sendtoreader.com

Интеллигенция в тумане

Monday, January 27th, 2014

Интеллигенция в тумане

Раков Вячеслав Михайлович

(31.10.53, Пермь), историк, культуролог, поэт. Специалист по западноевропейскому Возрождению, автор монографии "Европейское чудо" (Пермь, 1999). Доцент кафедры истории древнего мира и средних веков ПГУ, доцент Пермского отделения Высшей школы экономики. Автор поэтических публикаций в журналах "Уральская новь", "Урал", "Арион", "Провинция" (Даугавпилс), участник "Антологии современной уральской поэзии" (Челябинск, 1996, 2003).

Инф.: "Маргиналы". - Челябинск: Фонд Галерея, 2004.

Автобиография

Родился в 1953-м в Перми. Живу здесь все время, исключая три года московской учебы. Детство было удачным, жаль только одного: не было хорошей библиотеки и все то время я побирался по скудным публичным читальням. До сих пор в ноздрях стоит запах, исходивший от книжных полок Пушкинки.

Нормальная студенческая юность. Исторический факультет университета. Глухая осень советского-юрского-пермского периода. Комсомольские собрания. Все путем. Пять лет школы без права переписки. В Горьковке мне нехотя выдали дооктябрьское собрание сочинений Ницше. Через бабушку у набожных старушек я достал Библию на церковнославянском. Внешняя биография отсутствует.

Работа в университете. Начало внутренней биографии. Встречи с людьми, которые были добры ко мне. Спасибо.

Декабрь 2004 г.

Основные литературные издания:

Золотая игра: Стихотворения. - Пермь: Изд-во Пермского ун-та, 1996. 56 с. (Серия "Сигнальный экземпляр фонда "Юрятин").

Оформление А. Амирханова.

Число π: книга стихов. Послесловие автора. - Пермь, 2006. - 88 с.

Оформление Ю.Чернышова

http://liter.perm.ru/reg_rak.htm

Интеллигенция в тумане | СОЛЬ

Вячеслав Раков /14 июля 2010

Недавно в «Новой газете» появилась статья ректора Щепкинского театрального училища Бориса Любимова «О месте и роли интеллигенции в современной России» — статья, пронизанная чувством резиньяции и сожаления об уходящей с подмостков истории и культуры российской интеллигенции. Разумеется, это не первое выступление такого рода. Публикаций наберется на диссертацию. Тема конца интеллигенции возникает еще в первой половине 1990-х, когда интеллигенция тихо уходит из общественно-политической жизни страны. Россия быстро меняет героев: вместо властителей умов, собиравших в советское время полные залы в «Останкино», приходят властители чувств — попсовая тусовка и политики разных мастей и уровней, плавно переходящие в бандитов. Подавляющему большинству, то есть Нам, они оказываются родней и ближе (это без всякой иронии): они деятельны, просты в общении, а главное, их поведение отвечает сценическим требованиям. В 1990-е Россия стала «обществом спектакля» — вслед за западным миром, вступившим в игровую стихию на десятилетие раньше. 1990-е я вспоминаю как волнующее зрелище, во многом заслонившее от меня собственную нищету. Хотя был еще пьянящий, озоновый запах свободы. Потом он выветрился.

Интеллигенция в это время становится очевидным анахронизмом. Сравним, например, Попова и Лужкова. Гавриил Попов, если кто еще помнит, в 1991–

1992 годы был первым мэром Москвы. Его уход в июне 1992 года был предрешен: таких мэров не бывает. Вот Лужков мэр. Его кепка сразу же накрыла всю Москву и значительную часть России. Ситуации не изменило даже возвращение Солженицына в 1994-м, как и его отказ от ордена Андрея Первозванного в 1998-м. Его попытки выйти к широкой аудитории закономерно закончились ничем. Вернувшись на Родину, он прожил оставшуюся жизнь как затворник. То же можно сказать о Д. С. Лихачеве: уважаемый и отдаленный. Время интеллигенции прошло. Даю слово Любимову: «В 1960–1980-х представление об интеллигенции было высокое, даже слишком высокое у нее самой. Сейчас у меня ощущение, что наш брат интеллигент за бортом общественного процесса».

Почему так вышло? Потому что всему свое время. В 1960–80-х в закрытом и казенном СССР единственной отдушиной стала внутренняя жизнь, контролировать которую несравненно сложнее, чем жизнь внешнюю, социальную. А поскольку та была схвачена, перекрыта и закатана под административный асфальт, оставалась только жизнь души, отраженная в книгах, музыке, живописи и театре. Почему СССР был «самой читающей страной»? Потому что только книги давали нам чувство полноты жизни. Они выполняли компенсаторную функцию. И лучшая часть страны Советов ушла на их страницы. Остальные, не знавшие книжного (душевного) опыта, перебивались радостями и горестями быта, неспособными заменить настоящей жизни. Оттого и пили.

В этом ограничении людей жизнью души была своя прелесть и свое преимущество — преимущество культурной аскезы. В эти три десятилетия мы были интересным, библиотечным, «внутренним» народом, нуждавшимся в общении с себе подобными, особенно с теми, кто, как нам казалось, стоял выше нас в иерархии культуры: писателями, поэтами, людьми театра и художниками. Их воспринимали как учителей жизни. Общение с ними транслируется на всю страну и становится событием. И душа с душою говорит. Интеллигенция была реально востребована. Ее неофициальный статус был выше, чем официальный статус советской интеллигенции 1930–50-х, всецело преданной государству и лизавшей ему все места. Интеллигенты 1960–80-х находились в латентной оппозиции к этому самому холодному из чудовищ, а иные уже диссидентствовали. Скорее неосознанно, чем сознательно, интеллигенция возвращалась к протестному мышлению и поведению, свойственному ее дореволюционным предшественникам. В эти десятилетия она дает нам новых героев.

Во второй половине 1980-х и в начале 1990-х интеллигенция на краткое время стала естественным лидером нации. Но затем перед нами распахнулся тот внешний и, если угодно, настоящий мир, которого мы были лишены прежде. Мир, далеко не похожий на книжный — более простой и более сложный. Это кардинально изменило ситуацию. Большинство из нас возвращается из книжной эмиграции в волнующую реальность. Жизнь становится важнее книг. Спрос на интеллигенцию тут же упал и больше не поднимался.

Да и сама интеллигенция не смогла ответить на вызовы нового мира. К современному хаосмосу она оказалась не приспособленной. В 1990-х интеллигенция стремительно теряет свой кодекс чести и, по сути, перестает существовать как социальное и моральное образование. Заметная ее часть признает новый порядок вещей (и людей) и становится беспозвоночной: наживает миллионы, если может, а если нет — прислуживает, торгует собой и все такое. «Когда к тебе не пристают с паяльной лампой, чего ты сам лезешь угодить?» — спрашивает таких Борис Любимов. Напрасно спрашивает, они не ответят.

Малая и лучшая часть бывшей интеллигенции остается в профессии. Они изжили комплекс учительства и просто занимаются своим делом, не теряя, впрочем, интереса к политике и либеральным ценностям. Но это так, в качестве хобби.

Еще есть непримиримые, упертые, несогласные — последний осколок интеллигентской формации. Разумеется, я также отношу их к лучшим. Но они практически полностью вытеснены в Интернет, включая их марши, которые для интересующихся существуют только в сетевом формате, а для большинства не существуют вовсе. Они как бы есть, но их нет.

Крушение интеллигентского проекта в России имеет еще и мировые причины: с 1980-х годов западные интеллектуалы заметно теряют интерес к острым социальным проблемам. До этого многие из них весьма напоминали наших интеллигентов. Первым западным интеллектуалом считается Эмиль Золя с его знаменитым «Я обвиняю». С тех пор интеллектуалы были общественной совестью Запада. Особенно заметны они были во Франции. Их звездным часом стали 1960-е и в меньшей степени 1970-е годы. Вспомним Сартра, Делеза, Ги Дебора или Фуко. Но в 1980-е эта традиция прерывается. «Интеллектуалу-оракулу пришел конец, — пишет уже в 1980 году Пьер Нора. — Никому сегодня не придет в голову спросить совета у Мишеля Фуко о том, вступить ли ему в иностранный легион и делать ли аборт собственной подружке. Сколь бы большим ни был престиж Фуко, он не является больше предметом культа. Интеллектуал перестал быть сакральной фигурой».

Россия, вступившая в 1990-е годы в большой мир, синхронизирует с ним свои ритмы и процессы. Идеологии остались в прошлом, и теперь люди просто живут (до следующей идеологической волны). Беги Лола (Вася, Коля), беги! — вот лозунг мой и солнца.

Мы живем без учителей и героев. Правда, с кумирами, главный из которых — маммона. Ну что же, подождем следующей серии, в которой герои могут появиться. Я, в частности, на это рассчитываю. Жизнь без героев рано или поздно скисает и протухает. Я думаю, интеллигенция не умерла, она просто затерялась в тумане, как ежик. А если она и умерла, то вместо нее появится что-то иное и в то же время однокоренное. Когда придет время.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/2817

* * *

Се творю все новое | СОЛЬ

Вячеслав Раков /22 апреля 2010

В исторической ретро- и перспективе противостояние традиции и новации, прошлого и современного достаточно условно — как противостояние дня и ночи в перспективе суток, как чередование ян и инь в космическом ритме дао.

Живая традиция всегда обновляется, всегда современна. Живая современность может создавать собственные традиции, так или иначе отсылающие к области молчания — порой философского, как у Витгенштейна, порой — мистически-безоценочного, как у Делёза, иногда просто политкорректного. Во всех случаях это вынужденное и одновременно неизбежное молчание, обступающее мир, молчание, на которое современного человека обрекает нарастающий внутренний шум и стресс, переходящий в дистресс. Помимо этого у современности есть возможность осуществить рецепцию старой почтенной Традиции — и вновь выйти за собственные пределы.

И все же в начале была Традиция, проступающая, как ребра аттракторов, из хаоса синергетики, из архаического тумана истории. Традиция растет, скорее, как трава, а не как дерево — не последовательно, а сразу, во всех аспектах: религиозно-мифологическом, социокультурном, политическом, экономико-хозяйственном. Некоторым образом она задана изначально — исторически или, если угодно, кармически. Традиция — это энтелехия и характер того или иного человеческого сообщества. Она выбирает последнее по мере того, как оно, сообщество, выбирает ее. Это как у Гуссерля: сознание дается вместе с объектом, на который оно направлено. Оно всегда векторно.

Традиция — это творческая, динамическая схема вот этой, локальной истории. Она ее все. Она обусловливает ее темпы, пределы, а также область возможного и даже случайного, например, ее взлеты и сбои. Традиция конституируется и институционализируется, оформляется и твердеет. Но она же содержит в себе будущее, некий инновационный потенциал, варьирующийся в различных традициях.

Традиция посредствует между временем и вечностью, старым и новым и являет собой их подвижное единство. В полноценной традиции модернизация заключена, как плод в материнском чреве. Возможна ли модернизация без традиции? Я так не думаю. На мой взгляд, модернизируется именно традиция, а не что-то еще. Впрочем, роды нового могут происходить по-разному, поскольку инновационные возможности традиций, как уже было отмечено, не одинаковы. В архаических, «доосевых» традициях эти возможности значительно скромнее, нежели в зрелых, осевых, мировых традициях. Первым недостает сложности, они так и не вышли в пространство универсальных смыслов. Они не обогащены богословским и философско-рациональным инструментарием. У них скудный семантический и образно-символический арсенал. Кроме того, они остались «посюсторонними», то есть не сняли барьер магической чувственности, не вышли за пределы гравитационного поля природы, в то время как зрелые традиции, начиная где-то с середины первого тысячелетия до новой эры, осваивают еще и духовное, сверхприродное пространство.

Картина мира в зрелых традициях принципиально двойственна: кроме здешнего, есть также иное, трансцендентное, то, что постоянно указывает на несовершенство здешнего и понуждает его отвечать высшим требованиям. Эта сложная, противоречивая конструкция динамизирует жизнь традиции и резко повышает ее адаптивные способности. Появление осевых традиций выводит древнее человечество из тупика архаической повседневности, становящейся все более рутинной. Отныне человек не должен мириться со своим наличным бытием. Он должен постоянно перерастать себя. Именно тогда была найдена наиболее продуктивная формула человека: он есть то, что больше себя. Человеческое «я» осуществляется лишь на границе здешнего и иного. Или иначе и сильнее: только в Другом ты вполне находишь себя. Это парадокс и, следовательно, это близко к существу дела.

Как видим, традиция меняется и даже переживает революцию. Дальнейшее обновление истории продолжается в русле обновляющейся традиции. Из высоких традиций я остановлюсь на христианстве — не потому, что считаю его аутентичной традицией, традицией par excellence, но потому, что его история оптимально иллюстрирует мой тезис о модернизирующейся традиции.

Христианство — сложная религия, которую иные находят слишком сложной. В ней Бог опять же парадоксальным образом считается с человеком, с его свободной волей. Он ждет сознательного человеческого отклика на Свой призыв. Или вызов. Один богослов сравнил христианского Бога с нищим, просящим подаяния у запертой двери человеческой дущи, нищим, никогда не дерзающим ее, эту дверь, взломать. В христианстве мы слышим разговор Бога и человека, а не Божественный монолог. Точнее, не только монолог заповедей, не только Откровение. Христианство — диалогическая религия.

Парадоксализм христианства также в том, что Бог стал человеком, жил и был распят, как преступник. В том, что Он был обречен на позорную казнь. В том, что Он исчерпал человеческий удел до дна, до смерти. Только так, если следовать богословской мысли, могло произойти действительное Искупление — искупление человеческих грехов кровью Бога — «единого безгрешного». «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом», ни больше, ни меньше. Христианство, таким образом, еще и религия богочеловечества.

В своих наиболее глубоких основаниях христианство — религия личности и свободы. Многие ведут историю европейской личности именно с христианства, в то время как античность с ее своеобразным индивидуализмом видится им как предыстория личности, впрочем, необходимая предыстория (любопытно, что в эпоху античности не было термина для обозначения личности). Разумеется, интуиции личности и свободы были тесно вплетены в общий традициональный христианский комплекс, так что их не всегда можно разглядеть невооруженным глазом. Добавим сюда также то, что внешняя история средневекового христианства во многом отвечала авторитарно-клерикальному духу времени. Вспомним инквизицию, крестовые походы, охоту на ведьм...

И все же в целом история средневекового христианства свидетельствует о том, что оно являлось основным «прогрессором» этой эпохи: через него транслировались античные знания и античная культура; оно цивилизовало нравы, в частности, впервые в европейской истории оно осудило войну как явление, время от времени объявляя так называемый церковный мир. Ну и так далее.

Я бы различал историческое христианство и христианский религиозно-культурный проект, который лишь отчасти был воплощен в исторической ткани средневековья. История христианства во многом, хотя и не во всем — история постепенной реализации его проекта. Может быть, и сейчас история христианства не завершена.

Христианство — рискующая традиция. В том смысле, что оно дает человеку слишком много свободы и слишком полагается на его гипотетически добрую волю. Так, по крайней мере, кажется тем, кто смотрит на христианство извне, с платформы других, более строгих традиций. Иначе говоря, христианство в широком смысле этого слова либерально (от liber — свободный). А в историческом смысле — протолиберально. Его либеральная рисковость, помимо угрозы секуляризации, сообщает христианской истории особую скорость, которой не знали остальные мировые традиции. Современность, в которой мы сейчас живем, возникла именно на христианской почве — ни на какой другой. И уже оттуда она распространяется по миру — медленно и подчас мучительно трудно. Современность, в частности, либерализм — осевую идеологию современности — справедливо называют инобытием христианства.

Либерализм не мог бы возникнуть вне христианской ценностной матрицы. Его исходные аксиомы, как известно, те же, что и у христианства, — личность и свобода. Однако понимание того и другого в либерализме существенно иное, собственное, редуцированное к социальной реальности и формально-правовым концептам и процедурам. Либерализм — дитя христианства, но дитя своевольное. Выйдя из родительского дома и достигнув зрелости (приблизительно в XIX столетии), он зажил вполне самостоятельной жизнью. Об этом я еще скажу. Пока же, несколько забегая вперед, я должен констатировать, что переходная христианско-либеральная личность с ее свободой постепенно становится суверенным либеральным индивидом с его свободами и правами.

И, пожалуй, еще одно: именно в христианстве мы впервые видим принципиальное утверждение новизны, ценной, впрочем, не самой по себе, а в качестве неизбежного момента Целого. Христианская Библия, сложенная из Ветхого и Нового Заветов, диалогична, исполнена внутреннего движения и даже, если хотите, творческого разрушения. Это отличает ее от большинства других сакральных текстов. Старое сменяется новым, становясь его сокровенным и подлинным продолжением: «Се творю все новое» (Откр. 21:5); «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали...» (Откр. 21:1); «Древнее прошло, теперь все новое» (2 Кор. 5:17). Этот ряд можно долго продолжать. У Хабермаса я вычитал, что термин modernus (современный) пришел из христианства. Думаю, для большинства модернистов это будет новостью.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/347

* * *

Когда наступит апокалипсис | СОЛЬ

Вячеслав Раков /29 апреля 2010

Иллюстрация: Manuel Maldonado

Современность рождается из традиции, не слишком торопясь и почти по биологическому сценарию: она вылупляется из яйца традиции — питается ею, как гусеница — окукливается, автономизируется, ждет своего часа — становится бабочкой, сушит крылья и взлетает. Это органичный вариант рождения современности, представленный исключительно Европой. За ее пределами современность вторгалась в традицию извне с колониальной грубостью, в грязных походных сапогах. Это была чужая современность, и местной традиции ей не было жаль. Напрашивается сентенция: нормальная современность — своя, собственная, выношенная и рожденная. В противном случае перед нами то, что Александр Дугин называет археомодерном: фрейдистское изнасилование собственной натуры («структуры» в терминологии Дугина) чужой, заимствованной рациональностью («керигмой»). Российская история демонстрирует типичные образцы археомодерна: в этом я с Дугиным вполне солидарен. Какая-то не такая у нас современность...

Но вернемся в христианскую Европу кануна модернизационного транзита. Это где-то XV-XVI века. Что там у нас? Возрождение и Реформация. Я бы назвал их двумя вратами в современность, двумя отправными социокультурными феноменами, впервые ее, современность, своеобразно моделирующими. Миссия Возрождения при этом — максимальная экспликация и ассимиляция культурного опыта прошлых эпох и одновременно его трансформация в опыт современности. Миссия Реформации — форсированное углубление религиозно-этических возможностей традиции и, в конечном счете, выход за ее пределы.

Возрождение создает новые культурные программы и в своем синтезе «сшивает» воедино европейские культурные эпохи, выжимая из них, в частности из античности, вполне актуальные, работающие, обращенные в будущее идеи и образы. Без ренессансного «собирания культур» в единое полифоническое пространство и их переосмысления европейская современность едва ли бы состоялась.

Протестантизм, в свою очередь, «курирует» морально-этические процессы ранней современности. Его плоды — не эрудиция, не культурная эмпатия и не великолепие художественных форм, а производство культуры усилия и ее субъекта — неулыбчивого носителя мирской аскезы, живущего, чтобы работать, но никак не наоборот.

Один принципиальный момент: и Возрождение, и Реформация обращены не только в будущее. Это переходные живые инстанции, еще не вполне осознавшие свою новаторскую природу. Они видят себя еще в горизонте традиции и в этом основная причина их антропологической устойчивости и оптимизма (устойчивости Реформации и оптимизма Возрождения). Я бы даже так сказал: они идут в будущее спинами, в то время как лица их обращены в прошлое. Завороженное античностью Возрождение не может оторваться от классических текстов древности. Цитат у гуманистов больше, чем собственных слов. О протестантах и говорить нечего: они меньше всего хотят выступать от собственного имени, они хотят, чтобы в них и через них действовал Бог.

Тем не менее, и в Возрождении, и в Реформации уже присутствовало подспудное преодоление традиции. Процесс пошел. Выскажу предположение: сообщества, не знавшие Возрождения и Реформации или их местных аналогов, не могут рассчитывать на полноценную модернизацию.

Современность Возрождения и Реформации очевидна не столько формально, сколько экзистенциально. Они создают нового человека. В данном случае, это главное. Очевиднее всего смена эпох отражается в смене человеческих типов, а не институтов и идей. История человечества — это история человека. История меняется, пока меняется человек, покуда в нем сохраняются неосвоенные прежде возможности — психосоциальные, креативные, любые. История кончится, когда становление человека прервется, когда он ударится головой о потолок. Это и будет апокалипсис.

Авторитарный и коллективный человек средневековья в целом так и не стал рефлексирующим существом с «я» в качестве субъективного ядра, хотя это предполагалось христианским проектом и к этому все шло. Очертания европейской личности проступили именно благодаря ренессансному и протестантскому персональному опыту. Личность эта постепенно обрастает институтами, идеями, предпринимательскими и жизненными практиками, то есть современностью.

Новый человек, во-первых, форсирует рефлексивный барьер, растянутый между традиционным и современным обществами. Он все время соотносит свой внутренний мир с миром собственных поступков. Такого человеческого типа прежде не было, хотя такие люди, конечно же, были. Во-вторых, он относительно быстро, за два-три столетия (до конца XVIII века) проходит жесткий организационный тренинг или, как сейчас говорят, дисциплинарную революцию. Он усваивает себе новую, рационалистическую аскезу, долгое время так или иначе перекликавшуюся с аскезой религиозной. Эта антропологическая революция породила тренированную, цивилизационно вымуштрованную, привыкшую к методичному усилию популяцию современных европейцев и североамериканцев. В сравнении с ними традиционный индивид прошлого и настоящего выглядит как дитя, опекаемое родителями. Он решительно проигрывает им в центрированности, ответственности и нацеленности на инновации. Открывается новый ресурс истории, обеспечивший пятисотлетний современный (или модерный) цикл XVI-XX столетий.

Его первая фаза приходится на XVI-XVIII века. Это ранняя современность — время генезиса модерна, время складывания современного проекта. Он кристаллизуется во второй половине XVIII века. Личность, свобода, рациональность, кульминирующая в форме высокого разума, научное и социальное новаторство, закон и порядок, собственность, культура участия, вера в историю и в ее смысл — вот ценностные узелки этой паутины, этой картины мира, наброшенной на реальность. Кстати: человек — ценностно обусловленное и в этом смысле верующее существо. Я надеюсь, что это фатально.

На уровне деклараций и, возможно, чуть глубже, этот проект полемически заострен в сторону христианского, традиционного прошлого. Но на уровне интуиций и культурной семантики, культурных универсалий он представляет собой творческое переложение традиции на секулярный язык. Ранний модерн ищет и находит собственные эквиваленты базовых элементов традиции. Она служит ему заготовкой, поверх которой он наращивает свой, новый мир. Без подобной заготовки современность была бы невозможна.

Структурный изоморфизм, генетическая преемственность с традицией при этом сохраняются. Место Библии занимает сначала Энциклопедия, новая книга книг, а затем весь корпус авторитетных научных текстов. Наука, в сущности, сакрализуется, она становится новой религией — по меньшей мере, до начала XX века, до Макса Вебера и Анри Пуанкаре. А вернее — до 60-х годов этого столетия, до Томаса Куна и Пауля Фейерабенда.

Модерн не менее серьезен, чем традиция. А может быть, и более. В отличие от постмодерна, он не расположен к иронии и моральному релятивизму. Не иметь убеждений для модерна — скандал, своего рода извращение. Вера модерна достигает критических температур не в церковных стенах, а в идеологиях. Сейчас их принято хулить, и это знак того, что модерн закончился. Однако без них не было бы современности. Для меня очевидно, что идеологии этой, точнее, уже той эпохи (либерализм, консерватизм, социализм) ознаменованы не только холокостом и ГУЛАГом (хотя и ими тоже), но также тем, что называют прогрессом. Идеологии — энергетическое и моральное обеспечение модерна, нравится нам это или нет. Они — его живой мотор.

Уже ранняя современность вводит нас во второе осевое время. Возможно, это лишнее понятие, но мне все же хочется его раскрутить. Если первое осевое время открывает, как уже отмечалось, вторую, духовную реальность и тем самым делает возможным выход на новый виток истории (об этом прекрасно писал Ш. Эйзенштадт), то второе осевое время начинается с нового открытия посюсторонности, то есть физической, социальной и человеческой реальности. Оно было подготовлено, во-первых, техническими и научными успехами XIV-XVIII веков и, во-вторых, сопутствовавшей им инфляцией традиционной духовности, в частности, обмирщением и меркантилизацией католической церкви. Старая духовность перестала работать на историю. Достаточно полистать итальянские ренессансные новеллы...

Оказалось, что здешняя реальность далеко не исчерпана. Что это некоторым образом целина, и ее нужно поднимать. Поначалу казалось, что ее хватит надолго. Коперник, Гутенберг, Колумб, Ньютон начинают раздвигать границы зримой реальности. Оптимизм и эйфория нарастают — в особенности, с XVIII столетия. Вселенная расширяется, однако на рубеже XIX-XX веков этот процесс сталкивается с первыми трудностями: заканчивается внешняя экспансия, поделенный западными странами мир оказывается не таким уж большим. На смену географическому открытию мира приходит его «закрытие». С этого момента меняются представления о большом и малом, о времени и о рациональности. Не слишком резко, но тем не менее. Начинается что-то другое. Эйфории уже нет.

Концепт второго осевого времени понадобился мне затем, чтобы ввести концепт третьего осевого времени, точнее, чтобы подготовить читателя к его появлению. Как мне представляется, целесообразность его введения вызвана появлением к концу XX столетия эффекта исхоженности, исчерпанности физического пространства модерна, его внешнего плана.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/592

* * *

Человек — это «софт» | СОЛЬ

Вячеслав Раков /11 мая 2010

Иллюстрация: jumpymatt.com

XIX век я воспринимаю как высокую современность. Бабочка вышла из куколки. Она взлетает. Позади завершенное становление. Настоящее волнует. Гете и Гегель констатируют наступление нового мира, выходящего из недр Старого порядка. Несколько позднее, в 30–40-е годы, современность уже в лице всего мыслящего сообщества все более осознает свою небывалую новизну и революционность. Революции — ее фирменный знак. С их помощью современность сначала последовательно рвет с прошлым (нидерландская, английская, французская — Великая — революции), а затем все более ускоряет собственное движение, революционизируя самое себя. В итоге революция становится формой существования современности, а новизна — ее единственным оправданием и, вероятно, спасением. Современность жива только на бегу. В этом ее крест.

XIX столетие — столетие прогресса, время ошеломляюще удачного воплощения просветительского, современного проекта. Железные дороги, телеграф и телефон производят первый коммуникационный прорыв или, опять же, революцию. Пространство, а затем и время перестают быть тем, чем они были еще у Ньютона: абсолютными и нейтральными условиями физического бытия. Они впервые начинают отвечать на импульсы человеческого сознания.

С середины века, после череды так называемых демократических революций, перемены накрывают традиционный, сословный социум и старые политические структуры. Возникает социальный космос модерна: в нем все меньше аристократии и все больше буржуа. Буржуазный вкус становится господствующим: оперетта, колониальные романы, воскресный выход за город с завтраками на траве, а ближе к концу века — Пинкертон, желтая пресса и канкан.

Модерн обрастает плотью, овеществляется, идет изнутри вовне, обретает солидность. И все же под его стальной оболочкой бьется человеческое сердце. Человек — это софт, остальное — «железо». Наверное, XIX век возразил бы мне на это устами отца нашего Маркса: человек есть совокупность общественных отношений. Если властители дум XVIII века еще путались в двух соснах (среда или человек?), то следующее столетие, я думаю, все же отдавало предпочтение среде: слишком очевидным было формирующее влияние науки, индустрии и новых социальных институтов на людей прогрессивного века. Само время говорило тогда на языке физического и социального материала и, следовательно, материализма.

Однако это не помешало европейской личности именно в XIX веке достичь антропологической завершенности. Уже в середине столетия могли быть произнесены слова, написанные семь-восемь десятилетий спустя русским поэтом Осипом Мандельштамом: «Не сравнивай, живущий несравним». Этим высокая современность обязана, прежде всего, романтикам — ее диссидентам. В отличие от «естественного» и рационального человека XVII–XVIII веков, романтический человек открывает в себе ненормативное, иррациональное и даже ночное, демоническое. Романтики — первые «готы», именно они культурно реабилитируют средневековье, к тому времени уже покрытое благородной патиной прошлого и вызывающее ностальгию.

Романтический человек не желает быть правильным. Он желает быть естественным, как море или как лес, по которому идет ветер. Разумеется, это другая, не-локковская естественность. И несколько иная, рискованная свобода. Романтики пытаются вырваться из дисциплинарной матрицы раннего и зрелого модерна. И многим из них это удается. В результате они создают свой вариант современности — периферийный, протестный и в то же время дополнительный в отношении магистрального — рационалистического — европейского русла. Они уравновешивают, достраивают, усложняют и осложняют современность. Они, в частности, создают по-настоящему авторскую литературу, возникающую невесть как, естественно-неестественно, а не с помощью наезженных риторических ходов, как это было прежде, например, в век Просвещения.

Только после романтического бунта, к которому Европа была готова (пройдя рационалистическую прививку) и которого она бессознательно хотела, бунта, совершавшегося в культурных, а не в социальных формах, то есть в рамках приличий, современный человек вполне укоренился в себе. Становление европейской личности, начавшееся с античного трагедийного индивидуализма и христианского персонализма, завершается. Точку здесь ставит Ницше, первым заговоривший о совершеннолетии современного человека. Он совершеннолетен в том смысле, что ему уже не нужно чье-либо метафизическое водительство, над ним нет надличных авторитетных инстанций. Он сам принимает конституирующие его решения. Все это резюмируется двумя словами: «Бог умер».

Это высказывание антропологически подытоживает восходящее движение модерна: он окончательно освобождается и от опеки традиции, и от любой опеки вообще. Как пишет Ю. Хабермас, модерн «должен черпать свою нормативность из самого себя» — как и его субъект, современный человек, — добавлю я. Вместе с тем эти два слова подрывают серьезность модерна, его веру в Разум, в объективность природных законов и научных теорий. Какое-то время модерн был в состоянии наращивать скорость жизни, не теряя при этом метафизических и даже религиозных гарантий, которые он сам же себе выдал. Но в какой-то момент сочетание того и другого стало невозможным: движение современности закономерно сносит, срывает ее метафизическую оболочку, становясь самодовлеющим. Сначала это происходит в душе современного человека и конкретно — в душе Ницше, человека профетического склада. Позднее, уже в XX веке, это сказывается на всем остальном, в том числе на обществе, становящемся «обществом риска».

«Бог умер» — эти слова вводят Запад в позднюю современность, в широком смысле слова накладывающуюся на XX столетие и, возможно, захватывающую какую-то часть XXI века. Поздняя современность лишена равновесия зрелого модерна, его счастливого сочетания убеждений и критичности, его неявной связи с традицией. Она лишена также оптимизма XIX столетия — самого счастливого, самого удачного в истории Европы. Вся первая половина XX века прошла под знаком кризиса, отмеченного катастрофами двух мировых войн. Переход к поздней современности был вызван освобожденной энергией перманентной революции (не в троцкистском, разумеется, смысле), пожирающей и переваривающей инициировавший ее проект. Дальше революция продолжается уже сама по себе — на автопилоте, спонтанно, как разогнавшийся поезд, остановить который можно лишь ценой катастрофы. Да есть ли у этого поезда машинист?! По-своему это передал в начале XX века Арнольд Гелен: модерн кристаллизовался — в том смысле, что заложенные в нем принципы развиты и, таким образом, мы вошли в постисторию.

Поздняя современность начала развоплощение модерна — сначала как картины мира. Эйнштейн, Бор и Гейзенберг демонтируют надежную физическую вселенную Ньютона, и с этого момента мы не знаем, как устроен космос, в котором вращается наша маленькая планета (до сих пор физики не могут создать теорию «великого объединения»). Фрейд рисует новый образ человека, чье ratio — всего лишь тонкая пленка над океаном бессознательного. Вебер констатирует наступление эры целерациональности, вытеснившей ценностную рациональность — свою старшую сестру — в пыльные запасники западной истории. Патетический, квазирелигиозный Разум классического модерна, гарантирующий неизбежную поступательность прогресса, замещается инструментальным, демифологизированным разумом, отказавшимся быть судьей в спорах о ценностях.

В этом есть что-то буддийское: реальна только пустота, полнее которой ничего нет. Стряхни с себя респектабельную ветошь XIX-го, буржуазного века, его «да» и «нет», перестань сочинять реальность, выставлять ей оценки, цепляться за нее — и тогда она ответит тебе взаимностью. Это настроение проступает в «Черном квадрате» Малевича, залившем своей пустотой прежнюю художественную картину мира, восходящую к Ренессансу, к его стратегии оптической имитации реальности. Последняя свернулась в «нуль форм», как определял Малевич свою работу, чтобы свободно и непредсказуемо развернуться пучком нового искусства и новой реальности, над которыми уже нет правил.

Я вполне допускаю, что у поздней современности есть собственная скромная мудрость, помогающая человеку выживать в ее высокоскоростном режиме. Но мне трудно допустить, что мудрость эту усвоило большинство, что на смену идеологически ангажированному человеку высокой современности пришел человек совершеннолетний.

Протестантский теолог Дитрих Бонхеффер, погибший в фашистском концлагере в апреле 1945 года, создал концепцию «безрелигиозного христианства», нанизывавшуюся на идею «совершеннолетнего человечества», признаюсь, по-своему красивую и захватывающую: человек должен принять на себя полную ответственность за то, чем он является. Он не должен перекладывать эту ответственность ни на Бога, ни на кого-то еще.

Боюсь, однако, что трагический опыт двадцатого столетия говорит не в пользу Бонхеффера: человечество не повзрослело, узнав о «смерти Бога», скорее, напротив, оно в полной мере воспользовалось тем, что над ним отныне нет тех самых надличных инстанций. Стоило Богу «умереть», стоило учителю выйти из класса, как ученики устроили там форменный содом. Пусть не все, но это уже не важно. За «смертью Бога» тут же последовали две мировые войны и беспрецедентное озверение гуманистической Европы. Не думаю, что эта связка случайна.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/853

* * *

Новая осевая эпоха: судьба человека

Вячеслав Раков /26 мая 2010

Dai Dudu, Li Tiezi, Zhang An. Famous People Painting - Discussing the Divine Comedy with Dante. 2006.

Поздняя современность ознаменована не только чувством совершеннолетия человека, но и противочувством его одичания. XX век с ужасом открывает, что культура принципиально обратима: в известных обстоятельствах ее терапевтическая позолота сходит с человека, как с гуся вода, обнажая его биологическую наготу. Запад теряет гуманистическую невинность (и наивность), в известном смысле возвращаясь к трагическому гуманизму рубежа XVI–XVII веков, ко времени позднего Шекспира и Сервантеса. Кризис первой половины века — самый серьезный в истории модерна, если отвлечься от его нынешнего заката. Не исключено, что на нем модерн мог и прерваться.

Человек этого времени раздваивается, как господин Голядкин у Достоевского: сквозь ширящиеся пробоины в защитном, символическом слое культуры в его сознание вторгаются демоны ночи, войны и смерти. Эту встречу западного человека с бездной глубоко и по-своему адекватно отразили многие, например, Фрейд и Юнг. Впрочем, для иных это была освобождающая встреча (Тзара, Дали, Арто...). «Нужно носить в себе еще хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду...» (Фр. Ницше).

Вскрывшееся двойничество западного человека сложно, не зеркально отражено в основном конфликте первой половины прошлого века: высокая культура против массовой. «Восстание масс», их резкое вторжение в устоявшийся культурный порядок модерна раскачивают его до предела и ставят его под вопрос. Прямым следствием этого стали революция 1917 года в России и приход к власти Гитлера и Муссолини — вождей-демагогов нового, непарламентского типа. Массовый шовинизм вызвал Первую мировую войну, массовые идеологические мифы — Вторую.

Массы — это новое, неизвестное прежде явление. Они рождены цивилизаторскими успехами XIX века, а также мощным притоком в города вырванных из традиционной среды людей. Массы — неизбежный продукт модернизации, способный, вместе с тем, поставить на ней крест. Массы — это количество, разбавившее насыщенный культурный раствор модерна до опасной консистенции.

В отличие от фольклорного, массовый человек обучен письму, чтению и основам математики. Он читает газеты и принимает участие в выборах. Это дает ему возможность влиять на культуру, политику и социальный стиль современности, используя демократические процедуры. К 1930-м массовая культура создает собственные мифы и собственную героику, претендующие на новую серьезность. Однако в существе своем это была архаическая, ремифологизирующая серьезность, грозящая заново заколдовать «расколдованный» западный мир и тем самым демодернизировать его.

К 1960-м западной современности удается все же ассимилировать массы, цивилизовать их, превратить количество в некое исторически приемлемое качество. Далось это ценой двойного компромисса: высокая культура стала более демократичной, покинув «башню из слоновой кости», массовая — рационализировалась, обуржуазилась и отказалась от социальной мифологии. Прежняя иерархия вкуса рухнула. Середина культурного спектра разрослась, растянулась, оттеснив непримиримые прежде полюсы на самые края. Внутренняя периферия Запада была освоена, и это можно считать завершением его социальной модернизации. Складывается демократичное, относительно горизонтальное и достаточно благополучное общество потребления «блестящего тридцатилетия» 1945–1975 годов, залатавшее экзистенциальные, смысловые дыры первой половины столетия буржуазным рассудком (уже не Разумом и даже не разумом), позднелиберальным культом прав человека и научно-техническим оптимизмом.

Модерн был отреставрирован до степени легкой неузнаваемости и одновременно вступил в свою последнюю, как мне кажется, фазу. С 1960–70-х годов начинается поздняя современность в узком и собственном смысле слова. Ее пароль — «все возможно» — выдохнут событиями первой половины века, сделавшими ситуацию современности принципиально вероятностной. XX столетие — первое в истории, не имеющее над собой того, что называют картиной мира. Столетие, так и не подведенное под крышу. Вторая половина века закрепила его стохастический статус. Отныне история, как и отдельная жизнь, вершится на наш и на свой страх и риск. Это открывает невиданные прежде и не ограниченные авторитетными нормами возможности роста и одновременно резко повышает степень исторического и иных рисков.

Вслед за последним в новейшей истории Запада всплеском социального идеализма, произведенного левыми и молодежной контркультурой в 1960-х годах, модерн вступает в сумеречную пору. Почти все, на чем он держался — индустриальный стиль, серьезная и морально ответственная личность, пылкая вера в вертикальный прогресс и науку, так называемые большие нарративы и даже рациональность в ее прежних, резко обособленных от всего «хаотического», например, интуиции, формах, — эрозирует и/или подвергается сомнению. Развоплощение модерна достигает зримого состояния. В 1960-е,70-е и последующие десятилетия это видят и об этом пишут — прежде всего, французы. Один из них — Лиотар — на исходе 70-х констатирует наступление «состояния постмодерна». Я понимаю это состояние как завершение деонтологизации реальности, как инфляцию либерализма, растерявшего золотой запас протестантской этики и все более становящегося просто апологией потребления. Постмодерн — это не основание новой эпохи, это один из частных срезов поздней современности, который никоим образом ее не исчерпывает. Это прощание с модерном на его берегу. Это постмировоззренческая кода девятой симфонии Бетховена. А между тем, начинает чувствоваться и другой берег. И кто-то вошел в воду и вот сейчас плывет. Но постмодерн уже не имеет к этому отношения.

В последнюю треть XX века завершается, как уже отмечалось, внешняя экспансия современности. Теперь движение возможно только вглубь, что и происходит на наших глазах: от физического материала к виртуальной реальности, от индустриальных практик и сверхмасштабных космических проектов — к генной инженерии (мы на неопределенное время уходим из большого космоса — хотя и не так, как Михаил Жванецкий уходит из большого секса...), от экономики громоздких товаров — к экономике финансовых спекуляций и сложных интеллектуальных игр. Возникающая в 1990-х годах мировая Сеть почти перечеркивает роль пространства и делает время точечным, просто мерцанием на конце секундной стрелки. Мир явно становится тоньше и легче. И еще быстрее. И все страньше. Маятник истории идет в сторону иного, запуская Третью осевую эпоху.

Растущий интерес к иному, я думаю, уже очевиден. Он проявляется в разных формах и направлениях: от профанного увлечения мистикой или романами Толкиена и Роулинг до исламского возрождения и рецепции христианского святоотеческого наследия. Кроме того, иное может представать и в секулярном обличии. Оно многолико и его воплощения могут быть различными.

Но самый интересный момент Третьей осевой — судьба человека. Кризис модерного пространства оборачивается кризисом человека современного. Этот человеческий тип, возможно, уже исчерпал себя. Исчерпана его вера в фундаментальную рациональность сущего. Рациональность сейчас видится лишь как фрагмент сложного, синергийного постижения реальности. Она способна свободно конвертироваться в интуицию, становящуюся основным креативным ресурсом обозримого будущего. Хотя что мешает конвертировать интуицию обратно в рациональность путем своего рода «распаковки» ее синхронии в пошаговую диахронию логики?

Человек современный катастрофически теряет ценностное измерение — там, где он окончательно разорвал пуповину, связывающую его с религиозной трансценденцией, и там, где «гражданская религия», заменившая веру, выветрилась до мало что значащих позднелиберальных значков-симулякров, неспособных уже сыграть роль полноценной символической защиты от энтропии.

Человек современный в значительной мере утрачивает субъектность и свободу — хотя это и странно звучит. Да, перед нами, нынешними, открываются новые возможности эмансипации, но все ли в состоянии ими воспользоваться? Большинство все же становится объектом политической и иной суггестии, втягивается в имперсональные потоки и структуры и растворяется в них. Власть становится по-новому тотальной. Совсем скоро она сможет выращивать человека под себя, как овощ, задавая ему нужные свойства, поддерживая нужную влажность и температуру в теплице позднесовременного общества. Поэтому ей уже не нужно прибегать к открытому устрашению.

Добавлю сюда продолжающуюся в тихих и легитимных формах революцию масс. Во второй половине XX века массы, как было сказано выше, уже не тянутся к идеологическим мифам. Их жизненной стратегией становится гламурно оформленное потребление. Пипл хочет красиво хавать. Да, массы усвоили демократический порядок и перестали бросаться с ножом на образцы нонконформистского искусства. Но, подчинившись в этом, внешнем и малом, они принялись завоевывать современность изнутри. К исходу XX века массовой стала не только демократия, но и душа.

Позднесовременный индивидуалистический выпендреж не должен нас обманывать: теперь мы равны до донышка. Автор мертв. Попса покрыла своим глянцем практически всю видимую через телевизор поверхность жизни, на которой даже кадры катастроф воспринимаются как шоу, которое must go on. В этих условиях свобода перестает быть ценностью, за которую умирают. Она становится вещью, которую потребляют наряду с другими вещами. Классическое либеральное понимание свободы, неотделимой от ответственности, уходит в прошлое. Сумерки модерна — сумерки свободы (той, прежней свободы).

Если верен мой тезис, согласно которому без антропологической революции невозможен переход от эпохи к эпохе и если мы действительно, как пишут многие, вступаем или даже вступили в него (а для меня это именно так), то субъектом третьего осевого времени станет новый человек. Пока у меня нет для него имени. Сказать «постсовременный» — значит, ничего не сказать. Нужно, чтобы он хотя бы немного проклюнулся, и тогда, глядя на его первые побеги, мы сможем хотя бы предварительно, вчерне дать его латинское наименование: homo <...> Можно, однако, предположить, что он будет носителем нового экзистенциального (духовного) опыта, выразителем новой трансценденции — в противном случае бессмысленно говорить о третьем осевом времени. Каков будет характер этой трансценденции, можно только гадать. Вариант гадания: в ней в подвижном, диалогическом альянсе сложатся получившая новое дыхание и новое звучание традиция, задающая потребный наступающей эпохе онтологический горизонт, и позднесовременные практики себя, если воспользоваться языком Фуко. Реонтологизация бытия позволит человеку трансцендировать, перерастать себя и вновь выходить в пространство личности и свободы — за пределы захваченной попсой реальности. Новое всегда приходит с той стороны. Заодно процесс реонтологизации вытащит нас и из норы позднесовременного индивидуалистического одиночества, становящегося откровенно патологическим — в новую солидарность и, может быть, в новый — коммуникативный — разум, где 1+1=3 или 5.

Реонтологизация бытия идет навстречу релиберализации общества и человека. Под последней я понимаю возвращение к старому доброму либерализму усилия. В межэпохальном контексте новая-старая традиция и новый-старый либерализм, в сущности, делают общее дело: они возрождают чувство внутренней иерархии, которое должно дополнять формальное, внешнее равенство. Они — об одном. Кроме того, они сдерживают друг друга: традиция не позволяет либерализму превращаться лишь в набор политико-юридических инструментов и сохранять ценностную природу, а тот все время напоминает традиции, что она не должна поддаваться искушению пасти народы железным посохом. Кстати, подобная диспозиция уже наблюдалась в XVII–XIX веках. Сейчас она, разумеется, предстанет в новом виде — в постсекулярной и постидеологической форме взаимного обучения, как говорит все тот же Хабермас.

И последнее: новую эпоху будут создавать живые люди, которых будет тошнить от гламура. Их всегда меньше, чем мертвых. Но их всегда больше.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/1366

* * *

От кризиса евро — к еврокризису?

Вячеслав Раков /07 июня 2010

Европу трясет. Не исключено, что начинается вторая серия кризисных толчков, следующая за той, что началась осенью 2008 года с крушения американского банка Lehman Brothers. В отличие от первой серии, не угрожавшей национальному существованию США, нынешние европейские события грозят выйти за пределы собственно экономики и вылиться в политические или даже геополитические следствия. «Страны Европы переживают самый тяжелый экономический кризис со времен Первой мировой войны», — считает глава Европейского центрального банка Жан-Клод Трише.

Кризис евро вызван, на мой непросвещенный взгляд, тем же, чем и кризис доллара двухлетней давности: жизнью не по средствам и инфляцией доверия — основного социального капитала западной цивилизации и ее важнейшей скрепы. Проще говоря — растущим гедонизмом, халявой и (само)обманом. Безусловно, это тревожный знак, указывающий куда-то вглубь — в сторону моральных оснований западной экономики. Мы лишний раз убеждаемся: в последнем счете экономика — часть культуры и держится она на постоянном усилии, вошедшем в привычку, на том, что называют трудовой этикой. Да еще на неких фундаментальных, негласных конвенциях, задающихся культурой, на правилах, которые признаются большинством. Запад столетиями накапливал этот моральный, социальный капитал. В последние же четыре десятилетия он его только тратит. В этом и нужно искать основную причину кризиса, хотя он, вероятно, вызван также циклической природой экономики и, быть может, чем-то еще. Можно предположить, что к 2008–2010 годам моральное обеспечение западной экономики перестало отвечать потребительским аппетитам большинства, и плотина оказалась прорванной в обоих центрах западного мира.

В Европе этот прорыв закономерно произошел на южной периферии — в Греции, хотя с еще большей вероятностью он мог бы произойти в одной из стран европейского востока, точнее юго-востока, например, в Болгарии или Румынии. Так не случилось, скорее всего, потому, что эти две страны вошли в ЕС последними — в 2007 году и не успели как следует подсесть на европейскую халяву, которая кончилась (кончается) вместе с кризисом (Греция же вошла в ЕЭС еще в 1981-м). Хотя в Румынии уже снижают пенсии и недавно там были демонстрации пенсионеров. В соседней Венгрии тоже плохо: вслед за Грецией ее накрывает долговой кризис. Плохо в Испании, Португалии и Ирландии. Испания бьет рекорды по безработице: на бирже труда состоят почти 20 процентов испанцев — это в два раза выше среднеевропейского показателя.

За 18 лет, истекших с момента появления ЕС в Маастрихте, Европа не стала внутренне единой. Она довольно четко делится на коренную, «первую» и присоединившуюся, благоприобретенную. Это, в сущности, две Европы: одна впервые оформилась еще при Карле Великом — ее составили будущие Германия, Франция, страны Бенилюкса и Италия. Общая — католическая — вера, общие социум, политика и культура, общая городская, бюргерская цивилизация. Общая преемственная связь с Римской империей, с ее правовой традицией. У другой Европы — другая история, несравненно более сложная и трудная. За спиной греков, болгар и отчасти венгров и румын — турецкое рабство, а затем долгое политическое самоопределение. Испания и Португалия до своего вступления в ЕЭС (1986 год) поставляли «первой Европе» гастарбайтеров и были ее экономическим придатком. И так далее.

Естественно, все это не могло не сказаться на ценностях и привычках сознания. Формальные различия могут в той или иной степени стираться и стираются, но под ними — то, на что воздействовать намного труднее: ментальность. Она меняется в последнюю очередь, однако если меняется она, то меняется все остальное. До этого дело в Европе, конечно же, не дошло. В той же Греции, например, существует развитая теневая экономика. Страна теряет рабочие места, которые переносятся в соседние страны бывшего Восточного блока с дешевой рабочей силой.

Европа начинает напоминать пирамиду, верхние, неустойчивые слои которой осыпаются. В худшем случае она может вернуться к исходному альянсу шести или девяти, то есть ограничиться устойчивым основанием. Европейский политический процесс может замедлиться на неопределенное время. Или даже остановиться. Наихудшее же — срыв этого процесса, крушение евро, возвращение немцев и французов к своим историческим валютам и дезинтеграция ЕС. Старая Европа может не вытащить новую и благоразумно сбросит ее с плеч. Еще один вариант, который справедливо считают маловероятным: Европа форсирует политическое объединение и вводит жесткий режим экономии для всех, в первую очередь, для европейских аутсайдеров, превращаясь в сверхгосударство и ограничивая суверенитеты членов ЕС.

Это были естественные сомнения. В целом, однако, я остаюсь сдержанным оптимистом. Не думаю, что в обозримом будущем мы станем свидетелями распада ЕС. Разве только мировой кризис приобретет лавинообразный характер. Тогда он сметет общеевропейский дом, как, впрочем, и многие другие «строения». Но это из разряда черной футурологии. Скорее всего, европейцы будут всеми силами стараться удержать достигнутый уровень европейского единства: хотя бы потому, что порознь все они проигрывают — даже Германия и Франция. Единая Европа с ее почти полумиллиардным населением и экономикой, по мощи сопоставимой с американской, является одной из опор нынешнего мирового порядка, обрушение которой способно подорвать глобальное равновесие. В этом не заинтересована не только Европа. Совсем недавно Китай выразил готовность выделить Европе 630 миллиардов долларов. Да и США, я думаю, не останутся безучастными наблюдателями европейских перипетий. Прецедент — план Маршалла — уже имеется...

И потом, европейской интеграции уже 60 лет. Это выстраданный исторический выбор, который так просто не меняют. За эти годы сложился европейский глобальный проект, европейское представление о мире, которое, наряду с американским и исламским образами будущего, преформирует, если можно так сказать, мировую историю в первой половине XX века (возможно к ним присоединится новый левый проект, проходящий сейчас апробацию в Латинской Америке). Исламский глобальный проект, вероятно, самый жесткий из трех. Он построен на приоритете традиции и религиозной идеологии. Американский проект также по-своему жесткий. США в нем уготована роль мессии, авангарда прогрессивного человечества и заодно мирового жандарма. В этом формате мир остается американоцентричным. США несут на себе бремя исторической ответственности и в качестве скромного вознаграждения взимают с мира экономическую и политическую ренту. Европейский проект я бы назвал мягким. В самом общем виде это проекция европейского порядка и европейской культуры на все человечество. Мир видится здесь единым и многообразным. И гуманным. Гуманизм стал европейской верой, а Европа — единственной цивилизацией, сумевшей сменить религиозную идентичность на секулярную. Развернуть ее обратно смогут разве что живущие в ней мусульмане... Но тогда Европа перестанет быть собой.

Я не думаю, что мир будет настраиваться по европейской модели. По всей вероятности, количество сантиментов в нем существенно уменьшится. В режим выживания войдет и Европа. Ничего другого ей не остается. Тем не менее, лозунг «Европа защищает», хочется верить, останется. Хотя и наполнится новым смыслом. С единой Европой связано слишком многое, чтобы так просто махнуть на нее рукой. Возможно, ЕС и поторопился за нулевые расшириться с 15 членов до 27, и европейское многообразие перетягивает сейчас европейское единство. И все же игра стоит свеч. В случае удачного прохождения через нынешний кризис Европа вновь обретет равновесие центра и периферии, возможно, на новой (обновленной) культурной, а то и ментальной основе. Кризис не только разрушает старое, он также вызывает более или менее глубокие перемены.

P. S. У меня есть небольшой счет в евро. Я не буду переводить его в доллары или в рубли. Я ставлю на то, что через несколько лет евро вновь будет сильным.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/1730

* * *

Норма, разрыв, конвенция, Россия | СОЛЬ

Вячеслав Раков /25 июня 2010

Не так давно в пермской Вышке прошел межвузовский семинар, названный «Разрывы и конвенции». Тема оказалась настолько о нас, что я решился перевести этот частный и местный случай в публичное высказывание. Я не собираюсь воспроизводить перипетии семинара, опишу лишь тот образ России последних десятилетий, который возник у меня, пока я слушал моих коллег и говорил сам.

Сначала о понятиях, которые были нам предложены: норма, разрыв, конвенция. Говорить о норме, казалось бы, излишне — все и так знают, что это такое: универсальность, императивность, кодифицированность. Ну, и внутреннее согласие большинства с составляющими ее предписаниями. Полноценная норма социально отрефлексирована, укоренена в общественном сознании и, в конечном счете, задается им. Я бы выделил две исторические формы такой нормы: традиционную и современную — правовую.

Когда норма по тем или иным причинам перестает работать, в социальной ткани возникают разрывы, разломы, трещины, сквозь которые начинает сочиться хаос. Возникает то, что социологи называют аномией: отчуждение человека от общества, рост преступности и т. д. С этим надо что-то делать, и тогда появляются конвенции, которые имеют прямое отношение к процессам спонтанной самоорганизации общества. Конвенции тоже в некотором смысле нормы, но они, во-первых, не универсальны, а локальны, то есть действительны для небольшого сообщества людей. Во-вторых, они не записываются и не утверждаются законным образом. Конвенции до известной степени компенсируют разрывы и замазывают трещины. Их появление говорит, что у общества есть инстинкт самосохранения и что оно способно какое-то время существовать без действующих норм — в автоматическом режиме. Кроме того, конвенции могут перенастроить общественное сознание и запустить процесс появления новых норм, которые укротят хаос и энтропию.

Теперь спроецируем названные понятия на российскую историю последних десятилетий. Что же мы видим? Первое и основное: у нас острый дефицит полноценной нормативности. Россия — страна разрывов, а не преемственности. Между эпохами, составляющими нашу историю, зияют настоящие провалы. Только в XX веке мы пережили два разрыва: в 1917 и 1991 годах. Первый был в известном смысле роковым: он уничтожил старую Россию и вместе с ней — традиционные нормы, которые худо-бедно стягивали рыхлое тело огромной, как кустодиевская «Красавица», России. Вообще говоря, страны и нации, утратившие традицию, но не усвоившие современного правового сознания, оказываются в наихудшем положении: они обречены на выплески неуправляемых, архаических сил. Они все время у бездны мрачной на краю. Россия — одна из таких стран.

Мы всегда чувствовали недостаток сдерживающих, нормативных начал. Россия — текучая страна с диффузной, неопределенной идентичностью. Не оттого, что мы такие уж плохие. Просто так легли карты, так распорядилась история: слишком велики наши пространства, слишком тонок слой размазанного по нему населения, слишком многообразна (в этнокультурном смысле) наша цивилизация. В этих условиях все силы уходят на обустройство, выживание, адаптацию, а не на работу души, не на ее собирание вокруг экзистенциального центра. «Широк человек, я б сузил», — это Достоевский сказал о нас, правильно почувствовав нашу основную проблему: вынесенность вовне, отсутствие рефлексии и внутренней формы. Слабость внутренней формы можно искупить только избытком формы внешней, задающейся у нас, прежде всего, властью. До 1917 года одним из источников социокультурной нормативности в России была также традиция. Но советский режим свел ее практически на нет. И нашим всем стала власть, воплощенная в государстве, — власть, а вовсе не Пушкин.

Но даже с этим можно было бы примириться, если бы наша властная, императивная, идущая сверху норма не воспринималась нами отчужденно, как не своя. Если бы она была внятна всем — и верхам, и низам. С пришествия варягов, создавших нашу государственность, и по сию пору власть у нас сама по себе, а мы сами по себе. Мы живем, над собою не чуя страны. С одной стороны, мы не можем позволить себе роскошь иметь слабое государство (убери его — и социальное тело начинает распадаться), с другой — это не наше государство. Это не наши чиновники. Это не наши право-, то есть левоохранительные органы. Все они живут преимущественно для себя. Наша власть напоминает Око в саге Толкиена. И мы бежим от нее в свою Хоббитанию личных, неформальных связей, в сферу конвенций, в свой родной, бытовой феодализм. А когда мы, не приведи Бог, теряем свою теплую человеческую среду, свой малый круг жизни — тех, кого мы любим и кому доверяем в этой холодной стране всеобщего недоверия — мы продолжаем убегать от власти еще дальше — в пьянство, в непроглядную ночь своей души, в суицид наконец. По нему мы, кстати, вторые в мире — почему-то после Литвы. Только в отдельности от власти мы чувствуем себя самими собой. Только там мы можем не притворяться и не лгать.

В отсутствие полноценной, полной нормы личные отношения, то бишь конвенции, становятся для нас чем-то совершенно особым, я бы сказал, задушевным. Этим, я думаю, мы, нынешние, отличаемся и от Запада, и от Востока. Прежде мы все же, скорее, походили на остальных: до коллективизации большинство из нас жили еще в лоне традиции, затем — до 1970-х годов — ее заменила советская социальная мифология, в которую верило, вероятно, большинство. А вот с 70-х начинается закат советской цивилизации, которому сопутствует настоящий декаданс — крушение социалистической веры и уход населения в быт, пьянство и социальную апатию. Интеллигенция уходит от советской нормы по-своему: в катакомбы альтернативной культуры, в эзопов язык, в историю средних веков, в самиздат, в эзотерику и религию. В это десятилетие заново рождается наша частная жизнь — во многом смешная и уродливая, лишенная гражданской прививки, подлинного приватного начала и социальной энергетики. Но какая уж есть. С 70-х Россия отдыхает от своего XX века, превращаясь в уставшую страну.

Первая половина 80-х годов продолжает эту линию: наряду с мало что уже говорящей нам внешней, государственной нормативностью плетутся локальные сети общения — но вяло, без каких бы то ни было видимых результатов. Один за другим на кремлевской сцене умирают последние генсеки. Мы осоловело ждем окончания спектакля и идем спать. А наутро Перестройка.

Она, казалось бы, должна была пробудить все живые силы общества. Наверное, она так и сделала. Я помню, как захватывающе интересно было жить на рубеже 80–90-х и чуть дальше. Да только сил этих хватило лишь на то, чтобы остановить путч 1991 года. Для большего, например, для создания гражданского общества — их оказалось явно недостаточно. Однако, когда государство самоустранилось из экономической и отчасти внутриполитической жизни и встал вопрос об элементарном выживании людей, запустились все же процессы самоорганизации. Один из примеров — «челноки». Но большая часть примеров самоорганизации — в активе бандитов, оказавшихся самой волевой, самой активной частью народа. Они не только убивали, грабили и приватизировали — они собирали распадающуюся Россию на среднем и низовом уровнях, формируя большие и маленькие кланы и сообщества. Добавим сюда, что многие из них вместо того, чтобы сидеть в тюрьме, сидели в Госдуме, что дополнительно способствовало успеху великой криминальной революции 90-х, создавшей свой, временный порядок, позволивший нам перетерпеть, пересидеть эти годы. Или я кощунствую? А может быть, просто ошибаюсь? Это всего лишь предположение, не больше. Если оно справедливо, то вот фантазия, она же шутка: когда-нибудь в одном из окраинных районов большого российского города, скажем, в Люберцах, мы увидим памятник неизвестному бандиту 1990-х с надписью: «От благодарной России».

В нулевые вышедшая из обморока власть, которую безмолвно призывал уставший от «самоорганизации» народ, навела привычный для нас государственный полупорядок. Теперь над нами снова общая, привычная крыша. И общая норма, вернее, квазинорма. Одновременно сохраняется наш вековечный, хронический разрыв между населением и властью. Вслед за криминальной революцией пришла по-своему криминальная, воровская реставрация. К синдрому хронической усталости добавилась деморализация, становящаяся практически всеобщей и все более шокирующей. Мы стали порочным народом. Наше время тает, как шагреневая кожа. А закрытый перелом в любой момент может стать открытым. И 17-й год уже недалеко...

На что мы можем надеяться? На власть? Хотелось бы — без сильной и, главное, ответственной власти, одни — мы не вытянем: не те у нас «конвенции», не та самоорганизация. Она не порождает общество и новые, правовые нормы. В лучшем случае она создает временные, локальные социальные сети, позволяющие нам как-то выживать. В то же время, с одним государством мы опять же не вытянем: наша власть слишком занята своими собственными делами. Случись что — чемоданы у нее уже собраны, недвижимость в Англии, Испании или Франции и счета в швейцарских банках уже ждут наших господ. Сейчас они хитрее, предусмотрительнее и несравненно циничнее, чем наша дореволюционная, ностальгировавшая по России и боровшаяся за нее элита. Выходит какая-то патовая ситуация.

Так на что же нам надеяться? Во-первых, я надеюсь на цивилизационный кризис, в который Россия вошла, как мне кажется, в 1970-х и который все углубляется. Я надеюсь, что, когда холодное дыхание бездны коснется всех нас, даже самых тупых и оскотинившихся, мы встряхнемся. Мы — народ с мобилизационным типом психики, и оживаем мы только перед непосредственной угрозой уничтожения.

Кроме того, мы способны учиться у других. В 1990-е и нулевые мы поездили по миру, поработали нянечками в Норвегии, помыли посуду в американских ресторанах, психологически встроились в мировые ритмы. Нулевые не совсем уничтожили в нас вкус к свободе и справедливости. У нас есть движение автомобилистов и солдатских матерей. У нас есть «несогласные» в Москве и Питере и Гражданская палата в Перми. Все это может мгновенно пойти в рост в случае полного морального разложения власти.

Наконец, в третьих, я надеюсь на то, что под всеми нашими моральными увечьями сохраняется все же некая традициональная матрица, проступающая в том, что изобретатель ваучера Виталий Найшуль называет ядерными понятиями («правда», «Бог», но и — «царь», «бояре»...). Да, мы стали озлобленными и недоверчивыми (Угрюм-страна, страна Кидалово...). Но невзирая ни на что, в Москве есть доктор Лиза, а в Перми — отец Стефан. Наши кладбища полны людьми, пришедшими к своим покойникам, — это меня особенно удивляет и трогает. Значит, мы еще живы. В наших церквях все больше молодежи. Может быть, мы еще можем рассчитывать на возрождение традиции?..

Поживем — увидим.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/2284

* * *

США как Новый Иерусалим | СОЛЬ

Вячеслав Раков /05 июля 2010

«Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых. В случае, если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство, основанное на таких принципах и формах организации власти, которые, как ему представляется, наилучшим образом обеспечат людям безопасность и счастье». Этими словами начинается Декларация независимости, принятая 4 июля 1776 года в Филадельфии, штат Пенсильвания. С них же начинается история Соединенных Штатов Америки. 4 июля 2010 года День независимости отмечается в США в 234-й раз.

Уже из этих слов ясно, что в сравнении с нами это иная цивилизация. Мы никогда не выбирали нашу власть: она выбирает себя сама — от президента до городского мэра. Россия строилась и строится сверху, Америка создавалась снизу. С XVII века туда потянулись европейские религиозные диссиденты, проще говоря, радикальные протестанты преимущественно кальвинистского толка. Они переплывали Атлантику, как древний Израиль переходил Чермное море, оставляя за собой Египет, Дом рабства. Для кальвинистов таким местом стала Европа. На историю они смотрели сквозь призму библейских сюжетов, ощущая себя избранным народом — новым Израилем. Впрочем, так на себя смотрели и первые христиане. Но к XVII веку это самоощущение европейцев стерлось за давностью лет и кальвинисты вновь вызвали его к жизни. Это были горячие ребята, пламеневшие фанатизмом. В благоразумной Европе они не прижились. Их сотоварищи в Швейцарии, Нидерландах и в Англии вынуждены были подчинить свою веру требованиям бюргерской рассудочности или политической целесообразности. И лишь на новом месте, а правильнее сказать — в Земле обетованной, они могли строить свой Град на холме, свой Новый Иерусалим.

Вот так создавалась Америка — из библейского мифа. Это, несомненно, мифогенная цивилизация. Она остается таковой и сейчас. И в этом, мне кажется, ее преимущество перед остальными странами Запада. В отличие от политкорректной, приторно-вежливой Европы американцы не растеряли мужества и религиозного энтузиазма, с XVIII–XIX столетий органично сплетенного с американским же конституционализмом, юридизмом и прагматизмом. Благодаря этому США все еще «страна под напряжением». Если на воскресной мессе в соборе Парижской Богоматери собираются, по свидетельству одной из наших соотечественниц, от силы несколько десятков человек, то в современной Америке такой проблемы нет: от 80 до 90 процентов ее жителей настроены религиозно. Американцам удалось осуществить синтез традиционного и современного: их сниженный, деятельный рационализм, их бешеное стремление к социальному и меркантильному успеху уравновешивается и корректируется религиозным вслушиванием в себя. Лучшая иллюстрация этого — даже не написанное, а начертанное на долларовых купюрах In God we trust. Мне это понятно, и я это одобряю. Я вспоминаю давний поэтический выкрик недавно ушедшего Андрея Вознесенского: «Уберите Ленина с денег!» И думаю: даже в советское время мы, вопреки Вознесенскому, бессознательно держались той же интуиции.

Американцы — мессианская нация со всеми вытекающими отсюда последствиями. Они, как я уже писал в другом месте, способны взять на себя ответственность за весь мир. Они мыслят планетарно. При этом они готовы давать дышать другим — на себя они берут роль дирижера мировым оркестром. В этом, конечно же, есть своя несправедливость, но если представить на дирижерском месте, скажем, Китай, то — ой, извините, давайте вернемся к Америке. Китай будет решать только свои проблемы, это эгоцентричная, зацикленная на себе цивилизация: об этом свидетельствует вся его история. Поэтому хорошо, что есть такая страна — США, страна, созданная иммигрантами, плавильный котел человечества, где понятие этноса до известной степени замещено понятием гражданина, а обычай или сословная традиция — правом. Страна, где только судье говорят: «Ваша честь». Как смешно это звучит у нас (да здравствует российский суд — самый басманный суд в мире!). Их последние президентские выборы удивили многих, в том числе меня: я не верил, что президентом будет Обама. А он взял и стал им. Эти выборы действительно были торжеством демократии. Быть может, это еще не последняя американская перезагрузка.

С другой стороны, уж очень они любят себя. Для американской глубинки существует только Америка. И здесь американцы становятся америкосами. В своих школах они учат лишь американскую историю. Это они выиграли Вторую мировую войну. Какая столица в России? Да Бог ее знает. Россия, это вообще где? Простые американцы не интересуются географией: их мир — это Америка. Все самое важное происходит именно тут. В свое время я был ошарашен откровенным американоцентризмом мормонов. Речь идет о Церкви Иисуса Христа Святых последних дней — влиятельного религиозного направления, адепты которого, помимо Библии, почитают «Книгу Мормона», в которой рассказывается, как за 600 лет до нашей эры, незадолго до падения первого иерусалимского храма, часть древних евреев покинула Иудею и отправилась за море, точнее, за океан, в новую обетованную землю. Ею, понятно, стал Американский континент, где и получила подлинное продолжение история Израиля. Библейский миф у мормонов понимался уже не символически, как у первых поселенцев, а исторически.

Тем не менее, с национальным мифом жить проще, нежели без оного. Миф вдохновляет и задает отправные смыслы существования нации. Разумеется, миф может лишить чувства реальности и стать железной клеткой, но если в национальной культуре он дополнен критичностью, рациональностью и прагматизмом, как у американцев, то его отупляющие возможности блокируются. Если кого-то, тем не менее, очень смущает слово «миф», давайте говорить «идея». У американцев есть идея: они знают, кто они и чего хотят. А вот мы стали нацией без идеи. Печально.

Любопытно, что прежде не слишком философичные, практичные американцы с середины XX века резко гуманитаризируются: их университеты помимо прочего становятся центрами изучения философии и литературы. Они перетаскивают к себе гуманитарную элиту мира. И это явно идет на пользу их естественным наукам: без хорошего гуманитарного сопровождения думается хуже. Во второй половине XX века они совершили, как мне кажется, резкий интеллектуальный отрыв от остальных. В Америке реально складывается постиндустриальная цивилизация. Они это видят и первыми пишут об этом, исключая нескольких европейцев. Не думаю, что все это произошло бы в отсутствие идеи. Именно она не дает американцам замкнуться в банальности, что происходит сейчас слишком часто.

Америка — экспериментальная страна, родившаяся некоторым образом из головы — не зевсовой, но все же. 4 июля 1776 года она смогла сообщить первоначальному кальвинистскому мифу социальную и правовую форму и таким образом достичь цивилизационной цельности, которая, невзирая на опасность размывания американской идентичности, не утрачена ею до сих пор.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/2532

* * *

Паранджа и столкновение цивилизаций | СОЛЬ

Вячеслав Раков /19 июля 2010

Республиканская, светская Франция в лице президента Саркози, поддержанного большинством французов, вслед за товарищем Суховым пытается сделать своих мусульманок освобожденными женщинами Востока, пардон, Запада.

Накануне главного национального праздника Франции — Дня взятия Бастилии (никак нарочно подгадали?), 13 июля 2010-го, Национальное собрание наложило запрет на ношение паранджи и никаба в общественных местах. Мобильный словарь: паранджа — подобие халата, скрывающее женские формы; никаб — мусульманский женский головной убор, закрывающий лицо с узкой прорезью для глаз.

История эта началась еще шесть лет назад: в 2004 году французские власти запретили ношение хиджаба — платка, покрывающего голову и шею — в государственных школах. Запрет вызвал горячие дебаты как во Франции, так и за рубежом — прежде всего, разумеется, в Европе, где количество мусульман неуклонно растет. В 60-миллионной Франции их от пяти до шести миллионов, то есть почти десятая часть населения страны. Отсюда и серьезность вопроса.

Большинство жителей Франции, Германии, Британии и Испании поддерживает идею запрета на ношение паранджи в общественных местах. Согласно опросу, проведенному американским исследовательским центром «Пью», во Франции 82 процента сторонников запрета на ношение паранджи, в Германии — 71 процент, в Британии — 62 процента, Испании — 59 процентов.

Первой европейской страной, пошедшей по пути запретов, стала Бельгия. Недавно ее парламент единогласно проголосовал за запрет ношения паранджи и никаба в общественных местах. Против не проголосовал ни один из депутатов. Доводом в пользу принятия такого решения стали соображения безопасности: за подобным одеянием нельзя опознать того, кто его носит.

А вот аргументы, приведенные Николя Саркози: «Мы не можем допустить, чтобы в нашей стране были женщины, заключенные за сеткой паранджи, оторванные от общественной жизни, лишенные самоопределения. Это не имеет ничего общего с тем, как достоинство женщины понимается во Французской республике. Паранджа не религиозный символ — это символ подобострастия». В то же время Саркози считает, что Франция «не должна участвовать не в том сражении», подчеркивая, что «ислам должен уважаться так же, как и другие религии», исповедуемые в стране.

А заместитель председателя Европарламента Сильвана Кох-Мерин, представляющая немецких либералов, призвала распространить запрет паранджи на всю территорию Евросоюза. Ее голосом в немалой мере говорит вся европейская цивилизация:

«Подобное закутывание женщин является наглой демонстрацией приверженности ценностям, которые мы в Европе не разделяем». И она же: «Свобода не должна заходить настолько далеко, чтобы кто-либо отнимал у человека его лицо. Во всяком случае, не в Европе». Из этих слов явствует, что Европа вплотную приблизилась к порогу толерантности. Последняя, кстати сказать, никогда не понималась на Западе как всеприятие. Вот выдержка из Декларации принципов толерантности, утвержденной на генеральной конференции ЮНЕСКО 16 ноября 1995 года: «Толерантность — это не уступка, снисхождение или потворство. Толерантность — это прежде всего активное отношение, формируемое на основе признания универсальных прав и основных свобод человека».

Если я верно сужу, толерантность призвана обеспечивать равноправный диалог культур и идентичностей. Если одна из идентичностей терпит ущерб, если от нее отламывается хотя бы кусочек и ее становится меньше, то это нужно рассматривать не просто как тревожный знак, но как крах толерантности и сигнал перехода к обороне. Толерантность действует в нейтральном пространстве между ядрами культур, то есть опять же идентичностями. И она с необходимостью включает в свое определение понятие границы. Кстати, на этом же построено и общение между отдельными людьми: ты не имеешь право нарушать границу души и тела другого человека без его согласия. Ты обязан уважать его неповторимое «я», его идентичность.

В нашем случае это означает, что обязанности есть не только у коренных европейцев, но и у мусульман, стремящихся стать европейцами — иначе зачем они сюда приехали? Их право быть собой уважается в пределах их культурных границ, очерчивающих их частную жизнь. Дома или в арабском культурном центре (и квартале?) они могут носить и паранджу, и никаб, и все что хотят. Но, вступая в публичное пространство, они обязаны считаться с правилами и традициями, принятыми в этой стране или в пределах этой культурной или цивилизационной общности. В качестве мусульман они здесь гости или меньшинство, и их культурные и личные права ограничены аналогичными правами большинства. В качестве же граждан они обладают всей полнотой соответствующих прав.

Представим себе, что европейские туристки в Дамаске или арабской части Иерусалима гуляют в коротких шортах и с бутылкой пива в руках: жарко. Это трудно представить, потому что европейцы, если они не на курортах Турции или Египта, ведут себя осмотрительно и вежливо, стараясь не нарываться на конфликт. В противном случае он вспыхнет тут же. Им еще очень повезет, если их просто отматерят по-арабски. Это вам не Европа. Если же европейка вышла замуж за араба, то ее судьба — паранджа и никаб. Других вариантов нет. Комментариев, я думаю, не требуется.

Еще один любопытный случай, правда, из другой области, — случай, способный стать прецедентом: некто Льес Хеббаджи, 35-летний выходец из Алжира, был уличен в том, что, помимо законной супруги, француженки, у него имеется еще три гражданских жены, живущие неподалеку, и в общей сложности — 12 детей. И женщины, и дети получают от государства социальную помощь, поскольку Хеббаджи — гражданин страны. Сам он уже объявил о том, что имеет одну законную жену и трех любовниц, а это не противоречит французскому законодательству. Но, согласитесь, есть основания увидеть здесь обычную исламскую полигамию.

Или вот еще: пакистанцы, живущие в Англии, несколько лет тому назад заявили протест против того, что в расположенных на тротуарах улиц бистро люди пьют пиво. Это оскорбляет их религиозное чувство, и потому они требуют убрать такие бистро с улиц.

Нетрудно предсказать, что присутствие мусульман в Европе будет ощущаться все сильнее, и в не слишком далекой перспективе Европу может ожидать реальная исламизация. Это, как говорится, объективное явление: идет второе Великое переселение народов. Если вернуться к той же Франции, то к началу 1990-х в ее городах появились целые арабо-мусульманские кварталы и районы, а в некоторых городах, как, например, в приморском Марселе, уже больше половины восьмисоттысячного населения города составляют арабы и африканцы. Осенью 2005 года во Франции, прежде всего в Париже, произошла первая «иммигрантская революция». Было сожжено несколько тысяч машин, были человеческие жертвы.

Европе приходится решать уравнение с двумя неизвестными. Первое неизвестное — мусульмане. Как они поведут себя, когда их число приблизится к критической массе? Потребуют культурной, а затем и политической автономии? Создадут исламские партии, овладеют Европой легальным путем и провозгласят ислам официальной, единственной и обязательной религией для всех европейцев? Алкоголь запрещается, а недовырубленные виноградники оставляются для производства изюма. Арабы любят изюм. Этот вариант описан Еленой Чудиновой в антиутопии «Мечеть Парижской Богоматери». Уже сейчас арабы, по многим наблюдениям, ведут себя в отношении французов, мягко говоря, независимо. А может быть, они все же примут европейские общественные ценности и оставят ислам только для частной жизни? Однако хорошо известно, что, в отличие от турецкого и татарского евроислама, арабский ислам идеологичен и тотален: он претендует и на всего человека, и на все общество.

Второе неизвестное — Европа. Смогут ли европейцы проявить решимость в защите собственной идентичности? Не дадут ли они превратить себя в Еврабию, как называет Европу в своей известной книге «Гнев и гордость» Ориана Фаллачи? Пишет она жестко — на грани и даже за гранью сегодняшней нормы и, тем не менее, я решусь привести одну цитату из упомянутой книги: «Сыны Аллаха — не вьетнамцы, и с ними война будет очень жесткой. Очень долгой, очень трудной, очень крутой. Она будет длиться до тех пор, пока мы, европейцы, не перестанем накладывать в штаны и вести двойную игру с противником, отказываясь от собственного достоинства».

Если европейцы найдут в себе силы отстаивать собственное достоинство, то будет ли эта решимость оправданной и легитимной? Не ожидает ли Европу ренессанс правых идей и волна еврошовинизма? Если это произойдет, то мы можем стать свидетелями нового столкновения европейской и исламской цивилизаций.

Уравнение решается на наших глазах. Две цивилизации уже вступили в сложное взаимодействие, во что-то вроде шахматной игры. За спором о парандже и никабах, я не сомневаюсь, последуют новые споры, возникнут новые узлы, которые придется распутывать или разрубать. Или, лучше сказать, последуют новые ходы. И так до принципиального прояснения рисунка партии.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/2910

* * *

Надо ли России каяться? | СОЛЬ

Вячеслав Раков /23 июля 2010

Открывается VI Международный гражданский форум «Пилорама–2010», задача которого определена следующим образом: «Построение гражданского общества, осмысление уроков прошлого и обсуждение острых вопросов настоящего». Прошлое и настоящее, как видим, слиты здесь воедино: без решения проблем, не решенных в прошлом, не может быть полноценного настоящего. Наиболее же болезненной частью нашего прошлого остается XX столетие, которое, по словам А. И. Солженицына, мы проиграли.

«Пилорама» сейчас — единственное общественное событие, отвечающее на вызов нашего травматического прошлого. Это усилие памяти и возвращение через голову нулевых и большей части 1990-х к перестроечному опыту погружения в бездну трагической истории. Опыту, который был прерван и остался, так сказать, троечным. Мы быстро устали от свойственного этому опыту напряжения и от, как выражаются эзотерики, «работы в черном». Это, на первый взгляд, естественная реакция — не бери в голову, не оглядывайся назад, не сходи в душу, не вспоминай о печальном. Просто живи. На деле же это бегство от себя в болезнь: это объяснит вам любой психолог и любой священник. Это только усугубит ситуацию и сделает твой (наш) невроз хроническим.

Я помню, как в марте 1987 года я посмотрел фильм «Покаяние», снятый Т. Абуладзе еще в 1984-м. Билетов было не достать, и в зал я попал почти случайно: знакомый студент устроил мне заветную бумажку. Многим тогда казалось, что тяжелый занавес беспамятства поднимается и мы начинаем вспоминать все, что мы забыли — как мужик наутро после пьянки. Или как пациент на сакраментальной фрейдистской кушетке. За фильмом и наряду с ним пошел вал всякого рода разоблачений, публикаций, театральных постановок. Это было что-то вроде национальной исповеди. Однако к середине 1990-х стало понятно, что поднявшаяся эмоциональная волна не затронула наших психических глубин и не произвела существенных перемен в нашей ментальности. Эта волна естественным образом спала, и мы вбежали в беличье, сансарическое колесо существования, в котором прошлое стало частью занимательного досуга или предметом чисто академического интереса, но не поводом для внутренних перемен. Знаменательно, что фильм Абуладзе больше не выходил на экраны, во всяком случае, я его с тех пор не видел.

Еще я помню, как пару лет назад, после моего выступления на конференции, посвященной 90-летию красного террора, ко мне подошел мой коллега и горячо оспорил мой основной тезис: мы — народ, не принесший покаяния. Его возражения были немудреными: «Разве я виноват в том, что происходило до моего рождения или в мои детские годы? С какой стати я должен переживать по этому поводу? Не мешайте мне жить в моем настоящем. В конце концов, у меня и без того хватает проблем». Заметьте, это был не сантехник и не продающий мобильные телефоны менеджер, а профессиональный историк.

К сожалению, верно то, что обращение к темным пятнам нашей истории раздражает большинство россиян. Оно напоминает им о том, о чем они не хотят знать и помнить. Одна из последних иллюстраций — итоги голосования в медиапроекте «Имя России». Как мы помним, третьим именем России стал Сталин — и это только по официальным данным, которым в России верить уже давно нельзя. Не думаю, что «отец народов» действительно уступил Столыпину и Александру Невскому. Это приводит к мысли, что не только историческая, но и нравственная рефлексия не является выраженным свойством нашего общественного сознания.

В известном смысле прошлое нам необходимо, как необходимо оно любому народу. Человек и народ не могут жить исключительно в настоящем: в противном случае у них нет представления о себе. В отличие от животных, мы находим себя только во времени. Мы — временеющие существа. Вот почему история и историки будут всегда.

Прошлое нам необходимо, но — стерильно чистое и героическое. Оно нужно нам единственно для самооправдания. Поэтому наше прошлое — исключительно славное, наше прошлое — Победа, а не ГУЛАГ. Но это говорит о нашей инфантильности. Взрослый человек и взрослый народ принимают на себя ответственность за собственное прошлое и «работают» с ним. Потому что прошлое не проходит, как вода — оно откладывается в костях, сосудах, нравах и судьбе. Оно все время живо, оно присутствует. Как, кстати, и будущее. Человек и общество есть постоянное собеседование, постоянное соприсутствие прошлого, настоящего и будущего, которое тоже уже есть. Действительно меняя наше отношение к собственному прошлому, мы действительно меняем наше настоящее и наше будущее. Прошлое, таким образом, существует для того, чтобы его изменить — поскольку идеального прошлого нет.

Лучше всего это осознано не в светской, а в религиозной культуре — в представлении о покаянии. Реальное покаяние, по словам апостола Павла, есть обновление ума — метанойя. Человек с сердечным сокрушением исповедует Богу свои грехи и впредь их не совершает. В связи с этим вспоминается известный библейский сюжет из ветхозаветной книги пророка Ионы, в котором повествуется о покаянии ниневитян после того, как названный пророк предрек им разрушение их города по прошествии сорока дней по грехам их. «И поверили Ниневитяне Богу, и объявили пост, и оделись во вретища, от большого из них до малого» (Ион 3:5). И поскольку это было подлинным покаянием, то «...пожалел Бог о бедствии, о котором сказал, что наведет на них, и не навел» (Ион 3:10).

Библейские ниневитяне — пример того, как народ, говоря современным языком, может корректировать свой исторический сценарий, следуя предостережениям представителей духовной и культурной элит и будучи сам готов воспринять эти предостережения всерьез.

Современными ниневитянами представляются мне граждане послевоенной Германии, начиная с 1945 года напряженно переживавшие срыв нации в фашизм и до сих пор испытывающие чувство вины за его преступления. И сейчас в этой стране идет постоянный общественный разговор о холокосте. Американцы говорят и пишут о своем рабовладельческом прошлом и расовом неравенстве, французы — о коллаборационизме. Аргентина, Чили, Камбоджа, Сьерра-Леоне — все эти страны пытались институционализировать общественные споры о своем кровавом прошлом. А вот в России не было ни публичных заседаний с признаниями, ни парламентских слушаний, ни какого-либо официального расследования в отношении массовых убийств или лагерей СССР. В России нет общенационального музея истории репрессий (быть может, им станет «Пермь-36»?), нет также национального места поминовения, то есть памятника, официально признающего страдания жертв репрессий и их семей. В России память о прошлом не является живой составляющей публичного дискурса.

Мы не склонны принимать на себя ответственность за нашу историю. Важно также и то, что мы все еще не достигли внутреннего, национального примирения и хотя бы относительного согласия по поводу нашего исторического прошлого. Различные политические и социальные группы имеют собственное представление о российской истории и идентичности. Отсюда невольно напрашивается вопрос, неоднократно задававшийся в нашей научной литературе: можно ли считать нас нацией? Может быть, мы все еще на пути к национальной целостности и свойственной ей рефлексивной зрелости? Но тогда время общего нашего покаяния еще не пришло, мы к нему объективно не готовы.

И одно сомнение — справедливости ради: так ли уж нужно это самое покаяние? Вот японцы особо не заморачиваются по поводу преступлений прошлого. У них паритет: наши преступления мы искупили жертвами атомных бомбардировок. Все, дебет равен кредиту. И забудем об этом. И забыли. А дальше — японское экономическое чудо. Прошлое ему нисколько не помешало. Может быть, самое главное все же — хорошо забыть и тогда прошлое не повторится и, следовательно, отпадает нужда в покаянии? Ведь нынешние японцы не бредят реваншем — значит, прошлое их отпустило? К тому же в японской культуре, как и в культуре Китая, и в чьей-то еще, отсутствует христианское исповедальное начало, потому требование покаяния здесь неуместно.

Наверное, здесь есть над чем подумать. Однако возражу своему сомнению: мы убивали своих. Это первое. Мы все еще читаем Достоевского и машинально говорим: «Господи, помилуй» — это второе. У многих из нас расстреляны или сидели родные и нам все еще больно — это третье. Россия явно не Япония. И поэтому нам не отвертеться.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/3075

* * *

Каталония. Час Быка | СОЛЬ

Вячеслав Раков /02 августа 2010

28 июля каталонский парламент минимально необходимым большинством голосов принял решение о запрете корриды с 1 января 2012 года. Это в некотором роде историческое решение: наряду с католицизмом, фламенко и аристократически понимаемой честью коррида — неотъемлемая часть испанского образа жизни. Это Fiesta Brava, «смелый праздник». Или просто праздник, Fiesta. Вспомним одноименный, «испанский» роман Хемингуэя.

В корриде упаковано двойственное восприятие жизни, свойственное классическим испанцам: жизнь становится оправданной лишь в момент предстояния смерти, причем артистического, позированного предстояния. Испанцы не знали бюргерского идеала умеренной и кропотливой жизни, не знали бюргерской трудовой этики. Все свои средние века они провоевали с арабами и потому чувствовали себя скорее воинами, нежели купцами или ремесленниками. Смерть всегда ходила где-то недалеко от них. А лучше сказать, как у Кастанеды, всегда стояла за их левым плечом. В испанской культуре, как мне кажется, она символизировалась черным и красным цветами. Один из них — красный — на флаге Испании. Черный там не представлен, но он не менее важен. Черный — цвет бычьей шкуры, цвет угрозы. Порой это не физическая, а мистическая угроза. Поединок с быком в известном смысле мистериален и ритуален. Это сгущение жизни в традиционном испанском представлении. Черного, воронова цвета — волосы Кармен, которая ведет роковой, любовный поединок с Хозе. Трудно сказать, кто из них «бык», а кто «тореро». Главное, это снова коррида. Любить по-испански — любить до крови: от первой и до последней крови. Красное сопровождает черное: кровь на бычьей шкуре, алый цветок в смоляных кудрях Кармен. Красный подразумевается в строгом, католическом испанском костюме XVI–XVII веков. Это все та же кровь под черным сукном — кровь, готовая пролиться.

Близость смерти — и в испанском католицизме, более строгом, чем у итальянцев, не говоря уже о французах. За веру умирают и убивают. Еще сжигают. Все предельно серьезно — до экзальтации. До экстаза святой Терезы, который совершенно не смог передать великолепный итальянец Бернини. Он у него вышел сладким, оперным и невсамделишным — как многое у итальянцев. В сравнении с испанской итальянская кровь какая-то ненастоящая. Это клюквенный сок в финале «Паяцев» Леонкавалло. Отсюда понятно, почему католицизм для испанцев все еще залог их идентичности. Как и коррида? Возможно, очень возможно. Зачем тогда королю Испании Хуану Карлосу заявлять, что день, когда Брюссель запретит корриду в его стране, станет последним днем пребывания Испании в Европейском союзе?

Как видим, расстаться с Праздником испанцы не спешат: слишком он врос в историческую ткань этой страны. Хотя на них давит ЕС: коррида решительно несовместима с культурными предпочтениями Объединенной Европы; это варварский обычай, подобный гладиаторским боям в Древнем Риме или аутодафе в позднесредневековой Испании. В ответ они находят свои аргументы в пользу сохранения корриды: кроме того, что она является частью испанского культурно-исторического наследия, она не более жестока, чем ежедневное истребление животных. Прежде чем запретить корриду, надо запретить охоту и использование меха и шкур животных в утилитарных и иных целях.

Каталонцы, однако, иной случай. Во-первых, многие из них, если не большинство, не ощущают себя испанцами. И у этого чувства имеются веские исторические основания. История Каталонии существенно отличается от истории основных территорий Испании, в частности Кастилии — исторического ядра испанских земель. Каталонцы говорят на отличном от испанского языке — каталанском. Он родственен провансальскому языку средневековой Южной Франции — языку трубадуров, языку любви. У Каталонии особые отношения с Францией. С начала IX века и до 988 года она входила в Испанскую марку, являвшуюся частью империи франков. Франкофилия — одна из особенностей каталонской истории.

Еще одно важное отличие этой истории от испанской: с конца VIII века Каталония уже свободна от арабов, в то время как остальная Испания борется с ними до 1492 года. Реконкиста оформила испанский национальный характер, беглый набросок которого я дал чуть выше. А у каталонцев ее, в сущности, не было. И это многое предопределило, в частности психологическую дистанцированность каталонцев от испанцев.

Войдя в объединенное испанское государство в конце XV века, Каталония ревниво оберегала свои привилегии и вольности — фуэрос. Однако в начале XVIII века, в ходе Войны за испанское наследство, когда каталонцы в очередной раз противостояли испанскому королю Филиппу V (кстати, внуку Людовика XIV и, следовательно, французу, но главное все же — королю Испании), она их лишилась. После падения Барселоны 11 сентября 1714 года каталонская конституция была отменена, каталонские университеты закрыты, каталонский язык запрещен. В течение следующих двух с половиной столетий испанское государство пыталось разрушить национальную идентичность каталонцев. И только во второй половине 70-х годов прошлого века (после смерти Франко и последовавшей за ней либерализации) Каталония вновь получает статус автономии, а каталонский язык получает официальное признание. Показательно, что именно 11 сентября в настоящее время является Национальным днем Каталонии.

Отсюда понятно, почему Каталония живет под знаменем региональной свободы. Однако, в отличие от Страны басков, ее борьба за независимость проходит в легальных формах. Это принципиальный момент: Каталония культивирует образ самой цивилизованной и европеизированной испанской провинции и до экстремизма басков опускаться не намерена. Во всяком случае, пока мы этого не видим.

Таким образом, не только давление Европы и движение зоозащитников сказались на решении каталонского парламента. Для многих каталонцев коррида — чужой бренд, и больше того, знак унижения: в испано-каталонской корриде каталонцы слишком часто оказывались на месте быка. Сами каталонцы редко посещают единственную в Барселоне арену для боя быков La Monumental. За год проходит менее полутора десятков боев, в два раза меньше, чем десятилетие назад, и в двадцать раз меньше, чем в Мадриде. Корриду в Каталонии уже давно потеснил футбол, ставший главной страстью каталонцев. Их «Барса» — нынешний чемпион страны и один из лучших мировых клубов. Его игроки во многом обеспечили испанский триумф в ЮАР.

До вступления в силу закон может быть оспорен в суде. Но едва ли это случится.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/3299

* * *

Рок-н-ролл жив, а мы еще нет

Вячеслав Раков /11 августа 2010

Я не большой знаток истории рок-движения, хотя общую ее канву я себе представляю. Я не музыкальный критик и не хочу копаться в развесистом генеалогическом и типологическом древе рок-музыки, классифицируя ее с лупой в руках. Это скучно.

Когда-то, в начале 1970-х, мне удалось подставить уши самой большой волне западного рока — как доску для серфинга. Или, лучше сказать, меня славно подставили. Тогда мы слушали это на катушечных магнитофонах. И волна эта меня, надо сказать, подхватила и понесла. Это осталось одним из самых сильных воспоминаний моей жизни: непривычное и захватывающее чувство свободы в поздних альбомах «Битлз», эпатаж «Роллинг стоунс», блюзовые, пульсирующие мистерии «Лед Зеппелин», психоделика «Дорс». Эта музыка меняла нашу, советскую, перехваченную лозунгами витальность сильнее, чем первый сексуальный опыт. Она будила в нас что-то забытое, то, на что наши предки выходили другими путями — через инициации, сакральные процедуры, рождественские колядки или масленичные драки.

Рок-культура, возникшая от недостатка воздуха в рационализированном, скалькулированном западном обществе середины XX века, естественным образом заместила переходные ритуалы древних и средневековых обществ. Эти ритуалы канализировали энергию, подавленную религиозными запретами и делали возможным выход в открытый космос человеческой трансформации, естественно, с риском потеряться в нем: «Если слишком долго вглядываться в бездну, бездна начнет вглядываться в вас» (Ницше). И все же любой ритуал структурирован, у него есть алгоритм, то есть стены с указателями, определяющими движение, как в московском метро. Рок-концерт — это ритуал, построенный по правилам, это заводной шторм в границах коттеджного бассейна. Человек на время сбрасывает с себя верхнюю одежду здравого смысла и бросается в набегающую волну — вполне добровольно, в отличие от персидской княжны. Вскоре он выходит, обтирается, напяливает на себя свой здравый смысл — и перед нами снова homo socialis. Хотя бывает и так, что кто-то выходит из бассейна, имплантировав себе частичку океанического чувства. А в следующий раз еще одну.

Рок-музыканты и представители рок-культуры в целом — люди границы. Одна нога здесь, другая там. В отсутствие настоящих религиозных мистиков они торят пути туда-не-знаю-куда, чтобы принести то-не-знаю-что. В большинстве случаев делают они это методом тыка, «непрофессионально», на чистой интуиции, в то время как в религиозных традициях это более или менее выверенная практика, разбитая на ступени и стоянки. Практика эта обеспечивается живым опытом богообщения тех тысяч, что прошли этим путем раньше. И потому риска здесь меньше, хотя он никогда не сходит на нет. Я вспоминаю икону Иоанна Лествичника, на которой изображена Лестница духовного восхождения, со ступеней которой падают иные подвизающиеся — порой с высоких ступеней.

Зачем я об этом? Затем, что есть точки, где рок-культура соприкасается с культурой религиозной. Даже если она об этом не знает или не хочет знать. Затем, что в рок-культуре присутствует скрытая и парадоксальная религиозность, как правило, осложненная и затемненная наркотиками, пьянством и беспорядочным сексом. Хотя кто-то скажет: это ритуальное опьянение и ритуальный секс. Без них рок не рок. Как бы то ни было, в отличие от попсы, рок-музыка способна создавать настроение, подобное религиозному. У нее есть лестница, ведущая в небо: stairway to heaven. В ней есть дверь, с надписью: «Exit». Неслучайно многие рокеры увлекались индийской мистикой, а у «Битлз» одно время был даже гуру из Индии — знаменитый Махариши, создатель школы трансцендентальной медитации. У нас есть интересный батюшка — отец Сергий (Рыбко), бывший хиппи и рокер, который говорит, что рокеры — одна из самых восприимчивых его аудиторий.

Из наших религиозное начало наиболее выражено, конечно же, у БГ. Его песни, в сущности, проповедь без назидания или помощь даоса — помощь без вмешательства. Негромко, но это все же рок: он необязательно должен быть громким. Мне жаль, но продолжателей БГ я не вижу.

Латентно-религиозные и трансперсональные возможности рок-музыки составляют, как мне кажется, ее наиболее тонкий уровень. Помимо этого, у нее есть социальная миссия, состоящая в протесте — социальном, политическом, культурном. Иногда это открытый, политически аранжированный, гражданский протест — как у Шевчука. «Гражданский рок» — это мне нравится. Иногда это «русский» протест опять же ритуально матерящегося Шнура, поющего о выборах. Горшок — это возрожденное и трансформированное юродство, основная функция которого — обличение и без которого Россия не Россия. (Кликухи я использую исключительно в контекстуальном смысле, а вовсе не из неуважения.) По-своему протестен улетающий романтический рок «Сплина» или отрешенный, квиетический, извините за выражение, рок «Мегаполиса». А вот «Любэ» — это не рок: форма роковая, а духа его, несвязанности нет — слишком на потребу, слишком бессовестно. Хотя и красиво.

Вот, нашел: у рок-культуры есть совесть и свой этический кодекс. Потому это живая культура — без консервантов и ГМО. Еще недавно мне казалось, что рок-н-ролл мертв, что нулевые — попсовые, не роковые. Но вот выхожу в ютюб и вижу: на «Нашествии» собираются сотни мальчиков и девочек, жизнь продолжается. Мои студенты слушают и смотрят сибирского шамана Егора Летова, хотя он ушел два с половиной года назад. Чем меньше воздуха, тем сильнее хочется вдохнуть. После 2008-го гламур стал какой-то не тот: кризис, видимо, не обошел и его. Чтоб он сдох. Кстати, это совпало с 40-летием1968-го. А в августе прошлого года, тоже кризисного, мы отметили 40-летие Вудстока. Рок чувствуется даже в политике, казалось бы, полностью схваченной. Я имею в виду профессионального революционера и рок-политика Эдуарда Вениаминовича Лимонова. Рок и революция с самого начала родня.

Так что не все потеряно. Рок не умирал, он снова научился жить в тени, чтобы когда-нибудь оттуда выйти. Но не навсегда. Я этого ему не желаю. Самое полезное для него — это кочегарка, чай на столе, пачка сигарет, ну, может быть, стакан портвейна. А потом кто-то выйдет и споет: «Мы ждем перемен».

Source URL: http://www.saltt.ru/node/3674

* * *

Мечеть преткновения | СОЛЬ

Вячеслав Раков /16 августа 2010

Захожу в Интернет и читаю: «Президент США Барак Обама поддержал строительство исламского культурного центра с мечетью рядом с местом терактов 11 сентября 2001 года».

«Как гражданин и как президент я считаю, что мусульмане имеют такое же право отправлять свои религиозные обряды, как и все остальные граждане страны. Это включает в себя право на строительство места для отправления обрядов и общественного центра на территории частного владения на Манхэттене, в соответствии с местными законами и нормативными актами», — сказал президент США. Эти слова были произнесены в пятницу, 13-го, вечером в Белом доме, куда он пригласил представителей мусульманской общины США, а также послов ряда стран, принявших участие в церемонии ифтара — вечерней трапезы во время поста Рамадан.

Еще Обама сказал, что «Аль-Каида» не имеет никакого отношения к исламу. «Это грубое искажение ислама», — подчеркнул он. Также президент добавил, что боевики «Аль-Каиды» убили больше мусульман, чем людей, исповедующих другую религию. Он еще раз подчеркнул, что в Америке приверженность свободе вероисповедания должна быть непоколебимой.

Инициатором строительства исламского культурного центра является имам Фейзал Абдул Рауф. Он уже 27 лет живет в Нью-Йорке. В конце 1980-х его отец построил первую настоящую мечеть в городе. Ему принадлежит высотное здание рядом с Ground Zero, где находились башни Всемирного торгового центра. Имаму уже удалось получить разрешение на строительство от городской комиссии по контролю, использованию и охране памятников истории и культуры. Проект имама с бассейном, выставочным залом, классами и мечетью на последнем этаже обойдется в 100–150 миллионов долларов. Деньги имам намерен собирать в порядке благотворительности с мусульман всего мира.

Проект поддержал мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг, считающий, что исламский культурный центр станет символом неприятия мусульманами терроризма. Более сдержан был губернатор штата Нью-Йорк Дэвид Пэтерсон, который предложил подыскать другое место для мечети.

Сразу же после выступления президента начались протесты жителей Нью-Йорка, считающих, что мечеть в двух кварталах от Ground Zero — места, где стояли башни-близнецы, — оскорбление памяти около трех тысяч погибших в теракте 11 сентября 2001 года. Противники строительства мечети на месте теракта добились в комитете городского транспорта Нью-Йорка разрешения агитировать против строительства. На автобусах будет размещено изображение самолета на подлете к башням-близнецам и сопроводительная подпись: «Почему здесь?».

Этот спор явно выходит и за пределы этого конкретного случая, и за пределы Нью-Йорка. Он неизбежно выливается в спор о том, что такое Америка, в спор между республиканцами и демократами и — шире — между консервативно и либерально настроенными американцами. Обама — демократ и, следовательно, либерал. Большинство американских либералов, в моем представлении, все же пожестче, чем их европейские, так сказать, сородичи.

Обама высказался, скорее, в духе европейского либерализма, то есть едва ли от лица всех либералов Соединенных Штатов. О консерваторах и говорить нечего: они будут решительно против мечети возле мемориала. А если добавить сюда, что Америка при всем ее историческом динамизме консервативнее Европы и гораздо осторожнее, чем последняя принимает определяющие ее историю решения (например, поправки к Конституции), то Обама и его сторонники в этом вопросе столкнутся с широким фронтом противников — в том числе и из среды демократов. Так мне кажется.

Если же, вопреки моим ожиданиям, культурный центр и мечеть будут все же построены, то этот факт можно будет рассматривать как знак существенного, если не принципиального сдвига Америки к европейской модели толерантности и, как выразился бы американский консерватор Патрик Бьюкенен, к краю гибели. Сам я в своих скромных оценках так далеко не захожу, хотя мне и понятна тревога Бьюкенена.

Обама пытается решить исламскую проблему путем известного компромисса: он обещал вывести американские войска из Афганистана и собирается это сделать. И вот сейчас — мечеть рядом с Ground Zero. Похоже, стратегия Обамы и его администрации направлена не столько на жесткое и превентивное противостояние врагам демократии, сколько на поиск возможных союзников, тех, кого можно вырвать из враждебного лагеря. Разумеется, это не исключает непримиримости в отношении терроризма, но новый акцент очевиден. Что касается ислама, то Обама исходит из той презумпции, что ислам — религия мира, а не войны и что радикальный ислам, скорее, болезненное отклонение от сути этой религии, нежели ее естественное проявление.

Мне все же кажется, что ислам сейчас на перепутье. Он еще не определился в отношении своего места в современном мире: противостояние или интеграция, и если последняя, то насколько глубокая? В силу своей культурной неоднородности, разбросанности в разных частях света и исторических различий страны ислама по-разному смотрят на эту проблему. И заодно на свою веру. Наряду с идеологизированным ближневосточным исламом есть уже модернизированный турецкий и малазийский. А в ортодоксальном арабском исламе есть такая страна, как ОАЭ, где допускается существование не только сикхских гурдвар и индуистских мандиров, но и христианских церквей — неслыханное для ислама послабление для иноверцев.

Ислам на распутье еще и потому, что из всех ныне существующих цивилизаций он с наибольшим недоверием относится к западным ценностям и связанным с ними глобализации и модернизации. Многие мусульмане, возможно, справедливо опасаются, что в случае торжества глобализации произойдет цивилизационный коллапс исламского мира. Дело в том, что исламская цивилизация гораздо сильнее, чем другие цивилизации подчеркивает свою религиозную идентичность. Вплоть до последнего времени, за некоторыми исключениями, религиозное и светское были соединены в странах ислама нерасторжимой связью, и светской жизни в западном понимании этого слова в них не было. Секуляризация для мусульман все еще проблема. Они движутся в будущее маленькими шажками и крайне осторожно. Отсюда понятна болезненная или даже негативная реакция части мусульман на процессы осовременивания.

Обама исходит из того, что готовые к известным переменам умеренные мусульмане составляют большинство правоверных и нужно идти им навстречу. Они не угрожают культурным основаниям Запада. Они готовы встроиться в новый мир в форме мягкой автономии. Не следует их отталкивать. Более того, нужно идти им навстречу, демонстрируя доверие и доброжелательность, и первыми подавать руку — вплоть до определенных, непринципиальных уступок. Это единственная приемлемая альтернатива вечной войне с терроризмом.

Западные оппоненты Обамы более скептичны: «Есть умеренные мусульмане, но нет умеренного ислама!» — говорит нидерландский политик и один из лидеров сохранения европейской идентичности Гиирт Вилдерс. Его тоже можно понять: в Европе мусульмане чувствуют себя более уверенно, чем в США. Их европейская «натурализация» имеет более долгую историю. Там уже тысячи мечетей: только во Франции их полторы тысячи. А в северном, небольшом Хельсинки их девять... Быть может, Европа — это возможное будущее Америки, и тогда последней следовало бы учитывать европейский опыт взаимодействия с исламом?

А в США между тем продолжаются протесты. Одна из его выразительниц, Памела Геллер пишет: «Они хотят расколоть общество. Этот имам в своих проповедях говорит, что христиане ответственны за события 11 сентября. И он будет строить мечеть? На святой земле «граунд зиро»? Чтобы открыть мечеть 11 сентября в очередную годовщину трагедии? Что это такое, я вас спрашиваю?»

Современный мир стирает старые границы. Но вместо них, скорее всего, возникнут новые. Мира без границ не бывает.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/3693

* * *

Апокалипсис — это шанс | СОЛЬ

Вячеслав Раков /25 августа 2010

Наше время отмечено особой хронологической меткой: 2000 годом. Это рубеж не только столетий, но и тысячелетий. Вблизи него (хронологически до и после) возникают некие вихри, меняющие природу вещей и природу истории. Так, по крайней мере, считают многие философы, социологи и историки. Вот только несколько примеров: распад СССР и демократические революции в Европе и в мире; появление мировой Сети; падение башен-близнецов и глобальный терроризм; резкое потепление климата и другие погодные аномалии; второе Великое переселение народов: мигранты из Азии и Африки начинают завоевывать остальной мир; нанотехнологии; дети индиго; нехватка воды и продовольствия — конец натурального и эра тотальной фальсификации; пересадка органов и конец традиционной телесности; расшифровка генома человека. Как видим, примеры разные — из двух отталкивающих друг друга рядов. Вокруг точки миллениума роятся переломные тренды, новые угрозы, «беременные туманности» (Александр Неклесса), знаменующие конец прежней эпохи и начало новой. А, может быть, стоит говорить об эрах?

Главное, не знаешь, чего ждать: хорошего или плохого? Мы зависли в неопределенном состоянии — между «уже не» и «еще не», между основательной и определенной индустриальной эпохой и летучей, подвижной и непредсказуемой постиндустриальной (постсовременной). Старые цивилизационные привычки перестают отвечать меняющейся реальности, новые еще только складываются. Отсюда обостренное вслушивание в будущее, растущая тревога и понятный интерес к эсхатологии, то есть всему тому, что относится к концу времен, концу света, концу больших исторических периодов. В последнее десятилетие одна за другой выходят книги, сборники и статьи о том, что ожидает человечество и Россию в обозримом будущем. «История будущего», «Постчеловечество», «Эсхатологический сборник» — вот лишь некоторые из заголовков. Я не буду напоминать о фильмах, снятых на эту тему: их очень много. Не отстает и власть, открывающая нам перспективы развития России до 2020 года. Футурология становится одной из наиболее востребованных дисциплин.

Подобную картину можно было наблюдать на рубеже XIX–XX веков, правда, она еще не сопровождалась футурологическим бумом: не было еще футурологии. Зато уже был Герберт Уэллс, предвидевший совсем другое будущее, чем Жюль Верн, дитя благополучного XIX века. Был Ницше, предчувствовавший трагическое будущее Европы, омассовление общественной жизни и победу «последнего человека»: «Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек, делающий все маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха; последний человек живет дольше всех. «Счастье найдено нами», — говорят последние люди и моргают».

Вообще, предчувствий на том рубеже было не занимать: одни ждали революций (Маяковский), другие — грядущих гуннов, скифов и апокалипсиса (Брюсов, Блок). И с 1905 года эти предчувствия стали сбываться (в России): цусимский позор, первая революция, Первая мировая, революция 1917 года, Гражданская война... Почему-то хочется добавить сюда тунгусский метеорит, упавший в июне 1908 года на территории России: и тогда природа резонировала с историей и состоянием нравов и умов... Для России тот рубеж столетий был явно роковым. Что до Европы, то ее уже с конца XIX столетия начинает сносить в сторону Первой мировой войны: русло этого тренда все углубляется, и с какого-то момента из него уже нельзя было выскочить — война становится неизбежной. В 1914 году, по всеобщему признанию, заканчивается некалендарный девятнадцатый век и начинается двадцатый.

Рубежи веков я уподобил бы речным перекатам: на них и около них течение убыстряется, происходит разрыв постепенности и велика вероятность очередной исторической мутации. Это верно и для рубежа XVIII–XIX вв.: настоящий XIX век начинается с разрыва и ускорения, произведенных Великой революцией 1789–1794 гг. Наполеоновские войны, накрывшие и Россию, довершили этот разрыв. И тогда люди понимали и чувствовали, что происходит смена эпох.

Рубеж XVI–XVII столетий в России привел к Смуте, из которой Россия не без труда смогла выйти благодаря нетипичной для нас активности народа, то есть благодаря чему-то экстраординарному. Около 1000 года Западная Европа экзальтированно ждала конца света, а около 1100-го, в 1096 году, начинаются крестовые походы, открывшие европейскому Западу иные цивилизации и ставшие одним из предвестий его нового цивилизационного подъема.

Межвековой рубеж как бы притягивает к себе, стягивает на себя полотно истории, отбрасывая тень влияния в обе стороны — на предшествующие ему и следующие за ним годы и ближайшие десятилетия. Судя по предыдущему опыту, его притяжение может распространяться на три десятилетия назад и вперед.

Безусловно, «правило рубежа веков» действует не столько объективно, сколько опосредованно — через общественное сознание, точнее подсознание, которое во многом обусловлено способом восприятия и организации человеческого времени — темпоральной сеткой, наброшенной на текущую во времени реальность. Современная темпоральная сетка унаследована нами от христианской философии истории и историографии. Ее отправной момент — Рождество Христово, от которого отсчитывается время нашей эры. Это линейное, векторное время — в отличие от циклического, мифологического, безличного времени античности. Век — Saeculum — его наиболее масштабное деление. Каждый момент на этой линии — неповторимый и преходящий. Это обусловливает экзистенциально-личное переживание времени, его очеловечение. Равно как и его исторический характер. Это время судьбы. Психологизация времени и аналитика времени стали неотъемлемыми свойствами современной цивилизации, остающейся в этом смысле христианской. Отсюда и моя гипотеза: историческое время не может быть вполне независимым от общественного (под)сознания. Двухтысячелетнее обыкновение жить по столетиям не может пройти бесследно. Это вовсе не означает, что мы хозяева времени. Возможно, мы станем ими, если научимся контролировать мир подсознания, то есть себя. Пока же то, что происходит с нами, во многом наведено нами же. Но это не осознается, а представляется чем-то внешним по отношению к нам. Хотя еще не поздно осознать: человечество, ставшее планетарным — геологическим и климатическим — фактором, уже неотделимо от всего остального и именно оно сейчас определяет положение дел и, в конечном счете, будущее планеты. Если исключить катастрофы космического происхождения.

Теперь снова о точке миллениума. Это не просто очередной рубеж столетий, это, повторю, двойной рубеж. То есть это более чем серьезно. Тема апокалипсиса, варьирующаяся сейчас на все лады — вовсе не тривиальный алармизм, как думают иные. Это выражение обоснованной тревоги по поводу нашего общего будущего, над которым необходимо размышлять сейчас и за которое нужно бороться сейчас.

Апокалипсис уже здесь. Он вплетен в наши будни, он незаметно присутствует в каждом мгновении нашей жизни. В некотором смысле мы все внутри апокалипсиса. К тому же это не однократное событие, а процесс. Это несколько растянутая во времени и ограниченная им трансформация — возможно, не только историческая, но и природная, экологическая — чтобы было понятней. Какой она будет — это зависит от нас: от наших повседневных привычек, образа жизни, а главное — от статуса нашего сознания, которое сейчас определяет будущее. «Всесильные» деньги здесь не определяют ничего.

Апокалипсис — это колеблющиеся чаши мировых весов. Это развилка. Это не только возможность ужаса и самый ужас, как часто думают. Это еще и возможность избежать его посредством создания нового мира. Это реальная и последняя возможность спасающего обновления. Апокалипсис — это шанс.

И в «Откровении Иоанна Богослова» — последней книге Библии, из которой к нам пришло это слово, — «апокалипсис» (в переводе с древнегреческого это и будет «откровение»), речь идет не о фатальной запрограммированности Конца, но о том, что он является следствием добровольного и постепенного — шаг за шагом — отступления от Бога большей части деградирующего человечества. Апокалипсис как Конец — дело не чьих-то, а наших рук. «Откровение» — это пророчество о том, что будет с людьми в том случае, когда они окажутся не теми, кем они могли бы быть, когда они опустятся ниже своего призвания. Настоящее пророчество — это предупреждение, а не констатация неотвратимости какого-либо события.

Мы доживаем первое десятилетие нового века и нового тысячелетия. Никто не знает, что нас ждет впереди. Это может быть неожиданный срыв в хаос или затяжная стагнация, напоминающая трехвековое гниение Римской империи — только не такая длительная. Сейчас все происходит гораздо быстрее, чем прежде. И это может быть прорыв. Но для этого мы должны стать другими.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/3898

* * *

Страна победившей помойки? | СОЛЬ

Вячеслав Раков /06 сентября 2010

В «Новой газете» 30 августа появилась статья Алексея Поликовского «Победа помойки». Она показалась мне настолько актуальной и, более того, принципиально важной, что я решил познакомить с ней тех, кто с ней не знаком. Статья о том, что страна некогда победившего социализма и еще не победившего капитализма стала страной победившей помойки. Эта статья о том, что мы живем в стране, превращенной всеми нами в огромную свалку. Отравлена не только среда нашего обитания, но и то, что Э. Гуссерль назвал некогда жизненным миром, а Алексей Поликовский называет жизненной средой: «Замусоривание жизненной среды — этот процесс идет в глубине и в основе жизни, глубже всех политических функций и фикций. Замусоривание, идущее в глубине жизни, с издевкой отменяет все то, что делается на ее поверхности». По мере накопления внешнего, физического дерьма по закону сообщающихся сосудов им наполняются и наши души: «Все эти виды мусора сливаются воедино в мерзком симбиозе, затягивая целые области жизни, пропитывая дрянным запахом дворы и леса, затекая во все углы, оскверняя саму жизнь. На наших глазах возникает едкая, тошнотворная, невыносимая мусорная среда, в которой нормальному человеку жить невозможно».

Недочеловеческим (постчеловеческим?) итогом тотальной деградации природной и жизненной среды в России стал, по словам Поликовского, свинокозел — существо, рожденное атмосферой свалки. «Свинокозла больше нельзя отрицать. Это жуткое существо, забрасывающее мусором наши леса и поля, швыряющее бутылки о березы и с грохотом пускающее петарды в ночной тишине, уже овладело страной». Это слово не кажется мне удачным: слишком громоздкое. Лучше что-то односоставное, например, засранец. Или просто тварь — как в триллерах, только тварь не из бездны, а здешняя: мутант, результат деградации социума и утраты людьми навыков социального общежития. Это слово взято мной из этой же статьи, только там оно использовано не терминологически, а попутно-эмоционально.

Мусор — тотальная метафора нашей жизни. Его особая разновидность — информационный мусор, в котором мы просто тонем. И не только мы, но в данном случае и весь информатизированный мир. Его давление на нашу психику подобно напору поднимающейся воды на плотину. Это давление, по словам одного футуролога (С. Переслегин), закономерно будет вызывать новые заболевания, связанные именно с информационными перегрузками. Большая часть информационного давления приходится на пустую породу: газетную болтовню (слова ради слов), отупляющий, наркотический треп сериалов и ток-шоу, на который подсело, я думаю, уже большинство человечества, непрерывно действующий политический балаган. Замусорена даже современная наука: значительная часть ее продукции вторична и третична. Блеф (ложь) становится определяющим стилем современной житухи, во многом вынесенной в область кажимости. Из марафета ложь становится лицом, точнее, личиной существования.

Внутренняя тишина и молчание становятся заповедными уголками жизни современного человека и привилегией немногих. Мы оглушены шумом времени. А равно и обыкновенными децибелами.

Загрязнение природы, общества и души угрожает национальной безопасности России. Мы первые в мире по числу убийств и по потреблению алкоголя. У нас четыре миллиона бомжей, шесть миллионов наркоманов и миллион больных СПИДом. Количество беспризорных детей в современной России такое же, как в годы Гражданской войны. На нас приходится пятая часть мирового потребления героина. Это официальные данные, которые, как мы понимаем, обычно не дотягивают до реальных. Ей-богу, слишком много грязи.

Я живу около леса и каждые выходные вижу, как банды засранцев тащат туда свертки с бутылками и провизией. Мусорные кучи, как нарывы по коже, разбросаны по всему лесу. Сюда заезжают тяжелые машины, чтобы разгрузить рядом с тропой полный кузов отходов или кучу шин. По обочинам дороги, проходящей мимо наших окон, в этом году появились импровизированные свалки, которые, можно сказать, уже получили вид на жительство. Их приняли.

Справедливости ради нужно сказать, что в последние годы возник некий ответ на наше общее сползание в дерьмо: в моей округе появились дома, жители которых любовно обустраивают «прилегающую территорию», превращая ее в маленькие ландшафтные картинки, рядом с которыми начинаешь чувствовать себя человеком. Причем это не хозяева обнесенных стенами верхнекурьинских вилл, а простые обитатели панелек. Но таких домов немного. Это те исключения, которые лишь подчеркивают тенденцию. Поликовский по этому поводу пишет: «Есть люди, которые мужественно борются с загрязнением страны, собственноручно убирая хлам из лесов и выгребая его с пляжей. Эти одиночки собирают в пакеты бутылки, банки, обертки и прочую дрянь и несут на помойку. Но они очень быстро понимают, что обречены на поражение. Свинокозел гадит вдвое, впятеро, вдесятеро больше, чем успевают собрать и убрать добровольцы этой жесткой и никем не описанной войны».

По его мнению, без властных мер здесь не обойтись: «До тех пор, пока государственные мужи не примут против свинокозла решительный, жестокий закон, карающий брошенную бутылку месяцем исправительных работ; до тех пор, пока харя этой твари не появится на стенде «Разыскивается милицией!»; до тех пор, пока свинокозла не лишат права входа в лес и не изымут у него по закону его дьявольскую трубу, то есть караоке или стереосистему, которыми он ржет и воет в дневной и ночной час, — до тех пор мы будем жить в мусоре».

Но пока все тихо. То есть все грязнее. Возможно, мы еще не дошли до черты. Или уже миновали ее, сами того не заметив. И, пожалуй, ключевые слова статьи: «Прежде чем в очередной раз делать Россию великой, ее следует сначала сделать элементарно чистой».

На память приходит опыт Сингапура, по общему признанию, одного из самых чистых среди крупных городов мира. Живущих там не слишком чистоплотных малайцев, индийцев и китайцев властям за 40 лет удалось приучить бросать окурки в урны. Штрафы высокие. Правда, один русский, работающий там, пишет в Интернете, что представление о чистоте города преувеличено: центр действительно нереально чистый, а вот пригороды уже другие. Но тем не менее. Мне кажется, нам пора использовать этот опыт. По-хорошему мы не понимаем. Только когда по башке и по заднице. И не только мы. Весь мир переживает сейчас примерно то же. Например, Индия. Говорят, там очень грязные города. Более-менее чисто лишь в небольших европейских и, может быть, американских городках. Но от того, что это не только наша проблема, не легче. Нужно начинать разгребать грязь.

Как это может начаться? Допустим, какой-то мэр или губернатор наряду с социально-экономическими и культурными задачами включает в программу своей деятельности борьбу за чистоту города (области, края). Эта задача объявляется стратегической. Представим себе, что это Пермь, стремящаяся в культурные столицы Европы — первый в России город, объявивший войну грязи и засранцам. Принимается пакет законов местного уровня. Милиции даются дополнительные полномочия. Впервые в истории России засранцев начинают по-настоящему наказывать. Включается пропагандистская машина и административный ресурс. В планах — строительство первоклассного мусороперерабатывающего завода. И одного попроще. Все полигоны и небольшие свалки на учете. Полигоны огорожены и хорошо охраняются. Каждая свалка проходит экологический контроль. Создается экологическая карта города (края). В ней выделены темные зоны неблагополучия. Специальная служба по охране окружающей среды ведет постоянный мониторинг ситуации и публикует периодически выходящие бюллетени. Модернизируются лесничества. Лесникам вдвое повышают зарплату. Мы снова видим, что есть такая профессия — дворник. Улицы Перми постепенно начинают напоминать пригороды Сингапура. А дальше этот почин запускает движение за чистоту страны, решительно поддержанное партией и правительством. Москва включается в движение одной из первых. Но начинает не она. Вот такой глюк.

Пора начинать. Кроме шуток.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/4149

* * *

От Москвы к Московии | СОЛЬ

Вячеслав Раков /05 октября 2010

С одной стороны, от отставки Лужкова ни мне, ни большинству россиян, в отличие от московских пенсионеров, получающих «лужковскую» надбавку, или врагов Церетели, ни жарко, ни холодно. Это их внутреннее, московское дело. С другой — падение Юрия Михайловича интересно мне как провинциалу, чью жизнь почти во всем определяет Москва. Оно дает мне повод поразмышлять над тем, какой Москва была до Лужкова и какой она стала при нем. Я без труда игнорирую градоначальника и политика Лужкова: как публичный человек он мне не интересен; но я не в состоянии игнорировать Москву: ее становится все больше и одновременно она все дальше от нас, провинциалов. Не в пространственном, разумеется, смысле. Хотя и в пространственном тоже.

Начну с того, что при Лужкове Москва стала другим городом — не только и не столько внешне. Она обрела новую ментальность, и это без всяких натяжек можно назвать революцией. Москва — единственный город России последних двадцати лет, переживший подлинные перемены — перемены на уровне коллективного бессознательного. Москва вышла из советского ментального контекста (другое дело — куда она вышла?). Остальная Россия до сих пор погружена в него. Исключение я делаю для Питера, но его я рассматриваю как второе «я» Москвы. Об этом немного ниже.

Не скажу, что это Лужков создал новую Москву. Он, на мой взгляд, не создатель, в отличие от Петра, памятник которому он поставил руками Церетели — вопреки сопротивлению ревнителей вкуса и поборников художественной новизны. Для создателя он слишком прагматичен. Ему недостает петровского роста. Лужков — человек тенденции, человек в кепке, козырек которой не позволяет прозревать сколько-нибудь отдаленное будущее. В начале девяностых новая Москва уже напрашивалась. Ее энергия уже шла в новое русло. Лужков просто расширил его и никому не позволил прокопать альтернативный канал Москва – Будущее. А жаль. Он был и остался крепким хозяйственником. Что до политики, то его политические ходы, как мне кажется, были заимствованы из учебника популизма: все предельно просто, как е2-е4 или как слова песни: «Севастополь-Севастополь, город славы боевой...».

Дальше я буду писать фрагментами, так мне удобнее.

...Лужковская, новая Москва вырвалась не только из советского контекста, но во многом и из российского. Она все больше становилась чужим для России городом. Если в советское время она отличалась от России количественно (количеством колбасы и гречки в московских — первых в России — универсамах), то с девяностых она уходит в иное качество, в иное измерение, в иной план. Если прежде она опознавалась как привилегированная, позолоченная, но своя, то при Лужкове она заговорила на другом языке и перешла к иному, чуждому кондовой, коренной России стилю жизни и мышления, все более становясь страной Московией и все менее оставаясь Россией.

...Один мой приятель говорил в девяностых, что москвичи — особый субэтнос. Нет, Москву стал отличать от России, конечно же, не этнический колорит, а ментальный тип. Ментальная разница — самая существенная. Можно пользоваться одним словарем, будучи представителями разных культур. Москва — другая культура. Она еще не западная, но уже не российская. До Запада, впрочем, ей не дотянуть: для этого она слишком стервозна и слишком цинична. Западные столицы готовы разделить судьбы своих стран с остальным их населением. Москва, как мне кажется, этого сделать уже не готова. Теоретически я допускаю, что при известных обстоятельствах вся Россия настроит себя по Москве и вступит в такую же полусовременность. Допускаю, но не верю. Времени на это уже не остается. Да и не хотелось бы, чтобы Пермь, например, стала маленькой, ощерившейся москвой.

...При Лужкове Москва перестала быть органичным городом. Она стала искусственным образованием. Она утратила прежний архитектурный облик, потеряла былые московские дворики, но, главное, она потеряла душу, сохранив и усилив московский напор и волю к жизни и власти, к обладанию всем, что движется, стоит и стоит. Она стала еще одним многомиллионным человейником, еще одним глобалистским вавилоном. Вавилон, Babylon, Бабло(н)... А могло ли быть иначе? Едва ли. Была дореволюционная, патриархальная, купеческая Москва. Была красная, советская Москва — воплощение духа эпохи, образец советского стиля. Сейчас она представляет только себя: чистое механическое движение, бег на выживание. Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?

...При Лужкове Москва постепенно, ближе к нулевым и на их протяжении установила в России идеальный колониальный режим. Она стала настоящей метрополией. В советское время до этого все же не доходило. Идеологические маркеры были важнее культурно-территориальных границ. Москва страдала от репрессий не меньше остальных. Москвичи ехали на целину и еще в какую-нибудь тмутаракань поднимать страну. Провинциалы же посредством партийной ротации кадров вытесняли из Москвы местную элиту. На них работало их рабоче-крестьянское происхождение. Сейчас между Москвой и Россией — китайская стена с чередой маленьких дверец. Все финансовые потоки, все крупные предприятия в России контролирует Москва. Она превратила Россию в собственное предприятие, в собственное дело. Помимо прочего, это обеспечивается монопольным положением Москвы в российском информационном пространстве. Говорит и показывает Москва, и только она. России остается внимать ей в сомнамбулическом трансе.

...При Лужкове Москва стала болезнью России или, по крайней мере, одной из ее основных проблем. Она стянула на себя все российское одеяло, все силы страны. Я понимаю, что в наших условиях это совершенно естественно: люди ищут, где лучше, а лучше — в Москве. Но от этой гипертрофированной централизации власти, денег и талантов в конечном счете проигрывает вся страна. Неужели это непонятно? Нынешняя Москва заедает российский век. Она забирает все, а после (из-под содранного с нас одеяла) говорит голеньким, дрожащим на российском ветру Иванам: так живите на здоровье без меня, кто ж вам мешает? Не можете? Тогда заткнитесь! Ни в одной из развитых стран распределение человеческого и иного капитала не является столь же кричаще неравномерным, будь то США, Германия, Япония или даже Франция.

...При всех своих особенностях крупнейшие города западных стран, не говоря уже о восточных, остаются частью национального пространства. Нью-Йорк — это американский город, Лондон — английский, а Париж — еще французский. О Москве последнего десятилетия этого уже не скажешь.

...Любопытно, что до сих пор никто не написал обстоятельной социологической работы о Москве и провинции — со статистикой, сравнительными схемами и т. д. Эта тема не отрефлексирована — ни научно, ни философски. Она остается непроясненной, так и не выйдя за пределы обыденного сознания. Москва как проблема и даже как тема остается в тени, вне российского публичного дискурса. Это, в сущности, закрытая тема. Даже о федеральной власти мы можем говорить более свободно. О Москве же — или хорошо, или ничего. Отличный повод для конспирологических спекуляций.

...При Лужкове Москва эгоистически замкнулась на себе любимой. Она живет для себя и не вкладывается в страну. В данном случае я различаю Москву и федеральный центр. Пока они, мнится мне, не слились. Это не мешает Москве манипулировать Россией и использовать ее по полной программе. Имеющиеся исключения лишь подтверждают это сложившееся правило. Одно из них, кстати, касается Перми. Я имею в виду пермскую Вышку — филиал московской Высшей школы экономики. Она явно отличается от филиалов остальных московских вузов в Перми. Между московской и пермской Вышкой существует очевидная внутренняя, обратная связь, но и очевидная дистанция. Помимо Перми, филиалы Вышки существуют в Нижнем и в Питере. Увы, одна эта ласточка (или даже три) не делает весны. Я думаю, что процесс самозамыкания Москвы при Лужкове практически завершился.

...В ближайшем будущем Москва подтянет к себе Подмосковье, затем Московскую область и de facto станет страной Московией с населением не менее 20 миллионов человек, а то и больше. Быть может, она решится на введение визового режима и внутреннего, неформального гражданства. В случае (тьфу-тьфу-тьфу) распада России Московия всегда найдет возможность войти в состав большой Европы хотя бы на правах ассоциированного члена или отдаленной автономии. Я допускаю даже, что подобная перспектива там уже проигрывается в узких кругах в рамках методик типа форсайта. Будущее России не слишком определенно. Будущее Москвы так или иначе обеспечено. Перед нами две различные траектории, и не стоит слишком обманываться на этот счет. Буду рад, если этот футурологический набросок окажется всего лишь черной фантазией. Или предостережением.

... Теперь о Питере. Начиная с XVIII века в России складывается двуединый центр, один из подцентров которого выступает в качестве мужского начала, другой — в качестве женского. В XVIII—XIX вв. Москва являла собой женскую половину Центра, в советское же время она, так сказать, поменяла пол, и уже Ленинград стал инь московского ян. Связка не распалась: Москва и Питер по-прежнему состояли в отношениях принципиальной координации, в крепком брачном союзе. Так, культурная элита страны жила на два города, переливаясь из стакана в стакан, переезжая туда-сюда в «Красной стреле» или перелетая из Москвы в Ленинград и обратно. Третьего, заметьте, искать не стали. Питер всегда оставался второй столицей. Между ним и Москвой, естественно, были и остаются противоречия и скрытое противостояние. Например, сейчас Москва, как известно, болезненно переживает нашествие питерских. В советское время Питер состоял в культурной, интеллигентной оппозиции к официальной, помпезной Москве. Там сложилась своя тусовка, свой стиль, свои научные школы, своя литература (один Бродский чего стоит) и своя музыка. Однако это были понятные внутрисемейные разногласия. Милые бранятся — только тешатся. Петербург для Москвы был и остается своим другим. Успешный Петербург точно не возможен без Москвы, а Москва едва ли захочет обойтись без Петербурга — разве что в крайних обстоятельствах. Поэтому Московия, не ограничиваясь собственной территорией, будет тянуться к Питеру, пытаясь создать северо-западную агломерацию, включающую Петербург и лежащие между нею и им города и области: Тверь и Новгород. Это, разумеется, снова фантазия, которую, я надеюсь, мне простят.

...Едва ли Россия сможет обойтись без Москвы: она ее домашнее, прирученное животное, она привыкла к своему хозяину и будет тосковать без него. Собачонка не подозревает, что хозяин при случае без сожаления сдаст ее на живодерню.

Конечно же, Юрий Михайлович не заходил в своих планах так далеко, как я в своих фантазиях. Он делал свое дело, иногда, быть может, расширяя его до семейного. Но в это я не вдаюсь. То, что произошло и происходит с Москвой, по большому счету, не зависело от ЮМЛ. Это естественный процесс, обусловленный некими глубинными, инерционными трендами, которыми и движется история. Хотя порой естественное в истории на мгновение уступает место сверхъестественному, бытие — сознанию. И тогда история начинается заново. Но это уже лирика.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/4777

* * *

Европа сошлась в Германии | СОЛЬ

Вячеслав Раков /11 октября 2010

В начале октября отмечалось 20-летие объединения Германии. Точнее, ее воссоединения: объединилась она еще в далеком 1871 году, а в 1945-м, как мы знаем, была разделена на две зоны, ставшие вскоре двумя государствами — ФРГ и ГДР.

1990 год, однако, нельзя назвать в этом процессе знаковым: он лишь пожал плоды предыдущего, 1989-го, ставшего поистине революционным и для Германии, и для всей Европы. Этот год можно было бы назвать годом Европы, если бы волна либеральных перемен не прокатилась по всему миру: в СССР был разгар перестройки; в Парагвае свергли диктатора Стресснера, правившего с 1954 года; в Китае студенты попытались совершить мягкую, «чайную» революцию; в ЮАР начался кризис системы апартеида. 1989-й наследовал другому революционному году — 1968-му, также потрясшему мир, году, который Валлерстайн назвал годом всемирной революции.

И все же 1989-й был годом Европы: в Польше на парламентских выборах победила «Солидарность», и в августе (впервые с 1947 года) было сформировано некоммунистическое правительство во главе с Тадеушем Мазовецким, представителем профсоюза «Солидарность». Венгрия вышла из самого красивого барака социалистического лагеря и открыла границу с Австрией, чем воспользовались сотни восточных немцев, бежавших на Запад. «Бархатная революция» произошла в Чехословакии. Полумиллионной демонстрации оказалось достаточно, чтобы коммунисты ушли и были объявлены свободные выборы. Накануне нового года президентом Чехословакии стал бывший диссидент Вацлав Гавел. Мирно ушли коммунисты в Болгарии. А вот в Румынии без крови не обошлось: диктатора Чаушеску пришлось свергать. Знаменательно, что в 1989-м праздновалось 200-летие начала Великой французской, вернее, Великой европейской революции.

В центре этих событий — падение Берлинской стены 9 ноября 1989 года. Сначала символическое, а затем и реальное. Именно по Германии проходила граница между Западом и Востоком в 1989-м и 1990-м. Поэтому воссоединение страны занимает особое место в европейских событиях этих двух лет. Вот краткая хроника: что было после отставки Хонеккера (октябрь) и падения Берлинской стены:

1 декабря парламент ГДР проголосовал за отмену статьи конституции о руководящей роли СЕПГ;

3 декабря в отставку ушли глава СЕПГ Эгон Кренц, Политбюро и ЦК СЕПГ;

12 апреля председателем Совета министров ГДР стал Лотар де Мезьер, возглавивший первое демократическое правительство ГДР. Будущий канцлер Ангела Меркель работала в нем пресс-секретарем;

11 мая 1990 года начался вывод первых частей советских войск из ГДР;

1 июля ГДР передает управление экономикой, денежным обращением и социальной политикой правительству ФРГ и Бундесбанку ФРГ. Западногерманская марка становится основной валютой в ГДР;

31 августа в Москве подписывается тысячестраничный договор об объединении Германии;

и, наконец, 3 октября он вступает в силу.

Канцлер Коль становится вторым Бисмарком. «Европейская мирная революция», как назвал процесс воссоединения Германии Ганс-Дитрих Геншер, министр иностранных дел ФРГ, завершается. Над Германией растянут незримый лозунг: «Мы — один народ».

Историософский экскурс: воссоединение Германии подвело не только окончательный итог холодной войны, но и промежуточный — европейской истории. На волне либеральных, мягких и цветных революций набирает ход европейская интеграция. В 1993-м вступает в силу Маастрихтский договор и возникает ЕС. В 1995 году в него вступают Австрия, Финляндия и Швеция, в 2004 году — большая часть восточноевропейских стран, Кипр и Мальта. Наконец, в 2007 году — Румыния и Болгария. Складывается объединенная Европа. Сейчас в ЕС 27 стран. Возникает супергосударство с 500-миллионным населением, чья совокупная экономика, если я не ошибаюсь, превосходит даже американскую (28 процентов от мирового ВВП в 2009 году против 25-26 процентов у США).

Любопытно, что граница между Западом и Востоком Европы проходила по Германии не только после Второй мировой, но издревле и невидимо. Долгое время у двух частей Европы были различные истории и исторические ритмы. Подъем европейского Запада в XI–XIII веках сопровождался натиском на восток и частичной колонизацией Восточной Европы. И, напротив, в XIV–XV веках, когда Западная Европа переживает кризис и «втягивается в себя», наступает час восточноевропейских государств — Польши и Венгрии. Следующему подъему Запада, начавшемуся с XVI века, вновь соответствует ослабление европейского Востока. То, что Восточная Европа вошла в состав советского блока, определялось не только политическими, но во многом и культурно-историческими причинами: Восток Европы был цивилизационно иным, чем Запад. И только в 1990-х годах европейская трещина начинает затягиваться. Что касается Германии, то ее восток и запад также существенно отличались друг от друга. «Старая», западная Германия не знала так называемого вторичного закрепощения крестьянства в XVI–XVII веках. Восточная Германия долго, вплоть до XX века, изживала феодальные традиции: юнкеры, фольварки, прусское военно-бюрократическое государство. ГДР и ФРГ олицетворяли две немецкие исторические модели. Так что все это было не просто так.

В 1990-е годы казалось, что европейский раскол остался в прошлом. Больше того, вспыхнули надежды на то, что Европа вновь вступает в большую историю. Былой европессимизм, лучше всего представленный «Закатом Европы» Шпенглера, вдруг сменяется еврооптимизмом. Напомню, что в начале XX века Европа начинает уступать экономическое, а затем и политическое первенство Соединенным Штатам. Мир перестает быть европоцентричным, а Европа — царицей мира, regina mundi, как ее называли в XVIII веке, еще активно пользовавшемся латынью. Начинаются разговоры о «евросклерозе», о том, что европейский маразм все крепчает и Европа уходит в историческую тень. Внутри Европы начинаются дрязги, перешедшие в две мировые войны, из которых она выходит разрушенной и морально опустошенной.

И вот мы видим, как европейская идея восстает из пепла. Европейская историческая интрига получает продолжение: Европа теперь предстает как сверхгосударственное объединение еще невиданного формата (единство во множестве, ex pluribus unum, где единство не подавляет множества) и этот эксперимент обещает дать обнадеживающие результаты. Больше того, европейский опыт осознается некоторыми аналитиками как наиболее отвечающий современным реалиям, как не только европейский, но в перспективе и глобальный проект.

Прошло двадцать лет. За эти годы современная Европа округлилась, приняв почти окончательный внешний облик. Ее интеграция продолжается. Ее успехи более или менее налицо. Европейский проект не оказался химерой. И все же вопросы и сомнения остаются.

Если европейский проект поверить германской историей последних 20 лет, то мы увидим, что две Германии срастаются медленнее, чем хотелось бы: зияющей трещины уже нет, но шов чувствуется. 56 процентов немецких граждан видят большие различия между западом и востоком страны и считают, что те не исчезнут и через полвека. «Эйфория по поводу объединения страны прошла, — отметил директор института «Форза» Манфред Гюльнер, — а предрассудки жителей Востока и Запада ФРГ в отношении друг друга только усилились». Стена из бетона была разрушена, но Берлинскую стену в сознании немцев еще ожидает свое 9 ноября 1989 года.

Материал по теме: «Восточный Берлин интереснее, чем Западный»

Source URL: http://www.saltt.ru/node/4879

* * *

Мультикультурализм: перезагрузка | СОЛЬ

Вячеслав Раков /20 октября 2010

В субботу, 16 октября, выступая в Потсдаме перед молодежным крылом Христианско-демократического союза, Ангела Меркель заявила, что политика мультикультурализма в Германии потерпела полный крах. Меркель сказала, что Германии «совершенно не удалось» создать такое общество, в котором люди, представляющие разные культуры, могли бы жить в мире и согласии. «В начале 1960-х наша страна пригласила иностранных рабочих в Германию, и сейчас они здесь живут. Некоторое время мы сами себя обманывали и говорили себе: «Они у нас не останутся, когда-нибудь они уедут», но так не произошло. И, конечно же, наш подход состоял в мультикультурализме, в том, что мы будем жить рядом и ценить друг друга. Этот подход провалился, совершенно провалился».

Канцлер призвала живущих в Германии иммигрантов предпринимать больше усилий для того, чтобы интегрироваться в немецкую культуру, в частности, призвала их изучать немецкий. «Те, кто хочет стать частью нашего общества, должны не только соблюдать наши законы, но и говорить на нашем языке», — заявила Меркель. В то же время Меркель признала, вслед за президентом ФРГ Кристианом Вульфом, что «ислам является частью Германии», и это до известной степени уравновесило ее первое заявление. Но лишь до известной степени.

Днем раньше о том же, только более жестко, говорил лидер Христианско-социального союза и премьер-министр Баварии Хорст Зеехофер. В отличие от Ангелы Меркель, он выразился вполне однозначно и определенно: «Мультикультурализм мертв». Ранее Зеехофер выступил с требованием ограничить иммиграцию в Германию выходцев из Турции и стран Ближнего Востока. Зеехофер считает, что «Германия — не страна для переселенцев». По его убеждению, интеграция — отнюдь не простое сосуществование культур в формализованном пространстве политкорректности. Она возможна только в общем ценностном контексте и на фундаменте основного закона и немецкой культуры, которая имеет христианско-иудейские корни, а также гуманистические и просветительские традиции. Зеехофер требует от иммигрантов реальной «способности к интеграции».

Выступление Меркель стало своего рода итогом (скорее всего, промежуточным) полемики, развернувшейся в Германии с начала сентября — после выхода в свет книги банкира и политика Тило Саррацина (иногда пишут с одним «р») «Самоликвидация (самоубийство) Германии» (или — «Германия самоликвидируется»).

Опираясь на статистику, Саррацин утверждает, что мигранты-мусульмане (турки, арабы и выходцы из африканских стран) даже во втором и третьем поколении в большинстве своем не могут, да и не хотят интегрироваться в немецкое общество. Используя данные по безработице и преступности, Саррацин заключает, что из-за постепенного изменения этнического состава интеллектуальный уровень немецкого общества падает. Дальше начинается что-то до боли знакомое: в то время как этнические немцы не обеспечивают даже простого воспроизводства населения, мусульмане рожают все новых «девочек в платочках». Через 100 лет немцы станут меньшинством в собственной стране. «Турки завоюют Германию так же, как косовары — Косово: благодаря более высокой рождаемости».

Несмотря на то что идеи Саррацина были решительно осуждены официальной Германией, в том числе ее канцлером, от 40 до 60 процентов населения считают написанное в книге правдой. Фамилия ее автора фонетически, зеркально отражается в теме и просто напрашивается на каламбур. И он не замедлил появиться: «В Германии остался только один настоящий немец, да и тот Сарацин».

Нынешняя осень оказалась довольно прохладной (или, напротив, слишком горячей?) для гламурного, лакированного мультикультурализма не только в Германии, но и в других странах Запада. Во Франции закончилась история с женскими головными уборами: парламент официально ввел запрет на ношение одежды, «закрывающей лицо», под угрозой серьезных штрафов и даже тюремного заключения. Добавим сюда депортацию цыган, за которую Саркози получил втык от политкорректной Европы, но которую он таки завершил.

В Нидерландах, где на 16 миллионов населения приходится миллион мусульман, Партия свободы известного своими правыми взглядами Герта Вилдерса получила на сентябрьских выборах в нижнюю палату парламента 24 места из 150. Вилдерс заявляет, что если он станет премьер-министром, то введет запрет на ношение паранджи, прекратит строительство мечетей и примет меры к прекращению иммиграции из мусульманских стран.

Оживились правые и в социал-демократической Швеции. Причина все та же: 14 процентов населения Швеции составляют выходцы из других стран, в основном исламских. По общему признанию, они плохо интегрируются в общественные структуры страны и предпочитают жить компактно в своеобразных анклавах.

Сейчас в Европе проживают около 40 миллионов мусульман, в то время как в 1992 году их было около семи миллионов. Ислам стал второй по числу приверженцев религией в Европе. В той же Германии уже больше двух тысяч мечетей и в ближайшем будущем там будет построена еще одна, на этот раз — крупнейшая в Европе мечеть. Эксперты предсказывают, что к 2050 году численность мусульман в ЕС может удвоиться вследствие высоких темпов рождаемости и продолжения мусульманской иммиграции из Северной Африки и Ближнего Востока. Любопытно, что число мусульман-иммигрантов пополняется за счет неофитов из собственно европейской среды. По утверждению мусульманских организаций, в ислам обратились около 300 тысяч коренных французов, среди которых немало видных писателей, научных и политических деятелей, представителей интеллектуальной среды. Вероятно, наиболее известный из них — Рене Генон, знаменитый философ-традиционалист, живший в первой половине XX века и умерший в Египте. Впрочем, не менее известен и Роже Гароди, философ, участник Сопротивления и бывший коммунист. В 1982-м он принял ислам и получил имя Реджа Джаруди. Кстати, он еще жив. Ему 97 лет.

Ну и — last not least — Соединенные Штаты. В сентябре там произошло несколько громких событий, так или иначе связанных с 11 сентября 2001 года. Пастор Терри Джонс призвал своих прихожан устроить сожжение Корана в память о жертвах терактов 11 сентября и в знак протеста против возведения мечети в Нью-Йорке — недалеко от разрушенных башен-близнецов Всемирного торгового центра. Затем, правда, священник отказался от своих планов, поскольку инициатор идеи строительства имам Фейсал Абдул Рауф пообещал ему не настаивать на строительстве в этом месте. Однако двое других священников 11 сентября сожгли по экземпляру Корана на заднем дворе частного дома в городе Нашвилл, штат Теннеси. Это первый на моей памяти случай такого рода. Если к нему добавить то, что 49 процентов населения США относятся к исламу негативно, и то, что каждый пятый в США считает Барака Обаму мусульманином, то, вместе с тем, что происходит в Европе, складывается достаточно серьезная картина.

Я передал бы ее существо так: теория и практика мультикультурализма переживают первый серьезный сбой, вызванный естественным процессом усиливающегося взаимодействия цивилизаций и глобальной мобильностью человечества. В 60-е и в начале 70-х годов XX века на волне деколонизации и культурной, либеральной революции возникает вера (а по мне так — иллюзия) в то, что на наших глазах рождается новый, «плоский мир» стирающегося этнокультурного и даже экономического неравенства. В модернизационной парадигме 1960-х всерьез обсуждалась возможность подтягивания отсталых стран до уровня передовых в более или менее обозримой перспективе. Мягкий, «предупреждающий» кризис 1970-х на время подорвал эту веру, и в поисках защиты в 1980-х Запад на время обращается к ценностям прошлого и становится несколько более строгим, но в то же время вполне либеральным. 1980-е — десятилетие, прошедшее под знаком неоконсерватизма, десятилетие Тэтчер, Рейгана и Коля. В 1990-х, после падения СССР и серии либеральных революций, поднимается очередная волна глобального оптимизма и теория мультикультурализма приобретает утопическую окраску. Складывается представление, что кот Леопольд договорился с мышами и побеждает дружба. Однако нулевые потихоньку сбрасывают энтузиазм, и к их исходу мультикультурализм в его утопической версии натыкается на естественные ограничения. Ему придется заново продумывать свои теоретические и исторические основания, а заодно верифицировать собственные практики. Ему предстоит перезагрузка.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/5076

* * *

Как умирают цивилизации | СОЛЬ

Вячеслав Раков /01 ноября 2010

Эта тема всплывает, как правило, в пору кризисов, завершающих большой исторический цикл, например, античный. Упадок и крушение Рима до сих пор остается наиболее красноречивой иллюстрацией, точнее, чередой иллюстраций процесса цивилизационного вырождения. Рим начинался как патриархальная община, державшаяся моральной и социальной солидарностью, переросшей позднее в идею общей исторической судьбы — в римский миф. Рим начинался с сурового патриотизма, с этики жертвоприношения во имя общего блага. В сущности, с аскезы. Вспомним Горациев или Муция Сцеволу — персонажей Тита Ливия и любимых героев европейского Запада XVII–XVIII веков, героев Корнеля и Давида, живших в эпоху, типологически сходную с эпохой республиканского Рима.

Рим заканчивался Мессалиной, приходившей утром домой «уставшей, но не насытившейся» («sed non satiata»), Нероном и Вителлием, щекотавшим себе нёбо перышком, чтобы извергнуть съеденную пищу и продолжать пиршество. Рим заканчивался плебсом, требовавшим хлеба и зрелищ. Рим заканчивался человеческой плесенью и ржавчиной, покрывшими все, изъевшими блеск римской славы и стертыми ногами варваров, вместе с христианами слепившими новую эпоху из новых духовных ценностей, языческой жизненной силы и античного культурного наследия.

Уже для римского историка первого века нашей эры Тацита было ясно, что римляне во многом утратили былую культуру усилия и движутся в сторону морального коллапса. Прервать поступь рока, по мысли древних, невозможно: остается стоически принимать неизбежное. Приблизительно это и старался делать Тацит, а столетие спустя — Марк Аврелий, император и философ-стоик.

Таким образом, основная причина упадка цивилизаций уже в древности осознавалась, на мой взгляд, вполне адекватно: иссякает моральный капитал, жизнь перестает осознаваться как долг и призвание и это тащит за собой остальное — тащит, разумеется, вниз. Архитектура цивилизации радикально упрощается, ценностный фундамент идет зияющими трещинами, и тупой гедонизм довершает дело, обрушивая всю конструкцию. Повторю, что древние, то есть греки и римляне, держались фаталистического видения истории: она представлялась им подобием жизненного круга, завершающегося железным веком, старостью или, в индийской трансляции, кали-югой. Говоря иначе, цивилизационный крах предрешен заранее, задан объективно и с этим ничего не поделать.

В XVIII веке, как известно, складывается прогрессистская модель истории, гораздо более оптимистичная, нежели античная. История — это восходящее движение, все действительное разумно, все разумное действительно, все будет хорошо — я это знаю. Однако в первой половине XX столетия разразился жесточайший кризис западного мира, разорвавшийся двумя мировыми войнами, сопровождавшийся культурной линькой и переоценкой прежних ценностей. Именно в это время возникает первая в истории западной, прежде всего европейской, культуры философия кризиса. Европа становится более мудрой и более горькой. Шпенглер пишет «Закат Европы», возвращаясь к циклизму и деятельному пессимизму древних. Как известно, главным нервом его историософии является неумолимый сдвиг от культуры к цивилизации. В последнее понятие он вкладывает негативный смысл: цивилизация — это судьба любой культуры, это ее отвердение и известкование. Рим, например, это цивилизация, а Древняя Греция — культура. «В каждом греке есть что-то от Дон-Кихота, в каждом римлянине есть что-то от Санчо Пансы». Цивилизация механистична, в то время как культура органична. Культуру творят художественные и философские гении, цивилизация предпочитает инженеров, предпринимателей и вообще людей действия. Цивилизация собирает людей в мировых городах, где рождаются массы, уже не нуждающаяся в культуре. И так далее.

В конце XX века о Шпенглере вспоминают. Он выглядит гораздо свежее, чем, к примеру, в 1950–1970-х. Уж слишком Запад начинает напоминать цивилизацию по Шпенглеру. И не только он. Циклизм, а с ним и философско-исторический пессимизм вновь вызывают пристальный интерес. У нас выходят книги Льва Гумилева, принципиально созвучные «Закату Европы». Издают и переиздают Тойнби — более уравновешенного, чем Шпенглер, мыслителя, но также не чуждого циклической схеме. Кстати, именно Тойнби окончательно вводит понятие «цивилизации» (во множественном числе) в гуманитарный лексикон. До него говорили: «Цивилизация», подразумевая под ней все человечество или высшую стадию человеческого общежития, следующую за «дикостью» и «варварством».

В XX веке мир становится маленьким, а границы между цивилизациями проницаемыми. Их углубляющийся диалог со второй половины и в особенности с конца XX века делает глобальную ситуацию полицивилизационной (мультикультурной). Цивилизации теперь многократно отражаются друг в друге, и это вызывает их живейший интерес к себе. Возникает уникальная возможность свести воедино прежние теории цивилизации и нынешний опыт их самосознания в нечто более или менее законченное и, возможно, составить рецепт цивилизационного долголетия, недоступный прежним эпохам.

В самом деле, можно ли избежать фатального движения цивилизации к краху? Можно ли при этом опереться на иные, чем Рим, примеры? Мне кажется, они есть. Один из них — еврейская цивилизация, переживавшая свои малые циклы, свои катастрофы, но всякий раз восстававшая, как феникс из пепла. После крушения Первого храма в VI в. до н. э. и выселения евреев из Палестины они вернулись в родные места, заново возвели храм и воссоздали свою цивилизацию. Следующий цикл завершился после поражения евреев в иудейской войне 66–73 гг. (второй иудейской войне) и разрушения Второго храма. Вновь евреи рассеялись по миру, храня при этом свою традицию, свой Закон, ставший их внутренним отечеством. Их цивилизация сохранилась как странствующая и внешне, среди крупных исторических форм, почти незримая. С конца XIX века начинается возвращение евреев на Ближний Восток, и в мае 1948 года они вновь обретают свою землю и свою государственность. Или вот более заметные примеры: классические цивилизации Востока, Китай и Индия, также знавшие циклически обусловленные падения, но сохранившиеся в качестве цивилизаций.

Примеры второго рода преподают нам урок, обратный римскому: в том случае, когда сохраняется цивилизационная матрица, то есть система ценностей (традиция) и сопутствующие ей социокультурные коды и субструктуры (священные тексты, ритуалы), цивилизация возвращается к жизни. Там, где грибница не разрушена, снова появляются грибы.

Запад, во многом оторвавшийся от традициональной матрицы, тем не менее, смог создать ее эквиваленты, создать современный аналог-перевод традиции (об этом я уже как-то писал в «Соли»): суверенная, рационализированная, тренированная личность, не нуждающаяся в авторитарной опеке; социальная самоорганизация, демократические структуры и процедуры вместо вертикального, статичного, иерархически организованного социума; закон и правовые алгоритмы вместо божественных установлений. Дальше в этом направлении зашла Европа. США, на мой взгляд, все еще продолжают сохранять живую связь с традицией, и это я отношу к их преимуществам. Что до Европы, то ее эксперимент продолжается и результат его пока неясен. Я намеренно написал: «зашла», а не «ушла». Быть может, Европа еще вспомнит о христианстве. Если же нет, то свято место пусто не бывает. Хотя теоретически нужно допустить и оптимистический вариант: Европа создает первую в истории человечества стерильно секулярную цивилизацию, традицию-штрих, у которой будет новый, посттрадиционный механизм ценностного воспроизводства и которой не будет страшен призрак Рима.

У Востока другая проблема: как модернизировать традицию, не разрушая ее, используя ее возможности для исторического роста. Дальний Восток, включая Китай, уже вовсю этим занимается. Несколько позднее этим занялась Индия. Ислам колеблется между дальневосточным вариантом и крайним: превращением в альтернативную западной цивилизацию. Контрцивилизацию. У последнего варианта все же меньше шансов реализоваться: на то он и крайний.

Россия, как обычно, ни Запад, ни Восток. Она вне жестких схем и определенностей. Туманность Россия. Вместе с тем она — один из вероятных кандидатов на роль следующего Рима. Понятно, что уже не третьего, а позднего. Наша традиция только выходит из забытья советского времени, которое она все же пережила, и это как-то обнадеживает. Хочется верить, что традиции в нас больше, чем мы думаем, что она не только в церковных стенах, но и в подсознании. Она нуждается в современной рецепции, в адаптации к сегодняшним реалиям, сохраняя одновременно свое онтологическое, вневременное ядро. Серьезность и строгость глубоко внутри, пластичность, движение и самоирония ближе к поверхности и вовне.

Кстати, о строгости. Если согласиться с теми, кто пишет, что Россия — цивилизация византийского типа, то без строгости нам нельзя. Как только внутренние скрепы лопаются, мы пускаемся во все тяжкие: Гражданская война и деструктивные моменты 90-х (но не все 90-е) не просто на памяти, они все еще кровоточат. Эти раны нам еще зализывать. Пока мы не в состоянии разрешать кризисы посредством медиации, как писал А. С. Ахиезер. Мы делаем это инверсионно, сразу переходя к противоположному полюсу, минуя середину и постоянно наступая на те же грабли. Взятые как народ, мы не можем поэтому позволить себе переступать Черту. Потому что за ней мы тут же перестаем быть людьми. Потому что тогда это есть наш последний и решающий Рим. Грибница разрушена и восстановлению не подлежит. От грибницы до гробницы...

И последнее соображение. Сущностно цивилизации воспроизводятся на онтологическом уровне, через систему символов, ритуалов и норм, посредствующих между здешним и иным, что бы мы ни понимали под последним. Мы живем в сложном, странном и разнокачественном мире. Или, иначе, наш мир — лишь один из модусов Реальности. К этому приходит, например, современная космология. Задолго до нее к тому же по-своему приходили пророки, мистики и прочие религиозные виртуозы (выражение М. Вебера). Самозамыкание в этом мире как единственном неизбежно ведет к деградации и вырождению — это было очевидностью уже для первых осевых культур. Причем очевидностью интуитивно-эмпирической, а не умственной. Отсюда следует необходимость выхода в открытый космос иного, необходимость периодического обновления в результате своего рода иррационального прыжка в новое. Разумеется, с возвратом. «Один раз инь, один раз ян и есть постоянное дао». Это стало внутренним правилом не только для развитых человеческих сообществ, но и для творческих людей всех времен и народов. Уже упоминавшиеся цивилизации освоили этот тонкий механизм, сберегли его, вовремя смазывали и потому выжили. В Риме этот механизм дал сбой, возможно, потому что римская цивилизация осталась доосевой: она не открыла для себя реальности иного в полной мере. Ее миф, ее картина мира были слишком историзированы и политизированы.

Судьба современности, если ее рассматривать в качестве метацивилизационного проекта и стратегии, с одной стороны, напоминает римский путь. Она все более теряет связь с иным, «вырабатывает» трансцендентное топливо цивилизации и усваивает все характерные признаки декаданса: нигилизм, атомизацию и дефицит социальности, культ чувственности, распад семьи и т. д. В историческом движении современности вполне различим циклический сценарий. С другой стороны, современность заново открывает для себя иное — не только в форме виртуальности, но и как реальность — в современном интуитивизме, эзотерике, а также в новом интересе к традиции, в «реванше Бога». Здесь, на мой взгляд, и кроются ее шансы на будущее.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/5289

* * *

Лев Толстой как зеркало русской Реформации

Вячеслав Раков /15 ноября 2010

100 лет назад, 7 ноября по старому стилю в Астапово, в доме начальника железнодорожной станции, после нескольких дней болезни умер от воспаления легких 82-летний Лев Толстой. Он был не только писателем и интеллигентом. Он был еще и религиозным идеологом, русским Буддой и русским Кальвином одновременно. Его религиозный поиск, уход из Ясной Поляны и смерть стали частью не только его биографии и истории русской культуры, но также важным эпизодом русской Реформации. Я начну с последней и уже затем обращусь к Толстому. Он в данном случае интересует меня именно в религиозно-культурном контексте.

Итак, русская Реформация. На первый взгляд, словосочетание это — чистый оксюморон. Принято считать, что Россия не знала Реформации в европейском смысле этого слова — религиозного обновления, в свою очередь вызвавшего историческое обновление Запада, его переход к современности. На мой взгляд, это так и не так. Так — потому что в России действительно не было широкого и глубокого религиозного движения, которое сделало бы нашу культуру и историю по существу посттрадиционными. Мы не взяли из религии того, что она могла дать — как это сделал Запад. В отличие от него, мы не использовали инновационных, творческих возможностей, содержавшихся в христианском проекте. Во многом по этой причине мы до сих пор остаемся архаическим народом, толком не усвоившим ни одну из базовых ценностей современности: ни рациональности, ни личности, ни демократии, ни уважения к закону.

И это не так или не совсем так, потому что на рубеже XIX–XX веков Россия все же пережила нечто аналогичное тому, через что Европа прошла в XVI–XVII веках. К этому времени в российском модернизирующемся обществе (вспомним о реформах Александра II) впервые возникает тяга к более индивидуализированной и более глубокой религиозности. Это сопровождается растущим в образованных кругах недовольством церковной рутиной и церковным же сервилизмом в отношении власти. Разочарованием в традиционной, исключительно обрядовой религиозности отмечен, например, путь крупнейшего русского философа XIX века Владимира Соловьева. Он попытался пробиться к обновленной, личной вере, опираясь на древнюю гностическую традицию, европейскую мистику и религиозно интерпретированное гегельянство.

Его ученики и последователи — русские софиологи (Булгаков, Флоренский, Карсавин) — вслед за своим учителем шли в религиозное будущее особым, на мой взгляд, довольно рискованным путем, пытаясь на новых путях переосмыслить христианскую традицию.

Сюда можно добавить «новое религиозное сознание», представленное Дмитрием Мережковским, Зинаидой Гиппиус и отчасти Василием Розановым и Николаем Бердяевым. Они были жесткими критиками православия, которое представлялось им некой окаменелостью.

О реформационной ситуации говорит не только состояние образованных умов, но и религиозные искания простых душ. Я имею в виду оживившееся «народное христианство» хлыстов, духоборов, молокан и скопцов. О них стали говорить и писать. Ими стали даже увлекаться. Отсюда феномен Распутина, и в этом секрет его неожиданного успеха в высшем петербургском свете. По своему религиозному настрою они были близки к протестантам («Бог не в бревнах, а в ребрах» — известное присловие духоборов), хотя и отличались от них особой русской беззаветностью веры. Прежде всего, скопцы. В западном протестантизме мы не находим им аналога. Скопцы хотели быть совершенными не только духовно и душевно, но и физически. Они желали во всем уподобиться ангелам и потому изуверски лишали себя признаков пола — и мужчины, и женщины. Здесь — русский дух, здесь Русью пахнет. В здравомыслящей Европе, пережившей «расколдование мира», это было невозможно.

Наконец, старообрядцы. Во второй половине XIX века они выходят из своих катакомб, возвращаются из нетей и бегов и становятся заметным и влиятельным религиозным сообществом. На них работает эффект гонимой группы. Из своего добровольного изгнания они выносят трудовую этику, очень напоминающую протестантскую. Большинство «миллионщиков» этого времени — Рябушинские, Бахрушины, Третьяковы, Морозовы, Солдатенковы, Гучковы, Мамонтовы — были старообрядцами. Как и вера протестантов, вера старообрядцев глубокая, серьезная и личная. Они не пили, не курили и не «говорили». А вокруг них, вокруг старообрядческих деревень не просыхала и сквернословила Россия «никониан». Как и у протестантов, ортодоксия старообрядцев парадоксально переходила в «новизны» (особенно у беспоповцев — радикальной их части). Короче, налицо типологическое сходство. Однако есть и разница: старообрядцы более закрыты и значительно менее восприимчивы к светской культуре, науке и современным социальным практикам. И потом, старообрядчество, в отличие от протестантов, не смогло стать магистральным явлением российской истории и сместить наше традиционное обрядоверие в сторону большей религиозной глубины, в сторону религиозной личности.

Примеры можно множить, но я не стану этого делать, чтобы не слишком надоедать своим умничаньем. Основное я сказал: на рубеже столетий, как мне представляется, в России сложилась не только предреволюционная ситуация, но и (пред)реформационная. Мода на революцию и мода на Реформацию перекликались. Достаточно вспомнить интерес большевиков к народным сектам. Бонч-Бруевич делал о них доклад, кажется, на втором съезде РСДРП.

Примечание: под Реформацией в данном случае я понимаю, конечно же, не переход к протестантизму, а нормальное обновление религиозной традиции, ее адаптацию к новым российским, современным реалиям. В широком смысле слова Реформация — объективно заданный этап эволюции веры, порог, за которым развивающаяся религиозная культура становится вертикальной, идет вглубь, одновременно включая в религиозное творчество гораздо большее, чем прежде, число верующих.

Теперь о своеобразии русской Реформации и о том, почему она не удалась. Боюсь, что этот вопрос требует многих ответов и дать все мне не по силам. Да и жанр не тот. Остановлюсь лишь на одном: русская Реформация, взятая в целом, шла в обход традиции, в данном случае — христианско-православной. Исключение, возможно, составляют старообрядцы, но это очень своеобразное исключение. Европейская же Реформация начиналась под лозунгом возвращения к традиционным истокам и понимала себя как аутентичное явление.

Интеллигенты-богоискатели так и не открыли для себя собственной традиции, ее глубин. Они судили о ней только по внешности, которая, соглашусь, не всегда была «прогрессивной». Негативное восприятие традиции русскими «реформационными» богословами и философами, да всей русской интеллигенцией в целом, к концу XIX века стало устойчивым автоматизмом, если не догмой — в свою очередь окаменелой. В итоге она, интеллигенция, предпочла богословствовать (и философствовать) на языке другой культуры. Это было неорганично до искусственности. Естественно — когда я мыслю из собственного душевного (духовного) опыта, находя собственные слова для выражения этого опыта. То же и с культурой. Зрелая культура философствует и богословствует из себя и на собственном языке, будь то индийцы, мусульмане, европейцы или евреи. Зрелая культура даже безмолвствует по-своему. В России этого не случилось.

Современный русский математик, философ и богослов Сергей Хоружий пытается отыскать подходы к современному православному религиозно-философскому дискурсу. В качестве его опытного ядра он берет исихастскую теорию и практику, воплощенную в тысячах монашеских судеб. Исихастский, православный религиозно-мистический опыт, по мнению Хоружего, вполне допускает перевод на язык философских понятий. Этот язык будет живым и своим, потому что он выдохнут нашей собственной традицией. Хорошая мысль и прекрасное начинание. Вот только не поздно ли мы спохватились?..

Что до богословских исканий Серебряного века, то они в итоге повисли в исторической пустоте, так и не найдя почвы ни в России (по известным причинам), ни в русском зарубежье. Так, софиология, переусложненная гностическими и пантеистическими интерполяциями и темами и балансирующая на грани ереси, в сущности зашла в тупик и не получила дальнейшего развития. И это знаменательно. В середине XX века русское богословие за рубежом возвращается к традиции и заново открывает православное наследие. Начинается пора так называемого неопатриотического синтеза, время «возврата к отцам». Отцы всегда современны и всегда впереди, потому что нет ничего современнее вечности, которой они касались, которая всегда здесь, всегда одна и та же и никогда не преходит.

Русская Реформация обрывается революцией, как и русский Серебряный век. Как и русский ренессанс. Он также оказался, во-первых, незавершенным, а во-вторых, двусмысленным — приправленным болезненным, скверным душком декаданса и какой-то изломанной эстетикой самодовлеющей игры, переходящей в примитивное самолюбование и обыкновенный пофигизм (в Серебряном веке были свое золото и своя позолота). Тем не менее на рубеже веков в России народилось первое ренессансное поколение в нашей истории — культура наследников. Прежде у нас был только один ренессансный человек — Пушкин. Ренессанс Сергеевич.

Не все в русской Реформации шло поперек православия. В это время менялась и сама русская церковь. В ней появляются такие люди, как Феофан Затворник и Иоанн Кронштадский — люди новой генерации, живущие в духе, но не уходящие от жизни. Церковь начинает выходить за пределы церковной ограды. Возможно, лучший тому пример — религиозно-философские собрания в 1901–1903 годы, на которых духовенство и представители светской культуры совместно обсуждали проблемы взаимоотношения церкви, интеллигенции и государства, свободы совести, церкви и брака, христианской догматики.

Если бы не фатально накатившая на Россию океанская волна революции, разворотившая и смывшая с поверхности истории всю прежнюю русскую жизнь, мы сейчас были бы другой страной. Я не стыжусь сослагательного наклонения. Только оно сообщает истории подлинную реальность.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/5576

* * *

Лев Толстой как зеркало русской Реформации

Вячеслав Раков /19 ноября 2010

Толстой в моем представлении — критический центр русской Реформации. В Толстом, вероятно, лучше, чем в ком-то еще в то время, представлен дух религиозного протеста против сугубо официального, как ему казалось, православия. Если у Соловьева мы видим не столько критику, сколько попытку положительного обоснования религиозно-философской доктрины, обнимавшей христианство, немецкую философию и гностицизм, то Толстой прежде всего противоречит. Протестует. Он протестант — чем дальше, тем больше. В конце концов протест становится для него самоцелью, и он получает то, что неизбежно напрашивалось: определение синода Русской православной церкви от 20–22 февраля 1901 года, гласящее: «Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею».

А начиналось все с кризиса рубежа 70–80-х годов XIX века. Начитавшись, грубо говоря, Шопенгауэра, Толстой впал в пессимизм и в мысли о самоубийстве. Он «прятал от себя шнурок, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами в своей комнате... и перестал ходить с ружьем на охоту, чтобы не соблазниться слишком лёгким способом избавления себя от жизни». Свой выход из кризиса он описал в «Исповеди»: нужно доверять жизни, воспринимать ее как дар, нужно держаться стихийного здравого смысла, как это делает простой народ, и тогда смерть будет выносима. Посмотрите, как эпически-спокойно умирают крестьяне («собрался умирать, а рожь сей»), и как нервно это выходит у нашего брата, у образованного.

Отсюда, с «Исповеди», Толстой-писатель все более вытесняется Толстым-моралистом и Толстым-идеологом. Художественный градус его прозы, на мой слух, резко снижается. Поздний Толстой мне не слишком интересен. Разве что его дневники. Хотя поначалу его «обращение» дало мощный результат в «Смерти Ивана Ильича», результат все же, скорее, этический. Здесь Толстой вывернул наизнанку обманчиво-налаженное существование чиновника и человека, дав, вероятно, первый образец развернутой художественной аналитики смерти в истории русской литературы. И многих это проняло. И пронимает до сих пор. К этому Толстому можно отнести слова о. Александра Меня: «Толстой до сих пор является голосом совести. Живым упреком для людей, уверенных, что они живут в соответствии с моральными принципами».

Осознав свою власть над умами и душами читателей, Толстой уже не ограничивается только писательством. Он становится общественным деятелем и выдающимся гражданином, примером нам нынешним — жалким и пришибленным. Но и этого ему мало: он желает быть религиозным и идейным вождем. Толстой становится толстовцем и тут же обрастает верными последователями. Так бывает всегда, когда кто-то произносит: «я знаю, как надо». И теперь самое время поговорить о его третьем даре — религиозном.

Толстой был основательным человеком и к своему миссионерству относился серьезно. Чтобы в подлинниках знать христианские священные тексты, он учит древнегреческий и древнееврейский языки (в изучении последнего ему помогал московский раввин Шломо Минор). Он ведет беседы со священниками и монахами, ходит к старцам в Оптину Пустынь, читает богословские трактаты. Он присматривается к старообрядцам, встречается с молоканами и штундистами. В 1891 году он издает в Женеве свое «Исследование догматического богословия», в котором подвергает критике «Православно-догматическое богословие» митрополита Макария (Булгакова) — солидное богословское исследование, написанное, однако, довольно тяжеловесным и несколько схоластичным языком.

С 1880-х он становится последовательным критиком православной церкви и православного вероучения, противопоставляя ему собственное понимание христианства, точнее, веры. Так, он считает Иисуса Христа только человеком, отрицает церковные таинства, приходя, в сущности, к религии в пределах только разума или к естественной религии, распространившейся в Европе в XVII–XVIII веках. Вольно или невольно Толстой производит секулярную зачистку православия. Здесь он ближе к язычеству, чем к протестантизму. Протестанты, лютеране и кальвинисты, никогда не подвергали сомнению сверхприродный характер Бога, более того, европейская Реформация начиналась с возвращения Богу безоговорочной непознаваемостии и неотмирности. Напротив, в стремлении все поверять разумом Толстой ближе к протестантизму в его кальвинистской версии. Не знаю, читал ли он родоначальницу теософии Блаватскую, но его интерес к буддизму и даосизму вполне резонирует с ее религиозным универсализмом и ее стремлением выявить чистое рациональное ядро религий, отбросив обрядовую и мистическую шелуху. Еще один ингредиент толстовского религиозного коктейля — народное христианство с его влечением к сектантству. Разве толстовство — не еще одна русская секта, а Толстой — не еще один русский сектант, слышавший только себя?

У Толстого, несомненно, был экзистенциальный опыт, но в религиозном смысле он не был прояснен и выверен. Это был опыт дилетанта, так и не приобщившегося к коллективному, соборному опыту православной традиции. Он не расслышал ее основного, глубокого тона, ее basso profondo. И в этом смысле он был религиозно глух. Здесь он уступал простой богобоязненной старушке, которая слышит звучание этих глубоких низов, они же верхи — старушке, которую на словах он считал носительницей той самой народной мудрости. «У него несомненно был темперамент проповедника или моралиста, но религиозного опыта у него вовсе не было. Толстой вовсе не был религиозен, он был религиозно бездарен» — слегка поколебавшись, я подписываюсь под этими словами о. Георгия Флоровского.

Все сложное в религии Толстой делал простым, но это та простота, которая хуже воровства. Лучше сказать, что вместо религии с ее парадоксами и сложностью мы видим у Толстого разлинованную на клеточки мораль, как и у западных либерал-протестантов того времени. А между тем мораль и религия — не одно и то же. Мораль — всего лишь спрямленная, социальная проекция религии. Томас Манн очень точно назвал Толстого тайновидцем плоти, в то время как Достоевский для него — тайновидец духа. Действительно, в религиозном смысле Достоевский на голову выше и несравненно интереснее, а главное, подлиннее Толстого. В отличие от Толстого он не уступил духу противуречия, потому что православие говорило ему гораздо больше, чем Толстому. Достоевский по-настоящему сложен, но в основном — положителен, в Толстом же, как флюс, выпирает отрицание. Ленин верно почувствовал в Толстом до известной степени своего. Народолюбие и народопоклонство Толстого плавно перетекало в пролетаролюбие большевиков, а его отрицательное восприятие культуры и цивилизации — в «мы наш, мы новый мир построим». Толстой вполне укладывается в русскую интеллигентскую схему, в схиму военно-монашеского ордена русских интеллигентов, давших программное, идеологическое обеспечение революции. Читайте «Вехи».

Предупреждая аберрации в восприятии этого текста, повторю: Толстой — великий русский писатель и выдающийся гражданин. Я писал лишь о вере Толстого и о его месте в истории русской Реформации.

В конце февраля 2001 года правнук Льва Николаевича Владимир Толстой, управляющий музеем-усадьбой писателя в Ясной Поляне, направил письмо Патриарху Московскому и всея Руси Алексию II с просьбой пересмотреть синодальное определение. В неофициальном интервью на телевидении Патриарх сказал: «Не можем мы сейчас пересматривать, потому что пересматривать можно, если человек изменяет свою позицию». Мне нечего к этому добавить.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/5689

* * *

«Пермский проект»: почти сказка | СОЛЬ

Вячеслав Раков /29 ноября 2010

В Педагогическом университете 23 ноября состоялся круглый стол, на котором обсуждался «Пермский проект», или концепция культурной политики Пермского края. Проект был издан в виде книги (121 страница текста), на обложке которой приглашающе стояла большая красная «П» — как портал, как врата в наше вероятное и чаемое будущее.

Попытаюсь набросать свои впечатления и от книги, и от обсуждения, поскольку я там присутствовал и все слышал.

Начну, пожалуй, с проекта. Как мне кажется, это достаточно серьезная работа, в которой, во-первых, суммирован международный опыт в области культурной политики, по меньшей мере, последних десяти лет. Проект начинается с почти историософского введения («Анализ ситуации»), где констатируется происходящий на наших глазах формационный сдвиг от прежней, просветительской модели (парадигмы) культуры к постиндустриальной, в которой культура перестает быть дотационным придатком к экономике и становится ее передним краем и организующим началом. Возникает экономика культуры, стоящая на «творческих индустриях», то есть креативной, инновационной деятельности. Говоря иначе, культура перестает быть одной из социальных подсистем, она выходит из прежних, партикулярных берегов и разливается по всему социальному пространству, становясь общей стихией постиндустриальной эпохи. Культурные технологии начинают не только влиять на общественную и экономическую среду, но и творить ее. Надстройка и базис к вящему ужасу и негодованию всех верных ленинцев меняются местами. В этом, похоже, кредо составителей проекта. Вот как они определяют современную культурную политику: «это проектно-инновационное действие, изменяющее институции, среду и сознание людей».

Пермь представляется авторам проекта нормальным полем приложения их культурно-политических инициатив. Несмотря на деиндустриализацию последних лет, Пермский край — все еще индустриальный регион со всеми вытекающими отсюда преимуществами, одно из которых — наличие здесь интеллектуальной среды. Пермь — один из центров гражданской активности России. Это место встречи и диалога различных этнокультурных традиций и один из культурных центров современной России. Наконец, у Пермского края неплохие перспективы развития туристического бизнеса: здесь разнообразный ландшафт, здесь много рек и живописных мест.

Цель проекта — превращение Перми, а затем и Пермского края в привлекательное для жизни и работы место и, в конечном счете, переориентация людей не на отъезд, а на приезд: «Мы планируем, что уже в течение ближайших трех лет сократится количество уехавших из Перми, и это критерий эффективности культурной политики, который мы считаем ключевым».

Проект развивается поэтапно. Первый этап (1 год) предполагает «институциональное расширение культурного поля» через запуск проектов-флагманов («Культурная столица», фестивали, новые музеи и театры), налаживание связей с европейскими и международными институциями, привлечение кадров из российских регионов, постоянный дискуссионный режим и рост расходов на культуру не менее чем на 25 процентов по сравнению с 2009 годом.

На втором этапе (2-3 года) министерство культуры делегирует часть своих полномочий вновь созданным организациям и агентствам. Начинается постепенная децентрализация культурной политики и вовлечение в нее более широкого круга субъектов культуры. Расходы на культуру повышаются уже на 50 процентов в сравнении все с тем же 2009 годом.

На третьем этапе (5 лет) в культурно-политическом процессе будут задействованы все творчески дееспособные (и, вероятно, лояльные по отношению к идеям проекта) субъекты и силы. Включается механизм спонтанной самоорганизации местного культурного сообщества, и в итоге, если я правильно понимаю, в Перми и крае возникает деятельное и открытое творческое меньшинство, способное реально влиять на полупериферию и периферию региона. Министерство культуры сохраняет за собой исключительно стратегическую, идеологическую и представительскую функции. Продолжается рост финансирования культурных программ. Отток населения из Перми снижается на 2-5 процентов.

Особенностью, а возможно, и концептуальным стержнем проекта, является акцент на современной культуре. Последняя определяется как «совокупность идеалов и установок, сформированных в предыдущие эпохи, актуализированных и осмысленных в наши дни, в том числе через создание новых произведений, идей и концепций». Понятие современной культуры соотносится с еще одним из основных понятий проекта: новым наследием. Это «форма удержания настоящего в стремительно меняющемся мире». Новое наследие отнюдь не отменяет просто наследие, являющее собой «ресурс для развития нового, источник моделей, образцов и вдохновения в творческой деятельности, бизнесе и образовании».

Возражения, высказанные в адрес составителей проекта, были даны в сжатой форме. Их суть, если я верно понял, такова: для Перми проект несвоевременен, точнее, преждевременен. В то время как авторы проекта настаивают на том, что эпоха Просвещения (индустриальная эпоха) вместе с ее базовыми институтами на глазах теряет актуальность, а то и совсем прошла, их оппоненты, представляющие пермскую культурную оппозицию, в отношении Перми констатируют обратное: для нас Просвещение не прошло, оно по-прежнему актуально. По-прежнему актуальны наши нынешние образовательные практики: людей нужно учить культуре, а не бросать в нее, как в воду, где не умеющий плавать — утонет. Пермь далека от постиндустриальной эпохи, мы, скорее, находимся в доиндустриальном состоянии. Отсюда — реиндустриализация для нас более надежный вариант движения, нежели прыжок в неизвестность. Все должно идти своим чередом — без авантюр и неоправданных рисков.

Выскажу несколько собственных соображений по поводу того, что я услышал, и по поводу проекта. Первое: проект разворачивается в условиях известной неопределенности. Это попытка скорректировать, а то и изменить культурно-историческую траекторию Перми — города консервативного, всегда державшегося за колесом лидеров и никогда не проявлявшего особого желания выйти вперед и тянуть за собой остальных. Проект неизбежно наталкивается на сопротивление тех, кто, возможно, не без оснований опасается потерять завоеванные позиции и маргинализироваться в новой ситуации. Учитывая то, что это значительная, а возможно, и большая часть местного культурного слоя, было бы нелишним, на мой взгляд, влить в проект успокоительное, то есть дать местным определенные, выраженные в форме эвфемизмов, гарантии неприкосновенности их статусов и традиционных размеров доходов. Мера компромиссности может варьироваться, но идея компромисса все же должна присутствовать в проекте. Безусловно, не в ущерб идее перемен. Помимо инновационного кластера сохраняется традиционный, допустим, образовательный сектор. Кстати, в ходе обсуждения прозвучало, что пермские образовательные учреждения ничего не потеряют в плане денежного содержания.

Второе: пермская культурная революция — это волевая модернизация сверху. Да еще и извне. Сразу возникает вопрос: зачем это московским надо? Первый — очень простой — ответ: конечно же, дело в деньгах. Сейчас все происходит из-за них. Расходы на культуру растут и будут расти, и на запах денег (а деньги пахнут, и еще как — вопреки частному мнению императора Веспасиана) в Пермь потянутся перелетные московские стаи. И плакали наши денежки. Наши библиотекари и музейные работники остаются на бобах. А когда деньги кончатся, революционеры исчезают, оставляя нас у разбитого корыта, то есть бюджета. Выходит чистой воды авантюра. Ответ второй, более сложный. Дело не только в деньгах. У нынешней модернизаторской элиты Перми более серьезные и амбициозные намерения — превратить Пермь в самодостаточный и привлекательный для своих и чужих город, откуда перестают уезжать лучшие. В случае удачного развития проекта Пермь перестает платить московской Золотой Орде дань людьми и нашими кровными деньгами (теми, что остаются у нас за вычетов налогов, уходящих в Москву) и входит в число тех нескольких сотен российских городов, которые сохраняются в качестве живых точек роста и держат остальную Россию, как спасательный круг, на поверхности истории.

По форме проект — москвоцентристский (москвичи занимают все ключевые позиции в пермской культуре), но по замыслу (и, хочется надеяться, по сути) он представляет собой противоход основному, централистскому направлению нашей новейшей истории: из России в Москву, то бишь от России — Москве. Москва оказывается разной, точнее, все же, москвичи. Часть из них по различным соображениям — в том числе по соображениям выгоды или личного престижа — все еще мыслит в масштабе всей России. Представим себе, что с Пермью дело у них сладилось, и из города перестали-таки уезжать люди. Представим себе, что Пермь стала действительно открытым городом, встроенным в современные ритмы и в международное культурное сообщество. Представим также, что, начав с фестивалей, проект пошел вглубь, и в Перми возникает самовоспроизводящаяся культурная среда достаточно высокого, креативного, уровня, которая работает и на Пермь, и на мир: urbis et orbis. Представим, наконец, что, сделав свое дело, революционеры скромно, с чувством выполненного долга уходят, чтобы заниматься другими проектами или просто в творчество. Революция плавно перетекает в нормальную творческую эволюцию. Если все это не враки, то дело пахнет не столько деньгами, сколько Историей.

Хотя, на первый взгляд, это почти сказка. Это почти невероятно. Потому что отвердевшую, ороговевшую централистскую парадигму, кажется, сломать невозможно. Москва лопает Россию за обе щеки и не давится. Однако если в Перми сказка станет былью, то противоход может проложить дорогу контртенденции, создающей реальное российское разнообразие. В этом случае Россия получает шанс стать единством во множестве, то есть обрести живую структуру. Это ее единственный шанс. Потому что времени у нас не остается.

Нет времени и у Перми. Я очень хочу, чтобы Пермь вошла в число тех двухсот умозрительных живых городов, о которых я как-то прочитал в одном из блогов и тут же согласился с этой мыслью. Вся Россия слишком велика, чтобы целиком и одновременно войти в настоящее время.

Пермская культурная революция — это шанс. Сначала для Перми. И одновременно риск. Как знать, быть может, нам, как всегда, лучше двигаться потихоньку и за остальными? Я не знаю правильных ответов. Мне, впрочем, кажется, что сегодня правильные ответы не даны заранее, они рождаются в действии. Мне кажется, что сейчас выигрывает тот, кто прыгает и плывет. Если не тонет. Мне кажется, что если бы не пришедшая во многом извне революция, мы сами не начали бы. Я сужу по себе.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/5865

* * *

Liberal arts | СОЛЬ

Вячеслав Раков /07 декабря 2010

Этот семинар в пермской «Вышке» был посвящен вывихам современного образования, точнее, тому, как эти вывихи вправить. Один из них — фронтальная технизация и прагматизация мысли и образования, вывих (сдвиг) влево, то есть в сторону левополушарного видения мира. Мы, к сожалению, живем в уже наступившую Эпоху великого упрощения, сводящую сложное к простому, а простое к простейшему.

Гуманитарные излишества в новом контексте видятся многим не только экономически нецелесообразными, но и неинтересными: происходит отток общественного, в том числе молодежного, внимания в деловую и прикладную области. Гуманитарная культура переживает не лучшие времена, отчасти сходные с временем перехода от гуманитарно ориентированной ренессансной культуры к механистической, сциентистской культуре XVII–XVIII веков. Правда, тут нужна поправка на время: нынешний сциентизм скорее операционален, нежели теоретичен. Он заострен на практическое применение и быстрое получение прибыли от научных внедрений в жизнь. У него нет времени на ожидание.

При этом упускаются из виду инновационные возможности гуманитарной культуры, инь-культуры, которая традиционно отвечала за запуск механизмов спонтанности в сознании человека. Все это, в сущности, отбрасывается за кажущейся ненадобностью и все более вычитается из образовательной практики. Но это ошибка, за которую рано или поздно придется расплачиваться. Об этом на семинаре говорил один из ведущих, Лев Любимов, заместитель научного руководителя Высшей школы экономики. Он считает, что в образовательном процессе должны заполняться оба полушария мозга студента — в том числе правое. Только тогда мы достигнем полного, двустороннего педагогического эффекта, а затем и общественно-экономического результата.

Гуманитарную культуру в России пора реабилитировать (она в полуинвалидном состоянии) или добивать окончательно — это я уже от себя. В отличие от ректоров многих крупных вузов, в том числе пермских, которые выбирают второй вариант, опуская большой палец руки вниз (pollice verso — «добей его!»: жест, означавший в древнем Риме требование покончить с раненым гладиатором), Лев Любимов и руководитель пермской «Вышки» Галина Володина предлагают обратное: актуализировать гуманитарное наследие и гуманитарные технологии, обращаясь к опыту комплексного преподавания дисциплин гуманитарного цикла в зарубежных и некоторых российских университетах, в частности, в Смольном институте свободных искусств и наук, что в Санкт-Петербурге.

Изучение свободных искусств (Liberal arts) отнюдь не отвлекает студентов, например, экономического вуза от концентрированного погружения в профессию. Напротив, оно делает это погружение более органичным и, в конечном счете, более эффективным, поскольку экономика так или иначе затронута, если не обусловлена ценностным контекстом времени, эпохи, общества. В широком ее толковании экономика — это часть культуры, и если студенты это понимают, а главное, чувствуют, их предпринимательский горизонт более широк, чем у тех их сверстников, которые озабочены лишь соображениями непосредственной выгоды и редко выходят за пределы заданного им «тоннеля реальности». Они, то есть первые, дальше видят, они не столь скучны, их сознание более пластично, а воображение более расковано. В итоге чаще выигрывают и преуспевают именно они. Это достаточно простая истина, но, как писал А. Камю, элементарные истины — те, к пониманию которых приходят обычно в последнюю очередь.

Россия последнего десятилетия, похоже, выбирает слишком простое представление о реальности: главное — выжить, все остальное — от лукавого. Отсюда и резкое сужение культурного горизонта, и начинающийся коллапс гуманитарного сознания. Живые страны, как мне кажется, идут иным путем — путем постоянного расширения горизонта посредством непрекращающейся культурной игры, страхующей общество и человека от диктата привычки и обыденности. Для них Великое упрощение еще не наступило.

Мы все чаще говорим о необходимости инноваций. Но о каких инновациях может идти речь, если мы сами загоняем себя в кротовую нору голого прагматизма, если мы отбиваем у школьников и студентов чувство странности и подвижности окружающего нас мира? Нормальная жизнь должна, на мой взгляд, быть динамической медитацией, а человек — тонкой, воспринимающей мембраной, сплошным, так сказать, Ухом. Мастером Игры. Существом с разблокированной интуицией. А не лопающимся от важности занудой с набитым эрудицией чердаком. Вот тогда и можно ждать инноваций. Но без гуманитарных технологий и построенных на них образовательных стратегий это, скорее всего, невозможно.

Кстати, это понимали задолго до нас. В средневековых университетах помимо серьезных, специализированных факультетов — богословского, юридического и медицинского — существовал также «младший», артистический факультет — факультет свободных искусств, где преподавали общие и вместе с тем фундаментальные дисциплины, точнее, прививали универсальные культурные навыки и настраивали восприимчивость. Это была широкая интеллектуальная и артистическая пропедевтика, рыхление почвы и возделывание души. Когда эта практика шла плесенью, а университеты превращались в зубрильню, в пику им возникали ренессансные академии, где заново учились легко говорить о серьезном. Так классическая традиция, традиция свободных искуств — artes liberales, или Liberal arts — дожила до нашего времени, несколько изменив формат, но сохранив прежний дух и смысл.

Liberal arts не столько вкладывают нам в голову готовое знание, сколько проветривают ее и выметают из нее штампы. Они работают не столько с фактами, сколько с техниками. Лев Любимов назвал три момента, отличающих, по его мнению, Liberal arts: мышление, язык и IQ. При этом я припомнил структуру средневекового тривиума, одного из двух блоков, составлявших семь свободных искусств: грамматика, риторика, диалектика. Первые два «искусства» относились к языку и отчасти к мышлению, к его высокой норме. Диалектика представляла собой искусство мышления, его изобретательность и находчивость (IQ), умение переходить границы, все превращая во все, умение становиться другим и возвращаться к себе и в себя обновленным иным опытом. Я думаю, это знаменательная перекличка.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/6060

* * *

Егор Гайдар: негромкие годины | СОЛЬ

Вячеслав Раков /22 декабря 2010

Егор Гайдар, годовщину ухода которого на днях отметила не самая большая часть России, представляется мне трагической фигурой. Хотя поначалу ничто не предвещало вторжения трагедии в жизнь этого человека, точнее, его вторжение в залитую белым рентгеновским сценическим светом область рока. Элитная советская семья, академическая, а затем и идеологическая карьера: работа в журнале «Коммунист» и в газете «Правда». Если бы он родился не в 1956-м, а десятью-пятнадцатью годами раньше, возможно, история и обошла бы его. Но его акмэ пришлась (пришлось, пришелся?) на 1991-й, на точку кипения нашей новейшей истории. К этому времени Гайдар уже возглавлял Институт экономической политики Академии народного хозяйства СССР. Его карьерная траектория просто выталкивала его за пределы чистой науки — в большую политику. До нее оставался шаг, который он и сделал. А за пять лет до этого, в 1986-м, начались известные экономические семинары, в которых, помимо Гайдара, принимали участие Анатолий Чубайс, Петр Авен и другие экономисты, осознавшие, что советская экономика дышит на ладан, и увидевшие на ее обветшалых стенах начертанные огненными буквами слова: «мене, текел, фарес».

Трагическим героем Гайдара делал его характер: «он все брал на себя» (из воспоминаний), его отличала абсолютная порядочность. Он называл себя агностиком, но в действительности им не был. В моей памяти он остается одним из последних могикан идеологической эпохи, создавший из ее наэлектризованного воздуха собственную веру — в то время как записные адепты общей, красной религии уже давно ни во что не верили. Много раз перестиранное красное вылиняло в некое белесое непотребство. В нашей моральной истории Гайдар был переходной фигурой — между деморализацией позднего советского и постсоветского времени. Через голову Гайдара совок и постсовок сначала соединялись в рукопожатии, а затем переплетались, как кроны двух деревьев.

Его интеллигентность (в эпоху постмодерна, в эпоху просто-выживания это слово совершенно неуместно и справедливо вызывает смех: еще одна и последняя секуляризация) выталкивала его за пределы узкоэкономического мировоззрения. Говорят, он потрясающе знал поэзию: от Тютчева до Бродского. Вторым браком он был женат на дочери Аркадия Стругацкого. Может быть, это как-то сказалось на обостренном восприятии будущего Гайдаром? Одним словом, это был один из последних интеллигентов и один из последних героев. Это был скромный герой, то есть настоящий. И, как водится, бессребреник. Он не брал на лапу, а когда ему пытались что-то принести в его рабочий кабинет, он багровел от ярости и выходил из себя. В 1998 году он потерял свои сбережения, потому что «забыл вынуть» их из банка, хотя как экономист и как политик не мог не понимать, что на пороге дефолт. Все умные и информированные это заранее сделали, а он забыл.

Его роком стали реформы. Он увлекался Сперанским. Он примерял к нам сначала югославский и венгерский реформаторский опыт, а затем чилийский. К октябрю 1991-го, когда он встретился с Ельциным, у него в голове уже сложилась философия реформ и их прагматика. Он уже гнул свою линию. И Ельцин, похоже, испытал на себе обаяние его внутренней силы. В конце 1991 года Гайдар сделал тот самый шаг в историю: судьба стучалась в двери и он их отворил. Это отличает его от античных трагических героев: тех судьба несет. Не они, а через них. Гайдар — человек собственных, личных решений. Упертый. Крепкий орешек. Это легко читается в его манерах и даже в его внешнем облике.

С осени 1991-го и до конца 1992 года он во многом изменил историю России, запустив ее новый сценарий. Его реформы и то, что за ними последовало, на мой взгляд, пока не поддаются ни двузначной, ни пятибальной шкале оценок. Никто сейчас не может с полной уверенностью сказать, как нам, то есть нашей власти, следовало себя вести в условиях цепной реакции разложения советской системы. Реформы Гайдара, безусловно, содержали большую долю риска. Но за ними не последовала гражданская война, как это обычно бывает в переломные моменты нашей истории. Россия обошла югославский вариант по касательной. Оказалось, что мы сохранили некий ресурс самодеятельности, и именно за счет него страна вошла в большой мир, не взорвавшись при этом. Более того, этот ресурс оказался до известной степени самовозобновляемым. И если бы не отъезд за границу сотен тысяч самых предприимчивых и талантливых...

Была, разумеется, и другая сторона: залоговые аукционы и инвестиционные конкурсы. Но главное, гайдаровская модернизация легла на неподготовленное, во многом архаическое общественное сознание. И осложнений было не избежать. Номенклатура и бандиты разворовали Россию за несколько лет. Так у нас сложилась частная собственность. Реакцией на этот беспредел и стал Путин, но, как у нас водится, вместо нормального выравнивания ситуации мы получили откровенно патерналистский вариант власти, провоцирующий стагнацию, и очередное выдавливание в полуподполье всех, кто хочет думать и жить собственной головой.

Как любой трагический герой, Гайдар прошел свой путь до конца. Во многом это был крестный путь. Я вспоминаю его приезд в Пермь несколько лет назад. Он выступал в классическом университете. С мест поднялись несколько человек, чтобы высказать ему свои обиды. Он отвечал каждому, и было видно, что он по-прежнему следует своему Выбору.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/6372

* * *

О дате, которая никогда не станет праздничной

Вячеслав Раков /24 февраля 2011

Мы ее уже проехали. Это 19 февраля. Пару дней спустя перед лекцией я попросил студентов-историков вспомнить, какое событие из нашего прошлого приходится на это число. Никто не вспомнил. А между тем, нынешнее 19 февраля — юбилейное: 150 лет назад был оглашен Манифест об освобождении российских крестьян и в России начал переписываться старый социальный контракт. Его первую формулу мы встречаем уже в «Повести временных лет»: новгородцы приглашают варягов и говорят: «Земля наша велика и обильна, а порядка нет... Приидите и володейте нами». Варяги защищают нас от врагов, занимают княжеские столы, ведут междоусобные войны и вообще занимаются политикой. При этом они не слишком лезут нам в душу, терпят наши обычаи и позволяют поклоняться Велесу. Мы платим им дань, то есть налог на порядок. И все более или менее довольны. Они сами по себе, мы сами по себе.

С некоторыми вариациями новгородско-варяжский контракт просуществовал до середины XIX века. В московское время мы и они были ближе, в петербургское — дальше, но суть нашего общественного договора оставалась прежней: вы избавляете нас от необходимости тратить время и силы на строительство общественной жизни, от необходимости быть гражданами, а мы позволяем вам чувствовать себя солью земли и заботиться о нас — хотя бы на словах. За тысячелетие, протекшее от Рюрика до Александра II, этот контракт был начертан уже в сердцах и умах и переписать его на бумаге было детским, смешным начинанием. Тем не менее Александр на это решился. Да и время ему вторило, вернее, он ему: в Европе недавно прошли демократические революции, во многих странах возникли парламентские режимы. В авторитарной, палочной Пруссии — и там крепостных отпустили на волю еще в начале века — стыдно, батенька, на глазах всей Европы держать половину страны на положении скота. Мы, чай, не в Африке. Вот и либералы приступают, и Николай Милютин уже представил свою «Записку». Короче, он сказал: «Поехали» и взмахнул самодержавной дланью.

Манифест в перспективе предоставлял крестьянам право становиться собственниками и жить на свой страх и риск: «Они (бывшие крепостные) вразумятся, что, получая для себя более твердое основание собственности и большую свободу располагать своим хозяйством, они становятся обязанными пред обществом и пред самими собою благотворность нового закона дополнить верным, благонамеренным и прилежным употреблением в дело дарованных им прав. Самый благотворный закон не может людей сделать благополучными, если они не потрудятся сами устроить свое благополучие под покровительством закона».

Известно, что значительная, если не большая часть отпущенного на волю крестьянства испытала шок и восприняла Волю как несчастье. Старый порядок, с которым русские люди срослись и сжились, а с ним и порядок вообще, зашатался — и Россия вступила в следующую за петровско-екатерининской фазу модернизации — более глубокую и более рискованную. Потому что в данном случае предполагалась обратная связь с народным, еще дообщественным, сознанием. Ни Петр, ни Екатерина не нуждались в апелляции к народному мнению. В середине XIX века нужно было делать следующий шаг, в противном случае Россия становилась конченной страной (и тогда были конченные страны). Россия не была еще готова к этому шагу, но не сделать его было нельзя. Потому что нельзя быть вполне готовым к новому. Наряду с шагом неизбежен и прыжок. Любые реформы всегда были (и будут) в известном смысле несвоевременны. В то же время мне кажется, что поступь российской модернизации была по-своему органичной, поскольку наши реформы были довольно жестко обусловлены историческими требованиями. В своем движении в будущее в XVIII и XIX столетиях Россия не совершала лишних движений — только вынужденные и необходимые. Мы всегда ждем до последнего — и лишь тогда вскакиваем на подножку последнего вагона уходящего поезда истории. В этом и состояла наша ограниченная и органичная мудрость. В отличие от более подвижных «морских» наций, континентальная громоздкая Россия не корректировала (и не корректирует) свой исторический сценарий: все происходило и происходит своим чередом. Но если до последних четырех-пяти десятилетий это сходило нам с рук, потому что у нас еще было время, то сейчас мы не просто привычно запаздываем: мы в жестоком, если не в фатальном, цейтноте. Однако я забежал вперед.

Манифест 1861 года, как я сказал, положил начало новому социальному контракту. Он писался тяжело и постепенно. Именно тогда, во второй половине XIX века, вскинулась в протесте несогласная часть России, получившая право голоса. Именно тогда возникла возможность Революции, которую я воспринимаю как кошмарный и вместе с тем неслучайный исторический срыв. Революция — прямая наследница нашего Старого — рабовладельческого — порядка, в котором рабы согласны быть рабами и в котором рабство прикрыто демагогией общинности и солидаризма.

Кстати, в Манифесте не предполагалось немедленного освобождения крестьян с землей. По мысли его составителей, крестьяне будут выкупать землю не сразу и не скопом, а постепенно. Это увеличивало амортизационные возможности реформы и снижало ее социальные издержки. Время было ее основным ресурсом. До 1914 года оно было на ее стороне. Даже «заморозки» царствования Александра III вписывались в общий рисунок преобразований как своего рода противофаза, противовес, сообщавший им равновесие.

В итоге к концу столетия в России стали возникать контуры гражданского общества, а в начале следующего века — политическое, партийное многообразие, отраженное в структуре Думы. При этом я не закрываю глаза на то, что с начала XX века общественно-политическая ситуация все более радикализируется. Тем не менее реформы продолжаются: за Витте приходит Столыпин. Начнись Первая мировая не в 1914-м, а, допустим, на четыре-пять лет позднее, быть может, Россия и успела бы проскочить в будущее. Дефицит времени впервые стал ощущаться именно тогда. Вспомним известные слова Столыпина, что ему нужно «двадцать лет внутреннего покоя и внешнего», чтобы довершить аграрные преобразования.

Основным итогом реформ, начатых в александровское время, я считаю перемены в сознании — не только гражданском, но также личностном. Человек в России менялся — на всех социальных уровнях. Я чувствую это, читая, например, Чехова. На страницах его драм, повестей и рассказов мы видим уже другой социум, нежели в середине XIX века. У меня дома, под потолком, много лет висели старые фотографии в раме, повешенные моей бабушкой — крестьянкой из-под Нытвы и часовенной старообрядкой. С них на меня смотрели мои предки. Они стояли и сидели в строгих костюмах и черных платьях с белыми воротничками. В их лицах явственно чувствовалось человеческое достоинство и новый антропологический код, а за их спинами — новый складывающийся социальный порядок. На фотографиях 1930-х годов ничего этого уже нет. Там царит дух люмпенизации и общей опущенности: изможденные, «выработанные» лица, тряпье вместо одежды, старый антропологический тип, разбавленный опытом хаоса и разрухи.

Советская Россия разорвала писавшийся социальный контракт и использовала его по другому назначению... Она вернулась к прежнему тексту. Мы вновь поделились на рабовладельцев и рабов — с некоторой поправкой на время, на энтузиазм первых пятилеток, на нашу традиционную самоотверженность в критических, военных обстоятельствах. Российская модернизация не была, впрочем, свернута. Однако она вновь ушла в верхние слои истории, в кубометры и киловатты. В то время как ее подлинное завершение и подлинный пафос — в модернизации сознания, в появлении человека, который готов отвечать за себя и за свой мир. Только тогда модернизация становится необратимой. Без этого она рано или поздно сворачивается, как это и случилось у нас, когда плоский, лишенный подлинной метафизики и Человека советский миф закономерно выдохся.

Сможем ли мы завершить нашу затянувшуюся хроническую недомодернизацию? В отличие от александровского и столыпинского поколений, у нас, как уже отмечалось, нет времени. Мы уже не можем рассчитывать на постепенность. Мы должны прыгать. Это очередная вынужденность. Мы никогда не опережали событий. Вот и теперь. Остается пожелать нам хорошего исторического пинка в одно место.

19 февраля ничего не говорит большинству из нас. Оно могло бы быть Днем свободы и стоять в одном ряду с Днем Победы. Но пока об этом даже смешно думать.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/7632

* * *

Без пяти будущее | СОЛЬ

Вячеслав Раков /29 марта 2011

Будущее стучится в дверь, как судьба из пятой симфонии Бетховена. Такое чувство, что в настоящем появляются зияющие трещины, но в них пока ничто толком не просматривается. Будущее вернуло себе преимущество непредсказуемости и неожиданности. И, разумеется, апокалиптичности. Таким оно становится, пожалуй, в нулевые. До них будущее вело себя вполне пристойно и ожидаемо. Например, будущее 1960-х было почти ручным. Оно позволяло себя гладить по шерстке и представлялось продолженным технократическим настоящим. Будущее в то время творили фантасты. Артур Кларк составляет пошаговый план его освоения. В 2010 году он ожидал развертывание системы тотального слежения для искоренения преступности и появление портативных квантовых генераторов, извлекающих энергию прямо из вакуума. В 2012 году, полагал он, начнутся регулярные рейсы космических самолетов. На 2015-й придется расцвет нанотехнологий, полный контроль над атомным строением вещества, получение золота из других металлов и вообще торжество научной алхимии. Будущего не чуждались и политики: Никита Хрущев, в частности, ожидал коммунизма уже к 1980 году. Отношения с будущим были вполне дружескими, а местом встречи с ним, как ожидалось, станет прежде всего космос.

Космофилия, заправленная непрерывными виртуальными братаниями с инопланетянами, начинает постепенно сходить на нет лишь после свертывания амбициозных космических программ американцев и русских на рубеже 1960—70-х. В конце 1970-х Стругацкие пишут «Жука в муравейнике», книгу, в которой я с удивлением увидел иной космос — космос «странников», преследующих собственные, не слишком понятные нам цели. Это было некоторое отрезвление после эйфории 1960-х.

Три следующих десятилетия — 70-е,80-е и 90-е — космически окрашенное будущее в целом перестает интересовать человечество, а если это случается, как, например, в «Звездных войнах» Джорджа Лукаса, то будущее предстает как грубая земная проекция настоящего. Мир вновь стал геоцентричным, а настоящее стало интереснее будущего. Точнее, грядущее свершалось сейчас: по планете катилась волна либеральных революций, рушились последние тоталитарные режимы, люди пили, ели и веселились. Все было хорошо, особенно в 90-х (исключая, как всегда, Россию с ее очередным, на сей раз закрытым, историческим переломом и с ее фирменным, достоевским страдальчеством). То был уик-энд современной эпохи. Либеральный оптимизм Фукуямы значил тогда гораздо больше, чем нехорошие предчувствия Хантингтона о «столкновении цивилизаций».

«Понедельник» после «уик-энда» начался во вторник, 11 сентября 2001 года. Будущее вновь напомнило о себе, но на этот раз это было какое-то диковатое, безбашенное будущее. На протяжении нулевых оно надвигалось на нас медленно, но верно, тяжелой поступью. И не только из космоса. Оно двигалось по всем направлениям и лезло из всех дыр.

Какое-то время казалось, что 11 сентября — не репрезентативное событие, а, скорее, несчастный случай. По мнению обозревателя The Foreign Policy Чарльза Кенни, нулевые были лучшим десятилетием в истории человечества: увеличились продолжительность и качество жизни; значительно уменьшилась детская смертность; более четырех пятых населения Земли научились читать и писать; средний доход жителя Земли вырос на четверть: до 10 тысяч 600 долларов в год. Это исторический максимум.

Все это так, но наряду с этим мы видим и обратное: приходят в движение народы, все границы стали проницаемыми — планета превращается в огромный миксер. Стратегия мультикультурализма, возможная только при сохранении известных культурных границ, перестает работать и это создает угрозу разрушения современного этнокультурного ландшафта. Фукуяма все более отходит на второй план, зато все более востребован Хантингтон.

В 2008 году мир вступил в финансовый кризис, природа которого не вполне ясна. Непонятно и то, как долго он продлится, возможны ли его рецидивы и сколько их будет. Мы привыкаем жить в неизвестности. Но к этому трудно привыкнуть.

Начинается эпоха новых революций: разноцветных, не столь кровавых, как прежде. Выходящих за пределы отдельной страны. Сетевых, электронных, коммуникативных. Происходящих у всех на виду, как некое шоу, в режиме онлайн. Возможно, сетевая арабская революция — первый характерный пример подобного рода. До этого мы были свидетелями точечных оранжевых революций. Я не хочу сказать, что это плохо. Я хочу сказать, что эти движения вносят свой вклад в расшатывание настоящего и готовят нас к приходу будущего.

Сюда нужно добавить феномен природного катастрофизма, возникающий у нас на глазах. Практически каждый год кого-то трясет, кого-то заливает, кто-то горит, а кто-то замерзает. Такое чувство, что нам просто не дают жить спокойно. А может быть, это мы тому причиной? Во-первых, мир достиг предельной сложности и вместе с тем хрупкости. Цивилизация колонизировала и технизировала колоссальные пространства, и в силу своей связности она страдает целиком, когда где-то в одном месте, грубо говоря, рванет. И потом, зачем строить атомные станции на японских островах, в зоне непрекращающейся сейсмической активности? Не верх ли это беспечности? Не лучше ли японцам идти по японскому пути: использовать энергию природы — солнца, океана, ветра...

Во-вторых, немного идеализма и глупостей: если верно то, что говорили некогда древние китайцы в отношении обратного влияния потрясенного человеческого сознания на окружающий мир, то нынешние природные катаклизмы — следствие, в том числе наших расшатанных нервов. Иными словами, мы имеем такое будущее, какое заслуживаем. Представим себе, что на Земле наступил час всеобщей молитвы. Или тишины. И это повторяется каждую неделю. Или каждый день. Без комментариев.

Таким образом, мы живем в уже изрядно расшатанном мире. Удержаться в спокойном, статичном настоящем нам, к счастью, не поможет даже наша хваленая рациональность, которая, кстати сказать, также переживает не лучшие времена. Она, на мой взгляд, вступила в позднюю, схоластическую, сумеречную фазу. Это видно хотя бы по тому, как много мы повторяем, цитируем и списываем. Мы списываем, как последние двоечники: нагло и бессовестно. Мы отвыкаем говорить собственными словами, а порой и думать собственной головой. Как ни странно, этому активно способствует Интернет, из которого берется бОльшая часть школьных и студенческих работ и немалая часть так называемой научной продукции. Вспомним недавний скандал с одним из немецких министров, который защитил докторскую диссертацию с помощью чужих текстов и вынужден был оставить свой пост. Вот почему многие талантливые мальчики и девочки не идут в науку: там слишком много пустословия и блефа. Плагиат — не только словесный — стал не просто нормой, но во многом стилем жизни. Так часть из нас защищается от неизбежности будущего, имитируя новизну. Позднесовременная, обветшавшая рациональность не успевает за меняющейся реальностью. Новой же — продуктивной и творческой — рациональности, на мой взгляд, еще не возникло.

Новизна нынче востребована именно вследствие исчерпанности прежних практик познания и прежнего научного словаря. Нужда в новом настолько остра, что выливается в невроз новизны. И будущее здесь как нельзя кстати. Оно и заставит нас прыгнуть выше головы. Если оно неотвратимо.

Я представляю себе это так: старый порядок, старый мир расшатывается еще сильнее, почти до предела. И это вынуждает нас меняться. Потому что по-хорошему мы не понимаем. А дальше почти по Веберу: новый мир начинается с интуитов-харизматиков (не обязательно религиозных), которые предлагают новую образность — сложную, текучую, способную конвертироваться в новые идеи и смыслы. За харизматиками приходят интеллектуалы, которые проясняют эту образность и переводят ее на язык понятий. Так складывается новый инструментарий, новый словарь, новый органон. За интеллектуалами следуют политики и администраторы, трансформирующие новые интуиции и ценности в новые идеологии, политические стратегии и, возможно, социальные институты. Так возникает новая эпоха. Так будущее становится новым настоящим.

Будущее не дает нам гарантий. Оно может быть и апокалиптическим. Оно может быть любым. Мне хочется думать, что мы на него обречены. В противном случае мы обречены на нас нынешних.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/8298

* * *

Але, что вы сказали? | СОЛЬ

Вячеслав Раков , Александр Стабровский , Светлана Усть-Качкинцева /18 августа 2011

Пермские ученые — культуролог Александр Стабровский, математик Светлана Усть-Качкинцева, историк Вячеслав Раков — вспоминают, что происходило в «глухой провинциальной Перми», когда в Москве случился путч.

«Пермь присоединилась к сопротивлению, когда исход противостояния был уже ясен»

Вячеслав Раков. В 1991-м — старший преподаватель кафедры истории древнего мира и средних веков Пермского университета, в 2011-м — доцент кафедры гуманитарных дисциплин научно-исследовательского университета Высшая школа экономики.

На протяжении всех дней ГКЧП Раков постоянно слушал радио «Свобода».

Фото из архива Вячеслава Ракова

1991 год, как и 1917-й, двоится в нашем общественном сознании. Мы не сойдемся в оценках места 1991-го и, в частности, событий 19-21 августа, в российской истории, поскольку у нас не было, нет и, скорее всего, не будет общего взгляда на ее перипетии и смысл. Печально, но здесь (впрочем, не только здесь, не только в этом) мы остаемся расколотой нацией.

В одном, однако, мы, я думаю, сойдемся: наряду с «семнадцатым» «девяносто первый» стал рубежным годом в истории нашего ХХ века. После него наш паровоз пошел по другим рельсам — уже не в сторону коммуны. Этой остановки мы закономерно не дождались.

1991-й представляется мне летописью разрыва с советским прошлым: от штурма телебашни в Вильнюсе 14 января до отставки Горбачева 25 декабря, переименования РСФСР в Российскую Федерацию и смены советского флага на российский. А между этими датами и вехами — павловский обмен денег, референдум о сохранении СССР, выборы президента России, эпизод с ГКЧП, обратное переименование Ленинграда в Санкт-Петербург, дудаевская декларация о независимости Чечни, запрещение КПСС Ельциным.

Инерция разрыва передалась от России к Югославии, где уже весной началась цепная реакция распада СФРЮ на составлявшие ее народы. В Югославии все происходило форсированно и очень быстро дошло до большой крови. Нас, к счастью, гражданская война обошла стороной: помогла, на мой взгляд, психическая усталость, накопившаяся в ходе нашего изматывающего двадцатого столетия. Эта усталость явственно чувствуется уже с 1970-х. Я хорошо помню это время раннего советского декаданса, время конца веры в светлое будущее и вместе с тем довольно резкого сброса общественного напряжения.

Конечно же, событийно-сюжетным средостением, переломом 1991-го, стали события 19-21 августа. Разумеется, это не было подлинным противостоянием: ГКЧП не располагал ни реальной властью, ни волевым потенциалом. И Ельцин на танке — это не Свобода на баррикадах Парижа с полотна Э. Делакруа. Эта сцена явно не тянет на символ: слишком она театральна. И все же радость была подлинной. Многие надеялись на то, что прежняя страница истории России перевернута и начата новая.

Прошло 20 лет. Девяносто первый остался точкой отсчета новой российской истории. За эти годы сделано, к сожалению, не так уж много, в особенности в том, что касается создания гражданского общества. Его как не было, так и нет. Скоро сказывается только сказка о свободе в России — действительность вышла несколько иной... В этом смысле девяносто первый не удался. Не скажу, что совсем: мы поняли, что свободу нужно завоевывать самим. Иначе нам ее не видать, как своих ушей. И это тоже итог.

Фото: Иван Козлов / Соль

Утром 19 августа я занимался зарядкой, и в момент, когда я отжимался, по радио прозвучало сообщение об отстранении Горбачева от власти и о создании ГКЧП. Я так и застыл на вытянутых руках. В следующий момент я уже искал на УКВ радио «Свобода». Нашел: там были в курсе наших событий и вовсю их комментировали. Следующие двое суток я жил со «Свободой», отрываясь от нее лишь по естественным нуждам. Впрочем, уже 21-го я узнал, что приняли путч далеко не все: Москва, Ленинград и Свердловск поддержали Горбачева и Ельцина, точнее, Ельцина и Горбачева. Чуть позднее к сопротивлению присоединилась и Пермь — когда исход противостояния уже был ясен... В этом, как это ни грустно, вся Пермь. Ну, почти вся.

«Свобода» не прекращала вещания ни на минуту. Мне кажется, это были ее звездные три дня. Тогда я впервые почувствовал, что история начинает представать в формате шоу, в данном случае — радиошоу, ток-шоу. Мы начинаем воспринимать ее в прямом эфире, а потом и онлайн. История становится действом и зрелищем и вступает на подмостки. Это было внове: прежде история шла где-то там, до наших провинциальных палестин она не дотягивала. В 91-м я почувствовал себя захваченным ее поднявшейся волной, оставалось только подставить умозрительную доску для серфинга. И полетели. Эта волна смывала границы. Хотя бы на время. 1991-й — год рождения Сети.

Для меня эти три дня были днями личного праздника, совпавшего, кстати сказать, с праздником Преображения. Оглядываясь назад, я понимаю, что девяносто первый во многом не оправдал, да и не мог оправдать наших ожиданий. И все же через него нам что-то было сообщено. Але, что вы сказали?

Source URL: http://www.saltt.ru/node/10484

* * *

Однажды в епархии | СОЛЬ

Вячеслав Раков /25 сентября 2011

На днях наместник мужского Свято-Троицкого Стефанова монастыря отец Варфоломей без объяснения причин переведен в Верхнечусовскую Казанскую пустынь настоятелем храма и духовником женского монастыря. В 2004 году он возглавил братию Свято-Троицкого монастыря. Он также руководил отделом епархии по работе с молодежью и благодаря его трудам у нас возникло православное молодежное движение, некоторых участников которого я знаю лично. Это живое, не формальное движение. В последние годы скорее невольно, чем намеренно, отец Варфоломей стал заметным человеком в церковном сообществе Перми и края, и именно это, как я понимаю, явилось основной причиной его удаления в Казанскую пустынь. Именно удаления, а не ординарного перевода. В некотором смысле перед нами обычное дело: в Церкви, как и в обычной политической жизни, всегда существовали группы интересов, боровшиеся за власть, влияние и ресурсы. История Церкви, если брать ее внешнюю, событийную канву, далека от идиллии: все как в жизни. Другое дело, что в истории Церкви присутствует, как верят христиане, еще и скрытое, духовное течение, некие неисследимые глубины, прикосновение к которым обновляет человека и мир. И здесь история Церкви, как опять же верят христиане, отличается от простой политической истории, следующей незатейливым правилам, выведенным в свое время Макиавелли. На это указывают примеры из жизни святых и просто благочестивых людей, которые вели себя согласно иным правилам: они уходили от страстей в молитву, с Божьей помощью им это удавалось. Их всегда было меньше, но именно они безмолвно определяли и, хочется верить, по-прежнему определяют течение церковной истории

Разумеется, не мне судить, куда следует отнести отца Варфоломея. Скажу лишь, что в мо-их глазах он предстает добрым пастырем, и я с удовольствием еду в храм, зная, что увижу его там, подойду к благословению и, может быть, перекинусь с ним парой слов. Добавлю, что добрых батюшек не так уж много и ими грешно бросаться. Еще мне кажется, что отец Варфоломей — человек на своем месте: он достойно продолжил дело глубоко уважаемого мной отца Стефана, который начал поднимать монастырь из руин еще в середине 90-х годов прошлого века. Отец Варфоломей демократичен и прост в общении и это рас-полагает к нему молодежь. Да и сам он еще далеко не стар. Он кажется мне представителем нового поколения священства, которое отличает образованность, деятельный склад натуры, а главное — органичное сочетание духовной направленности с обостренным чувством современности. Сейчас Русская Православная Церковь отвечает на вызов времени: как согласовать свою общественную практику и свой язык с современными реалиями и одновременно остаться той же в своем духовном существе. Это одна из основных задач, которая ныне перед ней стоит. Все живое меняется, и Церковь жива, покуда ее реакции на происходящее в мире адекватны, своевременны и вместе с тем исходят из ее духовного корня. Это, в целом, общая модель, относящаяся и к отдельному человеку: он жив, пока он меняется и только в процессе внутренних и отвечающим им внешних перемен он находит и подтверждает собственную идентичность. В противном случае он рискует потерять себя в некоей окаменевшей неизменности и превратиться в статую Командора.

В аспекте своей обращенности к миру Церковь будет меняться в сторону открытости об-щественным проблемам и уже меняется, если я правильно понимаю социальную политику патриарха Кирилла. Верующие миряне в этой политике будут играть, на мой взгляд, большую роль, чем прежде. В известном смысле будет происходить возврат к более демократическому устройству Церкви, несколько напоминающему ее устройство в первые столетия ее существования. Должен предупредить читателя, особенно верующего, что отсюда я говорю лишь от себя. При этом я предполагаю, а не утверждаю.

Диалогическая природа Церкви — не только в том, что она строится на общении Бога и человека (людей), но и в том также, что богочеловеческое общение сопровождается и до-полняется общением людей в Боге, в том числе общением священства и верующих мирян. Они тоже часть Церкви, часть Тела Христова. Они крещены, они исповедуются и прича-щаются. Поэтому и у них есть право не только на мнение, но и на высказывание. Сугубо авторитарная модель Церкви, при которой церковный народ всегда безмолвствует, не от-вечает современным представлениям о Церкви. Как, впрочем, и современным представлениям об обществе. Но если нынешнее российское общество откровенно не соответствует этим представлениям, то здесь, в Церкви, пока сохраняется возможность настроить полноценный диалог между церковным начальством и церковным народом. Природа Церкви, на мой взгляд, изначально во многом демократична — хотя бы потому, что христианство сразу же заговорило о духовном равенстве предстоящих Богу людей. А уже дальше из духовного равенства на европейском Западе выросла идея равенства граждан перед законом: так считают некоторые историки, и я разделяю этот взгляд. Добавлю, что нынешний воцерковленный прихожанин в целом более образован и внутренне самостоятелен, он привык не только вливаться своей верой в общую веру Церкви, но и думать своей головой, и у него, как правило, есть собственное представление о том, что происходит в его Церкви.

Это пространное отступление понадобилось мне для того, чтобы объяснить, почему я счи-таю нужным высказаться о том, что произошло с отцом Варфоломеем. Я считаю, что для Пермской епархии было бы полезнее, чтобы он оставался на месте своего прежнего слу-жения. Это касается не только состояния монастыря, наместником которого был отец Варфоломей, но также состояния миссионерской деятельности в Пермской епархии, в ча-стности, работы с молодежью. Боюсь, что удаление отца Варфоломея нанесет ей значи-тельный ущерб. От добра добра не ищут: на мой взгляд, отец Варфоломей именно тот че-ловек, который подходит для этой работы. В Интернете, в одном из откликов на проис-шедшее событие, приведен вполне уместный в данном случае фрагмент из Евангелия от Матфея: «И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме» (Матф. 5:15).

У меня имеется и личная заинтересованность в то, чтобы отец Варфоломей оставался там, где он был: мне нужен собеседник в вере, без которого мое пребывание в храме лишено духовной человеческой поддержки и, наконец, внутреннего комфорта. Хотя по большому счету я прихожу туда к Богу, а не к человеку. Но все же, все же, все же... Двенадцать лет назад я находил такого человека. Это был наместник Белогорского монастыря отец Дани-ил. Но едва я успел найти его, как почти тут же потерял: он был отрешен от руководства монастырем и покинул Пермскую область. Мне очень не хочется проходить через этот печальный опыт вторично. Понимаю, что я мог бы регулярно ездить в Чусовские го-родки, но для меня это представляет известную сложность.

Свое сожаление и свои пожелания я высказал. Если бы я этого не сделал, мне было бы стыдно.

Source URL: http://www.saltt.ru/node/10518

* * *

Библия и христианская традиция

Как известно, в основе всех зрелых, "осевых" традиций лежит некий священный текст (тексты) - scriptura sacra. Текст этот содержит в себе основные смыслы, символы и зачастую понятия, задающие мифологический, образно-поэтический и интеллектуальный каркас той Традиции, которая в определенном смысле вырастает из Писания, как дерево вырастает из семени.

Священный текст (тексты) становится творящей моделью Традиции, ее тематической основой. Писание неизбежно комментируется и так или иначе адаптируется к меняющейся жизни Традиции. И если оно достаточно богато в семантическом, культуростроительном смысле, то оно способно питать Традицию бесконечно долго. Наряду с Ведами, "Дхаммападой", Кораном и другими священными текстами Библия до сих пор продуцирует историю и культуру значительной части человечества.

Благодаря известной семантической диффузности и практически неисчерпаемому экзистенциальному потенциалу священные тексты осевых традиций предоставляли и предоставляют читателю возможность трансцендировать себя и, следовательно, "преобразиться". Встреча с "сильным" текстом, в частности, с библейским может стать продуктивной медитацией, если человек или культура к этому готовы.

Можно предположить, что в каждом из Писаний имплицитно и отчасти эксплицитно присутствует вся полнота опыта, присущая той или иной культуре или цивилизации. Каждое из Писаний - "пакет" цивилизационно (регионально) обусловленных фундаментальных интуиций, развертывание которых в исторических времени и пространстве обеспечивает становление локальной человеческой общности. Впрочем, не только "пакет", но также "проект". Все священные тексты проективны, нацелены на претворение в жизнь, в культурно-историческую практику. Нас в данном случае интересует христианский религиозно-культурный проект и Библия как его порождающий текст. Заодно мы попытаемся увидеть этот проект в ряду других цивилизационных сценариев и на фоне других священных текстов.

Начнем с историзма Библии. Все ее книги нанизаны на стержень повествования, развивающегося вдоль стрелы времени. Перед нами священная история, начинающаяся с Творения, вбирающая в себя принципиально важный рассказ о грехопадении, закономерно приводящий к рассказу о потопе и спасении Ноя и его семьи. История прерывается и начинается как бы заново, но эдемское грехопадение дает о себе знать и на этом отрезке и тогда Бог предпринимает очередную попытку сообщить истории позитивный импульс: Он останавливает взгляд на человеке по имени Аврам и "производит" от него, ставшего уже новым человеком, Авраамом, народ, призванный быть Его народом. Вплоть до Боговоплощения христианская священная история движется в русле истории древнего Израиля, после чего она выходит за пределы Ближнего Востока. Отныне "избранным народом" становятся христиане, заключившие с Богом Новый Завет.

Библейско-христианское видение истории - линейное и определенным образом структурированное. Осевое событие христианской истории - Боговоплощение, событие Христа. На него направлена вся предшествующая священная история и от него же отталкивается дальнейший ход времен. Конечной точкой движения истории и времени становятся Второе Пришествие и Страшный Суд, описанные в Откровении Иоанна Богослова - последней книге христианской Библии.

Библейское время не субстанциально, оно погружено в вечность, обрамлено ею. Но от этого оно не становится чем-то неважным, поскольку именно в нем свершается человеческая драма, драма спасения/гибели. Не только к Петру, но и в известном смысле к каждому христианину обращены слова Иисуса Христа: "что свяжешь на земле, то будет связано на небесах; и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах" (Матф., 16, 19).

Библейский историзм тесно смыкается с библейским учением о человеке, согласно которому Бог наделяет человека свободой воли, свободой выбора и непостижимо считается с любыми следствиями этих свобод. Библейский Бог отказывается спасать человека насильно, Он ждет свободного человеческого отклика на Божественный вызов - достичь обожения. Ради этого и совершилось Боговоплощение: "Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом" (Ириней Лионский, Афанасий Александрийский). По словам русского богослова В.Н. Лосского, христианская антропология сопровождается риском: "Вершина Божественного всемогущества таит в себе как бы бессилие Бога, некий Божественный риск. Личность есть высочайшее творение Божие именно потому, что Бог вкладывает в нее способность любви - следовательно, и отказа. Бог подвергает риску вечной гибели совершеннейшее Свое творение именно для того, чтобы оно стало совершеннейшим. Парадокс этот неустраним: в самом своем величии - в способности стать Богом - человек способен к падению; но без этой способности пасть нет и величия". (1)

Библейско-христианская история, таким образом, неизбежно становится историей диалога Бога и человека, Бога и народа: "Народ в Библии - не пассивный материал, из которого, как из глины, бог лепит единый мир, единство народа не вне него, но внутри. Это единство не спокойно и неподвижно, не пространственно и величественно, но беспокойно и зыбко - это единство представляет собой саму временную ткань жизни...". (2)

В еще большей степени "диалогичны", порой до парадоксальности, отношения между Богом и человеком: достаточно вспомнить книгу Иова, где последний вызывает Бога на суд, и Бог "приходит" и "судится" с Иовом. В итоге, как мы знаем, Иов оправдывается, а его правоверные друзья, ни в чем не погрешившие против буквы иудаизма, подпадают под порицание, впрочем, не сугубое.

Историзм, чувство времени, диалогизм и интуиция свободы (личности) разительно и, по всей вероятности, принципиально отличают Библию и христианскую традицию от иных священных писаний и традиций. Сравним, например, Библию и Коран. Если текст первой темпорально и логически структурирован, то текст Корана, увиденный сквозь библейскую оптику, откровенно "хаотичен", точнее, мифологичен (миф индифферентен к логике и времени). Невозможно сказать, какой принцип определяет последовательность сур и аятов в Коране. Коран напоминает пестрое, мозаичное полотно. Библия же отчасти (или в существенном смысле?) - по ту сторону мифа. Последовательность ее книг довольно жестко обусловлена последовательностью исторических событий и дисциплиной мысли, ее рациональным, а порой откровенно рассудочным строем - в Пятикнижии в особенности. Текст Пятикнижия отмечен "тесной связью с земными, историческими реалиями, с повседневной моральной и религиозной практикой; в нем царствует юридический и прагматический дух, подчиняя себе почти полностью сказочно-романтический элемент..." (3) Справедливости ради стоит сказать, что на фоне Пятикнижия Коран выглядит не только бессвязным, но и гораздо более поэтичным и красочным. Однако этот "реванш" берется в Коране только на "своем", мифологическом поле.

Бог Корана (ислама) - это Бог пространства, а не времени. (4) Затем, это Бог, не признающий никакой иной воли, кроме собственной. Ни о каком диалоге между человеком и Богом в библейском смысле применительно к Корану говорить не приходится. Перед нами монолог: Бог в Коране говорит чаще всего от первого лица; в Библии же мы слышим именно разговор Бога с человеком, причем от человека требуют собственных слов, собственного ответа.

Понимание Бога и человека в Коране принципиально иные, нежели в Библии. Самодержавие Аллаха тотально и этой сверхчеловеческой мощи человеку остается лишь благоговейно и с полным повиновением предстоять. Исламская религиозная "педагогика" откровенно авторитарна: Бог лучше знает, что для человека полезно, а что нет, поэтому правоверный мусульманин должен выполнять религиозные предписания, не рассуждая. Повиновение Божественной воле - высшая ценность ислама. Напротив, библейско-христианская "педагогика" немыслима без "переменной" ученической воли человека. "Любовь Бога к человеку так велика, что она не может принуждать, ибо нет любви без уважения... Таков Божественный Промысл, и классический образ педагога покажется весьма слабым каждому, кто почувствовал в Боге просящего подаяния любви нищего, ждущего у дверей души и никогда не дерзающего их взломать." (5) Если равенство христиан перед Богом - это равенство в свободе, то равенство мусульман перед Аллахом - равенство в послушании.

Пожалуй, самое важное в данном случае - то, что в Библии присутствует тайна встречи Бога и человека. По определению Халкидонского вселенского собора (451 г.) Иисус Христос - одновременно совершенный Бог и совершенный человек, две Его природы соединены без слияния (неслиянны и нераздельны). Говоря иначе, жизнь, смерть и воскресение христианского Мессии, описанные в евангелиях, впервые в истории мировой культуры обосновывают стратегию человеческого преображения или, в христианской терминологии, "обожения", стратегию "неслиянного соединения" Бога и человека ("Ибо Он есть мир наш, соделавший из обоих одно и разрушивший стоявшую посреди преграду" (Еф. 2,14).

Ничего подобного не знает не только ислам, но и другие великие религии. Идея сочетания божественного и человеческого восточными традициями, насколько мы можем судить, отторгается. Восток отстаивает принцип субординации: Бог это Бог, а человек это человек. Между ними пролегает онтологическая пропасть и это только справедливо. Отсюда понятно, почему в Коране не признается не только божественность Иисуса Христа, но и то, что Бог может претерпевать крестные страдания. Это невозможно, потому что это оскорбляет величие Божие, как оскорбляет Его акт физического рождения и пребывания в человеческом теле со свойственными ему слабостями и ограничениями. Восток - за традиционалистскую, иерархически - простую и понятную трактовку отношений Бога и человека. В восприятии Востока христианство строит эти отношения, во-первых, кощунственно, а во-вторых, недопустимо сложно.

По нашему убеждению, именно в образе Иисуса Христа, возможно, самом глубоком в истории мировой культуры, смысловое и экзистенциальное напряжение Библии достигает кульминации. Этот поистине поразительный и уникальный образ служит залогом уникальности всей христианской традиции.

Христианский религиозно-культурный проект, "свернутый" в Библии и вытекающий из нее, располагает мощным инновационным потенциалом, выделяющим его в ряду других мировых религиозных традиций. Помимо образа Богочеловека, интуиции личности (свободы), историзма, интеллектуальной воли и дисциплины, к инновационным характеристикам христианства, содержащимся в Библии, следует причислить разделение царства Бога и царства кесаря ("...отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу" - Мр. 12,17), то есть разделение духовного и мирского, религиозной и светской сфер.

Благодаря этому разделению в христианстве впервые преодолевается традициональный синкретизм и возникает дифференцированная модель культуры. Живое противоречие между духовным и мирским "градами" (Августин) становится основным "мотором" христианской цивилизации, направляющим ее в сторону исторических, структурных перемен. (6) Оно создает поначалу подспудную творческую напряженность, затем выходящую на "поверхность" истории и культуры и требующую постоянного разрешения в ряде инноваций, реально меняющих облик этой цивилизации.

Напротив, в восточных религиях (индуизме, буддизме, исламе) мы не видим выхода за пределы синкретизма, свойственного традиционным обществам. Так, для ислама, как мы знаем, неразделенность религии и политики до сих пор остается родовой чертой; индуизм и сейчас являет собой синкретичный, предельно ритуализованный мир. Даже конфуцианство, казалось бы отвечающее на вызов времени, делает это только с середины ХХ века и без влияния западных современных обществ его трансформацию трудно объяснить.

Иными словами, христианство - единственная из мировых религий, оказавшаяся способной к автомодернизации (остальные традиции, например, то же конфуцианство, модернизируются, отталкиваясь от западного, по начальным истокам христианского, опыта; прочие модернизации, таким образом, вторичны, в них присутствует "другой", тот, чье вторжение и давление инициируют модернизацию). Больше того, именно на христианской почве возникает современность par excellence, и уже с этой почвы она, Современность, очень постепенно и очень трудно "растекается" по планете.

Наш вывод, следовательно, таков: Современность потенциально присутствует, "предсуществует" в Библии. В этой Книге спрятана "инновационная пружина", которая в известных обстоятельствах начинает раскручиваться. Как мы знаем, эти, "спусковые", обстоятельства, сложились на западнохристианской почве. В Византии и восточноевропейских христианских странах христианский проект столкнулся с иными, блокирующими его инновационные возможности, обстоятельствами.

И еще одна важная особенность библейского текста: его цельность проблематична, она требует постоянного подтверждения. Библия, строго говоря, состоит из двух отдельных текстов - Ветхого и Нового Заветов. Внутри Библии явственно слышен не только диалог Бога и человека, Бога и народа, но также диалог двух традиций - иудаистской и новозаветной, раннехристианской, диалог, движущийся между согласием и спором, континуитетом и дисконтинуитетом. Это создает сильную интригу, внутреннее напряжение, которые отсутствуют, скажем, в "Дхаммападе", в Коране или в Торе, оставляющих впечатление гораздо большей этнокультурной стабильности и монолитности. В конце концов раннее христианство (а вслед за ним и христианская Библия) достигли синтеза, запечатленного в великолепных по богословской глубине и стилю посланиях апостола Павла. Тем не менее синтез этот не привел к достижению полной однородности христианской традиции. Это подвижный синтез, легко коррелирующий с исторической и культурной динамикой.

Кстати сказать, иудейский, точнее, ветхозаветный "компонент" не растворился в христианстве. Будучи вытесненным в "коллективное бессознательное" христианства в средние века, он "всплыл" оттуда в XVI веке, когда кальвинизм осуществил рецепцию Ветхого Завета и вместе с ним - рецепцию ветхозаветной социальной воли, ветхозаветного стремления к "делам". Своими социальными интенциями христианство во многом обязано своему давнему диалогу с иудаистской традицией, со "своим другим".

Библия, стало быть, Текст текстов, а христианство - Традиция, в которой соположены несколько традиций: к иудаистской и новозаветной следует добавить эллинистическую (позднеантичную). Так вырисовывается еще одна контрарно-симбиотическая, "шестовская" (Лев Шестов) пара - Иерусалим и Афины. Библия, а вслед за ней христианство оказываются пространством общения культур Востока и Запада.

Знаменательно, что Библия и христианство складывались на Ближнем Востоке, который был расположен в пространственном фокусе ойкумены рубежа эр, в месте, где сливались информационные потоки, текшие с античного Запада и со стороны великих восточных культур. Мы видим, что топология (а заодно итипология) христианства срединна, что оно "пило" из всех источников. Христианство синтетично по своему существу. Это синтез Запада и Востока, античной рациональности и восточной мистичности, античной социальности и восточной неотмирности. Христианство являет собой своеобразную полноту в том смысле, что оно - не сумма частей, а нечто большее, нечто свое.

В. Соловьев в "Чтениях о Богочеловечестве" хорошо это показывает. Он пишет, что в христианстве сошлись Греция, Иудея и доисламский, классический Восток: в древнегреческой философии Бог был не Существом, а идеальным Всем; на индобуддийском Востоке Бог определялся отрицательно - как нирвана, паратман, шуньята и т.д.; наконец, в иудаизме Бог предстает как Личность, а не как абстрактный принцип, но при этом Он не нуждается в свободно любящем собеседнике, Он требует послушания и говорит с человеком языком Закона. И только в христианстве Бог перестает быть умозрительным представлением и одновременно становится человечным и любящим, взыскующим ответной человеческой любви; Он является "в живой индивидуальности исторического лица". (7) На появление христианства, по мнению Соловьева, была направлена вся история древности. Добавим от себя: христианство телеологично не только в смысле завершения прежнего цикла, но и в смысле начала нового.

Любопытно также, что, возникнув на Ближнем Востоке, в лоне иудаизма, христианство стало постепенно сдвигаться, "дрейфовать" на Запад. Оно начиналось как "восточная" (по месту появления) религия (хотя нужно помнить, что Ближний Восток - особый Восток), однако его будущее было связано с европейской и западной историей. В своем движении христианство как бы дублирует, повторяет "движение" библейского текста и библейских смыслов - с Востока на Запад. При этом оно "забирает" свой Восток с собой и на своей новой родине, требующей живого социального чувства и соответствующих инициатив, оно, христианство, никогда не забывает о своем трансцендентном ядре, о своих "небесах": "Царство мое не от мира сего" (Иоан. 18,36). И на Западе христианство осталось полным, сохранив свою синтезную природу.

Натурализация христианства на Западе помогла европейской цивилизации преодолеть культурную инерцию античности, "порвать" с последней и выйти в новую, средневековую эпоху. "Чужое" поначалу христианство было невосприимчиво к античным культурным штампам, более того, христианские апологеты II-III вв. утверждали новый, христианский религиозный стиль в непрерывной полемике с античностью. (8) При этом они, а затем отцы церкви последующих столетий использовали античный философский инструментарий в своих собственных целях, скажем, для создания христианской догматики.

Античность прививалась к христианскому древу в качестве полезного культурного продукта, порой в качестве чистой культурной технологии, но ствол и корни оставались христианскими. Так "разрыв" с античностью, в целом пошедший Европе на пользу, "разрыв", которым Европа обязана христианству, был смягчен включением античного "избранного" в христианский синтез. Но разве не то же мы видим в Библии?: сначала разрыв с ветхозаветной традицией, а затем, в посланиях апостола Павла, включение христиански переосмысленного Ветхого Завета в Большую христианскую традицию. И здесь Библия предваряет историю христианства и моделирует ее.

В отличие от христианской иные, восточные традиции, которые В.В. Иванов назвал как-то "холодными", не знают "разрывов": их движение напоминает неторопливое течение большой реки, оно "континуитетно". На всем протяжении их эволюции у них сохраняется одна и та же "матрица", один социокультурный фундамент. Это приводит к тому, что Л.С. Васильев называет консервативной стабильностью (9), то есть к господству "наследственности" над "изменчивостью". Напротив, вевропейской истории был реализован иной сценарий, предполагающий одновременно разрывы исторической постепенности и их компенсации, дисконтинуитет и континуитет одновременно.

Итак, при переходе от европейской античности к европейскому средневековью происходит "разрыв" (не будем уточнять, какой по счету - первый или второй) и рядом с прежней, античной, "матрицей" появляется вторая - библейско-христианская. Здание средневековой цивилизации воздвигнуто на новом фундаменте, расположенном, впрочем, не слишком далеко от старого, античного. Античность предоставила строительный материал для западноевропейского средневековья, больше того, до Нового времени она была культурным учителем средневековья, его "набитым бабушкиным сундуком". Тем не менее, оно стояло на своих ногах - на "материнских" ценностях, введенных библейским текстом. Именно христианство преодолело притяжение натуралистических ценностей античности, выведя европейского человека за пределы природного космоса и природного мироощущения греков и римлян. В отличие от античной библейско-христианская картина мира двусоставна, духовно - материальна, опять же сложна и, следовательно, перспективна, а не ретроспективна. В дальнейшем она еще не раз проявит свою скрытую творческую турбулентность.

В XVI-XVII вв. на поднявшейся волне Реформации европейский Запад переживает второе открытие Библии. Библия переводится практически на все национальные европейские языки и становится доступна мирянам, то есть верующему большинству. Ее ежедневно читают в протестантских семьях, над ней медитируют (разумеется, не в восточном смысле), она входит в плоть и кровь миллионов европейцев. В это время Библия явилась еще и букварем: по ней учились читать. Грамотность была необходима протестанту затем, чтобы произошла его личная встреча с Библией, отсюда понятно, почему среди протестантов в XVI-XVII вв. было гораздо больше умеющих читать, чем среди католиков. Согласно М. Лютеру Библия является единственным источником религиозной истины и ее знание - непременное условие спасения.

Библейский ренессанс XVI-XVIII вв., в пору подъема протестантизма в Европе, далеко не сразу пошел на спад в индустриально-научном XIX столетии, так что можно с большой долей уверенности сказать, что европейцы и жители США (американские колонисты принесли Библию в Новый Свет уже в 20-х гг. XVII в.) имели за своими плечами три-четыре столетия непрерывного чтения Библии и экзистенциального вслушивания в нее.

К чему это привело, достаточно хорошо известно хотя бы благодаря Максу Веберу (10): протестантская, в существе своем библейская, культура совершила на Западе настоящую антропологическую революцию, создав, по сути, новый человеческий тип - сурового, аскетичного пуританина, жившего, чтобы работать, но никак не наоборот. И одновременно - индепендента, привыкшего полагаться на себя и не признававшего над собой иных авторитетов, кроме авторитета Бога. Это был уже посттрадиционный или, если угодно, (пред)современный человек, вполне усвоивший культуру регулярного личного усилия ("мирской аскезы") и отличавшийся от современного индивида разве что повышенным чувством личной ответственности, сопряженной с чувством религиозного призвания.

Добавим сюда, что американская цивилизация, возникшая в XVII-XVIII вв. и ставшая центром мирового протестантизма в XIX-м, начиналась как цивилизация Библии. Отцы-основатели Соединенных Штатов на свой исход из Европы взирали сквозь призму библейского Исхода евреев из Египта. Они ехали в обетованную землю, где им надлежало создать Новый Израиль. Вне библейского мифа мы рискуем превратно понять генезис североамериканской цивилизации. (11)

Библия мощно повлияла на европейскую художественную образность XVI-XIX вв. Наряду с античной пластической культурой она создала новоевропейскую визуальную среду. Библейское мышление, безусловно, сказалось на классической европейской науке. Все философские и научные "гении" XVII в. так или иначе переосмысливали, в частности, Книгу бытия, а Ньютон, к примеру, помимо "Математических начал натуральной философии" оставил нам еще и толкование на "Апокалипсис". Наконец, "Библейский канон явился неотъемлемой частью универсализации исторического процесса в Новое время: он во многом определял собой и этическую кодировку межчеловеческого общения и знаковую кодировку культурных связей". (12)

Только в ХХ веке Библия постепенно перестает напрямую влиять на Западную цивилизацию. Теперь она присутствует в этой цивилизации большей частью подспудно, хотя в искусстве и литературе этого столетия ее образы и символы оживают и "работают" с новой силой. К настоящему рубежу веков и тысячелетий Библия по-прежнему является хранилищем культурных архетипов Запада и "занавес" в ее истории опускать еще рано.

И в заключение несколько слов о Библии в истории российской культуры. На всем протяжении своего средневековья Русь не имела сколько-нибудь полного библейского текста. Лишь в самом конце XV века появляется первый рукописный свод Библии, составленный под руководством новгородского архиепископа Геннадия, однако и он содержал лакуны и неточности. В 1581 году благодаря трудам князя Константина Острожского Россия получила первую печатную Библию на старославянском языке. Ее текст также грешил неисправностями. Полная, исправленная Библия на старославянском увидела свет лишь в 1751 году при императрице Елизавете Петровне ("елизаветинская Библия"). Именно по ней служат ныне в православных церквах России.

Что касается русского варианта Библии, то его читающая Россия увидела только в 1876 году, то есть очень поздно. До революции в России оставалось всего ничего и здесь нам остается лишь присоединиться к словам Е.Б. Рашковского, который отмечает факт запоздалого вхождения библейских текстов в русскую литературную и языковую среду: "Срок свободной циркуляции русской Библии в русском обществе оказался крайне непродолжительным: всего четыре десятка лет". (13) Даже если время непосредственного общения русских читателей с Библией отсчитывать с 1751 года, все равно это слишком малый срок длявстречи российского народа с Книгой. Показательно, что во второй половине XIX в., после более чем столетнего существования "елизаветинской" редакции Библия значила в России меньше, чем социал-демократическая публицистика и "Капитал" Маркса. И вновь дадим слово Е. Рашковскому: "Эрзац-канон революционного "писания" ("Что делать" Чернышевского, Исторические письма" Лаврова, "Что такое прогресс" Михайловского, первый том "Капитала" Маркса) сложился в России и был освоен широкой публикой ранее, чем страна невозбранно получила Библию на своем родном языке...". (14)

Россия не успела пережить Библию, как это сделала Западная Европа в XVI-XIX вв. Вспоминается, как В.И. Ленин признавался в том, что его "перепахал" роман Чернышевского "Что делать". Если бы Россию последних столетий "перепахала" Библия, наша история была бы иной. И это без преувеличения. Пока же Библия остается великим неизвестным в российском историческом уравнении.

Справедливости ради стоит заметить, что встреча России с Библией все же произошла, но не непосредственно (читатель-текст), а через обряд, литургию, священнослужителей. В этом смысле библейские смыслы и образы в той или иной мере пропитали российскую культуру. Подтверждением этому можно считать то, что православная церковь и православная субкультура смогли пережить советское время, невзирая на гонения.

Примечания

(1) Лосский В. Боговидение. М., 2003. С. 502.

(2) Сильвестров В.В. Философское обоснование теории и истории культуры. М., 1990. С. 120.

(3) Майоров Г.Г. Формирование средневековой философии. М., 1979. С. 39.

(4) Сильвестров В.В. Указ. соч. С. 122.

(5) Лосский В.Н. Указ. Соч. С. 502-503.

(6) См.: Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. Сравнительное изучение цивилизаций. М., 1999.

(7) Соловьев В.С. Собрание сочинений. Т. III. СПб., 1896. С. 81.

(8) См.: Майоров Г.Г. Указ. Соч. Гл. 2-4.

(9) См.: Васильев Л.С. История Востока. Т. 1-2. М., 1994.

(10) См.: Вебер М. Протестантская этика и "дух капитализма" // Избранные произведения. М., 1990.

(11) "...библейский текст...оказался тем даром Реформации, который во многом определил весь последующий облик Северо-американского ареала." (Рашковский Е.Б. Европейская культура Нового времени: библейский контекст// Вопросы философии. 1996. № 2. С. 81.

(12) Там же. С. 82.

(13) Там же. С. 90.

(14) Там же. С. 92.

http://liter.perm.ru/ess_rak1.htm

Сократ. Ницше. Университет.

Сначала об идее университета. Она может быть выражена следующей формулой: образование как способ бытия. Или иначе: университет - это больше чем учебное заведение, это "общность людей духовно связанных, осознающих свою избранность и особое предназначение в обществе" (Ю.Н. Афанасьев). К этому стоит добавить еще несколько "паролей": "атмосфера мысли" (Ньюмен), "интеллигент духа" (Ортега-и-Гассет), "интеллектуальная совесть" (Ясперс). Кажется, в последние десятилетия эти слова утратили звучание и смысл. Университет становится все более оппортунистичным, "из Alma mater он превращается в одну из транзитных общностей" (И.А. Огородникова, А.Г. Геринг). Не только у нас, где университетские преподаватели заняты проблемой выживания, но также на Западе, где эта проблема, казалось бы, отсутствует, преподавательский корпус университетов едва ли уже рассматривает себя как единое и особое сообщество. Так, профессор Мишель Фрайтаг из университета Лаваля в Квебеке говорит об Университете как о терпящем бедствие корабле: "корабль пока не тонет, но вода уже в трюме...".

Итак, речь не только о нас: в последние десятилетия университеты всюду претерпевают сдвиг от либеральной модели образования, в рамках которой ценности, и среди них знание, значат больше, чем практическая польза, к утилитарной (обе эти модели, впрочем, изначально сосуществовали в деятельности университетов как некие полюсы; для нас в данном случае важно отметить, к какому из полюсов движется ныне маятник тенденции). В крайнем случае этот сдвиг может в недалеком будущем привести к утрате университетским образованием ценностного, холистического и экзистенциального измерений, а в нашем случае еще и к тотальной коммерциализации и, следовательно, профанации университетского образования. Хочется надеяться, что до этого не дойдет - хотя бы потому, что наше время нуждается не только в обычных, "узких" специалистах, но также в профессионалах, которые, работая на стыке различных дисциплин, могли бы противостоять энтропийным процессам в обществе, а в университете могли бы быть своего рода посредниками, медиаторами, способствующими превращению "спора факультетов" в университетский мир, pax universitaria.

Вот о них и хотелось бы здесь поговорить. Роль этих людей, как мне представляется, не ограничивается посредничеством и сплочением. Они не только между, они еще на краю. Хотя, быть может, это два разных статуса и две разных роли. Не вдаваясь в рассмотрение этого деликатного вопроса, остановлюсь на том, что значат крайние для университетского сообщества. Но прежде о том, что такое край. Это та черта, на (за) которой кончается здешнее, нормальное, принятое и начинается иное, отклоняющееся, странное.

За краем начинается сказочное то, не знаю что, "пресветлый мрак" Дионисия Ареопагита, дионисийская бездна Ницше. Оттуда, на мой слух, и приходит новое, то, что питает мир социальных и научных конвенций. Все, в том числе человек, обновляется за счет живородящего хаоса, буддийской "пустоты", полнее которой ничего нет. Но для этого нужно выйти за край или хотя бы постоять на краю, - и сразу назад, в тепло - чтобы быть в состоянии задним числом выразить невыразимое. Туда и обратно, смерть и воскресение, молчание и слово. Настоящее слово выходит из Молчания, как купальщица из воды: капли еще дрожат на ее коже.

Человек трансцендирует себя и только тогда меняется. В противном случае он - заложник навыка, homo faber, "эрудит обыкновенный". Сообщество трансцендирует себя, испытывает легкую встряску, обдается волной удивления, ее морской свежестью - и идет в рост. В противном случае ткань человеческих отношений формализуется и истончается. Застой.

Чтобы трансцендировать себя, человеку нужен дар перехода, а сообществу - человек, наделенный этим даром. Или люди, им наделенные. Здоровое, пластичное сообщество интеллектуалов не только не боится крайних, оно в них крайне заинтересовано. Я имею в виду университетское сообщество: жестко профилированный, придаточный институтский социум такого себе позволить не может, да и не возникнут в нем такого рода въдение и потребность. По определению не возникнут. Институт натаскивает, университет развивает. В нем объединены три социальных системы: образование, культура и наука (И.А. Огородникова, А.Г. Геринг).

В морфологическом смысле крайние для университета - то же, что монахи, точнее, мистики для религиозного сообщества, то же, что постимпрессионисты для академического художественного мира рубежа XIX-ХХ веков. Они постоянно находятся, так сказать, в положении радара. Посредством них университет сканирует свою terra incognita, а затем захватывает там высотку за высоткой, расширяя пространство науки и культуры.

Университетские крайние - не расслабленная богема, я хотел бы это подчеркнуть. Это люди, преданные науке, люди, стремящиеся быть критичными, идеологически неангажированными, точными и внятными, то есть в последнем счете академичными - в том смысле, который в это слово вкладывал М. Вебер (отделять факт от ценности, не внушать свои убеждения аудитории, не играть в пророка; никакого камлания - это недостойно профессионала).

В то же время они являют собой определенный вызов консервативной части университетского мира, предпочитающей жить в мире госпожи Привычки, в области исключительно статусных взаимоотношений, где следование приличиям важнее духа поиска. Крайние - "вакцина" от вируса формализации. В этом смысле они - за пределами пространства академического жеста (ПАЖити, где можно спокойно щипать заслуженную травку). Классическим примером академической "отвязанности" мне кажется Эйнштейн, смотрящий на нас с высунутым языком, играющий на скрипке, говорящий, что Достоевский дал ему больше, чем Гаусс. А Ландау? Тут я просто молчу. А Бор?: "Эта теория недостаточно безумна, чтобы быть истинной". И это представители самых строгих наук, причем лучшие представители...

Вот здесь я отважусь, наконец, потревожить тени Сократа и Ницше - смущающие и одновременно вдохновляющие тени.

На первый взгляд, Сократ и Ницше - антагонисты, точнее, нас хотел убедить в этом Ницше, считавший, что Сократ более чем кто-либо повинен в гибели античного трагического мифа, что он заболтал, смертельно рационализировал греческую культуру. Ницше убедил в этом многих, в том числе такого мэтра антиковедения как А.Ф. Лосев. Между тем Сократ не только и не столько говорил, он прежде всего жил и именно жизнь стала его главным словом. Ницше, учивший о превосходстве жизни над словом, не захотел увидеть в Сократе самого себя, его зеркало в данном случае показывало то, что диктовали ему его философские пристрастия. Этому не стоит удивляться: чаще всего мы видим то, что хотим видеть. Мы обречены на себя.

Не буду развивать эту тему, скажу только, что по большому счету Сократ и Ницше делали одну и ту же работу: предохраняли культуру от бесплодия, от превращения ее в фабрику по производству слов, не обеспеченных Молчанием. Страшный образ: культура, ставшая свалкой дурно пахнущих, мертвых слов (Николай Гумилев), никому ничего не говорящих. Торжествующее пустословие как последняя вакханалия, как апокалипсис.

Сократ олицетворяет для меня игровую самоиронию разума, отбрасывающего "истину" за "истиной", плавающего, диалогического разума, который, тем не менее, чувствует под собой твердое дно знания, тождественного добродетели, то есть Жизни. В кругу друзей и собеседников Сократ демонстрирует университетский стиль: его "симпосионы" не что иное как университетские семинары высокого уровня, мастерские по выделке Человека. Кстати, Сократ - любимый учитель Платона, основавшего Академию.

Любопытно также, что Сократ - маргинал, человек без социального статуса - осознавался древними и осознается ныне как центральный персонаж античной культуры, как явление свободы. Платон, пораженный этим явлением, в своих диалогах оставил нам образ Сократа, в сущности, изоморфный другому Образу, который мы находим в евангелиях. И у античной культуры была своя благая весть: евангелия от Платона...

Ницше, со своей стороны, также стоя на краю (жизни, академической среды, рационалистической европейской культуры), возродил античный трагический миф, показав, что tragedy must go on, иначе культура вырождается. Только трагедия властно заставляет человека перерастать себя ("стань тем, кто ты есть!"). Наивно полагать, будто культура кумулятивна, будто она сумма, итог. Нет, она всегда начинается с нуля и требует личного возобновления. Как правило, черезжертвоприношение. Жизнь Ницше и есть жертвоприношение.

Сократ и Ницше - крайние, но через эти две пульсирующие точки, согласно логике Жизни (не логике ума) и проходит Центр. Они, разумеется, разные крайние, но играют они в одной команде: Сократ - на левом (левополушарном) краю, а Ницше - на правом. Впрочем, это неважно. Важно другое: университету нужны оба они, для него потребны крайние. Без них университет - просто школа.

И напоследок я спрошу, как спрашивают в пермских магазинах, в той форме, которая приводила меня в ярость, пока я не понял, что мое негодование смешно: "кто крайний? - я за вами". http://liter.perm.ru/ess_rak2.htm

Частная жизнь как она есть и как ее нет

Книга пермского писателя Владимира Киршина "Частная жизнь" - некоторым образом историческая. В ней описывается, как на протяжении 45 лет - с 1955-го по 2000-й - текла в Перми (наряду с Камой и вдоль нее) река по имени Повседневность, описывается, чту люди пили и ели, носили и курили, чту слушали и смотрели, чту любили и ненавидели. В ней фиксируются привычки сознания, то, что называют сейчас ментальностью. Ностальгически окрашенная летопись бытования.

Появление книги стало возможным лишь на исходе прошлого века, века идеологий, когда сквозь прорванный экран виртуальной реальности, на котором демонстрировались праздничные (и призрачные) демонстрации и парады, мы вновь различили самое подлинное и надежное - простые вещи с их простым запахом - запахом короткой человеческой жизни.

Нельзя сказать, что идея книги нова, скорее, она закономерна. Книга напрашивалась - после парфеновских телевизионных хроник, после того как с середины 90-х провинция постепенно отходит от мифологического наркоза прошедшей эпохи, когда историческое время было удалено с игровой площадки, а настенный ходики шли лишь из чувства хронологического приличия.

Впрочем, время все же шло и тогда - бочком, на цыпочках проскальзывая в быт, дворы, хрущобы, в советскую Хоббитанию, куда Око общественной жизни не всегда достигало и где мы отчасти были предоставлены самим себе. Здесь и протекала наша частная жизнь, хотя можно ли назвать ее частной столь легко, как это делает Владимир Киршин? Прежде чем отмотать ленту на жизнь назад, запустить проектор и окунуться в воды памяти, я рискну поразмышлять о нашейчастной жизни. Она, как мне представляется, явно другая, чем сами знаете где. Именно этих размышлений мне, человеку умствующему и сравнивающему, недоставало в книге.

Кристально частная жизнь

В свое время нас обобществили вместе со средствами производства. Мы с этим, на первый взгляд, легко согласились. Потому что в нормальном состоянии мы коллективный народ. Коллективность - один из архетипов, определявших и, скорей всего, определяющих нашу ментальность - наряду с архетипами Власти, Мифа, Порядка. Поэтому наша частная жизнь существенно отлична от их частной жизни.У них она начиналась с Возрождения и Реформации, в лоне которых начиналось становление частного человека, а тот, в свою очередь, созидал пространство и стандарты частной жизни. Частный человек - субъект, а частная жизнь - предикат. Боюсь, что наша частная жизнь вполне в состоянии обойтись без частного человека.

Частный человек живет свою жизнь и умирает своей смертью. Даже если он заправщик на бензоколонке, он знает, что он такой один. Его центр - в нем, а не вовне, не в референтной группе и не в дворовой стае. Разумеется, в чистом виде такого человека нет: помимо базовой потребности в самоуважении человек испытывает такую же потребность в своей группе, он неискоренимо иерархичное существо. И здесь, и там. Однако, отойдя от абстракций, понимаешь, что перед тобой две большие разницы. Там человек важнее общества, а общество важнее государства. У нас все ровно наоборот: сначала государство (Власть), потом народ или коллектив (гражданского общества у нас нет и в обозримом будущем его появление маловероятно) и только затем человек. Впрочем, его можно и не принимать в расчет, настолько он микроскопичен, а то и просто эфемерен. У нихтрихотомия, у нас дихотомия.

Мы другие. И наша частная жизнь тоже другая. Наша частная жизнь - наша общее дело. "Мы" здесь - те, кто не имеет прямого отношения к Власти. Человек у нас укрывается от Ока среди себе подобных, теряется в народе, отыщи, гражданин начальник. Игра "в прятки" - наша любимая народная игра. Скромное обаяние нашей частной жизни - в коммунальном, "пригоревшем", но таком родном духе. От Власти можно какое-то время прятаться, хорониться в нетях. Но от соседей не скрыться. Все на виду. Кристально частная жизнь.

Норманнская теория живет и побеждает

Власть сама по себе, мы сами по себе. Так повелось от Рюрика. Я думаю, в свое время мы недооценили норманнскую теорию. Ее суть предельно проста: варяги берут на себя защиту наших рубежей и предоставляют какие-то гарантии внутреннего порядка, которого у нас, как известно, нет. Взамен мы платим им дань (налогов у нас не было никогда - только дань). Они, со своей стороны, позволяют нам в известных пределах жить сообразно нашим "структурам повседневности". При этом они стремятся обобрать нас до нитки, до исподнего, а мы стремимся обмануть их, где только можно

Таков наш сontrat social, "по умолчанию" выполнявшийся при монголах, московских князьях, русских царях. Петербургские императоры до середины XIX в. откровенно пытались его похерить, чтобы всецело овладеть нами: наша частная жизнь пошла трещинами, ударилась в бега, но разбить монолит народной самозамкнутости, лишить традиционный массив молчаливо-упертой, коротаевской автономии Власти было не под силу. Даже большевикам это не удалось, хотя, надо сказать, именно они продвинулись здесь дальше других.

Два мира и зияние между ними. Или мертвая зона формального контакта. А по обе стороны зоны - неформальные связи, на каркасе которых искони стоит наша социальность. Вверху своя неформальность, внизу своя. "Общественное сознание почти целиком вытеснено из предназначенных для него организационных структур формального типа и функционирует в неформальной сфере" Это - из книги Ксении Касьяновой "О русском национальном характере", в которой представлена, возможно, одна из самых целостных и корректных попыток дать анатомию нашей традиции.

Итак, наша частная жизнь начинается за пределами властного, правящего, официозного мира, которому мы не доверяем, от которого веет холодом морозильной камеры, которого мы сторонимся и который всегда претендовал на наши тела, умы и души. Ну и, само собой, на наши деньги, когда они у нас есть. И мы обязаны защищать себя, если не хотим стать зомби. А защищаемся мы по-своему - посредством ухода и побега. В ночь своей души, в наши леса (старообрядцы), на наши окраины (беглые и казаки), на наши кухни. В пьянство, наконец, ставшее не только основным нашим убежищем, но и главным национальным обрядом. Мы - социальные интроверты.

Они сами по себе, мы сами по себе. И в то же время мы нуждаемся в Порядке, который нам может дать только Власть, Порядке, который холопская часть нашей психики воспринимает как отеческий. Как бы то ни было, мы не можем позволить себе роскошь иметь слабую власть. Только Порядок, заданный извне, то есть сверху, инициирует нашу историю до настоящего времени, нравится это нам или нет. Мы получаем то, что заслуживаем. Так нам и надо.

Работая в оптимальном режиме, что иногда случалось, эта система поддерживает реальное, слабоконтактное двоемирие, когда Власть соблюдает условия "договора" 862 г. (см. "Повесть временных лет"), не срываясь в откровенную монструозность. Вот такая, блин, частная жизнь.

Мы, эпилептоиды

"Эпилептоидный тип личности" - так Ксения Касьянова квалифицирует психику нашего человека. Эпилептоид - это циклотимик, который "в периоды своей пониженной активности бывает чрезвычайно неотзывчив на стимулы социального (и всякого прочего) окружения". В "спокойные периоды" эпилептоид упрям, апатичен, подвержен легкой депрессии и его трудно вывести из состояния равновесия. Когда же, не приведи Бог, он из него выходит... Но не будем о печальном. Эпилептоид, безусловно, своеобразен, это акцентуированный тип. У него есть свой внутренний, частный мир, в который он подчас слишком глубоко входит. Это делает его несколько изолированным и некооперабельным, но в целом он поддается культурной обработке и в конце концов становится, по словам Касьяновой, культурным эпилептоидом.

Одну из самых ярких, на мой взгляд, иллюстраций того, что нам присуща не только овнешненность, коллективность, но и чувство частного, пусть и на свой манер, дает история старообрядчества, прекрасно накладывающаяся на описание культурного эпилептоида, данное Ксенией Касьяновой. В ее книге приводится отрывок из известной "Исповеди" В.И. Кельсиева, который в 60-х годах XIX в. в Лондоне познакомился со старообрядцами и был изумлен тем, что "народ думал, и думал о высших вопросах, могущих занимать ум человеческий, - о правде и неправде, о Христе и об Антихристе, о вечности, о душе, о спасении... русский человек сам, один-одинехонек, на свой салтык и свою ответственность правды ищет...". Важна, впрочем, и поправка: "Если выводы его ложны, даже нелепы и дики подчас - вина не его: он додумывался, до чего мог, толковал и понимал, как умел...".

Однако довольно философии, гасим свет.

1955. "Частная жизнь в 1955 году едва зарождалась. Шок войны еще не прошел, человек инстинктивно отождествлял себя со страной".

1956. ХХ съезд. Бурки. "Это были такие сапоги из белого войлока. Края голенища прострочены через кожаную ленту, головки и пятка кожаные. Шикарная обувь". Что интересно, они были на всех: на маме, папе, Хрущеве. Здесь, на уровне обуви, было идиллическое равенство. Но уже выше, на уровне платья, равенства не наблюдалось. В это время моя бабушка, часовенная старообрядка по рождению, шила на продажу платья и пальто: носить было нечего.

1957. Двухэтажная Пермь центра, окруженная бараками. "На наполовину деревянном Комсомольском проспекте открылся новый кинотеатр - "Октябрь".

50-е я вспоминаю как полную архаику: наивность, неиспорченность, племенное единство маленьких сопляков, стриженых под челку и ненадолго отпущенных "гулять". Поздно вечером, почти ночью, родители выкрикивали в сгущающуюся августовскую мглу наши имена - долго, переходя на угрозы; выдергивали нас из парного воздуха детства и вели, нет, тащили домой. Туда отчаянно не хотелось. Nostalgie.

Одно общее с Володей воспоминание: сдача железа "разбитному, коротко стриженому парню в рубашке "расписухе", он объезжал дворы на зеленом фургоне, увешанном глиняными свистульками и воздушными шариками с волнующей надписью "Май". Только вместо парня я помню дедка, а вместо фургона - телегу, влекомую настоящей, живой лошадью.

В книге три вклейки фотографий. Поражает совершенная ненарочитость лиц на фотографиях, сделанных в 50-е. Не выражений на лицах, а именно лиц. Лица нельзя еще было отделить от их выражений. На первой, групповой, фотографии (все фотографии того времени, не исключая одиночных, - групповые) все мужики как мужики - в шапках и лишь один в шляпе. Комментарий Владимира Киршина:"Все люди как люди, а он шляпу надел. Ему померещилась оттепель. Вот именно ему - одинокому, зажатому толпой и слегка растерянному - и хочется посвятить эту книгу".

1960. Мальчики в лифчиках. "Все дети в чулках. Мальчики и девочки пристегивали чулки резинками к лифчику, и никто не считал лифчик принадлежностью пола". Чулки вечно оттягивались на коленках, сейчас это выглядит трогательно.

60-е были определенно поживее - не только в Москве, в Перми тоже. После полета Гагарина народ вышел на улицы. Апрель 61-го - "точка сборки" послевоенной эпохи. Народ и партия в первый и последний раз в эти десятилетия были едины. Это было эхо победной радости 45-го. Но уже в 62-м Власть спокойно расстреливала людей в Новочеркасске и давила их танками.

Живости 60-м придал Никита Сергеевич. Нетипичный был генсек, одновременно и пугавший, и веселивший. Сейчас все это идет отдельными статьями. "Хлеба не было. Была кукуруза в початках, маринованная в банках (14 коп.). Хозяйки пекли кукурузные лепешки, кляня Лысого с его коммунизмом, скупали последнюю вермишель и размачивали ее на оладьи".

Я помню, как бабушка подняла меня в 3.30. и повела к хлебному. Мы заняли очередь и, досыпая на ногах, покачивались, полуопираясь на соседей. Человеческая роща под голодным ветром 63-го. Когда Никиту сняли, все радовались. Тогда же я нашел спрятанную среди дедовых медалей бумажку со стишками, которые почему-то запомнил на всю жизнь: "Товарищ, верь, взойдет она, // На водку старая цена // И на продукты будет скидка // Ушел на пенсию Никитка".

Свой вклад в общий оживляж внес твист ("1965. Твист! Танцуют все!"). Люди осмелели. Стали играть в личность. Пошли новые фильмы про интеллигентов и их сложную внутреннюю жизнь. Сейчас это выглядит несколько манерно. Но тем не менее. Железный занавес не стал шелковым, но в нем объявились ма-а-аленькие дверцы, через которые к нам попадали фильмы. Нам стало открываться иное, которое притягивало к себе просто потому что было иным. "Любили "Анжелику", ох, как мы ее любили... В "Комсомольце" шла, третьим экраном, за билетами - убийство". А "Фантомас"? Вокруг Дворца Свердлова очередь обвивалась по меньшей мере дважды, так и норовя задушить в своих кольцах советскую культуру.

А с конца 60-х пошла гитара, вытеснившая дворовый и лесной футбол, в который мы играли до опупения. Появившиеся отечественные магнитофоны воспроизвели нам "Beatles", "Rolling Stones", "Doors". На рубеже 60-70-х наше поколение как раз входило в пору осмысленности. Это было время магической, неангажированной и беспощадной музыки, горевшей в нас, как свеча на ветру, а иногда - как мировой пожар. До поколения пепси было еще жить да жить, у музыки еще был message и жизнь еще говорила со смертью, сидя с ней за одним столом и не отворачивая глаз (Джим Моррисон, Джимми Хендрикс, Джаннет Джоплин). Мы, плохо все это понимая и зная, интуитивно клеились к магнитофонной ленте, к Открывающемуся нам - и те, кто могли меняться, менялись.

70-е. Конец "новой исторической общности - советского народа". Она умерла еще в стадии теоретического зачатия. Очередные проблемы с пактом Рюрика-Гостомысла. Расцвет социальной интроверсии. Внутренняя эмиграция и начало внешней. Мы удаляемся от Власти, а она от нас. Нейтральная полоса разрастается до размеров, угрожающих разорвать молчаливый альянс верхов и низов. "А на нейтральной полосе цветы - необычайной красоты", - поет Высоцкий, "последний национальный герой" (В. Киршин).

1978. "Всем было "по фиг". "Сосед дядя Гриша, ветеран Великой Отечественной, каждый вечер напивался перед телевизором и матюками комментировал программу "Время", при этом он смачно харкал на экран. Время ветерану не нравилось и одноименная программа тоже. Там все врали и лизали зад Брежневу, дарили ему звезды Героя, как барышне брошки - ко дню рождения".

Пили. Вообще и конкретно. Что до "конкретно", то - "водку "Русскую", 4-12, "Боровинку" (не помню почем). "Шампанское" было разных сортов - от "брют" до "сладкого", все - 4-67. Новинка: водки "Сибирская" и "Пшеничная"... "Старка" еще была....". Разумеется, это далеко не все. Но огласить весь список невозможно. Это наш самый длинный, в сущности, нескончаемый список. Читайте Венечку Ерофеева.

В 70-х началась атомизация низов, взаимное отчуждение. Наш коллективизм перестал быть фольклорно-органичным, сохранив при этом свои стадно-механические свойства. Мы впервые узнали, что мы одиноки. Интеллигенция увлекалась экзистенциализмом. Солидарность держалась только при 40 водочных градусах, ниже она распадалась. Кризис переживали не только верхи. Социальная ткань ветшала, а частная жизнь крепла. Она была явно ненормальной, от нее несло перегаром и хаосом.

Первая половина 80-х напоминает мне затишье перед, в то время как 70-е - это апатия напополам с агонией на фоне всеобщего застолья. Есть такая наука - синергетика. Она учит, что абсолютного хаоса нет. В хаосе всегда прячется порядок, хаос - самоорганизующаяся система. Если это так, то в первой половине 80-х наша фрустрированная прежде частная жизнь оживает, постепенно вытесняя т. н. общественную жизнь, от которой остался только хрупкий остов, и творит новые, "диссипативные" структуры. А с середины 80-х это было уже не остановить. Эпилептоид выходил из спокойной фазы, но выходил медленно, а выйдя, странным образом обошелся без большой крови. Неужели мы учимся на ошибках? Тьфу три раза.

1987. "Пермь - открытый город". Его открыли молча, в отличие от памятника Татищеву, просто "в ежегодном списке закрытых городов не оказалось Перми". В 88-м на улицах Перми появились иностранцы и, поудивлявшись немного, все приняли это как должное. Ни одной статьи, в которой хоть как-то был бы осмыслен этот факт, сопоставимый по важности разве что с основанием города, так и не появилось. Это по-нашему, полный обломов: "Это у них, там, в Москве, сразу вскипела "гласность", а у нас в Перми все было тихо. У нас всегда тихо..."

Впрочем, происходило "извержение энергии андерграунда". У нас была приличная и разнополярная тусовка, преимущественно литературная и музыкальная. В 1990-м, незадолго до смерти, в Пермь приезжал Цой с "Кино". На привокзальной площади играли пермские группы. Помню "Танцы на траве" с Игорем Трахтингерцем (он давно в Германии).

Вот так, с разгону мы влетели в 90-е. Вырвавшись из бутылки, джин частной жизни уже не отделял ее от общественной. История 90-х заключена между двумя Порядками: тем, что рухнул, и тем, который складывается сейчас на наших глазах. Владимир Киршин видит 90-е несколько иначе, чем ваш покорный слуга: "Частная жизнь на пороге нового века дошла до крайности, до края, до полного разрыва с обществом, до личных баррикад, до землянок бомжей в городском лесопарке. Никому ни до кого нет дела: броня и баксы". Под броней разумеются бронированные "комки", с 1997 года постепенно сменившиеся стеклянными павильонами.

По косточкам месяцев в книге разобран 1992 год. "В этом году частная жизнь в России победила!.. Хлеб и молоко с начала года подорожали в 100 раз. Народ одичал в 1000". И, наконец, резюме: "К концу века свершилось главное - ПРИВАТИЗАЦИЯ ЖИЗНИ. Жизнь на сто процентов стала частной, твоей, и все проблемы, прежде решаемые государством, стали твоими, и нравственный выбор "украсть - не украсть", "уехать - не уехать - стал твоим личным делом. Мораль отменена. Жизнь приватна. Такой сюжет".

Что к этому добавить? Не думаю, что мы стали стопроцентно частными людьми: в нашей восстанавливающейся системе Рюрика-Гостомысла, это принципиально невозможно. Однако жизнь заставляет нас меняться, особенно тех, что помоложе. Мы, сегодняшние, не столь архаичны, как в 50-60-е, не столь безнадежно-апатичны, как в 70-е. Мы выходим из закономерно накрывшего нас хаоса отмороженных 90-х. Мы стали чаще полагаться на себя. Ожесточение, которое мы вынесли из 90-х, ожесточение, в свою очередь, наложившееся на люмпенизацию советского времени и в особенности затронувшее ту же молодежь, слегка отступило в генетическую тень. До очередных худших времен. Наша нынешняя частная жизнь - как памятник Никите Хрущеву на Новодевичьем работы Эрнста Неизвестного: черное с белым и исход не ясен. Дай нам Бог удачи.

http://liter.perm.ru/ess_rak3.htm

Вячеслав Раков

"Пастиш"-серия продолжается

7 июля 2005 года в Пушкинской библиотеке прошла презентация сборника "За чистоту веры".

Его издатель - Виталий Калашников: путешественник, поклонник буддизма, поэт, фотохудожник - и это еще не все. Кроме того, Виталий - член клуба "Пастиш". Это клуб любителей постмодернизма. Он возник несколько лет назад. Его "гнездо" - в Пушкинке, где работает идейный вдохновитель клуба Игорь Изместьев, один из авторов сборника.

Сборник, как явствует из его названия, посвящен вере и религии. Здесь есть все: научные и околонаучные работы, эссе, проза, стихи. Жанровое разнообразие несколько усложняет восприятие текстов; помимо этого авторский состав нельзя назвать ровным в смысле, в частности, литературного качества. Тем не менее, интересных материалов в сборнике больше. Это нечто живое.

В литературно-статусном смысле сборник - явление маргинальное, то есть находящееся за пределами институционализированной литературы. Или совсем просто: никто из его авторов не состоит в союзах писателей. Несколько слов по этому поводу: когда из литературы исчезают маргиналы, под угрозой оказывается сама литература. Маргиналы всегда на краю, а край, межа - лучшее место для литератора. Иначе он схвачен. Маргиналы могут быть всякими, в том числе людьми, находящимися за бортом творчества, графоманами. И тем не менее без них литература неполна, потому что лишена фона, на котором ее только и можно разглядеть.

Теперь несколько примеров, которые остановили на себе мой непрофессиональный взгляд. Это не только литературные примеры. С них и начну.

"На Западе религиозная жизнь невероятно демократизировалась. Возникли тысячи мелких сект, максимально приближенных к запросам потребителей. Религия стала товаром в сфере обслуживания... Теперь уже прихожане стали пастырем для церкви. Прихожан внимательно выслушивают, их капризы исполняют. Слово покупателя религиозных культов становится законом. Прихожан боятся расстроить и смутить. Вера сводится к идее чистого наслаждения, радости и удовольствия. Спасти свою душу совсем не сложно. Воздастся по вере. Главное - выгодно вложить свой Ваучер, подписать контракт с достойной, надежной, проверенной временем религиозной компанией" - это из эссе Виталия Калашникова "Манипуляторы".

О феномене американской религиозности, представленном, в частности, церковью "Новый Завет", пишет на страницах сборника пермский религиовед Дмитрий Горюнов: "Иисус Христос воспринимается с позиции купли-продажи. Его можно прикупить вместе с сотовым телефоном, автомобилями поставить в один ряд с другими аксессуарами престижного, успешного джентльмена...".

Психолог и философ Дмитрий Трунов работает на грани жанров. Вот несколько фраз из его этюда "Почему человек сбежал из Рая?": "Во-первых, в Раю нет личного пространства... Рай - это личное пространство Бога... Только на Земле появляется возможность личного пространства. Здесь есть Дом... это личная собственность на чужой территории".

Игорь Изместьев, о котором упоминалось выше, один из самых ревностных адептов постмодернизма в Перми. Чтобы дать это почувствовать читателю сайта, приведу несколько строк из его эссе "Интенсионалы постхристианства: семиотика сувениров": "Бог - это вещь возможного мира, альтернативного нашему дивану, стульям, телевизору, тапочкам. Боговещи связаны друг с другом в особом языке сувениров. В моем сознании эта сложная система знаков становится речью..."

В сборник вошло эссе Яна Кунтура "Изучать буддизм - изучать себя. Изучать себя - значит забывать себя". Из этого эссе я узнал, что в Перми уже есть буддисты, причем, не "дикие", а ассоциированные, принадлежащие определенной школе. Кроме эссе Ян Кунтур представлен здесь поэмой "Цейтнот" (подзаголвок - Поэма Итога). Я не буду приводить выдержки из нее: автор настаивает на том, что ее следует читать только полностью. Ян Кунтур - поэт, сочетающий в своей поэзии культурные и личные медитации. "Цейтнот" продолжает и развивает это, основное, на мой взгляд, свойство поэзии Яна Кунтура.

В сборнике принял участие Владимир Созонтов - известный в Перми теософ, если я правильно обозначил направление его интересов и его жизни: Владимир Созонтов именно живет тем, что его занимает. Его работа "За чистоту веры", помещенная в сборнике, и дала последнему название. Вот некоторые заглавия разделов статьи: Вера душевная и духовная; Как растет интуиция; Переломная точка эволюции; Учение Христа и теология христианской церкви; Эволюция и сознание человека.

Уфолог Николай Субботин пишет о языческих тайнах Перми ("Капище Чернобога"). Психотерапевт Владимир Жихарев - о том, "Вырождается ли сознание человека?" Историк Вячеслав Раков, как человек поживший, попал сюда с небольшим мемуаром "Эзотерическая Пермь 70-90-х: изнутри и около".

Теперь о литературной части сборника. Здесь мы вновь видим Виталия Калашникова, Игоря Изместьева, а кроме них - Мишу Макарова (так он представился), Алексея Мелентьева со стихотворением "Тайная вечеря", Ольгу Ширинкину (Ольгу Руду), Елену Тихую с прозой и стихами, доктора Имаго (естественно, псевдоним; не буду его раскрывать) со стихотворными "Главами", Ксению Бабушкину с философско-поэтической прозой, наконец, "славянского стихотворца и пермского скальда" Ратибора.

Несколько примеров из этой части:

"Каждый день я ставлю будильник на шесть часов утра и одну минуту.

Конец Света наступит, когда я еще буду спать.

А потом я встану

И пойду на работу.

***

Поленья опальные

Вышли на связь

С Буратино

(Виталий Калашников)

слово сотрясает

язык

молчание сотрясает

мир

***

если бы тьма имела лицо

ее никто не узнал бы

так что душа

оставайся всегда собой

(доктор Имаго)

... День стучался в окна

И окроплял поляны и леса

Своей прохладною росою мокрой.

Уже овечьи блеяли стада,

Змеей тянулся караван верблюдов.

Какой был день? Да кажется среда.

И пили все. И в том числе Иуда.

(Алексей Мелентьев)

И еще один фрагмент, на любителя - из стихов Миши Макарова:

Плоскость мира деревянный пол

Покрытый краской и на нем

Игрушки суть вселенной разрывая

Мирное пространство отец

Читает старую газету телевизор

Не скрывая черно белых мыслей

Одевает трупы в царские одежды

У карет вращаются колёса

Спиц не видно

Бабушка проснулась

Пожалуй, довольно. Добавлю, что этот сборник - не первый. Уже несколько лет подряд Виталий Калашников собирает и издает за свой счет книжку за книжкой - своего рода "Пастиш"-серию. Продолжение, я надеюсь, следует.

Июль 2005 г. http://liter.perm.ru/ess_rak4.htm

Опыт историософии русской культуры

(классика и Серебряный век)

По некоторым причинам я не могу предложить полный текст работы(1), поэтому я принял решение ограничиться историософскими образами двух периодов истории русской культуры, на мой взгляд, центральных: классического, приходящегося на XIX столетие, и так называемого Серебряного века. Однако прежде чем приступить к их обзору, я хотел бы предпослать предлагаемому тексту краткое вступление, оправдывающее название работы.

Русская культура, взятая как единое целое, ставит определенные трудности для ее объективного, панорамного описания - хотя бы потому, что ее органическое течение неоднократно прерывалось: русская культура столь же дискретна, как и русская история. Это качество отличает ее от традиционных восточных культур, несравненно более "континуитетных" и целостных, и сближает с западноевропейской культурой, также знавшей неоднократные разрывы плавного, традиционного хода культурной жизни. Однако в отличие от культуры европейского Запада отечественная культура не знала компенсирующих означенные разрывы синтезов, характерных для культурной истории Западной Европы. Она в большей степени фрагментирована: ее исторические слои подчас разделены определенными границами, препятствующими тому, что я назвал бы собиранием русской культуры. Если собирание русских земель - давно свершившийся факт, то собирание русской культуры, на мой взгляд, все еще насущная потребность. Вот почему я решился назвать свои вольные размышления "опытом историософии русской культуры" - не истории, а именно историософии.

Подобная работа предполагает прежде всего инвентаризацию материала, то есть выделение тех культурных отложений или слоев, которые состоялись в качестве относительно завершенных субстратов (фрагментов) русского культурного опыта. Таких слоев, на мой взгляд, пять: славянское язычество, православно-христианская культура русского средневековья, классическое наследие, Серебряный век и культура советского времени. Понятно, что эти слои неизбежно взаимодействовали между собой - в той мере, в какой позволяли хронология и история. Отсюда - известная, "структуралистская" условность их раздельного рассмотрения

Евангелие от России

Третий, центральный слой русской культуры, сложился на протяжении XIX столетия, которое по праву можно именовать нашим "золотым веком" (не часть его, не первую его треть, а весь XIX век). Это век нашей классики и "осевое время" нашей культуры. На XIX столетие была направлена вся предшествующая русская культура и от него же она отталкивается, идя дальше. Культура этого века - наше основное оправдание перед Историей и, если угодно, перед Богом.

Можно спросить: а как же быть с XVIII веком? Неужели он не имеет отношения к нашей культурной основе? Имеет, но, на мой взгляд, в качестве предварения, "прихожей" века классики. В моем представлении XVIII столетие было временем интенсивной культурной учебы у Запада, в этом смысле оно, разумеется, не прошло даром: это особый период в истории русской культуры. Однако претендовать на большее, на то, чтобы составлять один из ее несущих слоев, оно едва ли в состоянии. XVIII век мы провели, так сказать, за партой, из-за которой мы вышли в начале XIX-го и тогда же русская культура впервые обретает выраженное самосознание. Или явственно стремится обрести его.

Первый ренессансный эпизод

Существенным моментом начала века классики было то, что я называю ренессансной ситуацией. Под ней я понимаю такое состояние культуры, когда ее протагонисты чувствуют себя наследниками не только собственного культурного прошлого, но также прошедших культурных эпох, принадлежащих к более широкому культурному ареалу, с которым данная культура чувствует мировоззренческое или религиозное родство. Происходит "открытие мира и человека" (Ж. Мишле), а также открытие Культуры.

Ренессансная ситуация может вылиться в Возрождение, которое, как я писал выше, на Западе было одним из необходимых условий современности (тот же Ж. Мишле называл Возрождение "инициацией в современность"). России, не переживавшей до этого ренессансного опыта, впервые представился шанс пережить его.

В это время российская культурная элита в лице славянофилов открывает для себя русское средневековье и христианско-православные ценности. Затем, благодаря европейскому посредничеству отечественное культурное сообщество ассимилирует античность, стилизуя ее литературные и образные формы. Античность становится частью русского культурного обихода. Добавим сюда нетривиальный, неподражательный интерес к большой Европе: французам, немцам, англичанам, шотландцам, полякам, южным славянам и др. Никогда прежде перед русским умным взором не открывалась столь широкая, ренессансная в своем существе панорама культурного прошлого.

Однако ренессансная ситуация первой трети XIX века не привела к появлению ренессансной культуры и ренессансного поколения, как это было в Западной Европе XIV-XVI вв. Ситуацией этой смог воспользоваться лишь один человек в тогдашней России. Я говорю, конечно же, о Пушкине. Ренессансным человеком Пушкина делает его творческая переимчивость, о которой столько написано: он черпал вдохновение в стихах Анакреонта (античность), Данте (западное средневековье), Парни (французский XVIII век), в русском средневековье и русских народных сказках. Пушкин свободно переходил культурные и идеологические границы, переходил из среды в среду, из круга в круг - от славянофилов к западникам, от тех к государственникам, от последних - к частной жизни в европейском ее понимании (см. "Из Пиндемонти"). Ренессансным пушкинское творчество делает его открытость и легкость, сопряженная с серьезностью в отношении к России и ее историческим судьбам. Позволю себе шутку: Ренессанс Сергеевич Пушкин.

Следовавшие за смертью Пушкина десятилетия XIX века вплоть до 90-х его годов явно не были продолжением нашего первого ренессансного эпизода. Великая русская литература в лице ее корифеев - Гоголя, Достоевского, Тургенева, Толстого - осталась подчеркнуто серьезной, сосредоточенной прежде всего на этических вопросах. Этикоцентризм русской классической культуры явственно отличает ее от западноевропей- ской классики XIX века, достигшей баланса этического и эстетического, более уравновешенной, более "аполлоничной", более внимательной к рассыпчатым, вкусным подробностям жизни, более индивидуалистичной. Не в последнюю очередь это отличие обусловлено тем, что европейский Запад имел за собой эпохальный ренессансный опыт с его реабилитацией эстетического и концепцией автономной от идеологии культуры.

Сравнивая западноевропейскую и российскую культуру XIX века, я, пожалуй, припомню шпенглеровскую оппозицию "цивилизация-культура", при этом переосмыслив ее: "цивилизация" видится мне совсем не по-шпенглеровски, а именно более широким, более целостным и более сбалансированным образованием, "культура" же указывает на наличие некоего структурного дисбаланса, на форсирование ценностного начала в ущерб процедурно-формальному и действенно-эффективному. В итоге у меня выстраивается следующая пара: западная цивилизация и русская культура(2), вполне, впрочем, своеобразная и глубокая, по-своему (по-нашему, по-русски) ответившая на "основные" - экзистенциальные и социальные вопросы, как и надлежит классике.

Между "каноном" и "апокрифом"

Напряженная этическая интонация растекалась по всему пространству классической русской культуры - как раскаленная магма по окрестностям вулкана. Она затекала и в социальные ниши, резко повышая температуру протеста, толкая в том числе на политические крайности, провоцируя появление всякого рода революционных, радикальных толков, равно как и религиозно-экстремистских, сектантских партий (инверсия намеренна и, думаю, оправданна): хлыстов, скопцов и прочих(3). В скопчестве, в частности, воплотилась предельная, пугающая здравый смысл народная религиозность, готовая идти по дороге спасения вплоть до истребления физических признаков пола и через это пола вообще(4). В своих крайних, маргинальных формах этический максимализм XIX столетия откровенно страшит, особенно когда из нашего далека видишь следующий, XX век - век воплотившихся, победивших крайностей века классики, ее "бесов". И вместе с тем, даже видя все это, невольно замираешь перед мощью и искренностью этических исканий этой эпохи.

Поздний Гоголь, романы Достоевского и Толстого, живопись второй половины века, начиная с Иванова, желавшего одной картиной нравственно обратить Россию, "социальный Христос" с полотна Крамского, философская и теократическая утопии Владимира Соловьева, публицистика Константина Леонтьева, - по всей русской культуре XIX века идут волны миссионерства. Россия того времени жила в убеждении, что она должна явить миру свою благую весть, свою идею, русскую идею, свое историческое призвание - спасти мир от грозящего ему нашествия пошлости и социального неравенства. О пророчески-напряженном характере русской культуры, в частности, литературы справедливо писал Николай Бердяев: "Русская литература - самая профетическая в мире, она...родилась не от радостного творческого избытка, а от муки и страдальческой судьбы человека и народа, от искания всечеловеческого спасения"(5).

Однако "евангелие от России" не кажется мне вполне каноничным - понимать ли его в религиозном, христианском смысле или в свете социально-философской нормы. Это в большей или меньшей мере "апокриф" (отклонение от нормы), в существе своем религиозно-этический (или этико-религиозный, скрыто-религиозный). Русская классическая культура XIX века апокрифична в том смысле, что ее вешние воды не желали течь только в гранитных берегах православного трезвения, обыденного здравого смысла или гегелевской философской меры - зачастую они выплескивались вон и топили окрестности, пролагая себе прихотливый, вольный путь по новым руслам. Говоря иначе, текст русской культуры порой норовил перейти, переползти на края и дописаться уже там. Или иначе: маргиналии (так в средние века назывались пометки или записи на полях рукописей) надвигались на основной текст, на классическую середину (которая в нашем случае была уже, чем в западной классике) справа и слева, делая этот текст в той или иной мере "апокрифичным".

"Апокрифичен", на мой взгляд, Достоевский. Христианство Достоевского - глубоко им пережитое, экзистенциальное и одновременно религиозно рискованное, открывающее нам завораживающие и одновременно искушающие бездны богоборчества, а вместе с ними художественно (не религиозно) оправданную альтернативу христианскому пониманию свободы в виде иной свободы, индивидуалистической, антирелигиозной, порой демонически окрашенной (вспомним Ставрогина) - способно производить двойственное впечатление. В прозе Достоевского скрыто присутствует, говоря языком Николая Бердяева, этическое прельщение (для иных это скорее этическое испытание). Религиозно незрелого человека его романы могут "расшатывать", "выбрасывая" порой в лабиринты православной маргинальности. В то же время они сложны, как сама жизнь, и религиозно (или этически) "взрослого" человека они лишь укрепят в его убеждениях.

"Апокрифичен" Толстой с его попыткой переписать евангелия, с его демонстративным отстранением от "искусственного" мира культуры и "остранением" последнего, с его протестным, анархическим темпераментом. При этом Толстой - великий художник и выдающийся гражданин. Здесь он стоит на твердой почве классической культуры.

"Апокрифичен" Владимир Соловьев, крупнейший русский философ XIX века, разрабатывавший пограничную полосу религиозно-философского пространства, перемежавшуюся с около-вне-христианскими гностическими, софийными мифами.

"Апокрифичен" даже Чехов, в прозе которого звучит пронзающая иного читателя нота резиньяции, тихо переходящая в безнадежность, в метафизическую, немотивированную тоску, практически в надлом. Но это - наряду с чистым, классическим языком, здоровым житейским юмором и классической же, "земской", земной ответственностью за "малых сих" (больница, выстроенная Чеховым на свои деньги, его поездка на Сахалин).

"Апокрифический" характер русской классики не делает ее искаженной. Она не вылилась вся, целиком на края и за край. Просто она разлилась, как Волга или Кама по весне, сохраняя при этом основное русло. Она сохранила "изюминку", "русскость", балансируя и держась при этом середины, не потеряв классической полноты. Тем не менее, опасность потери русской культурой равновесия за пределами классической эпохи осталась.

Раскол

Под Расколом я в данном случае понимаю факт раздельного существования высокой, светской культуры, возникшей в XVIII веке, и народной культуры, тесно связанной с христианской традицией. В свою очередь культурному расколу XVIII века предшествовал религиозный раскол середины XVII столетия, а тому - двоеверие: параллельно-пересекающееся существование язычества и христианства, также своего рода "зияние", трещина в теле культуры. Возможно, Раскол - наиболее существенное, объективно обусловленное препятствие, стоявшее (и стоящее) на пути нормального роста русской культуры.

Высокая, светская культура XIX века своим возникновением была обязана западным влияниям и это обусловило ее индифферентизм к христианско-религиозной и традициональной проблематике. Говоря иначе, высокая культура так и не произвела рецепции отечественной традиции, не открыла ее для себя (этот тезис действителен и для начала XXI века). Я имею в виду не этнокультурный колорит, не русский национальный характер - к этому русская классика как раз обращалась и сумела блестяще и рельефно, главным образом, художественными средствами, все это воплотить. Имеется в виду то, что отечественная культура XIX века не знала систематического изучения святоотеческого наследия, продиктованного глубокой жизненной потребностью; не знала глубокого погружения в Традицию. У века были другие задачи.

Традиция же воплотилась поэтому преимущественно в народной культуре, в религиозных ритуалах, в привычках сознания. Впрочем, в XIX столетии имел место также тренд в сторону снятия пропасти между культурными верхом и низом. Я имею в виду, в частности, славянофилов и их принципиальный интерес к святым отцам, а также христианскую направленность наших крупнейших литераторов - Гоголя, Достоевского, Толстого и Лескова. Можно вспомнить Оптину пустынь, бывшую на протяжении почти всего XIX века местом встречи светской и духовной культур.

Несмотря на все перечисленное, классическая культура скорее в специфически русской форме отрефлектировала и акцентировала ситуацию Раскола, нежели преодолела его. Его социально-исторические основания остались в XIX столетии незыблемыми; решить эту проблему лишь культурными средствами было в то время невозможно.

Осознание Раскола придавало русской классической культуре дополнительную и даже избыточную этизированность, приводившую порой к гипертрофированному морализму, впоследствии закономерно перетекавшему в нигилизм, в комплекс вины, порождавший, в свою очередь, то, что несколько позднее было названо народопоклонством и пролетаролюбием. Как следствие, к началу XX века русская классическая культура, на мой слух, радикализировалась и даже невротизировалась, теряя классическую, пушкинскую меру, середину, чувство основного русла, выливаясь из него.

Это становится все более очевидным на протяжении двух первых десятилетий ХХ века, когда "русский апокриф" все явственней трансформируется в "русскую ересь", выступавшую в двух формах: социально-утопической (радикально-политической) и религиозно-философской ("новое религиозное сознание", софиология и народное сектантство). Мера "еретичности" определяется мной отступлением все от тех же критериев Нормы: здравого смысла, политической умеренности и религиозной трезвости.

Серебряный век как антиномия

Поначалу я намеревался озаглавить этот фрагмент так: "Золото и позолота Серебряного века". Но затем стали сгущаться сомнения, перешедшие в определенное чувство невозможности описать эту эпоху не только в рамках одной системы оценок, принятой, скажем, в предыдущем фрагменте, но и в привычной, естественным образом напрашивающейся форме: с одной стороны - с другой стороны. Серебряный век, как мне сейчас кажется, может быть описан лишь одним способом: антиномически, то есть посредством двух равно уместных логик, каждая из которых по-своему убедительно (или неубедительно) отражает культурную реальность начала века, являющейся чем-то вроде кантовской вещи-в-себе. Серебряный век - это не только эпоха, это проблема с несколькими вариантами решения. Если считать, что в начале ХХ века Россию фатально "сносило" к Революции, то из этого следует одно решение; если же мы будем склоняться к тому, что российская история начала века была поливариантной, тогда панорама Серебряного века предстанет в иной перспективе

Итак, рассмотренный в качестве антиномии Серебряный век неизбежно видится в двух равноправных, "параллельных" измерениях. Или как два отдельных, автономных образа, которые я попытаюсь представить, но не примирить, ибо логически это столь же маловероятно, сколь и некорректно.

Образ первый: под знаком Ренессанса

Наше XX столетие, взятое в целом, на мой взгляд, не в состоянии не только спорить с XIX-м, но и претендовать на роль его полноправного продолжателя. В абсолютном смысле, по "гамбургскому счету" ХХ век нам не удался, он оказался ниже ожиданий, которые мы вправе были связывать с ним. Вспоминается мнение А.И. Солженицына: мы проиграли XX век.

Впрочем, часть культуры нашего ХХ столетия не отвечает приведенной оценке. Я говорю о Серебряном веке, о трех десятилетиях истории русской культуры, протянувшихся с 90-х гг. XIX века до рубежа 10-х - 20-х гг. века ХХ-го. Эти три десятилетия в историко-культурном смысле вполне оправданно именуют "веком", поскольку за этот небольшой временной промежуток произошли культурные сдвиги эпохального значения. Серебряный век составил еще один культурный слой российской исторической почвы. Уже одно это служит ему оправданием, пусть и не всецелым.

Сначала о том, как культура Серебряного века соотносится с классической культурой XIX столетия. В их отношениях я вижу одновременно разрыв и преемственность. Серебряный век оправданно "рвет" с XIX-м там, где отказывается от его порой чрезмерной этической серьезности, от идеологической ангажированности, чреватой политическим экстремизмом и, соответственно, выдвигает иной, более целостный социокультурный проект, наилучшим образом высказанный в "Вехах". В него входит, в частности, отказ от идеологического фанатизма и культурной узости, а также попытка опереться на здравый смысл, трудовую этику и идею служения Отечеству (П.Б. Струве(6).

На художественном уровне этот "разрыв" был продублирован отказом А. Бенуа, С. Дягилева и других представителей новой культуры от передвижнического морализма и публицистичности в пользу эстетических критериев и "открытия жизни".

Что до преемственности, то Серебряный век органично вырастал из культуры XIX века, без последней он никак не мог бы состояться в качестве особой культурной формации. Здесь он был продолжением столетия русской классики, а не ее антагонистом. Два этих слоя, таким образом, соотносятся по принципу дополнительности и вместе составляют одно целое - русскую культуру ее лучшего времени.

Если обратиться к типологическим особенностям культуры Серебряного века, то прежде всего стоит отметить ее ренессансный характер. На это время, как мне представляется, приходится второй, самый крупный, самый значительный ренессансный эпизод в истории русской культуры.

В конце XIX столетия происходит возврат высокой русской культуры к пушкинским интонациям и пушкинской, ренессансной универсальности. Вновь, как в первой трети XIX века, распахивается культурная ретроспектива и герои Серебряного века чувствуют себя прямыми наследниками всего отечественного и мирового культурного опыта. Они "играют" эпохами и стилями. Они "собирают" русскую культуру, предварительно отрефлектировав всю ее - от архаических истоков до конца XIX века. Закономерно, что именно в это время вполне осознается место Пушкина в истории нашей культуры, а также значение Гоголя, Достоевского и Толстого. Именно Серебряный век оказался конгениальным поэтическим образам Тютчева и указал на его место в культурном наследии России. В результате складывается своего рода карта русской культуры, позволяющая синхронно обозреть все ее образно-смысловое пространство. К сказанному следует добавить, что Серебряный век перебирал также "бисер" европейской и восточной культур.

В итоге я прихожу к тому, что по уровню культурного самосознания, по глубине культурфилософских оценок, по культурному дальновидению, по эмпатическому дару, по эрудиции, наконец, Серебряный век превосходил классический. Да, в культурной среде этого времени не было никого, кто мог бы стоять рядом, скажем, с Толстым. Однако по уровню, повторюсь, культурного самосознания все вместе они возвышались над "дворянско-деревенским" культурным ландшафтом XIX века, над его "усадебной" замкнутостью и даже известным "провинциализмом". Все вместе они, стоя на плечах гигантов отечественной и мировой культуры, составляли элиту европейского уровня, которая имела возможность видеть если не глубже, то дальше своих предшественников.

Культура Серебряного века по-возрожденчески холистична: она строилась на интуиции Всеединства, артикулированной в философии Владимира Соловьева и определившей творчество почти всех крупнейших мыслителей и художников этой эпохи.

Если ренессансный эпизод начала XIX века вполне покрывается лишь фигурой Пушкина (Ренессанс по имени Александр Пушкин), то ренессансный опыт Серебряного века вызвал к жизни первую в нашей истории ренессансную генерацию. Это был сдвиг огромного культурного значения. Неслучайно именно в это время русская культура, взятая как целое, а не только в лице Достоевского или Толстого, была признана европейской публикой за "свою". Непосредственные контакты русской культурной среды с европейской были в это время беспрецедентно интенсивными. Поездки за границу и жизнь там стали в это времядостаточно привычным делом (вспомним знаменитый "Улей" в Париже, где обитали представители всего художественного мира Европы и среди них - наши соотечественники). В России, начиная с 90-х годов XIX века, необыкновенно "оперативно" переводились и публиковались книги наиболее интересных европейских авторов. Мы впервые стали жить в одном культурном ритме с Европой.

Ренессансной культуру Серебряного века делает "открытие человека": никогда прежде личность и творчество не занимали российское культурное сознание в такой мере, как в это время. Культура Серебряного века антропоцентрична даже в ее религиозно-философских воплощениях - от Бердяева и Мережковского до представителей софиологии, если не упускать из виду смелость, а то и дерзость их мысли (в качестве примера приведу богословские идеи С.Н. Булгакова). Что же до художественной среды, то в ее пределах утвердился образ человека-демиурга, который, отказавшись от привычной для прежних веков стратегии мимесиса, творит собственный космос (в качестве свободной игрысамовыражения искусство автономно и никому ничего не должно - ни "народу", ни государству, ни той или иной идеологии). Серебряный век, говоря шире, создал или создавал еще и концепцию автономной культуры. Это также одна из родовых примет Ренессанса.

Декадентские мотивы Серебряного века были, скорее, своего рода обертонами, а не лейтмотивом его симфонии: в противном случае эта культурная эпоха не состоялась бы. А она, вне всякого сомнения, состоялась. Несмотря на присутствие в культурной ткани Серебряного века декадентских "прорех", он все же больше давал, чем обманывал. Вот что пишет о культуре этого времени ее исследователь С.С. Хоружий: "По праву можно сказать: Серебряный век стал последней и ближайшей из тех галактик, по которым русская культура должна постоянно определяться, чтобы знать собственное положение в открытом универсуме культуры как таковой"(7). Остается лишь гадать, какой была бы русская культура, если бы не исторический коллапс рубежа второго и третьего десятилетий XX века в России.

Второй образ: утрата середины

Несмотря на "апокрифические", пограничные темы, присутствовавшие в русской классике, она текла преимущественно в основном русле, следуя "основному инстинкту" отечественной культуры, а именно этическому инстинкту. В начале XX столетия высокая российская культура в лице крупнейших своих представителей в той или иной мере изменяет своему этическому призванию, выходя из классических берегов и творя иные, извилистые русла, коих в это время всегда было несколько. Серебряный век дышал "духами и туманами", впрочем, сюда нужно добавить еще и кокаин. Неудивительно, что в этой атмосфере образы культуры двоились и троились, а классическая грань между Нормой и девиацией размывалась.

Вслед за Ницше и европейской культурой fin de siиcle Серебряный век производит "переоценку ценностей": реабилитирует миф и в целом иррациональное; даже не заигрывает, а всерьез играет с пограничными состояниями сознания. Впрочем, все же играет: этой эпохе не дано было сохранить естественность и она это понимала. Комплекс раздвоенности сообщал Серебряному веку фатальное чувство неуверенности вплоть до противоестественной ненависти к себе и желания самоуничтожения. Один из примеров подобной раздвоенности - Александр Блок и его поэзия - художественно совершенная, эмоционально захватывающая, но этически опасная, больше того, явственно отдающая хаосом и той бездной, которая так притягивала кумира Серебряного века - Ницше, писавшего: "если слишком долго всматриваться в бездну, то рано или поздно бездна взглянет на тебя". "Волю к смерти", о которой пишут некоторые исследователи культуры этого времени, при желании нетрудно проследить в жизненном стиле и уходе Александра Блока, хотя последний, надо признать, может быть объяснен также "обстоятельствами времени и места".

Декаданс не исчерпывал феноменологию Серебряного века, включавшую в себя прекрасные, исполненные подлинной новизны и непосредственности живописные полотна, выдающиеся музыкальные произведения, поэзию, знаменовавшую переворот в стихосложении et cetera. Тем не менее, художественное и умственное великолепие этой эпохи, ее культурное пиршество не могут заглушить темы "пира во время чумы", которая звучит сначала подспудно, как basso profondo, а затем выходит на поверхность и продолжается уже crescendo, то есть нарастая по мере приближения к роковым датам - 1914-му и 1917-му годам.

Нет смысла иллюстрировать примерами описанное положение. Им несть числа. Здесь и призывание "гуннов" В. Брюсовым, и страшные строки Блока: "И пусть над нашим смертным ложем/взовьется с криком воронье...". "Пророчества" о близком "апокалипсисе" стали в это время едва ли не общим местом, тем самым обесцениваясь, а тема трагедии/катастрофы преследовала сознание Серебряного века, как навязчивый призрак(8).

Это может говорить лишь об одном: о неверии этого времени и его элиты в себя, о ее деморализации - когда явной, когда косвенной. Да еще о том, пожалуй, что всякий прогноз, как заметил К. Поппер в "Нищете историцизма", суггестивен и потому за него надо нести ответ если не перед другими, то перед собой.

Более косвенно об утрате чувства меры и, следовательно, внутреннем неблагополучии этого времени могут свидетельствовать эйфорически-наивная утопия Вячеслава Иванова, его без преувеличения смешные упования на торжество "хорового" начала в русской культуре или теософско-мистериальные мечтания Александра Скрябина.

Элита Серебряного века жила не столько в реальности, сколько в мире культурной или религиозной игры. Из философии Владимира Соловьева Серебряный век с энтузиазмом воспринял идею теургии - веру в то, что средствами культуры можно решительно преобразовать мир. Эта идея стала одним из основных "методологических" оправданий культурных и религиозных утопий эпохи.

Особое место в культуре Серебряного века заняли размышления о "проблеме пола". Это понятие проецировалось на самые разные умственные плоскости, включая религиозную. Сторонники "нового религиозного сознания" - Мережковский, Гиппиус, Розанов и другие - пытались посредством "проблемы пола" (проблемы "святой плоти") реформировать историческое христианство, вводя в него мистико-эротические моменты, а вместе с ними все ту же двусмысленность, если не сказать сильнее.

Впрочем, и в западной культуре этого времени мы наблюдаем то же: на начало века пришлась эмансипация нравов, сыгравшая важную роль в эволюции представлений о личной свободе человека. Западная Европа естественным образом вступила в пору новых представлений о культуре чувств - в отличие от России, оказавшейся неготовой к подобного рода новациям. Отсюда ощущение исторической неадекватности и психологической неуместности, которое часто вызывают примеры из литературной и частной жизни этого времени. Примеры эти - от романа Арцыбашева "Санин" до "браков втроем" и гомосексуализма - наряду с примерами из иных областей жизни и культуры дают основания говорить о надломе эпохи.

Модернистская увлеченность Серебряного века "полом" и - более широко - витальностью сопровождалась тотальной эстетизацией жизни. Само по себе эстетическое сознание, разумеется, не представляет опасности для культуры, более того, оно - ее необходимый компонент. Однако в условиях слишком резкой (для России того времени) переоценки ценностей XIX века, в своем существе этических, а главное, в условиях общей социокультурной и политической нестабильности, нараставшей в России с начала ХХ столетия, новый жизненный стиль (одной из его заметных форм был дендизм, ярко представленный, в частности, С.П. Дягилевым) сопровождался психологическими эксцессами, свидетельствовавшими о невротизации и маргинализации не только высокой культуры, но и российской общественной жизни в целом. Одним из симптомов социально-психологического неблагополучия тех лет можно считать, в частности, повышенный интерес к проблеме суицида и рост числа самоубийств.

Говоря о кризисном характере Серебряного века, следует хотя бы кратко остановиться на месте софиологии в философском и - шире - культурном контрапункте этой эпохи. Владимир Соловьев, с легкой руки которого софиологическая тема стала едва ли не центральной в русской философии Серебряного века, в свою очередь почерпнул ее из немецкой религиозно-мистической традиции и из известных ему гностических текстов первых столетий нашей эры(9).

Гностический миф о Софии был творчески переосмыслен Владимиром Соловьевым в свете идеи положительного всеединства, однако не настолько, чтобы из него было удалено самое существенное: хилиастические импликации, оказавшиеся необычайно созвучными российской ситуации конца XIX века. Друг и исследователь творчества Соловьева Е.Н. Трубецкой справедливо отмечал: "Учение Соловьева зародилось в насыщенной утопиями духовной атмосфере второй половины прошлого (XIX-го - В.Р) столетия..."(10).

Будучи идейным камертоном, по которому настраивались философия и искусство Серебряного века, "софиология утверждала "идеальные первообразы" и "корни в Боге" за всем на свете, независимо ни от какого трезвения и усилия, - и не диво, что ее постоянные спутники в России были - иллюзии и прекраснодушие, маниловщина, принятие желаемого за действительное"(11).

Софиологическая мысль, развивавшаяся крупнейшими философами Серебряного века, в частности, П.А. Флоренским, С.Н. Булгаковым и - по-своему - Л.П. Карсавиным, оказалась в конечном итоге непродуктивной. Это было осознано в 30-е годы ХХ века - уже за пределами и Серебряного века, и России(12). Философско-религиозное сознание русской культурной диаспоры в лице отца Георгия Флоровского, отца Иоанна Мейендорфа, В.Н. Лосского, и других возвращается в итоге к тому, мимо чего прошел Серебряный век: к святоотеческой традиции, к культурным и историческим возможностям христианства.

Софиология вплеталась в более широкий религиозный контекст предреволюционного времени, который определялся хилиастическими, апокалиптическими, милленаристскими, мистико-теософскими, гностическими и сектантскими настроениями - всем тем, о чем упоминалось выше и что в совокупности составляло альтернативу православной религиозной "середине", традиционной богословской и литургической норме. Радикально-политическая и религиозная формы протеста следовали общей глубинной логике (при всем несходстве их "идейных программ") и отражались одна в другой. Любопытно, что на втором съезде РСДРП в 1903 году Ленин зачитывал доклад "Раскол исектантство в России", написанный Бонч-Бруевичем(13).

Религиозная ситуация начала века в России типологически весьма сходна с реформационными событиями в Западной Европе 20-30-х годов XVI века. Быть может, имеет смысл говорить о русской Реформации, условия для которой впервые сложились именно в это время. Подобно тому как в начале XVI века католическая церковь в глазах многих религиозно настроенных людей не отвечала требованиям времени, православная церковь в начале ХХ века явно не удовлетворяла религиозные запросы взыскующих веры: и ревнители "духовного христианства" (хлысты, скопцы, духоборы, молокане, сютаевцы, крайние старообрядческие толки), и искавшие Бога интеллигенты упрекали церковь в религиозном формализме, в отсутствии живого чувства веры - и зачастую справедливо. Мы вправе констатировать кризис религиозной жизни, предваряющий Реформацию и сопутствующий ей. Сюда следует добавить то, что пространство активного, индивидуализированного религиозного поиска в начале века заметно расширилось, в частности, за счет представителей образованной среды. Наконец, возросла напряженность этого поиска. Все это характеризует именно реформационную ситуацию.

Однако русская Реформация, если принять только что развитый концепт, не смогла или не успела выйти из "негативной фазы" и войти в берега Нормы, как это было в Европе. В ней возобладал религиозный радикализм и критицизм, вызывавший повышенный интерес у представителей культурной элиты(14) и даже, как известно, в высших придворных кругах и императорской семье. Успех Григория Распутина в этих кругах в данном случае более чем показателен: в "нормальных" обстоятельствах ни на что подобное "старец", разумеется, не мог бы рассчитывать.

Следует добавить, что русская Реформация начала века наложилась на русскую Революцию, питавшуюся теми же интуициями и руководствовавшуюся столь же крайними намерениями. Стоит ли удивляться, что накануне Революции корабль русской государственности (и русской культуры) все более напоминал хлыстовский "корабль".

В пользу того, что надлом российской культуры уже произошел, что чувство середины и меры было ею утрачено или утрачивалось все более, может свидетельствовать также общественная неудача "Вех": их поносили и справа, и слева; они остались "гласом вопиющего в пустыне".

Нечто подобное, опять же, происходило и в Западной Европе, где позитивистско-рационалистический вариант культуры был в целом исчерпан к концу XIX в. и далее следовало его закономерное усложнение, в ряде экстремальных случаев (каков, например, случай Ницше) переходящее в полное отрицание ценностей рациональности.

Однако эти проявления кризиса культуры остались на европейском Западе локальными: в целом Запад не уступил антирационалистическим и антилиберальным искушениям, потому что многовековая, начавшаяся по меньшей мере с эпохи Возрождения, прививка здравого смысла и философского рационализма оказалась действенным средством в борьбе с культурной энтропией.

Европейский Запад сумел не только ассимилировать dйcadence и радикализм ницшеанского толка, но и использовать их для дальнейшего развития культуры. Европейские гении спонтанности, например С.Дали или П. Пикассо, оказались частью культурной индустрии, своего рода изюминкой в пироге. Их неангажированность не грозила хаосом, напротив, будучи вполне безопасной, она добавляла культуре остроты и ощущения свободы.

Иначе обстояло дело в России, где в силу объективных обстоятельств отсутствовала развитая рационалистическая культура. В отличие от западноевропейской российская культура Серебряного века шла по "канату" рубежа веков без "страховки", без надежного социально-психологического обеспечения. В этих условиях рецепция Ницше, охватившая всю высокую русскую культуру - от эстетов и рафинированных интеллектуалов до социал-демократов и эсеров ("босяки" Горького, "инфернально-романтические" эсеровские боевики и т.д.) послужила спусковым крючком хаоса. Впрочем, конечно же, не единственным. В российских условиях антирационалистичес- кие эскапады культурной элиты резонировали с политическим радикализмом и с "русским бунтом", со стремительно вырывавшимся на поверхность российской истории анархическим инстинктом низов. В конечном счете два анархизма, "верхний" и "нижний", привели к торжеству стихии над какими бы то ни было установлениями, а затем к Революции и новому порядку, в котором для ценностей Серебряного века, таких как творческая свобода или художественная красота, закономерно не нашлось места.

Август 2005 г.

Примечания

1. Полный текст можно прочесть в журнале "Филолог" (2005. № 7), издающемся Пермским педагогическим университетом.

2. О "русском сомнении" в отношении "цивилизации" с ее "духом буржуазности" писал, в частности, Н.А. Бердяев: "Западные люди почти никогда не сомневаются в оправданности цивилизации, это чисто русское сомнение... Русские писатели, наиболее значительные, не верили в прочность цивилизации... Они полны жутких предчувствий надвигающейся катастрофы. Такой религиозной и социальной взволнованности не знает европейская литература, соответствующая цивилизации более установившейся и кристаллизованной, более оформленной, более самодовольной и спокойной, более дифференцированной и распределенной по категориям...". - Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 64.

3. Cм.: Эткинд А. Хлыст. Секты, литература и революция. М., 1998.

4. См. недавно изданную книгу американского историка Лоры Энгельштейн "Скопцы и Царство Небесное: скопческий путь к искуплению" (М., 2002), где собраны ужасающие нормальное сознание свидетельства религиозного радикализма нашего "народного христианства". К сожалению, как отмечали критики, работе недостает аналитичности и культурфилософских обобщений.

5. Бердяев Н.А. Указ. соч. С. 63.

6. См. его статью в "Вехах" - "Интеллигенция и революция".

7. Хоружий С.С. Серебряный век России как культурфилософский феномен // Культурология. Дайджест. ИНИОН. М., 2000. С. 58.

8. См.: Исупов К.Г. Катастрофический историзм Серебряного века // Социальный кризис и социальная катастрофа. Сборник материалов конференции. СПб., 2002 С. 226-29.

9. См.: Гайденко П.П. Владимир Соловьев и философия Серебряного века. М., 2001. Введение и раздел I.

10. Цит. по: Гайденко П.П. Указ. соч. С. 25.

11. Хоружий С.С. Перепутья русской софиологии // О старом и новом. СПб., 2000. С. 165.

12. См.: Там же. С. 167-168.

13. См.: Эткинд А. Указ. соч. // http://hrist-commun.narod.ru/kom-rel.html

14. В качестве одного из примеров назову книгу одного из критиков православия и православной церкви В.В. Розанова "Апокалиптические секты: хлысты и скопцы" (СПб., 1911).

http://liter.perm.ru/ess_rak5.htm

Из книги "Число π"

Вячеслав Раков

Пермский цикл / 1

* * *

Серое пламя напрасного дня.

Место на карте - в осеннем похмелье.

Впору полцарства отдать за коня,

Чтобы не слышать, как мелет емеля.

Чахлая Пермь над озябшей рекой

Косо свое нахлобучила имя.

Кто ей подаст на недолгий покой

И угостит по-приятельски "Примой"?

Кто перебросится с ней в дурака,

Град обреченный по-женски жалея?

Ходит по лицам слепая тоска

И наливаются известью шеи.

Общая чаша смертельных обид

В небе плывет тяжело и незримо.

Даже бессмертный здесь будет забыт,

Даже посыльные следуют мимо.

Что же ты, Пермь, человечья нора,

Так ненадолго тепла надышала?

Снова ты не просыхаешь с утра

И о своих не печешься нимало.

16.12.96.

* * *

В ползучей Мотовилихе замри.

Здесь водятся местами упыри,

Здесь время не заметит, как пройдет

На колких ножках задом наперед,

Все выйдя у пьянчужек и котят,

Что на Висиме гроздьями висят.

Да, скифы мы, да, азиаты мы.

Ползут над Мотовилихой дымы,

Ползет трамвай под номером четыре

И Кама расползается все шире.

Над пропастью Рабочего поселка

Ночами - старушонки на метелках.

Здесь твой мужчина беден, но горяч,

Здесь выпит воздух до Кислотных дач.

Но ты, моя родная, не горюй

И после водки на воду не дуй.

В ударе мы и не боимся спиться,

Раз заглянув за раздвижные лица.

Пусть этот город высосан до дна,

Пусть грош ему, позорному, цена,-

Я за одно твое живое тело

Его прощу у легкого предела.

24.12.96.

* * *

Мы были щенками, мы нянчили блох.

Отец отошел тридцати четырех.

Нетутошний лоб под ладонью июля

Вспотел от открытий. Он пил и мантулил,

А я, тот щенок, забывал, как умел,

Отцовские песни и как он их пел,

Пока не постигла премудрая кара -

И вздрогнул щенок от прямого удара.

Эгей, родовая ловушка Перми,

Прохлопай меня и обратно прими,

Мой остров сирен, мой сиреневый ад,

Где мне вспоминать всех родимых подряд,

Во всю тишину распуская морщины, -

Мы капли огня над твоей матерщиной.

28.12.96.

* * *

Вокруг Перми леса мычат, как скот на бойне.

Кто выдумал, что им не страшно и не больно.

Над ними поднялись, запричитали птицы,

Переворачивая небо, как страницу.

Два ангела летят по улице Краснова,

Заглядывая в сны и находя полову.

Здесь праведника нет и дальше будет то же,

Кошмарный город Пермь выгуливает псов,

Его собачья жизнь пошла гусиной кожей,

И дети отвечают за отцов.

День валится за днем, цепляя нас корнями.

Мы жили и умрем веселыми парнями.

Из бестиария замученной земли

Мы выберем сибирского котенка

И пыль уральской ядерной зимы

Переживем в заботливых потемках, -

Под тонкой шкуркой новеньких небес,

Где бандерлогам ничего не светит.

Еще скрипишь, еще ты дышишь, лес.

И тут как раз нас ангелы заметят.

19.02.97. http://liter.perm.ru/stihy_rak1.htm

Из книги "Число π"

Вячеслав Раков

Пермский цикл / 2

* * *

Пермь-Первая, Пермь-та-еще-подруга

Рождаешься и, как чибон, - по кругу,

По кругу первому, Итаке, ИТК.

Не успевает загореться спичка -

Проскакиваешь лимб на электричке

И начинаешь без черновика.

Вокруг тебя родные психопаты

Шагают патетически до хаты

И за столом решают, кто кого,

И вон душа с кишками вперемежку,

Вергилий шепчет, чтобы ты не мешкал,

А то одолевает естество.

Вот Пермь-Вторая подает вагоны,

Ты вытираешь потные ладони,

О Господи, какой же ты худой.

Спасительно врывается чужбина,

Земную жизнь пройдя до середины,

Ты выделил остаток запятой.

Скажи спасибо, как тебя учили,

Всем барышням, всем пиночетам Чили,

Всей бестолочи своего ума, -

Они тебе напели безвозмездно,

Что жизнь звенит, что плакать бесполезно

И ничего не надо понимать.

Ты вдруг перешибаешь обух плетью

И это называется Пермь-Третья,

Малиновая, окнами на сад,

Теперь вы с ней ни в чем не виноваты

И Одиссею нет назад возврата,

Когда он возвращается назад.

15.03.97.

* * *

Полуденный Компрос. Конец пятидесятых.

Еще легко дышать и делать аты-баты.

Компрос прямей меня, но я его прямее,

Когда от газировки цепенею,

Найдя глазами кафедральный шпиль

И облака над алкагольной Камой,

Во мне гудит кармическая пыль

И у меня пока есть папа с мамой.

Стоит колониальная тоска.

Закрытый город может спать спокойно.

Молчание берется с потолка

И делается ношей колокольной

Не сразу, нет, не сразу. Три сестры

Давно в московском кружатся астрале,

На наш крыжовник точат топоры

И сладко повторяют: "Non c'e male",

И говорят: "Всяк человек есть ложь,

И ложь вдвойне, когда берется в паре".

Потом пошел безалкогольный дождь

Косым шажком. И на меня попало.

Июнь 1997.

Памяти Николая Зарубина

Озерные холсты, прохладное свеченье,

Тихонько подойти и покрошить печенья

Всем тем, кто здесь живет - от Камы до Алтая,

Переплывая смерть и музыку латая.

Под Пермью низкий звук и длинные пустоты,

Подземная пчела там заполняет соты,

Там время копится, к зиме загустевая,

И дремлет тело живописца Николая.

Успеть бы к осени добраться до постоя,

Где бирюзовый свет и облако густое,

И в том свету, подъятом, как акрополь,

Поесть окрошки, пахнущей укропом.

7.07.98.

* * *

В деревянном доме, как в скиту,

Вот тебе и место для скитаний,

Дерево не любит тесноту

Наравне с бродячими котами.

В деревянном доме, как в дыму,

Мимо мира в дохленькой мансарде,

В деревянном доме, как в Крыму,

В ситцевых трусах и при "Массандре".

В деревянном доме ночь нежна,

Даже если дом - как домовина.

Утром я восстану ото сна

И что дом, что поле - все едино.

30.08.98.

* * *

Бабушка резала хлеб на квас

И тут правую руку выбросило под нож:

Ноготь разошелся двумя черепашками

И струйка крови побежала между ними в смерть.

С тех пор я живу на двух берегах.

* * *

Пошел, как Бендер, е2 - е4

В местах, забывших о теплом сортире,

Дворняга окраинной восьмилетки,

Попавший во все тетрадные клетки.

И все бы ладно, да Бог не дремлет

И хочешь не хочешь, надо есть землю.

Ни кожи, ни рожи, ни баб карамельных,

Сошел в миттельшпиль сухих подземелий

И лет через десять, как из перехода,

Поднялся наверх и вкусил кислорода.

А дальше те игры, ты знаешь, Дженни,

Имели сильное продолженье -

Король обут, одет и обстиран

И есть надежда, что кончим миром.

Ты отвечаешь: совсем, блин, забыла -

Над нами солнце не заходило.

13.3.99.

* * *

В утильке у деда, напротив школы,

За елы-палы до "Кока-колы"

Листаю Жюльверна и лижет скулы

Зюйд-вест у побережья Анголы.

Жюльверн сдан в утиль из тюряги -

Подрезанный, чтоб не ушел в варяги,

Клейменный штампом, почти что голый,

С цикорием совершенных глаголов.

А там невесть на какой странице

Втихую меня переходят границы

И облик местного населенья

Рождает в печени недоуменье.

И ныне, совсем отходя от пирса,

Делая вид, будто просто пописать,

Я нарекаю себя "Пилигримом".

Не позволяй мне проплыть мимо.

31.08.2000.

* * *

Кажется нам по пути

Городок-с-ума-сойти

Думаем не головой

Ты да я да мы с тобой

Ты подрос и я подрос

Это даже не вопрос

Ты уж братец не серчай

Городок-прости-прощай

Я барбос и ты барбос

Городок-спаси-Христос

http://liter.perm.ru/stihy_rak2.htm

Из книги "Число π"

Вячеслав Раков

Стихотворения иного плана

Сонет начала

Ну кто мог подумать, что тень - только тень.

Рукой потянись и по локоть надень

Июльскую кожицу света.

Кто знал, что у страха глаза велики.

В последнем испуге лежат старики,

Да ты уж на них не посетуй.

И впрямь все легко, как Давидов псалом,

Шершавинка-жизнь не идет напролом, -

Откроет бутылку нарзана,

Как вдруг перед ней ариаднина нить,

Упорная участь по нормам не пить

Слепое вино наказанья.

Махали руками семь спущенных шкур,

И было начало, как лопнувший шнур.

* * *

Провинция провинция

Еловая кора

Глазенки как у Винсента

И ногти стричь пора

Да двести грамм на первое

Да за спиной ни зги

Кровинка ты неверная

Ухмылочка манерная

Я пыль твоя трехмерная

Без кочевой ноги

* * *

Свет шарит по лицу вслепую,

Поглаживает ветошь век,

Его не поминаю всуе

Лишь потому, что всем привет.

И он тогда стоит ночами

Над этим толоконным лбом,

И смотрит белыми очами

В глаза, как в тот дверной проем.

***

С уверенностью глядя в прошлое,

Где не кончается война,

Он подорвался на горошине

И запросто лишился дна.

Так и висит из чистой милости,

Змеиный проглотив язык,

Правей огня, а может, мнимости,

Исчерканней, чем черновик.

***

Сто граммов смерти натощак,

Луцилий, и живи спокойно.

Природа пишет на вещах,

Судьба - по морде протокольной.

Она играет тем верней,

Что протокол, считай, заверен,

Она слепая, ей видней,

Почем свобода для империй.

Но тут ты набираешь в рот

Как бы церковного кагору,

И сразу будет поворот

С вечнозеленым светофором.

И то ли кровь, то ли вино,

Пока не загорелся красный,

Перебегает полотно -

Хлюп-хлюп - а там уже не страшно.

***

Живи свою жизнь -

И умрешь своей смертью,

Неси свою тень,

Покамест не смерклось,

Женись по любви

На Инне и Яне -

И будут тебе

Голоса в окияне.

***

Они все из себя

Я весь в себе

Я вещь-в-Тебе

Постирай меня и пополощи

В своей нощи

Обожги в своей пещи

Осторожно не разбей

Ох язык мой злодей

***

Мы разного пола ягоды

В предчувствии гола я да ты

Не акаем и не окаем

Тихонько друг друга трогаем

А мячик по полю катится

Количество наше в качество

И будто стена отвесная

Уже без пяти по-местному

Не тикаем и не такаем

Не плачем а так только - плакаем

Подай же нам Боже вишенку

Да помяни раба тваво Мишеньку

***

Переходишь жизнь в установленном месте,

А тебе говорят: ну и где твои крести?

Ты с червями попал, а с бубями подавно,

Ты видал ли миндал? Не видал? Вот и славно.

На другой стороне постороннего лета

Губы в красном вине, ты еще не одета.

Я не помню, забыл, как я там назывался,

Не хватило чернил и я не расписался.

Крести были вверху, были осьмиконечны,

Только морда в пуху да тридцатка на свечи,

Говори, говори, избегай повторений,

Не суши сухари - все равно не пельмени.

Как заснешь-не проснешь, как пойдешь по этапу, -

Сдашь последнюю дрожь вертухаю на лапу.

Бьет крестовый король твои черви и бубны,

Ты забыл свою роль, пешеход носогубный.

Был ты путник ночной, шел в крестовом походе, -

На свету, как ни крой, ничего не выходит.

Говори-говори, положись на лопатки,

Не ори, не ори - говори.

Все в порядке.

***

Бабочка по имени Вот Те На

Мальчик-мальчик, ты отвязан

За мгновение до сна,

Ты одним дыханьем мазан

С бабочкою Вот Те На.

Ваша узкая удача

Разрешается в просвет,

Бог ты мой, не надо сдачи

И спасибо за билет.

http://liter.perm.ru/stihy_rak3.htm

О поэзии, трагедии, реальности и ни о чем

(антипоэтическое послесловие к книге "Число π")

Мне захотелось завершить книжку занудным умcmвованием, чем-то напрочь противопоказанным поэзии. Не знаю почему. То ли контраста ради, то ли затем, что, возможно, именно это нелепо-претенциозное послесловие покажется читателю единственным занятным местом книжки и, следовательно, ее единственным оправданием.

Я не профессиональный литератор. Я "хоббит". Хотя что такое литература, ставшая профессией, если не внутреннее противоречие, contradictio in adjecto? В еще большей степени это можно отнести к поэзии: она не профессия, она - проговаривание того, что не может быть проговорено, она - принципиально неточное, вербально-образное указание на Тайну. Поэзия (я говорю, конечно же, о Поэзии, на близости к которой сам я ни в коей мере не настаиваю) - один из немногих верных способов временного выхода из себя, трансцензуса, подкидная доска, швыряющая нас за наши естественные пределы. Она входит и говорит: "Айда за мной, за окнами темно, самое время". И ты перестаешь быть гражданином и отцом семейства, поэзия изымает тебя из мира (восхищает, как говорили прежде), даже если твоя муза диктует тебе тексты, сочащиеся гражданским негодованием. Короче, в своем существе поэзия мистична, она в родстве с религией. Она не молитва, но в ней порой может сверкнуть золотая крупица сакрального. Она не молитва, но, как и молитва, она никогда неперестанет, а если все же обе они умолкнут, тогда вместе с ними умолкнет и мир. Вот очевидная примета приближения конца.

Поэзия возвращает нам если не Бога, который потаенно дышит в самых глубоких глубинах каждого (Бог - наше самое близкое и самое далекое), то хотя бы нашего собственного человека, который также ждет, когда мы до него достигнем.Человек - существо, родина которого - там. Поэзия и религия возвращают нам родину (чаще всего ненадолго) и делают жизнь в неродном мире, куда мы заброшены, выносимой. В этом смысле поэзия и религия терапевтичны, мы надеваем их, как кислородную маску, когда дышать становится невмочь. При этом поэзия, скорее, трагедийна, а религия - мистериальна.

Трагедийность поэзии в том, что она имеет дело с человеком, который считает себя хоть и маленьким, да сувереном и потому не готов по-суфийски, без остатка, раствориться в высшем. Трагический человек не может перестать думать о том,что и, главное, как он делает. Перед ним -темнота незнаемого, где он иногдаездит, а сбоку от него - зеркало, в которое он то и дело скашивает взгляд. Трагический персонаж сценичен, озабочен собственным образом и обликом, и тут его слабость: ему нужны зрители или хотя бы зритель - он сам. Он не в состоянии обойти эстетическое и одновременно явственно видит физическую, а главное, метафизическую хрупкость своего бытия. Он видит, как оно тонкой красной струйкой выливается из сосуда его жизни в океан Безымянного, видит и в высших, трагических, состояниях принимает это как должное - как Эдип в Колоне, как Франклин Рузвельт в инвалидной коляске, как Сизиф у Камю. Он видит это, принимает и перестает жалеть себя. И в эти редкие моменты кончается жизнь и начинается трагедия. А в следующий миг он уже уступает искушению подсмотреть за собой и вновь Сизиф должен вкатывать камень в гору.

Религия более непосредственна и решительна. Святой умирает вместе с Христом, отдает себя и только потому получает себя обратно завершенным ("...ибо умерший освободился от греха" - Рим.6:7). Носитель веры - не суверен, не владелец собственного "я", он его держатель и временный распорядитель. Ему дали талант, и он должен его умножить. С него спросят. Ему уже не интересна собственная интересностъ, он перестает флиртовать с собой. На кресте не пофлиртуешь. Он не боится быть некрасивым. Эстетическое - не его категория. Мистерия - опыт смерти-воскресения; трагедия, а с ней и поэзия, не знают воскресения, в них конечное всего лишь возводится в степень героического конечного.

Выходит, что поэзия невозможна ни без человеческой силы, ни без человеческой слабости. Она черпает из той и другой, она - явленное противоречие.

Что до ее отношений с реальностью, то эти отношения условны. Смешно требовать от поэзии подражания жизни, если она - ее преображение. В отличие от публицистики, поэзия не обслуживает реальность. Она не может быть ни зарифмованным репортажем, ни даже зарифмованной философией (когда это происходит, перед нами - не поэзия, а мумия в саркофаге ангажированной мысли). При этом блаженная невнятица - лишь одна из инкарнаций поэзии. Она может воплотиться в любом виде, даже в виде трактата - при условии, что сердце ее бьется по ту сторону силлогизмов, которыми вымощен его, трактата, печатный тракт. Поэзия никому и ничего не должна. Она плевала. Должна она толькоформе. Для нее существует только как. Форма и есть ее содержание. Форма для поэта - врата в иное, в то не знаю что. Формальные обязательства постепенно растут, и поэзия становится аскезой дышащей формы.

Примерно так же складываются ее отношения с моралью. Поначалу они подозрительно темны. В известном смысле поэзия - вне морали. Она никого не учит жить, ее тошнит от назидательности. Она говорит "да", ничего не утверждая, и говорит "нет", ничего не отрицая. Ее задача (если у нее есть задача) - предельно естественно выговориться до степени неестественной, то бишь до искусства. Если это удается, если поэзия становится опытом оформления трансцендентного, опытом упакованной пустоты, полнее которой ничего не бывает, она тем самым оправдана, в том числе морально. Но это всегда - задним числом и всегда неожиданно. И потом это - иная мораль: как и религия, поэзия выходит по ту сторону человеческих представлений о добре и зле, хотя, надо признать, рискует она несравненно больше, чем вера, поскольку не в состоянии обойтись без лирического героя, без "я", без того, кто выпендривается, порой все же теряя себя в самозабвенном поэтическом рывке.

И напоследок несколько строк для тех, кто принимает поэзию за слова, наделенные точными значениями. Для тех, в частности, кто найдет в этой книжке слово "Пермь" и вдруг испытает чувство обиды. Для них автор делает официальное заявление: "Пермь" для него - просто одна из экзистенциальных метафор, подвернувшаяся под руку в середине 90-х гг. прошлого века. Или, если угодно, это кусок его, автора, прошлого, с которым ему нужно было разобраться. Это как в психоанализе: вспомнил-проговорил-пережил-отпустило. Говоря иначе, это личное, невзрослое, необъективное. Это эмоция, как говорил один из близких мне людей. Это всего лишь стишки, всего лишь провинциальная, ни на что не претендующая попытка стихотворения. Я ничего не хотел сказать и ни на что не намекал. Если в ком-то, тем не менее, возникнет эффект узнавания в смысле со-чувствия, в этом не будет ничего страшного, более того - мне это будет приятно: оказывается, я не один такой.

http://liter.perm.ru/ess_rak6.htm

Вячеслав Раков

Вячеслав Михайлович Раков — родился в 1953 г. в Перми. Поэт, историк, культуролог. Автор монографии “Европейское чудо” (1999). Преподает в Пермском государственном университете. Публиковался в журналах “Несовременные записки”, “Уральская новь” и в “Антологии современной уральской поэзии” (1996). Автор сборника стихов “Золотая игра” (1996). Живет в Перми.

* * *

С уверенностью глядя в прошлое,

Где не кончается война,

Он подорвался на горошине

И начисто лишился дна.

Так и висит из чистой милости,

Змеиный проглотив язык,

Правей огня, левее мнимости,

Исчерканней, чем черновик.

* * *

Сто граммов смерти натощак,

Луцилий, и живи спокойно.

Природа пишет на вещах,

Судьба — по морде протокольной.

Она играет тем верней,

Что протокол, считай, заверен,

Она слепая, ей видней,

Почем свобода для империй.

Но тут ты набираешь в рот

Как бы церковного кагору,

И сразу будет поворот

С вечнозеленым светофором.

И то ли кровь, то ли вино,

Пока не загорелся красный,

Перебегает полотно —

Хлюп-хлюп, а там уже не страшно.

* * *

Вокруг Перми леса мычат, как скот на бойне.

Кто выдумал, что им не страшно и не больно.

Над ними поднялись, запричитали птицы,

Переворачивая небо, как страницу.

Два ангела летят по улице Краснова,

Заглядывая в сны и находя полову.

Здесь праведника нет, и дальше будет то же,

Кошмарный город Пермь выгуливает псов,

Его собачья жизнь пошла гусиной кожей,

И дети отвечают за отцов.

День валится за днем, цепляя нас корнями.

Мы жили и умрем веселыми парнями.

Из бестиария замученной земли

Мы выберем сибирского котенка

И пыль уральской ядерной зимы

Переживем в заботливых потемках, —

Под тонкой шкуркой новеньких небес,

Где бандерлогам ничего не светит.

Еще скрипишь, еще ты дышишь, лес.

И тут как раз нас ангелы заметят.

* * *

Полуденный Компрос. Конец пятидесятых.

Еще легко дышать и делать аты-баты.

Компрос прямей меня, но я его прямее,

Когда от газировки цепенею,

Найдя глазами кафедральный шпиль

И облака над алкогольной Камой,

Во мне гудит кармическая пыль,

И у меня пока есть папа с мамой.

Стоит колониальная тоска.

Закрытый город может спать спокойно.

Молчание берется с потолка

И делается ношей колокольной

Не сразу, нет, не сразу. Три сестры

Давно в московском кружатся астрале,

На наш крыжовник точат топоры

И сладко повторяют: “Non c’e male”,

И говорят: “Всяк человек есть ложь,

И ложь вдвойне, когда берется в паре”.

Потом пошел безалкогольный дождь

Косым шажком. И на меня попало.

* * *

Родился в чем был, почему-то молчком,

Запомнились бурые уши торчком

И то, как отец все кричал, что ему

Никто больше в морду не даст. Я не знаю,

Когда эту длинную память уйму,

Навылет привыкнув смотреть не мигая.

Вот я прибываю в четыре ноль пять,

И Богу не трудно меня отыскать

В роддоме за церковью. Вот я неловко

Влачусь, как пасомая божья коровка,

И следом тяну пуповину ничто,

А мать говорит: “Почему он не плачет?” —

Отшлепанный, я начинаю ишачить

На красное сердце, на голос щенячий,

На стыдный стишок.

Из местного времени слеплено тело,

Которое если чего и хотело,

То слишком известного. “Славка — дурак”, —

Написано мелом на драном заборе,

Мне холодно в континентальном зазоре,

Но это пустяк.

Бредет восвояси бухая лахудра,

Сквозь дождь нависает октябрьское утро,

Нирвана отложена в долгий комод,

Там ждет-дожидается розовый Будда

И розовый палец сосет.

* * *

Был ли мальчик на утреннем теплом крыльце,

На мгновенной полоске покоя?

Наплывает охота меняться в лице

И дышать кое-как, кое-кое.

Электрический мальчик коленкой задел,

Тут нашла моя бритва на камень,

И стою я, как окунь в холодной воде,

И едва шевелю плавниками.

* * *

Я запинаюсь о высокие слова,

Я поднимаю ноги выше,

А громким отвечаю: не орать,

Здесь дети спят,

Здесь кот идет по крыше.

* * *

Извини, я в осени по грудь,

Мой домишко не тобой продуло,

Напоследок с губ тебя слизнуть,

Чтобы ты назад не повернула.

Извини, я начинаю, ты ж

По определенью доначальна,

С кучерявой жизнью переспишь —

И нормально.

Эта осень замещает все —

Женщину, отечество, чужбину —

И японским голосом Басё

Трогает пустую сердцевину,

Полную присутствия. Эхма,

Как полны пустые огороды,

Снова ты сама-сама-сама,

Осень, невместимая в погоду,

Стриптизерша, нищенка, халва

Для пустопорожних ртов щербатых.

С кленов осыпаются слова,

И земля под ними конопата.

Или видеть, или говорить,

Разоряться, как орех в стакане.

Вот попса пожухлая горит,

Птицы превращаются в иврит,

Ну а я их пробегу глазами.

http://magazines.russ.ru/ural/2003/7/poez-pr.html

27 февраля 2012, 07:10

Вячеслав Раков: «Арабы — это одно. Россия — это другое»

В преддверии выборов президента России PRM.RU решил обратиться к культурологу и поэту, доценту кафедры гуманитарных дисциплин Высшей школы экономики Вячеславу Михайловичу Ракову с просьбой рассказать о своем видении такого дискуссионного вопроса, как власть и интеллигенция.

Вячеслав Раков: «Арабы — это одно. Россия — это другое». Фото предоставлено В.М. Раковым

Вячеслав Михайлович поделился своими мыслями об элитарной интеллигенции в России, арабских бунтах и о том, в каком туре победит Владимир Путин.

— Вячеслав Михайлович, в своей предвыборной программе Путин апеллирует к интеллигенции. В ней он ищет поддержку. Часть элитарной интеллигенции откликнулась на это и призывает голосовать за Путина. Как это часто бывает в России, интеллигенция разделилась. Как вы считаете, чем это обусловлено?

— Начну с того, как я представляю себе интеллигенцию в целом, безотносительно к российскому культурному контексту. Интеллигенция — это социальная формация, которая возникает где-то в XV–XVIII веках, на исходе средневековья, когда появляются люди, интеллектуалы в собственном смысле слова, которые мыслят вне связи с каким-то сословием. Они — поверх традиционных социальных барьеров. Интеллектуалы в XV–XVIII веках рекрутировались из самых разных слоев населения, в то время как в средние века это были в основном представители духовенства. Первыми интеллигентами в указанном смысле слова были гуманисты, в XVII веке это философы-новаторы, а в XVIII веке это просветители, они же идеологи. Так интеллигенция входит в XIX век. Европейских интеллигентов чаще называют интеллектуалами. На мой взгляд, между этими понятиями нет большой разницы: как и русские интеллигенты, европейские интеллектуалы не только собственно думали, но также отзывались на социальную и политическую злобу дня. То есть они претендовали на то, чтобы быть не только мыслящим классом, но и совестью нации, чем-то вроде альтернативной церкви. Сказанное вполне можно отнести и к русской интеллигенции: она и мыслила, и живо отзывалась на социальные проблемы.

— В  чем заключалась функция интеллигента в российской истории, на ваш взгляд?

— Он, как я уже сказал — носитель морали, носитель общественной совести, он тот, кто не продается, это, пожалуй, первое. В отличие от европейских интеллектуалов, в российском интеллигенте резче выражено моральное миссионерство, плавно перетекающее в своего рода религиозно-идеологическое призвание. Русский интеллигент исповедует некую идеологическую веру. Он может пожертвовать за нее жизнью. В этом сказывался наш, российский, интеллигентский стиль. Русские интеллигенты часто хотели быть учителями жизни, как, например, Лев Толстой. Это первое. Во-вторых, русские интеллигенты, как, впрочем, и европейские интеллектуалы, создавали и продолжают создавать виртуальные модели, по которым настраивается общество. Они могут создавать подлинные социальные мифы, которые способны вдохновлять человеческие массы. В подобного рода мифотворчестве общество всегда заинтересовано, равно как и человек. Разумеется, можно и без мифов. Можно просто теоретически прояснять некую сложную социальную или политическую ситуацию и тем самым находить ее положительное разрешение.

— С другой стороны, они, российские интеллигенты, далеко не едины...

— Совершенно верно. Панорама российской интеллектуальной жизни традиционно более поляризована в сравнении с тем, что мы видим в Европе. Представители российской мыслящей элиты различно смотрят на нашу историю, на ее прошлое и во многом на ее будущее. Наша интеллигенция по-разному видит досоветское время, советский период, а сейчас еще и 90-е годы. Для кого-то это обвал, в результате которого страна была поставлена на грань гражданской войны; моральный упадок, имущественная и социальная деградация значительной части России. Для кого-то, напротив, это первый глоток свободы. Наконец-то мы создали частную собственность, вчерне набросали демократические институты, вошли в общемировое историческое русло. В итоге у нас отсутствует общий образ отечественной истории. Как и ценности, вокруг которых мы все вместе могли бы собраться и в отношении которых мы все могли бы сказать: «да».

— Как вы думаете, в чем причины этой поляризованности в интеллектуальной жизни России в отличие от Запада?

— Я могу объяснить это тем, что Россия — расколотая цивилизация, начиная, вероятно, с середины XVII века. Интеллигенция — это калька с общества, разумеется. Россия — страна с «запаздывающим» историческим сценарием, у нас «догоняющая» модернизация. Россия вступила в модернизацию поздно, когда в Европе она шла уже полным ходом — в конце XVII — в XVIII веке — и отсюда разрыв. Наша модернизационная, дворянская элита (раннемодернизационная элита) говорила на французском языке. В XVIII веке Россия в  известном смысле перестала быть органичной страной. Мы поделились на европеизированную элиту и остальных. Интеллигенция — зеркало России — отразила это разрыв в себе.

— И в XIX веке это разделило интеллигенцию на две большие партии — славянофилов и западников...

— В XIX веке — веке рождения русской интеллигенции — российский социокультурный раскол был продублирован на уровне идеологии и философии истории. Славянофилы не без оснований считали, что Петр переломил Россию через колено и это вызвало своего рода шок, от которого Россия не оправится, если она не вернется к исконным, органичным для нее основаниям своего исторического бытия. Западники также не  без оснований полагали, что если Россия не  европеизируется, если она не  усвоит, в  частности, ценности «лица», то есть личности, то она отстанет от Европы навсегда. Только родившись, наша интеллигенция сразу раздвоилась. И эта поляризация актуальна и  сейчас. Нынешние славянофилы и почвенники говорят, что Запад нам не указ, что Россия — это особая цивилизация, которая должна идти своим собственным путем. А  западники и  их нынешние отдаленные интеллектуальные потомки, либералы, говорят, что Россия — ненормальная страна, пока она не модернизировалась.

— То есть модернизация в России не завершилась?

— Она началась при Петре и  так и не завершилась, в отличие, например, от  японской модернизации. Японцы начали позднее, но сделали все быстрее. Уже в XIX веке у них был парламент, была написана конституция. А наш интеллигент не знал, чего ему хочется больше: конституции или севрюжины с хреном. Значительная часть страны противилась модернизации, воспринимала ее в штыки, и  в этом причина 1917 года. Его не было бы , если бы  у большевиков не было молчаливой поддержки этого антимодернизационного большинства, представленного прежде всего крестьянством. Отсюда эта катастрофа. Для меня 1917 год — это катастрофа. И у нас нет середины. Мы  не умеем договариваться. Например, у нас были и есть правые радикалы. Таким я  вижу Гайдара. Он  пошел не средним путем, и  это, на  мой взгляд, было ошибкой. Нужно было идти каким-то более умеренным путем при сохранении сильного государства, но  в то же время это сильное государство должно было ввести институт частной собственности и  начать аккуратную демократизацию. Однако все это можно и  нужно делать, используя противовес ответственной государственной силы, чтобы не было таких катастрофических потерь. Гайдар пошел по самому рискованному пути, и  потому большинство россиян не может примириться с тем, что произошло в 90-х.

— Вы считаете, что этот спор идет до сих пор?

— Да , этот спор продолжается. Потому что мы  не договорились о нашей истории, мы  не собрали ее  частных вариантов в общий. Мы не научились ее целостному видению — ни те, ни другие. Как выражался Николай Бердяев, у нас нет средней культуры. На Западе она возникла, там есть единство по принципиальным вопросам и там же идут споры об идеологической и политической артикуляции этого единства — жесткие и вместе с тем не разрывающие исторического тела, скажем, Франции или Англии надвое. На протяжении последних десятилетий там сложился так называемый либерально-консервативный консенсус. Он сложился на основе чувства единой исторической судьбы. Способны ли мы сейчас воспринимать Россию в формате общей исторической судьбы? Мы ведем себя так, как будто мы принадлежим к разным цивилизациям. А может, так оно и есть? Ну, тогда остается только сжать кулаки и зубы…

Мы делимся на тех, кто не принимает нынешний режим (а он вызывает не только моральное отвращение, но и принципиальное отторжение), и тех, кто считает, что ничего лучшего мы реально не имеем, что лучше синица в руках. Эти, вторые (а их большинство), в сущности, выдают режиму carte blanche на продолжение воровского беспредела. С этим можно мириться? Если я отвечаю: «нет» ( а я отвечаю именно так), то вот и я поймал себя в сети бинарного мышления. Впрочем, мне кажется, что наши споры можно вести не с разных сторон глубокой трещины, а на общей платформе континента Россия. Но это возможно лишь тогда, когда все мы поймем, что мы — граждане, а не мычащий скот, который можно грузить в автобусы и отправлять на Поклонную гору. То есть это возможно только на общей, демократической платформе, которая не то что терпит — требует внутреннего разнообразия и здоровой конкуренции. Реальность, однако, такова, что 85% населения России — это все еще антимодернизационное, замороженное большинство, которое ничего не хочет. Оно хочет получать свои крохи с нефтяного стола, которые остаются за вычетом украденных миллиардов, а там хоть трава не расти.

Так что спор продолжается. Но в то же время проясняется его существо. И это обнадеживает. Если и Навальный, и Кургинян говорят: «Воруют!», — то все не так уж безнадежно.

— На протяжении многих лет в России очень сложно решался вопрос об интеллигенции и народе. После революции 1905 года вышел сборник «Вехи», в котором либеральная интеллигенция выразила благодарность царскому правительству, что оно штыками оградило ее от народного гнева. Часть русской интеллигенции тогда ужаснулась, на что способен народ, доведенный властью до скотского состояния.

— Народ не всегда адекватно воспринимал и воспринимает интеллигенцию. В особенности это относится к началу XX века. Интеллигенция была от народа далека и хорошо это чувствовала. Но с тех пор утекло какое-то количество воды — не слишком большое, но все же. А именно: народ подтянулся к интеллигенции, хотя бы за счет всеобщего среднего образования. Культурный ландшафт более-менее выравнялся. Это первое. Второе: за последние двадцать лет и социальная, и культурная жизнь в России стала менее книжной. Появились места (реальные и виртуальные), где встречается огромное количество народу. Всякого. Умного и не очень. Все сейчас матерятся — и интеллигенты, и люди с нижнетагильского вагоноремонтного. Мы нашли общий язык, однако. Это, конечно, шутка. Я о том, что в постперестроечной России интеллигенция стала практически частью народа и того открытого перелома, с которого начинался прошлый век, больше нет. Перелом сейчас другого рода: между 15% граждан и 85% этих самых… Я оптимист: число граждан будет пополняться людьми с пассивной стороны. За счет распространения Интернета, за счет общественного телевидения, которое все одно появится и постепенно отвоюет у зомбоящика несколько десятков миллионов наших соотечественников. И потом, за последние 20 лет люди в целом становятся разумнее, рациональнее. Они более трезво смотрят на многие вещи. А это работает против тех, кто хочет и дальше держать нас в стабильно дебильном состоянии. Время работает против воров и жуликов. Пусть не сразу, но они свалят. Пусть не сразу, но они ответят за свои преступления.

— Деидеологизации происходит не только в России. Какие могут быть ее последствия?

— Она привела к универсальному для нашего времени пофигизму. Сейчас, увы, всем все пофиг, в том числе интеллигенции, которая в последние двадцать лет начала активно продаваться. Прежде у интеллигенции была честь, сейчас она ее потеряла. Она уже, к сожалению, не девушка. В то же время, как показали события последних месяцев, есть люди, которые способны вести себя порядочно, прилично, и даже героически. Хотя герои в наше время, как считают многие, уже кончились. Героев больше нет. Однако я бы сказал, героев пока нет. Пока не требует героя к священной жертве… Как только потребовались мужественные люди, они появились. Тот же Удальцов. Или Навальный. Или Акунин, если кому-то не нравятся первые два. Значит, наша власть не смогла превратить нас в идиотов, в конченый народ. Не дождетесь.

— Когда Чулпан Хаматова высказалась за поддержку Путина, то на нее сразу обрушился шквал обвинений со стороны некоторых оппозиционных и околооппозиционных групп. Примерно то же было в Екатеринбурге с театральным режиссером Николаем Колядой. Как вы восприняли эту ситуацию?

— Заявление Чулпан Хаматовой я воспринял спокойно и с пониманием. Я не требую от Хаматовой и Коляды героизма. Героизм — это личное решение каждого. Меня спросили недавно в Facebook, буду ли я участвовать в палаточном городке, который появится на эспланаде после выборов 4 марта, когда Путин будет избран президентом России. Я ответил, что, к сожалению, нет. Просто потому, что мне не хочется терять работу, это хоть какие-то деньги. Я могу читать и слушать в Интернете, а если у меня не будет работы, я не смогу это делать. Тогда сопьюсь, не ровен час. Я не смогу это сделать и по ряду физических причин, я уже не молод. Но я буду сочувствовать.

Не всем дано быть героями. Зачем требовать от красивой женщины, которая делает все, что она может для детей, большего? Это просто нетактично. И Николай Коляда делает то, что может. К тому же Чулпан Хаматова зависит от ВВП, он реально ей помог. Если бы не он, у нее не было бы дотаций. Это жизнь. Надо сместиться в середину, не надо призывов: «Кто не с нами, тот подлец». Зачем? Это радикализм. Другое дело, что на митинг-то я выйду. На митинги против этой власти я хожу и буду ходить. Это «героизм», на который я способен. Эта власть аморальна, и она должна смениться нормальными людьми, не запачканными коррупцией.

— Антипутинская оппозиция говорит о том, что надо добиваться второго тура президентских выборов. Все-таки в первом или во втором туре победит Путин, на ваш взгляд?

— Я думаю, что он победит в первом туре. Я в этом даже не сомневаюсь. Если не победит, то все равно напишут, что победил. Хотя он может позволить себе и второй тур. Вот если бы Явлинский участвовал, тогда другое дело. А так — Путин победит в первом туре.

— Сейчас очень активно развивается институт общественных наблюдателей. Насколько этот инструмент действенен?

— Я думаю, что можно обойти любые препятствия, которые, казалось бы, обойти нельзя. У нас ведь Чуров — волшебник, он все может. При очень большом желании, если они поймут, что Путин действительно не выигрывает (а они мониторят ситуацию все время), что не хватает каких-то жалких 100 тысяч, то они все переделают, все равно пойдут на нарушения. Если не посредством фальсификаций и вбросов, то посредством тотального давления на всех, кто от них зависит. По России катится вал агитационных собраний и незаконного давления на избирателей. Они все равно будут вести себя нечестно и подло. И никакие общественные наблюдатели им не помешают. Это такая власть. Падшая власть.

— Перспективы, конечно, туманны, и очень сложно прогнозировать, что будет дальше, но все же...

— Если у нас и есть перспективы, то они связаны с теми людьми, которые составляют сейчас 15% населения. Если их число будет расти, тогда у нас появляется шанс перейти от традиционного для России авторитаризма в новое историческое состояние, которого мы никогда не переживали — гражданское состояние, состояние реальной демократии, отличное от сегодняшней имитационной, как небо отлично от земли.

— Насколько адекватно сегодня выдвижение лозунга парламентской республики в России?

— Мне это кажется неадекватным. У нас очень мало времени, оно сжимается, как шагреневая кожа. Если мы не успеем обновить Россию за ближайшие 10–15 лет, дальше уже будет поздно, у меня такое ощущение. А парламентарная республика, это, знаете, как с либерализмом. Где появляется либерализм? Там, где есть либеральный человек. Если его нет, либеральные процедуры в нелиберальном обществе чреваты еще одними 90-ми. Мы к этому не готовы. Из демократии в 90-х вышел бардак и вседозволенность. То же самое и здесь. Парламентарная республика — это, конечно, хорошо. Европа может себе это позволить, потому что там живут нормальные, рациональные, законопослушные и внутренне тренированные люди. Мы через этот тренинг, эту дисциплинарную революцию в свое время не прошли. У многих из нас плохо с внутренней дисциплиной. Мы пили и пить будем, мы лидеры по суициду. Поэтому парламентарная республика — это в обозримом будущем нечто нереальное.

— Что будет, на ваш взгляд, реальным требованием?

— Адекватным лозунгом будет президентская республика с измененной конституцией. Полномочия президента надо сократить до минимума, но до такого минимума, который позволял бы нашей власти быть сильной. Нынешняя Россия не может позволить себе роскошь иметь слабую власть. Европа может, а мы нет. Потому что там сами люди поддерживают власть, сам человек является источником стабильности. У них там стабильность внутри. Здесь я согласен с А. Кончаловским: мы все еще не готовы к чрезмерной свободе. Но дальше я с ним не согласен. В его взглядах сквозит откровенный фатализм. Такая, мол, у нас карма, ничего не поделаешь. По Сеньке и шапка. Я вижу, напротив, что мы реально меняемся. В особенности за последнее двадцатилетие. Я чувствую, что время сжимается, что оно работает на нас и против кармы. Я надеюсь, что Россия и дальше будет развиваться по тому же руслу, что мы не сорвемся в социальный психоз, как египтяне или сирийцы. Россия — это одно. Арабы — это другое.

— Если посмотреть на всю европейскую историю, то все демократические институты были завоеваны в многовековой борьбе. Малейший прогресс покупался очень дорогой ценой...

— Европа прошла через революции, свершавшиеся с XVI по середину XIX века. Только тогда там утвердились демократические институты. Начиная с этого времени цена перемен начинает резко снижаться. Что касается нас, то посмотрите, в 1917 году несколько миллионов из России уехало, несколько миллионов погибло. Следующая революция — революция 90-х — была почти бескровной. Мы все же чему-то учимся. Люди поездили по разным странам, поработали нянечками в Норвегии, студиозусы на каникулах работают в американских ресторанах официантами, приезжают оттуда с хорошим английским и другой головой. Мы меняемся вопреки исторической карме, потому что мы стали частью большого мира. Мы учимся уже не только на собственных ошибках, но и на чужих. Поэтому нам не нужно ждать, когда закончатся три столетия ученичества у Госпожи истории.

Беседовал Максим Артамонов

http://prm.ru/perm/75734/

Опубликовано в журнале:

«Уральская новь» 2003, №16

Вячеслав Раков

Раков Вячеслав Михайлович родился в 1953 в Перми. Преподает в Пермском государственном университете. Публиковался в журналах "Несовременные записки", "Уральская новь". Автор сборника стихов "Золотая игра" (Фонд "Юрятин", Пермь, 1996). Автор монографии "Европейское чудо" (Издательство пермского университета, 1999). Участник "Антологии современной уральской поэзии" (Фонд "Галерея", Челябинск, 1996). Живет в Перми. * * * (2002) С уверенностью глядя в прошлое, Где не кончается война, Он подорвался на горошине И запросто лишился дна. Так и висит из чистой милости, Змеиный проглотив язык, Правей огня, а может, мнимости, Исчерканней, чем черновик. * * * (2003) Сто граммов смерти натощак, Луцилий, и живи спокойно. Природа пишет на вещах, Судьба - по морде протокольной. Она играет тем верней, Что протокол, считай, заверен, Она слепая, ей видней, Почём свобода для империй. Но тут ты набираешь в рот Как бы церковного кагору, И сразу будет поворот С вечнозелёным светофором. И то ли кровь, то ли вино, Пока не загорелся красный, Перебегает полотно - Хлюп-хлюп, а там уже не страшно. * * * (1997) Вокруг Перми леса мычат, как скот на бойне. Кто выдумал, что им не страшно и не больно. Над ними поднялись, запричитали птицы, Переворачивая небо, как страницу. Два ангела летят по улице Краснова, Заглядывая в сны и находя полову. Здесь праведника нет и дальше будет то же, Кошмарный город Пермь выгуливает псов, Его собачья жизнь пошла гусиной кожей, И дети отвечают за отцов. День валится за днём, цепляя нас корнями. Мы жили и умрём весёлыми парнями. Из бестиария замученной земли Мы выберем сибирского котёнка И пыль уральской ядерной зимы Переживем в заботливых потёмках, - Под тонкой шкуркой новеньких небес, Где бандерлогам ничего не светит. Ещё скрипишь, ещё ты дышишь, лес. И тут как раз нас ангелы заметят. * * * (1997) Полуденный Компрос. Конец пятидесятых. Ещё легко дышать и делать аты-баты. Компрос прямей меня, но я его прямее, Когда от газировки цепенею, Найдя глазами кафедральный шпиль И облака над алкогольной Камой, Во мне гудит кармическая пыль И у меня пока есть папа с мамой. Стоит колониальная тоска. Закрытый город может спать спокойно. Молчание берётся с потолка И делается ношей колокольной Не сразу, нет, не сразу. Три сестры Давно в московском кружатся астрале, На наш крыжовник точат топоры И сладко повторяют: "Non c'e male", И говорят: "Всяк человек есть ложь, И ложь вдвойне, когда берётся в паре". Потом пошёл безалкагольный дождь Косым шажком. И на меня попало. * * * (1998) Родился в чём был, почему-то молчком, Запомнились бурые уши торчком И то, как отец всё кричал, что ему Никто больше в морду не даст. Я не знаю, Когда эту длинную память уйму, Навылет привыкнув смотреть не мигая. Вот я прибываю в четыре ноль пять И Богу нетрудно меня отыскать В роддоме за церковью. Вот я неловко Влачусь, как пасомая божья коровка, И следом тяну пуповину ничто, А мать говорит: "Почему он не плачет?" - Отшлёпанный, я начинаю ишачить На красное сердце, на голос щенячий, На стыдный стишок. Из местного времени слеплено тело, Которое если чего и хотело, То слишком известного. "Славка - дурак" - Написано мелом на драном заборе, Мне холодно в континентальном зазоре, Но это пустяк. Бредёт восвояси, бухая, лахудра, Сквозь дождь нависает октябрьское утро, Нирвана отложена в долгий комод, Там ждёт-дожидается розовый Будда, И розовый палец сосёт. * * * (1998) Был ли мальчик на утреннем тёплом крыльце, На мгновенной полоске покоя? Наплывает охота меняться в лице И дышать кое-как, кое-кое. Электрический мальчик коленкой задел, Тут нашла моя бритва на камень, И стою я, как окунь в холодной воде, И едва шевелю плавниками. * * * (1998) Я запинаюсь о высокие слова, Я поднимаю ноги выше, А громким отвечаю: не орать, Здесь дети спят, Здесь кот идёт по крыше. * * * (1998) Извини, я в осени по грудь, Мой домишко не тобой продуло, Напоследок с губ тебя слизнуть, Чтобы ты назад не повернула. Извини, я начинаю, ты ж По определенью доначальна, С кучерявой жизнью переспишь, И нормально. Эта осень замещает всё - Женщину, отечество, чужбину, И японским голосом Басё Трогает пустую сердцевину, Полную присутствия. Эх-ма, Как полны пустые огороды, Снова ты сама-сама-сама, Осень, невместимая в погоду, Стриптизёрша, нищенка, халва Для пустопорожних ртов щербатых. С клёнов осыпаются слова И земля под ними конопата. Или видеть, или говорить, Разоряться, как орех в стакане. Вот попса пожухлая горит, Птицы превращаются в иврит, Ну, а я их пробегу глазами. * * * (1999) Бабушка резала хлеб на квас, И тут правую руку выбросило под нож: Ноготь разошёлся двумя черепашками И струйка крови побежала между ними в смерть. С тех пор я живу на двух берегах. * * * (1999) Меня хватает на короткий шаг, На серебро в проколотых ушах, На то, чтоб отвертеться от запоя, Когда пою наедине с собою, На вечер в декабре или в июле, На шарики, что пацаны надули, На дольку чеснока, на "как живёшь", На чёрный хлеб, ложащийся под нож, На снег да снег кругом - на всём Урале. На большее мне только намекали. Кузе, серому коту (1999) Коты не умирают, а уходят. Их ищут по углам и не находят. И ты нащупал верную педаль, Уткнулся головой, смертельным зреньем В косматое свое непромедленье, Вздохнул, и только я тебя видал. Мы прожили шесть лет сплошных реформ, Ты заявлялся на чердачный форум И делал этих сукиных котов, А я торчал внизу над Кастанедой, Простукивая время кастаньетой Костяшек и шептал: всегда готов. Как близко от тоналя до нагваля. - Какого тебе надо парагвая!? - Орал мой первый закадычный сон, Подталкивая под хороший пендель, Снаружи заливался старый Мендель- Сон. Мой серый кардинал, почти что сталкер, Ты щекотал, как русая русалка, Но пах не рыбой, разве что дерьмом, Твой фосфор озарял нездешний вечер, Со вспышками мой век увековечил, И он не показался мне тюрьмой. * * * (1999) На полпути в Дамаск ломаются деревья, Кипит подкожный жир и седина в висок, Ты медленно к себе втираешься в доверье, Твой деревянный дом не низок, не высок. Ты слышишь или нет? Всех окликать без толку. Ну проходи, не стой, здесь всё без дураков, Жеребчик беговой, косая сажень в холке, На поприще своё, где сорок сороков. А чтоб тебе, сынок, икнулось на пороге И вскинулось твоё слезливое дрянцо, Железная рука оборвала дороги, Оставив только путь с заказанным концом, Свернувшийся клубком в распадке пуповинном, Чтоб размотать тебя на полную кадриль, Дыши, сынок, дыши, всем девушкам невинным И винным матерям тебя не закадрить. А ветер о своём. А виноватых нету, Как говорил Паскаль. Внимательно дыши. Бог, не похожий на свои портреты, Так дышит в человеческой глуши. * * * (1999) Пять минут воробьиного вздора Да пригоршня слепого дождя, Оставляю себя без призора, На попутных окном выходя В этот раз, в этот лаз, в этот порох, А от страха бывают повторы И слова начинают грешить, Тело рвётся и нечем зашить, И поэтому вспять, но не быстро - Как волна, как опала министра. Их величество ох как горяч, Ты же холоден, скуден, незряч. Ты стоишь у окна, и спасибо, В тёплом воздухе плавают рыбы Кучевых, золотистых пород И сирень разливного пошиба Омывает запёкшийся рот. Ты уже натерпелся позору И считай, что тебе повезло. Не остави меня без призора. Посмотри на меня сквозь стекло. * * * (1999) Дыхание сужается до жалости. Вот деревянный колокольчик старости В руке кленовой, а в еловой лапе Зелёная прививка от привычки Умом пилить горение на спички. Глаз заресничен, Застеклён слезою. Чем уже жизнь, Тем ближе мы с тобою. * * * (1999) Изнанка этих суток Помечена мелком За то, что злой рассудок Споили молоком. Пусть это полумера, Но екэлэмэнэ - Меня берут на веру По всей моей длине, Молочными зубами Прихватывая дух, Солёными губами, Солёными на слух. На все шесть соток тела, Идущего на слом, Нашло такое дело, Но песня не о том, Как шестисотый ветер Развил мои глаза, И тут-то я заметил, Что за окном слеза. Не тот, не этот берег, А Ареопагит, И никаких истерик, И никаких обид, Лишь голый околоток У века на краю, Недвижный, как на фото. Там, сбоку, я стою. Бабочка по имени Вот Те На Мальчик-мальчик, ты отвязан За мгновение до сна, Ты одним дыханьем мазан С бабочкою Вот Те На. Ваша узкая удача Разрешается в просвет. Бог ты мой, не надо сдачи И спасибо за билет. * * * В пятницу без берегов, а сегодня четверг, И я ещё различаю, где хлябь, а где твердь, Пермь или Тверь - это просто игра в города, В тихую пятницу всё принимает вода. Так не забудь, не забудь же, - сегодня четверг, Самое время листок запечатать в конверт, Чистый, а лучше кленовый - в безадресный хруст, Не выпуская улыбки из устричных уст. Не говори ничего, всё равно не поймешь, Волосы темя давно покрывают не сплошь, День твой шагреневый, глянь, продолжает расти Кверху корнями в темнеющей этой горсти. - Как там, на дикой меже, однодневный мужик? Не отвечай ничего, не то ножичком вжик. Брешет секундная стрелка, как чёрный кобель, Глаз не отводит от жизни твоей, хоть убей. * * * Кто знает, отстоял ли я обедню, Но Ты мне люб, мой первый и последний. Вот я стекаю бисеринкой пота По Твоему лицу в Твою субботу, И брат-осёл кричит под крепкой дланью: Открой меня, во мне Твоё дыханье. Сонет начала Ну кто мог подумать, что тень - только тень. Рукой потянись и по локоть надень Июльскую кожицу света. Кто знал, что у страха глаза велики. В последнем испуге лежат старики, Да ты уж на них не посетуй. И впрямь всё легко, как давидов псалом, Шершавинка-жизнь не идёт напролом, - Откроет бутылку "нарзана", Как вдруг перед ней ариаднина нить, Упорная участь по норам не пить Слепое вино наказанья. Махали руками семь спущенных шкур И было начало, как лопнувший шнур. * * * Из остатков вчерашнего сна Можно сделать музей положений, Но как быть с бормотанием дна Нам, имевшим пятерку по пенью? Над потоком сидит человек И ему Гераклит, что Гекуба. Чёрный низ у него, белый верх И поющие губы. Нам его угадать не слабо, Мы одной нарисованы тушью, Плачет детское наше бо-бо, Распуская радарные уши, Да ещё ходит ветер в костях, Как в бамбуковой дудке, навылет, Потеряли нас... Экий пустяк, Лишь бы после найти не забыли. * * * Серое пламя напрасного дня. Место на карте - в осеннем похмелье. Впору полцарства отдать за коня, Чтобы не слышать, как мелет емеля. Чахлая Пермь над озябшей рекой Косо своё нахлобучила имя. Кто ей подаст на недолгий покой И угостит по-приятельски "Примой"? Кто перебросится с ней в дурака, Град обречённый по-женски жалея? Ходит по лицам слепая тоска И наливаются известью шеи. Общая чаша смертельных обид В небе плывёт тяжело и незримо. Даже бессмертный здесь будет забыт, Даже посыльные следуют мимо. Что же ты, Пермь, человечья нора, Так ненадолго тепла надышала? Снова ты не просыхаешь с утра И о своих не печёшься нимало. * * * (2000) В ползучей Мотовилихе замри. Здесь водятся местами упыри, Здесь время не заметит, как пройдёт На колких ножках задом наперёд, Всё выйдя у пьянчужек и котят, Что на Висиме гроздьями висят. Да, скифы мы, да, азиаты мы. Ползут над Мотовилихой дымы, Ползет трамвай под номером четыре И Кама расползается всё шире. Над пропастью Рабочего посёлка Ночами - старушонки на метёлках. Здесь твой мужчина беден, но горяч, Здесь выпит воздух до Кислотных дач. Но ты, моя родная, не горюй И после водки на воду не дуй. В ударе мы и не боимся спиться, Раз заглянув за раздвижные лица. Пусть этот город высосан до дна, Пусть грош ему, поганому, цена,- Я за одно твоё живое тело Его прощу у лёгкого предела. * * * (1997) Пермь-Первая, Пермь-та-ещё-подруга, Рождаешься и, как чибон, - по кругу, По кругу первому, Итаке, ИТК. Не успевает загореться спичка - Проскакиваешь лимб на электричке И начинаешь без черновика. Вокруг тебя родные психопаты Шагают патетически до хаты И за столом решают, кто кого, И вон душа с кишками вперемешку, Вергилий шепчет, чтобы ты не мешкал, А то одолевает естество. Вот Пермь-Вторая подаёт вагоны, Ты вытираешь потные ладони, О Господи, какой же ты худой. Спасительно врывается чужбина, Земную жизнь пройдя до середины, Ты выделил остаток запятой. Скажи спасибо, как тебя учили, Всем барышням, всем пиночетам Чили, Всей бестолочи твоего ума, - Они тебе напели безвозмездно, Что жизнь звенит, что плакать бесполезно И ничего не надо понимать. Ты вдруг перешибаешь обух плетью И это называется Пермь-Третья, Малиновая, окнами на сад, Теперь вы с ней ни в чём не виноваты И Одиссею нет назад возврата, Когда он возвращается назад. * * * (2003) Кажется нам по пути Городок-с-ума-сойти Думаем не головой Ты да я да мы с тобой Ты подрос и я подрос Это даже не вопрос Ты уж братец не серчай Городок-прости-прощай Я барбос и ты барбос Городок-спаси-Христос http://magazines.russ.ru/urnov/2003/16/rakov-pr.html

ВЯЧЕСЛАВ РАКОВ

Раков Вячеслав Михайлович родился в 1953 в Перми. Преподает в Пермском государственном университете. Публиковался в журналах "Несовременные записки".

* * * (1995)

Нелюбовь разлита вокруг,

Как аннушкино масло.

Над ней старческие губы

Фёдора Тютчева

Трудно исповедуют

Чудо совпадения,

А над теми губами -

Невозможное обыкновение любить.

* * * (1994)

Век снялся в полный рост, как Дон Кихот в Мадриде.

Его дурная кровь пошла под объектив.

Туземцы синема, вы только посмотрите,

Как в ваших городах играет аппетит.

От дробной беготни тихонько едут крыши,

А почерк здешних душ поймал ещё Лотрек,

И как тут не понять мимоидущей риши,

Что этот Дон Кихот - опасный человек.

Сэр Чарли, дорогой, не стоит время денег,

Как их не стоит твой горячий котелок.

Над веком, в небесах, прервали Agnus Dei,

И Божий гнев вот-вот проломит потолок.

Век, точно колобок, ушёл от папы с мамой,

Но кто я, чтоб зазря читать ему мораль?

Он докатился до маразма и до манны

И на любой исход бумаги намарал.

Он виден сам себе, он первый из ретивых,

Весь в пене для бритья, в тревогах и в дерьме.

Что ж, век, крути кино, кроши своё огниво,

А что потом - ни ты, ни я, ни бе, ни ме.

* * * (1995)

Нас сглотнул, как слюну, европейский восток,

И вольн же нам спать в этой дымной утробе,

Пропуская, как дети, последний урок,

И последнюю смерть, и ещё в этом роде.

Жить? Но это легко рассказать воробьям.

Мы прижаты к горам и, похоже, к канатам

И расслышим любви прободающий ямб,

только если слова не обложены матом,

Если льдинка в глазу, состоящая из

Узкогубых обид и благих пожеланий,

Вдруг свернётся в слезинку за всех бедных лиз,

Положивших себя в карамзинские длани.

Может быть, мы ионы нечистых кровей,

И подобный пустяк нам мешает родиться,

Или - братья по стуже уральских полей,

По оранжевой стуже, разыгранной в лицах?

Как бы ни было, - где же ты, где же ты дверь?

Мы проснуться хотим, но не в сон и не в чрево.

Мы страдали и что? Нам считаться теперь,

Начиная опять с ахиллесова гнева?

* * * (1994)

Век Медичи, холстов и свежих переплётов,

Как сахар-рафинад, твоя латынь чиста.

Над ней корпят без сна, её хватают с лёту,

Чтоб вместо «Отче наш» нашептывать с листа.

Твой Козимо рулит, и твой Фичино бродит

В платоновых садах счастливым горбунком,

Все пассии твои приверженны природе,

Оправленной в слова и тронутой медком.

Вам, кто глотал слюну при виде инкунабул,

Кто цвел в Аркадии и всё копил ума,

Уже не разобрать за вашей колоннадой,

Что шутки кончились и на дворе зима,

Что гонором своим вы провалили драму,

Что вас давно несёт пустая канитель.

И где вам замолчать - вы сроду не Палама,

Чем правильней мозги, тем неизбывней хмель.

Вы не повинны в том, что не читали Канта,

Но вы не мальчики и кинулись в поход,

Тот, головной, где вас пристукнет фолиантом

Лукавый древний дух. И суд его поймёт.

В дворцах Флоренции прогретой почвы комья.

О, бремя книжности, как нам тебя снести?

Прощайте, мальчики, я вас в упор не помню

и только землю захвачу в горсти.

* * * (1995)

По рунам руки, по свечению глаз

Судьба или крест, вы находите нас.

За край светотени, за кромку ума

Ведут три ступени, и первая - тьма.

Ты только не бойся, малышка-гаврош,

Ты умер уже и цена тебе грош.

Найдёшься ответить, коль спросят :«Ты чей?»,

Значения сходят, как тело с костей.

Ты сдался, хороший, ты взят на ура,

Не чувствует ноши твоя детвора.

Ты будешь последний в весеннем саду,

Ты будешь под бредни нести ерунду

И, взор соколиный вперяя в свой след,

Увидишь, что глина прозрачна на свет.

* * * (1986)

И всё-таки поверь, и всё-таки останься,

Поломанный Иов, приятель заводной,

Свободной боли бег и слуха нарастанье,

И сказано в ответ: «Ты с миром заодно».

Я десять слов скопил, чтоб не лежать в обносках,

Мне не сойти с ума, как не сойти на нет,

И вот один мой день перевирает Босха,

И вот другой - его качает древний бред.

Вновь утро пьяное врасплох берёт в постели,

Сегодня Пятница, сегодня Бог умрёт,

А у тебя, Иов, семь пятниц на неделе,

Сегодня головы никто не повернёт.

Я вскинут, как ружьё, я взят на изготовку,

Жизнь пахнет замыслом и только что со льда.

Сияет эта ночь, как детская обновка,

И млечный след её сведёт меня на да.

* * * (1994)

Всё начинается со спичек.

Их зажигают по одной.

Потёмки чёртовых куличек

Сулят нам вечный выходной.

Мы стали мясом римских цирков,

Мы ниоткуда не видны,

Но что-то заставляет чиркать

И слепо звать из глубины.

Задетым вертикальной тягой,

В день оный сложенным, как печь,

Нам суждена сия бодяга,

Чтоб мы смогли себя разжечь.

От света - свет, от боли - сила,

От из-умления - глаза;

Когда по сердцу пишет стило,

В церквах прозрачны образа.

Жди срока, отрасль Неффалима,

Жди срока, жди во весь опор,

Тянись, пока неопалимо

Горит в полуночи костёр.

* * * (1994)

Не спеши сочинять этот свет, эту тьму, этот ветер,

Эту женщину рядом, теплом обдающую ночь,

И поймёшь, что лепечут деревья и малые дети,

Если только ты жив и тебе ещё можно помочь.

Эй, послушай сюда, отвори потихоньку калитку,

И вдохни первый запах, ступая по первой траве.

Обновлённым губам чуть щекотно от первой молитвы,

И раздавшийся миг забирает тебя, как трофей.

Кто ты? Зрячая капля дождя на сосновой иголке?

Ненадёжный набросок любви? Предрассветный сверчок?

Для сдающего тело и кровь это всё кривотолки,

Он уже не готов рассчитаться на нечет и чёт.

Он пребудет един, он заботливо снял оцепленье,

Нищий Бог его нищему духу как будто родня,

И, склонившись над ним, повторяет: «Теплее, теплее,

Ещё пять спотыканий осталось до судного дня».

Так что, милый малыш, на незнании держится шарик,

Николая из Кузы ты волен, опять же, не знать.

А теперь - добрый знак - на тебя поглядят, как подарят,

Королевские лужи, фужеры и прочая знать.

Ты - по ведомству Тайны, а Та обступает, как воздух,

Ею можно дышать, правда, лёгким твоим нелегко,

Только снова и снова ей-ей наполняются ноздри,

И стекает по листьям густое Её молоко.

* * * (1993)

По осени снежок отпущено витает,

Приняв на посошок, не тает и не тает,

Его резной наркоз на всём пути холодном

Молчит в юдоли слёз, что плакаться бесплодно.

Мой ангел тишины, я намолчал так мало,

Не скрыться от войны и не уйти с вокзала,

Мне снова отбывать в известном направленьи

И всю царёву рать благодарить по фене.

Снежок идёт пустой, оставив все заботы,

Я пью его настой, нашёптывая что-то,

По мне проходит слух, как риска по панели,

И что уловит дух, то и на самом деле.

Сквозь фронтовой мираж вокзальных протобестий

мой высший пилотаж - идти со снегом вместе,

И челюсти не жмут, и чистая умора,

И воздуха батут, и пьяные майоры.

А сердце изменить ни йоты не желает

В нём всё, что может плыть, уже плывёт и тает,

Тем веселей крыло и легче перепонка,

О как мне повезло на этого ребёнка!

Играй, дитя, играй, ты дышишь, где захочешь,

Сойди, осенний рай, на постояльцев ночи.

Я пьян, меня зовут, как младшего, - Иосиф,

И воздуха батут в отечество выносит.

* * * (1994)

Брат-Солнце, тесней, чем в глухом янтаре,

С тобой нас ещё не сводило,

Я взял накануне твой след в янтаре,

И ты меня не упустило.

Светлейший Атум, ты восходишь во мне

Из скрытого нижнего моря,

Неспешно, как сок в корабельной сосне,

Как близость в ночном разговоре.

Когда же из сердца ты в горе вошло,

Я впал в метафизику света,

И столь несусветно сие ремесло,

Что время немного с приветом...

Мне сорок. С лихвой - я сказал бы вчера.

Сегодня мне сорок с приветом,

Я полон листвой, мой улыбчивый Ра,

Я праздную зимнее лето.

Я помню о смерти за левым плечом, -

В ней дикий простор превращений,

Но что наша смерть? Это жизнь ни о чём,

И мы у неё на коленях.

Мне гул справедливости кровь пронизал,

И я говорю, что согласен,

Ну как после этого верить глазам,

Сплетённым из байковых басен?..

И как уловить себя в новый навет,

что днесь нам приносит сорока,

Когда Ты легонько коснулся, мой свет,

Души запотевшего ока?

* * * (1994)

Распахнута осень до третьих глубин.

Распахано поле. Прохладно.

На этой земле я твой раб, Господин,

Ты держишь меня. Вот и ладно.

В твоём винограднике я не с утра,

Мне осень глаза промывает.

Меж мной и Тобой - золотая игра,

Какой без любви не бывает.

И слух мой гудит на манер проводов,

И свёрнуто ухом пространство,

И тихая дрожь набегающих слов

Меня возвращает из странствий.

Осенняя флейта. Внимательный Глюк.

Рябины Второго завета.

Твой образ во мне проступает не вдруг,

Глаза прикрывая от ветра.

Окликни по имени день мой и час.

Дороги сбегаются вместе.

В лесах зазеркалья огонь не погас,

И воздух подобен невесте.

* * * (1994)

Бытие пересказано греком Лукой.

Изумлённо спеша за бегущей строкой.

Повторяя слова, что рука выводила,

Он не видел: под нею не сохнут чернила.

Бытие же дышало, как спящий атлет,

И коробился буквицы кордебалет.

Как большая вода, волновалась страница,

Продолжая сама над собою трудиться.

Мы читаем по звёздам, но это пока.

Нашу лодку трясёт твоё море, Лука,

И я слышал, как до наступления света

Говорили Мария и Елизавета.

Ей, равв, ты у сердца, я открою на стук,

Мне родить и родиться - только крикнет петух,

Потому что живых не пускают на мыло,

Потому что ещё не просохли чернила.

* * * (1994)

На пороге весны спотыкается год,

Перекатная голь снова тянется к дому.

Если долго смотреть - открывается рот

На живой горизонт и сухую солому.

Вот опять под Юона работает снег.

Только вправду ли мир не устал повторяться?

Ведь кричат же вороны, что кончился век

И что дни его не умещаются в святцах.

Всё быстрей сновиденья и густо хлопот.

Перекатная голь сожалеет о прошлом,

Промоталась, сотрутся подошвы вот-вот,

Загораясь, как спички, о снежную крошку.

К дому, к югу, пора, становись на крыло!

Вот закончится век и Отец отвернётся -

Старый птичий инстинкт, как его замело,

Под снегами снегов он на донышке бьётся.

http://www.marginaly.ru/html/Antologia_1/021_rakov.html

Доцент кафедры истории древнего мира и средних веков ПГУ, доцент Пермского отделения Высшей школы экономики.

Автор монографии «Европейское чудо». Автор поэтических сборников: «Золотая игра», «Число ТТ». Публиковался в журналах «Уральская новь», «Урал», «Арион», «Провинция», участник «Антологии современной уральской поэзии».

Глоток свободы

Из распахнутых реальности дверей,

Из раскрытой пасти бытия,

Отбиваясь от внушения царей,

Вновь глоток свободы сделал я.

Позабыв об алгоритме на момент,

Скинул груз тоски и неудач -

Из-под ног ушел внезапно континент,

Песней сладкой обратился плач.

Словно утренний бутон рассудок мой

Встретил мир, расправив лепестки.

Позабыв о том, что в мире он чужой,

Жадно пил из бытия реки.

Окруженный стратосферы красотой,

Я парил подобно божеству…

Словно в детстве, когда смелость и покой,

А сказать «нет» будто пнуть листву.

Притяжение дало знать о себе –

Телефон пронзил меня звонком.

Точно жало в печени или в судьбе…

Мой пейзаж сей звук закрыл как том.

Облака послушно разбежались прочь.

Мнимый мир растаял предо мной.

И как камень, брошенный в слепую ночь,

От мечты оторван мой герой.

Вновь мне смыть с лица придется солнца блик,

Деловую маску натянуть,

Сделать шаг в мир, где талант давно поник,

И кому-то что-то да толкнуть.

http://slovonova.ru/vyacheslav-rakov/

Вячеслав Раков

Революция, которой не было

Vyacheslav Rakov

Revolution, which didn’t happen

The article contains the analysis of events and results of Perm cultural revolution.

…Это начиналось, если кто забыл, в 2008 году: летом министром культуры назначается Борис Мильграм, осенью в здании речного вокзала, вскоре ставшего Музеем современного искусства, открывается  выставка «Русское бедное».

Через год – осенью 2009 года – на Пермском экономическом форуме Борис Мильграм выступает с концепцией-манифестом «Пермь – культурная столица Европы».

11 декабря того же года в Перми открывается театр «Сцена-Молот». Вспыхивает череда фестивалей. Начинаются эксперименты с городским пространством («красные человечки», надкушенное яблоко, расписанные ограждения, художественно-остановочные комплексы…).

Нескольким пермским улицам возвращают старые имена: Монастырская, Петропавловская, Пермская, Екатерининская…

«Пермская  культурная революция» продолжалась до весны 2012 года – до ухода в отставку Олега Чиркунова, подпиравшего все начинание, как мифологический Атлант. Еще через год окончательно рассеялась его команда: Борис Мильграм вернулся в театр, Николай Новичков – в Москву. Последним тонущий «корабль революции» покинул Марат Гельман – не по своей, как известно, воле: 19 июня этого года он был уволен с должности директора музея современного искусства. Формально прежние культурные проекты продолжаются, но уже в тлеющем режиме. Из проекта ушла Идея и, следовательно, жизнь. Пермский культурный проект стал эпизодом нашего недавнего прошлого. Для пермского большинства этот эпизод был настолько мимолетным, что его просто не заметили.

Как к этому относиться?

Первый вариант: спокойно. А чего вы ждали? Что Пермь за четыре года станет другим городом? Не смешите мои тапочки. Пермь – консервативный город (не столько в смысле убеждений, сколько в смысле привычек) и если он и будет меняться, то постепенно, что, в общем-то, и происходит. Пермь меняется – но вместе со всеми. Пермь – не захолустье. Но и не столица. Это город второго провинциального ряда (в первый следует поставить Екатеринбург, Новосибирск, Казань, Нижний, возможно, Самару…). Пермь живет своими ритмами и не любит играть втемную. Основательность, предсказуемость, неторопливость – вот слова из пермского душевного лексикона. Даже более чем естественную для России инициативу сверху Пермь принимает не прежде, чем попробует ее на вкус. Если вкус не тот, Пермь, как правило, не бунтует, это не по-нашему. Она как бы подчиняется, но при этом вполголоса ворчит и тихо саботирует выполнение решений очередного пленума. С Пермским культурным проектом, принявшим форму волевой модернизации сверху, было несколько иначе: часть местного культурного сообщества открыто не приняла актуального искусства, ставшего сердцевиной (если не идеологией) обещанных перемен. И пусть этот протест не остановил новой культурной политики, он, тем не менее, стал индикатором глубинного недовольства: Пермь расценила происходившее как форсированное вторжение извне, а не только как обычную властную инициативу.  Пермь – и это основное – не успела почувствовать себя полноправным участником проекта. Воспроизведу собственные слова четырехлетней давности: «Если Пермь не будет весомо, в качестве цели представлена в Пермском культурном проекте (если не Пермь будет целью, а, скажем, актуальное искусство), то он провалится».

Проект оказался слишком невероятен для того, чтобы быть реализованным. И слишком уязвим: с уходом Олега Чиркунова он потерял не только «крышу», но и в значительной мере «почву»:  новая власть не будет тратить те же деньги на  «культуру». Деньги должны расходоваться на  более насущные нужды.

Второй вариант отклика: «Русский город Пермь не сдался и даже не продался, а объединился против прямой, хоть и art агрессии! Не приняла земля русская….! На том и стоять будем! Вот пример, как можно бороться всем миром без кровопролития и враг непременно сгинет»!

Это – с сайта «Ведического информационного агентства». Мне нечего к этому добавить.

Третий вариант:  с долей сожаления. Проект не удался не только потому, что он был слишком экстравагантен и потому столкнулся с неприятием одних и невниманием других. И не только потому, что ушел Олег Чиркунов, а на дворе тем временем – экономический кризис. Возможно, основная причина его неудачи в том, что в условиях современной России не актуален любой крупный культурный проект. В том числе не имеющий отношения к актуальному искусству. В нашей стране культура перестала быть приоритетной сферой. Культурные и образовательные программы сворачиваются или съеживаются до копеечных размеров. Как говорится, не до жиру.

С одной – большой и видимой – стороны, это понятно. С другой – маленькой и темной – есть вопросы. Вот один из них: если мы перестанем вкладываться в культуру в целом, то не потеряем ли мы в недалеком будущем все остальное? Как и прежде, я думаю, что основным ресурсом обозримого будущего является именно культура, точнее, сознание и целенаправленная работа с ним. Те страны, те города, которые упускают «сознание», неизбежно отстают. И в этой связи о современном городе. Под ним я понимаю синтез своего (местного) и мирового (другого) – синтез, происходящий на местной почве. Современный город – то, что существует на границе себя и другого. В известном смысле это глобальный, вездесущий, открытый город. Открытый и своему месту, своему прошлому и – миру. Представим, что Пермь стала современным городом. В этом случае она, оставаясь собой, в то же время перерастает себя и становится действующей частью российской, европейской и мировой культуры, одним из узелков глобальной культурной ткани, и в этом смысле – одной из «культурных столиц». Культурная столица – там, где думают своей головой и говорят своим языком. Еще раз, простите, процитирую себя: «У закрытых, угрюмых, архаично-аутичных городов, имитирующих события, сейчас нет никаких шансов на полноценное будущее». Из таких городов бегут и будут бежать.

Помимо прочего Пермский культурный проект содержал в себе и философию подобного рода. Отсюда и доля сожаления. И вместо заключения: мы должны хотеть невозможного. Мы должны быть культуроцентричны. Только тогда в нас будут рождаться события.

http://philolog.pspu.ru/module/magazine/do/mpub_25_526

Sent on Mon, Jan 27th, 2014, via SendToReader

Content

sendtoreader.com Интеллигенция в тумане