Борис Мишарин

КУРТИЗАНКИ ДОРОГ

Мечты и реальность, фантастика и бытие.

Диана проснулась от поднывания в желудке — пустой, он требовал пищи, и она тяжело вздохнула. «Может что-то осталось на кухне»? — мелькнула в детской головке мысль. Тихонько, приподняв свое хиленькое тельце на руках и стараясь меньше скрипеть старым диваном, она подошла на цыпочках к двери, которая при открывании не скрипела. Девочка проделывала такое не раз и заранее смазывала шарниры маслом.

«Только бы не проснулась мать», — думала она, прошмыгнув на кухню. Глянула на стол — в животе приятно заурчало: объедков было достаточно. Косясь на дверь, Диана быстро кидала руками в рот пищу — остатки шпрот, хлеба, сала и огурцов. Глотала полупережёвывая, привычно смахнула несколько небольших кусочков на ладонь, сколько вошло, и быстро вернулась в свою комнату. Здесь можно доесть все не торопясь.

Отец, как и всегда в таких случаях, храпел прямо на полу в ее комнате. Мать привычно пожурит его, когда встанет: дескать, нажрался опять, как сволочь, до дивана даже дойти не смог. Плеснет ему на опохмел немного водки и на этом все. Разойдутся все. Первым уйдет материн хахаль, который и обеспечивал водку и нехитрую закусь. Потом отец, мать, а с обеда и она поплетется в школу.

Диана улеглась под покрывало и уже не торопясь жевала сало и хлеб. Сегодня она встала раньше матери и смогла немного поесть. Иначе бы пришлось терпеть до школы, где ее кормили бесплатным скудным обедом, если не болела буфетчица или столовую не закрывала санэпидемстанция.

Она смотрела на отца, так он валялся почти каждый день. Мать приводила в дом мужиков, отец выпивал с ними бутылку водки и обычно засыпал прямо за столом. Его переносили в комнату к дочери, оставляли на полу и уходили в спальню. Диана не могла выходить после этого из своего небольшого уголка и если хотела в туалет, то ходила в заранее припасенную стеклянную банку, выливая ее из окна на улицу.

Битой быть не хотелось, да и привыкла она уже к этому — молчать. Молчать, что мать ночует не одна, не ходить по квартире и не таскать продукты, что приносили ее любовники.

Всем в доме заправляла мать — постоянно кричала на отца, что он не мужик и ничего не может. Чего не может — Диана не понимала, но понимала, что он пьет каждый день, что это плохо. Она любила его, любила слушать рассказы про Афганистан. Но об этом отец рассказывал крайне редко, всегда напивался до чертиков — махал кулаками в воздухе, скрипел зубами, проклиная каких-то духов, потом плакал и засыпал. Трезвый, что было очень не часто, старался позаботиться о дочери. Но забота его была до первого глотка водки и чаще сводилась к простому обниманию и ласковому слову.

Но и это могла оценить Диана, собственно ничего большего и не видевшая. Мать словно не замечала ее, только била, когда девочка пыталась выйти при мужиках из своей комнаты или стащить продукты, чтобы утолить голод.

Диана дожевала сало и хлеб, укуталась поплотнее и закрыла глаза. Думать о матери не хотелось — все равно заметит пропажу продуктов со стола, пусть не много она взяла, но заметит. Уйдет дядя Володя, который приходит уже несколько дней подряд, и будет она бита. Бита, но не сильно, терпеть можно. Сильно мать бьет, когда застает ее с поличным за воровством продуктов или когда она пытается подсмотреть за ними в постели. Но подсматривать — давно охота пропала.

«Вырастет она и будет к ней приходить мужчина, станет приносить хлеб, молоко, колбасу и сало. Может и конфет когда-нибудь принесет или даже цветы. А если совсем добрым окажется — то и апельсины с бананами. Будут они на чистых простынях лежать голыми, кушать все без ограничения и целоваться. Хотя», — рассуждала Диана, — «Ничего хорошего в этом нет, слюни одни».

Совсем недавно ее поймал в подъезде шестиклассник, больно мял груди и целовал взасос. Ей не понравилось, но какое-то необычное чувство осталось. Чувство, которое она объяснить не могла.

Для своего девятилетнего возраста она развивалась физически рано. Мальчики всегда поглядывали в ее сторону, особенно на уроках физкультуры. И не удивительно. Несмотря на ранний возраст, ее грудь уже почти оформилась, а ноги не казались спичками, как у других девчонок.

Диана вздрогнула — отец страшно закричал во сне, видимо, вел бой с духами. Заглянула мать, выматерила его и захлопнула дверь. «Сегодня, может быть, и без битья обойдется», — подумала она. Мать, обычно, второй раз не заглядывала.

Диана встала и подошла к окну. День начинался славно. Белые пушинки-снежинки кружились в воздухе, постепенно покрывая октябрьскую землю. Кое-где таяли, оставляя серые пятна, но в основном ложились ровным, нетронутым слоем, чтобы растаять под обеденным солнцем. Вспомнились и стихи.

Зима уж на дворе, белёсый ветер

Кружит поземкой первенец снежок,

И заметет низинки он под вечер —

Еще не залежавшийся пушок.

В лесу запорошились ветви сосен,

Морозцем тронутые листья на земле,

Ушла, брат, не вернется быстро осень,

За горизонтом спрятавшись в тепле.

Зима в лесу, как чистый лист бумаги,

Отображает всю его судьбу —

Вот заяц пробежал, «герой» отваги,

Следов нам оставляя ворожбу.

Лиса под утро, слюнкой истекая,

Бежит, пытаясь все же разгадать,

Корявый почерк зайца понимая,

Пытается быстрей его догнать.

И я пойду, блокнот свой оставляя,

Звериной тропкою судьбу свою ищу,

Про лист бумаги дома забывая,

Стихи в снегу я веткой напишу.[1]

Первый снег всегда поднимал настроенье. «Теперь дождаться, когда уйдут все», — подумала она, — «И можно выйти, поиграть в снежки или слепить бабу». В школу идти не хотелось, но она ходила всегда — кто еще ее накормит обедом? Училась — двоек не получала, пятерками не блистала, оставаясь серой и не заметной в классе для учителей. За три года все привыкли, что на родительские собрания никто не приходит. Ругать ее было вроде бы не за что, как и хвалить тоже, деньги на классные нужды — ремонт и так далее, она сдавала исправно: мать хоть и костерила учителей разными словами, но всегда находила нужную сумму, не желая привлекать к себе лишнего внимания. Как в действительности живет девочка — в школе не знали, по домам никто не ходил, все это осталось в другой стране: Советском Союзе.

Диана замерзла у окна и вернулась в постель. Теперь можно поспать часика полтора, пока не уйдут все, потом помыться и выйти на улицу. Первый снег всегда манил поиграть. Она закрыла глаза и, засыпая, подумала, что арифметику тоже сделать надо — даст списать Сашке за лишнюю порцию обеда.

* * *

Вечером, вернувшись из школы, Диана дома мать не застала. Это было хорошо и плохо. Хорошо, что она предоставлена сама себе — мать заявится с любовником поздно, видимо загуляла где-то с ним на вечеринке. Плохо, потому что поесть будет нечего. Но зато можно сходить к подружке.

Диана бросила в коридоре портфель, немного подумала и занесла его в свою комнату, чтобы на всякий случай не побеспокоить мать утром. Она торопилась — Ленка наверняка скоро сядет ужинать, если успеет, то пригласят поесть и ее.

На улице стемнело, но Диана темноты не боялась. Подружка жила не далеко, в таком же деревянном двухэтажном восьмиквартирном доме. Она быстро засеменила в нужном направлении, невольно убыстряя шаг около полуразвалившихся кладовок, которые использовались, как места для выброса ненужной мебели, тряпья и прочей домашней рухляди. Ночью проемы кладовок от сгнивших досок казались пугающими черными дырами, и она всегда спешила пройти это место побыстрее.

Дверь открыл Ленкин отец.

— Здравствуйте, дядя Сережа, а Лена дома?

— Дома, Диночка, дома. Заходи.

Он помог ей снять куртку и провел на кухню.

— Садись с нами, покушай.

— Но, если только немного, — застеснялась для приличия Диана.

Дядя Сережа улыбнулся, он знал, что подружка его дочери никогда не отказывалась поесть. Вообще — как существует эта семья: неизвестно. Отец нигде не работает, не может или не хочет устроиться, мать по несколько месяцев не получает и тех грошей, которые причитаются ей в проектном институте.

Родители Елены не понимали такого — совсем брошенной живет подружка их дочери, никто за ней толком не смотрит. Ходит полуголодная вечно и одеть-то иногда совсем нечего. Пара дешевеньких платьиц и, наверное, все.

Тетя Наташа, мать Лены, налила ей полную тарелку пельменей. Поужинав, девочки ушли в детскую комнату.

— Во что поиграем? — спросила Лена.

— Давай мультики посмотрим, — попросила Диана, — «Ну, погоди» есть?

Лена незаметно поморщилась — мультики она и одна могла посмотреть, но перечить подруге не стала. Знала, что у той нет «видика» и посмотреть кассеты ей негде. Конечно, лучше поиграть в куклы, но «Ну, погоди» тоже не плохо.

Она поставила кассету… Два часа девочки неотрывно смотрели ее, хохотали над волком и зайцем. Видели не раз, но все равно смеялись и смотрели с большим удовольствием.

Диана засобиралась домой.

— Поздно уже… Если мать придет и закроется — домой не попаду, — как бы оправдывалась она.

Лена пожала плечами — как можно не попасть домой? Но верила и сочувствовала подруге.

Выйдя на улицу, Диана привычно засеменила к дому, настроение упало — опять все сначала. Если мать дома и откроет дверь — выпорет за поздний приход. Если дома нет — можно лечь спать, а если дома и не откроет? Так тоже бывало, приходилось спать прямо в подъезде, благо он теплый, в отличие от большинства других подобных. А утром порка… Она съежилась — то ли от нахлынувших мыслей, то ли от зияющих дыр полусгнивших и заброшенных кладовок.

Внезапно к ней быстро метнулась тень. Сильные руки зажали рот и потащили, как ей показалось, в тартар. Бросив на тряпье в угол кладовки, парень связывал ее запястья. Она пыталась кричать и вначале не понимала, почему не может открыть рта и только мычит. Широкий пластырь стягивал губы и щеки. Парень расстегнул ее куртку, а затем и блузку, холодные чужие руки мяли грудь, слюнявые губы забирали соски в рот. Обнаженная, Диана не чувствовала, не ощущала уличного холода, только ее детский ротик пытался перекоситься под пластырем, да глаза расширялись от темноты и охватившего ужаса. Ноги инстинктивно задергались, заметались, пытаясь не впустить, вытолкнуть холодную чужую ладонь, но она с силой проникла под трусики, теребила и гладила промежность. Сорвав трусики, парень сел на ее колени, задышал чаще, расстегивая и спуская свои брюки, с силой раздвинув ноги, тыкал членом в промежность, не попадая внутрь, сопел при этом сильно и снова тыкал. Диана пыталась освободиться, сбросить с себя ненавистное тело, как могла, извивалась под тяжестью мужика. Резкая боль пронзила хилое тельце, парень задергался на девочке и вскоре затих. Потом встал, натягивая штаны, бросил угрожающим шепотом: «Скажешь кому — убью!» И растворился в темном проеме.

Ошеломленная, Диана думать не могла, боль отпустила немного и она с трудом встала, так и пошла босиком, в расстегнутой куртке и блузке, не чувствуя холода. Инстинкт привел ее к дому и позвонил. В сознании промелькнула открывающаяся дверь, искаженное лицо матери и все — черная пелена укутала и согрела оседающую на пол девочку.

* * *

Тамара Мурашова поглядывала на часы, до конца рабочего дня оставалось минут сорок, и она с нетерпением дожидалась. Скоро приедет ее Володя, но в здание не зайдет, останется сидеть, поджидать в «Волге» недалеко от проходной.

Она предпочитала не заводить определенные знакомства с мужчинами своего двора или коллегами по работе, скрывала от подруг свои связи, а если кто и видел ее с другим полом — всегда уходила от вопросов. Дескать, так, случайная встреча — не более.

Вот и с ним она познакомилась по случаю — подвез ее Владимир до дома, да так и остался на ночь. Она задумалась, вспоминая первую встречу…

У Мурашовой не было денег, чтобы ездить домой на такси или останавливать частников, и она этого никогда не делала. Правда, иногда мужики сами останавливались и предлагали подвезти, получали отказ и отваливали неудовлетворенные. Но в этот раз получилось по-другому.

Погода, обещавшая с утра хороший день, к вечеру испортилась, заморосил поздний, пронизывающий осенний дождик. Маршрутки, снующие всегда друг за другом, как назло провалились неизвестно куда, словно тоже не хотели месить стылую слякоть.

«Волга» подрулила к остановке внезапно, дверца открылась напротив Тамары и водитель, улыбнувшись, пригласил: «Садись, подвезу». Она окинула его взглядом — мужчина около 50-ти лет, в костюме и галстуке, внешне приятный и располагающий, указывал рукой на сиденье. Но не эта улыбка, внешность или жест толкнули ее в салон. Холод подогнул коленки, тепло втянуло внутрь и дверца захлопнулась.

— До какой остановки едем? — спросил водитель.

Он не спросил, куда или где живешь? Это как-то успокоило чуть-чуть Тамару.

— До пятой, — машинально ответила она, не собираясь продолжать разговор. Вскоре встрепенулась испуганно, схватила ручку двери, почти выкрикнула: «Почему вы повернули»?

Водитель ответил спокойно и убежденно:

— Впереди большое ДТП, авария крупная, простоим в пробке час, как минимум. Объедем по параллельной улице — всего-то делов, — Он доверчиво улыбнулся, видимо понимая ее озабоченность, и добавил шутливо: — Не зверь я, не бойтесь, никто вас есть не будет.

Тамара попыталась улыбнуться, пожимая плечами, но так и не нашлась, что ответить. Сообразив — почему не ходят маршрутки, и не только они стали сворачивать на эту улицу: немного успокоилась. Заметила, что он изредка оглядывает ее, поправила короткую юбку для ее возраста. Под сорок лет мало женщин носили такие юбки, но носили, если было что показать.

Некоторое время ехали молча, Тамара окончательно успокоилась и ни о чем не думала, просто ехала и все. Неожиданно произнесла:

— Можно не выворачивать обратно: как раз к моему дому подъедем, — и замолчала снова.

Водитель заговорил сам.

— Хорошо… вы не думайте, я обычно не подсаживаю девчонок по дороге, холодно и сыро сегодня, а вы одеты не по сезону. Легко слишком. Жалко почему-то вас стало… Плохо, когда красивые женщины болеют…

— А я и не собираюсь болеть, — возразила пассажирка. Слова про девчонок понравились ей — значит, еще выглядит она привлекательно, нравится мужикам.

— Что ж, прекрасно, — он улыбнулся и, немного помолчав, добавил: — Меня зовут Володя, а вас?

— Тамара, — беспокойно ответила она, но сразу же остыла, — Вот и дом мой. Приехали. Спасибо вам, Володя.

Она очнулась от дум, снова глянула на часы — 18–10, точно в это время «Волга подруливала к зданию. Наверное, Владимир выходил ровно в шесть, 10 минут и он здесь. Пора выходить и ей.

Владимир не говорил, где работает, чем занимается и вообще ничего не говорил о себе. Да она и не спрашивала, понимала, что связь на время. Ее вполне устраивало, что он дает деньги на продукты, одежду, водит в ресторан, а она отдает ему свое тело. Своеобразный бартер секса и товара. Зарабатывала она мало, но все равно на жизнь бы с трудом хватало, однако и эти гроши платили не регулярно. Последний раз выплатили немного полгода назад и все — живи, как хочешь. Администрация старалась сохранить кадры, не увольняла совсем, а отправляла многих в длительные отпуска без сохранения заработной платы.

Тамара повернула за угол здания, привычно плюхнулась в поджидавшую «Волгу».

— Привет, Володя, — чмокая его в щеку, заговорила она, — Давай сегодня никуда не поедем, посидим дома. Купим все сами — поесть и выпить — дешевле станет… — и, как бы оправдываясь, добавила, — Не хочется шума. Оркестры у нас не играют, а орут, хотя молодежи нравится…

— Давай, — простодушно ответил он, уже зная, что ее муж выпьет граненый стакан водки залпом, закусит немного и уснет, уткнувшись лицом в стол или руки.

В гастрономе Тамара набрала продуктов, взяла водки и пива, всего много, на несколько дней. Мужики обычно исчезали с ее горизонта внезапно — не приезжали больше и все. Зато никаких сцен ревности и объяснений. Бывали, правда, и по несколько месяцев, но чаще всего обычные «недельки», до выходных дней.

Дочери дома не оказалось, но Тамара поняла, что из школы она уже пришла, догадалась по портфелю, оставленному в комнате. Муж, вечно хмурый при ее «сослуживцах», оттаивал при виде водки, быстро накрывал на стол, пока она с другом мыли руки в ванной.

Сели за стол без Дианы — сама виновата — шарится неизвестно где. Если придет, когда отец захрапит, то и за стол не попадет. Она это знает и прошмыгнет тихонечко в комнату.

Владимир любил раздевать ее прямо на кухне, снимал все, кроме чулок и раздевался сам. Оглядывал, как бы со стороны, любуясь телом, возбуждался и подходил, целуя в губы и шейку, мял груди. Прислонив к стене, поднимал одну ее ногу, входил в лоно и трахал стоя. Потом снова садился за стол, выпивал немного, закусывал и говорил. Поговорить он любил, на разные темы, удивляя женщин своим кругозором. Через час начинал гладить ножки, живот, грудь, легонько подталкивал голову вниз навстречу вырастающему проказнику и смотрел, как губы обхватывают, вбирают в себя его плоть. Но до развязки не доводил, подсаживал Тамару на стол и входил в нее с особым удовольствием. Потом можно было идти в постель, где он еще раз занимался любовью, но уже под утро.

В этот раз, завершив стоячий вариант, Владимир и Тамара беседовали о политике. Вернее, говорил Владимир, а она просто слушала, иногда поддакивала и соглашалась. Понимала, что таким лучше не перечить — не противно и ладно.

— Вот, возьмем, к примеру, Чечню, — убежденно говорил Владимир, — Сколько в нее денег вбухано: тьма. А в результате что? Только и слышишь — ушли денежки не по назначению, затерялись неизвестно где. Но кто спросил конкретных лиц о целевом их использовании, кто сел за растрату, где возмещенный ущерб и кто виноват? Пшик один, ворон ворону глаз не выклюет. Не понимаю я этого, не понимаю и все… Почему уголовное дело не возбудят, разве невозможно найти человека, который загнал эти деньги не по назначению, а попросту в свой карман через подставных лиц? Куда смотрит президент и правительство? — Владимир налил себе пива, сделал несколько больших глотков, продолжил: — А налоги, как у нас собираются налоги? Да никак! В России все секрет и ничего не тайна. Все знают, что от налогов уходят, знают, как уходят и что? Несут по телевизору полную чушь — или не знают, или играют в билиберду. Если не знают, оторвались от народа, заелись совсем — стрелять таких чиновников надо. А если играют — то и с ними поиграть в рулетку на револьвере, чтоб обосрались или получили пулю. Бюрократия полная… Я вот кредит хотел в банке взять, и мне потребовалась справка об открытых счетах. Пришел в налоговую, написал заявление, заплатил денежку за справку и говорят мне, что приходите, мол, за ней через десять дней. А почему так долго? У них все компьютеризировано и выдать такую справку — две минуты, не более. Корчат из себя что-то, имидж свой, наверное, таким образом, повышают, а у самих бардак полный…творится черте знает что. Продал я как-то свою машину, принес в налоговую справку — все, как положено. А на следующий год получил по почте квитанцию — заплатить налог за машину, которой у меня нет. Пошел разбираться, а они и разговаривать то толком не хотят — ничего не знаем, ничего не получали: плати и все тут. Еще раз принес справку, что машина продана, настоял на том, что бы они расписались мне на копии в получении. И что ты думаешь? Опять на следующий год та же песня — ничего не знаем, ничего не получали, плати и все тут. До прокуратуры дело дошло…

Звонок не дал закончить мысль, прозвучал резко и требовательно, Владимир вопросительно посмотрел на Тамару. Она пожала плечами, накидывая халат на голое тело.

— Не знаю, у Дианы ключ есть.

Недовольно пошла к двери, открыла, выматеревшись непроизвольно при виде дочери и кое-как успела подхватить ее, оседающую и растерзанную на пол. Злость мгновенно прошла и она действительно испугалась. Блузка и куртка с оторванными пуговицами, голые, замерзшие до синевы ноги с подтеками крови… Тамара всплеснула руками.

— Да что же это творится то? Звери… ребенок же совсем!

Владимир быстро засобирался, натягивая брюки, рубашку, в его планы не входило подобное мероприятие.

— Скорую надо вызвать, — подсказал он, — Да и ментов тоже.

— А их-то зачем? — удивилась Тамара.

Владимир бросил со злостью:

— У тебя дочь изнасиловали, не понимаешь что ли? Врачи все равно позвонят в милицию. Лишних проблем захотела?

Он надел куртку.

— Я пойду, ни к чему мне здесь светиться.

Он, не дожидаясь ответа, выскочил за дверь.

— Но и вали отсюда, говнюк, — бросила в уже захлопнувшуюся дверь Тамара, — И не приходи больше! — кричала она, срывая злость и безысходность.

Заплакала, набирая трясущимися пальцами 03, а потом и 02.

Скорая приехала достаточно быстро, видимо была где-то рядом. Врачи осмотрели девочку, смерили давление, поставили какие-то уколы и попросили одеть ее. Она так и лежала без сознания, голая ниже пояса.

Тамара поняла, что дочку забирают в больницу, спросила трясущимися губами:

— Как она?

Врач пожал плечами.

— Сейчас трудно сказать, необходимо полное обследование. Конечно, разрывы есть, но детально вам объяснят в больнице. Давление понижено — это из-за кровотечения.

Тамара никак не могла натянуть дочери колготки — руки тряслись и не слушались. Доктор завернул ее в одеяло, бросил коротко:

— Времени нет. Все равно там раздеваться.

— А мне можно с вами? — только и спросила Тамара.

Доктор кивнул головой.

— Можно и нужно, но вас к ней сейчас не пустят. Может, какие лекарства потребуются или еще что…

Он не договорил, взял Диану на руки и вышел из квартиры. Тамара, на ходу накидывая пальто, выскочила за ним. На лестничной площадке столкнулась с милиционерами. Посыпались вопросы… Врач пояснил кратко: «Девочка без сознания, изнасилована. Подробности у лечащих врачей». Тамара пояснить совсем ничего не могла, да и не знала она ничего в действительности. Пообещала сразу после больницы приехать в отделение милиции.

Мурашова осталась в приемном покое, дальше ее не пустили. Тяжело опустилась в кресло и прикрыла веки. Образ дочери не выходил из головы, маячил кровавыми потеками по детским ножкам. Она страдала и злилась одновременно, злилась на насильника, мысленно обещая устроить ему небывалые кары, злилась на дочь, потащившуюся гулять, на ночь глядя. И не было бы ничего, если бы не пошла… Корила себя за непростительное отношение к девочке, проклинала судьбу, заставлявшую спать с мужиками из-за продуктов и денег и поэтому не уделявшую должного внимания Диане. На все находились причины — только не винила себя особо. Виноваты все — правительство, допустившее социальное обнищание и безработицу, преступники, жирующие на почве безнаказанности, менты, крышующие криминал, врачи с вечно отсутствующими лекарствами… Конечно, и она виновата, но если бы не эти причины… Металась по больничному коридору, злилась на всех и вся, в особенности, наверное, на разрушенный обычный уклад жизни, впервые начиная осознавать, что есть дочь, о которой необходимо заботиться хоть немного.

Часа через два Тамаре удалось переговорить с врачом. Операция закончилась и ей уделили время. Врач пояснил не много: «Операция прошла успешно, состояние девочки стабильное, хотя и тяжелое, но для жизни опасений нет. Наверняка потребуется психолог — физическая травма наверняка заживет, а вот душу надо будет лечить, тяжело перебороть возможное отвращение и страх перед мужчинами».

Лекарств никаких не попросили, наверное, в данной ситуации это не посчитали уместным, к дочери не пустили, пообещав пропускать к ней со следующего дня.

Сидеть дальше в приемном покое стало бессмысленным, и Тамара поплелась в милицию, как и обещала.

Следователь допрашивал долго и нудно, хотя Тамара ничего толком не знала. Но все-таки кое-что выяснить удалось. Мурашова предположила, что ее дочь могла зайти после школы к подружке. Позвонили подружке и это оказалось правдой. Оперативники предложили пройтись по маршруту Дианы и обнаружили в одной из кладовок одежду девочки. Прибывшая опергруппа зафиксировала следы и не сразу отданные по забывчивости Тамарой кусок веревки и пластырь. Девочка так и вернулась домой с пластырем на лице, не развязав рук. На этом все кончилось.

* * *

Где-то в глубине души Диана радовалась произошедшему случаю четыре года назад, хотя даже себе не призналась бы в этом. Но это сейчас, когда прошло время. Детские переживания практически улетучиваются или же остаются на всю жизнь, коверкая ее своеобразно. Все зависит от множества факторов — типа нервной системы, окружающей обстановки, общения с людьми и прочего.

Мать перестала ее бить и никогда больше не обделяла едой. Перенесшая физическую и психологическую травму, она впервые почувствовала внимание и заботу матери. Это сыграло решающую роль в психологическом излечении. Очнувшись в больнице, девочка больше всего боялась, что ее выпорют и когда этого не случилось — сильно обрадовалась.

Насильника так и не нашли, а отец сжег тайно ту кладовку, заметив, что дочь мимо нее никогда не ходит, делает небольшой крюк по пути в школу или когда идет к подруге. Сумерек и темноты Диана боялась — часто вставало перед глазами размытое ночной тенью лицо преступника, и она вздрагивала, непроизвольно ощущая его холодно-омерзительные руки и слюнявый рот.

Сегодня они собирались у Светки, ее родители уехали на три дня в деревню — у друзей намечалась свадьба сына. Три дня можно делать, что хочешь и молодежь желала воспользоваться этим на всю катушку.

Со Светкой Диана особо не дружила, все-таки мешал возраст. Светка старше на целых три года, а в школьном возрасте это слишком много. Но в их разношерстной компании были и младше, и старше. Как парни, так и девчонки.

Намечалась большая тусовка, народ подтягивался постепенно и каждый занимался своим делом, пока не собирались все. А все не собирались никогда. В незапертые двери одни заходили, другие исчезали на время, что бы вернуться чуть позже. Тусовались небольшими группками, кто-то слушал музыку, кто-то бессмысленно болтался, потягивая травку. Впрочем, ширялись все, начиная с легкой марихуаны и заканчивая героином. Девчонки постарше уже работали на дороге, долго не задерживались на таких гулянках — вколят дозу, оттянутся, немного кайфуя, зависнут на полчаса и снова в путь: денежки зарабатывать на чеки. Чек приобретают за стольник, и требуется он не один, еще крыше заплатить нужно, от ментов отмазаться деньгами или натурой. ППСники и ОВОшники совсем обнаглели в последнее время, выгребут иногда все, оттрахают всем экипажем, могут и в отдел увезти — пол помыть или еще что. Беспредел полный, все знают и молчат, девки терпят от беспомощности, героинной зависимости, выплескивают злость, матерясь про себя или между собой. И терпят — деваться некуда. На адвоката денег нет, времени свободного тоже, все уходит на геру. Да и боятся они, как ментов, так и крыши. Боятся более худших последствий — напишешь заявление и не посадят мента поганого. Тогда все… труба полная. Мечтают заработать побольше, перекумарить и не колоться. Мечты…

Диана не оставалась никогда на ночь, уходила в полночь или немного позже, когда начинали собираться девчонки с дороги. Сегодня ее угостили «чуйкой» — первоклассной марихуаной из Чуйской долины, и она оттягивалась с наслаждением, смакуя подаренный косячок.

Вовка, парень постарше, присел рядышком на диван, обнял за плечи, иногда затягиваясь ее же косячком, выпускал дым из легких медленно и смакуя. Диана, привалившись на его грудь спиной, чувствовала легкость, словно тело парило в воздухе, ощущала ласковые прикосновения мужской руки грудью. Он щекотал губами ее шейку, доставляя особое удовольствие и волнуя внутренности, инстинктивно сжала ноги, когда рука побежала по ним вверх, и расслабилась, готовая застонать от удовольствия. Опьяненное тело наслаждалось ласками, освобождаясь от трусиков, и приняло его в себя, двигая тазом и продолжая «полет». Позже она поняла, что на них смотрят, впрочем, в компании это стало делом обычным, и не смутилась, хотя сама впервые в жизни познавала удовольствие секса.

После Володьки к ней стал приставать Сашка, но Диана быстро отшила его, кайф марихуаны растворялся где-то внутри живота, и она призывно посмотрела на Владимира. Другого парня сейчас не хотелось, а он взял ее на руки и унес в отдельную комнату, продолжая ласкать груди и обводя язычком вокруг сосков. Что-то укололо ее в руку, побежало по венам, туманя мозги и пытаясь вывернуть наружу внутренности. Тошнота обволокла тело, в которое успел войти Владимир, дергалось с каждым его движением и не было сил сбросить парня с себя, поблевать в туалете, очищая желудок.

Вскоре провалилась она куда-то в тартар, дурнота забрала душу, не давая пошевелиться, чувствовала подкоркой, как на ней меняются парни, и отключилась совсем.

Настала ее пора. Так, примерно, обходились с каждой девчонкой в компании, но они все-таки были на год, на два постарше. Раннее половое созревание решило все — возраст никто не спрашивал. Диана наблюдала раньше, как вкалывают первый раз дозу, как трахают потом всем скопом одурманенную девчонку, проделывают это еще разок на следующий день. И все… Зависимость достигнута, скопом трахать не станут более, но на панель придется идти. Подучат, правда, немного сексу — как лучше ублажать клиента. И сделает это наверняка Вовка, научит одевать презерватив губами, покажет наиболее часто встречаемые эрогенные зоны. И в путь… Новый источник дохода созрел.

Диана не хотела колоться, понимала, что сгубит себя этим, тем более, что кроме ощущения отвратительной дурноты не получила ничего от вколотой дозы. Под утро, немного придя в себя, она тихонько смоталась домой, решив твердо — больше не пойдет в этот или какой другой притон. Один укол не сделает ее наркоманкой, хотя редко, но и такое бывало. Главное сейчас не попадаться на глаза Вовке и его компании, и она решила не выходить из дома.

Диана легла в постель и долго не могла уснуть, разные мысли лезли в голову — как Вовка мог с ней так поступить? Как хорошо было с ним, а он воспользовался, сделал укол и отдал ее другим парням. «Пусть привыкает», — вспомнила она его слова. Вспомнила и рассказ Верки, уже взрослой девицы, скончавшейся пару недель назад от передозировки. Как она кляла тот день, когда села на иглу, как проклинала все на свете и верила, искренне верила, что сможет освободиться от зависимости. «Перекумарю сама, вытерплю все ломки, стены грызть стану, но не уколюсь больше. Выйду замуж за иногороднего, нет — деревенского и стану доить коров, а пока меня доят и трахают. Расскажу ему все — что наркоманка и прочее, пусть увезет куда-нибудь в захолустье и стану любить его одного, ласкать с удовольствием, как ни одного из клиентов не ласкала». Диана помнила ее улыбку и воодушевление при последних словах, но так и не появился сказочный принц, закончилось все печально.

Мысли стали путаться в голове, и сон охватил ее.

Звонок дребезжал долго и нудно, Диана глянула на часы — поспала часа три. Кто бы это мог быть — мать на работе, наверняка кто-то из компании? «Хрен вам с редькой», — подумала Диана, — «Не открою». Она осторожно подошла к двери, глянула в глазок — Светка маялась на площадке, явно подосланная Владимиром. В детской головке появились здравые мысли: — «Поймать и уколоть хотят сегодня, потом я буду в их власти. Черт те с два — не получится, не открою».

Она тихонько отошла от двери и пошла на кухню, прикурила сигарету. В голове помутилось, и тошнота подступила опять. «Не надо было курить». Эта мысль упрочила ее решение, и она завалилась на диван. Звонок дребезжал еще долго и начал раздражать не на шутку. Хотелось встать и отматерить настырную Светку, высказать все, сорвать злость. Внутри засосало противно, захотелось выкурить косячок, беспокойство охватило весь организм и гнало на улицу — к Вовке, к Светке, к любым чертям, где можно достать травку.

«Нет», — сжала кулачки Диана, — «Буду держаться». Она хорошо помнила Верку и ее безвременную кончину. Образ ушедшей подруги останавливал порывы, отрезвлял мысли, стараясь подавить пакостное волнение, укреплял волю.

Так и провалялась на диване до вечера, изредка впадая в полудрему, пока не пришла мать.

— Ты че валяешься, заболела? — спросила, раздеваясь в прихожей, Тамара Сергеевна.

— Нет, мама, все нормально.

— Чего уж нормального то — лицо все серое, с зеленью, на себя не похожа. Обкурилась что ли?

Тамара Сергеевна давно знала, что дочь покуривает втихаря, но старалась этого не замечать. Считала, что толку от ее наставлений не будет, все равно накурится где-нибудь в школе или во дворе. Она часто видела, как школьники малолетки выбегали из здания в перерыве и курили, никого не стесняясь. С ними и девчонки были. Учителя не следили за этим, да и как за этими сорванцами уследишь?

— Нет, мама, — возразила Диана, — Ты же знаешь, что я не курю дома.

— Спасибо, — бросила с сарказмом мать, — Хоть не скрываешь очевидное. Но что из тебя вырастет, тебе только тринадцать лет?

— Скоро четырнадцать исполнится.

— Да какая разница — тринадцать, четырнадцать: все равно легкие не окрепшие. Ох, дождешься, Дина, выпорю, как сидорову козу…

Она не стала продолжать дальше бессмысленный разговор, прошла на кухню, вытащила из пакета принесенные с собой продукты. Вспомнила, что не купила хлеба.

— Дина, — крикнула мать из кухни, — хлеба сходи, купи.

— Мама, я завтра утром сбегаю.

— Утром, — хмыкнула Тамара Сергеевна, — а ужинать с чем будем — ни крошки нет.

Диана испугалась всерьез: на улице ее могут отловить Вовка или его дружки. Подружки, суки, сразу сдадут, если увидят. А это означает конец — затащат силой, вколют героин где-нибудь в подъезде и отпустят домой. Отпустят, чтобы оставить навсегда… Матери не объяснишь — такую бучу поднимет, что свет туши. Сослаться больной — уже ответила, что здорова. Зря сказала, зря.

Мысли кружились около одной темы и не находили ответа. Что делать, что? «Эх, если бы жив был отец». Он ее понимал и любил. Не то, что мать — вроде любит, а не поговоришь толком, не откроешь душу. Водка, замешанная на афганском синдроме, сделала свое черное дело. Год, как отца не стало.

Диана вздохнула: «Придется идти, будь что будет»…

— Ладно, мама, деньги давай.

— Возьми сама в кошельке.

Диана высунулась из подъезда немного, осмотрелась — вроде бы никого из знакомых нет. Пошла крадучись, оглядываясь по сторонам, готовая в любую секунду дать стрекача. Сердце бешено колотилось от волнения.

Магазин находился недалеко, минут пять ходьбы и она долетела до него пулей. В голове свербела одна мысль: только бы не нарваться.

Взяв буханку, Диана поспешила домой. Все складывалось на редкость удачно и, подходя к своему подъезду, она облегченно вздохнула: пронесло.

Постояла немного на улице, отдыхиваясь, и вошла в подъезд. Ноги стали сразу же какими-то ватными, и она прислонилась к стене.

— Что, сучка, добегалась? — Вовка с издевкой смотрел на нее. — А кто мне денежки вернет за травку? Косячки то ты любила посмолить. А за дозу вчерашнюю?

— Вова, Володенька, — залепетала Диана пересохшим от волнения голосом. — Я все отдам, подожди только немного.

Страх, безмерный страх охватил ее, сжал в тиски и не давал думать.

— Все отдам, — ухмыльнулся Владимир, — когда? После дождичка в четверг? Мне деньги сейчас нужны, понимаешь — сейчас.

— Володенька, сейчас нет, но я отдам, обязательно отдам… завтра, — решила соврать она, а потом убедилась и сама. — У матери возьму и отдам.

— У твоей матери денег в кошельке — что в решете воды: капли одни. А мне деньги сейчас нужны, сейчас.

Владимир сверкнул зло глазами.

— Я и отдам сейчас… Подожди только до завтра.

— Сейчас или до завтра? Ты хоть понимаешь, что несешь? Все вы завтраками кормить горазды, а я уже завтракал сегодня, — он противно ухмыльнулся. — Нет, значит, нет.

Владимир сделал шаг вперед и видел, как затряслась Диана. Он понимал, что сейчас лучше действовать не физической силой, а психологическим напором. Страх не дает думать и рассуждать.

— Вовочка, миленький, но хочешь, я отработаю эти деньги натурой, — решилась на последнее Диана.

— Натурой говоришь, — заинтересованно бросил Владимир, — натурой можно, но опять же сейчас.

— В подъезде что ли? — опешила Диана.

— Зачем в подъезде, ко мне пойдем. Обслужишь по полной программе и мы квиты.

— По полной программе… — испугалась Диана, — я в задницу не дам.

— Да не нужна мне твоя задница. Сделаешь другой комплекс — минет, секс. И все. Ну что, пошли?

Он окинул ее оценивающим взглядом. «Хороша-а-а, намазюкать лицо — сойдет лет за 16, а это на дороге норма. Главное, тело созрело, а остальное мелочи».

— Пошли, я только хлеб матери отдам. И так, наверное, уже заждалась, волнуется.

— Смотри, если обманешь, не выйдешь через минуту… Разговоров вести больше не буду. Сдохнешь…

— Угу, — бросила Диана и скрылась за своей дверью.

В прихожей прислонилась к двери, закрыла веки. Хотелось реветь от безысходности. Кто поможет, кто? «Что ж ты, папочка, оставил меня, бросил? Только ты смог бы меня защитить». Отца знали и боялись в околотке. Контуженый спецназовец мог запросто и голову оторвать, если за дело.

В голове четко всплыл образ умершей Верки. Она была старшая из всех и к Диане относилась по матерински — с теплотой и нежностью, на которые способна опустившаяся наркоманка. Говорила иногда с болью: «Никогда не колись, девочка — жизни не будет». «А ты почему тогда на иглу села» — спрашивала Диана. «Я — другое дело, — отмахивалась она. — От жизни треклятой. Женщиной меня отчим сделал, насиловал почти каждый день, молчать заставлял. Может и убил бы совсем, если б сказала. Не вынесла я как-то его приставаний, ударила сковородой по башке на кухне, схватила деньги, какие были и сбежала. До сих пор не знаю — убила или нет. В Улан-Удэ это было, лет пять назад. Так больше дома и не появлялась, — она тяжело вздохнула. — Очень хочется домой съездить, посмотреть, с матерью проститься. Коротка жизнь наркоманки дорожной. Пять лет я здесь — с моим стажем мало кто на дороге стоит, две трети уже повымерли, кто со мной начинал. Кого убили, кто от передозировки умер. Берешь чек и не знаешь, что в нем. Обычно героин, разбавленный всякой ерундой. Вот и думаешь изредка — от чего сдохнешь: от этой ерунды или тебе чистую геру подсунут. Но это редкость, конечно. Не колись никогда, девочка, не колись. Травкой побаловаться иногда можно и то иногда. Беззащитные мы — крыша только деньги дерет, менты сами оттрахать рады. Нет правды на свете».

Пять лет отработала Верка на дороге, всего пять. Еще одну знала Диана — та восемь лет уже работает. И все…

«Ублажать буду, в крайнем случае, в задницу дам, но наркоманкой не стану», — твердо решила Диана, отдала матери хлеб и вышла к Владимиру.

До дома шли молча. Снимал ли Вовка эту квартиру или она принадлежала ему — Диана не знала. И где его родители — тоже не знала. Знала, что живет он там один и дружки часто заглядывают.

Владимир усадил Диану на диван, присел рядом на корточки, гладя ее ноги и задирая юбку повыше.

— Красивая ты Дина! — восхищенно сказал он. — А одноклассники не пристают? — спросил неожиданно.

Диана усмехнулась.

— Не-ет. Смотрят, правда, сальными глазками, да пырки еще не выросли.

— А сколько тебе?

— Тринадцать.

— Сколько? — удивился Владимир.

— Тринадцать, — повторила Диана. — В конце месяца четырнадцать исполнится.

— Ну, я бы тебе меньше 15 никак не дал.

— Мать говорит — развитие раннее, — пожала она плечами.

«Ничего, — подумал Владимир, — стану выпускать ее в сумерках и на ночь. Накраситься — четко сойдет за совершеннолетнюю. У многих девок груди такой и в помине нет».

Он разделся и приказал раздеться ей. Достал презерватив.

— Одевай, только губами, как все.

Диана научилась быстро. Он подсказывал ей, где поласкать язычком, как обращаться с яичками.

— Да не соси ты его, это же не конфета. Движения должны быть, движения. Взяла в рот и вверх-вниз, вверх-вниз, да поглубже забирай, — постанывал от удовольствия Владимир, пытаясь засунуть член в рот поглубже.

Диана ойкнула от рвотного рефлекса. Владимир наставительно произнес:

— Сама должна определить эту грань, а чтобы тебе не смогли засунуть глубоко — держи его руками у корня, как раз по грани.

Владимир задвигал тазом в такт Диане, забился в ее рту, и она почувствовала теплый и мягкий комочек спермы.

— Презерватив ты должна снимать сама, — снова наставлял ее он. — Что ж, не плохо, классно делаешь. Многие соски со стажем так не умеют.

Он сел на диване и закурил, предложил ей. Диана отказалась, испугавшись, что в сигарете может быть забит косячок. Она твердо решила — даже марихуану не курить. Владимир понял ее.

— Не дрейфь, дурашка. Это просто сигарета.

Диана с удовольствием взяла сигарету, чиркнула зажигалкой и затянулась дымом. Вкус во рту после резины стоял необычный, особенно противный с сигаретным дымом. Она сходила и прополоскала горло, стало легче.

Они покурили. Владимир взял ее ладонь и положил на свой член.

— Видишь — он упал. Надо поднять.

Диана стала ласкать его руками, глядя, как вырастал и поднимался проказник. Владимир протянул ей новый презерватив. Она смогла одеть его быстро на головку губами, расправила дальше пальцами и стала работать.

Владимир не довел дело до финала, опрокинул ее навзничь и вошел внутрь. Диана почувствовала, как страсть охватывает ее, забирает душу и нетерпением рвется в промежности. Он задвигался быстрее, забился внутри и обмяк почти сразу же. А ей еще хотелось движений, обхватив ягодицы руками, попыталась двигаться сама, но вскоре поняла, что все бесполезно. Сняла презерватив и вздохнула.

Владимир снова закурил сигарету, Диана отказалась — так часто она не курила. Одев трусы, Владимир ушел на кухню, бросил кратко перед уходом:

— Полежи еще.

Диана подумала, что в третий раз она точно кончит. А третий раз будет — он попросил ее полежать, не дал одеться. Получить удовольствие — значит остаться еще часа на два, мать потеряет ее. Уйти — нет, она сделала выбор и потянулась с удовольствием на диване.

Вошел Владимир, и Диана с ужасом увидела в его руке шприц, сжалась в комочек, умоляя глазами не вкалывать дозу. Во рту пересохло, и сказать она ничего не могла. Только мысли крутились в голове с невероятной быстротой: «Не надо, не надо, мы же договорились»…

Владимир и так все понял по ее сжавшемуся враз телу и округленным глазам. Такое с ним впервые, другие как-то безвольно садились на иглу. «Может действительно отпустить ее, трахать в любое время с удовольствием, — мелькнула на мгновение мысль, — Но нет, слишком хороша собой, большую прибыль приносить станет. А все остальное — слюни».

— Чего ты испугалась, дурашка? Это же совсем не больно и кайф такой классный, — стал уговаривать он.

Диана испуганно крутила головой и еще более сжималась в комочек.

— Ладно, черт с тобой, живи, — он отодвинул в сторону шприц. — Не хочешь — не надо. Вставай, одевайся и проваливай.

Диана затряслась от сказанного, хотелось пулей лететь домой и поблагодарить его тоже хотелось. Она с трудом встала на ноги и задохнулась от боли. Владимир резко и сильно ударил ее в живот.

Очнулась она не скоро, в голове все плыло куда-то, но тошноты уже не было. Глянула безразлично на свежий прокол в локтевом сгибе и слезы побежали по ее лицу. На все было наплевать, но почему бежали слезы?..

Так и лежала еще полчаса раздетой, домой идти не хотелось, не хотелось ничего больше — ни умереть, ни заниматься сексом, ни думать. Потом с трудом встала, оделась и ушла домой, не сказав ни слова. Владимир ее не останавливал и тоже ничего не говорил: дело сделано, сейчас лучше помолчать, дать развиваться событиям самостоятельно.

Диана шла домой в состоянии какого-то отупения — и легкости, и тяжести одновременно, не могла, да и не хотела ничего расставлять по своим местам. В комнате завалилась сразу же на диван и уснула.

Проснулась рано, часов в шесть, так раньше никогда не просыпалась. В голове появились мысли, чего не было вчера вечером, много мыслей, которые громоздились, наползали друг на друга и перемешивались. Снова захотелось плакать. Основные вопросы пульсировали в голове и не уходили. «Зачем, почему»?

Вспомнилось нерадостное раннее детство, любимый отец спивался, а мать иногда не давала даже толком поесть. Лишь бы ей не мешали разводить шашни с любовниками. Хотя, в принципе, за счет любовников они одевались и ели. Запомнилось, врезалось в память одно — голод и порка. Потом ее изнасиловали, мать стала относиться по-другому: приводила любовников пореже и есть не запрещала никогда. Два года Диана приходила в себя, ее маленький организм пережил, переборол полученный стресс. И опять горе — умер папа. Сейчас вот это… «Сколько же можно и за что, за что, за что»?

Постепенно рой мыслей выстроился в две линии: как избавиться от зависимости и отомстить Владимиру. Отомстить она как-нибудь сможет и отомстит жестоко, сейчас главнее зависимость, как слезть с иглы. Ее маленький мозг мыслил по-взрослому: «Если не получится сейчас — не получится никогда. НИКОГДА»! Верка, покойница всегда говорила, что все эти клиники, Маршаки и прочее наркодерьмо — оно и есть дерьмо. «Никто, деточка, запомни мои слова, еще не снял наркомана с героинной зависимости. А реклама и есть реклама, на ней они деньги делают, только на дурах и дураках богатых. Не верь никому: ни ментам, ни, особенно, наркоманам. Я к тебе хорошо отношусь, но припрет позарез и сдам тебя за дозу. Другие вообще просто так сдадут. Живи с этим и не строй иллюзий, рассуждай здраво».

А как рассуждать, как избавиться от наркозависимости — Диана не знала. И к кому обратиться — не знала тоже. «Буду терпеть насколько смогу, а потом и с Вовчиком рассчитаюсь. Время покажет, как быть дальше». Так решила Диана и успокоилась. «Хорошо, что лето, было бы совсем плохо зимой», — мелькнула мысль. Она попыталась уснуть, но не смогла. Долго еще разные мысли бродили в ее голове.

В обед Дина встала с постели, надо было что-то поесть. Разогрела картошку, почистила луковицу, ела с хлебом нехитрую снедь.

Внезапно раздался звонок, она вздрогнула, подумала наперед: «Владимир никогда не приходил, значит, сучки его приперлись. Интересуются, сволочи».

Она подошла к дверному глазку и увидела Светку, тихо ушла обратно и включила телевизор. Показывали какой-то документальный фильм о насильниках. Дина еще не поняла толком, но уже заинтересовалась. Что-то пока непонятное творилось в душе, и она смотрела внимательно, хотя раньше вообще не могла такое смотреть. Заговорили о медэкспертизе и внезапно блеснула мысль.

Диана засуетилась, забегала по квартире, вынашивая еще не созревший, но имеющий крепкий остов, план. Закурила сигарету, глубоко затягиваясь дымом и привычно разгоняя его рукой в сторону форточки. Подспудно возникла мысль: «Мать придет, начнет зудить о куреве… Да и хрен с ней, ей на меня насрать, а я что должна — выкареживаться»?

Она докурила сигарету, выбросила окурок в форточку и присела на диван. Потом вскочила резко, заглянула в сумочку и с удовольствием потерла руками — все складывалось на редкость удачно.

* * *

Владимир, после ухода Дианы, задумался. Многих девчонок он посадил на иглу, многие работали теперь на него. Брал он за так называемое место и крышу по 200 рублей с каждой соски, как любил называть дорожных проституток. Бил их нещадно, если не отдавали деньги или пытались обмануть. Организовывал «субботники» для братвы и нужных людей, где девчонки трудились бесплатно. Так было заведено и не им, так было всегда, со времен развала Союза.

Сам он не кололся, изредка покуривал травку — не более того. Знал, очень хорошо знал — сядет на геру: конченный он человек.

И с девчонками получалось иначе. Приводил он новенькую, с удовольствием курили травку, а потом опытные «дорожницы» уговаривали уколоться. Не все сразу соглашались — кто-то на второй, третий раз, но соглашались попробовать разок: от одного раза ничего не случится. Попробовала раз и покатилась девочка по наклонной плоскости. Сколько отмерит жизни ей судьба, кто знает, но наверняка не больше десятка. Кто-то погибал в первый год, кто-то позже, но более восьми лет стажа он не знал никого.

А с Диной все было не так. И оттрахал он ее еще до укола первый раз, и второй раз заставил отдаться «добровольно». Дозу вкатил сам, а не как обычно подручные соски.

Внутренняя напряженность не уходила, волновало непонятное беспокойство. «Все это Верка, сучка, царствие ей небесное, со своими разговорами. Она Диану настроила, сам виноват — за базаром подданных тоже смотреть надо». Он успокоился немного от таких мыслей. «Ничего, все будет нормально, некуда ей теперь деваться — сама прибежит, как миленькая, дозу попросит»…

Пора на дорогу идти, собирать свои «кровные» денежки, идти не хотелось сегодня. Ладно, Ленчик соберет все один, не в первой ему, пусть привыкает — пахану не к лицу самому бегать. Он отзвонился Ленчику, приказал работать сегодня без него и успокоился окончательно, решил поспать. Ложился всегда поздно, приходилось контролировать своих шлюх, поэтому старался выспаться днем. Но настоящий сон так и не пришел к нему, в полудреме лезли в голову шальные мысли о Диане. Нравилась она ему все-таки, хотя и малолетка. Была бы взрослее — взял бы ее себе, не стал садить на иглу. Первейшая из всех: и лицом, и телом, и сексом. Неопытная совсем, а дает лучше любой со стажем. Промежность так устроена и спросом станет пользоваться огромным.

Первое время Владимир вовсе не собирался отправлять Диану на дорогу — были у него постоянные клиенты, богатые «Буратины»… Да и от ментов подальше. А уж денежки за нее отвалят неплохие, не меньше, как за элитную.

Утром Владимир встал раньше обычного, умылся, натянул спортивные брюки и первым делом схватился за сигарету. Без курева он не мог протянуть и пару часов, прикурил и подошел к форточке, выдувая в нее, только изгибом рта, дым.

Прекрасное утро раннего лета, еще нет жары и изнуряющей духоты. Ветки тополей застыли, разнежась в солнечных лучах, и только листочки колыхались слегка в потоках восходящего теплого воздуха.

Обычный серый ландшафт рабочедомских двухэтажек с пристроенными кладовками наводил тоску. Как ни странно, но настоящих бомжей здесь было меньше — и взять нечего, и спать негде. Люков мало, обветшалые подъезды обжитые, все друг друга знают и посторонних ночевок не приветствуют. Да и на мусорках почти не найти пустых бутылок: аборигены сами сдают всю «пушнину».

Вот и сейчас, утром, им не спиться уже, пора проверить свою территорию, найти возможность достать катанку и выпить. К Вовкиным окнам они подходили всегда — он частенько выкидывал пустые банки или бутылки из-под пива, а это уже часть средств на выпивон.

Таких Вовок в околотке было несколько, скопом на катанку набиралось, и полеченная спиртным суррогатом душа веселее смотрела на жизнь. В течение дня находили какого-нибудь лоха, занимали десятку и становилось еще лучше. Кого уважали местные пьяницы — деньги с получки или пенсии отдавали, если попадался на глаза в тот день.

Владимир затягивался сигаретным дымом, не торопясь выдувал его в форточку и наблюдал, как сосед Сергей, бывший ГАИшник и спившийся пенсионер, осматривает местность у дома — сегодня ему не везет.

Он индифферентно относился к таким людям — есть они или нет: его не интересовало. И сейчас, мельком взглянув на подошедшего пьяницу, перевел взор вдаль.

Не красавец, но симпатичный парень 25-ти лет с черными прямыми волосами смотрел в никуда. Его карие глаза видели соседние дома напротив, растущие тополя и дикие яблони, но посылали слабый сигнал, поэтому мозг воспроизводил картину, но не воспринимал ее. Он был занят другим, более важным делом — предстоящий день решал многое в его жизни. Намечалась неплохая перспектива и все зависело от его сегодняшнего, в крайнем случае, завтрашнего поведения и такта. Как поведет себя Диана, что предпримет ее маленькая детская душа в почти оформившемся женском теле? Смириться или выкинет какой фортель — слишком многое успела вдолбить ей покойница Верка.

Он решил сегодня не наезжать на нее, стать на время как бы безропотным и домашним, нежным и вежливым. Так Диана быстрее освоится, переживет случившееся. Главное сделано, но детали очень значительны в важном деле.

Владимир размечтался… Снова в голове поплыла еще не полученная прибыль, вечера, проводимые с лучшей девочкой Диной вдвоем. Розовый туман окутывал его мозг и, словно, наркотик не отпускал образ Дины из тела. Захотелось привести ее снова домой и уже не колоть наркотики, а ласкать, ласкать и ласкать…

Он встряхнулся: что за чушь лезет в голову. Но эта чушь не отпускала его, вцепилась крепко, въелась в плоть и кровь, вгрызлась в душу. Постепенно, с мыслями, он вдруг стал осознавать, что деньги уже не волнуют его, грезится ее стройное тело, длинные ножки, налитая и нерастисканная грудь, губы, которые хочется выпить.

Владимир выматерился вслух крепко: «Да что это со мной, мать твою так и эдак, влюбился что ли, придурок? — Он заметался по комнате, прикуривая сигарету. — Ей же только 13 лет… в бога и душу мать… Порвут меня люди, на куски порвут… А как без нее жить, как? А я, в рот и внос, ее на иглу посадил. Да ее на руках носить надо… Нет, не-е-ет», — закричал он громко, обхватив голову руками, и присел на диван. Пепел падал на пол с его сигареты, она тлела, обжигая пальцы.

Владимир опять выматерился, бросил окурок на пол, раздавил ногой и стал немного успокаиваться. Мысли постепенно сформировывались в определенный план.

«Светку отправить к Дине — вряд ли что получится выманить ее. Но почему, почему такая резкая смена. Еще встав с постели, я хотел другого, прошло совсем немного времени, минут пять — десять и хочется только ее… любить, ласкать и лелеять, дарить подарки и целовать». И походил он сейчас на Маугли из мультика, когда тот вырос и пришла весна. ВЕСНА, которая заставляет колотиться сердце, хочется летать и быть добрым.

Он снова закурил сигарету и подошел к окну. Кто-то знакомый помахал ему рукой, но он никак не отреагировал. Мысли роились около одного места, а может и не было их вовсе — одна пугающая пустота от свершенного деяния.

Звонок долго дребезжал где-то вдалеке, потом стали стучать и пинать в дверь ногами. Владимир машинально подошел и открыл, очнулся, стряхивая ступор.

— А, Ленчик, заходи.

Леонид прошел в комнату, огляделся — никого.

— Что с тобой, Володя? Рукой машу, звоню в дверь, стучу, ногами уже пинать стал… испугался, случилось, может, чего, помощь нужна, а ты не открываешь, — возбужденно тараторил Ленчик.

Владимир прервал его, махнул рукой безразлично.

— А-а, задумался немного… Ну, так что там — все в порядке?

— Все, — пожал недоуменно плечами Ленчик.

Он уже успокоился и вытащил из кармана деньги, положил рядом с паханом.

— Ладно, ты иди, — не стал пересчитывать их, как обычно Владимир. — Я тебе позвоню.

Ленчик поднялся нерешительно и, как показалось хозяину, глупо взмахнул руками. Спросил удивленно:

— Да что с тобой, Володя, не в себе ты?

— Все нормально, Ленчик, нормально. Я же сказал: иди, позже созвонимся.

Он подтолкнул приятеля к двери и закрыл за ним. Закурил новую сигарету и поудобнее устроился на диване. Прикрыл веки и медленно затягивался дымом. Все становилось четким и ясным.

Молнией сверкнула Диана в его сегодняшнем мозге, Купидоном пронзила сердце, Лелем забрала душу и кровоточила амурная рана, не давая покоя. Но все стало четким и ясным: он найдет способ встретиться сегодня с Диной, извинится за свой проступок, вымолит у нее прощение. Увезет на недельку далеко в лес у речки, поможет снять еще неокрепшую ломку и станет следить за ней постоянно и неусыпно. Никто не посмеет одолжить ей хотя бы полдозы, нигде не достанет она наркотиков и станет от них независимой. Он позаботиться об этом и о ее судьбе в целом. Станет ждать, хотя бы до 16 лет, а потом женится на ней официально.

От мыслей стало радостно и легко. Он выбросил окурок — хватит смолить сигарету за сигаретой: пора делом заняться.

* * *

Диана зашла в свой подъезд свободно, не таясь и не прячась, увидела несколько брошенных окурков, поняла — Вовкины. Усмехнулась ехидно: «Ждал, сволочь. Выскочил, видимо, на минутку, скоро припрется снова, — она глянула на часы. — Не припрется, мать наверняка с работы пришла, скорее всего, она его и спугнула. Трус несчастный. Опять Светку отправит… Но ничего, сегодня мой день — я сама к тебе, сучонок, в гости наведаюсь».

Дина открыла ключом дверь, вошла, увидела в прихожей туфли матери. Убедилась — она спугнула Владимира.

— Где шляешься, Дина? — незлобно ворчала мать. — Ужинать пора, а тебя все нет.

— Гуляла, мама. Лето — что еще делать? Ни уроков, ни школы — лепота, — она засмеялась.

— Слово то какое нашла — лепота, — продолжала ворчать мать. — Совсем от русского языка скоро отвыкните — то жаргон, то иностранщина.

— А это, как раз, и есть русское слово, мама, — перебила ее дочь. — Так царь Иван Грозный выражался, правда в кино только. Помнишь фильм «Иван Васильевич меняет профессию»?

Диана улыбнулась.

— Ладно, — махнула рукой мать. — Ничего я не помню, кушать садись. После ужина наверняка снова попрешься шариться?

— Почему шариться, мама? Гулять пойду. Ненадолго, часиков до одиннадцати.

— Ну, ну, — только и ответила мать, пододвигая дочери салат поближе.

Диана поела, ушла в свою комнату. Захотелось посидеть и обдумать все еще раз.

Риск, конечно, был, но небольшой. Так считала эта, в сущности еще маленькая девочка. Нелегкая судьба взрослила ее. Риск только в том случае, если Владимир не станет слушать ее и вколет очередную дозу сразу. Тогда — труба. Ей уже не слезть с иглы и дело Владимира не стоит того. Но ее уже тянет сейчас, правда не так сильно, примерно, как к сигарете, терпеть можно. Она и терпит. А может только из-за того, что кипит в ней злость, что нашла она выход из положенья, что вскоре увидит крах… крах своего обидчика.

«Нет, я пойду. Стоит или не стоит — дело десятое. Таких людей надо наказывать, — твердо решила Диана. — Сейчас он дома или, может быть, уехал уже на дорогу, собирает денежки со своих шлюх, сутенер гребаный».

Она с удовольствием потерла руками, от близости сладкой мести кружилась голова и подсасывало где-то внутри. Это слабенькая доза героина просила поддержки еще не окрепшим голосом. Но Дина прекрасно понимала — уколись она еще раз и голос превратится в цепкие руки, вопьются они в горло железными иглами, высосут силы до остатка. Нет, она не позволит им сделать этого — Верка, царствие ей небесное и большое спасибо, месть и желание на ее стороне. Это сильные помощники и они подскажут, как справиться с неокрепшим голосом.

Диана вышла из дома и твердой, уверенной походкой пошла к Владимиру. Звонила долго и уже собиралась идти на трассу, как дверь отворилась.

— Дина!? — оторопел Владимир.

— Зайти то, надеюсь, можно? — с ехидцей спросила Диана.

— Конечно, заходи, Диночка, — засуетился Владимир.

«Диночка, — прошептала про себя она. — Будет тебе сейчас, козел, и Диночка»… Она прошла в комнату развязной походкой, не снимая туфель. Села на диван и закурила, закинув ногу на ногу так, чтобы получше виделись ее прелести. Никто не учил ее этому — жизнь превратила девочку во взрослую женщину, умеющую думать и рассуждать.

— Ну-у, что делать станем, мальчик? — она кокетливо перекинула ногу на ногу. — Потрахаемся или вначале уколемся?

Удивленный Владимир стоял напротив и ничего не понимал.

— Ты присядь, милый, — Диана махнула рукой в сторону стоявшего неподалеку кресла. — Говорят в ногах правды нет, а сегодня тебе, мальчик, придется ее много выслушать. Присядь, — резко повысила голос Диана и, глядя, как он медленно опустился в кресло, продолжила с ласковой ехидцей: — Я, собственно, вот зачем пришла к тебе, мальчик…

— Я не мальчик…

— Молчать! — резко, властно и громко перебила его Диана. — Ты, мальчик, сегодня еще не то услышишь и было бы желательно, чтобы ты памперсы приодел. А то обмараешься невзначай, — Диана деланно засмеялась, хотелось вцепиться ему в морду, впиться ногтями и вывалить все сразу.

Владимир наконец-то пришел в себя, он догадался, что она к кому-то обратилась за помощью и этот кто-то обещал помочь ей. Помочь — известно за что и это больше всего бесило его. «Убью гада, если он спал с ней — точно убью». Владимир сжал кулаки до боли в суставах, он понимал, что в районе никто с ним не справится, наверняка понимал это и тот, кто пообещал помощь Диане. Пообещать, чтобы переспать, одно. Сделать — другое. «Поэтому лучше помолчу, узнаю всю правду про защитничка», — решил он. — А потом убью суку.

— Ничего, Диночка, я постараюсь без памперсов обойтись, — ласково проговорил Владимир, не обижаясь, а восхищаясь своей избранницей и одновременно злясь на неизвестного парня.

— Поживем — увидим, — стояла на своем Диана.

Неопытная, она не понимала, что ее никто бы и слушать не стал. Владимир бы сделал с ней, что хотел, а потом, может, и выслушал. Она все соотносила со своим планом и была уверена в своих силах. Если бы знала она о любви Владимира, была уверена в этом — и плана бы не потребовалось. Но сейчас, уверенная, она продолжала:

— Так вот, мальчик, с этого дня, с этого вечера, ты станешь отдавать мне по 10 тысяч рублей каждый месяц. Никаких просрочек и отговорок я не приму. Иначе — я просто тебя размажу, превращу в дерьмо и быдло.

Диана засверкала глазами, ее злость, наконец-то, стала выплескиваться наружу и она ждала возражений, чтобы окончательно добить Владимира. А он неожиданно захохотал.

— Диночка, милая, я согласен, — сквозь смех еле говорил он, отсчитывая 10 тысяч. — Но зачем же так сердится, вот, пожалуйста, деньги. Бери, стану приносить день в день. Могу и раньше, как скажешь, родная.

Поведение Владимира обескуражило Диану. Чего-чего, но такого исхода она не ожидала никак и растерялась окончательно. Ее злость куда-то исчезла и она не знала, что делать дальше. Спросила глупо и боязливо:

— А наркотики, ты не станешь мне их больше колоть?

Владимир вдруг стал серьезным.

— Да, Диночка, не стану. Не только не стану, но и никому не позволю это сделать. Я уже с утра обзвонил всех, всем запретил давать тебе их.

— Я не верю, ты говоришь так, чтобы обмануть и снова сделать укол, — пролепетала беззащитно она. — Но я не позволю тебе это сделать, — силы возвращались к ней, но уже правда без злости. — Я теперь смогу расправиться с тобой, когда захочу.

— Вот и прекрасно, Диночка, прелесть ты моя, я весь в твоей власти. Я искал тебя сегодня. Ты знаешь зачем?

Она вначале удивленно покачала головой, но затем ответила с уверенной ехидцей:

— Известно… зачем…

— Да затем, — перебил ее Владимир, — чтобы сказать тебе, что я сволочь и вымолить у тебя прощенье. Что я был не прав, пытаясь посадить тебя на иглу. Ты сможешь меня простить, Диночка?

Он встал перед нею на колени и видел, как округлялись девичьи, ничего не понимающие глаза. «Какая она в сущности еще ребенок, тем более я ответственен за нее», — подумал он.

Ошарашенная Дина молчала. Она не знала, что говорить, верила и не верила одновременно. Слишком много горя причинил он, обманывал и врал, действовал хитростью и силой против ее воли. Недоумение, написанное на ее лице, отражалось болью в сердце Владимира, в сердце, которое до сих пор, в сущности, не знало сострадания. Любовь переворачивает человека, может сделать сильные стороны слабыми, а слабые сильными.

— Поверь мне, Диночка, поверь родная. Не просто так я говорю тебе эти слова. Сегодня впервые в жизни я полюбил, полюбил тебя, милая, — он подполз к ней ближе и положил голову на колени. — Я готов драться за тебя, бороться и никому не отдам, и не позволю обидеть. Я стану ждать, когда тебе исполнится 16 лет, вымаливать прощение и хочу, чтобы ты стала моей женой. Власти разрешают ранние браки в исключительных случаях — ты мне родишь сына. А пока я должен скрывать свою любовь от всех, иначе меня посадят за растление малолетних. Я виноват и готов отсидеть, если ты этого захочешь, но выйду из тюрьмы и приду к тебе, приду, чтобы стать твоим мужем.

Он замолчал, так и остался стоять на коленях, положив голову ей на бедра, обнимая обеими руками. Дина несколько раз пыталась прикоснуться к его голове, подносила руку ближе и отдергивала ее, не решаясь взъерошить волосы.

Амбициозно самоуверенный Владимир и не успевшая сформироваться женщина-девочка обсуждали трудную тему.

— Да-а, — протянула она медленно и замолчала на некоторое время. — Тебя есть за что посадить. — Дина усмехнулась и тяжело вздохнула. — Изнасиловать свою будущую жену может не каждый.

Владимир поднял голову и удивленно посмотрел на нее.

Дина открыла сумочку, убрала в нее деньги, которые все еще держала в руке, достала сигарету и закурила. Пуская дым, заговорила медленно вновь:

— Прошлый раз ты говорил, что я должна снимать презерватив сама. И, как ты помнишь, я сняла его, но вот куда бросить — не знала, бросила в сумочку. А сегодня, — она сделала паузу, затягиваясь дымом. — Я съездила на экспертизу и отдала эту резиночку. Но знаешь что, Вовочка, я не назвала твоего имени, сказала только, что смогу узнать насильника и хорошо запомнила его лицо. Ты меня сегодня удивляешь, Вовочка, но и я, наверное, ошарашила тебя не менее.

Владимир не испугался, как того ожидала Диана, его лицо, может быть, посерело немного, а глаза стали грустными, грустными и, как показалось ей, по собачьи верными.

— Я уже говорил, Дина, что виноват, но я люблю тебя и теперь в твоей власти — полюбить меня или посадить на нары.

— Но, ты не знаешь самого главного, милый, — она загадочно улыбнулась. — Меня изнасиловали еще четыре года назад и…

— Знаю, — перебил ее Владимир. — Это я тебя изнасиловал.

Владимир опустил голову.

— Да-а, видимо, ты говоришь правду, Вовочка. Эксперты сказали мне, что сперма идентична. Я была поражена страшно, удивлена и ошарашена, но месть не дала назвать твое имя, хотелось размазать тебя самой.

Владимир встал, ни говоря ни слова, ушел на кухню, вернулся с ножом и пистолетом, расстегнул рубашку до пояса, оголил грудь и встал на колени.

— Это газовый пистолет, но если его прижать плотно к груди — выстрел убьет человека. Твое право выбора — зарежь или застрели, — он протянул ей нож и пистолет. — Тебя не посадят, ты оборонялась.

— Дурак, — бросила испуганно Диана и встала с дивана. — После твоих слов у меня даже злости на тебя нет. Пойду я, мне нужно многое обдумать.

Она ушла, оставив Владимира стоять на коленях с ножом и пистолетом, ушла со своими думами…

Диана не знала, что делать дальше, злости действительно не было, о мести она и не помышляла. Понимала, что получается странно — он преступник и должен быть наказан, но наказывать не хотелось. Появилась злость на ментов — она, девочка, смогла найти насильника, а они, профессионалы, не смогли ни хрена. Чувство неудовлетворенности и раздражительности росло, внутри что-то сосало и она поняла, что наркотик дает о себе знать. Что делать, что делать? Мать почувствует ее состояние, начнет приставать с вопросами, станет еще хуже. «Надо уйти куда-нибудь на несколько дней пока не приду в себя», — решила Диана.

О Владимире думалось с трудом, она поверила ему еще там, у него в квартире. Сейчас злилась на все, на мелочи жизни, на него в том числе, но не на то преступление, которое он совершил. «Этот говнюк сделал это со мной — он пусть и расхлебывает кашу, — созрел окончательный вывод в ее голове. — А расквитаться всегда успею — с начала надо на ноги встать, окрепнуть хотя бы немного». Диана пошла на кухню.

— Мама, Ленку родители на дачу увозят сейчас дней на пять, можно мне с ними? Она приглашает, — врала напропалую Диана. Ее на дачу отвезли еще вчера и если мать отпустит, все будет прекрасно.

— Ну что ж, Дина, Лена девочка серьезная и я не против. Только что вот дать тебе с собой?

— Мама, ты же знаешь, что они с меня ничего не возьмут.

— Знаю, доченька, — вздохнула мать. — Может и мы когда-нибудь заживем в достатке…

Заживем, мама, обязательно заживем. С дачи приеду — на работу устроюсь, стану помогать тебе, вот и заживем нормально.

— Еще чего выдумала — в тринадцать то лет.

— А что, мама, на вид мне все 16 лет можно дать, так что все в порядке.

Мать махнула устало рукой.

— Иди, собирайся, горе мое.

Дина ушла в свою комнату, покидала в сумку немного одежды и нижнего белья, чмокнула мать в щеку и исчезла.

Владимир дверь не открыл, видимо собирал деньги на трассе. Ждать бы пришлось долго и она решила поискать его там. Спросила у стоящих на дороге девчонок.

«Был, козел, поехал дальше». Они махнули рукой в сторону следующей точки. Хотя точек здесь, как таковых, не было, девчонки появлялись везде. «Козел» — резануло по душе, Диана прошипела про себя: «За козла еще ответишь, сучка потасканная». Пошла вдоль дороги, но не по проезжей части, где обычно стояли соски, а по тротуару.

Шла и думала о своем. Детский мозг еще не мог переварить столько информации сразу. Эмоционально-психологическая его сторона отставала в развитии от неокрепшего разума, выплескивалась иногда через край или застывала совсем.

Через полчаса увидела машину Владимира, молча открыла дверцу и села без слов.

Ленчик, сидевший на переднем сиденье, обернулся и похабно бросил:

— Че, отсосать пришла?

— Заткнись, сука, — в ярости прошипел Владимир, хватая его за грудки, — И на всю жизнь запомни, что разговаривать с Дианой Сергеевной нужно вежливо, очень вежливо и корректно. Понял?

— Понял, — пожал плечами Ленчик, не понимая ничего на самом деле. — Извини, Дина.

— Ты ни хрена не понял, — сжал кулаки Владимир. — Я же сказал — Диана Сергеевна и на Вы, и всем передай. Понял?

— Теперь понял, извините Диана Сергеевна.

Владимир успокоился и посмотрел на Дину.

— Поговорить надо, специально тебя искала.

Владимир кивнул Ленчику, тот вышел из машины.

— Плохо мне, Вовочка… Матери сказала, что к Ленке на дачу уехала дней на пять, у тебя пожить хочу. Пустишь?

— Да что ты, родная, — он чуть не заплакал. — Считай, что у меня ничего своего нет — все твое и все для тебя.

— Тогда поехали. А пиво поможет?

— Поможет — улыбнулся Владимир. — Возьмем и пива, но у меня получше средство есть.

— Водка? — переспросила Дина.

— Нет, не водка, — засмеялся он. — Дома узнаешь.

Сигнал вернул Ленчика в салон, старенькая иномарка развернулась круто и погнала обратно. По пути взяли ящик пива, Ленчик занес его в дом. На пороге Владимир дал указание:

— Сашку с собой возьмешь и Славку, троим надежнее будет, завтра жду, как обычно, — отдал ключи от машины и захлопнул дверь.

— А зачем ключи то отдал? — спросила Диана.

— Да, наверное, ты права, завтра без машины пойдут.

— А ты?

— А я с тобой буду. В принципе давно хотел сам не ездить, есть на это силы. Пора заняться руководящей работой и расширением бизнеса. Как ты на это смотришь?

— Нормально. Но ты мне сначала пивка налей, а то что-то тошно совсем.

Владимир вытащил две кружки, налил по полной, выпил половину залпом и наблюдал, как медленно пьет Диана.

— Ты знаешь, Володя, злилась когда на тебя, порвать была готова — легче было. Видимо, злость помогала, забирала на себя часть абстиненции. Разозлил бы ты меня хоть что ли?

— Злить не стану, — пожал плечами он. — Но я тебе говорил, что у меня получше пива средство есть?

Она согласно кивнула.

— Тогда им и воспользуемся.

Владимир вытащил шприц, Диана подскочила, как ужаленная, закричала матюкаясь:

— Хрен тебе, Вовочка, козел вонючий. Зарежу падлу…

Она метнулась на кухню, выскочила обратно с ножиком, ударила сильно, пытаясь всадить его по самую рукоятку. Владимир перехватил ее запястье, сжал несильно и заговорил ласково:

— Ты же сама просила разозлить — в шприце и нет ничего, пустой он. Как же тебя иначе разозлишь: никак, наверное, — он улыбался широко и открыто, отпустил ее руку.

Диана выронила нож на пол, обняла Володю и заплакала на груди, приговаривала, всхлипывая:

— А я подумала — правда. Стояла бы насмерть… Прости за обидные слова.

— Что ты, милая, никому не позволю обижать тебя. Если это только не на пользу…

Они рассмеялись оба. Диана вытирала слезы.

— И правда полегчало, намного лучше стало. Ты говорил о каком-то средстве?..

— На ночь выпьешь таблетку. Это снотворное, ненаркотическое — без рецепта продают. Сможешь уснуть, а завтра и совсем лучше станет.

Диана присела на диван, потянула его за собой, прижалась к груди и почувствовала совсем другое волнение, прошептала тихо на ушко:

— Поласкай меня, Вовочка…

Солнце уперлось лучами в постель, наполняя комнату утренним светом, радостью и жизнью. Диана проснулась первой, лежа на его руке, посмотрела в окно и улыбнулась. День обещал быть хорошим, настроение прекрасное и внутри ничего не томилось, не поднывало сосущим желанием.

Она вспомнила, как иногда подглядывала за матерью в постели по малолетству, не понимая таинства общения с мужчиной. Улыбнулась — вот и она уже лежит на белых простынях, а он готов приносить продукты, кормить и ласкать. Настало ее время… Диана еще раз улыбнулась, захотелось помечтать немного.

Год придется жить порознь — мать не согласится на совместное проживание, но общаться с Владимиром она станет каждый день. Закончит девятый класс, поступит в техникум и уйдет от матери, тогда станет можно и не будет она спрашивать никого.

А месть? Вынашиваемая и яростная совсем недавно… Обстоятельства развалили ее на куски. Но они не растаяли и не растворились в ее доброте и девчоночьих чувствах, застряли кусочками в теле, что бы позже, когда придет время, сгруппироваться, ударить разом или исчезнуть совсем.

Диана прижалась к Владимиру, чувствуя родную теплоту тела, проникающую в душу и разливающуюся по каждой клеточке, заскользила рукой по его животу вниз, вбирая в ладонь хозяйство. Видела, как он, не открывая глаз, улыбнулся слегка, подвинулся тазом навстречу, вырастал и выпрямлялся, не умещаясь в ладони, проказник. Села сверху, охнула от удовольствия, запрокидывая назад голову, прикрыла веки и задвигалась не спеша, ощущая грудью слегка шероховатые ладони. Застонала, чувствуя фонтанчик внутри, сжала промежность, выжимая и впитывая последние соки, обессиленная упала на грудь, перебирая пересохшими губами его повлажневшую кожу. Полежала так с минутку, ни говоря ни слова, и ушла в ванную принимать душ.

Владимир остался лежать один, достал сигарету и закурил. Его молодой организм в свои 25 лет познал уже не один десяток женщин, но так хорошо не было ни с кем. Он затянулся дымом, выпуская его медленно, словно смакуя и глядя на причудливые сизо-белые формы, иногда разгоняя рукой близко нависшие клубки, слышал легкий шум журчания воды в ванной и думал о своем, вспоминая школьные годы.

Двенадцать лет назад еще так открыто не стояли на дорогах проститутки-соски, в основном работали на железнодорожных и аэровокзалах, большая часть мужского населения не узнавали безошибочно по внешнему облику, как сейчас, девушек древней профессии. Но и тогда существовали места сбора, где молодежь могла покурить, выпить, заняться сексом или «сварить» маковую соломку. Героина в чистом виде поступало совсем мало — в основном пользовались марихуаной и маковой соломкой. Крутили сушеные листья и стебли мака на мясорубке, вываривали в ацетоне, воняя на всю округу, и ширялись в вену.

На таком сборище присмотрела одна взрослая девица симпатичного тринадцатилетнего юнца, видимо захотелось ей чего-то необычного или еще не опробованного, и стал Владимир первый раз в жизни мужчиной — мальчиком, познавшим прелести секса. Долгое время он не понимал потом — почему она не дает ему второй раз, улыбается и отправляет к сверстницам, а те предпочитают более взрослых парней. Какое-то время общался он с двадцатилетними «старушками», пока не вошел в силу, не развился физически и не окреп. Но уже тогда стал понимать, что сила — есть сила. Но и везенье с покровительством значат очень многое в жизни.

Первая в жизни женщина намекнула о существовании Владимира своему любовнику — предводителю местной шпаны, лидеру небольшой группировки, смотрящему за околотком, и покатилась его жизнь чуть-чуть по-другому. Его увидели и заметили…

Владимир вспомнил прочитанные стихи:

В жизни, брат, никогда не узнаешь —

Кем ты будешь и что тебя ждет,

Но ты молод и страстно мечтаешь,

Что любовь к тебе с песней придет.

Вот сидишь в кабаке изнывая,

Смотришь — столик напротив стоит,

Дева юная, ножкой играя,

Твою душу до дна бередит.

«Познакомиться можно, позвольте

Вас на танец сейчас пригласить»…

«Да, конечно согласна, извольте,

Если будете в баксах платить».

Отшатнувшись от этой девицы,

Прошептал я хмельным языком,

Что такие вот разные «птицы»

Продают ведь Россию кругом.

Подошел к ней вдруг Жирный Боров

И обнявши за ляжку ее,

Прослюнявил: «Умерь свой норов,

Я поэтов купил давно».

Но не понял тот Жирный Боров,

Что поэта нельзя купить,

И уже заклеймен он позором,

Так и станет с позором жить.

Они запали ему в душу тем, что были непонятны и близки одновременно, с чем-то он соглашался и что-то отвергал. Начинались здорово, но заканчивались «бездарно». «Причем здесь продажа России? Жирный Боров — ишь ты как обозвал, сратый поэтишка… Купить его нельзя?.. Да кому ты нужен… больничную койку я тебе бесплатно бы обеспечил… и никакого позора! Старый, видимо, этот поэтишка, коммуняка неперестроившийся».

Владимир вздохнул и процитировал по памяти: «В жизни, брат, никогда не узнаешь — кем ты будешь, и что тебя ждет». Вот это — правильно и железно».

Скоро Диана выйдет из ванной — надо бы что-то пожрать приготовить. Он встал с постели, пошел на кухню. В холодильнике было чем поживиться. Достал копченую колбасу, икру минтая, жареное отбивное мясо, соленые огурцы с грибами, капусту, вареный картофель. Разогрел в микроволновке продукты, заварил чай — на скорую руку получилась неплохая хавка. Улыбнулся — есть чем покормить любимую.

— Ой! — воскликнула Диана, заходя на кухню. — И это ты все сам приготовил?

Владимир кивнул и улыбнулся.

— Поесть я люблю. Грибы, капусту и огурцы — мама солит, она недалеко здесь живет. А остальное — все сам.

Диана обняла его.

— Ладно, теперь я этим займусь. Но за продуктами ездить станем вместе — не собираюсь таскаться с сумками на общественном транспорте. Твое дело — увезти, привезти, все куплю сама.

Владимир обрадовался, на душе стало тепло и приятно от услышанных слов. Он приобнял ее.

— Садись, позавтракаем, планы обсудим заодно.

— Какие планы? — удивилась Диана.

— Обыкновенные, — он пожал плечами. — Чем эти дни заниматься станем. В театр сходим, на концерт, на природу или еще что…

Он даже сам удивился произнесенным словам — в театре никогда еще не был, концертов не посещал. В кино, правда, ходил. В Советское время.

Диана задумалась на секунду.

— Я бы дома побыла — не хочу никуда тащиться. Стану обеды варить, тебя ждать после работы. Завтра, бог даст хорошей погоды, на природу съездим — куда-нибудь на речку, подальше от толпы. Лето — позагорать и покупаться хочется. Как ты считаешь?

— Как скажешь, родная. Только официальных отпусков у меня нет, сама знаешь. Ленчик справиться без меня недельку, погода классная, так что давай, махнем прямо сейчас на речку. Я одно место знаю недалеко, километров 25 от города — туда никто не ездит, дороги нет, но можно по лесу объехать овраг, который пересекает путь. И мы на месте — залив, лес и нет никого. Красотища! — Он улыбнулся.

Диана встала со стула, подошла и обняла его сзади за плечи.

— Ладно, Вовочка, сейчас помою посуду, соберу все и поедем.

Владимир наблюдал и радовался, как сноровисто и быстро управляется Диана — перемыла тарелки, собрала с собой еду: мясо, колбасу, картошку, огурчики, хлеб. Налила питьевой воды в пустые пластиковые бутылки, бросила в сумку из холодильника пиво. Не забыла и покрывало, на котором им предстояло кушать и загорать. Пояснила по хозяйски:

— Сегодня так съездим, а завтра на рынок заедем, возьмем мясо на шашлыки. Ты не против?

— Нет, — засмеялся Владимир, — Ты мне лучше вот что скажи — где ты так научилась управляться?

Диана улыбнулась.

— Ты имеешь в виду мой возраст и неопытность? — И, заметив кивок головы, продолжила кратко: — Жизнь всему научит.

Диана ехала в машине и радовалась. Однообразная жизнь кончилась. Кончилась надоевшая, опостылевшая и безысходная нищета. Наверное, главное, чего она бы не пожелала никому. Остальное придет само собой — было бы здоровье.

Она оглядывала старенькую Тойоту Владимира и считала его крутым парнем. А он в это время думал тоже о машине — пора бы ее поменять, деньги, слава Богу, были.

Автомобиль остановился и Диана вышла. Место ей сразу понравилось. Лес отступал от берега залива на несколько десятков метров, образуя своеобразный полукруг — небольшую травинистую лужайку с песчаной окантовкой у самой воды. Залив врезался вглубь леса более чем на километр, а слева, уносясь вдаль, протекала красавица Ангара, стремясь побыстрее соединиться со своим Енисеем.

Диана ни разу не была на Байкале, но слышала легенду о седом и могучем старике Байкале, о его дочери, красавице Ангаре и ее любимом парне Енисее. Полюбили они друг друга, решили сбежать, превратившись в реки. Байкал рассвирепел, бросил вдогонку дочери огромную глыбу, но так и не смог остановить беглянку. Туристы часто смотрят на этот шаман-камень в Листвянке, как прозвали глыбу в народе, видна она хорошо при малой воде и скрывается от посторонних глаз, когда уменьшают сброс воды на Иркутской плотине.

Диана потянулась вверх руками, словно приветствуя и радуясь солнцу и всей природе, улыбнулась таинственной и манящей воде, подошла, потрогав ее рукой.

— Тепленькая, — произнесла ласково, зачерпывая воду в ладонь.

— Угу, — ответил Владимир, — в заливе она прогревается в верхних слоях, не то, что в самой Ангаре.

— А здесь глубоко?

— Не знаю, — пожал плечами он, — на середине дна шестом не достать. Но не думаю, что больше десяти метров будет, скорее всего — пять, шесть.

— А на Байкале?

— Точно не помню, что-то около двух километров.

— Так глубоко!? — удивилась Диана.

— Это же Байкал, Дина.

Она вытащила из машины покрывало, расстелила его на траве, сбросила платье, подставляя лучам свое молодое, еще незагорелое тело. Задумалась, вспоминая стихи о Байкале.

Едут из города к водам Байкала

Житель Иркутска и путник другой,

И эта большая толпа не устала

Каждое лето общаться с тобой.

Воды Байкала их душу согреют,

Смоют усталость, налет городской,

Мысли и чувства сразу добреют,

Политые солнцем в полуденный зной.

«Здравствуйте милые, други родные», -

Шепчет волна, набежавши на брег,

Чайки кружатся и горы крутые

Для вас сохранили слежавшийся снег.

И даже рыбы заждались в томленье,

Колется омуль большим плавником

И отдает он себя на съеденье

Людям, пришедшим на море с добром.

Щука, пытаясь от рук увернуться,

Шлепнув о тазик волшебным хвостом,

Смотришь — уже на столе золотится,

Дымится вкуснейшим копченым парком.

Где столько радости в городе пыльном,

Бодрость и свежесть, энергия, пыл?

Вы приезжайте на берег Байкала —

Хватит на много вам жизненных сил!

Задумалась на мгновенье, шепча про себя: «Где столько радости в городе пыльном, бодрость и свежесть, энергия, пыл? Вы приезжайте на берег Байкала — хватит на много вам жизненных сил! А я там ни разу и не была»…

— Что, что? — переспросил Владимир, заметив ее шевелящиеся губы.

— Ничего, — отмахнулась Дина, — щучки копченой захотелось…

— Да это запросто — завтра возьмем с собой лодку, коптилку, поймаем щуку и закоптим сами. Я умею.

— Здорово, здорово! — восхищенно закричала Диана, запрыгав от радости на месте.

Владимир залюбовался красивой и стройной, зрелой не по годам фигурой Дины, внутри вспыхнул огонь желания. Но он постарался подавить его. Пусть попрыгает, повеселится, секс подождет немного.

Как изменчива жизнь… Совсем недавно он хотел сделать ее элитной секс-рабыней, посадить на наркоту и получать сверхприбыль, а сегодня готов перегрызть глотку любому, кто позарится или обидит. Не понимал только одного до конца — почему она не посадила его и сейчас находится с ним? Самоуверенная амбициозность крутого парня мешала «раскинуть» мозгами.

Диана забрела немного в воду, присела на корточки и плюхнулась телом вперед. Вода перехватила дыхание и сразу же обласкала, освежила тело, поднимая и без того прекрасное настроение.

Владимир не заставил себя ждать, с разбега кидаясь в воду и поднимая кучу брызг, поплыл саженками к середине. Дина по-собачьи двинулась за ним, но вскоре вернулась ближе к берегу — так хорошо она плавать не умела. Он заметил и повернул обратно, на небольшой глубине они плескались, смеясь и осыпая друг друга веером брызг. Замерзли немного, Владимир вынес ее на руках на берег.

— А здесь точно никого не бывает? — спросила внезапно Дина.

— Никого, — уверенно ответил он. — Могут появиться на моторе, по воде. Мы услышим…

Диана, все еще неуверенно себя чувствуя, сняла купальник, отжала от воды и повесила на кустах. Легла на покрывало, зажмурив глаза и отдавая тело солнцу. Владимир тоже снял плавки, выжал и лег рядом, любуясь ее, еще не загоревшим, телом. Желание росло и звенело камертоном, входило сосками в губы, поползло вниз к раскрывающемуся цветку и Дина впервые познала совершенно другую ласку.

Лежала в томленье, прижавшись к груди Владимира, так бы и лежала всю жизнь в грезах. Вспомнила стихи, прочла тихо, но так, чтобы он слышал:

Лето красное отклубилось,

Растворилось белесым туманом,

Сном предутренним мне приснилось,

Иль привидилось синим обманом.

Лист осенний кружится, летает,

Устилая асфальт и газон,

Дворник в кучки их тут же сметает,

Создавая опрелый озон.

Запах осени тоже пройдет,

Оставляя нам в памяти след,

И пушистый снежок вдруг пойдет,

Заискрится им сотканный плед.

Солнце ниже плывет над селеньем,

Ярких красок уже не видать,

Лишь румянец в холодном свеченье

Начинает к щекам прилипать.

Но и это не долго пробудет,

Засверкают ручьи на холмах,

И подснежник всю землю разбудит,

Что лелеялась в сказочных снах.

Снова лето вернется с зарёю,

Изумрудом звенит лепесток,

Настроенье, что было весною,

С крыш спустится под каждый кусток.

Пододвинулась к нему еще ближе, прижалась крепче.

— Не хочется в зиму и осень, лучше сразу — весна, лето, а потом вечность. Все проходит, как времена года… — Диана вздохнула.

— Что с тобой? — Владимир приподнял голову. — Начала за здравие, а кончила за упокой.

Дина не ответила, присела на корточки, потом встала, одела почти просохший купальник и опустилась на покрывало. Внутри снова засосало противно и изнуряюще, она закурила.

Владимир догадался и постарался приободрить.

— Ничего, Диночка, потерпи немного. Сегодня-завтра: последние дни, потом это сосущее желание исчезнет. Давай по пивку, а я тебе туда еще и таблетку брошу — поспишь немного и пройдет все.

— А-а-а, давай, — махнула она рукой тоскливо и обреченно.

Пиво выпила залпом, почти всю банку сразу, прилегла к нему на руку и прикрыла веки, пытаясь заснуть. Сон не шел, думать не хотелось и она снова вспоминала стихи, уже про себя.

Бывают в жизни увлеченья,

Души порывы и мечты

И сладострастные забвенья

Сквозь сон врываются в ночи.

Горячей страстью обдавая,

Душа стремиться улететь,

И тело милого желая,

С ним хочется в экстазе петь.

Бывают дни, когда ты злишься —

Ужель не слышит он тебя?

И в тоже время ты боишься

Поведать правду про себя.

Оков приличия отбросив,

Ведь мы в России все равны,

Возьми листок и мысли бросив,

Излей страдания мечты.

И окунись с ним в сказку счастья,

Любви порывы не туши,

Отбрось возможные ненастья,

Пойди на зов своей души.

Взлети, расправив музы крылья,

И пусть несет тебя Пегас,

Объятья, пыл и сладострастья

Пусть не покинут больше нас.

Дина проснулась и открыла глаза. Увидела над собой воткнутые колья и привязанное к ним еще одно покрывало с заднего сиденья машины. В теньке и на улице — так она еще не спала никогда. В душе затеплилась доброта к Владимиру, захотелось обнять человечка, сидящего неподалеку к ней спиной. Поползла тихонько, но он услышал и обернулся. Дина приложила палец к своим губам, доползла, прижалась крепко к спине, потом тихо и ласково прошептала:

— А я бы не догадалась, спасибо, Вовочка!

Он ничего не ответил, только взял обе ладони и целовал их поочередно. Гораздо позже спросил:

— Кушать будем?

— Конечно! — Воскликнула Дина. — Я правда проголодалась.

Они вместе разложили привезенную еду и с удовольствием трапезничали.

— Сколько же я проспала? — спросила Дина.

— Немного, часа три, — он улыбнулся. — Ты так прекрасна во сне, что захотелось побыть Русланом, но я не решился тебя поцеловать.

— А я и не Людмила… чего ж во сне то?

— Захотелось…

* * *

Владимир, сидя в кресле, курил, ждал приезда Ленчика, чтобы объехать и посмотреть лично свое небольшое, но прибыльное «хозяйство». Пару недель он не появлялся перед своими людьми, приучая их к отсутствию, но главное к тому, чтобы все знали — железная рука, всевидящее око и воля хозяина всегда рядом, а наказание неотвратимо.

Недавно одна из его девочек сбежала с его же наркокурьером, прихватив всю выручку. Деньги, конечно, имели большое значение, но в данном случае вопрос ставился шире и глубже — неповиновение и предательство в нелегальном бизнесе не прощалось.

Пришло время показать силу и власть, и Владимир был доволен развертыванием событий. Беглецов нашли в другом городе и вернули назад. Сегодня состоится «суд». Никто не смеет посягать на созданную и отточенную им систему. Владимир задумался, вспоминая школьные годы.

Практически в каждом классе существует свой «оторвила», от которого стонут, как дети, так и учителя. Посредственный или вообще никудышный ученик держит в страхе класс — отбирает карманные деньги у одноклассников, грубит учителям. Выбирает себе жертву и третирует ее постоянно — бьет и пакостит нещадно. Иногда родители вынуждены переводить свое чадо в другую школу, подальше от такого сорванца, с которым не могут справиться.

Есть, конечно, классы и без таких «оторвил», все есть в этом суетном мире…

А Владимир Смирнитский жил сам по себе — держал полный нейтралитет и не высовывался ни в чем: ни в учебе, ни в классных разборках. Имел кличку Смирный — смирно и жил. В школе никто не знал, что он занимается в секции айкидо и там имеет гораздо больший успех, чем в учебе.

К десятому классу Смирный четко усвоил, что за спиной местных «оторвил» никто не стоит, действуют они на свой страх и риск, берут своё наглостью, напором, показным безразличием к наказаниям учителей. Да и какие там в сущности могут быть наказания — из школы, по девятый класс, все равно не выгонят, а если уж взяли в десятый: станут держать до последнего.

И главное — в школе не один «оторвила» и они не организованы, не общаются или редко общаются между собой. Каждый держит шишку в своей смене и классе. И они, в основном, дети из неблагополучных семей, которые тоже хотят иметь небольшие радости жизни, например, карманные деньги.

Смирный никогда не заступался за одноклассников, хотя и мог это сделать, он ждал и дождался особого момента, который враз поставил его над всем классом.

Ленчик, его будущий верный помощник, а пока классный «оторвила», стукнул на перемене учебником по голове Ленку, стукнул просто так, ни за что, от нечего делать. Может быть для лишнего самоутвержденья.

«Ты знаешь, Ленчик, — обратился к нему Смирный, — в старые времена, во времена рыцарства, мужчины снимали перчатку, протягивали руку и пожимали в ответ руку другого. Этим они хотели показать, что оружия нет и намерения мирные. Сейчас так здороваются все мужчины. Здорово, брат, Ленчик»!

Владимир протянул руку, Ленчик немного замешкался от необычности, оглядел класс, который смотрел на него со вниманием, не понял ничего, но руку все-таки подал. Смирный взял его ладонь, выгнул немного пальцы, приподнимая их вверх, и Ленчик заверещал от боли. Со стороны это выглядело очень необычно и впечатлительно — повизгивающий Ленчик в вычурной позе старается приподняться выше на одной ноге. Вторая отведена в сторону для сохранения баланса равновесия, а Владимир, словно поддерживая противника от падения, продолжает речь невозмутимо спокойно и наставительно. «И еще, брат Ленчик, забыл тебе сказать, что раньше мужчины очень уважали дам. В честь их ставили мушки и давали обеты. А какой обет ты дашь в честь нашей Леночки»?

«Какой, на хрен, обет? — Верещал Ленчик. — Отпусти руку, больно».

«Какой обет? — Улыбнулся Смирный. — В честь Леночки, например, отдежуришь сегодня за нее — намочишь тряпку и доску вытрешь». Владимир незаметно, но сильнее выгнул пальцы. Ленчик завизжал: «Вытру, вытру, отпусти»…

«Вот и славно, — Владимир отпустил руку. Ленчик долго мял ее перед притихшим и непонимающим классом, потом, решая взять реванш, кинулся с кулаками в драку, но опять просчитался. Смирный резко отвел свой корпус в сторону и Ленчик грохнулся всем телом в проход между партами, разбивая лицо в кровь.

Вошла учительница и недовольно спросила: «Что здесь происходит»?

«Ничего, — спокойно ответил Смирнитский. — Леонид сегодня дежурит, забыл доску вытереть — заторопился и упал. Вот»… — он развел руками.

С тех пор все встало на свои места — прибрал Смирный к рукам Ленчика, чуть позже и всех других «оторвил» в школе. Не болтались они теперь просто так, не били кого попало, все стало организованным и более доходным, всех устраивал расклад, а Смирного особенно — он, настоящий лидер, оставался в тени.

После школы Смирный не пошел в ВУЗ, он захватил власть в районе, не сразу, но стал смотрящим, одним из лидеров преступного мира, который реорганизовывался в свете времени и усиленно леголизовывался.

Недавние события не могли остаться без наказания и должны стать показательными не только для его района, но и всего города. Смирный понимал, что от его решения зависит многое — не только судьба беглецов, но и собственный вес в преступном мире. Поэтому решенье должно быть однозначным — смерть.

Так оно и было бы, если б не пришла под конец разборки Диана, не внесла свою лепту в зловещий приговор. Войдя, она поняла сразу, что приговор уже созрел, но еще не объявлен. Поняла по необычной тишине, нависшей над людьми, по запаху, как ей показалось, запаху смерти, пропитавшему каждую клеточку вокруг. И она не спросила никого о решенье, не спросила и о существе разговора, словно заранее знала исход всего.

Диана устроилась поудобнее на стуле около Владимира и начала:

— Поступили вы, конечно, нехорошо и некрасиво. И прекрасно понимали, — она повысила голос, — что будете наказаны. Рассчитывали исчезнуть, затеряться в другом городе — глупо. А посему — денежку придется вернуть, всю до копеечки и за моральный ущерб заплатить тоже. Две трети вы потратить не успели, но треть с гаком отработать придется. Девчонка займется своим обычным делом, а ты, мальчик, — Диана пронзила взглядом наркокурьера, — тоже займешься этим. Наркотики тебе доверить нельзя, поэтому станешь ублажать мужиков — благо на это спрос сейчас имеется. Отработаете все в солидарном порядке — и гуляйте, куда хотите. Времена изменились — никто жизни вас лишать не станет. Уведите их на хату: пусть работают под присмотром и безвылазно, круглые сутки. На этом и разговор закончим.

Девка, довольная исходом разборки, улыбалась, а парень, вначале испуганно озиравшийся, заверещал дико, запричитал истошно, с надрывом: «Лучше сразу убейте, чем петухом становиться»… Но никто его уже не слушал, все поражались принятому решенью и тому, кто его объявил.

Диану зауважали сразу. Нет, неправильно было бы сказать именно так — ее стали бояться… Никто ранее не замечал за ней властных ноток, никто не считал умной и тем более имеющей вес над Смирным. Он и сам оторопел от услышанного, не возразил ничего в ответ, не поправил и не закончил разборку сам. А это настораживало людей больше всего.

Уже дома Владимир спросил Диану:

— Странно, но ты даже не посоветовалась со мной и я не думал, что ты вообще туда придешь.

Его сильно обеспокоило поведенье подруги и он понимал, что рейтинг лидера поколеблен. А он как раз рассчитывал на обратное.

Пока еще толпа не осознала это, но следующее мудрое решение подруги может привести к расхлябанности дисциплины или наоборот к ее ужесточению, но уже дальнейшего роста ему не обрести никогда. Так и останется в районном подмастерье у бабы.

— Вовочка, — Диана ласково улыбнулась, — наоборот — я помогла тебе. Я рассчитывала, что ты объявишь это решенье своим, дашь четко понять толпе, что всегда вернешь свое и накажешь при этом жестоко. Сейчас вряд ли кто решится стянуть твое добро и исчезнуть, виновные наказаны больше, чем смертью. А хочешь знать честно — почему я так поступила?

— Конечно хочу, — он еще не понял до конца ее мысли.

— Разве мне хочется расстаться с любимым? Но ведь ты бы сам не стал убивать их — поручил бы сделать это Ленчику. И в конечном счете сели бы оба на нары.

— Это еще почему? — недоумевая переспросил Владимир. — Меня никто не сдаст, — уверенно возразил он.

— Почему, почему? — усмехнулась Диана. — Уверенным можно быть только в себе, и то не всегда. Во мне можно. — Она хитроумно заулыбалась и продолжила: — При такой толпе всегда найдется говнюк, а наркоманам верить нельзя никогда — запросто заложат за дозу и ты это знаешь. Жалеть станут потом, но заложат, откажутся от своих показаний позднее. А тебе разборки ментовские нужны? Не нужны. А потом: кто сказал, что они, когда денежку отработают, на самом деле отвалят на все четыре стороны? Ты их, конечно, отпустишь, но только для того, чтобы кончить в другом месте. И каждый поймет, что смерть они приняли не просто так, но даже наркоман на кумаре тебя не заложит. И деньги взял, и убил, и чист остался. Кто-то еще повторит подобное из твоих подопечных? Да ни в жизнь! Все они будут у тебя вот здесь.

Диана сжала свой маленький кулачок и потрясла им. Она уже поняла, что Смирнитский не воспользовался ее помощью, которую, в принципе, она и не хотела оказывать. Это был пробный шар, проверка ума и сообразительности, внутреннего чутья. Поймет он, объявит решение своим, выставит ее своей «секретаршей», оглашающей волю лидера, его волю — и все… Она никогда не подомнет его, не станет серым кардиналом, фактическим лидером, которого станут уважать и еще более побаиваться. И она победила… обыграла, хоть только пока и теоретически, зацепилась в мозгах его братии неопределенностью, раздумьями и страхом.

— Да-а-а, — протянул Владимир. — Никогда бы не подумал, что ты целый ходячий опер, — он с удовольствием рассмеялся. Внутренняя озабоченность исчезла и он продолжил: — Может еще что предложишь?

— А что? — невозмутимо ответила Диана. — И предложу, если послушаешь…

— Ну-ка, ну-ка…

— Занукал — лучше пиво налей, — улыбнулась Дина, — со смазкой то оно лучше пойдет.

Владимир ушел на кухню за пивом. Сегодня она поразила его второй раз, а это уже система. Странно, но полюбив маленькую, безропотную девчонку, он не обрадовался ее находчивости и уму, а это снова тревожило. Что будет, когда малолетка вырастет? Вопрос подспудно не давал покоя.

Разлив пиво по кружкам и отпив несколько глотков, он приготовился слушать. Диана медлила, смакуя ярко-соломенный напиток, потом заговорила с философским оттенком:

— Сделать, конечно, можно многое и предложить кое-что есть. Думаю, что ты к этому отнесешься нормально, хоть и считаешь меня развитой телом, а не головой. Но раз уж так получилось, придется тебе пересмотреть свои взгляды — или влюбиться вообще без ума, или… — она отпила пиво, смакуя вкус и вертя кружку в руке, намеренно затягивая паузу. — В общем, есть несколько направлений, — она снова сделала глоток. — Первое: не считаю это делать необходимым, но расскажу для перспективы. Расширение наркобизнеса — штука прибыльная и опасная. Поэтому и рекомендую пока не лезть — не твой уровень лезть дальше — уроют. Второе: у тебя практически только соски на дороге. Досуга по вызову в районе практически нет. Вызывают дяденьки и сюда тетенек, но откуда — с других территорий, с других районов. А зачем? Да, конечно, бизнес требует вложений — квартирку снять под якобы тайный офис, транспорт нанять для развозки, реклама… Но и доход не малый — твоя соска отдает тебе 150–200 рэ в сутки, а остальное себе. С другой ты 400 за каждый час возьмешь… Третье: опять же сауны у тебя без присмотра — возят туда баб с других районов, а можно и только своих засылать. Маркетингом ты вообще не занимаешься, никто у тебя ничего не мониторит. А вещи это нужные, необходимые в современных условиях, кпд значительно увеличивают. Думаю, что пока и этого хватит. Все расходы окупятся через пару месяцев и потекут доходики ручейком в кармашик.

Диана замолчала, сосредоточившись на пиве и не глядя в глаза Владимиру, молча тянула потихоньку янтарную жидкость, ожидая реакции на свои слова.

А он тоже не торопился с ответом — вроде бы ничего нового не услышал, но давно хотел обдумать и порешать эти вопросы — все руки не доходили. А тут услышать такое от малолетки — пусть и любимой…

Владимир осознал явно, что развернуться пошире в наркобизнесе ему не дадут — действительно не тот уровень, слаб еще он и беден для такого дела. Хотя думал как раз об этом и все вынашивал мечту — как это сделать. А вот другие вопросы его явно заинтересовали, вопросы, решенье которых он откладывал на потом. Хотелось сорвать куш побольше и пожирнее, а Диана расставила все точки над «и».

— Да-а, — протянул Владимир и покряхтел даже. — Бьешь не в бровь, а в глаз.

— А что? Могу взять на себя организацию второго варианта, саунами сам займешься, — перебила его Диана. — Тем более, что обычно над шлюхами мамочки стоят. Вот и стану мамочкой. Ты не против?

Владимир хмыкнул неопределенно и налег на пиво. Резко и необычно в его бизнес входила пусть и не чужая женщина. Он уже понял, что связан с ней не только в постели. Хорошо это или плохо? И что будет дальше?

Не такой представлял он себе любимую женщину, жену. В театре, на людях, на кухне, в постели, но не в бизнесе. Несколько растерявшись, он закурил. Диана закурила тоже. «Вот ведь, что получается — даже с ответом не торопит», — подумал Владимир. Необычность и неопределенность пугали, настораживали и заставляли задуматься.

А Диана внешне вела себя совсем по обыденному, но внутри беспокоилась больше Владимира — правильно ли она все рассчитала, получится ли у нее задуманное. Теплота души к Владимиру остывала, пустота заполнялась вожделением мести и власти. Желание секса осталось. Но она знала, что месть — это блюдо, которое подают холодным, но и с этим соглашалась наполовину. Месть должна стать не только холодной, но и богатой. Только так считала эта маленькая, пока бедная и когда-то растоптанная женщина.

* * *

Владимир проснулся, открыл глаза и приподнялся на локте. Диана спала по детски, еле слышно посапывая своим остреньким и прямым носиком. Он всматривался в ее лицо, стараясь разгадать мысли, таившиеся за этим прекрасным личиком.

«Что это? — Рассуждал он. — Таинство природы или необычный ум, скрывающийся за детской непосредственностью? Хитрость и лукавство, коварство и любовь»? Уже неделю он просыпался первым, вглядывался в ее лицо и думал, думал, думал…

Ничего конкретного не приходило на ум. Она забирала его власть, фактически руководила всем и люди тянулись к ней. Почему потянулись к ней люди? Ну, да, конечно — он же бил и долго не рассуждал. В морду, забрать деньги и на субботник. А она? Говорила ласково, никого не била и деньги ей отдавали сами. На субботники не посылала, отзывалась о них отрицательно, но девчонки ходили, ходили сами, работали бесплатно — еще и благодарили ее. Внутри сидело где-то умение управлять толпой, разговаривать ласково, но так, что холодели и тряслись внутренности, замирала душа от страха. И чем ласковее и тише она разговаривала, тем больше боялись девчонки.

Позавчера она отпустила тех двоих, что сбежали с деньгами. Они отработали все с гаком и Диана даже поблагодарила их, заверила при всех, что не держит зла за совершенный проступок. А вчера менты обнаружили их трупы и опрашивали девчонок. Неведомый страх забрался под кожу, въелся в каждую клеточку и никто не мог объяснить даже себе — почему боялись ее.

Владимир точно знал, что смерть двоих была насильственной, менты считали ее обычной передозировкой и расследование прекратили. Но он не знал — кто из его людей вколол наркотик, кто оставил пустые пакетики из-под чистейшей геры. Обычная доза, но чистого, неразбавленного во много раз героина привела к смерти.

Диана молчала и это бесило Владимира, приводило его в ярость — кто работал на нее в его команде, кто считает ее настоящим лидером?

Он встал тихо и аккуратно с кровати, подошел к окну. Серое небо сыпало водяной пылью, ветер кидал ее временами на стекла и вода стекала вниз кривыми потеками. Конец июля, почти два месяца они живут вместе и с каждым прожитым днем он перестает понимать ее все больше и больше. Единственное, где все осталось по-прежнему — это постель. Другая женщина ему не нужна. В быту хотелось видеть иную. «Дуру»? Он сам усмехнулся своим мыслям, всмотрелся в серую и низкую облачность. Даже облаков, как таковых не было — сплошная грязная комковатая пелена.

«А, черт с ней, будь что будет… Чего я сам себя накручиваю. Не дал Бог таких мозгов — надо жить с тем, что есть. Обидно, конечно, сделала меня школьница… А может этим гордиться надо — такой ведь ни у кого нет». Он знал, что неизвестность и неопределенность пугают больше всего. Неизвестность в чем? Не вышибет ли она его из бизнеса? Девки таким делом не руководят, никто с ней не станет обсуждать важные деловые вопросы. Ей нужен мужик де юре, а де факто… Пусть так и будет.

Владимир вздохнул, на душе стало значительно легче. Он определился и свербящий червячок внутри умер, исчез и испарился. Захотелось выпить пивка и он налил себе полную кружку.

— По какому поводу пьянствуем сосранья?

Владимир чуть не поперхнулся от неожиданности.

— Ну, ты даешь, Дина! — Потом рассмеялся. — Слово то какое подобрала. И как в тебе все уживается вместе — и фольклор и классика? Просто поразительно! Где и когда ты успела всему набраться?

Диана потянулась истомно в кровати, потом села на краюшек, прикрывая грудь одеялом.

— Ты спрашиваешь — где и когда? Ты вечерами чем занимался? Данью сосок облагал, а днем спал. А я дома, когда мать с любовником развлекалась, телевизор смотрела, газетки, книги читала. Видака и компьютера у меня не было, поэтому не только фильмы, но и разные научно-развлекательные программки смотрела, новости обязательно. Ты и сейчас в политике человек дремный, а я с удовольствием смотрю несколько другие программы. Тебе что надо посмотреть — стрельбу и драку до упора. Все, в этом ты и разбираешься. Но даже рыцари учились галантности, этикету и старались быть образованными. Таких любили и уважали. Разве у нас плохой симбиоз получается — ты мой рыцарь, а я твоя образованность.

Диана улыбнулась широко и ласково, ушла в ванную.

«Так, наверное, и есть, — подумал Владимир. — Ум и сила, де юре и де факто». Он саркастически улыбнулся, но душа осталась свободной, принятое решение освободило от гнетущей неизвестной тяжести. Он понимал, что пришлось лечь под бабу, девчонку, но воевать не стал. Понимал, что проиграет, вернее уже проиграл. Можно было все еще вернуть назад, но только одним способом — убить, а этого не хотелось совсем.

Он отпил сразу полкружки, обнял вышедшую из ванной Диану.

— Чем займемся сегодня, родная? Погода мерзопакостная, может, посидим дома?

— Можно и дома посидеть, — ответила она, накрывая на стол завтрак. — Съезжу, один маленький вопрос порешаю и посидим дома. Отложить нельзя — пошла масть: надо действовать. С Ленчиком съезжу, ты дома сиди, твое присутствие необязательно, даже вредно нам обоим.

Владимир насупился.

— Что за дела, почему вредно?

— Помнишь, я тебе про одну веточку железнодорожную говорила. Маленькая веточка, около двух километров всего. Вот я и хочу ее выкупить, с потрохами и с землей, естественно. Договоренность есть уже, бумаги сегодня все оформим, а Ленчик со своими бугаями мне как охранники нужны. Для веса, так сказать, — она засмеялась. — Понимаешь, я вроде бы никто и уши твои там не растут. Замечательно!

— Зачем тебе эта ветка?

— Через месяц, даже гораздо раньше, эта веточка не золотой — бриллиантовой станет. Нефть там разливать станут. Там и только там. Можно ее и продать, конечно. Подороже раз в сто тысяч, но не выгодно это, хотя и над этим подумать придется. Слабы мы еще, не удержим веточку. Но если и придется продать — десяток миллионов баксов на ней поимеем. Это называется, миленький, экономической разведкой. Свои люди должны быть везде, особенно там, где денежки делаются. И, конечно, в администрациях разных. Информация… сейчас век информации.

Диана задумалась, положила подбородок на ладошку и уставилась куда-то в тарелку. Но настоящий взгляд пронизал пространство и время, бежал чуточку впереди его. Она усмехнулась.

— Ты знаешь, мне никогда в Законе не стать, но ты будешь и достаточно скоро. Официально я у тебя разведку и контрразведку возглавлю, бабу всегда недооценивать станут и обломаются успешно.

Диана оделась и уехала. Не спросила его ни о чем — согласен или нет. Бросила, как приговор, и исчезла.

* * *

Джип плавно затормозил и Диана вышла из машины. Поле с редкими березками просматривалось насквозь и охрана озабоченно осматривалась. Кое-где, подальше, кучками толпились люди, приехавшие по таким же делам, но охрану больше всего волновал лесок в конце кладбища — для снайперской винтовки каких-то 500 метров не помеха.

Диана подошла к свежезакопанной могилке без оградки и памятника. Лишь деревянный крест с номером стоял на глинистом бугорке. Бросила, не наклоняясь, пару живых гвоздик и осмотрелась — таких могил было не мало. Все поросли травой-бурьяном, где-то и креста не видать уже от времени. Никаких венков и только гвоздики выделялась на неуспевшей просохнуть земле. Никого не было на этом участке — немного вдалеке, где роились оградки и памятники, оплакивали умерших родственники и друзья.

Ничего не сказав и не перекрестившись, Диана вернулась к машине, села на заднее сиденье, сбрасывая туфли, испачканные свежей глиной, и смотрела куда-то вдаль. Может, хотела запомнить ландшафт, а может, вспоминала прошедшие годы. Прошептала про себя: «Зла не держу, спи спокойно».

Охрана подала ей протертые тряпкой туфли и джип покатил обратно. Завянут гвоздички, зарастет травой могилка и никто больше не придет попроведавать усопшего. Такова участь бомжей, зэков и, как видно, некоторых других.

Диана молчала. В какой-то отрешенности она вспоминала прожитые годы и думала: а права ли она?

Что ж, он получил по заслугам… Но, ведь она жива, а он нет. Она смогла выкарабкаться из ситуации, а он не смог, оказался слабым внутренне и поплатился жизнью. Жизнь жестока. «Может жестока и я»? — прошептала она одними губами и вслух произнесла:

— Домой. Все встречи и звонки отменить. Все до завтра.

Охрана знала, кто покоится в этой могилке, но поведение хозяйки не понимала. Она могла помочь ему раньше и не помогла, не надо было ехать на кладбище, а она поехала.

* * *

Владимир в последнее время стал попивать и здорово. Все раздражало его, все. И то, что Диана перестала с ним спать, и то, что его команды не выполнялись. Он стал свадебным генералом, понимал это… и пил. Его возили, так же охраняли, как и прежде, но управленческих решений не принимали. И это бесило больше всего — все прихоти исполнялись, кроме основных решений в бизнесе.

На Диану он не сердился, понимал и знал, что всем правит она, но не злился. Дулся трезвым и не мог найти объект для разрядки, куда можно слить гнев и раздражительность. Кроме постели всегда был с Дианой вместе и разумел, что выглядит очень смешным со стороны — пьянь, которую почему-то таскают с собой.

Уныние и хандра не исчезали, захотелось вернуться в прежнюю жизнь, когда Диана жила в его квартире — старом деревянном домике. Взглянуть из окна на привычный пейзаж замызганных двухэтажных восьмиквартирок.

Его холеный «Круизер» не вписывался в ландшафт этих домишек и разваливающихся кладовок, но ностальгия по прошлому пригнала Смирного именно сюда, в этот забытый Богом и администрацией уголок.

Владимир вышел из машины и увидел местного бомжа Серегу. Бомжом тот, конечно же, не был, жил здесь в отведенной когда-то ему государством квартире, но бич был отменный.

— Э-э-эй, — махнул рукой Смирный, — иди сюда.

Местная опустившаяся пьянь подошла к нему неуверенной походкой — не знала, что ожидать.

— Здорово, Серега — Смирный хотел было протянуть ему руку, но не решился. Трезвым бы вообще разговаривать не стал.

— Здорово.

— Да-а, давно мы не виделись. Ну, как живешь?

— Нормально, как все.

Он еще не понимал — зачем позвали его, но соблазн предстоящей выпивки подталкивал подспудно изнутри. И он выжидал подходящий момент, когда можно будет одолжить десятку.

— Как все… — Владимир усмехнулся и вытащил из джипа бутылку водки, — ладно… пойдем, тяпнем по маленькой. Не виделись давненько, — как бы оправдывался он.

Смирный направился к недалеко стоящей скамейке, махнул оттуда рукой и охрана, до сих пор сидевшая в джипе, притащила две рюмки и закусь. Владимир расстелил газетку, бросил на нее пару соленых огурцов, налил по стопарю. Остальное, взмахом руки, приказал унести. Заметил, как бич проглотил слюну, провожая взглядом уносимую еду. Усмехнулся, не таясь, и коротко бросил:

— Давай…

Водка пробежала по пищеводу, упала в желудок и стала согревать организм, снимая все наболевшее в последнее время. Владимир расслабился. Раздражительность уходила, распахивая, по сути, его добрую душу. Он налил еще по одной.

— Будем… — опрокинул рюмку в рот и захрустел огурчиком.

Маленькая посиделка с выпивоном на скамье не могла остаться незамеченной для местных бичей и бомжей. Они стали потихоньку собираться вокруг, надеясь поживиться на халявку, но охрана Смирного не давала приблизиться к заветной скамеечке. И местные отходили, чтобы визуально наблюдать издалека — а вдруг обстановка изменится и удастся выпить, или, хотя бы, забрать пустые бутылки.

Разговор не клеился, оба понимали, что говорить им не о чем, нет совместных тем и перекидывались между рюмками дежурными фразами о погоде и кто чем занимается. Но продолжали сидеть вместе. Один — потому что наливали, другой — потому что был хозяином ситуации и его могли слушать.

Смирный взглянул на окна своей бывшей квартиры, вспоминая, как когда-то жил здесь с Дианой замечательно и красиво. Любимая не занималась бизнесом, училась и все свободное время отдавала ему.

«Почему изменилось все? Годы ли сделали свое дело или она остыла к нему? Бизнес, всему виной этот грёбаный бизнес». Мысли наплывали, наслаивались друг на друга. «Нет, не бизнес здесь виноват». Он вспомнил, что еще тогда, давно — в первые месяцы совместной жизни почувствовал некое отчуждение. Незаметное и неосязаемое, но отчуждение, которое росло и увеличивалось со временем, поднималось пропорционально ее влиянию. Сейчас они уже не спят вместе, делают вид на людях, что все хорошо и только.

«Значит, она и не любила меня никогда, занималась сексом, но не любила. А сейчас? Зачем я нужен ей сейчас — вся власть у нее» Владимир тяжело вздохнул. Внезапно блеснула мысль: «Какой же я дурак, какой дурак, полный придурок… Это же обыкновенная месть, завуалированная, тонкая женская вендетта». Он сжал кулаки до боли и постепенно расслабился, поникнув всем телом. «Она имеет на это право»…

Владимир наполнил свою рюмку, выпил залпом, встал и, не прощаясь, пошел к своему дому. Охрана забрала после него только рюмки, оставляя повеселевшему Сергею недопитую бутылку и уселась в джип.

Собственно, Смирный и не жил в этом доме уже три года, квартира была оформлена на него и сейчас здесь находились три проститутки, работавшие на дому. Иногда они выезжали на квартиру клиента, но чаще работали здесь.

Владимир попытался открыть дверь своим ключом, но он не подошел — замок поменяли. Постучал. Женский голос спросил:

— Кто?

Это окончательно вывело его из себя.

— Кто, кто… конь в пальто, — зло выкрикнул он.

Через дверной глазок его, наконец-то, признали, заскрежетал поворачиваемый ключ и дверь распахнулась.

— Ой, — засуетилась радостно и вместе с тем испуганно девчонка, — проходите Владимир Степанович, проходите. Очень рады вас видеть.

Смирный оценивающе окинул ее взглядом, видимо остался доволен, и шагнул внутрь. Еще две девчонки выскочили из комнаты, защебетали приветствия. Владимир заулыбался, он не знал их, но его знали. Прошел, не снимая туфель в комнату, заглянул в спальню, и присел на кровать.

— Неплохой траходромчик устроили, девочки, — засмеялся он.

Обстановка в квартире кардинально изменилась: три двуспальных кровати — рабочие места, два кресла и журнальный столик. На кухне три табурета и стол.

Девчонки суетились, пока не понимая цели его визита, волновались и откровенно не знали что делать. Владимир понял их озабоченность и решил не томить.

— Зашел отдохнуть, так что гуляем по полной девчонки, — Смирный снял с себя пиджак, скинул туфли. — Телефоны все отрубить на хрен, чтоб не трезвонили. Пиво есть? — неожиданно сменил он тему.

— Нет, — пожала плечами одна из девчонок, — откуда…

— Так, понятно. Как тебя?..

— Света, — подсказала девчонка.

Он глянул на других.

— Ирина.

— Наташа.

— Понятно. Возьмешь, Ирочка, в пиджаке 500 рублей и дуй в магазин. Купишь пива, рыбки, ну-у, и сама сообразишь дальше. А мы пока поваляемся…

Охранники ждали долго, но зайти в квартиру не решились, позвонили Диане.

— Тут такая ситуация, Диана Сергеевна…

— Не мямли, говори по делу, — прервала она.

— Владимир Степанович уже часов пять в своей бывшей хате…

— Понятно. Езжайте домой. Нагуляется — сам доберется. Все.

Но так и не добрался Смирнитский до нового дома. Через сутки случайный прохожий обнаружил его труп с пистолетом в руке на месте когда-то сгоревших кладовок. Диана отказалась забрать тело из морга. Так и похоронили — за счет государства.

* * *

Солнце слабо проникало сквозь кроны сосен и палящий зной не чувствовался под их сенью. Немного застоявшийся в штиль воздух отдавал своим непревзойденным ароматом шишек, сосновых иголок и древесной коры. Даже в полное безветрие могучие исполины роняли изредка свои прошлогодние шишки, заставляя новичков озираться вокруг — что-то упало и инстинктивно хотелось увидеть это таинственное что-то. Дятлы частенько добывали себе корм, отстукивая свою барабанную песню, белочки резвились, гоняясь друг за другом, веселясь или, быть может, обучая азам ловкости молодежь. Не бывает полной тишины в лесу, он живет своей жизнью, по своим временным законам.

Вот и для Дианы закончился один из этапов.

Сегодня делать ничего не хотелось, она налила фужер томатного сока и пошла в беседку.

Круглая деревянная площадка, огороженная по периметру доской-вагонкой высотой чуть более метра, шесть резных столбиков, на которых держалась, похожая на грибок, крыша. Внутри овальный стол и деревянная кольцевая скамья. Тень и продуваемое ветерком пространство… Ее строил сам Владимир, бывший несостоявшийся сутенер и сожитель, хотел лично, своими руками сделать подарок Диане. Они частенько кушали здесь вместе и принимали гостей.

Дина не торопясь посасывала сок и, как бы, осматривалась, оценивала свое хозяйство.

Еще давно, сразу после школы и перед поступлением в ВУЗ, она задумала построить коттедж. Администрация не выделяла под строительство более двадцати пяти соток земли. А этого, как она считала, совсем не достаточно. Вот и взяли они с Владимиром два участка рядом, строились почти четыре года, но зато потом с гордостью показывали свои владения гостям.

Вся территория огорожена высоким бетонным, с узорами, забором. Внутри двухэтажный кирпичный дом с цокольным и мансардным этажами. Рядом деревянная банька с сауной и бассейном и еще один небольшой домик для гостей или прислуги. Летний душ, где можно охладиться от палящего солнца и духоты, небольшой участок вспаханной земли для грядок с зеленью и клубники. И лес, сосновый лес, придающий особую изящность жилой собственности.

В бывшей квартире Дианы, сдаваемой официально в аренду, поселились и работали три молоденьких и симпатичных женщины древнейшей профессии. Тамара Сергеевна жила вместе с дочерью, но бросить работу не захотела, пока не заслужит пенсию, и более уже не ездила на общественном транспорте…

Диана допила сок, вздохнула. «Да-а, много воды утекло с тех пор»… Она окончила юридический факультет, но работать «на дядю» не стала, создала свою охранно-детективную фирму, скупала недвижимость и строила собственные бары-рестораны, где состоятельные «кошельки» могли оттянуться по полной.

С уличной проституцией и наркотиками завязала совсем, там командовал сейчас Ленчик, и помогала иногда отдельным соскам в решении их многочисленных, но почти всегда однообразных проблем. Урезонивала распоясавшихся ментов и остужала Ленчика с подручными.

Особенно запомнился один случай, который оброс легендами и мурашками пробегал по телу экипажей ППС и ОВОшников. За глаза Диану и звали Мурашкой, в соответствии с фамилией, но мурашки по телу некоторых выступали настоящие и заставляли вздрагивать.

Известное дело, когда ментовские экипажи забирают прямо с дороги неуспевших убежать проституток-наркоманок. Отбирают у них деньги, чеки с наркотой, заставляют делать минет, и бьют вдобавок. Иногда привозят в отдел, пишут ерунду о сопротивлении при исполнении, держат всю ночь в «тигрятнике», якобы для установления личности. Хотя личность эту давно знают и привозили уже не раз.

Но 28-ой экипаж превзошел всех — в отдел не возит и денег не отбирает. Найденные чеки, правда, не отдает назад, хотя каждая наркоманка их может иметь при себе до десяти штук для личных целей. Таков дурной закон, но Закон. Менты сажают все пойманных сосок в машину, везут на Ангару, раздевают догола, когда захотят, или не раздевают вовсе и заставляют плавать в ледяной воде. Поиздевавшись вдоволь, уезжают они с чувством превосходства силы и власти над опустившимися и бесправными девчонками. Особенно зверствует старший экипажа, мент-бурятик, видимо, когда-то награжденный «веником» теми же сосками. Вот и злобствует усердно.

Осенью, когда стало совсем невмоготу плавать в ледяной воде, когда берег по утрам покрывали кромки льда, пожаловалась одна из проституток Диане, попросила защиты от беспредела. Долго слушала ее Диана, расспрашивала подробности, объясняла, что виноваты сами и никто их на этот путь не толкал. Потом сказала кратко и емко: «Ладно, помогу».

В очередной раз, когда «знаменитый» экипаж устраивал купель на берегу красавицы Ангары, охранники Дианы разоружили его и в наручниках привезли в офис.

«Ну, что менты, любители экзотичных зрелищ, как вопрос решать станем»? — спросила их ласковым голоском Диана.

Кроме матов, угроз разобраться и посадить, она ничего не услышала в ответ, ничего другого и не ждала. «Да-а, вижу и понимаю вас, горячие вы парни, кровь так и кипит в жилах, но это ничего, это просто прекрасно и замечательно. Не перегрелись бы только миленькие, белок от температуры свернуться может, наверное, пора остудиться». Диана ласково улыбнулась им и взмахнула рукой. Охрана вытащила Ментов из кабинета во двор офиса, где стояли железные емкости с водой, бросила всех в воду прямо в наручниках и одежде.

«Как ощущения, господа? — спросила подошедшая с усмешкой Диана. — Не правда ли замечательное»? Никто уже не ругался матом и не угрожал тюрьмой и расправой, все пытались вылезти поскорее из ледяной воды, но их окунали с головой снова и снова. «Думаю, что мальчики кое-что поняли и накупались, — обратилась она к охране. — Пусть вылазят. Кое-что, как я сказала, это кое-что, но не все. Полагаю — этого недостаточно для оконцовки. Вот здесь, — она подняла вверх дискету, — записано несколько ваших водных процедур с девочками на Ангаре, даты, естественно, разные, что исключает случайность мероприятий и подтверждает их намеренную осознанность и систему. Здесь также прекрасно видно, как вы изымаете наркотики у девочек. Но, вот один вопрос возникает сам собой — а почему изъятые наркотические средства не сданы в отдел, не оформлены никак? Сами вы не колетесь — значит, продаете наркотики? А это уже другая, более тяжкая статья. А ваше злоупотребление служебным положением? Незаконное задержание, а может даже и похищение, раз вы их не в отдел, а на речку увезли, раздевание догола — порнуха настоящая, а может и желание изнасиловать. Все вместе лет на десять, я думаю, потянет, не меньше. Ну, что мальчики, будем кино крутить, пленочку просматривать»? Диана с презрением оглядывала мокрых и клацающих от холода зубами Ментов.

«Нет, не надо ничего крутить, — ответил один из них. — Что вы хотите»? «Смотри-ка, — удивилась Диана, — у мента прямая извилина загнулась, думать стал, — и строгим голосом продолжила, — а когда девчонок в ледяной воде купали — не думали? Когда били их, издевались, наркотики отбирали — не думали? Вам государство дало власть для охраны своих граждан, а вы беспредел творили, силой своей упивались… Со зверьем надо и говорить по зверски. Так, — обратилась она уже к охране, — морды им поразбивать, наручники снять и выбросить в городе без оружия. Пусть объясняются, как хотят. А если рты свои поганые откроют, намекнут, хотя бы о случившемся здесь — передать пленку в прокуратуру и обеспечить камеру для дырявых».

Избитых в кровь ментов оставили в их же машине недалеко от отдела, насчет оружия позвонили и объяснили — где искать. Плели они в ходе внутреннего расследования несусветную чушь — придумать ничего серьезного не могли, но о происшедшем молчали крепко. Ходил в городе слушок, что отлупили их за дело соски-девчонки, отобрали автоматы, а затем подкинули, но в это мало кто верил.

Диана закурила сигарету, прикрыла веки и долго еще сидела в беседке с разными мыслями, прокручивая собственную жизнь, чтобы реже вспоминать плохое и работать со свежими силами, без тягостных дум.

Да, много воды утекло с тех пор, как ее саму пытались сделать наркоманкой и соской, поэтому и помогала она дорожным проституткам — самым низшим в профессиональной иерархии. Помогала, когда действительно творился беспрецедентный беспредел, когда девчонкам без ее помощи действительно пришлось бы очень туго.

Конечно, они виноваты сами в такой жизни, но, ведь среди них были и те, которых силой заставили встать на такой путь и те, которые в силу своей молодости, неопытности и малограмотности сами захотели познать участь «сладкой» жизни.

Тогда они еще не понимали сути вопроса — видели только внешне «прекрасные», на их взгляд, вещи — деньги, секс и кайф. А как достается этот кайф, через что предстоит пройти и чем закончить — они еще не представляли себе. Многие и потом, через несколько лет тяжкого и опасного труда, не осознают полностью своей однозначной участи. Молодые девчонки хотят иметь детей, хотят и уверены в этом, что смогут бросить принимать наркотики. Какая самонадеянная наивность!

Детей иметь можно. Но зачем их, еще не родившихся, лишать простого семейного счастья, материнской любви и ласки? Какое же семейное счастье у проститутки дорожной? Да, она может любить своего ребенка по своему, но, сколько времени ей отпущено на саму жизнь? Этого не знает никто. Пять лет или все десять? Кто из дорожных наркоманок доживет до старости? НИКТО.

Об этом, как раз, и не думали те, кто встал на этот путь по неграмотности, малодушию и желанию — только попробовать.

Диана, погрузившаяся в свои мысли, вздрогнула от раздавшегося над ее ухом голоса:

— Может еще сока принести или чего другого? — Спросила подошедшая охранница. — Грустная вы сегодня, Диана Сергеевна…

— Нет, Ирина, спасибо. — Диана помолчала немного. — Грустная говоришь… Жизнь идет, летит вихрем, и за заботами не видим мы иногда ближнего, обитаем в своем мирке, боимся высунуться, чтобы не обремениться еще более. А жить в обществе и быть свободными от общества нельзя. — Она помолчала немного снова. — Хотя ладно, принеси мне баночку пива.

Мурашова посмотрела вслед уходящей в дом Ирины.

Высокая, статная женщина с красивой фигурой, почти никогда не носившей платье или юбку — всегда джинсы или брюки с кофточкой. Одежда не скрывала фигуры, но тело ее мало кто видел — экспонат, по которому можно изучать анатомию мышц.

«Вот что надо ей? — Подумала Диана. — Из приличной семьи, есть образование, но увлечение восточными единоборствами привело в телохранители. Что ж, это тоже работа».

Ирина принесла пиво, открыла баночку, протягивая ее хозяйке вместе с вялеными анчоусами.

— Спасибо, — произнесла Диана, забирая только пиво.

Встала и пошла в дальний конец участка, петляя между соснами, останавливаясь изредка и осматривая редкую траву, словно ища грибы. Захотелось побродить среди деревьев, набраться их силы, чтобы лучше и удачнее превратить в жизнь созревший план.

* * *

Каждое утро Мурашова собирала своих людей, руководителей служб и подразделений, на планерку, где выслушивала проблемы, ставила задачи, строго спрашивала о выполнении заданий и принимала управленческие решения. Никогда не ограничивала инициативы и не вмешивалась в тактические вопросы. Может иногда и подсказывала ненавязчиво кое-какие ответы, но всегда ценила профессиональную самостоятельность.

Видя, что собрались все, Мурашова произнесла, как обычно:

— Так, начнем, пожалуй. Что у вас, Сергей Петрович? — спросила она руководителя охранно-детективного агентства.

— Все по плану, Диана Сергеевна, ничего экстренного, — ответил он.

Многие не понимали — зачем его приглашают на планерку: ответ всегда один и тот же. А докладывал он о делах подразделения отдельно, лично Мурашовой.

— У вас, Геннадий Павлович?

Он покряхтел и поерзал перед ответом. Открыл свою папку, взял лист и передал хозяйке.

— Вот расходы и доходы ресторана за прошедший период. Официантка Людмила уходит в декретный отпуск, кандидатура на ее место подобрана. — Директор передал анкету Мурашовой, она взглянула на Сергея Петровича, тот кивнул головой.

— Хорошо, оформляйте. Что еще?

— Информация есть, непроверенная правда полностью, но есть. — Геннадий Павлович снова заерзал на стуле, — Налоговая должна нагрянуть.

— У вас что, с бухгалтерией не все в порядке? — перебила его Мурашова.

— Нет, нет, все в порядке. Только вот — проверочка то не плановая: опять вымогать что-нибудь станут.

— Вы, прямо, как первый раз, Геннадий Павлович, — усмехнулась Мурашова, — выслушайте их, посмотрите направление на проверку от руководителя. Если его нет — можете чай предложить и выпроводить вежливо. Если все законно — представьте документы, станут завуалировано вымогать что-нибудь: звоните, сама разберусь. Что еще?

— Да нет, все.

Он посмотрел на Мурашову и поежился от мыслей: «У такой выманишь что-нибудь… Проблему для себя»…

— Пойдем дальше. Что у вас, Владимир Антонович?

— Нефть и ГСМ перекачиваем. Есть небольшая дебиторка, но не просроченная, думаю, что сам смогу решить этот вопрос.

— Хорошо.

Диана задумалась на минутку, вспоминая, как когда-то купила небольшую железнодорожную веточку, купила этот участок земли и два тепловоза. Сейчас через этот участок транзитом шла практически вся нефть и ГСМ, перевозимые железной дорогой. Много раз ее пытались склонить к продаже участка, и каждый раз она отказывалась от любых предложений. Даже пытались угрожать однажды — но, то были «сосунки». «Не просмотреть бы серьезного покупателя, а то можно и с жизнью расстаться, — Мурашова вздохнула. — Бизнес — есть бизнес».

— На этом все. Остаются Сергей Петрович и Олег Степанович.

Подождав, пока все выйдут, Диана продолжила:

— Вам я вот что хочу поручить, господа. Возникла у меня одна идейка и необходимо ее реализовать. Сергей Петрович обеспечит все правовые вопросы, а вы, Олег Степанович, как мой зам по строительству — все остальное.

Подберите участок земли километров в двадцати — тридцати от города, желательно рядом с какой-нибудь деревней. Я приобрету его в собственность. Размер участка не менее пятисот соток, лучше больше. Цель — строительство жилья и возделывание сельскохозяйственной продукции: картошки, огурцов, помидоров, моркови, капусты и так далее. На этом участке станут жить и работать примерно пятнадцать — двадцать женщин. Жить и содержать себя сами, поэтому овощи должны быть свои и мясо тоже. Продумайте строительство здания под общежитие для женщин, коровник, свинарник, курятник. Что-то, может быть, сами предложите. Здание администрации этого поселения и медпункт. Скрывать не стану — женщины, естественно, добровольно согласившиеся завязать с наркотиками. Доходов от этого мероприятия никаких особых не жду, но и расходов нести не хочется. Вопросы?

— Да-а, удивили вы нас, Диана Сергеевна, — почесал затылок Сергей Петрович, — просто ошарашили даже. Но, если бы я вас не знал, — он смешно погрозил пальчиком, — подумал бы, что денежки на ветер пускают. В начале одни расходы, потом все поровну и возможно прибыль рубля в три. Но-о, политический доходик все перекроет — в том числе и денежный со временем.

— Это хорошо, когда тебя понимают, — улыбнулась Мурашова, — жду ваших предложений через три дня.

— Помилуйте, Диана Сергеевна — три дня: это же ничего. Местность необходимо осмотреть, с администрацией переговорить, планы сооружений сделать. Минимум надобно…

— Неделя, — перебила Олега Степановича Мурашова, — время не терпит. Так что, господа, с Богом!

Знала она прекрасно, что подобные идеи есть и уже воплощены в жизнь. Знала, что существуют несколько частных аналогичных учреждений, но только аналогичных. В одних наркоманкам запудривали мозги верой в Бога и чаще всего с сектантскими отклонениями, в других просто использовали рабский труд. Даже обыкновенных фельдшеров никто из таких наркоманок не видел, не говоря уже о квалифицированной медицинской помощи. Но люди шли в эти заведения, шли от безысходности, надеясь обрести покой и исцеление.

* * *

Нина проснулась сегодня раньше сестры, хотя обе легли вчера одновременно, в полночь. Отработали удачно и уже в одиннадцать вечера вернулись домой.

Откинув одеяло, она встала с постели, почти сразу почувствовав прохладу в комнате, подошла к окну. Термометр за стеклом показывал минус тридцать и это нормально — если бы не ветер. При большой влажности такой мороз переносится гораздо хуже, чем, например, сорок градусов, а еще с ветром… Нина поежилась, накинула на плечи кофту — ветер выдувал тепло из квартиры и даже здесь, дома, ей показался мир неуютным и зловредным.

Пока все спали, она решила проверить свою заначку в коридоре. Вытащила спрятанный пакетик — не густо, но на один раз хватит. В пальто еще оставалось несколько чеков с вечера, как и у сестры тоже — можно не ходить сегодня на дорогу. «Видно будет, может из общих клиентов кто завалится и мы отработаем его вместе. Нет, стоп — мать дома: придется идти работать». Нина вздохнула и поплелась в ванную.

Светка тоже проснулась, но глаз не открывала. Подсматривала за сестрой тайком, особенно когда та шарилась в коридоре. Нет, чеки она не сопрет, но тайничок знать бы хотелось. Так, чисто из интереса.

Пронизывающий ветер пробирал до костей, а влажность с незамерзающей Ангары усиливала эффект холода, промозглость давила на настроение. Хотелось все бросить, кинуться в тартар, ничего не видеть, не слышать и не ощущать. Проклятый холод уже добрался до коленок, проник под старенькое пальтишко и свербел в легких простуженным кашлем.

Катя пыталась останавливать каждую машину, но они проносились мимо и мимо. Водители знали — кто и зачем стоит на дороге. Предобеденное время, все спешили по своим делам и никто, пока, не хотел развлечься.

Иномарка с затемненными стеклами тормознула резко, пролетела метров на пять вперед и остановилась. Катя подбежала к машине, окно плавно опустилось, выплескивая наружу громкую музыку. Трое малолеток внутри салона распивали пиво и глазели сальными, далеко не трезвыми, глазками.

Катя шарахнулась в сторону, быстрыми шагами стала уходить назад, но машина догнала ее и пришлось броситься через пустырь к домам. Парни загоготали, улюлюкая вслед, но не побежали за ней, выбросили пустую банку из-под пива и укатили.

Катерина вздохнула, переведя дух, успокоилась немного, медленно вернулась обратно. С малолетками она не ездила — наиздеваются и не заплатят, могут и последнее отобрать. С кавказцами то же самое.

Машина подрулила тихо и незаметно, в думах Катерина не обратила внимания и сейчас даже вздрогнула от неожиданности. Открыла дверцу.

— Отдохнуть не желаете?

— Садись, — водитель сделал приглашающий жест рукой.

Дорожница быстро устроилась на сиденье, закрыла дверцу и облегченно вздохнула. В салоне чувствовалось тепло и Катерина расслабилась — мужчина средних лет не вызывал подозрения.

— Минет двести, секс двести пятьдесят, комплекс триста — сразу же уточнила цену Катя.

— Знаю, — ответил с ухмылкой водитель. — Девчонок не обижаю, но денег вперед не даю, рассчитываюсь всегда позже. После услуг.

— У нас правила — деньги вперед, — возразила Катерина.

— Как хочешь — решай. Можешь выйти, но если поедешь — деньги в конце.

Солидный мужчина пока не возбуждал подозрений, хотя на дороге случалось всякое. Минус тридцать и ветер окончательно сломили девчушку — будь что будет.

— Ладно, поехали, — она обреченно кивнула.

— Вот и славненько… Пиво пьешь? — спросил клиент.

— Пью.

— Тогда попьем пивка, сделаешь мне минетик и разбежимся.

Водитель включил передачу, машина тронулась.

— Куда едем? — поинтересовалась Катерина.

— Тут, недалеко, — неопределенно ответил клиент. — Тебя как зовут?

— Катя, а вас?

— Николай. Вот и познакомились, — он улыбнулся.

Машина свернула с основной трассы и Катерина догадалась — едут к заброшенному, недостроенному зданию. Место тихое, пустынное и рядом совсем. Она часто ездила сюда с клиентами. «А он знает места, значит пользуется услугами», — подумала про себя путана.

— Закурить можно? — спросила она.

— Кури. Только пепел не вали куда попало.

Он выдвинул пепельницу, развернул машину, чтобы выезжать потом напрямую и выключил двигатель. Катерина понемногу согревалась и слушала «Шансон».

Николай достал с заднего сиденья пиво, вскрыл банку и подал Кате, потом взял себе.

— Давай, за знакомство что ли…

Они чокнулись банками, отпили по несколько глотков. Николай продолжил:

— Расскажи что-нибудь о себе.

— А что рассказать то…

— Ну-у, чем занимаешься… в смысле — специальность какая-нибудь есть, хобби… Надо же о чем-то поболтать.

По ее виду, выражению лица, Николай понял, что девочке не хочется вдаваться в подробности, но что-нибудь она все равно расскажет, скорее всего — соврет. А Катерине, глядя на клиента, захотелось сказать что-нибудь необычное, может быть с расчетом на перспективу общения. Были у нее постоянные клиенты и этого хотелось бы иметь среди них — симпатичный, солидный и наверняка с деньгами. Такой станет не по таксе платить — главное понравиться и угодить.

— Ветеринаром работала, — уверенно соврала Катерина, — а хобби — собачки там… животные.

— Ух, ты! — Воскликнул Николай. — Укольчики, таблеточки… А я песенку одну знаю. «Ставь лекарство всевозможно: внутривенно и подкожно, в мускулюс глютеус и пер ос», — пропел он. — Переведи.

— Чего перевести? — Не поняла Катя.

— Латынь, — улыбнулся Николай и отхлебнул пиво. — Мускулюс глютеус и пер ос.

— Не знаю, — она пожала плечами.

— Да ладно, Бог с ним, с переводом. — Николай показал на банку с пивом, жестом предложил выпить и улыбнулся. — В каждой ветеринарке латинский язык изучают, хотя у нас в городе такого института и нет даже. Может у собак и нет мускулюс глютеус — ягодичной мышцы, но пер ос — через рот — и собакам таблетки дают. Все, проехали, сменим тему.

Николай не захотел дальше уличать ее во лжи и нагнетать обстановку нервозности, недоверия и фальши. Понял, что она не хочет открываться, но опять спросил то, о чем девочки говорят не очень охотно.

— Давно на игле сидишь?

— Да нет, я вообще не употребляю — немного испуганно и недоверчиво ответила Катя.

— Ладно тебе… не на допросе в ментовке. Все вы на дороге колетесь. Есть, правда, пара девчонок, которые не употребляют, но это не ты. Я здесь почти всех знаю. Давай лучше делом займемся.

Николай допил пиво, выбросил в окно банку и стал раскладывать сиденье. Катерина привычно закопошилась, доставая из сумочки презерватив, скинула с плеч пальто. Движения выверены и точны — это ее занятие и он не сомневался, что работа будет выполнена в его удовольствие.

После минета Николай достал еще по одной баночке пива, открыл и протянул Кате. Она взяла как-то неуверенно и на первый взгляд робко. Но он знал, что это не так — дело сделано, девчонка согрелась, хочет получить денежки и отвалить. Сидеть и распивать пиво в ее планы не входит. Сейчас, наверное, станет придумывать версию отъезда, вспомнит какое-нибудь неотложное дело, типа — не приедет через полчаса: и в квартиру не попадет. Или попросит свозить ее за дозой — потом может сидеть сколько угодно.

Но в этот раз Николай ошибся. Девчонка просто молчала, изредка потягивая из баночки. Кто знает — какие мысли роились в ее голове. Может просто не хотелось выходить из теплого салона на пронизывающий ветер и холод, а на дозу уже заработала.

Он протянул ей пятьсот рублей, спросил напрямую:

— Еще работать будешь или за чеками поедешь?

— Нет, перекантуюсь где-нибудь. Сегодня холодно стоять. Мы с подругой хату снимаем, а она сейчас с постоянным клиентом дома, — глянув на часы, продолжила: — час еще кувыркаться будут.

— Зачем тебе кантоваться где-то? — Обрадовался Николай, — сиди здесь — пиво есть, поболтаем.

Он был уверен, что Катя останется — деньги получены и волноваться не о чем, время есть. Так и случилось.

— Добрый хозяин и собаку в такую погоду не выгонит на улицу: дома подержит. А тебя кто или что заставило? — Спросил Николай, практически зная ответ: нужны деньги на дозу или сутенер грозит расправой, может и что-то другое — вряд ли.

Но и в этот раз ошибся он, не угадал.

— Я же говорила — подруга с клиентом дома. Я его терпеть не могу — если останешься: он потом заставляет нас трахаться друг с другом, а сам онанирует. Противно… Кое-как смогла уйти.

Она отпила глоточек, вся как-то съежилась, словно пытаясь забиться в угол и исчезнуть, исчезнуть, что бы не тревожили, не беспокоили вопросами.

Временами Катя ненавидела всех — и тех кто платит нормально и не издевается. Всех своих клиентов — одни элементарные сволочи, которые попользуются и не заплатят, еще и отлупят вдобавок. Другие — садисты и извращенцы. Третьи — просто имеют деньги. Но третьи попадали в немилость только в периоды тоскливой безысходности и апатии от такой жизни.

— И что же подруга? — уточнил Николай.

— Что подруга? — не поняла Катя вопроса.

— Что она одна с ним делает? Занимается сексом?

Екатерина усмехнулась. А Николай понял, что более глупого вопроса задать было нельзя. Но ее усмешка базировалась все-таки немного на другом.

— Жди, как же… такие сексом не занимаются. Разденет догола, подрочит и уйдет… Извращенец.

Николай засмеялся.

— Вам то что? Наоборот лучше — ничего делать не надо и деньги в кармане.

Катя посмотрела на него, как на школьника, возразила назидательно:

— Дерьмо — всегда дерьмо… даже с деньгами. А мы, ты что думаешь, не люди? Иногда бывает — и денег побольше даст, и грубого слова не скажет, а все равно не то, не лежит душа, нет желания пообщаться второй раз. Сидишь рядом, хочется побыстрее отработать и убежать.

Екатерина замолчала и налегла на пиво, как бы заполняя появившуюся внезапно паузу. Допила все с хмурым лицом, выбросила банку на улицу и вдруг улыбнулась лукаво, пододвинулась ближе, заговорила проникновенно, поглаживая член поверх брюк.

— А вот тебя бы я хотела видеть. Ты ласковый и добрый. Может, поедем ко мне? Квартира наверняка уже освободилась. — Она заглядывала в глаза, ожидая ответа, поглаживала легонько, начавшего оживать мальчика, и продолжала проникновенно: — А если хочешь — я и подругу оставлю, втроем побудем, поласкаем в два ротика.

Николай, раздумывая, завел машину — в салоне стало прохладно и дымно от выкуренных сигарет. Пожал плечами, ответил неуверенно и конкретно не объясняя:

— Не знаю… вряд ли. Дела еще у меня…

— Жаль, — вздохнула Катя. — Но знай, что я буду ждать. Звони, — она протянула листок с номером телефона.

Николай взял бумажку, хотя и знал, что в большинстве случаев дозвониться невозможно. Или подсовывают девчонки откровенную липу, или трубку не берут, или что-то другое. Но, в девяносто процентах, связи нет. Он всегда брал или сам записывал номер телефона, таскал в кармане листок недельку и выкидывал потом без сожаления. Но были и исключения — звонил, дозванивался и встречался. Один, максимум два раза, не более. Верить им нельзя никогда — очень коротки у проституток-наркоманок память, желание и ответственность, как и сама жизнь. Скажи им об этом — не поверят, обидятся и не поймут, всегда найдут отговорку на аксиому.

Когда Катя вышла из машины, Николай отъехал метров на двести и остановился. Он раздумывал — догнать, вернуть Екатерину, поехать к ней или все-таки рвануть к Нине со Светкой. Катя почти здесь и все будущее реально, а Нина со Светкой еще неизвестно — дома ли? Могут и вообще не открыть, хотя и звали. Иллюзорно все, но хотелось новизны на сегодня и он поехал к ним.

На звонок долго не открывали, спрашивали: «Кто там»? И шептались между собой — слышно было даже через дверь. Мать была дома и они наверняка обсуждали: как быть. Наконец, желанная отворилась, видимо, девчонки договорились между собой — пускать или нет.

Нина сразу же кинулась на шею, защебетала радостно, обращаясь к сестре:

— Я же говорила тебе, что это он. А ты — не он, не он… Я его хоть где узнаю. Раздевайся, проходи в комнату.

Николай скинул дубленку, прошел в комнату, наблюдая, как суетятся сестры, убирают постель, складывая белье в низ дивана. Присел на собранный диван и сразу же попросил, обращаясь к Нине:

— За пивком сгоняешь?

— Конечно, тут рядом. А что брать?

— На две сотки пиво, ты знаешь, и так что-нибудь возьми. На свое усмотренье.

Он протянул три «бумажки» и она упорхнула в коридор одеваться. Николай потянулся сидя, спросил:

— Ну, как дела, Света? Не ждали?

Она пожала плечами, ответила неопределенно:

— Нет, почему же… — и, как бы спохватясь, добавила: — ждали, мы всегда тебя ждем, в любое время.

Николай усмехнулся, но возражать не стал. Он давно понял, что ласковое щебетание и поцелуйчики Нины, более скромные слова и обнимания Светланы — это только игра. Обычное поведение с клиентом, хотя среди клиентов его и выделяли. А может, даже, ему это только казалось. Ни к чему вдаваться в подробности.

Он взял ее руку, притянул ближе, усаживая себе на колени. Погладил ножку, задирая платье до паха, поласкал грудь и, чувствуя нарастающее возбуждение, оттолкнул с колен. Хотелось дождаться Нины, выпить немного пива и затем уже развалиться на диване. Ощущать всем телом ласки зрелых девиц дороги. Обоих и сразу.

* * *

Сафронов вышел из машины и выматерился про себя — минус тридцать с поземкой не доставляли удовольствия. Сосны неподалеку стояли замертво, не шевелясь, и только низовик гнал и гнал снежную пыль в известную ему даль, оставляя людям промозглость и зябкость.

Он осмотрелся. Через двухметровый кювет почти сразу к дороге примыкал сосновый лес. Почему-то подумалось, что там теплее: нет этой противной поземки.

Из впереди стоящего милицейского уазика вышел опер Костя Пулков. Сафронов обрадовался — любил с ним работать, толковый парень.

— Привет Глеб. Дубак сегодня. Пойдем, глянешь труп и в машину.

— Привет, — вздохнул Сафронов. — Пойдем.

Они стали спускаться вниз.

— Обрати внимание, Глеб, — начал свой доклад Пулков, — из кювета мы выбрались полчаса назад. Осмотр закончили, тебя, — он усмехнулся, — или кого другого поджидали. Лучше уж тебя, конечно…

— Ну, спасибо на добром слове, Костик, — съязвил Сафронов.

— А что? — Продолжал Пулков, сметая перчатками снег с лица трупа. — С тобой работать легче. Увереннее что ли… Так вот, за полчаса, пока в машине сидели, следы наши, сам видишь, наполовину замело.

— То есть, ты хочешь сказать, что трупик здесь недавно, часа два, три от силы.

— Ну, да, скорее всего так, — пояснил, прикуривая сигарету, Пулков. — Когда мы подъехали — всего одни следы были, наполовину заметенные снегом. Скорее всего того, кто по 02 позвонил.

— А кто позвонил? — переспросил Глеб.

— Не знаю, — Костя пожал плечами, — не представился мужичок. Кому нужны сейчас лишние хлопоты? И на том спасибо — замело бы через несколько часов снегом и получите весной «подснежник» в подарочек.

Сафронов поднялся с коленок и то же закурил. Он не доставал Пулкова вопросами, знал, что расскажет он все сам и подробно. Все, что успел рассмотреть и узнать.

— Сам видишь, Глеб — женщина лет двадцати, двадцати пяти. При себе ничего нет, ни сумочки, ни документов, видимых повреждений тоже. Однако, в кармане два стандартных чека, полагаю героин, и двести рублей по сотке. Ты спросишь — передоза? Возможно, скорее всего так и есть. Но, есть одно но — ни шприца, ни сумочки, ни хрена. Может и помогли… Что гадать? Пойдем, пусть ее грузят и везут в морг.

Они поднялись на обочину дороги, курили молча, наблюдая, как загружают в машину напрочь окоченевший труп.

— Да, и вот еще что, — продолжил Пулков, — я сейчас в предместье Рабочее смотаюсь, прихвачу по дороге пару сосок в морг для опознания. Сдается мне, что та еще эта штучка и вечерком нам от нее сюрпризом повеет.

Костя выкинул сигарету, сплюнул и замолчал.

— Ладно, не томи паузой, выкладывай до конца, что нарыл.

— Ничего не нарыл, — вдруг обозлился Пулков. — Эксперт уже успел идейкой обрадовать. Сдается ему, милому, что во рту у этой бабы презерватив находится. Точно сказать не может — труп мерзлый и рот не открывается. Так что к вечеру можем получить серию, еще, так сказать, пару трупиков, которых списали уже на передозу. У них тоже презервативы во рту были. Если эксперт прав окажется, то кто-то мочит девочек-сосочек. Это уже не просто передоза — три трупа за неделю и у каждой во рту презерватив, в кармане двести рублей по сотке, ни сумочек, ни документов.

— Ладно тебе, — попытался успокоить Сафронов Костю, — чего раньше времени кипятишься?

— Закипятишься тут… — как-то устало махнул рукой Пулков. — Начальство поимеет во все дырки. Сам знаешь — такие убийства раскрыть очень сложно. А этот гад…

— А может гады? — перебил его Сафронов.

— Не-ет, Глеб. Гад он и есть гад. Полагаю, что один, сволочь, работает.

— А может одна?

— Может и одна, только вряд ли, — усмехнулся Костя, поняв, что его разыгрывают. — Ладно, вечер сегодня утра мудренее. До вечера.

Сафронов ехал в прокуратуру и размышлял. Из головы не выходили слова Кости о серии убийств. Он помнил те два тела, о которых говорил Пулков. Поднимали их вместе. По заключению СМЭ наркоманки скончались от передозировки героина и уголовные дела не возбуждались. Ни сумочек, ни документов, по двести рублей у каждой, по два чека, а про презервативы во рту он и вообще не знал.

«Да, похоже Пулков прав. Пока не готово заключение СМЭ по последнему трупу, необходимо еще раз ознакомиться с материалами двух предыдущих».

* * *

Солнце постепенно поднималось над соснами, все больше и больше захватывая строения между двумя сопками. Вот лучи коснулись административного здания, скользнули вниз и выросли на крыше клуба, одновременно прихватив и два спальных барака, пробежались по баньке, столовой и овощехранилищу и, наконец, осветили все другие строения сразу. Селение казалось вымершим, но, постепенно, стали появляться люди, которые исчезали в домиках, им на смену и вдобавок возникали другие, словно солнышко оживило все вокруг и жизнь закипела своим обычным порядком.

Не поселок и не деревня. Несколько гектаров земли, обнесенной вокруг сплошным высоким забором, называлось «Оздоровительный наркологический центр».

Название, исполненное большими деревянными буквами на дугообразной арке ворот, поначалу шокировало городских грибников, которые по этой дорожке заезжали в свои любимые места. Но сейчас дорога упиралась в огромные глухие ворота и объехать по-другому становилось невозможным.

В ущерб грибникам наркоцентр выигрывал сразу по двум позициям: о нем узнавали люди в городе, благодаря тем же грибникам, которые материли его несусветным образом, и получал он практически закрытую огромную грибную деляну.

Олег Степанович не подвел Мурашову, выполнил все ее требования и даже больше. Он не только нашел практически идеальное огромное место под наркоцентр, но и договорился с местной администрацией о долгосрочной аренде пахотных земель. И центр уже этой зимой имел свои овощи — картофель, морковь, капусту, свеклу, огурцы и помидоры. Не только имел, но и выгодно реализовал городу капусту. Картофель, имея условия для хранения, продавать в больших количествах не стал — придерживал до весны, когда он вырастет в цене неоднократно. Скотоводческая ферма — коровы, телята, свиньи, куры.

Ресторан и кафе Мурашовой теперь предлагали клиентам блюда не только из своих мяса, молока, яиц, овощей, но и фирменные из груздей и рыжиков, благо собрали их в конце лета достаточно.

Денег вложено немерено, пришлось купить пару стареньких, но рабочих тракторов, грузовой автомобиль ЗИЛ-130, микроавтобус, две лошади и другие орудия труда сельского труженика.

Ни пациентами, ни больными людей, находящихся здесь на лечении, Мурашова не называла. Слово лечение она тоже употреблять не любила, называя весь процесс оздоровлением с применением трудотерапии, психотерапии и непосредственно медикаментозного воздействия. Хотя последнее применялось в наркологическом смысле только в самом начале для снятия симптомов ломки и в процессе всего нахождения в Центре для лечения обычных соматических заболеваний, таких как банальная простуда, нарушения деятельности сердечно-сосудистой системы, желудочно-кишечного тракта, естественно, венерических недугов и других болезней, приобретенных воспитанницами ранее. Именно воспитанницами всегда называла Мурашова тех, кого поначалу лично отбирала для оздоровления в Центре.

«Мы должны воспитать и вернуть обществу, семье нового человека, человека, умеющего и желающего бороться с наркотической зависимостью. Ибо вылечить сию заразу пока невозможно, как бы там не говорили и не рекламировались известные Маршаки и другие клиники». Такую задачу ставила она перед Степаном Петровичем Караваевым, врачом-наркологом и руководителем Центра.

Много, очень много кандидатов рассматривала Мурашова на должность директора ООО «Оздоровительный наркологический центр», единственным учредителем которого и являлась лично. Просто хороший нарколог ее не устраивал, в необходимости человеческих, административных и управленческих способностей директора сомнений не возникало. И вдобавок — согласие на постоянное жительство в Центре.

Нашелся такой человек, Диана Сергеевна приняла его на работу, а про себя вздохнула: «Человек не без изъяна — на то он и Человек». Очень уж любил Караваев женщин, старался, как говориться, не пропускать ни одной, а тут сплошные женщины под началом, да не простые, а легкого поведения. Сказала ему прямо и просто, даже грубо: «Захочешь трахаться — трахайся, но без афиши и вреда делу. Залетит кто, причинишь вред оздоровительному процессу воспитанниц — яйца вырву. О жалобах вообще промолчу. А так, если с пользой и удовольствием, мешать не стану». Сказала, как отрубила, нагнав страху на доктора.

Воспитанницы жили, примерно, как в гостинице — одно и двуместные номера. Душ общий в каждом бараке, центральное отопление. Хотя бараком назвать эти здания звучало кощунственно, но здесь так привыкли. Зато банька была отменной и работала ежедневно.

Солнце осветило и Караваева, вышедшего на крыльцо своего личного небольшого коттеджа. Сегодня он вышел пораньше обычного — приезжала сама Мурашова и не одна: везла с собой первого воспитанника. И не ошибся.

Ворота распахнулись чуть заранее, впуская мурашовский джип и микроавтобус с воспитанником, захлопнулись наглухо, отрезав напрочь прошлую шальную жизнь первого мужского питомца.

Их набралось как раз пятнадцать, ровно по количеству оставшихся мест и Караваев предложил устроить что-то похожее на праздник. Вернее торжественный прием, но Мурашова не поддержала его и приказала доставлять каждого по одному — тихо и незаметно. Так, говорила она, будет спокойнее, не возникнет единой, необдуманной сплоченности от отсутствия акклиматизации и лидер проявится гораздо позже.

Мурашова вышла из машины, за ней следом выскочил и Олег Степанович. «Не была до холодов», — подумал Караваев, — «привезла зама по строительству, чтобы лично все проверил и доложил», — и вслух произнес радостно:

— Здравствуйте, здравствуйте, Диана Сергеевна, рады видеть вас в добром здравии.

— И докторам не кашлять, — с улыбкой ответила она.

— Как всегда?

Мурашова удивленно-вопросительно вздернула брови.

— Ну, я к тому, что пойдете сначала все смотреть, с воспитанницами общаться. А потом уж ко мне. На чай.

— Да нет, Степа, — она довольно ухмыльнулась, — сначала к тебе на чай-разговоры.

Караваев сделал приглашающий жест рукой.

— Ну, что ж, идемте.

Необычность поведения Мурашовой немного напугала его, насторожила и скомкала мысли. В Центре все в порядке, но черт знает, что может выкинуть или отчебучить начальство.

Караваев приготовил чай, разлил по чашкам — знал, что одна пить не станет. Наблюдал, как Диана Сергеевна держит чашку двумя руками и догадался: замерзла она, вот и зашла в начале на чаек. В городе минус тридцать, а здесь все тридцать семь, мороз не малый.

Отпив несколько глотков и, видимо, согревшись, Мурашова начала:

— Давай доктор, выкладывай — просьбы, пожелания, предложения.

— Да, собственно, все в порядке, — неуверенно начал он. — Все идет по плану, девчонки довольны. Особенно радует то, что несколько из них уже бывали в подобных центрах. Однако, подобными их назвать тяжеловато — рабский труд, физические наказания за неповиновения и никакого медицинского обследования и лечения. Опять же культурного уровня никакого. Вот они и рекламируют наш Центр усиленно, рассказывают, как плохо и безобразно жили там. А это самый лучший фактор, который сделает нам имя и приведет сюда других воспитанниц.

— И что — никаких просьб и предложений?

— Пока нет, Диана Сергеевна, хотя некоторое беспокойство все же имеется. Да вы и сами знаете какое. Были одни девчонки, сорок пять человек, а теперь пятнадцать парней объявится. Разнополость, естественно, добавит проблемок, все может быть. Вот и волнуюсь, переживаю внутри себя, но говорить об этом пока рано.

— Нет, доктор, совсем не рано. Правильно волнуешься и переживаешь. От того, как ты организуешь труд и отдых, режим в Центре, взаимоотношение полов и станут зависеть твои результаты, результаты оздоровления и имиджа фирмы. Настоящим чувствам не препятствуй, разврат пресекай. Полагаю, что ты справишься в основном и целом, будут, конечно, и исключения, но на то и правила существуют, — она улыбнулась. — Мальчика прими лично, объясни все, но сам по территории не води, не показывай — слишком много чести даже для первого. Ладно, засиделась я тут у тебя, пойду, посмотрю все сама мельком, и до свидания.

Караваев встал, намереваясь следовать за Мурашовой, но она остановила его.

— Нет, не надо за мной ходить, занимайся делом. Гляну по быстрому и уеду. Так что пока. До следующего раза.

* * *

Машина двигалась не быстро, километров пятьдесят в час, позволяя обгонять себя многим автомобилям. Перед условной точкой Николай пристроился в хвост одной иномарке, чуть добавил скорости, так и хотел проехать мимо, в начале осмотреться. Он уже заранее увидел двух стоящих девчонок и удивился — около одиннадцати утра и стоят двое. Обычно по утрам выходили те соски, которые с вечера не смогли заработать на дневную дозу, или те, которые вечерами и ночью совсем не работали, боялись, не хотели отстегивать ментам и крыше, не активным до полдника. И по двое утром стояли крайне редко, практически никогда.

Иномарка вдруг резко тормознула около девчонок, Николай успел заметить, как резво побежали они обе к остановившейся машине, и усмехнулся. Или крышу узнали, или каждая стремиться завладеть клиентом. Холодно на улице, а значит и не до церемоний вообще.

Он вывернул во второй ряд, обошел остановившуюся иномарку, и сбросил скорость, наблюдая за ситуацией в зеркало заднего вида. Правая дверца иномарки открыта, согнувшиеся пополам девчонки обсуждают известную тему.

Не крыша, собирающая дань, отметил про себя Николай, иначе бы сразу сели в салон. Он повернул направо, чтобы по параллельной улице вернуться назад и снова подъехать к девчонкам.

Это хорошо, одна наверняка уедет и не будет свидетелей. Но он ошибся, увидев вдалеке снова двоих, решил подождать, пока не заберут какую-нибудь, остановиться на обочине, но, почему-то, сразу подкатил к соскам. Усмехнулся про себя, наблюдая, как метнулись тела, стремясь первой открыть дверцу, а значит и использовать больший шанс завладеть клиентом.

Одна из девчонок была знакома, катался он с ней как-то и не раз, но имени не помнил, вообще не запоминал имен, за исключением тех, кого использовал не один год.

Она первой открыла дверцу, увидев известное лицо, бросила непривычное:

— Я сажусь?

Николай кивнул головой и она с удовольствием захлопнула дверцу, избавляя недовольную коллегу от всех возможных поползновений.

— Как я тебя давно не видела! — Воскликнула она и на правах «старой» знакомой поцеловала Николая в щечку. — Очень рада, что ты подъехал. Минут сорок уже стою — промерзла вся.

Последняя фраза задела его. «Рада ты, что клиента нашла, что не мерзнешь сейчас на улице и, конечно же, что не чурка и не малолетка. — Подумал он про себя. Вслух спросил:

— Торопишься, есть время?

— Да нет, не тороплюсь, — пожала она плечами.

— Значит можешь провести со мной несколько часов? — Решил уточнить Николай.

— Могу. А сколько?

— Не знаю, — ухмыльнулся он, заметив некоторое замешательство. — Как масть пойдет. Так, едем или нет?

— Конечно, едем, — отбросила она все сомнения.

— А это что за девчонка с тобой стояла? — Внезапно решил уточнить Николай.

— Не знаю. Так, видела иногда, но не знаю.

— А что, если мы и ее с собой возьмем, ты не против?

Она пожала плечами, лицо как-то сразу скисло, но ответила утвердительно.

— Тебе решать, не могу возражать.

— Тогда, значит, так и решим.

Он прекрасно понял, что девчонка не хочет ее, вторую, но, действительно, не может, не имеет права диктовать свои условия. Николай включил заднюю скорость, проехал метров пять и остановился, открыл дверцу.

— Прыгай, — бросил он удивленной и в то же время обрадовавшейся девке.

Она, ни слова не говоря, гонимая морозцем, нырнула на заднее сиденье. Николай не спешил с разговором или вопросами-пояснениями. Он закурил медленно, давая возможность девчонке освоиться и собраться с мыслями. Потом спросил, не поворачиваясь, наблюдая за реакцией в зеркало:

— Решил, вот, и тебя взять. Как, сможешь со мной поехать? Не на час, на несколько часов?

Он видел и прекрасно понимал какие мысли и вопросы гложут сейчас дорожную путану.

— А что, одной тебе мало? — спросила она.

— Нет, не мало, — он рассмеялся и повернулся к ней, — Но втроем интереснее.

— Я лесби не приемлю и ласкать ее не буду, — сказала твердо, уверенно, даже с издевкой.

— Никаких лесби, — Николай снова рассмеялся, — и групповухи тоже не будет. Не люблю делиться с кем-либо девчонками. Так, что в этом будь спокойна. Люблю оговаривать все условия сразу, чтобы потом не было вопросов и недопонимания. Штука тебя устроит? Имею в виду — каждой по штуке.

Он обращался именно к ней, второй, знал, что первая немного знает его и не возразит.

— А на сколько часов конкретно?

— Вот этого сказать не могу, не знаю. Может быть на час или на три, или больше. Сам не знаю. Как вести себя станете, как понравится. Штука — это минимальная гарантированная цена, прекрасно понимаю, что за пять часов этого мало и получите вы больше, но обсуждать дальше этот вопрос не стану. Решай — едем или выходишь.

Он видел и понимал, что слишком мало дал информации, но уже догадался, что отказа не будет — нужны деньги и девчонки замерзли. Получив согласие, Николай погнал машину, не лихачил, но и тихо не ехал.

Вырулил на Байкальский тракт и пошел километров девяносто-сто в час, иногда обгоняя плетущиеся автомобили, иногда обгоняли его самого. Проехав все возможные отвороты, куда обычно девчонки заруливали с клиентами, он понял, что они заволновались, но виду не подавал и не разъяснял ситуацию. Километров через десять девчонка сзади обеспокоено спросила:

— А куда мы едем?

— Ко мне на дачу, — уверенно ответил Николай. — Не думаешь же ты, что я стану несколько часов в машине сидеть. Никакого комфорта, да и вам задницы морозить не стоит.

Он видел и понимал, что окончательно не упокоил ту, заднюю, сбросил скорость и предложил:

— Впрочем, кто не согласен — может выйти. Отъехали недалеко еще, доберетесь самостоятельно.

— Да нет уж, спасибо — торчать здесь на дороге совсем не хочется, — ответила пассажирка сзади.

— Вот и славненько, — констатировал, как бы подводя итог, он. — Давайте знакомиться, меня зовут Николай.

— Лена, — послышался ответ сзади.

Он повернул голову вправо.

— Вика, — не сразу ответила девушка с первого сиденья. — Ты что, забыл?

— Да нет, помню, — соврал Николай и надавил на газ.

Дорога петляла, поднимаясь и опускаясь с горки на горку, вилась серой не заснеженной лентой сквозь обступавшие с обеих сторон сосны, одетые в изморозь и кучки снега на развесистых лапах. Солнце искрилось иногда в причудливых льдинках-снежинках, создавая видимость разбросанных и сверкающих драгоценностей, иногда скрывалось за горкой, покрывая сосенки слабенькой синевой.

Красотища неописуемая, невольно поднималось настроение и он заметил, что даже нервозная Лена приободрилась, с удовольствием рассматривая петляющую прелесть природы.

Наконец машина свернула с основной трассы, прокандыбала по гравийке километра полтора, пропетляла немного по улочкам садоводства и остановилась.

— Приехали, — пояснил Николай.

Вика с Леной вышли из машины и пока было непонятно в какой дом заходить — слева обычный деревянный домик, похожий на все остальные, справа двухэтажный домина из кирпича, единственный на всю улицу.

Николай немного замешкался около машины, специально решил понаблюдать, как поведут себя девицы, куда пойдут или спросят. Но они не трогались с места, не спрашивали ни о чем, только разглядывали с удивлением и сам дом, резко выделяющийся среди других, и витой металлический забор с кирпичными колоннами и металлическими колпаками через каждые два метра. Он подошел к кованой калитке, отомкнул дверь и вежливо произнес:

— Прошу…

Дамы как будто и не сомневались, что их пригласят именно сюда, порхнули резко вглубь по запорошенной, не чищенной после последнего снега дорожке, и остановились на крыльце с колоннами, не замеченными с улицы.

— Да-а, — протянула Вика, — живут же люди…

Николай ничего не ответил, только улыбнулся и отомкнул дверь, приглашая пройти внутрь. Г-образная веранда охватывала дом с двух сторон, на второй этаж вела лестница, не привычно узкая и крутая, а широкая и пологая, по которой можно подниматься легко и свободно, не держась за перила.

Хозяин подождал немного, дал возможность освоиться и осмотреться, повернул налево, в другую часть веранды, отомкнул еще одну дверь и произнес снова:

— Прошу. Проходите, раздевайтесь, располагайтесь.

Он подошел к камину, чиркнул спичкой, поджигая уже сложенные заранее дрова, пояснил:

— Электробойлер поддерживает температуру пятнадцать градусов — более не нужно, когда никого нет. Скоро совсем тепло станет, — он кивнул на камин, — можно голыми бегать. Так что осваивайтесь, а я пойду, машину в гараж поставлю.

Лена первой скинула пальто, поискала глазами вешалку и, не найдя ее, подошла к шкафу.

— Наверное здесь, — открыла дверцу, взяла плечики, накидывая пальто, спросила дальше: — ты давно его знаешь?

— Давно, — соврала Вика.

— И как он, платит нормально, не садист? — торопилась задать вопросы Елена, пока Николая не было.

— А ты что, про Графа не слышала? — откровенно рассмеялась Вика.

— Слышала, кто ж про него не слышал. Я то тебя про этого спрашиваю, — отмахнулась Лена, побаиваясь, что вот-вот зайдет хозяин и она не успеет узнать главного.

— А я тебе про него и говорю, — продолжала хихикать Вика.

— Да ну-у, — откровенно округлила глаза Елена, — сам Граф? Быть такого не может.

— Может, может, — продолжала посмеиваться Виктория.

— Чего же ты раньше-то молчала? — Одновременно обозлилась и обрадовалась Елена. — Я тут, понимаешь, еду, как на иголках, неизвестно куда, а эта молчит, как рыба, смеется еще вдобавок, — отчитывала она Вику.

Вошел Николай, увидел смеющуюся Вику, обрадовался:

— Вот и славненько, а то молчали всю дорогу, как буки, я уж было подумал, что и слова у вас платные, — рассмеялся теперь и он.

По раскованности и довольному лицу Елены Николай догадался, что Вика успела рассказать про него, наверняка и приврала немного, идеализируя и восхищаясь, но спрашивать не стал. Выкатил к дивану журнальный столик, подкатил два кресла по бокам, достал из холодильника по две баночки пива каждому, рыбки красной, икры полкило, кружки пивные поставил, вилки положил.

— Пока я пиво разливаю, вы разденьтесь немного — свитера, рейтузы снимите, колготки или чулки оставьте. Так приятнее будет на ваши ножки смотреть.

Он устроился на диване, разливал пиво. Девчонки разделись, как он просил, подсели к нему с обеих сторон, прижались грудями, целуя в щеки и шею.

— Нет девочки, рано еще, сначала пивка выпьем, рыбкой, икоркой закусим, а потом и делом займемся, — он указал руками на кресла и после того, как они уселись, продолжил, поднимая свою кружку. — Давайте, за встречу и знакомство.

Кружки сошлись на середине стола, зазвенели толстым стеклом и начали постепенно пустеть.

Николай встал из-за столика, прошел за камин к шкафу, разделся догола, накидывая мужской халат на плечи, вернулся на диван, теперь уже приглашая жестом девиц по обе стороны, откинулся на спинку, обнажая мужскую, пока еще не напрягшуюся, плоть.

Чувствовал, как руки ласкают ее, губы обдают горячим дыханием и одевают защиту на отвердевший пенис. Два ротика и ручки ласкали его и мошонку одновременно, заставляя напрягаться все больше и больше, пока он не забился струйкой в экстазе, не стал медленно опадать и уменьшаться в размерах, словно застыдился былой величины и выброса.

Николай запахнул халат, пригласил снова всех к столу, налил пива. Девчонки с явным неудовольствием повиновались, размещаясь по креслам.

— Ну вот, — начал он с улыбкой, — знакомство организмами началось. Посидим немного, выпьем, закусим и дальше знакомиться станем.

Девчонки засмеялись, отпили по несколько глотков, цепляя красную икру на вилку.

— Меня так еще нигде не угощали — красную икру ложкой, — начала Елена.

— Во-первых, не ложкой, а вилкой, — улыбнулся, перебивая ее Николай, — а во-вторых, ешь и не смущайся. Я не скряга, почему бы и икрой не угостить, если она есть.

— Коленька, — начала молчавшая до сих пор Вика, — расскажи нам что-нибудь, ты так красиво и интересно умеешь рассказывать.

— А что рассказать, про что ты бы хотела услышать?

— Что хочешь, нам все интересно.

Николай немного задумался, потом ответил:

— Расскажу, но немного позже. Выпьем еще, закусим, поваляемся на диване, а потом и поболтаем.

Он добавил в кружки пива.

— Ты знаешь, Лена, — снова начала Вика, — он так умеет все рассказывать и объяснять, что диву даешься — сколько знаний в этой голове умещается. А главное — все просто и понятно. Мы с ним и о космосе разговаривали, и о физике, и о политике…

— Ладно тебе, — прервал Викторию Николай, — хватит дифирамбы петь, давайте лучше поваляемся.

Он уже отдохнул немного, понимал, что девчонки разогреют его и опавший проказник снова воспрянет. Встал, отодвинул столик немного в сторону и разложил диван, достав из него две подушки.

Лена разделась первой и прыгнула к нему на диван, взяла в руки еще вялое хозяйство, оголила головку и прижалась к ней щекой, зашептала проникновенно и ласково:

— Такой славный мальчишечка, большой и красивый, с розовой головочкой, как у младенца. Так и хочется целовать его без резиночки, принять в себя целиком и полностью.

Елена водила им вокруг рта, не решаясь поцеловать, смотрела в глаза Николаю, испрашивая молча согласия, и, получив его, поласкала немного кончиком языка, потом взяла полностью, почти касаясь корня губами. Поняла, что он окреп окончательно, села сверху, задвигалась и застонала в такт, прикрывая свои веки, иногда сжимая сильнее ладони Николая, ласкающие ее груди. Забилась, завсхлипывала сильнее и он почувствовал, как сжимается ее нутро в агонии, обжимая проказника. Движения замедлились в наслаждении, не желая уступать место другой жрице, но он приподнял ее силой, освобождая место другой, вошел медленно и глубоко в манящую страсть, наслаждаясь прелестью новизны.

Вика не всхлипывала и не стонала, ее оргазм он ощущал по дыханию и ритму, понял, что и она кончила, попросил поменяться снова.

Лена вытерла его платочком, чмокнула в головку и попросила войти в нее сверху. Она стонала и извивалась, кончила, наверное, быстрее, чем прежде и с умилением смотрела в глаза. Николай понял, продолжая двигаться намного медленнее и глубже, постепенно наращивая темп. Лена выгибалась, как кошка, впиваясь пальцами в спину, стонала взахлеб: «Еще, еще, еще». Обессилила враз, продолжая немного двигаться и постанывать, как бы прося выйти не сразу, а постепенно.

Николай еще не успел насладиться, после пива и особенно первого раза, он мог заниматься сексом час, а то и полтора подряд. Он снова принял на себя Викторию, иногда сдерживал ее убыстряющиеся движения, чтобы проникнуть глубже. Она поняла его и одобрила, ей понравились медленные, глубокие вхождения, которые постепенно убыстрялись, не теряя, а чувствуя его всей маткой. Но и она успела насладиться вперед, чуть, чуть не дождавшись.

Лена поняла, что мальчик не расслабился, обтерла платочком, поддерживая тонус язычком и предложила войти в нее сзади, но Николай, подумав, не согласился, приглашая ее снова сесть сверху. Пальцы Виктории нащупали его яички, лаская их и нажимая на корень, постепенно вводя в экстаз. Плоть Елены ощутила забившегося, задергавшегося пацана, охватила его, сжала мышцами, как умела делать только она и, может быть, еще несколько женщин, и выпустила обессиленного бесенка наружу.

Николай лежал между девицами, отпыхиваясь и приходя в себя после любовных игр, они гладили его грудь с обеих сторон, прикасаясь к соскам губами и все еще не могли остыть после полученного удовольствия.

Он полежал с минуту, потом встал, перелез через одну из них и подошел к аптечке, вынул флакон мирамистина. Девчонки знали назначение этого препарата, и Лена обиженно и жеманно произнесла:

— Коленька, я же объясняла тебе, что я чистая. К врачу вчера ходила, анализы сдала — все в норме. Как-то обидно даже.

— Ничего, — с ухмылкой ответил он, — береженого Бог бережет.

После расслабухи внутри нарастала напряженность. Терпеть не мог вранья и обмана Николай, предупреждал, просил всегда заранее девчонок: «Только не врите, промолчите, уйдите от ответа, просто скажите, что не желаете говорить на эту тему. Я все пойму, кроме вранья». Но мало действовала эта просьба на путан-наркоманок. Все принимали его условия, но не выполняли просьбу, никто даже не пытался бороться с ложью — наркотик побеждал всегда и во всем.

Он ушел на веранду, обмыл мирамистином свое хозяйство, вставил специальный наконечник в отверстие мочеиспускательного канала и надавил на пластиковый флакон. Пережал отверстие, вынул наконечник и рассуждал про себя, пока в течение нескольких минут действовал препарат.

«Да, сейчас они застонут и наверняка начнет Елена, а чуть позже ее поддержит и Вика. Прошло три часа, как мы здесь, а договаривались на неопределенное время, может на пять часов или больше. Придумают невероятные истории, чтобы уехать, получить деньги, купить чеки и уколоться. Героин давно лишил их совести, чести и достоинства, превратил в артисток по части лжи и не возврата денег».

Николай вернулся в комнату и увидел уже одетых Елену с Викой, предложил еще по баночке пива. Они не отказались, но попросили налить половину кружки, выпили, доели икру с рыбой, нахваливая при этом Николая в полный рост. Елена вдруг спросила его, просто так, как бы невзначай:

— Коленька, а сколько времени?

— Три часа, — ответил он, не показывая раздражения.

— Ой, — воскликнула Лена, — я же совсем забыла — тетка у меня полчетвертого уйдет, а у меня ключей нет. Не попаду домой, если не успею ключи забрать и ночевать даже негде будет. Коленька, давай съездим за ключами, а потом хоть сколько вместе будем. Ты такой славный и с тобой здорово. Поедем, Коленька, — как кошка ластилась она к нему, — потом можем сюда вернуться или в городе остаться, как захочешь.

Он посмотрел на Вику. Она молчала, не поддерживала разговор и это несколько удивляло его. Ей ведь тоже необходимо купить чеки и уколоться. Неужели она готова остаться и терпеть, пересилить наркожелание, не доводя, естественно до ломки? Все может быть… Какая-то негативная апатия охватила его и он не стал противиться.

— Хорошо, собирайтесь, едем в город.

Петляющая лента асфальта, зелень деревьев и пушистый снежок на них уже не доставляли удовольствия. Прекрасно проведенное время перечеркнуто ложью. Внутри нарастала злость, которую хотелось выплеснуть, сказать прямо в глаза, уличить во лжи, но совсем не хотелось получить в ответ еще большую ложь, заверенную невероятными клятвами.

Он, расплатившись, высадил их обоих на остановке, понимая, что пойдут они в разные стороны, свернул сразу же вглубь микрорайона, чтобы выждать несколько минут, и вернулся обратно. Виктории не было видно и он тронулся по направлению, куда должна пойти Елена. Через минуту он догнал ее, остановился и предложил подвезти. Она, довольная таким исходом, поудобнее устроилась в машине и он осторожно, прощупывая возможные варианты, начал разговор, как бы сам с собой.

— Ты, Леночка, вообще супер и в сексе тебе равных нет. Мне очень понравилось быть с тобой. Не хотел говорить при Вике, но я бы хотел продолжить с тобой наше общение. — Он видел, как растягиваются ее губы в улыбке и слова ложатся бальзамом на истерзанную героином душу. — Вика против тебя — ничто и вообще хотелось бы. — Николай помедлил немного, — чтобы ты стала моей постоянной девушкой. Я готов взять тебя на содержание. Но детали мы обсудим позже, у меня на даче. Так что, едем?

Он понимал, что ей очень хотелось поехать с ним и тем более иметь такого постоянного клиента. Выбор оставлял за ней: поедет сразу — одно, через «ключи» — другое.

— Коленька, — она прижалась к нему, — с тобой хоть на край света и с удовольствием поеду на дачу. Но, давай, заскочим на минутку за ключами, это быстро. И я вся твоя, хоть до утра.

Николая перекорежило всего внутри, но виду он не подал.

— Скажи, Леночка, в целом ты ведь согласна быть моей девушкой?

— Конечно, милый.

— Тогда и отношения у нас должны быть более откровенными и честными. Ответь мне, я правильно догадался, что тебе нужно приобрести чеки, а ключи — так, для отмазки? Просто ты боялась в этом признаться. Мы купим и поедем?

Внутри Елены боролись сомнения — привычка врать настолько въелась в ее душу, что не сразу она дала Николаю правдивый ответ. Пришлось подумать и поколебаться. Но он не торопил ее, ждал терпеливо, покуривая сигарету. Елена тоже закурила и, наконец, ответила:

— Да, Коля, стыдно конечно признаться, но внутри уже все сосет и до вечера я не дотерплю. Зачем тебе такая баба, которой не до секса, ласк и прочих удовольствий.

Правдивый ответ не поколебал Николая и он не собирался менять своего решения.

— Могла бы и сразу сказать об этом, еще там, на даче. Шепнуть на ушко и я бы помог. У меня даже с собой есть десять чеков, но они слабенькие, бодяжат, суки, совсем охамели.

Он видел, как загорелись ее глаза и задергались в нетерпении ручонки. Она прекрасно понимала, что говорил он о продавцах наркотиков, они действительно недосыпали героин, а вес и объем восполняли чем угодно — от сахарной пудры до зубного порошка.

— Ты по сколько чеков ставишь? — решил уточнить Николай. — Чтобы на душе похорошело.

— По три, по пять — по-разному, — ответила в нетерпении Елена.

Он вынул из кармана десять чеков, отдал ей и пояснил еще раз:

— Здесь по половинке — значит нужно ставить шесть или десять. До дачи поедем или завернем куда-нибудь?

— Давай, Коленька, завернем. Я быстро… — начала уговаривать его она.

Машина развернулась, набирая скорость, понеслась в сторону дачи и свернула на первом же заезде в лесок. Елена пересела на заднее сиденье, вынула из кармана чеки, поколебалась немного и убрала обратно два, подумала и сунула в карман еще один.

Все действительно произошло очень быстро, начиная с растворения порошка в воде для инъекций, до подогрева на зажигалке и непосредственно укола.

* * *

Олег, водитель-телохранитель Мурашовой, никак не хотел пропускать девчонок. Он относился с презрением к таким людям и не понимал, почему хозяйка иногда общается с ними. Ходили слухи, что и она сама из бывших, но он лично этому не верил — сами же, сволочи, распускают сплетни после приема и помощи. Вот и принимай таких, оказывай поддержку, а они потом, из «благодарности», тебя же и охают, считал он.

Девчонки настойчиво просили и умоляли, даже пытались предложить себя в качестве подарка, пропуска или чего-то подобного. Но он только презрительно усмехнулся, глянув на внешний вид затасканных девиц, и не спеша пошел от ворот.

Путаны отчаялись и не знали что делать, решили ждать до последнего, насколько хватит сил, чтобы продержаться без наркоты или окончательно не замерзнуть.

Олег не ходил напрямую к хозяйке, докладывал всегда и все через Ирину, ее личную телохранительницу. И сейчас он поступил также, на его взгляд мудро. Пусть она решает — доложить или нет.

Ирина не сомневалась, знала, что Диана Сергеевна иногда помогает таким лицам. И не только дорожным проституткам, но и всем падшим, если что-то человеческое в них осталось, если ее помощь сможет подтолкнуть на путь истинный, направить в позитивное русло и хотя бы на время обезболить душу, уменьшить страдания.

Мурашова приняла девчонок, не предлагая им раздеться и присесть. Глянула на всех пятерых, успевших достаточно замерзнуть, переминающихся с ноги на ногу то ли от холода, то ли от трепета и неведения — с чего начать.

— Слушаю, — проговорила она как-то устало.

Девчонки помялись еще немного, видимо не договорившись между собой заранее, кто поведет разговор. Потом одна из них решилась:

— Диана Сергеевна, возьмите нас в свой Центр, — умоляюще начала свою речь наиболее смелая.

— С чего бы это? — Мурашова хмыкнула не удивленно, а наставительно. — Почему я должна вас взять?

— Мы ходили…ходили… Но нам ответили, что мест нет. А вы все можете, все, Диана Сергеевна, помогите нам. Очень надо, Очень!

— С чего это так приспичило? — язвительно спросила Мурашова.

— Девчонки стали теряться, четверых уже нет, — произнесла одна.

— Убивает кто-то, — добавила другая.

— Вот с этого и надо было начинать, — возмутилась Диана Сергеевна. — А то — возьмите, возьмите. Нет, дорогуши, не возьму я вас — мест действительно нет. Но помочь — может и помогу чем, поговорю с ментами…

— Диана Сергеевна… — умоляюще начала одна из девчонок.

— Все, — резко оборвала ее Мурашова, — ступайте.

Когда ушли юные просительницы, Диана Сергеевна обратилась к Ирине.

— Выясни, кто из ментов этим делом занимается — организуй встречу. Подключи Сергея Петровича, пусть посмотрит, что можно сделать.

* * *

Пулков с места происшествия поехал сразу же через аэропорт в предместье Рабочее. Там всегда можно было найти на дороге путану-наркоманку, и он не сомневался, что на улице Баррикад встретит такую.

Две соски о чем-то, видимо, спорили и поэтому поздно заметили подъезжающий милицейский УАЗик. Смываться поздно, они знали, что, если менты догонят, то придется им туго. Никакие отговорки не помогут — придется платить по повышенному тарифу или отрабатывать групповуху натурой. Это если без физических последствий обойдется. А так — можно и отмазаться, смотря кто в машине.

Дверца открылась и парень в гражданке приказал:

— Садитесь.

Девчонки удивились и испугались одновременно — всех ОВОшников и ППСников в лицо знали. Ездили они иногда и в гражданской одежде — значит не на работе, в отдел не повезут и обслуживать придется долго.

В машине, кроме водителя, находились еще два мужика в гражданке постарше. Опера, подумали девки, не зная в лицо ни судебного медика, ни эксперта-криминалиста. Эти бьют реже и иногда даже платят. Но все равно затараторили в голос:

— Мы не работаем, просто так стоим, подругу ждем, никуда не поедем…

— Садись, — рявкнул Пулков.

Девчонки поняли, что оправдываться бесполезно, на рожон лучше не лезть и забрались в салон. Вчетвером на заднем сиденье тесновато, но поместиться можно.

УАЗик долго петлял по улицам, ехал по колдобинам, но так путь был короче и бензин экономился. Подъехали к отделу, криминалист вышел и в салоне стало свободнее. Машина тронулась и покатила дальше.

У морга опер вышел из автомобиля, бросил девчонкам:

— Выходим и за мной…

Путаны поняли, куда их ведут, но зачем — еще не догадывались, заверещали в голос:

— Не-ет, не пойдем! Там же трупы… Не-е-ет!

— Так, б…, идем молча. Вопросы есть?

Голос и интонация опера ничего хорошего не предвещали. Понимая, что идти все равно придется, никто не хотел еще и каких-либо последствий. Могут и в холодильнике закрыть на полчасика вместе с трупами. Брррр…

Им повезло, труп только что привезли и оставили в комнате, где производится приемка и выдача. Внутрь заходить не пришлось.

Опер подтолкнул девчонок к покойной.

Знайте ее?

— Ой, это же Сашка Паранжа, — испуганно вскликнула одна из девчонок.

— А ты знаешь ее? — спросил опер другую.

Она пожала плечами, прикрывая рот и нос рукой от привычного для таких помещений запаха. Ответила, как бы сомневаясь:

— В лицо знаю, видела на дороге. Как зовут — нет. Не общались никогда.

Опер решил, что здесь более ничего полезного с них не вытрясешь и приехал с ними к себе. В кабинете впервые представился:

— Зовут меня Константин Владимирович, старший опер убойного отдела. Как я понимаю, документов у вас при себе нет, — они кивнули головой в знак согласия. — Что ж, запишем пока все со слов, а за паспортами придется домой съездить. И так, начнем с тебя, — он обратился к одной из девчонок. — Фамилия, имя, отчество, дата рождения, где живешь и где прописана? Сколько времени на героине сидишь, где работаешь, в смысле места на дороге и т. д… В общем, сама все знаешь, наверняка не первый раз в отделе.

Пулков взял бланк протокола допроса, зачеркнул название и написал крупно — «Объяснение». Заполнял привычно графы, иногда уточняя детали. Писал все скрупулезно и дотошно — никогда наперед не знаешь, пригодится ли в дальнейшем эта информация.

Закончив, пододвинул бумаги к свидетелю.

— Подпиши вот здесь и здесь, в конце напиши: «с моих слов записано верно, мною прочитано», поставь дату и распишись.

— Послушай, начальник, — решила повыпендриваться она, — меня по пятьдесят первой Конституции никто не предупреждал. Может я и не стала бы свидетельствовать против себя…

Пулков глянул на нее таким взглядом, что она сразу же стушевалась.

— Все начальник, все… Подписываю.

Опер отпустил эту свидетельницу, вернее отправил домой за паспортом, принялся за другую. Здесь необходимо было описать все более подробно и потом еще съездить по месту жительства покойной. Адрес девчонка не знала, но показать могла.

Вечером Костя Пулков заскочил к Сафронову в прокуратуру.

— Еду и думаю: на месте ты или нет. Все-таки, Глеб, правильно я рассудил — не уйдешь домой, станешь ждать меня.

Он устроился поудобнее на стуле за свободным столом напротив Сафронова.

— А что тут рассуждать, — возразил Глеб, — ты прекрасно знаешь, что я так рано не ухожу.

Сафронов как бы не обратил внимания на слово «ждать», давая понять, что с хорошими вестями Константин и не появился бы в прокуратуре сегодня.

— Ладно, давай, выкладывай: чего там нарыл.

Опер хмыкнул, достал и закурил сигарету, пододвинул пепельницу поближе. Стал объяснять последовательно и подробно.

— Пока не много нарыл, Глеб, на свою, на нашу голову, — поправился он. — Личность трупа установил. Это Сашка по кличке Паранжа. Александра Даниловна Привалова, фамилия русская, но сама, видимо, азербайджанка. Лицо смахивает немного на эту национальность. Приезжает в Иркутск второй раз, обычно весной, и поздней осенью уезжает. Наркоманка со стажем. Приезжает, чтобы подзаработать проституцией. Там, сам знаешь, это не котируется и, как сказали ее знакомые и хозяйка квартиры — в Баку, где она прописана, знать не знают, чем она тут занимается. Паранжа давно домой собиралась и уехала бы в конце недели. Но, — Костя помолчал немного, туша сигарету, — не пришлось. Паранжой ее прозвали потому, что лицо постоянно закрывала, когда клиент подъезжал, боялась знакомых из Баку встретить.

Комнату, где Сашка жила еще с одной девкой, осмотрел. Кроме паспорта там ничего существенного не обнаружил. Соседка по квартире, Настя Варежка, тоже ничего толкового не сказала. Кроме, может быть, того, что сегодня с утра вышли они вместе на дорогу подзаработать на дозу и еду. Варежка первая с клиентом уехала, а Паранжа осталась на улице Баррикад в районе остановки «Братская». Больше она ее не видела. О Паранже отзывается не очень хорошо, хотя и снимали хату вместе, говорит, что могла и деньги у клиента стащить или телефон слямзить, кололась два раза в день по три, четыре чека. Больше никогда не ставила.

Варежка уехала с клиентом, как она говорит, примерно часов в одиннадцать или около одиннадцати, а мы труп обнаружили в пятнадцать часов. В кармане, помнишь, два чека, а Варежка утверждает, что они всегда вместе за дозой ездили и в этот раз должны были обслужить клиента и вернуться на место. Потом вместе за чеками сгонять, но так и не дождалась подруги.

А из этого следует, — Костя поднял палец вверх, — что чеки эти клиент Паранже дал, наверняка и героин чистый — не эта разбавленная муть, которой они постоянно колются. Отсюда передоза и все остальное.

Опер помолчал немного, разминая новую сигарету, взял в рот, но не закурил, продолжил говорить.

— Что у нас есть из фактов? Три трупа наркоманок-проституток за неделю, у всех по два чека с герой в кармане. Ни документов, ни обычных женских сумочек при себе — ничего. Найдены они примерно в одном месте и у каждой во рту по презервативу, причем редкого цвета — черного.

— Значит и у этой тоже? — перебил его Сафронов.

— Да, Глеб, да. Но о серийности черного цвета говорить пока рано — в упаковке как раз три штуки. Четвертый труп все объяснит…

— Сплюнь ты, Костя, черт бы тебя побрал, — снова перебил его Сафронов и постучал костяшками пальцев по столу.

— Плюй, не плюй, — усмехнулся Пулков, — а скорее всего так и будет. У первых двух героин то чистейший в чеках был — наркоманки такой вряд ли достанут, даже если захотят очень.

— А может убийца тоже наркоман? — Выдвинул свою мысль Сафронов. — Vip-клиент, богатый Буратино, который может не только позволить себе, но и достать чистый. А потом ширнулись вместе — и девочки отъехали.

— Не-ет, Глеб, — Пулков потер лоб ладонью, — не наркоман наш убийца, не наркоман. Наркоман чеки не бросит и подсовывать другому не станет. А кроме того, он же специально хочет, чтобы мы поняли, гораздо раньше поняли, что это не просто передозировка. Что это, именно, убийство! А презервативы во рту? Не-ет — это вызов. Вызов маньяка.

— Да, Костя, скорее всего ты прав. Можно было чеков не оставлять, презервативы в рот не засовывать и сумочки девичьи при них оставить. Списали трупы на передозировку и все. Значит он не просто смерти проституток желает, а хочет сказать что-то, показать, действительно бросить вызов.

Сафронов включил электрочайник, достал две кружки, бросил по пакетику заварки, налил кипятка и пододвинул одну на край стола.

— Бери, чайку попьем.

Костя покрутил ложкой в чашке, подождал, пока не настоится, пил мелкими глотками, дуя на чай.

— Узнаем мотив — найдем и преступника. По крайней мере легче искать будет, — констатировал Пулков. — А пока возбуждай дело, будем работать по обычной схеме — кто последний видел, на чем уехали, были ли враги и прочая белиберда.

— Да не белиберда это, Костя, совсем не белиберда…

— Знаю, — перебил его Пулков. — Чего ты разнервничался? Может лекцию еще прочтешь глупому оперу, работать научишь? Это у вас, у следаков, особенно у прокурорских, одни понты только да указиловки. Опер вам преступника найти должен, притащить, хоть из-под земли, а вы его в чистом кабинетике допросите, ни хрена не выявите и на свободу… Нас же потом и обвините — доказательств мало собрали. А вы то на хрена нужны — зафиксировать мысли, и то наши, на бумаге, на конверте с вещдоками расписаться в присутствии понятых. К словам прицепиться, дело развалить и ручки погреть…

Пулков и сам не понял — чего его прорвало. Выскочил за дверь, не желая слушать возражения и уже жалея о сказанном. Сафронов хороший парень, лучший из следаков — дела не разваливает, откаты не берет, стоит на позиции до конца, часто во вред себе. Поэтому и засиделся в простых следователях. Поэтому и выплеснул на него опер накопившуюся боль, подспудно осознавая, что с другими, кто действительно этого заслужил, так не получится. Говно лучше не ворошить.

* * *

Мурашова допивала свой утренний кофе. Удобное кресло позволяло принять полулежащую позу и, как бы плавно, перешагнуть от сна к деловому дню. Но сегодня она не собиралась заниматься какими-либо производственными делами, решила отдохнуть, посвятить себя дому и семье.

Впрочем, семьи, как таковой, у нее не было — одна мать и все. Как-то не сложилось на личном фронте, да она и не задумывалась над этим. После Смирнитского не была ни с одним мужчиной, отвергала робкие ухаживания. Может потому и отвергала, что были они слишком застенчиво-конфузные. Боялись ее многие… а нужного уровня или смелости не хватало.

Мурашова отхлебывала по глоточку, прикрыв веки, и, собственно, ни о чем не думала — ни как выходной день провести, ни о другом. Целый день впереди и внутренняя расслабленность вполне устраивали.

В комнату тихо вошла Ирина.

— Диана Сергеевна…

Мурашова чуть выпрямилась в кресле, потянулась, избавляясь от ночной истомы, открыла веки.

— Ну, что еще там?

— Диана Сергеевна, какой-то тип к вам приехал. С цветами. Просит принять.

— Что еще за тип, кто такой?

— Не знаю, представиться не пожелал, попросил доложить так.

— Это как так? — Возмутилась Мурашова. — Ладно, давай детали…

— Мужчина лет тридцати, — начала Ирина, — среднего роста, брюнет, ничего особенного, цветы — розы, приехал на «крузаке» с водителем. Имени не называет, говорит, что по важному делу и представится лично.

Ирина замолчала, давая понять, что большей информацией не располагает.

Мурашова поставила чашку с кофе на столик, вытащила из пачки сигарету, прикурила. Снова откинулась в кресле удобнее, прикрыла веки, пуская сигаретный дым клубочками. И молчала…

Через минуту Ирина не выдержала:

— Так, что ответить незнакомцу?

— Что ответить, что ответить? — Мурашова как-то странно улыбнулась и замолчала. Потом продолжила: — Так и ответить, что незнакомцев дома не принимаю, пусть на работу приезжает. С букетом цветов говоришь… — если станет тебе вручать: не бери, сообрази что-нибудь сама. Поболтай с ним подольше, если получится, может еще что выжмешь. Да, и сразу не беги, подожди минут десять, потом выйдешь. Не уедет, все равно ответа дождется, а нам спешить некуда.

Мурашова взяла телефон, глянула на Ирину, давая понять, что та должна выйти, и набрала номер.

— Сергей Петрович, здравствуй. Отдыхаешь или все в суете?

— Доброе утро, Диана Сергеевна. Пока дома, но как раз собирался на работу на пару часиков заскочить.

— Ты вот что, Сережа, ко мне тут один тип подъехал на «крузаке», не представился, но хочет увидеться по важному делу. Минут десять еще машина простоит у ворот. Надо по дороге встретить, узнать, что за перец. ГАИшников подключи, пусть документы проверят, проследи за ним внаглую, чтоб заметил, а когда где-либо остановится — наружку сними, пусть это тоже заметит. А потом проследи по-тихому. Все, Сереженька, действуй давай. Звони по результату. Нет, лучше сам подъезжай. Пока.

Мурашова встала с кресла, подошла к окну, вглядываясь в закрытые металлические ворота. Там, за ними, стоял незнакомец, хотел чего-то, что еще не знала хозяйка коттеджа. Чувствовала она, что не просто так приехал этот тип утром в выходной день. Знал наверняка, что не примут его, но приехал… Затевалась большая игра, поняла это Мурашова сразу и, естественно, забеспокоилась.

Снова вернулась в кресло, взглянула на побелевшие пальцы, все еще с силой сжимавшие телефон, и положила его на столик. Взяла новую сигарету, но не прикурила, вертя в пальцах, старалась успокоиться.

«На это, видимо, и рассчитывают незнакомцы, если посылают человека, которого я не приму. Разумеют, что и я пойму, хотят поиграть, посмотреть на мою реакцию, выбить из колеи и позже ударить. Ударить наверняка»…

Мысли прервала вошедшая Ирина.

— Ну, что там? Давай, рассказывай в подробностях, — заторопила ее Мурашова.

Ирина пожала плечами, как бы разводя руки в стороны.

— Ничего особенного, Диана Сергеевна. Пыталась узнать имя, ну, как бы сама интересуюсь — не получилось. Цветы не взяла, он, как вы и говорили, пытался мне их вручить, но я не взяла. Предположила, что он ловелас — раз одна отшила, то он другой предлагает. Так прямо ему в лоб и сказала.

Мурашова расхохоталась.

— Так и сказала?..

— Так и сказала.

— А он что?

— Ничего. Улыбнулся, сел в машину и уехал.

— Ладно, Ирочка, молодец, хорошо сработала. Иди пока, думаю к вечеру Сергей Петрович подъедет — сразу ко мне.

Ирина ушла, а Мурашова снова задумалась. Волнение улетучилось со смехом и не мешало мыслям. Достаточной информации не было, гадать не хотелось, поэтому Диана решила куда-нибудь съездить. Что бы убить время, которого в последние годы не хватало явно. Но, сегодня, случай другой…

Впервые она не знала куда податься, решила просто пообедать в ресторане.

Собиралась не долго — несколько штрихов туши на ресницы, чуть-чуть теней, мизер румян — и все. Вообще не любила много косметики, считала, что природную красоту необходимо подчеркивать, а не замазывать «штукатуркой».

Олег и Ирина, телохранители, устроились за соседним столиком. Парочка смотрелась вполне прилично и незнающим людям трудно было увязать их с Дианой.

Мурашова не стала смотреть меню, заказала сразу:

— Чего-нибудь поесть — салатик, рыбки вкусной, вина красного на пару бокалов. Лучшее, что у вас есть…

Официантка попыталась уточнить, но появившаяся внезапно директорша не дала ей договорить.

— Здравствуйте, Диана Сергеевна, как мы рады, что вы пришли…

Мурашова поморщилась, не любила лизоблюдства. Кивнула головой в знак приветствия, махнула рукой, давая понять, что говорить не склонна — пусть делают свое дело.

— Сейчас, сейчас, все принесут, — заизвинялась директорша, пятясь от столика.

Диана улыбнулась одним уголком рта, старалась не выдать внутреннего смеха, представляя, как распесочит сейчас директорша официантку на кухне — за то, что хозяйку не узнала и блюд ее любимых не знает.

К столику подошел мужчина, улыбнулся.

— Добрый день. Вижу — вас здесь знают и холют. Хотелось бы составить компанию…

— Зачем? — перебила его Диана.

Он рассмеялся.

— Не потому, что знают и холют. Я один и вы одна — вдвоем легче коротать время. Поговорить, поспорить…

— Почему поспорить? — удивилась Диана.

— Да потому, что вы, судя по ситуации, влиятельная дама, а такие не особенно любят возражения. Я совсем не влиятелен, но то же не любитель подстраиваться. Значит мы разные и похожи одновременно. А это повод посплетничать с интересом.

Мурашова улыбнулась, подала знак рукой:

— Садитесь… философ.

— Благодарю, — он немного пододвинул стул, сел. — Внутренне чувствовал, что не откажете.

— Скажите, самоуверенность — это хорошо или плохо?

— А это совсем не самоуверенность. Разве у вас никогда не бывает чувства, что вы что-то выиграйте или, например, у вас получится какое-то дело. Наверняка бывает. Вы хотели меня немного осадить? Зачем? В мире и без этого хватает всякой ерунды, особенно в политике, бизнесе. Хочется просто поболтать откровенно — без наигранности. Для меня это снятие стресса, заряд бодрости, если хотите. А вообще-то меня зовут Николай.

— Диана, — представилась Мурашова. — Да, вы интересный человек.

— Спасибо, — поблагодарил он ее.

Официантка принесла заказ. Мурашова спросила:

— Что вам заказать, Николай?

— Что-нибудь мясного, из свинины, хорошего коньячка грамм двести. Ну… и сообразите там сами, — он одарил официантку улыбкой. Та ушла, кивнув головой и не решаясь более переспрашивать.

— Такое ощущение, Николай, что вы на все знаете ответ, — продолжила беседу Диана.

— На все нельзя знать ответ, — возразил он. — Но мнение иметь необходимо. По крайней мере на то, что хоть чуть-чуть понятно.

— И вы так всегда знакомитесь?

Прежде, чем ответить, он внимательно посмотрел Диане в глаза.

— Нет, я чувствую, вижу по глазам, что вопрос задан не из кокетства. Не из-за женской игры, а из интереса. Простите, но я вас немного знаю — только то, что знают и все. Поясню подробнее — народ знает губернатора или, например, мэра в лицо. Но что собой представляют эти люди — вряд ли кто из толпы знает. Судят по делам. Я знаю, что вы продвинутая бизнесменша — не более.

Официантка принесла и его блюда. Он оценил — так быстро не подавали нигде. Налил даме вина, себе коньяк.

— Что ж, Диана, давайте за знакомство, тем более, что мне очень приятно познакомиться с вами. — Николай отпил глоток и продолжил: — Все люди — и президенты и академики и я точно знаю, что вы не кусаетесь, поэтому и решил подойти.

— Потому, что бизнесменша и не кусаюсь? — улыбнулась она.

— Потому, что решил, что с вами будет интересно. Потому, что подумал, что вам сегодня необходимо скоротать время, которого по сути у вас не бывает. Потому, что мне ничего от вас не надо, кроме как посидеть и поговорить с удовольствием. Но, вот я все говорю и говорю один — это мой въевшийся в суть недостаток.

— Я спрашиваю, а вы интересно и нестандартно отвечаете. Да, мне интересно и хочется узнать больше.

— Раз уж я такой болтун, — он улыбнулся, — буду говорить и дальше. Кто я такой? Ответить: не знаю — это не правда. Про одного говорят — это слесарь, это врач, а это строитель. Про меня так не скажешь, у меня несколько профессий, по дипломам. А занимаюсь я совсем другим и как говорят коллеги — профессионально. Не учился этому в ВУЗе, но работаю…

— А вы действительно не просты. Когда говорили про стресс и бодрость — имели в виду усталость дня и зарядку творческой энергии?

— Ну, что-то вроде того…

— Хотите сказать, что вы талантливы? Но талантливые люди обычно не общаются с незнакомыми. Надоедают с автографами, просят спеть или прочитать… — она усмехнулась.

— Позвольте не согласиться с вами, Диана, — перебил ее Николай. — Известность и талант — разные вещи. У нас масса известных, не скажу бездарных, но не талантливых, например певцов. Да, им уже где-то претит слава, они стараются избежать поклонников. Но, они не таланты. Посредственность и деньги — вот то, на чем замешана их известность. Без денег даже настоящие таланты, одаренные, золотые голоса — никому не известны. Так уж устроен мир: сколько известных бездарей — столько и неизвестных талантов.

— А вы, однако, слишком строги, Николай. И палец вам в рот не клади — к каждому слову цепляетесь. Впрочем, правильно цепляетесь. Слово не воробей… Подумала про известность, а сказала про талант. Да, вы очень интересный человек, Николай. С вами время летит незаметно и мы даже про обед забыли.

— Простите, Диана, совсем заболтал вас.

Он освежил вино и коньяк. Отпил глоток и принялся за еду.

Она, наблюдая за ним, то же отпила немного, но есть не стала. Не хотелось… Брюнет заинтересовал ее. Старше на много и не брюзга совсем, не учит жизни и не ластится, как кот. Что же ему нужно? Она разглядывала его не стесняясь, остановила взгляд на губах и покраснела немного. Стала то же тыкать вилкой в тарелку, что-то жуя и не чувствуя вкуса.

Немного подкрепившись, он произнес:

— Диана, а как у вас со временем?

— Со временем? — Она словно очнулась. — Вы имеете в виду продолжение знакомства? — Он кивнул головой. — Я позвоню вам.

Она встала и пошла на выход.

— Диана, — окликнул ее Николай. — Куда же позвоните то? Телефон, номер вот возьмите.

Он записал на салфетке и протянул. Она, словно заколебалась, потом схватила резким движением и ушла, не прощаясь.

Николай остался у столика, прошептал про себя: «И что этим бабам надо? Сидела, сидела — и на тебе»…

Мурашова вернулась домой не в себе. Злилась, что не продолжила знакомство. Вечно этот бизнес, да еще с подводными минами… Необходимо дождаться Рогова, выслушать, переварить информацию. В присутствии Николая это делать нельзя — посвящать лишних ни к чему и уединяться немыслимо. Она вздохнула тяжело, налила минералки и выпила. Уселась в кресло и стала ждать, внутренне опустев мыслями, словно в каком-то ступоре.

Через час вошла Ирина, увидела отдыхающую хозяйку с закрытыми веками и осунувшимся, как ей показалось, лицом. Не решилась заговорить сразу.

— Ну… — словно подтолкнула ее Мурашова.

— Там Сергей Петрович подъехал.

— Пусть заходит.

Рогов вошел в комнату, поздоровался, налил себе минералки.

— Садись напротив и не тяни, — подстегнула его Мурашова.

— Собственно, все что можно — узнали, Диана Сергеевна, — он отпил полстакана. — Рассказываю по порядку. Приезжал к вам некий Адвокат. По кликухе и по профессии то же самое. Работает на Испанца, им и заслан. Вначале он поехал прямо в свою консультацию, мы вели его не прячась, около консультации даже вышли, вроде что-то записали и уехали. Он, естественно, заметил, ждать долго не стал и поперся к Испанцу, но уже петляя, оглядываясь и осторожничая. Но нас, уверен, не засек. С Испанцем говорили они о следующем…

— Откуда ты мог узнать — о чем они говорили? — перебила его Мурашова.

— Обижаете, Диана Сергеевна… Вот и пленочка есть, послушаете на досуге, — Рогов положил кассету на столик, — А вкратце суть разговора сводилась к следующему. Они предполагали, что вы, Диана Сергеевна, Адвоката не примете, но проследите за ним, что и было, естественно, сделано. Мало ли зачем может приехать адвокат к руководителю фирмы. Цель поездки — выбить из привычной колеи, заставить нервничать, пойти по ложному пути и наделать кучу ошибок. Этот Адвокат еще появится у вас в офисе, предложит свои услуги, от которых вы, естественно, откажитесь. Покрутится у Ковалева, который, кстати, как вы знаете, то же не прочь нашу веточку отхватить.

— Значит, все-таки, нефть их интересует, моя железнодорожная веточка?

— Нефть, Диана Сергеевна, нефть. Но Ковалев — не мафия и разбойными методами действовать не станет. Это не Испанец и будет запятые или многоточие в законе искать, на силовые методы не способен.

— Не способен говоришь, — ухмыльнулась Мурашова, — сейчас все на все способны. И Испанец легализовался, в большой бизнес залез, и Ковалев не так уж чист, как ты думаешь…

— Я так рассуждаю, Диана Сергеевна. Испанец — вор в законе и как бы он не легализовывался — все равно криминальный душок не исчезнет. А Ковалев бизнесмен, правда и от него попахивает, но, по большому счету, он не бандит. На силовые методы у него не духу — возможностей нет. А на поклон — это к тому же Испанцу — он не пойдет, понимает, что от обещанного пирога тогда ему ничего не достанется. Поэтому готовиться надо и к силовому, и к «законному», судебному захвату. Четко еще не ясна позиция Испанца — говорили они с Адвокатом только о том, что Мурашка, простите Диана Сергеевна, ослабнет в борьбе с Ковалевым. Это первая задача Испанца — стравить вас с Ковалевым. Этим вплотную Адвокат и займется. Как дальше Испанец поступит — не известно. Но, думаю, что нам удастся выяснить все вовремя.

— Да, обрадовал ты меня, Сереженька, задал задачку. Но задачки для того и даются, что бы их решать. Спасибо за информацию. Информирован — значит вооружен, — Мурашова подмигнула ему.

После ухода Рогова обеспокоенность и волнение исчезли, растворились в его рассказе. Осталась какая-то тревожная пустота. Совсем не та, не связанная с происками Испанца.

«Что это? — рассуждала про себя Мурашова. — Может долгое отсутствие мужика? — Она вспомнила Николая, сердце забилось чаще. — А, будь что будет… Что я — не баба что ли»?

Она порылась в сумочке, доставая салфетку, набрала его телефон.

— Добрый день, Николай, не ожидали?

— Честно скажу — ждал, но позднее.

— Не хотите нашу встречу продолжить?

— Хочу, конечно, хочу! Где, куда подъехать?

— Не беспокойтесь, за вами подъедут к тому же ресторану.

— Те двое, парочка за соседним столиком?

— Значит вы догадались, что это мои люди?

— Догадался. Только слишком поздно, когда они, как ошпаренные, следом выскочили.

— Хорошо, Николай, до встречи…

* * *

Будильник пищал требовательно и безжалостно. Вставать не хотелось, но Караваев пересилил себя. Впрочем, вставать ему не хотелось каждое утро кроме выходного дня. В выходной, как назло, какой-то черт поднимал его раньше обычного — и будильник не звенел, и на работу не надо, но просыпался он сам.

Сегодня плановый осмотр воспитанников. Осмотры проводились раз в месяц и побывать на нем должен был каждый в течение дня. Караваев все равно осматривал фактически каждого раз в неделю — кто-то приходил сам по нужде с обыкновенным насморком, кого-то он выбирал по внешнему виду или другим, только ему понятным, причинам. Но без внимания не оставался никто.

Степан Петрович давно бросил затею приготовления пищи самостоятельно. Все равно приходилось переться на кухню перед завтраком, обедом и ужином — снимать пробу. И сегодня он, как обычно, пришел в столовую, поел прямо на кухне и ушел в медпункт.

Там его уже ждали. Некоторые девчонки вставали рано, все равно делать нечего. Это особенно беспокоило Караваева. От безделья дрянные мысли могут посетить воспитанниц и тогда все пойдет насмарку. Летом заняты все, даже не хватает иногда рук на полевых работах. А зимой — кто-то ухаживает за коровами и телятами, кто-то работает в свинарнике, курятнике, на кухне, в кочегарке, моет полы. Вот, собственно, и все. Половина людей остается без дела. Парни заняты все, их не много, всего пятнадцать на тридцать пять девчонок и двадцать из последних вынужденно бездельничают. Чем их занять и занять так, чтобы пригодились им в будущем полученные навыки.

Он прошел в свой кабинет, накинул халат и пригласил первую. Пока она раздевалась, читал историю болезни, освежая в памяти все нюансы.

Воспитанница вышла из-за ширмы, кокетливо вильнула бедрами и присела на стул напротив доктора, предварительно отодвинув его немного назад, чтобы видны были ноги. Караваев взглянул на нее — внешний результат отличный. Давно исчезли синяки и кровоподтеки, следы от постоянных уколов в вену зажили, но все еще оставались гиперемированными пятнами в определенных местах. Тело посвежело, порозовела кожа и исчезла пастозность. Раньше, до прибытия в центр, глянув на ее голую, можно было сказать: «Извините, но я столько не выпью». В несвежей, мягко сказано, одежде, иногда в каплях крови, в синяках и ссадинах она выходила на дорогу только в темное время суток. Понимала, что при свете ее никто не снимет. А сейчас все ушло, девушка с красивым телом — любо дорого посмотреть.

— Ну… и что ты мне этим хочешь сказать, Зинаида? — обратился Караваев к воспитаннице. — Что ты красивая и ножки у тебя прелесть — я и так знаю. Не выколупывайся, снимай чулки и ложись.

— С вами хоть куда, доктор.

Она скинула чулки с поясом и легла на кушетку.

— Тьфу, ты холера… На кресло ложись. Я же сказал — не выколупывайся.

Караваев осмотрел ее промежность. От постоянных нестерильных инъекций в одно место лимфоузлы воспалились, по ходу иглы образовался своеобразный накатанный жгут-канал с открытой небольшой ранкой. Такой она поступила в центр. Сейчас все это ушло, испарилось и только еле видимые синеватые жилки просматривались для опытного глаза кое-где на голени. Стенки мелких кровеносных сосудов потеряли свою эластичность и кровь застаивалась синевой в сосудах.

Степан Петрович пропальпировал лимфоузлы — в норме. Потрогал коричневатое пятнышко в промежности — оставшийся след от проторенной уколами дорожки. Замечательно, все зажило.

Зина вдруг тяжело задышала, схватила его руку и прижала к влагалищу. Лицо исказилось в судороге и глаза просили, умоляли не отталкивать ее.

— Ладно, — произнес, начавший то же возбуждаться, Караваев. — Домой вечером заглянешь. Все, иди.

Зинка подскочила с кресла обрадованная, напевая что-то про себя, одевалась по-быстрому, подпрыгнула, словно козочка, отряхнула юбку, сделала лицо серьезным и вышла, как ни в чем не бывало.

«Вот, блин, ребенок», — усмехнулся про себя Караваев. Вздохнул тяжело — осмотр только начинался, а он уже возбудился, забыл назначить Зинаиде мазь от венозного расширения и тромбофлебита. «Черт те что творится, — подумал он. — Ничего, дома ей мазь отдам». И решил прекратить в будущем массовые медосмотры. На них шли девчонки, как на праздник, одевались в лучшее, всегда что-то короткое и соблазнительное. Выставляли свои ножки напоказ, виляли бедрами, оголяли груди и ухмылялись заинтересованно — не импотент же он. Обсуждали его поведение в кулуарах, спорили, доказывали что-то друг другу, но пока похвастаться успехами не могли. Словно массовый психоз публичного соблазнения обуял девчонок древней профессии, но внутри себя каждая рассуждала несколько иначе — хотелось теплоты, ласки, заботы. И не для всех — для себя лично, без надуманной сексуальной показухи.

Ранее, в советское время, ходили все на демонстрации 7 ноября и 1 мая, радовались всем скопом, кричали здравицы партии и правительству. Всеобщее возбуждение, ликование, праздничная лихорадочность обретались в толпе и никто не думал о существующих проблемах общества или отдельных личностей. Но праздничная эйфория заканчивалась, расходились по домам, где уже непременно могли ругнуть партийцев за пустые магазинные полки, давку в общественном транспорте и многое, многое другое.

И здесь происходило что-то нечто подобное — мысли и разговоры в толпе одни, в душе и одиночестве другие.

Караваев закончил осмотр только к вечеру, устал страшно и даже нос слегка свербел от разнообразия запахов духов, туалетной воды и тела. Закрыл медпункт, вышел на улицу, вдыхая свежий воздух полной грудью, прикурил сигарету и стоял, наслаждаясь тишиной, морозной бодростью и одиночеством.

Он действительно устал, утомился от оживленной наэлектризованности, которую всегда создавали воспитанницы на осмотрах, считая их своеобразной выходной торжественностью. Никто из них не имел высшего образования, в лучшем случае ПТУ по специальности повар, штукатур-маляр, продавец. Никто ранее не читал газет и книг, телевизор и тот смотрели урывками между делами — уколоться и обслужить клиента. Поэтому и разговоры всегда усеченные — никакой политики, мировой ситуации, науки и искусства. Но в центре была небольшая библиотека, телевизоры и многие девчонки стали приобщаться к чтению книг, смотрели не только любовные сериалы, но и слушали новости. Многое не понимали, отстали от политических и других современных терминов, слов, в массе своей иностранных. Впитывали, как губки, информацию и начинали уже обсуждать другое — не побои клиентов и ментов, денежную удачу за обслуживание или где лучше достать героин. Но сексуальная распущенность осталась. Собственно отдыхали от бывшей работы девушки, никто не хотел возвращаться обратно, мечтали завязать, устроиться на работу, завести семью и детей. Но почему-то в толпе, среди таких же, хотелось блеснуть мастерством — соблазнить мужика. И не подобного себе, не воспитанника — кого-нибудь из охраны или штатных рабочих. Наверху стоял Караваев.

Он докурил сигарету, вдохнул несколько раз полной грудью, выветривая из легких последний дым и запах осмотра. Пошел домой, тихой утомленной походкой.

Хотелось расслабиться, выпить пивка или же коньяка немного, посидеть, не думая ни о чем, в кресле. Ножки девиц все еще бродили гормонами в теле, создавая внутреннюю напряженность, воюя с физической усталостью.

Степан Петрович решил принять душ. Вода расслабляла и успокаивала, смывала противоречия и освежала. Стоя под струей, он наслаждался, подставлял лицо, грудь и спину поочередно, набирался сил, просачивающихся из воды сквозь кожу. И не думал, ни о чем не думал.

Вытерся насухо полотенцем, накинул махровый халат, взбодренный вышел из ванной, наткнувшись на стоявшую в комнате Зинаиду. Подумал, что надо бы запирать дверь.

Она уже сняла пальто, выглядела эффектно и броско в своем коротком и декольтированном платьишке. Караваев замер, откровенно разглядывая Зину, переводя взгляд с ножек на талию и грудь, чувствовал, как растет волнение, и молчал.

Зинаида обозревала его таким впервые — темно-синий махровый халат, запахнутый наспех, мокрые, непросохшие от воды волосы, руки, медленно отпускающие полы халата, который стал чуть-чуть распахиваться и вот-вот обнажит заветную плоть. Кинулась на шею, целуя и срывая халат напрочь, торопилась, прерывисто дыша и неистово направляя мальчонка внутрь, и не попадала. Лицо исказилось в страстной гримасе, а он пер напролом, заваливая на стол, вошел внутрь и заработал. Зина, впившись пальцами в спину, застонала с приохиванием, торопилась не опоздать, впрессовывая в себя мужское тело.

Расслабившись, Караваев не отпустил Зину, поднял ее со стола, крепко сжимая талию, целовал уже неторопливо в шейку, словно в замедленном кадре, и пытался рассмотреть лицо получше. А она то выпрямляла голову, то откидывала ее назад с полуприкрытыми веками, наслаждалась еще не остывшей страстью. Каштановые волосы рассыпались по плечам, сочный ротик приоткрылся, зовя к общению. Нашел и впился в томлении в мякоть губ.

Руки ослабевали и Караваев медленно разжал их. Зинаида опустилась на носки, а потом и на всю ступню. Секс закончился и что дальше делать она не знала. Решила не торопить события, но переживала страшно.

Хорошие мужики попадались ей и раньше, но, естественно, ни о каких привязанностях не могло быть и речи — кто клюнет на наркоманку и дорожную проститутку. И она особенно не нуждалась в мужском внимании, все посвящалось одному — героину.

А теперь — другое. Зинаида похорошела и расцвела. В ней проснулась женщина — не проститутка, раздвигающая ножки за несколько сотен рубликов, ожили, ранее подавляемые наркотиком, чувства. Появилась возможность перспективы, не как раньше — загнуться в канаве, а устроиться на работу, создать семью и воспитать ребенка. Перспектива хоть капельки счастья и это счастье она видела здесь, сегодня.

Зина отошла от Караваева на пару шагов, села в кресло и переводила взгляд с него на пол и обратно. Молчала. Она так и не снимала своего платьишка, чулок, пояса и бюстгальтера. Не снимала ничего, трусики или плавки не одевала заранее. В ажурных чулочках согнутые в коленях ножки смотрелись в кресле особенно заманчиво.

Караваев, словно в каком-то ступоре, изучал ее лицо — прямой, может быть с небольшой ложбинкой, носик, карие глаза, оттененные синими тенями с неброской подводкой, черная тушь, выделяющая ресницы. Слегка оголенная грудь в вырезе платья поднималась и опускалась в такт дыханию, выдавая волнение. Но сейчас он не понимал, что беспокойство не связано с сексом и считал не остывшим дыхание от любовных утех. Вспомнил первую встречу, когда ее привезли в центр в грязнущей и замызганной одежде. В синяках и кровоподтеках, с разбитой губой, но в помаде, с терпким, отвратительным запахом смеси немытого тела, дешевых духов и водки. На лице злобная отрешенность, так он тогда расценил ее вид. Не принято еще решение — кинуться в омут и погибнуть молча или вцепиться кому-нибудь в глотку, драть до последнего и умереть в сорванной злости.

Словно очнувшись, понял, что стоит совершенно голый напротив нее, поэтому и опускаются иногда женские веки, прикрывая глаза, отвыкшие за несколько месяцев от обнаженного тела и плоти со стороны. Схватил с пола свой халат, накинул и запахнулся наспех. Потом подошел к бару, достал пару бокалов, коньяк, плеснул немного себе и ей, устроился напротив в кресле, пододвигая спиртное и Зинаиде. Необходимо определиться и он понимал это. Поступить можно по-разному — отправить ее домой, в общагу, или оставить до утра здесь. Он ничего не обещал — сама захотела, удовольствие получила… Караваев отпил немного коньяка и видя, что Зина не взяла рюмку, подал ее прямо в руки.

— Вот что, Зина, — наконец решился заговорить он, — ты иди сейчас к себе. Предупреди девчонок, что б не теряли, возьми щетку, косметику, что там еще… не знаю. Поживешь у меня, а там дальше видно будет, как жизнь сложится. Охрану я предупрежу сам, а то ночью поднимут на ноги весь центр, потеряв тебя.

Зинаида так и не отпила коньяк, держала бокал в руке, отвернув немного лицо в сторону. Она не всхлипывала, но хорошо было видно, что слезы катятся по ее щекам.

Караваев расстроился.

— Зина, ну в чем дело, объясни пожалуйста?

Она ухмыльнулась уголком рта, опрокинула бокал, выпивая до капли, помолчала немного, видимо собираясь с мыслями и приходя в себя. Заговорила без всхлипываний, но еще не окрепшим, дрожащим голосом:

— Я все понимаю, Степан Петрович, и не на что не рассчитываю. Но зачем же так… Да… я проститутка и наркоманка… Но, ведь я тоже человек!..

Слезы уже не бежали, но Зина завсхлипывала.

— Ни черта не пойму, — перебил ее Караваев. — Объясни толком, пожалуйста.

— Чего же тут объяснять? — с отрешенностью произнесла она. — Проститутка и есть проститутка. Любой может купить, взять и унизить. Какие у нас права? Никаких! Вот и вы…тоже. Трахнули и ладно… Зачем мне ваш дом?..

Караваев, кажется, начал понимать немного, что имела в виду Зинаида. Он снова налил немного коньяка.

— Послушай, Зиночка. Трахнуть, как ты выразилась, я мог тебя еще в кабинете и сюда тащить не надо. Да, здесь удобней и лучше, и не зайдет никто. Но, — он повысил голос. — Как проститутка ты мне не нужна. Скинуть напряг я могу почти с любой из вас и ты это прекрасно знаешь. Все вы и ты в том числе, — он подчеркнул последнее, — пытались добиться меня, соблазнить любым способом. И напрасно, и ты это тоже знаешь. Я предложил тебе другое — стать в доме хозяйкой. Не обозначил сроки — ну, извини. Я и сам этого не знаю. Официальные браки рассыпаются в короткое время, люди живут всю жизнь в любви и дружбе, так и не узаконив своих отношений. Время, только время может сказать, насколько сильны и чувственны отношения. Так что если ты проститутка — проваливай отсюда к чертовой матери. Если вошла в дом хозяйкой — живи и не заикайся даже о бывшей профессии. Время само — сблизит иль разведет, скажет слова любви или ненависти.

Он отвернулся в сторону, не желая видеть ее лица, не смущать в принятии решения, выпил коньяк и ждал ответных слов или действий. Что еще мог сказать он? Он действительно не любил. Да, Зина нравилась ему и хотелось выстроить отношения. Пусть и таким способом. Приживутся, полюбят друг друга — здорово! Нет — на нет и суда нет…

Ошарашенная Зинаида не знала, что делать. Нет, он не покупает ее своим положением, как посчитала в начале. Резкий тон отрезвлял, но слова о хозяйке впились в душу, пролились бальзамом на истерзанное сердце. Спать с ним, жить в одном доме и не просто жить, а хозяйкой… Нет…эти слова для нее дороже других, дороже слов о любви. Сбывалась мечта о доме, своей семье и, возможно, будущих детях. Сколько раз она грезила и предавалась фантазиям… Она станет любить его так, что никто не сможет помешать их счастью, любить неистово и преданно, как никто и никогда не любил. Он не сможет и не получится у него — не полюбить ее. Зинаида, не искушенная в настоящих чувствах, не видевшая по сути ни детства, ни юности, подползла к нему, уткнулась в колени и заплакала.

— Простите меня, Степан Петрович, не поняла я ваших слов в начале, одурела от счастья и не поняла, — молила сквозь слезы Зина.

— Ну…вот еще…сырость разводить. Терпеть не могу.

Караваев встал, пытаясь освободится от Зины, но она не могла и не хотела отпустить, вцепившись в его колени. Он отвел взгляд и через мгновение захохотал, показывая пальцем куда-то в сторону. Непонимающая Зина невольно отследила взор, замерла вначале, не понимая происходящего. В зеркале у стены — стоявший во весь рост Караваев и у его ног Зина с оголившимися грудями, обхватившая коленки. Мужской халатик немного распахнут, обнажая свисающее хозяйство, еще чуть ниже заплаканное лицо.

— Да, Зиночка, картина Репина — приплыли, — сквозь смех еле выговаривал он. — И надпись: плачь — не плачь, а слезами члену не поможешь…

Он нагнулся, поднимая Зину с коленок, смахнул пальцами слезы, усадил в кресло напротив своего, и то же присел, наблюдая за реакцией. Она еще толком ничего не сообразила, не могла прийти в себя от переполнявших чувств и эмоций. Но, постепенно осваивалась, уже мысленно представила только что виденную в зеркале картину, подняла кисти рук, словно придерживая плоть и рассмеялась.

— Вот-вот — смейся и не надейся, что мальчик станет давать тебе повод к смеху. — Он вдруг посерьезнел. — Так что? Переезжаешь ко мне?

— Извините еще раз, Степан Петрович…

— Началось лето в деревне… — Перебил ее Караваев. — Ты просто скажи: переезжаешь или нет?

— Конечно переезжаю, Степан Петрович.

Он снова не дал ей договорить:

— Степан Петрович — на людях. Дома — Степан, Степа, как угодно. Все! Дуй давай в свою конуру, расскажи подружкам, собирай барахло и не задерживайся.

Зинаида упорхнула мгновенно. Бежала и не осознавала полностью переполнявшие чувства. Что более сладостно — любовь, семья или же рассказать об этом, потрепаться с подругой о привалившем счастье. Увидеть на лице зависть и восхищение потенциальных соперниц. Все, все вместе и доставляло удовольствие, окрыляло, включая подкорку и тормозя серое вещество.

Внеслась вихрем в комнату, плюхнулась на кровать с лету.

— Все, Оленька, все! — прокричала в восхищении Зина.

— Что — все? — недоуменно спросила соседка по комнате.

— Все — это все! — Зина развела руками — Я переезжаю, подруга!

— Куда переезжаешь? Да расскажи ты толком, — возмутилась Ольга.

А Зинаиде хотелось продлить удовольствие, помурыжить немного подругу с разъяснениями. Она вытащила сигарету, прикурила, развалясь на кровати, улыбалась лукаво, наблюдая за реакцией.

— Здесь нельзя курить, — бросила Ольга. — Дуй в коридор…

— Можно, мне сейчас все можно!

— Да поясни ты толком, — начала уже сердиться подруга. — Прибежала, нашумела… Все, все…. Что все — ни хрена не понять. Ой, да ты поддатая, однако? Вот Караваев узнает — всыплет по самое не хочу…

Зина курила не торопясь, наблюдая за суетой соседки, нарочито оттягивала пояснения, продляя удовольствие. Затушила сигарету.

— Не всыплет, — бросила, как отрубила она, вставая с кровати. — Степан Петрович — мой муж!

Зинаида достала сумку, складывала в нее косметику, зубную щетку, нижнее белье. Больше суетилась, чем собиралась — собирать то, в принципе, и нечего было. Наблюдала искоса за ошарашенной подругой. Потом, внезапно обозлившись, поднесла к ее носу сжатый кулачок, прошипела, словно змея:

— Кто еще раз попытается юбку перед Караваевым задрать — так и передай всем: убью…

Зина вышла, не попрощавшись, побрела тихонько к новому жилью, все еще переживая в душе воспоминания, как хотели и пытались соблазнить ранее ее милого почти все девчонки оздоровительного центра.

* * *

В небольшом кабинете четыре стола и сейфа, вернее металлических ящика, шкаф для одежды. Все вместе опера собирались не часто и старались не опрашивать одновременно нескольких фигурантов по разным делам. Убогость кабинетов давила и, наверное, не раздражала только больших начальников — захаживали они сюда редко, делали пару другую замечаний и исчезали: не их среда. А опера сами иногда улучшали свой быт, не гнушались брать в подарок какую-нибудь безделицу. Пулков, например, не отказался от кресла, предложенного потенциальным подозреваемым. Да и креслом сей предмет назвать трудно. Всего-то радости, что на колесиках и высота регулируется.

Оперская суета не давала сосредоточиться. За соседним столом двое коллег пытались расколоть бритого наголо подростка по разбойному нападению. Хотя подростком его с виду не назовешь — накаченный громила с перебитой переносицей. Меньше двадцати лет от роду никак не дашь.

Костя закурил, прикрыл веки, стараясь не обращать внимания на происходящее, сосредоточился на своем деле, раскладывая по полочкам известное и неизвестное.

Картина получалась неприглядная. Пять трупов, уже пять. Молоденькие женщины проститутки дорожные, наркоманки. Найдены все практически в одном месте, без документов, с презервативами во рту, двумя чеками в кармане, скончавшиеся от передозировки героина. В чеках героин чистейшей воды — такого не продают проституткам. И он с одной партии. Шприцов на месте происшествия нет.

Преступник старается замести следы, уничтожить улики, обеспечить алиби. Если бы валялись рядом шприцы, не было презервативов и чеков — никто бы и пальцем не шевельнул, списали все на передозу, как первые случаи. Хотя там и шприцов не было, и презервативы были — покатились по наторенной дорожке.

Нет, здесь явно обозначают состав преступления. Зачем? Поиграть — кто сильнее, умнее, хитрее и изворотливее? Нет и нет, считал Пулков. Все гораздо банальнее — насолили сильно преступнику. Возможно заразила СПИДом путана. Вот и хочет он общественного резонанса — напугать до смерти девчонок. Героин все равно вытолкнет на дорогу, зависимость не даст отсидеться дома. А как идти туда? Там убивают… Страх, животный страх вопьется каждой под кожу, засвербит жутью, заноет ужасом. А абстиненция доведет до трепета.

Костя бросил в пепельницу истлевшую напрочь сигарету, прикурил новую, окунувшись опять в свои мысли и уже не замечая галдежа за соседним столом.

Героин… Да, необходимо плясать отсюда. Преступник наверняка имеет вес среди поставщиков порошка и ему не решатся продать бодяжную туфту. Но, кто он? Наркоторговец, крупный бизнесмен, преступный авторитет, госчиновник? Все может быть. Однако, вряд ли наркоторговец оставит такой героинный след и авторитет поступит по-другому, не станет морочиться. Вколят девочке дозу покрепче и бросят умирать — без всяких чеков и презервативов. Значит, скорее всего, бизнесмен или чиновник…

Презервативы… Вряд ли преступник пользуется ими, по крайней мере такими точно не пользуется. В аптеке таковых не продают. Зато в любом задрыпанном киоске — по десятке упаковка, как раз для дорожниц. Значит резинки покупали сами девчонки и искать здесь бесполезно. Как и свидетелей: с кем они уезжали — один шанс из тысячи… трата времени.

Пулков встал с кресла, налил в кружку чай, пошвыркал полуостывший, но с сахаром, взял телефонную трубку. «Нет, по телефону всего не скажешь, надо идти самому», — подумал он и стал одеваться.

Лаборатория располагалась в другом здании и эксперты могли что-то подсказать, навести на мысль или подкинуть идейку. Тащиться минут двадцать по городу, но опера ноги кормят.

— Привет работникам пробирки, пипетки и клистирки, — бросил он, входя в лабораторию.

— И тебе привет ОУР, выпендрежник, балагур — ответили девчонки.

Пулков подошел к старшему эксперту, присел на стул.

— Привет, Людочка. Ты делала героин по убийству проституток?

— Я же отдала заключение, — ответила она.

— Да знаю я, читал. Ты мне на словах что-нибудь расскажи, что в заключение не вошло. Не первый же день работаешь — знаешь прекрасно, что каждая мелочь важна, деталька ничтожная.

Людмила откинулась на спинку стула, посмотрела внимательно.

— Вот все вы такие — заключение вам быстро надо сделать, вчера еще, а лучше до события преступления. Подробности рассказать… А у нас, между прочим, все в заключении отражается, каждая мелочь. — Она особенно подчеркнула последнее.

— Ладно, Людочка, — стушевался Пулков. — Чего же ты так утрируешь? Поэтому и пришел к тебе — все равно что-нибудь расскажешь. За сухостью фраз заключения не видна самобытная труженица экспертизы, направляющая рука расследования, — решил подсластить Костя.

— Ой, ой, ой! Подлиза, — заулыбалась Людмила. — Только для тебя и в счет будущих цветов и шоколадок…

— Будет, все будет, — поддакнул Костя.

— Слушай сюда, обещалкин, — Людмила махнула рукой. — Героин этот чистый, может быть самый чистый из всего, с чем приходилось иметь дело. Но это не панацея. И это новая, свежая партия в городе. Твои чеки, Пулков, первая ласточка, не было еще поступлений из нее на экспертизу. Но, вы же работаете, господа опера, и поступления, полагаю, будут.

Костя сложил руки, словно перед иконой.

— Людочка, солнышко! Будет что — отзвонись сразу же.

— Ладно, иди подхалим, не мешай работать. Итак кучу времени с тобой потеряла, — она махнула рукой, пододвигая микроскоп поближе.

— Людмила Ивановна, — обратилась к ней практикантка, когда ушел Пулков, — чего вы с этим опером возитесь? Есть же заключение — пусть читает…

— Во-первых, деточка, я ни с кем не вожусь… С тобой разве что… — оборвала ее Людмила. — А во-вторых, это один из лучших оперов и пришел он сюда работу свою делать, убийцу искать.

— У нас что ли? — съехидничала практикантка.

— Не у нас, а через нас. И, полагаю, кое-что полезное для себя усвоил. Если ты этого не поняла, девочка, может тебе стоит задуматься о выборе профессии? А пока посуду помой — вон грязной сколь накопилось. — Людмила Ивановна указала рукой на несколько пробирок и чашек Петри.

«А здесь все не так просто, — подумала практикантка. — Нравится он ей. И чего я в разговор встряла? Дура… мой теперь посуду»…

Рабочий день заканчивался, но не для оперов и Пулков был уверен, что застанет Кузьмина на работе. Начинали они вместе с райотдела. Кузьмин перевелся потом в управление наркоконтроля, дослужился уже до начальника отдела, а Пулков так и застрял в чистых оперативниках. Правда стал старшим и по особо важным делам областного управления. Старое не забывалось и делились они иногда друг с другом информацией для пользы дела. Вот и сейчас опер решил обратиться к старому другу за помощью. Сам тоже частенько помогал ему в решении нарковопросов.

— Привет, Виктор. Чайком угостишь?

Пулков скинул куртку, присел за стол.

— Здорово, Костя. Счас, организую.

Кузьмин глянул в заварник, отправил молодого опера вытряхнуть и набрать воды в чайник.

— А я вот сам бегаю, — констатировал ситуацию Пулков.

— Кто ж тебе не давал? Тебе же предлагали должность в райотделе — сам отказался, — подытожил Кузьмин.

— То — в райотделе… — усмехнулся Пулков. — Молод еще был, опыта маловато. И правильно, что отказался.

Они закурили оба.

— Дело пытаешь или от дела летаешь? — спросил Кузьмин, пока не вернулся гонец.

— Темка одна имеется…

— Ладно, обсудим подробненько. Знаю я твои темки… — улыбнулся Виктор.

Оперок принес заварник и чайник с водой, Кузьмин засыпал заварку, включил чайник, отправил подчиненного из кабинета.

— Давай, выкладывай по порядку. Начнем, пока вода кипятится.

— Тут вот какое дело, Виктор…

— Да не тяни ты, выкладывай без предисловий, — поторопил его Кузьмин.

— Без предисловий — значит без предисловий. Проституток кто-то мочит, пять трупов уже от передозировки. Каждой в кармане героин оставляет по паре чеков. И героин чистый, эксперты утверждают — самый чистый и еще не светился ни разу. Подходов никаких, вот и решил я к тебе обратиться — выйти на убийцу через героин. Где-то он героин берет, кто-то ему наркотик дает. Да и тебе в тему…

Пулков вроде бы закончил вводную часть, вытащил сигарету, размял по русскому обычаю, прикурил, наблюдая, как Кузьмин разливает чай и кладет сахар. Бросил одну ложку — не забыл, курилка!..

— Да-а, Костик, — растянуто и не торопясь, как бы осмысливая сказанное, произнес Кузьмин. — С простым вопросом ты не придешь. Вечно подкинешь головную боль.

— Но, ведь это и твоя тема… — перебил его Пулков.

— Моя то моя, но не все так просто… — Виктор попытался отхлебнуть горячий чай. — Значит, говоришь, из этой партии еще ничего к экспертам не попадало, не изымалось… Это уже хуже… Наркодельцы и тебе известны, но как к ним подступиться? Тут на кривой кобыле не подъедешь. И новые торговцы выплываю постоянно.

— Не скажи, Виктор, не скажи, — помахал пальчиком Пулков. — Киты есть и остаются китами, а мелочовку мы ловим или они их под себя подминают. Здесь не новенький сработал, они с чистогана не начинают.

Кузьмин закивал головой в знак согласия.

— Но, ведь, ты сам знаешь — забодяжат геру, сто процентов забодяжат, — возразил вдруг Виктор.

— Да и черт с ними, пусть разводят, подсыпают порошок или пудру. Для особых клиентов не забодяжат — кишка тонка. Вернее не захотят неприятностей и имя портить. И попадется к нам, если попадется, ширпотреб. Но я с экспертами договорился, вычислят они эту партию и звякнут мне. Людмила Белоусова — классный спец, сам знаешь, чудеса творить может.

— Да-а, Белоусова точно спец классный. И деваха — хоть куда…А для тебя, Костик, наизнанку вывернется. — Подковырнул Кузьмин.

Пулков покраснел…

— У-у-у-у, — только и произнес Виктор и решил дальше не смущать друга. — Давай делом займемся. Значит так — работу мы свою активизируем, нам же для пользы. Кое-где и кое-кого тряханем — возможно и попадется кое-что из той партии, агентурный аппарат оживим…

— Ты бы мне подсказал — с кем из наркобонз побеседовать, — перебил его Пулков. — Телефончик дал, встречу организовал. Может и подкинут идейку насчет убийцы — не их клиенты.

— Смотрю я на тебя, Костя, и удивляюсь, — начал наставническим тоном Кузьмин. — Был бы опер молоденький — выставил за дверь и объяснять ничего не стал. Но ты то, ты то… Чем рядиться с ними будешь, что у тебя за душонкой есть? Да, могут они на мысль натолкнуть, но только на мысль… А что ты им взамен предложишь, какой компрой стукнешь? И то бабка надвое сказала…

— Знаю я, Витя, знаю. Чего пузыри запускал? — ощерился Пулков. — Делать то что-то надо…

— Рутину месить и ждать… Сам будто не понимаешь…

От Кузьмина Пулков решил поехать к Сафронову, важно уточнить кое какие детали. Глянул на часы и понял, что опоздал. Даже у оперов рабочий день имеет свойство заканчиваться. Только иногда через сутки или даже двое. Ничего не поделать — такая работа.

До дома — пара остановок и он решил прогуляться. Что-то беспокоило душу, вносило внутреннюю сумятицу. Может прогулка и вечерний морозец освежат мысли. Костя брел потихоньку по улице и как-то непривычно воспринимал окружающие предметы — он никуда не торопился.

— Привет, Пулков. Гуляешь? — Он вздрогнул от голоса Веры Приваловой, эксперта-криминалиста.

— Да нет, из наркоконтроля топаю…

— Такой же чокнутый, как и Людка наша. Все по домам разошлись, а она все твой героин изучает. Топай, топай, может и медальку когда дадут, — засмеялась Привалова.

Брошенные мимоходом слова задели Константина за живое. Сообразил он — чего не хватало ему, бередило внутренности. Увидеть Людмилу…

Он ускорил шаг и завернул к экспертам.

Белоусова что-то рассматривала сосредоточенно в микроскопе и даже не сразу среагировала на его приход. Оторвалась от окуляров, взглянула вопросительно и молчала. Обычно она спрашивала или начинала незлобно ругаться, что, дескать, еще не готово ничего, рано пришли… Вытерла платочком глаза, уставшие от напряжения и Пулков прочитал в них тоску, боль или беспокойство. Сложно определить конкретно, а может и все вместе сочеталось в этих карих и влажноватых от работы глазах.

«Глаза, какие у нее выразительные глаза… И как это я раньше не мог разглядеть этот волшебный взор, почувствовать глубину и теплоту взгляда, — рассуждал про себя Пулков. Захотелось приблизиться и поцеловать их, снять тоску и напряжение, увидеть радость и веселье своей отрады.

Молчание затянулось…

— Я, вот, тут мимо шел, — начал он каким-то не своим голосом, вытащил зачем-то сигарету, понял, что курить нельзя, смял и бросил в карман.

Людмила лучезарно улыбнулась и это еще больше смутило его.

— Может, сходим куда? — наконец решился Пулков.

— Костенька, — ласково произнесла Людмила, так она не называла его никогда. — Я так устала, что вряд ли куда смогу пойти и дойти. Да и поздно уже… Спасибо за приглашение…

Пулков огорчился всерьез, но Людмила не дала окончательно расстроиться:

— Проводишь меня? — попросила она и улыбнулась, заметив, как он засуетился.

Они шли тихо, тихо, наслаждаясь вечерним морозцем, который еще не успел прихватить щеки и нос, потрепать уши. Белоусова взяла его под руку и молчала. Молчал и он, не зная что говорить, и что вообще говорят в таких случаях. Оба уже не дети и были половинки у каждого, но вынести ритма работы, ночных дежурств и дерганий по выходным не смогли.

— Вот мы и пришли, — через минуту произнесла она. — Да, я близко, в соседнем доме живу. Зайдешь?

— Кто — я? — оторопел не ожидавший Пулков.

— Ты, конечно же ты, — ласково улыбнулась она и повела его в подъезд.

* * *

Николай уехал от Мурашовой довольный и окрыленный. Не часто ему удавалось провести время в богатом доме, а главное с умной и замечательной дамой, к тому же красивой. Удовольствие в полном объеме — любоваться и ласкать тело, манящее флюидами и можно поговорить на уровне, не огорчаться, что тебя не понимают или слушают просто так, из вежливости. Выслушать другую, несколько непохожую, точку зрения, поспорить о политике, науке, искусстве. Это здорово!

Он попросил остановить машину в центре города, не хотел, что бы узнали его место жительства. В принципе не скрывал жилье, но и показывать без надобности не стремился. К тому же хотелось продлить удовольствие несколько в ином роде — развалиться на кровати, словно шейху, а вокруг вьются девочки-дурочки, готовые слушать и ласкать.

Николай зашел в магазин, взял бутылочку хорошего коньяка, пару лимонов, посчитал достаточным для закуси — девчонки сами еще что-нибудь подрежут на стол. Шел не торопясь к дому, где жили сестры и заранее предвкушал встречу.

Дверь открыла Светлана, кинулась на шею с радостным визгом, целовала в щеки, а Нина всегда вела себя более скромно — обняла сухо, прижалась щекой и все.

— Девочки, — начал Николай, — сегодня мы не пьем пиво. Я взял коньячок и лимончик. Помой и порежь, что-нибудь еще собери, если есть.

Он протянул лимоны Светлане, отдал коньяк Нине и скинул дубленку. Прошел в зал, с удовольствием развалился на диване, предвкушая предстоящую оргию. Мать девушек сегодня дежурила на работе, а сын Нины, младший школьник, был где-то у друзей. Ничего не мешало отдыху — можно никого не стесняться, ходить голым и заниматься сексом где угодно.

Девчонки почему-то возились долго, но он не торопил, понимал, что кроме еды необходимо еще и подкраситься. И вот они появились. Обе в нескромных халатиках, чулочках. Накрыли на журнальный столик, подкатив его к дивану, присели рядом, с обеих сторон, демонстрируя верх чулок и полуобнаженную грудь. Уже знали, изучили привычки клиента и старались вовсю. И он понимал, что это работа, а не истинное проявление чувств, знал, что если спросит, то объяснятся ему и в любви, порывах страсти и нежности. Хотелось все же узнать истину — насколько противен или приятен он им, но бесполезностью заниматься не стоит.

Николай разлил коньяк по рюмкам, взял дольку лимона.

— Давайте, девчонки выпьем немножко. Хочется отдохнуть и расслабиться по полной…

Он опрокинул коньяк в рот, жуя лимон, сморщился немного и стал раздеваться. Раздевался всегда сам и полностью. Снова присел между ними, тиская груди с обеих сторон, гладил ножки, наблюдая, как растет и поднимается пенис. Светлана соскользнула вниз, а он сосредоточился на ножках и груди Нины, пока не дошел до развязки.

Закурили все вместе. Николай встал и Светлана догадалась — разложила диван. Можно поваляться, понежиться. Девчонки не сняли чулки и пояс, обе ласкали мужское тело, целуя и поглаживая грудь, медленно опускаясь все ниже и ниже. Первой села сверху Светлана, потом они несколько раз менялись, пока сами не получили удовольствие.

Николай невольно сравнивал их между собой, сравнивал и с Дианой. Сорокалетняя Светлана не выглядела на свои четыре десятка при первом и невнимательном взгляде. Но кожа не дышала свежестью, как у более молодой Нины, морщины у глаз выдавали возраст, хотя строение лица и тела позволяло выглядеть намного моложе. Про таких говорят в народе — «маленькая собачка до старости щенок». Ее всегда вежливый тон, желание угодить, расхвалить клиента компенсировали возраст и даже больше — ее выбирали чаще. «Ласковый теленок две матки сосет» — почему-то вспомнилось Николаю. Убеждался в этом не раз и не только в этом случае.

А Диана… Молодая красавица, в сексе никому не уступит, а в разговоре и сравнения нет. Тело и формы лучше и краше Нинкиных, тем более Светкиных. Так в чем же дело? Николай задумывался и над этим, но как-то поверхностно и несерьезно. Все гораздо проще и банальнее — это не купленная женщина и к ней необходимо подстраиваться. И в сексе думать не только о себе, но и о партнере то же. Эти простые истины не тяготили его и не создавали проблем. Он хотел, желал, жаждал, что бы Диана была довольна, пусть где-то даже в ущерб себе, но он этого действительно хотел и мечтал дать ей необыкновенное удовольствие. Так что же все-таки происходит? Эгоизм половых чувств… Возможно. Наверняка возможно — дать удовольствие то же может не каждый.

Нину и Светлану Николай выделял среди других проституток по одному, самому главному признаку — они не стремились улизнуть после секса в машине, сославшись на внезапно возникшую необходимость, как все другие дорожницы. Получить денежку и смыться, броситься на поиски чеков, уколоться и оттянуться — ничто другое не заботило путан-сосочек. Даже более высокая оплата не могла удержать в машине. Героин тянул сильнее.

И в доме сестры не намекали на возможное появление матери или сына Нины. Он знал и такое уже было — если придут, то посидят на кухне и никогда не зайдут в комнату. Николай ценил этот факт и платил по повышенной ставке, что, естественно, устраивало сестер. Не надо никуда ходить и морозиться, денег хватит на несколько дней. А героин они покупают с избытком, что бы был запас наперед.

* * *

Мурашова приехала в офис поздно и как обычно не собрала своих замов на утреннюю планерку. Позвонила секретарю и отменила. Не ошиблась в расчете — в приемной сидел брюнет, по описанию похожий на Адвоката. Кинулся было к ней — напроситься на прием, но охранник сработал четко, не дал приблизиться, а слушать она не стала, прошла в кабинет. Разделась, попросила кофе и потом уже выслушала Елену. Секретарша как-то неодобрительно отозвалась об Адвокате, а это был именно он.

— С утра сидит в приемной, противный тип. Говорю ему, что вас нет, а он — ничего, подожду. Может вы и не примете его совсем… Не договаривались же о встрече. Наглый такой…

Елена явно не хотела, что бы его приняли, но сие не в ее власти. Она протянула Мурашовой визитку.

«Ярослав Дмитриевич Ройзман. Адвокат», прочитала Диана на визитке.

— Лена, — хитровато улыбнулась Мурашова, — а зачем нам адвокаты? Разве у нас своих нет?

— Вот и я говорю, Диана Сергеевна, пусть катится своей дорожкой, — довольно ответила Елена.

— Скажи ему, что в услугах адвоката я не нуждаюсь. Свои, слава Богу, пока справляются.

Мурашова уткнулась в бумаги в папке «На подпись». Она знала, что Адвокат не уйдет просто так и она его примет, но необходимо соблюсти «маленькие формальности».

Действительно, через несколько минут в кабинет снова вошла секретарша.

— Извините, Диана Сергеевна, но этот тип не уходит. Говорит, что не на работу наниматься пришел, а по важному делу, которое вас очень заинтересует. Просил доложить повторно.

— По важному делу, говоришь… Ладно, зови. Нет, впрочем назначь ему на завтра, на одиннадцать утра. И соедини меня с Роговым, когда тип уйдет.

— А Сергей Петрович здесь, в приемной.

— Вот и пригласишь его, но только после ухода адвоката.

Мурашова подавила в себе желание узнать поскорее тему разговора с Адвокатом. Не сомневалась, что речь пойдет о ее железнодорожной ветке, но маленькие колебания все же были. Авось пронесет и заговорит Адвокат о другом. Хотя, судя по записанной беседе с Испанцем, о другом не может быть и речи.

— Добрый день, Диана Сергеевна, — мысли перебил вошедший Рогов. — Это хорошо, что вы назначили встречу на завтра. Очень недовольным ушел Адвокат, наверняка побежит сейчас к Испанцу жаловаться. Планы вы их не сломали, но маленькую корректировку внесли, а это уже хорошо. Не рассчитывали они на отказ сегодня, явно не рассчитывали. Злиться Адвокат начал, я это кожей чувствую.

Рогов все еще мысленно перебирал уход Адвоката, его очевидную озлобленность. Что-то сорвалось у них, бесспорно рассчитанное на время, но что конкретно не знал.

— Надеюсь, Сергей Петрович, вы сможете узнать куда пойдет Адвокат и что станет делать? Это важно, вы понимаете?

— Конечно, Диана Сергеевна. Все отлажено и проинструктировано. Адвоката, как и Испанца, водят повсюду, даже в ванную. Плохо одно… Полагаю, что с Ковалевым уже Адвокат пообщался. Еще раньше, до появления у вас, и нет записи разговора. Не знаем мы — что он там ему наболтал, какую дезу подсунул. Сил мало… Надо бы и за Ковалевым проследить, послушать, что он там затевает.

По селектору в разговор вмешалась Елена:

— Диана Сергеевна, Ковалев на трубе. Соединить?

— Да, Лена, переключай.

Мурашова переглянулась с Роговым, включила громкую связь.

— Добрый день, Диана Сергеевна. Как самочувствие, успехи?

— Здравствуйте, Василий Егорович. Спасибо. Пока не кашляю…

Мурашова заметила, как улыбнулся при этих словах Сергей Петрович, внимательно прислушивающийся к разговору.

— Слышал я — Ройзман у вас был, — тон голоса стал резким. — И мне не нравится, когда мои дела обсуждают за моей же спиной.

— Помилуй, Василий Егорович, — перебила его Мурашова. — Действительно был такой адвокат в моей приемной. Минуту назад ушел. Не приняла я его, на завтра назначила. Даже в лицо такого не знаю, а вы про какие-то обсуждения. Стыдно, Василий Егорович, старше меня намного, а какими-то сплетнями пользуетесь. Стыдно… Но раз вы позвонили мне напрямую, значит кто-то убедил вас в обратном и тема наверняка серьезная. Готова встретиться лично и уж поверьте — придется вам извиниться.

— Ты мне, девочка, пургу не гони, как раз меня об этом и предупреждали. Документики имеются, от них словами не отбрыкаешься. Ты хоть знаешь на кого руку подняла… Да я тебя в порошок сотру…

— Я тебе не девочка и ты мне не Васька. Пугать не надо, — перебила его Мурашова. — И кто такой — знаю прекрасно. Поэтому не лезу и никогда не полезу ни в бизнес ваш, ни в обсуждения. А документики, как вы выразились, не знаю какие документики, но это липовые документики и выявить липу вы в два счета сможете, дурак старый. А к встрече готова.

Мурашова отключила селектор, откинулась в кресле и прикрыла веки. Слишком серьезным и сильным был противник, намного мощнее известной в деловом бизнесе и криминале Мурашки.

Молчание затянулось, Рогов еще посидел немного и решил высказаться. Все-таки руководитель охранно-детективного агентства и службы безопасности. Безмолвие можно расценить в этой ситуации по-разному…

— Диана Сергеевна, — неуверенно начал Рогов. — Вы лишили иллюзий Ковалева и это хорошо. Но оскорблять то зачем? Он не простит, а воевать с ним нам не по зубам.

Мурашова открыла глаза, уставилась взором в дальний угол и тихо произнесла:

— Знаешь, Сережа, — она редко называла его по имени, когда хотела подчеркнуть неофициальность или важность разговора. — Ты бывший ГРУшник, хотя и не бывает бывших офицеров, но должен разбираться в политике. Ведь разведчик не только искатель, но и политик. Возможно я не права, но слово дурак остепенит его и подействует не как красная тряпка на быка. Тем более от молодой женщины явно слабее его. Он же действительно не дурак и это слово нейтрализует его амбициозность. Организует проверку, экспертизу или что-то подобное и, поверь мне, убедится, что меня просто подставили, сунули грязный, но, наверное, хорошо сработанный документик. И когда он убедится в этом — ярости его не будет предела. Полагаю, что позвонит он снова через несколько дней с извинениями. Нет, наверняка сам лично заявится. Ну… а если уж получится по-другому — всем нам хана. — Мурашова помолчала немного, потом продолжила: — Ты занимайся свом делом и не расстраивайся раньше времени. Будем ждать реакцию Испанца на мой отказ Адвокату. Видимо поэтому и очень была необходима встреча со мной. И наверняка показали бы документы со словами, что кто-то состряпал их от моего имени. И я уже не смогла бы рассчитывать на то, что ничего не видела и не знаю. Ковалева сложно переубедить и если бы он понял, что я что-то знаю — ни о какой проверке или экспертизе не было бы и речи.

Рогов ушел удивленный. Не умом или ясностью мыслей Мурашовой — ее уверенностью в своей правоте предсказанных событий. И как бывший разведчик хорошо понимал, что в грязной игре предсказать что-либо очень сложно, порой невозможно совсем.

Через пару часов ему привезли пленку записи разговора Адвоката с Испанцем. Он воистину поехал к своему боссу. Слушали ее вместе с Мурашовой. Кое-что начало проясняться.

В свое время Диана купила, приобрела в собственность железнодорожную ветку длиной километра два, не более. Взяла и два тепловоза, а главное громадные емкости, куда заливалось горючее из железнодорожных цистерн. Отсюда транзитом шли все ГСМ на заправки города, перекачивались в бензовозы и доставлялись на автозаправки. По сути транзитный склад, не более. Но доход был отменный и Испанец не мог упустить такой возможности. Его адвокат выяснил, что все документы в порядке и с Законом не поспоришь. Не даром Диана заканчивала юрфак. Но кто такая Мурашка? Для него мелкая сошка и надо бы все прибрать к рукам. Купить — она не продаст дешево, а настоящую цену платить не хотелось. Да и кому? Какой-то молоденькой бабе…

Вот и закрутилось колесо, решил Испанец уничтожить начинающую бизнесменшу, причем руками самого Ковалева.

Он знал, что большой бизнес не бывает чистым, знал и некоторые грязные, незаконные Ковалевские делишки. На этом и решил сыграть. Тем более, что Мурашова давно мечтала о серьезном гостиничном бизнесе и это было очень хорошо известно Ковалеву.

Написать заявление в УБЭП ГУВД области и прокуратуру не составило труда. Тем более, что изложенные факты имели место и на фоне всеобщего российского ажиотажа могли сыграть определенную роль. Садили и привлекали к уголовной ответственности мэров и генералов. Дело возбудили и против замминистра финансов. А подделать подпись Мурашовой — разве это сложно? Пусть потом доказывает, что ничего она не писала. Факты вскроются, уголовное дело возбудят, а Ковалев ее и из тюрьмы в порошок сотрет. Приберет тогда Испанец к рукам и не только ее бизнес. Вот об этом и шла речь на пленке.

— Да-а, Диана Сергеевна, серьезную кашу заварили Адвокат с Испанцем. Факты то наверняка не липовые и почву под собой имеют. И сообщили о них вы, якобы вы. И то, что факты имеют место быть — это и приводит Ковалева в ярость, в такую злость, что он и думать пока не может.

Мурашова ничего не ответила. Прикурила сигарету и набрала номер.

— Алло. Василий Егорович, это я, Мурашова…

— Да как ты вообще посмела мне позвонить, стукачка педальная!? — начал отчитывать в ярости Ковалев.

— Остынь Василий Егорович, не в наших интересах сейчас ссориться — перебила его Мурашова. — У меня есть факты, неопровержимые факты, что заявление липовое. И я знаю кто это сделал и зачем.

— Да ты понимаешь, о чем говоришь… Я же тебя, сучку кончу…

— Факты, Василий Егорович, факты. Глухарь ты, тетерев на току, — заорала в свою очередь Мурашова. — Факты, а не копия заявления, по которому ты даже экспертизу не сделаешь. Сядешь реально и будешь с бабой войну вести, а кто-то станет ухмыляться и посмеиваться, как ловко тебя облапошил. Ты, конечно, поймешь, очень скоро поймешь, что не моих это рук дело, но из тюрьмы не выпрыгнешь и дела не поправишь. Приезжай, жду тебя прямо сейчас. Кончить всегда успеешь, лишь бы не в штаны.

Мурашова бросила трубку, затянулась глубоко дымом и затушила сигарету.

— Приедет, Сергей Петрович, он приедет. Уверена. Иди, предупреди охрану и будь при разговоре со мной. Мне так спокойнее.

Диана ушла в комнату отдыха, вытащила бокал, плеснула немного мартини и выпила. Нервы то же были не железные.

Ковалев примчался через полчаса, ввалился в кабинет, словно слон и Диане почудилось, что даже ветром обдало от порыва напора и ярости, сквозившей из каждой клеточки его тела.

— Ну-у, смотри Мурашова… Не сможешь объясниться…

— Успокойся, Василий Егорович. Объясняться не собираюсь, а доказать — докажу. Коньяк будешь?

— Давай, — махнул он рукой.

Она не вызвала секретаршу, сама достала три бокала и налила. Ковалев махнул его в рот и приготовился слушать.

— Не стану воду в ступе толочь, перейду сразу к делу, — начала Диана и Ковалев кивнул головой в знак одобрения. — Действительно Ройзман был у меня сегодня, но я не общалась с ним, а он очень хотел и рвался на прием, что бы подготовить меня к вашему звонку. Он не сомневался, что вы позвоните и одно мое упоминание, что я знаю о заявлении убедило бы вас, что я и есть автор. Но я не знала о цели его прихода и ваш звонок ошарашил меня, честно скажу: прямо таки выбил из колеи. Пришлось предпринять кое-какие меры. Спасибо Сергею Петровичу, он возглавляет мою службу безопасности, бывший полковник ГРУ и кое-что понимает в подобных ситуациях. Как только прояснились некоторые детали, я сразу же позвонила вам. Правда пришлось наслушаться всякого…

— Пока не за что извиняться, — перебил ее Ковалев. — Вы сами не лучше… — Намекнул он на ее дерзость.

— Копия заявления, якобы написанного мной, у вас с собой?

— А что — это что-то решит? Хорошо, пусть будет со мной.

— Покажите, — попросила Мурашова. — Мне не надо его читать. Уверена в своих предположениях, но хотелось бы убедиться. Там нет регистрации, письмо отпечатано и не зарегистрировано. Это так?

— Так, но что это меняет? — съязвил Ковалев.

— Многое, Василий Егорович, очень многое. Успокойтесь — это не главное мое доказательство. Косвенное — да, но не главное. Я знаю, что копию вам передал Ройзман. А где он его взял? Наверняка пояснил, что очень хороший опер смог передать только копию и скоро начнется проверка. Все это только из глубокого уважения лично к вам, Василий Егорович, и вы должны подготовиться. Опередить оперов и прокуратуру. Что-то уничтожить, что-то там… Сами понимаете… Примерно так происходил разговор?

— Примерно так, — бросил Ковалев, все еще не понимающий сути.

— Видите, Василий Егорович, как все точно рассчитано, — продолжила Мурашова. — Вы в своей злобе на меня не заметили одну очень простую и вам хорошо известную особенность. Не может заявление попасть к оперу без регистрации. Его сначала регистрируют, а уж потом отписывают конкретному исполнителю. Ройзман это заявление и написал сам, снял копию и только потом отправил по назначению. Обратите внимание — по почте отправил. Сам бы принес, да не может по понятным причинам. И полагаю, что оно еще не дошло до адресата, свои люди у вас есть и смогут вообще изъять его. Будет нужна моя помощь и пояснения — не вопрос.

— Да, Диана Сергеевна, сомнения у меня возникли, но только сомнения, а вы говорили о фактах, причем неопровержимых фактах.

— Говорила, Василий Егорович, говорила. Вы же не суд, не адвокат и к способам получения информации претензий иметь не станете? Может еще по коньячку?

— Давайте. Но что-то я не пойму — долго и завуалировано говорите.

Мурашова налила бокалы, отпила глоток первой.

— Ковалев, ты же умный мужик, а развели тебя, как последнего лоха. Все точно рассчитали, всю твою силу и мощь, замешанную на амбициозности и самоуверенности. Это кто же может покуситься на самого Ковалева? Баба какая-то, Мурашка долбанная. Ты и рассуждать не стал — кончить стерву и все дела… Но вот Сергей Петрович, его люди, более серьезно отнеслись к Адвокату. Ты же знаешь на кого он работает. И поверил ему. Конечно переспросил — как это уйти от Испанца? Но услышал, наверняка, то, что хотел услышать. Два могущественных человека… А работать на криминал сейчас не выгодно, почему бы и не переметнуться.

— Ну-у… Примерно так.

— Ну-у, ну-у, — улыбнулась впервые Мурашова. — А мы проследили за Адвокатом. Он из моей приемной сразу к Испанцу и полетел. И разговор их записали на пленочку — есть приборчик такой, на расстоянии через стекло пишет. Слава Богу, связи и возможности у Сергея Петровича еще есть. Там все подробно оговаривается — как у меня бизнес по ГСМ забрать, Ковалева натравить и самого потом посадить. Ловко придумано — меня господин Ковалев кончит, а сам сядет. Простор — тяпай пирог, не хочу… Так будешь факты слушать, Василий Егорович, или моей лекцией обойдешься?

— Буду, — насупился Ковалев, не ожидавший такого поворота.

По ходу прослушивания Ковалев мрачнел все больше и больше, сжимал кулаки в бессильной злобе. Испанец — это не Мурашова, его так просто не возьмешь. И подумать придется очень серьезно — стоит ли вообще связываться. Застрелят где-нибудь у подъезда и все дела.

— Ладно, Диана Сергеевна, — с хрипотцой выдавил Ковалев, когда пленка кончилась. — Извини, что зря наехал, не разобрался в ситуации. Сам все решу…

Он встал тяжело со стула, пошел к двери какой-то неуверенной походкой, словно постарел на десяток лет.

* * *

Зинаида открыла глаза и потянулась, раскинув руки в стороны. Не ощутив рядом любимого, испугалась мгновенно, приподнимаясь на локтях, огляделась. Примятая рядом подушка еще хранила отпечаток головы Степана и еле уловимый запах мужской туалетной воды. А засыпая, она мечтала проснуться пораньше, что-то приготовить ему на завтрак, собрать, проводить милого на работу и ждать, когда он вернется или просто так забежит на минутку.

«Проспала, все проспала… И что скажут девчонки, когда он придет снимать пробу на кухне. Одно дело — снять пробу, съев пару ложек и совсем другое: позавтракать. Уж девчонки не дадут спуску, обмоют, обсосут все косточки. Мол — и накормить то не смогла, а еще кулинарное заканчивала. До любви ли тут, когда передок чешется и послабления всякие… Ух, разнесут ее всю, обгадят чистые помыслы». Разные шальные мысли лезли в голову, мелькали низкопробными кадрами о том, как шушукаются и надсмехаются воспитанницы, как пытаются опорочить святые намерения. И все из-за зависти, из-за нее проклятой, что не достался он им, не сумел никто даже трахнуться мимолетом.

Настроение испортилось и валяться в постели уже не хотелось. Зина встала, накинула халат и передумала. Пошла в ванную принять душ. Теперь не приходилось, а хотелось быть всегда чистой и свежей, прижимать любимого, отдавая частичку вымытой бодрости.

Вернувшись, глянула на постель, приятные и сладостные воспоминания отогнали глупые мысли. Теперь она здесь хозяйка и пусть болтают, что захотят, злословят в бессилии. А ей повезло, сказочно подфартило и жизнь не станет постылой и тошной. Ныне она порвала навсегда с наркотиками и проституцией. Станет жить, как все нормальные люди, любить и рожать детей, радоваться и работать. И ради этого готова перетерпеть, пересилить и побороть тягу к наркотикам, окончательно и бесповоротно. Есть смысл, есть ради чего преодолеть болезнь.

Зинаида взбила подушки, расправила простынь и застелила все покрывалом. Окинула взглядом спальню и осталась довольна. Теперь надо осмотреть кухню — что есть там в холодильнике?

Караваев давно уже не принимал пищу дома, не считал это необходимостью, раз есть рядом столовая и повара. Вкусно поесть любил, но во главу угла это не ставил, добиваясь качества и нестандартного ассортимента для всех в оздоровительном центре. Поэтому и не держал дома никаких продуктов.

Зинаида, как и все в центре, знала, что кушает он в столовой. Не со всеми вместе, в отдельном кабинете и раньше на полчаса. Теперь же это ее забота — приготовить и накормить.

Убедившись, что холодильник пуст, она глянула на часы. Своих давно не было, со времен выхода на дорогу. Десять утра… Она оделась и пошла в столовую — надо взять продукты, что-то приготовить на обед, что бы Степан в этот раз уже не питался в общественном месте. Благо поварихой была Ольга, ее соседка по комнате, теперь уже бывшая.

Зинаида слегка приоткрыла дверь на кухню, решив посмотреть в начале, чем занимается ее подруга, собраться с мыслями и потом уж войти. А Ольга как раз кидала куски мяса в огромную кастрюлю с водой, видимо желая накормить всех в центре мясным супом. Самый разгар работы, скоро обед и она, как всегда торопилась. Подсобные работницы уже ушли, начистив пару ведер картофеля, и это радовало. Не хотелось сейчас объясняться, рассказывать всем о своем счастье. Пока закипает и варится мясо можно поболтать немного с подругой. Зинаида вошла, снимая свою телогрейку, выданную здесь же, в центре на зиму — другой верхней одежды не было. Пришла лечиться еще летом, как и другие, довольствовалась тем, что дали.

— Ой, Зиночка! — Воскликнула Ольга. — Как я рада тебя видеть! Ну, как?..

Она подскочила, обняла подругу, стараясь не прикоснуться мясными ладонями к одежде, тормошила предплечьями, отодвигая от себя и всматриваясь в лицо. Потом ополоснула руки, вытерла полотенцем и разглядывала немного со стороны. Схватила за рукав и потащила в подсобку.

— Пойдем, расскажешь все… Перекурим, есть немного времени, пока мясо закипает и варится.

Они уселись на топчан, закурили.

— Ну-у, не тяни, рассказывай, — торопила ее Ольга, волнуясь и глубоко затягиваясь дымом.

— Нормально все, — не зная с чего и начать, ответила Зинаида.

— Нормально?.. Да ты на себя посмотри — светишься вся, лучишься — торопила ее подруга.

Зина в расплывшейся улыбке пожимала плечами.

— Нормально… — словно стесняясь, повторила Зина. А потом словно прорвало: — Как я счастлива, Оленька! Представить себе до сих пор не могу… Ощущаю все каждой клеточкой… Такой милый и ласковый!.. Нежный! Ведь никем я была. А теперь?.. Дом, семья!.. Как здорово, Оленька!

— Конечно здорово! — радовалась за подругу она. — Замечательно! — Потом вдруг скисла. — А я, вот, так и не нашла себе счастье… Хорошо, конечно, что оказалась в Центре, подлечилась немного… С ужасом вспоминаю те дни, когда села на иглу, и до этого, и после. — Ольга похлюпала немного носом, высморкалась в платочек и продолжила: — Ни детства, ни юности… Мать с отцом спились, вечные попойки с разборками, дома пожрать нечего, одевалась, как попало… Потом, вот, с одной девчонкой познакомилась, что б ей на том свете хуже всех было, что б черти каждый день жарили. Вспоминаю ее, суку, часто… Лучше бы по помойкам шарилась, в фирму пошла работать. Пусть и проститутка, но не наркоманкой бы стала. А так что? Заработаешь немного и все на чертов героин спустишь. Ни поесть толком, ни одежды, ни жилья своего, ни денег. Живешь одним днем, одним часом…

Ольга махнула рукой, вытащила новую сигарету и прикурила. Зинаида попыталась успокоить подругу.

— Ничего, Оленька, все образуется. Ты уже полгода не колешься. Поправилась, похорошела. И специальность у тебя есть. Найдешь парня, родишь детей… К наркоте назад не вернешься — насмотрелась всего вдоволь, прочувствовала все задницей.

Ольга согласно кивала головой, пускала клубы сигаретного дыма, иногда разводя его рукой.

— Да, Зина. Только на это и надеюсь. Может кого здесь встречу? Пятнадцать парней привезли, ты знаешь. Может и получится что-нибудь… Ты с катушек не слети — такое счастье раз в жизни бывает. И то не всегда, и не всем.

Она замолчала, тяжело вздохнув. Зинаиде стало жаль подругу.

— Ничего, Оленька, все обойдется. Я тоже большого счастья не видела. И может даже хуже было, чем тебе. Ты хоть кого-то ругаешь, винишь в своей доле, а мне упрекать некого. Сама во всем виновата. А от этого еще горше… Вроде бы все было… Но, как же не покурить, не выпить и не поматюкаться с парнями. Крутая девчонка… Колется… — Она усмехнулась. — Родителей своих достала — все из квартиры вытащила…продала. Один раз даже мебель спустила. Отец тогда в горячке меня из дома выгнал, бросил в сердцах, что лучше бы я сдохла от передозировки, не мучила ни кого и сама не мучилась. Конечно, никто мне смерти не желал. Отец потом искал меня почти целый месяц, нашел в одном притоне и вернул домой. Но денег не давал, да и особо не из чего было. Ходила на дорогу, зарабатывала сама, ты знаешь. Врала родителям, что работаю в вечернюю смену, они понимали и не допекали вопросами.

Зина замолчала и подруги сидели, каждая думая о своем, личном. Обе хотели и мечтали жить лучше, вариться в общественном бытие, которое в силу ряда известных причин отвергали и которое относилось к ним настороженно и недоверчиво.

Зинаида вдруг спохватилась:

— Ой, мне же надо домой бежать — обед готовить. Я за продуктами пришла. Отстегнешь?

— Бери, — устало произнесла Ольга и поплелась к плитам.

Чужое счастье разбередило душу, сдавило сердце. И если бы сейчас было несколько чеков с героином — укололась бы непременно. Не посмотрела на прошлое, на только что сказанное, махнула на будущее… Не обрела еще истинной веры в свое излечение и возможность изменить судьбу. В такие моменты и совершаются срывы… И снова покатится человечек по наклонной, станет вспоминать со вздохом дни без наркотиков, жалеть, что не выдержал и укололся. Именно в эти часы и минуты остро нуждается он в поддержке близкого, родного существа, а его, как правило, нет рядом или вообще нет.

Зинаида вернулась в дом немного расстроенной. Сердцем она понимала подругу, переживала за нее. Тяжело видеть чужое счастье, когда своего нет. И только сильный человек может радоваться, а не огорчаться от сторонней фортуны. Ум же твердил другое: чего раскисать, жизнь в Центре классная, здоровье идет на лад, парни под боком гарные. Лови момент — не хочу… И за подругу порадоваться не мешало бы. А то встретила с весельем, а проводила за упокой.

Она отогнала мысли, повесила телогрейку на вешалку и усмехнулась, глядя на свой ватник. «Ничего, не все сразу и скопом. Будет и пальто хорошее или шуба, будет и другая одежда». Зина повеселела от приятных размышлений и прошла на кухню. «Все получится, все станет прекрасно и здорово!»

Она глянула на часы и заторопилась, решила приготовить мужу мясо по-капитански. Резала его мелкими кусочками, руки, словно соскучившись по любимому делу, быстро управляли ножиком. А мысли витали далеко от стола. В настоящем и будущем, к прошлому нет возврата.

Степан появился внезапно. Она ждала, как раз закончила делать королевский салат, и все равно вздрогнула. Выбежала в коридор, бросилась на шею и заплакала беззвучно, прижимаясь всем телом и пряча счастливое, мокрое личико.

Караваев не задавал вопросов — от чего слезы, понимая их истинную причину, и искренность чувств радовала. Он, прижимая девушку одной рукой за талию, второй смахнул капельки с лица, как бы вытер еще раз пальцами и заговорил ласково:

— Вот… теперь все в порядке, никакой сырости, — и улыбнулся. — Я на минутку забежал, за тобой. Пойдем обедать вместе.

Он уже заходил перед этим в столовую и по загадочной улыбке Ольги, по тому, как она подала ему на пробу только несколько ложек вместо привычного настоящего обеда, догадался, что на прием пищи его ждут дома. Решил не говорить об этом, предоставляя жене, как не привычно звучит это слово в первые дни, эксклюзивное право на презентацию.

— Нет, милый, в столовую ты больше ходить не будешь.

Зина быстро расстегнула ему пуговицы на дубленке, снимая с плеч, улыбалась.

— Иди, мой руки — она подтолкнула его ласково к ванной, а сама заторопилась на кухню накрывать на стол.

Караваев понял, что Зина приготовила еду и, войдя на кухню, все равно удивился.

— О-о! Здорово! Когда ж ты успела? И продукты где взяла? У меня же не было ничего…

— Успела, — Зина улыбнулась загадочно. — А продукты в столовой взяла — мы же стоим там на довольствии. Слава богу, посуда есть. — Она немного замялась в нерешительности, а потом спросила: — Может коньяка налить или водки стопочку? И вино есть…

— Нет, вот этого не надо, — решительно ответил Степан и, сглаживая свою твердость, продолжил: — Покушаем и в город поедем. Надо тебе что-нибудь взять — не солидно жене директора в спецодежде ходить.

Зинаида обрадовалась несказанно, обняла любимого сзади за плечи, мешая ему орудовать вилкой.

— Спасибо, милый. А как же я поеду, Степушка, нас же не выпускают из Центра?

Караваев хмыкнул.

— Ты вот что — сама-то поешь, а то крутишься вокруг меня… А на счет выпускают — не выпускают, можешь не беспокоиться. Лечение твое закончилось и ты более не воспитанница. Ты жена директора Центра и веди себя соответственно.

* * *

Николай просидел дома несколько дней. Разгрузка для организма необходима — без женщин и спиртного. Но своеобразный наркотик внутри проснулся и толкал его на дорогу. Хотелось раскованного общения, а значит и выпить. Много раз он задумывался над ситуацией общения с дорожными проститутками и употребления при этом спиртных напитков. Дорожницы — самые низшие и грязные… Может заказывать девочек в фирме? Внешне гораздо приличнее, но стоят намного дороже. Их сутенер-водитель постоянно висел на телефоне, как домоклав меч — «ваше время истекает, будете продлять: платите». Дороговизна, зависимость от времени и постороннее лицо не впечатляли.

Другие женщины, сами желающие его и бесплатно, готовые накормить, напоить и спать уложить — не устраивали. Приходилось хоть немного подстраиваться — где-то послушать, уделить внимание и все основывать на взаимности. А проститутку не надо ждать в сексе, можно оборвать в разговоре…

Парадокс постоянно жил с ним, сросся с натурой — хотелось не быть аморальным и развлекаться по полной, как делали и делают многие, созидающие саму мораль. И их не привлекают к ответственности, судят тех, для кого предназначены сии принципы. Генеральный прокурор, главное лицо страны, надзирающее за законностью, снят на пленку с девицами легкого поведения…

Николай рассуждал не долго, его машина уже двигалась к улицам, где постоянно стояли соски. Правда есть время, когда их на дороге совсем нет, если не брать во внимание исключений. Часов с четырех и до одиннадцати утра.

Последнее время число дорожниц убавилось — то ли менты сыграли свою роль, то ли присутствовал другой фактор… Николай не знал, но точно ведал о том, что на некоторых, когда-то облюбованных участках, они не появлялись совсем или крайне редко.

Сделав круг по маршруту и не встретив ни одной соски, Николай занервничал. «Что им надо — деньги живые по дороге ездят, а они где-то отсиживаются». Заметил вдалеке одну на обочине — успокоился. Притопил газ, что бы подъехать быстрее, случались и не редко моменты, когда перед носом выворачивала машина, подъезжала первой к девчонке и увозила ее.

Остановился напротив, девочка подскочила, открыла дверцу. Николай заматюкался про себя — такую редко увидишь днем: под глазом припудренный здоровенный синяк, тонкие кривые ноги в замызганных пятнами рейтузах и перегар, выгоняемый заплетающимся языком. Он содрогнулся всем телом, махнул рукой, мол отваливай поскорее, и нажал на газ.

«Совсем обнаглели… Ладно… ночью не видно… Выползти на дорогу с такой рожей»… Он ехал и возмущался, сегодня не везло, но сдаваться не собирался. Прижался, останавливаясь, к бордюру, но двигатель глушить не стал — не лето на улице. Прикурил сигарету, поглядывая вперед и в зеркало заднего вида, стараясь не пропустить появление девчонок. Включил музыку, посидел так с полчаса и поехал снова.

Наконец повезло, посадил девчонку, внешне даже очень приличную. Начал без предисловий.

— Что-то я тебя раньше не видел.

— А я только днем стою и то редко, когда деньги нужны, — пояснила она.

— Хм-м, деньги всегда нужны, — отреагировал Николай. — Едем?

Дорожница кивнула головой и прислонилась к спинке сиденья.

— Кстати, у тебя есть место для встреч? — Спросил он. — В машине не удобно заниматься сексом.

— Нет, — пояснила она. — Но можно и в машине, у вас большая.

— Как зовут тебя?

— Вера.

— Будем считать, что познакомились. Я — Николай. Поедешь ко мне?

— Куда? — Немного испуганно переспросила она.

— На дачу, здесь недалеко. Хотелось бы на весь оставшийся день, вечером вернемся. Заплачу неплохо. Не хочется тесниться в машине. Поедим, пивка выпьем…

Он видел, как боится девчонка, не решаясь далеко уезжать с незнакомцем. Но внешность располагала и деньжат заработать не плохо бы. Последние события с убийствами очень насторожили дорожниц. Она сомневалась и любое слово могло повернуть вопрос в ту или иную сторону.

— Ты не беспокойся, — Николай решил подтолкнуть ее к положительному ответу. — Я девчонок не обижаю, никто еще не сказал ни разу плохого слова обо мне. Даже ссорятся иногда между собой, когда я подъезжаю и увожу одну. Решай, Вера.

— Почему ссорятся? — Оттягивала с ответом она.

— Почему? За право поехать. Со мной интересно и спокойно, есть уверенность в получении денег и никто не обидит, не причинит зла.

Уверенный и твердый голос успокоил Веру, она, наконец-то определилась.

— Хорошо, поехали.

Николай включил передачу и машина тронулась, набирая скорость.

— А где у вас дача? — Неожиданно спросила Вера.

— По Байкальскому…

— Нет, я не поеду — засуетилась, забеспокоилась она. — Остановите машину.

— Испугалась? Не бойся, Верочка. Граф девчонок не обижает.

— Так вы Граф? — Николай согласно кивнул. — Сразу-то почему не сказали? — Окончательно успокоилась Вера.

— Зачем? Хотелось, что бы мне и так верили. Это просто спекуляция именем, вернее прозвищем. — Он прибавил газу и машина покатилась быстрее.

— Да, так примерно и рассказывали девчонки о вас.

Николай усмехнулся.

— Авторитет нужно заработать, Верочка. Не один день и не один год знают меня девчонки. И ты, как я понял, знаешь, хотя и не встречались мы ни разу. Вернешься обратно и поделишься с подругами впечатлениями. Надеюсь, они будут не хуже тех, что тебе рассказывали?

— Конечно не хуже. — Вера даже улыбнулась в знак примирения и улегшегося волнения. Теперь ее распирало любопытство — каким же Граф окажется на самом деле? Подруги рассказывали легенды, сами осознавая, что приукрасили, но признаться в этом — боже упаси.

Машина плавно катилась по асфальтовой ленте, петляющей то вправо, то влево, поднималась с бугра на бугор, пробиваясь сквозь обступившие с обеих сторон сосны, выскакивала на простор и неслась, словно ветер, оставляя за собой снежистую поземку. Чистый снег радовал и немного слепил глаза, привыкшие к городской саже. Зимний пейзаж хорош по особенному и радовал душу в теплом автомобиле.

Они подъехали к месту, Николай загнал машину в гараж, что б не маячила белой вороной. Никто из соседей не приезжал сюда зимой, лишь немногие следы от колес свидетельствовали о том, что кто-то все-таки проезжал здесь мимо.

Камин разгорелся быстро, уложенные заранее березовые поленца отдавали тепло. Но пока еще комната не нагрелась до комфортной температуры и Николай выставлял на стол привезенные продукты. Оглядывал Веру — для дорожницы была хороша, таких единицы — не замусоленных и чистых. Но все равно предложил сходить в душ. Она удивилась.

— Да, Верочка, электробойлер автоматически поддерживает заданную температуру и горячая вода всегда есть. Хотя стоп — пойдем в душ вместе.

Вера первая встала под струю воды, а он, наблюдая со стороны, медленно возбуждался и присоединился к ней чуточку позже. Мял груди, не обращая внимания на теплый «дождик», положил руки на плечи, слегка надавливая и опуская девушку вниз. Откинул лицо вверх, подставляя под струи воды, и задышал чаще.

Потом вытерся насухо, накинул махровый халат и предложил ей тоже самое. В женском халатике на голое тело она выглядела намного сексуальнее, чем в своих джинсах. Так и вернулись они в комнату, оба в халатах.

Николай налил в кружки пива, попросил Веру рассказать что-нибудь о себе.

Она отделалась дежурной фразой:

— Что рассказать, о чем?

— Чем занимаешься — в смысле профессии? Кулинар, моляр, продавец… Хобби какое-нибудь — вяжешь, шьешь, книги читаешь?

Разговор, как обычно, вначале не получался. Но Николай понимал и знал, что дежурные фразы вскоре перерастут в оживленную и интересную беседу. Скованность постепенно исчезнет и с каждым глотком пива вливается желание общения и раскрепощенности. Опытные путаны чувствуют и понимают ситуацию, не лезут в разговор со своими темами и ловко поддерживают его короткими фразами. Внимательно слушают и монолога вроде бы нет.

Вера отпила несколько глотков, решилась рассказать немного и о себе. Вымысел или правду — кого это интересует?

— Училась на продавца, работаю в магазине. Хобби никакого нет. Времени не хватает — телевизор посмотреть некогда. Ничего интересного. У вас наверняка жизнь полнее и лучше.

— Полнее и лучше говоришь? — Николай хмыкнул. — Ты мне вот что скажи — кому из двоих будет больнее и хуже? Первый — миллиардер. У него кошелек украли. Неважно кто и как. Главное — украли и там было тысяч… десять. Копейки… для него. Второй — бомж, которых возле каждой мусорки полно. У него тоже украли…. Десять рублей последних. Может он хотел хлеба купить, пива взять или сигарет. Неважно. Так кому из них больнее и горше — бомжу или миллиардеру?

Вера не задумываясь ответила:

— Конечно бомжу. У него последнее украли и даже хлеба купить не на что. А у миллиардера этих десяток — миллионы…

Николай загадочно улыбнулся.

— Не скажи, Верочка, не скажи… Естественно, для миллиардера десять тысяч даже не копейки — пшик один. Но, — Николай поднял указательный палец вверх. — У кого украли?.. Разве он привык, что бы у него крали? Сам факт, а не сумма денег — это вопиющее безобразие! Если молодой миллиардер — станет рвать и метать, а если старый… С ним и инфаркт может случиться. — Николай снова усмехнулся. — А бомжу что? Не было денег и нет. Жизнь приучила его к таким трудностям. Обидно, конечно, но у бомжа инфаркта не будет. Каждый переживает в душе по-своему и реагирует на факты по-разному. Так что горше все-таки миллиардеру будет, — подвел итог Николай. — Философия.

Вера, попивая пивко, уже с интересом смотрела на Николая.

— Правда, говорили девчонки, что вы все знаете и можете повернуть события с ног на голову…

Николай засмеялся.

— Знать все никто не может. И вот это — правда! А что такое правда, Вера?

— Правда? — Она удивленно пожала плечами. — Правда и есть правда. То, что в действительности было или есть.

Николай отхлебнул пива, разговор ему нравился и он садился на свой конек.

— Правда? Она по большому счету действительно — правда. Но, только по очень большому счету. А так — у каждого своя правда.

— Это как? — изумилась Вера. — Правда, ведь, одна…

— Не скажи… Людей много, государств много, народностей и расс много. У каждого своя правда. Возьмем, к примеру, то, что ты знаешь. Бог один и един. Зовут его по-разному разные люди — Христос, Аллах… Но даже в христианстве нет единения. Рождество католики справляют 25 декабря, а православные 7 января. И что получается — Бог два раза родился? Нет, не два раза. Отсчет времени у каждого свой. Но кто-то все-таки не прав. Мы, православные, абсолютно уверены, что Бог родился 7 января и это наша правда. У католиков рождество 25 декабря и это их правда. А по большому счету — кто прав? Каждый кричит — я!

Вера изумилась.

— Какой вы все-таки башковитый, Николай. Я никогда не задумывалась, знала про рождество католическое и православное, но не задумывалась. Значит нет правды, а по большому счету, как вы сказали, она есть.

— Правда всегда есть, — назидательно пояснил Николай. — Ее только нужно понять, узнать и усвоить. И не всегда она лежит на поверхности. — Он немного помолчал. — Вот вас часто менты забирают. Подъезжает экипаж на дороге и всегда одно и то же, по одному, накатанному принципу действуют. Поиметь от вас денежки и план по доставке нарушителей выполнить. Заплатила — гуляй. Не заплатила — соси. Ни то, ни другое — в отдел вези. При этом хамства, грубости и матов — хоть отбавляй.

— Да, это правда, так оно и есть, — поддакнула Вера. — Деньги вымогают, минет заставляют делать, бьют иногда и все равно в отдел возят, держат там до утра частенько.

— А вы, как послушные овечки — всегда готовы подоиться и трахнуться. В тигрятнике посидеть или полы помыть. — Подзадорил Николай.

— А что мы можем? Попробуй заартачиться — вообще засадят или изобьют сильно. У них все права…

— Какие к черту права? — Возмутился Николай. — Это вы своих прав не знаете. Деньги отобрать или трахнуть — это не права, это преступление, причем тяжкое. Почему в отделе держат всю ночь — личность им ваша не известна? Да они вас поименно знают, привозили не раз. В протоколах, если их вообще составляют, пишут ерунду всякую. Да, вы не святые и порядок нарушаете, появляетесь в общественных местах в состоянии наркотического опьянения, проституцией занимаетесь. Но это не уголовные преступления, а административные правонарушения. И менты с этим борются своими уголовно наказуемыми деяниями. И вот это правда, девочка! Правда заключена в не правде, не в правоте. Эти ментовские экипажи ППС и ОВО, постоянно охотящиеся за вами, стоят на страже порядка? Черта с два! На страже своего кармана они стоят. Если и стоят на страже порядка, то только не с вами.

Николай пил пиво и внимательно наблюдал за Верой, как она переваривала его слова. Соглашалась, все они соглашались, но делали по-своему. Трудно, очень трудно доказать в данном случае очевидное и никто не хотел стать первой жертвой, не верил в собственные силы, которые забирал героин.

Выпито четыре бутылки пива, поговорили немного, почти в монологе, как и всегда, пора переходить к действиям. Николай взял руку девчонки, положил себе на хозяйство.

— Погладь, поласкай немного.

Вера прикасалась к интимному месту то осторожно, слегка, то сжимала его сильнее, действуя на контрастах. И это возбуждало особенно, вялость уходила, напружинивая проказника, готового к новым свершениям. Она целовала грудь и живот, опускаясь все ниже, но Николай подхватил ее, одним сильным движением усадил на стол. Входя в лоно глубже обычной позы, иногда прикрывал глаза в наслаждении и двигался медленно, постепенно набирая обороты.

Вера испытывала наслаждение и получала удовольствие, которое на работе ощущала крайне редко, не со всеми мужчинами. Он чувствовал это, страсть женщины возбуждала и доставляла большее блаженство.

— Славный мальчик, — погладила его Вера после полученной услады. — Супер!

Николай закурил, протягивая сигарету и партнерше, налил пива, сделав несколько больших глотков, отдыхивался. А она, еще не совсем остыв, пыталась прикоснуться, прижаться к нему.

— Вот так все богатеи живут, — начал он разговор. — Только намного лучше. У меня небольшая дача, а у них целые виллы и прислуги полно. Я бы то же себе взял, например тебя… Но где денежки заиметь, десятку и ту заработать надо.

Он замолчал и, кажется, начал раздражаться. Вера решила поддержать разговор:

— Ты же наверняка не десятку получаешь?

— Не десятку, — ухмыльнулся он. — Но лишней десятки у меня нет. Это те имеют, кто в конце восьмидесятых и в девяностых годах нахапал. И то не лишнюю — лишних денег не бывает. Мошенники, недоучки, воры и бандюги, у которых ничего святого и не бывало. Это они нахапали, растащили Россию, прихватизировали все, что можно и нельзя. Честные люди так и остались без ничего. Само понятие честности изменилось. Раньше садили за спекуляцию, а сейчас вся Россия на ней держится. Фирм купи-перепродай в сто, тысячу раз больше производителей. А на хрена они нужны? Кому? Цены запредельные заворачивать? Все говорят о рынке, рыночной экономике. Рынок определяет цену. Верно. Но ни черта подобного, в России он ничего не определяет. Сидит кучка мудаков, штук тысяча — вот они и определяют цену. Сколько раз говорили о цене на бензин… И что нефтяные олигархи в сговоре, завышают стоимость искусственно. И Президент наш Путин говорил об этом, и правительство. Переговоры вели, договорились до конца года не повышать цены. А что на самом деле? Два дня назад опять цена прыгнула… Плевали эти олигархи на правительство и президента, на свои обещания. Потому, что никто их не накажет, не понесут они никакой ответственности. А вот Буш младший, президент США, взял и заморозил цену на ипотеку на целых пять лет. А наше руководство способно лишь на дешевую публику играть своими обещаниями. У Путина срок президентский заканчивается через несколько месяцев и так уж его хвалят… чуть ли не в культ личности возводят. Ты за последние восемь лет стала жить лучше? Что у тебя изменилось в лучшую сторону?

Вера повертела головой, пожала плечами.

— Ничего…

— Вот и я говорю, что туфта все это, — продолжил Николай. — Пенсию повышают, зарплату увеличивают — вроде бы о народе заботятся… Пиар для слабоумных… Цены растут быстрее, инфляция все съедает… Пропасть между имущими и неимущими увеличивается. И где же фактическая забота о человеке?

Николай взял новую сигарету, прикурил. Налил пиво себе и подруге, откинулся в кресле поудобнее и молчал.

Вера, слушавшая его разговор очень внимательно, поражалась его словам, бьющим не в бровь, а в глаз. Отдельные фразы не были новостью, но Николай выстроил чуть ли не единую систему, о которой она никогда не задумывалась в целом.

— И что же, — решилась спросить она, — у нас все так плохо?

Он усмехнулся, как-то глянул надменно и свысока.

— Нет, не все так плохо. Могло быть и хуже. При другом правителе. Собственно — он лучший. Потому, что других нет. И если я ругаю, то это не значит, что все так плохо, как ты выразилась. Но недоработок тьма. Путин юрист и разве непонятно, что принимая Закон, хороший Закон, необходимо продумать и механизм его действия. Много замечательных законов принято Думой, но они не действуют, не работают в полную силу. Нет механизмов, приводящих в действие. А главное — нет спроса, нет ответственности за невыполнение. Депутата привлечь к уголовной ответственности нельзя, необходимо сначала лишить его этой самой неприкосновенности, а это процесс сложный, трудоемкий, по времени длинный. И понятие солидарности здесь определенную роль сыграет. Вот и получается неравноправие, закон действует не для каждого. — Николай помолчал немного, потом продолжил: — Когда я, ты, Ваня, Петя, Люся, Маша… простые люди, станут жить лучше, тогда и ругать руководство будет некому и не за что. А пока, в реальной жизни, законы, распоряжения и постановления «не доходят» до простого человека. Или того самого механизма нет, или бюрократ где-то сидит, или еще какая-нибудь фигня.

Николай, довольный своей речью, уже захмелел изрядно, оглядывал Веру, стараясь понять, какое впечатление он произвел. Она удивляла его двумя факторами. Во-первых, своей внешностью. За многие годы он не видел, не встречал подобной девицы, выглядевшей так прекрасно для дорожной путаны. Во-вторых, она не собиралась домой, не придумывала различные причины, как все, что бы уехать и внимательно слушала, поддерживая разговор короткими фразами. И в сексе не уступала никому. Необычность волновала и может даже хотелось, что бы она сорвалась где-то, оступилась по его понятиям.

А Вера перебирала свои мысли, свои впечатления, сравнивая с рассказами подруг по профессии. Граф слыл добрым, отзывчивым и ласковым клиентом, иногда помогающим девочкам в решении насущных вопросов. Никогда не брал денег за помощь и не давал в долг. Не врал и не возил на точки сбыта наркоты. Его железное «нет» невозможно переиграть. Нежный и чуткий мужчина, доставивший удовольствие. Но это клиент — пусть лучший… Маска внимания и послушности исчезнет с расставанием, желание неоплаченной встречи не замаячит на горизонте.

* * *

Сафронов вернулся в свой кабинет от непосредственного начальника немного расслабленным — два уголовных дела передали другому следователю, оставив в производстве одно. Забот поубавилось, но и ответственность возросла. Серийные убийства с маньяком раскрывались чаще заказных. Если бы на заказные бросали столько же людей, иногда сотни, не мешали противодействием большие начальники, то и этот процент мог вырасти хотя бы до половины.

Он понимал, что большого общественного резонанса не будет. Многие отнесутся к этому спокойно, а некоторые и с одобрением. Дорожные проститутки и наркоманки — кому нужны эти падшие и заблудшие овцы?.. Сами виноваты в своем общественно негативном и аморальном поведении. Но, это все-таки люди!

Необычное дело серийного маньяка… Никто не даст несколько десятков сотрудников для прочесывания мест преступления, не создадут огромную следственно-оперативную группу, но особо ущемлять не станут. Спрашивать будут жёстко — галочка по серийности начальникам необходима, как хлеб.

И Сафронов понимал все это… Считал делом чести раскрытие этих преступлений не для галочки, а для восстановления справедливой законности. Закон не сортирует людей на падших, обычных и не досягаемых. Люди, инструментом которых он является, иногда используют его по-разному.

Глеб пододвинул поближе, уже начавшие распухать, материалы уголовного дела. Закурил, собираясь с мыслями. Вспомнил последний разговор с Костей Пулковым и огорчился. «Неужели все опера так думают о прокуратуре? Что ж… сами даем повод. Некоторых из кабинета палкой не вышибить — все им принеси, найди и подай. Строчат кучу отдельных поручений, жалуются, что то и это опера не выполнили, жопу от стула оторвать не могут. Сидит такой следачок, корчит из себя начальничка и за дело совсем не болеет».

Сафронов вздохнул, открыл папку — подвести итоги, наметить дальнейшие действия. В кабинет ворвался запыхавшийся Пулков.

— Привет, Глеб! Чай есть?

— Есть, — сухо ответил Сафронов. — Наливай.

Пулков налил полную кружку, отпил несколько глотков, присаживаясь напротив следователя.

— Ты, Глеб, не обижайся…

— А я и не обижаюсь, — перебил его Сафронов. — С чего ты взял? Выкладывай — с чем пожаловал.

Пулков хмыкнул, покачал головой, но в прения вступать не стал и объясняться то же.

— Вам бы все выкладывать… ладно… Особенно и выкладывать нечего. Мурашка меня тут к себе приглашала, по этому… нашему делу.

— Какая Мурашка? — Удивился Сафронов.

— Мурашка, как Мурашка… Мурашова Диана Сергеевна.

— Ах, Мурашо-ова, — протянул Глеб. — Она-то каким боком здесь?

Не опер, а знает про Мурашову. Да и кто ее не знает. Костя улыбнулся.

— Соски к ней приходили, просили помочь. Обрати внимание, Глеб, не к нам и не в прокуратуру приходили. Не верят они в наши с тобой силы… не верят. — Пулков вздохнул тяжело. — А ей верят и надеются. И расскажут ей все — не как нам.

— Вот те раз… Почему к ней пришли? К нам не пришли — понятно. Почему к ней, а не к Испанцу, к его людям? Он же всем заправляет.

Костя допил чай, еще раз убедился, что не вся прокуратура знает подробности о Мурашке. Так… слышали немного о влиятельной даме… бизнесменше.

— Потому и пришли, — улыбнулся Пулков, — что эта самая Мурашка, когда-то давно, и была их мамочкой. На нее все соски пахали. Сейчас, конечно, этого нет, но она им покровительствует. И поверь мне — найдет этого ублюдка. Быстро найдет — не как мы, с годами.

— Ты сам-то понял, что сказал? — Спросил Сафронов.

— А ты на понял не бери, — ощерился Пулков. — Я то понял и знаю: вмешалась Мурашка — все, кранты маньяку. — Костя немного помолчал. — Не переживай, договорился я с ней. Поймают и сдадут нам. Будет тебе работенки куча — оформлять все процессуально правильно. Может и поймешь потом, что ни хрена серьезного прокуратура не может решить актуально быстро — аппарат не так настроен.

— Что с тобой происходит, Костя? — Поинтересовался Сафронов. — Ты какой-то… не в себе что ли? В последнее время.

— Ладно, Глеб, — отмахнулся Пулков. — Все нормально. Давай к делу.

— К делу так к делу. — Сафронов открыл папку. — Я допросил пару десятков шлюх. Тех, которые на дорогах стоят, кого найти сумел. Почти все убитых знают, но ничего существенного сказать не могут. Главное им неизвестно — с кем и на чем уезжали в последний путь девочки. Кто может мстить им. — Он помолчал немного. — Однако, проведенные экспертизы кое-что разъясняют. Все девочки, по крайней мере три последних, по которым и проводили экспертизу, ездили в одной и той же машине. На их верхней одежде обнаружены одинаковые частицы материала. Полагаю — это чехлы на сиденьях. Вот, возьми, ознакомься.

Сафронов протянул несколько листков.

— Да, Глеб, согласен. — Пулков вернул заключение экспертов. — Необходимо узнать где и когда этот материал поступил в продажу.

— В том то и дело, Костя, что уже пять лет данная ткань в продажу не поступала. Я узнавал. Как видишь, мы не только в кабинетах сидим и взятки берем, — подковырнул его Сафронов, — но и о результатах печемся.

— Обиделся все-таки. — Опечалился Пулков. — Не сердись, не про тебя говорил, не о тебе думал. Но факт есть факт… Извини.

Сафронов не совсем понял о каком факте идет речь — то ли о взятках, то ли о ткани. Тема, неприятная обоим, тяготила и он решил не раздувать ее, пропустить мимо ушей.

— И еще добавлю следующее, — продолжил Глеб, — у моего соседа «Волга» имеется, ГАЗ 3110, и чехлы такие же. Он покупал их восемь лет назад. Поэтому можно выдвинуть версию, что интересующий нас автомобиль ГАЗ 3110 и приобретенный маньяком восемь лет назад. Плюс-минус годик. Тебе, Костя, необходимо через ГАИ установить все «Волги» этих лет, стоящие на учете в городе, и осмотреть салоны.

Пулков внимательно смотрел на Глеба. «Какой все-таки башковитый мужик этот Сафронов. Таких надо ставить руководителями следственных управлений»… Много мыслей крутилось в голове, но вслух он произнес:

— Да-а, Глеб, подкинул ты мне работенки. Перелопатить сотни машин — не пуд соли съесть. Одно радует: хоть что-то сдвинулось с места, есть версии. Машины мы отработаем, полагаю, что интересных с десяток всего наберется. И образцы тканей на экспертизу возьмем. Но одному мне пахать не один месяц придется и от других дел меня никто не освобождал. Так что быстро результата не жди. Месяцев за шесть справлюсь… может быть.

Пулков не случайно завел разговор, понимая, что прокуратура может организовать создание оперативно-следственной группы с особыми полномочиями. И он не ошибся.

Сафронов не ответил на его «жалобу». Бросил на стол газету.

— Читай…

— Что читать? — Переспросил Костя. — Про нашего маньяка написали?

— Да. — Сафронов взял в руки газету. — Вот тут написано, что маньяк объявился, люди гибнут, что мы бездействуем и т. д.

— Можно подумать, — усмехнулся Пулков, — что одни журналисты и работают. Мы так, сбоку припеку. Они трудятся, яко пчелки, а мы бездельничаем, не хотим или не можем ловить преступников. Слушай, Глеб, — Костя пододвинулся ближе. — Как такие люди на свете живут? Я всегда говорил, говорю и буду говорить, что если журналист хороший, в профессиональном смысле, то это подонок. Ему, в погоне за сенсацией, наплевать на людские чувства, на достоверность и последовательность фактов. Что он кому-то мешает, влазит в личную жизнь, выворачивая наружу. В оперативных интересах не надо бы писать о маньяке — он может затаиться, станет более осторожным и тщательнее станет заметать следы. Журналистам на это наплевать, живут в своем мирке и общаются с обществом, как пакостливые дети со сверстниками.

Сафронов рассмеялся.

— Ну ты даешь, Костя. А ведь верно подмечено — «пакостливые дети»…

— А что? Не так что ли? — Пулков хмыкнул. — И адвокаты такие же. Берутся защищать маньяков, насильников и убийц. Причем методами, явно противоречащими закону — записочку передать, взяточку сунуть, развалить следствие любыми способами. У них один закон — Бакс.

— Ладно, Костя, не кипятись — охладил Пулкова Сафронов. — Я тебе еще не все сказал — порадую немного. Вчера в прокуратуре совещание было, совместное с вашим руководством. Подписан приказ о создании группы, тебе в помощь еще пять оперов определены. Я вашего конкретно спросил: «Приказ подписан, товарищ генерал, но есть мнение, что такие приказы не особенно-то выполняются. Придет опер в отдел, а ему говорит начальник: приказ приказом, а зарплату ты здесь получаешь и от других дел тебя никто не освободит».

— И что генерал? — заинтересовался Пулков.

— Ничего, — развел руками Сафронов. — Не стану вдаваться в подробности, но я его вынудил лично позвонить и предупредить начальничков поменьше. Так что работайте спокойно.

* * *

Деревья, покрытые седой изморозью, не шевелились и иногда казалось, что это не вид из окна, а новогодняя открытка. Моментами неуловимый порыв ветерка все же сшибал с ветвей маленькие пушистые комочки, которые падали на стоявшие внизу машины, припорашивая их тонким слоем не слежавшегося снега.

Зима в самом разгаре, однако морозы не заявили о себе в полной мере, но 20 — 25 градусов при повышенной влажности переносились отвратительно. Даже автомобили «чихали и кашляли» при заводке от сырости, чего не наблюдалось ранее и под тридцать градусов.

Мурашова подошла к окну и курила, обдумывая последние события. Ее не интересовал пейзаж, прекрасно видимый и не воспринимаемый мозгом.

«Что предпримет Ковалев, как поступит Испанец?» Последний визит Василия Егоровича успокаивал, блокировал возможную ссору и войну. Однако мог подстегнуть Испанца к более решительным действиям.

Рогов варился где-то в собственной каше и не давал знать о себе. Она понимала, что отвлекать его лишний раз вопросами не стоит. Появятся новости — сообщит сразу, примчится лично или, хотя бы, позвонит.

Ожидание тяготило и неизвестность пугала. Мурашова вздохнула глубоко, набрала номер Ирины.

— Готовь машину, едем домой.

Тонированный автомобиль двигался быстро. ГАИшники не цеплялись к нему, даже тогда, когда проходили месячники. Вся работа в ментовке строилась как-то по бабьи — месячник того, месячник сего… Цепляются они несколько дней, например, к тонировке стекол, потом к не пристегнутым ремням. Отчитались и забыли… до нового месячника.

Машина свернула с основной трассы, до коттеджа оставалось несколько километров, и Мурашова рассматривала дорогу. Сосны по бокам, окутанные снегом, стояли безмолвно и величественно. Думать не хотелось ни о чем.

Олег притормозил немного на повороте. У Мурашовой округлились глаза — машина вывернула прямо на двух стоявших людей в масках и с автоматами.

Очередь хлестнула внезапно, разбивая лобовое стекло вдребезги, брызгала осколками, кропила кровью дергающиеся тела водителя и Ирины. Мурашова упала вниз в страхе, чувствуя с ужасом, как впивается металл в телохранителей, как свистят пули и цокают, ударяясь о железо или с шипом застревают в стенках сидений. Обхватив голову руками и пытаясь вжаться в резиновый коврик на полу, она не ощущала льющейся на нее крови. Автоматные очереди, кажущиеся бесконечно длинными, наконец смолкли. Оглушенная тишина мешала сосредоточиться, страх, жизненный инстинкт заставил Диану повернуться немного и, не поднимаясь, нашарить пистолет Ирины. Мурашова приподнялась немного, чуть высунулась из-за сидений и увидела подходящих к боковым дверцам мужиков в масках. Вскинула трясущиеся руки, давя на курок — раз, раз и раз. Но пистолет не стрелял, а один из бандитов уже взялся за ручку двери. В ужасе Диана не понимала, что ее не видят из-за тонированных и не разбитых боковых стекол и в последнее мгновение поняла — предохранитель…Сняв его, вскинула руки, всаживая пулу за пулей в ненавистную маску. Второй бандит кинулся в сторону, Диана перенесла огонь на него. Он дернулся, но успел заскочить за деревья. Пистолет уже не стрелял больше, но Мурашова все еще давила на курок, не понимая, что кончились патроны и видя, как бандит уходит все дальше в лес.

Обессиленная животным страхом, она прислонилась к спинке заднего сиденья, минуту не могла шевелиться и думать. Потом взяла телефон, набрала номер Рогова.

— С…с…с, — пыталась выговорить его имя Мурашова.

— Что с вами, где вы? — почти кричал в ответ Рогов, прочитав на экране высветившуюся фамилию.

— Н…на дороге, на нашей…

Она опустила телефон, который еще немного в отчаянии поспрашивал роговским голосом и замолк. В ступоре оглядывала Диана изрешеченные пулями и осколками тела Олега и Ирины. Мотор джипа дымился, внутренний голос или интуиция подсказывали — надо выйти, может взорваться.

Рогов со своими людьми летел на помощь с такой скоростью, что переполошил всех ГАИшников на посту. Началась погоня, но «Жигули» милиционеров явно уступали в скорости иномарке.

Он так и застал Мурашову, сидящей неподалеку в снегу и все еще сжимавшую пистолет в окровавленной руке. Стал искать рану, но Диана остановила его.

— Сережа, это не моя кровь, я не ранена. — Она постепенно приходила в себя — Один бандит ушел в лес и, кажется, я в него попала. Попробуйте догнать. Но, осторожно, у него автомат.

Рогов распорядился и двое охранников кинулись по следам. Послышался вой сирены — автомобили ГАИ настигали «преступника».

— Еб… — только и вымолвил один из них, увидев всю картину целиком.

Рогов попросил:

— Вы не топчитесь здесь. Лучше перекройте дорогу с обеих сторон и вызовите оперативно-следственную группу.

Он достал платочек, вытирал кровь с лица и рук Дианы, смотрел на женщину и хозяйку с сожалением и злостью на случившееся. Она наконец-то разжала пальцы и пистолет выпал в снег. Милиционер хотел подобрать его, но Рогов не разрешил — трогать ничего нельзя.

Мороз, не ощущаемый до сих пор, забрался под верхнюю одежду и потряхивал немного Диану. Не только воздух, но и все вокруг: деревья, люди, машины и даже снег, кажется, пропитался какой-то промозглостью.

Сергей Петрович увел ее в свою машину согреться. Хорошо бы выпить горячего чая или кофе.

— Диана Сергеевна, — успокаивающим голосом начал Рогов. — Все образуется. Вы сильная женщина… Сейчас сюда прибудет группа — опера, следователи, эксперты, расскажите все, как есть. — Он немного подумал. — Про бандита, который ушел, расскажите немного. О возможном ранении говорить не стоит и куда он делся — вы не помните. Исчез в стрессе и все. И я исчезну до вечера — необходимо собрать информацию. Будете дома и никуда…

Ей и так уже ничего не хотелось — забиться бы в какой-нибудь теплый угол, подремать в тишине и даже всплакнуть немного.

Зазвонил сотовый — это роговские настигли бандита, взяли тепленьким после небольшой потасовки и сообщали руководителю. Он не сказал о задержании даже Мурашовой, пока не сказал — предстояло выяснить много вопросов и предпринять определенные шаги.

Рогов сидел в кресле, одновременно разглядывая привезенного бандита и обдумывая план допроса. Как поведет себя он, Сергей Петрович не сомневался. Детали могут быть разными — суть одна: расколется, когда поймет, что с ним не шутят и терять все равно нечего… кроме жизни.

В подвальчик, где тренировались его люди, парились в сауне и плавали в небольшом бассейне, посторонние не ходили. Можно кричать сколько угодно и никто тебя не услышит. Из-за толстых бетонных стен даже не всегда срабатывал сотовый телефон. Что бы нормально поговорить, приходилось подниматься наверх.

— Ну-с, молодой человек, рассказывайте. Как зовут, откуда, кто заказал?

Бандит молчал, изредка сжимая ладони в кулаки и пытаясь пошевелить привязанными к поручням кресла предплечьями. Наверное хотел показать, что если бы не связанные руки, он бы еще мог побороться. Даже не смотря на легкое ранение в ногу. Если бы не это ранение, то и взять, элементарно догнать, его точно бы не смогли. Видимо надеялся на помощь дружков, которые уже наверняка ищут — надо продержаться немного, потянуть время.

— Молчишь? — Переспросил Рогов. — Молчание — золото не всегда. Надеешься на помощь? Зря… Скорее всего ты иногородний и искать тебя здесь не станут. Могут, конечно, и искать, но для того, что бы шлепнуть. Ладно. — Рогов помолчал немного, прикуривая сигарету, продолжил: — У тебя, парень, два варианта. Пожалуй, начну со второго. Ты молчишь, а мы применяем к тебе пытки. Слово какое-то нехорошее. — Рогов поморщился. — Назовем это методом устрашения. Жить ты точно не будешь — не можем мы тебя отпустить… изуродованного. Если, конечно, здоровье отменное и сердце выдержит. Но… Расскажешь нам все. Просить будешь, умолять станешь, что бы прибили поскорее. Все расскажешь — взамен на быструю и легкую смерть. Ибо невыносимыми станут мучения, боль нестерпимой и остановится время, для тебя остановится. Жажда одна — умереть поскорее.

Вариант первый. Ты нам сам все рассказываешь. Скажу честно — отпускать тебя никто не собирается. В смысле — на свободу отпускать. Сдадим ментам, а дальше уж сам решай — рассказывать или нет. Можно, конечно, и до суда не дожить, в СИЗО кончат или на зоне позднее. Но, шанс есть и скажу тебе: не маленький. Ты у нас, яко бы не был, в ментовке не расколешься, отсидишь положенный срок и гуляй, копти небо дальше.

Думай, парень, думай. Много времени я тебе дать не могу, но минут пять дам. И помни — начнем метод устрашения: обратного хода не будет. Все расскажешь, а сдохнешь зря.

Рогов снова закурил сигарету, попросил принести чашечку кофе. Сел к бандиту полубоком, как бы давая понять, что неособенно-то интересуется задержанным. Парень молодой, лет двадцать пять, не более. И может «наломать дров», поиграть в крутизну, а этого не хотелось бы никому. Он затушил сигарету, допил кофе.

— Ну-с, время вышло, продолжим. Рассказывай…

Парень молчал. По побледневшему враз лицу и подрагивающим пальцам Рогов понял, что все-таки кое-что из сказанного им дошло до ушей упрямца. Надо бы дожать чуть-чуть…

— Хорошо. Выбран вариант второй. Твое право. Зовут то тебя как, за упомин чьей души свечку ставить? Давайте, ребята, начинайте. — Рогов кивнул своим парням. — И все-таки, как зовут тебя, парень? Имя же не секрет.

— Владимир, — прохрипел пересохшим ртом задержанный.

— Владимир… — повторил Рогов. — Что ж, хорошее имя. Так что, Владимир, будешь говорить?

Он молчал, отводя взгляд в сторону. Во всем его облике, в выражении лица, в глазах, не чувствовалось ни злобы, ни внутренней силы. Страх, все тот же страх и не давал ему сейчас говорить. Еще, может быть, молодость и русский «авось».

Роговские приподняли Владимира вместе с креслом, постелили вниз целлофан, раскладывали инструменты на журнальный столик рядом. Сергей Петрович комментировал вслух, психологически додавливая Владимира.

— Целлофан, братец, в энтом деле, очень необходим. Полезная, так сказать, вещь. Обоссышься, обсерешься — кому здесь твое говно нужно. А так — завернул все в целлофан и чисто. Ни трупа, ни говна, ни мочи. Инструментов, правда, немного, но ничего, обойдемся и этими. Пилочка вот по железу… Зубчики маленькие и туповатые, пилят медленно, а по нервам то как скребут замечательно, классно просто. Паяльник вот то же необходим. Никто, правда, тебе его в жопу запихивать не станет — не терплю запах паленого дерьма. Повязочку с ноги снимем и в дырочку от пули его и засунем. Все, Вовочка, для тебя сделаем, все только для тебя — и кровь остановим, и микробы сдохнут. А потом вот, например, коленочку тебе прижжем. Нет, Вовочка, не из садистских условий — что бы кровь не бежала сильно. И пилочкой, пилочкой по коленной чашечке. А это вот тисочки маленькие, для яичек как раз впору. Медленно, медленно закручиваешь, а глаза из орбит так и лезут, так и лезут. Так что, Вовочка, бить тебя здесь никто не станет — можно и до смерти забить, болевых ощущений мало и толку никакого. У нас свои методы, эффективность сто процентов. Начинайте, ребята…

Паяльник уже нагрелся и запах жженой окалины витал в воздухе. Повязку с ноги сорвали и Владимир не выдержал.

— Стойте, стойте! — Владимир перевел дух. — Я все расскажу.

Голос его прерывался хрипом, адреналин выделялся ведрами, сушил рот. Рогов приказал дать ему воды.

— Вот и славно, Володя, сними грех с души. Давай по порядку и обстоятельно.

— Я из Красноярска приехал. Я и Сашка Черный, которого эта девка замочила у машины. Шеф наш, положенец города, приказал приехать сюда, шлюху одну расстрелять.

— Кого? — Рассердился один из роговских.

Сергей Петрович успокоил его одним взмахом руки.

— Продолжай, Володя.

— Ну, это, он так сказал… Я и совсем ее не знаю, — оправдывался Владимир.

— Ты продолжай, Володенька, продолжай. Только по существу, — поправил Рогов.

— Я и продолжаю… Здесь надо было у Шпиля встретиться с неким Слесарем, кликуха такая. Он дал автоматы и сказал где. Остальное вы сами знаете.

Рогов задумался, помолчал немного. Потом спросил:

— А почему у Шпиля?

— Не знаю, — пожал плечами Владимир. — Так сказали. Только там никакого Шпиля нет — памятник царю стоит.

— У Шпиля, у Шпиля, — пробурчал Рогов. — А дальше что? Встретились, куда поехали? Поподробнее дальше.

— Я город плохо знаю, вернее совсем не знаю. Поселили в какой-то гостинице. Может и не в гостинице. Ни горничных, ни каких оформлений не было. Велели сидеть и ждать. Сутки мы просидели с Сашкой. Потом пришел Слесарь, дал нам пять тысяч зеленых, обещал столько же после и сюда, в смысле на ту дорогу привез. Автоматы на месте дал, велел потом бросить.

— А где вы остальные пять штук должны были получить?

— После этого, — Владимир замялся, — после работы, должны были в аэропорт приехать сами. К двум ночи, билеты и деньги получить перед рейсом.

— А что об объекте сказали?

— О чем? — Не понял Владимир.

— О том, кого вы расстрелять должны были.

— Ничего. — Он покачал головой. — Только марку и номер машины. Еще сказали, что будет водитель и две бабы. Все…

Рогов встал, заходил по комнате, обдумывая услышанное.

— Последний вопрос. Откуда узнали, что эта женщина поедет днем домой? Обычно она днем никогда не ездит.

— А мы и не знали. Готовились ждать долго, даже термос с горячим чаем с собой взяли. Водку для согрева не разрешили…

— Так, ладно. — Перебил его Рогов и, уже обращаясь к своим, добавил: — Перевяжите его и сдайте ментам где-нибудь по дороге. Пусть живет, подонок, если сможет.

Он выключил магнитофонную запись. Сомнений и раньше не было, а Владимир подтвердил заказ Испанца. Из другого города исполнителей вызвали, местные и не причем вроде. Слесарь — его правая рука. На Испанца так просто не выйдешь и Слесаря, как этого лоха, так просто не разведешь. Но доказательства нужны и постараться придется.

Рогов походил по комнате, сел в кресло. «Как достать Слесаря, выкрасть незаметно и привести сюда»? Эта мысль не выходила из головы, свербела в мозгах занозой. Весь план созрел, весь до мельчайших подробностей, но не было середины — как доставить Слесаря сюда, в этот подвальчик. Убить — просто. Но он не ходил один и нужен живым, а сунуть в машину незаметно, без шума… Мысли роились, наплывали одна на другую, но толковой не было. И по опыту Рогов знал — есть выход, он где-то рядом, надо ухватить ниточку… Где, где ее ухватить?!

«Черт», — выругался он про себя, сжал кулаки. «Время, время летит, работает не на нас»…

В подвальчик подтягивались его ребята. Шефа не беспокоили, видя, как он то бегает по комнате, то сидит в кресле, сжимая кулаки до побеления в костяшках. В такое время лучше не нарываться и каждый занимался своим делом. Кто-то качался на тренажерах, грелся в сауне и плавал в бассейне, а кто-то просто перебирал светские сплетни.

Рогов решил собрать всех вместе.

— Так, ставлю задачу. — Начал он без предисловий. — Необходимо быстро и срочно доставить Слесаря сюда. Без шума, что бы ни одна живая душа не видела и не узнала. Какие мысли имеются?

— А че тут мыслить, шеф. — поднялся один из ребят. — Испанец, говорят, опять сегодня в загранку укатил. Значит Слесарь к его бабе поедет. Ночевать не станет, побаивается еще, но часа в два ночи от нее смотается. Тут и взять его тепленьким, прямо в подъезде. От сиськи, так сказать, оторвать.

Парни загоготали, но Рогов поднял руку.

— Не до смеха сейчас. Откуда информация? Может подстава?

— Не-е, шеф, здесь все чисто. Он и раньше так делал. Боится, конечно, но к бабе ездит. Смазливая бабенка и на передок охоча. Ездит один, без свидетелей что бы… Многие про это знают, молчат — не хотят меж жерновов встревать.

У Рогова отлегло на душе — вот она ниточка. Теперь потянуть и размотался клубочек.

— Прекрасно, Виктор, молодец! Возьмешь еще двоих парней и доставишь Слесаря сюда. Но что бы ни одна живая душа не видела… Машину его от подъезда не убирайте, пусть стоит свидетелем распутства, авось и подумают не на нас. Маски наденьте, пускай считает, что Испанец его заказал, пока меня не увидит.

Рогов расслабился, до двух ночи оставалось шесть часов. Пора Мурашовой позвонить, успокоить хозяйку. А потом вздремнуть немного — ночь предстояла бессонная.

* * *

Город, окунувшись в вечернюю тьму, выглядел по-разному. В центре освещенные улицы казались приветливыми, светили яркими фонарями, помахивали висячими на растяжках плакатами, манили неоновым светом витрины. Чуть дальше город немного хмурился, блекли яркие краски из-за худшего освещения, вспыхивая сочной рекламой все реже и реже. На периферии лицо темнело совсем и только фары спешащих машин слепили друг друга и прохожих совсем не радостным светом.

Николай не смог усидеть дома. Обычно не ездил вечером, но последняя встреча с Верой не давала покоя. Ощущение раскованной успокоенности не проникло внутрь после общения и теребило душу новым, жаждущим приключением.

Вечер в разгаре, ранняя зимняя темнота уже давно заполонила улицы. Время работы дорожных девиц. Они срослись с улицей, стали частью дороги, словно знаки, определяющие движение. Нет, этот «грузовик» нам не подходит, а этому вообще здесь остановка запрещена, «мерин» пусть дальше отъедет, не по рангу подъезд. Вот и иномарочка подкатила, пора бедром знак выставить — «проезд без остановки запрещен». Тусуются девки на улице, разводят свои интриги и не знают пока, что канут когда-нибудь в лету куртизанки дорог, как и любовницы королей. Все меняется со временем. Названия, одежда… Суть остается.

Николай ехал по улице не торопясь и вглядываясь по обеим сторонам, встречные машины слепили фарами, не хотелось пропустить девчонку из-за своей неосмотрительности. Проехал уже несколько мест, где когда-то, не так и давно, всегда можно было остановиться и выбрать подругу из имеющихся в наличии. Нет, не по вкусу — из того, что было…

Злился и радовался одновременно. Хорошо, что их стало меньше, невозможность сразу найти — раздражала.

Мелькнула на бордюре фигурка, Николай притормозил. В открывшуюся дверку просунулась согнувшаяся девчонка.

— Отдохнуть не желаете?

Типичная дежурная фраза. Николай оглядел услужницу. Ничего необычного или отталкивающего. Бросил кратко:

— Садись.

Она села с довольным видом. Не придется мерзнуть на улице. Разглядывала клиента, интересовало несколько вопросов — куда повезет, чем займутся и сколько заплатит? Но она не торопилась с ними.

— Меня Таней зовут, а вас?

— Николай, — почему-то раздраженно ответил он.

На дачу ехать не хотелось. Может потому, что все обыденно и привычно. Все, как всегда — дежурные фразы, вопросы, ответы. Минет в данном случае и разбежались. Минута нижнего удовольствия, а наслаждения и радости нет.

Он свернул к домам, остановился в тупичке, спустил брюки до колен.

— Деньги вперед. — Попросила Татьяна. — У нас правила…

— К черту ваши правила, я не обманываю девчонок. Делай или выметайся.

Он так и полулежал в откинутом кресле со спущенными штанами. Татьяна засуетилась — то ли выйти, то ли остаться. Потом достала из сумочки презерватив…

— А ты не плохо делаешь… — Николай вынул кошелек, отдал триста рублей Татьяне, которая уже успела выбросить использованный презерватив. — У меня к тебе предложение. — Он взял ее руку, положил к себе на «недвижимость». — Сделаешь еще раз — заплачу в тройном размере. А пока мы болтаем, ты не забывай про него, поглаживай ручкой…

Николай высадил Татьяну там, где взял. Никаких разговоров с ней не было и эта необычность успокаивала и даже, может быть, радовала немного. Она не пыталась исчезнуть после работы, не просила свозить за героином, придумывая какую-нибудь банальную историю о срочности отдачи ключей или какой-либо другой вещи. Девять из десяти не возвращались обратно, хотя перед этим могли поклясться всем, чем угодно и даже святым. Впрочем, святого для них ничего не было…

Внезапно пришла ясность того, что он делал раньше. Это не было местью. Вранье и не выполнение обещаний раздражали, накапливаясь с годами, вызывали чувство дозволенного и неотвратимого наказания. Эгоистическое превосходство над купленными девчонками… Наказание и очищение общества от недостойных элементов… А прав ли он был, уничтожив пятерых девок? Нет, он не убивал их, они сами вкалывали себе дрянь в вену, а он лишь обманул немного, не сказав, что героин чистый и опасность передозировки вырастает до невероятных размеров. Обман на обман… Но его обман смертелен… И кто он — Бог, вершитель судеб?

Николай проводил взглядом удаляющуюся Татьяну. Чувство внезапного облегчения заполнило организм, захотелось догнать ее и сказать спасибо. Но он вдавил педаль газа в пол и подумал совсем о другом: «Надо бы поменять чехлы»…

А город жил своей жизнью, подмигивал в темноте фонарями честным и лживым, злым и добрым, скупердяям и меценатам, падшим и непорочным, заблудшим и правильным.

* * *

Довольный Рогов сидел в кресле и курил. Только что привезли Слесаря и вот он уже то же сидел в кресле, в металлическом кресле с прочными поручнями и примотанными к ним предплечьями.

Внешность обманчива и Слесарь совсем не выглядел крутым. Шибзик какой-то с подлой и злой душонкой. Успел при задержании извернуться и пырнуть одного из ребят ножичком, который всегда носил при себе. Слава Богу, лезвие не задело жизненно важных органов, пропоров кожу груди натренированного для таких дел сотрудника. И им это тоже станет хорошим уроком.

Слесарь сидел расслабившись и изредка ухмылялся, обнажая вставленные передние металлические зубы. Таких уже редко встретишь, каждый стремится заменить белый металл на фарфор и не сверкать зубами без надобности. Он уже понял, куда попал и охвативший было испуг исчез, испарился, словно туман. Это были не люди Испанца, который мог наказать его за женщину, а других он не боялся. Имея несколько ходок, его зоновская душонка чувствовала себя в безопасности, а устроенный беспредел скоро боком выльется кое-кому.

Рогов докурил сигарету, понял по виду и поведению Слесаря, что без жестких и страшных методов ничего не добьется. Но, все-таки, решил в начале поговорить.

— Я вижу — ты понял, куда попал и о чем пойдет речь: то же понял.

Слесарь сплюнул в ответ с особым, воровским прицыком.

— И, все-таки, я объясню ситуацию. — Продолжил Рогов. — Ты, без сомнений, расколешься и весь этот твой напускной пыл испарится. Ты все расскажешь, не сомневаюсь. Ребята, — обратился он к своим, — рот ему заклейте, не хочу слышать в ответ всякое дерьмо. Его и так достаточно сейчас будет.

Пластырь залепил рот Слесаря, но он еще держался надменно.

— Вот теперь хорошо. — Снова продолжил Рогов. — Сейчас ребята твои рандольки вынут. Нет, не как на зоне в старые добрые времена. Тогда их костяшками от домино выбивали. Твои зубы просто вырвут. Без анестезии, конечно. Это для того, что бы ты член прикусить не смог. Да, да-а… и опустят тебя, милый, по полной программе — в две дырки сразу. А потом мы и дальше поговорим.

Рогов помолчал немного, наблюдая, как пытается вывернуться Слесарь, как впиваются в кожу предплечий крепкие сыромятные ремешки. Нет ничего страшнее для настоящего авторитета, чем опуститься в две дырки сразу. Рогов встал, не хотелось смотреть на происходящее, дал команду начинать и вышел из комнаты.

Ничего не нарушало тишину первого этажа, а внизу, в подвале, душераздирающие крики прекрасно разносились по всему помещению. Ребята вырывали, выламывали передние зубы Слесаря. Потом наступила тишина и жалкие всхлипывания не покидали пределов комнаты.

Рогов выждал еще минут десять, вернулся обратно. Ребята облили Слесаря водой, пытаясь смыть кровь с лица, но сукровица продолжал понемногу сочиться.

— Ну, что? Как ощущения, петушок ты наш ласковый? — Обратился к Слесарю Рогов. — Ты же на зоне наверняка не одного опустил? — Он немного помолчал. — А сейчас и сам всю прелесть прочувствовал. Здорово, правда!? Каково тем мужикам было, которых ты петушил? Прелестно?

Ладно, кончим эту тему, к делу перейдем. Что б у тебя иллюзий не возникало, скажу сразу: в живых тебя, подонок, никто не оставит. Поэтому предлагаю — свою смерть выкупить информацией. Быструю и легкую, без мучений. Иначе подыхать будешь долго, очень долго и больно. Ты знаешь, как это делается. В лихие девяностые не одного бизнесмена замучил, отправил на тот свет утюгами и паяльниками. Помнишь, гнида, как они от боли корчились, просили и умоляли… Все-е помнишь…

Слесарь попытался что-то сказать, но у него не получилось. Ему дали попить.

— Я все расскажу… — Прошамкал еле понятно он.

— Шамканье твое — мне ни к чему. — Перебил его Рогов. — Напишешь все, как есть. И про заказ Мурашовой, и про другие свои дела. Не к дяде-менту обращайся, а пусть это окажется твой предсмертной запиской. И про Испанца не забудь, а то он станет с девочкой твоей развлекаться, а ты в земельке гнить. Не справедливо как-то…

Рогов, зная подленький характер Слесаря, не преминул напомнить ему о последнем. Испанец не станет оплакивать его и крутой памятник на могилке вряд ли появится. Сдадут его дела с бабой свои же мужики и очень не хотелось бы душе видеть лобзания Испанца в постели, из которой, собственно, его и привезли.

И Рогов не ошибся…

* * *

Машина свернула с основной трассы на грунтовку и катилась по зимнику, как по асфальту. На повороте он приказал немного притормозить, что бы получше разглядеть место, заставляющее его иногда сжимать кулаки, приводило в бессильную ярость, скрываемую даже от охраны.

Два венка, прикрепленные к металлическим треногам на обочине, безмолвно свидетельствовали о разыгравшейся здесь когда-то трагедии. Залетные машины тут обычно не проезжали, а местные и частые гости знали о произошедшей драме не понаслышке.

Отменно выбранное место говорило само за себя. Только дилетанты могли провалить операцию, стреляли оба в лоб, в упор, не сознавая того, что мотор не даст свинцу разгуляться внизу, ниже спинок сидений. А если бы один вел огонь сбоку, то и укрыться, спрятаться от пуль не было бы никакой возможности.

Он не жалел погибшего красноярца и второго, успевшего убежать, не доделав до конца работу и вскоре пойманного ментами, не жалел то же. Правда, с последним еще не определился — сдохнуть ему или нет. Отказаться от показаний, не сдать ни кого — еще не повод для жизни, пусть и в тюрьме.

Злоба, бессильная злоба давила сознание, в одиночестве приводила в ярость, выплескиваемую на тренажерные груши. Никто еще не смел разговаривать с ним в таком тоне, никто не мог и намекнуть даже на упрек. А тут такое…

Машина подкатила к коттеджу, водитель вышел переговорить с появившемся из ворот охранником и вскоре вернулся обратно.

— Просили подождать немного, пока доложат.

Водитель хотел сказать еще что-то про собачий холод на улице, но Испанец не любил лишних разговоров и он только поежился на сиденье, пробурчал что-то себе под нос.

В том, что его примут, Испанец не сомневался. Но как примут, сколько времени заставят ждать — вот вопрос, который сейчас волновал его. Если бы его воля…

Ждать долго не пришлось. Из ворот появился охранник, махнул рукой.

«Иш ты, сука, даже не подошел, ручкой машешь, засранец»… Испанец подавил в себе гнев, вышел из машины. Дверца ворот захлопнулась за ним сразу же.

— Извините, вас нужно обыскать, — произнес охранник без всяких эмоций и стал осматривать Испанца ручным металлоискателем. Потом бросил бесцеремонно: «Прошу»…

«Даже не в доме — на улице ошмонали», — подумал Испанец, не скрывая злобной усмешки. Но в гостиную вошел без эмоций, глянул на сидевшую в кресле Мурашову.

«Могла бы и встать», — подумалось ему. Но положение хозяйки дома, женщины и в конце концов «потерпевшей», позволяли ей этого не делать.

В кресле сидела женщина на много моложе и, как показалось ему, красива до безобразия. Темно-синий костюм подчеркивал формы, а юбка до середины бедра контрастировала с телесными колготками.

«Исчадие ада»… — прошептал он про себя одними губами. В голове пронеслись события последних дней.

«Все к черту — и Россию, и Мурашову… все к черту. Потом подумаю об этом». Испанец, развалясь на диване, с интересом разглядывал новую горничную, принесшую бокал белого вина. Загорелое, а скорее всего от рождения более смуглое, тело молодой испаночки возбуждало. Он отпил половину, поманил ее жестом, приглашая присесть рядом.

— Ты говоришь по-русски?

Испанец положил руку на бедро смуглянки, заскользил медленно вверх, поднимая и без того короткую юбочку, обнажая кружева на чулках. С удовольствием убедился в отсутствии трусиков и волос на промежности. Она уже расстегнула свою белоснежную блузку и принялась за его рубашку. Ответила с небольшим опозданием и сильным акцентом:

— Да, говорю немного.

Шум за дверью оторвал Испанца от набухающих сосков девушки. Обе створки отворились и в комнату ворвались полицейские.

— В чем дело, господа? Это частная собственность, прошу немедленно покинуть мой дом.

Испанец встал, пытаясь застегнуть рубашку. Внешне невозмутимый, он никак не мог пропихнуть пуговицы в отверстия петель.

Старший полицейский сказал несколько фраз, которые с трудом дошли до Испанца, но переводчик повторил по-русски:

— Господин начальник полиции спрашивает — есть ли в доме запрещенные предметы: оружие, наркотики…

— А ордер, у вас есть ордер?

— Есть, — ответил переводчик, протягивая бумагу. — Ваша охрана разоружена. Разрешение на ношение оружия у охраны есть?

Испанец пожал плечами, достаточно ясно давая понять, что никакого разрешения нет.

— И так, как я понял, разрешения на оружие у охраны нет? — переспросил переводчик и, получив утвердительный ответ кивком головы, продолжил: — Господин начальник полиции интересуется: есть ли в доме другое оружие, наркотики?

— Нет, — развел руками Испанец. — Ищите…

Он тяжело опустился на диван, закурил сигарету, наблюдая, как полицейские бесцеремонно роются в его вещах. Другого оружия и наркотиков в доме не было. Конечно, лично его прямо не обвинят, но охрана пострадает уже не косвенно. Он понимал, что полицейские пришли к нему не просто так, а по чьей-то наводке и это не Россия, а Испания, где он не котируется, как вор в законе. Конечно, и здесь богатый человек вес имеет, деньги везде есть деньги… Испанец стряхнул пепел с сигареты, прикрыл веки. Но его потревожили, попросили встать с дивана.

Полицейские нашли в нем какую-то тряпку, положили на стол.

— Что это? — спросил переводчик.

— Не знаю, может моя рубашка? — ответил Испанец.

— Покажите, — попросил переводчик.

Испанец подошел к столу, поднял рубашку. Из нее выпал пистолет и какой-то пакет. Испанца мгновенно скрутили, надели наручники. Зафиксировали факт изъятия пистолета и порошка, похожего на героин, с понятыми.

Из дома удалили всех, обыск закончился, понятые то же ушли. Старший махнул рукой и полицейские вышли в соседнюю комнату. На ломаном русском, но понятном, он заговорил:

— Господин Испанец, кажется так вас называют в русской мафии…

— Я не имею никакого отношения к русской мафии, — перебил он офицера.

Удар, сильнейший удар в живот переломил Испанца пополам. Минут через пять он пришел в себя, но все еще продолжал хватать ртом воздух.

— Здесь не российская полиция и церемониться с вами никто не станет, — пояснил офицер. — У нас демократическое правовое государство, где не бьют арестованных, но очень не любят убийц полицейских. И если они доживают до суда, то приговаривают их к высшей мере, чего, к сожалению, нет у вас. Из этого пистолета, — он кивнул на изъятое оружие, — убит полицейский. Теперь вы понимаете насколько серьезны обвинения? Я уже не говорю о наркотиках, там действительно героин.

— Это провокация. — Залепетал Испанец. — Я никого не убивал, пистолет и героин мне подбросили. Там нет моих отпечатков.

Офицер усмехнулся.

— Пока вы корчились в болевых судорогах, ваши руки в наручниках за спиной успели подержать и пистолет и пакет с героином. Вы просто этого не заметили. Так что отпечатки пальцев есть и они ваши. Вас сейчас отвезут в тюрьму и чуть позже все другие полицейские узнают, после экспертизы естественно, что именно из этого пистолета убит наш коллега. И я вам не завидую…

Начальник полиции замолчал, наблюдая за Испанцем. Все слова о крутизне русской мафии превратились в пыль. Один из ее руководителей, вор в законе, раскис и размяк, превратился в бесформенное, дрожащее за свою жизнь, дерьмо. Не было и следа той силы и воли, которую приписывали Испанцу. Но по своему опыту, офицер знал, что таковые наиболее опасны. Вырвись он на свободу, почувствуй власть снова — и от былой каши не останется и следа. Ярость и гнев затмят разум, болезненное самолюбие не перенесет унижения, месть не заставит себя ждать. Даже в ущерб… Но не ценой жизни…

— Конечно, мы, как и все другие полицейские Европы, не любим, когда убивают наших коллег. — Продолжил после молчания офицер. — В России этого тоже не любят, но и ничего не делают. У вас нет корпоративной полицейской этики, ваши милиционеры не защищают друг друга. В странах Европы и Америки убийц полицейских находят всех. Всех, сто процентов. А у вас, — офицер усмехнулся с сожалением, — половину, может чуть больше. Поэтому настоящего убийцу мы ищем и найдем. Но это с вас вины не снимает и не снимет, если доживете до этого дня. Будем считать, что вы в сговоре, просто прятали оружие или что-нибудь в этом роде. Может заказчик, что еще хуже. Героин не даст опровергнуть все обвинения.

Офицер снова замолчал. Испанец раскис окончательно и вызывал отвращение. Подленькие глазки бегали, ища выхода, а ручонки и даже губы тряслись, словно в пляске святого Витта. Так не могут вести себя чистые люди, не запачканные грязными делами и кровью.

— Я объяснил все подробно с одной лишь целью, — продолжил офицер. — Это то, что вас ждет, если вы не согласитесь на мое предложение или отступите от него в будущем. Член какого-нибудь негра всегда станет ждать твою задницу в нашей камере и веревка заскучает по твоей шее. У Испании есть договор с Россией и тебя выдадут по первому требованию. И в странах, с кем нет договора, ты не спрячешься — убийц полицейских достанут везде. А предложение мое состоит в следующем — я отпущу тебя. Сейчас тебя поведут вниз, к машине. Ты оттолкнешь полицейских и бросишься за угол, где тебя уже ждет такси. Вот паспорт и билет, поедешь в аэропорт — твой самолет вылетает в Россию через несколько часов. Мы будем искать тебя постоянно, но запроса в МИД России о твоей выдаче не последует. Об Испании, конечно, придется забыть раз и навсегда.

Испанец сразу оправился, пришел в себя и бурно благодарил начальника полиции. Но тот, с отвращением, прервал Испанца.

— Я еще не договорил. Вернешься в Россию — сразу явишься к госпоже Мурашовой с извинениями и в будущем никаких попыток физического или психологического насилия осуществлять не станешь. Она моложе тебя и в случае смерти по любым причинам, подчеркиваю — по любым причинам, мы затребуем твоей экстрадиции.

Начальник полиции удивился — на «сопливом» лице Испанца появились офонаревшие глаза. Он, видимо, рассчитывал, что его вербуют спецслужбы. Но услышать фамилию Мурашова… не ожидал никак.

Испанец словно окаменел, но быстро пришел в себя, отбрасывая нахлынувшие события. На чаше весов жизнь перевесила ярость.

— Добрый день, Диана Сергеевна. Я приношу вам свои извинения.

— Извинения приняты, — скупо ответила Мурашова. — Проводите его обратно, — обратилась она к уже незаметно стоявшему в уголке охраннику.

Закурила сигарету, прикрыла веки. В ушах стоял треск автоматных очередей и дергающиеся от пуль тела Олега с Ириной воспоминаниями сползали по спинкам сидений.

Бывший сотрудник ГРУ, полковник в запасе Рогов, освежил свои старые связи. Когда-то давно одному молодому испанскому офицеру потребовалась помощь. И он вернул долг сторицей. Пусть и много лет спустя.

Сергей Петрович не рассказал подробностей, наверное, и не мог рассказать, не задев каких-либо лиц. Но ситуация разрешилась и враг повергнут. «Лучше бы было шлепнуть», но даже женские мозги понимали, что на это нужны деньги, время и люди. А было ли время — неисполненный заказ оставался бы в силе.

— Да-а, лихо вы с ним, Диана Сергеевна, жестко.

Думы прервал вошедший Рогов.

— А как же иначе, цацкаться что ли? Никак не могу забыть Олега с Ириной. Окровавленные тела все время стоят перед глазами, а по тому повороту вообще с трудом проезжаю. Так и кажется, что хлестанет очередь, брызнет кровью в лицо…

— Успокойтесь, Диана Сергеевна. — Рогов налил ей немного мартини. — Время все лечит. И ваша рана затянется, а с годами и рубец рассосется. Пусть не сразу, с десятилетиями, но рассосется. Бизнес — штука опасная и выживают не все. Вы как раз на той грани, когда вас нельзя считать мелкой лавочницей и в крупном деле вы не окрепли. Но и окрепшие, матерые волки, такие, как Ковалев, не живут безбоязненно и передвигаются всегда с охраной. Кстати, Ковалев усилил охрану и, возможно, на этом не остановится.

— Ты хочешь сказать, Сергей Петрович…

— Да, именно это я и хочу сказать, — перебил ее Рогов.

* * *

Морозы стояли трескучие и столбик термометра опустился гораздо ниже сорока градусов. Дым из печей поднимался вверх, не предвещая близкого тепла. Но солнце светило ярче декабрьского, обещая все-таки пробиться в будущем сквозь ледяной воздух и согреть землю своим теплом.

Ольга вначале не хотела идти в дом культуры или клуб, как его называли по-местному. Но потом махнула рукой, принарядилась и решила пойти. Накинула телогрейку и выскочила на улицу. Морозец сразу попытался ущипнуть коленки в одних тонких чулочках, но двести метров она успевала пробежать не замерзнув, за то и париться в рейтузах в клубе не надо.

Что-то было не так, ощущалась какая-то непривычность и она в конце концов поняла — не было рядом подруги, ее Зинки.

Настроение снова испортилось, Ольга вытащила сигарету, закурила, отойдя немного в сторону. «Наверное сидят вместе, смотрят телевизор или уже улеглись и милуются, трахаются по полной программе. Ну и пусть, я тоже найду себе мальчика на вечер и не буду одна. Благо еще не подселили никого в комнату и можно свободно привести парня». Мысли о подруге лезли в голову и, пытаясь их отогнать, она высматривала себе «жертву», парня, которого приведет сегодня к себе.

— Привет. Скучаешь одна…

Ольга вздрогнула, парень подошел сбоку и она его не заметила. Чуть сигарету не выронила.

— Ну, ты меня напугал… Чуть заикой не сделал. — Она кое-как отдышалась. — Нет, не скучаю — видишь, покурить отошла и задумалась немного.

— Так давай, вместе покурим…

Он вытащил сигарету из пачки, прикурил. А она в этот момент разглядывала его, приценивая на вечер и ночь. Обычный парень, ничего сверхъестественного. «Ладно, потанцуем — увидим», — подумала Ольга, пытаясь вспомнить имя паренька. Ее радовало, что он подошел к ней.

— Пойдем танцевать, — предложила она.

— Пойдем… Только я не особо умею.

— А-а, ничего. Научишься…

Ольга схватила его за руку, потащила к центру, где уже вовсю отплясывали парни с девчонками. Дергалась в ритме с особым, не свойственным ей ожесточением, выделывая разные па.

Музыка кончилась и она подалась в сторону, где можно отдышаться и покурить. Парень последовал за ней. Заиграла плавная мелодия и он пригласил ее на танго.

Полгода ее тело не прикасалось к мужскому, организм пробуждался, требуя ласки. Бедром чувствуя оживающее тепло партнера, Ольга внезапно отстранилась.

— Хватит, домой пойду.

Она нашла в раздевалке свою телогрейку, окинула взглядом непонимающего ее действий парня, бросила кратко:

— Проводишь?

Он засуетился, ища свою одежду.

— Конечно, провожу.

Выйдя на улицу, Ольга остановилась.

— Ты знаешь… Кстати, забыла как тебя зовут.

— Мирон, — подсказал он ей.

— Миро-он… Какое необычное и редкое имя. А ты знаешь, Мирон, я здесь впервые поняла, что означает фраза «трескучие морозы». Ты знаешь?

Он пожал плечами.

— Трескучие…наверно имеется в виду сильные.

Ольга засмеялась.

— И я так раньше думала. Выйдешь как-нибудь один на улицу и прислушаешься. Наверняка услышишь, как потрескивают деревья. Побежали, а то и мои коленки в колготках затрещат скоро.

Запыхавшись, они ворвались в комнату Ольги и Мирон остановился, не зная, что делать дальше. Он не решался на какие-либо действия, боялся получить отпор и прослыть неудачником. Девочка ему нравилась, он выбрал ее среди всех других и не знал, как подойти. Сумел приблизиться сегодня в клубе и судьба занесла его к ней. Не хотелось сломать отношения, которые только-только стали завязываться.

— Раздевайся, — бросила она резким и, как показалось Мирону, недружелюбным голосом.

Он снял пальто. Девушка манила его флюидами, которые с избытком витали в воздухе, но манера резких движений, отрывистый голос, не свойственные ей ранее, останавливали и заводили в тупик.

Ольга сняла телогрейку, поправила волосы обеими руками, подошла ближе и впилась в его губы страстным и обжигающим поцелуем.

Они лежали в постели, курили сигареты, стряхивая пепел в поставленную прямо на одеяло пепельницу. Никто еще не произнес и слова. Мирон дождался, когда Ольга затушит сигарету, убрал пепельницу и стал ласкать тело подруги. Он еще не успел сделать этого раньше — в первый раз они торопились и занимались лишь сексом, словно партнера отберут скоро и надо успеть кончить. Ласки и медленное начало закончились взрывом. Оба лежали обессиленные несколько минут.

Ольга дотронулась до его локтевого сустава, где еще не начали исчезать следы от инъекций. Мирон в оздоровительном центре появился недавно и, видимо, еще не успел хоть чуточку избавиться от зависимости, всего лишь перенес ломку, которую сгладили препараты доктора Караваева.

— Да, сейчас не мешало бы вмазаться, полежать рядом с тобой, половить кайф, а потом и заняться сексом еще разок.

Мирон прикрыл веки в мечтах, потянулся по-детски и сник, словно давая понять, что все в мире тленно и надо успевать ловить момент.

Ольга обозлилась не на шутку и вначале хотела вышвырнуть Мирона из кровати и вообще из комнаты. Вспомнила себя после ломки сразу — и ей хотелось уколоться, словить кайф, но даже в мыслях она не допускала подобного, настроилась решительно и гнала прочь все соблазны. Она приподнялась на локте, глянула ему в лицо.

— Скажи, Мирон, честно только, как ты сюда попал? В этот Центр устроиться не совсем просто.

Он не почувствовал какого-либо подвоха в словах.

— Как попал? Да очень просто попал — родители где-то откопали эту больничку, сказали, что санаторий. Вообще-то похоже. А почему ты спрашиваешь?

— Интересно. — Ольга задумалась, но решила выяснить все до конца — или гнать парня в три шеи, или помочь ему. — А сам-то ты что — не поехал бы сюда?

— Не знаю. — Мирон пожал плечами, задумался. — Может, поехал бы, а может и нет. Но, в любом случае, раз попал сюда, до лета поживу, а потом сбегу. Никакими заборами не удержат.

— Вот значит как… — Огорчилась Ольга. — А я думала, что ты лечиться приехал, а ты так — перекантовщик долбанный. Судьба тебя еще не давила — папочка с мамочкой все решают, сиську до сих пор дают. Иди отсюда. — Она столкнула его с кровати, открыла дверь комнаты и выбросила одежду в коридор. — Проваливай и даже не подходи больше ко мне. А лучше тебе вообще завтра убраться отсюда, не дожидаться лета. Не дам я тебе здесь спокойной жизни — кончу подлюку.

Ольга захлопнула дверь за Мироном, прислонилась к ней и заплакала. Как развивалось все прекрасно в самом начале. Появившаяся мечта о муже, семье и ребенке зачахла, испарилась, не успев, собственно, и родиться.

«Наркоман долбанный». — Прошептала Ольга, вытирая рукой слезы, вникла в суть сказанного и рассмеялась. Появившаяся злость к наркоте обрадовала и укрепила веру — теперь она точно порвет со своим прошлым. А муж, семья и ребенок — все приходящее и зависит от нее самой.

Мирон натянул в спешке одежду — не хотелось быть застуканным в неглиже, сверкнул зло глазами на захлопнувшуюся дверь. В ушах все еще стояли обидные обрывки фраз: «проваливай… убраться отсюда… кончу подлюку»…

«Ничего, Оленька, посмотрим — кто еще кого кончит… Не так скоро запоешь…жопу лизать станешь — да толку-то»… В голове вертелись разные мысли, обида кипела и не давала покоя, хотелось отомстить жестоко и больно. А главное быстро. И уж совсем не понятной казалось Мирону слышанная им не раз фраза: «месть — это блюдо, которое подают холодным». Наказать и как можно быстрее — другого не жаждал он.

План созрел быстро в общих чертах, детали он и не собирался обдумывать. Мелочь скорректируется по ходу дела.

Мирон от предвкушения даже потер ладошками, огляделся и, не заметив ничего подозрительного, пошел вдоль забора. Центр словно вымер и на его счастье никто не маячил на улице. Он еще раз огляделся и попытался перелезть через забор. В прыжке не доставал до верха досок, что бы зацепиться, подтянуться и перемахнуть на другую сторону. Задумался, остуженный временной неудачей, увидел неподалеку валявшуюся доску, обрадовался. Приставил ее к забору и все равно перелез с трудом. На другой стороне снова осмотрелся и крадучись, скорее по привычке, прошмыгнул к высокой сосне, под которой еще раньше, перед поступлением в Центр, спрятал сотовый телефон. Сдвинул набросанные ветки, разгреб листья и вынул из углубления пакет. Отсыревший и замерзший узел веревки никак не хотел развязываться, Мирон зубами цеплял узел, тянул в разные стороны и, наконец-то, добился своего. Вздохнул с облегчением, снимая целлофан и разматывая тряпку, взял сотик. Батарея еще жила и он набрал номер.

— Алло, Коля, это Мирон. Срочно привези мне десять, нет, двадцать чеков. Позарез надо.

— Здорово, Мирон, ты че… ты же лечишься… Нафига тебе?

— Коль, давай без этих заморочек…. Ты же меня знаешь, — начал раздражаться Мирон.

— Да знаю, знаю… Иначе бы вообще не базарил. Когда тебе надо?

— Да сейчас мне надо, прямо сейчас.

— А деньги?

— Будут деньги, Коля, будут. Привезешь чеки и сразу получишь деньги.

— Сразу получишь, — недовольно пробурчал Николай. — Их еще купить надо, а для этого, Мирон, денежки нужны. Де-неж-ки-и… А у меня такой суммы нет.

— Слушай, Колян, у меня скоро батарея сядет на сотике, поэтому слушай внимательно, два раза повторять не стану. Берешь двадцать чеков и сразу же, пулей, сюда. Где хошь деньги достань, хоть нарисуй… Ты меня знаешь, Колян, — угрожающе зашипел Мирон. — Все… жду тебя на восточной стороне от входа, пройдешь метров двести вдоль забора. Все, жду.

Мирон выключил сотик, выругался матерно и зло, сплюнул на траву. «Вот сука поганая… Сколько я ему добра сделал, а он выделывается. Ничего, Коленька, ничего — все припомнится в свое время»…

Немного успокоившись, он отошел вглубь леса, что бы его случайно не увидел никто. Но так, что бы не терять из вида забор и не пропустить появление важного гонца. Прилег прямо на снег и стал ждать. Время тянулось медленно и Мирон обдумывал свой план, вносил некоторые коррективы. По его мнению все должно получиться прекрасно. Супер, как должно получиться. Он снова потер ладошками от удовольствия, от предвкушения сладостного злорадства по поводу неприятностей…нет больших, огромных неприятностей у Ольги, ее подруг и всего Центра. Мама ему уж в этом не откажет — разобьется в лепешку, все сделает, как надо.

Мороз, вначале не докучавший, стал пробираться под одежду, пощипывать нос, щеки и уши. Мирон поднялся со снега, стал припрыгивать и приплясывать, опять обозлившись на Николая. «Где его черти носят? Так и дубака дать можно». Глянул на циферблат — два часа прошло, а кажется вечность. Вскоре заскрипел снег под чужими шагами. Мирон с нетерпением, но тихо позвал:

— Колян? Иди сюда. Ну, что, принес?

Да принес, принес… Бабки гони.

Мирон протянул две тысячи рублей.

— Нет, кореш, так не годится. Это ты там можешь за две штуки взять, да и то по блату — цены выросли. Так что, как хочешь, но еще штуку гони — не резон мне тут по морозу, в ночь да по лесу мотаться.

Но полученные деньги Николай спрятал в карман, а отдавать чеки не торопился.

— Нет у меня больше, — ощерился Мирон, — нет. Завтра штуку получишь, вечером.

— Э-э, нет, так не пойдет — опять мне сюда мотаться по морозу, — стал возражать Колян.

— Заткнись… Я вечером дома буду… Понял?

— Понял, — стушевался Николай, протягивая чеки.

— Так-то, братан, не рыпайся. А теперь вали отсюда — мы не виделись. Понял?

— Че ты все — понял, понял… Да понял я все…

Николай повернулся и пошел медленно, бурча себе под нос: «Сука… на понял бы все брал… Если б не мамаша — давно бы курву опустили»…

Мирон подошел к забору и только сейчас осознал — доски то с этой стороны не было. Выматерился и стал искать подходящую палку. С трудом нашел в темноте и перелез. Огляделся. Центр спал безмятежным сном.

Мирон понимал, что сейчас делать ничего не надо, необходимо дождаться утра. И пошел к себе. Часа четыре можно поспать.

Вера Ивановна Домогацкая листала уголовное дело, иногда задерживая взгляд на отдельных документах, изучала и как бы откладывала их в памяти в отдельную стопку. Стопку по номеру дела или фамилии, прозвищу главного фигуранта. Таковых дел накапливалось не мало и она удаляла их из памяти по мере завершения всего процесса. Ушел в зону фигурант — можно и забыть. Но все забыть невозможно, отдельные эпизоды, факты и документы навсегда врезались в память и могли быть удалены только смертью.

Даже рабочий кабинет соответствовал ей — устаревшая мебель обновлялась, но атмосфера законности и правопорядка царила всегда. Правда и здесь не обходилось без законов природы. Присутствовали исключения, форс-мажор и политические катаклизмы.

Двадцать лет Домогацкая руководит районной прокуратурой, сев в это кресло из следователей, минуя замов. Из следователей, нашумевших в свое время раскрытием громких, скандальных дел и принципиальностью, оказавшейся к месту.

Законы природы остаются, но жизнь меняется и многие выше стоявшие чиновники, влиятельные бизнесмены считали ее методы руководства негибкими, не учитывающими экономическую и политическую жизнь страны. Нет, никто не предлагал отступать от буквы закона, но и слепое следование ему не поощрялось.

Вера Ивановна понимала, что вряд ли ее переназначат на новый срок, но и отступать от своих принципов и убеждений не собиралась.

Она просматривала уголовные дела, которые были практически завершены на этапе предварительного расследования и готовились к передаче в суд. Со стороны могло показаться, что листается книжка с картинками и читатель задерживает свой взгляд на интересных, красочных эпизодах. Но Домогацкая вникала в суть по ходу расследования, вносила свои поправки и коррективы и поэтому на многих, хорошо знакомых моментах и фактах не мешкала.

Телефонный звонок оторвал ее от привычного дела, звонил личный сотовый, номер которого знали только очень близкие люди. Домогацкая поразилась — высвечивалось на табло имя ее сына.

— Мирон, сынок, это ты?

— Я, мама, я…

— Да откуда же у тебя телефон, как ты там родной? — Перебила его с нетерпением мать.

— Мам, помолчи пожалуйста, батарейка скоро сядет. Ты мне очень нужна, приезжай поскорее. И лучше, что бы нас не видели вместе. Я тебя на дороге, перед Центром встречу.

Связь прервалась и обеспокоенная мать несколько раз попыталась дозвониться до сына. Осознав безуспешность звонков, тревожно засуетилась.

— Людочка, машину мне срочно, — скороговоркой бросила она по селектору секретарю. Подумав, отменила указание.

— Нет, Люда, не надо — на своей поеду.

Она вспомнила слова сына: «и лучше, что бы нас не видели вместе». Пока шла к своему автомобилю, пока ехала — все время обеспокоено размышляла: что же могло случиться? Гнала машину, торопилась, не обращая внимания на великолепный зимний пейзаж: сосны, подернутые изморозью вдоль дороги и редкие ели со снегом на лаптистых ветках.

Машину занесло немного и она снизила скорость — не хватало еще разбиться или улететь в кювет. Вскоре увидела сына, стоящего на дороге, остановилась.

— Привет, Ма, — он сел в салон, чмокнул мать в щечку. — Сделай печку пожарче — продрог весь.

Она добавила градусов на табло и машина задышала теплее.

— Вот, так лучше, — удовлетворенно произнес Мирон, расстегивая телогрейку. — Давай куда-нибудь немного назад, приткнемся на обочине, что бы не мешать ни кому.

— Да что случилось то? — Не выдержала Домогацкая.

— Расскажу, мама, все расскажу. За этим и позвал тебя. Ты пока развернись — там неподалеку типа площадочки небольшой есть. Там и поговорим. А я пока погреюсь.

Машина развернулась с трудом на узкой для этой цели дороге, проехала метров пятьсот и свернула на широкую обочину. Остановилась.

— Мама, — начал Мирон, — я, конечно понимаю твои благие намерения и мне от этого станет лучше. Но куда ты меня привезла, мама, куда определила, что это за Центр такой?

— Не понимаю, сынок… Реабилитационный Центр… — занервничала мать. — Лучший в области.

— Какой к черту лучший? — перебил ее Мирон. — Я же хотел подлечиться, Мама, как-то отойти от этой наркоты, на ноги встать. Девушка у меня есть — но кому я наркоман нужен. Тебе разве что, мама, — продолжал давить на психику он.

— Да объясни ты толком, Мирон, — чуть не сорвалась на крик мать.

— Наркота здесь кругом, ма, наркота… Директор лично чеками торгует, продает по завышенной цене практически всем. Меня только стороной обходят, боятся — знают чей я сын, — упорно давил на материнские чувства Мирон. — А они потом колются все, кайф ловят… А мне каково? Мне тоже хочется, лучше уж я дома колоться буду — там цены ниже.

— Сынок, ты хоть понимаешь, о чем говоришь? Быть этого не может… Это Центр считается лучшим, в том числе и потому, что наркотиков здесь нет. Ты хоть знаешь кем создан этот Центр?

— Мама, мне все равно, кем он создан. Это же закрытый Центр — родителей не пускают, никого не пускают. Делай здесь — что хочешь.

— А факты, у тебя есть факты?

— Какие, мама, факты? Ты что? Мне не веришь?

— Допустим, я верю…

— Ах, допустим, — перебил ее Мирон и стал вылазить из машины. Мать удержала его за руку.

— Не горячись и не обижайся. Я тебе верю, но для действий — нужны факты. Говори, что знаешь.

— Да все я знаю, мама, все. Знаю, где Караваев, это директор наш, держит готовые чеки с наркотой. Видимо россыпью сюда героин не завозят, что бы лишний раз не светиться. Знаю, где некоторые девчонки героин прячут. Знаю, что один чек здесь стоит двести рублей, а в городе сто, в некоторых точках по сто пятьдесят. Караваев — он вообще обнаглел, всегда держит по десять-двадцать чеков в прихожке, на верхней полочке. Кто заскочит из воспитанников — сразу же в коридоре рассчитываются. Где он держит основной запас — я не знаю, но где-то в доме. Спит директор с воспитанницей, с наркоманкой, она так у него в доме и живет. А ее подруга, Ольгой зовут, то же в открытую наркотики в коридоре держит, никого не боится. Мало этого?

— Да нет, сынок, не мало, — вздохнула мать. — Но это все точно, все как есть? И наркотики всегда там находятся, где ты сказал?

— В этих местах — да, всегда, в любое время суток. А вот где основные запасы хранятся — я не знаю.

Лицо Домогацкой как-то осунулось и посерело сразу. Она не надолго задумалась, потом заговорила:

— Знаешь, сынок, Центр этот принадлежит одной, очень влиятельной, особе. И она, к тому же, юрист. Если я проколюсь, то меня сожрут с потрохами, косточек не оставят. Поэтому еще раз подумай. Наркотики всегда там находятся, где ты сказал? Может, бывают моменты, когда их там нет?

— Нет, мама, они всегда там. Двадцать, как минимум десять чеков всегда у Караваева на полке в прихожке и у этой Ольги всегда есть. Это абсолютно точно. Где другие наркотики, а они тоже есть, я не знаю.

— Что ж, сынок, ладно, надеюсь ты меня не подведешь.

— О чем ты говоришь, мама? — возмутился Мирон.

Она обняла сына за плечи.

— А теперь ступай, иди в Центр и жди. К концу дня я тебя заберу отсюда.

Мирон вышел из машины довольный — его план начинал срабатывать. Мать уж никак не оставит это дело в покое и тогда конец Ольге, конец Караваеву и всему Центру, где с ним обошлись не вежливо и необходительно.

Утром, совсем недавно, он дождался, когда Караваев уйдет из дома на работу, зашел к Зинаиде, объяснил, что нужен директор, так он звал главного врача Центра, и получив ответ, попросил попить водички. Пока Зина ходила за водой — успел закинуть пятнадцать чеков героина на верхнюю полку в коридоре. Там их как раз не видно и рукой достать можно свободно.

Примерно так же поступил и с Ольгой, только причина прихода была другой — якобы забыл вечером зажигалку.

Теперь ментам не составит труда найти наркоту и это главный, убийственный козырь, его не переплюнуть, не объяснить ни чем оправдательным. Это уголовное дело и неважно, чем оно завершится. Главное — потрепать нервы, лишить доверия и уважения, замарать наркобизнесом. Пусть отмываются и помнят — с ним шутки плохи. А самое главное — Ольгу не посадят, выкинут из Центра, а там, в городе, она будет в его власти. Снова начнет колоться, зависеть от Мирона и ублажать его. Он уже представлял явно, как она просит уколоться, хоть по минимуму — один-два чека, валяется в ногах и умоляет, подползая к нему на коленях. И каждый раз, каждый… будет сосать его член и доставлять удовольствие.

Домогацкая, когда ушел Мирон, не поехала сразу обратно в прокуратуру. Решила обдумать свои действия. Да, она рисковала очень сильно, но не поверить сыну не могла. В любом случае, даже если не найдут основной героин, чеков, найденных у Караваева и одной из воспитанниц, хватит, что бы уж если не на уголовное дело — то оправдаться полностью. «Иш, как ловко устроились — и воспитанниц потрахать, и чеки с героином сбыть, и прикрыться благим делом, лечением наркозависимости. Ловко, очень ловко». Она набрала номер телефона.

— Люда, я скоро подъеду — вызови ко мне срочно Кузьмина из управления по наркотикам.

Кузьмин уже ждал ее в приемной и Домогацкая пригласила его сразу к себе. Сняла пальто, шапку, села в кресло.

— Я вот зачем пригласила тебя, Виктор Петрович, ты знаешь оздоровительный наркологический центр?

— Это который? Их несколько, Вера Ивановна.

— Который Мурашовой принадлежит. — Кузьмин кивнул головой. — Так вот там сейчас не Центр, а обыкновенный притон.

— Что-то с трудом верится, Вера Ивановна. Там главный врач Караваев — вполне порядочный мужик и вряд ли он допустит такое безобразие.

— Как раз о Караваеве я и веду речь. Именно он там развращает воспитанниц, спит с ними и ко всему прочему наркотиками торгует.

— Вера Ивановна, не верю я во всю эту чушь. Не такой мужик Караваев. Кто-то намерено оговаривает его, подставляет.

— А мне твоя вера ни к чему, Виктор, — резко перебила его Домогацкая. — Вот ты и проверишь всю эту информацию. Возьми людей, спецназ свой и сделай там обыск. Уверена — наркотики будут. И не медицинские, которые может быть там положены, стоят на учете и хранятся правильно, а обыкновенные чеки с героином. Проведешь тщательный обыск всего Центра, всех помещений без исключения и начнешь его с дома именно Караваева. Полагаю, что не только много чеков найдешь, но и не фасованный героин. Ну, не мне тебя учить деталям, сам все разработаешь. Обыск проведешь сегодня и как можно скорее. Напоминаю, что начнешь его с Караваева.

— Ваша воля, Вера Ивановна… Санкция на обыск нужна.

Домогацкая ухмыльнулась.

— Будет тебе, Кузьмин, санкция, будет. Прямо сейчас и выпишу. И дело, и следователь — все будет. Твоя задача…

— Да знаю я свою задачу, Вера Ивановна, — перебил ее Кузьмин, — все сделаем, как надо, как положено, — поправился он.

— Поэтому и обратилась к тебе, Виктор. Ты начальник отдела, профессионально грамотный, наркотики не приемлешь и знаешь, к чему они ведут — развал в семьях, уголовные преступления… Ты подожди в приемной — сейчас быстренько оформлю санкцию и с Богом. И еще вот что — у кого наркотики найдете: задерживайте и везите к себе в управление. Там с ними следователь первоначально поработает.

Кузьмин поднялся.

— С Богом, так с Богом… Только не верю я во все это. Липа… подстава какая-то… Но вы не переживайте, Вера Ивановна, все сделаем добросовестно, тщательно и по закону.

— Иди уж, Фома неверующий, — тяжело вздохнула Домогацкая. — А я верю.

Выйдя из прокуратуры, Кузьмин позвонил своим ребятам, приказал ждать его и не отлучаться по другим делам, подготовить спецназ к работе — в Центре своя охрана и может оказать сопротивление.

Не верил он в причастность Караваева к сбыту наркотиков, к организации в Центре притона и разврата. И информация к нему поступала обратного содержания — все в Центре чисто, никаких наркотиков нет. И пока не понимал он ситуации, что это — борьба прокуратуры с Мурашовой, другие игры… Но уголовное дело возбуждено. Санкция на обыск есть и его дело — телячье… Он то все делает по закону.

Сергей Петрович Рогов вошел к Мурашовой без стука и без предупреждения. Так он входил в случае чрезвычайной ситуации или когда возникала необходимость в безотлагательном решении руководителя фирмы. Присел в кресло.

— Что-то случилось, Сережа? Здравствуй, во-первых…

— Случилось… Здравствуй Диана Сергеевна.

— Так не тяни…

Он подробно рассказал ситуацию.

— И что будем делать? — Спросила Мурашова.

Рогов пожал плечами.

— Не знаю, Диана Сергеевна. Много вариантов есть. Сам не стал ничего предпринимать, зашел посоветоваться. В любом случае мы на коне и выбрать бы надо лучший вариант. Думаю, что лучше вам самой первоначально подключиться к этому делу. Может, стоит лично переговорить с Домогацкой — уберут ведь бабу из прокуратуры, назначат подстилку или инструмент. Нам же хуже будет в будущем.

Мурашова улыбнулась.

— Ну что ты за мужик, Рогов. А ведь как четко и верно выразился. Им как раз это и нужно. Домогацкая не подстилка и не инструмент, а наверху очень бы хотелось иметь именно такого прокурора, которым можно управлять свободно. Хорошо, Сергей Петрович, я прямо сейчас поеду к Домогацкой, попытаюсь поговорить с ней. Вряд ли что из этого получится, ты ее тоже хорошо знаешь, но, по крайней мере, совесть наша будет чиста. Я ведь подстраиваться под нее не стану — пусть сама свою судьбу определит.

— Да-а-а, — протянул Рогов, — тяжеловатой видится ее судьба.

— Ты считаешь — она не внемлет моим словам?

— Она правильный прокурор, но пересилит здесь материнское чувство, тем более, что понимает — не назначат ее на следующий срок. Уйти чуть раньше, позже — для нее сейчас это не принципиально.

— Но ведь дело может закончиться плачевно…

— Скорее всего так и будет, но как раз этого она сейчас и не поймет. Слишком горячо в голове и вряд ли ты, Диана Сергеевна, остудишь ее.

— Да, Виктор, полагаю, что ты прав. Но камень с души снять необходимо. Я еду.

— Вера Ивановна, к вам Мурашова на прием — обратилась к Домогацкой вошедшая секретарша.

— Мурашова? Уже узнала, прослышала… Что ж, зови, посмотрим, как она оправдываться станет, — недовольно произнесла прокурор. — Ты приглашай, Людочка, приглашай, остального тебе знать не обязательно, — повторила она, глядя на замешкавшуюся секретаршу.

Приняла Мурашову сухо, не вставая с кресла, жестом все-таки приглашая присесть и не здороваясь, давая понять, что доверительного разговора, как бывало ранее, не будет.

Диана поняла обстановку и то же не поздоровалась, начала прямо с сути.

— Я пришла, Вера Ивановна, что бы сделать вам предложение…

— Предложение? — ухмыльнулась Домогацкая. — Я же не беру взяток и вы об этом прекрасно знаете.

— Вот поэтому и пришла, что вы взяток не берете, откатов не принимаете и всегда ранее служили закону. Пришла спасти вас.

— Спасти? Это что угроза? — Возмутилась Домогацкая.

— Помилуйте, Вера Ивановна, какая угроза…вы же меня не первый день знаете и как я отношусь к наркотикам — то же прекрасно знаете. Может быть одного только не знаете — меня в девичестве пытались посадить на иглу. Силой пытались, но я выстояла и наркотики ненавижу.

— Может и так, — смилостивилась Домогацкая, — может и без вашего участия организован притон и наркосбыт в вашем Центре. Повторяю — в вашем Центре. Следствие разберется. Еще вопросы есть?

Мурашова уже давно поняла, что разговор не получится, не остыла еще мать от накруток сына, а времени ждать — нет.

— Вера Ивановна, взвесьте все как следует, вы же грамотный юрист, отбросьте эмоции и сами поймете, что надумано все это, подстава обыкновенная. И кто не меня — именно вас подставляет по своей глупости, амбициозности, дурости и наивности, вы прекрасно понимаете. Прекратите дело, пока не поздно, пока оно не получило огласку. Пока еще можно что-то поправить на собственной кухне. Очень вас прошу, Вера Ивановна, одумайтесь, оцените обстановку трезво.

Домогацкая слушала внимательно и внешне бесстрастно. Мурашова уже было подумала, что она начинает осознавать ситуацию.

— Все у вас, Диана Сергеевна?

— Да, все. Еще раз прошу — одумайтесь.

— Уголовное дело возбуждено и все будет идти строго по закону. Как того требует известный вам, Диана Сергеевна, Процессуальный Кодекс России. И вам, как юристу — стыдно должно быть приходить ко мне и просить о прекращении уголовного дела. Именно вы должны одуматься и навести порядок в своем Центре. Все, я вас больше не задерживаю…

Домогацкая говорила медленно, словно печатая каждое слово, с бесстрастным, но каменным лицом человека, уверенного в своих высказываниях.

Мурашова поднялась с кресла медленно, словно нехотя, а может просто еще давала несколько мгновений на обдумывание своего предложения.

— Мне очень жаль, Вера Ивановна, что мы не договорились, вернее что вы не прислушались к моим словам и не хотите оценить обстановку трезво. И спасибо вам, что приняли меня — однако я вас не приму, когда вы уже вечером, сегодня вечером, станете рвать волосы на собственной заднице. Просто будет слишком поздно что-либо сделать.

Мурашова захлопнула за собой дверь, не давая что-либо ответить Домогацкой — не хотела слышать в свой адрес еще и оскорбления.

Она сидела в своей машине, которая везла ее к прокурору области, к давнему приятелю, который давно хотел избавиться от Домогацкой, но нужного, корректного способа не представлялось. Сидела и думала, как не смогли договориться две русские честные бабы…

Домогацкая частенько поглядывала на часы — пора бы уже Кузьмину доложить о результатах обыска. Приход Мурашовой несколько озадачил ее, вывел из равновесия, но еще больше укрепил веру в слова сына. Мурашова очень грамотный юрист, известный бизнесмен, но в данном случае защищалась бездарно и не убедительно, считала Вера Ивановна. Обнаружение наркотиков в Центре конечно же приведет к его закрытию. Вряд ли удастся доказать причастность к ним самой Мурашовой, но по ее рейтингу бизнесмена это ударит очень сильно и больно. Многие руководители не захотят с ней иметь дело. Даже сам факт обыска в Центре бросал на Мурашову тень подозрения, а уж вскрытие фактов торговли наркотиками добивали ее до конца.

Наконец-то дверь отворилась, но вошли не Кузьмин с ее следователем, а сотрудники областного УВД и заместитель прокурора области по следствию.

— Вера Ивановна, вы арестованы. Вот санкция на ваш арест, — он протянул ей лист бумаги.

— Я? — очень удивилась Домогацкая. — Как, за что?

— Вера Ивановна, наркотиков в Центре нет и не было никогда. Это доказано результатами обыска. Кроме как у вашего сына, с которым вы вступили в преступный сговор, он уже задержан и дает показания. Ваш сын приобрел наркотики, хотел подставить там девушку, которая прогнала его прямо из своей постели. Он оговорил ее, главного врача Караваева, а вы, ничего не проверив и злоупотребив своим служебным положением, необоснованно возбудили уголовное дело против честного и порядочного человека. Вам же говорил Кузьмин, что это подстава, говорила и Мурашова, но вы ни к кому не прислушались, сынку своему, избалованному наркоману поверили. Давно надо было гнать вас из прокуратуры, так бы хоть на свободе остались. Всех запятнали… Все ребята, — обратился зам. прокурора области к сотрудникам милиции, — уводите ее, смотреть противно. Надо же так — всех обгадить…Что еще пресса напишет… Кошмар…

Мурашова сидела в своем любимом кресле у себя дома. Налитый бокал красного полусладкого вина так и остался не тронутым. Делать ничего не хотелось — усталость давала о себе знать. Лицо немного осунулось и посерело, не смотря на дорогую и качественную косметику, даже фигура, всегда статная, как-то раскисла.

Бизнес не любит расслабленности и всегда держит в тонусе тех, кто хочет иметь бизнес. Мурашова прекрасно знала эти азы, но сейчас не желала собраться, взбодриться и рассуждать здраво. Хотелось именно просто посидеть, не думая ни о чем.

Вошли Рогов с Караваевым. Мурашова не подала вида, что не хочет их видеть. Видеть и говорить она желала, но не сейчас. «Еще бы минуточку… пяток минут побыть одной, закрыть глаза и ни о чем не размышлять, не произносить слов»…

Она молча указала им на соседние кресла, предложила вина, но они вежливо отказались.

— Что, дорогие мои Петровичи? С чем пожаловали?

— С добром, Диана Сергеевна, с добром, — ответил за обоих Рогов.

— Давайте свое добро, вываливайте — как-то без обычного интереса произнесла Диана.

— Отдохнуть бы вам, Диана Сергеевна, измотались совсем — посочувствовал Караваев.

— Ничего, Степа, посижу минутку, выпью бокал вина и снова войду в норму. Да, расслабилась я чего-то, раскисла совсем, но ничего, — как бы оправдывалась она.

Караваеву стало жаль эту, внешне спокойную и респектабельную, но на самом деле изможденную женщину. Красивая и умная — редкое сочетание. Красота в бизнесе, впрочем как и везде, давала свои преимущества, но и гипертрофировала зависть. А она боролась с мужиками и выживала.

— Мы, собственно так, на минутку заскочили, — начал Рогов. — Газетки вот свежие принесли. Пресса уже отреагировала, расписала все, как надо.

Он положил газеты поближе к Мурашовой.

— Не хочу ничего читать, расскажи в двух словах, — попросила она.

— Обычная реакция газетчиков в погоне за сенсациями — достоверные сведения в их литературной обработке. Вроде бы все верно изложено, но выводы предположительные, окрас явно политический и надуманный. Это же газетчики, Диана Сергеевна, иначе у них и сенсации не будет. Подумаешь — решил отомстить наркоман девке, что прогнала его из постели. Какая же тут сенсация? А так — возможный заказ властей, на худой конец, конкурентов, которые на корню хотят загубить благое дело. Это уже совсем другое…

— Значит прокуратуру они выставляют исполнителем чужой воли, — Мурашова немного задумалась. — И наверняка не пишут, что этот мальчик…

— Мирон, — подсказал Караваев.

— Что этот Мирон является сыном Домогацкой, сыном прокурорши.

— Да, вы правы, Диана Сергеевна, — подхватил мысль Рогов, — иначе совсем другой окрас у ситуации станет.

— А ведь я Домогацкую уважала и до сих пор уважаю. Практически она одна и была бельмом на глазу — ни каких откатов не признавала, ни давления… — Мурашова отпила немного из бокала. — Куда мы катимся, черт возьми? Везде ложь сплошная, коррупция, взяточничество. В администрации без отката и бумажки не получишь, в прокуратуре, кстати недавно узнала, что бы на работу устроиться — семьдесят тысяч заплатить надо. Правда или нет — не знаю, но так говорят. Не на саму работу, а в резерв стать, экзамены на профпригодность сдать… И это будущий сотрудник прокуратуры, который семьдесят штук заплатил — он что, честно работать станет? Да вернет он себе денежки и с лихвой. А суды? Народные наши суды… Про них вообще говорить не хочется. Зажрались, все им мало и мало. Вон, в Черемхово, председатель горсуда собственную практикантку изнасиловал. И что? Год решали — что с ним делать. Целый год преступник, насильник судом руководил. Потом только отстранили от должности. И если бы не общественность — то бы и дальше руководил. Кошмар какой-то… Все о демократии кричат, газетчики, так те вообще все исп…. извините, так и хочется выматериться. А где эта демократия? Вот ты, Рогов, где ты эту демократию видел? Где? Что это за штука такая — демократия, с чем ее едят?

Рогов молча пожал плечами, не хотел возражать или говорить чего-либо в этот момент хозяйке. Понимал, что сорвалась она от напряжения — пусть выговорится.

А Мурашова продолжала свой бабий «эпос»:

— Чего плечами жмешь? Возразить нечего? И не возражай — не получится. Демократия… Свобода выбора рабом себе господина? Туфта полная, раб даже господина себе выбрать не может, но должен проголосовать за выбранного элитной кучкой человека. Президента что, народ выбрал? Конечно, народ. А может более правильно сказать будет, что его старый выборно назначил? Молчишь? То-то… и дальше молчи — целей будешь. — Она снова отпила глоток вина, помолчала немного и продолжила. — У одного Жирика здравых мыслей больше, чем у всей Думы. Но Президентом его, однако, не выбирают и не выберут никогда. И не потому, что приказывают голосовать за конкретного кандидата — это я тоже проходила. В день выборов встретила одну знакомую, давно не виделись, пригласила ее в ресторан — посидеть, поговорить. Так она знаете что мне ответила? Некогда, видите ли, ей еще проголосовать надо успеть, а потом своему начальству отзвониться, что проголосовала и не просто, а за конкретного кандидата. Вот это, видимо, и есть демократия… Но, вернемся к Жирику. Боится его народ, слова — одно, дело — другое. Как поведет он себя у власти? Кончит кучку говнюков — здорово! А если на большее замахнется, если всех начнет без разбору… Вот и боятся люди, может и правильно боятся.

Мурашова немного выговорилась и почувствовала внутреннее облегчение, прикрыла веки. Караваев ткнул легонько в бок Рогова, кивнул головой в сторону хозяйки — мол уходить пора.

— Пойдем мы, Диана Сергеевна, — тихо произнес Рогов. — А вы отдыхайте, набирайтесь сил.

Она открыла глаза, вглядываясь в их лица.

— Хорошо, мальчики, идите, я действительно устрою себе выходной сегодня. А завтра ты, Сергей Петрович, организуй мне интервью на телевидении, не правильно будет, если Домогацкую совсем с дерьмом смешают. Помогу ей, чем смогу — объясню людям, что нет здесь никакого заказа. Материнская любовь ослепила, не дала подойти объективно к делу. Сейчас становятся не нужными честные люди — и это плохо, очень плохо.

Мурашова снова прикрыла веки, давая понять гостям, что они могут удалиться молча и быстро.

* * *

Опустошенность давила по-своему и Николай в третий раз вышел на балкон покурить. Волнение и чувство тревоги исчезли, оставляя какую-то пустоту в душе. Он, словно бездельник, маялся сейчас, как неприкаянный — чего-то хотелось и одновременно не хотелось ничего.

Теперь он понимал, что означают слова — звериное чутье. Словно загоняемый зверь, чувствовал он кожей и всем своим нутром, что скоро конец, развязка неизбежна. Скоро придут за ним и уже не уйти от ответственности, не гулять на свободе, не выпить пивка и не сходить в ресторан, не познать снова женщину.

Тревога, охватившая полностью, обострила мысли и Николай думал, думал, думал. Проколоться не мог нигде. Почему же возникла эта тревога, чувство приближающейся опасности? Значит могли его раскусить, проделать кропотливую и огромнейшую работу, перелопатить тонну информации и в результате выйти на маленький, но разрастающийся след. След, ведущий прямо к нему.

На чем могли повязать? Свидетелей нет, отпечатков нет, трупы молчат, вещ/доки отсутствуют.

Вещ/доки… А они не отсутствуют… По чехлам машины с уверенностью докажут, что все девчонки у него были и не просто были, а в определенной последовательности. Конечно, это еще не железобетонный факт убийства, но ниточка, не просто ниточка — целая веревка.

Сжечь, немедленно сжечь чехлы и купить новые.

И вот… Теперь его не взять голыми руками. Опера уже присматривались к машине, к его машине, но не успели. Сейчас нет даже зацепок к разговору… И это радовало Николая, постепенно заполняя пустоту мыслями, чувствами и действиями.

Накурившись, он вернулся в комнату. Всего лишь две мысли вертелись в голове — Диана и соски…

Диана… Нет, он не позвонит первый. Не виделись они давненько, не общались даже по телефону. Каждый был занят своим делом. Не время еще звонить умнице и красавице, не готов он к общению.

Девчонки… Даже руки «чешутся». Хочется вновь общения… А дальше, что дальше? Опять?… Как получится…

Николай засуетился, быстро одеваясь, даже раздражался немного от своей суетливости, но идея гнала вперед и только вперед. В машине успокоился и расслабился, ехал в неопределенность — или на дороге кого встретит, или заедет к кому. Одно знал точно — без девчонок не останется, а там уж кому судьба выпадет.

Подъезжая к обычной дислокации дорожниц, встретил Светлану. Не виделся с ней давно, как и с ее сестрой. Тормознул, опуская стекло дверцы машины, она увидела, обрадовалась и присела рядом. Защебетала:

— Как я тебя давно не видела… Соскучилась… ты куда подевался?

— Дела… дела были, — неопределенно ответил Николай. — У тебя-то как?

— Нормально. Есть время? Отдохнем?

Светлана смотрела пытливо и, как показалось Николаю, настороженно. Не виделась давно с клиентом и не была уверена — что он может выкинуть в ответ на ее слова. А Николай то же присматривался, улавливая во взоре и манере движений путаны некую суетливость и озабоченность, может быть даже своеобразную алчность.

Он немного задумался, неприкрыто разглядывая ее, потянул время, как бы показывая свою занятость и важность, потом ответил:

— Может и есть…посмотрим. А Нина как?

— Да все так же… Чо ей будет?

— Значит все по-старому?

— По-старому… Нет… квартиру же я продала — деньги потребовались срочно. Нинку тут менты крутили — два года условно получила. Из-за меня правда, но так получилось. Ты же знаешь ее — все время какие-нибудь фортеля выкидывает. Объясняю ей, объясняю, а она все по-своему норовит, — в манере своей обычной скороговорки пояснила Светлана.

Николай не стал уточнять детали — не интересно.

— А сейчас где живете? — все-таки переспросил он. — На рынке?

— Нет — это же материна квартира… Снимали комнатенку, деньги вперед отдали за месяц, а нас «нагрели», выперли короче и денег не вернули. — Она сделала паузу, видимо хотела узнать — а не вступиться ли, не поможет ли Николай, связи у него есть. Потом продолжила: — Так, мотаемся понемногу, сейчас в лифтерке живем, но скоро, наверное, выгонят.

— Да-а-а… — неопределенно протянул Николай. — А Нинка то поедет?

— Куда она денется? На долго?

— Не знаю, — пожал плечами Николай, — часа на три-четыре.

— Поедет, поедет, сейчас я ей позвоню.

Она связалась по мобильнику, переговорила недолго.

— Сейчас сюда прибежит, здесь рядом. Подождем?

— Подождем.

Николай снова разглядывал Светлану. Она, естественно, изменилась немного. И не в лучшую сторону. Похудела еще больше, постарела — наркотики, как известно, еще никого не красили. В глазах только стоял тот же интерес — деньги, где достать деньги на наркоту.

Нина действительно появилась быстро. Осунулась здорово и постарела. Ее, ранее довольно славная фигурка, словно бы съежилась и помертвела. Не свежий, может быть землистый цвет лица и появившиеся дырки в зубном ряду вовсе не притягивали, не манили своей молодостью, как ранее.

Николай невольно поморщился, хотя и старался скрыть свое мнение, но на крайние меры не решился. Все-таки они были здесь, а девчонок получше искать пришлось бы долго, может быть и бесполезно даже сейчас. Но они были, попадались обычно случайно и редко.

Нина особой радости от встречи не высказала. Чувствовалась ее озабоченность — наверное пора уколоться, а денег на дозу не было.

— Надолго поедем? — переспросила она.

— Часа на три-четыре.

— Тогда заедем сначала…

— Началось лето в деревне, — бросил Николай избитую фразу. — Ты же знаешь — я не езжу…

— Но я потом не возьму, — честно призналась Нина, — поздно будет.

Николай пожал плечами, что означало — твое право выбора, можешь не ехать. До наркоты ему дела не было, где и как они ее будут брать — то же. Вмешалась Светлана:

— Коля, ты дай ей денежку, пусть идет и мне заодно возьмет. А я отработаю, не сомневайся — за нее и за себя.

— В тебе, Света, не сомневался никогда. За что тебя и ценю, что ты не выколупываешься. Ехать — значит ехать, без всяких заездов. Ладно, поехали.

Николай отдал «штуку» Светлане, которая сразу же передала ее Нине, наказав при этом взять чеки и сидеть дома, ждать.

Он включил передачу и автомобиль потихоньку тронулся с места. Обычного ощущения удовлетворенности не было — вечно с этими дорожницами проблемы: то надолго поехать не могут, то за чеками их надо завести, то цену заломят, то обколются так, что хоть святых выноси. Зависают, спят на ходу. Николаем овладели сомнения — может бросить все, высадить Светку и никуда не ехать: взять других девчонок. Но тысячу он уже отдал и возвратить ее возможности нет. Значит придется ехать. Он сделал небольшой крюк по дороге, надеясь подцепить еще кого-нибудь, но девчонок на дороге не было. Пришлось проехать подальше. Светлана молчала, хотя видела, что он крутиться на дороге, не едет к обычным или привычным местам, где соски обслуживают своих клиентов.

Наконец удалось найти еще одну дорожницу и все вместе укатили в лесок, где и обслужили они его по полной программе.

Душа не удовлетворилась, раздражение не снялось… Высадив сосок, Николай вновь поехал по знакомым улицам, где обитали путаны-наркоманки. Стемнело и девчонок на дороге прибавилось. Выбрав одну, он увез ее в тот же лес, где отдохнул еще пару часов.

Николай так и не почувствовал внутреннего ублаготворения и сдаваться не собирался. Поставив машину в гараж, вызвал такси. Отдыхать, так отдыхать… В городе несколько гостиниц специализировались на услугах, всегда можно снять номер без документов и не дорого. Девчонки на выбор, а если не понравятся, то другие фирмы готовы всегда предоставить своих.

Это уже сервис повыше классом, девки не колются, выглядят более сносно, есть на что посмотреть и погладить. Хотя из имеющихся подобных, официально зарегистрированных фирм — самые низкопробные. Но девчонки иногда встречаются там довольно симпатичные, как и в высоко разрядных — дерьмовые. Жизнь — она такая…

Он расплатился с таксистом, вошел в гостиницу. Его узнали, засуетились, заулыбались.

— Добрый вечер, — поздоровался Николай. — Свободные номера есть?

— Для вас — как всегда лучший, — кокетливо ответила администраторша.

Он отдал деньги, но в номер не пошел, прошел сразу же в бар. Там уже толкались, суетились около десятка девчонок. Некоторые попытались заговорить, другие просто выставляли свои прелести напоказ, третьи вроде бы и не обращали внимание вовсе, но он чувствовал — боковым зрением косятся, чуть что: выплывут из тени.

Николай, словно не видя их, подошел, обратился к барменше:

— Коньячок есть хороший?

Его вкус уже знали здесь, не показывали весь товар, выставляя на стойку одну бутылку. Он кивнул.

— Да-а, и еще две минералочки, лимончик, соли не забудьте. А из девчонок вон ту высокую брюнетку, у которой ноги в авоське.

— В сеточку что ли? — с улыбкой переспросила барменша.

Николай то же улыбнулся, кивнул головой и прямиком направился к себе в номер, так вроде бы и не взглянув ни на одну путану, спиной чувствуя, как разочарованно они смотрят ему вслед.

Практически сразу за ним зашла девочка, на которую он указывал, с водителем. Николай отдал ему деньги. Снял пиджак, приглашая девушку присесть в кресло.

— Тебя как зовут?

— Ирина.

— Меня Николай.

В дверь постучали — барменша принесла заказ.

Николай закрыл после нее дверь на защелку, открыл коньяк, плеснул немного в бокалы.

— Прошу, — сделал он приглашающий жест рукой. — За знакомство.

Выпил не чокаясь, закусил нарезанным и посоленным лимончиком, налил в стаканы минералки, наблюдая, как проглотила коньяк Ирина и запила его минералкой, потом уже взяла ломтик лимона.

— Ну-с, рассказывай, — начал Николай. — Вообще-то я чище любого мента — люблю задавать вопросы и не люблю, когда врут. Ты лучше промолчи, если соврать захочешь. Я пойму правильно: не на все же вопросы отвечать приятно.

— Я и не собиралась врать, — возразила Ирина.

— Да это я так, к слову, — отмёл ее попытку оправдаться Николай. — Ну и ладненько… Специальность то есть какая-нибудь?

— Есть, — кивнула она головой, — продавец я, в магазине работала. Ушла потом — хозяин, чурка, домогаться стал. Терпеть их не могу.

— И то верно… Давай за это еще по чуть-чуть выпьем.

Он снова плеснул немного коньяка в бокалы, приподнял свой немного, как бы приветствуя подругу, выпил. Она тоже повторила этот жест, но как-то неуверенно или робко — привыкла, видимо, чисто по-русски, чокаться.

Николай встал, начал раздеваться. Засуетилась и Ирина, расстегивая и снимая блузку, но он остановил ее.

— Хватит, дальше не раздевайся…. Впрочем — бюсик сними и трусики то же. Юбку с чулками оставь. Так приятнее посмотреть. Я уже был недавно с девчонками и надо сначала разогреться немного. Сядь поближе.

Он стал гладить ножки, трогать груди, взял ее ладонь, кладя себе между ног, чувствуя, как зашевелились, заработали опытные пальчики, доставляя особое удовольствие….

Фигурка, длинные ножки в чулках, довольно симпатичное личико и опыт сделали свое дело. Николай расслабился, чувствуя удовлетворение не только плотское, но и душевное. Наконец-то он своего добился — не только выкинуть семя, но и получить особое внутреннее наслаждение. Развалившись в кресле, Николай блаженно оглядел себя, потом Ирину, которая подсела рядышком, давая возможность потрогать грудь или погладить ножки, прикрытые слегка коротенькой юбкой и поэтому казавшиеся наиболее заманчивыми. Ему не нравились абсолютно голые бабы — промежность всегда должна быть чуть-чуть недоступна взгляду и посему возбуждать убедительнее.

Он налил коньяк в бокалы, выпил не дожидаясь путаны, жестом, однако, приглашая и ее.

— Хорошо!.. Классно просто! — С удовольствием протянул Николай.

Ирина улыбнулась кокетливо.

— Стараемся… Для такого мужчины и постараться — в удовольствие.

Он не обратил особого внимания на ее слова, понимая их истинный смысл. Не стал объяснять, что имел в виду несколько иное, не только секс.

Захотелось поболтать немного, поговорить, а потом пригласить другую девочку, новизна которой снова приласкает его.

— Да-а-а… давненько я так не отдыхал. Все в этом мире старо, как и сам мир. Все когда-то было — удовольствия, убийства, политика… Все тоже, только в новых условиях, декорациях и времени. И все старое мы воспринимаем по-новому, как совсем новое, не бывалое ранее. Законы природы неизменны, вся основа, весь базис вечен. Меняется лишь надстройка, окраска, даже ощущения таких же событий модифицируются с учетом времени, социального слоя и нравственности.

Он снова плеснул немного коньяка в оба бокала, выпил, не дожидаясь Ирины. А она не заставляла себя ждать, слушала, делая внимательным лицо, может и не понимая многое, но не спорила, не возражала, да и не молчала совсем, иногда поддакивая или бросая короткие фразы. Опыт научил ее быть терпимой к таким мужикам. Такие все-таки лучше — платят, не бьют и не унижают.

— Вот я переписываюсь со многими женщинами в интернете, — продолжал Николай, — и они все разные. Разные по социальному уровню, нравственности, решительности, мироощущению и внешности. Разные по многим факторам, хотя и живут в одной стране, в одном государстве. Кто-то пришел на этот сайт от скуки — просто одинокая женщина, которая таким образом разнообразит свой быт, однако и не оставляет надежду. А вдруг найдется и ее принц. Другая ищет секса на один-два раза, третья — мужа, четвертая — любовника, пятая просто собеседника. Кто-то, занимаясь бизнесом, жалуется, что в сутках всего лишь 24 часа, катастрофически не хватает времени, но торчит на этом сайте постоянно. Кто-то пришел на сайт от неустроенности, душевного разлада и ищет то, что получится — любовник, друг или муж, пусть и гражданский даже. Это своеобразный, насыщенный мир виртуальности, двери которого всегда крутятся в одну сторону. По одной стороне — реал, а по другую снова возвращаются в вирт.

Николай потянулся немного в кресле, еще более расслабляясь, довольный всем — и своей речью, и девчонкой, и даже дешевеньким, но приятным коньяком. Ирина восприняла это как молчаливый толчок к действиям. Прижалась грудью, давая возможность ощущать ее, пальчиками перебирала пока «безжизненную», но теплую и чувственную плоть. Он прикрыл глаза, отдавая свое тело ей, ее, казавшимся ласковым ручкам, ее груди и ножкам, между которыми уже мысленно всаживал свой, пока еще не рабочий предмет.

В дверь постучали, Николай глянул на часы.

— Время, наше время закончилось, — с сожалением произнес он.

А праздника хотелось еще и душа требовала продолжения «банкета».

Он не стал оставлять Ирину, хотя она и была, по сути, лучшей из всех возможных. Хотелось именно новизны, новых телесных ощущений.

Николай выбрал Олесю. Из всех приведенных девчонок, как ему показалось, с наиболее стройными и длинными ножками.

* * *

«Годы летят, безвозвратно уходят денечки, а я так и остаюсь одна… Одна в этом большом мире, в этом большом доме. Только и есть родного и близкого — мама. Еще и не старенькая вовсе, но уже переставшая молодиться, использовать косметику и модную одежду, женщина. Это конец… Когда потерян интерес к мужчинам, да собственно и к себе тоже… Это конец. Наверняка ей хочется понянчиться с внуком или внучкой, но молчит, ничего не говорит мама, не лезет давно в дела дочери, как-то, видимо, по-особому, по-своему оценивая и воспринимая происходящее. В глазах всегда одна и та же печаль — все есть, но нет обычного, простого, человеческого материнского счастья. Семейной идиллии и благополучия. А почему нет?.. Все отнимает бизнес, этот проклятый бизнес, все время и силы. Ерунда, самооправдание. Не встретился еще мужчина, для которого найдется и время, и женское тепло в доме, и уют. Может я сама в чем-то виновна, сама кого-то отталкиваю и не примечаю. Рогов, вот например, очень симпатичный мужчина и предан полностью… Нет, это работник… и нечего разводить здесь любовные интрижки. Да и не была я с мужиками после Володи. Стоп, а Николай…. Да, Николай… приятное воспоминание женской слабости и несдержанности. С ним, возможно, и смогла бы образоваться семья. Надо позвонить Рогову, опять же Рогову — что он собрал на этого Николая. Так, как первый раз было, уже нельзя».

Мурашова вздохнула, отгоняя мысли в сторону, позвонила.

— Сергей Петрович, добрый день. Как настроение, самочувствие?

— В порядке, Диана Сергеевна, — вежливо ответил он, оценивая и понимая, что не каждому хозяйка задает подобные вопросы… Ему, да еще Караваеву.

— Как там у нас с Николаем? Удалось что-нибудь собрать? Да-а, и еще вот что — мы обещали помочь девочкам.

— Помню, Диана Сергеевна, помню, кое-что удалось. Доложу лично, не по телефону.

— Хорошо, Сергей Петрович.

Она положила трубку, задумалась. Рогов не стал говорить по телефону. Или это разговор длинный, или накопал что-то такое — не для посторонних ушей. Но гадать не стала, знала, что скоро приедет.

Диана накинула соболью шубу на плечи, вышла во двор подышать немного свежим воздухом. Иней запорошил деревья, туманом обволок со всех сторон и осел снежистым пухом на каждой веточке, принимая ее форму и незатейливость. Еще было холодно, но солнце уже светило ярче, почти по-летнему, однако не грело, не топило пока снежок на пригорках.

Вспомнилось стихотворение:

Зимой хочется лета и солнца,

Повалятся на травке родной,

Летом мерзлый узор на оконцах,

Прокатиться на санках с тобой.

А весной ручейком безмятежным

Убежать в золотой березняк,

И, прижавшись к стволам белоснежным,

Чуять прошлый осенний сквозняк.

В дождь промозглый напиться из вёдра,

В ветерок полежать в тишине,

Вечерком захотелось вдруг утра,

И парить одному в вышине.

Погулять по ночному бульвару

И душою ласкаться с тобой,

Помечтать, предаваясь угару,

Нежных ласк, накативших волной.

Ты уж спишь и сквозь сон ощущаешь

Всю истому от мыслей моих,

И на негу мою отвечаешь

Страстью полных флюидов своих.

А на завтра, проснувшись вздыхая,

Улыбнешься приятному сну,

Чувства в быте мирском зарывая,

Не спешишь к моему огоньку.

«Весна скоро… Может и улыбнется мне она и перестану я зарываться в этот быт с головой», — подумала Диана, возвращаясь в свой дом.

Рогов действительно не заставил себя ждать, приехал быстро, устроился в кресле напротив хозяйки. Справился о самочувствии, настроении, выдержал, так сказать, приличия, а затем уже начал:

— Я расскажу немного, а вы, Диана Сергеевна, по ходу дела уточните интересные моменты, если потребуется, — Мурашова кивнула головой и он продолжил: — Начну, пожалуй, с про… с девочек. Трупы их находили не так далеко от города и практически сразу. Ни один не стал «подснежником, — Рогов глянул на Мурашову, как бы спрашивая — знает ли она этот термин. Понял, что знает и продолжил дальше. — Судмедэкспертиза установила, что все умерли от передозировки героина. Вроде бы все нормально, но косвенные признаки, вернее система таковых, заставили прокуратуру взглянуть на эти смерти несколько по-другому. Отсутствие при трупах дамских сумочек с нехитрыми принадлежностями, неиспользованные презервативы во рту, да и сами мертвецы не были замаскированы или спрятаны. Возбудили уголовное дело, которое в настоящее время зашло в абсолютный тупик. Глухарь, как любят выражаться опера. Хотя дело вели и сейчас еще безрезультатно ведут одни из лучших сотрудников. Девочки, скорее всего, героин ставили себе сами, а убийца давал им этот героин, объяснял, что он слабоватый немного, что как раз и не вызывало подозрений. Последнее время его действительно бодяжат, простите Диана Сергеевна, разводят сильно. Вот и вкалывали они себе дозу побольше, а по факту получалось смертельную. Убийца просто выталкивал их из машины в кювет, вставлял в рот презерватив и все. Этим он хотел подчеркнуть, что они умерли не по собственному желанию. А оставшиеся сумочки выкидывал куда-нибудь на помойку. Убийца не совсем прост, не хотел скрыть все следы, но и найденным оказаться не желал. Вряд ли он желал посоревноваться с органами, скорее всего напугать девчонок хотел, раздавить морально. Значит чем-то они достали его, если появилась такая своеобразная идиосинкразия.

Рогов сделал небольшую паузу в своем рассказе, давая возможность Мурашовой уточнить что-либо. Но она спросила главное:

— Известно, кто это делает?

— Мне — да, Диана Сергеевна. Прокуратуре и милиции — нет. — Он, как показалось Мурашовой, немного саркастически улыбнулся. — У нас ведь разный подход. Мне не нужны процессуально добытые доказательства, у них слово к делу не подошьешь, а я их «подшиваю» к своей памяти. Разве государство, выкрав тайну у другого, обладает процессуально правильно оформленным документом? Конечно, нет. А значимость такого документа ой как поважнее. Можно, конечно, и на липку попасть, но это уже другой вопрос.

Мурашова, слушая его, невольно вспомнила — не бывает бывших ГРУшников. А он продолжал уверенно:

— Все известные факты ведут к одному человеку…

— И кто же он? — Не удержалась от вопроса Диана.

— Николай…

— Вот даже как… — опешила Мурашова.

— Да, Диана Сергеевна, только так. И ментам его сейчас не взять. Последний факт он уничтожил недавно. Чехлы, на которых когда-то сидели девочки и, естественно, оставили следы. Умный, расчетливый и холодный убийца. Он не попадется, если не пойдет на новое преступление. А я полагаю, он не пойдет — получил свое моральное удовлетворение. — Рогов помолчал немного. — Впрочем, если прикажите, Диана Сергеевна, мы посоветуем ему сделать явку с повинной…

— Да, Сережа, я знаю, — Мурашова даже немного рассмеялась, — от твоих советов еще никто не отказывался. Но зачем? Ты говоришь — он остановился. Если не остановится, вот тогда и поможешь ему.

Мурашова, провожая Рогова до дверей, накинула шубку.

— Пойду, подышу свежим воздухом…

Он понял, что ей немного неловко, а может и неприятно даже. Николай один раз бывал в этом доме… Попрощался вежливо и корректно, без лишних слов.

Диана прошла до беседки, присела на скамейку. Красота уходящей зимы уже не волновала ее глаз.

Как много в жизни всего смрадного, пошлого и отвратительного. Еще и экономический кризис свалился на голову. Заденет он и ее, но боком, не пройдется бульдозером, как по другим бизнесменам. Есть определенные столпы, которые гнутся все же, но выживают. Бензин, хлеб, водка и лекарство — востребованы во все времена. И не стоит задача — выжить, а всего лишь уменьшить падение прироста, прибыли.

«Эх-х… девочки, девочки, — вздохнула Мурашова, — а ведь когда-то и я могла оказаться на вашем месте… Не выдержала, не смогла бы выстоять от соблазна наркотиков и все… Может быть и покоилось бы где-то сейчас мое тело в земельке или стояла бы на дорожном ветру на заработках. Опустившаяся и грязная, не сумевшая выстоять или поддавшаяся в свое время призрачному соблазну. Тяжкая ваша участь, ежели оступитесь в погоне за миражом».

Весна скоро… и надо жить!

Примечания

1

Здесь и далее стихи автора

Content

Борис Мишарин
КУРТИЗАНКИ ДОРОГ

Примечания