саре было бы гораздо приятнее войти в класс просто, без таких церемоний, но мисс Минчин настояла на этом. Она послала за ней и высказала ей свое желание.

— Ваше рождение, дорогая Сара, далеко не простое событие, — сказала она, — и я хочу, чтобы все поняли это и именно так смотрели на него.

Итак, Сару торжественно ввели в класс, и она почувствовала некоторое смущение, когда старшие девочки устремили на нее глаза, подталкивая друг друга локтями, а маленькие завертелись на своих местах. По классу пронесся сдержанный гул голосов.

— Тише! — сказала мисс Минчин. — Поставьте ящик на стол, Джеймс, и поднимите крышку. Эмма, поставьте свой ящик на стул… Бекки! — вдруг строго сказала она, возвысив голос.

Бекки в возбуждении забыла обо всем на свете и, ухмыляясь, смотрела на Лотти, которая в восторженном ожидании вертелась на своем месте.

Услыхав строгий голос мисс Минчин, Бекки вздрогнула и, чуть не выронив ящик, сделала в свое извинение такой испуганный, смешной книксен, что Лавиния и Джесси засмеялись.

— Вы не должны смотреть на молодых леди, — сказала мисс Минчин. — Вы забываете свое положение. Поставьте ящик.

Перепуганная Бекки поспешно поставила ящик и пошла к двери.

— Вы можете уходить, — объявила слугам мисс Минчин, величественно махнув рукой.

Бекки почтительно отступила от двери, чтобы пропустить вперед старших слуг, и бросила жадный взгляд на стоявший на столе ящик. Что-то голубое, как будто атласное, виднелось из-под тонкой бумаги.

— Не позволите ли вы, мисс Минчин, остаться Бекки здесь? — спросила вдруг Сара.

Для такого вопроса была нужна большая смелость. Девочки уверяли потом, что, услыхав его, мисс Минчин даже слегка подпрыгнула от изумления. Потом она надела очки и тревожно взглянула на Сару.

— Бекки? — воскликнула она. — Моя дорогая Сара!

Сара подошла к ней.

— Я попросила вас, мисс Минчин, оставить ее здесь, — сказала она, — потому что ей, вероятно, тоже хочется взглянуть на подарки. Ведь и она маленькая девочка.

Мисс Минчин почувствовала себя шокированной.

— Дорогая Сара, — сказала она, — Бекки — судомойка. А судомойки — гм, гм — не маленькие девочки.

Она действительно никогда не смотрела на них с этой точки зрения. Судомойки — машины, которые моют посуду, носят ящики с углем и топят печи.

— Но Бекки — девочка, — возразила Сара, — и я знаю, что это доставит ей удовольствие. Пожалуйста, мисс Минчин, позвольте ей остаться в честь дня моего рождения.

— В честь дня вашего рождения — извольте, — с достоинством сказала мисс Минчин. — Поблагодарите мисс Сару за ее доброту к вам.

Бекки стояла в уголке, в блаженном смущении вертя рубец своего фартука. Сделав неловкий книксен, она выступила вперед и переглянулась с Сарой.

— О, мисс! — запинаясь, проговорила она. — Я так благодарна вам, мисс! Да, мне очень хочется посмотреть на куклу, мисс. Благодарю вас, мисс. И благодарю вас, сударыня, — прибавила она, обернувшись к мисс Минчин и так же неловко приседая, — за то, что вы позволили мне… иметь… смелость…

Мисс Минчин снова махнула рукой, на этот раз в направлении угла, ближайшего к двери.

— Ступайте и встаньте там, — распорядилась она. — Не подходите близко к молодым леди.

Бекки, улыбаясь, пошла к своему месту. Ей было решительно все равно, где стоять, лишь бы не уходить в кухню, а остаться в классе и полюбоваться на все сокровища, лежащие в ящиках. Она даже не обратила никакого внимания на мисс Минчин, когда та, откашлявшись, снова заговорила.

— Теперь, молодые леди, — объявила она, — я хочу сказать вам несколько слов.

— Она хочет говорить речь, — шепнула одна из учениц. — Как бы я хотела, чтобы эта речь уже кончилась.

Сара почувствовала себя неловко. Так как был день ее рождения, то мисс Минчин будет, по всей вероятности, говорить о ней. А ведь очень неприятно стоять и слушать, как говорят о тебе.

— Вы уже знаете, — начала мисс Минчин, — что дорогой Саре исполнилось сегодня одиннадцать лет.

— Дорогой Саре! — прошептала Лавиния.

— Многие из вас тоже праздновали свое рождение в одиннадцать лет, но рожденье Сары значительно отличается от всех остальных. Когда она подрастет, то станет наследницей громадного богатства, которым, как я уверена, она будет пользоваться достойным образом.

— Алмазные россыпи, — с усмешкой шепнула Джесси.

Сара не слыхала ее. Она стояла, устремив свои зеленовато-серые глаза на мисс Минчин, и начинала раздражаться.

Когда мисс Минчин говорила о деньгах, Сара всегда чувствовала к ней ненависть, а ненавидеть взрослых, конечно, не следует.

— Когда ее дорогой папа, — продолжала мисс Минчин, — привез ее из Индии и отдал на мое попечение, то, шутя, сказал мне: «Боюсь, мисс Минчин, что она будет очень богата». А я ответила ему на это: «В моей семинарии, капитан Кру, она получит такое образование, какое послужит украшением самого громадного богатства». Сара заняла первое место среди учениц. Ее французский язык и танцы делают честь школы. Ее манеры — благодаря которым вы прозвали ее принцессой — необыкновенно изящны и благородны, а свою любезность она доказала, пригласив вас на свой праздник. Надеюсь, вы цените ее великодушие! И мне бы хотелось, чтобы вы выразили это, сказав все вместе: «Благодарим вас, Сара!»

Весь класс поднялся с своих мест, как в то памятное утро, когда Сара вошла в него в первый раз.

— Благодарим вас, Сара! — сказали все, а Лотти запрыгала от радости.

Сара на минуту смутилась, но тотчас же оправилась.

— Благодарю вас, что вы приняли мое приглашение, — ответила она.

— Очень мило, Сара, — одобрила мисс Минчин. — Так могла бы ответить и настоящая принцесса на приветствия народа… Лавиния, — строго сказала она, обратившись к Лавинии, — мне кажется, что вы позволили себе фыркнуть? Если вы завидуете своей подруге, то я попросила бы вас выразить свои чувства более приличным для молодой леди образом… Ну, а теперь я оставлю вас.

Как только мисс Минчин вышла из комнаты, чары, которые ее присутствие всегда наводило на учениц, сразу разрушились. Не успела затвориться за ней дверь, как все вскочили с места и бросились к ящикам. Сара с сияющим лицом наклонилась над одним из них.

— Это книги, — сказала она.

Маленькие недовольно зашептались, а Эрменгарда с ужасом взглянула на ящик.

— Неужели папа дарит тебе в день рождения книги! — воскликнула она. — Значит, он такой же, как мой! Не вынимай их оттуда, Сара.

— Я люблю книги, — с улыбкой сказала Сара, но подошла к другому, большому ящику.

Когда она вынула из него «Последнюю куклу», все девочки заохали, с восхищением глядя на нее.

— Она почти такая же большая, как Лотти, — сказала одна из них.

Лотти закричала и захлопала в ладоши.

— На ней туалет для театра, — заметила Лавиния. — Ее накидка подбита горностаем.

— Ах, у нее в руке бинокль! — воскликнула Эрменгарда, подвигаясь поближе. — Он голубой с золотом.

— А вот ее дорожный сундук, — сказала Сара, — откроем его и посмотрим ее вещи.

Она села на пол и отперла замок. Девочки с шумом окружили ее, с восхищением глядя на наряды, которые она вынимала. Тут были кружевные воротники, шелковые чулки и платки, шкатулка с драгоценностями, в которой лежало ожерелье и диадема, как будто из настоящих бриллиантов, меха и муфты, бальные и визитные платья и костюмы для гулянья, шляпы, капоты и веера. Даже Лавиния и Джесси забыли, что они слишком взрослые для кукол, и с интересом рассматривали все и восхищались всем.

— Представьте себе, — сказала Сара, надевая большую черную бархатную шляпу на бесстрастную обладательницу всего этого великолепия, — представьте себе, что она понимает нас и гордится, что ею так восхищаются.

— Ты всегда представляешь себе что-нибудь, — тоном превосходства заметила Лавиния.

— Да, знаю, — спокойно согласилась Сара, — это доставляет мне большое удовольствие. Я чувствую себя волшебницей. Если хорошенько представить себе что-нибудь, то кажется, что это есть и на самом деле.

— Можно заниматься этим, если ни в чем не нуждаешься, — возразила Лавиния. — А разве могла бы ты фантазировать, если бы была нищей и жила на чердаке?

Сара, поправлявшая страусовые перья на шляпе «Последней куклы», остановилась и задумалась.

— Мне кажется, что могла бы, — после недолгого молчания ответила она. — Если бы я была нищей, мне пришлось бы все время представлять себе что-нибудь. Но это было бы нелегко.

Только успела Сара договорить, в комнату вошла мисс Амелия. Как странно, что она пришла в эту самую минуту! Сара впоследствии часто думала об этом.

— Сара, — сказала мисс Амелия, — поверенный вашего папы мистер Барроу приехал и желает видеть мисс Минчин. А так как угощение приготовлено в ее гостиной, то она не может принять его там. Не пойдете ли вы туда теперь же? Тогда она примет его в классе.

Угощение было хорошо во всякое время, и никто ничего не имел против него.

Девочки встали по парам и последовали за мисс Амелией, которая пошла впереди, рядом с Сарой. А «Последняя кукла» осталась одна. Она сидела на стуле, и ее вещи были разбросаны кругом; на спинках стульев висели платья и кофточки, на сиденьях лежали обшитые кружевами юбки.

Бекки, которой не предстояло принять участия в угощении, осталась на минутку в классе, чтобы на свободе получше рассмотреть роскошный гардероб куклы. Это было, конечно, очень нескромно с ее стороны.

— Ступайте в кухню, Бекки, — сказала, уходя, мисс Амелия; но Бекки была не в силах исполнить ее приказание. Оставшись одна, она осторожно, с благоговением взяла в руки муфту, потом платье и с восхищением стала рассматривать их. Вдруг около самой двери послышался голос мисс Минчин. Пораженная ужасом, Бекки совсем потерялась и, не зная куда скрыться, бросилась под стол и опустила скатерть.

Мисс Минчин вошла в комнату в сопровождении низенького худощавого джентльмена с резкими чертами лица. Он, по-видимому, был взволнован. Мисс Минчин тоже казалась несколько взволнованной и смотрела на маленького худощавого джентльмена тревожно и довольно сердито.

Она величественно села и показала на стул.

— Садитесь, пожалуйста, мистер Барроу, — сказала она.

Но мистер Барроу сел не сразу. Его внимание привлекла «Последняя кукла» и разбросанные кругом нее вещи. Он надел очки и неодобрительно посмотрел на нее. «Последняя кукла», по-видимому, не обратила на это ни малейшего внимания и равнодушно встретила его взгляд.

— Сотня фунтов! — отрывисто проговорил, будто отрезал, мистер Барроу. — Все это очень дорогие вещи. Они были заказаны в Париже. Да, он таки любил мотать деньги, этот молодой человек.

Мисс Минчин почувствовала себя оскорбленной. Ее гость, осуждая человека, щедро платившего ей, позволял себе слишком много. Даже поверенные не имеют права на такую бесцеремонность.

— Извините, мистер Барроу, — сухо сказала она, — я не понимаю вас.

— Делать такие подарки одиннадцатилетнему ребенку! — все так же резко и отрывисто продолжал мистер Барроу. — Я, со своей стороны, считаю это безумной расточительностью.

Мисс Минчин выпрямилась и приняла еще более величественный вид.

— Капитан Кру человек богатый, — сказала она. — Одни алмазные россыпи…

Мистер Барроу круто повернулся к ней.

— Алмазные россыпи! — иронически сказал он. — Их нет. И не было никогда.

Мисс Минчин вскочила.

— Как не было?! — воскликнула она. — Что это значит?

— Если даже они и были, — пояснил мистер Барроу, — было бы гораздо лучше, если бы их не было.

— Если бы не было алмазных россыпей? — растерянно проговорила мисс Минчин, ухватившись за спинку стула и чувствуя, что чу́дная мечта, которой она жила в последнее время, разлетается, как сон.

— Алмазные россыпи приносят гораздо чаще разорение, чем богатство, — продолжал мистер Барроу. — Когда у человека есть близкий друг, а сам он не имеет никакого понятия о деле, то ему лучше всего поскорее отделаться от алмазных россыпей своего любезного друга или от его золотых россыпей, или от каменноугольных и каких бы то ни было копей, в которые его любезный друг хочет вложить свои деньги. Покойный капитан Кру…

Тут мисс Минчин прервала его.

— Покойный капитан Кру! — воскликнула она. — Покойный! Неужели вы хотите сказать, что капитан Кру…

— Умер, сударыня, — резко закончил мистер Барроу. — Умер от индийской лихорадки и деловых забот. Лихорадка, может быть, и не убила бы его, если бы его не сводили с ума заботы, и одни заботы, может быть, не убили бы его, если бы к ним не присоединилась лихорадка. Капитан Кру умер.

Мисс Минчин снова опустилась на стул. Слова поверенного привели ее в ужас.

— Какие же заботы у него были? — спросила она. — Что тревожило его?

— Алмазные россыпи, — ответил мистер Барроу, — и любезный друг. А кончилось все разорением.

Мисс Минчин с трудом перевела дыхание.

— Разорение! — задыхаясь, проговорила она.

— Он потерял все — до последнего пенни. У этого молодого человека было слишком много денег. Его любезный друг сходил с ума от этих россыпей. Он вложил в них все свои деньги и все деньги капитана Кру. А потом любезный друг удрал. Капитан Кру узнал об этом, когда лежал больной в лихорадке. И он не мог вынести этого удара. Он умер без сознания, говорил все время в бреду о своей девочке — и не оставил после себя ни пенни.

Теперь мисс Минчин поняла все. Никогда в жизни не обрушивалось на нее такого удара. В одно мгновение школа ее лишилась и самой богатой воспитанницы, и отца этой воспитанницы, платившего за нее так щедро. Она почувствовала, что ее оскорбили и ограбили и что виноваты в этом все — и капитан Кру, и Сара, и мистер Барроу.

— Неужели вы хотите сказать, что после него не осталось ничего?! — воскликнула она. — Что Сара не будет богата? Что у нее нет ни пенни? Что у меня на руках осталась не богатая наследница, а нищая?

Мистер Барроу, как человек деловой, поспешил раз навсегда выяснить дело и выгородить себя. Мисс Минчин должна понять, что он тут ни при чем и на него рассчитывать нечего.

— Да, она нищая, — сказал он. — И она действительно осталась у вас на руках, сударыня, так как, насколько мне известно, у нее нет родных.

Мисс Минчин вскочила с места и сделала несколько шагов к двери. Казалось, она сейчас бросится из комнаты и положит конец пиршеству, которое позволила устроить в своей собственной гостиной, откуда доносился веселый говор и смех.

— Ужасно! — воскликнула она. — В эту самую минуту она сидит у меня в гостиной вся в шелку и кружевах и угощает учениц на мой счет!

— Если она угощает их, то, без сомнения, на ваш счет, сударыня, — спокойно заметил мистер Барроу, — Барроу и Скипварт не отвечают ни за что. Капитан Кру умер, не заплатив нашего последнего счета, — а он был не маленький.

Мисс Минчин, гнев которой все возрастал, отошла от двери.

— Какой ужас! Какой ужас! — задыхаясь, проговорила она. — Я была так уверена в его богатстве, что истратила много своих денег на его девочку. За эту нелепую куклу и ее странный, фантастический гардероб заплатила по счетам я. Девочке не было отказа ни в чем. У нее был свой экипаж и пони, своя горничная, и я платила за все это с тех пор, как получила последний чек!

Мистер Барроу, по-видимому, не чувствовал ни малейшего желания выслушивать рассказ о горестях и потерях мисс Минчин. Он сделал все, что от него требовалось, — передал ей факты и очистил от ответственности свою фирму. А к раздраженным содержательницам школ он особой симпатии не чувствовал.

— Вам больше не следует платить по таким счетам, сударыня, — сказал он, — если только вы не пожелаете делать подарки этой молодой леди. Никто не вернет вам затраченных денег. У нее нет ни одного фартинга.

— Но что же мне делать? — спросила мисс Минчин, как будто считала его прямой обязанностью помочь ей. — Что же мне делать?

— Делать тут нечего, — ответил мистер Барроу, спрятал очки в футляр и положил их в карман. — Капитан Кру умер. Девочка осталась нищей. И она осталась на вашем попечении.

Мисс Минчин побледнела от гнева.

— Почему же на моем попечении? — возразила она. — Я не признаю этого.

Мистер Барроу встал, собираясь уходить.

— Это меня не касается, сударыня, — сказал он. — Барроу и Скипварт тут ни при чем. Очень жаль, конечно, что все это случилось.

— Если вы воображаете, что я оставлю ее у себя, — воскликнула мисс Минчин, — то вы очень ошибаетесь! Я вышвырну ее на улицу!

Не будь мисс Минчин так раздражена, она никогда не позволила бы себе говорить так грубо и откровенно. Но ее приводило в отчаяние, что не имеющая ни пенни девочка, которую она к тому же невзлюбила с первого взгляда, осталась у нее на руках. И она потеряла всякое самообладание.

Мистер Барроу невозмутимо пошел к двери.

— На вашем месте я не делал бы этого, сударыня, — на прощанье сказал он. — Это произведет дурное впечатление и повредит вашей школе. Нельзя вышвырнуть на улицу маленькую девочку, не имеющую ни денег, ни родных.

Мистер Барроу был неглупый человек и подал мисс Минчин благоразумный совет. Он знал, что она, как женщина практичная, в конце концов согласится с ним. Если она выгонит Сару, все будут считать ее бессердечной и жестокой.

— Лучше оставьте ее у себя, — продолжал мистер Барроу. — Она, кажется, девочка неглупая. Когда она вырастет, вам можно будет извлечь пользу из нее.

— Я извлеку из нее пользу и теперь, прежде чем она вырастет! — воскликнула мисс Минчин.

— Я вполне уверен в этом, сударыня, — сказал мистер Барроу. — Вполне уверен. Честь имею кланяться.

Он поклонился и вышел, притворив за собою дверь. В продолжение нескольких минут мисс Минчин стояла, глядя на нее. Да, он говорит правду. Она понимает это. Убытков ей никто не вернет. Ее лучшая ученица превратилась в ничтожество, в нищую без родных и друзей. Деньги, которые она издержала на нее после получения последнего чека, пропали и не вернутся никогда.

В то время, как она стояла, задыхаясь от гнева, гул веселых голосов донесся из ее собственной гостиной, из этого святилища, в котором она позволила устроить празднество. Теперь она наконец могла прекратить его.

Не успела мисс Минчин дойти до двери, как та отворилась и в комнату вошла мисс Амелия. Увидев расстроенное, гневное лицо сестры, она с испугом отступила назад.

— Что такое случилось, сестра? — воскликнула она.

— Где Сара Кру? — не отвечая ей, спросила мисс Минчин дрожащим от гнева голосом.

Мисс Амелия совсем растерялась.

— Сара? — пробормотала она. — Сара в твоей гостиной… с другими девочками.

— Есть какое-нибудь черное платье в ее роскошном гардеробе? — с язвительной иронией спросила мисс Минчин.

— Черное платье? — снова пробормотала мисс Амелия. — Черное?

— У нее есть платья всевозможных цветов. Найдется между ними черное?

Мисс Амелия побледнела.

— Нет… да, — ответила она. — Только она уже выросла из него. У нее есть черное бархатное платье, но оно коротко ей.

— Ступай и скажи ей, чтобы она сняла свой нелепый розовый туалет из шелкового газа и надела черное платье, все равно, коротко оно или нет. Она покончила с роскошью.

Мисс Амелия заломила свои толстенькие ручки и заплакала.

— О, сестра! — всхлипывая воскликнула она. — О, сестра! Что же такое случилось?

Мисс Минчин не любила тратить много слов.

— Капитан Кру умер, — ответила она. — Он умер, не оставив ни пенни. А эта изнеженная, избалованная девчонка осталась у меня на руках.

Мисс Амелия упала на ближайший стул.

— Сотни фунтов истратила я на разные глупости для нее. И я не получу ни одного пенни из этих денег. Вели прекратить сию же минуту это глупое веселье и скажи Саре, чтобы она надела черное платье.

— Я? — жалобно проговорила мисс Амелия. — Я должна пойти и сказать ей это сейчас?

— Сию же минуту! — гневно оборвала ее мисс Минчин. — Что ты сидишь и таращишь на меня глаза, как гусыня? Ступай!

Бедную мисс Амелию часто называли гусыней, и она привыкла к этому. Она и сама считала себя гусыней, и знала по опыту, что все неприятное выпадает на долю гусынь. Вот и теперь ей нужно идти в гостиную, где так веселятся дети, и сказать девочке, устроившей этот праздник, что она стала нищей и должна пойти наверх и надеть слишком короткое для нее черное платье. Но нельзя избежать этого. Теперь не время расспрашивать сестру.

Мисс Амелия так натерла себе глаза, постоянно вытирая их, что они стали совсем красные. Она встала и вышла из комнаты, не прибавив больше ни слова. Когда у старшей сестры было такое лицо и она говорила таким тоном, как теперь, самое благоразумное было тотчас же исполнять ее приказания, не спрашивая никаких объяснений.

Оставшись одна, мисс Минчин начала ходить взад и вперед по комнате. Она говорила громко, сама с собою, но не замечала этого. В продолжение последнего года алмазные россыпи были ее любимой мечтой, и она возлагала на них большие надежды. Ведь и содержательницы школ могут разбогатеть с помощью владельцев россыпей. А теперь вместо этого ей приходится терпеть убытки.

— Принцесса Сара! — презрительно сказала она. — Девочку нежили, как будто она будущая королева!

Проходя мимо углового стола, мисс Минчин вдруг остановилась как вкопанная: из-под него послышалось громкое всхлипывание.

— Кто там? — гневно спросила она.

В ответ на это снова послышалось всхлипывание. Мисс Минчин нагнулась и приподняла скатерть.

— Как ты смела! — крикнула она. — Как ты смела! Выходи сию же минуту!

Под столом сидела, скорчившись, бедная Бекки. Чепец ее сполз набок, лицо покраснело от сдерживаемого плача.

— С вашего позволения, сударыня, — заикаясь, пробормотала она, — это я. Я знаю, что этого не следовало… Но я смотрела на куклу, сударыня… и я испугалась, когда вы вошли… и спряталась под стол.

— И ты слушала все это время? — спросила мисс Минчин.

— Нет, сударыня, — возразила Бекки, делая книксен. — Нет, не слушала. Я думала, что мне можно будет уйти незаметно, но я не могла и должна была оставаться. Только я не слушала, сударыня… я ни за что не стала бы слушать. Но я никак не могла не слышать.

Тут Бекки снова залилась слезами и, казалось, перестала вдруг испытывать страх перед грозной леди.

— О, сударыня! — воскликнула она. — Боюсь, что вы откажете мне от места… но мне жаль бедную мисс Сару… мне очень жаль ее.

— Ступай отсюда! — приказала мисс Минчин.

Слезы лились градом из глаз Бекки.

— Да, я сейчас уйду, сударыня, — сказала она, дрожа и приседая. — Мисс Сара… она была такая богатая маленькая леди, и все прислуживали ей как можно лучше. Как же будет она теперь без горничной, сударыня? Если бы… о, позвольте, пожалуйста, мне прислуживать ей после того, как я перемою посуду и сделаю все, что нужно. Я буду работать очень быстро… только позвольте мне прислуживать ей теперь, когда у нее нет ничего… Бедная, бедная маленькая мисс Сара!.. А ее звали принцессой, сударыня!

Слова Бекки еще больше раздражали мисс Минчин. Даже какая-то судомойка, и та становится на сторону этой девчонки, которую сама она не терпит. Это уж слишком!

— Я, конечно, не позволю, — резко сказала она, топнув ногою. — Она сама будет прислуживать себе да и другим тоже. Ступай вон сию же минуту, или я откажу тебе от места!

Бекки накинула на голову фартук и бросилась из комнаты. Она побежала в кухню и, усевшись там, между горшками и кастрюлями, начала рыдать так горько, как будто ее сердце готово было разорваться.

— Все вышло, как в волшебной сказке, — всхлипывая, шептала она. — Там принцессы тоже всегда страдают!

Мисс Минчин смотрела еще суровее и неприступнее, чем обыкновенно, когда, спустя несколько часов, к ней вошла Сара, за которой она посылала.

Веселое празднество, так неожиданно прерванное, казалось Саре сном или чем-то бывшим много лет тому назад не с ней, а с какой-то другой девочкой.

Ничто теперь не напоминало о празднике. Гирлянды остролистника сняли со стен, скамейки и пюпитры снова поставили на места. Гостиная мисс Минчин имела такой же вид, как всегда — в ней не осталось никаких следов празднества, — а сама мисс Минчин сняла свое парадное платье. Ученицам тоже велели переодеться и отправляться в класс, где они взволнованно перешептывались, собираясь кучками.

— Пошли Сару ко мне, — сказала сестре мисс Минчин, — и внуши ей, что я не потерплю ни слез, ни душераздирающих сцен.

— Этого опасаться нечего, — возразила мисс Амелия, — она очень странная девочка. Помнишь, как скрывала она свое горе, когда капитан Кру уехал в Индию? И теперь она держала себя так же. Когда я сказала ей, что отец ее умер, она не двинулась с места и не проронила ни слова. Только глаза стали как будто больше и побледнела она, как смерть. Когда я кончила, она с минуту смотрела на меня, а потом подбородок у нее задрожал и она, выбежав из комнаты, бросилась наверх. Некоторые девочки заплакали, услыхав, что случилось, но она не видала ничего и только слушала меня. Мне было как-то неловко, что она молчит. Когда рассказываешь людям что-то особенное и важное, то всегда ждешь от них ответа.

Никто, кроме Сары, не знал, что происходило в ее комнате, когда она убежала туда и заперла за собою дверь. Она и сама помнила лишь смутно, как сквозь сон, что она ходила взад и вперед по комнате и твердила каким-то странным, не своим голосом:

— Мой папа умер! Мой папа умер!

Один раз она остановилась около Эмили, которая смотрела на нее со своего стула, и с отчаянием крикнула:

— Эмили! Ты слышишь? Папа умер! Он умер в Индии — за тысячи миль отсюда!

Когда Сара вошла в гостиную мисс Минчин, лицо ее было бледно, глаза окаймлены темными кругами, а губы крепко сжаты, как будто она твердо решилась не выдавать своего горя. В настоящую минуту она была совсем не похожа на ту сияющую хозяйку праздника, в легком розовом платье, которая перепархивала, как бабочка, от одного подарка к другому в украшенной зеленью классной комнате. Теперь это была бледная, убитая горем, одинокая девочка.

Она переоделась без помощи Мариетты в давно уже брошенное черное бархатное платье. Оно было ей слишком коротко и узко, и ее тоненькие ножки, выступавшие из-под короткой юбки, казались слишком длинными и худыми. Так как у нее не нашлось черной ленточки, то ее короткие густые темные волосы не были перевязаны ничем и свободно падали ей на плечи, отчего лицо казалось еще бледнее. Она держала в руке Эмили, завернутую в кусок черной материи.

— Бросьте куклу, — сказала мисс Минчин. — Зачем вы принесли ее сюда?

— Нет, я не брошу ее, — ответила Сара. — Это все, что у меня есть. Мне подарил ее папа.

Мисс Минчин часто чувствовала себя не совсем ловко, разговаривая с Сарой. Ей стало неловко и теперь. Твердый, спокойный тон Сары подействовал на нее, как всегда, и она решила не настаивать — может быть, отчасти и потому, что сознавала, как жестоко и бессердечно поступает с девочкой.

— У вас теперь не будет времени играть в куклы, — сказала она. — У вас будет много дел, вам придется приучаться быть полезной.

Сара пристально смотрела на нее своими большими странными глазами, но не проронила ни слова.

— Теперь ваша жизнь переменится, — продолжала мисс Минчин. — Мисс Амелия объяснила вам все?

— Да, — ответила Сара. — Мой папа умер. Он не оставил мне денег. Я теперь не богата, а бедна.

— Вы нищая, — сказала мисс Минчин, раздражаясь при воспоминании о том, какое значение это имело для нее самой. — И у вас нет ни родных, ни дома и никого, кто бы позаботился о вас.

По худенькому, бледному личику пробежала как будто судорога, но Сара не сказала ничего.

— Что же вы молчите? — резко спросила мисс Минчин. — Неужели вы так глупы, что не понимаете? Повторяю вам еще раз: вы теперь одна на свете, никто не позаботится о вас, и вам некуда деваться, если я не позволю вам из милости остаться в школе.

— Я понимаю, — тихо ответила Сара, как будто проглотила что-то, стоявшее у нее в горле. — Я понимаю.

— Эта кукла, — сказала мисс Минчин, показывая на последний подарок, полученный Сарой от отца, — эта смешная кукла с ее нелепым, роскошным гардеробом — не ваша. Я заплатила за нее.

Сара взглянула на куклу.

— Последняя кукла! — сказала она. — Последняя кукла!

И ее грустный голос зазвучал как-то странно.

— Последняя кукла? Совершенно верно! — воскликнула мисс Минчин. — И она моя, а не ваша. Все ваше теперь принадлежит мне.

— Так возьмите ее, — сказала Сара, — она не нужна мне.

Если бы Сара жаловалась, плакала и приходила в отчаяние, мисс Минчин была бы терпеливее с ней. Она была женщина властная, любившая, чтобы ей подчинялись, а глядя на бледное, гордое лицо Сары и слушая ее спокойный голос, мисс Минчин чувствовала, как ее власть превращается в ничто.

— Прошу не говорить со мной таким важным тоном! — воскликнула она. — Теперь вам придется оставить это: вы уже не принцесса. Ваш экипаж и вашего пони отошлют. Вашу горничную отпустят. Вы будете носить самые старые и простые из ваших платьев — роскошные туалеты не подходят к вашему настоящему положению. Теперь вам, как Бекки, придется зарабатывать себе на хлеб.

Лицо Сары, к удивлению мисс Минчин, немного просветлело при этих словах.

— Я могу работать? — сказала Сара. — Что же мне придется делать?

— Все, что вам прикажут, — ответила мисс Минчин. — Если вы сумеете быть полезной, я оставлю вас в школе. Вы хорошо говорите по-французски и можете учить французскому языку младших воспитанниц.

— Могу? — воскликнула Сара. — О, пожалуйста, позвольте мне! Я знаю, что сумею учить их. Они любят меня, и я люблю их.

— Не говорите глупостей о том, что вас лю-бят, — остановила ее мисс Минчин. — Но вам придется не только заниматься с воспитанницами. Вас будут посылать с разными поручениями и дадут вам работу в кухне. Если я буду недовольна вами, то отпущу вас. Помните это. Можете идти.

Сара с минуту молча смотрела на нее. Странные, тяжелые мысли пробегали у нее в уме. Потом она повернулась и пошла к двери.

— Постойте! — остановила ее мисс Минчин. — Что же вы не поблагодарите меня?

Сара остановилась и обернулась к ней.

— За что? — спросила она.

— За мою доброту, — пояснила мисс Минчин, — за то, что благодаря мне у вас будет дом.

Сара сделала несколько шагов вперед. Она тяжело дышала и заговорила странным, недетским тоном.

— Вы не добры, — сказала она. — Вы не добры, а это не дом.

С этими словами она повернулась и выбежала из комнаты, прежде чем окаменевшая от гнева мисс Минчин успела сказать что-нибудь или остановить ее.

С трудом переводя дыхание, Сара тихо поднялась по лестнице, крепко прижимая к себе Эмили.

«Как было бы хорошо, если бы Эмили могла говорить! — думала она. — Как бы хорошо это было!»

Она хотела пройти к себе в комнату, лечь перед камином на тигровую шкуру, прижаться щекой к голове тигра и думать, думать, думать, глядя на огонь. В ту минуту, как она поднялась на площадку, из ее комнаты вышла мисс Амелия и, притворив за собой дверь, остановилась около нее. Она казалась смущенной и взволнованной. И действительно, она в глубине души стыдилась того, что ей приказали сделать.

— Вам… вам нельзя войти туда, — сказала она.

— Нельзя войти?! — воскликнула Сара, отступив назад.

— Теперь это уже не ваша комната, — прибавила, слегка покраснев, мисс Амелия.

Сара сообразила, в чем дело. Она поняла, что это начало перемены, о которой говорила мисс Минчин.

— Где же моя комната? — спросила она, стараясь, чтобы ее голос не задрожал.

— Вы будете спать на чердаке, рядом с Бекки.

Сара знала, как пройти туда. Бекки рассказывала ей. Она отошла от двери своей прежней комнаты и поднялась по лестнице наверх. Начиная со второго, последнего поворота, лестница стала очень узкой и была покрыта обрывком старого ковра. Саре казалось, что она уходит далеко-далеко, оставляя за собой прежний мир, в котором жила другая, не похожая на нее девочка. Сама она, поднимавшаяся на чердак в коротком узком черном платье, не имела с ней никакого сходства.

Когда Сара отворила дверь чердака, сердце ее сжалось. Она вошла и остановилась, притворив за собою дверь.

Да, это был совсем другой мир. Комната с покатым потолком была выбелена. Известка потемнела и местами обвалилась. По одной стороне стояла старая железная кровать, покрытая полинявшим одеялом, на другой был камин с ржавой решеткой. Кроме того, в комнате стояла еще кое-какая мебель, которую принесли сюда снизу, так как она была слишком стара и плоха, чтобы оставаться там.

Под проделанным в крыше окном, через которое виднелся только небольшой кусочек серого неба, стояла старая табуретка. Сара подошла к ней и села на нее. Она плакала очень редко. Не заплакала она и теперь. Положив Эмили на колени и обняв ее, она прижалась к ней лицом и сидела неподвижно.

Вдруг послышался стук в дверь — такой тихий и робкий, что Сара даже не обратила на него внимания. Потом дверь тихонько приотворилась, и перепачканное в саже, мокрое от слез лицо заглянуло в комнату. Это была Бекки. Она все время плакала и терла глаза своим грязным кухонным фартуком, отчего оно приняло очень странный вид.

— О, мисс! — прошептала она. — Можно мне… позволите вы мне войти?

Сара подняла голову и взглянула на Бекки. Она старалась улыбнуться, но не могла. И в то время, как она смотрела на любящее, мокрое от слез лицо Бекки, ее собственное лицо приняло более детское выражение. Она протянула руку, и рыдание вырвалось у нее из груди.

— Я говорила тебе, Бекки, что между нами нет никакой разницы, — говорила она. — Теперь ты видишь, что это правда. Я такая же девочка, как и ты. Я уже не принцесса.

Бекки подбежала к ней, прижала ее руку к своей груди и, опустившись на колени, заплакала от горя и сострадания.

— Нет, вы принцесса, мисс! — задыхаясь, воскликнула она. — Что бы ни случилось с вами… чтобы ни случилось… вы все равно останетесь принцессой… всегда, всегда!

Глава VIII

На чердаке

Никогда не забывала Сара этой первой ночи, которую провела на чердаке. Спать она не могла. Ее мучило тяжелое, недетское горе, и она никогда не говорила никому о том, что ей пришлось вынести в эту ночь.

К счастью, непривычная обстановка время от времени отвлекала ее от одной упорной мысли о смерти отца, и она на минуту забывалась. Без этого поразивший ее удар был бы слишком тяжел для ее детской души и она была бы не в силах перенести его.

— Мой папа умер! — шептала она. — Мой папа умер!

Только впоследствии, уже много времени спустя, припомнилось ей, что ее постель была очень жесткая и потому она постоянно поворачивалась с боку на бок, стараясь улечься поудобнее; что в комнате было необыкновенно темно, а ветер, завывавший между трубами, как будто плакал. Но это еще не все — было и кое-что похуже. За стеной и на полу, около плинтусов, постоянно слышался какой-то шорох, возня и визг. Сара знала, что это такое, Бекки рассказывала ей. Это были мыши и крысы; они дрались или играли между собою. Раза два на полу слышался даже легкий топот. Впоследствии, когда она могла думать об этой ночи, она припоминала, что, услыхав в первый раз, как по полу пробежала крыса, она вскочила на постели и некоторое время сидела, дрожа от страха, а когда снова легла, то закрылась с головой одеялом.

Перемена в ее жизни происходила не постепенно и незаметно; она произошла сразу.

— Сара должна узнать немедленно, что ее ждет, — сказала мисс Минчин своей сестре.

Мариетту отпустили на другой день. Сара, проходя утром мимо отворенной двери своей гостиной, увидала, что в ней переменили всю обстановку. Роскошная мебель и все украшения были вынесены, а у стены стояла кровать. Изящная гостиная превратилась в скромную спальню; ее отдадут какой-нибудь новой воспитаннице.

Сара вошла в столовую. На ее месте, около мисс Минчин, сидела Лавиния.

— Вы с нынешнего же дня приметесь за исполнение своих новых обязанностей, Сара, — сухо сказала мисс Минчин. — Садитесь за другой стол с младшими воспитанницами. Смотрите, чтобы они вели себя как следует и не шалили. Вам нужно приходить раньше. Лотти уже опрокинула свою чашку с чаем.

Это было начало, а затем обязанности Сары увеличивались с каждым днем. Она учила маленьких французскому языку и прослушивала заданные им уроки. Этот труд Сара считала самым легким и приятным. Но дело не ограничилось им одним. Мисс Минчин нашла, что Сара может быть полезной и в другом. Ее можно было посылать за покупками и с различными поручениями во всякое время дня и во всякую погоду, ей можно было давать новую работу, от которой отказывались другие. Кухарка и служанки брали пример с мисс Минчин и со злобной радостью отдавали приказания «девчонке», за которой им приходилось столько времени ухаживать.

В течение первого месяца или двух Сара надеялась, что люди, так безжалостно относящиеся к ней, смягчатся, видя, что она охотно берет всякую работу, старается сделать ее как можно лучше и молча выслушивает выговоры. Она была горда, и ей хотелось доказать им, что она хочет зарабатывать свой хлеб, а не есть его из милости.

Но через некоторое время Сара увидала, что ее поведение не смягчает никого. Чем старательнее и охотнее работала она, тем требовательнее становились служанки и тем чаще бранила ее сварливая кухарка.

Продолжать ученье Сара теперь уже не могла. Она не присутствовала на уроках и только поздно вечером, после тяжелой работы, ей позволяли, и весьма неохотно, уходить с книгами в пустой класс и заниматься там одной.

«Я должна повторять старое, — думала Сара, — а не то забуду все. Теперь я простая судомойка, и если я не буду знать ничего, то стану такой же, как бедная Бекки».

Вместе с переменой в жизни Сары сильно изменилось и ее положение среди воспитанниц. Прежде она казалась между ними маленькой королевой; теперь она как будто даже совсем не принадлежала к числу воспитанниц. Она работала так много, что ей редко удавалось перемолвиться несколькими словами с какой-нибудь из учениц, да к тому же она скоро заметила, что мисс Минчин желает ее держать подальше от них.

— Я не хочу, чтобы она разговаривала с воспитанницами и сближалась с ними, — говорила эта леди. — Девочки всегда относятся сочувственно к страданиям, и, если она начнет рассказывать им разные романтические истории, они станут смотреть на нее как на несчастную героиню, а наслушавшись от них, и родители составят себе, пожалуй, превратное понятие о ее положении в школе. Гораздо лучше, если она будет держаться в стороне. Я дала ей дом, и она не имеет права требовать от меня еще чего-нибудь. И этого-то слишком много.

Сара и не требовала ничего и была слишком горда, чтобы стремиться к сохранению прежней близости с девочками, которые заметно сторонились ее. Воспитанницы мисс Минчин были по большей части богатые, избалованные девочки, привыкшие обращать большое внимание на внешность. И когда Сара начала ходить в коротких потертых платьях, когда оказалось, что у нее на башмаках дырки и что ее посылают за провизией, которую она носит в корзине по улицам, воспитанницы мисс Минчин стали смотреть на нее как на служанку.

— Трудно представить себе, что у нее были когда-то алмазные россыпи! — говорила Лавиния. — Какой ужасный вид у нее теперь! И она стала еще страннее, чем прежде.

А Сара работала не покладая рук. Она бегала в дождь и слякоть по грязным улицам со свертками и корзинами в руках, а во время уроков французского языка употребляла все силы, чтобы преодолеть рассеянность своих маленьких учениц. Когда ее платье износилось и сама она стала выглядеть еще более заброшенной, чем прежде, мисс Минчин распорядилась, чтобы она обедала и завтракала в кухне. Никто не заботился о Саре, и бедная одинокая девочка страдала, но страдала молча, не поверяя своего горя никому.

Бывали, однако, дни, когда ее детское сердечко не вынесло бы такой жизни, если бы в числе окружающих не было Бекки, Эрменгарды и Лотти.

А особенно Бекки. В продолжение всей первой ночи, которую Сара провела на чердаке, она не раз вспоминала, что по ту сторону стены, за которой грызлись и дрались мыши, лежит другая, любящая ее девочка, и у нее становилось легче на душе. А в следующие ночи это чувство еще усилилось.

Саре редко приходилось разговаривать с Бекки днем. У каждой из них было много дел, и им не позволили бы терять даром время.

— Не сердитесь на меня, мисс, — шепнула в первый день Бекки, — если я покажусь вам невежливой, то есть не буду говорить «пожалуйста», «извините», «благодарю вас». Нам обеим досталось бы за это.

Каждое утро, прежде чем идти вниз и топить кухонную печь, Бекки приходила в комнату Сары, чтобы застегнуть ей платье и оказать другие маленькие услуги. А когда наступал вечер, в дверь Сары слышался легкий стук, и она знала, что пришла ее маленькая горничная, чтобы сделать для нее все нужное.

В первое время после смерти отца Сара чувствовала себя такой несчастной, что ей было не до разговоров. И Бекки заходила к ней только на минутку: она понимала сердцем, что Саре лучше оставаться одной со своим горем.

Второе место после Бекки принадлежало Эрменгарде. Она, однако, заняла его не сразу.

Когда Сара немного опомнилась от своей потери и стала сознавать окружающее, она вспомнила об Эрменгарде, о существовании которой совсем было забыла. Они были дружны, но Саре всегда казалось, что сама она на несколько лет старше своей подруги. Эрменгарда была добрая, любящая, но очень недалекая девочка. Она сильно привязалась к Саре, смотрела на нее как на высшее существо и искала у нее покровительства и защиты. Она приходила к Саре со своими уроками, чтобы та объяснила ей все непонятное, ловила каждое ее слово и осаждала ее просьбами рассказать какую-нибудь интересную историю или сказку. Но сама она не могла сказать ничего интересного и ненавидела все без исключения книги.

Переживая свое первое тяжелое горе, Сара забыла о ней. Это было тем легче, что Эрменгарда неожиданно уехала домой и пробыла там несколько недель. Вернувшись, она два дня не встречалась с Сарой. В первый раз они встретились в коридоре, когда Сара несла данное ей для починки белье. Сара уже выучилась чинить и штопать. Она была бледна и казалась совсем не похожей на себя в своем коротком старом платье. И отчего у нее стали такие длинные, худые ноги?

Эрменгарда совсем растерялась от такого превращения и не знала, что сказать. Ей было, конечно, известно о смерти капитана Кру, но она никак не ожидала, что Сара может так измениться, что она будет такой странной, обтрепанной и похожей на служанку. Сердце ее сжалось от сострадания, но она не сумела высказать его и, как-то неестественно засмеявшись, задала совершенно ненужный, не имеющий смысла вопрос:

— О, Сара! Это — ты?

— Да, — ответила Сара и слегка покраснела от промелькнувшей у нее мысли. «Она такая же, как и все другие, — подумала она. — Ей не хочется говорить со мной. Она знает, что со мной не говорит никто».

Придерживая подбородком ворох белья, чтобы оно не упало, Сара пристально взглянула на Эрменгарду. Под ее взглядом та еще больше растерялась. Ей казалось, что Сара стала какой-то другой девочкой, незнакомой ей. Должно быть, такая перемена произошла в ней оттого, что она теперь бедная и принуждена чинить белье и работать, как Бекки.

— Как твое здоровье? — нерешительно спросила она.

— Не знаю, — ответила Сара. — А твое?

— Я… Я здорова, — растерянно сказала Эрменгарда и прибавила, решившись перейти на другой, более искренний и дружеский тон: — Ты очень несчастна?

Саре было тяжело в эту минуту, и она не поняла ее доброго побуждения. Если Эрменгарда до такой степени глупа, то пусть лучше оставит ее в покое.

— А как ты полагаешь? — спросила она. — Ты, должно быть, думаешь, что я очень счастлива?

И, не прибавив больше ни слова, Сара ушла.

Впоследствии она поняла, что напрасно обидела бедную недалекую Эрменгарду.

Та была неловка всегда, а когда что-нибудь сильно трогало или волновало ее, неловкость ее еще увеличивалась.

Но внезапно промелькнувшее у Сары подозрение сделало ее особенно чувствительной к оскорблениям.

В продолжение нескольких недель между бывшими подругами как будто встала стена. Когда они случайно встречались, Сара отворачивалась, а Эрменгарда от волнения и замешательства была не в силах произнести ни слова. Иногда, встречаясь, они кивали друг другу, но случалось, что они расходились, даже не поздоровавшись.

«Если она не желает говорить со мной, — думала Сара, — то я буду держаться подальше от нее. С помощью мисс Минчин это сделать нетрудно».

С помощью мисс Минчин это оказалось настолько легко, что они даже редко видели друг друга. Приехав из дому, Эрменгарда, как заметили все, стала еще бестолковее обыкновенного и была очень грустна. В свободное от уроков время она чаще всего садилась на подоконник и, прижавшись в уголок, молча смотрела в окно. Раз Джесси, проходившая мимо, остановилась и с удивлением посмотрела на нее.

— О чем ты плачешь, Эрменгарда? — спросила она.

— Я не… плачу, — дрожащим голосом ответила Эрменгарда.

— Нет, плачешь, — настаивала Джесси. — Слеза только что скатилась у тебя по носу до самого кончика и упала. А вот катится и другая.

— Ну и пусть, — сказала Эрменгарда. — Мне тяжело, и я не хочу, чтобы ко мне приставали.

Она повернулась к Джесси своей толстой спиной и, уже не скрываясь, вынула платок и стала вытирать глаза.

В этот вечер Сара пришла к себе на чердак позднее обыкновенного. У нее было много работы, а потом, уже спустя некоторое время, после того как воспитанницы улеглись спать, она отправилась со своими учебными книгами в класс и довольно долго занималась там.

Взойдя на лестницу, Сара с удивлением увидала, что из-под двери ее комнаты виднеется полоска света.

«Никто никогда не приходит ко мне, — подумала она, — а между тем кто-то зажег свечу».

Да, кто-то действительно зажег свечу, и она горела не в кухонном подсвечнике Сары, а в одном из таких, какие стояли в спальнях учениц. Этот кто-то был в ночном костюме и сидел на старой, расшатанной табуретке, завернувшись в большой красный платок. Это была Эрменгарда.

— Эрменгарда! — воскликнула Сара, удивившись, но еще более испугавшись. — С тобою что-нибудь случилось?

Эрменгарда встала со скамейки. Она была в ночных туфлях, которые сваливались у нее с ног. Глаза и нос ее покраснели от слез.

— Со мной что-нибудь случится… если узнают, что я здесь, — ответила она. — Но я не боюсь — ни крошечки не боюсь. О, Сара, скажи мне… почему ты не любишь меня больше?

От этих простых дружеских слов знакомый клубок поднялся в горле Сары.

Это было так похоже на прежнюю Эрменгарду, когда-то просившую Сару подружиться с ней. Ее слова, ее голос доказывали, что она совсем не такая, какой казалась Саре в последнее время.

— Я люблю тебя, — сказала Сара. — Я думала… все теперь так переменилось. Я думала… что переменилась и ты.

Эрменгарда широко открыла свои мокрые глаза.

— Не я, а ты стала совсем другая! — воскликнула она. — Ты не хотела говорить со мной. Я не знала, что делать. Ты переменилась с тех пор, как я вернулась из дому.

Сара на минуту задумалась. Она поняла свою ошибку.

— Я в самом деле переменилась, — сказала она, — но не так, как ты думаешь. Мисс Минчин не желает, чтобы я разговаривала с воспитанницами. Они и сами по большей части не хотят говорить со мной. Я думала, что, может быть, не хочешь и ты. А потому я и старалась держаться в стороне.

— О, Сара! — жалобно и с упреком воскликнула Эрменгарда.

А потом подруги нежно обнялись, и черная головка Сары лежала несколько минут на плече Эрменгарды, под ее красным платком. Сара чувствовала себя страшно одинокой, когда думала, что и Эрменгарда отвернулась от нее.

Девочки уселись на пол. Сара обхватила руками колени, а Эрменгарда завернулась в платок и с обожанием взглянула на нее.

— Я больше уже не могла выносить это, — сказала она. — Ты, наверное, можешь жить без меня, Сара, но я без тебя не могу. Я была уже почти совсем мертвая. А потому сегодня вечером, поплакав под одеялом, я решила пробраться сюда и попросить тебя быть по-прежнему моим другом.

— Ты лучше меня, — сказала Сара. — Мне тоже хотелось быть с тобой по-прежнему, но я не могла первая заговорить об этом — из гордости. Видишь, какая я плохая!

Эрменгарда с боязливым любопытством оглядела комнату Сары.

— Господи! — воскликнула она. — Будешь ли ты в состоянии жить здесь?

— Буду, если представлю себе, что моя комната совсем другая, — ответила Сара.

Она говорила медленно. Воображение ее начало работать, а то она как бы замерла с тех пор, как умер ее отец.

— Многим приходилось жить в местах, которые были еще хуже, — сказала она. — Подумай, каково было графу Монте-Кристо в подземной тюрьме замка Иф? Или заключенным в Бастилии?

— В Бастилии! — прошептала Эрменгарда, с восхищением глядя на Сару. Она хорошо запомнила разные эпизоды из французской революции. Они врезались ей в память потому, что Сара необыкновенно живо рассказывала их.

— Да, — продолжала Сара, — Бастилия подойдет как раз. Я заключенная в Бастилии. Я провела здесь много, много лет, и все забыли обо мне. Мисс Минчин — мой тюремщик, а Бекки, — тут лицо Сары просветлело, — а Бекки такая же заключенная, как и я. Она сидит в соседней камере.

Она взглянула на Эрменгарду, и той показалось, что она видит перед собою прежнюю Сару.

— Да, я буду представлять себе это, — сказала Сара. — Тогда мне будет гораздо легче.

Слова эти привели Эрменгарду в восторг.

— И ты будешь рассказывать мне? — спросила она. — Позволишь ты мне приходить сюда по вечерам и будешь рассказывать мне все, что придумаешь днем?

— Хорошо, — ответила Сара.

Глава IX

Мельхиседек

Третье место после Бекки и Эрменгарды занимала Лотти. Она была такая крошка, что еще не могла понять многого, и ее очень удивляла перемена, происшедшая с ее приемной мамой. Она слышала, что с Сарой случились разные странные вещи, но не понимала, почему та так изменилась, почему она носит теперь старое черное платье и приходит в класс не учиться, а учить других.

Между маленькими долго шли оживленные толки после того, как они узнали, что Сара уже не живет в своих хорошеньких комнатах, где столько времени восседала на почетном месте Эмили. Лотти терялась в догадках. А Сара почему-то ничего не хотела объяснить и отмалчивалась, когда ее начинали расспрашивать. Как тут разгадать все эти тайны!

— Ты теперь очень бедная, Сара? — шепотом спросила Лотти, когда Сара пришла в первый раз давать урок французского языка. — Ты такая же бедная, как нищие? — Она вложила свою пухлую ручку в худенькую руку Сары и прибавила со слезами на глазах: — Я не хочу, чтобы ты была такая же бедная, как нищие.

Видя, что она собирается заплакать, Сара поспешила успокоить ее.

— У нищих нет дома — им негде жить, — сказала она. — А у меня есть.

— Где же ты живешь? — спросила Лотти. — В твоей комнате спит новая девочка, ее комната теперь уже не такая хорошенькая, как прежде.

— Я живу в другой комнате, — сказала Сара.

— А красивая она? — спросила Лотти. — Я хочу посмотреть.

— Молчи, — остановила ее Сара. — Мисс Минчин смотрит на нас. Она рассердится на меня, если ты будешь со мной шептаться.

Сара уже знала по опыту, что ей приходится отвечать за все. Если дети были невнимательны или рассеянны, если они болтали — выговаривали ей.

Но Лотти была настойчивая маленькая особа. Так как Сара не хочет сказать ей, где живет, то она сама разыщет ее комнату. Лотти стала внимательно прислушиваться к разговорам старших, когда речь заходила о Саре, и узнала кое-что. А узнав, она в один прекрасный день собралась в дальнее путешествие и начала карабкаться вверх по лестницам, о существовании которых до сих пор не подозревала. В конце концов она добралась до чердака.

На площадке были две двери. Она отворила одну из них и увидала свою дорогую Сару, которая стояла на столе и смотрела в проделанное в крыше окно.

— Сара! — в ужасе воскликнула Лотти. — Мама Сара!

Она пришла в ужас от маленькой грязной комнаты, которая была так далеко, далеко от всего мира. До нее было, наверное, несколько сот ступенек!

Сара обернулась, услыхав голос Лотти. Теперь она в свою очередь пришла в ужас. Что теперь будет? Если Лотти начнет плакать и кто-нибудь услышит ее, они обе пропали. Сара соскочила со стула и подбежала к девочке.

— Не плачь и не шуми, — с мольбой сказала она. — Меня будут бранить, если узнают, что ты здесь, а меня и без того бранили целый день. Это… это совсем не плохая комната, Лотти.

— Не плохая? — прошептала Лотти и, оглядевшись кругом, закусила губы, чтобы не заплакать. Лотти была большая плакса; но она настолько любила свою приемную маму, что постаралась сдержаться ради нее. К тому же всякая комната, в которой поселилась Сара, могла, пожалуй, сделаться хорошенькой.

Сара обняла девочку и постаралась улыбнуться ей. У нее стало немножко полегче на душе, когда к ней прижалось пухленькое детское тельце. День выдался тяжелый, но глаза ее были сухи, когда она глядела в окно.

— И отсюда видно много такого, чего не видно снизу, — продолжала она.

— Что же отсюда видно? — с любопытством спросила Лотти.

— Трубы — они совсем близко от окна — и клубы дыма, улетающие высоко-высоко к небу, и воробьи, которые прыгают кругом и разговаривают друг с другом, как люди. А из окон других чердаков каждую минуту может показаться какая-нибудь голова, и приятно будет догадываться, чья она. И тут так высоко над землей, как будто это совсем другой мир!

— Дай мне посмотреть на все это, Сара! — воскликнула Лотти. — Подними меня!

Сара подняла ее, и они, стоя на столе и облокотившись на окно, стали смотреть в него.

Всякий, глядевший из такого окна, знает, какой странный вид открывается оттуда. Крыша покато спускалась на обе стороны от них к водосточным трубам; воробьи весело чирикали и прыгали кругом — здесь они были у себя дома. Два воробья, сидевшие на ближней трубе, поссорились из-за чего-то и некоторое время отчаянно дрались. В конце концов один одержал верх и прогнал своего противника с трубы. Ближнее от девочек слуховое окно было закрыто, потому что в соседнем доме никто не жил.

— Хорошо, если бы кто-нибудь поселился здесь, — сказала Сара. — Это так близко, что, если бы на чердаке жила девочка, мы могли бы разговаривать, стоя у окон, и ходить друг к другу в гости по крыше, если бы не боялись упасть.

Небо казалось отсюда так близко, что Лотти была в восторге. Здесь, на такой высоте, среди труб, как-то не верилось в существование другого мира, далеко внизу, где жили мисс Минчин и мисс Амелия и была классная комната.

— О, Сара! — воскликнула Лотти, прижимаясь к Саре. — Мне нравится здесь, очень нравится! Тут лучше, чем внизу!

— Смотри, как близко подлетел воробей! — шепотом сказала Сара. — Как жаль, что у меня нет крошек, мы бросили бы ему.

— У меня есть! — возбужденно шепнула Лотти. — У меня в кармане лежит кусочек лепешки. Я купила ее вчера за пенни и не доела.

Когда они бросили крошки на крышу, воробей вспорхнул и перелетел на другую трубу. Он, очевидно, не привык вести знакомство с обитателями чердаков, и неожиданно посыпавшиеся на крышу крошки испугали его. Но так как Лотти встала неподвижно, а Сара тихонько зачирикала, как будто сама была воробьем, то он понял, что против него не замышляют ничего дурного. Он нагнул головку набок и блестящими глазками взглянул на крошки. Лотти едва могла сдерживаться.

— Прилетит он? — шептала она. — Прилетит?

— Судя по глазам — да, — шепотом ответила Сара. — Только он не может решиться сразу и думает… Смотри, он собирается лететь!.. Он летит!

Воробей слетел с трубы и запрыгал к крошкам. Однако на некотором расстоянии от них он остановился и снова нагнул головку набок. А что, если Сара и Лотти окажутся огромными кошками и прыгнут на него? Но сердце, по-видимому, сказало ему, что они не так страшны, как кажутся. Нацелившись на самую большую крошку, он быстро, как молния, бросился на нее и полетел с ней к трубе.

— Теперь он знает, — сказала Сара, — и прилетит за другими крошками.

Он действительно прилетел и даже не один, а в сопровождении приятеля, который со своей стороны пригласил на пир родственника. И они втроем угостились на славу и чирикали, и болтали, посматривая время от времени на Сару и Лотти.

Лотти была в таком восторге, что совсем забыла о неблагоприятном впечатлении, которое произвела на нее в первую минуту комната Сары. А когда она сошла со стола и вернулась к действительности, Сара поспешила указать ей на разные достоинства своей комнаты, о существовании которых и сама до сих пор не подозревала.

— Комнатка такая маленькая и так высоко над землей, — сказала она, — что походит на гнездышко на дереве. А покатый потолок такой смешной! Вон у той стены, если хорошенько выпрямиться, то, пожалуй, достанешь до него головой. Утром, когда взойдет солнце, я, лежа в постели, могу смотреть прямо на небо и на маленькие розовые облачка, пролетающие над окном. Они совсем близко от меня, и мне кажется, что я могу дотронуться до них. Во время дождя тяжелые капли начинают барабанить по крыше и как будто рассказывают что-то хорошее, а в ясную ночь над самым окном загораются звезды, и я смотрю на них и стараюсь сосчитать, сколько их помещается в окне. В нем помещается так много!.. А посмотри на эту маленькую ржавую решетку перед камином. Если бы ее вычистить и зажечь в камине огонь, как хорошо было бы здесь! Теперь ты сама видишь, какая это хорошенькая комнатка.

Описывая все достоинства своей комнаты, Сара ходила по кругу, держа Лотти за руку. И той начинало казаться, что она сама видит все это. Лотти всегда видела перед собою то, что описывала Сара.

— Вот здесь, — продолжала Сара, — можно постлать толстый мягкий голубой индийский ковер, а в этом углу поставить мягкую кушетку и положить на нее подушки, чтобы было покойно сидеть. Над кушеткой можно повесить этажерку для книг — тогда их будет удобно доставать с кушетки. Перед камином можно положить меховой ковер, а стены оклеить обоями и повесить на них картины. Большие здесь не поместятся, но ведь и маленькие бывают очень красивы. Постель — она будет мягкая — можно покрыть пунцовым шелковым одеялом, вот тут поставить лампу с розовым абажуром, а на середине комнаты — стол с чайным прибором. А воробьи перестанут бояться нас и сделаются такими ручными, что будут клевать крошки с окна и даже проситься в комнату.

— О, Сара! — воскликнула Лотти. — Мне хотелось бы жить здесь!

С трудом удалось Саре уговорить ее идти вниз. Проводив Лотти по лестнице, Сара вернулась на чердак и огляделась кругом. Все, что она описывала Лотти, исчезло. Постель была жесткая, одеяло старое, полинявшее, стены грязные, с обвалившейся штукатуркой, на полу не было ковра, решетка была сломанная и ржавая, а вместо мягкой кушетки стояла старая расшатанная табуретка.

Сара села на нее и закрыла лицо руками. После визита Лотти все здесь стало как будто еще хуже.

«Должно быть, и заключенные, — думала Сара, — также чувствуют свое одиночество сильнее после посещения близких… Это грустная комната. Иногда она кажется мне самым грустным местом в мире».

Она сидела некоторое время задумавшись, как вдруг услыхала недалеко от себя какой-то легкий шорох. Она поглядела в ту сторону, откуда он доносился, и увидела большую крысу, которая сидела на задних лапках и с большим интересом нюхала воздух. Несколько крошек от лепешки Лотти упали на пол, и крыса, почуяв их, вышла из своей норки.

У крысы были седые усы, и она так походила на карлика или гнома, что Сара глядела на нее, как очарованная. Крыса тоже смотрела на нее своими блестящими глазками, как бы спрашивая о чем-то.

«Как тяжело быть крысой! — подумала Сара. — Никто не любит их. Все вскакивают, когда увидят крысу, и кричат: „Ах, отвратительная крыса!“ Мне было бы очень неприятно, если бы люди вскакивали, увидав меня, и кричали: „Ах, отвратительная Сара!“ — и ставили для меня ловушки, прикидываясь, будто хотят угостить обедом. Быть воробьем несравненно лучше. Но ведь никто не спрашивал крысу, кем она хочет быть — крысой или воробьем».

Сара сидела так тихо, что крыса набралась смелости. Она очень боялась Сары, но, может быть, сердце сказало ей, как и воробью, что у Сары нет когтей. Крыса была очень голодна. У нее под полом осталась жена и целая куча детей, и все они сильно голодали в последние дни. Выходя из дому, этот отец семейства слышал отчаянный писк своих детей и теперь, глядя на лежавшие на полу крошки, решил рискнуть и завладеть ими.

— Иди, — сказала Сара, — я не мышеловка. Ты можешь взять эти крошки, бедняжка! Заключенные в Бастилии приручали крыс. Попробую и я приручить тебя.

Крыса, по-видимому, поняла, что Сара не желает ей зла — несмотря на то что она крыса. Она поняла, что человеческое существо, сидящее на красной табуретке, не вскочит, не станет пугать ее диким пронзительным криком и не будет швырять в нее разными тяжелыми вещами. И, убедившись в этом, крыса тихонько подошла к крошкам и принялась есть их. Во время еды она, как и воробьи, изредка взглядывала на Сару и притом так робко, что девочка была тронута.

Она сидела неподвижно и смотрела на крысу. Одна крошка была очень большая; ее по-настоящему даже нельзя было назвать крошкой. Крыса, по-видимому, очень желала завладеть ею, но не решалась, так как она лежала около самой табуретки.

«Ей, должно быть, хочется отнести этот кусочек домой, своей семье, — думала Сара. — Если я буду сидеть не двигаясь, она, может быть, решится подойти».

Она сидела тихо, сдерживая дыхание. Крыса подошла поближе, съела еще несколько крошек и, остановившись, искоса взглянула на Сару. Потом она бросилась на кусочек лепешки, схватила его и, подбежав к стене, проскользнула в свою норку.

«Я видела, что ей хотелось взять этот кусочек для своих детей, — подумала Сара. — Кажется, мне удастся подружиться с ней».

Через неделю после этого Эрменгарда, которой очень редко удавалось без риска приходить к Саре, постучалась к ней в дверь. Но Сара отворила не сразу. В комнате было сначала очень тихо, и Эрменгарда подумала, что ее подруга заснула. Потом она с удивлением услыхала, как Сара тихонько засмеялась и сказала кому-то:

— Вот тебе! Бери его, Мельхиседек, и неси домой к жене.

Дверь отворилась. Сара выглянула из нее и увидала растерявшуюся от изумления Эрменгарду.

— С кем… с кем ты говорила, Сара? — спросила Эрменгарда.

Сара улыбнулась и пропустила ее в комнату.

— Я скажу тебе, — ответила она, — только в том случае, если ты обещаешь не пугаться и не кричать.

Эрменгарда почувствовала сильное желание закричать сейчас же, но удержалась. Она огляделась кругом — в комнате не было никого. А между тем Сара говорила с кем-то. Уж не привидение ли было здесь?

— Это… это что-нибудь такое… страшное? — робко спросила она.

— Для некоторых — да, — ответила Сара, — сначала я боялась, а теперь не боюсь.

— Это… привидение? — дрожа от страха, спросила Эрменгарда.

— Нет, — со смехом ответила Сара. — Это крыса.

Эрменгарда вскочила на постель и, присев на корточки, закутала ноги своим красным платком. Она не кричала, но с трудом переводила дыхание от охватившего ее страха.

— Ах, Господи! — прошептала она. — Крыса! Крыса!

— Я так и знала, что ты испугаешься, — сказала Сара. — Но бояться нечего. Я приручила эту крысу. Она знает меня и приходит, когда я зову ее. Хочешь посмотреть на нее?

В продолжение последней недели Сара каждый день приносила из кухни кусочек хлеба или остатки кушанья и угощала ими крысу. Благодаря этому она приручила ее и между ними установились дружеские отношения.

Сначала Эрменгарда только сжималась в комочек на постели и упрятывала ноги под платок. Но, глядя на спокойное лицо Сары, она и сама понемногу успокоилась, когда та рассказала ей о первом визите Мельхиседека. Эрменгарда заинтересовалась и согласилась взглянуть на него. Она, однако, не сошла с кровати, но, наклонившись, с любопытством смотрела, как Сара подошла к щелке в полу и опустилась около нее на колени.

— Он… он не выскочит сразу, — спросила Эрменгарда, — и не вспрыгнет на постель?

— Нет, — ответила Сара. — Он такой благовоспитанный — совсем как человек. Ну, теперь смотри!

Сара тихонько свистнула. Это был такой тихий нежный свист, что его можно было услыхать только при полной тишине. Несколько раз повторяла Сара свой зов, а Эрменгарде все это казалось до того таинственным, что она уже начала подумывать, не колдует ли ее подруга. Наконец из щели показалась усатая головка с блестящими глазками. У Сары были в руке хлебные крошки. Она высыпала их на пол, и Мельхиседек спокойно съел их. Кусочек же хлеба, оказавшийся между крошками, он с самым деловым видом потащил домой.

— Вот видишь, — сказала Сара. — Он понес хлеб жене и детям. Он очень хороший. Он ест только самые маленькие кусочки, а большие сберегает для своей семьи. Когда он приносит их домой, тотчас же поднимается страшный писк. И писк бывает трех родов. Я знаю теперь, когда пищат дети, когда пищит миссис Мельхиседек и когда сам мистер Мельхиседек.

Эрменгарда расхохоталась.

— Какая ты странная! — воскликнула она. — И какая хорошая!

— Я знаю, что я странная, — весело сказала Сара, — и стараюсь быть хорошей. Папа всегда смеялся надо мной, но мне нравилось это, — прибавила она, и на лице ее появилось нежное выражение. — Он считал меня странной, но любил, чтобы я придумывала разные вещи. Я не могу не придумывать; мне кажется, без этого я бы умерла. И без этого я не могла бы жить здесь, — тихо проговорила она, оглядевшись кругом.

— Когда ты придумываешь что-нибудь, — сказала Эрменгарда, — мне всегда кажется, что это правда. Ты говоришь о Мельхиседеке, точно он человек.

— Да он и в самом деле очень похож на человека. Он чувствует голод и страх, как мы, он женат, и у него есть дети. Почем мы знаем, может быть, он и думает, как мы. У него такие умные глазки, точно у человека. Вот потому-то я и дала ему имя.

Сара села на пол в своей любимой позе, обхватив руками колени.

— Кроме того, — прибавила она, — Мельхиседек — тюремная крыса, посланная сюда, в Бастилию, чтобы быть моим другом. Я каждый день приношу ему из кухни маленький кусочек хлеба, и этого вполне достаточно для него и его семьи.

— Значит, тут Бастилия? — спросила Эрменгарда. — Ты еще представляешь себе, что ты в Бастилии?

— Да, почти всегда, — ответила Сара. — Иногда я представляю себе, что это что-нибудь другое; но Бастилия подходит больше всего, в особенности, когда холодно.

В эту минуту кто-то громко стукнул два раза в стену. Эрменгарда вздрогнула и подпрыгнула на постели.

— Что это такое? — спросила она.

— Это стучит заключенная в соседней камере, — серьезно ответила Сара и встала с пола.

— Бекки? — воскликнула Эрменгарда.

— Да, Бекки, — ответила Сара. — Два стука значат: «Ты здесь?»

И она постучала в стену три раза.

— Это значит: «Да, я здесь, и все благополучно». В стену стукнули четыре раза.

— А это значит, — продолжала объяснять Сара: — «Так давай ложиться спать. Спокойной ночи!»

Эрменгарда сияла от восторга.

— Ах, Сара! — прошептала она. — Это точно сказка!

Они поболтали еще некоторое время, а потом Сара напомнила Эрменгарде, что ей нельзя оставаться в Бастилии всю ночь и нужно потихоньку спуститься с лестницы и лечь в постель.

Глава Х

Джентльмен из Индии

Путешествия Эрменгарды и Лотти на чердак представляли немалую опасность. Девочки никогда не знали наверное, застанут ли они там Сару, и, кроме того, мисс Амелия довольно часто обходила спальни по вечерам, чтобы убедиться, что все воспитанницы легли спать. А потому Эрменгарда и Лотти редко навещали Сару, и она вела одинокую жизнь.

Внизу она чувствовала себя еще более одинокой, чем у себя на чердаке. Когда она шла по улице с корзиной или свертком и ветер старался сорвать с нее шляпу, а дождь пробирался к ней в башмаки, она еще сильнее чувствовала свое одиночество среди окружающей ее толпы.

Когда она была принцессой Сарой и каталась в хорошеньком экипаже или гуляла в сопровождении Мариетты, многие, взглянув на ее живое светлое личико и красивый костюм, оборачивались и провожали ее глазами. Счастливый, хорошо одетый ребенок всегда обращает на себя внимание; бедные же и оборванные дети неинтересны, и потому никто не смотрит на них и не улыбается им.

Никто не смотрел теперь на Сару. Она стала расти очень быстро, а так как ей приходилось донашивать свои коротенькие старые платья, то у нее был очень странный вид. Она и сама знала это. Иногда, проходя мимо зеркального окна магазина и мельком увидав себя в нем, она внутренне смеялась; иногда же лицо ее вспыхивало, и она, закусив губы, ускоряла шаг.

Вечером, проходя мимо домов, в которых уже были зажжены лампы, Сара часто останавливалась. Так приятно было смотреть в окна на хорошенькие уютные комнаты, на людей, сидящих около камина или вокруг стола, и придумывать разные вещи про них!

По соседству со школой мисс Минчин жило несколько семейств, с которыми Сара коротко сближалась — в воображении. Особенно интересовала ее жившая напротив школы Большая семья, как она ее называла. Семья эта состояла из восьми человек детей, здоровой, румяной матери, здорового, румяного отца, здоровой, румяной бабушки и нескольких слуг и служанок. Дети то отправлялись гулять в сопровождении веселой няни, то ездили кататься с мамой, то бежали вечером к двери встречать своего папу и прыгали около него, и стаскивали с него пальто, и рылись у него в карманах, отыскивая лакомства, то смотрели из окон детской и болтали, смеясь и подталкивая друг друга. И что бы они ни делали, на них всегда приятно было глядеть.

Сара полюбила их и дала им всем имена, взятые из книг — очень романтические имена — и фамилию Монморанси. Хорошенькая толстенькая малютка в кружевном чепчике получила имя Этельберты Бошань Монморанси, девочка постарше — Виолетты Шолмондери Монморанси, а маленький мальчик с пухленькими ножками, только что начинавший ходить, — Синди Вивиана Монморанси. Затем шли Лилиана Эванжелина Мад Марион, Розалинда Глэдис, Гюй Кларенс, Вероника Юстес и Клод Гаральд Гектор.

Раз вечером случилось очень забавное происшествие, хотя в одном отношении в нем, может быть, и не было ничего забавного.

Подходя к дому Монморанси, Сара увидала, что около него стоит карета. Должно быть, дети собирались ехать куда-нибудь в гости. Вероника Юстес и Розалинда Глэдис в коротеньких белых платьях садились в карету, а пятилетний Гюй Кларенс только что вышел из дому. Это был прелестный мальчик с голубыми глазами и золотистыми кудрями. Сара забыла о своей корзине, о своем обтрепанном платье и остановилась полюбоваться на него.

Это было во время рождественских праздников. В последние дни маленьким Монморанси часто рассказывали разные истории о бедных детях, у которых нет ни папы, ни мамы, которым никто не кладет накануне Рождества игрушки в чулки и которые голодают и зябнут без теплой одежды. Но все эти рассказы кончались обыкновенно очень счастливо. На сцену всегда являлись какие-нибудь добрые люди — часто маленькие мальчики и девочки — и давали бедным детям деньги, или делали им великолепные подарки, или же звали их к себе и угощали вкусным обедом.

Одна из таких историй растрогала Гюя Кларенса до слез в этот самый день, и он горел желанием найти какого-нибудь бедного ребенка и, вручив ему весь свой капитал, заключающийся в сикспенсе[9], снабдить его средствами на всю жизнь. Целого сикспенса хватит на все.

Этот самый сикспенс лежал у Гюя Кларенса в кармане, когда он шел по красному коврику, положенному от подъезда до экипажа. И в ту самую минуту, как Розалинда Глэдис вошла в карету и подпрыгнула на сиденье, чтобы пружины подбросили ее вверх, он увидал Сару, которая стояла на тротуаре в обтрепанном платье со старой корзиной в руке и пристально смотрела на него.

Гюй Кларенс подумал, что у нее такие глаза потому, что она давно не ела и ее мучит голод. Он не знал, что ее мучит не голод, а страстное желание любви, ласки и такой же счастливой жизни, какую вел он, что ей хотелось обнять и поцеловать его. Он видел только, что у нее большие глаза, худое лицо и тонкие ноги, бедная одежда и корзина в руке. А потому он вынул свой сикспенс из кармана и подошел к ней.

— Вот тебе, бедная девочка, — сказал он. — Это сикспенс. Возьми его.

Сара вздрогнула и тут только поняла, что похожа на тех бедных детей, которые в прежнее время часто останавливались на тротуаре, чтобы посмотреть, как она сядет в экипаж, и которым она давала деньги.

Сара вспыхнула, потом побледнела и почувствовала, что не может взять сикспенс у этого милого мальчика.

— Нет, нет, — сказала она. — Благодарю вас. Я не возьму его.

Ее голос и манеры были так непохожи на голос и манеры уличных нищих, что Вероника Юстес (ее настоящее имя было Дженет) и Розалинда Глэдис (которую звали Норой) высунулись из кареты, чтобы лучше слышать.

Но Гюй Кларенс не желал терять такой удобный случай оказать благотворительность и всунул свой сикспенс в руку Сары.

— Нет, возьми его, — твердо сказал он. — Ты сможешь купить себе чего-нибудь поесть. Ведь это целый сикспенс.

Он смотрел на Сару с такой добротой и состраданием, что она решила взять деньги: она поняла, что своим отказом огорчила бы его до глубины души. Гордость в этом случае была бы жестокостью. И Сара отодвинула в сторону свою гордость, хотя надо сознаться, что щеки ее вспыхнули.

— Благодарю вас, — сказала она. — Вы добрый, добрый, милый мальчик!

Гюй Кларенс весело вскочил в карету, а Сара пошла своей дорогой. Она старалась улыбаться, но на глазах у нее были слезы. Она знала, что выглядит бедной и плохо одетой, но не думала, что ее можно принять за нищую.

Когда карета Большой семьи поехала, дети оживленно заговорили.

— Ах, Дональд! (так звали по-настоящему Гюя Кларенса), — взволнованно воскликнула Дженет, — зачем ты дал этой девочке свой сикспенс? Она, наверное, не нищая!

— Она говорила не так, как говорят нищие, — добавила Нора, — да и по виду она не похожа на нищую.

— И она не просила милостыни, — сказала Дженет. — Я так боялась, что она рассердится на тебя. Бедные люди всегда обижаются, если их принимают за нищих.

— Она не рассердилась, — сказал, хотя и несколько сбитый с толку, но все-таки довольно твердо Дональд. — Она улыбнулась и назвала меня добрым, добрым, милым мальчиком. И я был добрым мальчиком! — прибавил он. — Я отдал ей целый сикспенс!

Дженет и Нора переглянулись.

— Нищая никогда не сказала бы этого, — решила Дженет. — Она сказала бы: «Благодарю вас, маленький джентльмен», — или: «Благодарю вас, сэр», — и, может быть, сделала бы книксен.

С этих пор Монморанси начали интересоваться Сарой не меньше, чем она ими. В окнах детской всегда появлялись головы, если она проходила мимо, и вся семья часто говорила о ней, сидя у камина.

— Эта девочка — служанка в школе, — сказала как-то Дженни. — Она, должно быть, сирота, и у нее совсем нет родных. Но она не нищая, хоть и очень бедно одета.

После этого дети стали звать Сару «Бедная-девочка-но-не-нищая». Это было очень длинное имя, и звучало оно весьма странно, когда младшие дети говорили его быстро.

Сара провертела в сикспенсе дырочку и, продев в него узенькую ленточку, надела его на шею. Она полюбила семью Монморанси еще больше — полюбила еще больше и всех, кого могла любить. Привязанность ее к Бекки становилась все сильнее; своих маленьких учениц она горячо полюбила и с нетерпением ждала уроков французского языка, которые давала им два раза в неделю. Малышки платили ей такою же привязанностью, и, когда она приходила в класс, все они окружали ее и каждая старалась встать рядом с нею и вложить свою маленькую ручку в ее руку. И эта любовь детей радовала ее.

Воробьев Сара приручила. Когда она высовывалась из окна и звала их, они тотчас же слетались на крышу, чтобы поболтать с ней и поклевать крошек. А с Мельхиседеком она так сдружилась, что он иногда приводил с собою миссис Мельхиседек или кого-нибудь из детей. Сара иногда даже говорила с ним, и ей казалось, что он понимает ее.

Она старалась также представить себе, что Эмили сочувствует ей и жалеет ее. Тяжело, если ваша единственная собеседница ничего не слышит и не чувствует. И Сара часто садилась около Эмили и поверяла ей свое горе. Но не всегда могла она представить себе, что Эмили понимает ее.

Иногда после долгого тяжелого дня, когда Сару посылали куда-нибудь далеко, несмотря на холод, ветер и дождь, и затем, не дав ей отдохнуть, посылали опять, вымокшую и голодную, потому что никто не давал себе труда вспомнить, что она еще девочка, что она продрогла и слабые ноги ее устали; когда вместо благодарности ее награждали бранью и презрительными взглядами; когда воспитанницы пересмеивались, глядя на ее обтрепанное платье; когда кухарка была особенно груба и сварлива, а мисс Минчин не в духе, — Сара не могла поверить, что спокойно смотрящая на нее Эмили понимает и жалеет ее.

После одного из таких дней, когда Сара пришла вечером к себе на чердак раздраженная и измученная, лицо Эмили показалось ей таким невыразительным, а глаза такими бессмысленными, что она потеряла всякое самообладание. Ведь у нее не было никого, кроме Эмили — никого во всем свете.

— Я скоро умру, — сказала Сара.

Эмили все так же безмятежно смотрела на нее.

— Я не могу жить так, — продолжала, дрожа всем телом, бедная девочка. — Я знаю, что скоро умру. Мне холодно. Я вся измокла. Я ужасно голодна. Я прошла сегодня тысячу миль, а все только бранили меня с утра до ночи. А вечером, когда я не смогла найти того, за чем посылала меня в последний раз кухарка, меня оставили без ужина. Прохожие смеялись, когда я поскользнулась в моих старых худых башмаках и упала в грязь. Теперь я вся в грязи. А они смеялись. Слышала?

Сара пристально взглянула на спокойное лицо и стеклянные глаза Эмили, и внезапно отчаяние и злость охватили ее. Подняв руку, она сбросила Эмили со стула — она, Сара, никогда не плакавшая!

— Ты самая обыкновенная кукла! — закричала она. — Только кукла — кукла — кукла! Ты набита опилками. У тебя никогда не было сердца. Ты ничего не чувствуешь. Ты кукла!

Эмили лежала на полу. У нее был отбит кончик носа, но это не нарушило ее спокойствия.

Сара закрыла лицо руками. Крысы завозились под полом и подняли страшный писк. Должно быть, Мельхиседек наказывал кого-нибудь из своих детей.

Рыдания Сары мало-помалу стихли. Она и сама удивлялась, что могла до такой степени потерять самообладание. Через несколько минут она подняла голову и взглянула на Эмили, которая тоже искоса глядела на нее и на этот раз как будто с сочувствием.

Сара нагнулась и подняла ее. Ей было стыдно.

— Ты не можешь не быть куклой, — сказала она, — как Лавиния и Джесси не могут не быть бессердечными. Мы не все одинаковы. Может быть, ты даже лучше других кукол.

Она поцеловала Эмили, отряхнула ей платье и снова посадила ее на стул.

Саре очень хотелось, чтобы кто-нибудь нанял соседний дом, потому что его слуховое окно было очень близко от ее окна. Как бы хорошо, если бы оттуда вдруг выглянула какая-нибудь девочка или служанка.

«Если ее лицо мне понравится, — думала она, — я скажу „здравствуйте“, и мало ли что может случиться».

Раз утром, закупив все нужное в булочной, мясной и колониальной лавке, Сара возвращалась домой. Подходя к школе, она с восторгом увидала, что у отворенного подъезда соседнего дома стоит фура и носильщики вынимают оттуда мебель и вносят в дом.

«Его наняли! — подумала Сара. — Ах, если бы кто-нибудь поселился на чердаке!»

Будь у Сары время, она с удовольствием постояла бы немножко на тротуаре и посмотрела на вещи; ей казалось, что, увидав обстановку новых жильцов, она составит себе некоторое понятие о них самих.

«Столы и стулья мисс Минчин удивительно похожи на нее, — думала она. — Я заметила это, как только увидела ее в первый раз, несмотря на то что была в то время еще очень маленькая. Потом я сказала это папе, и он засмеялся и нашел, что это правда. У Большой семьи, наверное, мягкие, удобные кресла и диваны; их обои с пунцовыми цветами, которые видны из окон, очень похожи на них самих. В их доме все должно быть красиво и уютно».

Через несколько минут Сару послали в зеленную лавку за петрушкой. Когда она возвращалась назад, на тротуаре, к ее величайшему удовольствию, стояла мебель и, между прочим, красивый стол и стулья из тикового дерева и ширмы, украшенные великолепной восточной вышивкой! Саре показалось, что она видит что-то близкое и родное. Такую мебель она встречала в Индии. И папа прислал ей в школу конторку из такого же тикового дерева, но потом мисс Минчин взяла ее.

«Какие красивые вещи, — думала Сара. — Должно быть, это очень богатая семья».

Фуры с мебелью приезжали одна за другой целый день. И Саре, выходившей из дому несколько раз, удалось увидать многое из обстановки своих будущих соседей. Да, они были, несомненно, люди очень богатые. Из фуры вынимали роскошную мебель, по большей части восточную, великолепные ковры, картины и книги — столько книг, что из них могла составиться большая библиотека. В числе других вещей была чудной работы статуя Будды.

«Кто-нибудь из этой семьи был в Индии, — думала Сара. — Как это хорошо! Я буду считать их друзьями, если даже никто не выглянет из слухового окна».

Идя вечером домой с молоком для кухарки (на Сару взваливали всякую работу), она увидала нечто еще более интересное. Красивый, румяный мистер Монморанси с озабоченным видом перешел через улицу и вошел, как свой человек, в дом, нанятый неизвестными лицами. Он оставался в комнатах довольно долго, но несколько раз выходил оттуда и отдавал приказания носильщикам. Не могло быть никакого сомнения, что он находится в дружеских отношениях с людьми, нанявшими дом, и хлопочет для них.

«Если у наших будущих соседей есть дети, — думала Сара, — то маленькие Монморанси, наверное, будут приходить и играть с ними. Может быть, они когда-нибудь для забавы зайдут и на чердак».

Вечером Бекки пришла к Саре с целым коробом новостей.

— Рядом с нами будет жить индийский джентльмен, — начала она выкладывать их. — Не знаю, черный он или белый, но он из Индии. Он очень богат, а джентльмен из Большой семьи его поверенный. У индийского джентльмена было много горя, и потому он болен. И он поклоняется идолам, мисс. Он язычник и молится дереву и камню. Я видела идола, которому он поклоняется.

Сара засмеялась.

— Этот джентльмен, наверное, не поклоняется ему, а держит его у себя только потому, что он красивый. У моего папы был такой же, но он не поклонялся ему.

Бекки, однако, предпочитала думать, что их новый сосед — язычник. Так он казался ей гораздо интереснее, чем если бы ходил, как все, в церковь с обыкновенным молитвенником в руке.

Бекки просидела в этот вечер у Сары очень долго, высказывая различные предположения о том, каков будет этот джентльмен, какова будет его жена, если у него есть жена, и каковы будут его дети, если у него есть дети. И Сара заметила, что в глубине души Бекки очень хотелось, чтобы все они были черные, ходили в тюрбанах и, самое главное, были бы такие же язычники, как и сам индийский джентльмен.

— Я никогда не жила рядом с язычниками, мисс, — говорила Бекки, — и мне очень бы хотелось узнать, какие они бывают.

Прошло несколько недель, прежде чем ее любопытство было удовлетворено, и тогда оказалось, что у индийского джентльмена нет ни жены, ни детей. Он был одинокий холостяк, больной и несчастный.

В один прекрасный день к соседнему со школой дому подъехала карета. Ливрейный лакей соскочил с запяток и открыл дверцу. Из кареты вышел мистер Монморанси, а за ним сиделка в форменном платье. Потом из дому выбежали два лакея и высадили из кареты закутанного в меха, худого, как скелет, джентльмена с болезненным и грустным лицом. Слуги помогли ему войти по ступенькам подъезда, а за ним последовал видимо встревоженный мистер Монморанси.

Вскоре после этого к дому подъехала другая карета. Из нее вышел доктор и отправился к приехавшему больному.

— Рядом с нами живет теперь желтый джентльмен, Сара, — шепнула Лотти на уроке французского языка. — Как ты думаешь, не китаец ли он? В географии говорится, что китайцы желтые.

— Нет, он не китаец, — тоже шепотом ответила Сара. — Он очень болен… Ну, продолжай, Лотти… «Non, monsieur, je n’ai pas Ie canif de mon oncle[10]».

Глава XI

Рам Дасс

Сара очень любила смотреть на заход солнца из своего окна на чердаке. Оттуда так хорошо было видно все! Если у нее во время заката выдавалась свободная минута, она бежала на чердак и, вскочив на стол, высовывалась из окна. Она осматривалась кругом, и ей казалось, что все небо и весь мир принадлежат ей.

Никто не смотрел на заход солнца из окон других чердаков. Они были почти всегда закрыты, а если и открывались для освежения комнат, то никто не подходил к ним. Сара стояла одна и смотрела на небо, которое, казалось, было так близко, на залитый пурпуром и золотом запад и на облака, из которых образовывались то высокие горы, то башни, то замки, окруженные зубчатыми стенами.

Через несколько дней после того, как приехал индийский джентльмен, Саре удалось ускользнуть во время захода солнца на чердак.

Она взобралась на стол и высунулась из окна. Потоки расплавленного золота заливали западную часть неба. Самый воздух стал золотистым, и птицы, пролетая над крышами, казались черными на этом золотом фоне.

— Как хорошо! — тихо проговорила Сара и повернула голову, услыхав недалеко от себя какой-то странный звук. Из соседнего слухового окна, откуда он доносился, кто-то тоже любовался на закат. Но это была не девочка и не служанка. Из окна глядел темнолицый индус с блестящими глазами, в белой одежде и в белом тюрбане на голове. Он держал на руках маленькую обезьянку, которая прижималась к нему и тихонько болтала что-то по-своему.

Сара взглянула на индуса. «Это ласкар», — подумала она. Он тоже смотрел на нее. Она заметила, что лицо его было грустно. Он, наверное, пришел на чердак, чтобы увидать солнце, по которому соскучился: оно так редко показывается в Англии. С минуту Сара смотрела на индуса, а потом улыбнулась ему. Она знала, как приятно увидеть улыбку на лице даже незнакомого человека.

И ее улыбка, видимо, доставила индусу большое удовольствие. Лицо его просветлело, и он тоже улыбнулся, показав ослепительно белые зубы.

Вдруг обезьяна — она была очень шаловлива и всегда готова напроказить — выскочила у него из рук, прыгнула на крышу и в одно мгновение очутилась на плече у Сары, а затем у нее в комнате.

Сара засмеялась, любуясь на обезьянку. Но ее следовало отдать индусу, а Сара совсем не знала, как сделать это. Удастся ли ей поймать обезьяну? А что, если она выскочит из окна, побежит по крышам и потеряется. Нет, этого нельзя допустить. Она принадлежит бедному больному джентльмену из Индии, и он, наверное, любит ее.

Сара обернулась к индусу. Живя с отцом в Индии, она выучилась говорить на туземном языке и теперь, припомнив полузабытые слова, спросила по-индостански:

— Можно мне поймать обезьянку? Дастся она мне?

Изумление и восторг совершенно преобразили лицо индуса, когда он услыхал свой родной язык. Он рассыпался в благодарностях. Он покорный слуга мисси саиб. Обезьяна очень хорошая и не укусит, но ее трудно поймать. Она будет быстро, как молния, перелетать с места на место. Она недурная обезьянка, но очень непослушная. Рам Дасса она любит и слушается его, но не всегда. Если мисси саиб позволит, Рам Дасс пройдет по крыше к ее окну, войдет в комнату и поймает обезьянку. Сделав это предложение, индус нерешительно взглянул на Сару. По-видимому, он считал его слишком большой вольностью со своей стороны и боялся, что она откажет. Но Сара тотчас же согласилась.

— Разве вы можете пройти по крыше? — спросила она.

— Могу, — ответил индус.

— Так идите, — сказала Сара. — Обезьянка прыгает с места на место. Она, кажется, испугалась.

Рам Дасс легко выскочил на крышу и дошел до Сары так свободно, как будто всю жизнь лазил по крышам. Он проскользнул в ее окно и неслышно спрыгнул на пол. Потом, обернувшись к Саре, почтительно поклонился ей.

Обезьяна, увидев его, тихонько взвизгнула. Он поспешил закрыть окно и начал ловить ее. Это оказалось нетрудно и продолжалось недолго. Обезьяна некоторое время увертывалась от него, по-видимому, только из шалости, а потом прыгнула к нему на плечо и обхватила его шею своими маленькими цепкими руками.

Сара знала, что индусу достаточно было одного взгляда, чтобы увидеть, как плоха ее комната и неприглядна обстановка; но он делал вид, что не замечает этого, и говорил с Сарой так почтительно, как будто она была дочерью раджи.

Поймав обезьянку, Рам Дасс остался в комнате только на несколько минут, чтобы поблагодарить Сару за ее доброту и снисходительность. Эта обезьянка, говорил он, не так дурна, как кажется, и иногда забавляет его больного господина. Он был бы очень огорчен, если бы его любимица убежала и потерялась. Потом Рам Дасс простился с Сарой и пошел домой по крыше так ловко и быстро, как будто сам был обезьяной.

После его ухода Сара некоторое время стояла, задумавшись, посреди комнаты. Его лицо, манеры, костюм и почтительное обращение живо напомнили ей прошлое. Как-то даже не верится, что она, простая служанка, которую только час тому назад осыпала бранью кухарка, была когда-то окружена людьми, относившимися к ней так же почтительно, как Рам Дасс. Они кланялись, когда она проходила, и чуть не касались лбами земли, если она заговаривала с ними. И все это прошло, как сон, и не вернется никогда. Никакой перемены в ее жизни не может быть. Она знала, как намерена мисс Минчин распорядиться ее судьбой. Теперь, пока она еще девочка и не может заменить учительницу, ее держат в школе как служанку, но вместе с тем требуют, чтобы она не забывала того, чему училась, и какими-то неведомыми путями продолжала свое ученье. Время от времени ее будут экзаменовать и строго взыщут с нее, если она не сделает успехов. Мисс Минчин знает, что Сара любит учиться и потому может обойтись без учителей. Стоит только дать ей книги, она будет читать их до тех пор, пока заучит наизусть. Через несколько лет ее сделают учительницей. Тогда ее оденут немного получше, но будут обращаться с нею так же, как теперь, и взваливать на нее самую тяжелую работу.

Вот что предстояло Саре, и она стояла несколько минут, раздумывая о своем будущем.

Потом щеки ее вспыхнули и глаза заблестели. Она выпрямилась и подняла голову.

— Но ничто, ничто, — воскликнула она, — не помешает мне оставаться принцессой, несмотря на то что я хожу в лохмотьях! Мария Антуанетта была королевой и в то время, когда сидела в тюрьме и выносила насмешки и оскорбления.

Эта уже не новая фантазия не раз поддерживала Сару и помогала ей терпеливо переносить свое тяжелое положение. У нее часто бывало такое гордое и спокойное выражение лица, что мисс Минчин выходила из себя. Ей казалось, что в такие минуты Сара живет в каком-то другом мире и не слышит грубых и оскорбительных слов, которые говорят ей, а если и слышит, то не обращает на них внимание. Иногда мисс Минчин, делая ей какой-нибудь строгий выговор, вдруг замечала, что спокойные недетские глаза смотрят на нее как будто с усмешкой. Она не знала, что в такие минуты Сара думает: «Вы не подозреваете, что браните принцессу, что мне стоит сказать только слово — и вас казнят. И я не говорю этого слова только потому, что я принцесса, а вы — жалкая, грубая, злая старуха и не можете быть ничем другим».

Воображая себя принцессой, Сара легче переносила грубое обращение и насмешки и в то же время никогда не позволяла себе быть грубой.

«Принцесса должна быть вежлива», — думала она.

А потому, когда служанки, беря пример с хозяйки дома, бранили и оскорбляли Сару, она отвечала им так вежливо, что они иногда с изумлением глядели на нее.

— У этой девочки такой важный вид и такие манеры, как будто она явилась сюда из Букингемского дворца, — говорила иногда кухарка. — Я часто браню ее, но она держит себя все так же. «Пожалуйста, кухарка», «Будьте так добры, кухарка», «Извините, кухарка», «Могу я попросить вас, кухарка?». Она так и сыплет такими словечками.

На другой день после визита Рам Дасса Сара давала утром урок французского языка.

Когда урок кончился, она стала собирать французские учебники, раздумывая о том, какие невзгоды приходилось иногда выносить королям. Альфред Великий, например, жил одно время у пастуха, и жена этого пастуха заставила его печь лепешки, а когда они пригорели, она ударила его. Как бы она испугалась, если бы узнала тогда, что он король! Что почувствовала бы мисс Минчин, если бы оказалось, что Сара принцесса — настоящая принцесса, несмотря на то что ходит обтрепанная и в худых башмаках? При этой мысли на лице Сары появилось то выражение, которое особенно раздражало мисс Минчин. На этот раз она совсем вышла из себя и, бросившись к Саре, дала ей пощечину — совершенно так же, как жена пастуха Альфреду Великому. Сара вздрогнула и с минуту стояла неподвижно, сдерживая дыхание, а потом тихонько засмеялась.

— Чему вы смеетесь, дерзкая, наглая девчонка? — крикнула мисс Минчин.

Сара уже успела овладеть собою, вспомнив, что она принцесса.

— Я думала, — ответила она.

— Сейчас же попросите у меня прощения, — сказала мисс Минчин.

— Я готова попросить у вас извинения за то, что засмеялась, — после минутного колебания проговорила Сара, — но не за то, что я думала.

— А что такое вы думали? — спросила мисс Минчин. — И как вы смеете думать? Что же вы думали?

Джесси захихикала и толкнула локтем Лавинию. Все девочки подняли глаза от книг и стали прислушиваться. Когда мисс Минчин бранила Сару, они всегда прислушивались. Сара говорила иногда такие странные вещи и ни капельки не боялась.

Не испугалась она и теперь, хотя щеки ее горели, а глаза сверкали, как звезды.

— Я думала, что вы сами не знаете, что делаете, — спокойно ответила она.

— Не знаю, что делаю? — повторила ошеломленная мисс Минчин.

— Да, — ответила Сара. — И я думала, что бы вышло, если бы я была принцессой, и вы ударили меня — что бы я тогда сделала с вами. И я думала, что, если бы я была принцессой, вы никогда, ни за какие мои слова и поступки, не позволили бы себе ударить меня. Я думала, как бы вы удивились и испугались, если бы вдруг узнали…

Сара так живо представляла себе все это и так уверенно говорила, что произвела впечатление даже на мисс Минчин.

— Что? — спросила она. — Что такое узнала бы я?

— Что я на самом деле принцесса, — ответила Сара, — и могу делать все — решительно все, что захочу.

Девочки с изумлением глядели на Сару. Лавиния наклонилась вперед, чтобы лучше видеть.

— Ступайте в свою комнату! — крикнула, задыхаясь от гнева, мисс Минчин. — Сию же минуту!

Сара слегка наклонила голову.

— Извините меня, что я засмеялась. Это было невежливо, — сказала она и вышла из комнаты.

Девочки зашептались, уткнувшись в книги, а мисс Минчин с трудом переводила дыхание и старалась успокоиться.

— Заметила ты, Лавиния, как странно она смотрела? — шепнула Джесси. — Я, право же, не особенно удивлюсь, если вдруг откроется, что она не то, чем кажется.

Глава XII

За стеной

Когда живешь в большом городе, где дома стоят сплошными рядами, интересно представлять себе, что говорят и делают у вас за стеной, в соседнем доме. И Сара часто старалась представить себе, что происходит за стеной, отделявшей образцовую школу от дома индийского джентльмена. Она знала, что его кабинет — рядом с классной комнатой, и надеялась, что благодаря толщине стены шум, который обыкновенно поднимался в классе после уроков, не мешает ему.

— Я начинаю любить его, — сказала она раз Эрменгарде, — и мне не хочется, чтобы ему мешали. Я считаю его своим другом. Ведь можно считать друзьями даже таких людей, с которыми никогда не обмолвился ни словом. Если думаешь о них и жалеешь их, они становятся близкими, почти родными. Я всегда беспокоюсь, если доктор приезжает к индийскому джентльмену два раза в день.

— У меня мало родных, — сказала Эрменгарда, — и я очень рада этому. Я не люблю своих родных. Мои две тетки постоянно твердят: «Какая ты толстая, Эрменгарда! Тебе нужно есть поменьше сладкого». А дядя всегда спрашивает меня: «В котором году вступил на престол Эдуард III?» — или что-нибудь в этом роде.

Сара засмеялась.

— Люди, с которыми не говоришь, не могут задавать таких вопросов, — сказала она. — И я уверена, что индийский джентльмен не задавал бы их и в том случае, если бы был знаком с тобою. Я люблю его.

Сара полюбила Большую семью за то, что та была счастлива; она полюбила индийского джентльмена за то, что он был несчастлив. Он еще не совсем оправился от своей болезни. В кухне — слуги какими-то неведомыми путями узнают все — о нем очень часто говорили. Он был на самом деле не индус, а англичанин, долго живший в Индии. Ему пришлось вынести много горя, а одно время он думал, что потеряет все свое состояние и что ему грозит не только разорение, но и позор. Это так подействовало на него, что у него сделалось воспаление мозга и он чуть не умер. С тех пор он не мог вполне оправиться, хотя счастье снова улыбнулось ему и все состояние его уцелело. А чуть было не разорился он не то на каменноугольных копях, не то на алмазных россыпях.

— Никогда не вложу своих сбережений в копи, — сказала кухарка, — а тем более в алмазные россыпи, — прибавила она, искоса взглянув на Сару. — Мы все кое-что слыхали о них.

«Он испытал то же, что папа, — подумала Сара. — Он был болен, как папа, но не умер».

И она еще больше полюбила его. Когда ее посылали куда-нибудь вечером, она шла с радостью, надеясь, что гардины в соседнем доме еще не опущены и ей можно будет увидеть своего незнакомого друга. Когда прохожих не было, она останавливалась и желала ему спокойной ночи, как будто он мог слышать ее.

— Может быть, мысли доходят до людей, несмотря на запертые двери и окна, — тихонько говорила она. — Может быть, вам становится немножко легче, хоть вы и не знаете почему, когда я стою здесь, на холоде, и желаю вам выздороветь и быть счастливым. Мне так жаль вас! Мне бы хотелось, чтобы у вас была «маленькая хозяюшка», как у моего папы, которая ухаживала бы за вами, как я ухаживала за папой, когда у него болела голова. Я сама желала бы быть вашей «маленькой хозяюшкой». Спокойной ночи, спокойной ночи! Да хранит вас Бог!

И у самой Сары становилось после этого немножко легче на душе. Такое горячее сострадание не могло, казалось, не дойти до больного, и он должен был почувствовать его, когда сидел один в кресле около камина, опустив голову на руку и безнадежно глядя на огонь. Он, по-видимому, не только испытал много тяжелого в прошлом, но и теперь какое-то большое горе лежало у него на сердце. По крайней мере, так думала Сара.

— Его как будто что-то мучит, — говорила она себе. — Своего состояния он не потерял, болезнь его со временем пройдет, и ничто, по-видимому, не должно бы тревожить его. А между тем что-то есть.

Если что-нибудь действительно было — в кухне ничего не знали об этом, — то Сара была уверена, что это известно мистеру Монморанси. Он часто приходил к больному; миссис Монморанси и дети тоже навещали его, хотя и не так часто.

Индийский джентльмен особенно любил двух старших девочек, Дженет и Нору, которые так встревожились, когда их маленький брат Дональд дал Саре сикспенс. Дженет и Нора тоже любили больного и с удовольствием ходили к нему. Во время этих визитов дети всегда старались сидеть смирно и не шуметь, чтобы не беспокоить больного.

Дженет, как старшая, следила, чтобы это правило исполнялось. Она решала, когда можно попросить его рассказать что-нибудь об Индии; она замечала, когда он уставал, и говорила, что им пора уходить домой, а к нему посылала Рам Дасса. Дети очень любили Рам Дасса и, наверное, услыхали бы от него множество историй про Индию, если бы он умел говорить по-английски.

Дженет как-то рассказала мистеру Кэррисфарду — так звали индийского джентльмена — про «бедную-девочку-но-не-нищую». Он очень заинтересовался ею, в особенности после того, как услыхал от Рам Дасса о проделке обезьяны. Рам Дасс живо описал своему господину бедную комнату Сары — обвалившуюся штукатурку, голый пол, ржавую решетку камина, который, по-видимому, никогда не топился, и жесткую постель с полинявшим одеялом.

— Кармикел, — сказал вскоре после этого мистер Кэррисфард мистеру Монморанси. — Сколько, должно быть, бедных девочек живет по соседству на таких чердаках и спит на жестких постелях, тогда как я ворочаюсь на своих пуховых подушках. Ах, как тяготит меня это богатство, бо́льшая часть которого принадлежит не мне!

— Любезный друг, — весело сказал мистер Кармикел, — чем меньше будете вы мучить себя этим, тем будет лучше для вас. Имея даже все богатства Индии, вы были бы не в состоянии не только обогатить всех бедных, но и меблировать все чердаки.

— Как вам кажется, — тихо проговорил после небольшой паузы мистер Кэррисфард, глядя на огонь. — Как вы полагаете, могла та девочка — она не выходит у меня из ума — могла она дойти до такого же положения, как бедняжка, живущая на соседнем чердаке?

Мистер Кармикел тревожно глядел на больного. Он знал, что упорная мысль об одном и том же действует очень дурно на здоровье мистера Кэррисфарда.

— Если девочка, учившаяся в школе мадам Паскаль, в Париже, действительно та, которую мы ищем, — вам нечего беспокоиться за нее, — ответил он. — Ее, как вы знаете, удочерили богатые русские, муж и жена, потому что ее очень любила их маленькая дочь, которая умерла. Других детей, по словам мадам Паскаль, у них нет.

— И она не потрудилась узнать, куда они увезли девочку! — воскликнул мистер Кэррисфард.

Мистер Кармикел пожал плечами.

— Мадам Паскаль — женщина легкомысленная и светская. Она, очевидно, была очень довольна, что может избавиться от ребенка, который после смерти отца остался без всяких средств у нее на руках. Женщин такого сорта не интересует судьба детей, не имеющих состояния. А эти богатые русские, взявшие девочку, уехали неизвестно куда.

— Но ведь вы не можете утверждать, что это та самая девочка. Вы сами говорите: «Если это она». Да и в фамилии есть разница.

— Мадам Паскаль называла ее Кэрью вместо Кру, но эта разница могла происходить просто от неправильного произношения. А все остальное полностью сходится: английский офицер, живший в Индии, отдал свою маленькую дочь в школу. Он умер скоропостижно, потеряв все свое состояние. — Мистер Кармикел задумался на минуту, как будто какая-то новая мысль пришла ему в голову, а потом спросил: — Вы знаете наверное, что девочка поступила в парижскую школу?

— Я ничего не знаю наверное, любезный друг, — с горечью ответил мистер Кэррисфард. — Я никогда не видал ни девочки, ни ее матери. Я был дружен с Ральфом Кру в школе, но потом мы не виделись до тех пор, пока не встретились в Индии. В то время я не мог думать ни о чем, кроме алмазных россыпей. Он тоже заинтересовался ими. Это было грандиозное предприятие, подававшее такие блестящие надежды, что мы совсем потеряли головы, мы редко и говорили о чем-нибудь другом. Я узнал только одно — что он отдал свою девочку в школу.

Мистер Кэррисфард начинал волноваться. Он приходил в возбужденное состояние каждый раз, как в его еще слабом сознании возникали воспоминания о прошлом.

Мистер Кармикел тревожно следил за ним. Нельзя было сразу прекратить разговор, но требовалась большая осторожность.

— Однако у вас все-таки есть основания предполагать, что школа была в Париже?

— Есть, — ответил мистер Кэррисфард. — Ее мать, француженка, желала, чтобы девочка получила образование в Париже. Отец, вероятно, и отдал ее в парижскую школу.

— Да, это более чем вероятно, — согласился мистер Кармикел. Мистер Кэррисфард наклонился вперед и ударил по столу своей исхудавшей рукой.

— Я должен найти ее, Кармикел, — сказал он. — Если у нее нет близких, если она бедна — это моя вина. Как может оправиться человек с такой тяжестью на душе? После ряда неудач счастье снова вернулось к нам и наши надежды на алмазные россыпи оправдались. Самые фантастические мечты стали действительностью, а девочка Ральфа Кру, может быть, просит милостыню!

— Да нет же, нет! — воскликнул Кармикел. — Постарайтесь успокоиться. Помните, что, если мы ее найдем, у нее будет громадное состояние.

— И как мог я так потерять голову, когда дела пошли плохо! — с отчаянием проговорил Кэррисфард. — Мне кажется, я не потерялся бы так, если бы на мне не лежала ответственность за чужие деньги. Бедный Ральф Кру вложил в алмазные копи весь свой капитал, до последнего пенни. Он верил мне — он любил меня. И он умер с мыслью, что я разорил его — я. Том Кэррисфард, игравший с ним в крикет в Индии! Каким негодяем он, должно быть, считал меня!

— Не упрекайте себя так. Вы не виноваты, что дела пошли дурно.

— Я упрекаю себя не в этом, а в том, что я упал духом. Я убежал, как мошенник и вор, потому что был не в силах взглянуть на своего лучшего друга и сказать ему, что разорил его и его ребенка.

Добродушный мистер Кармикел положил ему руку на плечо.

— Вы убежали, потому что у вас помутился рассудок от поразившего вас удара. У вас уже тогда начинался бред. Ведь всего через два дня у вас открылось воспаление мозга и вы, лежа в больнице, были все время в бреду. Вспомните это.

Кэррисфард опустил голову на руку.

— Да, — сказал он, — я чуть не сошел с ума от ужаса. Я не спал целыми неделями. В ту ночь, как я бежал из дому, мне казалось, что меня преследуют какие-то чудовища, что они смеются надо мной и осыпают меня бранью.

— Уже это одно служит вам оправданием, — сказал мистер Кармикел. — Разве может рассуждать здраво человек, у которого начинается воспаление мозга.

Кэррисфард покачал головой.

— Когда я пришел в себя, — продолжал он, — бедный Кру уже умер. А у меня так ослабела память, что я почти ничего не помнил. Забыл я и о девочке и только через несколько месяцев вспомнил о ней. Но это были какие-то смутные, точно подернутые туманом воспоминания.

Он остановился на минуту и потер лоб.

— Иногда это бывает со мною и теперь, когда я стараюсь припомнить что-нибудь. Очень возможно, что Кру говорил мне, в какую школу отдал свою девочку. Как вы полагаете?

— Может быть, и не говорил. Вы даже не знаете имени его дочери.

— Он обыкновенно называл ее не по имени, а своей «маленькой хозяюшкой». Но мы редко говорили о ней. Все наши мысли были заняты алмазными россыпями, и мы толковали только о них. Если Кру называл мне школу, я забыл — забыл. И теперь уже не вспомню никогда!

— Полно, полно! — сказал мистер Кармикел. — Мы найдем девочку. Мы будем продолжать поиски и постараемся напасть на след этих добрых русских. Мадам Паскаль смутно припоминается, что они живут в Москве. Я поеду в Москву.

— Если бы я мог вынести путешествие, я поехал бы вместе с вами, — сказал мистер Кэррисфард. — Но я могу только сидеть у камина и смотреть на огонь. И когда я смотрю на него, мне кажется, что оттуда глядит на меня молодое веселое лицо Кру. Он глядит на меня и как будто спрашивает о чем-то. Иногда я вижу его во сне, и тогда он спрашивает меня о том же, но уже словами. Догадываетесь, о чем он спрашивает меня?

— Н-нет, — тихо ответил мистер Кармикел.

— Он каждый раз задает мне один и тот же вопрос: «Том, старый дружище! Том, где моя „маленькая хозяюшка“?» Я должен ответить ему — я должен! — воскликнул мистер Кэррисфард, схватив Кармикела за руку. — Помогите мне, помогите найти ee!

А по ту сторону стены Сара, сидя у себя на чердаке, разговаривала с Мельхиседеком, который пришел к ней за ужином для себя и своей семьи.

— Сегодня мне было очень трудно воображать себя принцессой, Мельхиседек, — говорила она. — Еще труднее обыкновенного. Чем холоднее делается на дворе и чем грязнее становятся улицы, тем мне труднее представлять себе, что я принцесса. Сегодня, когда Лавиния засмеялась, взглянув на мою грязную юбку, я едва удержалась от гневной вспышки и промолчала только потому, что прикусила себе язык. Холодно было сегодня днем, Мельхиседек; холодно и теперь.

Сказав это, Сара опустила голову на руки, как делала часто, когда оставалась одна.

— О, папа! — прошептала она. — Мне кажется, что прошло много-много лет с тех пор, как я была твоей «маленькой хозяюшкой»!

Вот что происходило в этот день по разные стороны стены.

Глава XIII

Нищая девочка

Зима стояла холодная. Саре приходилось ходить в своих худых башмаках то по снегу, то по грязи, смешанной со снегом. Иногда туман был так густ, что уличные фонари горели весь день, и Лондон казался Саре совершенно таким же, как несколько лет тому назад, в тот пасмурный день, когда она ехала с отцом в школу мисс Минчин. В такие дни ярко освещенный дом семьи Монморанси, или, вернее, Кармикел, казался Саре еще уютнее, кабинет мистера Кэррисфарда еще красивее, а ее собственная каморка еще непривлекательнее. Теперь ей не доводилось любоваться на восход или заход солнца; даже звезды показывались редко. Небо было всегда покрыто тяжелыми серыми облаками, и почти каждый день шел дождь. В четыре часа, даже если не было тумана, день кончался. И если Саре случалось пойти за чем-нибудь к себе на чердак, ей приходилось зажигать свечу. Такая погода действовала на нервы служанок, и они стали еще требовательнее и сварливее, чем прежде. К Бекки они придирались на каждом шагу и обращались с ней, как с невольницей.

— Если бы не вы, мисс, — сказала она раз вечером, придя к Cape, — и если бы здесь не была Бастилия и я не была бы заключенной в соседней камере, то я бы умерла. Теперь здесь и вправду тюрьма. Хозяйка с каждым днем становится все больше похожа на тюремщика, а кухарка — на сторожа. Расскажите мне что-нибудь, мисс, пожалуйста, расскажите про подземный подкоп, который мы вырыли под полом.

— Нет, подкоп холодный. Нужно придумать что-нибудь потеплее, — возразила Сара, дрожа от холода. — Закутаемся хорошенько в одеяла, и я расскажу тебе про тропический лес, в котором жила обезьяна индийского джентльмена. Когда я вижу, как грустно смотрит она из окна, мне всегда кажется, что она вспоминает о тропическом лесе, в котором ей было так приятно качаться, зацепившись хвостом за ветку. Мне хотелось бы знать, кто поймал ее и осталась ли у нее на родине семья, для которой она делала запас кокосовых орехов.

— Да, это теплее подкопа, мисс, — с признательностью сказала Бекки. — Хотя, даже когда вы рассказываете о Бастилии, и она как будто становится теплой.

— Это потому, что ты тогда начинаешь думать не о себе, а о другом, — объяснила Сара, плотнее закутываясь в одеяло. — Я заметила это. Когда живется плохо, нужно думать о чем-нибудь другом.

— А вы можете это, мисс? — спросила Бекки, с восхищением глядя на нее.

— Иногда могу, а иногда нет, — ответила Сара. — Но когда могу, это очень помогает. Если мне тяжело, очень тяжело, я говорю себе: «Я принцесса и фея. А так как фея, то ничто не может повредить мне или обидеть меня». И когда я представляю себе это, мне становится легче.

Часто приходилось Саре думать о другом и представлять себе, что она принцесса. Но никогда не казалось это ей так трудно, как в один ненастный день, о котором она часто вспоминала и которого никак не могла забыть.

В продолжение нескольких дней подряд шел дождь; было холодно и темно от густого тумана. Всюду была грязь — вязкая лондонская грязь, а над ней нависла пелена мелкого дождя и тумана. Саре пришлось много ходить в этот день; ее без конца посылали то туда, то сюда, и платье ее промокло насквозь. Нелепые старые перья на ее шляпе обвисли и казались еще нелепее, а башмаки так пропитались водою, что уже не могли впитывать ее больше. В довершение всего мисс Минчин наказала ее и оставила без обеда.

Сара была так голодна, так озябла, устала и казалась такой несчастной, что некоторые прохожие с состраданием взглядывали на нее. Она быстро шла вперед, стараясь думать о чем-нибудь другом. На этот раз ей было очень трудно представить себе что-нибудь хорошее, но в конце концов это все-таки ей удалось.

И в то время, как грязная вода шлепала под ее башмаками, а ветер как будто старался сорвать с нее тоненькую кофточку, она думала:

«Представим, что на мне сухое платье, шерстяные чулки и крепкие башмаки, а в руках — хороший, не рваный зонтик. И положим — положим — что, подойдя к булочной, где продаются горячие лепешки, я вдруг найду сикспенс — ничей сикспенс. Тогда я войду в булочную, куплю шесть самых горячих лепешек и съем их все сразу!»

Странные вещи случаются иногда.

И очень странная вещь случилась с Сарой. Она в это время переходила через улицу и, стараясь выбирать местечки посуше, смотрела себе под ноги. Вдруг в грязи, около тротуара, блеснуло что-то. Это была маленькая серебряная монета; прохожие затоптали ее в грязь, но она все еще немножко блестела. Это был не сикспенс, а монета в четыре пенса.

Сара схватила ее посиневшей от холода рукой.

— Это случилось на самом деле! — прошептала она. — На самом деле!

И она взглянула на булочную, которая была напротив. Как раз в эту самую минуту хозяйка, веселая, добродушная женщина с румяным лицом, поставила на окно поднос с великолепными, только что вынутыми из печи лепешками. Они были такие большие, пышные, с коринкой!

Сара знала, что вполне может истратить найденную монету, которая уже некоторое время пролежала в грязи. Тот, кто потерял ее, давно ушел, и его нельзя найти.

«А может быть, хозяйка булочной потеряла ее? — подумала Сара. — Нужно спросить».

Она подошла к булочной, но вдруг остановилась.

На ступеньке, около двери, сидела девочка в лохмотьях, из-под которых высовывались голые, грязные, покрасневшие от холода ноги. У нее были впалые, голодные глаза, и она казалась еще заброшеннее и несчастнее Сары.

«Это нищая, — подумала Сара, с состраданием взглянув на нее. — Она хочет есть еще больше, чем я».

Девочка посмотрела на Сару и немножко отодвинулась, чтобы дать ей пройти. Она привыкла давать дорогу всем и знала, что если ее увидит полисмен, то прогонит.

— Вы голодны? — спросила Сара.

— А то нет? — сказала девочка. — А то нет?

— Вы не обедали?

— Не обедала, — ответила девочка. — И не завтракала, и не ужинала.

— С каких пор?

— Не знаю. А сегодня никто не подал мне ничего. Я просила, просила, и никто не дал мне ни пенни.

От одного вида этой несчастной девочки голод Сары стал еще мучительнее. Несмотря на это, ее воображение продолжало работать.

«Принцессы в изгнании, лишенные трона, — думала она, — всегда делились с бедными всем, что у них было. Если я принцесса, то должна поступать так же. На четыре пенса дадут четыре лепешки. Этого мало для нас двоих, но все-таки лучше, чем ничего».

— Подожди здесь минутку, — сказала она нищей и вошла в булочную.

Там было очень тепло и великолепно пахло. Хозяйка только что принесла другой поднос с горячими лепешками.

— Не потеряли ли вы четырех пенсов? — спросила Сара, протягивая ей монету.

Хозяйка взглянула на Сару, на ее истомленное лицо и грязное, изношенное, но сшитое из дорогой материи платье.

— Нет, не потеряла, — ответила она. — Вы ее нашли?

— Да, около тротуара, — сказала Сара.

— Так оставьте себе. Она лежала в грязи, может быть, уже целую неделю, и теперь нельзя узнать, кто потерял ее.

— Да, знаю, — ответила Сара, — но я все-таки думала, что лучше спросить вас.

— Не многие поступили бы так, — заметила хозяйка. — Вы хотите купить что-нибудь? — прибавила она, видя, что Сара глядит на лепешки.

— Да, дайте мне, пожалуйста, четыре лепешки по пенни, — сказал Сара.

Хозяйка подошла к окну и стала класть лепешки в пакет.

Сара заметила, что она положила не четыре, а шесть.

— Мне нужно четыре лепешки, — сказала она. — У меня только четыре пенса.

— Я прибавила две для весу, — добродушно ответила хозяйка. — Вы, может быть, скушаете их потом. Вы не голодны?

— Нет, я очень голодна, — ответила Сара. — Благодарю вас за вашу доброту. Около…

Она хотела добавить: «Около булочной сидит девочка, которая еще голоднее меня», — но в это время в лавку вошли два покупателя. Они, по-видимому, очень торопились, и потому Сара, еще раз поблагодарив хозяйку, ушла.

Нищая сидела по-прежнему, прижавшись в уголке. В своем промокшем насквозь грязном рубище она имела ужасающий вид. Тупо уставившись прямо перед собой, она бормотала что-то, и Сара заметила, как она смахнула рукой навернувшиеся на глаза слезы.

Сара открыла пакет и вынула одну лепешку. Они были такие горячие, что от них немного согрелись ее озябшие руки.

— Лепешка совсем горячая и, должно быть, очень вкусная, — сказала она, положив ее на колени девочки. — Вы будете уже не так голодны, когда съедите ее.

Нищая молча и даже немного испуганно смотрела на Сару, как бы не веря своему счастью. Потом она схватила лепешку и начала жадно есть.

— Ах, Господи! — в восторге шептала она. — Ах, Господи!

Сара вынула из пакета еще три лепешки.

Хриплый, прерывающийся от счастья голос нищей приводил ее в ужас.

«Она голоднее, чем я, — думала Сара. — Она умирает с голоду». Но рука ее немножко дрожала, когда она клала на колени девочки четвертую лепешку. «А я не умираю с голоду», — подумала она и положила пятую.

Нищая продолжала жадно есть и даже не поблагодарила Сару, когда та повернулась, чтобы уходить.

Дойдя до угла улицы, Сара обернулась. Нищая сидела, держа по лепешке в каждой руке, но не ела, а смотрела на нее. Сара кивнула ей; нищая тоже наклонила голову и продолжала смотреть ей вслед.

В эту минуту хозяйка подошла к окну.

— Господи, помилуй! — воскликнула она. — Да ведь девочка отдала свои лепешки этой нищей! А она была очень голодна, я заметила это.

Хозяйка подошла к двери и отворила ее.

— Кто дал тебе лепешки? — спросила она нищую. Девочка показала рукой на видневшуюся вдали фигурку Сары.

— Что же она сказала? — спросила хозяйка.

— Она спросила, голодна ли я.

— А что ты ответила?

— Что голодна.

— А потом она вошла в булочную, купила лепешки и дала тебе — так?

Нищая кивнула.

— Сколько лепешек дала она тебе?

— Пять.

— Значит, оставила себе только одну, — прошептала хозяйка. — А она могла бы съесть все шесть. Это было заметно по ее глазам. Как жаль, что она так скоро ушла; я дала бы ей целую дюжину… Ты еще голодна? — спросила она нищую.

— Я всегда голодна, — ответила та. — Но теперь меньше, чем раньше.

— Войди, — сказала хозяйка, отворив дверь булочной.

Нищая нерешительно вошла. Ее приглашали в теплую комнату, полную хлеба! Это было что-то невероятное.

— Садись к огню; ты совсем посинела от холода, — сказала хозяйка, показывая на камин, ярко горевший в маленькой задней комнатке, — и поешь, — прибавила она, дав нищей несколько лепешек. — А когда проголодаешься, скажи мне, и я дам тебе еще, ради этой милой, доброй девочки.

Сара с большим удовольствием съела свою лепешку. Она была очень вкусная, и во всяком случае одна лепешка все же лучше, чем совсем ничего. Идя домой, Сара отламывала от нее по маленькому кусочку и, чтобы продлить удовольствие, ела очень медленно.

«А что, если бы эта лепешка была волшебная, — думала она, — и если бы одного крошечного кусочка было достаточно, чтобы сытно пообедать? Как бы я тогда наелась!»

Уже совсем стемнело, когда Сара подходила к школе. У Монморанси были зажжены лампы, но гардины еще не были спущены в той комнате, где ей часто удавалось видеть всю семью. В этот час мистер Монморанси обыкновенно сидел в покойном кресле, а дети окружали его, смеясь и болтая, и то присаживались на ручки кресла, то влезали на колени к отцу.

На этот раз дети тоже были здесь, но мистер Монморанси не сидел в своем кресле. В доме была какая-то суета, по-видимому, мистер Монморанси собирался в дальнее путешествие. Карета с привязанным сзади чемоданом стояла у подъезда. Дети теснились около отца; хорошенькая румяная мать тоже стояла около него и как будто спрашивала его о чем-то. Сара остановилась на минуту и смотрела, как мистер Монморанси поднимал и целовал маленьких детей, а потом нагнулся и перецеловал старших.

«Надолго ли он уезжает? — думала Сара. — Чемодан очень большой. Ах, как скучно будет без него детям! Мне и самой будет скучно без него, хоть он даже не знает о моем существовании».

Когда дверь отворилась, Сара отошла в сторону — она вспомнила о сикспенсе, — но ей была видна освещенная передняя и мистер Монморанси со старшими детьми.

— В Москве очень глубокий снег? — спросила Дженет. — Там везде лед?

— Ты будешь ездить на дрожках? — в свою очередь спросила Нора. — Ты увидишь царя?

— Я буду писать вам обо всем, что увижу, — смеясь, ответил мистер Кармикел. — Ну, бегите домой — сегодня такая отвратительная, сырая погода. Мне было бы гораздо приятнее остаться с вами, чем ехать в Москву. Прощайте! Прощайте, мои дорогие! Да хранит вас Бог!

И мистер Кармикел, сбежав с крыльца, сел в карету.

— Если найдешь девочку, — крикнул Гюй Кларенс, прыгая по лежавшему около двери ковру, — скажи ей, что мы любим ее!

А затем дети ушли и дверь затворилась.

— Видела ты бедную-девочку-но-не-нищую, Нора? — спросила Дженет, когда они вошли в переднюю. — Она стояла в сторонке и глядела на нас. Платье ее совсем промокло от дождя, и ей, должно быть, было очень холодно. Мама говорит, что ее платья, хоть грязные и изношенные, сделаны из хорошей, дорогой материи. Наверно, кто-нибудь дает их ей. А в какую ужасную погоду посылают ее за покупками!

Сара, дрожа от холода, подошла к школе.

«О какой это девочке они говорили? — думала она. — И зачем мистер Монморанси ищет ее?»

Она взошла на ступеньки подъезда со своей корзиной, которая казалась ей на этот раз тяжелее обыкновенного, а мистер Кармикел уехал разыскивать в Москве маленькую дочь капитана Кру.

Глава XIV

Что видел и слышал Мельхиседек

В этот самый день, в то время, как Сары не было дома, на чердаке происходили странные вещи. Единственным свидетелем этого был Мельхиседек, но он был до того перепуган и сбит с толку, что убежал в свою норку и, дрожа от страха, украдкой выглядывал оттуда, наблюдая за происходившим.

На чердаке было очень тихо с тех пор, как Сара сошла рано утром вниз. Только дождь барабанил, не переставая, по крыше и оконному стеклу. Мельхиседеку стало даже немножко скучно, а когда дождь перестал и наступила глубокая тишина, он решил выйти на разведку, хоть и знал по опыту, что пройдет еще много времени, прежде чем Сара вернется в свою комнату. Он бегал то туда, то сюда, обнюхивая все уголки, и наконец нашел оставшуюся каким-то непонятным образом от его вчерашнего ужина корочку. Но только он хотел приняться за нее, как на крыше послышался шум.

У Мельхиседека замерло сердце, и он насторожил уши. Да, кто-то идет по крыше. Шаги приближались к окну… остановились около него. Потом оно тихонько отворилось. Темное лицо заглянуло в комнату, а за ним показалось другое. Два человека стояли на крыше и собирались войти в комнату через окно. Один из них был Рам Дасс, а другой, молодой — секретарь индийского джентльмена. Но Мельхиседек, само собою разумеется, не знал этого. Он знал только одно, что эти люди нарушили тишину и уединение чердака. А когда один из них, со смуглым лицом, влез в окно и неслышно соскочил на пол, Мельхиседек стремительно бросился в свою норку. Он перепугался насмерть. Сары он не боялся: он знал, что она не бросает ничего, кроме крошек, и никогда не кричит, а только тихо и нежно свистит; около же этих страшных людей было опасно оставаться. Он лег, растянувшись, около входа в свою норку и стал смотреть в щелочку блестящими тревожными глазами. Неизвестно, много ли понял Мельхиседек из разговора, который услыхал, но если бы он даже понял все, то остался бы, наверное, в таком же недоумении.

Секретарь, молодой и ловкий, так же неслышно, как и Рам Дасс, спрыгнул на пол и увидал кончик хвоста убегавшего в норку Мельхиседека.

— Это убежала крыса? — шепотом спросил он.

— Да, крыса, саиб, — тоже шепотом ответил Рам Дасс. — Их очень много здесь.

— Фуй! — сказал секретарь. — Удивительно, если девочка не боится их.

Рам Дасс махнул рукою и почтительно улыбнулся.

— Эта девочка любит всех, саиб, — ответил он. — Она не похожа на других детей. Я наблюдал за нею много раз, когда она не видала меня. Часто по вечерам пробирался я по крыше к ее окну, чтобы убедиться, что она жива и здорова; часто, незаметно для нее, я смотрел на нее из моего окна. Воробьи слетаются на ее зов. Она приручила крысу и кормит ее. Здешняя служанка, которой живется очень плохо, бывает счастлива только с нею; маленькая девочка тайком навещает ее и называет мамой; приходит к ней и другая, постарше, которая боготворит ее и готова слушать ее рассказы часами. Все это я видал, когда подходил по крыше к ее окну. Хозяйка этого дома — плохая женщина и обращается с ней как с парией, но она держит себя, как дочь раджи.

— Вы, по-видимому, знаете многое об этой девочке, — заметил секретарь.

— Я знаю всю ее жизнь, день за днем, — сказал Рам Дасс. — Я знаю, когда она уходит и когда возвращается; знаю ее горе и маленькие радости; холод и голод, который ей приходится выносить. Я знаю, когда она сидит одна до полуночи и учится по своим книжкам; когда ее подруги прокрадываются к ней и она бывает счастлива, потому что ей можно поболтать и посмеяться с ними. Я узнаю, если она заболеет, и приду, чтобы помочь ей всем, чем могу.

— Вы уверены, что никто не войдет сюда и она сама не вернется и не застанет нас здесь? Это испугало бы ее и расстроило план мистера Кэррисфарда.

Рам Дасс неслышно подошел к двери и встал около нее.

— Никто не войдет сюда, саиб, — сказал он, — а она ушла с корзиной и не скоро вернется. Но если бы она и вернулась, я, стоя здесь, услышу ее шаги еще задолго до того, как она дойдет до конца лестницы.

Секретарь вынул из нагрудного кармана записную книжку и карандаш.

— Прислушивайтесь же хорошенько, — сказал он и стал медленно обходить маленькую бедную каморку, делая какие-то заметки в своей записной книжке.

Прежде всего он подошел к узенькой кровати и пощупал рукою матрац.

— Жесткий, как камень! — воскликнул он. — Нужно заменить его как-нибудь, когда ее не будет дома. Придется принести его днем — ночью этого сделать нельзя.

Он приподнял одеяло и взглянул на единственную, тоненькую, как блин, подушку.

— Одеяло старое и холодное, — сказал он, — простыня грязная и рваная. Каково спать на такой постели ребенку? А камин, должно быть, не топился очень давно, — прибавил он, взглянув на ржавую решетку.

— Ни разу с тех пор, как я здесь, — подтвердил Рам Дасс. — Хозяйка дома заботится только о себе и не думает, что кому-нибудь может быть холодно, кроме нее.

Секретарь быстро записывал что-то в своей книжке. Потом вырвал из нее листок и положил в карман.

— Значит, мы будем пробираться сюда, как воры, — сказал он. — Кто придумал это?

Рам Дасс скромно наклонил голову.

— Мне первому пришло это в голову, саиб, — ответил он. — Я люблю эту девочку: мы оба так одиноки. Раз вечером, когда у меня было очень тяжело на сердце, я лег на крышу около ее открытого окна и слышал ее разговор с подругой. Она описывала ей, как можно было бы убрать и украсить эту жалкую комнату. Она как будто видела перед собою все, о чем говорила, и казалась веселее и счастливее. На другой день, когда саиб был болен и грустен, я, желая развлечь его, рассказал ему об этом. Он заинтересовался девочкой и стал расспрашивать о ней. А потом ему понравилась мысль меблировать эту комнату совершенно так, как ей хотелось.

— И вы думаете, что это можно сделать ночью, когда она будет спать? — спросил секретарь, которому, по-видимому, тоже очень нравился план мистера Кэррисфарда. — А вдруг она проснется?

— Я могу ходить совсем неслышно, — сказал Рам Дасс, — да к тому же дети спят крепко, даже несчастные. Я могу войти в эту комнату ночью несколько раз так тихо, что она не пошевельнется. Если кто-нибудь будет передавать мне вещи в окно, я берусь устроить все. Когда она проснется, то подумает, что тут был волшебник.

Он улыбнулся; улыбнулся и секретарь.

— Это будет похоже на сказку из «Тысячи и одной ночи», — сказал он. — Только уроженец Востока мог придумать это. В лондонском тумане такая мысль не придет в голову.

Рам Дасс и секретарь оставались в комнате Сары недолго, что было очень приятно Мельхиседеку. Он, конечно, не понимал их разговора, а их движения и шепот, казалось ему, предвещали что-то дурное. Секретарь внимательно осмотрел все: камин, сломанную табуретку, старый стол, пол и стены. Увидав несколько вбитых в стену гвоздей, он с довольным видом обернулся к Рам Дассу.

— На них можно что-нибудь повесить, — заметил он.

Рам Дасс таинственно улыбнулся.

— Вчера, когда она уходила, — сказал он, — я принес сюда маленьких острых гвоздиков, которые входят в стену без помощи молотка. Я воткнул их везде, где нужно. Они уже готовы.

Секретарь оглянулся кругом и спрятал книжку в карман.

— Ну, я, кажется, записал все, — сказал он. — Мы можем уходить. У мистера Кэррисфарда очень доброе сердце. Как жаль, что он не может найти пропавшую девочку!

— Если он найдет ее, то будет снова здоров, — сказал Рам Дасс. — Может быть, его Бог еще поможет ему найти ее.

Затем секретарь и Рам Дасс ушли через окно так же неслышно, как пришли, и Мельхиседек облегченно вздохнул. Он снова выскочил из своей норки и отправился на рекогносцировку: ведь даже такие страшные человеческие существа, как эти, могли принести в карманах крошки и случайно уронить одну или две.

Глава XV

Волшебство

Когда Сара проходила мимо дома индийского джентльмена, в его кабинете ярко горел камин, а сам он сидел около него, опустив голову на руку, и казался таким же больным и грустным, как всегда.

— Бедный! — сказала Сара. — Хотелось бы мне знать, о чем он думает.

А думал в эту минуту мистер Кэррисфард вот о чем.

«Даже и в том случае, если Кармикелу удастся найти этих русских в Москве, — думал он, — может оказаться, что девочка, которую они взяли из школы мадам Паскаль, — не дочь Ральфа Кру. Что тогда?»

Войдя в школу, Сара встретилась с мисс Минчин, которая возвращалась из кухни, куда ходила, чтобы сделать выговор кухарке.

— Где это вы пропадали столько времени? — спросила она Сару. — Вам уже давно следовало бы вернуться.

— Сегодня очень сыро и грязно, — ответила Сара. — Мне было трудно идти в моих худых башмаках.

— Пожалуйста, без отговорок, — остановила ее мисс Минчин, — и не лгите.

Сара пошла к кухарке. Ту только что разбранили, и потому она была в отвратительном расположении духа. Приход Сары пришелся для нее как нельзя более кстати: теперь ей было на кого излить свой гнев.

— Наконец-то! — воскликнула она. — Как это вы еще не проходили всю ночь!

— Вот покупки, — сказала Сара, выложив их на стол.

Кухарка, ворча, внимательно осмотрела покупки.

— Можно мне что-нибудь поесть? — спросила Сара.

— Чай давно уже пили, — отрезала кухарка. — Неужели вы воображаете, что я стану заваривать специально для вас?

— Я не обедала сегодня, — после небольшого молчания тихо сказала Сара. Она боялась, что у нее задрожит голос, и потому говорила тихо.

— Вы будете есть хлеб, — сказала кухарка. — Ничего другого нельзя получить в такой час.

Сара открыла буфет и взяла кусок хлеба. Он был совсем черствый. Съев его, она пошла к себе. Когда Сара уставала днем, ей всегда было трудно взбираться по лестнице на чердак. Лестница была такая длинная и такая крутая! А в этот вечер она стала как будто еще длиннее, и Сара принуждена была останавливаться несколько раз, чтобы перевести дух. Ей казалось, что она никогда не дойдет до верхней площадки. Добравшись, наконец, до нее, Сара с радостью увидала под своей дверью полоску света. Значит, Эрменгарда пришла к ней, слава Богу! Это гораздо лучше, чем прийти усталой и голодной в пустую комнату. От одного присутствия добродушной, толстой Эрменгарды у нее станет легче на душе.

Сара не ошиблась. Отворив дверь, она увидала Эрменгарду, которая сидела на постели, предусмотрительно подобрав ноги. Она никак не могла привыкнуть к Мельхиседеку и его семье, хоть часто с восхищением смотрела на них. Когда она была на чердаке одна, то до прихода Сары всегда сидела на постели, поджав ноги. На этот раз она сильно перепугалась и чуть не вскрикнула, когда Мельхиседек вышел из своей норки и, усевшись на задние лапки, стал нюхать воздух в том направлении, где сидела она.

— Ах, Сара, как я рада, что ты пришла! — воскликнула она. — Мельхиседек так страшно нюхал воздух. Я уговаривала его уйти, но он долго оставался здесь. Ты знаешь, что я люблю его, но я боюсь, когда он смотрит прямо на меня и начинает нюхать. Как ты думаешь, не вспрыгнет он на постель?

— Нет, не беспокойся, — ответила Сара.

Эрменгарда подвинулась поближе к краю постели и взглянула на Сару.

— Ты, должно быть, очень устала, — сказала она, — ты такая бледная.

— Да, я устала, — сказала Сара, садясь на хромоногую табуретку. — Ах, вот и Мельхиседек — он пришел за ужином.

Мельхиседек действительно вышел из своей норки, как будто услыхав ее шаги. Сара была уверена, что он различает их. Она опустила руку в карман, но, не найдя там ничего, вывернула его и покачала головой.

— Мне очень жаль, — сказала она. — У меня нет ни одной корочки, Мельхиседек. Ступай домой и скажи жене, что у меня не было ничего. Я забыла про тебя, потому что кухарка и мисс Минчин были обе очень не в духе.

Мельхиседек как будто понял ее слова и с покорным видом пошел к себе домой.

— Я не думала, что ты придешь сегодня, Эрми, — сказала Сара.

— Мисс Амелия ушла к своей старой тетке и будет ночевать у нее, — объяснила Эрменгарда. — А кроме нее, никто не приходит в спальни после того, как мы ляжем спать. Сегодня я могла бы остаться у тебя хоть до утра… А знаешь, Сара, — грустно прибавила она, — папа прислал мне еще книг. Вот они, — и она показала на стол, где лежало несколько книг.

Сара подбежала к столу и, схватив толстую книгу, стала просматривать ее. Глаза ее заблестели, щеки вспыхнули, и она на минуту забыла обо всех своих огорчениях.

— Ах, как хорошо! — воскликнула она. — Это «История французской революции» Карлейля. Мне так хотелось прочитать ее!

— А мне не хочется, — сказала Эрменгарда. — Но папа рассердится, если я не прочитаю. Он думает, что я могу запомнить все, что здесь написано, и станет спрашивать меня, когда я приеду домой на праздники. Что я буду делать?

Сара положила книгу и взглянула на Эрменгарду.

— Если ты дашь мне эти книги, — сказала она, — я прочитаю их и потом расскажу тебе так, что ты запомнишь все.

— Ах, Господи! — воскликнула Эрменгарда. — Неужели ты сможешь сделать это?

— Да, я знаю, что смогу, — ответила Сара. — Маленькие всегда помнят все, что я рассказываю им.

— Если ты сделаешь это, Сара, — сказала Эрменгарда, и круглое лицо ее просияло, — если ты сделаешь это, я дам тебе все, чего бы ты не пожелала!

— Мне не нужно всего, — возразила Сара. — Мне нужны только твои книги. Я так бы хотела прочитать их!

— Так возьми их, — сказала Эрменгарда. — Хорошо, если бы они были нужны и мне, но они мне совсем не нужны. Я глупая, а мой папа умный, и ему хочется, чтобы я тоже была умная и читала побольше книг.

— Он хочет, чтобы ты запомнила то, что написано в них, — сказала Сара. — Если я расскажу тебе все так, что ты запомнишь, то он будет доволен.

— Да, он будет доволен, ему все равно, как бы я ни запомнила, — согласилась Эрменгарда. — И ты была бы довольна, если бы была моим папой?

— Ты не виновата, что тебе трудно учиться, — сказала Сара. — Одному ученье дается легко, а другому нет — вот и все.

Она всегда относилась очень нежно к Эрменгарде и старалась не дать ей заметить, насколько велика разница между ними.

— К тому же, — прибавила она, — ум и хорошие способности — не самое главное. Гораздо важнее быть доброй. Если бы мисс Минчин была необыкновенно умна и знала все на свете, то не сделалась бы от этого лучше, и все, как и теперь, ненавидели бы ее. Умные люди часто делали много зла. Например, Робеспьер…

Сара остановилась и пристально взглянула на Эрменгарду, на лице которой появилось какое-то растерянное выражение.

— Разве ты не помнишь? — спросила Сара. — Я недавно рассказывала тебе про него. Ты забыла?

— Я не помню всего, — ответила Эрменгарда.

— Так погоди минутку, — сказала Сара. — Я только разденусь, а потом закутаюсь в одеяло и расскажу тебе.

Сара сняла шляпу и кофточку, стащила мокрые башмаки и надела туфли. Потом она завернулась в одеяло и, усевшись на постель, обхватила руками колени.

— Ну, слушай, — сказала она.

И она начала рассказывать разные кровавые эпизоды из французской революции так живо, что у Эрменгарды стали от ужаса совсем круглые глаза, а по телу пробегала дрожь. Она слушала с наслаждением, сдерживая дыхание, и после этого уж никогда не забывала ни о Робеспьере, ни о принцессе Ламбаль.

— Они насадили ее голову на пику и плясали вокруг нее! — воскликнула Сара. — У нее были великолепные белокурые волосы. И когда я думаю о ней, она никогда не представляется мне живой. Я всегда вижу ее вздетую на пику голову с развевающимися волосами и безумных жестоких людей, пляшущих вокруг нее!

Эрменгарда жадно ловила каждое слово Сары и сидела, как зачарованная, до тех пор, пока та не закончила.

— Ну, теперь поговорим о другом, — сказала Сара. — Как идут твои уроки французского языка?

— Гораздо лучше с тех пор, как я была у тебя в последний раз и ты объяснила мне спряжения. На другой день я отлично знала урок. Мисс Минчин даже удивилась!

Сара засмеялась и крепче обхватила руками колени.

— Она удивляется и тому, что Лотти не делает ошибок в сложении. Она не знает, что Лотти приходила ко мне и я занималась с нею. — Сара огляделась кругом и сказала, усмехнувшись: — А ведь эта комната могла бы быть красива, если бы не была так безобразна!

Эрменгарда не подозревала, сколько лишений и неприятностей приходится переносить Саре. Та ничего не говорила ей, а у нее самой было не настолько живое воображение, чтобы представить себе это. В тех редких случаях, когда ей удавалось прийти к Саре, она слушала ее рассказы и фантазии и под обаянием их не думала о том, каково живется подруге. Иногда она замечала, что Сара бледна, что она как будто похудела, но не придавала этому значения, потому что та никогда не жаловалась и не говорила, что ей часто приходится даже голодать. Сара быстро росла, много ходила, и потому у нее был отличный аппетит; а между тем ее кормили плохо и она очень редко бывала сыта.

«Должно быть, так же приходится голодать солдатам во время похода, — думала она. — Папе, наверное, тоже приходилось терпеть голод».

И эта мысль поддерживала ее. Нравилось ей тоже, что она была полная хозяйка в своей комнате на чердаке.

«Если бы я жила в замке, — думала она, — а Эрменгарда была владелицею другого замка, она приехала бы ко мне в сопровождении рыцарей и вассалов. Услыхав звуки рога у подъемного моста, я вышла бы к ней навстречу и велела бы приготовить роскошное угощение в торжественной зале и пригласить менестрелей, чтобы развлекать ее музыкой и пением. Теперь же, когда она приходит ко мне на чердак, я не могу угощать ее, но могу рассказывать ей разные интересные истории и скрывать от нее всё неприятное».

Сара была гостеприимная хозяйка и щедро раздавала единственное, что у нее было, — свои мечты и фантазии, служившие ей самой утешением и поддержкой.

И так, когда они сидели рядом на постели, Эрменгарде и в голову не приходило, что Сара страшно голодна, что она даже боится не заснуть от голода в эту ночь.

— Я бы хотела быть такой же худенькой, как ты, Сара, — сказала вдруг Эрменгарда. — А знаешь что? Ты в последнее время очень похудела. Глаза твои кажутся такими огромными, а вот тут, у локтя, у тебя совсем высовываются кости.

Сара опустила приподнявшийся рукав.

— Я всегда была худая, — бодро проговорила она, — и у меня всегда были большие зеленые глаза.

— Мне нравятся твои глаза, — сказала Эрменгарда, с любовью и восхищением глядя на Сару. — Они всегда смотрят как будто куда-то вдаль. И мне нравится, что они зеленые; впрочем, они почти всегда кажутся черными.

— У меня кошачьи глаза, — засмеявшись, сказала Сара, — но я не могу видеть в темноте. Я пробовала и узнала, что не могу.

В это время легкий шум послышался около окна. Темное лицо заглянуло в комнату и тотчас же исчезло. Сара, обладавшая тонким слухом, оглянулась и посмотрела на крышу.

— Что это такое? — сказала она.

— Про что ты говоришь? — спросила Эрменгарда.

— Ты не слыхала ничего?

— Нет. А ты?

— Может быть, я ошиблась, — сказала Сара. — Мне послышался какой-то шум на крыше, как будто кто-то тихо шел по ней.

— Кто же это был?! — воскликнула Эрменгарда. — Уж не воры ли?

— Нет, — с улыбкой ответила Сара. — Здесь нечего укра…

Она остановилась, не докончив слова. Теперь обе девочки услыхали шум, но не на крыше, а внизу, на лестнице. Оттуда доносился гневный голос мисс Минчин. Сара вскочила и задула свечу.

— Мисс Минчин бранит Бекки, — шепнула она. — Она довела ее до слез.

— Она, пожалуй, придет сюда? — ужаснулась Эрменгарда.

— Нет. Она думает, что я сплю. Сиди смирно.

Мисс Минчин очень редко поднималась по лестнице до самого верха. Это случилось только раз с тех пор, как Сара поселилась на чердаке. Но теперь мисс Минчин была сильно раздражена и продолжала идти вперед.

— Ах ты наглая, бессовестная девчонка! — кричала она. — Кухарка говорит, что это уже не в первый раз!

— Это не я, сударыня, — рыдая, оправдывалась Бекки. — Я была очень голодна, но это не я!

— Тебя следовало бы отправить в тюрьму! — крикнула мисс Минчин. — Дошла до воровства!.. Утащить половину пирога с мясом!

— Это не я, — со слезами уверяла Бекки. — Я могла бы съесть и целый пирог, но я не дотрагивалась до той половины!

Мисс Минчин задыхалась от гнева. Этот пирог она рассчитывала съесть сама за ужином.

— Не лги! — закричала она. — Ступай сию же минуту в свою комнату!

Сара и Эрменгарда услыхали звук пощечины, а затем шаги Бекки, бежавшей в своих стоптанных башмаках на чердак. Она затворила за собою дверь и бросилась на постель.

— Я могла бы съесть хоть два пирога, — в отчаянии проговорила она, — но я не брала ни кусочка. Сама же кухарка съела его!

Сара стояла посреди комнаты, стиснув зубы и сжав руки. Наконец мисс Минчин сошла вниз и все затихло.

— Злая, жестокая женщина! — воскликнула Сара. — Кухарка всегда наговаривает на Бекки. А она никогда не возьмет ничего чужого, несмотря на то что иногда ест с голоду даже корки из мусорного ящика.

Сара закрыла лицо руками и зарыдала. Эрменгарда окаменела от ужаса. Сара плачет! Сара, которую ничто не могло довести до слез! Что это с нею? А вдруг она… она?.. Страшная мысль промелькнула в уме доброй недогадливой Эрменгарды. Она соскочила с постели, подошла ощупью к столу, нашла спички и зажгла свечу.

— Сара, — робко сказала она, с испугом глядя на нее, — ты не… ты никогда не говорила мне… Я не хочу обидеть тебя… Ты тоже бываешь голодна?

Саре было в эту минуту так тяжело, что она забыла свою обычную сдержанность.

— Да, бываю! — воскликнула она. — Я и теперь так голодна, что могла бы съесть даже тебя! А бедная Бекки еще голоднее меня.

— Господи! — жалобно проговорила Эрменгарда. — А я и не знала!

— Я не хотела, чтобы ты знала, — сказала Сара. — Ты тогда сочла бы меня за нищую. Я знаю, что похожа на нищую.

— Нет, нет, совсем не похожа! — воскликнула Эрменгарда. — Твое платье немножко странно, но ты не можешь быть похожа на нищую. У тебя совсем не такое лицо.

— Как-то раз маленький мальчик подал мне милостыню, — усмехнувшись, сказала Сара. — Вот его сикспенс, — прибавила она, вытащив надетую у нее на шее ленточку. — Он не дал бы мне рождественского подарка, если бы я не была похожа на нищую.

Вид сикспенса подействовал на девочек успокоительно, и они засмеялись, хотя у них были слезы на глазах.

— Какой же это мальчик дал тебе? — спросила Эрменгарда.

— Милый маленький мальчик с толстыми ножками, — ответила Сара. — Это один из детей Монморанси — тот, которого я называю Гюй Кларенс. Его детская была, наверное, набита битком рождественскими подарками и всевозможными сластями, а у меня, как он догадался, не было ничего.

Эрменгарда вдруг вскочила с места. Слова Сары что-то напомнили ей.

— Ах, Сара! — возбужденно воскликнула она. — Как раз сегодня тетя прислала мне разных вкусных вещей. Я еще ничего не трогала, потому что наелась пудинга за обедом, да и не до них мне было после того, как я получила книги от папы. Тетя прислала всего-всего — пирожков с мясом и с вареньем, тартинок с ветчиной, лепешек, апельсинов, конфет, шоколаду и бутылку слабого вина из красной смородины. Я проберусь назад в свою комнату и в одну минуту принесу сюда все.

Сара схватила ее за руку.

— Ты думаешь, тебе удастся сделать это? — спросила она.

— Я знаю, что удастся, — ответила Эрменгарда.

Она подбежала к двери, осторожно приотворила ее и, высунув голову, прислушалась.

— Лампы потушены, — сказала она, затворив дверь и подходя к Cape. — Все спят. Я пойду тихо-тихо, так что никто не услышит.

— Эрми! — воскликнула Сара, и глаза ее заблестели. — Представим себе, что это званый вечер. И… разве ты не пригласишь заключенную из соседней камеры?

— Да, да, постучи в стену. Тюремщик не услышит.

Сара подошла к стене и постучала четыре раза.

— Это значит: «Иди ко мне через потайной ход», — объяснила она. — «Мне нужно кое-что сообщить тебе».

Бекки стукнула в ответ пять раз.

— Она идет, — сказала Сара.

Через секунду дверь отворилась и вошла Бекки. Глаза ее были красны, чепчик сбился набок. Увидав Эрменгарду, она растерялась и стала вытирать себе лицо фартуком.

— Не бойся меня, Бекки! — воскликнула Эрменгарда.

— Мисс Эрменгарда приглашает тебя на вечер, — сказала Сара. — Ее тетя прислала ей много хороших вещей, и она сейчас принесет их сюда.

Это известие так взволновало Бекки, что чепчик чуть совсем не свалился у нее с головы.

— Хорошие вещи, мисс? — спросила она. — Хорошие для еды?

— Да, — ответила Сара, — и мы представим себе, что у нас званый вечер.

— И ты будешь есть, сколько захочешь, Бекки, — прибавила Эрменгарда. — Я в одну минуту вернусь.

Она так спешила, что, выходя из комнаты, уронила свой красный платок. Никто не заметил этого. Бекки не помнила себя от радости.

— Я знаю, мисс, — прошептала она, — что вы попросили мисс Эрменгарду пригласить меня. И когда я думаю об этом, мне хочется плакать.

Она подошла к Саре и остановилась, с обожанием глядя на нее. А глаза Сары блестели: ее воображение уже начинало работать. Здесь, на чердаке, в холодную ночь, после того, как ей пришлось так много ходить по грязным улицам, после того, как она видела голодные глаза маленькой нищей, которых не могла забыть, — совершенно неожиданно, как по волшебству, оказалось возможным так великолепно закончить день!

— Нет, нет, плакать не нужно! — сказала она, положив руку на плечо Бекки. — Мы должны поскорее приняться за дело и накрывать на стол.

— Накрывать на стол, мисс? — спросила Бекки, осматриваясь кругом. — Да ведь у нас нет ничего.

Сара тоже огляделась кругом.

— Пожалуй, что и так, — усмехнувшись, сказала она и вдруг увидала платок Эрменгарды. — Вот волшебная скатерть! — воскликнула она. — Мы постелим ее на стол; я знаю, что Эрменгарда не рассердится.

Они выдвинули старый стол и накрыли его платком.

Красный цвет оживил комнату, и она стала гораздо красивее.

— А теперь я поищу, не найдется ли чего-нибудь в моем старом дорожном сундуке, — сказала Сара, — где лежали мои вещи, когда я была принцессой.

Она побежала в угол и опустилась на колени. Сундук поставили у нее в комнате, потому что для него не нашлось места внизу. Теперь в нем лежали разные ненужные вещи и тряпье; но Сара все-таки надеялась, что ей удастся отыскать что-нибудь подходящее. В уголке она увидала маленький сверток. Он был такой скромный на вид, что на него не обратили внимания и оставили его в сундуке. В нем оказалась дюжина носовых платков. Сара схватила их и разложила на красной скатерти.

— Это тарелки, — сказала она, — золотые тарелки. А это украшенные великолепной вышивкой салфетки. Их вышивали испанские монахини в своих монастырях.

— Неужели, мисс? — прошептала Бекки.

— Ты можешь представить себе это. Если представишь хорошенько, то увидишь все.

— Да, понимаю, мисс, — сказала Бекки и, когда Сара отошла к сундуку, решила попытаться представить себе и золотые тарелки, и вышитые монахинями салфетки.

Через минуту Сара, случайно оглянувшись, с изумлением взглянула на нее. Бекки стояла около стола, закрыв глаза и делая какие-то странные гримасы. Руки ее были опущены и крепко прижаты к бокам. Казалось, она старается поднять какую-то страшную тяжесть.

— Что с тобою, Бекки? — воскликнула Сара. — Что такое ты делаешь?

Бекки вздрогнула и открыла глаза.

— Я старалась представить себе, мисс, — ответила она. — Я хотела увидать все так же, как вы. И я чуть не увидала, — с довольной усмешкой прибавила она. — Но это ужасно трудно.

— Да, потому что ты не привыкла, — сказала Сара. — Потом будет легче. Смотри!

У нее в руках была старая шляпа с гирляндой цветов.

— Это цветы для украшения стола, — сказала она. — Чувствуешь, как хорошо вдруг запахло?.. Дай мне кружку и мыльницу с умывального стола, Бекки!

Бекки почтительно подала их ей.

— Чем же они сделались, мисс? — спросила она. — Кажется, они фарфоровые, но я знаю, что это не так.

— Это серебряный кубок, — сказала Сара, обвивая цветами кружку, — а это, — прибавила она, положив в мыльницу несколько роз, — это алебастровая ваза с инкрустацией из драгоценных камней.

— Ах, как красиво! — прошептала Бекки.

— Нужно бы еще что-нибудь для конфет, — задумчиво проговорила Сара. — А, знаю! — воскликнула она, снова подбежав к сундуку.

В нем лежал моток шерсти, завернутый в белую и пунцовую тонкую бумагу. Через минуту тарелочки из белой бумаги уже лежали на скатерти, а подсвечник был обвит пунцовой бумагой и украшен оставшимися цветами.

Убрав стол, Сара сделала несколько шагов назад и взглянула на него; она совершенно ясно видела все, что представляла себе. Бекки, тоже полюбовавшись на накрытый стол, сказала, понизив голос:

— Здесь все еще Бастилия, мисс… или теперь это что-нибудь другое?

— Конечно, другое, — сказала Сара. — Совсем другое! Это пиршественная зала.

— Ах, батюшки! — воскликнула Бекки. — Простынная зала!

И еще с большим изумлением стала оглядывать окружающее ее великолепие.

— Пиршественная зала, — поправила ее Сара. — Большая комната, где даются пиры. У нее сводчатый потолок, галерея для менестрелей и громадный камин, в котором пылают дубовые поленья. А по стенам горят смоляные факелы.

— Ах, батюшки! — снова воскликнула Бекки.

Дверь отворилась, и в комнату вошла Эрменгарда, с трудом таща большую корзину. Она вскрикнула от удивления. Так приятно было, выйдя из темноты, неожиданно увидеть накрытый пунцовой скатертью стол, с белыми салфетками и украшенной цветами посудой.

— Ах, Сара! — воскликнула Эрменгарда. — Никто, кроме тебя, не сумел бы сделать это!

— Подождите, мисс Эрменгарда, — сказала Бекки. — Мисс Сара расскажет вам сначала, что это такое.

И Сара описала все: золотые тарелки — сводчатый потолок — пылающие в камине поленья — и смоляные факелы.

Затем на столе появились вынутые из корзины пирожки, фрукты, конфеты и вино. Пир обещал быть на славу!

— Точно настоящий званый обед! — воскликнула Эрменгарда.

— У королевы! — прошептала Бекки.

— Знаешь что, Сара? — сказала вдруг Эрменгарда. — Представим себе, что ты принцесса и угощаешь нас.

— Ты здесь хозяйка, — возразила Сара, — и ты должна быть принцессой.

— Нет, я не могу, — сказала Эрменгарда. — Я слишком толстая, и я не умею. Пожалуйста, будь принцессой сама.

— Ну, хорошо, — согласилась Сара.

Вдруг какая-то мысль пришла ей в голову, и она подбежала к камину.

— Здесь много ненужной бумаги и всякого хлама! — воскликнула она. — Если зажечь его, то в продолжение нескольких минут у нас будет яркий огонь, и нам покажется, что камин в самом деле топится.

Она взяла спички и подожгла бумагу. Яркое пламя осветило комнату.

— Как хорошо! — воскликнула Сара.

Она подошла к столу и движением руки пригласила Эрменгарду и Бекки следовать за собой.

— Прошу вас садиться, прекрасные дамы, — сказала она. — Мой благородный отец, король, уехал в дальнее путешествие и поручил мне пригласить вас на пир… Что же вы не начинаете, менестрели? Мы хотим послушать вас… Принцессы, — торопливо объяснила она Эрменгарде и Бекки, — всегда приглашали на пир менестрелей…

Только успели принцесса и ее гостьи взять по пирожку, как тотчас же вскочили и, побледнев, стали прислушиваться, глядя на дверь.

Кто-то шел по лестнице. Ошибки быть не могло. Они узнали знакомые шаги и поняли, что пиру наступил конец.

— Это… хозяйка! — задыхаясь, прошептала Бекки к уронила на пол свой пирожок.

— Да, — сказала Сара, и глаза ее стали огромными на худеньком побледневшем лице. — Мисс Минчин поймала нас.

Мисс Минчин отворила дверь. Она тоже была бледна, но от гнева. Посмотрев на испуганные лица девочек, она перевела глаза сначала на пиршественный стол, а потом на догоравшую в камине бумагу.

— Я подозревала кое-что, — сказала она, — но такого не ожидала. Лавиния была права.

И так они узнали, что Лавиния выдала их. Мисс Минчин подошла к Бекки и дала ей пощечину во второй раз за этот злополучный день.

— Наглая тварь! — воскликнула она. — Ты завтра же утром оставишь мой дом!

Сара стояла спокойно, только глаза ее становились все больше, а лицо бледнее. Эрменгарда заплакала.

— Не прогоняйте ее, мисс Минчин! — попросила она. — Тетя прислала мне вот эту корзину с лакомствами. Мы только… У нас был званый вечер.

— Да, я вижу, — грозно проговорила мисс Минчин, — с принцессой Сарой во главе… Я знаю, что эта ваша затея, — сказала она, обернувшись к Cape. — Эрменгарде никогда не пришла бы в голову такая мысль. И вы же, без сомнения, украсили стол этим тряпьем и обрывками бумаги?.. Ступай в свою комнату!.. — крикнула она Бекки, и та, закрыв лицо фартуком, проскользнула в дверь. Плечи ее вздрагивали.

Наступила очередь Сары.

— Я поговорю с вами завтра, — сказала мисс Минчин, — но предупреждаю вас теперь же, что вы останетесь без завтрака, без обеда и без ужина.

— Я и сегодня не обедала и не ужинала, мисс Минчин, — сказала Сара.

— Тем лучше. По крайней мере, в другой раз вы не позволите себе ничего подобного. Что же вы стоите?.. Убирайте все в корзину!

И мисс Минчин начала сама сбрасывать в нее пирожки, конфеты, фрукты и тартинки.

— А это что такое?! — вдруг воскликнула она, увидав книги. — Как могли вы, Эрменгарда, принести ваши дорогие, новые книги на этот грязный чердак? Возьмите их и ложитесь в постель. Вы останетесь завтра на целый день в своей комнате, и я напишу вашему отцу. Что бы он сказал, если бы узнал, где вы были сегодня вечером?

В эту минуту на лице Сары появилось то спокойное, задумчивое выражение, которое так раздражало мисс Минчин.

— Что вы так смотрите на меня? — гневно спросила она.

— Я думала, — ответила Сара так же, как отвечала некоторое время тому назад на тот же вопрос.

— О чем же вы думали?

Сара и теперь говорила не дерзко, а спокойно и грустно.

— Я думала, — тихо проговорила она, — о том, что сказал бы мой папа, если бы мог увидать меня здесь.

Мисс Минчин пришла в страшную ярость и забылась так же, как и тогда в классе. Она бросилась к Саре и ударила ее.

— Дерзкая девчонка! — крикнула она. — Как вы смеете?

Она схватила книги, сбросила как попало в корзину со стола все, что оставалось на нем, сунула корзину в руки Эрменгарде и, толкнув ее к двери, последовала за ней.

— Теперь можете думать сколько угодно, — сказала она Cape. — Ложитесь в постель сию же минуту!

Она захлопнула дверь за собой и за бледной, спотыкавшейся под тяжестью корзины Эрменгардой, и Сара осталась одна.

Прекрасный сон кончился. Последняя искорка погасла в камине; золотые тарелки, украшенные роскошной вышивкой салфетки и душистые гирлянды снова превратились в старые носовые платки, обрывки белой и красной бумаги и оборванные искусственные цветы; менестрели исчезли, и музыка смолкла. Эмили сидела, прислонившись к стене, и смотрела очень сурово. Сара подошла к ней и взяла ее в свои дрожащие руки.

— Никакого пира уже нет, Эмили, — сказала она, — и принцессы нет. Остались только две заключенные в Бастилии.

Сара села и закрыла лицо руками.

Неизвестно, что бы случилось, если бы она оглянулась и посмотрела на окно. Во всяком случае эта глава была бы тогда написана иначе. Если бы Сара взглянула на окно, то увидела бы в нем лицо Рам Дасса, смотревшего на нее, как в тот вечер, когда у нее была Эрменгарда.

Но Сара не оглянулась. Она некоторое время сидела, закрыв лицо руками, а потом встала и тихо подошла к постели.

— Я не могу представить себе ничего, — сказала она. — Лягу лучше спать; может быть, увижу что-нибудь хорошее хоть во сне.

Она вдруг почувствовала такую слабость — должно быть, от голода, — что должна была присесть на постель.

— Как было бы хорошо, если бы в камине горел веселый огонек, — прошептала она, — а около него стоял мягкий стул… и стол с горячим, горячим ужином… а постель была бы мягкая, с теплым одеялом и большими пуховыми подушками… и если бы… если бы… — Сара закуталась в свое тоненькое одеяло, закрыла глаза и заснула.

Сара так устала за день, что спала очень крепко. Она не проснулась бы и в том случае, если бы Мельхиседек вздумал выйти из норки со всей своей семьей и его сыновья и дочери начали бы с громким писком прыгать, драться и играть.

Но Сара спала недолго. Стук захлопнувшегося окна разбудил ее, хоть она и не знала, отчего проснулась. Окно стукнуло, когда Рам Дасс проскользнул из него на крышу и лег так, что ему была видна вся комната, а Сара не могла увидеть его.

Сара проснулась, но лежала с закрытыми глазами. Ей хотелось спать и — странно! — было очень тепло и мягко лежать. Она даже не поверила, что проснулась: так хорошо бывало только во сне.

— Какой чудесный сон! — прошептала она. — Как мне хорошо! Я не хочу просыпаться.

Да, это был, без сомнения, сон. Теплое, но легкое одеяло ее было как будто на гагачьем пуху, а когда она положила на него руку, ей показалось, что оно атласное. Пусть продолжается подольше этот сон — не нужно просыпаться!

Вдруг Сара услыхала звук, которого до сих пор не замечала. Он был похож на треск разгоравшегося угля.

— Я проснулась, — жалобно проговорила Сара, — теперь я уже не засну.

Она открыла глаза и улыбнулась: то, что она увидела у себя в комнате, никогда не было и не могло быть здесь.

— Нет, я не проснулась, — прошептала она, приподнимаясь на локте и осматриваясь кругом, — я все еще сплю.

В камине горел яркий веселый огонек; над ним кипел и бурлил маленький медный котелок; на полу лежал толстый пушистый пунцовый ковер; перед камином стоял мягкий стул, — он был складной, — а около него тоже складной столик с белой скатертью, на котором были расставлены покрытые крышками блюда, миска, чашка с блюдечком, чайник и лампа с розовым абажуром; на постели лежало новое теплое одеяло и атласное на пуху одеяльце для ног; около кровати висел хорошенький шелковый капотик на вате, на полу стояли туфли, на полке лежало несколько книг. Комната стала совершенно такой, какую представляла себе Сара в своих мечтах.

Сара села и оперлась на руку; она дышала часто и прерывисто.

— Она не исчезает, — дрожащим от волнения голосом проговорила она. — Никогда, никогда не видела я такого сна!

Сара боялась пошевелиться и некоторое время сидела неподвижно. Наконец она решилась сбросить одеяло и встать с постели.

— Я вижу во сне… что я встаю с постели, — сказала она, прислушиваясь к своему голосу и оглядываясь кругом. — Я сплю и вижу сон. Все эти вещи снятся мне, а я думаю, что они настоящие. Мне только кажется, что я вижу их!

Она постояла немного и снова оглядела все.

— Не может быть, чтобы это было на самом деле, — воскликнула она, — а между тем все так похоже на настоящее!

Она подошла к камину, опустилась на колени и протянула руки к огню, но от сильного жара тотчас же отдернула их.

— Если бы я видела огонь во сне, он бы не жегся! — воскликнула Сара.

Вскочив с колен, она дотронулась до стола, до блюд, до ковра и, подойдя к постели, потрогала одеяло. Потом она взяла мягкий стеганый капотик, прижала его к груди и приложила к щекам.

— Он теплый! Он мягкий! — тихо проговорила она. — Он настоящий!

Она накинула его на себя и надела туфли.

— Они тоже настоящие! Все здесь настоящее! — воскликнула она. — И я… я не сплю!

Она подбежала к книгам и развернула лежавшую наверху. Что-то было написано на заглавном листе — всего несколько слов.

«Маленькой девочке на чердаке. От друга».

Прочитав эту надпись, Сара положила голову на книгу и заплакала.

— Я не знаю, кто написал это, — прошептала она, — но кто-то заботится обо мне. У меня есть друг.

Она взяла свечу и пошла к Бекки.

— Бекки! Бекки! — крикнула она, подойдя к ее постели. — Вставай!

Бекки проснулась и, приподнявшись, с изумлением устремила глаза на чудное видение в роскошном пунцовом шелковом капотике. Это была принцесса Сара, совершенно такая же, какой была раньше!

— Пойдем, Бекки! — сказала Сара. — Пойдем скорее!

Бекки была так испугана, что не могла произнести ни слова. Она встала и последовала за Сарой молча, широко открыв глаза и рот.

Когда они вышли на площадку, Сара тихонько притворила дверь и ввела Бекки в свою теплую, ярко освещенную комнатку, такую хорошенькую теперь!

— Это все настоящее! Настоящее! — воскликнула она. — Я трогала все вещи. Волшебник приходил сюда, Бекки, пока мы спали, и сделал все это!

Глава XVI

Неожиданный визит

Можете себе представить, как счастливы были Сара и Бекки, как приятно было им сидеть перед камином и глядеть на яркое пламя, как весело осматривать вещи и восхищаться ими. На блюдах оказались сэндвичи, тартинки и булочки, а в миске — горячий вкусный бульон. Бекки пила чай из кружки с умывального стола. Чай был великолепный, и потому незачем было представлять себе, что он не чай, а что-нибудь другое. Девочкам было тепло, они были сыты и счастливы. Сара так много жила воображением, что даже самое необыкновенное и чудесное не могло долго удивлять ее. Все казалось ей возможным.

— Я не знаю никого, кто мог бы сделать это, — говорила она, — но кто-то есть. И вот мы сидим в убранной им комнате, у затопленного им камина! Да, кто бы он ни был и где бы он ни был — он мой друг, Бекки!

Но нужно сознаться, что в то время, как они сидели у камина и ели разные вкусные вещи, им по временам становилось немножко страшно и они с опасением взглядывали друг на друга.

— А как вы думаете, мисс, — шепнула в одну из таких минут Бекки, — как вы думаете, не может все это вдруг пропасть? Не лучше ли нам есть поскорее?

И она торопливо засунула в рот сэндвич. Если все это сон, то нечего заботиться о манерах.

— Нет, не пропадет, — сказала Сара. — Я ем булочку и чувствую ее вкус. А во сне никогда не ешь по-настоящему. Кроме того, я щипала себя, и мне было больно, а когда я взяла в руки горячий уголь, то обожглась.

Долго сидели девочки около камина. Наконец Сара взглянула на свою преобразившуюся постель.

На ней было лишнее одеяло и лишняя подушка, которыми могла воспользоваться Бекки. И скоро в соседней комнате было устроено такое великолепное ложе, о котором никогда и не грезилось Бекки.

Уходя от Сары, Бекки остановилась около двери и, обернувшись, с восхищением оглядела все.

— Если ничего этого не будет здесь утром, мисс, — сказала она, — оно во всяком случае было здесь ночью. Я никогда не забуду того, что здесь было. — Она взглянула на каждую вещь в отдельности, как бы стараясь запечатлеть все как можно лучше в памяти. — Огонь был здесь, — и она указала на камин, — стол стоял перед ним. Лампа была вот тут, и свет казался розовым. На вашей постели, мисс, лежало атласное одеяло, а на полу — теплый ковер, и все было расчудесно! — Она остановилась на минуту и положила руку на живот. — А здесь был суп, и чай, и сэндвичи, и булочки — все было здесь! — И, приведя это последнее доказательство того, что все было настоящее, она ушла.

В школе, как и в кухне, какими-то неведомыми путями узнается все. Утром все уже знали, что Сара в опале, что Эрменгарда наказана и что Бекки не отказали от места сегодня же утром только потому, что трудно было найти сразу служанку, которая согласилась бы работать с утра до вечера за несколько шиллингов в неделю. А старшие ученицы отлично понимали, почему мисс Минчин не выгнала из дому Сару.

— Сара Кру так быстро растет и так много учится, — сказала Джесси Лавинии, — что мисс Минчин скоро сделает ее учительницей — и, конечно, даровой. Нехорошо было с твоей стороны, Лавви, говорить мисс Минчин, что они устроили пир на чердаке. Откуда ты узнала это?

— От Лотти. Она еще мала и не понимает, что можно сказать и чего нельзя. А если я передала это мисс Минчин, то тут нет ничего дурного. Я только исполнила свой долг. Ведь Сара Кру устроила все это тайком, она обманывала.

— Что же они делали, когда к ним вошла мисс Минчин?

— Представляли себе какую-то глупость. Эрменгарда принесла на чердак закуски и лакомства и угощала Сару и Бекки. Нас она никогда не угощает. Мне, конечно, не нужны ее лакомства, но неприлично с ее стороны угощать служанок на чердаке. Очень возможно, что мисс Минчин выгонит Сару, несмотря на то что она нужна ей как учительница!

— А куда же она пойдет, если мисс Минчин выгонит ее? — с некоторой тревогой спросила Джесси.

— Откуда я знаю? — отрезала Лавиния. — Интересно, какой вид будет у нее сегодня, когда она придет давать французский урок? Должно быть, будет очень сконфужена после того, что случилось. И мисс Минчин строго наказала ее. Вчера она не обедала, а сегодня останется без завтрака, без обеда и без ужина.

Джесси была не злая, а только бесхарактерная девочка, находившаяся под влиянием Лавинии.

— По-моему, это ужасно! — воскликнула она. — Мисс Минчин не имеет права морить ее голодом!

Когда Сара сошла утром в кухню, кухарка и остальные служанки вопросительно взглянули на нее; но она быстро прошла мимо них. Она проспала сегодня; проспала и Бекки. А потому они обе торопливо сошли вниз, не успев повидаться и поговорить друг с другом.

Сара вошла в судомойную. Бекки изо всей силы чистила котел и тихонько мурлыкала что-то. Она так и сияла.

— Оно было у меня на постели, мисс, когда я проснулась, — возбужденно прошептала она, — то есть одеяло. Оно было такое же настоящее, как вечером.

— И мое тоже, — сказала Сара. — В моей комнате все осталось, как было. Пока одевалась, я съела несколько оставшихся от ужина сэндвичей.

— Ах, батюшки, батюшки! — восторженно зашептала Бекки, но тотчас же уткнула голову в котел, потому что в судомойную вошла кухарка.

Мисс Минчин рассчитывала, как и Лавиния, что Сара будет сконфужена и подавлена. Ее всегда раздражало, что никакое самое строгое наказание не пугало Сару и не доводило до слез. Когда ей делали выговор, она стояла молча, вежливо и серьезно выслушивая его; когда ее наказывали, она исполняла лишнюю работу или оставалась без обеда, не жалуясь и ничем не выказывая своего неудовольствия. Уже одно то, что она никогда не отвечала дерзко, было, по мнению мисс Минчин, само по себе дерзостью. Но теперь Сара, наверное, смирится. Вчера она не обедала и не ужинала, а сегодня, как ей известно, не будет есть ничего. Это, без сомнения, сломит ее упорство, и она сойдет вниз бледная, с заплаканными глазами.

В этот день мисс Минчин увидела в первый раз Сару, когда та пришла в класс давать младшим воспитанницам урок французского языка. И к ее величайшему изумлению, Сара вошла веселая, румяная, улыбающаяся. Ничего подобного мисс Минчин не ожидала. Она даже почувствовала себя оскорбленной. Что это за странная девочка! Как может она быть такой веселой?

И она тотчас же подозвала к себе Сару.

— Вы как будто не сознаете, что наказаны, — сказала она. — Неужели у вас до такой степени зачерствело сердце?

Если ребенок хорошо поужинал и спокойно спал в теплой комнате на мягкой постели; если он заснул среди волшебной сказки, а проснувшись, убедился, что эта сказка — действительность, он не может чувствовать себя несчастным. И ему невозможно скрыть это: его выдает выражение глаз. И когда Сара подняла глаза и взглянула на мисс Минчин, та увидела, какая радость светится в них.

— Извините, мисс Минчин, — вежливо ответила Сара, — я знаю, что я наказана.

— Так постарайтесь не забывать этого и не смотреть так, будто с вами случилось что-то необыкновенно приятное. И помните, что вы останетесь сегодня без завтрака, без обеда и без ужина.

— Да, я помню, мисс Минчин, — сказала Сара. «Как трудно было бы мне перенести это наказание, — подумала она, — если бы волшебник не пришел ко мне на помощь так вовремя!»

— Не похоже, что она очень голодна, — шепнула Лавиния Джесси. — Посмотри на нее. Впрочем, она, может быть, представляет себе, что отлично позавтракала, — с презрительной усмешкой прибавила она.

— Она не такая, как другие, — сказала Джесси, глядя на Сару. — Иногда я немножко боюсь ее.

— Какой вздор! — оборвала ее Лавиния.

Весь этот день у Сары было сияющее лицо и румянец на щеках. Служанки перешептывались, с изумлением глядя на нее, а маленькие голубые глазки мисс Амелии выражали полнейшее недоумение. Она положительно не понимала, как можно казаться такой счастливой, находясь под высочайшей опалой. Впрочем, это было похоже на Сару. Она, должно быть, решила терпеливо перенести наказание.

А Сара, раздумывая о чудесном превращении своей комнаты, пришла к заключению, что нужно сохранить это в тайне. Если мисс Минчин вздумает еще раз прийти на чердак, то все, конечно, откроется. Но едва ли она придет, если только у нее не появится подозрение. За Эрменгардой и Лотти будут зорко следить, и они довольно долго не осмелятся покидать вечером свои спальни. Впрочем, Эрменгарде можно рассказать все и только попросить ее не говорить никому. И Лотти попросить о том же, если она, сверх ожидания, придет на чердак. «Но что бы ни случилось, — повторяла про себя Сара весь день, — что бы ни случилось, я знаю теперь, что на свете есть очень, очень добрый человек и что он мой друг. Если я даже никогда не узнаю, кто это, если мне не удастся поблагодарить его, я все-таки не буду чувствовать себя такой одинокой, как прежде».

Погода в этот день была еще хуже, чем накануне, — еще сырее и холоднее. Сару часто посылали то за тем, то за другим, а кухарка, зная, что она в немилости, была с ней еще грубее и требовательнее обыкновенного. Но что значило все это после того, что случилось накануне! Сара хорошо поужинала вечером, поела сэндвичей утром, знала, что будет спать в теплой комнате, на мягкой постели, и если даже проголодается к вечеру, то все-таки сможет протерпеть до утра. А утром ей во всяком случае дадут позавтракать.

Ее долго в этот день продержали за работой, а потом мисс Минчин велела ей идти в класс и заниматься до десяти часов. Но Сара засиделась за книжками еще позднее.

Когда она поднялась по лестнице и остановилась около своей двери, сердце ее тревожно забилось.

«Может быть, там теперь уже нет ничего, — подумала она, стараясь не падать духом. — Может быть, все это было дано мне только на одну ночь».

Сара распахнула дверь и вошла. А войдя, она облегченно вздохнула и, затворив дверь, прислонилась к ней и огляделась кругом.

Волшебник опять приходил сюда. Камин был затоплен и горел как будто еще ярче и веселее, чем накануне. Много новых вещей появилось в комнате, и она до того изменилась, что Сара протерла себе глаза. На столике снова стоял горячий ужин — на этот раз были тарелки и чашка и для Бекки. Все некрасивое в комнате было по возможности скрыто. На треснутой каминной доске лежал кусок яркой вышивки и стояли вазы и статуэтки; красивые материи были прибиты к грязным стенам, а на полу лежало несколько больших, мягких подушек, которые могли служить сиденьями. Деревянный сундук, стоявший в комнате Сары, был покрыт ковром, на нем лежали подушки, и он превратился в хорошенький диван.

Сара тихо отошла от двери, а потом села и стала осматривать все.

— Я живу теперь, как в волшебной сказке! — сказала она. — Мне кажется, я могу пожелать чего угодно, и все тотчас же явится!

Она встала и постучала к Бекки.

Войдя к Саре, Бекки от изумления едва удержалась на ногах и в первую минуту не могла произнести ни слова.

— Ах, батюшки! — наконец, задыхаясь, проговорила она. — Ах, батюшки!

Вечером Бекки сидела перед камином на подушке и пила чай из своей собственной чашки.

На постели Сары оказались новые пуховые подушки и новый матрац. Те же, которые были у нее в прошлую ночь, лежали теперь у Бекки.

— Откуда все это является, мисс?! — воскликнула Бекки. — Господи, помилуй! Кто же делает все это?

— Не знаю, — ответила Сара, — и не желаю узнавать. Такая таинственность нравится мне гораздо больше. Жаль только одного, что я не могу поблагодарить моего друга-волшебника.

А волшебная сказка продолжалась. Почти каждый день в комнате Сары появлялось что-нибудь новенькое, и скоро она стала неузнаваема. Стены с обвалившейся штукатуркой совсем исчезли под чудными яркими тканями и картинами, а над сундуком-диваном была прибита полочка, на которой лежало несколько книг. Все стало так удобно и красиво, что больше уже ничего, казалось, не оставалось желать.

Когда Сара сходила утром вниз, остатки ужина были на столе; а возвращаясь к себе вечером, она знала, что волшебник уже унес их и поставил на стол свежий ужин. Мисс Минчин была так же резка и сурова с Сарой, как всегда; служанки обращались с ней по-прежнему грубо; ее посылали то туда, то сюда во всякую погоду и часто бранили; с Эрменгардой и Лотти ей не давали и словом перемолвиться; Лавиния презрительно фыркала, глядя на ее совсем истрепавшееся платье, а другие девочки с любопытством оглядывали ее, когда она приходила в класс. Но что значило все это для Сары, жившей в чу́дной волшебной сказке! Иногда, выслушивая выговор, она едва удерживалась от улыбки.

«Если бы они знали! — думала она. — Если бы они только знали!»

Приходя домой после долгой, утомительной ходьбы по грязным улицам, усталая, измокшая, голодная Сара знала, что найдет в своей комнате и затопленный камин, и ужин. И это поддерживало ее. Через некоторое время она немного пополнела, на щеках у нее появился румянец и глаза уже не казались такими огромными, как прежде.

— Сара Кру удивительно поздоровела, — сказала раз мисс Минчин своей сестре таким тоном, как будто считала это за личную для себя обиду.

— Да, она пополнела, — ответила бедная глупенькая мисс Амелия. — А перед этим она была очень похожа на умирающую от голода ворону.

— Умирающую от голода! — гневно воскликнула мисс Минчин. — С какой стати ей казаться умирающей от голода? Ее кормят хорошо.

— Д-да, конечно, — робко согласилась мисс Амелия, видя, что ее замечание было, как всегда, некстати.

— Очень неприятно видеть подобную вещь в девочке ее лет, — сказала мисс Минчин, не удостаивая выразиться яснее.

— Какую вещь? — решилась спросить мисс Амелия.

— Ее манеру держать себя, такую заносчивую и вызывающую, — с досадой ответила мисс Минчин. Она знала, что в раздражавшей ее манере Сары не было ничего заносчивого и вызывающего, но сразу не нашла подходящего слова. — Всякого другого ребенка сломила бы та… та перемена, которую ей пришлось испытать. Но на нее это как будто совсем не подействовало, она держит себя, как… как если бы была принцессой.

— А помнишь, — воскликнула мисс Амелия, — что она сказала тебе как-то раз в классе?! Она сказала: «Я думала о том, что бы вы сделали, мисс Минчин, если бы…»

— Нет, не помню, — прервала ее мисс Минчин. — Не говори глупостей.

Но она отлично помнила слова Сары.

Бекки тоже поздоровела и пополнела. Да и немудрено. И она имела свою долю в волшебной сказке. У нее было теперь два матраца, две подушки и теплое одеяло; она каждый вечер ужинала и сидела на подушках около камина. Бастилия исчезла, и заключенных больше не было. На чердаке жили теперь среди окружающих их чудес две счастливые девочки.

Иногда Сара читала что-нибудь вслух из своих книг, иногда сидела, ничего не делая, и смотрела на огонь. Она думала о своем неизвестном друге, которого ей очень хотелось увидеть и поблагодарить.

Через некоторое время произошло еще одно удивительное событие. Посыльный позвонил во входную дверь и принес несколько свертков. На них крупными буквами было написано: «Девочке, живущей на чердаке, направо от входа».

Сара отворила посыльному дверь и взяла у него вещи. Она положила два самых больших свертка на стол в передней и прочитала надпись. Мисс Минчин, сходившая в это время с лестницы, увидела ее.

— Отнесите вещи той молодой леди, которой они присланы, — строго сказала она. — Что вы так смотрите на них?

— Они присланы мне, — спокойно ответила Сара.

— Вам? — воскликнула мисс Минчин. — Кто же прислал их вам?

— Я не знаю, кто прислал их, — сказала Сара, — но они адресованы мне. Я сплю на чердаке, направо от входа. Комната Бекки — налево.

Мисс Минчин подошла к столу и прочитала надпись.

— Что лежит в этих свертках? — спросила она.

— Не знаю, — ответила Сара.

— Разверните их, — приказала мисс Минчин.

Сара развернула свертки. В них оказались разные принадлежности туалета: чулки, башмаки, перчатки, изящное платьице из мягкой шерстяной материи, шляпа и зонтик. Вещи были хорошие и дорогие. На пришпиленной к платью бумажке было написано:

«Просят носить все это каждый день. Когда вещи износятся, их заменят новыми».

Мисс Минчин была поражена. Неужели она ошиблась и у девочки, которую она считала нищей, есть богатый покровитель? Может быть, у нее есть родственник, о котором поверенный капитана Кру не слыхал? Этот родственник узнал, где она живет, и решил позаботиться о ней таким таинственным и странным образом? Родственники бывают иногда большие оригиналы, в особенности богатые дяди-холостяки, которые не желают держать детей у себя в доме и предпочитают заботиться о них издалека. Это по бо́льшей части очень вспыльчивые и обидчивые люди. Будет в высшей степени неприятно, если у Сары найдется такой родственник и если он узнает, в каких лохмотьях она ходила, как много работала и как голодала. Мисс Минчин растерялась и искоса взглянула на Сару.

— Кто-то, по-видимому, принимает в вас участие, — сказала она так ласково, как не говорила с Сарой со дня смерти ее отца. — Поскольку эти вещи присланы вам и их обещают заменить новыми, когда они износятся, то вы можете надеть их теперь же. Когда оденетесь, приходите в класс и учите уроки там. Сегодня вас никуда не пошлют.

Через полчаса дверь в класс отворилась и вошла Сара. Все девочки с изумлением устремили на нее взгляды.

— Господи! — шепнула Джесси, толкнув локтем Лавинию. — Посмотри на принцессу Сару!

Лавиния взглянула на нее и покраснела от досады. Да, это была принцесса Сара в хорошеньком шерстяном платье; волосы ее были перевязаны лентой.

— Может быть, она получила наследство, — снова шепнула Джесси. — Мне всегда казалось, что с ней должно случиться что-нибудь необыкновенное. Она такая странная.

— Уж не появились ли снова на сцене алмазные россыпи? — насмешливо заметила Лавиния. — Да не вытаращивай же так на нее глаза — это глупо!

— Сядь на свое место, Сара, — сказала мисс Минчин.

И в то время, как все девочки с изумлением смотрели на Сару, даже не стараясь скрыть волнение и любопытство, она села на свое прежнее почетное место и развернула книги.

Вечером, поужинав в своей комнате вместе с Бекки, Сара некоторое время сидела молча и смотрела на огонь.

— Вы придумываете что-нибудь, мисс? — спросила Бекки.

Когда Сара задумчиво смотрела на огонь, это почти всегда означало, что она выдумывает какую-нибудь новую историю или сказку. Но на этот раз ее мысли были заняты не этим.

— Нет, — сказала она, покачав головой, — я думаю о другом.

Бекки почтительно смотрела на нее. Она относилась с благоговением ко всему, что делала и говорила Сара.

— Я думаю о моем друге, — объяснила Сара. — Если ему не хочется, чтобы я знала, кто он, то было бы нехорошо с моей стороны стараться узнавать это. Но я очень бы желала поблагодарить его и сказать ему, какой счастливой он сделал меня. Доброму человеку всегда приятно узнать, что он сделал кого-нибудь счастливым. Для него это приятнее благодарности. Хорошо бы… придумать…

Она внезапно остановилась: взгляд ее упал на шкатулку, которая появилась в комнате всего два дня тому назад. В ней лежали письменные принадлежности: бумага, конверты, перья, чернила.

— Как это не пришло мне в голову раньше! — воскликнула Сара и, вынув лист почтовой бумаги, села к столу. — Я напишу ему, — радостно сказала она, — и оставлю письмо на столе. Тот, кто уносит посуду, возьмет, наверное, и письмо. Я не буду расспрашивать моего друга ни о чем, только поблагодарю его. Не может быть, чтобы это было неприятно ему.

И Сара начала писать:

«Надеюсь, Вы не рассердитесь на меня за то, что я пишу Вам, несмотря на Ваше желание не открывать своего имени. Пожалуйста, не думайте, что я хочу разузнать что-нибудь; мне только хочется поблагодарить Вас за Вашу доброту ко мне, за то, что все изменилось вокруг меня, как по волшебству. Я так благодарна Вам и так счастлива — и Бекки тоже. Нам обеим все это кажется чудом, и мы восхищаемся всем. Мы были так одиноки, так зябли и голодали, а теперь — подумайте только, как много сделали Вы для нас! И я не могу не сказать Вам: благодарю Вас — благодарю Вас — благодарю Вас! Девочка, живущая на чердаке».

Утром Сара оставила письмо на столе, а вечером его уже не было: оно исчезло вместе с посудой. Итак, она узнала, что ее друг-волшебник получил письмо, и была очень довольна.

Поужинав, Сара взяла одну из своих книг и стала читать вслух для Бекки. Вдруг какой-то звук около окна привлек их внимание.

— Там кто-то есть, мисс, — тревожно проговорила Бекки.

— Да, — сказала Сара, прислушиваясь. — Похоже, будто кошка царапается в окно.

Она встала и подошла к окну. Звук действительно походил на царапанье. Не обезьяна ли это, уже прибегавшая к ней в комнату? И сегодня она видела, как та, сидя на столе, грустно смотрела из окна соседнего чердака.

— Это, наверное, обезьяна! — прошептала Сара. — Я бы хотела, чтобы это была она.

Сара встала на стул и, тихонько приотворив окно, выглянула из него. На крыше лежал снег — он шел целый день, — а на снегу, около окна, сидела, съежившись, обезьяна. Когда она увидала Сару, черная мордочка ее жалобно сморщилась.

— Это обезьяна, — сказала Сара. — Она убежала с соседнего чердака и пришла к нам, на огонек.

Бекки тоже подошла к окну.

— Вы впустите ее сюда, мисс? — спросила она.

— Конечно, впущу, — весело ответила Сара. — На дворе холодно, а обезьяны привыкли к теплу. Я постараюсь заманить ее сюда.

Она открыла окно и, протянув руку, стала ласково звать обезьяну.

— Иди сюда, — говорила она, — я не сделаю тебе ничего дурного.

И обезьяна как будто поняла ее. Она не убежала и позволила Саре внести себя в комнату. А потом она свернулась у нее на руках и, захватив прядь ее волос, посмотрела на нее.

— Какая милая, милая обезьянка! — воскликнула Сара, целуя ее смешную головку и садясь к камину. — Ах, как я люблю маленьких животных!

Обезьяна была очень рада, что ее поднесли к огню. Сидя на руках у Сары, она с любопытством оглядела Бекки и, по-видимому, осталась довольна осмотром.

— Какая она безобразная, мисс! — заметила Бекки.

— Да, она похожа на очень некрасивого ребенка, — сказала Сара. — Но хорошо, что ты не ребенок, обезьянка. Твоя мама не могла бы гордиться тобою, и никто не осмелился бы сказать, что ты похожа на кого-нибудь из своих родственников.

Она прислонилась к спинке стула и задумалась.

— Может быть, ей неприятно, что она такая некрасивая, — сказала она, — и это постоянно лежит у нее на душе… Есть у тебя душа, обезьянка?

Но обезьянка только подняла свою маленькую ручку и почесала себе голову.

— Что вы будете делать с нею, мисс? — спросила Бекки.

— Я положу ее спать на мою постель, а утром отнесу индийскому джентльмену, — ответила Сара. — Мне будет очень жаль расставаться с тобой, обезьянка, но делать нечего. Ты должна любить больше всех ту семью, в которой живешь, а я не принадлежу к ней.

Ложась в постель, Сара устроила у себя в ногах теплое гнездышко для обезьяны, и та заснула, по-видимому, очень довольная своим помещением.

Глава XVII

«Это она!»

На другой день трое детей Монморанси сидели в библиотеке индийского джентльмена и старались по мере сил развлекать его. Он сам пригласил их. В этот день должен был вернуться из путешествия мистер Кармикел, и он с нетерпением ждал его.

Мистер Кармикел пробыл в отсутствии гораздо дольше, чем ожидал. Приехав в Москву, он долго не мог найти удочеривших девочку русских, а когда ему, наконец, удалось напасть на их следы, оказалось, что они уехали. И ему пришлось остаться в Москве и ждать их возвращения.

Мистер Кэррисфард сидел в своем покойном кресле. Дженет, которую он любил больше остальных детей, поместилась около него на полу, а Нора сидела на табуретке. Перед камином лежала тигровая шкура. Дональд уселся верхом на голову тигра и прыгал на ней, воображая, что едет куда-то. И нужно сознаться, что он ехал довольно шумно.

— Не кричи же так, Дональд! — остановила его Дженет. — Когда приходишь кого-то развлекать, нельзя развлекать его, крича во все горло. Такое развлечение слишком шумно — правда, мистер Кэррисфард?

— Нет, ничего, — ответил он, потрепав ее по плечу. — Это отвлекает меня от мыслей.

— Хорошо, я буду сидеть тихо-тихо! — закричал Дональд. — Мы все будем тихи, как мышки!

— Мыши так не шумят, — заметила Дженет.

— Одна мышь не может, а много мышей могут, — возразил Дональд. — Тысяча мышей может.

— Не думаю, чтобы и пятьдесят тысяч могли, — строго сказала Дженет. — А мы должны быть тихи, как одна мышка.

Мистер Кэррисфард засмеялся и снова потрепал ее по плечу.

— Папа теперь уже скоро приедет, — сказала она. — Не поговорить ли нам о пропавшей девочке?

— В настоящую минуту я и не могу говорить ни о чем другом, — ответил индийский джентльмен.

— Мы так любим ее, — сказала Нора. — Мы называем ее «неволшебная принцесса».

— Почему же это? — спросил мистер Кэррисфард.

— Потому что, — ответила Дженет, — она хоть и не волшебница, но будет богата, как принцесса в волшебной сказке. Сначала мы называли ее волшебной принцессой, но это подходило к ней меньше.

— А правда ли, — спросила Нора, — что ее папа отдал все свои деньги другу, у которого были алмазные россыпи, а потом друг убежал? Он думал, что все деньги пропадут и считал себя вором?

— Но ведь на самом деле он не был вором? — заметила Дженет.

— Нет, не был, — сказал мистер Кэррисфард, взяв ее за руку.

— Мне так жаль этого друга, — продолжала Дженет. — Ведь он не виноват. Как он, должно быть, мучился, бедный!

— Ты сообразительная девочка, — сказал мистер Кэррисфард, сжимая ее руку.

— А рассказывали вы мистеру Кэррисфарду, — крикнул Дональд, — про бедную-девочку-но-не-нищую? Говорили вы ему, что она стала хорошо одеваться? Должно быть, и она пропадала, а теперь кто-нибудь нашел ее.

— Кэб! — воскликнула вдруг Дженет. — Он остановился у подъезда. Это папа!

Дети бросились к окнам.

— Да, это папа! — объявил Дональд. — Но никакой девочки с ним нет.

Маленькие Монморанси в одно мгновение исчезли из комнаты и сбежали вниз по лестнице. Так они всегда встречали отца. Слышно было, как они прыгали в передней, хлопали в ладоши и целовали своего папу.

Мистер Кэррисфард пытался встать, но снова упал в кресло.

— Не могу, — прошептал он. — У меня совсем нет сил!

— Нет, дети, — послышался голос мистера Кармикела. — Приходите через некоторое время, а теперь мне нужно поговорить с мистером Кэррисфардом. Ступайте к Рам Дассу и поиграйте с ним.

Дверь отворилась, и вошел мистер Кармикел. Он был как будто еще румянее обыкновенного и внес в комнату атмосферу свежести и здоровья. Но глаза его глядели грустно и тревожно, когда он пожимал руку больного.

— Ну, что же? — нетерпеливо спросил мистер Кэррисфард. — Девочка, которую удочерили русские…

— Не та, которую мы ищем, — закончил мистер Кармикел. — Она гораздо моложе дочери капитана Кру. Ее зовут Эмилией Кэрвю. Я видел ее и говорил с нею. Русские дали мне все нужные сведения.

Итак, снова неудача! Рука мистера Кэррисфарда безжизненно упала на колени, и он с отчаянием взглянул на своего приятеля.

— Значит, нужно начинать поиски сначала, — сказал он, — вот и все. Садитесь, пожалуйста.

Мистер Кармикел сел. Он любил этого больного несчастного человека. Сам он обладал таким прекрасным здоровьем и был так счастлив в своей веселой и любящей семье, что не мог не относиться с состраданием к горю и болезни. Если бы в этом доме раздавался хоть один звонкий детский голосок, он не казался бы таким печальным, как теперь. Бедный мистер Кэррисфард! Как мучительна, должно быть, эта постоянная гнетущая мысль о том, что дочь его друга брошена на произвол судьбы, и по его вине!

— Полно, полно! — сказал мистер Кармикел. — Мы найдем ее.

— Нужно приняться за поиски немедленно, — взволнованно проговорил мистер Кэррисфард. — Не придумали ли вы чего-нибудь?

Мистер Кармикел встал и начал ходить взад и вперед по комнате.

— Да, кое-что придумал, — ответил он, — но не знаю, выйдет ли из этого толк. Мне пришла в голову одна мысль, когда я ехал из Дувра.

— Какая?

— Мы все время искали девочку в парижских школах. Попробуем поискать ее в лондонских. Вот к какому заключению я пришел.

— В Лондоне много школ, — сказал мистер Кэррисфард. — Да и здесь, рядом, есть школа.

— С нее мы и начнем, так как она ближе всех, — решил мистер Кармикел.

— В этой школе живет девочка, интересующая меня, — сказал мистер Кэррисфард, — но она не воспитанница, а что-то вроде служанки. Она такая бедная и заброшенная!

В эту минуту Рам Дасс вошел в комнату и почтительно поклонился.

— Саиб, — сказал он, подняв свои блестящие черные глаза, — пришла та самая девочка, которую жалеет саиб. Обезьяна опять прибежала к ней по крыше, и она принесла ее. Я сказал девочке, чтобы она подождала. Мне пришло в голову, что, может быть, саибу захочется увидеть ее и поговорить с ней.

— Что это за девочка? — спросил мистер Кармикел.

— Служанка из соседней школы — та самая, о которой я только что говорил, — ответил мистер Кэррисфард и сказал, обращаясь к Рам Дассу: — Да, я хочу ее видеть; попросите ее сюда… Во время вашего отсутствия, Кармикел, — прибавил он, — мне было очень тяжело и время тянулось для меня страшно медленно. Рам Дасс рассказал мне про эту бедную девочку, про лишения, которые она выносит, и мы придумали сообща очень романический план помочь ей. Но без Рам Дасса этот план едва ли удался бы.

Сара вошла в комнату, держа на руках обезьяну, которая прижалась к ней и мурлыкала что-то, не имея, по-видимому, ни малейшего желания расстаться с ней.

— Ваша обезьянка опять прибежала вчера вечером к моему окну, — сказала Сара. — Я взяла ее к себе, потому что на дворе было очень холодно. Я принесла бы ее еще вчера, если бы не было слишком поздно. Так как вы нездоровы, то я не хотела тревожить вас.

Индийский джентльмен с интересом и участием смотрел на нее.

— Это было очень чутко с вашей стороны, — сказал он.

Сара взглянула на Рам Дасса, стоявшего около двери.

— Могу я отдать обезьянку ласкару? — спросила она.

— Почему вы знаете, что он ласкар? — слегка улыбнувшись, спросил в свою очередь индийский джентльмен.

— Я знаю ласкаров, — ответила Сара, передавая Рам Дассу обезьяну, которой это, по-видимому, было не особенно приятно. — Я родилась в Индии.

Мистер Кэррисфард вдруг выпрямился, и лицо его так изменилось, что Сара в первую минуту даже испугалась.

— Вы родились в Индии? — воскликнул он. — Подойдите сюда, — и он протянул руку.

Сара подошла к нему и остановилась, с удивлением глядя на него. Что такое с ним?

— Вы живете здесь рядом? — спросил он.

— Да, в школе мисс Минчин.

— Но вы не принадлежите к числу воспитанниц?

Грустная улыбка промелькнула на губах Сары.

— Я и сама не знаю, что я такое, — после минутного колебания ответила она.

— Почему же так?

— Сначала я поступила в школу как воспитанница, а теперь…

— Значит, вы были воспитанницей? А теперь?..

Грустная усмешка снова показалась на губах Сары.

— А теперь я живу на чердаке, рядом с судомойкой, — ответила она. — Кухарка посылает меня за покупками, и я делаю все, что она велит мне. Кроме того, я занимаюсь с младшими воспитанницами.

— Расспросите ее, Кармикел, — сказал мистер Кэррисфард и откинулся на спинку кресла, как бы почувствовав внезапную слабость. — Я не могу.

Мистер Кармикел умел разговаривать с детьми. И Сара заметила это, когда он обратился к ней и ласково спросил:

— Итак, сначала вы были воспитанницей, дитя мое. Когда же это было?

— Когда папа привез меня в школу.

— А где ваш папа теперь?

— Он умер, — ответила Сара. — Он потерял все свое состояние и не оставил мне ничего. Некому было заботиться обо мне и платить за меня мисс Минчин.

— Кармикел! — воскликнул индийский джентльмен. — Кармикел!

— Не пугайте ее, — шепнул ему мистер Кармикел и, снова обратившись к Саре, спросил: — И тогда вам дали комнату на чердаке и сделали вас служанкой?

— Некому было заботиться обо мне, — повторила Сара. — Я осталась одна на свете.

— Отчего ваш отец потерял свое состояние? — вдруг спросил индийский джентльмен.

— Он не сам потерял его, — ответила Сара, удивленная этими расспросами. — У него был друг, которого он любил — очень любил. Этому другу он и отдал свои деньги. Он слишком верил своему другу.

— Но ведь его друг, может быть, не хотел разорять его, — прерывающимся от волнения голосом сказал индийский джентльмен. — Это могло случиться не по его вине.

Сара не знала, как сурово звучал ее голос, когда она заговорила; если бы она знала это, то, может быть, постаралась бы смягчить его ради индийского джентльмена.

— Для моего папы это было все равно, — ответила она. — Горе убило его.

— Как звали вашего папу? — спросил индийский джентльмен.

— Ральф Кру, — ответила Сара. — Капитан Кру. Он умер в Индии.

По бледному лицу больного пробежала судорога; Рам Дасс бросился к нему.

— Кармикел! — задыхаясь, проговорил мистер Кэррисфард. — Это она — та девочка!

Рам Дасс налил в рюмку капель и поднес ее к губам своего господина. Сара дрожала от страха: ей казалось, что индийский джентльмен умирает.

— Какая я девочка? — пробормотала она.

— Мистер Кэррисфард был другом вашего покойного отца, — сказал мистер Кармикел. — Не пугайтесь. Вот уже два года как мы разыскиваем вас.

Сара приложила руку ко лбу, и губы ее задрожали.

— А я была все время у мисс Минчин, — проговорила она, как во сне. — Тут, рядом, по ту сторону стены.

Глава XVIII

Объяснение

Добрая хорошенькая мисс Кармикел рассеяла недоумение Сары. За ней тотчас же послали, и она, обняв Сару, рассказала ей все. Неожиданное открытие так взволновало больного, что им вдруг овладела страшная слабость. Решили, что Саре следует уйти на время в другую комнату.

— Я боюсь потерять ее из виду даже на минуту, Кармикел, — чуть слышно проговорил мистер Кэррисфард.

— Я побуду с нею, — сказала Дженет, — а потом придет мама.

И Дженет увела Сару.

— Мы так рады, что вы нашлись! — сказала она. — Вы не можете себе представить, как мы рады!

Дональд стоял, засунув руки в карманы, и несколько сконфуженно смотрел на Сару.

— Если бы я спросил ваше имя, когда давал вам мой сикспенс, — сказал он, — вы ответили бы мне, что вас зовут Сара Кру, и вас тотчас бы нашли.

Затем пришла миссис Кармикел, радостная и взволнованная. Она обняла Сару и поцеловала ее.

— Вы, конечно, очень удивлены, мое бедное дитя? — начала она. — Я сейчас объясню вам все.

— Скажите мне сначала, — прошептала Сара, показывая на затворенную дверь библиотеки, — неужели бесчестным другом моего папы был он? Неужели он?

Миссис Кармикел заплакала и снова поцеловала ее. Ей казалось, что Сару нужно целовать почаще, потому что ее очень давно не целовал никто.

— Мистер Кэррисфард не был бесчестным, моя дорогая, — ответила она. — И деньги вашего папы целы. Мистер Кэррисфард только думал, что они пропали. А так как он очень любил вашего папу, то мысль, что он довел его до разорения, очень сильно подействовала на него. Он заболел воспалением мозга, на время потерял рассудок и чуть не умер. А когда он немножко поправился, вашего папы уже не было в живых.

— И мистер Кэррисфард не знал, где я, — прошептала Сара, — а я была так близко.

Ее особенно поражало то, что она была так близко.

— Мистер Кэррисфард думал, что папа отвез вас в Париж и отдал в одну из тамошних школ, — пояснила миссис Кармикел, — и все время искал вас там. Много раз видел он, как вы проходили мимо его дома, такая грустная и измученная, но ему и в голову не приходило, что вы дочь его друга. Ваше положение тронуло его, и он захотел сделать вас счастливее. Рам Дасс по его поручению влезал к вам в окно и приносил вам разные вещи.

Сара вздрогнула от радости, и лицо ее просияло.

— Так, значит, их приносил Рам Дасс? — воскликнула она. — Мистер Кэррисфард поручил это Рам Дассу и изменил все вокруг меня, как по волшебству?

— Да, моя дорогая. Он очень добрый и принял в вас участие ради пропавшей дочери его друга.

Дверь отворилась, и вошел мистер Кармикел.

— Мистеру Кэррисфарду лучше, и он желает видеть вас, — сказал он Саре.

Сара с сияющим лицом вошла в библиотеку и остановилась около кресла мистера Кэррисфарда, прижав руки к груди.

— Это вы заботились обо мне, — взволнованно проговорила она, — и присылали мне разные хорошенькие вещи?

— Да, мое бедное дитя, — ответил мистер Кэррисфард.

Он смотрел на нее с такою же любовью, как когда-то смотрел отец. И Сара опустилась перед ним на колени, как часто становилась перед отцом, когда они жили вместе и горячо любили друг друга.

— Значит мой друг — это вы! — воскликнула она и, прижав губы к его руке, несколько раз поцеловала ее.

— Недели через три или через месяц он выздоровеет и будет совсем другим человеком, — шепнул мистер Кармикел жене. — Посмотри на него!

И на самом деле мистер Кэррисфард казался уже не таким слабым и больным, как прежде. Теперь у него была «маленькая хозяюшка», и ему приходилось о многом подумать и позаботиться. Прежде всего нужно было покончить с мисс Минчин. С ней нужно повидаться и уведомить ее о перемене, происшедшей в судьбе ее воспитанницы.

Сара не вернется в школу. Мистер Кэррисфард твердо решил это. Она останется у него в доме. Мистер Кармикел сходит к мисс Минчин и объяснится с ней.

— Я рада, что мне не нужно возвращаться к мисс Минчин, — сказала Сара. — Она очень рассердится. Она не любит меня, хотя, может быть, виновата в этом я сама, потому что тоже не люблю ее.

Но мисс Минчин избавила мистера Кармикела от труда и сама пришла за своей воспитанницей. Ей зачем-то понадобилась Сара, но, когда она велела позвать ее, ей сказали, что той нет дома. Одна из служанок видела, как Сара, держа что-то под кофточкой, вышла из дому и направилась к индийскому джентльмену.

— Что это значит? — воскликнула мисс Минчин, обращаясь к сестре.

— Не знаю, сестра, — ответила Амелия. — Может быть, она познакомилась с ним потому, что он тоже жил в Индии.

— От нее можно ожидать этого! — сказала мисс Минчин. — Должно быть, она постаралась добиться его сочувствия каким-нибудь неприличным образом и втерлась к нему в дом. Она вошла к нему уже часа два тому назад. Я не могу допустить такой вольности. Я пойду сама, разузнаю все и извинюсь за ее вторжение.

Сара сидела на скамеечке около кресла мистера Кэррисфарда, когда Рам Дасс доложил о приходе мисс Минчин.

Сара невольно встала и побледнела. Но мистер Кэррисфард заметил, что она была спокойна и не казалась испуганной.

Мисс Минчин со строгим, величественным видом вошла в комнату.

— Мне очень жаль, что я принуждена беспокоить вас, мистер Кэррисфард, — вежливо, хотя и довольно сурово сказала она, — но я должна объясниться с вами. Я — мисс Минчин, содержательница женской школы и живу рядом с вами.

Мистер Кэррисфард молча смотрел на нее с минуту.

— Итак, вы мисс Минчин? — сказал он.

— Да, сэр.

— Вы пришли как раз вовремя, — продолжал мистер Кэррисфард. — Мой поверенный, мистер Кармикел, только что собирался идти к вам.

Мистер Кармикел поклонился, а мисс Минчин, взглянув на него, с изумлением посмотрела на мистера Кэррисфарда.

— Ваш поверенный? — спросила она. — Зачем же? Я пришла к вам потому, что это предписывал мой долг. Сейчас только я узнала, что одна из моих воспитанниц, живущая у меня из милости, осмелилась явиться к вам. И я сочла нужным объяснить вам, что это было сделано без моего ведома. Идите сию же минуту домой! — с негодованием сказала она, обратившись к Cape. — Вы будете строго наказаны. Ступайте домой.

Мистер Кэррисфард притянул Сару поближе к себе и погладил ее руку.

— Она не пойдет, — сказал он.

Мисс Минчин была так поражена, что едва устояла на ногах.

— Не пойдет? — повторила она.

— Да, — сказал мистер Кэррисфард. — Она не пойдет домой, если вы так называете вашу школу. Теперь ее дом будет у меня.

— У вас, сэр? — с изумлением проговорила мисс Минчин. — У вас?

— Кармикел, — сказал мистер Кэррисфард, — будьте добры, объясните все мисс Минчин, и, по возможности, покороче.

Он заставил Сару снова сесть на скамеечку и взял ее руки в свои — так всегда делал ее папа.

Попросив мисс Минчин сесть, мистер Кармикел приступил к объяснению и заговорил спокойным, уверенным тоном человека, основательно знающего дело и убежденного в его законности. Мисс Минчин, как женщина практичная, тоже, к своему величайшему сожалению, убедилась в этом.

— Мистер Кэррисфард, сударыня, — сказал мистер Кармикел, — был близким другом покойного капитана Кру. Они являлись партнерами в одном громадном предприятии. Состояние капитана Кру, которое считали погибшим, не только не погибло, но еще увеличилось и находится в настоящее время у мистера Кэррисфарда.

— Состояние? — воскликнула мисс Минчин, побледнев. — Состояние Сары?

— Да, состояние Сары, — холодно сказал мистер Кармикел. — Благодаря некоторым обстоятельствам оно значительно увеличилось. Алмазные россыпи вполне оправдали возлагавшиеся на них надежды.

— Алмазные россыпи! — задыхаясь, проговорила мисс Минчин.

Какая неожиданность! Какой страшный удар! Никогда в жизни не случалось с ней ничего подобного.

— Совершенно верно, алмазные россыпи, — подтвердил мистер Кармикел и прибавил с легкой, неделовой усмешкой: — Немногие принцессы обладают таким состоянием, какое будет принадлежать воспитаннице, живущей у вас из милости, мисс Минчин. Мистер Кэррисфард искал ее около двух лет; наконец ему удалось найти ее, и она останется у него.

Но мисс Минчин не хотела сдаваться и попробовала вернуть то, чего лишилась по своей же вине.

— Я приютила Сару после смерти ее отца, — сказала она. — Без меня она умерла бы с голоду на улице.

Слова ее возмутили мистера Кэррисфарда.

— Она умерла бы там с бо́льшим комфортом, чем у вас на чердаке, — сказал он.

— Капитан Кру оставил ее на моем попечении, — настаивала мисс Минчин. — Она должна вернуться ко мне, чтобы докончить свое образование. Закон будет за меня.

— Полноте, полноте, мисс Минчин, — вмешался мистер Кармикел. — Закон никогда не будет на вашей стороне. Но если сама Сара пожелает вернуться к вам, то мистер Кэррисфард, наверное, не будет противиться этому. Все зависит от Сары.

— В таком случае я обращусь к Cape! — воскликнула мисс Минчин. — Я, конечно, не баловала вас, — сказала она ей, — но вы знаете, что ваш папа был очень доволен вашими успехами. И… гм… я всегда любила вас.

Сара спокойно взглянула на нее.

— Неужели, мисс Минчин? Я не знала этого.

Мисс Минчин слегка покраснела и выпрямилась.

— А вам следовало бы знать, — сказала она. — Впрочем, дети, к сожалению, никогда не понимают своей пользы. Я и Амелия всегда считали вас самой умной и способной из всех наших воспитанниц. Неужели вы поступите против желания вашего покойного папы и не вернетесь со мной домой?

Сара сделала шаг вперед и остановилась, молча глядя на мисс Минчин. Она вспомнила тот день, когда ей объявили, что она осталась одна на свете и некому позаботиться о ней, что у нее нет ни дома, ни близких, она вспомнила, как сидела по вечерам у себя на чердаке, озябшая и голодная, — сидела одна, если не считать Эмили и Мельхиседека.

— Вы знаете, почему я не пойду с вами, мисс Минчин, — ответила она, пристально глядя на нее. — Вы сами хорошо знаете это.

Суровое лицо мисс Минчин вспыхнуло, как огонь.

— Не забудьте, что в таком случае вы никогда не увидитесь со своими подругами, — сказала она. — Я позабочусь, чтобы Эрменгарда и Лотта…

Мистер Кармикел вежливо, но решительно прервал ее.

— Прошу извинения, — сказал он, — вы ошибаетесь. Сара будет видеться со всеми, с кем пожелает. Родные подруг мисс Кру, без сомнения, позволят им навещать ее в доме ее опекуна. Мистер Кэррисфард устроит это.

Мисс Минчин пришлось уступить: другого выхода у нее не было. Она поняла это и встала. Уж лучше бы у Сары был вспыльчивый дядя-холостяк, который мог обидеться за то, что с его племянницей обращались дурно. Да, подруги будут, конечно, приходить к Саре. А если мистер Кэррисфард станет рассказывать их родным, как плохо жилось у нее Саре, то ей самой грозит много неприятностей.

— Вы берете на себя нелегкую задачу, мистер Кэррисфард, — сказала мисс Минчин, идя к двери. — Вы сами скоро убедитесь в этом. Сара Кру неправдивая и неблагодарная девочка… Теперь вы, наверное, опять воображаете себя принцессой? — обратилась она к ней.

Сара опустила глаза и слегка покраснела. Это была ее любимая фантазия, и ей казалось, что чужим, хотя и очень хорошим людям будет трудно понять ее сразу.

— Я старалась держать себя так, — тихо проговорила она, — даже когда зябла и голодала.

— Ну, теперь вам уже не придется стараться, — с кислой усмешкой сказала мисс Минчин и вышла из комнаты.

Вернувшись домой, мисс Минчин пошла в свою гостиную и послала за мисс Амелией. Она сидела, запершись с ней, довольно долго, и бедной мисс Амелии пришлось вынести в это время много тяжелого. Она несколько раз проливала слезы и терла глаза платком. А одно ее замечание так рассердило мисс Минчин, что она чуть не ударила ее. Но закончилось это таинственное совещание неожиданным образом.

— Я не так умна, как ты, сестра, — сказала мисс Амелия, — и никогда не решалась вмешиваться в твои распоряжения, боясь рассердить тебя. Но будь я посмелее, это, пожалуй, было бы лучше и для школы, и для нас обеих. Много раз приходило мне в голову, что ты слишком строга с Сарой Кру и что тебе следовало бы позаботиться о более удобном помещении и более приличном костюме для нее. Я знаю, что она работала слишком много, и знаю, что она голодала…

— Как ты смеешь говорить подобные вещи?! — воскликнула мисс Минчин.

— Не знаю, как я смею, — ответила мисс Амелия, — но раз уж я начала, то хочу кончить, что бы после этого ни случилось со мною. Сара Кру умная и хорошая девочка; она отплатила бы тебе за малейшее внимание и заботу. Но ты обращалась с ней жестоко. Она была слишком умна для тебя, и потому ты не любила ее. Сара Кру видела нас обеих насквозь…

— Амелия! — задыхаясь от гнева, крикнула мисс Минчин. Она с такой злобой глядела на сестру, как будто собиралась дать ей пощечину и сорвать с нее чепец, как не раз проделывала с Бекки.

Но мисс Амелия была слишком возбуждена, чтобы думать о последствиях.

— Да, видела! Видела! — крикнула она. — Сара Кру видела нас обеих насквозь. Она знала, что ты злая, жестокая женщина, а я слабохарактерная дура, и понимала, насколько низки и корыстолюбивы мы обе: мы ползали перед ней на коленях, когда она была богата, и сделали из нее служанку, когда она потеряла состояние. А сама она держала себя как принцесса, хоть и была нищая. Да, как принцесса, как принцесса!

И мисс Амелия, истерически захохотав, начала качаться из стороны в сторону и плакать и смеяться в одно и то же время. Мисс Минчин с ужасом глядела на нее.

— А теперь ты лишилась своей лучшей воспитанницы! — дико крикнула мисс Амелия. — Она со своими деньгами поступит в другую школу. И если она станет рассказывать, как дурно обращались с нею у нас, то всех наших воспитанниц возьмут и мы разоримся. Да и поделом! В особенности стоила бы этого ты, потому что ты бессердечная женщина, Мария Минчин, ты злая, жестокая, себялюбивая женщина!

И она начала так взвизгивать, кричать и задыхаться, что мисс Минчин принуждена была отпаивать ее водой и давать ей нюхать спирт, оставив безнаказанной ее неслыханную дерзость.

С этих пор мисс Минчин стала немножко побаиваться своей сестры. Мисс Амелия казалась глупой, но была, очевидно, не настолько глупа, как казалась. И она могла при случае высказывать истины, которые было очень неприятно выслушивать.

Вечером, после ужина, когда все воспитанницы сидели, как всегда, около камина в классе, вошла Эрменгарда с письмом в руке. На ее круглом лице было какое-то странное выражение. Видно было, что она очень рада чему-то, но, кажется, еще больше удивлена.

— Что случилось? — закричало сразу несколько голосов.

— Не узнала ли ты чего-нибудь о суматохе, которая была у мисс Минчин? — с любопытством спросила Лавиния. — С мисс Амелией было что-то вроде истерики, и она должна была лечь в постель.

— Я только что получила письмо от Сары, — объявила Эрменгарда, протягивая руку с письмом, чтобы показать, какое оно длинное.

Она говорила медленно, как будто еще не успела опомниться от изумления.

— От Сары! — воскликнули все.

— Где она? — спросила Джесси.

— Рядом с нами, у индийского джентльмена, — все так же медленно проговорила Эрменгарда.

— Где?.. Где?.. Ее прогнали?.. Мисс Минчин знает об этом?.. Оттого-то и была суматоха?.. Что она пишет?.. Рассказывай скорее!..

Вопросы так и сыпались со всех сторон, а Лотти заплакала.

— Алмазные россыпи были, — сказала Эрменгарда. — Они были. — И, заметив, что все смотрят на нее с недоумением, широко открыв глаза и разинув рты, прибавила в пояснение: — Они были настоящие. Тут вышла ошибка. Что-то такое случилось, почему мистер Кэррисфард подумал, что он сам и капитан Кру разорились…

— Кто такой мистер Кэррисфард? — спросила Джесси.

— Индийский джентльмен. Капитан Кру думал то же и из-за этого умер. А у мистера Кэррисфарда случилось воспаление мозга; он в бреду убежал из дому и чуть не умер. Он не знал, где Сара, и все время искал ее. А в россыпях оказались миллионы миллионов алмазов, и половина их принадлежит Саре. Они принадлежали ей и в то время, как она жила на чердаке, исполняла приказания кухарки, а Мельхиседек был ее единственным другом. Мистер Кэррисфард узнал сегодня, что Сара — дочь его друга, и оставил ее у себя в доме. Она не вернется в школу и будет теперь еще больше, чем прежде, похожа на принцессу — в сто пятьдесят тысяч раз больше! А сегодня я пойду к ней в гости. Вот!

Даже самой мисс Минчин едва ли удалось бы прекратить поднявшийся затем шум и гам. Она и не пробовала, несмотря на то что слышала. Мисс Минчин знала, что новость какими-то таинственными путями уже успела проникнуть сквозь стены и что все воспитанницы и все служанки будут толковать о ней, ложась спать.

Девочки, поняв, что в этот вечер можно нарушать безнаказанно все школьные правила, сидели около камина чуть не до полуночи, оживленно болтая и обсуждая во всех подробностях неожиданное событие.

Эрменгарде пришлось несколько раз читать вслух полученное письмо, в котором рассказывалась такая же удивительная история, как те, которые придумывала Сара. А то, что действующими лицами в ней была сама Сара и таинственный индийский джентльмен, делало ее еще интереснее.

Бекки, тоже узнавшая поразительную новость, ускользнула к себе на чердак раньше обыкновенного. Ей хотелось уйти от служанок и взглянуть в последний раз на волшебную комнату. Не может быть, чтобы все хорошенькие вещи, которые были в ней, оставили мисс Минчин. Их, наверное, унесут, и чердак станет опять таким же безобразным, как прежде. Несмотря на то что Бекки была рада за Сару, у нее навернулись слезы на глаза и поднялся какой-то клубок в горле, когда она взошла на лестницу. Не будет ни ужина, ни принцессы, которая сидела каждый вечер у пылающего камина и читала или рассказывала что-нибудь.

Сдерживая рыдания, Бекки отворила дверь в комнату Сары и вскрикнула от удивления.

На столе горела лампа, камин был затоплен, ужин стоял на столе. А около него стоял Рам Дасс и с улыбкой смотрел на изумленное лицо Бекки.

— Мисси саиб позаботилась о вас, — сказал он. — Она рассказала саибу все. На подносе лежит письмо, которое она написала вам; из него вы узнаете все, что случилось с нею. Ей не хотелось, чтобы вы легли спать с горем на душе. Саиб зовет вас к себе; приходите к нему завтра утром. Вы будете горничной мисси саиб. Ночью я унесу все из этой комнаты.

Сказав это, Рам Дасс простился с Бекки и проскользнул в окно так ловко и неслышно, что Бекки поняла, как легко ему было приносить вещи в комнату Сары.

Глава XIX

Анна

Никогда прежде не бывало такого веселья в детской комнате Большой семьи, как теперь. Дети никак не ожидали, какое большое удовольствие доставит им знакомство с бедной-девочкой-но-не-нищей. Уже одни ее страдания и приключения делали ее драгоценным приобретением. Они не могли наслушаться ее рассказов. Когда сидишь у огонька в большой, ярко освещенной комнате, очень приятно слушать, как холодно бывало на чердаке. Но нужно заметить, что и сам чердак казался детям восхитительным, благодаря Мельхиседеку, воробьям и тому, что можно увидать, вскарабкавшись на стол и просунув голову в окно.

Больше всего дети любили слушать про пир на чердаке и про то, как исполнилась мечта Сары и комнатка ее стала совершенно такой, как ей хотелось.

В первый раз Сара рассказала им про чудесное превращение своей комнаты на другой день после того, как пришла к мистеру Кэррисфарду. Дети мистера Кармикела пили у нее чай, а потом уселись на ковре перед камином, и она начала рассказывать. Мистер Кэррисфард смотрел на нее и внимательно слушал. Кончив, Сара взглянула на него и положила руку ему на колени.

— Ну, я рассказала все, что знаю, — сказала она. — Теперь ваша очередь, дядя Том (мистер Кэррисфард пожелал, чтобы она называла его так). Расскажите то, чего я не знаю. Как могли вы изменить все в моей комнате, словно по волшебству?

И мистер Кэррисфард рассказал, как Рам Дасс, желая развлечь его, грустного и больного, часто описывал ему прохожих. Одна девочка проходила мимо дома чаще других. Он заинтересовался ею: она, по-видимому, была одних лет с девочкой, о которой он постоянно думал, и, кроме того, ей жилось плохо. Рам Дасс был у нее один раз, когда к ней убежала обезьяна, и описал ему ее бедную комнатку, но прибавил, что сама девочка совсем не похожа на служанку. Часто потом пробирался Рам Дасс по крыше к ее окну и мало-помалу узнал всю ее жизнь. Ему первому пришла в голову мысль скрасить, насколько возможно, жизнь незнакомой девочки. По крыше было очень легко добраться до ее окна.

— Саиб, — сказал он однажды, — не затопить ли мне камин в комнате девочки, когда ее не будет дома? Когда она вернется, то подумает, что это сделал волшебник.

Мысль эта показалась мистеру Кэррисфарду такой заманчивой, что грустное лицо его просветлело и он улыбнулся. А Рам Дасс был в таком восторге от своей выдумки, что не ограничился одним камином и стал придумывать, как можно украсить комнату Сары. По его мнению, устроить это было очень легко. Итак, они приступили к приготовлениям, которые заняли несколько дней, и дни эти прошли быстро и незаметно.

В тот вечер, когда на чердаке устраивался так неудачно закончившийся пир, в комнате Рам Дасса уже лежало все, что нужно было перенести к Саре, и он с нетерпением ждал, когда можно будет приступить к делу. Секретарь мистера Кэррисфарда вызвался помогать ему и ждал вместе с ним.

Рам Дасс лежал на крыше, около самого окна Сары, когда вошла мисс Минчин и пир кончился, не успев начаться. Когда Сара заснула, он пробрался к ней в комнату с потайным фонарем и стал расставлять вещи, которые секретарь, стоявший на крыше, передавал ему в окно. А каждый раз, когда Сара делала легкое движение во сне, Рам Дасс закрывал фонарь и ложился на пол.

Дети с восхищением слушали рассказ мистера Кэррисфарда и без конца задавали ему вопросы, желая узнать все самые мельчайшие подробности.

— Как я рада, — сказала Сара, — что моим волшебником были вы!

Сара и ее опекун скоро стали большими друзьями. Предсказание мистера Кармикела исполнилось: не прошло и месяца, как мистер Кэррисфард так поправился, что его трудно было узнать. У него нашлась цель и интерес в жизни, ему было о ком заботиться, и богатство уже не казалось ему бременем. Сара называла его шутя волшебником: ему было так приятно доставлять ей удовольствие, что он постоянно делал ей маленькие сюрпризы. То в ее комнате неожиданно появлялись чу́дные цветы, то какие-нибудь хорошенькие вещицы находились у нее под подушкой. А раз, когда она сидела с мистером Кэррисфардом в библиотеке, ей послышалось, что кто-то царапает в дверь. Она отворила ее, и в комнату вошла великолепная собака в серебряном ошейнике.

Сару часто навещали дети мистера Кармикела, Эрменгарда и Лотти, и тогда время проходило очень весело. Но те вечера, которые она и мистер Кэррисфард проводили вдвоем и читали или разговаривали, имели для них особую прелесть.

Раз, сидя в библиотеке, мистер Кэррисфард, подняв глаза от книги, увидел, что Сара задумчиво смотрит на огонь.

— Что ты представляешь себе, Сара? — спросил он.

— Я думала о том ужасном дне, — ответила Сара, взглянув на него, — когда я была очень голодна и видела бедную девочку.

— Ты часто бывала голодна, дитя мое, — грустно сказал мистер Кэррисфард. — Про какой же день ты говорила?

— Я, кажется, еще не рассказывала вам об этом, — сказала Сара. — Это случилось в тот самый день, как волшебник украсил мою комнату.

И она рассказала мистеру Кэррисфарду, как нашла в грязи монету в четыре пенса и как, идя в булочную за горячими лепешками, увидала девочку, которая была еще голоднее ее. Она рассказала это очень просто и коротко, но тем не менее мистер Кэррисфард заслонил глаза рукою и стал смотреть вниз, на ковер.

— Когда я вспомнила это, мне пришла в голову одна мысль, — прибавила Сара, кончив свой рассказ. — Мне очень хотелось бы сделать кое-что.

— Что же это такое? — тихо спросил мистер Кэррисфард. — Вы можете делать все, что вам угодно, принцесса.

— Вы говорили, что у меня много денег, — нерешительно сказала Сара, — и я думала… Мне хотелось бы повидаться с хозяйкой этой булочной, миссис Браун, и попросить ее, чтобы она, в особенности в дурную погоду, давала хлеба и горячих лепешек бедным голодным детям, когда они подойдут к ее окну или сядут на ступеньки около ее двери. А по счетам буду платить я. Можно мне сделать это?

— Ты сделаешь это завтра же утром, — решил мистер Кэррисфард.

— Благодарю вас, — сказала Сара. — Мне самой приходилось голодать, и я знаю, как это мучительно. А еще хуже тем, кто не может представить себе ничего хорошего и хоть на время забыть о голоде.

— Постарайся не вспоминать об этих ужасных днях, моя дорогая, — сказал мистер Кэррисфард. — Сядь около меня на скамеечку и помни только одно — что ты принцесса.

— И что я могу давать бедным хлеб и лепешки, — улыбаясь, сказала Сара.

Она села на скамеечку около индийского джентльмена (мистеру Кэррисфарду нравилось, когда она называла его так), а он притянул ее поближе и, положив ее темную головку к себе на колени, стал гладить ее волосы.

На следующее утро мисс Минчин, стоя у окна, увидела сцену, не доставившую ей большого удовольствия: у подъезда соседнего дома стояла карета; дверь отворилась, и из дому вышли мистер Кэррисфард и закутанная в дорогие меха Сара. А за Сарой шла Бекки, вид которой подействовал на мисс Минчин самым раздражающим образом. Бекки всегда провожала свою маленькую госпожу до экипажа и несла ее вещи. Теперь у Бекки было кругленькое румяное лицо. Лошади тронулись, и скоро карета пропала из виду. Через некоторое время она остановилась около знакомой Саре булочной. В эту самую минуту миссис Браун, как и в тот раз, когда Сара нашла четырехпенсовую монету, ставила на окно поднос с горячими лепешками.

Сара вошла в булочную. Миссис Браун оставила лепешки и подошла к прилавку. Она пристально посмотрела на Сару, и ее добродушное лицо просияло.

— А ведь я вижу вас не в первый раз, мисс, — сказала она, — только… только…

— Да, я была у вас, миссис Браун, — ответила Сара. — Вы дали мне шесть лепешек на четыре пенса и…

— А вы отдали пять из них нищей девочке, — прервала ее миссис Браун. — Мне было так жаль, что я узнала об этом уже после того, как вы ушли… Прошу извинения, сэр, — сказала она мистеру Кэррисфарду, — но немногие дети поступили бы так. Я часто думала об этом… Простите мою вольность, мисс, — прибавила она, снова обращаясь к Cape, — мне кажется, что вы очень поздоровели и жизнь ваша изменилась к лучшему с тех пор… с тех пор…

— Да, теперь мне живется хорошо и я очень счастлива, — ответила Сара. — А у меня есть к вам просьба, миссис Браун.

— Ко мне?! — воскликнула, улыбнувшись, миссис Браун. — Господи, помилуй! Чем же я могу услужить вам, мисс?

Сара облокотилась на прилавок и рассказала ей свой план относительно голодных детей, холодной погоды и горячих лепешек.

— Господи! — воскликнула миссис Браун, когда Сара кончила. — Да это доставит мне большое удовольствие, мисс. Я живу своим трудом и не могу сделать многого, а кругом столько нужды! Но с того дождливого дня я часто, вспоминая вас, кормила бедных голодных детей. Вы так измокли и озябли в тот день и были так голодны, а между тем отдали свои горячие лепешки, как будто были принцессой.

Мистер Кэррисфард невольно улыбнулся; улыбнулась и Сара, вспомнив, что думала, отдавая лепешки нищей.

— Девочка была очень голодна, — сказала она. — Она была голоднее меня.

— Она умирала с голоду, — сказала миссис Браун. — Часто рассказывала она мне, как сидела около моей двери, измокшая, усталая и совсем ослабевшая от голода.

— Значит, вы видели ее с тех пор?! — воскликнула Сара. — Вы знаете, где она?

— Знаю, — улыбнувшись еще добродушнее, ответила миссис Браун. — Она уже с месяц живет у меня. Она оказалась славной девочкой и отлично помогает мне и в булочной, и в кухне.

Миссис Браун вошла в маленькую заднюю комнату и через минуту вернулась вместе с девочкой. Да, это была та самая нищая, но теперь она была чисто и хорошо одета и, по-видимому, уже давно не голодала. Она сейчас же узнала Сару и стояла, глядя на нее, как будто не могла наглядеться.

— Когда вы ушли, мисс, я позвала ее к себе, — объяснила миссис Браун, — и сказала ей, что она может приходить ко мне, когда будет голодна, что я накормлю ее, а она поможет мне в хозяйстве. Она стала приходить часто и оказалась такой хорошей девочкой, что я полюбила ее и взяла ее к себе. Ее зовут Анной.

Девочки стояли некоторое время, глядя друг на друга. Потом Сара вынула руку из муфты и протянула ее Анне, а та крепко пожала ее.

— Я так рада за вас, — сказала Сара. — И мне сейчас пришла в голову одна мысль. Может быть, миссис Браун позволит вам давать хлеб и лепешки бедным детям. Это, наверное, доставит вам удовольствие, потому что вы знаете по себе, как ужасно голодать.

— Да, мисс, — ответила Анна.

Несмотря на такой короткий ответ, Сара почувствовала, что Анна поняла ее. И Анна не прибавила ничего больше. Она только, не спуская глаз, смотрела на Сару, когда та выходила из булочной и садилась в карету.

Примечания

1

Так называют в Индии белых женщин.

2

Учебное заведение, в котором учатся дети высшей аристократии Англии.

3

Пятая улица — одна из лучших улиц Нью_Йорка, где живет наиболее богатая часть населения города.

4

Национальный праздник в Соединенных Штатах — День провозглашения независимости.

5

В Нью-Йорке.

6

Какая она забавная (фр.).

7

Она воздушная, она принцесса (фр.).

8

Хлеб хороший (фр.).

9

Сикспенс равен 6 пенсам.

10

«Нет, господин, у меня нет перочинного ножа моего дяди» (фр.).

Content

Фрэнсис Элиза Бёрнетт
Таинственный сад
Маленький лорд Фаунтлерой
Маленькая принцесса. Приключения Сары Кру
(лучшие повести)

Таинственный сад (переводчик: Р. Рубинова)

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава ХII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава ХVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава ХХII

Глава ХХIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Маленький лорд Фаунтлерой (переводчик: Е. Таборовская)

Глава I Удивительная неожиданность

Глава II Друзья Цедрика

Глава III Отъезд

Глава IV В Англии

Глава V В замке

Глава VI Граф и его внук

Глава VII В церкви

Глава VIII Уроки верховой езды

Глава IX Жилища бедных

Глава Х Граф встревожен

Глава XI Тревога в Америке

Глава XII Соперники

Глава XIII Дик выручает из беды

Глава XIV Разоблачение обмана

Глава XV День рождения

Маленькая принцесса. Приключения Сары Кру (переводчик: А. Н. Рождественская)

Глава I Сара

Глава II Урок французского

Глава III Эрменгарда

Глава IV Дотти

Глава V Бекки

Глава VI Алмазные россыпи

Глава VII Снова алмазные россыпи

Глава VIII На чердаке

Глава IX Мельхиседек

Глава Х Джентльмен из Индии

Глава XI Рам Дасс

Глава XII За стеной

Глава XIII Нищая девочка

Глава XIV Что видел и слышал Мельхиседек

Глава XV Волшебство

Глава XVI Неожиданный визит

Глава XVII «Это она!»

Глава XVIII Объяснение

Глава XIX Анна

Примечания