Андрей Остальский

Синдром Л

Время мимо нас течет, не задевая нас.

Или это мы вдвоем мимо времени течем,

мимо времени плывем, не открывая глаз…

два светлячка у вселенской тьмы на виду…

Ирина Богушевская

Глава 1. Санёк

1

В тот темный пятничный вечер сидел я себе мирно на кухне, не подозревая вовсе, какой поворот вот-вот сделает моя жизнь. За окном бесновалась поздняя осень, хлестал дождь, сверкала молния, а в моем доме было тепло и уютно. Я недурно проводил время на моей замечательной квадратной десятиметровой кухне и ловил кайф, попивая душистый испанский херес «Канаста», который подарил мне Витек из Первого главка.

Никаких дежурств в выходные у меня на этот раз не предвиделось, а жена с дочкой гостили у тещи в Житомире. Так что был я в квартире совершенно один, и одиночество открывало всякие дразнящие перспективы. В моем уже слегка раскрепостившемся воображении кружились всякие смутные образы, может быть, даже слегка похожие на Лидку из секретариата. И на секунду стало неважно, что мой никогда не ошибающийся нюх давно уже предупредил меня, что в Лидкину сторону лучше не смотреть никогда, поскольку вращается она на орбитах слишком высоких и страшных. Нюху, объяснял я сам себе, полагается трудиться в рабочее время, а в пятничный вечер надлежит отключиться и подремать, а заодно дать и мне отдохнуть, порезвиться тихонько, хотя бы в мечтах, черт подери.

Лидкиного домашнего телефона я не знал (и слава богу, слава богу! — возликовал не так уж, оказывается, глубоко дремавший нюх), а потому я достал из пиджака записную книжку номер два, которую не то чтобы совсем случайно прихватил в тот вечер с работы.

У меня были две одинаковые замшевые записные книжечки желто-золотистого цвета, которые когда-то привез мне из Стамбула все тот же Витек. Они ничем не отличались друг от друга, только на корешке номера два был едва заметный брак — такая небольшая шероховатость, зазубрина, которую я натренировался узнавать и на глаз, и на ощупь, так что почти никогда блокнотов не путал.

В номере один были записаны телефоны лично-семейные и прикладные (как то: поликлиника, ателье, курортный отдел и пр.), а также и некоторые служебные, но не шибко секретные номера. Телефоны агентуры и все такое прочее по-хорошему полагалось хранить, конечно же, на работе в сейфе, но я, как и все, слегка нарушал, и многие, особенно часто необходимые, размещал в книжечке номер раз. Что же касается номера два, то там под всяческими загадочными псевдонимами и аббревиатурами значились все женщины, которыми я так или иначе в жизни интересовался, с которыми спал или мечтал переспать или просто так хотел помнить на всякий случай. Тут были все: плотненькие и худенькие, высокие и маленькие, блондинки, брюнетки и шатенки, а также парочка замечательных рыжих, обе, кстати, с несколько обезьяньими мордочками, но все равно — что за прелесть! — с такими невероятно длинными золотистыми от загара ногами (один идиот вычитал в иностранных журналах в спецхране, что якобы с длинноногими кайф не тот — тот, еще какой тот!).

И первая любовь Олечка тоже сюда угодила, и несколько профессионалок, а также немало особо одаренных любительниц, ну и та же Лидочка тоже все-таки была здесь, ее служебный телефон значился под совершенно правдивой рубрикой: секретариат. Что же до остальных, то они в основном фигурировали под псевдонимами, да и те перемежались для конспирации всякими придуманными мужскими именами, иногда довольно смешными. Матвей Абрамович Посвистите, например, или Николай Завсегдай. Я считал себя таким образом надежно застрахованным от всякой случайной или плановой ревизии. Важно было лишь внимательно следить за тем, чтобы в пиджаке всегда находилась только одна из записных книжек, а вторая хранилась бы в сейфе на работе.

Итак, стал я сначала лениво, а потом все более нетерпеливо листать блокнот номер два. Ну, сразу попавшаяся мне на глаза Олечка с ее, если уж быть до конца честным, несколько кривоватыми ножками и влажным взглядом к ситуации не подходила. Валя из Марьиной Рощи? Нет-нет, после она имеет обыкновение ныть и проситься замуж. Рыжая Лена, нет спору, хороша, но будет небось опять крутить динамо. Хорошо бы, конечно, ее и дожать когда-нибудь, но сегодня, в хорошем настрое, после расслабляющей «Канасты», хотелось бы работать на верный результат. Вторая рыжая — Мила, — по некоторым сведениям, недавно снова вышла замуж, не стоит беспокоить молодоженов.

Или вот еще Нинка. Соколова вроде как ее фамилиё. В блокноте записано: Нина С.

Красавица не красавица, но вполне… Подумаешь, глазки маловаты и глубоко посажены… Зато как жарко прижимается, как излучает… Грудей, считай, нет, но волосы густые-густые, хотя и странноватого цвета — бледно-желтые какие-то. Но главное — вид сзади: с ног сбивает и дух захватывает. Вообще-то она мне в наследство от одноклассника Валерки досталась. Валерка говорил: классная совершенно трахалка. Не хочешь взять под свое крыло, так сказать? А то мне поднадоела слегка. За три с половиной года-то. Кто хочешь надоест. А у Валерки к тому ж в это время свадьба-женитьба наметилась, на сторону бегать стало сложнее.

Ну, в общем… Один раз у нас с этой Ниной и было всего, да и то перебрали мы с ней оба в тот вечер, поэтому любовь получилась невнятная. Или вообще не получилась… Можно было бы с ней и вторую попытку совершить, хотя обычно таких баб, с которыми оплошал, стараюсь я избегать…

Но вот беда: телефон Нинкин я в раздражении зачеркнул так жирно, что не разобрать было… Прямо хоть в ножки приятелю Володьке из научно-технического упасть: может, потренируются, расшифруют без особой огласки…

В общем, листал я страницу за страницей и постепенно приходил в отчаяние: полный блокнот баб, а никакого толку. Вот что значит лениться, столько лет пускать дело на самотек, не работать целенаправленно над обновлением содержимого. Положа руку на сердце, кого я добавил сюда за последние три-четыре года, если не считать вышеупомянутую Нинку Соколову? Ну, разве что Маньку-массажистку, которую аккуратно, в рамках отведенного для процедур времени, разрабатывал, то есть кадрил в пансионате «Дубрава», да разве она в счет? Эх, старость — не радость…

И снова листал я страницы блокнота, с некоторым уже чуть ли не остервенением, и ничего подходящего не находил.

Лена Б.? Это какая такая Б.? Не та ли стерва, что в прошлый раз, три, кажется, года назад, врезала мне по голове чем-то деревянным? Ух, не приведи господь!

Машенька С.? Эту помню прекрасно, эта хороша, и лицом и фигурой, хотя и простовата и не сильна насчет поговорить, зато покорна и на все согласна… Набрал я номер Машеньки, но там никто не ответил, может, ее не было дома, а может, и номер-то давно сменился.

Потом позвонил и продавщице Даше, и еще одной Лене, и даже толстозадой Вике, и, конечно, Жене Марковой, очаровательной, тоненькой, как статуэточка, с бархатными глазами. О Женечка, Женя, где же ты? «Кто ее спрашивает?» — гаркнул низкий мужской голос, и я бросил трубку.

А Вика оказалась дома, и никакой мужской голос не препятствовал нашему разговору, но Вика реагировала на мое предложение «взять и подъехать» без всякого энтузиазма. «Я на седьмом месяце, Cаша», — вздохнув, сказала она. Э-эх!..

Совсем уже было я отчаялся и стал склоняться к «испанскому варианту» — то есть к тому, чтобы прикончить 0,7-литровую «Канасту», предполагая, что под конец женский вопрос сам собою утратит актуальность, примет форму снов и ночных поллюций.

И тут… как вспомню, так до сих пор дух захватывает и хочется воздеть руки к небесам, в самом почти конце замшевой моей книжечки, после буквы Р, и после буквы С, и после Т, У, Ф и Х, набрел я вдруг на страницу буквы Ц, где было всего две записи — Леша Цыганков, а под ним очень небрежно, видно второпях, записано: Шурочка Ц. Ну, Лешка — это, понятно, мой приятель по вышке, ныне сидящий высоко «под крышей» Союза журналистов. Благодаря ему, в частности, для меня в Домжуре всегда находится столик. Но Шурочка, черт ее дери, кто вообще такая? Я даже от напряжения вскочил на ноги и стал бегать по кухне, пытаясь выжать из своих мозгов хоть тень воспоминания. Но, хоть убей, ни шиша не получалось.

Боже мой, какой позор для профессионала! «Ну и поплохел же я!» — ругал я себя презрительно. Не звонить же на самом-то деле наобум, ведь это и неприятностями может кончиться. Ладно еще, если какая-нибудь там родственница или приятельница жены. (Хотя тоже не оберешься.) А если, не дай бог, агентша, а? Нет, до такого я вроде еще не дошел, чтобы агентш забывать. Крутить с ними шуры-муры, естественно, серьезный должностной проступок (хотя с кем не бывает, и не пойман, естественно, не вор). Но забыть или перепутать с кем-то — куда хуже, это уже полная профнепригодность…

Так думал я, пытаясь себя разозлить, завести, подначить, надеясь, что проклятая Шурочка выплывет наконец из глубин подсознания и напомнит мне факты своей биографии. В какой-то момент показалось, что уже ухватил ее за рукав, уже увидел нечто, похожее на лицо, но потом опять — срыв и отчаяние. Вот ведь чертова кукла!

В общем, взял я, шарахнул еще бокал испанского зелья, покрутил головой и набрал номер.

— Алло? — Голос был совершенно незнакомый, но такой… обалденный. Как будто ручеек журчит. Нет, гораздо лучше, нежный, но глубокий и слегка хриплый, терпкий, что ли, если такое можно сказать о голосе. Таких голосов вообще не бывает на свете!

— Алло, алло, Шура….

— Алло, кто это? Алло?

— Вы меня не узнаете? — сказал я (это такой прием умный: вдруг, думаю, сейчас все и объяснится).

— Не-ет… Меня Шурой никто не называет… Хотя… Ой! Если только… Николай, это вы? — неуверенно сказала она.

Была не была, думаю, соглашусь на Николая, тоже хорошее имя, русское, мать меня, кстати, чуть было Колей не назвала, в честь покойного дяди, но потом отец чего-то заартачился. Словом, решил я, буду Николаем. Хотя, с другой стороны, вдруг все-таки агентша или родственница — скандалу не оберешься. И вообще, что это я так рисковать решил, чего ради? Может, у нее только голос красивый… А в остальном — крокодил какой-нибудь африканский… Но какая-то сила уже несла меня, и с ней я никак не мог совладать.

— Да-да, это я, я, Николай! Ты же узнаешь меня, правда?

— Кажется… — неуверенно сказала она.

— Ну, Николай же это, ха-ха… Послушай, я сейчас к тебе приеду, а?

— Прямо сейчас? — Она почему-то засмеялась.

— Ну, понимаешь, такое дело… В общем, нам нужно… мне нужно обязательно, просто абсолютно необходимо тебя увидеть!

— Но… что-нибудь случилось?

— Случилось, но это не телефонный разговор…—

На другом конце помолчали.

— Серьезно?

— Куда уж серьезней…

Нет, ну какой голос все-таки нежный, и какая, видно, жалостливая, не злая бабенка, неужели такие не перевелись еще?..

— Но ко мне… ко мне приехать сейчас никак нельзя… Хочешь, я… Хотите, я сейчас приеду к вам? Но только если это действительно… Это правда совершенно срочно?

— Клянусь, срочнее не бывает! (Потом выкручусь, придумаю что-нибудь, сейчас лишь бы уговорить.)

Телефонная трубка так долго молчала, что я на секунду подумал, будто нас разъединили, но тут волшебный голос очень тихо и почему-то грустно прожурчал:

— Ну ладно, попробую… Хорошо бы такси найти…

Ух и засуетился же я! Забегал по квартире как угорелый, как ошпаренный. Хорошо помню, как мыл посуду, вытирал пыль, застилал постели. Помню, как волновался, словно влюбленный семиклассник, как ждал звонка, как кинулся открывать, даже как дверь распахивал, помню, но вот что увидел за дверью… Вроде бы стояла в проеме девушка неслыханной, обалденной красоты, но описать бы я ее не смог.

А дальше — глубокий, сплошной, черный провал.

…Очнулся я на диване в гостиной темной ночью. Голова болела нестерпимо, и ощущение во рту было непередаваемым.

«Опять, — подумал я, — жена из спальни выставила». Но уже через секунду вспомнил, что жена с дочкой в Житомире. Я вскочил как ужаленный, ногой с трудом нашарил кнопку торшера на полу. При свете в комнате вроде бы все было как обычно. Правда, одежда моя оказалась свалена в углу, а на журнальном столике стояла пустая бутылка из-под «Канасты» и почти пустая — из-под десятилетнего «Отборного», которую я берег для особого случая. Еще на столике — две винные рюмки, одна не пользованная, вторая — отдающая коньяком, видно, моя.

«И чего это я так уж сурово-то, а?» — вяло прошуршало в голове. Посмотрел на всякий случай в спальне — никого нет, кровать застелена, видно, не тронута…

Но самое ужасное — я чувствовал в себе такую тоску невозможную, невыносимую, какой никогда не знал. Не скуку, не томление, а именно тоску. «Похмелье такое, что ли, особенное?» — спрашивал я сам себя.

Улегся опять на диван, лежал долго с закрытыми глазами, боролся с приступами тошноты, заснуть не мог. Потом повернулся на левый бок и вдруг вспомнил галлюцинацию про Шурочку Ц. Сказал вслух: «Нельзя все-таки так пить, умрешь». Потом вскочил с дивана, нащупал в пиджаке замшевую записную книжечку желтого цвета, полистал. Страница с буквой Ц была выдрана с корнем!

2

В воскресенье я посещал мать. Но до воскресенья была суббота. Что в субботу-то было? Кажется, весь день я держался хорошо, дотерпел до обеда и выпил только две завалявшиеся бутылки «Жигулевского». Смотрел хоккей по телевизору, как наши продували финнам.

Ночь на воскресенье опять спал плохо, мучили меня странные сны на женские темы. Одинаковые кукольные лица заглядывали через окно в кухню, смотрели напряженно, как я пью «Канасту», а я притворялся, будто не замечаю их, но, чтобы отстали, делал вид, что звоню по телефону, кричал в трубку: «Юлечка, Юля, говори громче, я не слышу!» И лица исчезали, но потом прямо в кухне материализовалась какая-то женщина, возможно Шурочка Ц., однако лица ее я опять разглядеть не мог, как ни старался. Тут я, кажется, решил схитрить и сказал: «Можно я тебя помою?» Она засмущалась, спросила, не поворачиваясь ко мне: «Зачем? Это ведь неприлично?» — «Прошу тебя, ну что тебе стоит», — уговаривал я. Женщина смотрела в стену, качала головой, но потом все-таки пошла в ванную. Там она разделась, но осталась в купальнике. Зря, сказал я, ничего такого… Но она только снова качала головой: нет. Я долго и тщательно тер ее губкой, поливал из лейки, нет-нет да трогал пальцами, будто случайно, шелковую смуглую кожу, но повернуть ее к себе лицом так и не успел, потому что в ванную вошла моя дочка, вместе с ней был какой-то мальчик, может быть Шурочкин сын. Они молча уставились на нас, но мы делали вид, что все нормально, что так и надо, чтобы я мыл эту женщину, должен же ее кто-нибудь мыть?

Я проснулся, понял с облегчением, что это был сон, и тут же опять заснул, вроде бы теперь без сновидений. К утру я был почти в норме, но сразу же, еще лежа в постели, как только повернулся на левый бок, вспомнил, что обещал матери прийти на обед и что сестра Люся с мужем тоже, кажется, будут.

Ох, скажу я вам, и не люблю же я этих семейных сборов! Ох и не люблю же я зятька Мишку! Даже шурин Серега из Житомира, тот, который все время чешется, и то нравится мне больше. А этот — зануда, наглец, моралист хренов… Серега хоть и почесывается, но старается делать это как можно незаметнее, деликатнее, как бы невзначай, по ходу всяких других дел, потом в глаза заглядывает виновато, в общем, тоже не велика радость, но все-таки этого можно и потерпеть немного с его чесоткой. А после пяти минут общения с чистеньким доктором Мишкой мне уже сильно хочется в туалет.

Ну, в общем… Тащился я к матери через всю Москву на общественном транспорте и думал: хоть бы Мишка не пришел. В крайнем случае пусть Люська одна. Тоже, конечно, зануда, нахваталась от своего благоверного, но все же не та квалификация. Но нет ведь, не везет, так не везет: я пришел, а они оба уже сидят с постными рожами. Мишка даром что врач, а похож на приказчика из фильмов по Горькому или по Чехову. Не то чтобы пробор прямой, нет, пострижен под нормальную скобочку, но что-то такое в выражении лица и глаз отвратительно прилизанное и в то же время тайно высокомерное. И, представьте себе, может сидеть за столом часами абсолютно неподвижно, как йог. Нормальный человек уже весь изъелозился бы, извертелся, десять раз уже вскочил, размял бы ноги, а этот нет, просто истукан какой-то каменный, сидит, смотрит прямо перед собой, и взгляд при этом ничегошеньки не выражает. Разве что презрение к окружающим.

Ну, как, скажите, это можно выносить, а? Я, конечно, начинаю нервничать, фиглярничать, Мишка этим пользуется, демонстрируя всяческое ко мне отвращение, а я сержусь еще больше и выгляжу, надо думать, полным идиотом.

Вот и на этот раз Мишка упорно молчал, а я должен был что-то говорить, говорить, рассказывать всякую чушь. И сам не заметил, как съехал на особенности наружного наблюдения в современном большом городе.

«Все зависит от двух вещей: во-первых, имеете ли вы дело с опытным профессионалом, и, во-вторых, насколько острую операцию он проводит. Если это истинный профи и если речь идет о настоящей «мокрухе», то нельзя позволить ему увидеть одно и то же лицо или машину даже два раза. Теоретически, он будет ждать третьего раза, иначе будет считать факт слежки не установленным. Но и второго раза может оказаться достаточно, чтобы на «мокруху» он не пошел. Хотя всякое бывает.

Когда я сам еще работал в «семерке», один натовец привел нас прямо к закладке, хотя у нас из-за всяких поломок осталась всего одна машина. И как мог он нас не углядеть, не представляю. Мы просто перли себе за ним внаглую, и все. А что нам оставалось? В таких случаях не до жиру, лишь бы не дать объекту разгуляться. Нужно в крайнем случае хотя бы заставить его отложить острые оперативные действия. Конечно, может оказаться, что происходит лишь установка, и тогда своими действиями вы противника только спугнете, а то и вообще выведете его из игры.

— Что значит выведете из игры? — вдруг спросила Люська, но тут же утратила к беседе всякий интерес и стала что-то свое, параллельное, нашептывать матери на ухо. Мать рассердилась на нее, сделала страшные глаза: слушай, мол, брата, но что ей до брата, Люське-то, если ей хочется посплетничать, про соседку Галю, например, и про ее очередного хахаля. Соседка Галя, кстати, такая, что и я бы совсем не прочь про нее чуть-чуть посплетничать, но, увы, здесь у меня другая роль.

— Вывести из игры — это значит вывести из поля нашего зрения, то есть отозвать домой под каким-нибудь предлогом и потом направить на работу, например, преподавательскую. Или через некоторое время объект появится под другим именем и со слегка измененной внешностью в Латинской Америке. Так что спугнуть — это плохое решение. Но иногда выбирать не приходится. А бывают в нашей профессии чудеса и необъяснимые. Когда этого англичанина взяли — кстати, я не должен был бы, строго говоря, называть его национальность, ну да ладно уж, только не цитируйте меня, так вот, когда его взяли, я даже специально просил, чтобы у него выяснили на допросе, как такое могло случиться. Он что, вообще не проверялся, что ли? Так представьте себе…»

Я так увлекся, что почти забыл, в каком обществе нахожусь. Но тут заметил, что Люська совсем не слушает, мать пытается слушать сквозь ее шепот, но в любом случае ничего не понимает, наконец я поймал издевательски злобный взгляд Мишеля и поперхнулся.

«Ну и черт с вами со всеми, будем молчать, если вам так больше нравится, — подумал я. — Вам же хуже, вот и не узнаете теперь, чем история кончилась».

Помолчали. Мать, бедная, растерянно смотрела на меня, ожидая продолжения, хотя для нее это, конечно, был так, набор бессмысленных звуков, ну говорит что-то сынок, и хорошо…

Так, ладно, сынок молчать будет.

— Мам, — сказала Люська, — ты мне синих ниток после обеда не посмотришь? А то я Мишин блейзер никак не подошью.

Мать засуетилась, выскочила из-за стола, стала искать нитки.

— Да что ты, мама, после обеда посмотрели бы, поешь, — залепетала Люська.

— Ничего, ничего, — бормотала мать, продолжая поиски.

Но синие нитки не находились. Люська отправилась помогать. Мы остались за столом вдвоем с Мишкой.

— Налить еще? — спросил я, берясь за бутылку.

— Ты, видать, сильно гордишься своим местом работы, — сказал Мишка.

— Ничего я не горжусь, просто хотел вам рассказать…

— Почему ты думаешь, что нам это все интересно? — спросил Мишка.

— Ребята, не ссорьтесь! — закричала Люська из-за шкафа.

Хотел я тут плюнуть Мишке в глаза, но воздержался. Налил себе рюмку до краев, выпил залпом, поставил на стол со стуком — чуть не разбил — и стал смотреть Мишеньке в его бесстыжие. Так просидели мы молча несколько минут поиграли в гляделки, но потом я, понятное дело, не выдержал, разве же этого гада в такую игру переиграешь? Профессиона-ал! Как только мать вернулась, я сказал:

— Пора мне, мать. Завтра вставать рано, и день тяжелый.

— Что ты, что ты, сынок, побудь еще маленько!

Вижу, у матери из глаз чуть ли не слезы льются. Посмотрел, какая стала она маленькая и сгорбленная, представил, как готовила свои салаты и пирожки пекла, без сил падая… Решил, ладно, потерплю ради матери. Но продержался до конца еле-еле, молчал уже, ничего не рассказывал, отвечал на вопросы односложно, а Мишку и вовсе игнорировал. Мишке под конец тоже надоело все это, и он резко засобирался домой. Люська поцеловала меня в щеку, вернее клюнула для проформы и бросилась за своим благоверным.

Но когда они ушли, мать утащила грязные тарелки в кухню, а я устроился на диване в ожидании обычной порции озабоченных расспросов о здоровье, ссорах с Танькой (и, конечно же, «не много ли ты в последнее время пьешь, Сашенька?») или, может быть, для начала: «Не обижайся ты, Саш, на ребят». И вот тут-то мать меня и удивила. Она уселась за стол напротив меня, опустила глаза и тихонько, но отчетливо сказала:

— Саша, прости меня, но я хочу попросить тебя об одной вещи. Ты только не сердись, ладно? Мне очень надо, чтобы ты помог одному человеку.

Я даже рот разинул.

— Помог? В каком смысле помог?

— А по твоей работе, Саша.

— По моей работе? Да ты понимаешь, мать, что говоришь? Я ведь, мать, не доктор, и не учитель, и не сантехник, и даже не районный начальник, я, мать…

— Знаю, знаю, только вот человек больно хороший. Вернее, родители у него такие люди… Я столько лет с ними знакома, и ничего, кроме добра, не видела, прошу, помоги, посоветуй, ну что тебе стоит?

Ну, в общем, мать у меня женщина робкая, безответная, но раз в сто лет на нее находит, и тогда сам черт ее не остановит: все равно добьется своего. Так что плюнул я, сказал, давай, веди своего проблемного.

Мать радостно закивала головой и побежала в соседнюю квартиру, откуда минут через десять притащила за руку белобрысого подростка. Судя по его красному лицу и бегающим глазкам, он сам-то не очень был готов к разговору. Видно, родители его заставили.

Когда мать вышла, я, как учили, начал с идентификации. Установил: зовут молодого человека Сережей, а лет ему четырнадцать. Школьник. Школьник, а туда же.

Если верить его показаниям, выяснилась следующая картина: в незнакомой компании он познакомился с юношей более зрелого возраста, который «сильно выпендривался» перед девчонками из Сережиного класса, хвастался, что водится с диссидентами, ругал правительство, говорил: нет у нас свободы слова. Юноша, кстати, был вдобавок «еврей противный» и так задавался, что просто было невозможно терпеть. Вот Сережа рассказал об этом безобразном случае своему приятелю, отец которого «работает там же, где и вы».

— Но ты же знал об этом, знал ведь, где папа твоего друга работает, так что понимал, что делаешь?

— Да, но…

— Никаких «но»! Ты уже взрослый и прекрасно предвидел последствия своих действий. В некоторых странах в твоем возрасте уже расстреливают. (Эко я хватил, думаю, теперь совсем расклеится.) Ну да ладно, нечего реветь, давай рассказывай, что было.

— Нет, я не знал, не знал. Вдруг через два дня меня вызвали к директору. Директриса перепуганная, убежала, даже посмотреть на меня боялась. А в ее кабинете сидят два здоровенных мужика. Говорят, спасибо за очень ценное сообщение. Ты — настоящий патриот, каких мало. Но теперь тебе придется помочь нам искоренить эту заразу. Я говорю: я не могу, я не справлюсь, я не шпион. Они говорят, ничего мы тебя научим. И вообще, ты на чьей стороне? Если на вражеской, то о’кей, мы тебя во враги запишем. Навсегда, типа того.

— Ладно, не привирай, — говорю, — не могли они так примитивно разговаривать.

— Нет, это я в сокращенном виде. Разговор ведь минут сорок длился. Родители говорят, все, не видать тебе теперь твоего авиационного, и никакого другого вуза тоже не видать, и в Москве, наверно, не удастся зацепиться, какой же ты дурак, что влип в такую историю.

— Ты дурак потому, что родителям рассказал. Небось ведь предупреждали тебя дяденьки: никому ни слова, даже родителям, а то… Ну что молчишь, ведь предупреждали?

— Да… Но я не мог, мне надо было рассказать кому-то…

— Ладно, не реви, стыдно в этом возрасте… Они хоть сказали, из какого управления? А может, из райотдела?

— Не-а… Директриса сказала: из Чека. И мне знаете, дядя Саша, что особенно обидно? Что Леху, моего приятеля, хотят чистеньким оставить, он-то не должен сотрудничать, его, говорит, потом отец будет в разведку толкать, а там стукачей не любят…

— Фу, какие слова, откуда ты их набрался только? Забудь раз и навсегда! Обещаешь? Ну ладно, слушай, так и быть, научу тебя, как себя вести.

…Приехал я в тот день домой от матери какой-то совершенно опустошенный. На душе было небывало гадко — не досадно, не обидно, не больно, а именно пусто. В жизни не было никакого смысла — вообще никакого.

Сел на диван, посидел, посмотрел в стенку. Потом встал, пошел к письменному столу, пошарил в ящиках, нашел прошлогоднюю пачку «Явы» — во сколько я уже не курил-то, оказывается! — сел в кресло, зажег сигарету и затянулся. Вкус у сигареты был отвратительный, она вся пропахла чем-то вроде клея, что ли. Но я терпел и курил. Потом вдруг как обожгло: вспомнил, что я наговорил этому материному юному раздолбаю. Стал я даже смеяться и больно щелкать себя в нос и в лоб. Это зачем, спрашивается, я свою голову на плаху положил, а? Ну, пьяный был порядком, ну так и что, в первый раз, что ли? Раньше за мной такого не замечалось, я в любом состоянии соображал, что делаю. И вот, пожалуйста, помню все до единого слова, между прочим. Дословно, как я служебную тайну выдавал, обучал этого обормота паршивого, как моих же коллег и товарищей обманывать. Зачем? Крыша поехала, да? Ведь он, паразит, теперь меня заложит, непременно заложит, как только возьмут его слегка на пушку, так он сразу наделает в штаны и все выпалит.

А сказал я пацану буквально следующее:

«Вот что, парень, не знаю, почему, но настроение у меня сегодня жалостливое, и мать уж очень за тебя просит, так я научу тебя, как с крючка сорваться. Но поклянись сначала, что ни сном ни духом, никому и никогда, ни родителям, ни другу закадычному (тем более ты же теперь убедился насчет лучших друзей-то). Так вот, клянись — не скажешь, что это я тебя научил. Потому что, если про это узнают, у меня будут неприятности, может, очередного звания буду ждать в два раза дольше. Но тебя — тебя я тогда просто урою или зарою, как там у вас говорят. Закопаю тебя в лагерь, да такой, из какого живьем не выходят. И я не шучу, понял?»

Ну, в общем… Стал тут пацан страшно плакать и божиться, и клясться, и чуть ли не ноги мне целовать. Короче, я ему и объяснил.

Что нужно ему рассказать о произошедшем двум-трем ключевым людям — ну там председателю профкома какому-нибудь, а также директрисе и классному руководителю, а еще паре товарищей из класса. Рассказать надо всем по-разному. Старшим — так же, как мне: дескать, не знаю, что делать, страшно, боюсь я, не могу, по ночам не сплю, плачу. Сделай страшные глаза, скажи: даже в постель мочусь. Вот эта деталь особенно должна подействовать, так ты на нее особенно напирай. Я, говори, очень даже как горжусь доверием, но боюсь не справиться и хочу посоветоваться с вами, как быть. Директриса и прочие будут очень пугаться, отворачиваться, говорить: не надо со мной эту тему обсуждать и так далее. Но ты стой на своем, плачь как следует, реви во все горло. И про ночные проблемы… Что, стыдно будет такое про себя выдумывать? Ну так ты уж, голубчик, реши для себя, чего ты хочешь. За все ведь надо цену свою заплатить. С товарищами полегче: кому намекни, кому похвастайся, напридумывай чуши, что ты уже чуть ли не полковник. Возьми со всех страшную клятву, чтобы молчали.

Тут Сергей опять расплакался и говорит: ну вот, так меня в стукачи и запишут.

Кто запишет, а кто и нет, говорю я. Большинство толком ничего не поймет. Те, кто что-то прослышит, бояться будут — на всякий случай. Но главное, пойми, это — единственный шанс тебе оторваться, пока не поздно. И будешь свободным от наших дел, а при некотором везении, может, и навсегда. Сделать все это надо быстро — за день или за два. А через недельку расскажи дядям из нашей конторы — покайся, скажи, виноват, но вот не умею язык за зубами держать. Разболтал. От страха, скажи, разболтал.

— Так они же меня и зароют за это.

— Не зароют. Ругать будут, но ты молчи, а лучше всего реви, ты этим методом владеешь. И опять о том, как в кровать мочишься… Если все сделаешь точно, как учу, они тебя железно оставят в покое. В деле твоем напишут: для использования не годится, слабонервный и болтун. А дядям тем крепко врежет начальство, если прослышит. Несовершеннолетние агентами ведь быть не могут, и даже подписку давать не имеют права. С них можно только снять показания. А давать агентурные задания им нельзя. Официально. Неофициально многие этим занимаются, но признаваться начальству никто не станет. Мстить они тебе тоже не будут, дался ты им, чтобы с тобой связываться? Ну, в крайнем случае, в авиационный могут действительно не взять, хотя сомневаюсь, что даже и такие последствия будут. На всякий случай подавай лучше в автодорожный или строительный. Но зато — свобода, представляешь?

Долго сидел я в темноте и смаковал каждое свое предательское слово (как больной зуб языком бередишь) да щелкал себя больно по различным частям тела. Ну и, естественно, вспоминал про Старкова, как я жестоко на нем накололся. И если бы не Михалыч, то мог вообще из органов вылететь. Но Михалыч прикрыл.

Ведь почему я так уверенно давал юному фраеру советы, так это потому, что сам через все это прошел. Подростки — народ, конечно, нервный и ненадежный, но при некоторых обстоятельствах эти же качества могут и плюсом оказаться.

Старкова я вербанул, когда ему еще только тринадцать стукнуло. Но он до того мне полезен показался, что я решил позабыть все инструкции. Был он как-никак родным племянником очень достойного объекта разработки. А подобраться ближе к тому объекту коллегам никак не удавалось. Если бы дело выгорело, все мне, глядишь, простилось бы, и даже следующую звездочку можно было бы обрести досрочно. То есть, я думаю, запросто. Но ни хрена, облом полный вышел. Не потому, что Старков работать не хотел, наоборот, я его так мощно промотивировал, что он перестарался, юное дарование. Его только поначалу постращать пришлось самую малость, а потом дело пошло. Ух, помню, каким соловьем я перед ним разливался, какие байки про разведчиков-нелегалов заливал и какие романы пересказывал. У парня глазки стали блестеть, он ко мне на конспираловки, как на свидания, бегать стал. Совсем я его загипнотизировал. Ну и вышел перебор. Украл Старков бумажки со стола у дяди по собственной инициативе и попался. От дома ему отказали. Отец взял его за грудки, надавил, и тот раскололся. Я знал, что начальство все равно узнает обо всем из прослушки, и потому пошел сам каяться. Ух и влетело же мне!

…Ругал страшно, но уволить не дал. И под самый конец только, после того, как исхлестал звонким матом, прибил к стулу зычным ором, искромсал своими страшными глазищами, потом только, помолчав, вдруг сказал тихо-тихо, так, что я потом думал: в самом деле было или послышалось?

То ли сказал, то ли промычал-прошептал тогда Михалыч: «Бить тебя надо долго и больно, но не насмерть. Насмерть я бью предателей, лентяев и блатных. А тех, кто для дела старается, я всегда прикрою. Но если ты, козел, еще раз попадешься, нас обоих выгонят». И пошел опять во весь голос — матюгами, но мне уже не было страшно. Наоборот, сладкое блаженство разлилось по всему телу, и захотелось стать на колени перед Михалычем и преданно, как собака, смотреть ему в глаза.

Ну, в общем… Отделался я в тот раз выговором, который через год сняли. А теперь что мне будет? Михалыч, надо думать, уже не заступится. Я ему в этой истории совсем не понравлюсь. Да разве я и сам-то себе нравлюсь? Разве я сам на себя похож?

Поплелся я тут к зеркалу и стал рассматривать свою помятую физиономию, и стало мне даже мерещиться в полумраке, что в ней действительно заметны странные перемены. Нет, что-то со мной стало происходить не то — предавался я печальным размышлениям, — да-да, с той самой первой встречи с этой Шурочкой, как-то крыша моя поехала. Может, это такая оригинальная форма проявления пресловутого кризиса среднего возраста? Все дело в бабах, так учил Фрейд. «С бабами надо завязывать, ограничиться оказанием чести супруге по выходным, плюс онанизм еще пару раз в неделю. В баню надо ходить, в бассейн. Пить надо меньше. Но прежде всего надо покончить с этой непонятной Шурочкой, про которую не известно ничего — даже трахаю я ее, собственно, или нет», — так я размышлял примерно, пока вдруг не раздался звонок.

…Да, именно до тех пор, пока не зазвонил телефон. А вот когда он зазвонил, я почему-то враз забыл все свои праведные намерения, и сердце мое словно остановилось, потом опять забилось, и бросился я к трубке, уже точно почему-то зная, что услышу дивный, ни на что не похожий хриплый голосок.

— Коля, Коля, мне так нужно тебя увидеть, — говорила Шурочка, а внутри у меня летали бабочки и пели птицы.

Но вот фокус: глубокой ночью я снова проснулся у себя дома на диване и опять совершенно ничего не мог вспомнить. Впрочем, что там особенно вспоминать было, ясное дело: нализался снова до чертиков и, как в таких случаях обычно бывает, даже снов своих пьяных не запомнил. Э-эх!

Глава 2. Шурочка

1

Наповал!

А ведь я сомневалась. Думала — ничего такого не выйдет.

В гостиной у нас висит большое орнаментальное зеркало, купленное Фазером в достославные времена. Во времена античности, когда антиквариата было полно и он терпимо стоил.

Сначала я разглядываю богатую рамку с темно-золотыми стеблями и цветами. Потом позволяю себе взглянуть на отражение.

Это всегда нервный, жутковатый момент, с которого начинается каждый день. Что, если снова увижу в зеркале нелепую дурнушку? Страшно…

Но нет. Слава богу, все в порядке. Как удивительно я изменилась с тех пор… С той волшебной минуты, когда Фазер звонко щелкнул пальцами и жестом фокусника вытащил из портфеля пузатый флакон бордового стекла с написанными на нем выпуклыми золотыми буквами: «O-Morfia».

Откуда он взял его? Не знаю, он не признается, только отшучивается. Может, друзья иностранные привезли из-за бугра такую диковину — в те достопамятные времена, когда ему еще дозволено было с иностранцами общаться. Ну, или второй вариант: неофициальная разработка какой-нибудь отечественной шарашки. Результат не доведенного до конца эксперимента, полузапретный плод на полпути остановленного проекта — в то время таких полно было. Фазер разрывался на части, пытался спасать лаборатории и институты, но их захлопывали один за другим.

Откуда бы он ни взялся, это был неприятный препарат: бурая жирная мазь, от которой шел резкий запах, будто тухлое яйцо в керосине вымочили. При флаконе имелась коротая инструкция на сомнительном английском, точно иностранец переводил. С китайского, например, ну, или с русского.

И еще прилагались к снадобью крохотный темно-зеленый тюбик с белым кремом, а также пластиковая коробочка — в тон флакону. А в ней — канареечно-желтые пилюли. Согласно инструкции, принимать их надо было два раза в день. От пилюль пропадал аппетит и постоянно подташнивало. Но это еще что… Самой паршивой была процедура употребления самой мази. Ее следовало растворять в крутом кипятке и густым слоем наносить на волосы. Потом подождать, пока смесь застынет, а затем энергично втереть в корни волос… Важно было не проворонить момент и не дать мази слишком затвердеть. Застывшая, она делалась похожей на глину, и вымыть ее из волос было очень трудно.

Видя мои мучения, Фазер поморщился:

— Брось ты эту гадость! Я был не прав, принеся тебе это, извини дурака. Уговорил один тип…

Любящие отцовские глаза не замечали ни лишнего веса, ни прыщиков на щечках. Он искренне считал меня хорошенькой. И разубедить его было невозможно.

Мама была более объективной. Пока была жива, таскала меня по врачам, эндокринологам и кожникам, те выписывали лекарства, таблетки и кремы, но ничего не помогало. Исчезал один прыщик, появлялся другой. Я сбрасывала пару килограммов, чтобы тут же набрать три новых.

Настал момент, и я сдалась. Смирилась. Подумала: а, и так сойдет. И мама сдалась тоже. Утешала меня:

— Ничего, и таких мужики любят… Особенно восточные.

— Не хочу восточных, — отвечала я. — Вообще никаких не хочу. Отлично проживу и так. Такая, какая есть. Зачем корежиться? Чтобы угодить похотливым волосатикам?

— Фу, — говорила мама, — зачем ты так… неизящно…

— А тебе все изящность подавай, — злилась я.

— У тебя глаза очень красивые, — некстати влезал Фазер.

— Только маловаты — из-за того, что щеки толстые, — отвечала я дерзко. — И вообще, сколько можно… Закрыли тему!

Я резко вставала, уходила к себе в комнату, хлопала дверью, запиралась.

Да, были же смешные времена. Другая эпоха. С тех пор все перевернулось. Мама умерла, и много случилось такого, что от меня прежней почти ничегошеньки не осталось, разве что оболочка. Да и та…

Забавно, что мама оказалась во всем права — и в отношении восточных мужчин, и не только.

Но теперь, после всего произошедшего, стало мне на мою оболочку почти наплевать. Толстая, худая, да какая разница… Странным образом именно равнодушие и помогало мне упорно и невозмутимо изо дня в день, четыре недели подряд втирать себе в голову эту гадость. Как бы ставя забавный эксперимент, не слишком беспокоясь о результате. Даже предупреждение о возможных осложнениях не могло меня по-настоящему испугать. Ну, выпадут волосы, неприятно, конечно, но не так чтобы уж очень их жаль будет. Они у меня, если честно признаться, от природы неважнецкие… Хоть и густые, но неудачного мышиного цвета, прямые, будто нити вытянутые. Какую прическу из них сооружать, непонятно. А без них можно будет подобрать какой-нибудь красивый парик.

— Достанешь, если что? — спросила я Фазера, и он глаза выпучил, перепугался, закричал:

— Господь с тобой совсем, брось ты эту дрянь, я тебя прошу!

Ну уж нет, решила я, доведу дело до конца, а там будь что будет. Это ведь не простой краситель, а эндогенный. Он, по идее, должен — в случае негарантированного успеха — навсегда поменять не только цвет волос, но и их фактуру. Потому что луковицы каким-то образом оказываются перепрограммированы. Однако, предупреждает инструкция, не в каждом случае это срабатывает. Есть серьезные риски, в том числе и лысой остаться можно. И еще мульон возможных осложнений. Например, резкие колебания веса. В инструкции написано — применять строго под контролем врача. Но где мне было взять такого специалиста? Пришлось сражаться с «О-Морфией» в одиночку.

Где-то на десятый день цвет волос стал заметно меняться, причем в худшую сторону. Они становились какими-то странно белесыми. Фазер смотрел на меня в ужасе. Бормотал что-то себе под нос. Кажется: «Свят, свят, свят…» А я только улыбалась ему ободряюще.

Через четыре недели ежедневных пыток я, точно в соответствии с инструкцией, тщательно промыла волосы теплой дистиллированной водой и втерла в кожу пару столовых ложек оливкового масла. Потом, выждав полтора часа, сделала компресс из крема, содержавшегося в маленьком зеленом тюбике. Компресс нельзя было снимать с головы сорок восемь часов, и все это время я ощущала неприятное жжение. Настолько сильное, что две ночи почти не спала. Не спал и Фазер, нервничал.

А потом настало наконец то утро, когда надо было снимать косынку…

Равнодушие равнодушием, но все-таки жутковато было.

Сколько уже времени прошло, а мне ночами до сих пор еще снится, будто сдираю я с головы компресс этот вонючий, и толком ничего не разглядеть, успеваю понять только, что там нечто уродливое, кошмарное, противное… просыпаюсь с чувством отвращения к своей голове, своему лицу. Вообще к себе.

Но наяву под косынкой обнаружились явственно светлые волосы. Когда же я их два раза вымыла шампунем да высушила, то оказалась яркой золотой блондинкой. Волосы шелковистые, естественным образом вьющиеся, волнистые. Под стать какой-нибудь кинозвезде. Даже неприлично!

Смотрела я в зеркало и глазам своим не верила. И странная мысль откуда-то пришла: «Это нечестно!»

Будто чужое что-то воруешь. Но потом я себя быстренько успокоила: «Ну почему уж так? А та, кому это просто так, за здорово живешь, от родителей досталось, она что, такое везение больше моего заслужила? Я-то хоть мучилась без малого месяц, рисковала… и кстати, еще неизвестно, чем все окончится, не будет ли каких-нибудь ужасных последствий для организма… И потом, почему это непременно чужое? Может, наоборот, это — мое, истинное, мне органично свойственное, извлеченное с помощью гормонов или чего там еще из глубин моей сущности? А?»

Ровно в 07.23 утра я стащила компресс с головы. А четверть девятого уже сидела перед зеркалом с дивной золотой копной.

И в этот момент в комнату вошел Фазер, как обычно бодро провозглашая: «Доброе утро, доч…»

Споткнулся, поперхнулся, замолчал на середине фразы. Стоит, смотрит, как баран, и ничего не говорит.

— Ну что ты молчишь? Разве не красиво? — не выдержала я.

— Красиво-то красиво… но как-то даже противоестественно… будто нарисовано… точно украшение такое. Талантливо нарисовано, это правда… Но — нарисовано… Жутковато смотреть.

— Да брось ты, отец, — говорю, — красота, она и есть красота. Та самая, которая спасет мир.

Он помолчал еще немного, вдруг сказал:

— Ты похудела…

И ушел. Поехал в свой институт.

Ну да, он же ту дочку привык любить — с мышиными волосами. Про эту, новую, он еще недостаточно знает и не до конца в ней уверен.

Он был совершенно прав в одном: от желтых пилюль я похудела, и довольно сильно. Килограммов пятнадцать скинула. Поглощенная борьбой с волосами, я сама не заметила, как это случилось.

Это был явный перебор, конечно, и лицо выглядело осунувшимся, нездоровым, глаза же лихорадочно блестели. Да и сами по себе глаза… с ними произошло такое…

Они стали большие. Может быть, даже чересчур… Цвет? Как был карий, так карий и остался. Но тон стал более глубоким и бархатным. На свету глаза начинали меняться, глубина завораживающе переливалась темно-зелеными оттенками. Это золото волос отражается, играет с цветом, догадалась я.

Сильное получилось сочетание: золотое сверкание, обрамляющее оливково-карие, миндалевидные очи, в результате они тоже приобретают щемящий, волшебно-золотистый отлив.

От пристального взгляда в эти бархатные пещеры мне сделалось страшно. Наверно, действие пилюль окаянных продолжается, решила я.

Похудение было катастрофическим, я это чувствовала. Еще немного, еще чуть-чуть, и меня затянет туда, откуда нет возврата. Растаю навсегда.

А может, это и к лучшему, мелькала мысль. Нет-нет! — спорила я с собой. С этим соблазном надо бороться, пока силы есть. Неужели я напрасно мучилась столько времени? Нет, надо хоть немного пожить красивой. Попробовать, каково это. А поддаться соблазну всегда успеется. Нельзя давать ему вырасти в размерах, завладеть собой… А он ведь и так норовит… Наглый, жестокий, уверенный в неизбежности своего торжества. С узкими волчьими глазами.

«Господь с тобой, разве бывают соблазны с глазами, да еще волчьими?» — спрашивала я себя. И сама же отвечала: «Этот — именно такой».

Но в тот день реакция Фазера все же меня расстроила. Посмотрела я на свое отражение еще раз. Может, и вправду нарисованная? Сон чей-то, а не женщина.

Два дня в зеркало не заглядывала. Уже почти готова была Фазера попросить: нельзя ли достать средство, чтобы в обратную сторону процесс запустить? Впрочем, кажется, такого препарата не существует. А в таком случае зачем зря расстраиваться?

На следующий день Фазер сопел, сопел, потом говорит:

— Хорошо, что в паспорте фотография черно-белая… А то с милицией бы намучилась… А что ты подругам скажешь? Никто тебя не узнает.

— Ничего, — говорю, — во-первых, подруг, собственно, и не осталось… При нашем-то с тобой образе жизни — какие подруги могут быть? Ну Нинка еще иногда звонит… Но скоро, думаю, перестанет. Зато знаешь, какой плюс огромный? Прежние ухажеры теперь узнавать перестанут. Блеск!

— А, так вот в чем дело! Вот для чего ты это сделала…

— Ну да, — говорю, — и для этого тоже. В значительной степени…

Догадливый Фазер, ничего не скажешь… Недаром академик. Хотя мне, честно говоря, и туповатые академики встречались. Но мой не из тех, его не обманешь…

Ну, в общем, погоревала я три дня, в мерихлюндии побыла…

А на четвертый день… проснулась, смотрю — солнышко в окошко светит… подумала: черт возьми, жизнь продолжается! Побуду искусственной красавицей, нарисованной… Не для мужиков, а для самой себя. Бывают жребии и пострашней.

Но все же насчет мужиков, решила я, надо бы проверить. Убедиться. Ну так, чтобы иллюзий в будущем не питать.

Три недели я из дому почти не выходила. Заставляла себя есть побольше. На диване валялась, книжки читала. И потихоньку стала набирать вес. Щеки округлились, глаза, соответственно, чуть уменьшились — но это было только к лучшему. Стало исчезать ощущение нездешности, образ больного туберкулезом эльфа сменился обликом вполне аппетитной кареглазой блондинки. «Надо вовремя остановиться, думала я, а то перегну палку, стану опять толстушкой, хоть и с красивыми волосами».

Я же не знала тогда, что в моем случае побочный эффект пилюль окажется на удивление благотворным. Обмен веществ надолго стабилизируется, сбалансируется. И прыщи заодно тоже исчезнут. Поначалу поверить в это было трудно. Еще долго каждое утро хваталась я по привычке за дефицитный крем «Балет», собираясь замазывать уродливые красные пятна.

В то время я еще не знала, что преобразилась надолго и всерьез. Решила, надо поспешить с проверкой, пока вес оптимальный. И волосы не потускнели.

Пошла на лестничную клетку, стала соседей обзванивать. На нашем этаже никого дома не оказалось. Но зато этажом ниже, прямо под нами, дверь открыла Нонна Викторовна, жена академика Леонова, бывшего коллеги и приятеля Фазера. Теперь, правда, они совсем не общаются, по понятным причинам, но мы с его женой и сыном Володей продолжаем здороваться. И они к нам, кажется, за какой-то надобностью забегали пару лет назад. Так что шока не должно было быть. Однако Нонна Викторовна уставилась на меня широко открытыми глазами. Видно, не уверена была, кто перед ней. Наконец выдавила:

— Саша? Это ты? Я что-то…

Тут в прихожую вышел Володя. Он, кажется, с женой развелся и вернулся жить к родителям, в академическую квартиру. В последнее время я встречала его в подъезде довольно часто.

Вышел и, похоже, остолбенел. Стоит молча и смотрит во все глаза.

Я откашлялась, и говорю:

— Здравствуйте, Нонна Викторовна, здравствуй, Володя… Простите за беспокойство… Я на секундочку… У вас отвертки не найдется? А то мне батарейку надо срочно заменить…

— Отвертки… — говорит Нонна Викторовна, а сама смотрит на меня не отрываясь. Повернулась к сыну и пробормотала растерянно: — Володя, посмотри, пожалуйста, в стенном шкафу…

Тот некоторое время стоял неподвижно, глазел на меня, будто и не слышал. Потом с видимым усилием оторвался и торопливо прошел в комнату… Оттуда доносились какие-то странные звуки, точно он ронял там что-то, с шумом бросал на пол, словно торопился очень в поисках своих.

А мама его сказала:

— Ты, Саша, как-то сильно изменилась…

— Вы находите? Ну, повзрослела, наверно, а вы меня все ребенком помните…

— Ребенком, — точно эхом отозвалась она.

Тут Володя снова выбежал. Протянул мне сразу три отвертки. А сам глаз с меня не сводит. Я попыталась отвертки у него взять. Он не отдает. Схватил меня за пальцы. Я руку вырвала. Он покраснел густо-густо. Сказал глухо:

— Извините.

Я вежливо попрощалась, повернулась и пошла.

Спустилась во двор, в домоуправление.

Там сидела толстая тетка, дежурная, наверное. А еще какой-то мужик обретался. Слесаря поджидал или что-то в этом роде. Я поздоровалась с теткой, расспросила ее про графики отключения горячей воды. Она отвечала вроде впопад, но смотрела с элементом изумления. Или так мне показалось. Но вот мужик, тот совсем обалдел. Или как это еще говорили наши предки? Мозг вынесло у него, вот как. В общем, глаз от меня не отводил. Пересел поближе. Под конец я к нему повернулась, говорю:

— Где-то я вас, кажется, видела… Вы из какого подъезда?

Мужика точно ножом в горло ударили. Он поперхнулся, зашипел, конечностями стал трясти… Потом как-то сгруппировался, вскочил даже. Когда я пошла домой, засеменил за мной, заглядывая мне в глаза по-собачьи преданно. И что-то такое бормоча, то ли приглашал куда-то, то ли просто проводить просился. Но я это дело пресекла. Этого мне только еще не хватало. Даже пришлось что-то ему сказать резкое. Типа: отвянь, дядя, я не про твою честь.

На обратном пути зашла к Нонне Викторовне — отвертки вернуть.

Та словно за дверью поджидала. Не успела я руку от звонка оторвать, как она уже открыла, но только на несколько сантиметров. Схватила отвертки, даже поблагодарить не дала, дверь захлопнула. А из-за двери раздалось отчаянное: «Мама!»

А я поднялась к себе, села напротив зеркала. Кивнула удовлетворенно, сказала сама себе:

— Вот тебе и нарисованная!

2

Потом было воскресенье. А значит, и пляцки. И мне пришлось вставать ни свет ни заря их печь. Но ритуал был нарушен. Фазер смотрел на меня долго, не отрываясь. Потом сказал:

— Все никак не привыкну, что у меня дочь — блондинка.

— Не просто блондинка, а золотая, — поправила я его. — Ну, ладно, полюбовался, и хватит.

Фазер кинул на меня еще один короткий взгляд, вздохнул и покорно уселся за стол. По привычному сценарию, он схватил горячий пляцек, стал перебрасывать его из руки в руку. Дуть на него.

— Ну что ты такой нетерпеливый? — сказала я.

Дежурные слова.

Он же каждый раз одно и то же проделывает. И ждет, что я ему сделаю замечание, как их раньше всегда делала мама. А он в ответ отшутится, скажет что-нибудь вроде «пляцки отключают инстинкт самосохранения» или «у академиков низкий порог чувствительности». Каждый раз должны быть какие-то новые вариации на эту тему. В крайнем случае можно громко и выразительно помычать.

Пляцки, скажу я вам, такая штука замечательная! По-своему хороши и сладкие коржи в варшавском или краковском стиле. Но все же постные пляцки, западноукраинские, — это нечто особенное. Этот вариант то ли для поста специально был придуман, то ли создан небогатыми людьми в годы лишений. Когда было не до жиру и не до сластей. В общем-то, теоретически вещь не такая уж сложная. Лепешки, они и есть лепешки — разве что с маком и луком. Но тесто должно быть совершенно воздушное, тончайшее, а корочка хрустящей. На самом деле пляцки — это настоящий шедевр гастрономического искусства.

Маму научила львовская бабушка. Потом и я получила это странное знание по наследству. Мое единственное кулинарное наследие. Хотя поначалу выходило у меня так себе. Но со временем поднаторела. Теперь у меня получается немногим хуже, чем у бабушки и матери.

Главной проблемой стало — добывать мак, ясное дело — дефицит. А без мака пляцки — типичное не то.

С давних времен — когда еще мама была жива — установилась у нас традиция — устраивать по воскресеньям непременно «грасс матинэ», что значит «жирное утро» по-французски. До десяти все валялись в кроватях, читали, слушали музыку, а потом мама пекла пляцки в огромном количестве, и их поедание заменяло как второй завтрак, так и обед.

Когда мамы не стало, пляцки начала готовить я. И теперь это стало уже ритуалом, почти религиозным обрядом, означавшим продолжение семьи и продолжение мамы.

Фазер шел на невероятные ухищрения, чтобы добывать мак.

Вон он сидит, жует и смотрит на меня подозрительно. Наблюдательный… Впрочем, чему удивляться: изучил за столько-то лет. Да и не зря же он все-таки академик. Как-никак. Хотя полно, конечно, академиков совсем не проницательных, уж мне ли не знать.

Я ведь в девятнадцать лет замуж сходила — за академика Верницкого. Вернее, не сходила, а сбегала, поскольку произошло это совершенно вопреки родительской воле. Кроме того, глагол «сбегать» совершенно точно передает краткость действия: брак продолжался два месяца и двенадцать дней. Да и то…

Мама с Фазером были в полнейшем ужасе. Академик Верницкий мне в дедушки годился. А может, и в прадедушки. Бывал в доме, на даче. Смотрел на меня жадными глазами. Мне это льстило: такой солидный, известный человек, а влюбился в девчонку.

Напугавшиеся родители отказали Верницкому от дому. Подозревали его в том, что он то ли педофил, то ли плешивый карьерист. А может, и то, и другое.

Тогда я сбежала из-под родительского крова и вышла за него замуж. Он вообще-то очень боялся гнева президента Академии наук. Но надеялся, наверно, что все как-нибудь образуется.

Академик Верницкий казался мне очень забавным. С толстой и постоянно выпяченной нижней губой. С удивленными глазами за стеклами очков. Но главным двигателем событий было жгучее желание доказать себе и всем вокруг, что я могу быть привлекательной. Несмотря на пышные формы и прыщи на лице.

А через два месяца и двенадцать дней я проснулась в постели рядом с оглушительно храпевшим стариком и подумала: «Что это я здесь делаю?» Встала, оделась и ушла.

Ночевала несколько дней у Нинки, потом Фазер позвонил, спросил недоуменно: «А ты чего домой не возвращаешься?»

Ну я не стала ему говорить, что с первого дня ждала звонка и даже просила Нинку невзначай довести до сведения предков, где именно я нахожусь и как со мной связаться. Заранее и ответ приготовила на вопрос о том, почему живу не дома.

«Издеваться будете. Языком цокать и головами качать», — сказала я. Не сомневалась, что родителям такая фраза понравится. Ведь из нее следует, что родительское мнение для их дочери чрезвычайно много значит. Вот как переживает, бедолага. Растрогаются старики, мне с ними легче будет. Позиции немалые на этом можно завоевать. И, как я и ожидала, отец чуть ли не прослезился в трубку телефонную — я по дрогнувшему голосу услышала. Говорит: «Да что ты, доченька! Да ничего подобного! Мы уже с матерью договорились: ни слова упрека. Делаем вид, что этих двух с лишним месяцев не было». Я сказала тогда: «Смотри, отец. Пакта сунт серванда, договоры должны соблюдаться». — «Будут, будут соблюдаться, не сомневайся! Аб имо пекторе!» То есть обещает от всего сердца. Ну ладно, подумала я и вернулась.

Договоры соблюдались неизменно. Но ни я, ни родители не подозревали тогда, что все это оказались еще цветочки. Ягодки были впереди.

Мама ягодок не выдержала. Фазер, правда, не согласен, что мои приключения сыграли такую уж роковую роль. Или делает вид, что не согласен. «Ты не должна себя винить», — говорит.

Вон, сидит, смотрит напряженно. На лице написано: что еще она выкинет. Никого и ничего, кроме меня, в жизни у него, кажется, не осталось. Других детей нет, внуков нет и не будет. Работа ему осточертела, в институте давно заправляют другие люди, он только числится директором. С президентства в академии его турнули за диссидентство. Но и оно, инакомыслие это, его уже по-настоящему не увлекает, я же вижу. Глаза больше не горят, голос не звенит, не вскакивает он больше, как молодой, чтобы гневно, презрительно бросить властям предержащим свое обвинение — свое «жаккюз». Дежурно делает критические заявления, дает интервью иностранным корреспондентам. Но все это без страсти, без прежнего пыла. Так, по привычке, по инерции. Да и наука… какая уж там наука, математики, они же в молодости все открытия делают, после сорока уже все, привет горячий — мозги не те. А Фазеру уже и за шестьдесят перевалило. Одно время популяризаторством увлекался, но потом и к этому остыл. Ну написал одну «Занимательную математику», другую… Одну книжку «Математика для детей», еще одну похожую, под другим названием… Сколько можно?

Эх, жалко мне Фазера. Но и достает он меня иногда. Так достает своей заботой и плотной опекой, что начинает хотеться назад, к Верницкому. Ну, к условному Верницкому, буквальный, тот уже не у дел, Альцгеймер его одолел, в богадельне живет для слабоумных академиков. Ну, значит, еще куда-нибудь сбежать! Избавиться от этого инвалидного взгляда — нежного, жалкого, виноватого…

Тут Фазер решил меня огорошить. Говорит:

— У тебя появился кто-то?

Я фыркнула — а ведь еще считает себя тактичным человеком, высоким интеллигентом. А такие вопросы задает, причем неожиданно, без всякой артиллерийской подготовки. Хотела ответить дерзостью, но сдержалась. Пожалела. Ну переживает человек, опасается очередных вывертов моей богатой событиями личной жизни.

— Извини, что так прямо в лоб спрашиваю. Никакими фактами не располагаю, только вижу, что ты сильно изменилась… в последние несколько недель. И я имею в виду не только внешность.

Это он теперь оправдывается. Не надо, Фазер, не оправдывайся, мысленно говорю ему я. Знаю, знаю, ты из лучших побуждений. Но, может, лучше не надо? Ты нервничаешь. Но нервами делу не поможешь.

Рассмеялась — надеюсь, что натурально.

— Да нет, — говорю, — папочка. Все в пределах нормы.

«Папочка» — это у меня такое запретное слово, мощное оружие, которое тут же заставляет противника сдаться. После этого я могу делать с ним все, что хочу. Вот и на этот раз вижу: разомлел мой родитель, раскис, заулыбался глуповатой улыбкой. Восторг, значит. Любимая дочка нежное слово сказала.

Эх, знал бы ты, папочка.

Но вслух говорю:

— Ну что ты, ничего такого… так, развлекаюсь чуть-чуть… Ты же знаешь, я без этого не могу.

Фазер покорно похихикал. Не нравятся ему эти развлечения мои, ой, не нравятся. Если бы речь шла о чужой девушке, он бы считал их сугубо аморальными. Но про любимую дочь он не может позволить себе так думать. Ей, получается, можно. Но тревожит его это до судорог. Только виду подать нельзя. Вот и улыбается, как добрый олигофрен.

Чтобы все-таки что-то сказать человеческое, дать ему возможность посочувствовать, пожалеть единственную дочь, я сказала:

— Ну, и ты знаешь, в последнее время опять голова болит.

Отец обрадовался. Ну, то есть он и огорчился тоже. Но в глубине души он счастлив такому обыкновенному объяснению. Ах вот оно в чем дело, оказывается! Не какие-нибудь там опять чертовы ужасы, а нормальная, хоть и прискорбная причина — мигрень. Правда, у дочери и мигрень не совсем обычная, тоже со зловещим подтекстом.

Поэтому, обрадовавшись, он тут же испугался:

— Опять? Головные боли? Прошу тебя, срочно, срочно покажись врачу! И терапевту, и этому… ну ты знаешь, о ком я…

— Да уж, догадываюсь… Но только я же к нему и так хожу вполне регулярно. Когда была в последний раз? Кажется, две недели назад. И снова иду дней через пять. Так что не волнуйся, папочка.

Уф, кажется, отбилась!

— А лекарства не забываешь принимать?

— Ну а как же! Я же взрослый человек.

— Этот… «Сенекс» прежде всего.

Да уж, синие таблетки «Сенекс». Синие, как смерть. Только что очередную пачку спустила в унитаз.

Перестала я прописанный мне «Сенекс» принимать, когда перекрашиванием волос занялась. И без врача понятно было, что сочетать загадочные желтые пилюли, меняющие обмен веществ, с сильно действующими таблетками для психов может быть опасно. А потом… Потом я решила, что и вовсе мозги мои глушить больше не нужно. С балкона не прыгаю, никому глотку не режу, на милицию не бросаюсь…

Но Фазеру я ничего этого, конечно, рассказывать не стала. Зачем расстраивать человека? Ему и так несладко. Сделала я умильную физиономию и заверила родителя, что уж с чем с чем, а с «Сенексом» полный порядок.

Но не знаю, поверил ли он мне. Он же вовсе не дурак, Фазер мой. Посмотрел на меня еще раз особым взглядом, испытующим. Что-то с чем-то сверил. И, по-моему, остался не до конца удовлетворен. Но ничем больше я помочь ему не могла.

Как только он ушел, я побежала еще раз в туалет — проверить, насколько полный порядок, не всплывают ли проклятые таблетки.

3

Ну как было не показаться Нинке золотистой блондинкой? Удержаться невозможно, соблазн был слишком велик. Меня смех разбирал при одной мысли о том, как вытянется ее лицо…

Ах ты, бедняжечка!

Нинка с некоторых пор проявляла признаки охлаждения, может быть, даже обиды… Что-то такое навоображала себе, понимаешь…

Столько лет была верным оруженосцем, эд-дю-кам, так сказать, терпела мой несносный характер, все мои выходки и капризы, эгоизм и цинизм, даже издевательства, если называть вещи своими именами. Непредсказуемые качели моего настроения выносила терпеливо и смиренно.

Иногда навалится на меня тоска — не тоска, хандра какая-то злая, точно саднит внутри невыносимо. Надо обязательно выплеснуть это на кого-то — и кто оказывается под рукой? Нинка.

Как-то раз говорю ей: ты, Нинка, про Ювенала, про шестую сатиру, что думаешь? Она посмотрела растерянно. Потом вдруг в глазах мелькнуло что-то, обрадовалась, вроде как вспомнила. Это, говорит, тот кто «в здоровом теле — здоровый дух»? Нет, говорю, Ювенал ничего подобного не утверждал. Как же, говорит Нинка, не утверждал, когда у нас в медучилище столько раз его цитировали. Даже и по латыни. Дай-ка сейчас вспомню… менс сана корпус… что-то такое… сана…

Чушь, говорю, полная. Взяли четыре слова, из цитаты вырвали. Нет, Ювенал противоположное хотел сказать: что хорошо бы здоровому духу еще и здоровое тело сопутствовало, но главное при этом — все же дух, а не наоборот. Вот о чем он на самом деле писал. Орандум эст ут сит менс сана ин корпоре сано. Но это из десятой сатиры. А я тебя про шестую, про женскую, спрашиваю. Если что, говорю, могу дать почитать. Вот тебе томик, старинный, конечно, допотопного издания, но вполне приятно в руки взять. Она взяла книгу в руки, повертела, полистала, потом глаза на меня подняла мученические, говорит: не потяну я, Саша. Как это не потяну, говорю, вас же в медучилище латыни обучали, ты же сама рассказывала, еще просила тебе со спряжениями помочь, да мне все некогда было… Да, мы, говорит, все больше фармацевтическую терминологию и анатомию, названия мышц вот знала, да и то подзабыла… А что до Ювенала, так только вот про это — про тело и дух.

Я говорю: может, позанимаешься, подтянешь?

Я говорю: радицес литтерарум амарае сунт фруктус дульцес, то есть корни учения горьки, зато фрукты сладки. И тут до нее доходит, что я над ней издеваюсь… Ты меня разыгрываешь, говорит, а сама чуть не плачет….

О трансцендентности сознания иногда призывала ее поспорить. Только без Кьеркегора, говорю строго, нечего его тащить до кучи. Нинка вертит головой, она согласна без Кьеркегора, хотя понятия не имеет, кто это такой и почему его нельзя до кучи. Ну, и о литературе классической у нас с ней тоже интересные беседы получались. Ты, говорю, «Смерть Ивана Ильича» больше не перечитывай… Эту книгу надо один раз в совсем юном возрасте прочитать, а потом уже только в конце самом, когда актуально станет. Она сидит бледная, божится, что перечитывать до поры не будет. Но боится признаться, что не знает, кто «Ивана Ильича» сочинил. Потом говорит, боязливо так: «Это Чехов… кажется?» Я говорю: да, конечно, Чехов, в соавторстве с Ильфом и Петровым.

Я привыкла, что она все терпит. А я развлекаюсь за ее счет. Ну так ведь ску-у-ушна…

Ну и, кроме того, в нашем дуэте у меня роль ботанички-интеллектуалки была. А у Нинки — человека практического, что почем, хорошо знающего, да к тому же продвинутого по части межполовых отношений. Считалось, что она у нас если и не красотка, то уж точно сексапилка, фигуристая сладкая бабенка, на которую мужики слетаются, как мухи на мед. То есть она главная, а я так, та самая пресловутая подруга, которую, если что, просят для друга привести. Ну, и понятное дело, меня такая расстановка сил доставала, и я оттягивалась, мстила Нинке потихоньку за ее сексуальные успехи.

Нинка терпела-терпела, а тут вот, видно, взбрыкнула. Копилось-копилось — и бах! Взорвалось.

Я, правда, думала, обойдется. Подуется, подуется, и вернется, поджав хвост. Так ведь всегда бывало до сих пор. Куда ей деваться? Cкучновато ей без меня будет. Одни серые будни. Семпер идем, все время одно и то же. Сплошь неинтересные толстые тетки вокруг с коровьими глазами, безо всякого чувства юмора, бухтят своими жирными голосами о чем-то бессмысленном. Да их мужики-алкаши — бьющие по пьянке по чему попало, это уж само собой. А пьянка у них чуть ли не каждый божий день. И еще заделывающие им в нетрезвом состоянии детей-дебилов — полудебилов и дебилов полных.

Я готова была даже — ну не извиниться, это было бы слишком, конечно, но дать Нинке понять, что понимаю: в последний раз я переборщила. Перегнула палку.

А в последний раз случилось вот что.

Привела она этого своего… Валерочку, кажется. А может, и Юрочку. Что-то такое. Хотела похвастаться. Причем «интерес» ее был на этот раз уж как-то совсем… неярок. Примитив какой-то. Лицо широкое и слегка рябоватое. Глазки маленькие. Нос картошкой. Но весь из себя положительный и непьющий. Офицер, но не из госбезопасности, а простой армейский инженер, сапог, что называется. Но зато, судя по всему, с серьезными намерениями.

У Нинки эта проблема главная была. Успех успехом, но вот с этими самыми намерениями — как раз дефицит. Как-то никто не спешил ей руку и сердце предлагать. А у меня, наоборот, очередь в постель не выстраивалась, но зато матримониальные проекты на горизонте возникали, и регулярно. Неважно даже, если из-за папочки в основном. Какая разница? Важен был результат. Вот и замуж успела сходить, и еще какие-то кандидаты вокруг вились, к академической квартире примеривались. Нинка, наверно, рассуждала так: на этот раз ее (то есть меня) опасаться нечего, на такого уж она никак не клюнет. Даже кокетничать с ним не станет, не снизойдет. С другой стороны, может быть, просветит его своим беспощадным рентгеном (почему-то она считала меня жутко проницательной) и посоветует, можно ли верить в серьезность намерений. И правда ли, что на выпивку его не тянет? Или это он только так, притворяется. И вообще, следует ли с таким семью создавать?

Поначалу ей пообещала именно так и поступить. А самой ведь любопытно было: кого же это моя Нинка выбрала? Как я увидала, так даже обидно за нее стало. Ну, урод, практически…

Стала я его изучать, как обещала, беседу вежливо вела светскую (хотя и думала про себя: бог ты мой, какой же чушью я занимаюсь, бесценное время жизни на что и на кого трачу!).

И вот пришла я в итоге в состояние раздражения, а потому стала улыбаться уроду еще ласковее. Потом, от скуки чисто, притащила большое зеркало, обняла Нинку так, чтобы мы обе там отражались. И спрашиваю Юрочку или Валерочку:

— Ну что, Юрочка, кто вам красивее кажется, сравните!

Юрочка покраснел, что-то забормотал, типа, что обе прекрасны, каждая по-своему. То есть обижать никого не хотел. Интеллигентно как будто. Смирно попрощался, пошел Нинку провожать. Я даже ей по телефону тут же позвонила, она со мной разговаривать не хотела, но потом потеплела, когда я ей растолковала, что это я тест такой ее жениху потенциальному устраивала. И что, по моему мнению, он его блестяще прошел. На квартиру Фазера вроде как не заглядывался. Ковров не щупал, был рыцарем при даме — при ней, Нинке. То есть все хорошо.

Но с этим выводом, как выяснилось, я поторопилась. Прошла пара дней, и Валерочка появился снова, уже без Нинки. Пришел, нахал, незваным, с букетом роз. И стал меня этот Валера просто осаждать, в любви объясняться, записки в цветах под дверью оставлять. Ну я его отбрила мощно.

Прихожу как-то в пятницу из продмага, там в очереди пришлось стоять за сардельками, что, конечно, не способствовало хорошему настроению, еще и лифт опять не работал, и это в академическом доме! Злая, короче говоря, как мегера, поднимаюсь по лестнице и вдруг вижу кадра этого ценного под дверью своей, что-то он там прилаживает: очередной букет с записочкой. Увидал меня, застеснялся, закраснелся, как девица, букет уронил, поднять не решается. Я говорю: ну и что ты здесь делаешь, спрашивается? Он мычит в ответ, что-то такое невнятное, не разобрать. Ну, я не сдержалась, говорю: послушай, Валера, Юра или как там тебя… Ты что вообще себе вообразил? На академические харчи потянуло с нездешней силой? А как же любовь, как же красоты женские? Да сам-то ты кто такой, урод нищий? Ну-ка, брысь отсюда, и чтобы духу твоего здесь не было… И дорогу в этот дом забудь. Я консьержа предупрежу, чтобы не пускал тебя сюда никогда…

Ну и заложить его пришлось подруге, это уж самой собой.

Но Нинка почему-то не только на него, но и на меня обиделась. Говорит: слышу в твоем голосе довольство собой. Пустячок, а приятно, не так ли: еще один трофейчик, хоть и плохонький. Я говорю: да господь с тобой совсем, какой трофейчик? На что он мне сдался? О чем ты говоришь? Да я таких на расстояние пушечного выстрела к себе не подпущу. Да и тебе он зачем нужен, такой-то? Зачем ты с ним валандаешься, не понимаю. Все же уважать себя надо, не опускаться до такого-то уровня… Иллигитими нон карборундум, не позволяй всяким козлам себя унижать.

Но, вместо того чтобы меня поблагодарить, Нинка еще больше разозлилась… С тех пор звонить перестала. А я решила: ну и шут с ней. Надоела. Пусть катится!

Но теперь вот подумала, что надо напоследок ей себя показать, в новом виде-то. Потому как больше особенно некому. Все остальные подруги отпали уже давно и надежно.

Надо было, конечно, хитрость проявить. А я, наверно, по излишней самонадеянности, думала: обведу ее вокруг пальца, запросто. И особенно разговор не продумала, не сосредоточилась. И потому облом случился.

Дома у нее несколько вечеров никто к телефону не подходил, я не выдержала, позвонила ей на работу, в венерический диспансер этот ее дурацкий.

Она говорит:

— Я тебя прошу не звонить мне больше.

Я в ответ:

— Да ты что, очумела, что ли? Что ты так подругами разбрасываешься? Как будто у тебя их много… таких, как я.

— Обойдусь, — отвечает Нинка, причем так отвечает — скорее шипит, чем говорит. Я говорю:

— Если я тебя вдруг чем-то обидела…

Но она мне даже закончить не дала. Сказала злобно:

— Я скажу, чтобы меня больше к телефону не подзывали.

И трубку повесила! Цаца…

4

Закон подлости, или закон о подлости, как смешно говорит Нинка, он неумолим, неотвратим и неизбежен.

Прошло три недели, за которые так много случилось, что я и думать забыла про Нинкину обиду. И тут она звонит, говорит в трубку тихо, еле слышно:

— Если хочешь, я приеду…

Мелькнула у меня мысль: а чего это она вдруг сменила гнев на милость? Подозрительно как-то. Мелькнула и исчезла. Осталась другая: поздно, голубушка, опомнилась. Более не актуально.

А Нинка, надо думать, ждала, что я начну вопить от восторга. Радоваться, что она меня простила, благодарить.

А мне хотелось ей сказать: извини, ты опоздала. Тропо тарде.

Но ничего этого я говорить не стала, все же чувствовала свою вину, несмотря даже на все обрушившиеся на меня события, на то, что голова моя, да что там голова, каждая капля крови моей была занята, заполнена совсем другим… Как будет одноклассница моя Нинка, работающая ныне медсестрой в венерологическом диспансере, реагировать на изменение моей внешности, меня теперь не очень волновало. Но я сказала:

— Приезжай, конечно, приезжай.

Нинка вроде удивилась — наверно, таких интонаций никогда от меня не слышала. Говорит:

— Ты что, не рада?

— Ну почему не рада? Рада. Приезжай.

— Я могу в другой раз как-нибудь…

— Да нет, почему в другой? Давай, приезжай сейчас.

Говорю это, но голос не слушается, выдает.

Но пока Нинка ехала через полгорода, из Бирюлева своего, я вполне взяла себя в руки, сосредоточилась…

Совершенно искренне собиралась быть с ней предельно ласковой, держаться смиренно, скромно, как и надлежит девушке, сильно виноватой перед своей лучшей подругой. И вполне эту вину осознающей… Но Нинка, как вошла, уставилась на меня, точно на покойницу. Впала в ступор почти, в состояние, близкое к обморочному, слов никаких выговорить не может, только мычит. А я, честно, не могу понять, что с ней такое происходит. Говорю, вполне искренне, заботливо:

— Что с тобой, Нина? Тебе плохо? Давай, давай, обопрись на меня… это у тебя после гриппа, наверно….

Насилу дотащила ее до дивана, усадила, воды налила.

А Нинка смотрит на меня, глаз не отрывая. Отдышалась и говорит, хрипло так:

— Хватит притворяться… Для этого ведь и звала, разве нет? На эффект посмотреть? Ну вот на: смотри.

И тут я только вспомнила: ах да! Конечно. Новый цвет моих волос. Потрясающая золотая копна! Как я забыть могла? Просто невероятно. Если теперь приняться правдиво объяснять, что поначалу и вправду хотела полюбоваться на Нинкину реакцию, ахи и охи послушать, да теперь вот забыла, другим теперь совсем занята… Не поверит этому Нинка, и никто бы не поверил…

Сижу, головой мотаю, что сказать, не знаю… Давно со мной такого не было, чтобы слов не находилось, может быть, даже никогда.

— Теперь расскажи, как ты это с собой сделала? — говорит Нинка.

— Как, как, — отвечаю. — Да средство такое есть заграничное, Фазеру кто-то подарил… «O-Morphia» называется. Но не проси: больше нету. Одна порция всего-то и была.

Нинка окончательно пришла в себя, голос к ней вернулся нормальный. Вскочила на ноги, стала бегать вокруг меня, волосы щупать. При этом цокала языком, говорила: «Ну и дела! Нет, надо же… как такое вообще бывает… это себе представить даже невозможно…»

А я ее успокаивала, мне вроде даже неловко было… хотя раньше я вроде такого чувства не знала… Говорила: «Да ладно тебе! Не преувеличивай, в самом-то деле». Хотя в конечном итоге все-таки приятно было.

Нинка в конце концов вернулась на диван, уселась, но продолжала все еще головой качать и причмокивать. Подвела итог:

— Знаешь что, Саша? Теперь ты границу перешла… в другую лигу попала. Не только богатая невеста, но еще и красавица.

— Ну ты и скажешь тоже… Не надо только преувеличивать. Ну похорошела слегка, волосы подправила, от прыщей избавилась вроде, не знаю, надолго ли…

— И похудела почему-то вдобавок…

— Ну это уж точно не навсегда… Сама знаешь, как трудно талию сохранить…

— Ничто не вечно под луной. Но на настоящий момент ты точно красотка стала… И это так как-то… неожиданно… Завидовать тебе — бессмысленно, невозможно. Как там, у римлян твоих? Про Юпитера и быка?

— Тогда уж, — говорю, — про корову и Юпитершу…

И тут мы засмеялись — сначала Нинка захихикала, а потом и я не удержалась, за ней последовала. И, видно, это была такая разрядка, что ли, принялись мы хохотать, аки ненормальные. Почему-то нам так невыносимо смешно было — про корову, которой не дозволено то, что разрешается жене Юпитера…

— А может, не жене, а сестре вовсе! — выкрикивала Нинка, и мы обе заливались еще пуще.

— А бедняжка племянница быка! Ей, несчастной, ничего не дозволено!

Просто почти истерика с нами приключилась. Но потом отсмеялись. Замолчали. Загрустили вдруг обе. Сидим, молчим печально и друг на друга не смотрим.

И вдруг меня понесло. Стала говорить, чего вовсе говорить не собиралась.

— Нина, я вообще-то хотела извиниться…

Она явно была поражена. Не знала, как реагировать. Небось думала: «Опять разыгрывает. Я куплюсь, а она снова надо мной посмеется».

— Нет, — продолжала я. — Ты не думай… я не прикидываюсь… я всерьез. Вот что мне приходит иногда в голову: что я, возможно, нехороший человек… Злой и несправедливый.

Говорю и сама себя слушаю с изумлением:

— …А потом кто-то внутри меня возражает: это по какому такому критерию? По взглядам тупых мещан каких-нибудь? Нет, отвечаю, нечего на мещан валить. Есть критерии общие, нормальные, общечеловеческие. Как у Чехова.

— Чехова я знаю, — говорит Нинка важно.

— Ну, конечно, знаешь! Но я хотела тебе объяснить…

— Да брось ты! Небожителям…

— Вот видишь, все-таки ты обижена…

— Да нет…

— Не нет, а да. Я же слышу. Да я бы на твоем месте не так еще рассвирепела.

Нинка смотрит на меня во все глаза.

— Что-то я не узнаю тебя, подруга… Какая-то ты… другая. Не только в смысле цвета волос, а вообще…

— Да, — говорю, — сейчас расскажу тебе такое… еще больше удивишься… только поклянись, что никому и ни за что ни гугу, ни слова, ни звука!

— Клянусь, под пытками не выдам!

И вот, слово за слово, выложила я то, что выкладывать никак не следовало. Такое она услыхала, что у нее глаза на лоб полезли.

Выпили мы с Нинкой под это дело изрядное количество муската — в бутылке почти ничего не осталось. Ну, окосели, понятное дело. Посмеялись. Она меня подначивала. Кричала что-то странное, типа: знай наших! А я про себя удивлялась: это кто, я, что ли, «наши»? И почему меня нужно «знать»?

Но вслух я ничего не говорила, только Нинке подхихикивала. Очень важно было почему-то ей угодить, прощение заслужить.

Наверно, перестаралась я. Потому что, когда Нинка удалилась в свое Бирюлево, я как-то быстро протрезвела. И так мне стало противно, так муторно.

Лежала с закрытыми глазами, не могла заснуть, чуть не плакала: чего это я так себя распустила-то? С чего это все эти тайны позорные Нинке раскрыла? Ведь подписку давала, и «псих» строго-настрого велел не вспоминать, работал над тем, чтобы все забылось, лечил, гипнотизировал. И отец умолял забыть, на коленях стоял… Таблетки синие в меня впихивали. Но самое главное — что же это я так унизилась? Разве можно кому бы то ни было на свете такое про себя рассказывать? Всю ночь не спала, и с тех пор начались опять эти головные боли ужасные. И главное, признаться не могла ни врачам, ни отцу, чтобы помощи попросить.

Вообще с того дня стала я… как это сформулировать? Не совсем адекватна, наверно. Из-за этого и случилось все, что потом случилось. В другой ситуации черта с два я бы… с кем бы то ни было…

Но это все было впереди, а тогда, в сентябре, я страшно ненавидела Нинку — за то, что так догола перед ней разделась. Хотела ей за это сделать гадость какую-нибудь неимоверную, но так и не сделала почему-то. И я зареклась, конечно, с той поры с ней общаться, видеть ее не желала, даром что осталась без единственной подруги…

Но потом настал момент, когда я и этот свой зарок нарушила.

И еще как нарушила.

5

Она сначала даже верить отказывалась.

— Не может такого быть, — говорила.

— Почему? — спрашивала я.

— Потому что такого не может быть никогда, — отвечала. Почти по Чехову.

«Неужели читала и сейчас вспомнила?» — удивилась я про себя. А вслух продолжала:

— Ну как же… Я же пропадала тогда на три месяца, ты еще недоумевала, куда это я подевалась.

— Да, и ты мне объяснила, что уезжала в археологическую экспедицию и там заболела холерой, чуть не умерла… Поэтому стала такая дерганая.

— Да, и из всего этого правдой было только вот это — «чуть не умерла». Чуть не убили, сволочи.

— Ты меня разыгрываешь! — стояла на своем Нинка. Ну, никак ее не убедить было.

И это ее упрямство меня настолько разозлило и раззадорило, что я пошла выкладывать такие детали… которые, в общем-то, лучше было бы не разглашать, честно говоря. Потому как Нинка, конечно, меня не обманывала никогда и вроде бы не раз доказывала, что она — «могила», тайн не выдает… Но все же, но все же…

Я рассказывала ей, и все будто опять со мной в реальности происходило.

Снова видела я, как шла по своим любимым Патриаршим прудам, вспоминая, как всегда, Булгакова. Села на скамеечку — прямо как Берлиоз. Погода была чудная, весенняя. Птицы пели, и на душе было спокойно и радостно. Несмотря на все осложнения, которые происходили в тот момент с отцом, с Фазером, как я его звала с самого детского сада, где в нас пытались влить не нужный теперь никому английский.

А его тогда сняли с должности президента Академии наук. Сняли под каким-то бессмысленным, идиотским предлогом. Нарочно, наверно, так нелепо оформили все, чтобы он понимал, за что снимают на самом деле. В институте, правда, пока оставили, причем на немалой зарплате, и за звание академика отваливали почти министерский оклад, да еще и продовольственный спецпаек, талоны и много чего еще. Даже машину с шофером почему-то не отобрали. «Чтобы в любой момент знать, где я нахожусь и что делаю», — предполагал отец. Но от привилегии этой не отказывался, привык уже к машине, шоферу, он же адъютант, он же помощник, устраивающий все практические дела. Ну и телохранитель заодно тоже, равно как и зоркое око, за тобой наблюдающее. В Москве без машины и такого помощника жить нелегко. Хотя миллионы людей живут как-то. Но нам с ним, избалованным, это трудно было даже представить.

Так что материально все пока было удовлетворительно, но однажды Фазер завел меня в ванную комнату, включил оба крана на полный максимум и шепотом сказал: «Боюсь, что это только начало… дальше может быть хуже… Но не становиться же мне из-за этого сволочью?»

Ну, я, конечно, закричала: «Да пошли ты их куда подальше, и ничего они тебе не сделают, вонючки!» А Фазер стал мне рот зажимать, говорить: «Тише, тише!», но почему-то смеялся при этом. По-моему, моя реакция ему понравилась. Видно, думал: вот еще чудо в перьях, отважная, вся в меня!

Виду-то я не подавала, храбрилась, но при этом какой-то холодок иногда пробегал у меня по спине — бр-рр! Видела, как хмурилась мама, она почти совсем перестала улыбаться. Видно, предвидела неприятности посерьезнее — у Фазера, а значит, и у нас с ней. А маминой интуиции я привыкла доверять.

Но по поводу весны на Патриарших прудах все это казалось мне далеким и даже нереальным, а близко и реально было вот это — теплый ветер, синее небо с паутинкой легких облаков и птичье пение. Я сидела закрыв глаза, слушала птиц и что-то внутри себя.

И вот ровно в этот момент на мою скамейку кто-то плюхнулся. Я с досадой открыла глаза. Посмотрела: это был высокий человек, чернявый, нездешний какой-то. «Ну, прямо Воланд», — развеселилась я. Но недолго мне оставалось веселиться.

— Дэвушка, — сказал, улыбаясь во весь рот, чернявый. Зубы у него были великолепные, белый жемчуг, как у киноартиста. — Будтэ добры, подскажытэ, пожалста, который час?

Ну, я, вообще-то, привыкла, конечно, ко всяким приставаниям. Стоит из дома выйти, как можете не сомневаться — сразу находится какой-нибудь козел похотливый. Я обычно не отвечаю, отворачиваюсь. Потому что стоит только ответить, как потом не отделаешься…

Но этот был уж очень неординарен. Даже таинственен. Ну и красив как черт. Как дьявол. Как шайтан. И я, дура, ввязалась в разговор. Впрочем, не ввязалась бы, вряд ли исход дела был бы существенно иным.

— Что же вы, — говорю, — просите у меня то, что есть у вас самого? Вы и сами знаете все про время. У вас вон часы иностранные на руке. Дорогие, наверно, страшное дело.

Чернявый изобразил шок. Уставился на запястье своей правой руки и говорит:

— Откуда они тут взались, удивляюсь… С утра еще не было, клянусь…

И свистящую в конце слова «удивляюсь» и «клянусь» так утрированно тянет, будто там по три буквы «с» в каждом, а не одна.

— Вы левша? — спрашиваю.

— Э-э, какая разница, слушай… Главное, чтобы человек был хороший, э-э…

— И акцент у вас притворный, не натуральный… Смешно получается…

Тут чернявый засмеялся. И я вместе с ним.

Потом говорит, уже по-другому, почти без всякого акцента, так, намек какой-то небольшой:

— Ну, рассмешил я тебя, Сашенька, и ладушки. А сейчас поедем ко мне пообедаем, а то я со вчерашнего дня ничего не ел.

— Ну, уж это дудки, — начала я. — И тот факт, что вы знаете, как меня зовут, он ничего…

Но тут я замолчала на полуслове. Потому что чернявый обернулся и кому-то помахал рукой. Я тоже обернулась и увидела, что к моей скамейке берлиозовской быстрым шагом приближаются, почти бегут, еще несколько мужчин крепкого сложения — и все как один кавказской национальности.

«Пора уже кричать «помогите» или рано еще?» — пыталась я сообразить, и, пока думала да размышляла, упустила время, когда можно было еще что-то изменить. Через какие-то полсекунды я уже была окружена плотным кольцом крепких кавказских тел, полностью отгородивших меня от случайных взглядов, а заодно — и от мира, от всей нормальной человеческой жизни, которая для меня в тот момент и кончилась. Или, по крайней мере, так мне долго потом казалось.

Тем временем мой красавец продолжал вести со мной свою издевательскую беседу.

— Нэхорошо получается, Сашенька, — не спеша декламировал он и укоризненно качал головой в такт. — Разве ты не знаешь, что на Кавказе отказаться от угощения или гостеприимства — страшное оскорбление? Разве тебя папочка с мамочкой этому не научили?

Так он пудрил мне мозги, а сам в то же время делал какие-то знаки своим сообщникам.

— Я не…

Почему я все еще пыталась с ним объясняться, когда нужно было кричать «караул», до сих пор не понимаю. Наверно, обратная сторона хорошего воспитания. Непреодолимый рефлекс такой — отвечать человеку на вопрос.

Но я, собственно, и ответить-то не успела, потому что ровно на словах «я не» какая-то железная рука заткнула мне рот и нос тряпкой, пропитанной чем-то невероятно вонючим. Попыталась я тряпку от лица оторвать, но куда там — железные пальцы обхватили мои руки, кто-то двумя движениями разорвал рукав, и в локтевой сгиб вонзилась игла. Еще секунду или две я продолжала бессмысленно сопротивляться, пытаясь вырваться. А чернявый красавец принялся считать, почему-то по-японски:

— Ич, ни, сан, си, ого, роко, сичи, хачи, кю, жю…

И где-то уже с «ого, роко» голос его стал от меня отдаляться, звучать все тише и глуше, как будто я проваливалась в какую-то вату. А заодно уже и свет божий начал меркнуть потихоньку, и, главное, мне все вдруг стало все равно, и я с полным безразличием к жизни, смерти и всему прочему погружалась уже без всякого сопротивления в густую, липкую, противно теплую темноту.

Глава 3. С

На следующий день я отправился в чужое отделение, в распоряжение старшего оперуполномоченного Чайникова (по кличке, разумеется, Чайник). Но вообще-то это был умный парень, хитрый и не злой. В отделении его любили, тем более что он ловко изображал из себя какого-то сексуального чудака. То, что он без мата слова сказать не мог, так таких у нас хоть пруд пруди. Но он приобрел совершенно беззлобную, ласковую манеру материться. Кроме того, изображал постоянную сексуальную озабоченность, но тоже лишенную агрессии и физического напора. Так, постоянное зубоскальство на половые темы и добродушно-лукавое комментирование событий при появлении в поле зрения объектов противоположного пола. Так что попасть в распоряжение Чайника было большой удачей. Причем я понятия не имел, чем мы с ним должны заниматься — Михалыч, как всегда, напускал таинственности, хотя наверняка речь не шла о похищениях иностранных дипломатов. Так, что-нибудь канцелярское.

Ну, в общем, именно так оно и оказалось. Нам с ним было поручено разбирать дела «заснувших» агентов — тех, кто по той или иной причине давно, несколько лет уже, не написал нам ни строчки.

— Скучное дело! — сказал я, как только Чайник посвятил меня в производственную тайну.

— Вовсе, блин, нет, — возразил Чайник, — тут кое-что очень даже заедрательское может найтись.

Но все же, когда я увидал горы пыльных папок, разложенных для нас с Чайником на трех столах, я приуныл.

— Я думал, хоть часть будет на компьютере, — вздохнул я. — А тут… замучаешься пыль глотать.

— Ничего, ничего, я лично люблю папочки полистать. Машу пальцем не испортишь.

И действительно, Чайник самым натуральным образом послюнявил пальцы и раскрыл верхнюю папку с ближайшего стола.

— Погодите, погодите, товарищ майор, — взмолился я. — Задача не совсем ясна. Каковы критерии отбора? Я же никогда этим делом не занимался! То есть: что ищем?

— А тебе что, ничего твой Михалыч не объяснил? — удивился Чайник.

— Нет, ему некогда было, он на совещание опаздывал.

— Ну ладно, объясняю для умных и для мудачков. Задача: быстро просеять всю эту хурду — за день двести дел! — и выявить тех агентов, кто может представлять серьезный оперативный интерес. Кроме того, теоретически может и информация какая-нибудь необыкновенная попасться. То есть, по идее, ничего такого здесь не должно быть, разве что по разгильдяйству. Это так… зачистка. После нас никто больше смотреть не будет, отправят, нах, прямиком в архив. А там — все равно что в землю закопать. Так что это последний шанс извлечь что-нибудь из этой кучи.

Чайник иллюстрировал изложение нежно произносимыми уменьшительно-ласкательными матерными словами. Он говорил: «херочек», «мудачок», «блядушка». И даже более стандартные матерные слова-заменители, например, «захерачили» вместо «отправили», произносил так ласково и нежно, что они начисто лишались всякой матерной злобы и агрессии. Вместо «замучаешься» он придумал какой-то немыслимый глагол «заедрешься».

— Слушай, Санек, — говорил он, — ты, смотри, не тушуйся, не боги же горшки… Что они там делают с горшками-то, извращенцы?.. Ты — опытный опер, так что решай смелее. Много времени на каждое дело не трать, а то мы тут до пенсии проедремся. Показываю: берешь лядскую папочку, листаешь, читаешь, да, сначала в списке — видишь список-то? — напротив номера галочку проставляешь… Вот, например, вот это — 33637, и какие-то буквы еще есть. Е-Б-М… Не, я серьезно, посмотри, если не веришь.

— Верю, верю, — сказал я торопливо.

Чайник перелистал несколько страниц и сказал:

— Гляди-ка, тут одна… псевдоним Антонина, на своего мужа писала несколько лет. Скажу точнее: два года и семь месяцев писала. Высказывания его всякие фиксировала нехорошие… Непатриотичные. Вот тут в одном месте так вообще — просто преклонение перед Западом… Ну вот, писала-писала, а потом перестала. Как ты думаешь, почему?

— К другому ушла… или развелись, — предположил я.

— Нет, просто мы мужа ейного с руководящий должности задвинули — нечего родную власть ругать. И тут же — понимаешь, тут же! — роман мужа с подчиненной Шуваловой не-мед-ленно прекратился! Каково, а? И человек сразу же вернулся в семью! Ну а Шувалова эта… красивый небось бабец, по всему чувствуется, хороша… Чего только ей этот старый хрыч, чужой муж, понадобился? А потом вот раз — и стал без надобности. Вообще, ты заметил, как только наш брат мужик должность теряет, так сразу его привлекательность для противоположного пола снижается в разы. Я думаю, это не из-за корысти, а потому, что власть — мощнейший сексуальный магнит, посильнее, чем там нос особый, или зубы, или глаза какие-нибудь жгучие. То есть, ежели тебя понизили, считай, сразу уродом стал из красавца.

— Ну да, — согласился я, — таким же образом и наша принадлежность к Конторе на некоторых действует… Даже больше тебе скажу. Я думаю так: достаточно, чтобы ты сам себя ощущал конторским, носил в себе эту силу, эту власть, чтобы бабы это чувствовали.

Чайник взглянул на меня с интересом, как будто я его слегка удивил, как будто он впервые меня увидел, потом почесал ухо, подумал и сказал:

— Не, не все… Не все это чуют….

— Да, только бабы особенной породы.

— Может, ты и прав… Насчет особой породы. Но относятся они к ней или нет, иногда не сразу поймешь.

— А иногда, — вдохновенно подхватил я, — взглянешь на нее, родимую, принюхаешься и сразу чувствуешь, эта — наша, эта — поймет и оценит.

Чайник опять посмотрел на меня удивленно, дескать, не ожидал я от этого тихони… Потом тряхнул головой, как будто отгоняя запретные мысли, и вернулся к основному сюжету:

— Так вот, стало быть, подчиненная Шувалова идолопоклонника нашего этого ценила-ценила, а потом разом ценить перестала — как только его из кабинета турнули. И жена тут же стучать на него бросила — а зачем? Так и так, говорит, вынуждена я свою оперативную работу прекратить… здоровье там, нервы, ну и все такое. А чего ей, она теперь, думаю, из него, голубчика, такие веревки вьет… Во он у нее где!.. диссидент наш раскаявшийся.

— А он раскаялся? — решил уточнить я.

— А хрен его знает.

— Слушай, так, может, он и знать не знал ни про какие свои эти… высказывания?

— Может, и не знал. И пребывал в полном недоумении: за что это его, бедолагу, понизили.

— Может, — развил я мысль, — и высказываний никаких не было, а?

Чайник ответил не сразу. Вынул платок из кармана, высморкался и сказал:

— Было, не было… Какая разница? Зато органы семью спасли, разве плохо?

Чайник зашвырнул отработанную папку на свободный стол и принялся за следующую. На нее у него ушло и вовсе секунд тридцать.

— Х… х… ерунденция какая, — огорченно бормотал он, берясь за третью.

Напрасно я ждал, что он со мной поделится, в чем «херунденция» состоит. И я понял намек, сам схватился за следующую папку.

Мне для начала попалось нелепое какое-то дело. И кличка у агента была необычная — Пестель (а что, с другой стороны, может, и нормальная кликуха, если подумать. Говорят, декабрист Пестель и его товарищи в случае своего прихода к власти собирались что-то вроде ВЧК и ГУЛАГа сразу же и учредить. Получается, повернись история по-другому, прогресс российского общества мог получить резкое ускорение!). Так вот. Писал товарищ Пестель, писал нам про своих университетских товарищей и про преподавателей тоже, а позднее и про коллег по НИИ писал, а потом вдруг взял и писать перестал. То есть не совсем, конечно, вдруг. Сначала он стал уклоняться от встреч с куратором, потом и вовсе ему нагрубил пару раз. Ну, и потом, соответственно, все: поставили наши на Пестеле крест. Но что-то, конечно, осталось тут за кадром, недосказанным, недообъясненным, с чего это вдруг человек взял и переменился? С чего это ему роль стукача вдруг разонравилась?

— Я не думаю, что люди меняются, только обстоятельства, — оказалось, что мысли Чайника шли параллельным потоком.

Ну, вообще, если говорить честно, нормальный, средний оперативник стукачей, конечно, слегка презирает, но показывать этого категорически нельзя. Наоборот, инструкция учит, что агентов надо постоянно морально стимулировать, хвалить по поводу и даже без, преувеличивать их всемирно-историческое значение, просто льстить им в глаза. Ведь, понятное дело, нет-нет да могут посетить их всякие сомнения и рефлексии. И этим метаниям надо уметь психологически противостоять. Материальный стимул, понятное дело, тоже важен, но моральный бывает даже важнее, особенно для разночинцев-интеллигентов. Поэтому всякий там намек на брезгливость к агентам надо прятать глубоко-глубоко, даже от самого себя. Иначе льстить убедительно не получится.

Но все-таки это презрение где-то живет, в глубине, и нет-нет да вырвется наружу. И потому, наверное, наш брат так любит провинившихся агентов потоптать, особенно тех, кто пытается завязать. У-ух, на этих мы оттягиваемся как следует! Ах ты, проститутка, в честные женщины захотела? Так получи же!

Но работы так много, что сил на каждого не хватает, и некоторым удается сорваться с крючка относительно безболезненно. Как этому вот голубчику, Пестелю. И все-таки страшно интересно, что с ним такое произошло. Угрызения совести? Женщина? Обида? Или просто куратор попался тупой? Похоже на то, кстати, потому как оперуполномоченный старший лейтенант Харчев явно двух слов связать не может. Оставленные им в деле размышления путаются между «в связи с тем», «вследствие того», «ввиду вышеизложенного» — что хочет сказать, непонятно. Ну а потом вдруг взял и обозвал агента Пестеля иностранным словом «неврастеник»! Ну, понятное дело, неврастеник, кто же он еще… кто еще в своем уме… Нет, лучше додумывать не буду, для здоровья вредно, строго оборвал себя я.

Во второй папке дело было и вовсе тоненькое. Какой-то работяга с цементного предприятия инициировал контакт с органами, чтобы сообщить о вредном анекдоте, рассказанном начальником смены Ободовым. Анекдот такой: «Алло, это Абрам Моисеевич? Нет, это КГБ. А кто говорит? Говорит Москва! Московское время шестнадцать часов!»

Ну, вообще, не самый страшный анекдот. Бывают хуже. С явным уважением к органам и даже с намеком на некоторый элемент здорового антисемитизма. Все последующие попытки куратора выбить из работяги что-нибудь ценное или хотя бы связное увенчались полным провалом. Про Ободова было только с достоверностью известно, что он страшно ругается матом, особенно на самого автора, якобы вечно к нему придираясь. Но постепенно кое-что становилось ясно. Вдруг оказалось, что ругань в основном связана с моментами, когда агент опохмеляется в рабочее время. Ну, и контакт постепенно сошел на нет… Но закрывать дело совсем куратор все же не спешил, тянул чего-то… Признаваться не хотел в неудаче, что ли? Может, так, а может, тут что-нибудь и похлеще?

— Как думаешь? — спросил я более опытного товарища.

Чайник немедленно врубился в ситуацию и нарисовал такую гипотезу. Например, представим себе, что начальник работяги на заводе товарищ Ободов вдруг и сам является агентом. Но завербован он давно, много лет назад и не кем иным, как нынешним начальником отделения, товарищем майором, назовем его, к примеру, Уевым. И Уев этот теперь, в свою очередь, командует молодым, подающим надежды специалистом — старшим оперуполномоченным, капитаном, товарищем, скажем, Еровым, который и ведет, собственно, работягу с цементного. То есть все по справедливости — начальника курирует начальник, а подчиненного — подчиненный. Но вот представьте себе на минутку, что у майора Ерова с капитаном Уевым не сложилось. Что кто-то кого-то немножко подсиживает. Или, наоборот, выпил, может, кто-то чуток на рабочем месте. И схлопотал выговорешник. Премии человека, может быть, лишили. И вот тут-то как раз поступают сведения, что любимый агент начальника отделения рассказывает вредоносные анекдоты. Как, кстати-то. Но, увы, подвел работяга капитана Ерова, слабоват оказался. Ни воображения, ни чувства политической ответственности, один алкоголизм. А майор Уев тоже не лыком шит и времени зря не теряет. И вот начались тут у голубчика Ерова всякие недоразумения да неприятности… и перевели его, болезного, работать на периферию, на какую-нибудь очень ответственную должность в дальневосточном, например, управлении… А дело осталось дожидаться момента естественного убытия в архив. Что, скажешь, неправдоподобно? Правдоподобно, согласился я, слыхал о похожих случаях, слыхал.

— Ну, это так, гипотеза. Может, совсем и в другом дело, но что-нибудь такое-этакое на втором плане, чую, имеется, — сказал Чайник, потом вдруг резко замолчал, делано зевнул, отвернулся… вспомнил небось, что не так уж хорошо меня знает, и, посуровев, пробормотал:

— Давай, знаешь, не отвлекайся… а то мы тут с тобой до третьего пришествия…

Стали мы с Чайником папки листать старательно, но я, честно говоря, не так чтобы очень вчитывался, понятно ведь, что в основном отстой какой-то, бессмысленный расход денег, умственной энергии и бумаги. Кинул я очередную папку на архивный стол и вдруг, не знаю сам, с какого такого перепуга, сказал:

— А как ты думаешь, сколько всего у нас стукачей?

— Ну ты, парень, даешь! — поразился Чайник. — Это же государственная тайна! Ее, может, только на самом верху знают. Ну, а если бы я даже знал, ты что же думаешь, так прямо взял бы тебе и сказал?

Вижу, Чайник сердится, даже матом ругаться перестал. Боится, видимо, что я его провоцирую. Ну а даже если от простодушия, думает он про меня, так это простота, которая хуже воровства. И, в общем, он, конечно, прав. Но я чего-то завелся, остановиться не могу.

— Ну, как ты думаешь, из самодеятельного населения какой процент? Каждый пятый? Или третий? Или второй? У тебя часто один агент на другого стучит? У меня случается… А это значит, что…

— Замолчи! — повысил голос Чайник. А потом говорит: — Ты здесь посиди, остынь, а я пойду покурю.

И вышел. А я листаю очередную папку и думаю: хорошо все-таки, что я курить бросил. И еще: а чего, собственно, мне на Чайника обижаться? Да и ему на меня злиться нечего. Что я такого ужасного сказал? Предположил, что у нас агентов, то есть добровольных сотрудников, много? Так их и должно быть много! Разве в вышке не учат, что органы — ум, честь и совесть нашей эпохи? И что помогать им — священный и патриотический долг? Так что же ужасного в том, чтобы предположить, что общество достигло столь высокой гармонии? Может, это как с сексом? Все понимают, что это самая замечательная вещь на свете, но вслух говорить — ни-ни! Ну, и потом, насчет провокаторства… А что это, собственно, такое? Всего лишь дурацкое эмоциональное фраерское слово. Подобное занятие можно совсем иначе назвать — «специальный метод выявления скрытого противника». Вполне даже профессиональное поведение, между прочим. Многие из наших этим занимаются даже просто на досуге — бессознательно, по привычке. Но почему-то не хотелось мне, чтобы Чайник так обо мне думал. Как о таком вот профессионале. Хотя почему бы и нет? Что зазорного-то? И потом, кто он мне, Чайник этот? Ни сват, ни кум, ни брат. С какой стати сантименты такие? Все-таки с нервами у меня в последнее время определенно что-то не то стало.

Чайник вернулся и молча принялся папки листать. Только сопит и по стулу ерзает. Листаем мы оба, сопим и молчим. Потом вижу: Чайника распирает, на что-то такое натолкнулся, чем ему не терпится поделиться. Наконец он вдруг выругался витиевато и говорит:

— Во, блин, дают!

— Что там такое?

— Да представляешь, тут один мучудак оперативнику взятку предложил!

— Да ты что!

— Да запросто! Сначала писал на своих соседей, писал, уж такими врагами народа их рисовал, что куратор стал подозревать корыстный интерес. И точно, выяснилось: на квартиру претендует. Он даже и признался: для дочки с внучкой, не для себя, говорит. У дочки здоровье слабое, муж бросил, ей помощь нужна, внучка тоже болеет, места в детском садике давно ждем. А соседи, они точно люди нехорошие, евреи к тому же.

— Что, и на самом деле евреи?

— Да нет, конечно! Скажешь тоже… Не половинки даже… И вообще, ничего на этих самых Ахромеевых по другим источникам не приходило. Опер даже решил подослать к ним другого, опытного агента, чтобы спровоцировать на высказывания. И что ты думаешь — ни ера не вышло, дохлый номер! Агент их провоцировал-провоцировал, всякие им там идеи, как полагается, подкидывал, но они всей семьей знай вежливо кивают и на все говорят: не нашего ума это дело.

— Можно было бы, в принципе, их привлечь за недонесение…

— Ну да, теоретически можно было бы, наверно… Но сам понимаешь, это было бы уж очень нарочито. Вот тогда наш герой, кличка Иртыш почему-то, и предложил оперу десять тысяч, чтобы он Ахромеевых сгнобил. Но наш опер честным оказался.

Тут я опять брякнул, что было на уме:

— Слушай, майор, а как ты считаешь, часто бывает, что в таких случаях оперы деньги берут?

Чайник глаза сузил и ответил вопросом на вопрос:

— А ты сам как думаешь? Часто?

Ишь ты, восхитился я про себя, грамотно! Вернул Чайник мяч на мою половину поля. И говорю:

— А я думаю, что бывает. Как часто — не знаю. Надеюсь, что не очень. Но в принципе, никто же не утверждает, что все офицеры, как один, ангелы во плоти. Периодически кого-то выгоняют, сажают, расстреливают. Так что главное — бдительность не терять.

— Вот именно! — обрадовался такому исходу разговора Чайник.

Мы опять помолчали, пошуршали папками. А тут и я кое-что интересное надыбал.

Отец и сын одновременно друг на друга стучат! То есть, по правилам, сообщения двух разных агентов должны содержаться в двух разных папках. Но в данном случае опер, с благословения, надо думать, начальства, сделал исключение. Правда, особой оперативной ценности в их работе я не нашел, сколько ни листал. Просто смешно. Отец пишет: «В прошлую пятницу гражданин Масленщиков А.Г. слушал в своей комнате записи американской музыки с завываниями и криками, пил водку с тремя подозрительными типами и вел нездоровые разговоры». Какие нездоровые разговоры, не уточняется. А сын тут же: «Гражданин Масленщиков Г.А, в прошлую пятницу читал странную книгу без обложки, возможно изданную в нехорошие времена или за границей, а затем сел писать, тщательно закрывая лист бумаги рукой, чтобы нельзя было прочитать, что пишет».

— Уйня, — сказал Чайник, — вот если тебе попадется такое дело, чтобы муж и жена друг на друга одновременно, то дай посмотреть. Это не так часто бывает.

— Тебе что, любопытно, что ли?

— А ты что, не знаешь, что ли? У меня же кандидатская защищена: «Половые различия в агентурно-оперативной работе».

— Ух ты, ну ты и даешь! Ты, значит, кандидат! — вскричал я. — Это просто отличная тема, очень важная. Может быть, важнее даже не бывает!

— Вот именно! Я тебе знаешь что скажу: с бабами, особенно инициативницами, которые сами просятся, надо быть чрезвычайно осторожными. Была бы моя воля, я их вообще никогда бы не использовал. Ну, кроме каких-нибудь совершенно исключительных случаев разве что.

— Ты просто этот… как его… в Америке говорят: мужской шовинист-свинья, вот ты кто!

— Мы, слава богу, не в Америке живем… А поступаем иногда прямо как придурки пиндосы. Нет, в самом деле. От баб толку нет. Нет, ну правда, скажи, у тебя был хоть один случай, когда на бабу можно было до конца положиться, чтобы с ней работать всерьез годами? Нет, обязательно или она кого-то там полюбит, или кого-то она, видите ли, разлюбит, или еще, чего доброго, начнет к тебе самому приставать.

— Ты же сам учишь: если женщина мнется, ее надо погладить! — вспомнил я любимую присказку Чайника.

— Ну да, ну да! Только не в оперативной же ситуации! Нет, ей-богу, баб надо исключить. Как вот психиартов нельзя вербовать без особого разрешения, так вот и с ними надо сделать.

— Не любишь ты их, Чайник! Баб, я имею в виду, а не психиартов.

— Да, я их всегда недолюбливал — времени не хватало!

Я засмеялся, и Чайник за мной следом, потом он еще посопел-покряхтел, посмотрел хитро и сказал:

— Наколка — друг чекиста, срабатывает чисто. Не буду тебя дальше наобывать, а то ты всем расскажешь, и надо мной смеяться будут. Ну, посмотри на меня, разве я похож на кандидата, едреныть?

Ну, тут мы с ним поржали вволю. А я сказал: и все-таки жаль, тему бы эту надо покопать!

— Не бойсь, без нас теоретики-аналитики покопают.

— Так то аналитики! А надо бы с позиций практики.

Мы еще посмеялись, уже просто остановиться не могли.

Хороший парень все-таки этот Чайник. Надо с ним выпить как-нибудь, думал я.

До конца дня мы с ним листали папки уперто, старались, наверстывали упущенное, тратили не больше двух минут на каждую. Так, заглянешь, почитаешь, увидишь уровень сообщений соответствующий и хрясь на стол — в архив! Так я чудесным образом уже почти достиг плановой цифры, как споткнулся на одном деле. Читаю — и глазам своим не верю!

— Слушай, — говорю я Чайнику, — здесь психиарта вербанули!

— Не может быть! — отвечает Чайник. — Ты ничего не перепутал? Или, может, опечатка? Это часто бывает. Хотят написать: психиатр, это такое старинное название профессии врача по сумасшедшим… Да ты без меня знаешь…. Ну так это запросто. Переставят две буквы местами, а народ пугается…

— На, посмотри сам, если не веришь.

Чайник схватил папку, почитал и говорит:

— Ну, это же не действующий психиарт. Это — расстрига. Теперь вот в школе преподает. И обрати внимание, это не все дело, а только третий том. Два первых, можешь не сомневаться, уже списаны в архив спецотделом. А этот к нам, видать, попал по ошибке. И теперь надо его отправить вслед за первыми. И все дела.

Вижу я, лень Чайнику спецотдел оформлять. И наверно, прав он, бессмысленно все это…

— Думаешь, списать, и все? — Я взял у него из рук папку, раскрыл, вижу: во дела-то: учетная карточка агента в папку почему-то подклеена! Вот разгильдяи-то! Так спешили, что ли? По-хорошему надо бы отдельно заактировать факт грубого нарушения правил хранения секретной документации. Но Чайник почему-то молчит: то ли не заметил, то ли лень ему связываться. И тут я вдруг, сам не знаю почему, «сфотографировал» карточку и две первые страницы дела, заложил в память, недаром же у меня в вышке всегда было «отлично» по мнемотехнике… Запомнил кличку, адрес и имя агента, звание и имя оперативника. Изобразил равнодушие, швырнул папку на архивный стол…

Почему-то мы потом долго молчали, с отвращением перебирали папки, хлопали ими по столу. И у меня вдруг опять начался приступ тоски, так все противно стало… Даже Чайник мне как-то разонравился. Да и устали мы физически. Пальцы стали отсыхать. Ну, он и уговорил меня пойти покурить. То есть постоять с ним за компанию, пока он дымить будет. И вот стояли мы вдвоем у окна на лестничной площадке седьмого этажа гастронома, смотрели вниз на унылую, засыпанную грязным снегом площадь и копошащихся внизу муравьев. Стояли и молчали, думали каждый о своем. И тут я возьми и брякни:

— Вот бы выпрыгнуть сейчас из этого окна с мини-планером и покружить над памятником Дзержинскому, потом пролететь над «Метрополем» и опуститься перед самым Мавзолеем. Представляешь, как у народа челюсти отвиснут! Сколько людей будут это всю жизнь вспоминать, детям и внукам рассказывать. И может быть, даже про Контору станут чуть-чуть иначе думать.

Сказал и сам перепугался: что я несу! Посмотрел на Чайника, увидел, как лицо его перекосилось, представил себе ясно, что в голове у него сам собой складывается рапорт. Вообразил даже, как он повторяет про себя мои слова, чтобы запомнить все как можно точнее («…вот бы выпрыгнуть из этого окна… чуть-чуть иначе думать станут…»).

— Что напрягся? Рапорт сочиняешь? — Я посмотрел Чайнику прямо в глаза и даже представил, как выну сейчас из кармана нож и воткну ему в живот. Но Чайник взгляд выдержал, не дрогнул, мысль «срочно надо рапорт писать, прямо сегодня вечером» спрятал так глубоко, что самому не достать. Засмеялся, как учили на «Белорусской», — расслабленно-беззаботно. Сказал:

— Ты что, перебрал вчера сильно?

Отвернулся, подставляя мне незащищенный бок, снова уставился в окно. Что он там интересного увидел, думаю, представляет, как я над Лубянкой парю? Так хоть бы улыбнулся тогда.

А он как раз взял и улыбнулся. Я тоже посмотрел на тоскливую серую площадь внизу и говорю:

— Почему это все бабы в Москве стали такими уродливыми?

— Зима, — серьезно ответил Чайник.

Я засмеялся. Смеялся и думал: напишет Чайник на меня рапорт или нет? По логике, должен написать, обязательно.

Но Чайник рапорта не написал. Лень, что ли, его одолела, хотя ведь всего-то пятнадцать минут работы. Но все, наверно, находились какие-то дела да случаи… Так, по крайней мере, я себе это представлял. Но это поразительное обстоятельство — что он поступил так рискованно и, в общем-то, непрофессионально — надолго выбило меня из седла. Я потом ходил сам не свой, все думал: по логике — должен же был написать! Глупость какая.

Но все эти сложные размышления были потом, а в тот вечер я приказал себе об этом забыть. Мы сухо попрощались с Чайником до следующей пятницы, когда должны были продолжить наши игры. Я шел домой и пытался избавиться от тоски, подозревая, что без серьезной выпивки не обойдется.

Но только я отпер дверь в свою квартиру, как ощутил: что-то не так. То ли звук какой-то до меня донесся, пока я в замке ключом ковырял, то ли запах я ощутил чужой, то ли просто пресловутая интуиция сработала, но только вдруг точно ударило меня что-то по надпочечникам, и адреналин хлынул в кровь. Затворил я дверь тихонечко, стою в полумраке прихожей неподвижно и слушаю. Стою и думаю: господи, хоть бы чертова интуиция меня на этот раз подвела, хоть бы оказалось, что это мои разгулявшиеся нервы виноваты и никого в квартире нет. Или пусть даже — черт с ней! — будет так, что жена раньше времени вернулась, меня не предупредив.

Минуты не простоял, как из гостиной отчетливо донеслись звуки. Кто-то там возился, шелестел газетой, что ли. В общем, никаких сомнений больше быть не могло. В квартире кто-то был, так что вариант с больными нервами отпадал. На жену тоже было мало надежды, хотя могла бы, между прочим, хоть разок озаботиться, попытаться поймать меня с поличным, как другие жены, говорят, делают. Но от моей не дождешься, клуша такая.

Я стоял, вслушивался в странные звуки из гостиной, пытаясь определить, сколько там людей и чем они, собственно, заняты. Таким вещам ведь нас тоже в вышке учили. Выходило вроде так: человек был, скорее всего, один, и он, видимо, неподвижно сидел или стоял, хрен его знает, меня, значит, поджидая. Где-то справа от двери, судя по всему. В районе журнального столика, предположительно, сидит в кресле, высчитывал я. Ну и что, Санек, делать будем, поинтересовался внутренний голос. Пистолет-то, как водится, у тебя в сейфе, на работе. А по единоборствам — кто еле-еле зачеты сдавал, а? Пренебрегал, пренебрегал физической подготовкой! Нет, просто даже интересно посмотреть, как ты выпутаешься теперь. Если, например, там вооруженный грабитель. Или какой-нибудь диверсант. Ну, это уж вряд ли, огрызнулся я. Взял с горя и снял с крючка в прихожей деревянную вешалку — ничего умнее не придумал. Сделал один осторожный шаг по направлению к гостиной, аккуратно переставляя ноги. Постоял, послушал — все то же самое, легкое шуршание доносится, и тишина.

Ну, вообще!

Сделал я еще шаг. И еще один. Дверь все ближе. Наконец, вобрав в легкие побольше воздуха, чтобы быть готовым к атаке, пододвинулся вплотную к двери. Просунул голову в проем. Увидел часть журнального столика и кресло, вернее, только его небольшую часть. И женскую ногу увидел — в черной лакированной туфле, очень стройную, с изумительным коленом — такой красоты, что из меня даже весь воздух сразу вышел. Я подумал, все, кранты, снова вдохнуть уже не удастся. Но нет, кое-как сумел. Вздохнул и смело шагнул вперед.

А дальше ничего не помню. То есть вообще, аб-со-лют-но ничего.

Глава 4. Ш

1

Я увлеклась собственным рассказом, расчувствовалась, даже не сразу заметила, что Нинка недоверчиво крутит головой.

— По-моему, Сашка, ты у меня баронесса все-таки, — говорит.

Я нахмурилась, смотрю на нее недоуменно, даже с раздражением. Что это еще за глупости такие она несет.

— Какая баронесса? О чем ты, подруга?

— Баронесса Мюнхгаузен, вот какая!

И смеется. Демонстрирует, что тоже на литературные аллюзии способна. Не все же мне одной ими баловаться… Но только глупо у нее это выходит, честно говоря.

Махнула я рукой.

— Не веришь, не надо. И рассказывать дальше не буду. Мне даже легче…

— Не обижайся! — поменяла тактику Нинка. Даже за руку меня взяла проникновенно. Говорит:

— Ну просто действительно это кажется невероятным… В наше-то время… Это в фильмах только бывает — похищения и всякое такое… Но я слышала, что на Кавказе до сих пор случается — невест похищают…

— Ах, каких невест, — говорю, — каких невест! Если бы! Это чеченские сепаратисты были…

Нинка даже поперхнулась.

— Кто?! Какие еще сепаратисты? И что им за нужда была тебя похищать?

— Ну как… единственная и горячо любимая дочь президента Академии наук, всемирно известного ученого… Резонансная могла выйти штука… Самое смешное, что они понятия не имели, что ровно к тому моменту Фазера моего из Академии турнули… Когда я им об этом сказала, они не верили, думали, я вру… Снимали-то его по-тихому. Долгое время даже в печати ничего об этом не было. Когда все-таки убедились, что я говорю правду — в «Известиях» заметка про выборы нового президента появилась, я думала, может, они меня отпустят по этому случаю… Но куда там…

— И что, что было потом? Как ты спаслась-то? — Глаза у Нинки загорелись, вроде поверила наконец.

Я встала, налила нам обеим по полному бокалу муската. Свой выпила залпом и сказала:

— Ты слышала, что такое Ливанский синдром? Его еще Стокгольмским называют.

— Стокгольмский? Кажется, что-то такое слыхала… Какая-то болезнь хитрая, что ли?

— Болезнь… почти… психологическое извращение… но это я сейчас так рассуждаю, а в то время… Чернявый мой, Рустам, сумел меня в себя влюбить… Нет, это даже не влюбленность была, а хуже… гораздо хуже… Больная одержимость… Странная такая штука… Синдром этот… Ненавидела я его поначалу страшно, руку один раз искусала так, что кровью всю комнату залило… У него на всю жизнь шрамы остались. Но именно после этого я вдруг стала ощущать что-то такое… какую-то зависимость. Не могу объяснить. Точно я, выпив его крови, заразилась чем-то.

— Как у вампиров! — воскликнула Нинка.

— Вот именно, мне это и самой в голову приходило. Даже нравилось так думать. Что-то такое замкнуло в голове — стало нестерпимо хотеться укусить его снова.

Нинка реагировала на это уже не словами, а звуками.

— Ч-ч…

Только и смогла произнести. И рот рукой зажала. А глаза стали круглые-круглые. Как у дуры. Я еще подумала: а может, она и есть простая, обыкновенная дура? Перед кем я тут распинаюсь и зачем? Но мысль эту я тут же отогнала, как недостойную ситуации.

— Да, да, представь себе! Лежала часами, отвернувшись к стенке, и воображала, как кусаю его. Как зубы мои вонзаются в его плоть… в руку, ногу, в живот… о-о, у него такой замечательный плоский, сильный, мускулистый живот… Я таких не видала никогда… Какое наслаждение вонзиться в него зубами… И кровь красная-красная брызнет… и я вся в его крови… целую его в лицо… и все лицо его красивое, надменное — в крови, и он пугается… но поздно… я кусаю его губы… О-о, у него, мерзавца, такие губы были чувственные… Я глаз от них оторвать не могла. Он, по-моему, смущался слегка… хотя ему смущение совсем не свойственно. Но тут он просто не знал, что и думать, что мои взгляды значат. Один, без сопровождения, в комнату, в которой меня держали, больше не заходил. И даже в присутствии других держался от меня подальше, невольно руку прятал за спину. Боялся, гад. Рука у него долго в бинтах была. А когда бинты сняли, под ними обнаружились те самые шрамы. Безобразные, красно-белые. Вздувшиеся такие рубцы. И он снова руку прятал за спину. Чтобы я не видела, чтобы не торжествовала. Не радовалась. А я на руку не особенно-то и смотрела. Все больше на губы. Наконец однажды он не выдержал, говорит:

— Объясни, что это значит? Что ты смотришь так?

Я свои губы облизала и говорю:

— Как? Как я смотрю?

— Ну, тяжело как-то… И все мне в рот… как будто…

— Да, — говорю, — мечтаю я…

— Мечтаешь? О чем?

— А ты наклонись, я тебе скажу на ухо. А то вслух не могу. Вдруг услышит кто-нибудь.

— Ну уж нет, я уже имел удовольствие близко оказаться…

— Тоже мне, джигит! — говорю. — Бабу боится! Даже подойти робеет, бедняга…

Всю болтовню про чеченскую борьбу за независимость я пропускала мимо ушей, хотя они и пытались меня агитировать с самого начала. Но потом… Нет, погоди, я сбиваюсь… Давай вернемся назад, к тому времени, когда я смогла укусить Рустама во второй раз…

— Ты опять его укусила? Но как же ты смогла? Неужели его уговорила наклониться?

— Ага, — сказала я. — Знала, чем его самолюбие задеть.

Тут я снова поднялась и налила себе еще мускату. Потом продолжила:

— Только он наклонился, я ему шептать стала всякие такие слова приятные: «…такой ты красивый… губы у тебя такие…» И он уже заулыбался, гад, чуть не мурлыкал от удовольствия. Расслабился… И тут я его — бац!

— Ой, да ты что, — заверещала Нинка, и от страха даже на диван с ногами забралась.

Мне стало нравиться, как она реагирует, как переживает. Но виду я не подавала. Продолжала спокойным, равнодушным тоном, как будто о прогулке в лес рассказывала.

— До губ я, понятное дело, достать не могла, но в ухо, когда он расслабился, впилась глубоко и крепко… Умирать буду, не забуду, как зубы мои в него входили… Как хрящик в ухе хрястнул.

— Какой ужас! — вскричала Нинка. — И что, неужели за это они с тобой ничего не сделали?

— Конечно, сделали! Ты не представляешь, сколько опять было кровищи… Как Рустам вопил — и от боли, и от неожиданности, и от унижения. «Убью, клянусь, убью тебя, как бешеную собаку!» — кричал. И убежал — за пистолетом, надо думать. Ну, или за кинжалом. За секирой какой-нибудь. И пристрелил бы или прирезал, это уж точно, но старшие товарищи вмешались, усмирили его. Сказали: рано еще, погоди, она нам может пригодиться. Потом тебе ее отдадим на расправу. Кроме того, Рустаму нужна была срочная операция — ухо спасать, а то оно болталось на каком-то кусочке кожи, как на веревочке.

Но это я все потом узнала, а в тот момент лежала и ждала смерти. В бога никогда не верила, а тут молиться принялась. К стенке отвернулась, глаза закрыла и молюсь. Причем, не поверишь, не спасения от гибели просила, а просто так, контакт устанавливала. Дескать, вот есть у Тебя такая. Таковская. Вот так звать. Свидетельствую почтение свое. Имей в виду на всякий случай. Если Ты все-таки есть, паче чаяния. И знаешь, что я скажу? Утешительно это было чрезвычайно. Даже уже вроде и не страшно стало. Или почти не страшно. Я вот с тех пор и в церковь иногда хожу, и пост соблюдаю. Ну, хотя бы ради того, чтобы, когда придет лютый час, легче было бы опять утешиться.

Тут застывшая было в ступоре Нинка зашевелилась, откашлялась и говорит:

— Ага, я помню, помню! Я еще удивилась тогда, что такая атеистка завзятая стала вдруг в храм ходить да свечки ставить. Ну, думаю, холерой поболеешь, так не то еще выкинешь… Но, ты говоришь, все-таки что-то они с тобой сделали за это? Наказали как-то.

— Да уж, сделали… уж наказали… Сейчас, вина еще выпью и расскажу, — пообещала я. — Только ты держись получше за стул. И дай тебе тоже мускатика плесну. Сейчас такое услышишь…

2

— Готова? Ну слушай…

В тот же вечер, поздно, я уже засыпала, отвернувшись к моей любимой стеночке, как вдруг — представь себе: в полной тишине раздается резкий, неприятный щелчок. Я приподнялась на кровати — насколько шнур позволял. Они же меня там шнуром каким-то привязали, хоть и не плотно, но движения ограничивал. Приподнялась и стала всматриваться в темноту. Ни черта не вижу. Секунду было совсем тихо. Знаешь, про тишину говорят, что она бывает — звенящая? Вот тогда-то я поняла, что это такое… Жуткая была тишина, в которой я ощущала чье-то присутствие, непонятно какими органами чувств, но совершенно определенно… Я полусидела на кровати, вслушивалась, всматривалась, не видя и не слыша. Ждала чего-то страшного. И оно последовало. Раздался резкий скрип — это открылась дверь. Тут меня от страха трясти начало. Хотела закричать, но не смогла — голос не слушался. Только сипение получалось. «Это Рустам! Он пришел меня убить!» — пришло в голову. Я вдруг поняла, как он станет меня убивать — задушит, конечно. Подушку на лицо, пару минут нестерпимой боли, судорог, а потом я задохнусь, легкие разорвет — и готово! Я сбросила подушку на пол, хотя это и было глупо, что толку оттягивать лишние секунды этого беспредельного ужаса. Думала: скорей бы тогда отключиться — и все! Звук падающей подушки, видно, ускорил события. Одним прыжком человек оказался рядом со мной и схватил за горло. «Руками душить будет!» — пришла мысль. Пальцы у него оказались просто железные. Я их навсегда запомнила, эти пальцы — длинные, красивые, как у пианиста. Держал он меня за горло очень крепко, было немного больно, но сжимать до конца он почему-то не торопился. «Помучить хочет, поиздеваться», — думала я. Пыталась я оторвать его пальцы от своего горла, но куда там! «Вот так, сучка, больше не укусишь!» — шептал он достаточно громко, чтобы я слышала. Это действительно был Рустам, теперь я узнала и голос, и руки. Одной он держал меня за горло, а другой быстро развязывал шнур, которым я была привязана к кровати. «Что бы это значило?» — думала я. Неужели…

А он шипел: «Ничего, я справлюсь, я ведь и змей ядовитых ловить умею». Вот как. Оказывается, он обращался со мной как с гремучей змеей или гадюкой!

Рустам притащил с собой еще несколько метров жгута с петлей на конце, и петлю натянул мне на шею. «Ах вот как, значит, повешение!» — думала я, даже и равнодушно вроде бы. Устала уже бояться и трепетать. Быстрей бы уж, думала.

Да, да, подруга, я полагаю, это нормальная реакция, когда уже нет сил бояться.

Петля была устроена хитро: толстый узел давил снизу на подбородок, так что открыть рот было совершенно невозможно. Рустам посмотрел на мои телодвижения, говорит: «Я ж тебе ясно сказал: не укусишь! Только себе же больно сделаешь». Потом затянул второй узел петли под затылком. «Будешь дергаться — задушишься», — предупредил он вежливо.

И потом знаешь что случилось? Слушай же! Взял Рустам одним движением, как котенка, перевернул меня на живот и стал ловко — словно всю жизнь только этим и занимался — приматывать мои руки к стальным прутьям в изголовье кровати — причем, одной только левой рукой, а правой продолжал удерживать аркан, затянутый на моем горле.

Я действительно старалась не дергаться, не сопротивляться никак, чтобы не затягивать туже петлю, и так дышать было трудно. «А может, наоборот, наплевать? Может, лучше умереть достойно, чем терпеть такое унижение», — размышляла я, но к определенному выводу прийти не успела, слишком быстро он крутил свои узлы. Теперь он занимался моими ногами, привязывая их к чему-то, я уже не видела к чему. «Все, поздняк метаться», — хмыкнул. И принялся стягивать с меня юбку.

«Ах, вот оно в чем дело-то! — осенило меня. — Ну конечно, я ждала скорой смерти… разбежалась! Нет, сначала, естественно, будет надругательство!» Пыталась, пыталась я закричать, да что толку? «Сволочь, подлец, негодяй!» — кричу, но получалось одно лишь мычание — петля надежно мне рот зажимала.

А Рустам, гад такой, издевается: «Мычи, мычи, сколько хочешь!» — и знай себе меня раздевает дальше. Но — представляешь, тоже мне мужик — с колготками не справился! Взял, мерзавец, и в итоге их просто порвал.

«Эх, если бы я могла тебя достать, подонок ты этакий, я тебе кое-что другое откусила бы», — размечталась я. Но куда там! Если бы он меня насиловал в позе миссионера, тогда возможны были бы какие-то варианты, но так, лицом вниз? Ноль шансов.

«Наверно, будет анал», — решила я. А ты же знаешь, Нинка, как я всю жизнь этого чертова анала боялась. Неприятна мне идея сама. Мало того, что это не очень эстетично, так просто опасно. Знаю, знаю, ты мне сейчас впаривать начнешь, что если осторожно, бережно, не спеша, то ничего и страшного… Что-то в этом есть. Что вы с Серегой практиковали. Пусть так, но лично мне неприятно даже помышлять… Считай это моей личной идиосинкразией. Но тут, думаю, точно испытать придется, перед смертью-то. Иначе зачем он меня лицом вниз прилаживает. Что, анал не обязательно лицом вниз? Правда? Ну я не в курсе, если честно… В тот момент я не сомневалась. Уж хоть бы, думала, не бутылкой, лишь бы без окончательных зверств. Если живым мужским агрегатом, то еще так-сяк, хотя тоже радости мало… Но все же — лучше, чем посторонними бездушными предметами. Если из двух зол выбирать. Хотя какой там выбор? Я ведь никак на ситуацию повлиять не могла. Пыталась промычать что-то типа: давай уж тогда мясом в мясо, черт с тобой, раз на то пошло. Самому же будет… наверно, веселее, если без бутылок всяких… Пытаюсь ему это промычать, а он в ответ: «Ну, ну, мычи дальше, все равно я ничего не понимаю».

А я давно чувствовала, что красавчик Рустам меня хочет. Алчет. Вожделеет. Со страшной силой. В подтверждение маминых прогнозов, что восточные джигиты таких пышечек любят. Я даже думала: как только случай представится, он на меня, подлец, набросится. Поэтому и искусала его, гада, чтобы отомстить, заранее. Думала: вдруг потом и возможности-то не будет? Так что все по-своему логично получилось. Что, чепуху несу, ты считаешь? Ну, может, и чепуху. Но я уже тогда не совсем адекватна была. А что, ты, что ли, ясность ума в той ситуации сохранила бы? Вот то-то же…

Ну, в общем, раздел он меня, трусы стащил до щиколоток.

Потом вдруг фонарик какой-то зажег. Но я-то только тени видела, в подушку лицом будучи воткнута. С челюстью, зажатой узлом веревки. А он меня не спеша разглядывает. Ну, то есть ягодицы, ноги, часть спины. А что, говорят, есть мужики, которым только это и надо — вид сзади.

Тут он вдруг взял и до пяток моих дотронулся. Потом присел на кровать. Говорит:

— Н-да… и что же мы видим… Ну… Ничего, ничего. Внушает. Особенно пяточки мне понравились. Очаровательные такие.

Я лежу в напряжении диком, ягодицы сомкнула как можно плотнее. И мычу: «Ы ыаиу ыя уам. Ы оол». Что это значило? Значило: «Я ненавижу тебя, Рустам, ты козел».

Но он все равно ничего не понял. Говорит: «Напрасно стараешься. Я этого языка не знаю. Если бы по-английски — еще куда ни шло… А на этом — ыыном твоем — я ни гугу». И смеется, подлец. Я еще хотела его спросить, как ухо-то? Много ли обезболивающих глотать приходится и не вредно ли это для твоего драгоценного здоровья? Но не стала. Все равно не поймет ведь, дудак.

А он тут руку мне на ягодицы положил — меня сразу затрясло даже. От ужаса. Но он ничего никуда засовывать не стал. А принялся тихонечко гладить. Гладит, нежно так, ласково. Гладит и приговаривает: «Вот это попка! Всем попкам попка!» Рука у него теплая-теплая, даже горячая. «Да расслабься ты», — говорит. И вдруг я стала успокаиваться. Вопреки всякой логике и смыслу — ведь знала его манеру уже достаточно, чтобы нисколько не обольщаться, не верить ни голосу медовому, ни прикосновениям нежным. Наоборот, когда он ласков — это плохо, признак особой опасности.

Умом-то я это понимала, но ничего поделать не могла: после пережитого ужаса организм вдруг раскис, расслабился. Плевать ему было, организму-то, на доводы разума. Он больше не мог в напряжении жить. Адреналин, наверно, кончился… И я точно поплыла куда-то далеко-далеко. Мышцы мои разжались, и он, гад, до ануса добрался. Там, ясное дело, масса нервных окончаний. И его нежные прикосновения стали вдруг меня пробирать — просто до мозга костей. В жар меня бросило. Стыдно мне, противно, но ничего поделать не могу. Только вопить пыталась: «О-о-от, о-о-от, о ы эаэ!» То есть пытаюсь сказать: «Сволочь, сволочь, что ты делаешь!» Но он все равно ничего не понимает. И знай гладит-массирует меня. Там. Потом вдруг остановился. Говорит: «Что это с тобой, мать? Никак возбудилась? Неужели нравится?» Я пытаюсь головой помотать в знак отрицания, кричу: «Э, э, э-а-э-а! Ы ыэо!» — в смысле: «Нет, нет, не нравится! Ты — идиот!» Но он только смеется. Постепенно я опять как будто успокоилась, и он тоже. Помолчал, потом говорит другим каким-то тоном, злым довольно:

— Пора к делу. Тебя, Сашенька, папочка с мамочкой как в детстве наказывали? Ремнем пороли?

Ну, я на такой вопрос отвечать и не пыталась.

А Рустам говорит:

— Без слов вижу, что нет. По выражению затылка и обнаженных поверхностей. Неужели ни разу даже не выпороли? Ох, это они напра-асно. Древняя мудрость: кто жалеет розгу, тот портит дитя. И вот посмотри, что в результате выросло? Тьфу! Ну, ничего, пусть с опозданием, но узнаешь сейчас, что такое крепкая мужская порка.

Я лежала и не то чтобы очень боялась. После только что пережитого, после ожидания садистских пыток и мучительной смерти с порванными кишками, перспектива какой-то там, видите ли, порки, уже не пугала. Поду-умаешь! Мне, конечно, пробовать действительно не приходилось, родители были категорически против телесных наказаний и унижения девичьего достоинства, но, если веками этому делу детей подвергают и те как-то это переживают, значит, не может быть это так уж страшно. Вот тебя, Нинка, ведь, кажется, одно время очень даже часто мамаша порола? Ты мне еще жаловалась и синяки на попе показывала. И ничего. Потом ты с мамочкой даже душа в душу жила, хотя мне она никогда, честно говоря, не нравилась… Но это я отвлеклась. Так вот, лежала я и думала, что можно, значит, эту процедуру вытерпеть. Ну, садишься же ты в зубоврачебное кресло. И улыбаешься дантисту, хоть и через силу. Я бы и Рустаму улыбнулась, если бы он меня развязал на минутку. Улыбнулась бы и тут же… Да, правильно ты угадала, откусила бы ему что-нибудь. Но развязывать меня в его намерения явно не входило. Ничего, думаю, раз пороть собрался, значит, не убьет. И вряд ли даже изнасилует. Хотя с этим еще до конца неизвестно. Не распалится ли от экзекуции, а то, я слышала, некоторых мужиков это дело сильно возбуждает. Но все же маловероятно. Скорее всего, такого компромисса достиг со своими боссами, старейшинами хреновыми, или кто они там… Раз убить пока нельзя, так дозвольте хоть выдрать ее как следует… Нельзя же, чтобы такое хулиганство бабе с рук просто так сходило. Потом он подтвердил, что именно так все и было. Я все правильно угадала.

Да, да, порка таки действительно случилась. Так что я теперь девушка поротая.

Я лежала и слушала, почти равнодушно, как он орудие готовит, из брюк, вроде как ремень вынимает и — жих, жих! В воздухе пробует. А потом вдруг как заорет злым, не своим, визгливым таким голосом: «Сейчас получишь, стерва, что заслужила!» Ну и жах! — да, скажу тебе, не ожидала я, что это так больно. Как стеганул меня поперек ягодиц, так обожгло, ой-ой-ой! Я от боли и от неожиданности даже закричала. А он распаляется, видно. Кричит: «Будешь, сучка, знать, как кусаться!» И бьет снова. Думаю, изо всех сил. Потому что не может быть, чтобы обычные домашние порки настолько ужасными были. А он что-то кричит, по-чеченски, кажется, и лупит, и лупит… Я терпела, терпела, да и потеряла сознание. Может быть, все-таки не столько от боли, а от всего вместе, наверное — от переживаний, адреналинового шока, кратковременного постыдного возбуждения, или что это такое было, когда он мне, негодяй, анус ласкал своими пальцами, красивыми и длинными… От всей этой слишком быстрой смены острых ощущений, ну да, видимо, и от боли тоже, провалилась я в обморок.

Очнулась: чувствую опять на себе его пальцы. Нежно так, осторожно касаются кожи на ягодицах, на спине, на ляжках. Сидит Рустам на кровати и гладит меня. Потом кончиком языка стал меня трогать, ласково, почти невесомо, а все равно выходило болезненно, потому что там, на ягодицах, живого места не было. И он точно угадал мои мысли, говорит, опять шепотом почему-то: «Как же я тебя исполосовал. Ужас!»

А я говорю: «Ай мэ оы, уоаю». И ты знаешь, впервые он меня понял. Уж даже не знаю, каким образом. Но понял. Говорит: «Сейчас, сейчас, воды тебе дам. У тебя, наверно, обезвоживание». А я от благодарности — что не убил, что не искалечил по-настоящему и вот теперь о водном балансе моем заботится, вдруг заплакала и говорю: «А юю еа уам». Этого он, к счастью, не понял. Если бы понял, мне бы так стыдно было, что я, наверно, умерла бы. Что это значило? Ты не поверишь, Нинка. Я пыталась сказать: «Я люблю тебя, Рустам». Удивляешься? Спятила, говоришь? Ну конечно, спятила, «затемненное сознание» называется. Но главное, я очень радовалась, что он не понял. Хотя, может быть, и догадался. Или, по крайней мере, заподозрил что-то.

3

— Что, винца еще захотелось? То-то же! А говорила: я только рюмочку… Давай, давай, я вторую бутылку открою… Даже слушать страшно, скажи? А уж вспоминать…

Где они меня держали? Нет, ни в какой не Чечне. Близко меня там не было. Ну, подумай сама, зачем же им было так рисковать, везти меня через всю страну? Нет, это какая-то дача была подмосковная. Комната без окон — то есть окошко раньше было, но они его потом замуровали. И стены покрыли звукопоглощающими материалами. Типа — войлоком каким-то, что ли? Сказали: можешь кричать сколько угодно, никто и никогда тебя не услышит! Я спрашиваю: неужели так ради меня старались? Они говорят: да нет, помещение давно используется для соответствующих целей. До тебя тут несколько крупных деятелей содержалось. Одному мы голову отрубили. Нет, рубили не здесь. Кровищу отмывать кому охота… В лес возили рубить, тут, неподалеку. И тебя отвезем, если что. Если ты вести себя неправильно будешь. Тем более что ты ничего такого больше собой не представляешь, чтобы с тобой так уж цацкаться, если теперь родитель твой никакой не президент Академии наук, а так, непонятно кто. Так что веди себя правильно.

Это мне все говорил не Рустам, а Вагон Уродов… Не может быть такого имени? Вообще-то, конечно, не может. Это я ему про себя такую кличку дала. Урод Вагонов. Или наоборот. Отвращение свое я так внутри себя ему демонстрировала. Один раз, правда, проговорилась, сорвалось с языка. Ровно на следующий день после тех потрясений кошмарных это случилось. Ладно, что сидеть не могла или на спине лежать, но еще и в голове сплошь какой-то гул стоял. Совершенно не в себе была. И вот вдруг очнулась, не разобралась до конца, наяву это уже или еще во сне. И вижу склонившееся надо мной мерзкое лицо. Ну и вырвалось… «Вагон», — говорю. Это я к нему обратиться хотела по-человечески, пожаловаться на Рустама. Я же не знала тогда, что экзекуция накануне была санкционирована высшим начальством, в качестве временного паллиатива смертоубийству. И что Рустам еще пожалел меня слегка: вместо предполагавшегося кнута плетеного использовал всего-навсего брючный ремень. И бил не до крови, кожу не порвал… Так, ерунда, детское наказание. Но я-то всего этого не знала. И вот захотела излить душу. Поябедничать. Хорошо, хоть Уродовым не назвала. Я его так ненавидела, Керима этого, что он казался мне не просто чудищем, а кошмарным суперуродом, целым вагоном каких-то монстров. Противнейший тип, низкорослый, длинноносый, с глазами странными… Взгляд такой… царапающий. Вперится иногда в меня, не по себе делается. Не могла никак понять: то ли изнасиловать меня хочет, то ли на самом деле отрубить что-нибудь? Никакого гнева, никакого пристрастия, совершенно хладнокровный убивец.

На остальных как-то и не похож… И что характерно, разговаривал Вагон Уродов с бойцами, да даже и с самим Рустамом, по-русски! Такое впечатление, что не знал ни слова по-чеченски. Одно это уже о чем-то говорило, разве нет? Причем был он у них чем-то вроде комиссара, и через него поддерживалась связь с главарями — старейшинами, или кто они там. Якобы в Чечне. Почему якобы? А потому, что я ни в чем уже не была уверена, не знала, с кем имею дело. Может, и ненастоящие они были, чеченцы-то.

Но страх был всамделишный, потому что убить они запросто могли. В глазах у них это читалось.

Так вот, Вагон Уродов был комиссаром при Рустаме-командире. Рустам его ненавидел. Так ему смотрел в спину, сразу было понятно. Убил бы, если бы мог. Не сомневаюсь. Но прятал глаза и не перечил, когда тот вмешивался.

И вот такому типу, такому Кериму, я сдуру собралась жаловаться.

— Вагон, — вежливо обращаюсь я к нему.

Он удивился, говорит:

— Что? Какой еще вагон? Или ты бредишь, женщина?

Но тут я, слава богу, опомнилась, говорю:

— Да не в себе я… Плохо мне что-то… Привиделось в бреду, что еду в Сочи в вагоне СВ.

— СВ это что? — спрашивает. Все-то ему знать надо…

Ну, пришлось объяснить коротко, что это такие вагоны, в которых купе только на двоих. У буржуазии это называется «первый класс». Но у нас же равенство, а потому названий таких быть не может. Поэтому — СВ. И расшифровывается загадочно: спальный вагон. Как будто плацкартный и тем более купейный не для сна предназначен. Но посвященные знают, что к чему.

— Надо же, — говорит Вагон. — Чего только ваши номенклатурщики кагэбэшные не придумают в целях введения в заблуждение народных масс.

И хоть прав он был отчасти, но — чья бы корова мычала! Вагонетка вонючая. Хотела я его оскорбить как-нибудь, но передумала. Но и про Рустама ябедничать тоже расхотелось. А то хороша бы я была.

— По-моему, слабовато тебя наказали, — говорит Вагон. — Ты должна бы сейчас лежать в полубессознательном состоянии, стонать и бредить, а не сны про номенклатурные удовольствия видеть. Надо бы поговорить с Рустамом, чтобы не халтурил. Или поручил бы еще кому-нибудь, кто кнут в руках держать умеет. Он тебе такую поездку в Сочи выписал бы… А то видали, кусается она, травмы бойцам наносит… Такое с рук сходить не должно.

И кулаком потряс для ясности.

Потом день пошел за днем. Я сбилась со счета. В книгах и фильмах всякие графы Монте-Кристо и узники Тауэра зарубки делали, чтобы следить за течением времени. Но на этой чертовой даче зарубить могли разве что человека, то есть меня. Ни ручки, ни карандаша у меня не было, а тем более ножа или камня. Попробовала я было узелки на носовом платке делать, но платок скоро кончился. Я попросила новый. Но Шамиль, помощник Рустама по всяким хозяйственным делам, не поверил мне, когда я сказала, что старый потеряла. Он покачал головой и сказал, что в следующий раз выдаст новый платок только в обмен на старый, и осталась я без хронометра.

Меня даже на улицу не выпускали, приходилось кое-как зарядку делать в комнате. А на ночь натягивали на меня упряжь какую-то, которую завязывали все туже, с боку на бок с трудом могла повернуться на кровати. «Сколько это будет продолжаться?» — спрашивала я у комиссара Вагона, он же Керим. «Сколько надо, столько и будет, — отвечал он важно. — Это от отца твоего зависит в первую очередь». — «А чего вы от него хотите, денег?» — спрашивала я. «И денег тоже», — загадочно говорил Вагон.

Потом, когда синяки на попе зажили слегка и я сидеть опять смогла, они притащили камеру — послание снимать городу и миру, отцу и властям предержащим. Я свидетельствовала, что жива, что со мной обращаются «нормально». Но так это слово произносила, так в последнюю секунду стреляла в камеру глазами, что Фазер уж точно должен был догадаться, что дела мои хреновые. Но и слишком пугать я его не хотела.

«Финтишь. Финтишь все. Ну, дофинтишься», — говорил Вагон Уродов, глядя на меня своими колючими зенками.

Потом пыталась я считать порки. Вроде они происходили раз в неделю. Все же Рустам отстоял свое право самому меня наказывать — как пострадавшей стороне.

И вот что интересно: с каждым разом экзекуции становились все менее болезненными, а ласки перед ними — все более интенсивными. Видеть орудия наказания я не могла, он по-прежнему укладывал меня вниз лицом и привязывал к изголовью кровати, но создавалось впечатление, что Рустам поменял ремень на более широкий и легкий. Кажется, он был сделан из искусственной, довольно мягкой кожи. При ударе по голому телу он издавал громкий, пугающий хлопок, но на самом деле было почти совсем не больно. Первый раз я удивилась и услыхала громкий шепот над головой: «Эй, кричать не забывай». И стала я орать исправно, чтобы доставить удовольствие Вагону и его уродам. По-моему, у меня вполне недурно получалось.

Вскоре я так увлеклась этим представлением, такие заливистые стоны и хрипы научилась изображать, что Рустам стал давать слабину. По неверным ударам я чувствовала, что он беззвучно смеется. Иногда даже пропускал удары и опускался, кажется, на колени, прижимаясь лицом к кровати: боялся, что не выдержит и расхохочется в голос.

Шептал: «Ну, ты и артистка… Нельзя ли чуть менее художественно?»

А в другой раз сказал: «Ты просто какой-то Олег Попов в юбке… вернее, без юбки. И даже без трусов». Я дернула попкой негодующе: хотела дать ему понять, что не следует в такие моменты разговаривать: слишком рискованно. Сама-то я на провокации не поддавалась, молчала, как партизан.

Что, Ниночка, что с тобой? Неужели? Возбуждать тебя эти разговоры стали? Ну вот и со мной в реальности тоже стало что-то в этом роде происходить.

Однажды Рустам плохо, халтурно затянул узел у меня на затылке. Я виду не подала, но в разгар педагогической процедуры повернула голову влево, скосила глаза и увидела его лицо. И даже испугалась, такое на нем было болезненно-сладострастное выражение, глаза горели каким-то просто сатанинским огнем, а может, это свет фонарика так странно в них отражался. Он, не отрываясь, смотрел на мои ягодицы, и его большущий кадык ходил взад и вперед. Тут ведь вот какое дело: женщин у него очень давно не было. Рискованный эксперимент над сильным молодым организмом, переполненным до краев тестостероном так, что чуть ли не наружу выплескивался. А тут я, не совсем лишенная привлекательности молодая женщина, пышечка, как на Востоке любят… Попка у меня действительно была хороша, что называется — для любителей жанра. Ну, не мне судить.

Но вот она, значит, попка такая нежная, девичья, в его полной власти. Обнаженная, под удары ремня положенная. Это уже и не настоящая порка, не наказание, а игра. И игра все более откровенно эротическая. И вот в ту ночь он, похоже, слегка потерял контроль над собой, размахнулся и ударил изо всех сил богатырских. Так что даже эта его клеенка саданула по ягодице чувствительно. Я неподдельно вскрикнула. Он как будто испугался, нагнулся ко мне и зашептал: «Извини, извини, это случайность…» И знаешь, что я тогда сделала? Нет, не угадала. Не стала я его больше кусать, хотя на секунду такая мысль мелькнула, не скрою. Но к тому времени до меня стало доходить, какая возможность, кажется, открывается. Можно оседлать ситуацию, подчинить ее своему контролю. Ведь ты вдумайся: если изувеченный тобой мужик в такой момент, лупя тебя по голой заднице ремнем, вдруг извиняется за причиненную боль, кстати, не такую уж и невыносимую. О чем это говорит? Это значит, что мужик полон нежности, он ласкать тебя мечтает, а не бить… Ты не согласна? А, просто судить не берешься. В ситуации, говоришь, такой не была… И мужики тебе, наверно, не те попадались.

В общем, по холодному расчету в основном, но и потакая некоему пробудившемуся любопытству… Догадываешься уже, что я сделала? Примерно?

Так вот: я сказала нежно, с придыханием: «Рустам…»

Он от неожиданности и восторга даже ремень на пол уронил и, что называется, припал ко мне. Шепчет в затылок: «Что, что ты хочешь мне сказать?» Я одними губами, ели слышно, ответила: «Приходи ко мне ночью попозже. Без ремня».

Он отшатнулся. Задышал тяжело. Поднял ремень с пола. Стеганул меня еще пару раз на прощание — но что это были за удары? Я вскрикнула для видимости. Вернее, для слышимости. Он снова нагнулся. Шепнул: «Приду». А я кричала опять, чтобы заглушить его шепот.

И вспоминала миледи. Ты ведь читала «Трех мушкетеров»? Я же тебе давала в восьмом классе! Неужели так и не прочла? А зачем наврала тогда? Ну ладно, вот теперь возьми и прочитай. Главу про миледи и ее неподкупного тюремщика-пуританина Джона Фелтона прочти. Ничто вообще не ново под луной. Все когда-нибудь уже бывало и писателями описано.

4

Больше всего я боялась, что скрип проклятой двери нас выдаст. Но она совсем не скрипела на этот раз. Так что я чуть приход Рустама не проспала.

Я же не знала, не ведала, что он добыл где-то масла машинного и плеснул на петли, пока никто не видел. Это очень мудро было с его стороны и предусмотрительно. Но вся предусмотрительность на этом и кончилась. Он говорил потом, что никогда не мог себе представить, что масленка может вызывать такие эмоции, так возбуждать. Что когда он на нее смотрел и когда масло лил, то видел ясно-ясно, для чего он это делает. Что за этим последует. В деталях, ярко себе представляемых.

Вообще, у него слишком было воображение развито для боевика и полевого командира. Впрочем, выяснилось, что он был актером по специальности, чеченскую студию ГИТИСа в Москве оканчивал, потом в Грозном в драмтеатре работал. Главные роли играл — героев-любовников, понятное дело. Протягивал руку к балкону, на котором стояла Джульетта, и мусульманские девушки в зале рыдали. Ну а потом пришло время очередной чеченской трагедии, сколько их было за последние два века… Потерял он и жену, и детей, и родителей. Всех погубили федералы. Так он, по крайней мере, считал. Да и театра, как такового, не осталось, даже здание сгорело. И вся жизнь сгорела дотла. С тех пор он и не жил уже. Мстил. Кроме этой голой мести, в ожидании физической смерти тела, ничего не осталось. Так он думал. Пока не встретил меня. После чего в душе, мертвой, что-то неожиданно зашевелилось. Не говоря о теле. Там уж такое шевеление пошло…

Вот, говорил он мне потом, чуть, на масленку глядя, не кончил…

Что было в ту первую ночь? Ох, Нинка, любопытство тебя мучит. Ну, ладно, слушай. Да не пей залпом, это же не водка, а мускат «Белого Камня»… Так вот, наверно, было уже часа два ночи или что-то в этом роде. Часовой за дверью моей комнаты храпел так, что стены тряслись… Как потом выяснилось, это Рустам его самогоном напоил, да еще и снотворного ему туда сыпанул… И все равно, авантюра это была отчаянная. Я-то, когда его звала, не подозревала даже, что прямо за дверью пост круглосуточный… А то бы никогда не решилась. Но Рустама, видно, уже ничто остановить не могло. Всякое благоразумие утратил.

Ну вот, дверь не скрипела, из-за нее доносился заливистый храп, и я уже тоже погрузилась в полудрему, не надеясь дождаться событий, как вдруг проснулась от ощущения: в комнате кто-то есть. И продвигается ко мне. Бесшумно. Ну, почти. Какие-то звуки я все-таки улавливала, чувствовала, что человек все ближе и ближе. К кровати подбирается. Я приподнялась, насколько шнур позволял. Всматривалась во тьму мучительно, но разобрать ничего не могла. Кровь в висках стучала. Стра-ашно… Гадаю, кто это? Рустам, идущий за любовью, или Урод Вагонов — за жизнью моей? А может быть, кто-то третий, не выдержавший долгого полового воздержания? Изнасилует сейчас во все дырки и задушит? А что, вполне правдоподобно… Я такие взгляды этой братвы боевой на себе ловила, что мороз по коже бегал… А сейчас — меня от страха и напряжения озноб колотил…

И тут — о, слава, слава Аллаху! — чувствую прикосновение знакомых длинных пальцев — они ласкают меня, гладят лицо, губы, шею. Знаешь, такое это было облегчение! Я еле сдержалась, чтобы не вскрикнуть радостно. Не заржать, как лошадь при виде хозяина… Но не то что кричать, а и разговаривать было неблагоразумно. Разве что тихим-тихим шепотом…

И вот тогда-то он и прошептал это слово, это имя впервые. Будто ветер прошелестел мимо уха: «Шурочка…»

Ты же знаешь, как я ненавидела всю жизнь эту форму своего имени. Как я орала в таких случаях: «Какая я вам к хренам Шурочка? Меня зовут Александра. Для близких — Саша, для любимых — Сашенька… А с этой самой фабрично-заводской Шурочкой — это вы адресом ошиблись, здесь таких не водится». Тебе, я, если правильно помню, за Шуру в отроческие года вообще по физии досталось? Туфлю в тебя, кажется, запустила? Ну прости меня, чего уж теперь… И потом, много лет спустя, в десятом классе, кажется, ты еще однажды меня так назвала, назло, нарочно, обидеть норовила, когда мы поссорились и ты разозлилась из-за платья того дурацкого… которое я еще узбекским халатом обозвала… И я драться с тобой полезла, за Шурочку-то, еле нас разняли, помнишь? А, ну да, такое не забывается…

И вот представь себе в ту ночь… Сначала я вознегодовать хотела. Сказать: «Не смей! Никогда больше так меня не называй, откуда ты только ее взял, Шурочку эту дурацкую…» Но сама себя тут же остановила. Не надо же разговаривать! Тем более по такому поводу несерьезному. Потерпеть, что ли, нельзя? Разве это важно, в такой-то ситуации. Решила: ладно, черт с ним, не буду исправлять… потерплю и «Шурочку» — и не такое уже от него терпела, в конце-то концов… Ну, Шурочка… Да хоть клуша. Хоть буренушка. Хоть беременная курица. Хоть горшком назови, только в печь не станови… Да все что угодно — ну, кроме анала, может быть.

Но тут он вдруг мои губы нашел. В темноте я не видела ничего, а потому глаза закрыла и стала вспоминать. Как его губы выглядят. А я уже говорила: выглядят они замечательно. Незабываемо. Что-то в них есть совершенно особенное. В том, как они очерчены. Как их Бог красиво нарисовал. И вот так я целовалась, закрыв глаза и в тьме кромешной представляя его чудесный рот внутренним зрением. А оно ведь, знаешь, самое зоркое. И вот эти губы его волшебные вдруг стали мои, совсем мои. И ничьи больше. Ты же знаешь все про меня, что я терпеть не могла целоваться. Говорила: чужая слюна! Как негигиенично! Пломбы чужие языком пересчитывать. Фу! А тут… впервые испытывала от поцелуя острое наслаждение… Как будто опьянела, только лучше, легче, звонче, чем от алкоголя. А он губы мои бросил вдруг. Я чуть не закричала: «Нет, нет, еще!» Еле сдержалась. Но тут он стал меня в шею целовать, потом в плечи, в лопатку. Целует — и приговаривает шепотом едва слышно: «Это Шурочка, это ее лопаточка… самая в мире красивая… самая удивительная… Шурочка, Шурочка моя…» — шепчет ласково, лепет такой прекрасный… И опять за свое: Шурочка да Шурочка… И вдруг что-то случилось… мне стало нравиться! Наверно, потому, что все это происходило после очередного адреналинового шока, после страха и ужаса. А он так трепетно шептал, так шуршал загадочно и мило: «Шурочка…» У него получалось как-то… необыкновенно. В этих звуках шепелявых столько всего было: и радости, и грусти с тоской вместе и нежности бесстрашной, отчаянной и чего-то еще, чему и названия-то нет и быть не может. Не буду громких слов произносить… Да нет, я не плачу, это тебе показалось. Ты же знаешь, я не плачу никогда, разве что от злости. Сейчас, дай мускатику выпить… Да, вот так вдруг получилось, что не стало для меня прекрасней этого имени. Не веришь? Да я и сама себе не верю… до сих пор.

Тебе еще подробности нужны? Ты уверена? А может быть, не надо, а? Ну раз ты так настаиваешь…

Вдруг я в темноте почувствовала… вообще с той минуты я начала его так точно чувствовать, как будто стала им чуть-чуть… а может, и не чуть-чуть… В общем, вдруг ощутила физически, что он уже на пределе — и в смысле чисто физиологическом, и нервном… Поняла, что нужна разрядка — немедленная, просто в эту же секунду. И я зашептала: «Ну, давай уже! Давай!!» И он меня понял, конечно, но у него ни черта в темноте не получалось, разумеется. И вот, представляешь, тогда я взяла его за… Да, да! Не веришь? Чтобы Сашенька рукой мужской агрегат взяла — представить себе невозможно. И я до той секунды даже не могла о таком подумать без отвращения. Но вот что со мной там произошло. И он у него такой оказался… мощный! Широкий и твердый, будто стальной. Но очень теплый, даже горячий. И стала я его прилаживать куда надо… Рустам дернулся один раз, другой, судорога будто по нему пробежала, и все. И я догадалась, что надо ему рот ладонью зажать, но все равно успел он какой-то звук хрипло-восторженный издать…

И лежали мы с ним потом обнявшись, прижавшись друг к другу в полной тишине и ждали. Гадали, разбудили мы кого-нибудь или нет. Прибегут ли боевые товарищи, щелкая затворами…

Но нет, не прибежали. Часовой за дверью захлебнулся на секунду своим храпом, замолчал. Мы напряглись оба, впились друг в дружку пальцами… Но нет, часовой всхлипнул, поклокотал гортанно, будто горло полоскал, и снова запустил свои трели…

«Шурочка, — прошептал Рустам, — я буду любить тебя всегда!»

А я ничего не ответила. Лежала и конфузилась. Переживала. Потому что вспомнила, что я опутана вся этими шнурами идиотскими. И мало того: трусы не успела снять. Так что он вошел внутрь меня прямо вместе с куском ткани. И даже не заметил этого. Хорошо, что в темноте нельзя было разглядеть, как я покраснела. Лежала в темноте пунцовая, как свежесваренный рак. Вот ведь какой был стыд.

Нет, Нин, на этом все вовсе не кончилось. Наоборот, все только еще начиналось.

Когда мы оба успокоились, он первым делом сказал: «Прости, что я так… быстро!» Я ничего не отвечала, только сжала его руку: не волнуйся, ничего страшного, я все понимаю. Но на самом деле я сама в себе вовсе не была уверена, мне впору было самой у него прощения просить, ведь позвала я его заниматься любовью, хотя знала об этом деле крайне мало. Ты же помнишь, ну был у меня веселый и жизнерадостный Сережка Скворцов, который пытался заниматься моим образованием, но не все его уроки впрок пошли. Потом еще академик Верницкий что-то такое пытался, пальцами в основном, ой, об этом и вспоминать неприятно… И вот теперь лежала я в некотором замешательстве, никак не могла понять, что делать: то ли попросить Рустама уйти и оставить меня в покое, то ли признаться в невежестве, в неполноценности своей, попросить не судить строго… и научить наконец непонятному искусству любви.

Он гладил меня по затылку, потом руки его побежали по шее, по груди… «Сбрую сними с меня», — прошептала я. «Ох, да, извини! Как я мог забыть!» Он стал ловко развязывать эти шнуры дурацкие, а по пути будто случайно натыкался то на руки мои, то на коленки, то на живот. Вот-вот до бедер должен был добраться и до прочего. А мне надо было успеть, ну ты знаешь что… Что-что, ну трусы с себя стащить, неужели не понятно! Надо было это сделать так ловко, так незаметно, чтобы он ни о чем не догадался. Наконец я выбрала момент, и р-раз! Но, как назло, именно в эту секунду он направил свои пальцы, свою изучающую экспедицию в тот самый район… Руки наши столкнулись… Он на секунду застыл в недоумении. Пытался понять, в чем смысл моих движений странных… Но потом сдался. Потому что представить, что на самом деле произошло, он не мог. Воображения не хватило. После секундного замешательства решил он, видно, забыть и наплевать. Какая, в конце концов, разница… Он, видимо, из тех мужчин был, что не любят загадок, которые им не удается разрешить…

Он с удвоенной энергией ринулся изучать меня. Методично целовал везде, покрыл всю поцелуями, ни одного сантиметра не пропустил. Ну и возбуждаться стал снова. Я тоже стала робко его гладить, ласкать, надеясь до губ добраться. И вдруг натолкнулась на Инструмент! О-о, ну и здоровый он опять сделался. Твердый, просто железный. Тут на меня целая гамма чувств нахлынула. Слегка испугалась сначала — все-таки такую штуковину в себя впускать страшновато. Потом вдруг что-то во мне переключилось… Будто поначалу была одна я, а в следующую секунду стала уже я какая-то другая. Сильно другая. Мне… вроде как… не уверена, что подбираю правильные слова… ну, в общем, понравилось бояться! Вдруг меня в жар бросило. Страшно, боязно, жутко — до такой степени, что в груди екает. Сладко замирает. Какое-то дрожание внутри началось. Покатилось по мне от пяток до желудка. До гланд в горле. Вдруг дышать стало невозможно, и… думая только об одном, только об одном, как бы не закричать, как бы не завопить, не заверещать нечеловеческим голосом, я точно кинжалом себя проткнула. И взмыла куда-то высоко-высоко… сквозь крышу и дальше… сквозь черное беззвездное небо. Как будто обжигает внутри — и больно и сладко.

А он все шепчет: «Шурочка, Шурочка, ты самая красивая на свете. Твои глаза самые красивые… твои бархатные пещерки». И от его шепота, от его жарких слов, от этой «Шурочки» волшебной что-то такое во мне происходило… не знаю, как описать… Ну вот иногда невыносимый чих приближается, катится откуда-то изнутри, набирая силу. Свербит все сильней и сильней, так, что всю тебя как будто приподнимает и выворачивает, вот-вот разорвет на части — и, наконец аа-ап-чхи! Разрядка, облегчение неописуемое. Во всем теле и, кажется, в душе тоже. В чем-то здесь схожее ощущение, только сильней, и невыносимей, и слаще. И в конце точно рассыпалась я на тысячи огней, как комета, как метеорит, и рухнула вниз, как падают с пятидесятого этажа в оторвавшемся лифте… с ускорением чудовищным, сжимающим все внутренности… рухнула в тьму-тьмущую, в которой дышать нечем, но я дышала, да-да, дышала непонятно чем, каким-то антивеществом, наверно, которое заполнило мои легкие и живот чем-то пушистым и мягким. О-о-о!!

Не закричала, ура. А Он — во мне. Глубоко-глубоко. Как стыдно — и как замечательно. Такой… Он невозможный. Невыносимый. Огромный — заполнил меня всю без остатка. Во мне ничего больше не осталось. Только сердце — вон оно как стучит! — и Он.

Ох-ххо…

Вот тебе и Шурочка…

Вдох и выдох. И глубокий вдох.

За-тме-ни-е.

5

Рассказываю я это все, увлеклась, разбушевалась, забыла про слушательницу. Неважно: я ведь самой себе рассказывала. Надо было, видно, выговориться вслух. Изложить версию событий. А может, это все в точности так и было, как я рассказывала. Ведь любая правда — это всегда на самом деле лишь версия. Одна из.

Увлекшись, потеряла я Нинку из виду, не следила, что с ней происходит. Но тут понадобилось мне прерваться, в туалет сходить, возвращаюсь, вижу: что-то странное с ней случилось. Вроде как выражение изумления и некоторого недоверия, этого «ах, не может быть, неужели?!» сменилось на нечто другое, мне незнакомое. Типа: легкое презрение, что ли. Может быть, даже с элементом холодной насмешливости. Я стояла как громом пораженная, смотрела на нее и глазам не верила: разве это моя Нинка, легкомысленная и легковерная подруга, с которой мы вместе в один детский сад ходили, а потом в школе много лет за одной партой восседали? Оруженосец, санча панса моя недалекая, но преданная, всепрощающая? Нет, это какая-то незнакомая мне, новая женщина, очень неприятная…

— Ну так, что там с Ливаном твоим и Стокгольмом тоже? — бесцеремонно спрашивает Нинка. — Пока все про секс с элементами легких извращений… Такие синдромы… нимфоманские, типа… А про стокгольмский ни слова…

Я даже растерялась. Говорю:

— Извини, что я на тебя вылила все это… Но ты сама хотела подробностей… Без которых, наверно, непонятно было бы то, что дальше произошло.

— Так что дальше-то? Давай, не томи, подруга…

— Ну а дальше… для меня весь мир сузился до одного человека. До Рустама, как ты догадываешься. Ни отца, ни матери больше для меня не существовало, ни Москвы, ни России. Все они стали смутными далекими абстракциями. Забыла я напрочь, как только что собиралась страсть Рустама использовать, ловко манипулировать им, чтобы освободиться и домой вернуться. Теперь, наоборот, он со мной мог делать что хотел. Только ночи для меня имели значение, когда Рустам приходил, и мы занимались любовью почти до самого утра, и я взмывала в небеса, а потом падала вместе с небом вниз, в сладкие волшебные бездны, на куски разлетаясь.

По ходу дела, в качестве производного от этих занятий, прониклась я делом чеченской независимости. Ух, прониклась. При том что почти ничего о нем не знала. Правда, Рустам просвещал. Лекции читал. И я готова была за дело это воевать. Даже жизнь отдать. Не поверишь: собиралась участвовать в какой-то акции, заложников, что ли, брать… Ну теперь-то я понимаю, что убивать и умирать собиралась за Рустама, за пальцы его, за губы, ну и за остальное, такое замечательное, тоже… А так… Сказал бы он, что главное в жизни — это судьбы американских индейцев или медведей гризли, я бы, наверно, с тем же рвением и за них сражалась… Названия и лозунги могли быть любые. Слава богу, хоть акция с заложниками сорвалась. А то наделала бы я дел… Рустам ведь меня стрелять научил здорово. Да-да, не делай круглые глаза. Мне и самой теперь-то все это дико и непонятно… Как я могла… Но тогда — полное помрачение…

Тогда казалось, что я прониклась именно делом чеченского народа и ненавидела его гонителей и угнетателей. И глаза бы выцарапала каждому, кто поставил бы под сомнение мою искренность, мою веру в справедливость, в право чеченцев на самоопределение. Собственно, чуть и не выцарапала… одному…

— Небось этому, как его… Вагону юродивому?

— Как ты догадалась?

Я посмотрела внимательно на Нинку, и она взгляда не отвела, дерзкого и насмешливого.

Помолчали мы обе, вина глотнули. Потом Нинка спрашивает:

— И как же ты, подруга, за чеченскую свободу-то боролась — привязанной к кровати, что ли?

— Ну нет, конечно! Следующей ночью после той, первой… я ждала, что Рустам придет опять. Но он не пришел. А я… как идиотка всю ночь в темноту всматривалась и в тишину вслушивалась… ничего не увидела, ничего не услышала… под утро изнемогла и провалилась… и видела сны отвратительные, в которых кто-то кричал все время…

А потом оказалось, что это из-за двери доносятся крики. Несмотря на всю звукоизоляцию.

Я еще не до конца проснулась, когда в комнату ворвался Вагон Уродов. Глаза странно выпучены, весь красный, по лбу капли пота катятся. В руке он держал огроменный плетеный кнут. Нет, не просто держал. Он, урод, им в воздухе щелкал и при этом орал еще. Что орал, я сначала понять не могла. «Простите, — говорю, — Керим, — едва не назвала его Вагоном снова, — простите, не могли бы вы орать поразборчивее? А то я вижу, что вы к кому-то, возможно, что ко мне, серьезные претензии имеете и даже угрожаете ужасным телесным наказанием. Но сути претензий я не понимаю, поскольку с дикцией у вас неважно. По крайней мере, в таком взволнованном состоянии».

Тут он остановился, смотрит на меня красными выпученными глазами. Отдышался слегка и говорит, уже на полтона пониже и на пару децибелов потише: «Ты еще издеваешься… Сейчас получишь у меня по полной, сучка, пропадет охота зубоскалить. И надолго. Может, и навсегда». И как звезданет меня кнутом тем! Ну, подруга, если ты такого не испытывала, то, считай, тебя и не пороли никогда! Это такая боль обжигающая! Долго потом у меня бок заживал. Я успела подумать: несколько таких ударов, и все будет кончено. Вагон снова свой кнут занес надо мной, а я воплю благим матом! И от боли, и от страха, что жизнь кончается. Но тут вдруг мелькнуло что-то, смотрю — Рустам откуда-то взялся. И закрыл меня собой от кнута. Вагон в последний момент успел свое орудие остановить. Опустил кнут. Говорит: «Ты же молиться пошел, Рустам. Нехорошо молитву прерывать. Аллах не простит». Рустам в ответ что-то гортанное и злое по-чеченски бросил: «Тах. Тах. Тарарах». Так мне послышалось примерно. А Вагон, видно, понимал немножко. Говорить не говорил, а понимал — это да. Он отвечает: «Как это, твоя женщина? Что ты такое говоришь, Рустам, опомнись? Тут наша пленница находится, кяфирка проклятая, а никаких женщин, достойных даже простого бойца, не то что командира, здесь нет. Мне докладывали, что ты с кяфиркой переспал, что нехорошо… Но я думал, это так, ничего не значит. Думал, ты ее выдрал как следует, а потом еще изнасиловал в жопу в наказание за ее наглость… а ты, оказывается, сам у нее в плену? Я старейшинам доложу, пусть они решают, что с тобой делать, с предателем… А сейчас лучше отойди в сторону. Я ее сейчас кнутом вздую».

И инструмент тот ужасный над головой поднимает. И тогда, представляешь? Рустам легко так, незаметно, играючи, перехватил кнут этот, вырвал его из рук вагоновожатого и забросил в угол, подальше… А самого Уродова схватил, над головой поднял и шмяк… об пол. Стоит над ним и смотрит совершенно спокойно: встанет или нет. Тот поднялся, еле-еле, шатаясь. Видно, отбил себе что-то… «Ну, погоди, — говорит, — ты за это ответишь», — и поплелся прочь, раны зализывать. А Рустам подошел к кровати и молча, деловито, стал шнуры дурацкие развязывать. Они не развязывались, так он достал кинжал — и р-раз! Все поразрезал. Потом повернулся к бойцам, наблюдавшим всю эту сцену с разинутыми ртами, и сказал: «Шурочка будет жить со мной в моей комнате как жена. Если кто ее тронет, оскорбит, неуважение проявит, придется ему со мной дело иметь». А потом то же самое по-чеченски повторил. Кто-то из них что-то выкрикнул. Рустам потом мне рассказал, что именно. «А если она сбежит?» — спросил. На что Рустам ответил: «Зачем же ей бежать? Она теперь с нами. Она тоже хочет за чеченскую свободу бороться». Сказал он это твердо, уверенно, но сомневаюсь, что ему хоть кто-нибудь из них поверил. А меня он привел к себе в комнату, посадил на койку и говорит: «Ты же будешь с нами вместе бороться, Шурочка? Будешь?»

Вот тогда-то я и решилась. И сказала: «Конечно, буду, неужели ты сомневаешься?»

6

Вдруг Нинка посерьезнела. Смотрит колюче, неодобрительно. Говорит:

— Слушай, я все-таки не пойму… Что ты мне тут рассказываешь? Как ты со своим Рустамом этим… Ты так на нем помешалась, что готова была в своих стрелять, что ли?

Я уселась напротив. Прямо в глаза Нинке смотрю. Говорю:

— Не знаю, если честно… Вообще-то собиралась стрелять… Вроде готова была… Но если бы до дела дошло… не факт… может, и не смогла бы в последний момент. Надеюсь, что не смогла бы… Рука бы дрогнула. Но точно сказать не могу. Уж больно была одержима в тот момент, околдована.

Тут Нинка взяла совсем уже какой-то снисходительный тон. Говорит:

— Эх, объяснила бы я тебе, что с тобой было, подруга… Но не сейчас, позже. Ты сначала расскажи до конца, чем сердце-то успокоилось?

«Что она себе позволяет?» — подумала я. Но виду не подала, что рассердилась. Говорю:

— Концовка в этой истории — как в фильме ужасов.

Выпила залпом еще полную рюмку муската, набрала в легкие побольше воздуха и продолжила:

— После моего освобождения мы несколько дней прожили на той же даче. Освобождение, вообще-то, условное было, прямо скажем: поскольку целыми днями сидела я в комнате Рустама. Боялась с Вагоном столкнуться. Да и с остальными не знала, как себя вести. И стыдно, и боязно, и непонятно…

Какой-то другой мир, другая, не моя вселенная, в ней все чужое, все зыбкое. У местных-то все четко, без теней, а ты не можешь больше отличить добра от зла, хорошее от плохого. И неловко перед ними, и хочется бежать, да нельзя… Мне вообще-то и одного Рустама хватало, к нему приспосабливаться — еще та задачка. Он сам по себе был целой вселенной.

Так смотрел он иногда… странно. Похотливо? Да. Но не только. Как-то удивленно-осуждающе… Я иногда спрашивала: «Что-нибудь не так? Неправильно себя веду? Научи!»

Он в ответ только плечами пожимает. Но однажды смилостивился. Говорит: «Понимаешь, наши женщины не так… смотрят». Я говорю: «Как — не так?» «Не так… дерзко… Ты смотришь дерзко…»

Я говорю: «А мне казалось, что на тебя я смотрю нежно…» — «Может быть, — отвечает Рустам. — Но это дерзкая нежность». Потом подумал, подумал и разъяснил: «Понимаешь, какая штука… Может, это и правильно — для тебя. Может, ты — какое-то совсем другое животное… Но мне это странно, надо привыкнуть».

«Вот так штука! — думаю. — Оказывается, ему тоже надо привыкать и приспосабливаться».

Но от этого было не намного легче. Он на все с недоумением смотрел. И на то, как одеваюсь. И — особенно — как раздеваюсь. И умываюсь как. И ем. Так его вроде и подмывает покачать головой. Он сдерживался. Но иногда прорывало.

«Как легко ты стягиваешь с себя этот… как он у вас называется? Топ, что ли? Прямо при мне… И не стесняешься нисколько…» — «А тебя это шокирует?» — спрашиваю. «Да нет…»

Но я же вижу — шокирует! Я ему говорю: «Но послушай! Ты же уже все мое тело наизусть выучил. Каждый сантиметр. Чего же теперь-то стесняться?» А он только головой в ответ качает.

Ну, или даже то его поражало, что я могла запросто, не задумываясь, сказать: «Мне в туалет надо». От этого его тоже слегка коробило. Ну и так далее. Удивляло и то, что я не бросалась обувь с него снимать. Ждала, наоборот, любезностей всяких с его стороны. Не в постели, не перед актом любви — что было бы для него нормально, — а посреди, что называется, быта. И вообще, глаз не отвожу, голову не опускаю. А я, может, и рада бы опускать и отводить, но то, что вбито в детстве, не так просто изменить. Не притвориться другой, а стать. Сложно. «Подожди немного, — говорила я, — наверно, я смогу со временем немного подвинуться в сторону психологии восточной женщины. А ты — в обратную сторону, к моему взгляду сдвинешься. Вот там, посередине, мы и встретимся». Я смеялась. Но Рустам грустно качал головой:

— А… все равно, Шурочка… Не меняйся, не надо, ты мне мила такой, какая есть. Только не удивляйся, если я удивляюсь иногда. Чуть-чуть.

У него был такой легкий-легкий акцент, очень милый и забавный. Вот это «чуть-чуть» так оригинально получалось. При этом русским он владел в совершенстве, чувствовал малейшие нюансы. Видно было, что и Достоевского читал, и Гоголя, и Чехова с Трифоновым, и из Пушкина много чего наизусть знает. Чтобы вот так-то разговаривать. Только это «чуть-чуть» слегка выдавало.

А по ночам мы занимались любовью до изнеможения, а потом шли в подвал, где у них был тир, такой ненастоящий, импровизированный, но главное — плотно обитый войлоком, снаружи почти ничего не было слышно. Так, хлопки глухие, отдаленные.

У тебя, Шурочка, говорил он, удивительный талант: стрелять. Ты могла бы стать чемпионкой мира, точно тебе говорю. Может, еще станешь. Я смеялась, говорила: «Не хочу чемпионкой». Но стрелять и попадать в цель мне очень нравилось, признаюсь. Вот ведь какое дело: никогда самого себя до конца не знаешь, нет-нет да получишь сюрприз. Несколько видов оружия я освоила: и «калашникова» и «узи», и американскую винтовку «М-16». Но лучше всего почему-то у меня получалось стрелять из «парабеллума». Не знаешь, что это такое? И я понятия не имела. А теперь «парабеллум» этот мне точно брат, точно родственник. Тяжеленная штука такая, между прочим. Сугубо мужское оружие считается. Но у меня, ты же знаешь, руки всегда были очень сильные.

И вот прошло бог его знает сколько дней этой удивительной, ни на что не похожей жизни, этого дикого сумасшедшего счастья, и Рустам мне говорит: «Завтра у нас боевая операция. Пойдешь с нами?»

Вот тут я опешила. Хороший такой глагол «опешить», не находишь? Трудно его чем-то заменить. Так вот, опешила я. Сердце екнуло нехорошо. Рустам смотрит в упор, прищурясь. Ждет ответа. Вроде как испытание. А я думаю: вот для чего он меня стрелять учил. И теперь ему надо меня показать стреляющей в своих, чтобы остальные поверили. И чтобы Вагон заткнулся. Логично… А кто мне эти свои? Если бы это были бабушки какие-нибудь коломенские или орловские, например… Или подруги школьные. Тогда другое дело. Тогда точно не стала бы стрелять. А если это солдаты или полиция… То дело другое. То есть тоже неприятно, конечно. Но все-таки не так, как в безоружное население. И ради свободы Чечни и нашей любви бессмертной можно и выстрелить пару раз. И потом, даст бог, не попаду я в цель. Это уже совсем другой вопрос, про меткость. Меткой я быть не подписывалась, несмотря ни на какие обнаруженные у меня таланты. Да я этот «парабеллум» с трудом поднять могу, не то что попасть из него в кого-нибудь.

Такие мысли или их недооформленные обрывки пронеслись в бедной моей голове очень быстро, буквально за полсекунды, а потом, после совсем короткой паузы, я кивнула.

Но кивок Рустама не устроил. «Скажи четко: пойдешь или нет? — По тону чувствовалось, что он слегка раздражен. — Имей в виду: никто тебя не заставляет…»

Я приподнялась на цыпочки, так, чтобы смотреть ему прямо в глаза, и сказала: «Конечно, пойду. Как ты мог сомневаться?»

Да-да, в жизни моей тогда самое важное было — доказать мою любовь Рустаму. А все остальное — так, постольку-поскольку.

Хотя, разумеется, мне не понравилось, когда выяснилось, что мне не мой любимый «парабеллум» на операцию выдадут, а автомат Калашникова. И предупредили: вполне вероятен ближний бой. Стрелять придется очередями, веером, с близкого расстояния… Уж никак не отделаешься пальбой в «молоко». Тут вопрос будет стоять: или ты, или тебя. Отступать мне было некуда. Но вот что поразительно: спала ночью просто великолепно, без всяких сновидений, волнений и вздохов. Даже не знаю, чем это объяснить.

В три ночи меня разбудил Рустам, сунул в руки автомат и пару запасных дисков, не говоря ни слова, развернулся и пошел. Я засеменила за ним.

В темном дворе суетились люди. Кое-кто вырядился в жуткие боевые костюмы, на манер ниндзя, с лицами, закрытыми маской. Никого не узнавала — кроме слегка прихрамывавшего типа, худого и низкорослого. Это был, конечно, Вагон Уродов. Даже походка у него была мерзкая! Кроме того, он так от меня шарахнулся, что сам обратил на себя внимание. Чего испугался? Что я его из «калашникова» полью? Был у меня соблазн его попугать посильнее, дуло на него навести… Но в последний момент остановила себя: черт ведь его знает, возьмет еще и сам пальнет с перепугу-то.

В общем, решила я Вагона напрочь игнорировать. А что, лучшая месть, разве нет?

Вот до сих пор закрываю глаза и вижу, как было дело.

По двору метались тени, сливаясь с темными силуэтами машин… Там у них «газики» или что-то в этом роде было приготовлено. Заурчали двигатели, стали «газики» вываливаться за ворота. Потянулась по шоссе кавалькада из восьми машин. Ехали бойцы мрачные, молча. Свернули на Кольцевую, потом на Киевское шоссе и поехали прочь от города. Мороз по коже от того, что никто ничего не говорит. Только курят все. Огоньки сигарет светятся в темноте. Когда прикуривают, особенно жутко; зажигалки выхватывают подсвеченные снизу сизые очертания лиц, которые кажутся нечеловеческими… Точно призраки, нежить ночная, вурдалаки… Бр-р! И я — одна из них… Щелк, щелк… одна зажигалка, другая… одно недорисованное серое лицо, другое… Мерно гудят моторы, катятся машины… Едем убивать. А может, и умирать.

Вот передний «газик» замедляет ход… сворачиваем куда-то в лес. Выехали на полянку какую-то, что ли. Запомнились на секунду выхваченные фарами из черноты стволы. Густой, густой лес. Снова полная темнота.

Наконец вываливаемся из машин. Холодно. Хорошо, хоть дождя нет. Потом долго идем гуськом по лесу в тишине. Я вдруг споткнулась о корягу. Тут же меня подхватила железная рука — Рустам. Не дал мне упасть. Так сжал мое плечо… Какой сложный набор ощущений можно, оказывается, передать простым пожатием руки. «Держись, милая, это нормально, что тебе страшно и жутко, тут нечего стыдиться, я совсем близко, и буду рядом все время, даже если придется умереть сейчас, я до последнего буду с тобой, разделю боль, разделю страх, разделю ужас, а потому ничего этого нет на самом деле, а есть только моя нежность. Держись и ничего не бойся!»

И я тоже пожала его руку: я знаю, я ничего не боюсь, пока ты со мной.

Наконец мы дошли до ворот. Здоровенные такие. Башни над ними. На них, по идее, должны часовые стоять. Но, кажется, их там нет почему-то. Как странно. И прожектор не горит. Мы рассыпаемся цепью вокруг ворот. Залегаем в траву. Автоматы вытянуты вперед. Замысел понятен без слов. Как только распахнутся ворота, мы откроем шквальный огонь! Противник прижмется к земле. Тут несколько бойцов ринутся вперед, забросают тех, что внутри, гранатами. А остальные ворвутся в ворота. Атака, штурм и ярость. Огонь, смерч! Безумие. Оскал смерти. Страшно? Ничего, делай что должно, и будь что будет. Ура! За свободу! За достоинство. Ради Него. Вот он, рядом… Можно протянуть руку и…

Он взял мою руку в свою и долго держал. Поглаживал тихонечко пальцем. Ничего не говорил, конечно, но я все равно слышала: «Шурочка, Шурочка, Шурочка…»

Как хорошо, милый. Не страшно совсем.

Только вот ожидание мучительно. Все ждем и ждем. Лежим. Холодно лежать, между прочим. Этак я простужусь. От одной мысли о неизбежной жестокой простуде откуда-то вдруг берется кашель. Еле его сдерживаю. Зажимаю рот рукавом. Рука Рустама ложится мне на затылок, гладит ласково шею, успокаивает. Любимый…

Из-за этого приступа кашля я и пропустила момент, когда это случилось. Что случилось? А то, что кто-то, весь в черном, спрыгнул со стены. Через секунду он был рядом с нами. Рустам схватил его за руку, пригнул к земле. Тот быстро зашептал что-то по-чеченски. Я не понимала ни слова и в то же время понимала главное: случилось что-то непредвиденное. Что-то совсем скверное. Рустам выругался, он всегда по-русски ругался. Вдруг сказал: «Не может этого быть!» И тут же снова перешел на чеченский. Я лежала и чувствовала, как по шее потекли капли — холодный пот. Что-то такое жуткое происходило — страшнее, чем просто перспектива погибнуть.

7

Нинка сидела и смотрела в пол. Не верила мне. Или, может, хотела дерзость сказать, но раздумывала: решаться на ссору или нет. И я решила упредить атаку:

— Давай, — говорю, — обсудим оргазм.

Все-таки сумела ее опять удивить. Уставилась на меня с изумлением, говорит:

— А чего его обсуждать?

— Ну, видишь ли… Я ведь до Рустама не знала, что это такое. Причем думала, будто знала, что испытывала раньше, ну с тем же Сережкой… А теперь я поняла, что это все было не то. Совершенно не то! То есть просто ерунда какая-то, так, легкое удовольствие, как от вкусной конфетки… А настоящий оргазм — это, оказывается… землетрясение какое-то… Всю тебя перетряхивает, переворачивает, ты видишь прекрасные миры, и все вокруг окрашивается в другие цвета, ярче обычных в тысячу раз, и ты сама становишься ослепительным светом на секунду…

Нинка фыркнула, сказала спокойно:

— Не преувеличивай, поэтесса. Хотя, что и говорить, штука потрясающая, слаще и нет ничего в этой жизни…

— Слаще нет, это само собой… Но вот я думаю: возможно ли это для меня с кем-нибудь еще, кроме Рустама? Думаю, нет. Невозможно. А ведь я не знаю даже, жив ли он. В тюрьме он или на свободе. Я пыталась выяснить, но куда там. Фазер мне за эти попытки такой скандал устроил. «Погубишь и меня и себя, — говорил, — и все равно правды от них не добьешься».

— Твой отец, как всегда, абсолютно прав.

— Прав-то он, может, и прав… но мне от этого не легче. Не было у меня ни с кем такого, как с Рустамом, и, видимо, не будет никогда. Мне, впрочем, и пробовать совершенно неохота. Я теперь всех мужиков ненавижу.

— Ну это пройдет, — неуверенно протянула Нинка.

— А я думаю, нет, не пройдет. Вот эти приступы… так скучаю по нему, хоть вой… сначала думала: он так ловко трахается, вот я и тоскую по траху… Может, в возраст такой вошла… гормоны как-то иначе легли… а он просто оказался в нужном месте и в нужный час… Но потом понимаю: сама себя обманываю… потому что, может, и гормоны — все наши чувства, в конце концов, — химия… но какая разница, почему? Итог-то каков? А таков, что жить без него не могу… И вот такой тест себе придумала: если бы его кастрировали или сделали импотентом и он сексом не мог больше заниматься, бросила бы я его? И пугающий меня саму ответ: нет, не бросила бы! Ни за что! Не знаю уж, что бы с хотелкой стала делать, онанизмом тайком заниматься или что, не знаю… Но не бросила бы ни за что, и изменять ни с кем не стала бы… Такая охватывает нежность… может, это какое-то замещение? Что-то такое материнское, детей, может, пора иметь, а у меня их нет и не предвидится… Врачи мне говорят: матка не развита. Хоть и есть маленький шанс, что разовьется когда-нибудь. Но это только шанс… может, инстинкты во мне путаются? Очень даже может быть! Но опять же — какая разница! Итог-то все равно тот же: жить не могу без него, и все… И ведь, знаешь, не то что секс… а просто за руку его взять… Будто обрела что-то — особенное, невероятное, огромное, о чем даже не подозревала… Как будто я стала другой от пожатия его руки — поменяла что-то в своей химии… Просыпаюсь утром, и первое — это мечта о его руке, такой сильной, теплой, нежной… Ах, я и объяснить не могу. Я даже думала — это болезнь! Принимала всякие нейролептики. Но ничего не помогает…

Нинка теперь все-таки прониклась наконец. Говорит:

— Ну, мать, ты даешь… ты действительно изменилась… Даже не верится… Но, думаю, это пройдет… Девичья влюбленность… у меня в школе и в училище сто раз бывало… Так втрескаешься, такая, понимаешь, нежность переполняет, что жизнь вроде бы за любезного отдашь запросто… а если он разлюбит — только в окно выброситься, и ничего больше. И вот этот симптом — за ручку держаться, — он самый верный. Тоже у меня было в пятнадцать лет впервые… Но ты знаешь что, мать, я ведь это давно подозревала в тебе — инфантилизм крайней степени… Правда, сомневалась. Сама себя уговаривала: не может быть! Глядя на тебя, такую лощеную, такую до предела уверенную в себе… зная твой интеллект да стервозный характер, цинизм этот твой… Я себе говорила: не может быть, чтобы Сашка отставала в развитии… А потом сама же себе и возражала: но ведь точно, в эмоциональном плане она урод… А теперь понимаю, не урод, нет, а ребенок… Отставший, жутко отставший…

И вот эта твоя история с неразвитой, детской маткой — это ведь тоже симптом! Я говорила с тетушкой, помнишь Нину Петровну, гинеколога, она тебя смотрела, вот она говорила, что у тебя и гормонально не все в порядке… Не хватает женского гормона. А вот теперь все наверняка поменялось. Мой совет: срочно пойди проверься, наверняка теперь у тебя там бо-ольшие перемены… Ты просто вошла в возраст, в возраст течки, как моя деревенская бабушка в таких случаях говорила. А Рустам тебе под руку попался, ты правильно предположила. Вот и все! Проверься поскорей, думаю, матка теперь у тебя растет, как сумасшедшая… берегись, залетишь, не заметишь как…

Так что вот мой приговор: это твоя первая, запоздавшая влюбленность. И она пройдет так же, как проходят они в четырнадцать лет. Просто в твоем случае все осложнилось твоим приключением диким… Хотя, думаю, ты все, наверно, преувеличиваешь.

И вот ровно на этих ее словах со мной опять что-то случилось, будто снова тумблер какой-то переключился. Я засмеялась и сказала:

— Насчет преувеличения ты верно заметила. Да выдумала я все от начала до конца, как ты могла в такое поверить!

Нинка покраснела. Глаза увлажнились. Сказала хрипло:

— Ну и сволочь ты, Шурка… ну и гадина… А я как была легковерная дура, так и осталась. Объект для розыгрышей и издевательства.

— Но как же тебя не разыгрывать, Ниночка, когда ты во что угодно поверить готова! В любую чушь! Ну, подумай сама! Какие в наше время чеченские партизаны? Какие ядерные реакторы под Москвой? А уж про Вагона этого… и прочих… и все эти детали скабрезные… да если бы на самом деле такое со мной приключилось, хотя этого даже и представить себе невозможно, — да неужели стала бы я такой ужас про себя рассказывать? Так себя унижать? Ты же знаешь, какая я гордая. Как мне трудно даже в маленькой ошибке, в самой малой неудаче признаться. Знаешь меня с детства и вдруг в такую клюкву поверила! Просто умора ты, Нинка!

— Клуша, я и есть клуша, — сказала в ответ Нинка. И потом повторяла эту фразу много раз, заливаясь пьяными слезами. А я смеялась холодно и называла ее дурой.

Но ночью, когда Нинка удалилась наконец домой и когда интоксикация от вина стала проходить, я сама вдруг заревела. Лежала, повернувшись к стене, и плакала беззвучно, чтобы Фазер не услышал. И не было мне утешения, и ничего не было в жизни такого, ради чего стоило бы жить. Ради чего необходимо было продолжать это затянувшееся, тупое и мучительное путешествие.

Глава 5. С

В выходные я уж оттянулся по полной. Как начал в пятницу вечером, так остановиться не мог. И, как ни зарекался, на каком-то этапе Шурочка, кажется, все-таки появилась. Но что мы с ней делали, говорили ли о чем, занимались ли любовью, ездили ли куда-нибудь, неизвестно. Вот бы пойти к психиартам и сказать: а кстати, ребята, я, как выпью, так себя не помню целыми днями. И в это время с какой-то бабой якшаюсь. Удивительной красоты вроде как, но, как она в точности выглядит и вообще кто такая, я без понятия.

С такой странной мыслью я и проснулся на рассвете в понедельник. И в таком кошмарном похмелье, что вообще кранты. Что оставалось делать? Проявил я тут чудеса силы воли, вытащил себя за шкирку из кровати и часа два над собой издевался. Во-первых, контрастный душ. Во-вторых, немножко зелья, что на донышке в каждой из бутылок, естественно, осталось. Вот и набралось сколько надо, не больше и не меньше. В-третьих, лошадиную дозу дефицитного кофе (жена на праздники берегла). Закапал в глаза капли, которые мне Люська в своей закрытой аптеке добыла. Капли китайские, чудодейственные, красноту снимают за полчаса. Ну, может, и не на сто процентов, ну так на восемьдесят. И в итоге, как ни удивительно, приперся на работу в терпимом состоянии. То есть отвратительном, конечно, но все же выносимом. И главное — не опоздал.

И слава богу. Слава богу, потому как меня уже с самого утра Михалыч поджидал. Просто вот так вот лично сидел за моим столом скромненько, представляете, и дожидался!

Посмотрел на меня подозрительно, говорит:

— Что, не выспался, что ли?

— Да я ремонт кое-какой делаю, товарищ генерал, лег поздно.

— Смотри, — говорит Михалыч, — знаю я твои ремонты. Режим надо соблюдать. Вот что. А то доиграешься. — Потом помолчал немного и сказал, как о чем-то обычном и само собой разумеющемся: — Хорошо, что не опоздал, а то мы сейчас с тобой к начальнику главка пойдем.

— Начальнику главка? — не поверил я.

— Да, к заместителю председателя.

…Наверно, похмелье все мои чувства притупило. К начальнику так к начальнику, к заместителю так к заместителю. В нормальном состоянии, может, побелел бы да задрожал. Или впал бы в замешательство. Зачем я вдруг такому большому начальству понадобился? Подумать только — к заместителю председателя! Да я его, товарища Сусликова О.Н., пару раз в жизни всего и видел, да и то издалека. Ведь мы как устроены: отделения складываются в отделы, отделы — в управления, а управления — в главные управления. Начальники главков одновременно заместители председателя. Заместители господа бога. Власть в их руках такая немереная, что воображения не хватает ее себе представить. Даже Михалычу до таких высот — как до Олимпа или вершины горы Казбек. А мне-то… мне-то даже не соизмерить такое ни с чем!

Тут у Михалыча в кармане вдруг как заиграет музыка бравурная, я даже вздрогнул. Все никак не могу привыкнуть, что он вот так запросто портативный мобильный телефон носит. Всем генералам по должности полагается. И он невозмутимо так достает из кармана этакий серебристый красавец, совсем крохотный — ох уж и сильны эти китайцы! — кнопку нажимает и говорит:

— Сердюк!

Послушал и отвечает:

— Так точно. Через три минуты будем.

И кивает мне: пошли, дескать.

Я иду вслед за Михалычем и думаю: и зачем это я с утра пораньше зампреду понадобился? Выговор объявлять? С работы увольнять? Так не олимпийское это дело. Для этого у богов подручные есть — они же кадровики. Ну, или там управление внутренней безопасности, в конце концов. Или Михалыч мог бы мне неприятное объявление сделать, а то и начальнику отделения поручить. Нет, тут что-то не то… Может, я так провинился, конечно, что генерал-полковнику (нет, вы понимаете — генерал-полковнику!) госбезопасности Сусликову стало любопытно живьем на меня посмотреть, прежде чем швырнуть львам на съедение? Скорее всего, потому как для противоположных ожиданий оснований нет совершенно: за что ему меня хвалить или благодарность объявлять? Оперативные результаты более чем скромные. Стал я их в голове перебирать: ну завербовал, к примеру, доцента одного из МГУ, который вроде бы подпольный кружок социологов нащупал; так он в итоге со справкой оказался. На учете состоит в районном диспансере с вялотекущей шизофренией. Как в МГУ его пропустили, со справкой-то, это другой вопрос. Ну а вся остальная агентура моя — так, мелочь пузатая, слухи, анекдоты, неосторожные высказывания… что еще могу предъявить для оправдания своего существования?

Ну, вот и заветный второй этаж. В обоих концах по офицеру дежурят, круглые сутки и каждую минуту коридор просматривают. Злые языки говорят, что раньше здесь скрытые камеры были установлены и дежурный в комендатуре следил за происходящим по телемонитору. А потом камеры и мониторы стали так часто ломаться, что решили вернуться к более простой и надежной системе. Особенно после того, как поутру обнаружили в коридоре спящего алкаша, неизвестно как в здание проникшего. Расследовали потом, расследовали, так ничего и не выяснили. Алкаша проверяли и так, и этак. Потому что первая мысль была, конечно, что это какой-то суперагент противника. Глубокого внедрения. Создали ему такую легенду, вжился в образ и вот проник в святая святых! Но алкаш вроде оказался подлинным. С циррозом последней стадии и всем таким прочим. Его, конечно, изолировали на всякий случай, и он всего через месяц какой-нибудь помер. Что еще могли сделать? Ну дежурную смену охраны поувольняли. Но самое печальное, что на пленке ничего не оказалось. Видеомагнитофон заело. И выяснился прискорбный факт, что заедают эти аппараты регулярно. Их чинят, а они ломаются снова. А иногда еще контакт отходит, и тогда на пленке ничего не записывается. Аппаратура отечественная, дешевая, ее все время меняют, но она опять быстро выходит из строя. Покупать же импортную мало того что дорого, но еще и опасно. Несколько лет назад случайно выяснилось, что в подсунутой нам китайскими друзьями камере заодно микропередатчик данных стоял. Под одну из функциональных деталей гениально замаскированный. А у нас просто нет специалистов, которые на сто процентов могли бы гарантировать, что никаких «жучков» не подсунут. Ведь эта отрасль так быстро развивается, что уследить просто невозможно. Только наши из управления технической безопасности научатся очередные новинки выявлять, как тут же изобретут что-то новое. Я спросил Михалыча по наивности: а откуда они знают, что мы аппаратуру для нужд госбезопасности покупаем? А тот говорит: так если наше государство тратит валюту драгоценную на закупку такого оборудования, то ежу понятно, что наблюдать будут не за складом нижнего белья или винным магазином. А за чем-то, представляющим несколько больший оперативный интерес.

Так что теперь на втором этаже все происходило по старинке.

Генерал-полковник Сусликов сидел за обычной дерматином покрытой дверью. Вернее, никакого генерала за дверью не оказалось, а обнаружился там очень строгий и сосредоточенный офицер, моего примерно возраста, важно восседавший за огромным столом. На столе перед офицером стояло несусветное количество разных телефонных и каких-то еще непонятных аппаратов и горела большая красная лампочка. За спиной у него виднелся большущий шкаф красного дерева с затейливой резьбой и вензелями всякими. Вдоль стен стояли два несколько нелепо здесь смотревшихся бордовых кожаных дивана. На одном восседали два богатыря — охрана. На втором, догадался я, предстояло посидеть нам с Михалычем. Но больше никого и ничего в кабинете не было. Где же генерал-полковник, дивился я. Наверно, нас поведут потом в какое-то соседнее помещение.

Михалыч молча подошел к столу, что-то буркнул, положил на стол два удостоверения — мое и свое. Дежурный внимательно рассмотрел документы, тщательно сверил фотографии с оригиналами, после чего молниеносным движением фокусника выдернул из стола еще какую-то трубку черного цвета и буркнул в нее несколько слов. Кажется: «Сердюк плюс один». Или что-то в этом роде.

После чего небрежно махнул нам рукой в сторону пустого дивана. Куда мы с Михалычем смиренно и направились. Я скосил глаза: все же интересно было поглядеть на явно нервничающего начальника. Ну, то есть посторонний человек ничего бы, наверно, не заметил, но я, проработав с ним бок о бок столько лет, сразу же увидел признаки напряжения. И сжатые губы, и некоторая замедленность, пожалуй, даже скованность движений… Чудны дела твои, господи! Только что был для меня загадочным жителем Олимпа, сверхчеловеком и кудесником, и вдруг превратился в обычного пугливого смертного, почти равного мне перед лицом великого и ужасного генерал-полковника.

Насмотревшись на оробевшего Михалыча, должен был бы заволноваться и я — виновник торжества. Но не получалось. Проклятое похмелье держало мой организм в состоянии анестезии. «Пора мандражировать», — сказал я себе строго. Однако никакого мандража не получалось.

Погруженный в эти размышления, я чуть не пропустил самое интересное. Красная лампочка на столе у дежурного сначала замигала, а потом налилась густо-зеленым светом. «Прямо светофор какой-то», — подумал я.

Офицер тем временем, видимо, привел в действие тайный механизм, который раздвинул его массивный стол надвое, правая половина бесшумно и плавно отъехала в сторону, открывая путь к шкафу. Потом раздался громкий щелчок — какой-то замок, наверно, разомкнулся. Дежурный проворно вскочил, потянул за ручку шкафа, и его массивная, тяжелая дверь открылась. Взглянув на нас, офицер повел подбородком: проходите, мол. Мы живенько вскочили и двинулись вперед. «Внимание под ноги», — негромко подсказал дежурный. Я глянул вниз: боже мой, что же это! За открывшейся дверцей шкафа оказался высокий — сантиметров сорок — порог. Мы с Михалычем исправно его перешагнули. Не предупредили бы нас, так я бы очень даже запросто насмешил людей, полетел бы головой вперед… Одолев порог, мы обнаружили, что у шкафа имелась толстая задняя стенка, она же бронированная вторая дверь. Тем временем первая дверь стала бесшумно и плавно закрываться. Щелк! Это затворился внешний замок. Внутри шкафа было темновато, но через какие-то отверстия проникал свет. Сверху на нас смотрел странного вида наблюдательный прибор, что-то вроде широкой подзорной трубы. В общем, почти барокамера — причем с возможностью наблюдения за входящими. «Неплохо защищен заместитель председателя», — подумал я. И в ту же секунду раздался еще один щелчок, открылся внутренний замок, а вслед за этим и стенка-дверь отъехала в сторону. Мы преодолели еще один высокий порог и оказались в большом, просторном, в три окна, кабинете.

— Товарищ генерал-полковник госбезопасности! Генерал-майор Сердюк, капитан Ганкин по вашему приказанию, — каким-то незнакомым мне дребезжащим голосом рапортовал Михалыч.

Такие военизированные формулы у нас не так часто услышишь. Разве что в очень формальной обстановке. Мы ведь строем не ходим, одеты в штатское, честь не отдаем. Тайный орден, а не армия. Но иногда напоминают нам о военной дисциплине, а заодно о трибунале и всяком таком. Для военнослужащих же расстрельных статей больше. Если что. Если с тайнами небрежно обращаться.

Ну, в общем… Генерал-полковник Сусликов при ближайшем рассмотрении оказался худым среднего роста субъектом с намечающейся лысиной и маленькими пронзительно-синими глазками. У наших у всех, кто карьеру успешно сделал, глаза металлические, но у этого они были из какого-то особого сплава. О-очень твердый в них был металл. Интересная штука: разговаривая, он чаще всего смотрел мне куда-то за спину, и все время возникало непроизвольное желание оглянуться, посмотреть, с кем это заместитель разговаривает. «Все правильно, — заключил я в конце концов. — Генерал-полковник видит насквозь, значит, взгляд его проходит через человека и фиксируется в какой-то точке за ним».

Ну и еще вот этот прием кошмарный меня донимал: разговаривал товарищ Сусликов очень тихо. Приходилось ужасно напрягаться, чтобы разбирать, что он говорит. Нас, конечно, в вышке учили, что это очень полезно бывает для изучения потенциального объекта разработки или противника. Но мы-то с Михалычем не то и не другое, думал я. С нами-то зачем же так?

Ну и, разумеется, никакой реакции из плоского лица товарища генерал-полковника не извлечешь. Не догадаться, какое ты на него производишь впечатление. Все как полагается, ничего не скажешь, очень профессионально.

Помимо товарища Сусликова, в кабинете находился помощник. Плюгавенький, неприметный, но, судя по всему, проворный. Он все время бесшумно перемещался по огромному кабинету или говорил по внутреннему телефону — коротко, деловито и так тихо, что ни слова было не разобрать. То доставал бумаги из каких-то папок и раскладывал на столе. То еще что-то проделывал, вообще непонятное.

При этом Сусликов не обращал на действия своего помощника никакого внимания, как будто они с ним существовали в параллельных вселенных и никак друг от друга не зависели.

Сначала генерал-полковник допросил нас по поводу международной обстановки, о происках враждебных. Вернее о том, как это все у нас в управлении оценивается. Что было, конечно, добрым знаком. Если бы собирался обрушить на меня громы и молнии, то ни к чему была бы такая преамбула. Ну, мы ему доложили, что правильно все понимаем, и обстановку, и происки. И необходимость сплочения. После чего Сусликов меня удивил: точно на кнопку у себя внутри нажал. Переменился. Достал из кармана улыбку, приладил к лицу… Так примерно это выглядело. Жестом пригласил к маленькому столику. Там уже стояли подстаканники с крепким чаем, на блюдечках желтели кружки нарезанного лимона и круглые печенья с дефицитным изюмом. Я был поражен в самую печень.

Сусликов тем временем кивнул помощнику, тот что-то такое незаметное проделал руками, и на всех трех окнах опустились тонкие металлические решетки, и все помещение стало как будто слегка вибрировать. Это включился максимальный режим защиты от прослушки. После чего помощник куда-то исчез, словно растворился.

Вообще, комната была, конечно, с чудесами. Я хоть и с похмелья, но сообразил: если на такие ухищрения идут, то ждет меня что-то чрезвычайное, из всякого ряда вон. Но разволноваться опять же не удалось: организм по-прежнему слабо откликался на внешние раздражители, он был неотрывно занят нарушенным биохимическим балансом вследствие глубокого похмельного состояния. Больше ему было ни до чего. И Сусликов, видно, об этом догадался, недаром же был суперчекистом! Но прозорливость его обнаружилась чуть позднее. А пока он впился в меня своими синими глазами и сказал чуть громче обычного:

— Товарищ Ганкин, мы решили поручить вам особое задание чрезвычайной государственной важности. Как вы к этому отнесетесь?

Михалыч тут больно наступил мне на ногу под столом. Думаю, что я правильно понял его намек, немедленно вскочив и заорав:

— Готов выполнить любое задание Родины и органов государственной безопасности, товарищ генерал-полковник!

Сусликов слегка поморщился — наверно, я переборщил с громкостью. Зато в глазах Михалыча я ясно прочел: попробовал бы ты ответить как-нибудь иначе…

— Я так необычно ставлю вопрос, — пояснил заместитель председателя, — потому что это задание из тех, на которые требуются добровольцы, готовые принять на себя дополнительную ответственность и риск… С полным пониманием… Я бы хотел, чтобы вы подумали и приняли вполне осознанное решение… Задание, которое я хотел бы вам поручить, товарищ капитан госбезопасности, не столь опасно, сколь щекотливо. Я не сомневаюсь в вашей способности хранить государственную тайну, но в данном случае, помимо всего прочего, от вас потребуются дополнительные усилия и чрезвычайная бдительность, чтобы особенно тщательно тайну сберечь. Не буду ходить вокруг да около, скажу сразу. Речь идет о выявлении и, возможно, дальнейшей ликвидации предателя. Одного из наших. Да-да, сколь это ни прискорбно и сколь ни поразительно, но такое случается. Редко, конечно, но бывает. Наш офицер, допущенный до высших тайн государства, до святая святых — работы в центральном контрразведывательном аппарате, перешел на сторону врага и активно с ним сотрудничает. Подумайте, беретесь ли вы его нейтрализовать? И, если потребуется, то и ликвидировать?

Тут даже сквозь похмелье меня проняло. Совсем не по нраву мне это пришлось. Особенно насчет ликвидации. Да что они, за палача меня держат, что ли? Для таких дел специально обученные люди есть. Но разве подобное скажешь вслух в сложившихся обстоятельствах? Понятное дело, пришлось опять всю эту канитель разводить, вскакивать, глаза таращить, выражать величайшее счастье по поводу «высокого доверия» правительства. Тут Сусликов опять морщился, усаживал меня на место. А Михалыч незаметно давал понять, что мной доволен. В общем, договорились, что условно, пока что, будет считаться, что задание дано и принято. В ближайшие дни меня посвятят в некоторые детали. Велено было не забывать только, что детали эти совершенно секретны и не подлежат разглашению ни при каких обстоятельствах, ни прямо и ни косвенно. Под страхом расстрела. Я согласно кивал. А Сусликов посматривал подозрительно и колюче. Потом опять улыбку достал да ко рту приклеил. И стал говорить вещи совсем уже удивительные. А давайте, говорит, чего-нибудь покрепче чая по такому поводу? Вижу, Михалыч мой напрягся и смотрит недоуменно, гадает, это что, проверка такая на вшивость или что? Как это — покрепче, посреди рабочего дня, да еще в таком кабинете, это как понимать? Что-то такое Михалыч уже начал было буркать благородно протестующее, но Сусликов поставил его на место одним царственным жестом руки. Ничего, говорит, Феликс Михайлович, я и сам поборник трезвого образа жизни. Тем более на работе. Но из всякого правила есть исключение. Вот это как раз тот самый исключительный случай.

Тут как из-под земли снова появился помощник, смотрю, уже разливает коньяк «Отборный» по рюмкам, которые тоже непонятно откуда взялись.

— За успех нашего безнадежного дела, — сказал генерал-полковник, поднимая бокал. Сказал, посмотрел на нас, издал странный булькающий звук, видимо, обозначавший легкий начальственный смешок. Потом добавил: — Шучу, конечно. Дело наше очень даже надежное. И непременно будет воплощено в жизнь.

А я тем временем глухую борьбу с собственным организмом вел. Он, организм, принялся протестовать, понимашь. Смотрит на коричневую, пахнущую клопами густую жидкость с отвращением. Ненавидит он этот напиток, видите ли, угрожает его вернуть в неудобоваримой форме, если что. Если в него, бедолагу, все-таки влить коньяк каким-то образом. А я его тихонечко уговариваю про себя: «Да что ты, чудак, потерпи, маленько, считай это лекарством… если вытерпишь, не выбросишь назад этот напиток, тебе самому же сразу полегчает. Просто счастье наступит».

В таких ситуациях беда в том, что остановиться практически невозможно. Выпили по рюмке: мы с Михалычем залпом, а Сусликов мелкими глотками знатока. Потрясенный насилием организм мой на секунду затаился, впал в состояние шока. Я сидел в страхе и ждал: будет ли выброс или удастся высидеть и дать проклятому коньяку добраться до печени и всяких желез, где метаболизм начинается. И вот чувствую: удалось! Прошел алкоголь сквозь желудок, куда надо всосался. Буквально через несколько секунд все у меня внутри ожило, зашевелилось, запело, предметы вновь стали обретать цвет, вернулась острота ощущений и желаний. И первейшим из них, невыносимым просто, было: еще выпить. Сусликов поймал мой вожделеющий взгляд, подал сигнал помощнику, и тот молниеносным движением плеснул мне в рюмку еще коньяку. И на этот раз до самого верха. Краем глаза заметил я негодующе-растерянное выражение на лице Михалыча, но, не давая ему шанса озвучить свои сомнения и не оставляя самому себе ни доли секунды на колебания и раздумья, схватил рюмку за ножку и опрокинул в рот. Оп-па! Пошла душа в рай!

Сусликов кивал торжественно, Михалыч еле заметно качал головой. Но было поздно. Дальнейшее помню довольно смутно. Нет, в высоком кабинете я никаких безобразий точно не творил. Вышел из него вполне достойно, ну разве что поклонился генералу Сусликову чересчур церемонно, типа до самого пола. И стал пятиться от него к выходу. А он все же не японский микадо. Еще вот что: кажется, помощника фамильярно хлопнул по плечу и подмигнул, но тут же опомнился и извинился. В шкафу предлагал Михалычу задержаться между двумя дверками, перекурить. Но это, конечно, была шутка, хотя и не самая удачная, я согласен. Помню еще, как Михалыч на свежий воздух меня выводил, как ворчал что-то осуждающее. А я с ним искренне соглашался. Как он меня в такси усаживал, тоже помню, и ноздреватое лицо шофера почему-то осталось в памяти. Вспоминается, что кричал ему довольно грубо: какое, на фиг, домой! Никаких домой, мало ли что дед тот говорил. Вези меня шеф, на хрен, в КПЗ! Да не в тюрьму, козел ты такой, а в киевский пивной зал, чурка!

А дальше — традиционное уже помрачение.

Утром опять было похмелье — но не в обычной форме, а гораздо мучительнее. Во-первых, голова раскалывалась — и не просто, а как-то по-особенному, с ощущением, будто мне мозг порезали ножом на куски. И потом, во-вторых. Вот, это во-вторых было самое невероятное и пугающее. Болела рука и еще сильнее — левое ухо. И рука, и ухо были аккуратно забинтованы. Я с изумлением рассматривал повязки, пытаясь вспомнить, где же я исхитрился получить столь тяжелые травмы, потребовавшие хирургического вмешательства? И где и кто оказывал мне медицинскую помощь? Судя по всему, повязки были наложены очень профессионально, а значит, побывал я в больнице или травмопункте. Следовательно, шансов на то, что на работе не узнают о моих приключениях, было крайне мало.

Сидел я довольно долго перед зеркалом, смотрел на свою безобразно опухшую физиономию и бинты на руке и ухе, раскачивался, как религиозный еврей во время службы, и сам повторял, как молитву: «Это надо же было так напиться, это же надо столько пить…»

И так раз пятьдесят, а может, и сто. Потом сменил пластинку и стал приговаривать: «Вот тебе и особое задание… вот тебе и досрочное звание… вот тебе и сходил за хлебушком». Потом вдруг ощутил чудовищный сушняк, побежал — если поочередное припадание то на левую, то на правую ногу с заносом в разные стороны можно было назвать бегом. Ввалился на кухню, чуть не упал — ноги разъезжались, — но все-таки каким-то чудом удержался почти в вертикальном положении, дотянулся до чайника и выдул все, что там было — литра полтора, наверно. А напившись, упал без чувств на пол и вроде как заснул. Или сознания лишился.

Когда я проснулся или очнулся, день был уже в разгаре. Я лежал скрючившись на жирном и липком кухонном полу и готовился к новым мучениям. Знамо дело, я отлежал себе все конечности и малость замерз. И — вот же позорище! — с содроганием обнаружил, что брюки и трусы совершенно промокли и издают соответствующий запах. «Ну и оскотинился же я!» — вынес я приговор.

Но при всем при этом страннейший факт: в остальном чувствовал я себя почти сносно, гораздо лучше, чем должен был бы, по моим понятиям. Я без особенного труда поднялся, размял ноги, уселся на табуретку и только тогда поверил, что это не галлюцинация и не сон. Вполне реально вошел организм в относительно терпимое состояние. То есть все не так уж страшно! Как нормальный человек, пошел в душ, переоделся. Еще попил воды — пришлось глотать прямо из-под крана. И после этого — совсем уже чудесный признак: пробудился аппетит. Причем аппетит не простой, а зверский. Просто черт знает как есть хотелось! Кабана бы сожрал. Или индейку целую. И от этого нормального, здорового человеческого ощущения мне стало хорошо и радостно на душе.

Но тут раздался звонок в дверь.

«Закон жанра, — сказал я себе, — главный герой радуется жизни, но тут раздается звонок, и приходит гонец с дурными вестями, чтобы все испортить».

То есть нисколько я даже не сомневался, что ждет меня за дверью плохая новость. Но все же не представлял, насколько плохая. Просто ужасная.

Ну, в общем…

За дверью стоял мой зятек Мишаня. Увидев его постную физиономию, я снова засомневался в реальности происходящего. Нет, этого уж никак не могло быть на самом деле, значит, вывод один — все-таки алкогольная галлюцинация. Необычная, изощренная, поразительная в своей реалистичности и детальности. Даже бородавка под носом у Мишани изобразилась с натурально синим отливом. Не говоря уж о брезгливом выражении его бесцветных глаз. Просто художественный шедевр. А еще ругаются: говорят, делириум, дескать… Ну и что? Зато вон как художественно. Но ведь бред тем не менее. Потому что никак такого быть не могло, чтобы муж моей сестры Люськи ко мне домой ни с того ни с сего заявился.

Первый порыв у меня был, конечно же, захлопнуть дверь, перекреститься и отправиться в кровать вылеживать свою белую горячку. Но все же я — жертва хорошего воспитания — задержался с осуществлением этого намерения, замешкался. И в итоге галлюцинация успела перехватить инициативу. Говорит:

— Позволишь зайти?

Опять же правдоподобно. Это вполне в стиле Мишани: не здороваясь, сразу потребовать впустить его в чужую квартиру.

Настоящего Мишаню я бы дальше порога точно не пустил, ну а галлюцинация… Что с нее возьмешь?

Посторонился я молча — и он (или все-таки она?) рванул внутрь, бегом почти что. Прямо вот так, не раздеваясь, в пальто, в уличных ботинках мокрых… И прямиком в кухню. О, это была большая ошибка: пускать Мишаню или его подобие именно в кухню. Стянув наконец пальто и шапку, он швырнул их небрежно на стул. И стал демонстративно оглядываться — чтобы показать мне, что все неблаговидные детали моего быта берет на заметку. Но дальше — больше. Вижу: принюхивается, сволочь. А амбре там было действительно своеобразный — смесь перегара и, — да-да, чего уж тут, не выветрившейся мочи…

— Ну ты даешь, — говорит Мишка, брови поднимает и башкой трясет. — Совсем опустился… Ну я, собственно, чего-то в этом духе и ожидал…

На это я не знал, что ответить. Недолго думая, говорю:

— Чаю хочешь?

Мишка в ответ оскорбительно засмеялся.

— Нет-нет, спасибо, уж чего-чего, а чаю… чаю!

И снова демонстративно задергал ноздрями, морщась при этом… В такой вони, дескать, только еще чаи распивать…

— Ну и что можешь сказать в свое оправдание? Что с тобой случилось?

— Со мной? — тупо переспрашиваю.

— Ну не со мной же!

Да уж, не с ним. С ним-то никогда ничего не случится.

Уставился на мои повязки.

— Это еще что такое?

— Это?

— Ну это, это… Садись вот сюда… Я посмотрю…

Усадил меня на стул совершенно бесцеремонно. Стал повязки разматывать. Я хотел было оказать решительное сопротивление, но, во-первых, ощущал предательскую слабость. А во-вторых, самому все-таки хотелось узнать, что же это у меня с рукой и ухом приключилось.

— Как же ты, — говорю, — Мишаня, повязки снимаешь в такой антисанитарной обстановке, без всяких антисептических средств. А еще врачом называешься…

— Ничего, — отвечает. — Я аккуратненько. Посмотрю только. А вообще на алкашах все заживает как на собаках.

Развернул, поглядел. Говорит:

— Хорошо тебя лечили. Все, почитай, затянулось уже. Пора повязки снимать. Сам погляди.

Вижу: на руке действительно раны затянулись. Остались, правда, безобразного вида розовые шрамы. Своеобразной формы. Как будто результат укусов.

— Кто же это тебя так? — спрашивает.

— Да так, — говорю, — овчарка на даче у приятеля с поводка сорвалась…

Не могу же я ему признаться, что понятия не имею, что со мной произошло.

— Да нет, любезный, — говорит Мишель, продолжая рассматривать мои шрамы. — Это не собачьи зубы…

— А чьи?

— Человеческие, судя по всему… Ну ты даешь, родственничек… Это вообще уже за гранью добра и зла.

Завершил Мишка свой медицинский осмотр и теперь снова воззрился на меня с выражением невероятной брезгливости.

— Послушай, Александр… Ты вообще отдаешь себе отчет, что ты творишь? Или уже совсем нет?

— А чего такого? — решил расправить крылья я. — Ну, выпил, ну расслабился в отсутствие семейства… Выходные, как-никак…

— Какие выходные? Что ты несешь?

— Ну как какие… Знамо дело — воскресенье, Двадцать пятого декабря по новому стилю, то есть по старому… могло бы быть западное Рождество, но теперь уже нет…

Я сконфуженно замолчал, поняв, что запутался. Ну а что он пристал с какими-то глупостями?

— Рождество! — фыркнул Мишка, вдруг снова подскочил ко мне совсем близко и стал в упор мои глаза разглядывать, бормоча при этом что-то про зрачки — кажется, они его слегка разочаровали. Он-то думал, что они подтвердят его худший диагноз, а они почему-то не подтверждали.

Потом он еще под веко попытался мне заглянуть, но я вовремя отпрянул.

Тогда Мишель уселся опять на стул и заговорил громко и ясно, явно получая от этого удовольствие:

— Ошибаешься ты слегка, дражайший родственничек… Воскресенье-то оно воскресенье, но совсем не двадцать пятое. Вовсе нет! Сегодня у нас первое января.

— Врешь! — разозлился я. — Издеваешься! Дурацкий розыгрыш! Даже нисколько не смешно!

Михрютка будто и внимания не обратил на мои выкрики. Продолжал вещать нравоучительным тоном:

— Хоть бы о матери подумал! Она ведь не спит, беспокоится, куда же ты исчез! Целую неделю — ни слуху ни духу. Вот умрет она из-за тебя, как ты жить будешь с этим, а? Вполне реальная возможность, это я тебе как врач говорю… Я не хотел вмешиваться, но Люська уговорила… Пришлось на работу тебе звонить, там говорят: на задании. Мать не верит, говорит, если бы на задании, то он бы предупредил, что его долго в Москве не будет. И мне тоже показалось, что тебя коллеги выгораживают. Позвонил я еще раз, к начальнику какому-то пробился. Он уже другую версию излагает: на бюллетене, говорит, Ганкин… Руку сломал… То есть заврались все… А еще КГБ называется… Не думал я… А-а, что говорить… Я-то сразу Люське сказал: да запой у него, чего там гадать. А с работы его уже небось и выгнали. Ведь выгнали, признавайся, алкоголик ты наш?

А я похолодел. Потому что если правду говорит зятек любимый, то, по всей вероятности, и впрямь выгнали. Но убей бог, если я что-нибудь об этом помню… Но врет, ей-богу же, врет как дышит! Потому что не может же быть такого, чтобы я целую неделю на кухонном полу провалялся…

Говорю:

— Не верю я ни одному твоему слову… и зачем ты такую чушь придумываешь, понять не могу.

Но тут Мишка что-то за окном моим увидал. Говорит радостно:

— Во, как кстати-то! Поди, погляди сам, запойный ты наш…

Я не хотел идти, но все-таки поплелся к окну — что он там такое узрел?

Мишка говорит:

— Посмотри, посмотри на крышу дома напротив. Ну как?

Я посмотрел. И как это называется? Ноги подкосились? Ну, подкосились, не подкосились, а понадобилось срочно присесть.

Сижу на стуле в вонючей кухне своей и пытаюсь понять, что все это значит и как теперь жить.

Мишка помолчал немного, потом говорит тоном помягче, почти сочувственно:

— Я давно Люсе говорю: зашиться ему надо. Не кодироваться — глупости это все. А именно по старинке — зашиться. Чтоб еще одна капля — и смерть! По-настоящему! Да, да! А что — все равно это не жизнь, то, что у тебя получается. И семью губишь, и себя, это уж само собой.

И вдруг неожиданно для самого себя я сказал:

— Я согласен.

— Что, с чем согласен? — не понял Мишка.

— Зашиться согласен. Можешь это организовать? Но только так, по-тихому, подпольно? Чтоб на работе не знали? Потому как, сам понимаешь, у нас подшитых не держат… Выгонят вмиг. Если уже не выгнали. После твоих звонков… Так сделаешь?

Был я уверен, что Мишка откажется. Скажет — нелегально не могу. Самого за такие дела с работы уволят.

Но он удивил.

Вдруг забормотал что-то неразборчивое. Помолчал и сказал тихо-тихо:

— Ладно, ради Люськи. И ради матери твоей, Антонины Павловны. Попробую. Но это будет стоить тебе недешево. И никому никогда и ни за что ни слова!

И еще через несколько минут исчез. Даже руку на прощание пожал — всего во второй раз в жизни, кажется.

А я остался сидеть все на той же кухне квадратной десятиметровой, мочой провонявшей, сидел и думал над своей странной судьбой. А потом все-таки не выдержал, опять подошел к окну — проверить еще раз, вдруг все-таки показалось. Вдруг привиделось!

«Боже, молю тебя, сделай так, чтобы это был обман чувств!» Но нет, не сделал. Не заслужил я милости. Смотрю: увы, все правильно. То есть совсем даже неправильно и невозможно!

На крыше буквы светящиеся повесили:

«С Новым, 1979 годом!»

Мать честная! Вот так сходил за хлебушком!

Глава 6. С

1

Говорят, подшитые люди меняются очень сильно. Я слыхал, что они блекнут, тускнеют, становятся неинтересными для окружающих. Вчерашний балагур и душа компании превращается в скучного, мрачного типа, время от времени изрекающего что-нибудь банальное.

Что-то в этом роде произошло, наверно, и со мной. Мне показалось: все поблекло и посерело вокруг. И вместо мигрени меня начали мучить депрессия и приступы тоски.

Сама операция запомнилась мне смутно. В ту субботу сидел я на кухне, погруженный в напряженную борьбу с самим собой: пойти взять в магазине чекушку или нет. Как-то уж очень дико: завтра выходной, жены дома нет, а я — ни в одном глазу. И потом, раз уж скоро подшиваться, так надо бы все-таки попрощаться с зеленым змием как-нибудь по-хорошему, ведь столько лет он был мне ближайшим другом и соратником. Центральную, можно сказать, роль в моей жизни играл. Дураком надо быть, чтобы не принять на грудь последний раз, нашептывал искуситель внутри меня. Ну, или предпоследний. Более благоразумная часть моего мозга сопротивлялась, доказывала, что выпивки мои стали иметь непредсказуемые, опасные последствия.

Недельный запой на работе почему-то простили, списали все на особое задание. Михалыч спас: уж он-то знал, кто и при каких обстоятельствах подтолкнул меня к дурному поступку. Но тот же Михалыч четко дал понять: в последний раз.

Мне даже было трудно поверить: что это я вдруг так накуролесил? Раньше мне такое не было свойственно. С другими бывало, да, приходилось слышать рассказы о чем-то подобном. «Патологическая алкогольная интоксикация» называется. Когда страждущий не помнит потом ничего совершенно — временная амнезия. Да еще творит в этом состоянии черт знает что. Любую глупость, хулиганство может совершить. Например, один мой знакомый влез на балкон к известному скульптуру и украл стоявшее там произведение. Как уж он эту статую исхитрился со второго этажа спустить, как сам влез и вылез, когда на ногах с трудом стоял, осталось не разгаданной наукой тайной. А другой спрятался в канализационном люке и выскакивал оттуда, пугая ночных прохожих, дьявольски хохотал при этом и пел арию из «Фауста». И декламировал — в оригинале — стихи арабских средневековых поэтов. При том, что в своей обычной жизни не пел и арабского не знал. Третий вообще обворовывал родственников и все деньги то ли тратил, то ли просто терял, а может, и в карты проигрывал. А наутро ничего — ни акта воровства, ни траты — не помнил. Совсем. В трезвое время честнейший был человек.

Так что слыхать о таком я слыхал, но самому раньше испытывать не приходилось. Но, видно, настал момент, перешло количество в качество.

И вот сидел я, соответственно, на кухне и наблюдал жестокую борьбу двух начал в моем организме и сознании. Лучшее внутри меня упорно сопротивлялось. На его стороне выступало и обоняние, все еще улавливающее в кухне остатки запаха мочи, от которого я никак не мог до конца избавиться, как ни тер пол и даже стены. И воспоминания о семье тоже пригодились. Накануне жена вдруг позвонила из Житомира. Говорила странным, чужим каким-то голосом, сдавленным слегка, что ли… А может, мне и показалось. Я-то сам изображал искусственную радость и энтузиазм по поводу ее звонка. Мое подхихикиванье и возбужденный голос ее удивили. Но она быстро нашла всему привычное объяснение.

— Ты выпил опять, Саша, да? — грустно спросила она.

— Вот и не угадала, вот и нет, как раз ни капли во рту не держал! — радостно выкрикнул я, но она мне, по-моему, не поверила. И тут же стала объяснять, что хотела бы задержаться в Житомире еще на пару недель, а может, и чуть больше. Мать хворает, ей нужно помочь и с тем, и с другим… Да и девочке там хорошо.

«Отдохнуть хочет от моего пьянства, — догадался я, — а то и вовсе готовит расставание».

И как-то мне вдруг так скверно, так паскудно стало на душе… Что же это я делаю? Ведь жена моя — тварь бессловесная, терпеливая, смирная курочка… Ну да, раздалась с возрастом на нервной почве, обычная судьба нормальной русской женщины. Но разве можно ее винить в этом? Чего только от меня ни сносила, домашний уют обеспечивая. На все мои художества и сексуальные похождения тщательно глаза закрывала… И к начальству никогда не бегала жаловаться, в отличие от других жен… Так это же ценить надо… А я, свинья, что делаю? Как с ней обращаюсь?

Но искуситель внутри меня даже это чувство вины пытался обратить в свою пользу. Нашептывал: так ты же скоро зашьешься… какие проблемы… но тем более надо вжарить напоследок, чтоб чертям тошно стало…

Я пытался себя обмануть, но в глубине души точно знал, чем закончится эта война. И уже почти готов был признать поражение благоразумия, с тяжелым вздохом встать и направиться в сторону гастронома, но тут в дверь позвонили. «Что еще за дела? — встревожился я, — что еще за черт из табакерки или бог из машины?»

Про этих богов я где-то читал недавно. У древних греков прием такой был драматургический. Как только автор зайдет в тупик с развитием сюжета, как тут специальная машина выпускает на сцену бога (не Бога с большой буквы, а одного из богов Олимпа), и тот быстренько разрешает все противоречия и направляет действие в неожиданную сторону. Вот и я никого не ждал в гости, ни богов, ни смертных, и этот непредвиденный визит предвещал еще какой-нибудь поворот…

Это был снова Мишка. Вот ведь повадился являться без приглашения и мою жизнь вверх тормашками переворачивать!

Он сам на себя был теперь не вполне похож, разве что прическа приказчика выдавала в нем прежнего гада.

Воровато оглянулся, быстро протиснулся в дверь, спросил приглушенным голосом:

— Готов?

— К чему? — удивился я.

— Как это — к чему? — Мишель начал слегка сердиться. — К тому, на что согласился. Только не говори, что раздумал, поставишь меня в невозможное положение.

— Нет, — отвечал я. — Не раздумал.

— Ну, слава богу! Не пил, надеюсь?

— И в мыслях не было! — соврал я.

— А когда в последний раз принимал?

— Да, считай, неделю в рот не брал, — отвечаю.

Опять соврал, но на этот раз не очень. В понедельник (ну да чего уж там, и во вторник тоже) на ночь принимал грамм по двести — но разве ж это доза? И потом сразу ложился в кровать и засыпал, чтобы накануне рабочих дней на подвиги не тянуло. А начиная со среды так и вообще держался всухую. Алкоголь в доме кончился, и я нарочно не покупал ничего. Оттого и страдал и скучал. Но — три дня сухих получилось! Ай да Ганкин, ай да молодец!

— Деньги наличные приготовил?

— Да, то, что на машину откладывали с женой… Ух, она огорчится…

— Узнает, на что, только обрадуется, — отвечал Мишаня. — Она где у тебя, кстати?

— Да чего-то в Житомире задерживается.

— Видишь, как удачно… Ну в общем, никуда сегодня не уходи, ближе к полуночи жди гостей — Сережу и Женю. Они классные специалисты.

— Ближе к полуночи? А что, раньше никак нельзя? — удивился я. — И зачем двое?

— Видишь ли… Ты же особый случай. С тобой нужно, чтобы все было шито-крыто…

— Ха-ха, каламбуришь… подшито-под-корыто…

— Ребята отвезут тебя в одно заведение по-тихому… И там все сделают… Мы тебе не простую торпеду имплантируем, а сложную, экспериментальную…

— Что это значит?

— В обычной содержится вещество под названием «дисульфидам», которое не дает алкоголю в печени нормально разлагаться, задерживает его распад на стадии ацетальдегида. А эта самая ацеталька, как мы ее любовно называем, для организма человека натуральный яд, вызывающий ужасные явления: жар, стеснение в груди, затрудненное дыхание, озноб, рвоту, падение артериального давления и аритмию… Ну и — теоретически — даже смерть, в конце концов. Но это именно теория. А на практике летальный исход — большая редкость. Больше пугают. Но в твоем случае все будет не понарошку. В твоей торпеде будет еще одно очень активное вещество — название тебе знать не обязательно. В общем, оно усиливает действие дисульфидама, поэтому все субъективные ощущения еще страшнее, а смерть — совершенно неизбежна. Но в то же время оно повышает жизненный тонус. Ты же знаешь, наверно, подшитики, они часто грустные ходят, напряженные. А у тебя периодически будут выбросы эндорфинов происходить, будешь ходить иногда в некотором экстазе. Потом, правда, опять будет немножко тоскливо, но ты будешь знать, что нужно только дождаться следующего момента экзальтации. Только ты с ней, с этой экзальтацией, поосторожней, смотри дров не наломай от полноты чувств… И еще, конечно, важно, что это новое вещество при вскрытии никаких следов не оставляет! Представляешь, как здорово!

— Представляю…

Выдохнул я — и представил. Наглядно. Действительно здорово, лучше не скажешь.

— Ну а что ты морщишься, сам же просил — чтобы все шито-крыто… Кроме того, — вдохновенно продолжал Мишель, — торпеде будет придан внешний вид аппендикса. Настоящий тебе вырежут, а на его место фальшивый, с активным веществом, поставят. Ты рад, как я вижу…

— Да, радость просто переполняет… Выходит, мне настоящую операцию будут делать? Но мне же в понедельник на работу!

— Ты даже не представляешь, какие сейчас существуют методы — операция будет минимально инвазивной! Ну и на всякий случай мы тебе еще бюллетенчик организуем!

— Ты не понимаешь! Я обязан из ведомственной поликлиники врача вызывать, если что!

— Не бойся, у нас все продумано. Оформим удаление аппендикса в районной больнице, по путевке «Скорой помощи». Ну мог же ты на улице сознание потерять. Тебя и доставили ночной порой. И срочно прооперировали, поскольку существовала опасность перитонита. А уж потом стали разбираться, кто ты таков есть и где работаешь. Не бойся. Не подкопаешься. Свежий шрам на животе будет, вполне профессиональный, в правильном месте и правильной формы… Только под рентген брюшную полость не подставляй в ближайшее время…

— Ну да, — развеселился я. — Иначе меня по научным конференциям затаскают: показывать будут, как человека, у которого заново аппендикс отрос…

— Вот именно! — легко согласился Мишка. — Нам такие сенсации не нужны!

Не было сил у меня с Мишкой спорить. Хотя и чувства благодарности к нему не возникало почему-то… Все не верилось никак, что он это делает от чистого сердца… А дальше… а дальше я сам себя еще раз удивил: на все согласился.

На ночь глядя пришли два нахохлившихся, прячущих глаза типа в мокрых плащах. И под дождем потащили меня куда-то в Черемушки. Там зашли с торца в какое-то казенное здание, незаметная дверь в стене оказалась не заперта. Притащили в небольшую операционную, вкололи что-то в вену, сказали: считай вслух. Я почему-то вспомнил вышку, как там запретным для простых смертных карате занимался. И принялся считать по-японски: ич, ни, сан, си, ого, роко, сичи, хачи, но даже до десяти не досчитал, отрубился.

Проснулся в больничной кровати, со всеми ощущениями человека, перенесшего средней тяжести хирургическую операцию и тяжелую анестезию. И без малейшего желания выпить. Но при этом угрюмым, никому не интересным, занудным типом.

2

Все вроде прошло по плану, кроме одного — эндорфины что-то все никак не давали о себе знать. То есть тоска беспробудная! Жил я угрюмо и злобновато. Часть меня, загнанная глубоко внутрь, только и делала, что мечтала о выпивке, представляя ее во всяких заманчивых формах: от бокалов с золотистым искрящимся пивом до маленьких, запотевших, чрезвычайно аппетитных рюмочек ледяной водочки. И даже портвейн дешевый представлялся вдруг ласковым, теплым, родным напитком. Стоило дать себе волю, и воображение готово было шагнуть еще дальше, представить себе, как дружище алкоголь мягко вливается в сведенную судорогой наслаждения гортань. Как исстрадавшийся организм весь раскрывается навстречу благословенному напитку. Как разливается по всему телу блаженное, мягкое, ласковое, теплое… И оживает мозг, ровно стучит сердце, губы непроизвольно складываются в улыбку… Благодать и великий прекрасный покой приходят в душу, и ты в мире взаимной любви с самим собой и всем окружающим…

Но я воли себе не давал. Я эту жажду и сладчайшие видения давил в себе беспощадно, затаптывал их, загоняя глубже и глубже, со злобой садиста. Но на это уходило столько жизненных сил и энергии, что для всего остального мало что оставалось. В Конторе, конечно же, тут же заметили перемену. «Что-то ты, Санёк, стал очень сосредоточенный». — «Так это хорошо или плохо?» — мрачно прищурясь, спрашивал я. «Хорошо, хорошо», — испуганно отвечали коллеги. Только Чайник качал головой и молчал.

Дней через десять вдруг звонит мне Лидка из секретариата и говорит: «Александр Григорьевич, вас на завтра в поликлинику вызывают, на обследование. Предписано вам быть в кабинете сто шесть ровно в восемь тридцать». Я говорю: «Лидочка, да как же так, я же три месяца назад всего годовую диспансеризацию проходил. И все нормально вроде было». Говорю как будто со смехом, но на самом деле в животе нехорошо как-то. Обрывается там что-то. Потому как понятное дело: попал я на заметку! Теперь ковыряться начнут, искать, копать и что-нибудь непременно накопают! Последствия пьянства — это как минимум, к тому же увидят, что у меня с нервной системой что-то не то. Что провалы в памяти. А уж если вдруг наличие лишнего аппендикса в теле обнаружат — тогда совсем кранты, уволят, как пить дать, и хорошо, если кадровиком куда пристроят или, на худой конец, гражданскую оборону в техникум преподавать засунут. А то ведь могут и сослать куда-нибудь в тмутаракань. Или на завод Лихачева, например, разнорабочим. А что, такой случай тоже был.

Что делать, думаю? Ничего лучше не надумал, как к Михалычу на прием запроситься. «На две минуты только, — говорит Лидка, — Феликс Михайлович в Ясенево на совещание уезжает». Ну, на две, так на две. Заглянул в дверь робко. «Можно?» — «Заходи. Чего тебе?» Михалыч в глаза мне не смотрит, документы в папку собирает. Или вид делает, что собирает… «Меня, Феликс Михайлович, — говорю, — с чего-то вдруг на внеочередное медобследование вызывают…» — «Я в курсе… радуйся, три дня отдыхать будешь!» — «Три дня?! Три дня меня обследовать будут? Да зачем?» — «Ну, не знаю… говорят, надо… А ты чего так переживаешь-то? Со здоровьем что-нибудь не то?» Тут наконец посмотрел он на меня. Но как-то так… неласково посмотрел. Или мне показалось? Может, он просто действительно на совещании хочет сосредоточиться, а тут я со своими детскими вопросами? «Да нет, — говорю с деланой бодростью в голосе, — все в порядке вроде… просто некстати это, работы много…»

Тут Михалыч опять взглянул на меня, чуть-чуть сощурившись, будто ухмыльнулся. «Ох, какой сознательный… ничего, нагонишь потом», — говорит. И теперь уже окончательно отвернулся, всякий интерес ко мне потерял.

Эх, плохи мои дела!

«Извини, — говорит, — мне ехать надо, тебе в поликлинике все объяснят».

…Черта с два, объяснили, как же.

Кабинет сто шесть на первом этаже оказался. Там какой-то медик сидел в белом халате, с ледяными, пустыми синими глазами. Почему-то часто в Конторе такие глаза встречаются. Я одно время завидовал их обладателям. Думал: вот так выглядит настоящий чекист. Натуральный гэбэшник. Бесстрастный и беспощадный — совершенно! И в глазах — великая вечная мерзлота. А я вот не такой. Мне не дано. У меня глаза обыкновенные — карие, теплые, в них много чего разглядеть можно.

У Михалыча, правда, глаза третьего типа — серые. И в зависимости от ситуации, могут быть и стальными, и, если надо, очень даже теплыми. И все равно ни черта в них не прочитаешь, если он не захочет, конечно.

Попытался я выведать у «медика» из сто шестого, почему мне внеочередную проверку учинили, но он только посмотрел на меня своими синими льдышками, как на букашку, потом говорит: «Сегодня у вас общий медосмотр, кардиограмма, проверка сердечно-сосудистой системы в условиях дозированной нагрузки, рентгеноскопия грудной клетки, изотопные и УЗИ-исследования. Затем — проктолог. Эндоскопия. Сдача анализов. Завтра — центрифуга и другие методы проверки реакции организма на экстремальные ситуации. Послезавтра — сканирование мозга, спецтесты, определение интеллектуальных коэффициентов, невропатолог и психика. График напряженный, требует высокой дисциплинированности и четкости». Так точно, говорю, четкость обеспечим, но не скажете ли все-таки, в чем дело-то? Я ведь только три месяца назад у вас тут был, и в тот раз это была самая обычная, простая диспансеризация, никаких экстримов. Даже, показалось мне, вроде как не хотели на меня врачи много времени тратить, даже обидно чуть-чуть было… А теперь вот что накручено…

Но «медик» смотрел на меня как бы презрительно, что ли… хотя нет, неверно, нет. Никакого презрения — ничего вообще такие глаза не выражают — да им и не надо… В общем, глянул на меня, обдал синим холодом и говорит: «Сегодня у вас общий медосмотр, кардиограмма, проверка сердечно-сосудистой системы в условиях дозированной нагрузки…» И далее по тексту. То есть еще раз прочитал мне все тот же список, один в один. Закончил, посмотрел на меня внимательно — да, именно внимательно, без тени раздражения или какой-либо другой эмоции — и молчит. Чувствую: если я ему еще один вопрос задам, он опять невозмутимо все то же самое читать будет. И если понадобится — еще. И еще. И вообще сколько угодно раз. То есть тот еще медик.

Делать нечего: вздохнул я глубоко и пошел себе на общий медосмотр для начала — пусть будет что будет. Хорошо, думаю, что рентгеноскопия только грудной клетки запланирована, а не брюшной полости.

Первый день был совсем занудный: мяли меня, крутили, вертели. Вдох — выдох. Опять вдох. Внутренности в телевизоре разглядывали. Я, конечно, ужасался — боялся всяких этих пальпаций; особенно справа. И даже удивился, когда никакой реакции не последовало. Про шрам, про операцию — никаких вопросов. Но, думал я, может, они ничего и не говорят, а в тетрадочку эту хренову, в «историю болезни», или как они там ее называют, все-все вносят тихонечко, вписывают буковки, которые могут разом сломать мою жизнь. Какое отвратительное ощущение: когда тебя будто на винтики разбирают и на свет брезгливо так рассматривают. Я ведь и по своей работе знаю: точных доказательств почти не бывает, любые нестандартные параметры можно хоть так повернуть, хоть эдак. И в медицине, видно, точно так же, как в госбезопасности. В зависимости от того, что ты хочешь доказать. Врачи, казалось мне, держались высокомерно и враждебно, хоть и в пределах формальной вежливости. Все мои попытки что-то прояснить кончались неудачей. Я то с одной, то с другой стороны заходил, и шутил, и серьезничал, и грустил — женщин на жалость брал, у меня это обычно хорошо выходит. Но тут ничего не получалось — будто в каменную стену упирался. Смотрел на каждого из врачей и думал: ну, попадись ты мне в оперативную разработку, я бы тебя тоже пощупал, «поизучал» бы, покрутил со всех сторон, и тебя самого, и твоих родственников и друзей. И без УЗИ всякого обязательно нашел бы, к чему прицепиться, потому как у каждого есть что-нибудь нестандартное за печенкой или за душой. Такое, что можно толковать по-разному.

Вот у этого, носатого, точно еврейская кровь обнаружится в каком-нибудь поколении. А значит, если сильно постараться, можно родственничков за границей нарыть. А из-за этого, из-за потенциального наличия родственников за бугром, даже половинок, ни на какую государственную работу брать нельзя. Да и с четвертинками, по крайней мере у нас в Конторе, тоже стало строго. Михалыч говорит, что он и восьмушек за версту чует, и даже одну шестнадцатую или тридцать вторую иногда может унюхать и к своему отделу близко не подпустит.

И неважно, если этот шнобель о своих корнях даже не подозревает. Ему и не надо подозревать. А просто в один прекрасный день отдел кадров получит установку: Такойто Такойтович Такойтов от работы в режимных учреждениях отведен. И никто даже спрашивать не станет почему. И в Москве болезному вряд ли после этого позволят остаться. А может, и из профессии медицинской погонят поганой метлой, придется идти зарабатывать себе на хлеб тяжким физическим трудом. И славно было бы — а то вон, вообразил себе, морда, что он всегда будет молоточком по коленям стучать. И оперативным работникам трепет внушать. И ведь небось, гад, как и мы, и за звание, и за выслугу лет гребет! Тоже мне разведчик-контрразведчик!

А эта вот, корова толстая, ото-ла-рин-го-лог, понимаешь, вон какая на вид суровая и грозная, тоже под чекистскую породу косит. А в обычной жизни небось болтлива, как суслик, перед подругами по мединституту выпендривается, хвост распускает и болтает, болтает, болтает… О том, какая она важная и какая секретная… А если, значится, болтовню эту записать как надо — и прямиком в Управление внутренней безопасности! И все — привет горячий. Ну а проктолог… этот… маленький, сухонький. Плешивый. Злобный взгляд исподлобья. Ну а как же — надо же компенсировать свое лилипутство.

Что за человек вообще такую профессию выбирает? Что у него в принципе в башке происходит, когда он это решает? Какие, так сказать, мотивы им движут? Как он свою жизнь себе представляет — изо дня в день, из года в год, до самой пенсии? По-моему, всякого, кто на такое соглашается, надо первым делом самого обследовать — в психиатрическом отделении, понятное дело.

И кстати, о больных и здоровых, виноватых и невинных. Если любого человека обложить наружкой с утра до вечера, то он рано или поздно окажется сидящим в метро рядом с кем-нибудь, находящимся в оперативной разработке. Потом пройдет мимо еще кого-нибудь подозрительного на улице. А потом непременно обнаружится, что выходил из дома в тот момент, когда мимо проезжал иностранный дипломат. А на подоконнике у него в этот момент горшок с цветами появился — сигнал, видно! И кому какое дело, что это жена его горшок переставляет перед уборкой. Как же, поверим мы в такое!

Пока три-четыре таких совпадения накопится — это чисто вопрос времени. Ну и нашего желания, разумеется. И упорства. А потом, когда это все в дело ляжет, то кто же рискнет доказывать, что совпадения эти статистически могут быть случайными? Нас же с первого дня в вышке учат главнейшему принципу — всегда лучше перебдеть, чем недобдеть. Лучше переусердствовать, чем недо. Это же госбезопасность! Тут гнилой гуманизм недопустим. Тут, чтобы одного настоящего шпика или предателя обезвредить, можно и девять ни в чем не виноватых не пожалеть. (Ну, последнее вслух, конечно, произносить не принято.)

Но при всем при том приятно все-таки верить, что твое подозрение всегда верно. Верить можно и нужно, если вера — в правильную сторону. Органы ведь не ошибаются, на этом принципе все наше общество построено. Иначе — все дозволено! И нет иначе ни добра, ни зла.

После первого дня я устал так, будто на мне воду возили. Пришел домой, а выпить-то нельзя! Но спал как убитый, никакая Шурочка не снилась. И на следующий день процедуры пошли как-то легче, чуть менее противно. С этими центрифугами и всякими чудными качелями я точно в детство вернулся, даже некоторое удовольствие получил. Торпеда, думаю, помогает все-таки. Учусь вроде без зелья жить.

Но на третий день психи на меня навалились как следует. У них в отделении, понятное дело, построже, пропуск отдельный требуется, и ни на секунду тебя одного не оставляют, все время под контролем. Но зато и чище у них, и мебель поновей, и никаких четвертинок или восьмушек. Сплошные блондины голубоглазые, чисто арийского типа. Цену себе знают, но при этом не задаются и смотрят на тебя не так презрительно. Даже, можно сказать, вообще без всякого презрения. Но зато с этаким живым интересом — как на лягушку, которой собираются брюхо вспороть ради научного изыскания. Но хорошее воспитание позволяет при этом и с лягушкой обращаться вежливо: ведь так и вспарывать ее будет легче.

И вот что еще, конечно, у психов сразу поражает — так это сколько у них компьютеров, причем новейших, и не какой-нибудь африканской сборки, а настоящих, китайских. У каждого на столе практически по монитору, а ведь у нас, оперативников, в лучшем случае один на двоих, да и тот то и дело ломается. Не удивлюсь, если у них даже подключение в Интернет имеется на каждом компьютере (ну, это я, наверно, загнул, хотя кто его знает!).

К тому моменту я как-то совсем впал в сонное, почти счастливое равнодушие, день прожить бы, да и ладно. Вдруг пришла мысль: после такого напряжения невозможно будет не поддать. И — трава не расти! Не верю я в смертельный исход. Чайник вон рассказывает про своего двоюродного брата Кирилла, что тот уже несколько раз зашивался и каждый раз нарушал. И ничего такого страшного. Это все психология. Пугают только. Вечером, думаю, в пятницу можно будет наконец и вмазать. На грудь принять. Накушаться. Много еще замечательных русских глаголов для этого дела придумано. Жены дома нет, назюзюкаюсь, думаю, самым славным образом и, что я особенно люблю — в полном одиночестве. Потом, может, и на подвиги потянет, может, спутницу какую-никакую на ночь разыскать удастся (но только не Шурочку!). А дальше — хоть трава не расти! Да пусть увольняют из своих говенных органов! Потому что, думаю, работа эта нечеловеческая, и нужны для нее нечеловеки. Если вдуматься в то, что мы творим, так это хуже, чем на приеме у проктолога.

Подумал я это невсерьез сначала, как бы пробуя мысль на вкус. Назло Конторе, которая так вот со мной поступает. А потом вдруг понял, что могу при некоторых обстоятельствах и на самом деле на такую позицию встать. Нас же, в отличие от всех прочих смертных, специально так обучают, мозговую гибкость, лабильность развивают! Но решил я не распускаться и мыслям этим воли не давать. Если что — всегда успеется. Вдруг все-таки все сойдет с рук и меня в покое оставят? Тогда, что же, в обратную сторону разворачиваться? Снова, что ли, гордиться высоким званием чекиста? Но это даже для нашей лабильности тяжеловато будет, если резко так. В общем, главное не спешить, решил я. А то еще психи, чего доброго, прочтут диссидентские намерения в энцефалограмме, с них станется!

Так вот я настроился и стал будто со стороны наблюдать, что с моим телом и мозгом творят.

Не все было понятно. Периодически они меня наркотиками или еще какой-то дрянью пичкали (один раз даже жидкость пронзительно-зеленого цвета заставили проглотить — шартрез, да и только!). Потом подсоединяли к каким-то машинам, заставляли считать вслух, и я будто терял сознание, проваливался в черноту, и что там они со мной делали в обмороке-то, один бог знает. Гады.

Потом приводили в себя, заставляли глотать какую-то таблетку, от которой тут же голова прояснялась, и давали задачки решать. Но датчики с головы и тела ни на минуту не снимали, самописцы все время чего-то там скребли по бумажным лентам, психи их периодически срывали и в проклятую тетрадочку подклеивали. Иногда явно в режиме полиграфа вопросы задавали провокационные. Типа: как я отношусь к идеологии нашего государства, и не сотрудничаю ли с иностранными разведками. И как часто пью, и как часто жене изменяю, и так далее.

Ну, они, конечно, не могут не знать, что нас в вышке учили, как детектор лжи обманывать, что себе надо внушать, над расслаблением каких мышц работать. Как, отвечая на безобидные вопросы, наоборот, заставлять организм симулировать волнение, чтобы машину запутать. Но на то и снадобьями колют, чтобы волю и способность к управлению организмом подавить. Однако в моем случае им это, кажется, почему-то не удавалось. Правда, я не все вопросы запомнил. На некоторые отвечал как в тумане. Но я вот что предполагаю: если такой полный туман в голове, то все ощущения и реакции притуплены. А если так, то глупой машине опять же нечего фиксировать!

Но были, конечно, и тестовые задачки. Например, подсунут какие-то рисунки странные, где круги, треугольники и прямоугольники в разных комбинациях перепутаны, и надо в течение нескольких секунд их распутать. Или найти путь в лабиринте. Или сказать, какой предмет лишний. Или, например, ответьте за пять секунд: слово «спорт» относится к слову «трос», как 52 371 к какому числу? Ну, ежу понятно, что — ответ — 1735. Мне и двух секунд хватило, чтобы это вычислить. Детские какие-то задачки, ей-богу. Или что там еще было? «Если некоторые куздры — бокры, а некоторые бокры — глоки, то можно ли утверждать, что все куздры — глоки?» Да пятилетнему ребенку ясно, что нет! За кого они меня тут держат? За кретина какого-то, что ли? Или — «Сергей ниже Андрея, а Андрей выше Петра». Ну и дается несколько вариантов ответа на выбор: что Сергей ниже Петра или наоборот, или же — задача решения не имеет. И три секунды на размышление. Понятное дело, правильный ответ — что решения нет. То, что и Петр, и Сергей оба ниже Андрея, известно, но кто из них какого роста, из условий задачки неизвестно. Что здесь вообще сложного? Зачем три секунды, мне и одной было достаточно. Или вот еще одну задачку запомнил, тоже ничего особенного — две машины выехали из одной точки в противоположные стороны, проехали шесть километров, свернули налево и проехали еще по восемь километров каждая. На каком расстоянии они окажутся друг от друга? Тут я тоже сразу почти сказал: двадцать километров, чего тут особенно высчитывать. Ну, потом чуть-чуть посложнее пошло. Я отбивался, как мог, говорил иногда первое, что приходило в голову, не задумываясь, надеясь на авось. И — странное дело — все равно мне казалось, что угадываю правильно, не зная даже, откуда приходил в голову ответ. В самом конце дня, когда устал уже, как собака, они нарочно тесты на запоминание стали проводить. И хотя у меня в вышке по мнемотехнике всегда «отлично» было, тут пришлось напрячься. Но видно было, что все же я справился с этим делом неплохо. Псих, за это дело отвечавший, даже не удержался, одобрительно хмыкнул. Солидный результат, говорит.

В общем, измотали меня до предела. Замучили психи проклятые.

Но в пятницу пить я все же не стал. Перетерпел. Приятно было подумать, что наплюю на все, возьму и выпью — им всем назло. Надерусь до чертиков. Пусть даже со смертельным исходом, плевать! Но пришел домой, лег на диван. Лежу и думаю: дорога мне жизнь еще или нет уже? К определенному выводу не пришел, но пить все же не стал почему-то. Хотя депрессия разыгралась вовсю. Даже еще хуже стало. Медосмотр как-то заставил мобилизоваться, а потом новый спад наступил.

В своем затемненном состоянии духа я дошел до того, что все глубже в диссидентство стал впадать. Ну что мы, в самом деле, думал я, ловим, будто блох, каких-то там инакомыслящих, каких-то болтунов безответственных, рассказывающих политические вредные и сомнительные анекдоты. Количество настоящих, убежденных диссидентов, требующих демократии и свободы слова, постоянно падает и измеряется уже каким-нибудь десятком-другим. Евреев в стране почти не осталось, дело дошло до того, что перед последней переписью населения спецотдел, говорят, получил задание обеспечить приписки, а то неудобно было бы обнародовать потом истинные ничтожные цифры. И вот несколько сот тысяч евреев искусственно добавили к населению… Число иностранцев, включая дипломатов и журналистов, тоже дошло до абсолютного минимума, причем добрая половина из них, если не больше, завербована нами и превращена в агентуру, стучащую на вторую половину, впрочем, обложенную со всех сторон так плотно, так массированно, что они прокашляться или пукнуть не могут без того, чтобы мы об этом немедленно не узнали во всех подробностях. А потому сидят эти иностранные представители и даже не пытаются активничать, что-то разведывать или выяснять. Мы же со всех сторон обрушиваем на них густые потоки дезы, сводя их потихоньку с ума. Поэтому никаких случаев реального шпионажа нет и не предвидится, случай с англичанином, который я пересказывал членам своего семейства, был чуть ли не последним. Да и то потом оказалось, что он был на самом деле нашим двойником и выполнял задание одного из подразделений нашей же военной контрразведки, на чем мы его благополучно и поймали. Пришлось, конечно, притвориться, что он все-таки натуральный вражеский шпион был, и выслать навсегда в Великобританию. Чему он был несказанно рад, надо думать. С тех пор, подозреваю, все остальные подобные случаи были нашей собственной инсценировкой — надо же на чем-то молодежь учить и моральный дух личного состава поддерживать.

Ну и на что тратится вся эта бездна денег и человеческих ресурсов, думал я. Понятно, что, раз механизм создан, надо крутить его колеса. Но в чем высшая цель-то? Как-то все же противно думать, что участвуешь в этаком массовом и при этом довольно тупом и скучном, бесконечном розыгрыше. Вот и в предателя я, честно говоря, совершенно не верил, не сомневался, что это очередная операция самообмана системы. Что его попросту не существует, хотя дело кончится тем, что придется кого-то на эту «должность» назначить, причем расправиться с ним, с назначенным этим, придется потом на самом деле, а не понарошку.

Нисколько не веря в существование предателя, я все же вынужден был изображать какие-то телодвижения по его поимке. Генерал Сусликов прислал мне директивы, в которых звучало раздражение. Где же, дескать, конкретные предложения по операции «Кара»? Пришлось выдвинуть предложения. Во-первых, усилить работу с агентурой среди так называемых диссидентов, постараться произвести в их среде новые вербовки. Во-вторых, привезти из-за рубежа нашего агента-нелегала, изображающего представителя западной правозащитной организации. С заданием проникнуть в диссидентскую среду и постараться выйти на предателя. В-третьих, начать распространять целенаправленные дезы среди отдельных групп сотрудников центрального аппарата КГБ. Внимательно следить, какие из этих ложных сообщений доходят до диссидентов, и, таким образом, сузить круг подозреваемых. На этом моем плане, который я считал в душе полной чушью, появилась резолюция Сусликова: «Товарищу Ганкину. Очень толковые предложения. Поддерживаю! Немедленно приступайте к исполнению».

В это же время стал я задерживаться на работе допоздна и даже в выходные приходить. Якобы об операции «Кара» думать, а на самом деле дома не хотелось сидеть, ведь там сильнее выпить тянуло. Но у нас же служба такая — Сусликову доложили. Он даже позвонил мне как-то часов в одиннадцать вечера и стал уговаривать больше заботиться о своем здоровье. Работа — это, конечно, важно, говорил он, но нельзя же загонять себя окончательно. Но получалось так, что все-таки он меня скорее хвалит. Даже вспомнил, как Ленин заставлял Дзержинского отдыхать. Это же вообще высший комплимент, наверно, был, и я сообразил что-то такое пробурчать в ответ, призванное выразить мой служебный восторг. Но на самом деле в этот момент мысли мои были заняты другим: я пытался прогнать налетевшее воспоминание о том, как приятно обжигает рот и горло рюмочка холодной водочки, как великолепно закусить ее соленым опенком… И стал я яростно бороться с этим воспоминанием магическим, загонять в глубины…

Так что мне было не до Сусликова и его похвал. «Устали вы, — говорил заместитель председателя. — Я по голосу чувствую… Надо вам отдохнуть!»

И вот ровно тогда по совершенно странному совпадению это и случилось. Только я положил трубку после разговора с небожителем, как точно тумблер во мне переключили. Нет, правда, я даже услышал звук, щелчок какой-то. Просто невозможно описать эту перемену, такая она была глубокая и мгновенная. Ты сам и все вокруг тебя только что было чем-то одним, и вдруг — бах! Щелк! И все-все совершенно другое: и цвет, и запах, и еще что-то — какая-то звучит мелодия, сопровождающая жизнь.

Стало мне легко и радостно. Я больше не хотел пить! Совсем! Мысль об употреблении этого вещества казалась дикой, абсурдной. Нет, подумать только: зачем же глотать вонючую, горькую, как хлористый кальций, жидкость, точно зная при этом, что она — чистый яд, и ничего больше? А пиво? Говорим, что оно вкусное. Какая чепуха! Какой там вкус, ничего подобного. Ничего в нем нет, кроме воды и слегка замаскированной отравы. Ну еще горечи ячменевой, которая не должна вызывать ничего, кроме отвращения. Но мы обманываем себя, ищем и находим в этой горечи некую прелесть. Только чтобы оправдать этот способ введения яда в организм — мягкий, медленный. Отравление происходит постепенно, незаметно. Особенно ценно для опохмеления — выбивания клина клином. Яда ядом.

Нет, алкоголь меня больше совершенно не интересовал. Вот сока бы томатного, это было бы великолепно. Но где его достать, на ночь-то глядя? Может, у матери найдется? Позвонил, оказалось, нет, Мишка накануне заходил, все выдул. Но очень славно поговорили. «Я, — говорю, — теперь тебе буду часто звонить. Не по делу — а просто так, поболтать о том о сем…» Так она так растрогалась, что заплакала… Ну и я с ней вместе чуть не разрыдался. Не плачь, говорю, мама, теперь все будет хорошо, я ведь пить не буду больше, завязал…

Положил трубку и стал думать, почему до сих пор всегда называл ее «матерью»? Точно слово «мама», «мамочка» трудно выговорить. А на самом деле надо только один раз решиться… и будет так славно, так легко! А еще есть милый украинский вариант: «мамо»…. Красиво, нежно… Мамо. Мамочка моя…

Так я размышлял, и отчего-то было грустно, но это была сладкая, красивая грусть. Заодно осмотрел свой кабинет, точно впервые в него попал. Какая же мрачная, темная, в тоску вгоняющая комната! Мне нечего было там делать в моем новом состоянии. Меня так переполняли силы, что я выскочил в коридор и несколько раз высоко подпрыгнул, почти достав до потолка. А потом пошел пешком по вечерней Москве домой. Я вроде бы и не шел даже, а будто летел! Легко отталкивался одной ногой, высоко заносил вторую — и ей-богу! — физически ощущал, как в какой-то точке преодолевал гравитацию, приподнимался над землей. Потом, правда, сила тяготения, как бы опомнившись, снова хватала меня за щиколотки и тянула вниз, но я успевал тем временем пролететь порядочный отрезок.

Так я шел-бежал-летел, и город проносился мимо. В темноте он выглядел интересней, чем днем, не видно было, какие стены у старых домов обшарпанные и как убого смотрятся стандартные многоэтажки. Это же надо было вообще такое придумать — жить всем вот в таких клетях, отделенных друг от друга тонкими стеночками, десятки, сотни таких клетей — над тобой и под тобой, и с одного боку, и с другого… На головах друг у друга, едят, спят, занимаются любовью, испражняются… Если бы стеночки стали совсем прозрачными, предстало бы перед глазами кошмарное зрелище копошащегося муравейника…

А ночью убогость не так заметна, не видно нагромождения людей друг на друге, скрыты неаппетитные подробности быта, а в темных переулках, кажется, прячутся завлекательные тайны. Впрочем, я летел мимо — некогда было особенно вглядываться.

Дошел-добежал до дома, включил телевизор, но там показывали что-то невообразимо глупое. Я не стал особенно огорчаться по этому поводу, людей только пожалел… Что же им такое в головы втюхивают!

Спать совсем не хотелось, обидно было спать. Осмотрелся: что у меня есть дома интересного? Неужели ничего? Искал, искал — бесполезно… Ни игры какой-нибудь, ни сборника ребусов или задач. Никакого даже кроссвордика паршивенького… Как-то даже стыдно стало. Как это я так жил? Ну да, бутылка все заменяла. И когда совсем отчаялся, вдруг в нижнем ящике шкафа в гостиной, среди старых школьных учебников, дочку дожидающихся, нашел две книги. Одну с очень странным названием: «Человек без свойств». Автор — Роберт Музиль какой-то. На книге штамп — «Спецхран. Запрещено к распространению. Категория «Б». Год издания замазан. Понятно, из Отмененного Времени.

Ну, «Б», думаю, это еще не так страшно. Но все равно, чего это я вдруг такое у себя дома храню? Зачем? И главное, какая-то мысль упорно в глубине сознания бьется, просится наружу. Что-то я про этого «Человека без свойств» такое знал когда-то, важное… Но что? Ладно, решил, не буду себя пока мучить.

Открыл книгу, почитал. Очень странно. И непонятно. И вообще — как это — без свойств? Совсем без свойств? Без всяких? Я вот, например, вдруг лишился обычных своих качеств и приобрел в последнее время другие, очень оригинальные. Кто-то скажет: ненормальные. Безумные почти. Но — чтобы свойств не было вообще? Как-то я не мог себе такого представить.

Еще в шкафу я обнаружил старый-старый, допотопный томик Пушкина. Пушкина, конечно, в школе проходили, говорили, что считался великим поэтом, хотя и недооценивал величия народа… и государства русского. И еще чего-то там недопонимал. Загадка, почему кто-то перед ним преклонялся, когда он был таким непонятливым, не врубался в величие, не то, что умные авторы учебников.

Даже будучи учеником восьмого класса, я иронически ухмылялся по поводу нелепого высокомерия этих авторов, но все равно, поэзии так и не понял. Так, скука какая-то… Слова, слова, слова… Почему-то зарифмованные. Зачем, когда гораздо проще сказать без рифм? Да и вообще — как может нравиться то, что заставляют читать, и даже не читать, а именно «проходить», зазубривая политически правильное «значение» и «смысл».

Но вот от делать нечего и не зная, на что употребить нахлынувшую эндорфинную энергию, решил я попробовать почитать теперь, во взрослом состоянии, этого самого знаменитого Пушкина, недопонимавшего какого-то там величия. Не чаял, честно говоря, что чтение сие сможет как-то всерьез меня увлечь, но вдруг да развлечет хоть чуть-чуть. Я вспомнил, что Чайник вдохновенно цитировал какую-то веселую хулиганскую поэму про некую царевну, родившуюся без полового органа. Было очень смешно и дерзко, я не поверил, конечно, решил: разыгрывает Чайник, он же любит это дело. Вон как меня наколол с диссертацией своей, якобы посвященной половым различиям в агентурно-оперативной работе. Долго еще вспоминал мою наивность, что я в такое поверить мог. Детской дразнилкой донимал: наколка — друг чекиста, срабатывает чисто… Так что, наученный горьким опытом, я Чайнику не поверил. Ну, в самом-то деле, как можно даже на секунду вообразить, что великий классик мог такое безобразие насочинять. Какой-нибудь Лука Мудищев — это понятно… Но Пушкин… Не пройдет, друг мой, Чайник, не получится во второй раз меня на мякине провести!

Так что особенно на Пушкина я не уповал, но спать не хотелось, альтернативы никакой придумать не мог… дай попробую… Ну потрачу минут пять, от силы десять… полистаю странички.

Открыл — и прилип. Сидел, жевал бутерброд с колбасой, чаем спитым запивал и читал, не мог оторваться. Ни на секунду даже. Поражен просто был. Не только владение словом нечеловеческое, но и будто настроение и взгляд на жизнь странным образом созвучны чему-то внутри меня. Может, Пушкин тоже от алкоголизма лечился? Или — что скорее — эндорфины его организм вырабатывал похожие на мои. Совпадение такое.

Прочитал:

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои

Без божества, без вдохновенья,

Без слез, без жизни, без любви.

Задело почему-то… Но я же не в заточенье? Или в каком-то смысле… И разве дни мои тянутся? Нет, они заполнены, но какой-то ерундой — именно что без божества, без жизни. Ну и без всего остального. Как точно, однако, сформулировано…

Вспомнил вдруг запрещенное стихотворение — изъяли при обыске у одного бедолаги и засадили надолго за хранение подрывной литературы. «Зависеть от царя, зависеть от народа…» Я тогда на всякий случай сфотографировал в памяти. Любопытно было узнать, за что люди в тюрьму идут… Но тогда показалось: скучно, ерунда.

А сейчас вдруг всплыло — но ведь на самом же деле — как здорово! Какой сильный и свободный ум! И ни одного слова ни убавить, ни прибавить. Одно слово — гений… Парадоксов друг… Как я мог этого в школе не видеть, странно. А теперь вдруг увидал… и еще всякое такое теперь вижу. Где теперь-то у нас гении? Парадоксов сколько угодно, да друзей у них не осталось. И духа просвещенья тоже что-то незаметно, а потому с открытиями чудными — полный швах… А я-то? Я где, собственно, нахожусь? И зачем я делаю то, что делаю? Бред какой!

Но вот, по крайней мере, можно Пушкина почитать. Утешение все же. Сидел я на кухне, хрюкал от восторга, вскакивал, лупил себя по ляжкам… и вдруг — телефонный звонок… Кого это несет ночью… Хотел не отвечать, но телефон вопил пронзительно, соседей, наверно, будил. Потом вспомнил еще, что по правилам не имею права на звонки не отвечать — ведь это всегда может быть вызов с работы…

В общем, чертыхаясь, оторвался от Пушкина, взял трубку, буркнул недружелюбно:

— Алло…

— Привет…

Женский голос. Низкий, грудной, сексапильный. Кажется, знакомый, хотя с ходу вспомнить, кто это, не мог. Голос из какой-то другой, забытой жизни. Из прежнего воплощения.

Я молчу, и она молчит.

Потом я попробовал нерешительно:

— Алло…

Может, разъединилось, думаю?

— Неужели не узнаешь? Или притворяешься? — сказал голос.

— Нет, я…

О, конечно, я знаю этот голос! Очень хорошо знаю… Или так скажем — когда-то знал.

— Что, значит — нет? Нет, я — что? Да Нина это! Нина Соколова!

Я тут же эту Нину вспомнил. Выдающаяся девушка! И какой приятный сюрприз меня ждал, когда она скинула платье и трусики. Такая оказалась фигурка точеная, дивная, загляденье. Ведь под одеждой никогда до конца не угадаешь, что тебя ждет, не будет ли разочарований. Но в случае Нины Соколовой… Нет, с грудью не слишком… Но я из тех, для кого это дело — второстепенное. А вот сзади — ноги длинные, правильной совершенно формы. Удивительно! И попка. Лучше я, может, и не видал никогда. Настоящее чудо… Незабываемо… Я-то, правда, ей другого рода сюрприз обеспечил: перебрал так сильно, что кончить долго не мог. Пыхтел, пыхтел, пока из сил не выбился. Но она вроде бы этим в полной мере воспользовалась. Или мне так только показалось? Когда пьяный любовью занимаешься, то все воспринимаешь не совсем адекватно… Туманно как-то все потом в голове… Впрочем, и она, кажется, немало выпила… Какие мы все-таки идиоты, зачем ядом мозг травим, не даем себе полностью насладиться главным удовольствием жизни… Но вот, звонит эта Нина, флиртует, обижается, что не сразу узнал… Значит, запомнилось ей…

— Да, Ниночка, рад тебя слышать… Прекрасно тебя помню, — сказал я. — Еще бы! Разве таких девушек забывают?

Нине это явно понравилась. Она почти замурлыкала в трубку.

Но откуда, однако, подумал я, она взяла мой секретный номер? Ах, ну да, конечно! Она же мне от Валерки Постнова досталась… Сколько раз я ему говорил: не давай, пожалуйста, мой номер никому, особенно бабам… Уже пришлось как-то из-за него номер менять… И вот опять, изволите ли видеть…

— Как там мой одноклассник Валера поживает? — спросил я.

— При чем тут Валера? Я с ним не общаюсь с тех пор, как… Ну ты понимаешь… С тех пор у нас с ним все, кранты.

Что не помешало тебе взять у него мой номер, хотел я сказать, но не стал. Вместо этого спросил светским тоном:

— Как поживаешь, вообще? Как на работе?

— Да все у меня нормально… только по тебе скучаю… Скажи… ты… один?

— Ну, в общем… в общем, да…

— Что значит — в общем? Не хочешь общаться, так и скажи.

— Да нет, я хочу, хочу… Но понимаешь… работа у меня срочная и важная.

А что, подумал я. Не такое уж вранье. Пушкина читать — это вам не под мышкой щекотать. Не водку глотать. Не в преферанс резаться. Это интеллектуальная работа, хоть и приносящая наслаждение почти физическое.

— Работаешь? В двенадцать ночи? Ты же говорил, ты — инженер…

— Ну да, но инженеры разные бывают.

Сказал я это, а про себя думаю: вообще-то к инженерам-созидателям моя профессия точно никакого отношения не имеет. А к чему имеет? К охоте! Ловец человеков, вот кто я. Охотник на людей. Подслушивающий и подсматривающий. Нападающий из засады. Ставящий капканы. Ловушки. Выпрыгивающий из-за угла.

— Я, — говорю, — утром чертеж один должен сдать. Трубы одной.

— Трубы?

— Ну да. Большо-ой такой трубы. Секретной. Больше не могу тебе сказать ни слова. Не имею права.

— Ты шутишь…

— Какие уж тут шутки…

Нинка смешалась как-то. Помолчав, говорит неуверенно:

— А я хотела приехать… Помнишь, как мы… как здорово было…

Опять повисла пауза. А во мне началась борьба. Очень захотелось мне Нину Соколову. Закрыл глаза и представил себе… Даже в горле пересохло от мысленной картинки, как я с нее трусики стаскиваю, медленно так, растягивая удовольствие…. Возбуждаясь все сильнее… а там… О-о! А может, будь что будет? За квартирой, правда, вполне может быть наблюдение, учитывая особое задание… Наплевать! Или нет? Может, лучше не надо… Но я уже весь внутренне содрогался от предвкушения запретного плода, уже невыносимо стало, не выдержать… И я сказал:

— Приезжай…

И сам удивился, как хрипло прозвучал мой голос.

3

Утром я проснулся с таким ощущением, будто гири всю ночь к потолку подбрасывал. Все тело ломило, и мышцы постанывали. Открыл глаза. Вижу: на соседней подушке незнакомая голова. Копна женских каштановых волос. Молодых. То есть точно уж не жена. А кто? Ну, конечно же, Ниночка Соколова! Милая Ниночка, лапочка! Такая интересная девушка, у-у!! Что-то теплое шевельнулось во мне при этом имени.

На этот раз я все помнил прекрасно — вот что значит не пить. Во всех деталях замечательных. Главное, помнил, как меня всего обожгло внутри, когда я всю это красоту опять увидел. А уж когда прикоснулся, прижался к ней, такой жар пробрал, что чуть я позорным образом не кончил тут же, как подросток. Такая эрекция случилась — точно ничего подобного не было с самого отрочества. Я и не подозревал, какое у меня орудие — мощное и большое. Но я старался изо всех сил — сдерживался отчаянно. Как Он ни просился — в норку любимую скорее и за дело, за дело! Расчудеснейшее из всех дел… Но я не давал ему воли. Затеял Большую Игру. Нежно касался ее пальцами, а потом и губами. И, наконец, язык пустил в ход, везде побывал, везде отметился и везде был нежен и ласков. И при этом решителен и энергичен.

Причем, учтите, я не большой любитель этих дел. Но тут был случай исключительный. Ведь такое выдающееся произведение природы — все-таки требует выражения высокого почтения, особой, деликатной, заботливой нежности. Мало ли что я люблю или не люблю. Тут просто обязательства некие возникают. Почти сакральные. И я выказывал свое восхищение красотой, трудился не покладая ни рук, ни языка. Тяжко трудился. Мне очень важно было, чтобы она достигла той же степени вожделения, что и я. В конце концов довел я Ниночку до ручки — она повернулась ко мне мокрым, безумным, издерганным лицом, шарила по мне невидящими пустыми глазами, и, наконец, видно, утратив контроль, закричала во весь голос. Завыла по бабьи. Тут и великий русский глагол пошел в ход, который я лично никогда всуе не употребляю. Уважать все же надо такое таинство… Но смысл того, что она выкрикивала, как в бреду, был однозначен, она умоляла, нет, требовала, чтобы я, тут же, без секунды промедления, соединился с ней, пронзил ее насквозь своим Могучим, сделал бы нас единым целым… Осуществил то самое великое действо, описываемое великим матерным глаголом… «Вы… вы…» Я пытался запечатать ей рот поцелуем, но куда там…. «Скорей, скорей!» — кричала. Жадно искала Его руками, нашла и с длинным ликующим воплем ввела Куда Надо. «Сильней, сильней!» — понукала, извиваясь, сворачиваясь и разворачиваясь, выгибаясь фантастически всем своим прекрасным, гибким, горячим, блестящим от пота телом… «Ох, соседи услышат», — промелькнула мысль. А вслед за тем подумал беспечно: «Ну и черт с ними…»

И забыл про соседей, выкинул их из головы. А зря.

Ближе к утру Нина сдалась. Тело ее вытянулось, опало, как сухой лист. Она лежала, смотрела на меня из-под полуопущенных век опустошенными глазами. Прошептала: «Все, не могу больше… а то смерть моя придет». Улыбнулась мне жалко-просительно, и видно было, что даже это слабенькое движение мышц лица дается ей с трудом. Сделала усилие, подняла руку, погладила меня по щеке, но только прикоснулась пальцами. И заснула. Так глубоко, что я забеспокоился: все ли в порядке? Да жива ли? Даже зеркальце ко рту подкладывал, но оно тут же исправно запотело. Успокоившись, прошлепал на кухню, посидел, посмотрел в окно. Наслаждался приятным ощущением, когда ни одной мысли в голове нет. И никакого страха и никакого напряжения, никаких мучительных амбиций.

Вернулся в Постель Измены. На долю секунды подумал о жене, о том, испытываю ли стыд или неловкость? Это было для меня новое ощущение, и оно меня слегка удивило. Но я тут же прогнал его, загнал глубоко во внутренности, в селезенку, кажется. Эмоциональных следов на поверхности не осталось, и я замечательно, безмятежно провалился в глубокий сон без сновидений.

Проснувшись, смотрел на Ниночку, вспоминал то, что было ночью, представлял, что могу увидеть, приподняв одеяло, и сладкая оторопь поднималась откуда-то из глубин моего организма, а может, и души. De Profundis — всплыло откуда-то из подсознательной памяти. Из тех же тайников пришло знание: это Оскар Уайльд. «Почитать надо бы», — подумал.

И в этот момент поймал на себе взгляд проснувшейся Нины.

Какой же это был взгляд! Полный до краев — да нет, что там! — с переливающейся через все края нежностью. Мне вдруг стало стыдно от этого взгляда, я даже покраснел, кажется, но она, к счастью, не заметила этого. Она встала на колени, и я, точно повинуясь непроизнесенной команде, тоже поднялся навстречу ей. Она прижалась, прошептала жарко в ухо:

«Не бойся, ты мне ничего не должен… Это я тебе должна… За такую ночь жизнь отдать можно».

«Не преувеличивай», — забормотал я смущенно, но она приложила мне палец к губам. Покачала головой: «Молчи, ничего говорить не надо».

И вот так стояли мы, застыв, словно две статуи, оба на коленях, и электричество снова бежало между нами, но, прежде чем поддаться ему, я успел подумать: теперь ей тишины хочется, а ночью-то какого шума наделали, хорошо бы хоть сейчас не кричать. Но через несколько секунд всякое благоразумие было отброшено далеко-далеко.

Потом я пошел провожать Ниночку и у лифта столкнулся с соседом по лестничной клетке Петром Алексеевичем Шебякиным, генералом третьего главка в отставке. У соседа было вытянутое худое лицо с будто прилипшим к нему вечно брезгливым выражением. «Здравствуйте, Петр Алексеевич!» — храбро выкрикнул я. Генерал еле заметно кивнул, не снизойдя до большего, и уставился своими рыбьими, ничего не выражающими глазами в дверь лифта. Ниночка испуганно смотрела на меня, точно хотела спросить: мне-то — что говорить? Или молчать? Я пожал плечами. Ниночка пискнула: «Здрасте…», и я тут же понял, что это была ошибка. Шебякин медленно, словно робот из научно-фантастического фильма, повел длинной головой-тыквой, сфокусировав глаза на Ниночкином носике. Секунду я думал, что он все-таки что-нибудь буркнет в ответ или по крайней мере признает ее существование кивком или хотя бы движением губ. Но нет, ничего подобного. Ровно в этот момент подошел лифт, зашипев, открылись двери. Я демонстративно шагнул в сторону, пропуская соседа, Ниночка так вообще вжалась в стену. Генерал величественно вплыл внутрь и встал истуканом в глубине кабинки, глядя поверх наших голов. Я втащил Ниночку за руку в лифт, втиснулся сам, и так мы поехали, плотно прижавшись другу к другу, в паре сантиметров от генерала Шебякина с его надменным неподвижным лицом. Ниночка испуганно смотрела в пол, а я не мог удержаться и время от времени поглядывал на соседа. И вот странность какая: вроде ничего его лицо не выражало, но я ясно читал на нем: прекрасные и ужасные, неприличные Ниночкины крики звучали у него в ушах, и скрытный генерал и кайфовал от них, и злился, и завидовал смертной завистью, а в итоге ненавидел нас обоих. Но вот при этом ему, бедолаге, надо было стоять неподвижно в нескольких сантиметрах от наших распаренных, масленых лиц, смотреть в потолок и не позволять себе даже моргнуть.

«Хорошо, хоть горячую воду на этот раз не выключили, и мы оба смогли душ принять, — думал я. — А то пахло бы сейчас в кабинке, как в зоопарке».

Ехали мы, конечно, бесконечно долго. Лифт как-то странно дергался, подпрыгивал, шатался… «Вот будет номер, если мы застрянем. Нет, это будет даже весело, конечно. Особенно если мы с Ниночкой начнем нежничать», — думал я.

А как же мы можем не начать? Это было бы выше сил человеческих — удержаться…

Все-таки дотряслись кое-как до первого этажа. Ниночка выскочила из кабины как ошпаренная. Я вышел быстро, решительно, делово. Как и полагается человеку, выполняющему особое правительственное задание. И, кстати, откуда генерал Шебякин знает, что с этой девушкой я не связан профессионально? Может, я соблазнял ее исключительно ради дела, а? Зачем судить сразу так строго? Нет, правда, даже обидно, ей-богу. Чуть что, так сразу…

Генерал держал в руках зеленую авоську.

Как только Шебякин скрылся из виду, Ниночка прыснула. Потом стала так хохотать, я думал, уж не истерика ли это? Но не выдержал и засмеялся сам. Так мы шли с ней по улице и заливались-хихикали, как сумасшедшие. А что, ведь и правда смешно!

Только когда дошли до площади Хо Ши Мина, наконец успокоились. Надо было прощаться. Я вообще не мастер жанра. В таких случаях теряюсь слегка, хотя виду не подаю.

Ниночка привстала на цыпочки и быстро клюнула меня в губы у всей площади на виду. Клюнуть можно, конечно, по-разному… Еще тот был клевок. Чувственный. Но не особенно заметный. По крайней мере, никто вроде бы не обратил на нас особого внимания.

«Не бросай меня, а?» — прошептала.

«Да нет, я…» — опять только и нашел, что ответить.

Ниночка отодвинулась в сторону, посмотрела на меня как бы с расстояния. Критически оценила. Сказала:

«Эх ты… я да я, да лошадь не моя».

«Хотел сказать тебе…» — но я опять замолчал, так и не договорив. Так ничего и не придумав.

«Ладно, не говори ничего…»

Помолчала какую-то секунду. Потом заговорила быстро-быстро:

«Слушай, будь человеком… выполни одну просьбу… Сходи со мной сегодня вечером в гости к подруге моей, а? Ну что тебе стоит? Мне без кавалера к ней приходить неловко. Невозможно просто… После того, что у нас с тобой было, я никого другого рядом с собой видеть не смогу… А тем более флирт изображать, ухаживания принимать… Тошно мне будет… Можешь ты такое понять? Ну, пожалуйста, окажи милость такую…»

Я твердо собирался отказаться — только мне еще подруг каких-то не хватало! Но Ниночка смотрела своими маленькими серыми глазками так жалостливо, так просительно, так по-детски доверчиво, что отказать ей мне стало невмоготу.

«Ну, хорошо, только ненадолго, на пару часов, не больше… что за подруга хоть?» — спросил я. И сам себе удивился. Не замечал я вроде за собой раньше жалостливости такой… Да никакой вообще жалостливости не замечал, если честно…

«Подруга нормальная… одноклассница моя. Из хорошей семьи… академической. Ну, воображает о себе иногда, конечно, но на самом деле ничего», — сказала Ниночка.

Ну, ладно, думаю, черт с ней, не убудет от меня, в конце-то концов… Схожу к подруге академической.

Откуда же мне было знать, какой это будет поворот в сюжете! Какой черт из какой машины на белый свет в тот вечер вылезет…

Ох-хо-хо…

Глава 7.

Ш.

Как же меня поразил тот звонок! Звук незнакомый, чужой. И главное — какой-то печальный или даже немного зловещий. Но что за вздор? Быть этого не может! Я же с детства знаю, как звучит наш дверной звонок. Разбуди ночью, и я спою: тьюнь-тюнь-тюинь… А сейчас? Ведь явно на полтона ниже! И с каким-то новым протяжным окончанием — тю-у… Точно подменили его. Но ведь сегодня с утра приходил почтальон, и звонок тренькал самым обычным, привычным образом. Кто же мог его подменить в течение дня? Отец был на работе, меня тоже целый день дома не было. Мистика…

Я вдруг смутно вспомнила: кажется, кто-то, когда-то, сто лет назад, рассказывал мне про звонок производства завода имени Ворошилова. Что вроде бы с ним такое бывает. Со временем тональность звука меняется. Что-то там изнашивается, и так далее. Кто его знает, может, наш изготовлен именно там, на ворошиловском? Так или иначе, мистика наверняка имела самое прозаическое объяснение. Но мне все равно показалось, что это предзнаменование какое-то. Как в Пятой симфонии Бетховена — стук судьбы в дверь: ту-ту-туту-у!

Звонок тренькал все более требовательно, все более нетерпеливо. Я подошла к двери с некоторой опаской. Заглянула в глазок. О, какое облегчение! Это всего лишь Нинка! Я чуть не забыла, что она в тот вечер опять напросилась ко мне в гости.

А я-то, между прочим, полагала, что больше никогда ее в жизни не увижу. Думала: ну вот, теперь уж все! Сказанного и сделанного не вернуть. Она черную обиду затаила, и я никогда не прощу ее за то, что ей наговорила. За свою же болтливость. Но это ведь обычное дело: людям труднее всего прощать другим свои собственные глупости или мерзости, а тем более откровенность. Так странно мы устроены.

В общем, я сильно удивилась, когда она позвонила по телефону как ни в чем не бывало и говорит радостно так:

— Ну ладно, подруга… Не сердись на меня, и я не буду… Давай не будем дуться…

Я немного растерялась, особенно тон ее меня поразил: с чего вдруг радость такая? Или это игра, чтобы меня как-то уесть? Я никак не могла понять, что происходит, а потому буркнула что-то типа: угу. Чтобы просто не молчать. Как хочешь, так и понимай.

И потом ушам своим не поверила: она в гости просится!

Я не знала, как реагировать. Конечно, первый порыв был — послать на малое количество букв. Сказать: знаешь, что, дорогая, хватит! Надоела ты мне хуже горькой редьки! И я тебе — наверно, не меньше. Так зачем же мучить друг друга? Давай хоть передохнем маленечко…

Но пока я искала формулировку, она мурлыкала что-то такое дружелюбное в трубку. Типа: обе мы хороши… чего обижаться? Что поделаешь, раз мы друг у друга такие?

И доконала меня вот чем. Вдруг говорит:

— Ты знаешь, со мной кое-что случилось… Кое-что произошло… невероятное… в общем, я так счастлива… Не знаю даже, как выразить это словами. Никогда ничего подобного в жизни не испытывала…

В общем, поразила меня. Что же это такое могло случиться в ее многоопытной жизни, чтобы моя развратная, циничная, все на свете испытавшая Нинка так одурела? Чтобы такой счастливый бред несла? Вернее: кто это, кто в ее жизни случился? Ведь только недавно снисходительно читала мне лекции про девичью влюбленность и ее последствия. Но я удержалась — хоть и с трудом. Так уж и быть, не стала ей напоминать.

Любопытство — великая сила. Впрочем, готова спорить: нет такой женщины, которую такой крутой поворот в жизни ближайшей подруги не взволновал бы. Ради такого все забыть и простить можно, ну на некоторое время хотя бы. Из любой апатии выйдешь. Со смертного одра встанешь.

— Кто же он? — спрашиваю. — Я его знаю?

— Нет, — заливается она беззаботным смехом. — Не знаешь, не знаешь!

И вот теперь — пожалуйте, явилась, не запылилась. Одна, интересно, или с невероятным своим хахалем?

Посмотрела еще раз в глазок: похоже, что хахаль имеет место быть. Разглядела я вроде бы кусок плеча в кожаной куртке, что ли. Любопы-ытно!

Открыла, Нинка сразу ввалилась, даже не заметила, как меня грудью оттолкнула. В таком была маниакале. Сразу заверещала:

— Что не открываешь? Мы уж думали, тебя дома нет! Чуть было не развернулись и не ушли! Правда, Саша? Вот: это — Саша. Я ведь правильно делаю — представляю сначала мужчину — женщине, тем более, что она — хозяйка дома? А не наоборот? Невзирая на возраст, правильно?

— Правильно, правильно, — сказала я.

— Все правильно, — сказал Саша.

— А теперь в обратную сторону, да? Теперь вот говорю: Саша, познакомься, это моя подруга Саша! Ха-ха, я так и думала, что смешно получится, ведь вы оба — Саши! Ну что вы, в самом деле, стоите, как истуканы! Говорите, что полагается! «Очень приятно» или что там еще говорят, когда знакомятся?

— Очень приятно, — сказала я.

— Очень приятно, — сказал Саша.

— Может, ты все-таки пригласишь нас в квартиру зайти? Или так и будем стоять в прихожей до второго пришествия? Что вообще с тобой такое, Сашка? Заторможенная какая-то… И ты, Санёк, тоже на себя не похож…

Нина теперь была слегка раздражена. Не понравилось ей, как я ее встретила.

— Простите, — пробормотала я и жестом показала: проходите в гостиную.

Пошли степенно, гуськом. Расселись вокруг журнального столика. Нина опять вернулась в приподнятое расположение духа и принялась болтать безостановочно. Бывают у нее такие приступы недержания речи. Когда она остановиться не может. Маньячит. Перескакивает с темы на тему, с предмета на предмет. В такие моменты ей собеседники не нужны: она сама все за всех скажет.

Вот это был как раз тот случай. Пяти минут не прошло, а Нина уже рассказала нам про то, что в ее ближайшем универмаге происходит, какой фильм вчера по телику показывали и почему исполнительница главной роли напомнила ей ее украинскую тетку. «Но только зря она этот зеленый наряд напялила». И много чего другого. И каждые несколько секунд бросала на своего кавалера умильные взгляды. Пошлость просто какая-то.

— Я пойду чайник поставлю, — сказала я.

Выбежала в кухню, стала воду из крана наливать… Но не могла сконцентрироваться на этом занятии, руки дрожали. Залила полкухни водой, но в итоге кое-как все же справилась, поставила чайник на огонь, нашла тряпку, пол протерла. Не то чтобы досуха, но почти. Уселась. Руками голову обхватила и раскачиваюсь на табуретке. Что делать, что делать? Думала, думала — и надумала. Стала искать бумагу, нашла в конце концов какую-то салфетку мятую, оторвала от нее кусочек, разгладила, как могла… Но ни карандаша, ни ручки, как назло, не находилось. Да откуда им взяться на кухне-то… Вдруг меня осенило. Я взяла самый острый нож, какой у нас был, прокалила его тщательно на огне. Безымянный палец на левой руке окунула в водку, а потом решительно саданула по нему лезвием. Перестаралась — кровь алая-алая потекла сильной струей. Я подставила под нее розетку для варенья, заточила спичку, и, окуная в кровь, кое-как накорябала на обрывке бумаги вопрос: «У тебя с ней — серьезно?»

После чего ринулась назад, в гостиную с криком: «Ой, Нинка, помоги, я палец сильно порезала!»

— Ну, мать, ты даешь… Вечно с тобой тридцать три несчастья, — проворчала Нинка, — что ты резала-то там, лимон, что ли?.. Дался он тебе…

Но — делать нечего — неохотно, правда, но встала Нинка и принялась медицинскую помощь оказывать.

— Перекись в этом доме есть? А чем рану перевязать? — спросила она озабоченно.

— В ванной, в ванной, кажется, есть… Там и бинт, и пластырь английский.

— Ого, английский! — поразилась Нинка и отправилась в ванную. Я же быстро положила на стол перед гостем сложенную вдвое кровавую записку. Он тут же раскрыл ее, прочитал. Посмотрел на свет, видимо, использованная разновидность чернил его сильно поразила. Потом взглянул — впервые — мне прямо в глаза и медленно покачал головой: нет, не всерьез… И для верности еще и озвучил:

— Нет, — сказал тихо-тихо, но ясно. И еще раз, уже чуть громче: — Нет!

Тут появилась Нинка с полным комплектом перевязочных средств. Саша еле успел спрятать записку в карман. Я показала ему за Нинкиной спиной: уничтожь!

— О чем вы тут говорили? — спросила она подозрительно. То ли все же услышала что-то, то ли просто исходила из того, что мы непременно должны были вступить в беседу в ее отсутствие.

— Да вот, — сказала я. — спрашиваю Александра, не хочет ли он чего-нибудь покрепче чая. А то у меня и виски японский есть.

— Да ты что! — набросилась на меня Нинка. — Он не пьет. Совсем. Ему нельзя категорически!

Я стушевалась, стала изображать раскаяние. Хотя откуда мне было знать? Все мои знакомые хлещут как лошади. А уж виски-то и днем с огнем не найти. Раритет!

Потом еще долго и мучительно это все тянулось. Нинка болтала, болтала, задавала нам вопросы, сама тут же на них отвечала, не давая рта раскрыть. Но нам обоим не было никакой охоты разговаривать. А она даже не замечала, какие мы оба тихие и пришибленные, не видела, какие вороватые взгляды мы друг на друга кидаем. Она-то сама на возлюбленного глазела самым неприличным образом. Наконец вроде стала уставать. Сдулась вдруг, как проколотый воздушный шарик. Заметила все-таки что-то наконец.

Говорит:

— Что-то вы странные оба… Ты, Саша, бледный какой-то. Тебе надо выспаться. После той ночевки, что мы имели.

И засмеялась ненатуральным смехом. Это она для меня, подумала я вяло. Ну молодец, молодец, что и говорить. И парень твой молодец — всю ночь любовью заниматься — это нечто, особенно в его возрасте.

Тут Нина начала прощаться.

— Ну, спасибо за чаек и за угощение, подруга, но пора гостям и честь знать.

— Посидите еще, — предложила я. А Саша вдруг зашевелился на своем стуле, то ли уходить приготовился, то ли, наоборот, возразить собирался.

Но Нинка решительно отрезала:

— Нет, спасибо… отец твой небось с работы вот-вот придет, что мы под ногами болтаться будем? Да и у нас дела еще срочные… Правда, Саша?

Сверкнула глазами как-то по-особенному, давая понять, что именно это будут за дела… Сама себе противоречит: то ему выспаться надо, то опять призывает трахаться.

И, не дождавшись от него ответа, подвела окончательный итог:

— Мы пошли. Только сбегаю кое-куда на дорожку.

И упорхнула в сторону туалета.

А я уж думала, она нас один на один больше не оставит.

Я быстро пересела на Нинкино место, рядом с ее возлюбленным. Спросила вполголоса:

— Как тебя зовут?

Он смотрел на меня, улыбался и молчал. Потом вымолвил наконец:

— А тебя?

Идиотская манера — отвечать вопросом на вопрос.

С.

Она села на Ниночкин стул, совсем рядом со мной. Спросила еле слышно:

— Как тебя зовут?

Я сидел и тупо улыбался. Пауза затягивалась.

— А тебя? — сказал я.

Она поморщилась. И еле успела вскочить со стула и отодвинуться от меня подальше, как вернулась Ниночка.

— Пошли, Саша, поднимайся, спасибо этому дому, пойдем к другому!

Я сидел и молчал, чувствуя себя одновременно и подлецом, и кретином.

— Ну, правда, Саша, что ты? Вставай!

Надо было все-таки что-то сказать наконец.

Ситуация была просто совершенно невозможная. Ниночка стояла передо мной и смотрела с недоумением. Мне было ее невыносимо жаль. Ведь такая славная девчонка, в самом деле. Но сделать я ничего не мог.

И не придумал ничего лучше, как сказать:

— Ты знаешь, Нина, я, наверно, посижу еще немного.

— Ты хочешь, чтобы мы еще остались здесь? Но скоро придет Сашин отец, не думаю, что он…

Она вдруг остановилась на середине фразы. Задумалась.

— Погоди, я не поняла… ты что, хочешь сказать, что…

Повисла пауза. Я молчал и смотрел в пол. И думал: «Ну и гад же я».

Подняв глаза, я обнаружил, что Ниночка покраснела. Люди часто от сильных эмоций либо краснеют, либо, наоборот, бледнеют. Говорят, что краснеют хорошие люди, а бледнеют… Но это все ненаучно. Настоящий, профессиональный разведчик не краснеет никогда. И почти не бледнеет. Ну разве что чуть-чуть.

— Ты… правильно ли я понимаю… что ты… хотел бы остаться здесь… без меня?

Я опять смолчал. И опять отвернулся. Не мог смотреть Ниночке в глаза.

Это было, наверно, самое тяжелое молчание в моей жизни. Свинцовое.

— А ты, — Нина повернулась к подруге, ее голос вдруг стал хриплым. — Ты, Саша, что молчишь? Я понимаю, вежливость и прочее. Но… скажи ты ему!

Хозяйка квартиры молчала и смотрела в сторону.

— Я… я не могу поверить… что ты…

Потом Ниночка взяла себя в руки.

И заговорила совершенно другим, чужим, вульгарным голосом. Торговки какой-нибудь:

— Я все-таки должна получить ответ. Скажи, подруга, ты хочешь, чтобы он остался у тебя? А мне — скатертью дорожка?

Саша пожала плечами.

— Я тебя не гоню. Хочешь, оставайся тоже.

— Что значит — тоже! Какое, к черту, тоже! Это мой парень, понимаешь ты или нет? Я его привела сюда и теперь хочу увести!

— Он же не ребенок, — сказала Саша. — Что хочет, то и делает.

Нина протянула руку, словно собиралась схватить меня за шиворот и тащить вон насильно.

Какая нелепость.

— Я остаюсь, — быстро сказал я. И отодвинулся.

Нина сжала кулаки. На секунду мне показалось, что она сейчас бросится драться. Со мной. Или с подругой. А та сидела и смотрела в стенку.

— Ладно, — снова зашипела Нина. — Ладно. Зачем я только это сделала? Зачем сюда пришла? Ведь знала же, знала… Ну погоди, Сашенька. Отольются еще кошке мышкины слезы. А ты, Санёк, думаешь, ты ей нужен хоть сколько-нибудь? Да у нее таких, как ты… Поплачешь еще, поплачешь…

— Понимаешь, Нина, — сказала Саша. — Дело в том, что мы с твоим кавалером…

Но Нина не стала дослушивать. Кричала в ярости что-то неразборчивое. Кажется, называла подругу стервой, сукой и тварью. А потом и мат пошел в ход.

Я встал и ушел в туалет. Тем более что мне и действительно пора было нанести туда визит. Чаю же напился.

Когда я вернулся, Нины уже не было.

Саша сидела у стола и разглядывала повязку на своей руке.

— Вот видишь, — сказала она. — Мы теперь сравнялись.

Я не понял, что она имеет в виду, но почему-то промолчал. Не время сейчас приставать с расспросами, все потом как-нибудь разъяснится.

— Как скверно с Ниной получилось, — сказал я.

— Скверно? Так не поздно исправить. Беги — догонишь еще.

— Не притворяйся хуже, чем ты есть, — сказал я. — У тебя самой кошки на душе скребут, я же вижу…

Она кивнула головой:

— Скребут.

— Жалко ее, вообще-то она чудесная. Замечательная девчонка. Но просто вот так ей не повезло. В переплет попала.

Помолчали.

Она сидела напротив и рассматривала меня в упор, от чего мне делалось не по себе.

Наконец спросила:

— Ты не ответил на мой вопрос. Тебя же не Саша зовут?

Я вздрогнул. Но решил не сдаваться пока:

— А тебя? Тебя тоже не Саша…

— А как? Как меня, по-твоему, зовут?

Это была опасная игра. Мы подошли вплотную к точке, после которой нет возврата…

Нам нужна передышка, решил я. Сказал:

— Слушай, но с кровью это был все-таки перебор. Чересчур как-то. Прямо мелодрама какая-то.

— Да какая там мелодрама! В кухне нечем писать было, а мне надо было очень срочно… спросить тебя…

От этих слов мне стало жарко..

И я — позор вообще-то для старого чекиста — смутился. И она смутилась тоже. Словно мы вернулись куда-то в отрочество, стали опять подростками.

— Значит, Нина тебе понравилась? — сказала она, наверно, чтобы тему переменить.

Но мне уже не хотелось ее менять. Я сказал:

— Очень. Сначала она мне понравилась как женщина. Потом — как симпатичный человек. Но — вынужден признаться, более всего она мне угодила все-таки как проводник.

Саша засмеялась. О, как же она смеялась. Весь мир будто новым светом озарялся. Становился на секунду безоблачно счастливым. Но, как только смех прекращался, все мрачнело кругом. Тучи заволакивали небосклон. Она сказала уже серьезно:

— Проводник, который не ведал, что творит. Не подозревал, куда приведет дорога, в какую чащобу. А то повернул бы в противоположную сторону…

— Да уж, бедный, бедный проводник. Представляешь, что она сейчас чувствует?

Она нахмурилась, и мир нахмурился. Представлять себя Ниной было очень неприятно.

Помолчали. Потом она сказала:

— Когда мы с Нинкой в детстве бегали в киношку, у нее всегда имелись деньги на мороженое. Я ей так завидовала! Отчим с матерью таким образом от нее откупались, чтобы не сидела у них на голове в их комнатке. Комнатка маленькая была, в большой коммуналке. Мне казалось, что так жить гораздо веселее. А еще ее мать приносила домой всякую вкуснятину из столовой, где работала. Мне сладкого не давали, а у Нинки — всегда полно. И она, так уж и быть, делилась иногда от щедрот. И уроки ее делать не заставляли. В общем, не жизнь, а малина. А то, что ее ремнем пороли, — так этого я долго не знала. Ну а потом как-то незаметно роли поменялись… Выяснилось, что объектом зависти суждено быть мне… И меня это всегда раздражало. Вызывало желание поддразнить… Почему мы так устроены странно, не знаешь?

— Знаю, но не скажу, — сказал я.

Она снова засмеялась.

— Это еще почему?

— Потому что мысль изреченная есть ложь.

— О, ну после этого остается только молчать…

И мы действительно долго после этого молчали. Сидели и даже не смотрели друг на друга. Наконец она сказала:

— Но насчет имени все-таки. Изреки, а? Правду, желательно. Как тебя зовут?

Надо было решаться.

— Может быть… Николай? — осторожно предположил я. А сам впился глазами в ее лицо прекрасное. Как она отреагирует?

— Николай?

Она как будто удивилась. Задумалась, будто пыталась что-то вспомнить. Но не вспомнила. Опять смотрела на меня в упор, вроде бы сравнивала с чем-то. Или с кем-то.

А я решил: была не была! Закрыть глаза и прыгнуть в ледяную воду.

— А ты? Может быть, тебя иногда зовут… (жизнь решается! Вдохнуть и выдохнуть!) Шурочка?

Ее точно кнутом ударили. Отшатнулась. Покраснела. Отвела глаза.

Сидим молчим. Что-то будет…

Она вдруг подвинула свой стул вплотную к моему. Взяла кисть моей левой руки. Стала рассматривать шрамы на ней, потом нежно гладить пальцами. Наконец, поцеловала. Сказала:

— А ухо? Ухо твое левое можно потрогать?

Ну что с ней сделаешь? Я молча склонил голову: делай со мной все, что захочешь. Она пощупала ухо, потянулось к нему губами, прошептала:

— Ну что ты такое говоришь? Какой же ты Николай? Ты — Рустам!

Ш.

— Как тебя зовут все-таки? — спросила я.

— Может быть… Николай? — неуверенно предположил он.

Я хотела сказать: да не знаю я никаких Николаев! Но одумалась. Что-то кольнуло меня: где-то, когда-то, в каких-то снах… В общем, кажется, когда-то это имя для меня что-то значило… Не знаю, что именно. А может, это все иллюзии. Ложная память. Самовнушение.

— Николай? — переспросила я.

Он кивнул головой.

«Неужели у меня просто ум за разум заходит?» — с ужасом думала я.

Я снова посмотрела на него внимательно. Похож. И в то же время не похож. Может, он изменил внешность? Сделал себе пластическую операцию?

Но ведь и я сильно изменилась! Волосы другого цвета стали. Он ту любил, пышечку-милашечку, подростка с прыщиками, непонятно даже, как он теперь узнать меня смог.

Или я просто, дура, навоображала себе невесть что? Только Нинку зря обидела? Может, позвонить ей, пока не поздно, сказать: «Слушай, ошибочка вышла. Обознатушки-перепрятушки. Я твоего Санька перепутала с одним человеком. С совсем другим человеком. Так что можешь забирать свое добро обратно!»

И я уже совсем было уговорила себя, что именно так обстоит дело. И даже уже принялась про себя удивляться: как можно было вот это ничтожество принять за…

Я уже почти открыла рот, чтобы что-то сказать уничижительное, сразу одним ударом разрубить узел и идти готовить ужин отцу… Забыв об этом наваждении, о нелепой своей фантазии… Как тут он возьми и брякни:

— А ты? Ты-то сама кто? Может быть, тебя иногда Шурочкой кличут?

Вот так! А я уже чуть все не испортила! Слава богу, что не успела рот открыть. Еще бы секунда, и все!

Конечно, это еще не доказательство. Он мог просто случайно попасть в яблочко. Мало ли идиотов, считающих, что уменьшительное от Александры — это Шура. А ласкательное — соответственно, Шурочка. Или хуже того, может, кто-то злонамеренно пользуется информацией, знанием о чужих делах. О чужих именах. Знанием, недобросовестным образом полученным. А что? Это даже более вероятно!

Но все же — теперь надо как-то проверить… Но как?

Я подумала — и придумала.

Я почти сразу заметила, что у него на левой руке какой-то шрам есть. Но мало ли шрамов. И все же именно это меня подтолкнуло к некоторым выводам. Возможно, преждевременным. Теперь надо было обследовать его спокойно и основательно.

Но какая там основательность!

Как только я взяла в руки его левую кисть, у меня в груди будто разорвалось что-то. Я совершенно точно узнала эти родные шрамы. Никаких сомнений быть не могло. Оказывается, это ни с чем не спутать. Сразу все ясно. Это как отпечатки пальцев для дактилоскопической программы. Р-раз — и сразу знаешь без всяких сомнений, твое это или нет. Внутри разливался жар. Мне невыносимо захотелось погладить эту руку, эти шрамы. И длинные пальцы я тоже узнала! Нежность переполняла меня.

— А ухо? Ухо твое левое можно потрогать?

Он склонил передо мной голову — как покорный, ласковый теленок.

И я с полной уже уверенностью сказала:

— Ну что ты такое говоришь? Зачем? Какой же ты Николай? Ты — Рустам!

Но он реагировал странно. Отпрянул, точно его хлыстом стеганули по лицу. И покраснел. Я не знала, что и думать.

— Ты сильно изменился, — сказала я.

— Ты тоже, — тут же ответил он.

— Я? Ну я-то просто волосы покрасила, — сказала я. — Ну еще похудела… И ты ведь тоже уже не брюнет… Да это, как раз проще простого. Но губы… и лицо… Как будто то же самое. И как будто решительно другое. Послушай, может, ты пластическую операцию сделал? Хотя это у нас непросто. И ужасно дорого.

Он покачал головой — не делал операции.

— Может, ты все-таки не Рустам? А другой, просто похожий на него человек? — допытывалась я.

Хотя, даже если бы он согласился с этим предположением, черта с два бы я ему поверила!

А он не отвечал. И смотрел в пол.

— Я понимаю, — продолжала я, — что все это звучит как бред, как безумие… Мне это очень трудно объяснить, но я не могу до конца понять, кто ты. Повернешься одним боком, улыбнешься, и сердце мое ликует: я тебя узнаю! Совершенно точно! Это он, мой Рустам, как я могла сомневаться! Но повернешься другим, и меня опять одолевают сомнения. С той же секунды, как тебя Нинка привела, когда ты появился на пороге… О, это был шок! Как я еще в обморок не брякнулась, вот была бы картина… И потом сразу — сомнение… Вроде он, а вроде — и нет? Ну, волосы стали светлее — это как раз самое понятное… Тебе же прятаться надо было? Я слыхала, что ты бежал, ушел, что тебя искали и не нашли… Но что ты окажешься вдруг здесь, в центре Москвы, у меня дома… Нет, такого я представить себе не могла. Рассудок мне говорит: что-то здесь не так. А душа ликует и поет: да все так, все так, это он, это он!

Он сидел и молчал. Не кричал: девушка, вы сумасшедшая. Вы меня с кем-то путаете. И тому подобное. Нет, разговор о Рустаме хоть и был для него совершенно неожиданен, но он был явно «в курсе». Как там Фазер любит каламбурить? В курсе дискурса. И этот дискурс то ли пугал моего гостя, то ли наоборот, слишком сильно радовал. Или и то, и другое вместе.

— Ну что же ты молчишь? — не выдержала я. — Скажи наконец что-нибудь! Ведь это невыносимо!

Он поднял голову, посмотрел мне в глаза и сделал жест рукой. Обвел вокруг себя, указывая на стены. Потом прикоснулся к ушам. Потом приложил палец к губам.

Теперь пришла пора краснеть мне! Боже мой! Кажется, с тех пор, как я превратилась в золотистую блондинку, мой интеллект катастрофически пошел на убыль! Как же я не сообразила! Ведь если Рустам прячется, если он на нелегальном положении, то, естественно, ему надо все время быть начеку, опасаться слежки, прослушивания. А ведь в моем доме, вполне возможно, стоят «жучки». Рустам знает, чья я дочь, а потому исходит из того, что это весьма высокая вероятность. Боже мой, как он рисковал ради того, чтобы меня увидеть! И пока мы с ним играли в недомолвки, он радовался тому, какая я умная. Вот почему так изумился, когда я полезла напролом, требуя подтверждений. И вот почему так покраснел. Ему стало за меня СТЫДНО! Как я ошибся, наверно, думает он, связался с дурой!

Что, что было делать? С перепугу стала нести околесицу:

— Да что ты, Санёк, прости, я просто тебя разыграла! Я люблю, знаешь, иногда розыгрыш такой устроить, спроси хоть у Нинки! Она, бедняга, часто у меня в позиции жертвы оказывается. Может поделиться яркими впечатлениями. Но сейчас я вижу, шутка зашла слишком далеко. И главное, не смешно совсем. Извини меня. И не думай, я не сумасшедшая, могу еще людей отличать друг от друга. Ты же Саша по кличке Санк, парень моей лучшей подруги Нинки. Ну, наверно, теперь бывший парень… Ха-ха.

Пока я все это говорила лихорадочно, Рустам посматривал на меня с интересом и одобрительно кивал головой. Хотя и видел, что я не в себе и очень нервничаю.

Но я уже не могла выйти из роли:

— Как твоя фамилия, Саша?

Он помедлил. Сказал:

— Ганкин.

Я подумала: ничего не мог лучше придумать. Фамилия какая-то искусственная. Ну неважно. Неважно.

— А работаешь ты где?

— Я инженер. Специалист по трубам.

Ну ладно, инженер так инженер. По трубам так по трубам. Какая разница?

Я посмотрела на часы: ого!

— Слушай, инженер Ганкин. Сейчас отец мой на самом деле придет с работы. Просто с минуты на минуту. Я тебя с ним как-нибудь познакомлю, если случай представится. Но понимаешь… Он такой человек особенный…

Я посмотрела на него со значением, и он вроде кивнул. Ну, конечно, Рустам же отлично все знает про моего отца и понимает, что я имею в виду.

— Он человек особенный. Его надо предупредить заранее, подготовить, иначе рассвирепеет…

— Я понял, — сказал он. — Я сейчас уйду. Но только обещай мне, что мы завтра встретимся. Потому что… потому что… Не смогу иначе…

Я не удержалась.

Спросила с наивным видом:

— Чего не сможешь?

— Ничего не смогу. Не вижу смысла… Он смешался. Упростил себе задачу. Сказал: — Ну ты же сама все понимаешь…

Мне очень хотелось еще пококетничать, дожать его, заставить выговорить нежные слова. Но времени и вправду не было. Поэтому я быстро прижалась к нему и поцеловала. Быстро — летуче. Но чувственно. Приоткрыв на миллиметр губы в момент их соединения. Или на полмиллиметра. И он тут же откликнулся, ответил, точно так, как тогда, в первый раз… А я еще в чем-то сомневалась! Такие вещи — они тоже индивидуальные, как отпечатки пальцев или рисунок ушной раковины.

— Я пошел, — прошептал он.

И мне стало так невыносимо тоскливо от мысли, что мы теперь расстанемся и что впереди — сплошная неизвестность. Даже страшно стало — а что, если мы не увидимся больше никогда? Вдруг ему придется завтра — или даже прямо сегодня — бежать из Москвы? А это вполне вероятно! Особенно после того, как я его подставила. Ведь если нас действительно слушали соответствующие службы… От этой мысли мне просто дурно стало. Но я одолела дурноту. Сказала четко и громко:

— Ну до свидания, Санёк! Может, действительно и встретимся еще. Давай созвонимся завтра, хорошо? А мне в магазин надо — отцу на ужин купить что-нибудь… может, в кулинарии не все еще разобрали.

А он смотрел на меня растерянно, как будто никак не мог сообразить, что же я на самом деле имею в виду. Наверно, догадалась я, пытается понять: дошло до меня на самом деле или я совсем идиотка законченная.

И я принялась буквально выталкивать его вон из квартиры, делая при этом страшные глаза.

Вытолкала. Захлопнула дверь. Подождала секунд тридцать. Потом взяла для видимости авоську и побежала догонять. Когда проходила мимо вахтера, сообразила замедлить шаг, прошествовала мимо важно, с высоко поднятой головой, как и полагается небожительнице перед лицом простых смертных. Но как только вышла из подъезда, опять побежала. Бежала и бубнила про себя: «Лишь бы догнать, лишь бы догнать!» А сердце стучало и проваливалось куда-то в желудок.

Но он далеко не ушел. Стоял на углу напротив и делал вид, что рассматривает какую-то витрину.

Я быстрым шагом прошла мимо, кивнув головой на ближайшую подворотню. Как только он догнал меня, я прижалась к нему и прошептала:

— Я тоже… я тоже… иначе не смогу… тоже — не вижу смысла. Ни в завтрашнем дне. Ни в сегодняшнем. Если опять без тебя.

С.

Она вдруг изменилась в лице и сказала чужим противным голосом:

— Слушай, инженер Ганкин. С минуты на минуту отец мой с работы придет. Я тебя с ним как-нибудь познакомлю, если случай представится. Но понимаешь… Он такой человек особенный… Его предупредить надо, подготовить, иначе он рассвирепеет…

Она смотрела на меня в упор, и в ее глазах был знак вопроса. Понимаю ли я, о чем речь? Я, честно говоря, не знал, что и думать. Что за человек такой ее отец — откуда мне знать… Это Рустам, наверно, знает, а Санёк Ганкин — без понятия. Но для порядка я покивал на всякий случай, а потом сказал:

— Хорошо. Я уйду сейчас. Но пообещай, что мы завтра встретимся. Потому что… потому что… Ну ты же сама все понимаешь…

И тут она меня поцеловала в губы. Поцеловала особенным образом. «Это она, она, никаких сомнений, Шурочка!» — в груди и животе что-то екнуло — точно струна завибрировала… Я протянул к ней руки, но она отстранилась, покачала головой. Надо было уходить.

— Я пошел, — сказал я.

— Ну, до свидания, Санёк! Давай созвонимся завтра, — сказала она совершенно безмятежно.

Завтра! Как это — завтра? И что — может, созвонимся, а может, и нет?

Я стоял как громом пораженный и искал слова. Хотел объяснить, что так нельзя. Невозможно. Меня захлестнуло волной тоски, хлынувшей откуда-то из космоса. Такой жестокой, черной тоски, ничего равного которой я никогда не испытывал. Даже не знал, что такое бывает. Я представил себе, что мы можем больше никогда не увидеться. И эта мысль была физически невыносима.

А ей хоть бы хны. Радостно так стала собираться в магазин, отцу на ужин что-то там покупать. Я стоял, как баран. И смотрел, как баран на соответствующие ворота.

Мое тугодумие, видно, стало ее раздражать. Она сунула мне в руки дубленку и шапку и стала выпихивать меня из квартиры. Захлопнула за мной дверь — резко, как будто с облегчением. Избавилась, типа. Скатертью дорожка. Что это все значит? — думал я, стоя на ее лестничной площадке. Рассердилась, что я сразу не признал себя Рустамом? Но ведь беда в том, что я действительно не знаю, как на этот вопрос ответить. С одной стороны, какой же я Рустам? Когда я — Санёк, Саша Ганкин. Но с другой — имя Рустам мне отчего-то знакомо. Что называется, до боли. В буквальном смысле слова. Я уверен, имя это служило чем-то вроде пароля в моих отношениях с таинственной красавицей Шурочкой. Отношения эти были очень сложные, запутанные. Непонятно, была между нами любовь или нет. Каждый раз, когда я с ней встречался, у меня случалась странная потеря памяти. Краткосрочная амнезия, если выражаться по-научному. Возможно, тут играл свою роль мой алкоголизм. Да-да, теперь уже можно называть вещи своими именами. До последнего времени был я натуральный алкаш в очень запущенной стадии. Да и сейчас я, если честно, только еще в процессе излечения нахожусь, и чем дело кончится, еще бабушка надвое сказала. Большинство, кстати, так и не излечивается. Рецидив следует за рецидивом, срыв за срывом, с весьма печальным финалом. Особенно у тех, кто далеко зашел. А я как раз продвинулся дальше некуда, уже до чего-то вроде белой горячки добрался и неизвестно каких галлюцинаций. Но как мне важно было, чтобы Шурочка оказалась все-таки не галлюцинацией, чтобы она существовала в реальности! Это ведь в корне меняло дело! Вернуло бы мне уважение очень важного человека — самого себя. Дало бы надежду. До последней минуты я в глубине души не очень-то верил в счастливый исход. И вдруг — эта сегодняшняя встреча. Она меня окрылила совершенно. Но тем сильней будет разочарование, если надежды окажутся напрасными. Тогда хоть в петлю, думал я. Ну, или, по крайней мере, — на дно бутылки. Надраться придется — это уж однозначно. И начхать на все подшивки и возможный летальный исход.

Так вот — наяву ли, в бреду ли, но почему-то таинственная Шурочка называла меня этим странным именем — Рустам. А я с ней не спорил. Потому что, как известно, хоть горшком назови, только в печь не станови. Только не отказывай мне в любви своей.

Но при чем здесь подруга Нинки Соколовой, живущая в старинном красивом доме? Вот в этом и был главный вопрос.

Когда она только открыла дверь, меня точно током ударило. Первое, что бросилось в глаза, — волосы эти удивительные, копна золотая. Вдруг пришло из каких-то глубин знание, что именно такие волосы были у таинственной Шурочки. Неужели это она? Я стоял как истукан и еле-еле слова выговаривал. Похож был, наверное, на дефективного. Смотрел на нее не отрываясь. Стоял и думал: вот эта девушка прекрасная, наверно, и есть Шурочка. Ведь такой цвет волос встречается очень редко. Вдобавок ее, девушку эту феноменальную, зовут Саша, Александра. Значит, она вполне может и Шурочкой именоваться! И недаром же она смотрит на меня так странно и завороженно, словно я призрак какой-то… И недаром глядели мы друг на друга и наглядеться никак не могли. И про Нину забыли напрочь и на ее вопросы отвечали невпопад.

Но вот теперь эта Шурочка (или не-Шурочка) почему-то выставила меня вон. Что дальше делать? Из-за двери слышались звуки, понятно было, что она вот-вот выйдет в этот свой магазин. Рассердится, наверно, если увидит меня торчащим возле ее квартиры. Да еще, не дай бог, с отцом ее в самом деле столкнемся. В общем, дунул я вниз прямо по лестнице, не хотел лифта дожидаться. Внизу вахтер посмотрел нехорошо. Подозрительно. Когда мы входили сюда с Ниночкой, он тоже приветливости не излучал. Но все же пропустил без звука — видно, Нину знал хорошо, а может, даже и инструкцию имел: «эту» — пропускать. Не исключено даже, что и кавалер был «этой» как бы положен. По принципу: «Соколова плюс один». Но вот этот «один», выходящий без основного контингента, — уже непорядок. Вахтер даже, кажется, собирался остановить меня и подвергнуть допросу. Даже выскочил из своей будки. Но в итоге поленился. И вернулся на свое место, что-то ворча себе под нос.

И я благополучно вылетел на улицу. Куда идти дальше? Наискосок на противоположной стороне я увидел книжный магазин. Туда и направился. У магазина была замечательная витрина — достаточно большая и под правильным углом все отражающая. Почти вся улица просматривалась. Включая подъезд дома, из которого я только что вышел. Я стоял и смотрел в витрину и заодно ковырялся в себе, пытаясь понять, что со мной происходит. И не мог.

И тут я ее увидел — она выскочила из подъезда с полубезумным видом. Что это она так? В кулинарию опоздать боится, папочку своего драгоценного без котлеты оставить?

Она остановилась на секунду. Посмотрела направо, потом налево. Потом прямо, и наискосок тоже посмотрела. Увидела кого-то. И кто-то весь напрягся, и сердце у кого-то застучало. Она быстро пересекла улицу, прошла мимо не глядя. Могло показаться, что кивнула кому-то. Но это был такой еле заметный кивок, непонятно куда направленный. Уверенности ни в чем быть не могло. «Может ли быть такое, что она меня не заметила?» Мысль эта казалась совершенно абсурдной, но я должен был допустить и такую возможность, прежде чем поверить в то, во что хотелось поверить.

Она свернула в подворотню, и я тут же пошел за ней. Она шла медленно, не оглядываясь. Но как только я догнал ее, она повернулась, обняла меня и зашептала что-то жаркое и нежное. Что не может без меня или что-то в этом роде, слов я не разбирал. И я тоже стал целовать ее, не обращая больше внимания ни на что вокруг. И наконец решился. С замирающим сердцем прошептал ей в ухо: «Шурочка, Шурочка, это ведь ты, ведь ты… я искал тебя, искал и вот нашел».

Как она будет реагировать? Скажет: какая я тебе Шурочка? Ты что, с ума спятил?

Но она кивала головой, и по лицу ее текли слезы. Я даже представить себе не мог, что их может быть так много — просто водопад! Слезы были горячие и соленые, и я с наслаждением пробовал их на вкус. Шурочка!..

Глава 8.

С.

— У нас с тобой в миру будет одно имя! Как символ нашего единства, — сказала она. — Ты скажешь, например: Саша, плесни, пожалуйста, мне еще чаю. А я отвечу: конечно, Саша, с удовольствием. Правда, забавно? Каждый раз, когда мы будем произносить эти два простых слога — Са-ша, мы будем знать, что зовемся одинаково, потому что мы — одно целое. И только в самые интимные моменты — вот как сейчас — можно прошептать на ушко наши с тобой секретные имена. Никто и никогда не должен знать, что ты — Рустам, а я — Шурочка.

Она лежала в моей кровати и мечтательно рассуждала о нашем будущем.

— Ты согласен? — спрашивала, трогательно морща носик.

— О, да, это будет волшебно, — говорил я, а про себя думал: «А есть ли у нас это самое чудесное будущее?»

С одной стороны, я был полон решимости — просто окончательной решимости — за него биться. Насмерть. Потому что оно, будущее, мне без Сашеньки-Шурочки не нужно. Ну, совсем без надобности. Ничего там нет для меня интересного без нее. Все, что угодно, можно на кон поставить. С другой стороны, с моей-то работой… Да еще будучи исполнителем особых правительственных заданий, черт бы их побрал совсем. И подумать только, что недавно, каких-нибудь пару недель назад, они, задания эти, могли меня всерьез волновать и заботить. Да тьфу на них! То есть я со всем уважением, но, пожалуйста, без меня как-нибудь. У меня другие дела совсем. Другие интересы.

Но договориться по-хорошему будет непросто. Ох как непросто. Если только не придумать какой-то ход конем сумасшедший. Эх, думай, Санёк, думай. Хоть ты и хронический алкоголик в недавнем прошлом, но не совсем же интеллект пропил. Даже наоборот — почему-то на последнем медосмотре резкий скачок коэффициента ай-кью был отмечен. Хрен его знает, кстати, почему.

Если уйти не по-хорошему, не по-доброму, то уволят без пенсии и отправят куда-нибудь в тьмутаракань, может быть, даже и в сельскую местность, в неполной средней школе гражданскую оборону преподавать. И это в лучшем случае, а то еще менее комфортные варианты возможны. Типа десяти лет во Владимирке за нарушение присяги. Это все равно что смертный приговор, только казнь медленная и более мучительная. Владимирка, конечно, уж совсем никуда, но скромная, пусть даже нищая жизнь с милой в провинциальном шалаше меня бы не испугала. По мне, и такое могло бы сойти — если бы с Шурочкой. Но ей-то с какого боку это нужно? В райцентре, в какой-нибудь Новосибирской области, блистать красотой? Воображение забулдыг в сельском клубе будоражить? О нет, это невозможно. Не могу я допустить такого, даже если бы она по доброте своей неизбывной и по любви своей самоотверженной на это согласилась. А с нее станется. Если судить по минувшей ночи.

— Ты очень изменился, — в два ночи сказала она мне, откинувшись на подушки и глядя в потолок. — Я имею в виду — в постели. По-другому как-то… любишь. Иначе.

«Ну, все, — подумал я в ужасе, — все! Я разоблачен, я погиб! Сейчас скажет: никакой ты не Рустам, жалкий обманщик! Тебе до моего Рустама как до Луны!»

— Но странно, однако… — продолжала она. — В мелких деталях, ты все тот же. Как целуешься, как… трогаешь меня… Этого не подделаешь. Так что ты по-прежнему — ты. Но что-то с тобой случилось за три года… Впрочем, чему удивляться! Тебе такое пришлось пережить! Слава богу, вообще мужской силы не лишился.

Я облегченно вздохнул. Сказал:

— Да, ты права. Я уже не тот, что был. Грустно, но факт.

— Да нет, что ты! — Она повернулась ко мне, и даже в полной темноте ее глаза наполнили пространство вокруг волшебным сиянием. — Ты не думай! Это все равно прекрасно! Менее… брутально, более нежно… Темп не тот, что был, ну и что? Не вечно же такое вытворять… В этом для меня и есть главный кайф — в твоей нежности. Я в ней купаюсь, плыву… Я в ней растворяюсь… Мне с тобой и таким хорошо. Ничуть не хуже, чем тогда, в лесу… Даже знаешь что? Может, и лучше! Спокойней… умиротворенней. А мне теперь покоя хочется. Я ведь и сама тоже изменилась… Скажи, изменилась ведь?

— Да, — сказал я, — изменилась…

— Я повзрослела, да? И похудела… И… волосы другого цвета… Скажи, тебя это не смущает? Ты ведь меня другую… полюбил…

— Нет, конечно, нет! Ты такая прекрасная, юная, но зрелая женщина, не девчонка какая-нибудь взбалмошная. Бутон, раскрывшийся во всем великолепии, — нес я благостную чушь, и она жмурилась, как кошка на солнце.

А я думал напряженно: что там Рустам этот выделывал, откуда мне знать?

Удивительно, что я чем-то его напоминаю.

Какое-то неприятное, тоскливо-холодное ощущение сжало горло. Ревность, догадался я. Ни разу до сих пор мной не испытанное чувство. Вот оно какое, оказывается. Противнейшая штука, доложу я вам. Гадость.

Да еще к кому я ревную — к призраку!

И вдруг она сказала:

— А выпороть меня не хочешь?

— Выпороть?

Не сдержался, черт возьми, выказал изумление. Потому что всего ожидал, но только не этого…

Какая странная, какая чудовищная мысль — причинить боль этому любимому существу, этому дивному, волшебному телу! Да ни за что! Наоборот, это я за нее любую боль принять готов!

Причем мне вдруг пришло в голову, что кого-нибудь другого, да ту же Ниночку Соколову, я бы пожалуй, и не возражал… Ну, в качестве игры такой, можно было бы и выдрать по попке. Ну не слишком, не до крови, конечно, но так слегка, пожалуй, отшлепать могло бы быть вполне возбудительно… Но Сашеньку… Шурочку мою милую… самую на всем свете прекрасную… Самую нежную и трогательную… Нет, это невозможно!

Черт знает, чем они там с этим Рустамом занимались. Он ее развращал своим садомазо… Любитель этого дела, видно, был. А мне теперь как? Тоже любителем притворяться, чтобы Шурочке угодить? Глазами вращать, орать зычно и кнутом щелкать?

— Ты знаешь, — сказал я, — после той пережитой боли… играть невозможно… Ведь я так соскучился по тебе…

И тут меня осенило:

— Да я к ремню тебя ревновать буду. Нет уж, фигу ему, ты только моя теперь!

Это был удачный ход. Шурочка засмеялась радостно. И тут же полезла обниматься. Но после всего, что было, тело словно свинцом налилось. Я думал, нет, просто не сомневался, что больше не смогу. Только опозорюсь. Но не знал до конца, видно, что это такое… когда на самом деле околдован. Все получилось запросто. Да еще лучше! Красивее! Изящнее. О, как я владел ею! Но была огромная разница с тем, что я испытывал раньше: и она владела мной.

Я и сам не понял, как опять оказался внутри ее, потому что, казалось, был там всегда. Как же мы друг к другу подогнаны!.. До микрона!

Непередаваемое ощущение обнимать ее и чувствовать всю сразу. Каждая часть тела, каждый орган словно находит себе счастливую пару. Мозг мой был занят этой невероятной игрой, серьезнее и важнее которой не было ничего на свете, но какая-то небольшая часть разума еще способна была наблюдать со стороны и делать странные выводы: вот как оно, оказывается, бывает, вот ведь есть какой секс, какое занятие любовью, а я-то думал… Я-то полагал, что знаю про это дело все или почти все, а, оказывается, до этого момента не знал ничего. Вернее, не знал главного.

Еще когда мы в метро с ней ехали… Да-да, мы ехали с ней в метро! С одной стороны, это была, конечно, ужасная ошибка. Но с другой — и урок мне на всю жизнь оставшуюся: нельзя с ней ни в каком общественном транспорте ездить. Категорически! Потому что от этого у меня развивается паранойя. Мне кажется, что со всех сторон на нее глазеют. Подмигивают, головами трясут, заговаривать пытаются!

Но ведь тут же не просто вам красотка! Здесь нечто иное — из снов и мечтаний, из сказок и легенд. Так куда же вы лезете, недоумки быкообразные?

Наверно, и в самом деле многих Сашенька привлекает. Одни волосы золотые чего стоят… Но странным образом мне кажется, что ее главный знаток и ценитель — я и только я! Во всем, может быть, мире. Что я создан для того, чтобы восхищаться и лелеять ее, ценить — так, как не оценит никто другой. Ну, хорошо, хорошо, согласен, могут, наверно, существовать и другие знатоки, где-нибудь на отрогах Анд, или в долине Нила, или в 16-м аррондисмане Парижа. Теоретически возможно… Но практически… Вот выпал некоторым жребий, оказались они с ней в одном вагоне ехали долго, глазели, а дальше-то что? Что — спать потом не могли, покой душевный потеряли? Да ничего подобного! Пришли домой, по сто грамм хряпнули, колбаской закусили… И хоть бы хны — забыли думать! А такой, как я, разбирающийся, на их месте оказавшись, — только увидел бы ее, секунду-другую только бы на нее посмотрел, и все, готово дело, вся жизнь перевернута. Влачил бы и дальше свое унылое существование, зная, что бывает иное. Другая планета, другая вселенная. На которую дали взглянуть одним глазком, подразнили только, вкус к земным удовольствиям отбив. И жил бы я дальше в своем безнадежном убожестве, сильно сомневаясь при этом, что мог бы ей хоть в каком-то приближении соответствовать. Считал бы — не моего она поля ягода. Не про меня такое волшебство создано. Не для сверчков с моего шестка. Но при этом переживал бы и тосковал — впредь и навсегда. Пожизненный приговор.

Но если в силу какого-то фантастического стечения обстоятельств, даже, прямо скажем некоего чудовищного недоразумения, она готова не только терпеть меня, но и счастлива быть в моем обществе… То почему бы и нет? Почему бы не воспользоваться этой ситуацией? Кто же в здравом уме добровольно откажется от главного выигрыша своей жизни?

Правда, мысль свербит: а не ворованный ли выигрыш? Не чужой ли трофей, другому по праву принадлежащий?

Но об этом лучше не думать. И вообще: неизвестно, жив ли он, Рустам этот самый. Если его нет среди живых, что более чем вероятно, то ложь моя — во спасение. Да-да! Мне на удачу, а ей — во спасение. Какая кому разница, если двух людей эта ложь делает счастливыми?

Так что побуду пока Рустамом, а там видно будет, решил я.

Все в ней было для меня идеально. С головы до пят…

Да, пяточки розовые… такие, что от них одних я умом мог подвинуться. В них одних влюбился бы. Им бы одним готов был страстные серенады петь. Я ей сказал об этом, когда она уже засыпала. И она пробормотала сонно: да-да, ты мне уже об этом говорил… И положила мне ступню на ногу. И заснула тут же. А я лежал ни жив ни мертв, боясь пошевелиться, и сердце замирало. Я закрывал глаза и не только пяточку видел, а всю ступню ее, узкую, изящную, великолепную. А пальцы ног? Для кого-то глупость, не имеющая никакого значения. Да что там для кого-то! Именно для меня, например. Для меня, которым я был еще несколько дней назад, это значения не имело. Да что там дней! Еще несколько часов назад я о таких чудесах не имел ни малейшего представления.

А теперь я другой: теперь я знаю, что бывают пальчики женских ног столь прекрасные, столь обольстительные, что можно любоваться ими бесконечно, можно их в Эрмитаже выставлять, и такие люди, как я, будут ходить каждый день. А уж если выпало счастье их потрогать — нежно, осторожно, может быть, даже губами к ним прикоснуться… Тут уже хоть помирай от счастья.

А как она движется! Сколько же в каждом ее шаге… чего? Грацией, наверно, это называется. Бессознательной грацией. Грациозно движущуюся женщину невозможно не хотеть…

А еще и руки у нее потрясающие. С длинными тонкими пальцами…

Вчера в метро я положил свою руку на эти пальчики, державшиеся за поручень, защитил их от чужих взоров… И понял: даже этого одного достаточно для счастья. Ездить всю жизнь, ощущая ее пальцы своими — каждый нерв, каждую прекрасную, милую косточку, каждый перламутровый ноготочек.

И потом еще глаза ее…

Вчера в метро я ей сказал:

— Знаешь, я всю жизнь смеялся над ботаниками, всякими хиляками несчастными, которые готовы всю жизнь рядом с женщиной сидеть и млеть от ее прекрасных глаз. Умильно вздыхать рядышком, не решаясь сделать следующий шаг. К большему не готовы. Уверяют себя, что с них достаточно и этого. Сидеть и любоваться, погружаться в любимые глаза. На самом деле я считал, что у них проблемы, что боятся они, не уверены в себе. В общем, комплекс неполноценности. Но вот я вроде бы никакими такими комплексами не страдаю… а смотри, что со мной творится… еду, держу тебя за руку, смотрю в глаза, как робкий подросток… И одного этого мне уже достаточно для дикого счастья.

Она засмеялась.

Сказала:

— А ты? Для тебя тоже этого хватит? Ты тоже к большему не готов?

— Нет, я готов! Еще как готов! — воскликнул я. — Мне — не хватит… Но я хотел сказать… Сказать хотел… — И на этом забуксовал. — Проблема… Мне надо выразить невыразимое!

— Ты уже выразил! — смеялась она.

Так мы и приехали — рука в руке, глаза в глаза…

О господи! Чем же заслужил я такое, никак в толк не возьму. По ошибке чужой приз получил.

Вот о чем я думал, лежа в обнимку с ней в Постели Измены. Той самой, где недавно и Нинка нежилась… А до нее и другие там бывали. Хотя вообще-то я на стороне этим заниматься предпочитал. Супружеская кровать — это уж в крайнем случае. Хотя и крайних за жизнь набралось.

Но теперь все было иначе. С Шурочкой это не могло быть изменой. Это было чем-то совсем другим…

А она вдруг зашевелилась, оторвалась от меня и сказала сонно:

— А ребенка от меня хочешь?

Я растерялся, не знал, что отвечать. Вернее знал, но не решался сказать правду, заорать:

«Еще бы не хочу! Ни от кого в мире не хочу, а от тебя очень, очень хочу!

Ведь ребенок закрепит наш союз. Прогонит призрак этого Рустама. Подтвердит право мое владеть тобой. Нет, неправильное слово. Не владеть — нет, быть с тобой, всегда. Право лежать, как верный пес, у ног твоих, право защищать, прикрывать, не подпускать к тебе ничего скверного и недоброго. Право умереть, если нужно будет, тебя спасая. О, это замечательное, это сладчайшее право! Так что, да, да, и тысячу раз да!»

Вот что я прокричал бы в небеса, если бы не было так поздно и так темно и если бы не спала она так сладко на моем плече…

Ах, Шурочка!

А утром — ну надо же было такому случиться — мы с ней столкнулись у лифта лицом к лицу с генералом Шебякиным.

Второй день подряд старый хрыч в самое неподходящее время на лестничную клетку вылезает. И что ему не спится, не понимаю.

Черт бы его побрал совсем!

Ш.

Утром он пошел меня провожать, мы стояли на лестничной площадке, он уже вызвал лифт, когда дверь напротив внезапно открылась и вышел худой старик с зеленой авоськой в руке.

У него была вытянутая, как тыква, голова и холодные пустые глаза. Которыми он смотрел прямо на меня, но будто и не видел. Как будто я была сделана из стекла.

Я к такому не привыкла. Обычно все бывает по-другому. Может, предположила я, у человека со зрением проблемы? Глаукома или катаракта, не приведи господи?

Так или иначе, старикан невозмутимо прошаркал мимо нас, будто не замечая.

Саша между тем напрягся. Смотрел на меня растерянно. Потом все же буркнул в спину старику: «Доброе утро, Петр Алексеевич!» На что тот никак не отреагировал.

Пришел лифт. Саша показал мне рукой: пусть сосед уедет. Я пожала плечами: можно и подождать.

Старик вошел в кабину, но лифт не двигался с места. Двери то открывались, то закрывались. «Сломался», — предположила я. Оказалось, сосед держит пальцем кнопку «стоп» — ждет, пока мы к нему присоединимся.

«Очень любезно с вашей стороны», — сказала я, втискиваясь в кабинку. Однако никакой реакции не последовало.

Зато когда мы доехали до первого этажа и уже выходили из лифта, старикан вдруг нарушил молчание и сказал:

— В управлении вашем, Александр, кто сейчас командует? Не генерал Сердюк ли? Я давно его не видел. Думаю, надо навестить старого товарища, потолковать о том о сем. О молодежи нашей, например. У нас ведь проблемы есть с молодежью; как ты, Александр, полагаешь?

Смотрю: Саша мой поплыл. Покраснел и глаза прячет. Чушь какую-то пробормотал в ответ. Дескать, работы в управлении сейчас выше крыши. Намек на то, что не до глупостей пенсионерских.

Вышли. Чуть притормозили у подъезда, чтобы вредный старикан вперед ушел. Но ничего из этого вышло. Тот прошел метров двадцать и уселся на скамейку, откуда мы отлично просматривались.

— У тебя начальник — генерал? — спросила я.

— Да, — ответил мой любимый небрежно, будто был занят более важными делами. Ну да. Он же местность изучал: как бы из поля зрения Петра Алексеевича исчезнуть.

— Значит, и ты — военный?

— Не совсем… но почти что… военизированная организация такая… Ты же знаешь, что сейчас у нас в обществе творится. Милитаризация идет. Из-за внешней угрозы.

— Вот как… И ты точно уверен, что она есть, эта угроза? Ее не выдумали?

— Что ты имеешь в виду? — Наконец-то он сфокусировался на том, что я говорю.

— Да так, — ответила я. — Не обращай внимания.

Деваться нам все-таки было некуда, никак не миновать скамейку, на которой важно восседал Сашин сосед.

Как только мы прошли мимо, он встал и пошел вслед за нами.

И не отставал до самой площади Хо Ши Мина. Там он пропал из виду. Вроде в магазин зашел.

Саша мой с облегчением вздохнул.

— Вот же, черт, привязался! — сказал он. И перешел на громкий шепот: — Шурочка! Любовь моя! Увы, мне пора на работу. Если бы ты знала, как я ее ненавижу, работу эту — потому что из-за нее вынужден расстаться с тобой… Но вечером мы увидимся?.. Увидимся? И ночью…

Он подставил ухо. Ждал, видно, что я прошепчу ему: «Рустам!» И прочие нежности. Но я промолчала. Мне надо было подумать. Что-то с чем-то не увязывалось. Как мог полевой командир сепаратистов оказаться внедренным в секретную военизированную организацию под началом генерала Сердюка? Это уж как-то совсем невероятно… Что-то здесь не так. Первое, что приходит в голову…

Нет, решила я, надо прежде всего расстаться с ним, спокойно побродить по городу, посидеть где-нибудь одной, остыть, прийти в себя от шока, обдумать все возможные версии.

Поэтому я поторопилась распрощаться.

— Позвони мне, — сказала сакраментальную фразу. Он огорчился. Сильно.

Пробормотал:

— Ты хоть номер телефона дай.

Я быстро накорябала номер на трамвайном билете. Хотела было даже исказить нарочно одну цифру. Есть у меня такой прием — чтобы избавиться от докучливых ухажеров. Но все же не решилась. Потому что не пришла еще ни к какому определенному выводу о нашем с ним будущем. Написала как есть: 236-2695.

— А твоя фамилия как? — спросил.

«Это еще зачем?» — хотела сказать, но не сказала. Вместо этого сообщила ему правду, не тайна, в конце концов.

— Верницкая.

Я смотрела на него и видела, как сильно он расстроен, бедняга. Просто лица на нем нет. Жалость кольнула в сердце, захотелось обнять его, сказать: не расстраивайся, может, все еще будет хорошо! Но я взяла себя в руки, клюнула его в щеку, как дальнего родственника… Его от этого еще сильнее передернуло. Он схватил бумажку, впился в нее глазами…

И вдруг какая-то сильная эмоция промелькнула в глазах, словно что-то особенное увидал в этом наборе цифр. Будто он узнал номер…

Но откуда он мог его знать? Ерунда! А может, он из этих, из нумерологов, что верят в магию чисел? Сложил все цифры в моем номере и получил сумму: тридцать три. И сказал себе: вот, добрый знак!

Впрочем, может, тут что-то совсем другое. А я уже готова ему приписывать такую глупость, такую чушь собачью только потому, что раздражена и взволнована. Где же презумпция невиновности?

— Мне в метро, — глухо сказал он, и я снова ощутила укол жалости. Но, отогнав это чувство, сказала:

— Ну давай! Удачи!

Потом не удержалась, добавила:

— С трубами твоими.

Он взглянул на меня укоризненно, покачал головой и уныло побрел к метро.

А я осталась. Постояла, огляделась. Увидела вывеску «Гастроном». Магазин был большой, можно было рассчитывать на наличие кафетерия. И действительно, кафетерий имел место быть. Кофе настоящего, естественно, не было, налили в стакан какой-то коричневой бурды не очень приличного цвета. Но — какая разница. Главное, выпить чего-нибудь горячего, согреться. И подумать.

Но думала я недолго.

— Разрешите? — послышался рядом скрипучий голос.

Подняла глаза: батюшки-светы! Давешний старикан — Сашин сосед! Только его и не хватало! Но не откажешь ведь человеку в посадочном месте за столиком общественного кафетерия?

Я кивнула ему и отвернулась. Огляделась: ни за одним другим столиком свободных стульев не было. Придется поторопиться, решила я, быстренько допить бурду и рвануть куда-нибудь, где нет старых злыдней. «Сейчас приставать будет, нотации читать», — с отвращением думала я. И не угадала.

Так или иначе, поначалу я решила наплевать на вежливость, не отвечать ни на какие вопросы, а извиниться сухо и покинуть местность без боя.

Но тут меня осенила мысль, что, может, и нет худа без добра, надо воспользоваться ситуацией и попытаться кое-что выведать у старого маразматика. Вдруг он сможет предоставить дополнительную информацию о своем соседе.

Однако, к моему большому сожалению, старик, казалось, и не думал вступать ни в какие разговоры. Не глядя на меня, он с видимыми усилиями работал вставными челюстями, пытаясь справиться с позавчерашней ватрушкой. И занятие это явно требовало от него максимальной концентрации сил и внимания.

«Удивительно, — подумала я. — Неужели это простое совпадение, что он за моим столиком оказался? А ведь и правда, других-то мест не было, куда еще ему было деваться со своим малосъедобным хлебобулочным изделием? Но возможно ли, что он меня не узнал?»

Честно говоря, лет этак с двенадцати я не могла припомнить случая, чтобы кто-то, хоть раз увидев, забыл, как я выгляжу. Но что поделаешь: старость, видно, не радость… Обидно, конечно, что с ходу придуманный план не сработает только потому, что у старика проблемы то ли со зрением, то ли с памятью, то ли и с тем, и с другим.

Ладно, решила я, не буду задирать нос. Чего уж там. Начну разговор сама. Допив сладкую бурду и дождавшись, когда старикан проглотит очередной кусок ватрушки, я заговорила.

— Петр Алексеевич, если не ошибаюсь? — вежливо, даже церемонно сказала я.

Сосед не удивился, не поперхнулся. Медленно, как динозавр, повернул голову и уставился на меня в упор своими холодными, рептильими глазами. Дескать, что это еще за насекомое меня побеспокоить посмело?

Наконец рот — весь в крошках — зашевелился и издал какой-то звук. Не уверена, что поняла, но, кажется, он хотел сказать: ну и что, чего надо-то?…

Как представиться, чтобы не шокировать старпера? — лихорадочно соображала я. Подругой Александра? Девушкой его? Гражданской женой? Что его меньше покоробит? Но, так ничего и не придумав, сказала:

— Мы с вами только что встретились в вашем доме, в лифте вместе ехали… Я была с вашим соседом — Александром…

Ноль внимания, фунт презрения. Но смотрит на меня, не отворачивается, и на том спасибо. Вдохновленная этим, я продолжила попытку установить контакт с ископаемым.

— Петр Алексеевич, вы, наверно, неплохо Александра знаете… А я совсем недавно с ним познакомилась… Так вот… я хотела спросить…

Но динозавр вдруг пришел в движение, лицо странно перекосилось и выдало хриплым фальцетом:

— Вы знаете хоть, что ваш Александр женат? Что у него дочь? И при этом он развратничает, спит с кем попало… Пользуется отсутствием жены, шлюх в супружескую постель таскает…

Это были просто ужасные новости. И про жену, и про ребенка. И про шлюх. Не знаю уж даже, какая из них была хуже. Я проглотила слюну, сказала:

— Вот как…

— Да-да, именно так… Не далее как вчера — в ночь на субботу — они с совсем другой девушкой в доме всю ночь кувыркались. Орала так, что спать невозможно было… Вот вам ваш Александр!

— А вы не знаете, как та девушка выглядела? Не такая ли случайно: миниатюрная, стройная, темные длинные волосы, ноги красивые?

— Ах, так вы ее знаете? — кажется, впервые легкая эмоция проявилась в голосе соседа. — Ну и ну! Вы что, из одного борделя?

— Ну зачем же так сразу обижать меня, Петр Алексеевич! Разве я похожа на проститутку?

— Дело не во внешности…

— Эта девушка, вчерашняя… вернее, теперь уже позавчерашняя… Это моя лучшая подруга Нина. Тоже вовсе не шлюха, уверяю вас… У которой я буквально вчера отбила Александра… Лишилась теперь подруги, не знаю, что приобрела…

— Да уж, приобретение более чем сомнительное… Ну, ладно, мне домой пора. ЧИК — честь имею кланяться!

С этими словами старик поднялся из-за стола, тщательно замотал шарфик вокруг тощей шеи и двинулся прочь из кафетерия.

— Подождите, подождите, можно я с вами? — бросилась я вслед за ним.

Надо бы, пожалуй, дожать старика. Выяснить все до конца, чтобы уж потом принимать судьбоносные решения. От которых мне заранее делалось дурно. Но другого выхода не было. Нельзя было задумываться. Размышлять потом буду, говорила я себе. А сейчас — только бесстрастный сбор информации.

Старикан вышагивал впереди. Теперь, сзади, он нисколько не напоминал динозавра, а скорее старую, но все еще исполненную собственного достоинства цаплю.

Шагал он бодро, но я все же догнала его. Боялась, обернется, скажет сердито:

«В чем дело? Что вы вообще себе позволяете? Преследуете меня, что ли? Хахалей своих преследуйте!»

Но нет, ничего подобного. Идет, косит глазами в мою сторону. Молчит. Но против того, чтобы я рядом шла, не возражает.

— Понимаете, Петр Алексеевич, — неожиданно для себя залепетала я. — Мне Александр очень дорог… Это не легкомысленная интрижка какая-нибудь, не романчик скороспелый… Это что-то очень большое, очень чистое. Такое, может быть, раз в жизни бывает. Это с моей стороны. Я думала, и с его стороны то же самое. Что это взаимно. Но, оказывается, все не так просто. Мне надо понять, не обманывает ли он меня.

Петр Алексеевич хмыкнул. Такой довольно громкий, ясный звук, типа:

— Хмэ-э!

Странным образом и ироничный, и как будто слегка сочувственный. Выражающий что-то вроде: ну ты, мать, даешь, нашла, с кем светлое и большое завести!

Он шел себе вперед широкими уверенными шагами, и я семенила рядом. То еще зрелище!

Таким макаром дошли до дома. Знакомый теперь уже подъезд, знакомый лифт. Я не очень понимала, что происходит, видно, в большом шоке была. Только виду не подавала. А может, и подавала. Поэтому старик, может быть, и сочувствовал слегка, видя, как я потрясена новостями.

Так, не понимая, что делаю, не ведая, что творю, вошла с ним вместе в лифт, вышла на Сашином этаже. Старик открыл дверь своей квартиры, посторонился, пропуская меня внутрь. И я почему-то вошла.

А он, прежде чем захлопнуть дверь, обернулся, осмотрелся вокруг внимательно, будто проверял, не видит ли нас кто-нибудь. Нет ли очевидцев того, как я вхожу в его жилище. И, только убедившись, что свидетелей нет, захлопнул дверь и запер ее на несколько замков. Ключ от одного из них вынул и положил в карман. Помню, что мне это показалось подозрительным — но на мир я смотрела как сквозь вату, и эта мысль застряла в ней, так и не дойдя до той части мозга, где принимаются решения.

С.

— У тебя что, начальник — генерал? — спросила она и уставилась на меня подозрительно.

«Ну все, недолго музыка играла! — подумал я. — А все этот выживший из ума Шебякин, тыква прямоходящая… Тоже мне генерал госбезопасности: при посторонних, при фраерах, болтает безответственно. Расшифровка сотрудника органов — это уголовная статья, до шести лет строгого режима!» Если что, я на него, сволочь такую, тоже рапорт напишу», — пронеслось в голове. Но вида подавать было нельзя. Поэтому я сказал ей как можно небрежнее:

— Ну, да. Да.

Смысл был: а что такого?

— Значит, ты — военный?

— Не совсем… но почти что… Ты же знаешь, у нас в стране милитаризация идет. Из-за внешней угрозы.

Она реагировала странно. Словно ей эта формулировка из моих уст не понравилась. Сощурила глаза. Спросила:

— Ты уверен, что такая угроза есть? Что ее не выдумали?

— Что ты имеешь в виду? — сказал я, а сам думаю: «О, не время сейчас для политических диспутов… видит бог, не время!»

Она пожала плечами, состроила недовольную гримаску. Говорит, не глядя мне в глаза:

— Ну, неважно… Не обращай внимания.

«Плохо дело», — подумал я.

Генерал Шебякин тем временем уселся на лавке на выходе из переулка и демонстративно наблюдал за нами, как с боевого поста. — Мы прошли мимо, делая вид, что вовсе его не замечаем. Он тут же бодренько вскочил и поплелся за нами. «Вот ведь гад, чего ему еще надо?!» — подумал я.

Но где-то в районе площади Хо Ши Мина он наконец потерялся.

Я изобразил облегчение, надеясь, что избавление от Тыквы позволит нам снова почувствовать близость. Обнял ее и прошептал:

— Шурочка, любовь моя! Увы, мне пора на работу. Если бы ты только знала, как она мне противна, разлучница… Но скажи: мы же увидимся вечером, ведь правда?..

Я ждал, что и она мне тоже прошепчет что-нибудь нежное. Но она холодно молчала, смотрела в сторону, и сердце мое разрывалось от боли. Это была натуральная, отвратительная, сосущая боль-тоска….

Я видел, что она не верит мне.

Сказала:

— Мне тоже пора. Так что давай здесь попрощаемся. Звони, если что.

Меня точно плеткой по лицу ударили. Особенно ужасно прозвучало это нарочитое «звони, если что».

А у меня ведь даже номера ее не было.

— Ты хоть номер телефона дай, — сказал я.

Она достала тонкую иностранную ручку из блестящего металла и записала набор цифр на обратной стороне трамвайного билета, который обнаружился у нее в сумочке. Я прочитал и обмер. Все сходится! Точно, это тот самый номер, который был записан в моем замшевом блокноте на вырванной странице с буквой «ц». Я четко помнил начало — 236, а вот остальное забыл. Но теперь у меня в голове что-то щелкнуло. То самое окончание, точно! Значит, сомнения рассеяны: Сашенька — это и есть Шурочка! Еще фамилию надо проверить.

— А фамилия твоя как? — спросил я как бы небрежно.

Смешно, конечно, интересоваться фамилией после интимной близости и ночи страстной любви. Но с другой стороны, что делать, если информация нужна. Не из праздного любопытства я спрашивал.

Она секунду молчала, словно колеблясь, отвечать ли на этот вопрос. Наконец сказала:

— Верницкая.

Ответ меня несколько обескуражил. Опять сомнения возникли. Ведь фамилия Шурочки должна на «ц» начинаться!

Но все это можно было обдумать позднее. Мне действительно пора было показаться в Конторе. А по дороге подумать хорошенько — что делать дальше.

— Мне в метро, — сказал я грустно. Посмотрел на нее — нежно, умоляюще: не бросай меня, хотел сказать. Не выключай свет в окошке. Но не сказал: гордость. Ну, или гордыня.

На секунду мне показалось, что она чуть смягчилась. Сказала вроде бы чуть теплее:

— Ну, давай! Удачи!

Но не удержалась, добавила:

— С трубами твоими.

Вот это она напрасно! Нельзя было без этого обойтись, что ли? Как неприятно, как обидно, когда тебя норовит больно уколоть любимое существо. Вдвойне, нет втройне обидней, чем если бы это исходило от кого-то другого. Непременно надо было пнуть на прощание. Я круто развернулся и решительно зашагал к метро.

Наши часто на работу в субботу являются. Кому надо протоколы допросов и записи бесед доработать, кому срочные справки написать. Михалыч вообще-то к этому делу относился с презрением. Плохо, значит, организованы, ворчал он, коли в рабочее время не успеваете. Но случалось и ему самому по субботам и воскресеньям вкалывать. «На меня не смотрите, — объяснял он, — мое дело проклятое, за всех за вас, обормотов, отдуваться».

Но теперь, когда и я временно вышел в начальники, когда мне специальной группой дали покомандовать, и для меня нормальных выходных не стало. Впрочем, что мне было дома одному сидеть, о бутылке думать?

Из всей моей группы в субботу только Чайник на работу приплелся. И то непонятно зачем.

Нам выделили довольно просторную комнату, на четыре стола, достаточно далеко отстоявших друг от друга. Таким образом, никто не мог видеть, что читает коллега.

Я взял в референтуре папку с последними данными по операции «Кара». Чайнику, хоть он старше и по званию и по должности, ее содержимого видеть не полагалось. Он скромненько сидел у дальней стенки и ковырялся со статистической справкой по диссидентам. Ему было поручено проанализировать эту социальную группу по категориям возраста, половой принадлежности, образования и этнической составляющей. Ну, если честно, особой срочности в подготовке этой справки я не видел, пару лет назад такой анализ уже делался, и с тех пор мало что изменилось. Да и не очень-то понятно, что дают такие данные с практической точки зрения. Но повелось у нас так еще со времен Андропова. Научный подход вроде бы.

Срок исполнения Чайнику я назначил суровый, в полной уверенности, что он пощады запросит, канючить начнет, что у него и другой работы хватает, станет просить дать ему еще несколько дней. И я готов был проявить снисхождение, так и быть, предоставить ему небольшую отсрочку, пусть знает мою доброту. Но вот ведь: воспринял буквально, в субботу явился. «Хочу, — говорит, — до понедельника успеть». — «Похвально!» — ответил я, а сам думаю: «Лишил я человека выходного, от семьи оторвал… а с другой стороны, может, он и рад от домашних скрыться, от пылесоса отдохнуть, тещу на рынок не возить».

В общем, сидим, сопим, корпим… На этот раз, помимо всякой рутинной муры, в папке обнаружились сразу три серьезные бумаги, так что, понял я, скучно не будет. Надо же, какое совпадение: то неделями ничего интересного, то сразу такой залп! Не было ни гроша, да вдруг алтын. Причем в такой день, когда мозги мои были заняты совсем другим и не хотелось мыслить в категориях тайных игр, ловушек и провокаций. Ну, совершенно не тот модус. Никак не мог сосредоточиться. Увидел я в какой-то момент, что Чайник тоже вроде как отвлекся, в окно смотрит, и решил спросить:

— Слава, — говорю я ему небрежным тоном, дескать, так просто, от праздного любопытства интересуюсь, — ты не знаешь случайно, от эндорфинов может член в размерах увеличиться?

Бедный Чайник поперхнулся. Вроде как дыхание у него на секунду сперло от такого вопроса.

— Ты… ты, ты-ы… всерьез это спрашиваешь? Или анекдот рассказываешь?

И смотрю, уже хихикает, еле сдерживается, чтобы не расхохотаться.

— Анекдот, конечно! — отвечал я бодренько. — Но смех смехом, а все-таки хотелось бы знать, вдруг это не такой абсурд, как кажется…

— Ну не знаю, я, конечно, не специалист… Но представить себе, чтобы химия на размеры елды влияла… Хотя славно было бы! Проглотил таблеточку — и издык, прошу любить и жаловать! Болт охренительный! Такой щекотун, что мама не горюй!

Чайник теперь уже открыто смеялся. Облегчение, наверно, испытал от того, что начальник, хоть и временный, не сошел с ума, а всего лишь шутит на сексуальные темы, что, напротив, верный признак психического здоровья. А ведь хуже нет, чем под безумное руководство попасть.

— Впрочем, — посерьезнел он. — У пиндосов, говорят, есть какое-то средство, которое вызывает усиленный приток крови к причинному месту и долго потом не дает ей оттуда оттечь… От этого хрен набухает больше обычного. Но все равно, больше изначально полученного от природы не достигнешь. Как гласит народная мудрость: дальше головки не прыгнешь. И еще говорят, средство это вредное и опасно для здоровья. У китайцев тоже есть что-то в этом роде, но вроде как побезопаснее… Гомеопатия, короче.

— Ясно, — сказал я, и сделал вид, что опять погружаюсь в дела.

Но Чайник уже завелся. Как-никак профессионал жанра. Не может позволить, чтобы существовал анекдот на темы секса, а он не в курсе.

— Так шутка-то в чем? — спрашивает.

— А ты не знаешь? — говорю я, чтобы протянуть время, и сам лихорадочно соображаю; ведь анекдот сочинить — это вам не фунт изюма слопать.

Чайник покачал головой:

— Не-а…

— Я и сам их плохо запоминаю, ты же знаешь… Но, кажется, что-то в таком примерно духе. Алкаш у врача спрашивает: правда ли, доктор, что организм сам может водяру вырабатывать? И от нее настроение лучшеет? Врач говорит: ну есть такой эндорфин, родственник алкоголя в некотором роде. Алкаш говорит: то-то я смотрю, как поддам хорошенько, наутро член растет…

Чайник молча помотрел на меня… А я ему улыбнулся приветливо.

Наверное, он про меня подумал: «Не сумасшедший, просто идиот».

— Что-то я юмора не понял, — сказал он наконец. — И с логикой как-то не того…

— Ну, может, я что-то не так запомнил… Мне Мишка, зятек мой, на днях рассказывал, но я под банкой был, вот, наверно, и напутал.

Ну, раз под банкой, тогда другое дело, тогда простительно. Великий русский принцип. Универсальное смягчающее обстоятельство. Не идиот, значит, а просто пьяница, как и все мы.

Я снова вернулся к особой папке. Во-первых, там была сверхсекретная статистика, которую я выбил-таки из спецотдела, но которую не полагалось показывать Чайнику. Сколько диссидентов на самом деле завербованы и являются нашими тайными агентами и сексотами. А также так называемыми доверенными лицами. Оказалось, что всего в спецреестре числилось семьдесят шесть активных диссидентов. Семьдесят седьмой только что скончался. Тридцать восемь были завербованы нашим территориальным управлением, как правило, с применением методов МД (морального давления), попросту говоря, шантажа, или МС (материального стимулирования), то есть их купили за деньги. Двенадцать из них, правда, значатся в списке под знаком вопроса. Значит, считаются «двойниками» — то есть нет стопроцентной уверенности в их искренности. Кроме того, семь заведомых сексотов были внедрены в эту группу в разное время. Трое каким-то образом стали ДЛ (доверенными лицами) — то есть агентами более высокой категории, такими, через которых можно вести сложные игры, но которые не хотят именоваться ни сексотами, ни стукачами, много о себе воображают и считают, что сотрудничают с нами из идейных соображений. Еще двоих использует, возможно, под чужим флагом внешняя разведка, управление «Т», то есть так называемая разведка с территории. Под чужим флагом — это значит, люди считают, что работают, скажем, на английскую Интеллидженс Сервис, а на самом деле их ведет либо завербованный нами англичанин, либо агент-нелегал, наш офицер, притворяющийся иностранцем. И эти агенты, трудясь якобы в интересах Англии, выполняют всякие наши задания.

Пятеро сидели в лагерях строгого режима, один даже в страшной Владимирке.

Сколько же остается «необъезженных» на свободе? Легко подсчитать.

Двадцать один человек.

Правда, я подозревал, что цифра сильно завышена, что на самом деле справка не учитывает работающих на другие, более хитрые управления, отделы и даже специальные службы. Своя разведслужба была и у Совета Обороны, про ее агентуру нам, простым смертным, знать не полагалось. И вообще — я подозревал, что аналитическое управление опасалось создать впечатление, что диссидентского движения уже почти не существует, остались рожки да ножки, да и те — порождение органов. С кем же тогда бороться? Для чего мы в таком случае существуем?

Но в графе «Итого» загадочным образом значилось: 76 плюс один.

Как это, плюс один? Это что, тот, который умер, что ли? Да нет, бессмыслица какая-то, при чем тут покойник?..

Стал я вчитываться в мелкий шрифт и сноски всякие. И оказалось, что «плюс один» — это некий агент вне категорий. Суперагент. Которого, видите ли, категорически запрещено трогать. Для того чтобы просто вступить с ним в контакт, нужно разрешение председателя или одного из его заместителей. Я своим глазам не верил!

В особо секретном приложении обнаружил я кодовое имя: «Цезарь». С примечанием, что оно может раскрываться только сотрудникам с высшей формой допуска к государственной тайне. Если по каким-то причинам будет необходимо упоминать его в менее секретной переписке, то велено было использовать другой псевдоним: «Шурин» почему-то. Особо указывалось, что следует категорически избегать идентификации «Цезаря» как «Шурина» и наоборот, в любом общении с непосвященными. И тут же пояснялось, что в своем оперативном деле суперагент фигурирует все равно под совершенно иной, третьей кликухой. Я в жизни не только ни с чем подобным не сталкивался, но даже о таком и не слышал.

«Ну и ну, — думал я, — это что же еще такое? К чему зашифрованность такая сумасшедшая? Это же не советник президента США, завербованный, в конце-то концов… Зачем же тогда такое разводить? И означает ли все это, что ведет его сам председатель и его заместители? И только им известны его главный псевдоним и настоящее имя?»

Я решил, что поставлю перед Сусликовым вопрос ребром: или они мне доверяют, черт бы их побрал совсем, или нет, но в таком случае пусть назначают руководителем спецгруппы кого-то другого.

И главное, невозможно даже выругаться вслух и поделиться фрустрацией с коллегой. Подумав так, я сам удивился. Что-то я стал мудрено выражаться в последнее время. Вот эта «фрустрация», откуда она вылезла вдруг? И чего только еще на языке не вертелось. Жуть просто! Например, мутатис мутандис. Что значит примерно: новые времена несут с собой изменения, хотя буквально перевести очень трудно. И еще суи генерис. Это Сашенька-Шурочка любит так выражаться. Но во мне-то откуда латынь берется? Как будто я учил латынь в одной из своих предыдущих жизней, что ли… И теперь она всплывала, возвращалась ко мне.

Важно себя контролировать, не давать себе воли, размышлял я. А то, если начать этак с коллегами разговаривать, мигом всякого уважения лишишься. Еще сочтут, пожалуй, что я ментально болен.

Вот, извольте, опять. Какое еще, к дьяволу, «ментально-моментально»! Нет чтобы сказать нормально: чокнулся, с катушек съехал. Сбрендил, в конце концов. Ну, или это старинное выражение: крыша поехала… Да мало ли замечательных народных идиом… в смысле оборотов речи… тьфу, по-человечески говорить разучился…

И суе генерис — это, в общем-то, если отбросить всякие умствования, всего лишь своеобразный. Своим путем шедший и куда-то пришедший. Вроде нашей страны.

Отложил я справку в сторону, решив вернуться к ней попозже. Вторым лежало короткое сообщение о ходе внутренней игры по выявлению. Сухо сообщалось, что проброска заведомо ложной информации через различные подразделения пока не дала результатов. Эха в диссидентской среде не зафиксировано. Теперь кого-то в управлении «К», внутренней контрразведке, осенило, что хорошо бы и саму спецгруппу мою проверить. Мне эта идея, понятное дело, совсем не понравилась. Первое, что пришло в голову: позвонить Сусликову и устроить скандал. Но, поостыв и подумав, я понял, что это будет неправильный шаг. В нашей работе главное — никогда и никому не доверять до конца. Хоть даже маме родной.

Чем же я в таком случае недоволен? Почему требую исключения для своих подчиненных? С такого рода протестами будешь выглядеть непрофессионально, и только. И если требование посвящения в секрет «Шурина-Цезаря» еще имело какой-то практический смысл — действительно могло оказаться полезным для достижения цели, то обиды по поводу проверок будут восприняты просто как проявление нездорового самолюбия, и только.

В общем, делать нечего, придется распространять среди коллег заведомую дезу. А исполнителем назначен капитан Ганкин. Как так твою мать, так так твою мать… А как так твою мать, так Александр Григорьевич… Я то есть.

Дезу «кэшники» подобрали странноватую. Но куда теперь деваться? Поздно пить боржом.

— Слышь, Коль, — сказал я. — Говорят, скоро у нас якобы запрет на прием на работу евреев будет снят.

— Да ты что? — оживился Чайник. — Это с какого такого перепугу? Что, мозгляков не хватает? Но вообще-то, и вправду в последнее время со средним интеллектуальным уровнем у нас кердец… Только где же евреев-то взять? Из Израиля, что ли, назад, блин, выписывать? Уж тогда лучше евреек… Ох, хороши они бывают… такие, знаешь, особенно рыженькие, медноволосые, с губками пухлыми, с глазами фиолетовыми…

Смотрю, размечтался мой Чайник. Надо думать, остальным расскажет в понедельник.

— Но, может, и брешут, — сказал я. — Как-то с трудом верится… Ты, если что, когда с ребятами будешь разговаривать, на меня-то все же не ссылайся, ладно?

— Да не буду я ни с кем разговаривать…

— Нет, почему бы и не поговорить, только осторожненько… Выясни, может, кто-нибудь и слышал чего… С юмором так… не слишком чтоб всерьез…

Сделал я пометку: контрольная деза запущена.

И стал смотреть третью бумагу.

Бог ты мой: сведения о контактах между диссидентами и чеченскими сепаратистами. Якобы чеченцы вышли на отщепенцев и предложили им координировать действия. Но отщепенцы отказались, сообщает информатор. Причем, сообщает с явным сожалением. Ну да, если бы согласились, можно было бы ой-ой что устроить. На весь мир раструбить: диссиденты становятся террористами! Тут уж и статья другая — вплоть до расстрела. Но, с другой стороны, кто нам мешал объявить, что на самом деле согласились, а не отказались? Когда это мы останавливались перед необходимостью слегка подправить действительность. Если в высших государственных-то интересах?

Странное дело, почему-то мысль эта показалась мне физически неприятной. Ощущение непривычное — как будто водишь руками по свежеоструганному стволу, а там — занозы и острые щепки…

Про чеченцев известно мало, предполагаемое имя предполагаемого полевого командира — я перевернул страницу и еле удержался, чтобы не крякнуть вслух. Рустам! Ну, конечно же, Рустам, кто же еще! Также известен как Александр Григорович.

Что вообще происходит, везде сплошные Александры. Как будто имен других не осталось. Да еще тут сочетания с фамилией — Григорович. Почти Григорьевич. Почти я.

Чушь какая! Посмотрел сноску — дело на Рустама имеется, но хранится не в центральном архиве и не в разработке в управлении, а почему-то в оперативном архиве секретариата председателя! Час от часу не легче!

Я откинулся в кресле, закрыл глаза. Что, что все-таки делать с этим Рустамом? Какое я имею к нему отношение? Не может же быть такого, что он и есть я, а я и есть он?

Впору идти к психиарту какому-нибудь сдаваться. Дескать, сделайте что-нибудь с мозгами моими, проясните их как-нибудь. Прочистите! Но после такого визита, понятное дело, с работой надо будет расстаться. А может, еще и на Канатчикову дачу прямиком загремишь.

— Сань, — раздался голос Чайника. — С тобой все в порядке?

Я открыл глаза, сказал раздраженно:

— Да в порядке я полном! Что ты вдруг вообразил? Сижу с закрытыми глазами, потому что серьезно подумать надо. Тут такая штука… Непростая….

И я действительно стал думать.

Дело Рустама надо все же прочитать. В группу не дадут, но полистать в секретариате могут и разрешить. С санкции Сусликова, разумеется. А вот насчет мозгов… Вот, думал я, был бы у меня знакомый психиарт, можно было бы как-то договориться приватно…

И вдруг меня осенило! Я даже сел прямо в кресле и потер руки. Вот это, может быть, вариант! Рискованный, даже весьма. Но кто не рискует, тот не пьет шампанского. А хлещет с утра до вечера и ночью исключительно дешевую вонючую водку.

Я закрыл глаза, сделал усилие… Достал из глубин памяти данные психиарта-расстриги. Кирилл Кентров. Адрес: Вишняковский переулок, дом 12, строение 1, квартира 23.

— Так, Слав, мне тут нужно по оперативной надобности отъехать, — сказал я. — А ты, смотри, завершай. А хочешь, мы тебе срок до пятницы продлим? Тут все равно столько информации привалило. Будет несколько дней не до твоей справки.

Но Чайник упрямо покачал головой. Нет, он хочет закончить… Ну наше дело предложить, его дело отказаться. Вольному воля, а спасенному рай. А вот что меня ждет в Вишняковском-то переулке?…

Глава 9.

С.

В Вишняковском переулке пахло селедкой. Или килькой… или какой-то еще другой соленой рыбой. Что для Москвы достаточно удивительно. Я ожидал других, более неприятных запахов, прежде всего аммиака и затхлости, застарелого пота, смешанного с махоркой и испарениями жареного лука.

Но нет — уже метров за пять до дома номер двенадцать в нос ударил селедочный запах. Тоже веселого мало, но можно и потерпеть. И вообразить, что ты в Норвегии. Мне кто-то рассказывал, что во времена оны этот запах был ее национальным символом. А ведь у каждой страны, помимо национального флага, гимна и герба, должен быть и запах.

Половина Вишняковского переулка пахла, таким образом, по-иностранному, по-норвежски. А ведь переулок солидный, по длине и количеству домов судя, должен был бы улицей именоваться. И церковь в переулке стоит знаменитая, старинная, хоть и перестроенная после недавнего пожара. Памятник архитектуры, между прочим.

Во дворе дома номер двенадцать было грязновато, но в меру. Ржавая арматура не валялась где попало, а была сосредоточена в левом дальнем углу. Какие-то доски и куча опилок, в свою очередь, были сложены в правом. «Здесь все-таки чистят, убирают, стараются. Везде бы так», — подумал я с уважением.

Картину несколько портил пьяный, валявшийся метрах в пяти от подъезда. Он лежал ничком и тихо стонал, предпринимая время от времени слабые попытки встать. Над ним стоял милиционер и безразлично-усталым голосом уговаривал сделать усилие и подняться на ноги. Но помочь ему не хотел, брезговал, наверное.

Квартира двадцать три оказалась коммунальной. Это был шок: где это видано, чтобы психиарт в коммуналке жил! Что-то здесь не так, или психиарт ненастоящий, или…

Открыла мне безумного вида беззубая старуха — натуральная Баба-яга.

— Могу я видеть товарища Кентрова? — спросил я у нее приторно-вежливо. Хотел подольститься к столь страшному существу. Но старуха оказалась на удивление незлобивой.

— Это Кирюху, что ли? — волне добродушно осведомилась она. — Так нету его дома, кажись. Сейчас проверю, в дверь постучу.

И она тут же принялась колотить первую дверь направо каким-то загадочным предметом. Приглядевшись, я узнал клюшку для гольфа — и откуда только она здесь взялась?..

Тем временем из двери напротив высунулась еще одна женская голова, замотанная в полотенце. «Все по законам жанра», — успел подумать я.

— Чего стучишь, Никифировна? Родимчик с тобой хватит! — завопила женщина в полотенце.

— Ты сама, Надежда, не шуми… А то у меня от тебя уши болят, — с достоинством отвечала старуха, продолжая при этом колотить клюшкой в дверь. — А же не просто так стучу, а по делу, — пояснила она. — Не видишь: проверяю, дома ли Кирилл, к нему вон гости приехали из Ярославля.

«Почему из Ярославля?» — хотел я спросить, но не успел, так как женщина в чалме возопила негодующе:

— Какой дома! Как он может быть дома, когда он вон он на своем рабочем месте — во дворе пьяный валяется!

Я развернулся, и, крикнув душевной Бабе-яге «спасибо», бегом кинулся назад, во двор.

И еле успел.

Милиционеру, видно, надоело ждать и уговаривать, он приподнял таки пьяного с земли и теперь с видимым трудом тащил его к подъехавшей машине. А тот слабо сопротивлялся, за что получал периодические апперкоты от не на шутку разозлившегося мента.

— Товарищ сержант, товарищ сержант, подождите минутку, — попробовал я вмешаться в происходящее.

Но милиционер был явно не расположен к общению и знай себе тащил потенциального клиента в автозак. Я подошел ближе с намерением показать сержанту красные корочки с тисненым государственным гербом. Но он смотреть не хотел и, как мог, отгораживался от меня задержанным. Со стороны это выглядело как танец. Я кружил вокруг, размахивая корочкой перед лицом милиционера, а он, в свою очередь, проделывал оригинальные па, отодвигаясь и поворачивая ко мне осыпанный опилками зад пьяного. Не забывая при этом азартно кряхтеть и периодически бить его по чему попало.

— Товарищ сержант! — разозлившись, закричал я во весь голос. — Ну что же это такое, в конце-то концов! Прекратите эту парную пляску святого Витта! Я — капитан госбезопасности Ганкин и нахожусь при исполнении. Мне необходимо срочно поговорить с вами! По служебному делу!

Мильтон сделал еще один круг в обнимку с несчастным и наконец остановился. Неохотно выглянул из-за его плеча. Буркнул:

— Ну чего еще?

Я воспользовался моментом и сунул удостоверение ему прямо под нос и потом терпеливо держал его на весу некоторое время в развернутом виде. Милиционер читал долго, шевеля губами, а его подопечный периодически дергался, пытаясь вырваться, но блюститель держал его крепко, не выпуская из объятий.

Прочитав, мент задумался.

«Неужели он — из этих? Из наших ненавистников?» — думал я. В последнее время они совсем обнаглели. Участились случаи, когда некоторые вовсе не пугались наших красных книжечек, а, наоборот, впадали в агрессию, шли нагло на конфликт. А потом писали нашему начальству: вот, дескать, имярек опозорил высокое звание чекиста… Врали с три короба и, бывало, преуспевали, губили карьеры. А уж если подвыпившим им в лапы попасться, да без свидетелей, пиши пропало… В основе, конечно, голубушка— зависть. Нам и платят больше, и статус социальный, и престиж, все у нас. А менты-то кто? Одно слово — мусора… Для грязной работы, для ассенизации… А мы — сволочи, белая кость… Но обычно они наглеют, когда их много против одного. А в одиночку наглости убавляется. Предпочитают не связываться, на всякий случай. Хотя в данном случае я не мог быть уверен в исходе противостояния: вдруг к нему подмога из автозака подтянется…

Но нет, слава богу, сдался мой центурион.

Назвал я его мысленно так и подумал: «Нет, сержант — это скорее гастат какой-нибудь… но центурион — гораздо смешнее».

— Слушаю вас, товарищ капитан, — сказал он примирительно, по-прежнему, впрочем, не выпуская из рук свой живой трофей.

— Имею задание срочно допросить гражданина Кентрова Кирилла Владимировича, — сказал я.

— Этого алкаша? — удивился мент.

— Есть данные, что задержанный вами и есть гражданин Кентров, — подтвердил я.

Милиционер тряхнул пьяницу, как мешок с картошкой. Спросил грубо:

— Эй, ты, как твоя фамилия?

Тот дернулся, закашлялся, но более вразумительных звуков издать не смог.

Милиционер тряхнул его сильнее.

— Фамилия твоя, говорю, как? Отвечай, а то хуже будет!

И вдруг точно из глубин каких-то донесся до нас загробный хрип:

— Кентров…

— Ну, забирай тогда, — сказал милиционер, отпихивая ко мне трофей. — Добра-то… Как ты его допрашивать будешь в таком состоянии, я без понятия… Но это твои проблемы.

Я принял Кентрова в свои объятия. И мы с ним в обнимку, медленно и мучительно, спотыкаясь на каждом шагу, двинулись к подъезду дома номер двенадцать.

Ш.

— Чаю хочешь? — спросил старик.

Я сидела у него на кухне за столом, а он стоял рядом и все никак не садился почему-то.

— Спасибо, с удовольствием.

Он принялся заваривать чай в старом потрескавшемся чайнике. На кухне было относительно чисто, но все какое-то допотопное, отслужившее свой срок, облупившееся — и стены, и ветхая мебель, и посуда. И старик тоже был облупившийся, высохший, нафталинный. В квартире на самом деле пахло нафталином и еще чем-то неприятным. Миазмы какие-то болезненные. Возможно, это был запах старого тела, тления и еще чего-то, копившегося здесь годами.

— Скажи, Александра… Тебя ведь Александра зовут, не так ли? — спросил он, наливая жидкий чаек в коричневую кружку.

Я кивнула, не подавая виду, что удивилась. Откуда он знает, как меня зовут? Санёк вроде бы ко мне в его присутствии по имени не обращался. Или обращался?

— Так я говорю, чем ты, Александра, на жизнь себе зарабатываешь? Или тебя любовники содержат?

Я сдержалась.

— Опять вы меня обижаете, Петр Алексеевич, не знаю зачем… Я аспирантка института антропологии… Стипендия не ахти, но мне хватает… Талоны дают аспирантские на сахар и на колбасу. Да еще летом я в экспедиции езжу, там мне неплохо платят дополнительно. К тому же я живу с отцом, на всем готовом, так что это мне так, на карманные расходы…

— Понятно… золотая молодежь, короче… То-то, я смотрю, ты так одета… вызывающе.

— Ваш упрек, возможно, справедлив в какой-то степени… Отец меня балует, это правда. Но я же не всю жизнь на шее отца сидеть собираюсь. У меня диссертация уже готова по антропологии государства Урарту. Защищусь весной, стану младшим научным сотрудником.

— А отец-то кто, генерал? — спросил старик.

— Почему обязательно генерал? — удивилась я. — Он академик.

— Ах, не генерал. — Глаза старика странно заблестели. — Академик, из ученых, значит, из яйцеголовых, стало быть…

Он явно приободрился от такой новости.

— Петр Алексеевич, а можно теперь я вас кое о чем спрошу? Где ваш сосед Александр работает?

Старику мой вопрос совсем не понравился. Он сощурил глаза, повертел головой, поцыкал зубом, а потом вдруг и вовсе ушел прочь из кухни. «Пойти за ним? — подумала я. — Да нет, он только еще больше разозлится». Сидела на кухне одна и пила чай. Не индийский, уж конечно, и даже не грузинский. А какой-нибудь краснодарский. Ничего, решила я, перетерплю.

Судя по звукам, Петр Алексеевич отправился заседать в туалет. «Вот напьюсь чаю, и мне тоже скоро в туалет приспичит, надеюсь, он его к тому времени освободит», — пришла в голову беспокойная мысль. Но продумывать ситуацию до конца не хотелось. Я вспомнила про запертый замок и спрятанный в кармане ключ… Ладно, договорим, а там разберемся.

Минут сорок спустя старик завершил заседание, потом долго мыл руки. Ходил по соседней комнате, кряхтел, бормотал что-то, слов я, конечно, разобрать не могла. Сидеть одной на этой дурацкой кухне было невыносимо скучно. Даже чай давно кончился. Я, кажется, задремала в конце концов и потому чуть не упала со стула, когда прямо над ухом раздался дребезжащий голос Петра Алексеевича.

— Вот вам все на блюдечке с голубой каемочкой… Папы с мамами… какого еще рожна вам надо?.. Вы от скуки уже не знаете чем заняться, какому блуду предаться… а вот вас бы да на наше место, да в наше время — профукали бы Россию, как пить дать, профукали бы… Куда вам! Сейчас бы здесь такой лафы не было бы, тут пиндосы хозяйничали бы, оккупационный режим был бы. Ты, Александра, хоть слыхала про лихие девяностые? А про стабильные нулевые? А про страшные двадцатые и тридцатые?

— Что-то слышала, — ответила я. В дебаты, по существу, вдаваться не хотелось.

— То-то, именно и есть, что «что-то слыхала», — передразнил он меня. — Это такое было время… И да, Комитет спасения, возможно, немного перегнул палку, особенно с национальным вопросом, с евреями… ну и так далее… Но, вообще-то, прежде чем осуждать, понять надо, от какой бездны удалось страну отвести! Лес рубят, щепки летят! Говорят, это бесчеловечно или еще там как… Но это же простой факт. Факт жизненный, его не переделаешь. Попробуй-ка вырубить лес, чтобы щепок не было. Не получится. Вот и у нас не получилось. Зато страну спасли. Еще бы чуть-чуть, и были бы мы штатом проклятых Соединенных… Вот к чему подлая агентура дело вела, вот куда стремилась. Ну и потом, когда пятая колонна вырублена была, когда опасность миновала, те же органы устранили все перегибы. Дали им принципиальную оценку. Маятник качнулся в одну крайность, потом в другую. И вот наконец остановился на золотой середине. Ну и что, если он теперь стоит? Зато не раскачивается больше. Хватит с нас этих раскачиваний. Разве нет?

Я кивнула — не хотелось спорить. Я сюда пришла не для того, чтобы вести политические дискуссии с маразматиками. Пусть думает что хочет. Его же все равно не переубедить. Только разозлится, и ничего больше.

Удовлетворившись моим кивком, старик продолжал свою проповедь. Ну да, объяснила я самой себе, поговорить-то ему, бедолаге, не с кем…

— И вот теперь, — продолжал Петр Алексеевич с некоторым даже элементом вдохновения, — теперь в школе вас учат: доблестные органы то, и мудрые органы это… Но ведь органы — это конкретные люди! Это мы — да-да, мы и я лично в том числе здоровье свое гробили за ваше светлое будущее, чтобы вы жизнью наслаждались, а не под пиндосами ходили. И ваше поколение должно к таким людям, как я, относиться с особенным почтением и уважением. Отдавать нам должное. Мы же настоящие герои! Понимаешь или нет? Ге-рои! А вместо этого — маленькая пенсия, на которую не пошикуешь, как вы привыкли шиковать. Разве это правильно, разве это справедливо? Бедная, одинокая старость, если называть вещи своими именами. Вот с авоськой хожу по магазинам… ищу, что бы такое на обед купить подешевле. И талонов дают — кот наплакал. А вы, вы, за стеной моей всю ночь совокупляетесь и орете, как кошки, нет, в три раза громче кошек. Так вопите, что спать невозможно! Понимаешь ты или нет, чертова кукла? Не-воз-мож-но!

При этих словах Петр Алексеевич ужасно разволновался, на маленькие глазки навернулись маленькие, но отчетливо видные слезки, голос задрожал еще сильнее. Волосы встали дыбом. И, смотрю, даже руки у старика затряслись. Мне жалко его стало на минуту.

— Я, мы… постараемся потише, — бормотала я, но он не слышал.

Встал и ушел в комнату, ворча что-то про валерьянку и валокордин, который сволочи немцы теперь перестали поставлять, и валосердин, который не сравнить с немецким прототипом, но что же поделаешь.

Я слышала, как он ходит, шаркая, в соседней комнате, ругается себе под нос, капая в рюмку лекарство. Потом наступила тишина. Я даже испугалась. Вскочила и побежала посмотреть, что с ним происходит.

Он лежал на диване в гостиной. Лежал совершенно неподвижно, с закрытыми глазами. С лицом бледным, как мел. И кажется, даже не дышал. Я перепугалась и, подойдя к дивану, протянула руку, пульс пощупать. Старик резко открыл глаза, я хотела убрать руку, но он вдруг ловким движением ухватил мое запястье. Я удивилась, каким он оказался сильным. Пыталась выдернуть руку, но он не отпускал, держал крепко. И смотрел на меня своими холодными, мертвыми глазами… У меня мороз по коже побежал… Мне вдруг показалось, что передо мной на самом деле зомби, нежить, мертвец, восставший из гроба.

— Не бойся, Сашенька, — сказал он приглушенным зловещим голосом, а его пустые глаза опять смотрели сквозь меня. — Не бойся. Посиди со мной, подержи за руку… Сейчас мне полегчает…

Я прекратила попытки вырвать свою руку из его ледяной, но чрезвычайно сильной клешни, покорно уселась на диван рядом с ним… Но, боже мой, как же мне было нехорошо, как тревожно, как жутко!

Некоторое время он молчал. И даже снова закрыл глаза.

«Сколько же это может продолжаться? — тоскливо думала я. — Бежать, бежать, скорей отсюда! Все равно ничего он мне про Александра моего возлюбленного рассказывать не собирается. Даже на простой вопрос ответить не может — где он работает под началом Сердюка этого».

— Санёк Ганкин, сосед мой, он в КГБ работает, — сказал вдруг старик, и голос его заметно окреп. — В управлении по городу Москве. Вот как упала наша Контора, до чего опустилась. Тоже мне — старший оперуполномоченный! Эх, да в мое время разве такие старшие оперы были! Богатыри, не вы!

У меня точно горло сдавило. Ни сказать ничего не могу, ни даже слюну проглотить. И такое отчаяние страшное. Жизнь потеряла смысл. Отчего потеряла? Оттого, что теперь придется мне Александра, он же Рустам, бросить. Потому как невозможно же после того, как он… То есть вдруг поняла я, отчаяние не от предательства и обмана гнуснейшего, а от их последствий. Оттого, что нам теперь придется расстаться.

Мне вдруг сделалось очень жарко, решительным движением я вырвала руку, вскочила на ноги, отошла, отбежала подальше. Старик же сел на диване. И продолжил:

— Капитан твой Санёк. Скоро майора получит. Если я, конечно, не доложу его начальнику генералу Сердюку о том, что здесь по ночам происходит.

И Петр Алексеевич радостно заклокотал.

— Погодите, погодите, — прервала его я. — А может, он задание выполняет? Может, он для служебных целей со мной спит? Командировка у него, может, такая…

— Знаю я эти командировки. — Старик опустил ноги на пол, готовясь встать. Лицо у него порозовело, утратило пугающую восковую бледность. — Уж поверь, я-то знаю! Готов биться об заклад — его начальство не имеет понятия о том, что он творит. И как только узнает, его с работы выгонят — как пить дать. Сто процентов! И не просто выгонят, нет… посадить, конечно, не посадят, времена нынче, к сожалению моему, либеральные… отчего народ и разболтался… но в Москве Санька твоего не оставят. Не-ет, на это даже и не рассчитывай. Куда-нибудь заткнут в глухомань. И все — понимаешь, все — ни одного шанса подняться у него больше не будет. Хоть в петлю лезь… Ну, в петлю он, положим, не полезет, но сопьется обязательно. И быстро. Года три-четыре максимум ему даю. Это в лучшем случае. А потом — кердык! Вот что из-за вас, баб, бывает.

«Если я буду с ним, не сопьется!» — хотелось мне сказать. Но не сказала — незачем старикану было это знать.

Петр Алексеевич встал и направился в кухню, я поплелась за ним.

Сказанное им самым удивительным образом улучшило мое настроение. Отчаяние присутствовало, но оно уже не было совершенно черным, стопроцентным. Мысли о самоубийстве ушли. В чем дело, строго спросила я себя. И честно ответила. Если то, что старик говорил, правда, то какой-то шанс еще есть. Потому что это означает, что Санёк не втирался в доверие по заданию, не притворялся, что любит. Конечно, он меня обманул насчет места своей работы, но ведь им там не разрешают раскрываться ни перед кем, кроме ближайших родственников. Второе, что меня мучило: что там происходило три года назад, в лесу. Рустам он или нет? Неужели он был внедрен в группу сепаратистов? Поверить невозможно!

Но выяснение этого запутанного вопроса можно было отложить на потом. Пока мне надо было понять: что делать дальше? Оставить его навсегда, бежать из Москвы куда угодно, хоть на Кубань, хоть в Сибирь, как можно дальше, забыть все, как страшный сон? Или выждать еще, надеясь, что ситуация прояснится? Или, наоборот, вмешаться, поменять участь, помочь Саньку избавиться от пут, уйти с его кошмарной работы и бежать — но вместе? Эх, если бы кто-нибудь сказал мне всего несколько дней назад, вчера еще, что я способна связать свою жизнь с кагэбэшником, я бы долго смеялась…

Но теперь не до смеха. Вывод: если его выгонят, так это только к лучшему. А уехать, как декабристке, с ним вместе в тмутаракань… ну что же, эта мысль почему-то не так уж и пугала. Что-то в этом было красивое. Да.

Дело за малым. Окончательно выяснить, почему он со мной: по заданию своей жуткой конторы или вопреки?

На кухне старик снова заваривал чай. «Ой, только не это!» — подумала я.

— Скажите, Петр Алексеевич, а когда бы вы могли доложить о ситуации генералу Сердюку?

— Да хоть завтра! Хотя нет… завтра же воскресенье… Ну в понедельник с утра пораньше. Как только, так сразу.

— Ну и хорошо. И отлично. Давно пора открыть руководству глаза на его аморальное поведение, — сказала я.

Старик даже отложил свое занятие. Поставил заварочный чайник на стол и уставился на меня удивленно.

— Что же, тебе совсем не жалко своего Александра? А еще говорила, большое чувство, большое чувство… Вот все вы такие. Чуть что — сразу в кусты. А-а, понимаю: рассердилась на него за остальных шлюх и вот мстишь… Но ты имей в виду — я, может быть, несколько погорячился. Спать вы мне по ночам не даете, вот я и осерчал. Ну, преувеличил несколько со зла… Шлюх давно, очень давно не было. Вот только Нинка эта твоя… Но ты же сама говоришь: она особый случай.

— Нет, — сказала я, — все равно получается, что он отвратительный тип. Таким не место в органах. И я вам очень благодарна, Петр Алексеевич, что вы показали мне его истинное лицо.

Старик вернулся к процессу заваривания. Подумал-подумал и сказал:

— Ты знаешь что, Александра, главные неприятности, думаю, у него из-за тебя будут. Не из-за морального облика, не из-за того, что он жене изменяет. А из-за того, с кем. У меня ведь глаз наметанный: я сразу вижу: не наш ты человек… Как держишься, как разговариваешь дерзко… Диссидентка небось… И папаша твой, наверно, тоже из этих… Думаю, и без еврейской крови в роду у вас не обошлось…

Я пожала плечами:

— Не знаю про это ничего… но даже если так, мне наплевать…

— Вот видишь! — торжественно провозгласил старикан. — Вот это вот наплевательство — ваше главное свойство, вот из-за чего все катится в тартарары. Из-за вас, из-за вашего равнодушия…

В другое время я бы поразилась: откуда же он про Фазера знает? И про евреев? Ведь и вправду намекала мне мама, что, помимо армянской, возможно, еще и немного иудейской крови во мне есть — от какого-то прадедушки. Но это все было шито-крыто, конечно, по понятным причинам. Неужели у старика действительно глаз такой наметанный? Такой чекистский взгляд — видит насквозь все и вся…

Но сейчас меня волновало совсем другое.

Поэтому я сказала:

— Уверяю вас, Петр Алексеевич, я совершенно согласна с вашими оценками морального облика Александра. Между мной и им, естественно, все теперь кончено. Так что поддерживаю ваше намерение информировать генерала Сердюка. Я и сама со своей стороны готова сигнализировать…

Старик вдруг разозлился. И как заорет. Крепким таким, вмиг помолодевшим голосом:

— И тебе не стыдно, Александра! Ну и ну! Малейшие трудности, конфликт, и современная девушка готова тут же и про любовь, и про нежные слова забыть! Не так было в мое время. Где же верность женская? Где же жертвенность? Нет, уж будь добра. Садись, пей чай и думай, думай… Так не годится. Жестокость какая! Не ожидал. Не наша ты девушка, но, думал, по-своему, наверно, преданная и верная. А оказывается… тьфу! Нет, ты подумай. Он ведь не такой плохой. Александр-то. Карьера перед ним открывается… Кто знает, может, ты даже генеральской женой еще можешь стать!

Шебякин, видно, считал, что убийственный аргумент придумал — про генеральские горизонты, и я не стала его разочаровывать, признаваться, что нарисованная им блистательная перспектива нисколько меня не привлекает. Боже, только представить себе…

Вслух же я сказала:

— Странный вы все-таки человек, Алексей Петрович! То одно говорите, то совершенно противоположное. То к позорному столбу Санька гвоздите, то его защищаете… не пойму я вас. Нет, я не готова к таким разворотам… Знаете, меня уже отец, наверно, обыскался. И вообще у меня был тяжелый день. Позвольте вас поблагодарить за чай и откланяться.

Старик некоторое время смотрел на меня своими рыбьими, ничего не выражающими глазами. Наконец вымолвил:

— Ишь ты — откланяться! Чего захотела. Да ничего подобного. Никаких откланяться! Будешь сидеть как миленькая и думать о своем поведении. О своем отношении к человеку. К офицеру, между прочим.

— Нет, извините, я уж пойду.

Я встала.

— А куда это ты собралась? Ключ-то от двери, вот он! — И старикан похлопал себя по карману. — Без моего согласия никуда не пойдешь. Садись вон чай пить, как раз заварился. — И налил мне полную чашку. — Садись, садись, в ногах правды нет.

И я села. А что оставалось делать?

С.

Он весь был грязный, опилки облепили измятый мокрый плащ. Я старался не смотреть на его лицо, покрытое коркой запекшейся черной крови. Свежая алая жидкость сочилась из разбитого носа и рассеченной брови — результат контакта с представителем правоохранительных органов. Слава богу, дело не дошло до автозака. А то по дороге еще бы отметелили, а по прибытии в вытрезвитель добавили. И дело бы закончилось в больнице, а то и в морге. Отчаянный парень! Хотя сопротивлялся, наверно, по пьяни, думал я. И все равно — отчаянный…

Чертыхаясь про себя, я держал его крепко, не давая упасть, в конце концов мы постепенно дошли до подъезда и стали подниматься по лестнице. Это тот еще был подъем! Я практически тащил его на себе и, как ни силился уберечь пальто и костюм, все равно весь перепачкался.

Когда мы остановились — вернее я остановился — на первом этаже перевести дух, услышал — он что-то бормочет. Сначала не мог понять, что. Потом кое-как разобрал. Он бубнил одну и ту же фразу. «Мой мозг — ваш помощник», — говорил он. Я чуть не расхохотался, хотя было мне не до смеха.

К счастью, дверь нам открыла Баба-яга, а не хабалка в чалме. Кажется, вид гражданина Кентрова ее не слишком удивил, наверно, с ним такое уже случалось.

— Ну и перепачкался ты, родимый… — посочувствовала она мне. — Нет, ну же надо! Как же теперь по улице пойдешь? Как в Ярославль свой поедешь? А ты, Кирюха, посмотри, что с человеком сделал! Эх ты!

— Пожалуйста… ключ в кармане, — с трудом произнес Кентров.

Пошарив, я действительно обнаружил ключ от двери в кармане брюк.

— Мой мозг — ваш помощник, — снова пробормотал Кентров.

— Помощник, помощник, еще какой, — язвительно прокомментировала старуха. И, обращаясь ко мне, добавила: — Давай помогу тебе его помыть… а потом и тебя почистим, как сможем.

Мы втащили Кентрова к нему в комнату. Там было значительно чище, чем я предполагал. Я-то ждал, что увижу толстый слой пыли, немытую посуду с остатками плесневеющей еды и грязное белье… Нет, жилище производило достаточно приличное впечатление. Даже занавески на окнах были чистые, а на подоконнике красовался фикус. Было видно, что тот-то даже не забывал его вовремя поливать.

— Это я тут у него убираюсь, — похвасталась старуха. Видно, очень гордилась своей ролью опекунши одинокого пьянчужки.

Мы усадили Кентрова в кресло, и Баба-яга ловко, видно привычка имелась, сняла с него свитер и брюки.

Потом мы взяли его под руки и потащили в коммунальную ванную, под аккомпанемент все того же «мой мозг — ваш помощник». Там раздели его окончательно и голым поместили в холодную воду. Кроме того, откуда-то взялся тазик с губкой, и старуха принялась сноровисто — видно, и это занятие было ей знакомо — протирать раны.

Кровотечение тем временем прекратилось, но сильно рассеченная левая бровь производила страшноватое впечатление.

— Зашивать придется, — деловито сказала старуха. — Что, Кучерявому позвонить, да, Кирюш?

— Никифировна, мой мозг — твой помощник, — объявил Кентров.

— Ладно, ты вылезай давай из ванны, а то простудишься вместе со своим помощником…

Кирилл покорно вылез. Я протянул руку, чтобы его поддержать, но он покачал головой и действительно худо-бедно справился сам. Вообще, он заметно протрезвел после холодной воды.

Никифировна завернула его в чистую, накрахмаленную простыню, и мы двинулись в обратный путь. По дороге обнаружилась давешняя злыдня с полотенцем на голове, которая тут же зашипела что-то про тунеядцев и алкоголиков, которых давно пора выслать за сто первый километр.

— А-а, мели, Емеля, твоя неделя, — отмахнулась от нее наша старуха.

В комнате она быстро извлекла из платяного шкафа толстый шерстяной свитер, который Кентров натянул на голое тело, оттуда же появились тренировочные штаны, носки грубой деревенской вязки… Через несколько секунд хозяин комнаты выглядел уже почти прилично, если не считать жутковатой бледности и, конечно, раны на лбу.

— Пойду чайник поставлю, — заявила Никифоровна и отправилась на кухню.

Мы остались вдвоем с Кентровым. Он сидел откинувшись в кресле и смотрел на меня.

— Малоаппетитное зрелище, — сказал он. — Извините.

— Да чего уж там, — ответил я. — Мне всякое видеть приходилось… Не комплексуйте.

Помолчали.

— Я правильно понял, что вы меня у мента отбили?

— Ну, отбил — сильно сказано… Уговорил я его, выторговал вас у него, можно сказать…

— У меня с ментами старые счеты… Может быть, вы мне жизнь спасли… Что-то мне подсказывает, что сегодня они угробить меня собирались…

— Ну не преувеличивайте… Хотя… в таком случае лучше бы вам больше не попадаться им в таком состоянии..

— Это точно… А вы действительно из Ярославля?

— Да нет, вовсе нет… Это ваша Никифоровна почему-то вообразила…

— У меня в Ярославле родственники… Никифоровна им письмо написала, что, дескать, приехали бы, навестили бы вашего родича, а то ему так грустно и одиноко. Держи карман шире, приедут они. После такого письма тем более.

— Понятно…

Помолчали еще немного. Кентров спросил:

— А вы что же, просто мимо шли или как?

Я покачал головой: нет, не мимо. Потом огляделся. Сделал жест, обведя рукой стены. Нарисовал указательным пальцем в воздухе знак вопроса.

Показал на уши.

Он смотрел на меня в упор. Не то чтобы с удивлением. Но не ожидал, видимо, ничего подобного. Сказал негромко:

— Чисто здесь… можете говорить что хотели.

Но вид был такой… недовольный. Дескать, что еще за дела?..

— Я недавно отправил в архив ваше дело. Последний том. Это значит, его, считай, нет. Никто теперь и следов не найдет. Полный ажур, — сказал я.

Кентров сидел и смотрел на меня. Холодно, трезво. Пытался оценить. Понять, провокатор перед ним или нет.

И видимо, не приходил к определенным выводам.

— О чем вы, я не понимаю…

— На вашем месте я бы тоже поостерегся… Но мне нужна услуга по вашей линии… ну, по бывшей вашей линии… позарез нужна, — сказал я. — И больше обратиться не к кому. Отчаянное положение просто. Ну я и подумал, раз уж человек — мой должник, так сказать… Хотя и не подозревает об этом, конечно… значит, есть шанс…

Вошла Никифоровна, неся большущую кружку с дымящимся напитком. От нее шел горьковатый травяной запах.

— Крапива с полынью и зверобоем, — сказала она. — Сейчас полегчает.

Пока Кентров, обжигаясь и морщась, заглатывал жидкость из кружки, мы с Никифировной на пару стояли, с грустью глядя на него.

— Я позвонила Кучерявому, он сейчас приедет — сказала старуха. — Шутит все. Говорит: сейчас все брошу и пойду велосипед чинить. Он шутник, Кучерявый-то. Ну и выпил тоже сегодня. Но, по-моему, ничего, еще держится. Слегка только поддал. Пару рюмок всего, говорит. Я ему сказала: ни капли больше, пока Кирюше не поможешь. Думаю, все будет в порядке. Мозг я ему оперировать не доверила бы, но с бровью справится. Я так полагаю.

Это «я так полагаю» меня насторожило. Случайность? Или выдала себя? «Может, старушка не так проста, как кажется», — подумал я. А вдруг я не совсем правильно ситуацию прочитываю? Вдруг она агент, к Кентрову приставленный? Вот я буду хорош! С другой стороны, может, не надо паранойю разводить. Может, старушка просто из бывших. И маскируется на всякий случай. В народ играет.

— Про велосипед, — сказал я, чтобы что-нибудь сказать, — это старый анекдот. Как мальчик нашел отца пьяным, лежащим в луже, и просит ему велосипед починить. А отец поднял голову из лужи и говорит: сейчас все брошу…

Никто не засмеялся. Кентров допил свою кружку, поставил ее на стол, вытер рот. Сказал:

— Не надо здесь таких анекдотов рассказывать. Знаете же правило: в доме повешенного не говорят о веревке…

— Извините, — пристыженно сказал я. — Не хотел никого обидеть.

— Да ладно…

Никифировна забрала кружку, пошла к двери. Сказала:

— Ребята, когда Кучерявый придет, позовите меня, может, ему какая помощь понадобится. А я пойду прокипячу материал подсобный…

И, обращаясь ко мне, добавила довольно фамильярно:

— И ты, милый, давай-ка свое пальто и шарф, попробую я их почистить, как смогу. А вы поболтайте тут пока по-родственному.

Мы снова остались вдвоем. Не дожидаясь приглашения, я уселся за стол, стоявший у стены. Помолчали секунд тридцать. Получалось, что говорить снова надо было мне.

«Что, что сказать?» — лихорадочно думал я. Надо что-то такое, чтобы он поверил… Ничего особенного не придумал. Решил рассказать, как на самом деле было.

— Мы с Чайником исходили из того, что первые два тома уже и так в архиве. А один застрял…

Кентров все так же внимательно смотрел на меня. Но не протестовал, не говорил, что вы, мол, несете такое? Или: вы меня с кем-то перепутали. И даже, что характерно, не спрашивал: а кто такой Чайник? Просто молчал.

И вдруг меня осенило. Пришла странная уверенность, что я разгадал этот ребус.

— Таким образом, — сказал я. — Чайник выполнил свое обещание. С моей помощью.

И я замер в ожидании. Попал или нет?

Кентров опять же смолчал. Значит, попал! Связаны они как-то с Чайником! Не просто так, не по лености глупой тот дело в архив спешил списать, причем даже с грубым нарушением правил! И не случайно на ту работу идиотскую, по перепроверке старых дел, вызвался. И не зря он именно меня попросил дать ему в помощники, как самого в этом деле неопытного, самого бесшабашного и сильно пьющего.

И уж совсем теперь понятно, почему он и не думал на меня рапорт писать — никак, ни с какого боку не нужно было ему расследование.

— А Чайник не просил мне ничего передать? — спросил Кентров.

Секунду я колебался. Сказать, что передавал привет? Или лучше не запутывать ситуацию, не врать? Решил, врать не буду.

И только плечами пожал.

Снова молчание.

Наконец я не выдержал:

— Послушайте, но у вас же наверняка есть способ… проверить. Залезть мне в черепную коробку. Убедиться, что я не лгу. Я вот слышал, что когда у нас в Конторе на полиграфе проверяют, так это только так, для отвлечения внимания. А на самом-то деле любой психиарт лучше всякого детектора — жжах! И все мозги просветил!

— Каких только глупостей про нас не болтают. То есть, я хотел сказать, про них не болтают.

Кентров опять побледнел, казалось, он вот-вот потеряет сознание. Наверно, подумал я, разволновал я его. Но что поделаешь! Не было у меня другого выхода, и ждать, когда клиент поправит здоровье, я тоже не мог.

Тут в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошел человек средних лет. Стащил с себя видавшую виды меховую шапку. И обнаружилось, что он совершенно лыс.

«Кучерявый!» — догадался я.

— Привет, Кент, — сказал пришедший и подозрительно уставился на меня. — А это еще кто такой?

— Да вот, один тут… спас меня сегодня из лап милиции… Говорит, что я ему и бульшим еще обязан. Что вместе с Чайником за мной в Конторе подчищал.

— Тише ты, — зашикал Кучерявый. — Ты еще на весь Вишняковский про такие дела покричи. А доказательства своего благородства гражданин офицер предъявил?

— Не-а, — задумчиво сказал Кентров. — Говорит, все доказательства — в голове у него. Приглашает заглянуть.

— О, это мы запросто! — обрадовался Кучерявый. — Сейчас прямо и устроим!

Якобы веселился, но глаза не смеялись, а смотрели колюче, подозрительно. «Опасный тип!» — подумал я.

— Ты меня зашей сначала. Инструменты-то принес? — спросил Кент.

Кучерявый похлопал рукой по старенькому кожаному чемоданчику, который держал на весу, словно боялся с ним расстаться даже на секунду.

— Нет, давай быстренько с гостем разберемся. Чтобы потом уже спокойно другой хирургией заниматься.

Смотрел Кучерявый на меня при этом, как зоолог на подопытного кролика. Будто уже примеривался, где будет мне череп вскрывать.

— Ложитесь, джентльмен, на диван. Не бойтесь, больно не будет, — сказал он, сверкая глазами.

Что было делать? Я колебался. С одной стороны, не хотелось отдавать себя в руки какому-то подозрительному типу. С другой — не убедив Кентрова в своей искренности, я не мог надеяться на его помощь. А на нее у меня была единственная надежда. Убедить же бывшего психиарта мне помочь можно было, судя по всему, только с помощью Кучерявого. «Ну не убьют же они меня, в самом-то деле», — рассуждал я. Эх, была не была! Я снял пиджак и лег на диван. Закрыл глаза. Кучерявый быстро закатал мне рукав, всадил иглу в вену. Сказал: считайте до десяти. Я начал: ич, ни, сан, си, ого…

Вскоре сбился со счета, провалился. И тут же открыл глаза — через секунду, как мне показалось.

Но комната успела сильно измениться. Мебель была как будто переставлена. Стол выдвинут на середину, а у дальней стены в полу зияла дыра, которую стоящий на коленях человек лихорадочно закладывал досками. Голова у человека была забинтована. «Кентров», — догадался я.

— Быстрей, быстрей! — шипел человек, стоявший в противоположном конце комнаты. Я с трудом узнал в нем Кучерявого, лицо его было в тени, а лысина прикрыта темной шапкой. — Сейчас наркоз кончится! Все бросай, кроме документов и денег. Бежим, если жизнь тебе дорога.

Я привстал на диване. Голова была тяжелая, как колокол. Язык не слушался. Но я все-таки как-то выдавил:

— Что здесь происходит?

На долю секунды они остолбенели. Посмотрели друг на друга и затем, не сговариваясь, опрометью бросились к выходу. Роняя на ходу предметы и, кажется, деньги, сбивая друг друга с ног, они убегали прочь.

— Куда вы? — выкрикнул я и тут же понял, что глупее вопроса нельзя было придумать.

В самых дверях Кентров обернулся — не полностью, а так, наполовинку — и посмотрел на меня одним глазом. Никогда, мне кажется, в жизни моей не видел я выражения такого неподдельного ужаса, как на его лице. На этой половине перепуганного бледного лица.

Дверь захлопнулась. В замке повернулся ключ. Я остался один. Запертый!

«Вот это фокус», — подумал я.

Глава 10.

С.

Я подергал дверь один раз, другой, третий, с каждым разом все сильней. Дернул изо всех сил. Ничего. Фига с маслом.

Нет, решил я, надо подойти к делу по-научному. Подготовиться как следует. Учили же нас когда-то в Вышке психотехнике йогов. И самурайским приемчикам всяким, карате и так далее…

Я долго смотрел на ручку двери, вбирал ее в себя. Учил себя ненавидеть ее, как главного своего врага. Сконцентрировалcя на одной точке. Собирал силу, все, что есть внутри, складывал вместе. Аккумулировал энергию, закрыв глаза. Сжимал в кулак руку. Все, все войдет в одно-единственное, одномоментное, но страшное движение. Весь я буду в нем! Наконец начал отсчет: ич, ни, сан… открыл глаза — и в ту же секунду, не растрачивая накопленное, — СИ-ИИ! На выдохе, с криком — мощно! — рывок!

Как будто что-то в голове лопнуло. Словно гром в ушах раздался. Меня отбросило от двери. Я лежал на полу, зажав в кулаке дверную ручку. Я оторвал ее, вырвал с корнем! Боль пронзала руку до самого плеча. Но проклятая дверь так и осталась запертой.

Когда боль отпустила, я стал хохотать как сумасшедший. Ах, какая сцена замечательная! Представлял себе, как бы Шурочка смеялась, если бы видела. Здоровенный мужик с диким, зверским воплем тянет-потянет дверную ручку, вырывает ее вместе со всеми болтами и винтами, летит на пол с трофеем в руках и стонет от боли. Прекра-асно! Ох, Шурочка, как бы мы посмеялись с тобой вместе от души!

И вдруг весь смех кончился. Вылетел из меня, как газ из дырявого шарика. Что-то странное со мной случилось — наверно, результат перенапряжения и шока.

Тревога, острая, болезненная, проникла откуда-то из космоса в тело, вцепилась колючими шипами во внутренности — где-то между желудком и легкими, дошла до горла, перехватила его железным обручем… Какая-то опасность угрожала — не мне, а человеку, который — вдруг я это понял — был в сто раз важней и дороже для меня, чем все и вся, чем страна и планета, чем все народы, вместе взятые, и все прогрессивное человечество. (И непрогрессивное тоже.) И уж точно она была гораздо важнее меня самого. Удивительное открытие — осознать, что готов отдать себя на любое растерзание — лишь бы спасти другое существо, избавить его от страданий. Я готов был глотку перегрызть за каждый ее ноготок. И свою глотку подставить под любые удары, чтобы ее защитить. Это было очень странно. Разве такое бывает? Болезнь, наверно, такая. Наваждение. Тот, который всегда во мне сидел и говорил вещи циничные, но трезвые, даже когда я бывал пьян, на этот раз почему-то молчал. И это было самое поразительное. Что с ним случилось? Или он тихо скончался без водки?

Чувство тревоги было похоже на сосущую меня изнутри пиявку. Овчарка у нас была в детстве, и однажды она проглотила это кровососущее. Вот, наверно, она что-то подобное испытывала.

Откуда-то пришла уверенность: Шурочка тоже где-то заперта, и, кажется, в куда более опасном месте, чем комната в коммунальной квартире в Вишняковском переулке.

Я вскочил на ноги и стал осматриваться. Надо было найти способ выбраться наружу, и немедленно.

Сначала я ничего не нашел. Никакого гаечного ключа или лома. Зато на глаза попался компакт-диск, самодельная запись, с небрежно написанным названием: «Сергей Прокофьев. Наваждение». «Это про меня, надо послушать», — подумал я и решил позаимствовать диск у Кентрова, он мне много чего должен, и теперь еще больше, чем раньше. ЕБЖ, если буду жить, если будем мы оба живы с Шурочкой, вместе послушаем. Но диск никак не помогал мне открыть чертову дверь. Зато в платяном шкафу, в самом низу, я обнаружил несколько простыней. Вот оно, вот оно, решение!

Я вывалил простыни на диван, нашел в столе большие стальные ножницы и стал нарезать широкие ленты, связывая их морским узлом… И вот уже готова довольно длинная веревка. И — ох, надеялся я, — достаточно крепкая, чтобы выдержать мой вес…

Этаж-то всего второй, успокаивал я себя. Но, если честно, не был уверен в успехе, потому что до тех пор я такой вариант спуска видел только в кино, ну в книгах еще читал в детстве.

Открыл окно. Привязал один конец веревки к батарее, другой сбросил в вниз. Посмотрел сверху на черную, припорошенную снегом землю. Эх, вот раньше, говорят, были снежные зимы, лежал бы сейчас под окном огроменный сугроб, никаких проблем не возникло бы. Можно было бы выпрыгнуть и без всякой веревки.

Если бы да кабы… Что поделаешь, надо рисковать. Потому что… Потому что… Из глубин выплыло странное слово: «императив». Да, вот что это такое. Не любовь, не страсть, не помешательство. Нечто гораздо большее, категорическое. Императив. Вот именно.

Страшновато было слегка, но императив требовал, и ослушаться его было невозможно.

Перекрестился. И полез.

Я уже сидел на подоконнике, свесив вниз ноги, когда сзади вдруг раздался голос:

— Этой простыне уже сто лет. Нити гнилые, небось не выдержат. Без ног останешься, а то и без головы… Я бы воздержалась.

Я обернулся. Посредине комнаты стояла Баба-яга с моим, уже почищенным пальто в руках и качала головой.

— Как вы здесь очутились? — обалдело спросил я.

— Как-как… элементарно… услыхала шум странный, подергала дверь, вижу заперто… Но у меня-то ключ имеется. Я же убираюсь у Кирюхи.

«Ишь ты, какие слова знает: элементарно!» — мелькнула мысль, однако тут же отогнал ее, не до нее мне было.

Я перекинул ноги назад, в комнату, спрыгнул. Не выдержал, поцеловал старуху. Она в ответ тоже меня поцеловала. Смачно так чмокнула в щеку беззубым ртом. Да пожалуйста, мне не жалко, подумал я.

— Что у вас тут произошло? Поссорились, что ли? — спросила.

— Да нет… но, вообще, сам не понимаю… я заснул на диване. Просыпаюсь, вижу дверь заперта. Ну, да, я перепугался. Удивился, вернее. И вообще — у меня еще дела сегодня срочные. Не могу я под запором сидеть, ждать, пока Кирилл вернуться соизволит.

— Наверно, решил дать тебе отдохнуть да запер от греха… А то ходят тут всякие… В полотенца замотанные. А ты, значит, струхнул… и ручку дверную выломал. Да еще оставил Кирюху нашего без постельного белья. Как будешь с ним расплачиваться теперь? Не знаю, как у вас там в Ярославле, а у нас тут белье в большом дефиците нынче. Талоны на него раз в пять лет дают.

— Ничего, мы с ним свои люди — сочтемся, — сказал я.

Никифировна поджала губы, видно, не одобряла мое поведение.

— Ну, гляди…

— Скажите, а телефон у вас тут есть? Позвонить можно?

— Не положено, вообще-то… Ты же знаешь… предоставлять телефон посторонним запрещено. В крайнем случае полагается паспортные данные взять и участковому тут же сообщить…

— Пожалуйста, — сказал я. — Мне скрывать нечего.

— Да ладно тебе… тоже мне нашелся, законопослушный… Скрывать ему нечего, видите ли… Да каждому на самом деле есть что скрывать… Ладно, давай, звони по-быстрому. Пока зловредина наша не видит. Главное, не шуми и не выдавай меня, если что.

Я вышел в коридор. Как водится, на стенке висел аппарат древней конструкции. Я быстро набрал Шурочкин номер. О, уж теперь-то я знал его наизусть! Но у нее не ответили. Тревога опять зашевелилась в груди, разбухая, хватая за сердце. Фу ты…

Но что делать, куда бежать, где искать Шурочку? На всякий случай позвонил на работу. Уверен был, что Чайник давно ушел домой. Но нет, ответил со второго уже гудка.

— Слушай, ты где ходишь? Забыл, что дежурный по секретариату должен знать, где ты находишься, — в любой момент? Все никак не привыкнешь, что ты начальник теперь… Мой совет: привыкай скорей, а то недолго им пробудешь…

Хотелось мне ответить Чайнику что-нибудь дерзкое. И задать кое-какие вопросы про Кирилла Кентрова. Но не по телефону же было это делать…

— Ладно, учту… Так кто меня разыскивает?

— Во-первых, Михалыч, у него, по-моему, ничего особенно срочного, но он просил позвонить, когда сможешь… Во-вторых, из поликлиники звонили уже два раза.

— Из поликлиники? Что они там, спятили? Сегодня же выходной!

— Да я и сам удивился. Настаивают, чтобы ты заехал как можно скорее, причем в любое время. Даже ночью. В окошко номер три чтобы обратился. Какие-то анализы срочные почему-то… Я и сам не понял ничего.

Это было действительно очень странно. Но все равно делать мне было особенно нечего. Такое удивительное состояние: рвешься мчаться, драться, спасать. Императив гонит. Но куда гонит — непонятно. С тем же успехом можно было направить неиспользованную энергию на поездку в поликлинику. Тем более что от «Павелецкой» до «Кузнецкого Моста» — на метро рукой подать. И потом — ведь заинтриговали гады. Какие еще срочные анализы — что это может быть такое? В иное время я бы, наверно, перепугался, но теперь голова была занята императивом и Шурочкой. И ничто другое ни испугать, ни взволновать уже всерьез не могло. Так, просто вялое любопытство.

В поликлинике было пусто. Но какие-то службы, видимо, работали. Охрана проверила удостоверение как всегда тщательно. Спросили: «Вы к кому? По записи или к дежурному врачу?» — «Мне в третье окно», — сказал я.

Но окно номер три оказалось закрыто. Наглухо. Я стучал, стучал — ноль внимания, фунт презрения. «Может, в туалет тетка отошла? Или перекусить? Время же вечернее, выходное». В общем, решил я подождать минут пять, не больше. Сел на скамейку напротив окошка и глаза прикрыл. Через секунду какое-то шуршание послышалось. Открываю глаза: передо мной молодая женщина в белом халате. Убедилась, что я смотрю на нее, и быстрым движением поднесла палец к губам.

Я уже и не удивлялся. Потерял эту способность. Ладно, понял. Молчу. Не спрашиваю ничего. Не восклицаю. Жду дальнейших инструкций.

Женщина сделала движение головой. Видимо, пригласила идти за ней. Потом повернулась и пошла неторопливо, не оборачиваясь. Я выждал несколько секунд, потом встал и двинулся за ней. Надеюсь, думал, я правильно понимаю, что от меня хотят. В конце коридора, слева, оказалась черная зарешеченная дверь с надписью: «Посторонним вход запрещен». Странная медичка открыла ее ключом. Потом обернулась, кивнула мне и исчезла за дверью, оставив ее слегка приоткрытой. Я как будто бесцельно прошелся по коридору, затем, быстро оглядевшись, юркнул в ту же дверь. И затворил ее за собой.

И оказался в полной темноте — хоть глаз выколи.

Ш.

— Мне деньги очень нужны, — сказал старик.

Чего угодно ожидала, только не этого. Деньги? Да зачем они ему? Важнее талоны иметь. Конечно, если денег очень- очень много, так, как у всяких подпольных воротил и крупных спекулянтов, тогда другое дело. На продовольственных рынках можно купить по безумным ценам любую еду. На барахолках и привозах так называемых много чего интересного продается за живые деньги. И еще есть разветвленный черный рынок, где хоть слона можно достать. Там, как говорят, маму родную купишь. Но цены при этом просто нереальные. Типа: пара средних годовых зарплат профессора за приличный костюм.

Генерал славных органов — пусть даже и отставной — никак не должен нуждаться в презренных деньгах. У него талонов должны быть чертова уйма. На все случаи жизни. И продовольственных, и промтоварных, и развлекательных. Наверняка он обеспечен не хуже, чем академики. А академикам выдают замечательные талоны, с красной полосой, я-то об этом не понаслышке знаю. На них можно массу продуктов отоварить: и масло, и даже мясо. Бывает, и вырезку дадут. Да-да, и сосиски копченые тоже! На самую большую семью всего хватит.

Красная полоса — это чуть ли не высшая категория. Точно уж выше и желтой, и синей. А уж люмпенские и домохозяйские бесполосные талоны — и вовсе ерунда, так, способ с голоду не помереть. Сидеть будешь на хлебе и жидком молоке.

Красная полоса — значит, отовариваться можно в любом магазине, и продовольственном и промтоварном. Красота!

— Не понимаю я вас, Петр Алексеевич, — сказала я. — Неужели вам талонов не хватает? А с ними денег много не надо, разве не так? И талоны у вас наверняка краснополосные, не так ли?

Петр Алексеевич презрительно хмыкнул.

— Да у меня этих талонов… хоть попой ешь. Но талоны — это что… У меня…

Выдержал эффектную паузу и объявил с торжествующим видом:

— У меня пропуск в двухсотую секцию — каждый второй четверг каждого месяца, кроме декабря. Но в конце декабря мне специальный праздничный набор полагается, а уж там столько всего… Но одиннадцать раз в году у меня двухсотая… мне столько и не надо даже. Всего не купишь, и в квартире место ограничено.

Он молча смотрел на меня и удивлялся, видимо, почему это я не вскрикиваю от изумления, не выражаю восторга.

— Впрочем, — сухо сказал он, поджав губы, — ты, Александра, небось даже и не знаешь, что такое двухсотая секция… Для тебя это так, пустой звук.

Обиделся, подумала я, за свою замечательную двухсотую. А как гордится-то, как гордится! Какой верный знак для него, что жизнь удалась, что общество признало его замечательный вклад. С ума сойти — заслуги его оценены ежемесячным доступом в самый богатый магазин страны. Ну или один из самых.

Старик ошибался, кстати. Кое-что я об этой двухсотой слышала. Фазер, пока был президентом Академии наук, иногда имел туда пропуск. Ну не так часто, конечно, не каждый месяц. Но время от времени. Кажется, расписку давал, что разглашение любых сведений об этом сверхсекретном объекте приравнивается к измене родине. Так что рассказывал он матери о нем шепотом, да я все равно кое-что услыхала. Не была уверена, конечно, что все поняла правильно, но общую идею, кажется, просекла… что у высшего руководства органов и у психиартов, понятное дело, своя, особая, закрытая система снабжения. Про нее невероятные слухи ходили, что там, прямо как на гнилом Западе, все в изобилии и выбор огромный. Якобы вообще никаких нет ограничений — покупай что угодно и сколько хочешь. Без всяких талонов. И никаких «полкило в одни руки». Трудно поверить, конечно, привирают, наверное, преувеличивают.

— А вы не боитесь, Петр Алексеевич, мне такие вещи рассказывать? — сказала я. — Разве про двухсотую — это не государственная тайна?

Уела я старика, ох, уела! Он даже дернулся всем телом, и лицо перекосило. Нечего было ему сказать мне в ответ, нечего! Забыл он в маразме своем начинающемся, что болтать о таких вещах непростительно — даже бывшему генералу. А может, он думал, что я дура, что я не в курсе, не знаю ничего, не ведаю и можно поважничать, хвост свой павлиний, драный, молью поеденный, передо мной без опаски пораспускать.

Наконец он, видимо, придумал, что ответить.

— Я, между прочим, разговариваю с тобой, Александра, доверительно… без свидетелей… не публично. Вразумить тебя пытаюсь. Ситуацию объяснить. А ты…

Чушь несет, но ему, наверно, кажется, что вполне убедительно. Даже что-то вроде обиды пытается изобразить.

А я не стала его в угол загонять, спорить, издеваться. Черт с ним, думаю, еще эмоции на него тратить. Пусть себе. Только понять бы, что ему все-таки от меня нужно.

— Ну ладно, Петр Алексеевич, вы говорили, что вам деньги нужны. Хотя я до сих пор не понимаю зачем…

И тут со стариком удивительная вещь приключилась.

Видно, обжегшись на разговоре о двухсотой, он утратил контроль над собой. Нервы разыгрались. И не выдержал — закричал:

— Да, да, не хватает мне денег! Они думают, я старик и мне уже ничего не надо… А мне надо, надо! У меня жены нет, умерла давно… а у меня — либидо… мне… деньги нужны на жриц любви… а на это талонов не дают.

Он придвинулся ко мне совсем близко. Лицо к лицу — сантиметров десять всего между нами осталось. Я отшатнулась, попыталась отодвинуться вместе со стулом, на котором сидела, но он схватил меня руками за плечи, не давая сдвинуться с места. Держал меня, кричал, глядя прямо в глаза, и слюной брызгал.

Я поморщилась, так мне стало противно.

— Что же вы плюетесь, Петр Алексеевич! И руки распускаете! Отпустите меня немедленно!

Он отпустил. Отпрянул. Молчал теперь и смотрел в сторону. А мне тоже на него смотреть не хотелось. Хотя мысль одна пришла в голову и не давала покоя. Хотелось очень спросить старика кое о чем, как он ни противен был мне в тот момент. Но любопытство — такая сила…

— Послушайте, Петр Алексеевич, — не выдержала я, — а почему бы не организовать что-то вроде публичного дома при этой вашей знаменитой «двухсотой», а? Ведь проблема действительно реальная, и не вас одного, наверно, касается…

— Да есть что-то в этом роде… При четвертом главном управлении Минздрава… Там на любые вкусы. Даже клуб садистов-мазохистов имеется. Этот… Бэ-дэ-сэ-мэ, или как там его… Так что все есть — да не про нашу честь. Для основного контингента только. Они думают, старикам не надо… а им надо, надо!

Помолчал. Добавил:

— Особенно тяжко бывает, когда вы там кричите за стеной… Такая тоска охватывает… хоть плачь… А вы все не замолкаете, все орете, выплескиваете из себя все… Рядом совсем. Стены-то тут, сама видишь, не особенно. Никакого звукопоглощения. Все, что происходит, — будто тут же, в соседней комнате, а то и в этой же. На диване рядышком. Мне вчера так и казалось, что вы прямо у меня на диване трахаетесь.

Замолчал. Закрыл глаза.

Я сидела рядом не шевелясь. Было стыдно и противно. И вроде чуть-чуть жаль этого старого урода. Он же не виноват, что он старый урод. Или виноват?

А он открыл глаза. И неожиданно высоким голосом прогнусавил:

— Невыносимо это, понимаешь, Саша? Невыносимо.

С.

Темнота оказалась все же не абсолютной. Когда мои глаза освоились, я увидел, что откуда-то издалека, на уровне пола, сочится слабенький свет.

Я осторожно двинулся вперед, споткнулся обо что-то, но удержался, не упал. Держась за стенку, добрался до источника света. Там оказалась еще одна дверь, я толкнул ее, она поначалу не открывалась. Пошарив, нащупал ручку. «Опять! — подумал. — Не дай бог, еще раз придется вырывать с корнем!» Но на этот раз ручка поддалась легко. Дверь открылась, и я оказался на тускло освещенной лестничной площадке. «Вверх или вниз?», — подумал я. И тут же спросил сам себя: «А с какой вообще стати ты даешь вовлечь себя в очередную игру?» На этот вопрос не было вразумительного ответа, кроме одного: императив говорил, что надо идти. И еще: откуда-то было известно, что надо именно спускаться, а не подниматься. Я пошел вниз. Этажом ниже оказался вход в подвал, в длинный коридор, весь выложенный бледно-голубым кафелем и тоже еле-еле освещенный неоном.

Откуда-то повеяло холодом. Причем так сильно, что стало понятно: дело не только в отсутствии отопления. Похоже, здесь работали мощные холодильные установки.

В конце коридора стояла та самая женщина в белом халате, она, судя по всему, ждала меня. Увидев, поманила рукой и тут же скрылась, повернув направо. Я последовал за ней. «А может, не стоит? — заявил о своем существовании внутренний голос. — Может, все-таки проявим немножко благоразумия и здравого смысла? Хоть разочек — разнообразия ради? Ну чего, в самом-то деле, переться за всякими женщинами в белом? До добра такие бабы, как правило, не доводят».

«Много ты знаешь, — огрызнулся я. — Молчи уж. С Шурочкой опростоволосился, с Чайником запутался, с Рустамом зашел в тупик. Нет тебе больше веры. Теперь у меня императив вместо тебя имеется».

Женщина в белом халате ждала меня сразу за поворотом, там обнаружилась еще одна дверь, она быстро отперла ее и жестом пригласила войти.

Мы оказались в средних размеров квадратной комнате. Свет и здесь был синевато-загробным, а стены темно-коричневыми. При ближайшем рассмотрении они оказались обиты каким-то плотным материалом, чем-то вроде толстого войлока. Бросились в глаза темные пятна на покрытом ковролином полу. «Кровь, что ли?» — подумал я.

В комнате стояли стол, стул и шкаф, больше ничего.

Моя сирена хоть и не пела, но на свой остров меня заманила. Придвинула ко мне стул, а сама уселась на стол. Сказала:

— Чаю вам предложить не могу. Видите сами, здесь ничего нет. Ни плиты, ни чайника. Такая вот бедность.

— Да еще и холод собачий… А что это вообще такое? Что это у вас тут в подвале?

— А вы как думаете? — спросила она и посмотрела на меня странно.

— Не знаю… Но… вообще-то похоже на морг!

— О, как вы догадливы. — Женщина беззвучно рассмеялась. — Только я вам об этом не говорила… И вообще — вы здесь никогда не были, договорились?

— О’кей, — сказал я. — Договорились… Только я не понимаю, зачем в поликлинике морг? Как такое может быть? Здесь что, много людей умирает? Но почему? И что это за комната такая странная, в которой мы сейчас находимся? Какая-то здесь аура плохая… и запах такой странный… Здесь, случайно, не расстреливают?

Вместо ответа женщина соскочила со стола и подошла вплотную ко мне.

— Можно я ваши руки посмотрю? — сказала она и, не дожидаясь согласия, взяла кисти моих рук в свои. И принялась поворачивать их в разные стороны, внимательно рассматривая.

А я стал рассматривать ее. Ей было, наверно, слегка за сорок, видно, начала полнеть, а может, и всегда была склонна к полноте. Но границу, после которой женщина теряет привлекательность, она не перешла. Глаза зеленые, красивые. Волосы каштановые хороши. И губы. Еще недавно я бы наверняка сделал стойку и попытался получить телефончик. Но теперь… в своем нынешнем заколдованном состоянии я и выражение такое больше не хотел употреблять. Шурочка испепелила, выжгла часть души. Возможно, не самую лучшую часть, но все равно… Травма. Не может же быть такого, что другие женщины меня теперь вовсе не интересуют! Да нет, интересуют, конечно… но…

— Спасибо, — грустно сказала женщина. — Вы меня извините, но… вы не будете возражать… если я еще и на ухо ваше левое взгляну?

— Валяйте, — сказал я. — Но все-таки хотелось бы понять, что значит сей сон. Что вообще-то происходит?.. Кто вы такая и зачем вызвали меня в столь неурочный час?

— Сейчас все поймете… дайте мне только закончить…

У нее были очень ласковые руки. Она прикасалась ко мне бережно, почти нежно, я очень даже чувствовал ее лицо и губы рядом… И от нее так замечательно, так вкусно пахло женщиной. Недурно было бы взять да и поцеловать ее. И еще совсем недавно я бы обязательно так и поступил. Но — какое странное разделение сознания — одновременно мне было дико приятно знание, что я этого не сделаю. Ни за что! И это тоже был способ выразить мою любовь, мою преданность, мою всепоглощающую страсть. Мою полную принадлежность только одному человеку. Я — раб, раб, раб! И какой же восторг, какое счастье — это рабство!

Вот так я думал, пока женщина в белом осматривала мое покалеченное ухо. А я мысленно отвергал ее вместе со всеми остальными женщинами мира.

Даже Чайника успел вспомнить с его любимым анекдотом. Про двух собак Павлова. Первой каждый день ставили в клетку миску с одной и той же едой. А второй — каждый день разную. И вот первая постепенно стала терять интерес к питанию, вставала со своего места лениво, ела как бы по обязанности. А вторая бодро вскакивала и бежала к миске, явно получая большое удовольствие. Первая стала физически деградировать, набирать вес. Память у нее портилась. А вторая долго сохраняла молодость и высокий тонус.

Это у Чайника называлось: павловское объяснение супружеской неверности.

Мужик по природе своей полигамен. Таким его создал господь бог. Или матушка-природа. Понятно даже, почему и зачем. Для максимизации числа потенциальных генетических комбинаций. Пытаться отвергать это, бороться с этим — значит против природы идти. Или даже против бога.

И вообще: сердце не камень, говорил Чайник.

Эта его присказка долго меня веселила. И я повторял ее при всяком удобном случае. И жил по ней. До недавнего времени, пока мир не перевернулся.

Впрочем, я и теперь мог бы сказать: нет, не камень, не камень мое сердце, но оно принадлежит только одной женщине. Оно ею переполнено до такой степени, что другим ничего не остается.

Надо бы спросить Чайника: что он думает об этом? Впрочем, заранее знаю, что он скажет: чего тут понимать, стареешь ты, коллега, вот и все. Либидо снижается. Тестостерона меньше железы вырабатывают.

И еще Чайник вспомнит свою теорию о том, что в потребляемой нами воде слишком много женских гормонов. Пьем водичку и феминизируемся. Мы все — хотя и в разной степени. Обабиваемся, короче. Анатоль Франс говорил, что целомудрие, воздержание — самое странное из всех сексуальных извращений. Верность одной и той же бабе — извращение номер два, говорит Чайник.

Ну, вот и ладушки, решил я. Значит, я — извращенец. Буду гордиться этим званием. И плевать я хотел…

Но не успел я доформулировать, на что именно хотел плевать, как женщина в белом завершила свой странный медосмотр.

Она снова уселась на стол и теперь смотрела на меня грустно-грустно.

— Что это вы так грустите? — спросил я.

— Загрустишь тут, — ответила она со вздохом.

Встала, достала из кармана продолговатое зеркальце. Приставила его к моей голове. Сказала:

— Видите? Форму шрамов на своем ухе?

Скосил я глаза, насколько это было возможно. Но не могу сказать, что я так уж там что-то разглядел. Ну шрамы как шрамы. Что в них особенного? Но я все-таки кивнул головой на всякий случай. Вижу, дескать.

— А теперь, — продолжала она, — взгляните на свою левую руку.

Взглянул. Ну изуродована слегка кисть. Впору перчатку носить. И что?

— А вот что! — сказала женщина. И вдруг сделала что-то совсем странное — оскалилась. Губы раздвинула, обнажив ряд великолепных белоснежных зубов.

— Ну что, видите? — сказала.

Потом подошла совсем близко, наклонилась ко мне и проделала это еще раз. Хорошо, хоть не рычала при этом. Я даже отшатнулся невольно.

— Понимаете? — Она говорила со мной, как терпеливая воспитательница детского сада.

Но я оказался бестолковым ребенком.

Покачал головой — ничего не понимаю!

— Это мои зубы! Мои! Разве вы не видите?

В ее голосе звучало отчаяние.

Глава 11.

С.

— Ну и ну! — вот и все, что я мог сказать.

И, выпучив глаза, уставился на женщину в белом, ожидая, что последует дальше.

Нет, ну это же надо! Незнакомый человек, женщина миленькая такая, берет и признается, что она меня искусала. Изуродовала! Оставив глубокие шрамы на всю жизнь. Нечто совершенно запредельное, неслыханное! Может, она того-с, и не врач вовсе, и не медсестра? А, скажем так, пациентка, сбежавшая из некоего достославного отделения? По крайней мере, такое объяснение показалось мне единственно логичным. Ничего другого просто не приходило в голову. Я смотрел на нее с некоторой опаской, но одновременно и с любопытством. И ждал дальнейших разъяснений.

Однако она не спешила ничего разъяснять. Сидела на столе и помалкивала.

— Вы не шутите? — на всякий случай спросил я. Хотя понимал: какие уж тут шутки. И вообще, какие могут быть розыгрыши у нас в конторе, а тем более в ведомственной поликлинике? Даже вообразить такого нельзя! Безумие, конечно, встречается время от времени, от него же никто и нигде не застрахован. Но юмор всякий — увольте!

Вот и она — моя женщина в белом — лишь покачала головой. Но воспринять ее слова всерьез — к этому я тоже был не готов.

Внимательно посмотрел на нее еще раз: похожа она на сумасшедшую?

Пожалуй, что нет.

Но зато она похожа на… похожа на…

У меня даже дыхание на секунду перехватило. Да, да, на еврейку! Ну, не на стопроцентную, положим, но Михалыч половинку бы в ней точно заподозрил! Конечно, в жизни мне самому с евреями сталкиваться не приходилось, но много видел я фильмов учебных, фотографий и так далее. Вот есть, например, такое выражение: вечная еврейская грусть. Не знаю толком, что это такое. Но вот показалось мне, что именно эту самую особую иудейскую грусть и печаль увидел я в ее красивых карих глазах. Но, боже, возможно ли это? Само собой, официальная полуеврейка в нашу спецполиклинику проникнуть никак не могла. Но ведь известны случаи, когда в бурные двадцатые и тридцатые, во времена лагерей, массовых погромов и депортаций, некоторые сумели замаскироваться. Поменяли документы — это тогда можно было сделать за не очень большую взятку. До сих пор органы вылавливают наследников всех этих растворившихся, да никак всех выловить не могут.

Я готов был привычно поцокать языком, вот ведь адово племя… Но вдруг понял, что почему-то не ощушаю негодования, всегда невольно поднимавшегося из моего нутра при слове «еврей». Как странно, думал я, куда же оно девалось, негодование-то? Что-то сломалось, изменилось. Не вижу больше причин негодовать! Чудовищная по своей неожиданности мысль пришла мне в голову: окажись моя странная собеседница даже совершенно чистокровной представительницей древнего народа, я все равно не преисполнился бы автоматического гнева. Скорее, мне было бы любопытно! Пусть и учили меня в вышке, что все они — агентура Израиля, а следовательно, гнилого Запада. И что в них генетически заложено непреодолимое отвращение к славянскому образу жизни, складу ума, внешности и физиологии! Вот принимал я это как аксиому, да вдруг перестал! А почему я должен верить безоговорочно чужим утверждениям? Где доказательства? Нет уж, граждане начальники, хотелось бы для начала самому, своими глазами, своими ушами, своим умом убедиться. А вдруг все вранье?

Тут ведь вот какая штука парадоксальная. Нас учат быть профессиональными обманщиками. Чем лучше мы умеем лгать, тем больше преуспеваем. На этом вся профессия построена. Но в таком случае не логично ли было бы предположить, что и нам лгут? Даже странно было бы, если бы не лгали. Непрофессионально было бы!

И удивительно, что до сих пор мне это почему-то не приходило в голову.

— Как вас зовут? — спросил я.

Женщина в белом с некоторым усилием вышла из транса. Думала некоторое время, видно, решала, говорить ли правду.

Сказала:

— Александра.

— Как?!

На этот раз мне не удалось скрыть своего изумления. Я едва не упал со стула — по крайней мере, не заметил, как оказался стоящим перед ней во весь рост.

Да, согласен, недостойно чекиста так открыто реагировать, так обнажать эмоции. Но есть же всему предел. Какая уж тут выдержка, когда такое слышишь?

— Не может быть, вы меня разыгрываете!

Теперь уже она смотрела на меня с удивлением. Я прочитал на ее лице: какой оригинальный человек. Когда незнакомая женщина сообщает ему, что искусала его, как бешеная собака, он реагирует довольно спокойно, флегматично, воспринимает как нечто вполне заурядное. Житейское. Ну, с кем не бывает.

А сообщение, что женщину зовут достаточно часто встречающимся русским именем, ввергает его чуть ли не в состояние столбняка — так он изумлен.

— Уверяю вас, именно так. Друзья и родственники называют Сашей или Шурой. Но Шура мне не нравится, — сказала она.

Тут я уже и вовсе дар речи потерял.

А она, напротив, пришла в себя, порозовела, глаза заблестели, и принялась говорить. Голос ее окреп, заструился, зажурчал. И еще… он показался мне знакомым… Где же я его слышал недавно?

— Я работаю старшим спецфельдшером. Вам, наверно, это ни о чем не говорит, но, поверьте, это довольно высокое звание. Конечно, психиартом мне никогда не стать — образования не хватит, да и таланта тоже… Но нам, старфелам, часто доверяют очень даже деликатные вещи… Мы вроде адъютантов при психиартах. Но не простых, не рядовых — а при шишках. Лишь достигшие больших чинов имеют право на такого помощника или помощницу. Где-то начиная с начальника отделения или спецконсультанта.

В общем, мы в каком-то смысле более влиятельны, чем молодые, не имеющие своего участка и профиля психиатры. Представьте себе, я сделала фантастическую карьеру. Сорока не было, а уже стала персональной помощницей начальника отдела. Павел Семионович слыл жестким человеком, да другим у нас и не подняться до подобного уровня. Но со мной он всегда был деликатен, мягок даже. Может быть, я ему нравилась слегка, но не подумайте, ничего такого он себе не позволял. Ну, может, легкий флирт иногда. Жену боялся, наверно. И за карьеру переживал.

Но Павел Семионович умер. Внезапно. При несколько подозрительных обстоятельствах. Ну да сейчас не об этом речь. Умер он, и я осталась не у дел. Потому что новый начальник привел с собой своего помощника.

Для меня пытались придумать какую-то особую роль. Что-то вроде спецассистента, которого привлекают для всяких непростых проектов. И поначалу действительно привлекали. Я, дура, радовалась, думала, ценят меня, вон к каким вещам допускают, до которых рядовому психиатру — расти и расти. Но постепенно стали мной дырки затыкать. Новый помощник начальника ревновал, видно. Затирать меня начал. И вот дошло до того, что меня в телефонистку превратили. Не простую, конечно, в специальную. С допуском к секретно-оперативной работе. Отвезли в центр. Не спрашивайте меня, что это такое. Я не знаю. А знала бы, не сказала… Надо там было дежурить сутками и отвечать на звонки. Большой был список правил, что кому говорить. Кажется, звонили агенты со срочными оперативными сообщениями для контролирующих офицеров. Но не только. Было много звонков, смысла которых я не понимала. Все мозги сломала, пытаясь понять, что это могло бы значить. Что это происходит такое странное? А еще туда выводили всяких несчастных, которых взяли в разработку. Их соединяли с кем надо, но, наверно, через нашего оперативного сотрудника. И еще сообщения зашифрованные надо было то принимать, то передавать, в зависимости от пароля, который называл звонивший. В нестандартных случаях надо было подключать главного дежурного по Центру. Нажимаешь кнопочку, и он все слышит. И потом с помощью цветных лампочек тебе команду дает. Красная — значит, немедленно отсоединиться. Желтая — продолжать разговор, тянуть, пока дежурный не решит, что делать. Иногда ему с вышестоящими начальниками необходимо бывает посоветоваться. Ну и редкий — зеленый. Он означал: соглашаться с тем, что говорит собеседник. С любой чушью. Но при этом надо, чтобы это звучало правдоподобно. Мне говорили: работа требует сообразительности, интуиции, опыта, актерского мастерства.

Но мне казалось: скука ужасная. Часами сидишь в наушниках, с микрофоном у рта и тихо звереешь. Механически выполняешь работу, смысла которой не понимаешь. Но однажды…

Однажды дежурила я в пятницу вечером. Звонков практически не было. И я потихонечку почитывала книжку под столом, хотя правилами это запрещается. И тут загудел сигнал вызова. Я включила канал. Красивый, очень красивый, бархатный мужской голос сказал:

— Алло, алло, Шура…

«Не туда попали, что ли?» — подумала я. Никакой Шуры в списке паролей не значилось. Но на всякий случай подключила старшего, пусть послушает. А то ведь небось тоже уже от скуки изнемог. Ну, и потом, если честно, не хотелось от такого голоса красивого сразу отключаться.

Подсоединила я дежурного. А сама говорю, чтобы время потянуть:

— Алло, кто это? Алло?

— Вы меня не узнаете? — говорит голос. А у меня внутри все прямо обрывается. Надо же какой бархат, им одним мужик околдовать может. Особенно учитывая, что жила я в то время одна, муж меня бросил. Легко, наверно, меня было околдовать.

Посмотрела я на сигнальную панель. Думаю, лишь бы не красный! Лишь бы поболтать еще хоть чуть-чуть с обладателем такого голоса. Вижу: ура, желтый!

Тянуть, велено тянуть!

Говорю:

— Не-ет… — говорю, — меня Шурой никто не называет… Хотя…

И про себя думаю: меня-то как раз, бывает, и называют… Но не может мне никто из моих близких сюда, в центр, звонить. Никто из моих знакомых даже номера не знает. По той простой причине, что я и сама его не знаю.

Слышу, красавец-голос замер. Что бы еще такое придумать, чтобы время потянуть? Говорю:

— Хотя… Ой! Если только… Николай, это вы?

Нам в таких случаях на подготовке советовали импровизировать. Ну вот я и придумала этого Николая. Приятель школьный у моего брата был Николай. Нравился он мне очень в отрочестве.

И надо же: угадала я! Не предполагала никак. Думала, сейчас буду все имена мужские перебирать, пока не попаду на правильное. И вот надо же, угадала случайно с первого раза. «Жаль, — подумала, — так бы потянула еще — сколько имен еще в русском языке. А теперь вот сразу к развязке».

— Да-да, это я, я, Николай! — заволновался мой красавец. — Ты же узнаешь меня, правда?

— Кажется… — сказала я. Начала уже нервничать, что дальше-то можно придумать?

Сейчас перейдет к общим воспоминаниям, и я буду хороша!

Но дело пошло еще круче. Он просто в восторг пришел, говорит и сам хохочет от радости:

— Ну, Николай же это, Николай! Послушай, я сейчас к тебе приеду, а?

Смотрю на лампы: по-прежнему желтая горит. Чего это они, думаю. Ведь ясно, недоразумение. Не туда человек попал. Номер небрежно набирал. Или записал неверно. Так отпустите на покаяние. Зажгите красный, и я отсоединюсь, хоть и с некоторым сожалением. Но нет. Держат желтый. Развлекаются, что ли? И заодно меня проверяют, как я буду выкручиваться.

А голос в трубке все настойчивей, все приехать просится.

— Прямо сейчас? — сказала я и засмеялась. Как будто меня удивила такая настойчивость. Ну и элемент кокетства решила добавить. Тем более что у меня это очень естественно получилось. Но он не унимался:

— Ты понимаешь, такое дело… В общем… мне просто абсолютно необходимо тебя увидеть!

Я смотрю, не отрываясь, на желтую лампочку и тяну, тяну:

— Но… что-нибудь случилось?

— Случилось, но это не телефонный разговор…

То есть уклоняется мой бархатный. А желтая все горит. Я уже исчерпала все слова для такого случая!

— Серьезно? — спрашиваю. Хотя что за вопрос идиотский.

— Куда уж серьезней, — отвечает он, и мне уже буквально жаль его становится. Ну, в самом-то деле! Заснул дежурный там, что ли? У человека проблема, может быть, беда. Зачем его мучить? Очень мне захотелось извиниться и прекратить разговор… но ведь если что, убьют. Или как минимум выгонят…

Ну, думаю, если вы мне разрешили импровизацию, то будет вам сейчас импровизация, после которой вы точно человека в покое оставите и он сможет заняться своими проблемами. Зажжете красный свет. Говорю:

— Ко мне приехать сейчас нельзя… Давайте я к вам лучше приеду? Но только если это действительно… Это правда совершенно срочно?

— Клянусь, срочнее не бывает! — говорит.

Я молчу, жду красного сигнала. Ясно, что звонок случайный… Отшить надо было давно обладателя бархатного голоса, явно не туда попавшего. Кретины… Лампы мигнули. И — к моему полнейшему изумлению — вдруг зажигается зеленая! Мне приказывают согласиться! Я даже поперхнулась. Боже мой, что же это! Может, полусонный дежурный случайно не на ту кнопку нажал? Ведь такое очень редко, но бывает. Слежу внимательно за лампами: не опомнится ли начальник? И сама неуверенно так говорю в микрофон:

— Ну ладно, попробую приехать… Хорошо бы такси найти.

Говорю, запинаясь. Как бы растерянно. И это у меня очень даже натурально получается.

На этих словах женщина в белом вдруг остановилась. Задумалась, кажется. Отвернулась от меня почему-то, как будто ей тяжело было меня видеть.

А я сидел, как громом пораженный. Наверно, в какой-то момент у меня даже челюсть отвалилась. Буквально.

— Александра, — попытался заговорить я и не узнал собственный голос — тот самый, бархатный якобы.

Прочистил горло. Наконец удалось издать нечто более или менее членораздельное:

— Александра… Тот человек… с которым вы говорили… Это был я. Это я вам звонил. Я вам еще адрес продиктовал, и вы…

Она взглянула на меня, обдав волной той самой знаменитой грусти — с ног до головы. Сказала:

— Я знаю, Александр. Конечно, это были вы. Кто же еще? Поэтому-то я вас и привела сюда.

Ш.

Ну что было с этим стариканом делать? Изобразила я некоторое сочувствие… А дальше-то что? Может, он удовлетворится тем, что удалось с молодой симпатичной женщиной поговорить, впечатление на нее произвести? Сначала своей особостью и привилегированностью (первая серия), а потом — несчастным жребием одинокого старика (серия вторая). Генерал, не генерал, госбезопасности или нет, да хоть артиллерии или даже строительных войск… Градус гордости, может, и разный, а вот степень одиночества, наверно, для всех одинакова.

Но дальше-то по сюжету что? Неужели накинется на меня озабоченный старпер? Не хотелось бы с ним драться… Но, наверно, придется… Как бы так половчее исхитриться ключ из кармана у него выхватить? Лучше бы все-таки уговорить по-хорошему замок отпереть и отпустить меня на все четыре стороны. Но как?

Петр Алексеевич тем временем снова меня покинул, пошел очередную порцию капель пить. И я опять, как в дурной комедии, пошла за ним. Но от дивана, на который он уселся, теперь держалась подальше.

— Петр Алексеевич, — сказала я как можно задушевнее, — я ведь в дочери вам гожусь…

— Может, и во внучки, — откликнулся с дивана старикан.

Это был неожиданный ход. А ведь действительно, может, и во внучки.

— Тем более, — сказала я.

— Что — тем более? Не понял!

— Так пожалейте меня, Петр Алексеевич! И отца моего пожалейте! Он, наверно, с ума сходит. Ищет меня по всей Москве. Мы с ним и Новый год как следует не отметили, он все по командировкам ездил… сегодня вот договаривались поужинать вместе…

— Ишь ты, на жалость берет, — проворочал старик. — А меня ты больно жалеешь? Жалеете вы меня со своим Александром, когда развратничаете здесь за стеной и орете благим матом? А зачем о соседях думать? Когда нас похоть пробирает… Трахаются, трахаются, как кролики, аж пар валит, и вопят, вопят…

Ну, думаю, опять завел свою шарманку. Но делать нечего, надо терпеть.

Долго ехал он по этой теме, все ругал наш разврат. Потом вдруг спрашивает:

— Новый год то какой хоть отмечаете с отцом? Нормальный, русский, или, может, западный?

— Ну конечно, наш! — отвечаю с притворной искренностью.

Думает, поймает он меня. Думает, я идиотка. А я не на планете Марс обитаю, прекрасно знаю, что у нас тот, кто празднует западный Новый год, наступающий девятнадцатого декабря, считается отщепенцем и врагом Отечества. Правда, уже давно патрули не ловят по улицам выпивших в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое. Закрывают власти глаза на тот факт, что число нетрезвых и так велико, а в ту ночь — намного выше среднестатистического. Но первое время после возвращения к юлианскому календарю очень лютовали. А потом плюнули. Поняли, что нашему народу любой повод выпить сгодится.

На самом деле мы с Фазером оба отмечаем. Первое же января все празднуют вокруг, трудно было бы уклониться. А девятнадцатого как-то душевнее. Но ничто не сравнится со Светлым Рождеством, падающим на двенадцатое декабря. Но об этом Тыкве знать не обязательно.

На некоторое время старик вроде бы удовлетворился. Помолчал, и говорит:

— Эх, что вы понимаете…

— В чем? — вежливо осведомилась я.

— Да во всем… Какой год наступил, помнишь?

— Ну что вы, ей-богу, Петр Алексеевич! У меня же высшее образование! Тысяча девятьсот семьдесят девятый!

— Ой ли? А может, какой другой?

— Что вы имеете в виду? — говорю я, но на самом деле прекрасно понимаю, о чем речь. Единственное, в чем я не уверена, так это в том, можно ли произносить другой номер года вслух? Так-то, между мирянами, в обычной нормальной жизни, это вполне в порядке вещей, сказать: ну давайте теперь выпьем задве тысячи семьдесят девятый! Нонче это звучит почти как шутка. За это вроде никого уже больше не сажают. Это когда только приняли декрет о Возвращении, в год моего рождения, тогда да, говорят, можно было срок лет пятнадцать, а при отягчающих, так даже и вышку получить, пулю в затылок за такие вольности. Но с тех пор то режим смягчился… Но что там Уголовный кодекс говорит на этот счет, понятия не имею. Этот хрен с горы, осколок героической эпохи, еще, чего доброго, припомнит какую-нибудь всеми забытую статью: и пожалуйте бриться! Поэтому лучше притворяться дурой…

— Вас что, в школе не учили истории? Не рассказывали о декрете о Возвращении и Великой Стабилизации? Об Отмененном Времени? — спросил он тоном сердитого учителя.

— Ах это! — воскликнула я. (Черт, переиграла!) — Конечно, мы в школе проходили. Но это, знаете, так, абстрактные знания. Я же тогда только родилась еще…

— Абстра-актные зна-ания, — передразнил меня старик. — Но ваше поколение хоть представляет себе, что это за время было? Как ликовал народ наш многострадальный, когда сбылась наконец его сокровенная вековая мечта и мы отгородились стальным непроницаемым забором от гнилого Запада, захлопнули окно, которое этот сифилитик и педераст Петр распахнул зачем-то… Одно зловоние, одна отрава, газ смертельный из этого окна к нам веками валил… В последние десятилетия все больше через Интернет так называемый. Как же все нормальные люди рады были, когда мы и эту форточку инфекционную захлопнули! Э, вы, нынешние, и слова такого небось не знаете — Интернет… Вы и представить не можете, какое это было всенародное торжество, когда были предприняты, казалось бы, чисто символические, но такие важные шаги — Возвращение в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом год и к Русскому календарю. Его еще иногда юлианским называют. Что, конечно, не совсем верно и политически неграмотно. Хотя это правда, что формально его ввел впервые великий император Юлий Цезарь. Разумеется, русский народ, русские православные ученые затем этот календарь творчески развили, приспособили максимально под нужды нашего государства. Поэтому правильно все-таки называть его русским. Но все же некоторую, пусть и второстепенную, роль Цезаря тоже не стыдно признать! Это все-таки крупная была фигура, не чета этому развратному негодяю папе римскому Григорию, убийце французских протестантов, придумавшему извращенный, декадентский западный календарь.

Слушала я это и думала: не иначе как Тыква был крупным специалистом политпросвещения. Вон как шпарит.

— Ну и на сто лет назад вернуться, — вдохновенно продолжал он, — это тоже было с чувством глубокого удовлетворения народом воспринято. Уж больно неудачные и страшные выдались сто лет, не то что предыдущий век. С тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года сплошные уступки Западу и западному образу жизни пошли. Сионизация опять же… Реакция на нее, возможно, была действительно несколько чрезмерной. Но ведь каждое действие рождает противодействие. Кстати, органы давно уже признали, что с евреями переборщили, перегнули палку. Это была ошибка! Но не более! Не надо тоже из мухи слона делать. Все должно быть объективно оценено в контексте трагической ситуации, в которой мы оказались из-за иностранных происков и действий западной агентуры. А сколько народу погибло — и все из-за идеологической диверсии. Пришлось каленым железом выжигать пятую колонну… Ну об этом я уже, кажется, говорил…

Повторяется дед, подумала я рассеянно, как же мне надоело все это слушать… Интересно, кто-нибудь такие разговоры всерьез воспринимает? Ну, когда это с амвона звучит, часто на старославянском, еще так-сяк, иногда даже и красиво — мелодично, а в смысл можно не вдумываться. Но когда вот такая упрощенная до предела схема, да еще на жаргоне… Ску-учно…

Но он и сам смутился, когда понял, что повторяется. Теми же словами — те же мысли. Альцгеймер, видно, начинается.

И он, наверно, об этом же диагнозе подумал, потому что засопел жалобно, стал вдруг перечислять свои болячки. Давление и аритмия, артрит, подагра.

И вдруг перешел на шепот. Я удивилась, переспросила:

— Что, что? Я не расслышала?

Он молчал, в глаза мне не смотрел. Наконец выговорил:

— Аденома проклятая… замучила… дважды меня оперировали, и все неудачно… Я же говорю, переборщили с евреями-то… Только они умеют аденому правильно резать…

Ну, на это я и не знала, что сказать.

А старик качал своей тыквенной головой: видно было, что ему жалко себя беспредельно. А заплакать нельзя: генерал госбезопасности все же. Хоть и бывший.

Вдруг он опять перешел на громкий шепот:

— Мне теперь и от жриц толку мало… Эрекции — кот наплакал.

И опять замолчал. Наверно, задумался, правильное ли выражение употребил. А я еле сдержалась, чуть не прыснула: представила себе плачущего кота и эрекцию. Кошкины слезы как мера измерения мужской потенции. Сильно.

Погоревав, мой генерал продолжил:

— Мы могли бы с тобой и Александром прекрасно договориться… Если бы вы согласились потешить старика… Пошли бы навстречу… А я бы в знак благодарности… чего уж там… так и быть… про делишки ваши никому ни гугу… никаких рапортов. Какие уж там рапорты, если у меня у самого была бы личная заинтересованность, так сказать…

— Ничего не понимаю! — прервала я его. — Что вы имеете в виду? Что значит, потешить старика? Что такое — пойти навстречу?

А он будто не слышал. Продолжал бормотать:

— И про твое инакомыслие, и про батюшку твоего… тоже я бы не разглашал, так уж и быть. Что вы западный Новый год отмечаете… и контакты предосудительные поддерживаете. И в церковь вы не ходите… Да вы и не православные вовсе… Какое там! Протестанты небось, если не католики треклятые, прости господи!

С этими словами генерал перекрестился на икону в углу.

Точно кнутом меня ударили. Откуда?! Каким, на фиг, образом ему может быть это известно? О, это уже вам не западный Новый год отмечать… За это такое может быть… Никакие заступники, никакие связи Фазера не помогут…

У меня даже дыхание на секунду перехватило… Но виду нельзя было подавать, показывать ему, что он попал в точку.

— Что вы такое говорите, Петр Алексеевич, не понимаю, — выдавила я из себя.

— Все ты прекрасно понимаешь…

Он опять сопел. Надел очки, потом снова снял. Уставился на меня в упор. Сказал:

— И больше всего ты про себя понимаешь, какая ты красавица… Скажу: ты и вправду женщина привлекательная… Но разве в этом дело?

«А в чем?» — хотела я спросить, но промолчала.

— Мы все таким образом будем довольны… Ну что вам стоит? Абсолютно ничего! Я условия создам отличные! И не только денег с вас брать не буду — это уж я так, погорячился, не нужны мне деньги на самом-то деле…

Кажется, до меня стало доходить… Но я ушам своим не верила… Не может быть! Наверно, все-таки что-то иное имеется в виду?

А он воодушевился, видя, что я не возражаю, не кричу: как вы смеете, да за кого вы меня принимаете, да я сейчас пощечину вам дам. Воодушевился и продолжал уже громче и решительнее:

— Я даже талонами с вами могу делиться, краснополосными… У меня их столько… Я тебе говорил уже… вот посмотри…

С этими словами старикан вдруг живенько вскочил с дивана, подбежал к большому письменному столу, выдвинул центральный ящик. В глубине блеснуло что-то черное, металлическое… Но старик лез явно не за этим. Он стал доставать пригоршнями пачки талонов, сколько у него их там скопилось, бог его знает. Наверняка множество неиспользованных вовремя, давно просроченных. Бессмысленная куча некрасивых, примитивно отпечатанных бумажек, перечеркнутых широкой красной полосой…

Он подбрасывал талоны в воздух, и они, крутясь, как безумное конфетти, бумажным дождем падали на стол и на пол… Я смотрела как завороженная, не в силах ничего сказать.

— Вот, вот они, красавчики, красненькие мои, — любовно приговаривал старик. — Девать их некуда… все коплю, коплю… а со временем, если мы будем друг другом довольны, можно будет даже и в двухсотой для тебя, Александра, что-нибудь присмотреть… Ведь такой эффектной женщине необходимо шикарно одеваться… я ведь все понимаю, я не старый пень какой-нибудь.

Чтобы протянуть время, я энергично покивала. Дескать, нет, вовсе не пень.

— Так что видишь, Александра, — гнул Тыква свою линию, — мы могли бы прекрасно устроиться все трое… к взаимному, так сказать, счастью и удовольствию… Потом, подумай: ведь не всегда же такая лафа у твоего Александра будет. Рано или поздно жена с дочкой вернутся. Гнездышко захлопнется. А у меня тут — красота. Трахайся, не хочу. Как там вы, западники оголтелые, говорите? Флэт у вас отличный будет. Хотя почему по-русски не сказать: свободная квартира? Не понимаю. Сколько угодно будет у вас для этого дела свободной жилплощади. Как-нибудь можно было бы даже и подругу вашу, Ниночку пригласить… Она хоть и не такая красотка, как ты, но очень мила, очень… И вы бы заодно помирились с ней на этой почве, так сказать… Хи-хи…

«Просто обыкновенный сумасшедший… натуральный психический больной, — думала я. — А что, не бывает сумасшедших генералов, что ли? Еще как бывает! Но что мне с этим делать в конкретной исторической ситуации, понятия не имею…»

— Погодите, Петр Алексеевич, — сказала я. — Что-то я никак не могу взять в толк… правильно ли я понимаю… Вы что, группен-секс с нами устроить хотите? Свальный грех?

— Ни в коем случае! — возмутился генерал. — Как ты могла только такое подумать?

Помолчал, пожевал губами. Покачал головой.

Еще раз возмутился:

— Ну и ну! Не ожидал от тебя такого, Александра! А еще дочка академика!

— Извините, если я вас обидела… видимо, совершенно неправильно ваши слова интерпретировала… ой, простите, истолковала… не знаю, как это я…

Я сконфуженно замолчала. А старикан снова заговорил:

— Я же говорю тебе: эрекции у меня — с гулькин нос… Какой же тут, к лешему, свальный грех? Думала бы своей головой, что говоришь, Александра… Но вот посмотреть… посмотреть было бы недурно. То есть просто замечательно могло бы выйти, особенно с двумя такими красавцами, двумя такими половыми гигантами, как ты с Александром… Это же картина для богов будет! А какая отрада одинокому старику!

— Так вы, получается… вуайерист, да? — ахнула я. — Или я опять не то что-то…

— Вот этого не надо… слов этих уродливых иностранных… чужеземных… фу! — сплюнул генерал.

Выдержав паузу, он внес некоторые разъяснения:

— Ну, согласись, вы же с Александром и так почти что у меня дома сношаетесь. Я лежу без сна и слушаю… в полутора метрах от меня всего… Но это все не то, не то… Только слюнки текут. Вот если бы не только слышать, но и видеть! Ну что вам стоит? Разницы почти никакой — чуть-чуть только передвинуться в пространстве. Делов-то… А я тут устроюсь, за ширмочкой, в уголочке. И посмотрю, посмотрю через дырочки… А вы меня и замечать не будете… будто меня и нет совсем.

И тут вдруг совершенно дикая мысль меня посетила: а что, если пойти старику навстречу? Черт с ним, пускай глазеет! И столько проблем решится сразу: от перспективы репрессий до возвращения жены… От нас что, убудет, что ли? Мы ведь, увлекшись, тут же про ширмочку эту дурацкую забудем, будто ее и нет совсем. И потом, нам ведь и вправду есть чем гордиться! Что может быть прекрасней нашей любви? И чего, собственно, стесняться ее физической составляющей? Пусть хоть весь мир смотрит, завидует, восхищается…

Но я тут же опомнилась: что это со мной! Наверно, это все от переутомления, от всех стрессов всяких… Фуй, как стыдно-то… хорошо, что Санечка не слышал…

Я вспомнила о Саше, и тут же откуда-то пришло совсем другое ощущение. Острой тревоги. За него. Сумасшедший старик, конечно, опасен, но я почему-то была уверена, что справлюсь с ним, так или иначе. А вот Саше… Рустаму моему, грозит какая-то жуткая, невероятная опасность. Я не ведала, откуда мне это известно, но ощущение было самое что ни на есть натуральное. И я должна была что-то сделать! Для начала надо было быстренько, не теряя больше времени, разобраться со старым Тыквой.

А Тыква тем временем впал во что-то вроде транса. Сидел старик на диване, раскачивался, будто в такт какой-то ему одному слышной музыке, и повторял вслух:

— Как это красиво будет… как я буду наслаждаться… как любоваться буду вами… моя жизнь переменится. Я буду самым счастливым стариком на свете… Изо дня в день. Изо дня в день! Смотреть буду, как вы обнимаетесь, как вы целуетесь взасос, как вы изгибаетесь красиво… Вы будете кричать, орать, визжать… а я буду тихонько покрякивать… подкрикивать… подмахивать… И смотреть не отрываясь, все детали впитывая… каждый штрих…

В этом месте голова-тыква странно приподнялась над плечами, глаза подернулись масляной пленкой, кадык заходил быстро-быстро по дряблой шее…

— Я вижу, вижу, как вы красиво любовью занимаетесь… как вы совокупляетесь… как вы, красавцы, трахаетесь…

И — с выдохом каким-то особенным:

— Как вы ебе-тесь!

Я воспользовалась его трансом, тихонечко придвинулась поближе к письменному столу… Он ничего не замечал. Одним движением открыла центральный ящик. Так и есть! Огнестрельное оружие! Именной пистолет. Боже, мой любимый «парабеллум»! Тульской сборки. Это был просто подарок судьбы.

Я на ходу сняла его с предохранителя и передернула ствол. Подошла на расстояние метра к старику. Сказала:

— А ну немедленно прекратить эту сладострастную истерику! Клянусь, я вас застрелю — в пределах необходимой самообороны! Если вы немедленно не откроете мне дверь!

Старик замолчал. С явным усилием вырвался из своего сна-транса. Секунду на лице его отражалось глубокое изумление: видно, трудно было с ходу понять, что произошло. Ясно читалось: почему эта баба глупая здесь стоит, направив на меня пистолет? Еще секунда ему понадобилась, чтобы сообразить, откуда взялось оружие. И потом — вот странно — он вдруг заулыбался во весь рот, захихикал даже. И сказал:

— Деточка, Сашенька! Это тебе не кино про русских разведчиков. Это настоящее, боевое оружие. К нему надо привыкнуть, приучить себя — и физически, и психологически. Им надо уметь пользоваться. Это совсем не так просто, как выглядит в фильмах. До-олго надо тренироваться. Не смеши меня, отдай, деточка, мне мой пистолет, и я, может быть…

Но я не дала ему закончить.

— Генерал, я прекрасно владею оружием. Особенно — «парабеллумом». Мне от вас нужно только одно: ключ из вашего переднего кармана. Я очень спешу, мне некогда больше с вами разлюли-малину разводить.

— Ха-ха, — только и ответил генерал.

— Ладно, не верите, значит? Когда поверите, будет поздно. Есть вариант еще лучше — продырявить вам башку, ручку пистолета протереть, и вам в руку вложить… Милиция наша, сами знаете какая, не будет себя утруждать сложными экспертизами. Тем более, я слышала, старые больные одинокие генералы частенько с собой с помощью именного оружия кончают… Это почти мода, поветрие. Правильно?

Тыквенный старикан не верил — улыбался насмешливо.

— Считаю до трех, — сказала я. — Раз. Два. Два с половиной. Два и…

Он прервал меня. Сказал за меня:

— Три! Стреляй, детка, стреляй.

Я нажала на курок. Пистолет сильно дернулся в моей руке, но пуля пошла примерно туда, куда я ее и хотела направить, — вонзилась в стену над самой головой маньяка-генерала. По-моему, даже по волосам его смазала. Я этого не хотела, это было слишком рискованно. Но пистолет непривычный был, непристрелянный. Отдача неожиданно сильной оказалась. И вот траектория на сантиметр ниже легла, чем я рассчитывала. Ну, ничего, думаю, в следующий раз я корректировку заложу, точнее буду.

От выстрела со стариком шок, видно, случился. Глаза его закатились, голова упала на плечо, а сам он вслед за тем грузно осел на диван. И остался лежать там в нелепой позе. Как мешок с тряпьем. «Умер», — мелькнуло в голове. Я бросилась к нему, не сразу смогла нащупать пульс, он был слабенький… «Что делать: «Скорую» вызывать?» — лихорадочно соображала я. Но потом решила: пусть будет то, что будет. В конце концов, он же сам во всем виноват. И дразнился еще: «Стреляй, детка, стреляй, детка…» Вот я и показала ему детку… Вообще у меня дела срочные. Мне надо моего Сашеньку искать. Рустама моего единственного. В какой бы организации он ни работал. Да хоть в ЦРУ! Хоть в «Моссаде». Или даже ВМБ — Всемарсианской службе безопасности. Какое значение, по большому-то счету, имеют эти наглые маленькие буковки? Кем они себя вообразили? Фигня они, и ничего больше. Мелочь пузатая. Придуманная людьми фигня. Но поклоняются им некоторые, как язычники своим глиняным богам.

Я быстренько вытащила из переднего кармана старика ключ и бросилась к входной двери. Довольно долго возилась с замком и уже открыла его наконец, когда сзади раздался стон. Обернулась. Старик по-прежнему лежал на диване, но глаза его были открыты.

— Сматывайся скорей, — сказал он. — А то сейчас соседи на выстрел набегут… И имей в виду: мое предложение остается в силе.

С.

— Вы просто не туда попали, Александр, понимаете? Идиотское совпадение! Одну циферку, думаю, неправильно набрали — ведь выпивши были, не так ли? И началось.

Я смотрел на Александру Вторую, пытавшуюся мне что-то втолковать в подвале-морге ведомственной поликлиники, и ничего не понимал.

— Что значит, не туда? А куда я звонил, какой номер набирал?

— Откуда я знаю! Могу только предполагать… Наверно, в наш же центр и звонили. В спецсектор, куда нас не допускают. Там-то вашего звонка ждали. Соединили бы с кем надо. И там под контролем некий разговор состоялся бы. Как и было запланировано. Это объясняет, почему полковник с генералом на месте сразу оказались. Они сидели и ждали вашего звонка… А когда вы на меня попали, никто долго не мог понять, что произошло. Вот этого они никогда не научатся в расчет брать. Человеческий фактор. Ошибку головы. Ошибку пальца. Ну и всего остального тоже.

— Погодите, какой полковник, какой генерал?

— Сейчас все объясню. Как только наш с вами разговор закончился, меня вызвали к начальству. Там вот они и сидели голубчики, шерочка с машерочкой — генерал и полковник. Регалии были видны невооруженным глазом — хоть они и были в штатском. Генерал жест царственный сделал, все начальники мои из кабинета выкатились. Остались мы втроем. Генерал стал меня очень строго допрашивать. Будто я в чем-то виновата. «Как это так получилось?» — спрашивает. Я говорю: «Что получилось?» — «Что вы Ганкину свидание назначили?»

Полковник нервно так говорит: «Товарищ генерал! Мы же договаривались — без фамилий!!» Тот опешил несколько. Говорит: «Так она все равно уже влезла в эту историю. Все равно уже все знает. Ну не все, но много».

Я позволила себе вмешаться, говорю: «Разрешите доложить. Ничего я не знаю и ничего не понимаю. Это известный психологический феномен: вы всю картину видите, и вам кажется, что любой, кто увидел даже маленький ее фрагмент, тут же понял, что на ней нарисовано. Но это же не так. Я совсем ничего не понимаю. И кто такой этот Ганкин — понятия не имею. Только от вас сейчас это имя и услыхала».

Они переглянулись. Полковник говорит с досадой: «Но теперь она фамилию знает. Это меняет дело. Она теперь два фрагмента, так сказать, видит. Можно уже о чем-то и догадаться».

Вот тут мне страшно стало. Думаю: они сейчас меня убьют. Сами допустили промах и, чтобы его скрыть, меня как раз и ликвидируют. А они еще переглянулись так… нехорошо. Генерал говорит: «Она еще и Александра вдобавок». — «Что? — говорит генерал. — Не может быть!» — «Гражданка, — говорит, — вас как зовут? Не фамилия, фамилию мы знаем. А имя». Я говорю: «Александра. Александра Андреевна. А что? Что такого странного? Имя как имя». Они опять переглянулись. Генерал говорит: «Бред какой-то». Полковник пожал плечами. «Все бывает на свете. К самым диким совпадениям надо быть готовым, когда операцию планируешь». Так он это сказал: и так генерал губы поджал, что было понятно: это шпилька, и весьма болезненная. Намек на какие-то только им известные обстоятельства. В общем, подумала я, скоро этот полковник станет генералом, а генерал… неизвестно кем. Может, и никем.

Генерал меж тем меня спрашивает: «А может, вас еще иногда и Шурочкой называют?» Я говорю: «Ну называют. Некоторые. Хотя мне не нравится совсем».

Тут у генерала совсем нервы сдали, он как заорет: «Да кого волнует, дура, нравится тебе это или нет!» Полковник отвернулся. Генерал взял себя в руки и говорит: «Так я все-таки ответа на вопрос не услышал: кто вам позволил Ганкину свидания назначать, обещать приехать и так далее?» — «Так я же по инструкции действовала, товарищ генерал!» — «По какой, к дьяволу, инструкции, вы должны были время тянуть, пока мы тут не определились».

В общем, начались препирательства. Я утверждала, что виноват оператор, не вовремя зажегший зеленую лампу, оператор, которого вызвали для разбирательства, все на меня валил. Но это все неинтересно. В итоге они бросились по спецсвязи у какого-то высокого начальства указаний просить, что теперь делать. Потом меня опять вызвали.

Теперь уже полковник говорил, а генерал в сторону смотрел. «Вы, — говорит, — Александра, сами виноваты, из-за вашей ошибки теперь такая каша заварилась, что вы должны нам помочь ее разварить. У нас совсем времени нет. Другой исполнительницы в пятницу вечером мы все равно не найдем». Посмотрел на часы и говорит: «Вот, полчаса осталось, а нам надо еще до Профсоюзной доехать». Я ничего не понимаю, стою и буквально глазами хлопаю. Тут полковник подсунул мне документ аж на пяти страницах убористым шрифтом. Говорит: подписывайте скорее. А у меня от волнения буковки сливаются. Ничего прочесть не могу. Полковник увидел, что я в затруднении, говорит: давайте я вам суть быстро изложу. Вы поступаете в полное мое распоряжение. Выполняете любые мои приказы. Любые! Беспрекословно. Без споров и обсуждений! Скажу: до утра трахаться с этим мужиком и безумную любовь изображать, значит, будете трахаться и изображать. Скажу: ноги ему мыть, будете мыть и радоваться. Скажу: горло ему перерезать, перережете без разговоров. И далее вы здесь предупреждаетесь: неподчинение приказу приравнивается к государственной измене. Наказание — расстрел. За разглашение всего связанного с документом и операцией как таковой — тоже расстрел. Понятно? Подписывайте!

У меня руки дрожат, но я все-таки пытаюсь этому безумию сопротивляться. Говорю: я не хочу этого подписывать. Полковник говорит: тогда у меня нет другого выхода, как немедленно, сию секунду секционировать вас в Семашко по категории «А». Я думаю, наверно, блефует полковник. А если нет? Вы, Саша, наверно, и не знаете, что это такое? Семашко — это раньше крупная психиатрическая больница была. А теперь там тюремный госпиталь. Есть в Семашко отделение «А» — туда помещают сошедших с ума психиартов. Вы же знаете, в этой профессии повышенный шанс заболеть психически — профессиональный риск. До четырнадцати процентов в среднем поражены оказываются. А сумасшедший психиарт — по определению, серьезная угроза государству. В Семашко долго не живут. И никто никогда оттуда не выходит. Ходили слухи, что иногда и здоровых отправляют — кто сильно провинился и начальству насолил. Я не верила, но, видно, правда. Карательная психиатрия. Подписала я их проклятую бумагу. И меня повезли — к вам домой, на Профсоюзную.

— И что? — спросил я. — Что дальше-то было?

Александра молчала. Смотрела в сторону.

— Трудно, извините. Сейчас скажу…

Я решил помочь женщине.

— Давайте я подскажу. Мы с вами любовью занимались, да?

— Да, — тихо ответила Александра.

Тут мы оба замолчали. Задумались. А я незаметно ее рассматривал. Никаких резко отрицательных эмоций ее сообщение у меня не вызвало. Ну, переспали, что ж такого? Дело житейское…

— Ну и как было? — спросил я.

— Отвратительно! Просто отвратительно! — горячо воскликнула она.

Я расстроился.

— Ну уж… неужели так ужасно?

— А как вы думаете? Что я должна была ощущать? Когда вот так, под дулом пистолета фактически… это же изнасилование, чистой воды…

— А я? Я как себя вел? Как джентльмен, надеюсь?

— Если бы… как животное!

Я совсем огорчился.

— Ну уж… Не может быть… я, конечно, бабник… ну бывший, скажем… Но к дамам всегда относился ласково, нежно, предупредительно… В том числе и в постели… Вы вообще, Александра, точно меня ни с кем не путаете?

Она помотала головой. Сказала:

— Но вы ни в чем не виноваты. Вы были в состоянии транса. Мозг вам отключили.

— Это каким же образом?

— Сначала я вам — по приказу полковника, разумеется, — веровол в коньяк всыпала… А вам, наверно, известно, какая эта жуткая смесь — веровол с крепким алкоголем… Бр-рр… Я думала, вы умрете. Но вы крепкий оказались орешек… Даже эрекция была вполне… активная… к моему сожалению.

Потом, когда мы уже закончили, подъехал дежурный психиатр и вколол вам что-то внутривенно… И небольшой сеанс гипноза провел. Но при этом мне присутствовать уже не разрешили.

Еще почему-то вашу записную книжку искали, очень радовались, когда нашли… Полковник ее полистал, одну страницу, по-моему, вырвал или две.

— Какие наглецы… — не удержался я. — А я-то все думал да гадал, как это так получилось.

— Полковник сказал: все равно он ничего помнить наутро не будет. Или кое-что. Но не то, что на самом деле было. Синдром Л.

Я вздрогнул. Спросил:

— А это еще что такое? Звучит зловеще.

— Да уж… У нас в институте некоторые верили, что название надо расшифровывать как Синдром Любви. Чушь, конечно. Всеобщая неграмотность. Там на самом деле латинская буква должна быть — L. В честь Альберта Лоуи. Это был знаменитый британский психиатр. Ну и биохимик, и фармацевт тоже. У него все три этих образования были. Он много чего хорошего и полезного сделал для медицинской науки, впервые шизофрению правильно классифицировал… А то до него под этим названием чуть ли не десятки совершенно разных болезней фигурировали. Но у него было странное хобби… Знаете, англичане, они же эксцентрики. Он в свободное от работы время упорно разрабатывал тему искусственно вызванной амнезии. Надо, говорил, научить людей забывать. А то невозможно жить с некоторыми воспоминаниями.

Так вот, Лоуи задался странной целью — научиться вызывать такую же амнезию медикаментозным путем. И тоже в сочетании с сексом. Вот почему наши грамотеи считают, что Л в названии — это значит «любовь». А педагоги некоторые это невежество поощряют, ведь в иностранном происхождении медицинских терминов сейчас немодно признаваться. Скоро и латынь из медицины исключат. Заменят старославянским… Зря смеетесь. Увидите, так и будет.

Так вот. Лоуи в своем хобби немало преуспел. Хотя и не до конца. А потом заболел — знаете чем? Догадываетесь? Альцгеймером! Все забыл, голубчик, без всяких медикаментов. И то, что хотел забыть, и чего забывать совсем не хотел. А потом умер. Ученики какие-то пытались продолжить его дело. Но не тут-то было. Власти врубились, чем это пахнет, и все запретили. Но наши тут как тут, ушки на макушке. Доблестная разведка похитила документацию Лоуи, прежде чем ее успели уничтожить. И стали разрабатывать это дело у нас. Целый институт под это создали. Еще бы! Теоретически такие перспективы контроля над сознанием открывались. Ведь Лоуи обнаружил, что неожиданным производным его метода может быть, при определенных условиях, возникновение отчетливых ложных воспоминаний у пациента. И что иногда их, воспоминания эти, можно программировать. Придумываете субъекту какой-нибудь верноподданнический сон. И он просыпается в полной уверенности, что это с ним было на самом деле. А то, что с ним происходило в действительности, он не помнит. Происходит замещение истинного воспоминания фальшивым. Теоретически можно все население заставить помнить про историю страны и мира то, что политически целесообразно. А не то, что было на самом деле.

Но потом институт прикрыли, оставили только маленькую лабораторию. Знаете почему? Потому что оказалось — полное программирование удается только в одном случае из десяти. В остальных же подсознание вмешивается, искажает введенную программу, субъект начинает творить свою собственную реальность. Совершенно непредсказуемую. Мало того, Лоуи работал над так называемыми кластерами — коллективным подсознанием. Подключал двух-трех людей друг к другу. И одно время казалось, этим коллективным сновидением можно управлять. Но потом выяснилось, что далеко не всегда. А во многих случаях подсоединившиеся выходят из-под всякого контроля. И вы знаете, мне это почему-то ужасно нравится. Что подсознание им не удается покорить, что оно бунтует. Загнали нас в клетки, но до подкорки добраться не могут, как ни стараются!

Тут мне вдруг пришла в голову удивительная мысль. Прервал я монолог Александры Второй и говорю:

— Извините, что перебиваю… Но для меня то, что сейчас происходит, очень необычно. Я никогда не слышал ничего подобного. Даже представить себе не мог. Такой крамолы… Диссиденты что-то подобное между собой говорят на кухнях. Но услышать такое от официального медика… Просто невероятно.

Александра Вторая посмотрела на меня как-то… нежно, что ли… И говорит:

— Э, нет, Саша, невероятно как раз другое… Вот расскажите, как вы реагируете на мои слова? Когда вы слушали про клетки, про то, как здорово, что подсознание подчинить не удается… какие вы чувства испытывали, какие мысли в голову пришли? Можете кратко описать?

— Ну, интересно было. Необычно. Очень любопытно, в общем. Заставляет задуматься о многом.

— То есть скорее позитивно?

— Ну, наверно, можно и так сказать.

— Вот видите! — Александра Вторая сильно заволновалась. — Вот это как раз совершенно, потрясающе невероятно!

Она даже вскочила и стала возбужденно прохаживаться вокруг стола.

— Нет, вы даже не представляете, что это такое.

— Нет, — честно сказал я, — не представляю. Не знаю, о чем вы. Как в анекдоте: папа, а ты с кем сейчас говорил?

Она махнула рукой, села, потом опять вскочила.

— Ладно, была не была… Семь бед — один ответ. Я уже тут с вами все равно наразглашалась на десять расстрелов и пару сожжений в топке. Слушайте же, удивительный вы человек…

Она выдержала эффектную паузу и сказала:

— Как вы думаете, в чем главная задача, смысл существования психиартов?

— Ну, наверно, в поддержании психического здоровья нации и, прежде всего сотрудников органов госбезопасности. Решение сложных психологических противоречий. Социальных и индивидуальных. Искусство здоровой психики. Это и значит — психиатр.

— Да, хорошо в школе учились, — сказала она. — Эх, Саша, Саша… Главная задача психиартов — суггестивное внушение — той самой нации и прежде всего упомянутым вами сотрудникам идеи абсолютной лояльности власти. Начинается это в Высшей школе госбезопасности, где вы учились. Помните небось, как часто вас водили на сеансы психотерапии — а на самом деле массового гипноза? И как часто у вас голова после этих сеансов болела? Это оттого, Саша, что внушение подкреплялось хорошей порцией ломовых препаратов — чтобы уж наверняка. Потом, на протяжении всей карьеры, всем вам устраивают подкрепление внушения — во время так называемых медосмотров.

— И что же нам внушают?

— Так называемые максимы вам внушают. То же примерно, что и аксиомы. Нечто, во что человек верит абсолютно, и вера эта не требует никаких доказательств. Когда психиарты еще были учеными, они открыли интересный закон. Что число максим, в которые может верить человек, ограничено. Как только их становится слишком много, они начинают вступать в противоречие друг с другом. Даже если на первый взгляд кажется, что никакого противоречия нет и что они друг из друга вытекают. На самом деле контрадикция есть, и мы это подсознательно ощущаем, даже если не отдаем себе в этом отчета. И отсюда начинает возникать напряжение, которое даже открытым скепсисом и инакомыслием может обернуться. Вообще, чем меньше максим в голове, тем лучше, тем они прочнее. В идеале — верить вообще только в одну какую-нибудь максиму. Кроме того, максимы должны быть предельно короткими и простыми. Первая и главная максима звучит так: «Запад наш враг». Идеально! Три слова всего. Большинство наших уверены: этого вполне достаточно. Все остальное из этого следует. Ну конечно, вас же на сознательном уровне обучают всяким подробностям, учат родину любить, диссидентов ненавидеть и так далее. Политзанятия, походы в церковь — вся эта пропаганда работает вполне сносно. Но не стопроцентно. Другое дело — максима. Ее никакими доводами не опровергнуть. Ничем не вышибить. Предоставьте любому сотруднику сколько угодно информации, вроде бы доказывающей обратное, что Запад — не враг, что Западу на самом деле на нас наплевать, он все равно не поверит. Мало того, всякие попытки доказать ему обратное будут вызывать сильное физическое раздражение. Вот это мощный фундамент!

— И все? Только одна — как вы это называете — максима?

— Нет. Генералы, они же самые умные. Сколько им ни говорили, не надо больше ничего, не перегружайте подсознание, мы плохо умеем им управлять, остальное накладывайте на сознательном уровне, прочнее будет. Нет, настаивают. Подавайте им еще и еще. Компромисс последний — три штуки.

Злилась почему-то она. Странно.

— Вторая максима — «Органы знают все» и третья — «Председатель всегда прав». Исследования показывают: вторая работает не всегда и не полностью. А третья, случается, что не работает вообще. Они думают, что это метода наша несовершенна, подгоняют давайте трудитесь, улучшайте, учитесь контролировать подсознание. Легко им говорить… Ну неважно, черт с ними, со всеми этими генералами… Куда интереснее то, что с вами, Александр, случилось…

— А что со мной случилось?

— Вот сейчас я вам говорю: Запад нам не враг. Что вы чувствуете?

— Ничего.

— Вот именно! Теперь еще, слушайте внимательно: органы ничего толком не знают. Они часто ошибаются. Какие мысли и чувства эта фраза вызывает? Никаких? И теперь: Председатель — полный идиот. Снова никаких ощущений?

— Никаких. Некие утверждения. Возможно верные, а возможно, и нет. Требуют уточнения, сбора информации и исследования аргументов.

— Вот именно! Вот именно, Александр! Это-то и невероятно. Вы же в высшей школе учились. Вас же на медосмотры регулярно водили, ведь верно? Не так, совсем не так вы должны реагировать. Вас должно корчить от возмущения, когда я вам такие вещи говорю. Вы меня ненавидеть должны. Что-то с вами случилось невероятное, Александр.

— Что?

— О, хотела бы я знать! Как бы хотела! Вы даже не представляете, как это важно. Я посмотрела вашу историю болезни здесь, в поликлинике. Несколько листов последних изъяли и в спецотдел отправили, засекретили совсем. Но и того, что там есть, достаточно, чтобы понять: с вами что-то не то… Один этот всплеск — ай-кью почти в два раза взлетел за полгода — чего стоит! Такого же не бывает. Физически невозможно. Но самое удивительное то, чего в истории болезни нет. Что-то выбило из вас главные, абсолютно базовые установки. Вы теперь — табула раса. Чистая страница.

— Человек без свойств, — неожиданно для себя сказал я. Вспомнил вдруг название той книги, в шкафу найденной.

— О, вот как, вы уже и литературу читаете, до недавнего времени запрещенную… Вот до чего дело дошло. Берегитесь! За вами теперь такая охота пойдет… Всем захочется понять механизм… ведь если случилось с одним, то может произойти и с другими. Даже наверняка случится. Представляете? Спрятать бы вас надо куда-нибудь…

Я почувствовал, что устал — для меня все это звучало очень странно.

— Можно мы от теории вернемся к практике? — спросил я. — Наша с вами, извините… любовь, так сказать. Это один раз происходило? Или были у нас еще свидания?

— Еще два раза. Второй раз было чуть лучше. Не так брутально. А третий…

Александра вдруг покраснела. Отвернулась. И тихо проговорила что-то.

— Простите. Я не расслышал.

— Ну и хорошо, что не расслышали…

И замолчала. Любопытно… Но есть вещи еще более интересные.

— Скажите, Александра… я никак не могу понять… Я же был уверен, что я… что там была девушка по имени Шурочка…

— Я же говорила вам: Синдром Л. Ложная память. Я думаю, никакой Шурочки не существует.

— Шурочки не существует? — Я засмеялся. — Уверяю вас…

И вот в этот момент раздался звонок. Я сначала не понял, откуда идет звук. Оказалось, что у Александры Второй в кармане был мобильный телефон. Вот это да! Не у генерала, а у какой-то помощницы всего-навсего — мобильник! Странно…

Она ответила на звонок и занервничала, стала оглядываться по сторонам. Что-то ей сказали — какую-то короткую фразу, которая ее сильно взволновала. Выключив телефон, Александра сказала:

— Не знаю, Саша, увидимся ли мы еще когда-нибудь… жаль… но сейчас мы оба должны убраться отсюда как можно скорей… Здесь уже не безопасно… Идите за мной.

Она схватила меня за руку — ту самую, искусанную, — и потащила за собой. Мы с ней опять оказались в том же мрачном синем коридоре, свернули в одну дверь — пробежали через анфиладу странных, непонятной формы комнаток, выскочили в другой коридор, добрались до большой массивной металлической двери. И здесь остановились. Она запыхалась и теперь переводила дыхание. Стояла совсем рядом и смотрела прямо в глаза. «Симпатичная все-таки», — подумал я.

— Я должна все-таки извиниться… за руку. И за ухо. Жуткое варварство. Но полковник меня заставил. Я отказывалась. Они мне вкололи веровол, еще с чем-то смешанный, — большущую дозу. И все равно я отбивалась. Плакала. Не могла этого сделать. В какой-то момент думала: лучше точно умереть. Вы лежали на софе без сознания. Я к руке лицо свое приблизила. Но не могла себя заставить. Не укусила… А поцеловала.

— Поцеловали? — пораженно переспросил я. — Это… это…

Я совершенно не знал, что сказать. «Это было очень мило с вашей стороны»? Глупо, наверно, прозвучало бы… А другие слова не находились.

— Целовала, целовала и плакала. А полковник орал страшно. А под вероволом это ведь еще то ощущение, и чужой воле так трудно сопротивляться. Но у меня мощный блок был.

Подняли меня на ноги. Полковник — Аристов его фамилия, кажется, — ударил меня… Потом синяки на себе находила жуткие. Но вообще помню очень смутно. Еще чем-то кололи. Пистолет, кажется, полковник к голове приставлял. Орал страшно. Матом. Вот чем их игры, их спецкомбинации оборачиваются. Бредом сумасшедшего! Оскал у меня, видите ли, оказался правильным. Тем, что им нужно. Похожим на что-то у кого-то там. Хотя уверена: таких женщин — пруд пруди. Это же не четвертая группа крови редкая. Но коней, было мне сказано, на переправе не меняем, и кобылиц тоже. Как смешно. Ха-ха. И прочие глупости. Кретины. Но в итоге я это сделала. Стыдно ужасно. Прости меня, Сашенька!

Я хотел что-то сказать, но не успел. Губы у нее оказались очень теплые, соленые слегка. Вкусные очень губы. Целовалась она очень нежно, но и страстно, сексуально. Я почувствовал, что она возбуждена. И тело мое, своевольное, непослушное, не спрашивая вовсе разрешения у мозга и души, откликалось… Энергично довольно откликалось… Она оторвалась от меня с трудом — это видно было. Да и мои руки непроизвольно потянулись, попытались ее удержать.

— Прощай, Сашенька, скорей, тебе надо бежать! — прошептала она и перекрестила меня. Потом достала связку ключей, отперла стальную дверь. И буквально вытолкнула меня наружу. Дверь тут же захлопнулась. Ключ повернулся в замке.

Я стоял, слегка покачиваясь от острых впечатлений. Судорожно вдыхал холодный воздух. Оказался я на крыльце двухэтажного здания, облупленного, обветшавшего, как водится в центре Москвы. Огляделся вокруг. Получалось, что от поликлиники мы ушли далеко. Я даже не мог понять, где нахожусь. Спустился с крыльца, вышел через арку на улицу. У противоположного тротуара стояла старенькая «Победа». Она сразу же сдвинулась с места. Это мне показалось подозрительным. Я побежал. Мне повезло — колесо машины угодило в одну из бесчисленных рытвин, водитель вынужден был притормозить. Но все равно «Победа» легко догнала бы меня, благо справа обнаружилась еще одна арка, и я нырнул в нее. Двор оказался проходным — опять же большое везение. Я выскочил на другую, параллельную улицу. И продолжал бежать.

Бежал и думал: «Это не со мной происходит… это сон, наверно. Почему я с такой готовностью принимаю роль убегающего? От кого мне бежать? Я — член привилегированной касты, я — ловец человеков. Охотник, а не дичь! Я, между прочим, выполняю особое задание правительства! Я на особом счету, можно сказать… Или уже не выполняю? И уже не на счету?»

Слишком сильно на меня подействовала эта странная женщина и ее безумный, малоправдоподобный рассказ. Что, если она просто сумасшедшая? Или иностранный агент?

Последнее словосочетание почему-то не вызвало во мне никакой обычной реакции, никакого привычного электричества не побежало по жилам… Всю жизнь мы их ищем вокруг — агентов. Не то чтобы часто находим… Но главное процесс, азарт! Или так было раньше? Теперь меня почему-то перспектива обнаружить иностранного агента никак не взволновала. Да черт с ними, сказал голос внутри. Их, наверно, и нет вовсе…

Я завернул за угол, оказался на широком проспекте. Здесь уже было многолюдно. Можно было идти быстро, не привлекая особого внимания. Но бежать не стоило.

Где-то метров через сто появился «Москвич». Почти новый — лет не больше пяти-семи — и чистенький. Тихо, противоестественно медленно ехал он вдоль тротуара, параллельно моему движению. За рулем сидел человек, явно пытавшийся установить со мной контакт. Он размахивал правой рукой, опасно отрывая ее от руля. Я присмотрелся внимательно. Вот это да! Кирилл Кентров! Трудно было не узнать: его черную курчавую голову турка — ну или донского казака — ни с чьей другой не спутаешь.

И он явно приглашал меня сесть в его машину. Я колебался. Стоит ли? Не будет ли хуже? Что это с ним случилось — только что бежал от меня, как черт от ладана, а теперь в шоферы себя предлагает… Что же такого должно было произойти за пару часов, что он так ко мне переменился? Что-то он, видно, узнал такое… что и мне узнать, наверно, необходимо. Ладно, рискну, решил я.

— Не бойтесь, не укушу, — вместо приветствия сказал Кентров.

— Так это вы меня пугались совсем недавно со своим другом Кучерявым…

— О, с тех пор кое-что изменилось. Новые данные появились.

— Какие, например?

— Например, мы ваш замечательный разговор в подвале поликлиники послушали. С одной замечательной женщиной. И, кстати, сразу хочу сказать: не верьте ни одному ее слову!

— Не верить? Почему? Вы ее знаете, эту женщину? Кто она такая?

— И женщину знаю, и разговор слышал — ну не весь, но почти. Мы так и знали, что она вас в эту комнату притащит, она единственная считается надежно защищенной во всей поликлинике… Но вот мы туда как раз «жучка» новой конструкции и поставили!

Кентров вынул из кармана и показал мне небольшой аппарат. Что-то среднее между телефоном и радиоприемником.

— Новейшая сингапурская разработка! — с гордостью сказал он.

— Сингапурская? Новейшая? — ахнул я. — Да как же вы… откуда, где достали?

— А вот это уже секрет! Главное — совершенно по иному принципу работает. Чистильщики — ваши, гэбэшные, могут хоть круглые сутки своими детекторами шарить — ничего не обнаружат! Используется на Западе в целях промышленного шпионажа. Денег стоит — сказать страшно. Так что не скажу, и не просите.

— Да я и не прошу… — сказал я. — Мне бы вот об этой женщине, Александре, побольше узнать.

— Никакая она не Александра! Вера Павловна Прудникова ее зовут.

— Значит, она меня обманула! Но зачем?

— Сейчас поймете. Мы с Верой Павловной много лет вместе работали. Очень душевная была женщина, пока во власть не пошла. Пока начальницей не стала.

— А она начальница? Я думал, она помощница какая-то…

— Ага, сейчас. Помощница, верьте ей больше… Психиарт она высшей категории! Жрец! Жрица! Начальница лаборатории «Л». Синдромом одноименным занимается. Вам теперь известным. Просветила вас Верочка, как я понимаю.

— Значит, все полное вранье, — расстроился я.

— Необязательно. Я погорячился, когда сказал, что ни одному ее слову нельзя верить. Выборочно. Беда, конечно, что мы не знаем критерия, как отделить зерна от плевел, обман — от правды и полуправды. Но, знаете, похоже, что нечто подобное действительно произошло, только не с ней, конечно. А с какой-то ее подчиненной. У нее вечно там молоденькие выпускницы психфака бегают. Потому что бюджет лаборатории урезают постоянно, штаты сокращать приходится. Вот и выезжают на стажерках, на студентках старших курсов… Надо узнать, не было ли среди них в последнее время какой-нибудь Александры. Ну а Вера Павловна… Не хотел быть несправедливым, но, боюсь, диагноз очевиден: сексуальные фантазии женщины среднего возраста. Сны Веры Павловны. Ну и ты — объект. Судя по всему, ты ей сильно приглянулся, Александр. Стал объектом сих фантазий, так сказать.

Слушал я это, слушал, и во мне вдруг стало расти раздражение. Что это я все время каким-то объектом становлюсь? Фантазий всяких. Снов.

— Так с кем же я занимался любовью в бессознательном состоянии, черт возьми! — вдруг заорал я на бедного Кентрова. Видно, нервы не выдержали.

Бедняга даже шарахнулся от меня. И машина чуть не вышла из-под контроля, вильнула сильно влево. Потом Кентров ее все же выровнял, посмотрел на меня с опаской. Сказал:

— Эй, потише. А то врежемся в кого-нибудь. Или гаишники пристанут — а этого нам только и не хватало. В сложившейся ситуации. — Потом вспомнил про мой вопрос. Сказал: — Вот что тебя больше всего волнует. С кем ты любовью занимался.

И тихонько засмеялся. Долго не мог успокоиться. Все смотрел на меня и хихикал.

А я сидел и дулся. Ему смешно…

— Ладно, на этот вопрос я ответить не смогу, но могу рассказать тебе… раз уж я — твой должник… Расскажу такое… что тебе лучше пристегнуться как следует, а то выбьешь еще ветровое стекло головой.

Я пристегнулся. Кентров нажал на педаль газа.

И понеслось.

Глава 12.

Ш.

Фазер, конечно, был уже дома. И конечно, волновался. Мне кажется, что он в таких случаях преувеличивает свое волнение. Переигрывает. Нет, это не фальшь, нет. Это система Станиславского, он очень искренне себя накручивает.

Ведь не то чтобы впервые я дома не ночевала. Но каждый раз греческая трагедия разыгрывается.

— Боже! Я уже не знал, что делать! — драматически восклицал он. — То ли уже морги обзванивать, то ли все же с больниц начать.

— Да нет, что ты, папочка, — щебетала я, надеюсь, правдоподобно изображая дочернее покаяние.

— Нет, ты должна мне обещать…

Дальше я не слушала, только головой кивала, и соглашалась, и обещала. Непременный ритуал, обязательный. Бормотала, что у школьной подружки Ленки телефон опять не работал. А он же сам меня учил: если позже десяти, то оставаться ночевать у подруги. Не рисковать. Эта Ленка для меня настоящая палочка-выручалочка была. Но как же было обидно, когда я как-то действительно у нее ночевала, телефон и в самом деле не работал!

— Никто не звонил? — спросила я.

Но Фазер тут же насторожился.

— А ты ждешь звонка?

— Да, жду!

Он молчал, видимо, рассчитывая, что я скажу — от кого. Но я сделала невинные овечьи глаза и ничего не сказала. А напрямую спросить он все-таки не решился. Вот в такие игры играем мы с Фазером. Много лет уже.

Но как только он удалился в свою комнату, я бросилась звонить Саше. Никто не отвечал. Но чувство тревоги улеглось. Почему-то стало ясно, что опасность то ли совсем миновала, то ли сильно уменьшилась. Можно было и подождать. Пришла уверенность: совсем скоро мы увидимся.

Затем я искала, куда бы спрятать шебякинский «парабеллум». И ничего подходящего не нашла. Ничего лучше не придумала, как оставить его в своем ридикюле.

Потом мы сели ужинать. Покормила я отца чем бог послал, а послал он — через пару краснополосных талонов — в том числе и кусок трески, хотя мне показалось, не самой первой свежести. Все лучше русской конституции, острил Фазер. По крайней мере, в ее современном варианте.

Однако на треску мы оба набросились с буквально неприличной жадностью. Что делать, если она стала такой редкостью…

И после ужина, за чашкой классного растворимого кофе — настоящего, конечно, не желудевого — я решилась. Мне показалось, что Фазер в неплохом настроении. Ладно, решила я. Сейчас или никогда.

Как бы между прочим, как о чем-то совершенно неважном, обыденном, я сказала:

— Отец… я хотела с тобой поговорить… ну это не срочно совсем… но если у тебя вдруг есть сейчас время и ты не слишком устал…

Но, увы, мой отец знал меня слишком хорошо! Конечно, сразу насторожился. Понял, что нечто судьбоносное будет обсуждаться.

— Да-да, вполне свободен и не особенно устал… давай поговорим. Слушаю тебя внимательно.

— Нет, если что, можно вполне отложить…

— Давай уж прямо сейчас, зачем откладывать?

Я вздохнула. Ох, даже не знаю, как начинать такие разговоры с отцом…

Он все почувствовал. Догадался! И погрустнел. Сказал упавшим голосом:

— Вот как… Ну что же, когда-нибудь это должно было произойти.

— Папа, — воскликнула я, — ну нельзя же так! Я еще ничего не сказала. А ты уже предполагаешь что-то… самое худшее. Я даже не знаю что. Но что-нибудь ужасное, наверное.

— Ты не беременна? — спросил отец и уставился на меня в упор.

— Беременна? Нет, вовсе нет! С чего ты взял?

— Ну, надо провериться, наверно… на всякий случай…

— Да ради бога, могу провериться, если тебе от этого легче будет…

— Ага, видишь, я тебя на пушку взял… Теперь знаю, что дошло уже до того, что надо проверяться… До буквального дошло… ну да ладно. Кто он, скажи? Хотя предупреждаю, ненавижу заранее любого… Кто тебя у меня отнимает… Но поделать ничего нельзя, я понимаю. Активного сопротивления оказывать не стану… даже вида ему не покажу…

— Клянешься?

— Клянусь!

— Ну ладно… Его зовут Саша. Александр. Он очень мил. Но намного старше меня.

— Ничего себе! Не ожидал… ты же можешь любого возраста себе выбрать… и вообще — любого.

— Я пришла к выводу, что мне нужен только он.

— Ого! Солидно. И кто он, твой избранник? Где работает?

— Вот тут есть деликатный момент… Только сегодня утром я узнала, что он меня обманывал… он вовсе не простой инженер.

— Начинать с обмана… и ты так легко об этом говоришь?

— Видишь ли… Он работает в секретном учреждении, не имеет права никому, кроме ближайших родственников, признаваться в этом. Иначе уголовная ответственность, как я понимаю… Как я могла от него откровенности требовать? Если мы пока даже не обручены?

— Но он все равно — технарь, инженер, но военный?

— Ну да… Но боюсь, пап, не в войсках…

— Не в войсках?

— Хуже — в КГБ.

— О боже!

Отец расстроился. Отвернулся от меня даже. Сидел, обняв голову руками. И что-то бормотал. Наверно, свое «О боже!».

— Мне именно поэтому так тяжело этот разговор дается, что я знала, как ты будешь реагировать. Мало того, я бы сама реагировала точно так же. Если бы моя дочь… Да что там… У меня самой, когда узнала сегодня, первая реакция была: все, расстаемся. Между нами не может быть ничего общего! Абсурдом казалось, что я могу навсегда или даже на какое-то время связать свою жизнь с гэбэшником… Бред! Полный бред, исключено! Но потом кое-что случилось. Я оказалась в сложной, угрожающей ситуации — после того, как с ним рассталась…

— Час от часу не легче! Что, что с тобой произошло? Почему ты все время подвергаешь себя опасности?

— Да ладно, отец. Когда-нибудь расскажу, сейчас на другом надо сосредоточиться. Скажу одно — у страха глаза велики. Опасность, в конце концов, оказалась призрачной. На самом деле — сплошной анекдот. Ты будешь ужасно смеяться, когда все узнаешь…

— Я бы предпочел…

— Да, я знаю, ты бы предпочел все знать о каждом шаге своей дочери… А еще лучше — вообще ни на секунду не выпускать ее из поля зрения… Так вот. Когда это случилось и мне на секунду показалось, что моя жизнь может оборваться вот так неожиданно — уверяю тебя, это был совершенно неверный вывод, в общем, тебе будет весело, я тебе обещаю. Но в тот момент это казалось реальностью и так вдруг прочистило мне мозги… что я вдруг поняла: нет, не могу я его потерять. Вдруг стало ясно: легче с жизнью расстаться, чем с ним. Называй это одержимостью, болезнью, чем угодно… Я не могу тебе объяснить, в чем дело… Но это косвенно, весьма косвенно, связано с тем эпизодом, чеченским…

— Что? Как это? Объясни! Это очень важно!

— Нет-нет, неважно. Я сама думала недавно, что непременно надо все выяснить, разобраться, уточнить… А потом — тоже как пелена с глаз упала — поняла, что ничего выяснять не надо. Не имеет значения. Совсем! Он мне нужен, кем бы он ни был, имеет он отношение к той истории или нет… При любых обстоятельствах. Страшно сказать, но если быть до конца откровенной… Окажись он кем угодно, даже серийным убийцей, все равно в конечном итоге и это мало что поменяло бы… Нет, не дай бог, конечно, это было бы очень, очень неприятно! К счастью, Сашенька и мухи не обидит…

Но ты понимаешь, что я хочу сказать? Его формальные качества, его социальные свойства, его положение в вертикали власти или вне ее… Либо вообще не имеют для меня в данном случае значения, либо очень мало… Для меня в десять тысяч раз важнее его отношение ко мне, ну и мое к нему. И оно не определяется его статусом в обществе. Поэтому… КГБ… ГРУ… ВКПб — все эти буковки не имеют значения. Или самое малое. Которым можно пренебречь.

— Сильно, — сказал отец. Он явно был потрясен.

Подумав, решил, видно, произнести что-нибудь утешительное.

— Впрочем, — начал он, — сейчас у нас уже все — сплошное КГБ… Скоро ничего другого и не останется. Инженеры, врачи… скоро уже ткачих и киноактеров в госбезопасность запишут… Так что чего уж тут… С волками выть… Тем более если он инженер, технарь. Главное, чтобы с людьми не работал. Вербовкой не занимался. Вот с этими не советую связываться. У них что-то случается с головой… Во всех окружающих начинают видеть лишь объекты разработки, вербовки или манипулирования. Это становится частью натуры. Они бы и рады, может быть, от этого избавиться, но не могут. Профессиональная болезнь.

— Да. Ты знаешь, отец, — сказала я, — мы очень постараемся что-то сделать, чтобы он смог оттуда уйти. Я знаю, он и сам тяготится своей Конторой. Проблема лишь в том, что оттуда просто так не уйдешь. Но мы все вместе, даст бог, что-нибудь да придумаем!

— Н-да… но все равно. Ты потрясла меня, дочка, не скрою. Уфф!

И он тяжело вздохнул. Мне стало опять его жаль. Ну, действительно шок! Представьте себе только: главный, официальный, можно сказать, диссидент страны. Всемирно известный борец за права человека и против тирании репрессивных органов. И вдруг — дочка единственная связалась с гэбэшником!

— И что, ты замуж собираешься за этого Сашу? — слегка придя в себя, спросил Фазер.

Это был тот еще вопрос: не в бровь, а в глаз! Секунду я колебалась: про жену рассказывать или пожалеть отца на сегодня? Чтобы не все сразу. Чтобы постепенно. А то ведь так и до инфаркта довести можно.

— Замуж? Не знаю… Наверно… когда-нибудь… опять же официальный статус не имеет особого значения… В церковь очень не хотелось бы идти, если честно… хотя у нас же теперь брак без венчания полноценным не признается. Какие-то проблемы могут возникнуть и с пропиской, и с прочим… Не знаю…

— Ладно, рано об этом думать… Перейдем этот мост как-нибудь… когда дойдем до него…

Помолчали. Потом я сказала:

— Отец… и еще одно… тоже деликатное дело… Саша, наверно, скоро здесь появится… Можно он на ночь останется?

Я увидела, что это снова потрясло его. Точно еще одну оплеуху отвесили. В каком-то смысле так оно и было.

— А… это разве обязательно?

— Нет, — сказала я, — необязательно. Но чрезвычайно желательно. Не потому, что я какая-то нимфоманка… которой невтерпеж, мужика ей подавай. Нет. Но… как бы тебе объяснить… после того, как мы с ним пережили драму… чуть было не расстались… Страшно важно подтвердить. Это своего рода клятва будет. Не знаю, сумела ли я объяснить… Понимаешь? Нет, я знаю, пустить под свой кров гэбэшника… не успев к нему привыкнуть, смириться, тебе тяжело, конечно… Поэтому своевольничать не буду. Если скажешь «нет», то значит, «нет». Не обижусь. Но в этом случае не обижайся и ты… наверно, мы к нему уедем на ночь.

Вот это был, конечно, запрещенный прием. Удар ниже пояса. Чтобы дочь осталась в родном доме, а не отправлялась в столь опасное время бог знает куда — для этого он готов был пойти на любые жертвы. Было видно, что Фазер ужасно мучается. Выхода я ему, собственно, не оставила. Но все равно он очень меня растрогал, когда, обреченно махнув рукой, сказал:

— Ладно, бог с тобой. Слышала бы мама твоя… Она очень бы… удивилась.

— Удивилась бы… знаю… но в итоге тоже поняла бы меня!

Отец еще раз махнул рукой и пошел к себе — переживать. Обернулся на прощание. Сказал с надеждой:

— Может, он не придет еще? Может, у него дела?

— Может быть, — с готовностью согласилась я. А что, трудно согласиться, что ли? Но я знала, я знала…

И действительно, через каких-нибудь полчала раздался телефонный звонок. И любимый бархатный голос сказал:

— Сашенька… Шурочка моя… Наконец-то! С тобой все в порядке?

— Да, а с тобой, с тобой?

— Да, теперь уже… да. Но денек был еще тот!

— О, у меня тоже!

— Сашенька… — Он замолчал. Слова искал. Сказал: — Я хочу… чтобы ты просто знала. Я без тебя не могу. Совсем.

Я думала, что ответить. Женская хитрость подсказывала — не признавайся до конца. Намекни, что неплохо к нему относишься, что все возможно. Но чтобы он не считал, что ты у него в кармане. Он плохо на мужчин действует, «карман» этот.

Но после того, что было сегодня… Я не могла хитрить.

— Я тоже… знаешь, после того, как мы расстались так скверно… Я пережила такое…

— Что, что с тобой случилось? Я… я чувствовал… скажи, ты точно в порядке?

— Совершенно! И вообще в итоге оказалась… ерунда! Знаешь, я все прокрутила в голове и решила: где бы ты ни работал… и вообще, кем бы ты ни был…

Я вдруг почувствовала, что к глазам подступают слезы, а я ведь так редко плачу! Но справилась. Проглотила ком в горле и выдавила:

— Оказывается, я тоже без тебя не могу, Саша. Не знаю даже почему… Приезжай, а?

— Правда? Можно? Конечно, я приеду! Сейчас только позвоню в одно место. И приеду.

И он приехал.

А лучше бы не приезжал.

С

1

Я долго стоял перед подъездом, не решаясь войти. Отчаянно хотелось ее увидеть и как можно скорей. Этой цели можно было, конечно, достичь иначе. Поехать с ней ко мне домой. Пойти погулять, в конце концов. А вот входить опять в этот дом… Что-то сопротивлялось внутри меня, и я никак не мог понять что. Как будто черту невидимую надо было пересечь, войти в круг, подставив себя каким-то невидимым опасностям. Нюх мой знаменитый, дремавший — с тех пор, как я бросил пить — вдруг снова пробудился. И активно предупреждал меня об опасности. Но разум не подтверждал. Но и не опровергал. Разум пребывал в эйфории и отказывался комментировать действительность. Эх, в былые времена саданешь пол-литра — и куда кривая вывезет! И куда-то же вывозила…

Вижу, уже и люди на меня оборачиваться стали. Надо было все-таки решаться: или — или. Рассказ Кентрова сильно выбил меня из колеи. Но доконал Михалыч. То, что он сообщил, вообще не лезло ни в какие ворота.

Когда Кентров высадил меня в центре, я пошел в переговорный пункт, заполнил там, как полагается, анкету, паспорт показал, денег заплатил, слава богу, без талонов пока в пределах Москвы звонить можно, зря на Западе некоторые клевещут… Позвонил сначала Сашеньке… После выскочил из кабинки — хотел телефонистку расцеловать. Нестерпимо хотелось похвастаться, рассказать кому-нибудь, процитировать: «Я тоже без тебя не могу, Саша!»

Что может быть удивительнее таких слов? «Не знаю даже, почему не могу, но не могу». Так это и замечательно! Именно это особенно замечательно, что не знает. Разве такие вещи можно знать?

Мне хотелось песню какую-нибудь сочинить и тут же исполнить — в молодости же я баловался… Или станцевать танец какой-нибудь залихватский.

Но потом чертыхнулся, вспомнил про звонок Михалычу. Опять анкету заполнять, черт ее возьми совсем… А как же, надо содержание переговоров из общественных телефонов контролировать. А то американские агенты, которые у нас по улицам толпами бродят, такое друг другу сообщат!

Михалыч звучал очень странно. Вообще на себя не похож… Я даже чуть было не спросил, как у него со здоровьем, таким мне его голос показался болезненным. Но потом все-таки удержался. И вот посреди этого непонятного — словно ни о чем — разговора он вдруг спрашивает:

— Так, так… а ты где вообще сейчас, Ганкин?

— Да на Тверской, в переговорном пункте, товарищ генерал.

— Так, так… хорошо… хорошо… значит, пойдешь налево, пересечешь проспект Путина, повернешь направо. Там сквер… знаешь?

— Так точно, товарищ генерал.

— Я буду там ровно через двадцать минут.

С первого взгляда я его даже не узнал. Михалыч в тренировочном! Я такого и представить себе раньше не мог. Весьма нелепо он в нем смотрелся, честно говоря, но я воздержался от комментариев.

— Так, так, Ганкин, — бормотал он, а сам напряженно оглядывался по сторонам. «Неужели он сам не понимает, как смешон?» — думал я. Мне вдруг показалось странным, диким даже, что я когда-то этого немолодого, одышливого толстяка за громовержца держал, чуть ли не боготворил… А теперь вон он, сидит в идиотском наряде на трухлявой деревянной лавке в чахлом сквере, напротив пары грязных алкашей, и в шпионов играет… Я с трудом удержался, чтобы не рассмеяться. Но через пару секунд мне стало не до смеха.

— Так, так, Ганкин… допился, значит…

Я даже вскочил от неожиданности.

— Товарищ генерал!

— А ну садись назад немедленно! Не привлекай внимания… Мы же с тобой двое штафирок, по легенде, сидим, беседуем мирно в местах общественного пользования…

— Несправедливо, товарищ генерал! Да я вообще уже завязал!

— Давно?

— Я? Вот уже… да недели три уже, наверное…

— Очень сомневаюсь… не смеши людей… завязал он… знаю я такие завязывания… Ну, доигрался ты, Ганкин. Мне вчера конвертик доставили — а в нем листочек. А на листочке твоим почерком, Ганкин, написано: «Шурочка Ц.» и телефончик. Я тебе куда сказал эти данные записать? А? В рабочую тетрадь, которая в спецотделе хранится. В крайнем случае, в смысле высокой оперативной надобности, в сейфе на работе можно хранить. А листочек был обнаружен на полу, на курящей лестнице нашего шестого этажа. Это как понимать, Ганкин? А? Я тебя спрашиваю!

Уф-ф!

Я открыл уже было рот, чтобы рассказать ему про полковника, Веру Павловну, веровол и вырванную страницу. Но вовремя остановился. Потому что понял, что мне надо здорово все продумать, прежде чем эти ворота открывать. Через них может такой поток хлынуть… унесет всех без остатка. Ведь Михалыч мне ни за что не поверит. Подумает: белая горячка. И самое страшное, что я и сам не знаю, чему верить, а чему нет. И вправду похоже на горячечный бред… С другой стороны, скрывать это все — тоже может со временем боком выйти. И ведь посоветоваться не с кем!

— Ты вообще помнишь, как я тебе этот телефон диктовал, или нет? И зачем? — спросил Михалыч, и в голосе его я вдруг ощутил что-то вроде отчаяния… или не отчаяния… ну в общем… что-то такое совсем необычное, невозможное для него. «Плохи дела!» — думал я, лихорадочно вспоминая… Что-то такое действительно было, да… Но к тому моменту амнезия, видно, уже поразила меня…

— Не помнишь? Эх, ты… Я уже тогда подозревал, что ты — никакой… Из одного запоя вынырнул, в другой погружаешься. А в этом состоянии все бывает непредсказуемо… Просил же я психиартов, как людей, проверить тебя. Они меня, гады, заверили, что все с тобой в порядке. У меня это в письменном виде есть, между прочим! Получается, я лучше диагнозы ставлю, чем они. Зачем мы тогда всю эту армию бездельников содержим?

Я молчал. Молчал. Воспоминание вертелось в голове где-то совсем рядом, близко… Вот еще немного, еще небольшое усилие…Чуть-чуть еще… и выплывет на поверхность… Но в самый последний момент, почти показавшись над водой, подразнив слегка, почти уже позволив угадать себя по контуру, по абрису, оно снова уходило в глубины… Попытки вновь вытащить воспоминание наверх давались мучительно, причиняя почти физическую боль. Такое, наверно, испытывает атлет, идущий на рекорд, и в последний момент все-таки не вытягивающий вес. Когда струны, жилы внутри тебя того и гляди лопнут. Вот и я испытывал примерно то же самое, только жилы натягивались до предела в голове, а не в брюшном прессе.

Это было не на шутку изнурительно. Михалыч странно на меня поглядывал, следил за выражением лица, как заботливый, но очень строгий тренер.

— Ну, что, вспомнил? — спрашивал он, вглядываясь в мое лицо. Наверно, на нем что-то такое отражалось…

— Пытаюсь, — хмуро отвечал я.

— Так вот. Если вдруг вспомнишь. Все отменяется. Задание отменяется. Категорически. Никаких действий в этом направлении от тебя больше не требуется. А потому лучше теперь тебе и не вспоминать. А вообще-то… комиссовать тебя надо. Ну сам подумай, что за чекист, который секретные записи на лестнице теряет… И задания забывает.

Я сидел будто бы совершенно убитый и на Михалыча не глядел. Не хотел, чтобы он угадал направление моей мысли. А направление было такое: может, это все к лучшему? Может, это как раз возможность соскочить? Ну ее к лешему, всю эту госбезопасность. И Сашенька обрадуется. На ранней пенсии не разгуляешься, конечно… Но теоретически можно подрабатывать. На некоторых работах даже не только деньги, но и талоны выдают. Пусть даже и бесполосные…

Михалыч тем временем, посопев и выдержав педагогическую паузу, сказал:

— Ты у нас теперь, правда, руководитель местного масштаба, шишка на ровном месте. Номенклатура Сусликова. Можешь себе представить, как я буду выглядеть, если пойду ему докладывать: так и так, товарищ генерал-полковник, рекомендованный мною капитан Ганкин оказался запойным алкоголиком, секретную документацию по лестницам разбрасывает. А? Мне что, тоже тогда на досрочную пенсию по твоей милости? Нет уж, друг мой. Если работу по «Каре» успешно завершишь, то, может, получишь один, последний, единственный шанс. Потом посоветуемся и решим, что с твоим пьянством делать. Может, и правда, завяжешь? Бывают ведь чудеса. Хотя и нечасто. Эх ты, Ганкин, Ганкин…

Соскок, понял я, пока откладывался. Но и то сказать. Соскок ведь бывает мягкий, а бывает жесткий, через трибунал. Второго точно бы не хотелось. Так что придется эту хренову «Кару» закончить как-нибудь. Уж никаких лавров, никаких триумфов и достижений мне не надо. Закрыть бы ее хоть как-то. Предателя типа не выявлено: ложная тревога. Это было бы идеально.

— Ладно, иди, — сказал Михалыч. — Только не пей больше, я тебя просто умоляю. На куски. На мелкие кусочки. А то пропадем — оба.

«Откуда это выражение пошло странное, детский лепет какой-то — умолять на куски. Вот уже и генералы его употребляют», — подумал я. А вслух сказал:

— Говорю же, я завязал, товарищ генерал. Не собираюсь больше режим нарушать. Я вообще… Я даже курить бросил. Обещаю — железно.

— Знаю я твое железо…

Михалыч махнул рукой и побрел по направлению к метро. Обернулся. Погрозил мне пальцем.

А я сидел и думал: бывают и хуже генералы. Этот еще ничего. С остатками человеческого. С ошметками.

Но теперь у меня было еще над чем подумать. Во многия знания многия печали. Количество печали моей за один день сильно возросло. В несколько раз. А может быть, и в сотни. Надо было теперь что-то с этой печалью, с этим знанием делать. Но что? А может, как раз мудрее всего не делать ничего? Притвориться — перед самим собой, — что ничего не произошло. Снова стать безмятежно счастливым.

Вот о чем я размышлял, входя в подъезд Сашенькиного дома.

С Сашенькой надо посоветоваться, думал я. Или нет. Плохая, наверно, идея. Нагружать ее таким… Нет, нет. Только не сегодня.

Тоска раздирала мое сердце. А недремлющий нюх посылал сигналы тревоги. Чуял, что тучи сгущаются.

2

Сашенькин предок оказался милейшим стариком. «Ну вот, а ты пугал, — сказал я нюху. — Пока все отлично».

Видно было, впрочем, что предок делал над собой усилие, напрягало его, ясное дело, место моей работы. Но он так трогательно старался! Всякие такие жесты делал учтивые, старинные, прямо из фильмов каких-то исторических… Улыбался. Предлагал мне то, предлагал это. Удивился, что я не пью.

— А я как раз хотел вас угостить «Гленливетом» восемнадцатилетним. Знаете, что такое «Гленливет»?

— Нет, — отвечал я, — и, увы, теперь уже и не узнаю. Но спасибо, спасибо большое!

Я тоже старался быть безумно вежливым, поддакивал, подскакивал, заглядывал академику в глаза, слово «спасибо» не сходило с моих уст. Сашка в какой-то момент прыснула, не сдержалась. Мы оба строго на нее посмотрели, и она взяла себя в руки.

Поговорить мы с Сашенькой толком не успели. В коридоре только поцеловались, задали по идиотскому вопросу и получили по идиотскому ответу. «Ты как? В порядке? Я да, а ты? Я тоже!» Разве можно содержательно поговорить, когда есть всего несколько секунд, и когда столько всего произошло и, главное, совершились такие тектонические, невообразимые сдвиги в ваших жизнях и отношении друг к другу? Важно было услышать, понять, как мы звучим. В унисон ли? Один ли у нас камертон? А эта тонкая настройка достигается жестами, улыбками, прикосновениями. Ну и поцелуем тоже. Но это уже подведение итога. Итог же вот какой: той Сашеньки, которая сегодня утром говорила со мной так холодно и смотрела жестко, больше нет. Сашенька ту себя отменила. Окончательно и бесповоротно. Ее больше не будет никогда. А будет другая, нежная, ласковая, прощающая. А я сообщил ей, что больше не будет меня, способного обижаться, злиться и отворачиваться. Разве можно злиться на Сашеньку? Нет, это грех большой! Вот как много сложных вещей можно сказать друг другу жестами, осторожными прикосновениями — всего за несколько секунд. И еще успели мы спросить друг друга, не говоря ни слова, глазами: точно теперь так будет всегда? И ответили: да, всегда. Точно.

А что слова? Бледные тени, жалкое подобие. Мысль изреченная есть ложь. Слова для тех, кто еще не научился обходиться без них. Кто еще только мечтает перейти на другой уровень. Многие так и не переходят. Даже прожив двадцать лет в браке. А мы с Сашенькой были уже там, на этой головокружительной высоте, на Олимпе, на второй день после знакомства.

Но вот что я очень хотел у нее спросить и не успел: надо ли признаваться ее отцу, как давно мы знакомы? Вернее, как недавно. Я только открыл рот, чтобы задать этот вопрос, как сам Фазер вышел в коридор — и начался этот танец китайских болванчиков.

Но роковой момент настал раньше, чем я думал. Даже еще к десерту не приступили.

— Как давно вы знаете Сашу? — спросил Фазер, помешивая ложкой в чашке растворимого кофе и благосклонно мне улыбаясь. Наверно, ожидал ответа: уже два месяца. На большее, наверное, особенно не рассчитывал, хотя тайно, может быть, и надеялся услышать: почти год. В крайнем случае — сорок дней уже. И даже, наверное, уже внутренне отрепетировал свою реакцию. Что он вздохнет и скажет философски, как и подобает седовласому мудрецу: «Ну что же, в наше время было иначе… но сейчас эпоха высоких скоростей и быстрых решений — по крайней мере, в любви. Будем надеяться, что в ваших отношениях каждый месяц надо считать за два».

Ну или что-нибудь в этом роде. Я представил себе, как у Фазера отвиснет челюсть, если сказать ему правду — вторые стуки идут. Я очень опасался, что весь запас его доброжелательности и великодушия будет исчерпан. Испарится в одну секунду, как вода, попавшая в плавильную печь. Что он вскочит, сердито скажет: ну знаете! И уйдет в свою комнату, качая головой. А потом, чего доброго, вызовет Сашеньку для тяжелого разговора. А я буду сидеть один в столовой, ловить долетающие через закрытую дверь звуки, стараясь угадать слова, которые ранят мою любимую. И кончится все скоропалительным отъездом на выселки, на Профсоюзную, поближе к генералу Шебякину, не к ночи будь он помянут. А любимая расстроится, будет плакать… При этой мысли я ощутил резкую боль где-то в животе. Внутренний голос… или нюх… или кто он там, проснулся и вяло среагировал: ничего себе. Если каждый раз, когда любимая всплакнет, ощущать физическую боль… мы далеко уйдем. Молчи, сказал я ему. Она почти никогда не плачет. Или очень редко.

Но, так или иначе, на вопрос Фазера надо было отвечать. Пауза и так уже затянулась.

И я сыграл труса. Повернулся к Сашеньке, лучезарно ей улыбнулся и сказал:

— Саша, ты не помнишь точно, когда мы познакомились?

Но она нисколько не смутилась. Сказала:

— О, мы с Сашей знаем друг друга целую вечность.

Вся прелесть была в том, что она не соврала. Правда факта и правда — чего там еще? Явления? Контекста? Эпохи? Нет просто — абсолютная правда, и все.

— А нельзя ли поточнее? — настаивал вредный старикан. — Вечность — это сколько примерно? Она хоть в чем измеряется? В годах, в неделях? В секундах?

Сказав про секунды, он засмеялся. Пошутил, понятное дело. И мы оба с готовностью подхватили шутку и засмеялись неестественно громко.

Потом Сашенька, посерьезнев, сказала:

— В световых годах. Нет, правда. А вообще, отстань, отец, нам считать неохота. Тем более что непонятно, с какого момента отсчет начинать. Я вот, например, веду его с одного дня, по-моему, это была пятница, три года назад. А Саша, кажется, иначе.

«Рустам! Она опять про Рустама!» — Это была очень неприятная мысль. Я-то думал, что мы с ним покончили…

Но главное было достигнуто. Фазер отстал. Перешел на другие темы.

Но потом… Потом академик вдруг объявил, что хочет поговорить со мной один на один. Ох, как же это нам с нюхом не понравилось — совсем. И Сашенька насторожилась. Стала говорить, что все устали, серьезные разговоры отца с женихом надо перенести на другое время. Но Фазер настаивал.

Я посмотрел внимательно на Сашеньку, она пожала плечами. Что делать: потешь старика. Но потом, вслед, еще послала мне взгляд, означавший: но ты там поосторожнее. Не попадись в западню какую-нибудь, но и отца особенно не обижай… Я ответил ей глазами: не волнуйся, все будет в порядке. Ох, как же я ошибался…

Началось все достаточно безобидно. Как полагается, первый вопрос касался серьезности намерений. Смешно, нелепо, бессмысленно спрашивать, кто же признается в несерьезности? Но уж это такая несокрушимая традиция. Со времен, по крайней мере, Древнего Египта отцы и матери задают этот вопрос женихам. Он неизбежен. Ну вот и я смирился. Ответил, поклялся в окончательной и бесповоротной серьезности. Это было легко и приятно — потому что говорить правду всегда легко и приятно. Но про себя подумал: «На самом деле, товарищ академик, вам бы другое спросить: а не имеется ли у вас, уважаемый Александр, случайно, за кулисами женушки: такой миленькой, пухленькой и уже не слишком молодой? И нет ли у вас, часом, также и дочери? Эдакой маленькой очаровательной дурочки?» Вот тут бы я завертелся, как уж на сковородке.

Однако у меня и на это был приготовлен честный ответ: это непростая проблема, но она будет решена, потому что… Ну без объяснений понятно почему. Категорический императив.

Но вот потом… Совсем серьезные пошли дела.

— Я задаю все эти бесцеремонные вопросы, Александр, потому, что должен быть уверен, что смогу вам сказать две чрезвычайно важные вещи. Во-первых, для ясности… Вам Саша, наверно, рассказывала, у меня сложилась своеобразная репутация, сильно преувеличенная, без сомнения… но все же… человека инакомыслящего, чуть ли не диссидента. Смешное слово такое, иностранное… Но должен сказать вам честно. Эта репутация не совсем безосновательна. Я, особенно в более молодые годы, часто выступал с резкой критикой сложившегося порядка вещей… в том числе и публично. Давал интервью иностранным средствам массовой информации. Правительство было мной, мягко говоря, недовольно. В последние годы я отошел от активной политической деятельности, но не скрою: по-прежнему считаю, что курс на сворачивание контактов с внешним миром, особенно с Западом, на изоляцию и замыкание на себя, так называемую самобытность, совершенно губителен для страны. Да, Александр, я критикую и ситуацию с правами человека, и основными свободами и вообще с тем, как страна управляется. Это ненормально, когда спецслужбы, какие бы замечательные они ни были, подменяют собой и законодательную, и исполнительную, и даже судебную власть. Нам говорят, что это эффективно и отвечает национальному характеру, а я говорю: это путь в никуда, застой и загнивание!

Это был невероятный момент в моей жизни. Не то чтобы я никогда таких слов не слышал. Слышал, конечно. Вернее, читал — в донесениях агентуры. Мы их вылавливали, такие антигосударственные высказывания, в этом, собственно, и состояла наша работа. Правда, часто возникало ощущение, что это наши же агенты приписывали такие изречения кому-то, чтобы план выявления выполнить. Но в любом случае я впервые слышал их напрямую — из уст убежденного, умного, высокообразованного человека. А во-вторых, каждый раз, когда я раньше видел такую крамолу на бумаге, во мне неизменно поднималась горячая волна безотчетного гнева, почти бешенства. Вот он, вонючий, злобный враг, покушающийся на святое! Да как он смеет! Раздавить, раздавить насекомое! Приходилось себя сдерживать. Потому что сейчас не достославные времена Председателя Зудова, когда мы вовсю давили, сажали, стреляли. В массовом порядке. Когда Национальную Идею надо было спасать. Молодой Шебякин тогда совершал свои подвиги. Но в те времена и врагов реальных, западников, либерастов реальных хватало, было с кем бороться. А теперь где их, либералов, взять? Вот я впервые вижу живого.

Но главное: никакого гнева и ярости я почему-то на этот раз не ощутил. Скорее любопытство. Я вполне готов был допустить, что академик прав. Ну, возможно, не на сто процентов. На сто процентов никто никогда прав не бывает.

Воспользовавшись тем, что Фазер сделал паузу, замолчал, дав себе передышку, я тоже решил высказаться.

— Уважаемый Константин Сергеевич! Не могу сказать, что готов немедленно, безоговорочно принять вашу точку зрения. Мне надо подумать. Но я буду относиться к вашим взглядам с великим уважением. Мне будет чрезвычайно интересно подробнее познакомиться с вашей системой аргументации.

Фазер вглянул на меня с удивлением. Даже с некоторым подозрением, кажется.

— Но позвольте, молодой человек! А как же ваша работа? Ведь, как я понимаю, вы трудитесь в известной организации… той самой… хм… Даже если работа ваша носит технический, так сказать, характер… Ведь вы техникой занимаетесь, не так ли?

К счастью, академик не ждал ответа. Вопрос был риторический. Я тем временем пытался определить: насколько работа в секретно-политическом управлении сопряжена с техникой? Ну не то чтобы в большой степени… Когда подслушка ломается, а происходит это сплошь и рядом, приходится и самому иногда во все это влезать.

А академик тем временем продолжал свой монолог.

— Но есть же понятные обязательства. Корпоративная этика, в конце концов. Не уверен, что они совместимы с положением зятя известного диссидента… Я предполагаю, что у вас даже формальные правила есть, запрещающие установление такого рода семейных связей.

И уставился на меня с тревогой. Ожидая ответа.

— Вы совершенно правы, Константин Сергеевич! — торжественно сказал я. — Это несовместимо. Но — если две максимы (черт, что ты несешь! Зачем секретные термины! — панически взвизгнул нюх)… Да, если два постулата, два члена формулы противоречат друг другу, то один из них должен исчезнуть. В данном случае у меня нет сомнения, какой… Я твердо намерен в ближайшее время поменять место работы. На что-нибудь… нейтральное. Это не так-то просто, нас не очень-то любят отпускать… Но прецеденты имеются. Надо будет хорошенько это продумать. Тем не менее принципиальное решение я уже принял.

Академик расцвел.

— О, это меняет дело! А то я мучительно думал…. Как же это будет? Ведь и для моей репутации, в том числе международной… близкий родственник в КГБ… это знаете ли, был бы еще тот нонсенс… хотя чего не сделаешь ради единственной дочери…

Старик расчувствовался.

— Давайте все-таки выпьем по этому поводу… У меня есть в заначке совершенно отличный хорватский вермут…

— Спасибо, Константин Сергеевич! Но я не пью. Совсем.

— Ну а по капельке? По капелюшечке?

«Господи! И академики тоже!» — с огорчением подумал я и помотал головой. Нет.

— Да, редкий случай в наши дни… Звучит почти как анекдот: непьющий зять… Хвалю. Восхищаюсь даже. Ведь вообще-то это серьезная проблема. Мы с вами как-нибудь еще это обсудим. Нация-то фактически спилась… Боюсь, не окончательно ли?…

И тут я понял: академика я завоевал! Расслабленная поза, которую он теперь так естественно принял, его изменившаяся жестикуляция, без видимых признаков защиты от возможного нападения, смягчившееся выражение лица, то, как он открыто мне теперь улыбался, и голос его изменил тональность — напряжение в связках ушло — все это говорило о его абсолютном ко мне расположении. Нас ведь в вышке учили распознавать такие вещи. А это был классический, совершенно очевидный случай! Видно, подумал я, ему необходим собеседник, ровно такой, как я. Который склоняется к его позиции, но которого надо еще убедить. Все ему изложить, объяснить. Привести любимые аргументы. Не поддакивающий единомышленник, с которым давно уже скучно. Но и не противник непримиримый. Нет, именно средний вариант. Я для него, наверно, находка.

Если бы это была вербовка, то я был бы уже совсем близок к последней стадии, степень готовности объекта оценивалась бы примерно в девяносто два процента… а может, и больше. У меня такого результата и не было никогда.

«Что ты лезешь всюду со своими вербовками? Хватит уже! Привыкай к гражданской жизни!» — сурово одернул меня внутренний голос. И впервые я был с ним полностью согласен. Но разве от привычек сразу избавишься?…

Однако только я успел согласиться, как в моей голове что-то щелкнуло. «Вербовка академика»… Почему-то эти слова вызвали какой-то… как это называется у психиартов? Сайко-ассонанс, кажется. Что-то довольно болезненно отзывалось в мозгах. Но что конкретно, пока вспомнить не удавалось…

Академик тем временем улыбался мне безмятежно, и я старался открыто улыбаться в ответ, хотя попробуйте-ка сделать это убедительно, когда в голове ассонансы…

И вдруг Фазер посерьезнел. Даже помрачнел. Сказал:

— Теперь, когда мы с вами нашли основу для взаимопонимания, Саша, я хочу сказать вам… в каком-то смысле самое главное. И задать вам важнейший вопрос. Ваш выбор… девушка, которую вы выбрали в невесты… Что и говорить, великолепна. Умна. Талантлива. Обаятельна до невозможности. Самоотверженна. Хотя временами бывает и капризна, и своенравна. Но это тоже часть ее обаяния, согласны?

— Да!! В огромной степени! Без этого она была бы пресной и неинтересной! — воскликнул я горячо. О, как приятно было говорить о Сашеньке!

— Все так. Но тем не менее она даже более сложный человек, чем вы подозреваете.

Академик выдерживал паузу.

— Я должен взять с вас твердое обещание… почти клятву… что все это останется сугубо между нами… никому и никогда… Обещайте!

— Клянусь!

— Я вас знаю всего несколько минут, но почему-то склонен вам верить… Ну так слушайте. Сашенька нездорова. Психически. Хотя это не шизофрения и не биполярный психоз. Ничего такого. Но тяжелейшая травма, приведшая к состоянию отрицания реальности…

Я сидел пораженный.

Академик глотнул воды и продолжил:

— Почти три года назад… У нас случилась страшнейшая история… Сашу похитила небольшая банда с Измайловского продовольственного рынка. Выходцы с Кавказа в основном. Обыкновенные бандиты, выкуп хотели. Непомерный. Держали ее в подвале рядом с рынком. Делали с ней там страшные вещи. Насиловали — коллективно. Пороли. Издевались. Потом, когда ее удалось освободить, она была на себя не похожа, вы бы ее увидели, не узнали бы. Всего за несколько дней что можно с человеком сделать. Меня не узнавала. Пришлось надолго ее в клинику поместить.

Но освободить Сашу оказалось непросто, — продолжал Фазер. — Милиция, разумеется, ничего делать не хотела… наверно, банда ей приплачивала. Но нашелся один молодой милиционер, который проникся сочувствием. Увидел случайно фотографию Сашенькину. И стало ему ее очень жалко. И вот этот парень, Миша, его потом убили, к сожалению… он пришел ко мне втайне от своего начальства и сказал, что Сашеньку все равно живой не вернут, поэтому платить выкуп ни в коем случае не надо. Что в банде есть главарь по имени Керим. Извращенец, который получает сексуальное удовлетворение только от пыток и медленного убийства женщин. Фактически ножом их живьем режет на куски. Глаза вырезает и все остальное…

— Можно я воды выпью? — попросил я. Академик налил мне полный бокал. Я пил, и рука дрожала. Ну не то чтобы очень. Чуть-чуть. Но не совсем я управлял конечностью, к стыду своему. Фазер это заметил, по-моему. И в его глазах что-то вспыхнуло. Какое-то новое чувство. Особой солидарности. Как будто он принимает меня в какой-то свой избранный орден. Рыцарей Сашеньки.

— Да, мне тоже тяжело говорить об этом, — продолжал он. — Но… вы должны все знать. И представьте, что я ощущал тогда. Пришлось мне обращаться к вашим, а вы представляете, как это было унизительно. — Опять пауза. Мучительная. Фазер молчит. Собирается с мыслями. — Представляете, ко мне домой, вот в эту квартиру, является генерал. Представляется: Владимир Анатольевич Сергуткин, заместитель председателя.

— О! — встрял я. — Сергуткин-то с тех пор председателем стал. Самым главным начальником в Комитете и, следовательно, в стране.

— Да, я в курсе. И вот ваш этот самый главный говорит: «Константин Сергеевич, мы вышли на банду, которая вашу дочь похитила. Знаем, где они ее держат. Но окопались они там — страшное дело. Все вооружены до зубов и оружием пользоваться еще как умеют. Терять им нечего — почти все в розыске за убийства при отягчающих. Газ думали применить, так там как минимум двое в противогазах дежурят. И имеют приказ в случае начала штурма первым делом покончить с вашей Александрой. Что будем делать? У меня даже истерический смех начался при этих словах. Это уж, я говорю, вам судить, что делать, я не специалист. А он спокойно так говорит: нет, это вам решать, товарищ академик. Скажите мне сейчас — штурмуйте, будем штурмовать. Даже при том, что мы много бойцов своих непременно потеряем. Но шанс спасения вашей дочери в этом случае очень незначителен. Один шанс из ста, я бы сказал. Надо будет вам морально готовиться в таком случае к самому худшему. Ну а что будет, если не штурмовать, спрашиваю я. Ну тогда, говорит он, они тоже почти наверняка ее убьют. Такие уж они люди. Значит, получается, вообще выхода нет, спрашиваю, и у меня от ужаса холодный пот начинает по лицу течь… Не приходилось испытывать, Александр? Ваше счастье. Одно из самых жутких ощущений на свете. Сергуткин говорит: задумываемся мы еще над одним вариантом. Но с ним не все так просто. И молчит многозначительно. Я чуть на колени перед ним не встаю. Говорю: умоляю на куски! Не томите! Можно, говорит шеф ваш, попытаться внедрить в банду нашего человека. Такая возможность представилась. Ехал к ним с Кавказа один чеченец по имени Рустам. Головорез еще тот. А мы его перехватили. И у нас по совпадению есть в аппарате один сотрудник, сильно на него внешне похожий. Молодой офицер, капитан. Если волосы ему потемнее покрасить, вполне за близнеца этого Рустама сойти может. Беда в том, Константин Сергеевич, что этот офицер не то чтобы боевик. Он по роду работы бумажки перекладывает в центральном аппарате. Иногда на пожилых агентесс выходит, но и те, бывает, пугают его слегка. Темпераментом своим необузданным. По физподготовке еле-еле зачеты сдает. Спортом не занимается. Пьет многовато. То есть самый неподходящий человек для роли в такой операции. А готовить его времени нет. По нашим сведениям, у нас всего несколько дней в запасе. Но самое главное, Константин Сергеевич, никоим образом я его обязать это сделать не могу. Только если он совершенно добровольно захочет. А мои генералы с ним уже говорили. Он руками на них замахал, говорит: и девушку не спасу, и сам погибну. Наверняка. И актерских данных, говорит, у меня никаких. Никакого чеченца убедительно изобразить не смогу. И нервы ни к черту. Как только я у них появлюсь, они тут же меня на чистую воду выведут. И часа не пройдет, а меня уже в расход пустят. Бесполезная будет потеря человеческой жизни. А у него, капитана этого, между прочим, семья. Жена, дочка совсем маленькая. Мать — старушка вдовая.

Рассказал мне это Сергуткин и опять молчит. Я говорю: выходит, никаких шансов… А он отвечает: почему… не совсем так… Посмотрел я внимательно на Сергуткина вашего и говорю: знаю я ваши штучки. Давайте прекратим эти игры дурацкие. Зачем же так сложно? Что от меня требуется? Покаянное выступление по телевидению? Хорошо. Выступлю. Что еще? Я на все согласен. Если дочь спасете. Но Сергуткин опять встает. И говорит: за кого вы нас принимаете, Константин Сергеевич. Мне, ей-богу, обидно. Мы вам помочь стараемся. Все правила ради вас нарушили… Жизнью наших людей готовы рисковать. А вы…

Ну, пришлось мне извиниться, хотя я все равно ему не верил.

Потом произошло следующее. Сергуткин говорит: давайте я напрямую вас с капитаном соединю. Достал какой-то странный аппарат из кармана. Кнопочки понажимал. Протянул мне. Голос у капитана оказался странный, безжизненный и металлический. Но Сергуткин меня предупредил, что эта такая особенная форма связи, зашифрованная. Ощущение было полное, что говоришь с роботом. И вот этот автоматический голос опять меня стал спрашивать, почему я считаю, что он должен свою жизнь за жизнь моей дочери отдать? Я стал что-то такое бормотать про отцовство, что он знает, что такое дочь, должен меня понять. Он слушал, слушал, потом говорит: понятно, я подумаю. Надеюсь, вы мне и моей семье не отплатите черной неблагодарностью… Загадочная такая фраза.

— Но что же было дальше? Согласился капитан? — спросил я.

— Если верить тому, что мне потом рассказывали, согласился. А дальше — через два дня, в пятницу — в центре Москвы была стрельба — ночью. Об этом много потом всяких невероятных слухов ходило. В газетах написали: обезврежена преступная группировка. Но это потом. Самое страшное было — ожидание. Как меня удар не хватил, до сих пор не понимаю. А вот мама Сашенькина не выдержала. Хотя я ей не все рассказывал. Смягчал. Но она догадывалась. Интуиция у нее сильно была развита. В результате инсульт получила обширный… И вскоре умерла. Но в ту ночь ничего никому еще не было известно. Я совсем не спал, чувствовал: что-то должно произойти. Ходил взад-вперед. Ноги заболели, но я все равно ходил. Заставлял себя, превозмогая боль. Точно наказывал себя за что-то. Не знаю, сколько километров исходил. Все время смотрел на часы. В девять тридцать две — звонок. Ваша дочь жива, поздравляем. Вот тут-то я и сел. Шлепнулся в кресло и долго не мог встать потом. Вообще чувства эти описать словами невозможно — могу только пожелать вам, Александр, ничего подобного никогда не пережить. Включая и радость эту сумасшедшую. И тут же мысль: а не придется ли теперь за нее расплачиваться? Представляете, как подло человек устроен все-таки? В ту же секунду, на той же волне еще, на хвосте радости и облегчения уже о расплате думать.

А в трубке бубнят: наши люди проявили исключительный героизм, ее спасая. Особенно капитан такой-то. Но я это все про героизм мимо ушей пропускал. Требовал показать мне дочь скорей.

Поместили ее почему-то в ваш ведомственный госпиталь. К вечеру наконец оформили мне пропуск — долго очень не могли с начальством согласовать. Как это такое? Штатский, да еще с плохой анкетой. Да в госпиталь КГБ… Но к шести вечера пустили все-таки. Сопровождал меня некий молодой человек в белом халате, но с военной выправкой. Смотреть на Сашеньку без рыданий невозможно было, я вам уже описывал. Она меня не узнала, но я и не настаивал, понимал: ей покой нужен, никаких сильных эмоций, даже положительных. Собрался уходить. Сопровождающий вдруг говорит:

— Константин Сергеевич! Не хотите на минуту заглянуть к нашему герою, капитану такому-то? Он тут, в соседней палате. Не хотел я, вовсе не хотел на него смотреть. Но, с другой стороны, что, если человек действительно, собой рискуя, ранения серьезные получив, мою дочь спас? В общем, дал я себя уговорить, заглянул в палату. А там в кровати лежит тело, все совершенно забинтованное — перебинтованное… Только лицо открыто и представляет собой сплошной кошмарный кровоподтек. Короче говоря, лежит тело совершенно неподвижно и вроде даже не дышит. Я говорю: он вообще-то как? Вы уверены, что он, извините, живой? Живой, живой, говорят мне. Только что разговаривал. Не похоже, подумал я, но спорить не стал.

Саша, слава богу, быстро стала потом поправляться. Физически. Но вот с головой… С головой до сих пор проблемы.

— И в чем же они выражаются? — спрашиваю. А сам дышать боюсь.

— Сейчас я расскажу вам, но только это абсолютно между нами, прошу, не выдавайте меня Сашеньке. Для нее будет новой травмой, если узнает, что мы эту тему с вами обсуждали. Но скрыть я это от вас тоже не могу. Так вот. Представьте себе, она почему-то вообразила, что у нее там, среди этих бандитов рыночных, вспыхнул неземной страстный роман с благородным чеченцем по имени Рустам. Что он — любовь ее жизни. Что она не может его забыть. Не может пережить, что он, видимо, погиб. Но этого всего никак не может быть, как вы понимаете. Потому что Рустама изображал как раз этот несчастный капитан, и пробыл он среди бандитов всего ничего — вряд ли даже на часы можно счет вести. Какой там роман! Кроме того, она вообразила, что она находилась в заложниках несколько месяцев, и как мы ей ни внушаем, отказывается верить, что и недели она там не пробыла, в подвале этом. Ей назначили длительный курс лечения, лучшие психиатры и психиарты с ней работают. Лекарства самые эффективные в ход идут… Но прогресс невелик. У нее — Синдром Л. Ложная память. Слышали о таком, Александр?

— Да, — сказал я. — Кое-что слышал в последнее время.

— Говорят, это значит — Синдром Лжи.

— О, это уже третий вариант расшифровки этого названия, — пробормотал я. — Ну да неважно.

— Я вам честно скажу, Александр… В сердце моем, конечно, бушует отцовская ревность. Но умом я понимаю — это добрый знак, что вы появились. Что вы вытесняете этот фантом, этого так называемого Рустама, он же капитан, выскочила опять из головы его фамилия. Простая такая русская фамилия… Потом вспомню… Но что я хочу сказать: помогите, помогите, Саша, вернуть мою дочь к нормальной жизни, спасите ее от демонов. Помогите ее вылечить. И вам воздастся сторицей!

— Клянусь, я сделаю все, что в моих силах! — воскликнул я, и в носу у меня защипало. «Рановато в сентиментальность ударился, — скептически прокомментировал нюх. — Ты же все еще офицер ГБ. Несовместимо с сентиментальностью!» — «Пошел к черту!» — огрызнулся я и пошел обниматься с Фазером. После этого мы вернулись — каждый на свое место. Попили водички. И я говорю:

— Константин Сергеевич! Так выжил ли этот офицер, капитан?

— Кажется, выжил… Но к контактам с ним я не стремился.

— А он? Он — тоже не стремился?

— Нет, не объявлялся, никак себя не проявлял.

Я хотел сказать, что теперь уже, наверно, не появится. Но не успел. Потому что в этот момент Фазер достал какую-то бумагу из буфета. И закричал радостно:

— Вот она, вот она! А я-то везде ищу ее! А она — вон она где!

— Что, что вы нашли?

— Бумажку, на которой я записал имя этого капитана, спасителя нашего…

Я подался вперед. Очень мне было интересно, кто же окажется этим коллегой. Этим героем.

— Не томите, Константин Сергеевич! — просил я. — Прочитайте наконец.

— Да, мне очки давно пора менять… зрение вообще стало так быстро портиться… Так, дайте разобрать… А вот, кажется, прочитал. Александр — надо же, еще один Александр…

— А фамилия, фамилия его как?

— Сейчас… Га… Га…

«Кто у нас еще на «Га», кроме меня, — думал я. — Ну, во-первых, Гаврилов. Но он капитана совсем недавно получил… И он не Александр никакой, а Дмитрий… Гатов… Но Гатов, наоборот, уже подполковник, а три года назад в майорах ходил… правда, звание Фазер мог и спутать… Но Гатова Ваней зовут».

Фазер повернулся ко мне с торжествующим видом и объявил радостно:

— Александр Ганкин! Вот. Точно совершенно! Капитан Александр Ганкин. Вот как капитана того зовут.

Я сидел, молчал и смотрел на Фазера. В своем ли он уме? В своем ли я? Или он, а может, мы оба — тоже жертвы Синдрома Л.?

Надо положить конец безумию. Я точно знаю, что я не герой. Или, по крайней мере, не тот герой, о котором мы говорили полвечера. Никаких таких подвигов я не совершал. Ни три года назад, ни раньше и ни позже. И уж точно я — не Рустам… Или это как раз все-таки вызывает маленькое такое, гложущее сомнение? Почему-то червячок такой сосет.

После того, что произошло, я почему-то не мог обратиться к Фазеру просто по имени-отчеству. Но как его называть — господином или товарищем? Или гражданином?

Нет, невозможно!

— Товарищ… (не звучит)… господин… (это лучше, но не намного) гражданин…

Я лепетал подряд все эти обращения. А Фазер смотрел на меня с изумлением.

Я решился наконец:

— Господин Верницкий, смею вас уверить…

— Что? Что вы сказали? — воскликнул он.

— Товарищ Верницкий, я хотел бы объяснить…

— Погодите объяснять, — сказал академик. — Почему вы называете меня Верницким?

— А разве вы не Верницкий? — теперь уже поражен был я. — Но Сашенька сказала мне, что ее фамилия Верницкая…

Фазер захохотал. Он смеялся взахлеб, хлопая себя ладонями по ляжкам.

А мне было не до смеха. Я смотрел на него и думал: «Кажется, выяснилось, кто из нас сумасшедший». Но он вдруг резко остановился. Сказал:

— Ничего более смешного не слышал лет двадцать. Бывают же замечательные недоразумения. Саша, моя фамилия — Царев. Я — академик Царев. А Сашенька наша поленилась поменять фамилию после развода. Верницкий — это был ее первый муж. Она выскочила за него в девятнадцать лет, и брак продлился, по-моему, не больше двух месяцев. Этот Верницкий, это был такой тип…

И вдруг будто звук выключили. Фазер открывал рот, но я перестал слышать. В кино вот так бывает. А в голове у меня что-то назревало, гася все звуки вокруг. Будто какой-то орех: рос, рос и бах — взрыв. Как свет вспыхнул. Я чуть было не закричал: вспомнил!!! Но вовремя язык прикусил.

«Академик Царев». Кличка «Цезарь». Он же — «Шурин». Второпях я его зашифровал как «Шурочку Ц.». Не слишком удачно. Торопился тогда. И с похмелья был сурового. Но теперь я все вспомнил! И задание, данное мне Михалычем, и все обстоятельства. Боже, как я мог забыть? Как я мог забыть…

Звуки вернулись. Я прервал Фазера. Довольно грубо. Сказал:

— Я Александр Ганкин. Капитан госбезопасности.

Фазер остановился на полуслове и теперь смотрел на меня так, будто увидел — нет, не привидение даже, а что-то куда более страшное.

А я сказал:

— Я цитирую: «Не только неприязнь к ближнему своему была приравнена там к чувству солидарности, но и недоверие к собственной личности и ее судьбе приняло характер глубокой самоуверенности ». У вас есть ответная цитата, Константин Сергеевич?

Старик сидел потрясенный. Смотрел очень странно. Куда-то в сторону. Молчание затягивалось. И он не двигался совершенно. Не шевелился. Потом открыл рот. Но произнести ничего у него с первого раза не получилось.

«Уж не удар ли его хватил?» — в ужасе подумал я. Но нет, уста разомкнулись наконец. И он с видимым трудом заговорил снова. Закрыв глаза, процитировал:

– «В этой стране поступали — доходя порой до высших степеней страсти и ее последствий — всегда иначе, чем думали, или думали иначе, чем поступали ».

— Правильный ответ, Константин Сергеевич! — сказал я. «Дер Манн оне Айгеншафтен». Человек без свойств. Это я.

Но не было радости в моем голосе. И быть не могло.

Глава 13. Ш

Вдруг там наступила тишина. Тяжелая, тягучая. Я прислушивалась: что-то там не то происходило. Только что ровно бубнил голос Фазера и синкопами вставлял свои реплики Саша. И вдруг — вот эта давящая тишина. Неужели разругались? И потом вдруг — стаккато — голос Фазера. Та-та-та-та-та! Сердито, обвиняюще. И голос Саши, пытающегося что-то объяснить, урезонить. Бу-бу-бу!.. Но-о… Бу-бу-бу!.. но-о… Или это так мне только показалось? Боже мой, что же там такое могло случиться?

Постучаться, войти? Нет, пока не стоит. Решила подождать еще. Опять тишина, и опять Фазерово «та-та-та». А теперь и Саша тоже возражает, чуть более уверенно. Но нет и намека на перемирие. Это перегруппировка сил для новых атак. Ой, как нехорошо! А ведь только что все было замечательно. Что же могло произойти? А ведь было у меня какое-то предчувствие. Не надо было позволять им удаляться для сепаратных переговоров. Наверно, догадалась я, Фазер дожал Сашу — насчет даты нашего формального знакомства. И вот впал в ярость. А Саша оправдывается. Объяснить пытается. Но разве такое объяснишь?

И вдруг дверь резко распахнулась, Саша выскочил из кабинета как ошпаренный. Взгляд полубезумный. Скользнул по комнате, по мне. Страшно на секунду стало — он меня не узнает, что ли? Но вот он снова смотрит на меня, пытается сфокусироваться.

— Саша, проблема… проблема! — только и смог сказать он.

А тут как раз Фазер вышел следом. Весь красный. Волосы в разные стороны торчат. Очки в руке, и он ими размахивает, как холодным оружием каким-то.

— Вон, вон из моего дома, негодяй! — кричал он. — Сию же минуту… Саша, он… совсем не то, что ты думаешь… он…

Это он уже ко мне обращался.

«Боже, его же сейчас удар хватит!» — в ужасе подумала я.

Саша схватил пальто, шапку, шепнул мне: «Позвони, когда сможешь», попытался открыть дверь, она почему-то не открывалась, Саша нервничал, злился, теребил замок, оглядываясь на Фазера, который стоял за его спиной и изрыгал проклятия. Но в основном повторялся: «Негодяй, мерзавец, подлец!» И угрожающе взмахивал своими очками.

— Что случилось? Объясните! Отец! Саша! Ну что же это такое, в конце концов! — добивалась я.

Но на меня никто не обращал внимания.

Наконец Саше удалось отпереть дверь. Он повернулся ко мне на прощание, на секунду прикрыл глаза. Я поняла этот сигнал так: что-нибудь придумаем. Решим проблему. Но пока надо разбежаться. Ненадолго. И все будет в порядке. Потом пальцем сделал характерное круговое движение: позвони! И кубарем полетел вниз по лестнице.

Я повернулась к Фазеру:

— Объясни немедленно, что случилось. Все же было так хорошо. И ты обещал!

Я тоже объяснялась не совсем ясно, так была ошарашена. Но Фазер пребывал в куда худшем состоянии и совершенно не способен был ничего объяснять.

— Это Ганкин! Понимаешь? Ганкин это! — кричал он, в промежутках между вскриками глотая судорожно воздух.

— И что? — пыталась я разобраться. — Он — Ганкин, я — Верницкая, ты — Царев. И дальше что?

— А то! А то! Ты не понимаешь!

— Нет, отец, пожалуйста, успокойся! И объясни толком, в чем дело.

— Он много горя принес нашей семье!

— Как же это возможно, если ты с ним только сегодня познакомился? Да и я… ну, не очень давно его знаю. Хотя кажется, что давно. По-моему, он добрый, заботливый и совсем не жадный. И к тебе был очень хорошо расположен. Да и ты к нему. Что же случилось, что вдруг так резко изменилось?

— Он оказался Ганкиным!

— Да, а ты оказался Царевым!

Фазер очень странно отреагировал на эту мою фразу. Я-то просто иронизировать пыталась. Но его она почему-то шокировала.

— Что ты говоришь? — Он теперь вдруг перешел на шепот. — Ты знаешь? Он тебе рассказал? Не верь ему. Он негодяй! Я тебе все объясню, и ты все поймешь. Только чуть позже. Я сейчас не могу.

И схватился за край стола.

— Папа, тебе плохо?

С трудом дотащила его до кровати в спальне. Накапала валосердина — в аптеке Академии наук без талонов дают.

Он совсем не мог говорить. Хрипел что-то невнятное. Но слово «мерзавец» звучало разборчиво.

— Успокойся, папа, потом все обсудим спокойненько… все решим. Всем сестрам по серьгам раздадим… А сейчас расслабься… Поспи…

Он мотал головой — не буду спать.

— Ну что ты как маленький… ну, не спи… полежи тогда просто.

Постепенно Фазер все же успокоился. Откинул голову. Заснул.

Я оглянулась от двери. Он лежал, то ли просто дремал, то ли действительно спал. Провалился куда-то, где ему явно не было хорошо. Видно было по выражению лица, что и там ему тоже плохо, больно. На осунувшемся постаревшем лице не было покоя, это было лицо очень нездорового и очень несчастного человека.

«Он скоро умрет!» — вдруг подумала я и тут же постаралась отогнать эту ужасную мысль.

Что все-таки случилось? Наверно, Саша был бестактен, недостаточно тонок, не учел стариковские странности, не уступил. И тут же я себя одернула: вот, я, не разобравшись, уже выводы делаю, скорей мне виноватого найти. А может, это я виновата? Может, чего-то не предусмотрела, поставила их обоих в какое-то ложное положение?

— Я виноват, — первым делом сказал Саша, когда я набрала его номер. — Но я не предвидел… не мог… и это стало такой неожиданностью для меня…

— Погоди, объясни, умоляю, потому что мне надо понять…

— Это долгий разговор… не по телефону… но суть такова: мы с твоим отцом неожиданно открыли некие обстоятельства, это был полный сюрприз для нас обоих, даже шок… Когда я понял… мне надо было кое-что скрыть от него. А я сам растерялся, ляпнул…

— Я так и знала! Я же просила быть тактичней, хитрей, кто из нас разведчик, а? — сказала я и тут же опомнилась: разве можно такое говорить по телефону?

И он сразу, конечно, замолчал. Переваривал несколько секунд возможные последствия моей неосторожной реплики. Потом, видно, решил: плевать, семь бед — один ответ.

— Слушай, — сказал он, — приезжай, а? Я тебе все постараюсь объяснить. И вообще… Эта же наша первая ночь. После того, как мы все про нас решили, правда? Нам надо быть вместе.

— Ох, Саша! Я согласна! Но ты видишь, что случилось? Что вы с отцом понаделали? Я теперь боюсь его оставить. Он плох. Не знаю даже, не придется ли «Скорую» вызывать…

— Да, ты права… За ним надо присмотреть. Ты знаешь, он мне кое-что рассказывал. Пока у нас с ним все не взорвалось еще… такое, что заставляет о нем беспокоиться.

— Что, скажи скорей, что конкретно, в каком смысле беспокоиться?

— Ну вообще… присмотри, как он там себя чувствует, что делает…

Большего я от Саши не добилась.

А Фазер опять меня удивил. Я-то ходила на цыпочках, боялась его разбудить. И вдруг слышу какие-то звуки. Он уже не в спальне, оказывается, а в кабинете. Заглянула тихонечко. Сидит за столом и что-то пишет.

— Можно? — спросила я, приоткрывая дверь.

— Заходи, — сказал он, но по лицу было видно, что он не рад этому. Тетрадь, в которой он что-то писал, тут же захлопнул и отложил в сторону.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— А-а…

Сказал и махнул рукой. Дескать, какая разница? Не хочу даже и обсуждать свое самочувствие. Ясно, что хреновое, но жив как-то, сижу, существую, хоть и с трудом.

Я заметила, что он налил себе полный фужер хорватского розового вермута «Истра».

— А ты уверен, что через полчаса после приступа надо спиртное пить?

— А-а…

Тот же ответ, и такой же взмах руки.

— Хоть бы уж льда тогда попросил, — проворчала я.

И в ответ опять получила:

— А-а…

— Ну, налей тогда и мне, — попросила я.

Видно, что он был очень недоволен моей просьбой. Почему? — соображала я. Ведь обычно он рад моему присутствию. Может быть, я помешала ему. Он что-то писал. Но что за секреты? Ведь раньше бывали какие ситуации. Он скажет: извини, ты мне мешаешь, мне срочно доклад закончить нужно. Или: я открытое письмо в «Нью-Йорк таймс» пишу. Оставь меня, я закончу, позову, буду вслух читать.

Вот как бывало раньше. Теперь же тетрадь закрыл, отложил подальше и явно желает, чтобы я ушла поскорей. Но открыто сказать этого тоже не хочет. Почему? Что же это там, в тетради?

Ответа на этот вопрос я не знала. Фазер между тем встал, вынул бутылку с красной этикеткой из бара, плеснул мне в бокал. Так, треть примерно. Поставил его передо мной и уселся в кресло с выражением на лице, в котором ясно прочитывалось: пей быстрее и уходи.

Но я уселась. Стала прихлебывать этот напиток. Не то чтобы я большая любительница вермутов. Тем более безо льда.

Он тоже сидит, пьет. Мрачный, не как туча даже, а как черная дождливая ночь.

Надоело мне так сидеть, допила содержимое фужера залпом. Поморщилась. Но что делать. Терпеть надо. Встала, сказала:

— Я, пожалуй, еще себе немного плесну.

Фазер даже в этом своем подавленном состоянии удивился:

— С каких пор ты вермут полюбила? И вообще — тебе таблетки скоро на ночь принимать. Врач говорил, лучше не смешивать.

— Я чуть-чуть совсем, — сказала я. — Никак не пойму этот напиток.

Встала, обошла письменный стол, потянулась за бутылкой и тут споткнулась о ножку стула, почти упала на угол стола, и — клуша такая! — уронила фужер на пол.

— Ой, что я наделала!

Это же любимые фужеры Фазера! Он их из Австрии привез, из Инсбрука, еще в те достославные времена, когда его за границу выпускали.

— Что же ты творишь, растяпа…

Фазер вылез из кресла, наклонился.

— Слава богу, цел, — сказал он, поднимаясь, — а то я…

Остановился на полуслове. Побагровел. Страшным взглядом на меня посмотрел. Было жутко. Но я глядела ему прямо в глаза.

— Что ты взяла сейчас со стола?

— Со стола? — единственный прием для таких ситуаций называется «эхо». Повторяешь последнее слово или два. Идиотом прикидываешься.

— Да как ты посмела! И это — моя дочь! Это… это… просто неслыханное негодяйство! Немедленно верни тетрадь!

— Тетрадь?

— Да, тетрадь! Что ты прячешь за спиной?

— За спиной?

— Хватит издеваться. Еще издевается. Немедленно отдай тетрадь, или я порву с тобой всякие отношения. Такая гнусность…

Фазер вскочил и заковылял в мою сторону. А я уже некоторое время пятилась к двери. Там было светлее — проникал свет из гостиной. Я быстро открыла тетрадь, кинула взгляд на одну страницу, на другую.

— Не смей! Ты не смеешь этого делать! — Он сорвался на крик.

«Боже, как бы соседи милицию не вызвали!» — подумала я. И быстро протянула ему тетрадку. Он схватил ее обеими руками, как главное сокровище жизни, вернулся за стол, спрятал тетрадь в ящик, запер его и ключ положил в карман.

Только тут я заметила, что по лицу его текут слезы. «Господи, только бы второго приступа не было!» — думала я.

— Должно же у человека быть сокровенное, личное… Нельзя же так. Это подло, в конце концов. Такая подлость — от родной дочери.

Я вернулась на свое место на кожаном диванчике налево от стола. Села. Думала напряженно, искала слова. Надо извиниться, конечно. Но это потом. А сначала надо сбить эту волну праведного негодования. И сделать это будет несложно.

— Отец, — сказала я. — Негодяйство дочери обсудим чуть позже. А сначала давай поговорим про трусость и жестокость отца.

— Жестокость? — удивился он. Или тоже в «эхо» научился играть?

— Да, жестокость. Дочь твоя серьезно больна. Согласен? У нее тяжелейшая психическая травма. Неизвестно пока, излечимая ли. По-простому говоря, она у тебя на грани безумия. А может, отчасти и за гранью…

— Да, но это не дает тебе права…

— Подожди, не перебивай, пожалуйста. Единственное, что твою дочь удерживает пока на этой последней грани — любовь отца.

— Ну уж…

— Да, да. Я же просила сделать одолжение, выслушать до конца. Итак, любовь отца — единственное, что спасает от окончательного безумия и каких-нибудь ужасных, непоправимых поступков. Но отец, столкнувшись с какими-то своими психологическими проблемами, решил нанести ей новую травму. Фактически добить ее. Уничтожить. Что может быть ужаснее для дочери, чем самоубийство отца? Причем не абы какого отца, а родного, очень близкого, самого дорогого человека. За которого она держится, как за соломинку, как за последнюю ниточку, удерживающую ее над пропастью. Если он сейчас исчезнет, да еще таким страшным способом, пустоту заполнить будет нечем… Не компенсировать никаким красивым любовным романом. С тем же успехом я тоже могу покончить с собой. А что? Давай, отец, тогда уж сделаем это на пару, а? Ты все меня уговаривал гнать суицидальные мысли… А теперь — давай учи, как вешаться… Папочка учит доченьку, как сломать себе шейные позвонки. Или задушить себя. Правда, огромный синий язык изо рта вываливается и недержание мочи обязательно происходит. Представляешь свою дочуру в таком виде? Симпатично, правда?

Он молчал. Смотрел на меня расширенными глазами. Потом пробормотал что-то неразборчивое. Кажется:

— Так нельзя, это запрещенный прием…

Наверно, воображал себе описанное зрелище.

— Я только поэтому и схватила твою тетрадь, что заподозрила что-то в этом роде… Только это и оправдывает в какой-то мере мой безобразный поступок.

— Именно что в какой-то мере, — пробормотал Фазер. Но это была уже победа. Крики про негодяйство и прочее кончились. Можно было вести переговоры по существу.

— У тебя теперь есть этот твой… Ганкин.

«Ах, тут еще и ревность! — подумала я. — Но это все-таки не главный мотив, я надеюсь».

— Во-первых, ты его прогнал. А во-вторых, и это гораздо важнее — еще раз повторю, — разве может кто-то заменить мне тебя? Никто! Исключено! И кошмарную новую травму, которую ты мне собрался нанести, никакой Ганкин, да и никто другой излечить не сможет.

Фазер впервые после эпизода с тетрадью взглянул мне в глаза.

— Но ты звучишь так уверенно, как будто из нас двоих сильнее ты. И взрослее.

«Может, отчасти так и есть», — я. Но вслух этого говорить не стала. А сказала другое, что тоже не было совсем уж ложью.

— Но ты-то, отец, в отличие от чужих людей, прекрасно знаешь, что это — напускное. Компенсация.

— Да, — откликнулся он. — И психиарт говорит, что до излечения еще далеко. Еще эта ложная память. Синдром Л.

— Ну вот, а ты хочешь меня с ним один на один оставить, с этим синдромом.

Отец посидел-посидел, потом встал, подошел, обнял неловко. Так мы и простояли минуты две, наверно, или даже три, просто молчали, и он легонько поглаживал меня по затылку. Я даже немного устала стоять, но боялась разомкнуть объятие. Наконец он оторвался от меня, отвернулся, наверно, чтобы я его слез не видела. Пошел в спальню, и оттуда донеслись трубные звуки — он громогласно сморкался.

«Все, — подумала я. — Самоубийство отменяется. На ближайшее время, по крайней мере».

Вернувшись, он опять полез в бар. «О, только не это! — поморщилась я, глядя, как он снова наполняет два фужера горькой жидкостью. — Будь он неладен, этот вермут… но придется смириться — что не сделаешь ради такого случая. И ради такого отца», — думала я.

— Что ты успела в тетрадке прочитать? — спросил он. И снова посмотрел, как он умеет, просвечивая насквозь. Под этим взглядом у меня очень плохо получается врать. С самого детства.

— Прочитать?

— Да, в тетради!

— В тетради?

Он повел плечом: дескать, не надо дурака валять. Теперь он терпеливо ждал ответа.

— Ну… я в основном жанр увидела данной эпистолы… Как я и думала, прощание с любимой дочерью перед насильственной смертью от собственных рук. Остальное я не очень-то разглядывала…

— Но все же кое-что разглядела, надо думать… я же знаю твою технику скорочтения.

И вот тут я дала слабину. Вместо того чтобы продолжать долго, занудно и кропотливо наводить тень на плетень, я сболтнула лишнее.

— Ты знаешь, пап, — сказала я. — Давай этот разговор отложим, а? На завтра хотя бы. А то поздно уже, все устали, ты с ног падаешь, да и я тоже…

— Нет, я хочу только понять, что ты успела там прочитать. Признавайся. Ты же меня знаешь, я все равно не отстану.

— Ну что-то такое… непонятное… про Сергуткина… про КГБ… агентов каких-то.

Отец встал. Подошел к окну. Сделал вид, что выглядывает там что-то. Чтобы понадежнее от меня отвернуться. Лица не видеть.

— Ты поняла? Самое… мерзкое ты поняла? Что меня завербовали? Что я, главный диссидент страны, ее несгибаемая совесть, вот уже почти три года как на подписке?

— Ну, может, и поняла… — сказала я. Надо было опять очень тщательно слова подбирать. Тут же очень деликатный момент наступил. Я даже зевнула — по-моему, довольно правдоподобно. Чтобы показать ему, что меня этот невероятный поворот в его биографии не особенно заинтересовал.

— Ну и поняла… Но я же вижу, какая жизнь пошла… все равно все вокруг или офицеры, или их агенты… Они, наверно, к стопроцентному охвату населения стремятся… Вот когда наступит рай!

— Меня не интересует остальное население. Мне за себя стыдно, — сказал Фазер. — А на остальных мне в данном случае наплевать… Но чего ты не знаешь, так это того, как это произошло. Я об этом написать не успел.

— Пап, правда, давай отложим.

— Нет-нет. Это очень важно. Да ты, наверно, догадываешься… Это была плата за твою жизнь. Только не думай, что ты должна себя винить за то, что случилось. Мне твоя жизнь дороже своей, да и всего остального тоже… Они это понимали. Сергуткин сказал: давайте логично рассуждать. Мы этой историей вообще по закону не должны заниматься. Это же чистая уголовщина. А мы не только занимаемся, но и бросаем на это дело самое отборное подразделение, которое готовили годами. И потери среди них ожидаются нешуточные. А ведь у них почти у всех жены, дети. А уж парень, который в банду внедряться будет, — это и вообще просто смертник… А у него тоже дочь… Как я могу просить их подставлять свои головы под пули ради человека, который для них — враг государства, враг организации, в которой они работают. Я им должен сказать с чистой совестью, что успех операции отвечает высшим государственным интересам. Что он поможет укрепить государственную безопасность. От вас всего-то и требуется: подписать обязательство о сотрудничестве. Стал уверять, что я ни в коем случае не буду обыкновенным агентом. Ко мне будет обращаться с просьбами, да и то крайне редкими, только лично он, Сергуткин. На более низком уровне никто и знать об этом не будет. Ну и с тех пор, сколь ни поразительно, действительно обращались с просьбой только один раз. Когда приезжал корейский президент, он потребовал встречи с диссидентами, прежде всего со мной. Сергуткин попросил ругать правительство и КГБ последними словами. А потом сказать: но в продовольственной помощи не отказывайте, иначе от голода будут умирать не гэбэшники, а простой народ. Ирония, конечно, в том, что я и без всякой просьбы говорил бы ровно то же самое. Разве что, может быть, ругал бы власть не столь безоглядно. Им-то выгодно было, чтобы у корейского президента создалось впечатление, что у нас на свободе вот такие отчаянные диссиденты гуляют, да еще их на машинах возят, хорошую зарплату платят. Талоны дают. Я, правда, не удержался, сказал президенту: я — исключение, которое подтверждает правило. Но понял ли он? Справился ли переводчик с задачей? Ты же знаешь этих корейцев, по выражению лица ничего не поймешь…

Так что ничего больше я вроде бы плохого не сделал… Но все равно факт остается фактом. Я — агент! По-народному говоря, стукач. Сколько бы раз за последние годы ни произносил я эту фразу, каждый раз мороз по коже, как будто внутренности обжигает. Обманывать своих единомышленников внутри страны, всех, кто тебя годами поддерживал в мире… Что может быть гнусней?

— Так вот почему ты в последнее время свою правозащитную работу забросил… А я-то думала, ты просто устал… разочаровался. Решил — безнадега.

— И безнадега тоже… иногда кажется, никому в этой стране никакие свободы, никакие права человека не нужны, здесь какую-то особую, другую породу человеческую вывели, не такую, как в остальном мире. Ну а ему, остальному миру, на нас наплевать. С тех пор, как нашли замену нефти и газу, мы стали лишними. И ядерные головки наши отсырели и давно никого не пугают. И не волнует никого, что здесь происходит, раз нам так жить нравится. Поэтому ощущение, что ты занимаешься чем-то совершенно бессмысленным, борьбой с ветряными мельницами… знаешь, существовать с этим знанием… тяжело. Ужасно.

— Может быть, и тяжело, и ужасно, но не настолько, чтобы… И при чем тут мой Саша?

— Вот это самое поразительное. Во время последней встречи Сергуткин говорит: видите, как мы вас редко беспокоим. И дальше так будет. Но в следующий раз, может быть, если я сам вдруг не смогу, кто-то придет от меня. Но как я его узнаю, говорю, как мне убедиться, что он от вас? Пароль и отклик, что ли? Ох, увольте от этих шпионских игр. Он говорит: пароль не пароль, а он процитирует вам вашу любимую книгу, запрещенную, между прочим… Он скажет: «Не только неприязнь к согражданину была возведена там в чувство солидарности, но и недоверие к собственной личности и ее судьбе приняло характер глубокой самоуверенности». А вы в ответ можете процитировать следующую фразу: «В этой стране поступали — доходя порой до высших степеней страсти и ее последствий — всегда иначе, чем думали, или думали иначе, чем поступали».

Я, конечно, рассмеялся. Говорю, мне не столько даже интересно, кто это вам про мои литературные вкусы стучит, сколько вопрос задать наконец хочется: почему вы Музиля-то запретили? Он же не из Отмененного Времени. И вообще, писал про Австро-Венгрию… А тот в ответ: вы думаете? А мне кажется, до сих пор актуально, и не только для австрийцев. Я говорю: вот вы за такие слова диссидентов на перевоспитание в работные дома отправляете. Или в Сибирь ссылаете… А он: так то диссидентов… И смеется. И в конце беседы говорит: у вас завтра день рождения? Читайте газеты, мы вам подарок сделаем…

И действительно, смотрю, в официальной хронике: указ о реабилитации романа «Человек без свойств». Гослиту поручено подготовить издание. Обычно такие штуки без всякого шума делаются, а тут — подарок.

Но не обрадовался я. А чему? Тому, что они такие экзотические подарки своей особо ценной агентуре делают? Только напомнили мне, кто я есть такой. А Музиля все равно новое поколение читать не будет… Вот тебе, например, понравилось?

— Нет, — честно сказала я. — Не одолела. Не увлекло. Не то что Солженицын, Войнович или Бастрыкин. Из Отмененного Времени. Это все про нас. А Музиль…

— Ничего ты не понимаешь, — рассердился Фазер. — Музиль тоже про нас…

Я нарочно его провоцировала. И обрадовалась нормальной реакции. Значит, все в порядке.

— Давай, пап, разойдемся на сегодня.

— Нет, ты дослушай. Осталось мало. И про твоего ненаглядного сейчас услышишь такое… Так вот. Во-первых, почему ты меня не предупредила? Не сказала, как его фамилия?

— Да как-то ни к чему было. А что такого необычного в его фамилии?

— Да ничего. Но только странность состоит в том, что того капитана, который тебя спасал, рискуя жизнью, тоже звали Александр Ганкин. Твой возлюбленный утверждает, что ни в какую банду не проникал и никакого Рустама не изображал. Что ты вдруг побледнела?

— Да… я…он… Рустама не изображал?

— Ну, да, кажется, его Рустамом звали, бандита, под видом которого капитан этот, Ганкин, в банду попал. А может, я и путаю уже. Но какое-то такое имя, восточное.

— Имя восточное… ну ладно, пап, я пойду, а?

— Еще секунду подожди. Так вот. Я стал по поводу Ганкина пытаться прояснить ситуацию, понять, кто передо мной. И тут вдруг твой жених ни с того ни сего начинает мне Музиля декламировать!

— Не может быть! То самое место?

— Ну, в том-то и дело! То есть получается, что его Сергуткин прислал!

— Я в шоке, пап. И что — что он тебе передал от начальства своего?

— Да в том-то и дело, что ничего. И еще. Там контрольный подвопрос предусмотрен: как Музиль сначала хотел назвать свой роман? Так вот, не знал ответа твой без пяти минут благоверный, не знал! А ведь ранний вариант названия был такой… говорящий. «Шпион»!

— А, вот видишь, я так и знала, что-то здесь не так. Загадка какая-то. Не верю, что мой Саша связным к тебе послан. Он-то сам как объясняет все это?

— Да какую-то чушь бормочет. Про сны какие-то. Про ложную память, про Синдром Л. Но я плохо слушал. Так разозлился, контроль над собой утратил. Ну ты видела. Прогнал его.

Фазер говорил теперь почти извиняющимся тоном. Уже вроде ощущал неловкость за то, что выгнал человека.

— То есть Саша вообще ничего не требовал от тебя? Никаких заданий не давал?

— Сегодня не требует, а завтра потребует… Тут на днях снова корейский президент приезжает, да не один, а вместе с генеральными секретарями Евросоюза и Азиасоюза. Будут добиваться от наших властей соблюдения обязательств по окружающей среде. А то, говорят, вы очень сорите сильно — больше, чем все остальные, вместе взятые. При том, что промышленность у вас наполовину стоит. Представь, заставят меня там от имени диссидентов заявить: отстаньте вы от нас с этой вашей гребаной средой. Дескать, не до того нам. У нас голод. Не учите нас жить, а лучше помогите материально — жратвы побольше дайте. А не дадите, мы вам такую среду устроим…

— Ну ладно, папа, не фантазируй! Никто пока ничего подобного от тебя не просит. Будем надеяться, и не попросит.

На этом я попрощалась, пожелала Фазеру спокойной ночи, якобы спать пошла. А сама уселась на кровати в своей комнате и думаю: как все-таки скверно, как нехорошо. Все дело жизни отца перечеркнуто. Ставлю себя на его место: хотелось бы мне жить после этого? Ответ ясен: нет. Эх, отомстить бы за него. Взять «парабеллум» и негодяев этих…

Хотя бесполезно: запас негодяев у них бесконечен… Но приятно было бы… Большой вопрос, что все это для нас с Сашей моим означает? Тоже явно ничего хорошего.

Я тихонько вышла посмотреть, что происходит в квартире. Свет был погашен. Подошла к спальне, заглянула тихонько. При лунном свете, проникающем в окно, было видно, что он спит теперь нормально, на боку, как обычно. Посапывает мирно. Но мне так стало жалко его, остро захотелось, как в детстве, подбежать, прижаться, пропищать: папа, я соскучилась… Подошла на цыпочках, одеяло поправила.

Вернулась к себе и снова набрала Сашин номер. Он не спал, как я и думала, сразу откликнулся. Но голос был очень странный.

— Ну что, рассказал тебе твой Фазер про меня ужасы?

— Ну да, рассказал… Но вообще тут у нас такое было…

— О, у меня тоже кое-что… тут… случилось.

— Ты меня пугаешь… С тобой точно все в порядке? Мне кажется, тебе нехорошо…

— А как мне может быть хорошо? Я вот сижу, Музиля вашего читаю. И как раз по этому поводу еще одну отличную цитату нашел. Слушай:

«Мне нехорошо! — заявил он. Это была старая, укоренившаяся формула, означавшая, что ему хочется выпить рюмочку». Я рассмеялась. Действительно — про нас. Может, стоит все-таки сделать усилие, прочитать этого «Человека без свойств»?

— Не вздумай… я про рюмочку.

— Может, хоть закурить мне опять. Разрешаешь?

— Нет! Ни в коем случае. Слушай, а ты точно не…

— Точно не! Но только молчи! Не надо… ты понимаешь меня? Не надо… сейчас… Приедешь, тогда поговорим. Беспроводным образом.

— Ну так я приеду. Такси попробую вызвать…

— Только если у тебя есть спецталон на ночной вызов.

— Да валялся где-то, академический.

— А отца твоего точно можно теперь одного оставить?

— Можно. А вот тебя нельзя.

— В смысле? А, понял! О, это прекрасный смысл!

Я и не чаяла, что можно в наши дни в Москве в течение получаса ночью машину получить. Повезло. Где-то свободный таксист рядом оказался. А по пустому городу машина домчала меня за десять минут.

Я думала, что любовь снимет напряжение, но мы занимались ею слишком сосредоточенно, слишком старательно, умственно, не любили, а пытались получить терапевтический эффект. При этом присутствие Шебякина за стеной давило, приходилось разговаривать шепотом, и ласкать друга молча, и молча кончать. Главное было — не вскрикнуть в конце. Но потом стало легко. Саша лежал на боку, прижавшись ко мне, и нежно касался пальцем то подбородка, то уха, то губ. А я пыталась этот палец поцеловать, а он его отнимал в последний момент.

— Это такие салочки, — шепотом сказал он.

— А вообще, можно в принципе вот так всю жизнь лежать и любоваться… этим всем. И не надо больше ничего… Еще если трогать чуть-чуть разрешат… Во-от здесь… ну и тут совсем чуть-чуть. И вот там…

— Эту песню я уже слышала, — сказала я, уворачиваясь от его пальца. — Однако практика показыва…

Но тут он залепил мне рот поцелуем. И мы лениво, но чувственно, не спеша, стали целоваться, и уже начали потихоньку возбуждаться опять, как вдруг Саша оторвался от меня и сел в кровати. Как будто что-то вспомнил.

— Что такое? — спросила я. — Пост коитус омне анимал тристи? После акта любви каждый зверь печален?

— Мне в полночь звонила Лида, — шепотом сказал Саша. — Это заведующая секретариатом нашим. Сказала, в восемь утра начальство собирает всю мою группу для срочного совещания. А потом она не удержалась и говорит: по страшному секрету могу сообщить. Поймали предателя-то! Точно говорю: поймали. Только ты меня не выдавай, это должен быть сюрприз. Так что все, говорит, Санёк, готовь лацкан для ордена! Я пытался ее еще расспросить, но она испугалась, что и так наговорила лишнего. Попрощалась и повесила трубку. Я попробовал коллегам дозвониться, но никто трубку не взял. Наверно, спали уже. Так что вот я не знаю, что и думать. Кто может быть этот предатель? И какие-то предчувствия у меня нехорошие… Может, я сам себя поймал, а? В результате блестяще проведенной операции?

— Что ты такое говоришь, Саша, окстись!

Он вдруг вскочил, включил ночник, схватил со стола листок бумаги и начал быстро что-то на нем черкать.

Я сидела на кровати и любовалась им. Как-то это очень красиво у него получалось. Порывисто.

Я еще в тот момент не поняла ничего. Как это говорили в Отмененном Времени — не врубилась, вот как. Я вообще очень люблю их жаргон запретный. А Саша тем временем закончил свое черкание, протянул мне бумагу.

— На, смотри.

— Как же ты рисуешь здорово, — откликнулась я. — Мне действительно очень понравилось. — Что это у тебя тут? Змея, проглотившая свой хвост?

— Ага. Уроборос. Символ Вечного Возвращения. Вечного повторения событий. Нет начала и конца. А есть лишь бесконечный круг перерождений.

— Это про нашу страну… Мы ходим по кругу. Не можем вырваться. Вперед не движемся. Только по кругу. Глотаем свой хвост.

— Много у этого символа значений. Но последнее — капитан госбезопасности Ганкин, поймавший самого себя.

— Ладно, не шути так… дошутишься.

— Да какие уж тут шутки.

Помолчал, потом решился.

Сказал шепотом:

— Слушай. Попытаюсь объяснить тебе кое-что. Я тут сидел, думал, сводил концы с концами и кое-что, кажется, вырисовывается. Еще и некий Кирилл, бывший психиарт, мне много чего рассказал. Знаешь, что такое вербовка под чужим флагом? Не знаешь? О, есть же счастливчики, которые этого не знают! Живут себе, бутерброды жуют, по улицам ходят! И прекрас-но себя чувствуют… без всей этой гадости. Так вот. Берет шпион за жабры бедного обывателя, шантажом берет, деньгами или еще как. Но заставляет его думать, что работать тот будет, например, на английскую разведку. И тот старается, информацию в клюве приносит. Думает — для свободолюбивых англичан. Ан нет, как раз для свободо-не-любивых русских. Но объекту же об этом знать не обязательно, правда? И если попадется, то неприятности опять же у англичан будут. Красота! Но есть еще более изощренная форма. Допустим, был товарищ С. очень большим начальником. И завербовал он одну очень крупную общественную фигуру, всемирно известную.

Я в этом месте хотела возмутиться, что-то такое сказать про тон его. Но он зажал мне рот рукой, сказал:

— Молчи, мне тоже этот разговор нелегко дается, вот и ерничаю. Итак, товарищ С. завербовал товарища Ц. Но потом стал товарищ С. уже не просто большим начальником, а самым большим. А на его место пришел товарищ, назовем его условно С.-2. Которому тоже захотелось, естественно, поскорей подняться и занять место на самом верху. Которое пока занято. Которое надо освободить. Для этого разрабатывается целый комплекс самых разных мероприятий. Но одно из самых главных — дискредитировать товарища С., безмятежно восседающего пока на своем олимпе. И есть блестящий способ это сделать. Надо от его имени — ПОД ЧУЖИМ ФЛАГОМ — дать убийственное задание агенту — той самой крупной общественной фигуре. В переносном смысле пока убийственное. Приказать ему, чтобы он пришел на намечающуюся встречу с мировыми руководителями и заявил им, например: не надо нам больше предоставлять продовольственную помощь. Почему? А потому, что наше правительство использует ее как главный рычаг для своего тоталитарного управления. Распределение еды обеспечивает покорность несчастного населения. Да вы же знаете. Точно так было и у вас, в Северной Корее, пока еда у вас не кончилась. А вот когда она совсем закончилась, когда пришлось отменять карточки, вот тут и начались перемены. Которые принесли и свободу, и сытость, и возможность заниматься творчеством. Помогите нам тоже освободиться. Потому что нет уже сил больше терпеть.

Причем самое смешное, что сказанное будет правдой. Но не менее смешно и то, что мир никогда этой правдой не воспользуется и на такое предложение не согласится. Ну как он, мир, может обречь население нашей страны — все четырнадцать миллионов — на голод? А многих даже — на голодную смерть? Мораль современного мира этого никак не позволяет. Поэтому ход будет правдоподобный, убедительный, но для власти совершенно безопасный. Лидеры мира грустно покачают головой и проигнорируют призыв академика… Так что демарш этот никакого результата не принесет, кроме одного: коллегия Комитета, она же правительство страны, взволнуется. Как это так? Да как посмел этот жалкий диссидентишка, кем он себя вообразил? И тут вдруг начальник одного из главков, который в деле у товарища С.-2, возьми и скажи: а есть сведения, что академик этот вообще-то является завербованным агентом. Как так, все завопят, почему не знаем? А не знаете вы потому, что его ведет только лично наш любимый вождь, маршал госбезопасности товарищ С. Да, это правда, признается товарищ С. Но академик мой, видимо, заболел психически, если такое вытворяет. Если нашу страну пытается голодом уморить. А заодно всю нашу власть у нас из рук выбить. Ой ли? — говорит тут въедливый начальник главка. А у нас вот есть запись. Показывает, как один наш сотрудник, выполняя, естественно, задание председателя, именно такое распоряжение и дает агенту-академику. Ну само задание, собственно, в кадр не попало по техническим причинам. Вы знаете, как у нас часто камеры ломаются. Но вот вы видите их конспиративную встречу накануне совещания с проклятыми иностранцами. Вот видите, пароль произносится секретный, одному только председателю известный. А вот ответ. Контакт установлен. Ну здесь у нас обрыв записи, извините. Но чтобы вы не сомневались, вот нам удалось изъять оперативное задание капитанишки того, которого наш председатель послал этим неблаговидным делом заниматься. Тайно, обратите внимание, послал, от всей коллегии. И тем более от руководства секретно-политического управления. Можете осведомиться у Феликса Михайловича. Он не в курсе. Вот его рапорт, кстати. А такую конспирацию развел товарищ председатель, потому что знал, что мы никогда подобного безобразия не одобрили бы: слишком рискованно. Товарищ председатель, видимо, хотел нас окончательно рассорить с остальным миром, а нашему умирающему населению объяснить: вот видите. Вот они, ваши пиндосы. Чего творят. Знайте, умирая, кого ненавидеть. Цель похвальная, но тактика — чистая авантюра. Не говоря о том, что у нас коллективное руководство, и решения о такой резкой перемене курса не могут приниматься тайно одним человеком. Сплошной волюнтаризм и авантюризм, не так ли, товарищи?

— А дальше? — спросила я — что дальше?

— А дальше можно начать осуществлять госпереворот. Клиенты созрели.

— Все это очень сложно для моей бедной головы…

— Еще раз. Иванов хочет подсидеть своего начальника Петрова. Поэтому он заставляет своего агента Сидорова устроить большую провокацию. Но под таким видом, что это начальник Петров якобы сам все и устроил. Акция под чужим флагом. Пароль выкрали как-то. Скорее всего, книгу Музиля нашли с отчеркнутыми фразами. Но уточняющий вопрос, про название, узнать не смогли… Вот это их и выдает.

— Но ты-то каким образом оказался в это замешан?

— О, они меня долго готовили, судя по всему. Кирилл, психиарт, который меня обследовал, говорит, что в жизни не видел человека, настолько напичканного сложной химией — гормонами и эндорфинами. И еще, говорит, во мне они какое-то сложное устройство обнаружили… Вроде приемника-передатчика, только на совсем других принципах основанного. Когда они с коллегой это обнаружили, то испугались. Решили, что я специально послан их разоблачить. Такой ходячий управляемый биоробот. Зомби.

— Зомби? Это что значит?

— Мертвец, хватающий живых. По приказу нечистой силы.

— А ты не заметил, как тебе эту химию вводили? И передатчик?

— Мне ампулу вшили вместо аппендикса, которая выделяет целый коктейль в кровь… А насчет передатчика точно не знаю. Но тоже что-то такое имплантировали, наверно. Только они просчитались, Сашенька. Знаешь, чего они не могли предвидеть? Тебя! И того, что со мной случится от нашей встречи. Очень грубо они ошиблись. Кирилл говорит, что передатчик работает совсем не так, как они рассчитывали. Куда-то совсем не туда направлен. Не туда соединяет. Может быть, с тобой? Скажи, у тебя нет ощущения, что мы с тобой как-то связаны все время — типа телепатически, или как это называется? Экстрасенсорно, да?

— Есть, конечно! Но только не обязательно фантастику разводить. У любящих людей такое иногда может быть, мне кажется. Без всяких имплантаций.

— А мне кажется, что-то в этом есть! В любом случае ты им этот эксперимент сорвала.

— Я? Но я как-то этого не заметила…

— Зато я заметил. Еще как заметил! Любовь — влюбленность безумная, — она же совсем меняет биохимию. Особые эндорфины начинают в кровь выбрасываться. Они пьянят — и в моем случае, по крайней мере, пьянят особым образом. Заменяют алкоголь. Выпивка больше не нужна. В результате в мозгу моем несчастном остались только какие-то обрывки, клочья ложных воспоминаний, в меня заложенных.

— А я? Со мной они тоже что-то пытались делать?

— Похоже. Тоже подбирались. Но ты синие таблетки не пила, все им портила.

— Но вся эта история… с Рустамом… неужели его действительно не было?

— Не знаю… какие-то осечки у них случались, как всегда. Ракеты не взлетают, дома рушатся, ложные воспоминания получаются не о том… Одно могу тебе сказать уверенно: наверняка никакого похищения не было.

— Как не было! Но я же…

— Была имитация. Им надо было к твоему отцу подобраться. Вот и придумали. Очередная специальная операция. Они же ничего другого не умеют, кроме этих игр, комбинаций. Это их профессия, а не управление государством.

— Их? А не твоя?

— Ну, у меня как минимум еще одна есть.

— Какая же это?

— Любить мою Сашеньку, мою Шурочку. До полного самозабвения. И до забвения всех змей мира…

И он опять опасно придвинулся. Но я его оттолкнула. Так, с элементом некоторого кокетства, честно говоря. Но что поделаешь… Вылезает это иногда откуда-то…

— Но послушай! Откуда ты знал пароль?

— Вчера твой отец назвал свою фамилию, и у меня в голове вдруг щелкнуло, откуда-то всплыла цитата из Музиля.

— Фамилию? А ты не знал?

— Я думал, что ты дочь Верницкого.

— Нет, просто я оставила фамилию бывшего мужа…

— Ну да, видишь, от каких недоразумений может зависеть жизнь…

— И что теперь?

— Теперь? Я думаю, предполагаю, что теперь я — проблема. Слишком много знаю. А проблему надо решать.

— А ты? Будешь сидеть и ждать, пока они тебя… решат?

— А что ты предлагаешь? Кирилл вот, правда, зовет присоединяться — у них там целое подполье.

— Подполье? Не может быть!

— Да. Он мне на многое вчера глаза открыл. Оказывается, среди психиартов растет недовольство их положением людей второго сорта в системе. Хотя все на них держится. Мало того, среди комитетских тоже есть недовольные. И они вроде как уже объединяются. Наша вечная проблема: реформировать систему можно только изнутри, но пока реформаторы добираются до уровня влияния, они в систему врастают… Змея глотает свой хвост.

— Да, это может продолжаться до тех пор, пока змея совсем себя не проглотит…

И так мы лежали и болтали обо всем на свете: о политике, истории, о том, почему наша страна попала в этот круг, и можно ли было этого избежать. Почему-то невозможно было поверить в смертельную опасность.

Но потом мы перешли к вещам еще более увлекательным. Саша стал излагать свою теорию про полигамных самцов. Свой ответ какому-то его коллеге со странным именем Чайник. Да, говорил Саша, заложено в нас стремление к созданию максимально большого числа генетических комбинаций. Но изредка бывает: встречаешь вдруг такого оптимального для себя партнера — и все замыкается на нем. Именно с ним надо побольше таких комбинаций создавать, они важнее для продолжения рода. Не до поиска других партнеров становится. Они уже не актуальны.

— Но в таком случае мы не выполним своего предназначения, если не нарожаем кучу детей? — спросила я.

— Придется, значит, нарожать! — заявил он, сверкая глазами.

Свою лекцию Саша сопровождал иллюстрациями — с потешно серьезной физиономией указывая невидимой аудитории на различные, невероятные, с его точки зрения, достоинства моего тела. А я смеялась.

— А уж смех этот звонкий! — тут же подхватывал он. — Опишем его формулой дельта икс, умноженный на зет, умноженный на эн… Как же не передать такую формулу потомкам?

И так бы мы, конечно, много до чего доиллюстрировались бы, но раздался телефонный звонок. Как же он может звонить неприятно, этот телефон… Только рассвело, и было понятно, что ничего хорошего он сообщить не может. Я съежилась на кровати. Саша снял трубку.

— Что, что? — он почти кричал. — Константин Сергеевич, вы уверены, что меня? И Сашу? Саша-то при чем? И много их?

Бросил трубку. Сказал:

— Одевайся скорей. У отца твоего нас искали. Но сейчас сюда явятся. Нам надо исчезнуть, и как можно скорее!

Натягивая рубашку, он подошел к окну, выглянул. И отпрянул. Задернул занавеску. Я тоже захотела посмотреть.

— Что, что там? — крикнула я. И попыталась подойти к окну. Но он меня остановил довольно резко. Взял за плечо. Развернул в сторону двери.

— Пришли за нами? — спросила я. Но он ничего не отвечал, только к двери меня подталкивал…

Глава 14.

С.

Положив трубку, я тут же бросился к окну. Поздно! «Космонавты» уже вовсю выгружались из своих черных воронков и группами по трое бежали к моему подъезду.

«Странно как, что они сначала к Сашеньке домой явились. Где же наружка, камеры где? Что, опять выпил кто-нибудь на рабочем месте? А камеры из строя вышли?»

Удивительно, какие мысли дурацкие в голову приходят под стрессом. Разве о том сейчас думать надо? До сих пор не перестроился, не понял, кто я. А пора бы уже осознать до конца: дичь я теперь, а охотники — враги мои.

«Сколько ж их тут?» — попытался я прикинуть. Человек двадцать-тридцать, не меньше. А то и больше. И все — на двух человек? Смешно! Да и Сашеньку считать за бойца, за штык, как в конторе любят говорить, нелепо. Да и сам-то я… «наган» в сейфе на работе опять оставил. А если бы и взял… Стрелок я еще тот. А «космонавты» небось все как один на «Ворошилова» сдают…

— Что, что там? — всполошилась, глядя на мое опрокинутое лицо, Сашенька. И устремилась к окну. Но я перегородил ей дорогу, мягко взял за плечо, повел к входной двери. Зачем ей это видеть, то, что за окном? Лучше не надо!

— Пришли за нами? — тихо спросила она.

— Мы сейчас через чердак попытаемся выйти, — сказал я. — В Москве теперь открытых чердаков, считай, и нет уже. Так что наш — редкий случай. Никто про него ничего не знает. Вот я там кое-какие лазы оборудовал. Выскочим наверх, а там дальше есть шанс по крышам уйти. Найдем потом Кирилла, может, он нас спрячет на время.

Сашенька кивнула сосредоточенно-серьезно, тряхнула копной золотых волос… И у меня опять сердце екнуло, до того это было красиво. Cовсем это любование было не ко времени. Но я не мог ничего с собой поделать.

Не стал я, конечно, Шурочке рассказывать, для каких надобностей я в былые достославные времена чердак использовал. Для чего там тайники и люки оборудовал, что (а иногда и кого) там прятал, чем занимался… Но, во-первых, это был не я. Ничего общего со мной нынешним! Я тому, себе тогдашнему, и руки бы нынче не подал… А во-вторых, достаточно, в общем-то, и во-первых. Но, в-третьих, времени для реминисценций совершенно не было.

Выскочили мы на лестничную площадку. Подтянулся я на стальном пруте пожарной лестницы, стал чердачный люк отпирать. И вдруг слышу — у меня даже все оборвалось внутри, — оттуда, сверху, характерные грубые голоса доносятся. Матерятся, пытаются люк с той стороны открыть. И, ясное дело, через пару минут справятся со всеми моими хитростями. Значит, с крыши спустились, боковое окно выбили… путь через чердак закрыт. Что же остается? Снизу, надо думать, они уже густой толпой поднимаются по лестнице, значит, и до подвала не доберешься…

А тут еще звук лифта раздался. Поднимается кто-то. Причем я догадываюсь, кто. И как этот кто-то выглядит. В черном непроницаемом шлеме, в черном же, пуленепробиваемом комбинезоне и с автоматом наперевес.

Я посмотрел на Сашеньку, и, видимо, такое отчаяние было в моем взгляде, что она взяла меня за руку. Прижалась. Секунду мы так стояли, держась за руки, глаза в глаза. Она смотрела снизу вверх так доверчиво, так беззащитно, что у меня все внутри оборвалось… Вдруг я понял значение слова «ужас». Черный ужас. Волна черного ужаса — безумного, оголтелого страха за любимое существо — обдала меня. Если бы только можно было как-то прикрыть ее, защитить, пусть бы меня рвали свинцом на части, плевать! Но вот что ей кто-то может доставить боль, ранить, просто даже схватить грубыми руками… Вот эта мысль была совершенно невыносима, я даже зубами заскрипел…

И тут же прочел в ее взгляде: не надо, не отчаивайся, не бойся. А потом пришло совсем другое ощущение — вне всякой логики и последовательности. Я вдруг с удивлением понял, что в этой позе, на этой лестничной клетке, в ожидании ужасной концовки я почти счастлив. Наполовину счастлив. А наполовину — в полном отчаянии. Но все-таки и счастлив тоже! Потому что ничего нет на белом свете более потрясающего, чем вот так стоять и в такие глаза смотреть с расстояния всего в пять сантиметров. И когда глаза эти так смотрят в твои, снизу… Ничего нет слаще. Даже если через секунду небо упадет на землю.

Я бы и дальше стоял так — до самого конца, но Сашенька вдруг что-то придумала. Она потащила меня за руку — к двери генерала Шебякина. И нажала кнопку звонка. «Зачем…» — начал я, но она зажала мне рот рукой. Покачала головой, прошептала: «Я сейчас буду ведущей, а ты ведомым, о’кей?»

Ну, кто бы я был, если бы отказал ей в такой ситуации? Впрочем, давайте уж честно: и ни в какой другой ситуации я ей отказывать не умел. Не мужик стал, а половая тряпка. Но какая счастливая тряпка! Ах, идите вы все к черту, блюстители мужского достоинства!

Шебякин очень быстро открыл дверь, в этом было наше — ну, не спасение, наверно, но шанс некоторой отсрочки. Генерал был, я думаю, удивлен. Но в его пустых глазах, как всегда, ничего нельзя было толком прочитать.

Сашенька сказала странную фразу:

— Вот, Петр Алексеевич, вы нас звали, и мы пришли.

Как, когда, и куда он нас мог звать, поразился я. Что-то Сашенька путает. Или шутит со стариком, а с ним шутить бесполезно.

Но — удивительное дело — Шебякин изобразил что-то вроде церемонного полупоклона и жестом пригласил нас внутрь своей квартиры.

Закрыл за нами дверь очень тщательно. Смотрю: дверь толстая, чуть ли не бронированная. Замки какие-то оригинальные, на заказ, видно, изготовленные. Один засов широкий, из закаленной стали, чего стоит. А цепочка! Да нет, какое там, цепь могучая. Вот, что значит обитель генерала! Такую дверь, вернее, боевой заслон, пожалуй, без направленного взрыва не вскрыть. «Если старика удавить… ну, ладно, давить не будем… пусть оглушить, — думал я. — Связать, в рот кляп засунуть, куда-нибудь от греха убрать подальше… чтобы под ногами не болтался. Можно в этой квартире долго продержаться. А, в конце-то концов, все относительно — интенсивно прожитые полчаса могут чьим-то вялым годам равняться. Есть, кажется, червяки какие-то или личинки, у которых и вся жизнь не намного дольше. Весь период от отрочества, полового созревания, до унизительной личиночьей старости.

«Полчаса с Сашенькой! — думал я. — Остальной мир выключить, как бубнящий телевизор. А потом хоть потоп!»

Старик Шебякин провел нас в просторную гостиную, обитую светлым орехом. Усадил на роскошный кожаный диван бордового цвета. Я озирался, пораженный: вот, оказывается, какие квартиры бывают на свете. И где? За стенкой от моей сорокасемиметровой хибары, которую я до недавних пор считал верхом привилегированного квартирного комфорта. Пока не увидал жилья Шурочкиного Фазера. Но и оно бледнело в сравнении с логовом Шебякина. Большущая гостиная, наверно, по площади равная всей моей квартире, столовая, библиотека, две спальни… Куда ему столько? «Вот вам повесть о двух мирах в картинках… Нет, о трех. Надо еще коммуналку Кентрова в фильм добавить», — подумал я. Любопытно было бы взглянуть, как не отставной пенсионер, а действующий генерал живет. Ну а Сусликов? Нет, на Сусликова уже никакого воображения не хватало.

— Прошу садиться, — торжественно сказал Шебякин. — Что бы вы хотели выпить? У меня виски есть, настоящий… причем не шотландский, а ирландский. Тройная дистилляция.

И смотрит на нас, ответа ждет, весь гордый собой. Эх, в иные времена попробовал бы я эту Ирландию! Так бы попробовал… Но сейчас даже уже сожаления нет, что не могу выпить. Какая разница, чьего производства отрава… Все равно яд, та же сивуха, только более красиво упакованная.

Я попросил чашку чая — все же нужно было как-то перевести дух после случившегося. И перед тем, что случится дальше…

— Чаю? — удивился старик Шебякин. — У нас же такой повод есть… отпраздновать, так сказать… Новый, скажем этап. Моей жизни и вашей. Я этот виски вонючий долгонько берег для особого случая. Мне их наш резидент в Лондоне двадцать лет назад подарил.

— Нет-нет, спасибо! — заволновалась Сашенька. — Саша не пьет. Совсем.

— А по капельке? — настаивал Шебякин, хитро склоняя голову вбок. — А по капелюшечке?

«Откуда это выражение у таких разных людей? Смешно, — думал я. — И сам-то как оживился, глаза вдруг заблестели… неужели тоже тайный алкоголик?»

— Спасибо, Петр Алексеевич… но нам никак нельзя… по медицинским показаниям, — Сашенька была тверда.

Старик поцокал языком и объявил:

— Понимаю. Вам надо сохранить ясную голову, и так далее… в связи с предстоящим… И максимум энергии тоже. Уважаю.

Я взглянул на Сашеньку: это еще что такое? Неужели старик знает, что мы… Но почему он тогда нас впустил? Бред какой-то… Она наступила мне на ногу. Смысл понятен: не возражай старику. «Наверно, он спятил, но, может, оно и к лучшему», — решил я.

— А я, с вашего разрешения, выпью… для храбрости, — сказал Шебякин.

«Для храбрости? Ему-то зачем храбрость нужна?» — думал я, но молчал.

Он извлек большую зеленую бутылку из шкафа, тщательно и долго стирал с нее пыль. Дунул на нее еще зачем-то. Надел очки. Налил золотистую жидкость в граненый стакан. Граммов сто. Снял очки. Секунду молчал, сидел с закрытыми глазами. Открыл их.

Сказал:

— Пошла душа в рай.

С торжественным видом хватанул граммов сто залпом, крякнул. Стал огурчиком закусывать малосольным, домашним. Видели бы это ирландцы…

Мы оба сидели и смотрели завороженно, как он священнодействует. Во мне что-то шевелилось, задавленные рефлексы пытались подняться наружу из глубин… Но я ожидал худшего. Задавить их заново и затолкать назад, в профундисы мои, оказалось не так уж сложно. Хотя мелькнула предательская, трусливая мысль: а что, если взять и выпить? Хватануть разом грамм так двести — двести пятьдесят… Огурец у Шебякина выхватить, насладиться напоследок… Какой отличный способ выйти из игры, лишить Контору удовольствия. Ведь если верить Мишке, такая доза для меня — это почти наверняка мгновенное того-с… Какая удобная, легкая, безболезненная смерть! Это же только мечтать можно! Но нет, я сердито отогнал подлую идейку. Типичный пример коварного подхода лукавого! Такое вытворить подталкивает. Сашеньку бросить. В груди защемило, я взял ее руку, стал гладить указательным пальцем… Рука такая потрясающе мягкая, нежная, изящней не бывает… но именно поэтому немного эфемерная… раз — и не будет ее на свете! И неужели, неужели ничего не изменится? Так же будут люди бегать взад-вперед, зудеть, волноваться по всяким глупым поводам. Огурцы жрать… спиртное глушить. Смотреть на этот подлый мир тупыми осоловелыми глазами… Да зачем вы все тогда? Кому вы без нее нужны? Потные вы животные… А может, все-таки и город этот, с его ликами богомерзкими, рухнет? Расползется по швам, а? Рассыплются в пыль дома и домищи, дворцы и храмы… Засыплет вас всех. Запорошит, и следа не останется. Вот было бы дело, вот было бы правильно! Хоть какая-то справедливость. А что, может, мы и правда все — лишь обитатели Сашенькиного сна?

Вот такие мысли лезли мне в голову. Но я отворачивался от Сашеньки, не хотел, чтобы она их почувствовала. Она же чувствительная, она не одобрит… Не согласится, чтобы все и вся сгинули с ней вместе.

А Шебякин хрумкал огурцами и губами причмокивал. Нам малосольных не предложил. Жадина какая…

Тут до меня вдруг дошло, какие жуткие, какие дикие шумы доносятся из-за стены. Что-то падало, обрушивалось с грохотом. Я посмотрел со значением на Сашеньку, она грустно покачала головой. Тоже услышала и пришла к тому же выводу. Понятно, что происходит: «космонавты» квартиру мою громят. Меня с Сашенькой не обнаружили и теперь злость срывают. Ну и заодно вроде как проверяют, не спрятались ли мы в шкафу каком, под диваном или под плинтусом. Сволочи…

Я сидел и вслушивался в каждый доносившийся из-за стены звук. Вот это в гостиной стенку Костромской фабрики, из модной прессованной фанеры, на куски разрубают. Вот в спальне платяные шкафы рушатся, вот трещит знаменитая Постель Измены… Потрясающая, двойная, сверхдефицитная кровать. О, сколько всего она перевидала! Какие на ее долю выпадали приключения! И вот теперь жестокие люди крошат ее, превращая в кучу бессмысленных обломков…

А вот они уже, похоже, в моей любимой квадратной кухне… Ясно слышу, как под матерный рык взлетает в воздух и падает, разлетаясь на щепки, родной стол, за которым столько сижено, столько выпито. От каждого нового удара я вздрагивал, как от боли. Сашенька ласково положила мне руку на затылок. Знает, как на меня действует ее ладошка. Сразу все горести уходят, уменьшаются в размерах до микроскопических, а потом и вовсе растворяются в воздухе. Что там всякие дурацкие квартиры-шмартиры, мебель-шмебель… Какие все пустяки… по сравнению… Вот тепло ее руки на затылке. В общем-то ничего больше в жизни и не нужно. Эх…

Правда, Шебякин отвлекал слегка, старый пень. Не давал до конца сосредоточиться на главном. Хотя сам-то он, кажется, отъехал куда-то в свою страну. Ничего не слышал и не замечал. Вот как, значит. Когда мы там за стенкой выражали свои эмоции чуть громче обычного, так он каждый звук регистрировал, до сих пор простить нам не может. А когда квартиру его соседа крушат его же бывшие коллеги, так слух у него отключился. Или резко ослабел. Глуховат стал! А о нашем присутствии вроде бы вообще забыл. Покрякивая, наливал себе вторую порцию ирландского зелья. Зачем-то смотрел на свет сквозь полный стакан. Бормотал что-то, наверное, опять насчет души и загробной жизни. Хотелось сказать ему: «Смотри, дед, еще накаркаешь… напророчествуешь, того и гляди, отправимся, пожалуй, по описанному тобой маршруту».

Хотя генерала своего они постараются пожалеть, если что, думал я. Скорее это я его могу пришить под горячую руку. Если он начнет нас «космонавтам» сдавать.

Сколько вообще-то у нас имеется времени? Наверно, не найдя нас дома и убедившись, что мы не могли скрыться из здания, они станут подъезд зачищать. Квартиру за квартирой. Но заслуженного ветерана им, конечно, неохота будет беспокоить. И все же, исчерпав остальные варианты, в дверь рано или поздно позвонят. Если удастся помешать Шебякину ее открыть, то на штурм, на взлом стальной двери, да еще со взрывом, не сразу решатся. Если решатся вообще.

Короче говоря, шанс не шанс, а лишние минуты или даже часы жизни можно было выгадать.

Я подумал: а вдруг у генерала в квартире еще и мини-укрытие имеется? Какая-нибудь комната бронированная. На случай нападения американских террористов или чеченских сепаратистов.

— Петр Алексеевич, вы бы нам квартиру свою показали как следует… А то мы таких хором и не видали, интересно все-таки, — решил я сыграть на тщеславии Шебякина.

Секунду он колебался. Но потом все же отказал. Сказал замедленным, уже хмельным голосом:

— Нет, это в следующий раз.

Икнул протяжно и продолжил:

— Я бы рад… Но вы сами виноваты. Кто же так является: без звонка, без всего… Предупреждать надо. Кто вас только воспитывал обоих?

Еще один «ик».

— Я один живу, неужели не понятно? А работница домашняя, она в отъезде, к дочке уехала. Не прибрано у меня. Так что уж в другой раз.

И снова икнул.

— Извините, просто у нас тут такая импровизация вышла, — сказала Сашенька голосом овечки невинной.

— По-русски говори, Саша, по-русски! — прервал ее Шебякин, борясь с икотой. — Ты должна сказать: мы приняли неожиданное, заранее не запланированное — ик! — решение вас навестить. Ик.

— Да-да. Незапланированное. Именно так, — послушно повторила Сашенька. — Дело тут у нас одно отменилось, сорвалось, и мы решили: а почему бы нам в таком случае не проведать достопочтенного Петра Алексеевича? Но в следующий раз, обещаю клятвенно, обязательно дадим вам знать заблаговременно.

В следующий раз! Дразнит меня Сашенька моя, подначивает. Вот такая она! В момент смертельный, когда никакого следующего раза наверняка не будет, когда дамоклов меч не то что нависает над нами, а уже, можно сказать, лезвие его сверкает, на головы наши явственно опускаясь… И вот в такой момент она еще и посмеивается. Ну и правильно. Ну и молодец! Я в восхищении.

Не удержался я, зааплодировал.

— Передай Дамоклу, — говорю, — пусть погодит еще. Не до него нам пока.

— Передам, непременно передам, — смеется Сашенька. — Если увижу его, конечно.

Артист раскланивается, принимая восхищение зрителей.

Генерал Шебякин моих восторгов явно не разделял. Он лишь неодобрительно покачал головой. Какие еще такие Дамоклы?

Потом подвел итог:

— Ну, пора, наверно. Если вы чай допили, то давайте, устраивайтесь поудобнее. Диван кожаный этот, как он — нравится вам? Подходит для… боевых действий, так сказать?

Ну, сидеть на диване было вполне удобно. Но, скажем, как позиция для того, чтобы спрятаться, выскочить из-за него неожиданно и ближайшего «космонавта» по голове огреть чем-нибудь, — так себе. Весьма посредственная позиция.

— А тяжелого ничего у вас, товарищ генерал, не найдется? — спросил я.

— Тяжелого? — удивился старикан.

Я не знал, что сказать. Не правду же.

— Да нам бы тут… для упражнений кое-каких могло пригодиться.

— О, понимаю… хотя… Нет, не очень представляю… а, неважно. Сейчас гири принесу. Сгодится?

— О, да, вполне.

Старик нетвердой походкой двинулся в глубь квартиры.

— Я ничего не понимаю, — зашептал я на ухо Сашеньке. — Что это с Тыквой? Он что, в курсе событий? Почему так себя ведет? Будто сочувствует нашему положению. Но такого быть не может…

— Нет-нет, он ничего не знает… Он думает, что мы…

Но договорить она не успела. Шебякин снова появился в гостиной с двумя здоровыми, килограмм по шестнадцать, гирями.

Он еле шел с ними, его качало из стороны в сторону.

— Вот, — сказал он с гордостью. — Вот! Я сгораю от нетерпения узнать, как именно они вам пригодятся. В каком, так сказать, качестве.

Я взял гири, спрятал их за диваном.

А Шебякин направился в уголок и исчез за стоявшей там черной ширмой с китайскими иероглифами. Потом продолговатая его голова высунулась опять.

— Удачи! Предвкушаю — особенно с гирями! Ни пуха ни пера! — проверещала голова и снова исчезла.

— К черту! — ответила Сашенька.

— Одно слово: псих, — прошептал я ей.

— Не без того, — отвечала она. — Но вообще-то он нам условия создает. Для интимного проща… то есть для нежного общения.

— С какой стати? Бред сумасшедшего! — сказал я. Но мысль о нежном общении показалась мне чрезвычайно привлекательной.

Хотя явно имелись основания для беспокойства.

— Слушай, а он из-за ширмы своей не вылезет в самый неподходящий момент? — спросил я.

— Не вылезет… Но если в крайнем случае… То не все ли равно? Теперь-то уж, с товарищем Дамоклом над нами… не наплевать ли?

Я вынужден был согласиться. Хотя все равно мысль о том, что старикан, пусть даже нетрезвый и ширмой отгороженный, находится так о близко от нас, портила настроение. Не увидит, так услышит.

Из-за ширмы доносилось икание, но потом оно прекратилось. Затих старикан.

И я решил забыть о нем.

Повернулся к Сашеньке. К Шурочке.

В общем… и сам не заметил, как мы оказались лежащими на диване. В обнимку. Но потом я остановился. Мне упорно казалось, что в спину смотрят чужие глаза.

— Не могу отделаться от ощущения… что он за нами подглядывает, — прошептал я. — Извини.

Я поднялся и на цыпочках подобрался к загородке. Заглянул. Шебякин грузно сидел на небольшой софе опустив голову. Спал, похоже.

«Бред какой-то, — подумал я, — бред сивой кобылы».

Я вернулся на бордовый диван. Его кожа была неприятно холодной.

Наверное, мне следовало поцеловать Сашеньку каким-то совершенно особым образом. Но поцеловал неловко, по-подростковому. И дальше все было тоже… странно как-то, не очень душевно, на этом чужом холодном диване, между Дамоклом и спящим Шебякиным…

И, наверное, ничего вообще не вышло бы, но Шурочка и здесь была сегодня ведущим, а я ведомым. Благодаря ей нам все же удалось прорваться, взлететь… Мы были уже не на диване посреди чужой гостиной, нет, мы оказались где-то далеко-далеко, за тридевять земель, на другой планете…

Одно меня мучило: ведь это, наверно, последний раз. Самый последний. Значит, надо быть в сто раз более нежным. Но как? Я не умел. Оттого, что слишком старался, получалось только хуже. Но она… о, она умела, владела этим удивительным искусством. Карпе дием, шептала она. Ее любимое латинское выражение. Схватить день. Жить секундой, отрешиться от всего остального.

А потом мы рухнули с небес на землю, назад на бордовый диван. Приземлились опустошенные, едва дыша, но крепко держа друг друга за руки.

И только тогда напряжение стало отпускать меня. Я мог снова просто любоваться ее лицом, скулами, глазами, гладить ее, едва касаясь, кончиками пальцев.

Нет, все-таки это точно не только секс. В книгах такое читаешь — не веришь, усмехаешься. Знаем-с, знаем-с, как же! Поучите нас еще романтической любви. А лучше — с этим к тете Тоне из хозяйственного. Она еще со школы в романтическую любовь верит. В основном потому, что недотрахана.

Только вот эта «недотраханная» тетя Тоня права, оказывается! Вот ведь какая штука. Можно, выходит, прикипеть к другому существу так, что не разорвать. Так, что себя забываешь. И эти удивительные минуты после . Когда лежишь рядом и плавишься от нежности, впитываешь в себя ощущение ее кожи, ее запахи и ее тепло. Высшая точка чего-то. Всего.

— Ты знаешь, Шурочка, что бы ни случилось, ты не бойся… ты помни: мы все — лишь персонажи из твоего сна. Мы все тебе только снимся, — сказал я.

Она смеялась беззвучно, нежилась, купаясь в лучах света. И этот свет излучал я, да, я! От этого гордого понимания мне стало как-то очень легко.

И тут в наступившей тишине раздался звонок. Как в фильме, подумал я. Спасибо, «космонавты», что не пришли секундой раньше.

Шебякин заворочался за своей ширмой. Сашенька вскочила и босиком, натягивая на ходу юбку и кофточку, побежала к нему. Я слышал ее шепот. Не каждое слово мог понять, но общий смысл был: не надо открывать, а то пропустите самое интересное.

«Хм, — сказал я себе. — Наверное, у этих двоих какие-то свои секреты…»

А в дверь звонили все настойчивее.

— Не открывайте! — громким шепотом умоляла она. Но Шебякин, громко заворочался там, видно, пытаясь встать. Кажется, дело дошло до того, что она стала физически его удерживать, не давая подняться на ноги.

— Что ты себе позволяешь, девчонка! — возвысил голос старик. — Отпусти меня немедленно!

Наверное, те, за дверью, услышали шум в квартире. А может, прибор у них был соответствующий. Эхолот какой-нибудь сухопутный, для ловли отщепенцев. В общем, какая-то там суета за дверью началась, и она мне совсем не нравилась.

Сашенька выскочила из-за ширмы.

— Где моя сумочка?

— Да вот же она. — Я протянул ей изящную сумочку из белой кожи. Не отечественное производство, понятное дело. Балует ее Фазер. Я еще не так бы баловал, если б мог.

Но что это ей вдруг приспичило? Накраситься решила перед смертью, что ли? Все-таки загадка эти женщины!.. И уж кому-кому, а ей вообще никакая косметика не нужна.

Но я ошибся. Вовсе не косметичку извлекла она на свет. А средних размеров пистолет.

— «Парабеллум», — деловито сказала она. Сказала так, как будто это объясняло, почему огнестрельное оружие оказалось в дамской сумочке.

— А, ну тогда понятно, — сказал я. — Раз «парабеллум», тогда другое дело. Тогда все нормально. Обычная вещь. Непременный атрибут современной женщины.

— Смейся, смейся, — сказала она.

— Лучше дай его мне, — сказал я. — Я хотя и не лучший стрелок на свете, но зачет сдавал когда-то. Могу попытаться. Пульну пару раз. Хотя, ты знаешь, они же все в броне. Шлем, может, пуля и пробьет с близкого расстояния. А может, и нет. Но есть шанс, что оглушит. Мне один коллега рассказывал, что верное место только одно — в шею, между шлемом и бронежилетом на груди. Но это один сантиметр всего, сам Ворошилов не попал бы.

Я протянул руку, чтобы забрать у нее опасное оружие, но тут раздался грохот, и во входной двери образовалась большая дымящаяся дыра. Знаменитый броневой заслон оказался не таким уж неприступным. Но в ту же секунду Сашенькина рука взметнулась вверх. Она выстрелила три раза подряд. Это была почти автоматная очередь. Вот это «парабеллум»!

Но самым поразительным, даже пугающим, было отчетливое ощущение, что стрелял каким-то образом именно я, а не Сашенька. Даже в руке боль отдалась. Казалось, я только что ощутил тяжесть пистолета, отдачу почувствовал. Это же я ненавидел, это же я хотел выстрелить… И, кажется, выстрелил…

Но я смотрел на свою пустую руку и понимал: это безумие. Галлюцинация.

Я обернулся и, не веря глазам, смотрел на результаты Сашенькиной стрельбы. Первый «космонавт», пролезший в дыру, лежал на полу в противоестественной позе, и вокруг него быстро образовывалась лужа крови. Видимо, он был мертв. Еще двое застряли в дыре, почти полностью закрыв ее своими телами. Признаков жизни они тоже не подавали. То ли раненные, то ли оглушенные. А может, и мертвые даже.

— Хорошо, что ты мне успел сказать про то, куда целить, — сказала Сашенька.

Хорошо? Я вовсе не был в этом уверен. Не хотелось говорить ей, что зря она эту пальбу затеяла, все равно никаких шансов у нас нет. Теперь они совсем озвереют. И чего она добиться хотела — унести с собой как можно больше жизней вражеских, что ли? Но это же не германские оккупанты какие-нибудь. Простые служивые ребята, я и сам недавно был таким же.

Но я промолчал. Как говорил мой дед, факт совершен, и с ним надо считаться. Зачем Сашеньку расстраивать. Что сделано, того не вернешь…

Ко всему прочему, мне интересно было, где это она так обращаться с пистолетом научилась? Спортивная стрельба у нас вроде как теперь запрещена… Впрочем, ничто меня в ней больше не удивляло. Конечно, моя Сашенька все умеет. Не только по-латыни шпарить, но и кашу сварить, омлет с грибами мастерски пожарить и пляцки бесподобно испечь. Ну и стрелять тоже. Кто бы сомневался.

А вот про Шебякина мы подзабыли. Он стоял напротив двери и изучал последствия Сашенькиного снайперского огня.

— Американцы? — спросил он, указывая большим пальцем в сторону поверженных «космонавтов».

Мы с Сашенькой переглянулись.

— Нет, Петр Алексеевич… боюсь, что нет. Это…

Но я не успел договорить. Уоки-токи на плече погибшего бойца захрипело и сказало важным начальственным голосом:

— Повторяю приказ: молодых взять живыми. Любой ценой. Повторяю…

И вот тут старика проняло:

— Это что же такое? А? Так это наши, выходит? И что значит: молодых брать живьем? А старых?

Подумав, он все же нашел объяснение происходящему.

— Нет, никак не может быть, чтоб это наши были. Наши так себя не ведут. Это агентура. Предатели завербованные. Агенты госдепа.

И с этим словами старик исчез в глубинах квартиры. Я бросился к Сашеньке и едва успел ее обнять, как Шебякин появился снова. В руках он нес незнакомый мне короткоствольный автомат. Что-то очень древнее. Откуда он его взял? Сувенир из бурной молодости, надо думать. Неужели это еще стреляет? Оказалось, вполне.

Мы с Сашенькой с изумлением наблюдали, как наш генерал, покряхтывая по-стариковски, с трудом опускается на пол и по-пластунски ползет к двери. Используя лежавшие друг на друге тела «космонавтов» как прикрытие, он выставил дуло в дыру. И почти сразу принялся строчить длинными очередями.

— А! Не любишь! — азартно прикрикивал он. — Врешь, не возьмешь! Чапая не возьмешь!

Он повернулся к нам. Это было совсем другое лицо. Молодое, счастливое. Никакого смертельного холода. И запредельного равнодушия. Он даже смеялся! Я был потрясен.

— Петр Алексеевич! — сказал я. — Я бы не хотел, чтобы вы… пребывали в заблуждении. Это не американцы и не агентура. Это ООН. Отряд Особого Назначения. Наш, родной.

Он реагировал удивительно.

Махнул рукой.

Сказал:

— ООН, говоришь? Сейчас я покажу этому ООНу сраному. Будут знать, как дверь в доме Чапая ломать.

И опять принялся за свое. Стрелял, радостно вскрикивая.

Но тут автомат заклинило. Он тряс его, тряс, нажимал на что-то, стал разбирать, плюнул. Бросил на пол.

Мы с Сашенькой смотрели на него, не произнося ни звука. Сюрреалистическое зрелище.

— Сашенька, — сказал он ласково, — отдай мне мой пистолет. Будь лапочкой. Ну, пожалуйста!

Ах, это его пистолет, оказывается! Когда же она успела им завладеть? Приходила сюда без меня, следовательно. Однако… Да еще ее Сашенькой и лапочкой называет. Это как-то на него не похоже…

Но я тут же одернул себя: нашел тоже, когда и к кому ревновать!

Шебякин сидел в коридоре напротив дыры. Руку протянул, пистолета ожидаючи. И Сашенька уже сделала шаг ему навстречу, когда вдруг со стороны лестничной клетки раздался одиночный выстрел. Шебякин закачался и, как был, с застывшей улыбкой, с вытянутой рукой, рухнул на пол. По лицу его текла кровь. Глаза смотрели в пол.

Сашенька от неожиданности даже выронила пистолет. Я его подобрал. Пошел, сел на диван. Пистолет положил рядом.

— Что теперь? — спросила она.

Ничего у нее так, с самообладанием. Любой офицер позавидует. Я же никак не мог оторвать глаз от мертвого Шебякина. Жалко мне почему-то его было. Совсем нерациональное чувство, конечно.

— Теперь они газ подтянут, — сказал я. — А что им остается делать? Палить по нам безоглядно нельзя, начальство голову оторвет. Под пули они сюда тоже не полезут — после того, как ты им показала свое мастерство. Значит, остается одно — газ. Но пока они еще санкцию получат. И потом — его еще сюда доставить надо.

— Значит, сколько у нас времени?

— Не знаю… может, полчаса, час, а может, и больше. И потом — по инструкции газ лучше ночью применять. Вполне вероятно, что штурм отложат до полуночи.

— До полуночи? — Сашенькины глаза озорно блеснули. И у меня внутри снова запели голоса. Ах, что она со мной делает! Стоит ей глазами повести…

Она подошла, села ко мне на колени, стала медленно, растягивая удовольствие, целовать. В волосы, щеки, в лоб. Наконец не спеша дошла до губ…

Я сдерживался, отвечал скупо. Дело было в том, что у моей правой руки была своя, особая задача. Левой я обнимал Сашеньку, а правой осторожно, тихонечко, чтобы она не заметила, вытащил из кармана носовой платок. Долго, тщательно тер им ручку «парабеллума». Потом обхватил ее, ручку эту, несколько раз поплотней своими пальцами. Со всех сторон. Подержал прижатыми. Так отпечатки должны были четкие и ясные образоваться. А то дактилоскописты у нас в лаборатории известные халтурщики…

Проделав все это, я спрятал пистолет в карман.

— Что это ты там делаешь? — подозрительно спросила она, отрываясь от моих губ.

— Ничего, — сказал я. — Не обращай внимания. Все нормально.

И теперь, свободный и счастливый, как птица, я обнял ее, прижал крепко, так, что даже больно стало. И прошептал ей в самое ухо жарко:

— Шурочка…

И мы полетели…

Ш.

— Я прошу тебя, Саша, ради меня… выйди к гостю…

Фазер выглядел жалким, пришибленным каким-то. И мне опять стало его жалко. А ведь не хотела я его жалеть. Но он стоял передо мной в такой позе и смотрел умоляющими глазами… И это мой умный, гениальный, всемирно знаменитый Фазер!

— Ради тебя? Я должна это сделать ради тебя? Объясни.

— Да, ради меня! — вдруг рассердился он. — Но мне казалось, что благополучие нашей маленькой семьи и от моего положения зависит…

— Ладно, скажи еще раз, кто это такой, я тебя невнимательно слушала, — примирительно сказала я.

Фазер воспрянул духом.

— Это Сусликов, Олег Николаевич… Начальник главка. Но не только. Он теперь еще и заместитель председатель Комитета! Ты представляешь? По реальному весу — второй человек в государстве. Мне даже шепнули: может стать и первым!

— Отец! Я не верю своим ушам! Да ты ли это! Или тебя подменили? Не ты ли говорил мне, что… Не ты ли жить не хотел? Не ты ли клялся, что никогда больше с ними дела иметь не будешь? И про то, что здесь скоро все развалится, разве не ты мне говорил?

Он поднес палец к губам — молчи, мол.

На днях Фазер приехал с работы раньше обычного. Внешне держался, но я видела, что с трудом. Был чем-то сильно расстроен. Сел ужинать, но есть не мог. Молчал, уныло ковыряя вилкой свой любимый омлет с грибами и обреченно глядя в тарелку.

— Что с тобой? — спросила я.

Он только рукой махнул. Не стал даже отговариваться обычным «устал». Понимал, что я не поверю. Но и объяснять тоже ничего не хотел.

Я в последние дни с трудом реагировала на чужие переживания, мне своих хватало. Но тут даже меня проняло. Тогда я решила пойти на крайнюю меру — взяла и налила ему целый фужер водки. Вообще ему пить нельзя. Почка одна, да и та… Но бывают такие моменты, когда лучше уж выпить.

Фазер посмотрел на меня с удивлением. Поколебался несколько секунд, но потом осушил весь фужер залпом.

И через пару минут порозовел, глаза заблестели. На еду накинулся. А поев, предложил выйти прогуляться. Невиданное дело — гулять с Фазером! Такого я с детства припомнить не могла.

В общем, вышли мы на бульвар, и тут его сразу прорвало.

— Жмут со всех сторон… хотят, по-моему, институт закрыть. А ведь мы последние остались. После этого, считай, все, с остатками фундаментальной науки покончено. Их только прикладные вещи теперь интересуют. Для обороны и контроля сознания. Да и то на старом багаже только едут. Ну и что удается на Западе стибрить. Но чтобы использовать стибренное, тоже надо еще суметь с ним разобраться. Понять, что, как и зачем. А с этим у них проблемы… Вон, патентное бюро на днях закрыли.

— Не может быть!

— А чего его содержать, когда патентовать нечего. Последнее изобретение три года назад регистрировали. Клизму для кур один птицевод придумал…

— Ты шутишь!

— Какие тут шутки! Вообще-то вполне полезное оказалось изобретение. Но не в этом дело…

— А в чем?

— А в том, что мы доигрались с нашей самобытностью, уже от Мали отстали…

— Не преувеличивай…

— А посмотри — телевизоры-то в последнее время малийской все сборки в магазинах. Сами произвести ничего не можем. Про Китай и Запад я уж и не говорю, мы скоро вообще их понимать перестанем. Я вот пять лет назад, когда мне в последний раз позволили с западниками общаться — просто в отчаяние пришел. Сижу на семинаре и чувствую, что плыву, не просекаю, о чем они говорят. Другая уже какая-то реальность, нам неизвестная. Представляешь, они о каком-то интермайнде все толковали, и о том, чем он принципиально отличается от Интербрэйна. А когда я их спросил, насколько эти штуки похожи на Интернет, то они посмотрели на меня как на варвара из Средних веков. Кто-то потом смилостивился и говорит: примерно как трамвай на ракету. А другой коллега, из Коста-Рики, возразил: э, нет. Как пылесос на нейтронный ускоритель. И все смеются. А я заткнулся, даже спрашивать больше ни о чем не стал.

Понял, что они какие-то кластеры создают. Что-то вроде коллективного думанья с участием человеческих мозгов и компьютеров, иногда, как я понял, прямо в организм вшивается. Самые примитивные, говорят, первого поколения, часто вместо аппендиксов в организм вшивались. Через них и прямая связь интермайнд устанавливалась.

Вот тут я сильно оживилась:

— Постой, отец, а нельзя ли поподробнее? Что, ты говоришь, вместо аппендиксов вшивалось?

— Суперкомпьютер. С сумасшедшими какими-то гигабайтами, со сверхскоростными процессорами. И, главное, через геомагнитное поле подключение в сеть, в кластер этот… в Майндбук какой-то. Прямая связь между умами. Или мозгами.

— Не может быть!

— Может, может… И то вроде как эта система уже устаревает, вместо нее что-то другое внедряется. Но тут я совсем уже поплыл. Перестал что-либо понимать и воспринимать…

— А у нас есть что-нибудь подобное?

— По страшному секрету тебе скажу, только ты уж молчи, а то у меня будут неприятности… Купили — или украли — точно не знаю — несколько экземпляров этих устаревших «аппендиксов». Но нам они, естественно, не для обмена информацией и знаниями нужны. А в качестве еще одного потенциального инструмента контроля.

— Скажи, отец… а чтобы люди соединялись, надо каждому по такому аппендиксу вшить?

— В том-то и штука, что необязательно! Одного хватает на нескольких человек. На создание небольшого кластера, по крайней мере, я так понял. Такая социальная сеть как бы. Для общения людей. Но эти старые, первого поколения, они только одного-двух человек могли соединить. Да и то если их индивидуально не подогнать, файн-тьюнинг не сделать, то будет что-то вроде размытой картинки. Обмен будет смутными ощущениями, а не информацией. Ну у нас с подгонкой ничего не получается, естественно…

— Все равно чудеса… поверить трудно…

— Ну так ты же знаешь, как у них там давно уже, лет сто, как ускорение в этих отраслях, связи и компьютеров, уже просто в геометрической прогрессии идет… Мобильниками уже давно не пользуется никто… Разве что где-то в Африке…

— А что же вместо них?

— Типа того, что закрывает человек глаза и беззвучно соединяется с кем-то далеким. Через микрочип вживленный куда-то, за ухо, что ли… За несколько секунд обменяется сигналами, и все. Типа эсэмэски, но только прямо из мозга в мозг. Даже страшно…

— А мне — нет… мне — интересно…

— Ну да, ты же новое поколение… Тебе ничего не страшно!

«Эх, если бы!» — подумала я тут, но промолчала. А Фазер продолжал философствовать:

— Я вот думаю… может, в этом нашем страхе все дело? Может, нам понадобилось сто лет отменять, потому что мы не готовы были к этой новой парадигме? К этой эпохе? Новой организации жизни… Может, мы просто отшатнулись в ужасе… А разговоры про самобытность — это так, оправдание, самоутешение…

— Но почему они, западники эти благополучные и сытые, нам не помогут? Раньше помогали, на правах человека настаивали, наши еще злились, вмешательством называли… Теперь-то что?

— С тех пор как Запад с Китаем отказались от нефти и газа, мы стали никому не нужны. Совсем. А теперь нам вдобавок удалось весь мир убедить, что жить в изоляции — это горячее и искреннее желание подавляющего большинства нашего населения. А концепция сейчас в мире, особенно с тех пор, как ООН распустили, такая: нельзя, дескать, народам навязывать чужую волю, пусть живут так, как хотят и умеют. Чтобы все было органично. А у нас между тем очередной органичный неурожай…

— Ну, у нас всегда неурожаи. Тем не менее никто с голоду не умирает.

— Это потому, что в крайних случаях нас все-таки подкармливают. Подбрасывают еды в кредит, который мы никогда не погасим. Больше всех Корея помогает. Подумать только, что полсотни лет назад они сами голодали и мир их из милости кормил. Тогда у них Север был еще отдельной страной, от всех отгородившейся. А теперь мы отгородились, а корейцы нас кормят. Правда, судя по всему, они виды на нашу Сибирь имеют, поэтому и стараются так.

— Неужели отдадим?

— А что делать? Мы же сами справиться не можем. Она, Сибирь, уже фактически отвалилась, толком никто не знает, что там происходит. Говорят, переговоры ведут с китайцами и с теми же корейцами о совместном управлении…

— Но это противоречит идее самостийности и изоляции…

— Ничто ничему не противоречит. Это ведь только так называется — о совместном управлении. А на самом деле отдадут в долгосрочную аренду за деньги, за продовольственные поставки. Как Аляску. Лет на сто. А потом… Потом — хоть потоп. Не будет здесь ничего через сто лет. Да нет, гораздо раньше все кончится, гораздо раньше. А эти — там, наверху, на Лубянке, этого не понимают… Думают, они самую стабильную систему в истории создали. Ну да, не так глупо придумано. Карточная система, как во время войны. Только куда более изощренная. Со всеми этими градациями. Которых, кстати, все больше становится год от года. Просто не успеваешь за всеми следить.

— Да, я тоже заметила. С желтой полосой отменили, зато потом с двумя желтыми появились, с голубой, с темно-синей. Как только они сами не путаются?.. Для низкоквалифицированных рабочих. Для высококвалифицированных. Для средней квалификации. Для служащих десяти, кажется, уже разных категорий. Черт голову сломит!

— Да уж… Видишь, как ловко: все на жратве построено и других товарах первой необходимости. На их распределении в соответствии с твоим местом в иерархии. То, как ты питаешься, и — очень важно! — сколько часов своей жизни ты проводишь в очередях, напрямую зависит от твоего рабочего места. От общественного признания твоего труда — так они это называют. Говорят, они это научно вычисляют: сколько кому в очередях торчать ради какого количества калорий. Потеряешь свое место — и все — и ты, и твоя семья будут влачить полуголодное существование, и большую часть дня будешь стоять за тем немногим, что положено тебе по бесполосному талону. Да и эти крохи будешь получать только в обмен на Сертификат.

— Да, я давно хотела спросить… слышу — Сертификат, Сертификат… А что это такое, никто толком объяснить не может…

— Это документ, свидетельствующий о лояльности власти. Официально называется: Сертификат социальной зрелости. Если его у тебя нет, то ты и семья твоя должны стать пациентами Реабилитационных центров — такие своего рода каторжные, работные дома. Где тебе дают похлебку и ночлег, но ничего больше. А по выходным проходишь сеансы у психиартов, которые постепенно обучают тебя патриотизму и социальной ответственности — то есть конформизму и любви к власти.

— Но есть же необучаемые?

— Попадаются время от времени… Их ссылают на поселения в тайгу. Что там с ними происходит, один бог знает, потому что оттуда никто не возвращается.

— Но почему же нам… почему же тебе позволили — и власть критиковать, и с иностранцами общаться… За границу выпускали!

— Ну, уж давно не выпускают.

— Но никаких сертификатов от тебя и от меня никогда не требовали, в Сибирь не ссылали…

— Показухой занимались. Что вот, дескать, смотрите, у нас даже отщепенцы такие есть. И мы их не сажаем и не гнобим. Спорим — но уважительно. И потом, учти — я на «скользкий путь» вступил, уже президентом Академии наук будучи… Но теперь все, кранты, другая пришла пора, ни заграница никого не волнует, ни мы заграницу… А главное — наука больше не нужна, и Академия тоже… Из нее знаешь что хотят сделать? Посмешище! Нет, ты только вообрази: Постоянное Собрание по подготовке празднования в 84-м году тридцатой годовщины сама знаешь чего! Великой Стабилизации 54-го! Значит, они там будут сидеть и с важным видом рассуждать, как лучше, как всенароднее отпраздновать нечто, чего через пять лет, может, уже и не будет даже… вообще не будет!

— Тише, тише, отец, ты что… вон люди уже оборачиваются…

— Не будет, не будет здесь ничего через пять лет!

— Не кричи, отец… а то я уже жалею, что так много тебе налила…

— А-а…

И он махнул рукой. Безнадега, дескать, какая уже разница?

Фазер быстро пошел вперед. Как будто уже и меня видеть не хотел. Но потом вдруг остановился резко, обернулся, подозвал жестом. Огляделся по сторонам, будто собираясь сказать что-то уж совсем страшное, крамольное — шепотом. Что же это может быть такое, после того, что я только что слышала, подумала я. Мне очень даже любопытно стало. Я подошла, подставила ухо. Он сказал драматическим шепотом:

— Даже птицам необходимо иногда кишечник прочищать!

И засмеялся. И домой пошел. И так мы с ним и шли оба — он впереди, а я за ним. И оба хихикали тихонечко.

…Но все это было несколько дней назад. А теперь, после этих разговоров и после того, что случилось со мной и с Сашей, он у себя дома начальника гэбэшного принимает! Просто невероятно.

— Как ты можешь! — возобновила я атаку. — Да еще требуешь, чтобы твоя дочь его развлекала! Что такое с тобой случилось? Как это ты вдруг переменился? Не стыдно тебе?

Бедный Фазер! Я бросала все эти жесткие упреки, против которых ему толком нечего было возразить.

Вот разве что трамвайный принцип применить. Сам дурак. Сама дура.

— Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала! Кто собирался за сотрудника госбезопасности замуж и так далее? А он вдобавок еще оказался и…

Видно, на моем лице стала собираться такая туча, что Фазер стушевался. Сказал:

— Ладно, извини. Чуть не сказал несправедливых слов. Но, право же, разве тебе меня судить? Ты же теперь на собственном опыте убедилась, что среди чекистов тоже разные люди встречаются. И странно, если было бы иначе. Ну и скажу тебе прямо, кроме как на знакомство с Сусликовым мне… нам с тобой, не на что больше уповать. Но это не чисто шкурный вопрос. Помнишь, что я тебе говорил два дня назад? Так вот, если мне с помощью Сусликова институт удастся спасти, зернышко фундаментальной науки сохранить… Да ради этого на любые компромиссы пойти можно! Разве не так?

— Не знаю, не уверена…

— Не уверена она! А я зато уверен! Все это — преходящее: правители, режимы, подданные, интриги… ГэБэ. МэБэ, стабильность, западники, славянофилы… Даже права человека и те бледнеют в сравнении с этим… Ради спасения науки — да хоть с чертом, хоть с самим Люцифером!

Разошелся мой Фазер. Кричит, весь красный стал. Руками размахивает. На слове «Люцифер» замолчал торжественно. Стоял, будто к чему-то прислушиваясь. Ждал, наверно, что гром грянет. В подтверждение его страшной сделки с нечистой силой. Но не было никакого грома. Только вода в кране на кухне капала. Надо опять сантехника вызвать и взятку дать ему побольше, чтобы некачественных прокладок больше не ставил…

И опять мне стало Фазера жаль.

— Ну и где ты взял этого Сусликова? С какой такой радости он вдруг у нас дома оказался? — спросила я.

— Я его давно знаю, он когда-то был у меня вице-президентом в Академии. Ну, ученый он был относительный, хотя докторскую на самом деле защитил. Но в принципе представлял органы. С ним было относительно легко. Не то, что с тем товарищем, который его сменил. Сусликов тоже меня ругал часто, угрожал, уговаривал «прекратить безобразия»… Но как-то так понятно было, что он по приказу ругается, а не по велению души… И, мне кажется, он меня перед начальством даже защищал. Мне говорил вроде в шутку: любой уважающей себя стране нужен респектабельный диссидент. И еще одну его прибаутку я запомнил на всю жизнь: диссидентов на переправе не меняют… Потом Сусликов ушел куда-то в глубины. Исчез из поля зрения. А вместо него нам прислали этого интригана Береженого. Ох, и страшный же тип… Ну, ты знаешь, чем это для меня кончилось. И вот теперь Сусликов опять объявился. Да в каких чинах! Он же теперь царь и бог!

Хотела я в этом месте прервать его и сказать: эх, ты, папаша! До каких лет дожил, а все еще остаешься наивным мальчиком! Ежу понятно, что играли с тобой, как кошка с мышкой. Использовали, пока нужен был, а теперь собрались выбросить за ненадобностью.

Но говорить этого я не стала. А спросила, как будто мне это и в самом деле интересно было:

— Ну, хорошо. Появился теперь этот Зайчиков на горизонте, карьеру сделал сумасшедшую. Но это все же не объясняет, почему он к нам в гости решил заявиться, спустившись с олимпа.

— Сусликов, а не Зайчиков. Нельзя над фамилиями смеяться… А то, что появился в доме у нас, — это действительно сюрприз. Я и сам никак не ожидал. Когда мне рассказали, как высоко его звезда взошла, я решил к нему на прием попроситься. Думал: вряд ли примет, но чем черт не шутит? И терять уже все равно нечего. Хуже не будет. Однако же принял он меня! Был ласков. Сказал: не отчаивайтесь, что-нибудь придумаем. А в конце вдруг черт меня за язык дернул. Говорю: вы бы заехали к нам как-нибудь… Он сказал: спасибо, как-нибудь, непременно… Ну, так все всегда отвечают — из вежливости. Я и думать забыл. А вчера вдруг адъютант его звонит. Говорит: Олег Николаевич просит прощения, что в последний момент… Но у него выдался свободный вечер… И он хотел бы воспользоваться вашим любезным приглашением, если, конечно, оно еще в силе… Что я должен был сказать? И вот сегодня с самого утра могучие молодцы по окрестностям бродят. Ближе к вечеру и движение вокруг дома перекрыли. А уж в подъезде — вообще все охраной забито.

— Боже, — сказала я. — Вот в чем дело! А я-то никак понять не могла, почему это меня домой еле-ели пропустили… Что у нас тут за облава такая. Ну, хорошо… вы там с ним сидите, вспоминаете свое академическое прошлое. А я-то при чем?

Фазер смутился. Не глядя мне в глаза, сказал:

— Видишь ли, какая штука… Когда помощник вчера звонил, он вдруг говорит: а дочь ваша, Александра Константиновна, будет завтра дома? Я не ожидал такого вопроса, а потому не думая брякнул: да никуда она вроде не собирается. Отлично, говорит помощник, а то Олег Николаевич очень познакомиться хотел. Куда же теперь деваться? Прошу тебя, сделай одолжение. Появись. Он уже дважды спрашивал. А сейчас просто послал меня за тобой.

— Что эти люди себе позволяют?! Привыкли приказы раздавать. Для них все вокруг исполнители, даже академики…

— Согласен, дочь. Но это не тот момент, когда надо по мелочам отстаивать свое достоинство. Приоритеты надо правильно выбирать.

Я фыркнула — ну о чем с ним еще говорить после этого? Решила — только чтоб отстал, — схожу на пять минут, потом откланяюсь, мне ведь и вправду над диссертацией работать надо. Встала и пошла в гостиную впереди Фазера.

Вбежала, хотела поздороваться дерзко и громко. И поперхнулась. За кофейным столиком сидел Шебякин! Через секунду я уже разобралась, что это, конечно, не воскресший старик. Но кто-то чрезвычайно на него похожий. Тот же тип совершенно. Худой, поджарый, с тыквообразной головой… При ближайшем рассмотрении Сусликов оказался гораздо моложе Шебякина, но, пожалуй, еще уродливее… Смотреть я на него не могла без отвращения. Но вот что особенно удивительно: те же пустые глаза. Не пойму, в генералы госбезопасности только людей специфической внешности отбирают, что ли? И вот с такими глазами обязательно — мертвыми, да?

— Наслышан, наслышан, Александра Константиновна! — Он вскочил с места и склонил передо мной свою плешивую голову.

Мне, по неписаному кодексу, полагалось сказать: надеюсь, вы слышали обо мне только хорошее? Или: и я о вас тоже много слышала. Но мне неохота было. Потому я буркнула только:

— Отлично…

Это грубовато, конечно, прозвучало…. Но что поделаешь…

В результате пришлось мне кофе им подавать. Ну, действительно, не вынуждать же академика за столом прислуживать. А дочка в этой роли, это у нас нормально считается. Скрипя зубами, я им кофе налила и печенье дефицитное, кремлевское, из Фазерового пайка, на стол поставила. Хотела в чашку Сусликову плюнуть на кухне. Но в последний момент передумала, воздержалась.

Потом пришлось сидеть с ними. Я несколько раз порывалась извиниться и уйти, но Фазер каждый раз делал страшные глаза, и я оставалась. Наконец решила: все, с меня хватит. Сколько можно болтовню эту пустую, ничего не значащую, слушать? И всех этих общих знакомых по академическому прошлому перебирать. «А Вронский, Вронский-то где?» — «Да уж четыре года нет его. Обширный инфаркт. Прямо на рабочем месте». — «Вот как? Жаль, неплохой был работник. А Иванцов? А Никонов? А Семендяев?» И все называемые почему-то оказывались или мертвыми уже, или с Альцгеймером в богадельнях содержались. А некто Кривенко, профессор, погиб невероятно экзотическим образом: был придавлен студенткой, выпавшей из окна общежития театрального училища. Причем студентка, пытавшаяся покончить с собой, выжила. А профессор погиб.

Вот эта история все-таки меня еще как-то заинтересовала. А все остальное… Я никого из этих людей не знала. Так что было ужасно скучно. Наконец я решила: с меня хватит. Скорчила гримасу Фазеру. И уже открыла было рот, чтобы попрощаться с изумительным товарищем Сусликовым. Но тот будто почувствовал. И перешел к темам куда более острым.

— Александра, я слышал, вы еще под подпиской о невыезде… наверно, это очень неприятно, на нервы действует…

— Да уж, — сказала я. — Это мягко говоря.

И неожиданно для себя самой стала рассказывать Сусликову, какие неудобства мне создает подписка, как на меня в институте косятся — не знают, что делать, — то ли преступницей и убийцей считать, то ли должность научного сотрудника предлагать. Рассказала, что в экспедицию поехать не могу в Забайкалье. А это такой шанс!

Второй человек в государстве кивнул сочувственно. Потом спросил:

— А когда в экспедицию выезжать надо?

— Через три недели…

— Ну, время еще есть… Я думаю, все разрешится в ближайшее время.

Помолчал, подумал, словно взвешивая что-то. Наконец сказал:

— Я знаком с делом. Лично я уверен, что вы ни в чем не виноваты. Совершенно ясно следует из материалов, что этот предатель и подонок Ганкин взял в вас в заложники. Еще немного, и он бы мог вас убить, как убил троих наших сотрудников, и старого заслуженного генерала. Суд у нас, как известно, независим, но мне кажется, в ближайшее время с вас подписку снимут. Когда там приговор ожидается? По-моему, дня через три. Ганкин, конечно, свою высшую меру получит… но вас должны освободить от всякой ответственности. Так что поедете самым прекрасным образом в свою экспедицию и научного сотрудника тоже получите.

И Сусликов лучезарно мне улыбнулся. Думал, наверное, что меня обрадовал.

А мне больше всего хотелось вскочить и треснуть его по голове чем-нибудь тяжелым. Гирей, например, шестнадцатикилограммовой. А уж будь у меня в ту минуту в руках «парабеллум», боюсь, точно остались бы органы и страна без одного из любимых руководителей.

«Предатель», «подонок»… Да как он смеет?! А уж про высшую меру… Это вообще был самый больной вопрос на свете…

Я еще не решила, как буду реагировать, если это случится, но склонялась к тому, что жить после этого не стану. Зачем? Не вижу смысла. Весь вопрос в том, как проблему решить технически. Все способы какие-то отвратительные. Вон, даже из окна не прыгнешь без шанса на профессора или генерала упасть… Под вагон метро или под электричку? Нет, не хочется после себя месиво на рельсах оставлять, которое кому-то разбирать придется. Повеситься — опять же не эстетично, язык, говорят, распухает и вываливается, и мочевой пузырь не выдерживает. «Парабеллумом» воспользоваться — это было бы круто. Но где же его теперь взять? Вот если только наглотаться чего-нибудь. Но это же точно надо знать, чего и сколько. Иначе только людей насмешишь. Будут потом мучить, желудок промывать. И презирать. Нет, лучше бы как-нибудь… в бою! Так устроить, чтобы еще кого-нибудь с собой на тот свет прихватить. Не абы кого, конечно, а определенной категории, понятное дело. А то, когда в суде я детей одного из «космонавтов» убитых увидела… мне совсем нехорошо стало. Пыталась даже поменять показания, признаться, что это сделала я. Но куда там! Набросились все — и Фазер, и адвокаты и психиарты, и все уговаривают — Сашу все равно не спасешь, только ему же больней сделаешь. Да и суд не поверит: отпечатки пальцев-то на пистолете только его. Твоих нет. Ну, одолели, уговорили. Я сдалась. До сих пор не уверена, что это было правильно.

Вот тут вдруг мне и пришло в голову, что знакомство с Сусликовым открывает блестящую перспективу. Отправлюсь к нему на прием. А он ведь, ясно уже, запал на меня. Примет, как миленький, примет! И без охраны, я уверена. И вот тут-то я… хлоп! Гирю, конечно, не дадут пронести, через металлоискатель погонят. Но какое-нибудь пресс-папье тяжелое или еще что-нибудь в этом роде там, на месте, в кабинете генеральском, непременно найдется.

А потому, приказала я себе, сколь ни противно, а надо Сусликова в этих целях культивировать. Одарить его улыбкой, например.

Он прибалдел слегка. Забормотал:

— Какая у вас улыбка чудесная…

Но с этим я, наверно, переборщила, не рассчитала силу воздействия, потому что, как только мой Фазер вышел на минуту, Сусликов попытался схватить меня за руку. Руку я вырвала, причем с такой силой, что его отбросило от меня на целый метр, и он на диван шлепнулся. Но даже не пытался извиняться. Вообще ничего не сказал. Лежал и смотрел на меня пустыми глазами. Фазер пришел, удивился. Чего это гость на диване валяется? Тот быстренько вскочил, улыбку к лицу своему приклеил. И стал прощаться. А я стояла, смотрела на него и думала: ну вот что я не сдержалась, показала свое раздражение? Надо было притвориться. Отстраниться, но кокетливо. А то весь замысел сорвется. Из-за моей несдержанности.

И тут Сусликов говорит:

— Саша, вы не сделаете одолжения, не проводите меня немножко? Я еще вам кое-что скажу по поводу дела вашего.

Фазер немедленно закивал: сходи, дескать, может, что-то важное узнаешь… А мне этого ну просто смертельно не хотелось. Однако, подумала я, надо произошедшее как-то загладить. При охране, небось приставать особенно не будет, а один на один я с ним оставаться не собираюсь. Ну, ущипнет пару раз, по попе шлепнет или что-нибудь такое. Можно пережить. Ради дела.

И Фазер, между прочим, прав оказался: узнала я действительно нечто важное. Хотя и ужасное. Но лучше уж было знать все.

Ни в темном подъезде, ни во дворе дома товарищ Сусликов не щипался и за филейные места не хватал. Только говорил, говорил, бубнил мрачно, тихим, сосредоточенным голосом, тщательно избегая смотреть мне в глаза.

Вообще это было странное ощущение: оказаться в центре толпы охранников и каких-то бесконечных помощников и адъютантов. Смешно, ей-богу, я даже улыбнулась пару раз. И подумала: несколько дней так пожить, может, и забавно. Но потом ведь озвереешь. Что это за жизнь? Все время на виду, всегда под контролем. Передают тебя как эстафетную палочку. Круговерть вокруг тебя. Непрерывно. Даже ущипнуть кого-нибудь нельзя, как бы ни хотелось. Каждую секунду под надзором. Господи, и соглашается же кто-то такой жизнью жить… Еще и бороться за эту привилегию надо зверски, вырывать ее зубами и когтями. Странное все-таки человек существо.

Сусликов нес сначала какую-то чушь необязательную, я даже отвлеклась, перестала следить за его убогой мыслью. Как вдруг выхватила из этого гладкого потока слова:

— Ганкина казнят, конечно. Я так понимаю, что вы были им увлечены… Это бывает, Ливанский синдром называется. Я распоряжусь, чтобы вам лучших психиартов выделили, они вам быстро помогут все последствия преодолеть. Скоро будете удивляться, как это вас мог околдовать такой ничтожный человек.

— Казнят? Расстреляют? — быстро спросила я. Боялась, что голос задрожит, но, кажется, Сусликов ничего не заметил.

— Не думаю… Я вам сейчас секрет открою… Расстреливают у нас убийц, педофилов, как известно, вешают… А вот для офицеров госбезопасности, изменивших присяге, особое наказание предусмотрено… но этот факт не афишируется… Таких предателей живьем в печи крематория сжигают… А его коллег и товарищей бывших смотреть заставляют. Это и для них мера воспитательная — они же изменника в своих рядах взрастили…

Хорошо, что мы в тот момент с лестницы как раз спустились. Я смогла незаметно к стене прислониться. Не хотелось перед гадом этим слабость показать.

И все-таки он что-то заметил. Сказал:

— Что с вами, вам нехорошо? Ну, после всего, что вы пережили, немудрено. Ничего, я вам отличных врачей организую.

Мы вышли на улицу. Я остановилась. Вдохнула холодный воздух несколько раз — глубоко-глубоко. Вроде полегчало.

От угла дома медленно и торжественно тронулся огромный бронированный членовоз, настоящее черное чудовище. Я впервые его видела с близкого расстояния, в другое время мне любопытно, наверно, было бы его рассмотреть хорошенько. Но сейчас мне было не до того.

А Сусликов повернулся ко мне лицом и быстро, но очень тихо — так, что я еле-еле разбирала слова, — заговорил полушепотом:

— Сашенька, вы — настоящая драгоценность. Такой брильянт требует достойного обрамления…Увы, в нашей стране, особенно учитывая трудное международное положение, в котором мы оказались, найти вам достойное обрамление будет чрезвычайно сложно. Но мне кажется, что я смогу его вам обеспечить. Поэтому у меня к вам не совсем приличное предложение имеется: становитесь моей подругой. Моей гражданской женой, партнершей. Материально, в смысле денег, снабжения — вы даже представить себе не можете, какие у меня возможности. Включая регулярный отдых за рубежом. Представляете? Никому нельзя, а вам можно. Я бы предложил вам, не раздумывая, руку и сердце, но я женат, а в моем положении развод неприемлем. Жена моя очень больна, половой жизнью мы давно не живем. Мне очень тяжело. Приходится… не буду даже вам говорить, чем приходится заниматься. Мне это очень мучительно. Я же полон сил и желаний.

Он впервые поднял глаза, посмотрел на меня. Сказал:

— Я вижу, вы пощечину мне дать хотите. Это нормально… Даже похвально, как ни странно это звучит из моих уст. Но вы очень умный человек, Сашенька, я уж знаю. Так вот. Подумайте. Просто подумайте. Ведь вы знаете, ни одна сволочь не решится батюшку вашего огорчать, если он станет, пусть и неофициальным, но тестем заместителя Председателя. И все его обязательства, из него под давлением выжатые, они тоже будут забыты. Потеряют силу. Вы понимаете, о чем я? Он будет свободным человеком. И институт свой сохранит. Подумайте! Целый коллектив талантливых ученых будет спасен!

Членовоз уже поравнялся с нами. Нереальных размеров бугай открыл дверь машины и почтительно стоял подле, ждал хозяина. Еще дюжина таких же нереальных бугаев окружала нас со всех сторон, заслоняя собой белый свет.

А я изучала лицо Сусликова и думала: «Пощечину? О, нет, совсем не пощечину! Вовсе нет!»

Не давая себе задуматься, быстро сказала:

— Я согласна.

Сусликов вздрогнул. Да-да, эта непроницаемая машина вздрогнула! И как! Не в первый ли раз в жизни? Даже охрана заметила, насторожилась, придвинулась на шаг ближе. Что, мол, там делают с их хозяином? А вот то!

Он громко выдохнул. Сказал:

— Вы не шутите? Не издеваетесь? Вы действительно…

— Согласна, — продолжала я. — Но с условием.

— Просите чего угодно! Ну почти… Все, что в силах моих, а они немалые… все будет сделано.

— Условие одно. Саша должен жить.

Сусликов нахмурился, закачал головой:

— Нет, это плохая просьба… это за пределами даже моих возможностей. Совершенно. Вы даже не представляете… Единственное, что я могу попытаться сделать, — это добиться замены приговора, чтобы был обычный расстрел. Да и то будет очень нелегко. Это дело на личном контроле у Председателя, и он… к нему даже подойти с такой просьбой невозможно.

— Нет, этого недостаточно, — сказала я спокойно. — Повторяю, условие единственное. Но неизменное. И никаких других вариантов. Жизнь. Никаких расстрелов. Жизнь. В обмен на меня.

Сусликов резко отвернулся и, не прощаясь, нырнул в чрево чудовища. Как будто полностью, в одну секунду, потерял ко мне всякий интерес. Бугай захлопнул дверь и недобрым взглядом посмотрел на меня. Кто это тут дерзит хозяину?

Я поднималась медленно по лестнице и кусала губы от напряжения. Пыталась понять: сделала ошибку или нет. Не зря ли так ставку задрала? Это же блеф! Ведь расстрел — уже большая победа. Это уже ничего, уже терпимо. Мне, например, не слишком было бы страшно — если бы меня. Не то что в печь медленно ехать. И в огонь глядеть. Может, надо было соглашаться? Не пожалеть бы…

А на следующий день ко мне заявилась Нинка. Видеть я ее совсем не хотела. Но заставила себя, сама не знала почему. Было мне интересно понять: а она-то что чувствует? Злорадство? Торжество? Отомщенной себя ощущает?

Поразила она меня. Пришла такая… я бы ее на улице, может быть, и не узнала. Волосы всклокочены. Глаза и так у нее не самые большие, а теперь просто щелочки какие стали. Под глазами мешки. Видно было, что пыталась подкраситься, напудриться, но вроде бросила на полпути.

«Эк ее… переехало…» — подумала я. Но вслух ничего не сказала.

Села. Молчит. Я нарочно ничего ей не предлагаю — ни воды, ни чаю, ни вина. Молчу тоже. Жду, что же она скажет.

А она странные звуки издавать стала: «Кхм! Кхм! Кхм!»

Прочистить горло, наверно, пыталась. Точно от спазма. Но голос срывался.

Воды ей надо. Но не дам, решила я.

Наконец она выговорила:

— Я радовалась. Я так радовалась. Целый день торжествовала. Водку пила. Напилась, стала Валерке звонить, хотела его соблазнить — трахнуть меня приглашала. Но он не пришел. Жены боится. Говорит шепотом: она скоро уедет — мать навещать. Звони через неделю. Скотина… кому он нужен — через неделю-то? Я не столько потрахаться хотела, сколько похвастаться. Рассказать кому-то надо было… про все. Как судьба за меня отомстила. Пришлось еще водки выпить. Заснула на полу. Утром просыпаюсь. Как вспомнила, так выть стала. Как представила, что они там сейчас с Саньком делают… И что еще дальше будут делать. Какая же я кретинка, думаю. Чему я радуюсь, идиотка безмозглая? Да пусть бы он даже с этой Шуркой, с подлюкой сволочной жил… Мучительно, но все же знаешь, что он где-то есть. Что можно его увидеть когда-нибудь. Потрогать даже, может быть. На улыбку эту его странную, хоть издалека, поглядеть. И шанс всегда был бы — пусть теоретически — отбить его назад. Бывает же, разве нет? Нет, ты мне скажи: бывает? Бывает?

Вижу, она ответа от меня ждет. Это, оказывается, не риторический вопрос.

Я пожала плечами. Не буду отвечать!

И тут еще пуще дела пошли. Нинка вообще как будто дар членораздельной речи стала терять. Начинала вроде бы фразу:

— Я бы… — говорит. И замолкает. Пытается что-то сказать, но не может. Слова застревают. Еще одну попытку делает:

— Я бы…

И как будто задыхается. Хрипит. Сипит. Я на нее не смотрю. Мне невыносимо на нее смотреть.

И в третий раз:

— Я бы…

И тут… Как будто кто-то сидел у нее внутри и наружу рвался, и вот вырвался.

Вырвался и пошел крушить. Пошел Нинку колошматить.

Она трясется вся и плачет, плачет.

И вымолвить еще что-то пытается. Вроде: «Да я бы его, я бы его… все равно даже если бы он… меня не…»

Но, может, мне и показалось, было неразборчиво. Трясется и рыдает. В голос уже теперь. Совсем контроль над собой утратила.

Слезы текут — в три реки, или как там это называется. Слыхать я про такое слыхала, но до сих пор не видела… И как, она думает, это выдержать возможно? Это… выше сил человеческих! Как это вообще вы-дер-жать?

Отвернулась я к стенке. Руки сцепила, так, что больно стало. Боль помогает. Держусь. Хотя изнутри уже тоже… разрывает на части, на куски… Проглотила я то, что там, в горле, застряло… Говорю:

— А вообще-то, если подумать, не такой уж он красавец, наш Санёк-то… Лицо такое… обыкновенное. И старый он уже для нас… Чего мы только в нем нашли? Помешательство какое-то… Ну я, понятно. Неврозы. Последствия похищения. Рустам. Который то ли приснился, то ли что. Ливанский, Стокгольмский и прочие синдромы. Гипнотическое лечение. Таблетки эти синие — да ты знаешь, не в себе я. Но ты-то? Здоровая девушка, кровь с молоком. Ты-то чего в него втюрилась?

Я добилась-таки ожидаемого эффекта. Нинка замолчала. Всхлипнула еще пару раз. Потом говорит срывающимся голосом:

— Что ты такое несешь? Да он лучше всех. Он вообще нереальный, понимаешь ты или нет? Если ты такое говоришь, если ты такое… то ты…

Ну и вдруг опять на слезы срывается. Так я и не узнала, что я тогда, если такое говорю.

Ну думаю, что же тебе еще такого сказать? Ничего не придумала лучше, как спросить:

— Ты такого Сусликова знаешь?

И удивительное дело: рыдания вдруг прекратились.

Странно она на этот вопрос среагировала:

— С-су-сликова? (Пауза.) Сусликова… знаю. Кажется.

И не плачет больше. И у меня тоже отлегло как-то. От удивления, наверно. Откуда Нинка может знать заместителя Председателя?

— Он, Сусликов этот, у нас два дня назад в гостях был.

— О-о! — говорит Нинка. Типа: слов нет.

— Да, — говорю, — они с Фазером старые приятели.

Тут она вообще будто поперхнулась. Молчит и смотрит круглыми глазами. Потом все-таки нашла силы сказать:

— Ну, это, положим, ты врешь. Никак такого быть не может. Заместитель Председателя — в гостях в диссидентском доме. Ха-ха. За дурочку меня опять держишь?

Я пожала плечами. И — грешна — не удержалась. Трудно было удержаться. Говорю этак ноншалантно, небрежно:

— Да, кстати, он ко мне сватается. Сусликов этот.

Тут Нинка прыснула. Вот, думаю, работает моя терапия. Только что рыдала неутешно. И вот уже смеется человек.

Она отдышалась и говорит:

— Нет, с тобой, подруга, точно не соскучишься. Сусликов, представь себе, женат. Давно и прочно. Прочно-прочно.

По тому, как она это сказала, я начала кое о чем догадываться… Такая очень женская, особая интонация звучала в этом «прочно-прочно»…

— Да он и не скрывал, — говорю. — Рассказывал, что жена больна очень. Секса нет никакого. И вот он мне предложил… Сам сказал: неприличное предложение делаю. Любовницей его стать. Постоянной. В общем, гражданской женой. Сказал: все об этом знать будут. Даже от Фазера отстанут. Как от почти тестя заместителя.

Нинка губы выгнула и говорит с издевательской интонацией, иронизирует, стало быть:

— Ну и что ты? Согласилась быть любовницей Сусликова? Саша Мюнгхаузова.

И засмеялась. Смешно ей.

— Я вот думаю. Может, спасти отца и его науку, а? — сказала я. — Но, с другой стороны, нет, не смогу я. Страшный этот Сусликов, как тысяча чертей. Плешивый… Плешивость вообще-то разная бывает. Но у этого… просто омерзительно! Эти клочья волос там и сям. А под ними кожа красная проглядывает. С прыщиками какими-то… И потом, ты знаешь, он у нас дома ботинки снял, тапочки надел… Так от его ног так воняло!. Я думала, меня стошнит. Потом проветривала, проветривала… И все никак. Мне кажется, до сих пор еще запах… чувствуется… Ты как? Не чуешь? Нет? Ну, может, это мне уже кажется… Должно было вроде бы уже выветриться… Ну как я с таким смогу? Нет уж, не выйдет. Не получится. Пропадай, наука России.

Тут Нинка покраснела. Говорит:

— Если ты не врешь все-таки… То преувеличиваешь сильно… Не такой уж он страшный. Я его знаю… немножко…

Пора, решила я. Нанесу прямой удар.

— Ты давно с ним спала в последний раз? — спросила я, как о чем-то не очень важном и достаточно очевидном.

Нинка еще сильнее покраснела.

— В первый и последний — семь лет назад. Он еще не был никаким заместителем. Где-то в Академии работал.

— Вот теперь ты врешь, Нина! Прекрасно ты знала, где он на самом деле работает! Тогда же он тебя и завербовал, не так ли?

Нина молчала. Насупившись, смотрела в сторону. А мне хотелось крикнуть: отрицай, дура! Изо всех сил отрицай! Нельзя в этом признаваться. Нельзя!

Но так как она молчала, мне ничего не оставалось, как нанести следующий удар.

— А на меня давно стучишь?

Ну, понятно, слезные каналы у нее теперь уже открыты были, сразу заревела опять. И забормотала бессвязно.

— Ты не представляешь… как с ними… я всегда старалась… вреда тебе как можно меньше… даже когда ты меня злила, я никогда… наоборот… но не это сейчас важно…

Я насторожилась.

— А что важно, Нина? Объясни.

И тут она меня опять удивила. Выпрыгнула из кресла, рухнула передо мной на колени… Заплаканное лицо подняла, схватила меня за руки. Я попыталась руки вырвать… Куда там… Держит железной хваткой.

— Понимаешь, он… меня заставил… у него на меня материал… гашишем, дура, побаловалась всего пару раз… Один у меня был… я думала, дурак… а он провокатор оказался.

— Ничего не понимаю, — строго сказала я, пытаясь потихоньку руки освободить, — кто заставил? У кого материал? И кто дурак, а кто провокатор?

— Парень у меня был… провокатор оказался, вербовщик… А заставил меня Сусликов.

— Заставил что, Нина?

— Заставил меня привести к тебе Сашу.

— Вот это да! Вот до такого я додуматься никак не могла! Погоди, погоди-ка… что-то даже не верится… Ты же влюблена в Санька была, глаз от него оторвать не могла… Я же видела. Мне еще жалко тебя стало. И Саше, кстати, тоже. Он очень переживал. Неужели ты это — играла? Но если так, то поздравляю: во МХАТ пора. В любой из трех взять должны…

— Да нет, нет! Какая там игра! Я же думала: у нас с ним такая любовь! Что он на тебя смотреть не будет… Ну, ладно, даже если посмотрит… Но не обязательно же сразу вот так… Я думала, после того, что у нас с ним только что было, я в безопасности. Поэтому, решила, Сусликову доложу: задание выполнено. Но Ганкину там не понравилось… Не удалось ему там укрепиться. В семью внедриться.

— Ах, вот как? Ганкин должен был к нам в семью внедряться?

— Я так думала. Но оказалось… Оказалось, это какая-то сложная, двойная комбинация… Ох, как я ненавижу эти их игры, да и их самих! Глаза бы повыцарапала… Знаешь, что я сделала? Написала письмо Сусликову, уроду этому. Ты правильно говоришь, что он урод… Написала, чтобы немедленно и навсегда оставили меня в покое. Пусть хоть сажают, хоть расстреливают. Мне уже все равно!

Ну, и опять в рев пошла.

Ладно. Взяла я тогда и тоже рядом с ней на ковер опустилась. И обняла ее. Она обалдела от этого. Да я и сама себе удивлялась. Почему-то не было у меня на нее злости, как это ни странно. Слаб же человек. Как ему справиться с Махиной? Бог пусть судит, если он есть, конечно. Ну и второе. Еще и потому я ее прощаю, что она оказалась… лучше, чем я всегда о ней думала. И прежде всего зачтется ей, что она так Сашеньку любит.

Ну, тут, стыдно признаваться, всплакнули мы с ней уже на пару. Это было — как после грозы разрядка. Как будто камень, на грудь давивший, вдруг исчез. И стала она меня целовать так страстно, что я даже испугалась. А потом ничего, втянулась. Не знаю, как у Нинки, по-моему, она тоже не по этому делу, но у меня уж точно никакой склонности к лесбийской любви нет. Но, видно, мы обе так перенервничали, в таком стрессе и раздрае были… Как-то так вышло, само собой… Оказались в постели… Но ничего такого, буквального. Никаких оргазмов не достигли. Но целовались самозабвенно. Гладили друг друга как сумасшедшие. Да мы и были сумасшедшие. Она шептала страстно, яростно: «Саша, Сашенька». Я сопротивлялась безумию. Но недолго. Не выдерживала и тоже эхом… шептала. То же самое имя. И это не мое имя было. Нет, не мое. И Нина не меня звала. А один раз я даже вскрикнула: «Са-аша!» Вдруг, вырвалось, сама не знаю, как это получилось. В общем, получилось, мы обе любовью занимались — с ним…

Под утро немного стыдно было друг на друга смотреть. В три ночи меня от этого безумия оторвали, и потом я уже в постель не вернулась. Спать не могла.

А в три ночи случилось вот что. В дверь позвонили.

Неприятно, скажу вам, когда в три ночи к вам кто-то так является. Очень неприятно. Фазер, хоть и на правое ухо туговат стал, но звонок пронзительный услышал. Переполошился, вскочил. Пошел выяснять, что происходит. Я тоже на всякий случай из спальни вышла. Не хотела, чтобы отец Нину у меня в кровати обнаружил. Выхожу, вижу, стоит в коридоре человек в форме, по-моему, войск связи. Фазер ко мне повернулся и говорит растерянно:

— Саша, это к тебе.

Офицер козырнул и говорит:

— Лейтенант Лоскутков. Курьер спецохраны. Имею приказ организовать для вас срочный сеанс спецсвязи.

— В три ночи? — удивилась я.

Лейтенант почему-то снова отдал честь. Сказал:

— Через двенадцать с половиной минут. Машина у подъезда.

— Так это ехать надо куда-то?

— Не совсем… Не имею права разглашать.

— Что за тайны? — пожала я плечами, накинула кожаное пальто прямо на халат, сапоги натянула. — Ну пошли, говорю.

— Момент, — говорит офицер и протягивает лист бумаги.

Прочитала. Обязательство не разглашать сведения о системе правительственной спецсвязи. Даже слова «десятое управление» я обязывалась вслух не произносить. Какое еще, к черту, десятое? Да если бы я не прочитала сейчас о нем в бумаге этой дурацкой, я бы и о существовании никакого такого управления не знала. И разглашать нечего было бы. Глупость очередная. Ну, подписала, конечно. Куда от них денешься. Потом еще понадобилось мои паспортные данные в какой-то формуляр вписывать. В общем, чуть к сеансу не опоздали.

Оказалось, правда, что ехать никуда не надо. Это был фургон, на крыше которого вращалась какая-то штука вроде высокого прямоугольного гребня. Внутри было тепло. Светилось много каких-то больших и маленьких лампочек. Красиво по-своему. Внутри находился еще один офицер — оператор. Он помог мне надеть на голову массивные наушники. Установил микрофон. И сам ретировался. А дверь не только плотно закрыл снаружи, но даже запер. Мне это не понравилось. Не люблю, когда меня запирают.

Секунд тридцать ничего не происходило. Потом вдруг громкий, резковатый голос в наушниках приказал:

— Назовитесь.

— Я гражданка Верницкая, Александра Константиновна, урожденная Царева, — отрапортовала я, как и было предписано в инструкции.

И продолжила:

— Родилась девятого апреля 1954 года в городе Москве. Русская. Ни я, ни мои ближайшие родственники под судом и следствием не состояли, родственников за границей не имею. В переписке с иностранными гражданами не состою.

— Ждите, — сказал строгий голос.

Еще несколько секунд молчания. Потом раздался щелчок, и уже более приятный баритон любезно сказал:

— Александра Константиновна? Соединяю с приемной Председателя.

И тут же сразу, без паузы, радостный, слегка, кажется, навеселе голос заговорил возбужденно:

— Саша? Это Сусликов. Прошу прощения за беспокойство в столь неурочный час. Но вопрос не терпит отлагательства.

— Ах, это вы, Олег Николаевич, — сказала я. — А меня тут дезинформировали. Говорят, с приемной Председателя соединяем… А я с товарищем Сергуткиным даже незнакома. И не видела его никогда. Да и зачем я Гертруде?.. Даже не знаю, правильно ли я фамилию Председателя вашего произношу… Я ничего не путаю? Сергуткин его зовут?

— Неправильно, Саша, произносишь… Совсем неправильно… Не так, совсем не так зовут Председателя!

— Ну извините… И, кстати, а разве мы с вами уже на «ты»?

— Я теперь, Сашенька, со всем миром на «ты»!

Ну, на это я не знала, что сказать. Обычная история. Выпил человек. Лишнего выпил.

А он продолжал слегка заплетающимся языком:

— А неправильно фамилию Председателя ты, Сашенька, произносишь, потому что его зовут вовсе не Сергуткин никакой, а Сусликов, Олег Николаевич! Вот уже сорок три минуты, девятнадцать… нет, уже двадцать секунд как. Единогласное, между прочим, решение коллегии Комитета Государства и Безопасности, а также Совета Национальной Обороны. Ты же знаешь Конституцию. Я теперь автоматически, по должности, одновременно глава этого совета. А значит, и всего государства. В других странах это «президент» называется.

— Что это вы по ночам заседаете, когда спать надо? — вздохнув, спросила я.

— Неотложные, неотложные решения, Сашенька, надо было принимать.

— И еще вопрос. Если уж у нас такая секретная и сверхнадежная связь… А товарищ Сергуткин, он что, добровольно от своего поста отказался? Или, может, он умер?

— Да убили мы его, Сашенька, чего скрывать? Шелковым шарфиком задушили. Шучу. Но вообще, знаешь ли ты, Сашенька, что все это так ускорилось, так резко и быстро произошло — из-за тебя?

— Из-за меня? Ну и шутки у вас, Олег Николаевич…

— Какие уж тут шутки… Мне тут вовсе не до шуток было… Когда Сергуткину доложили, что я ваш дом на днях посещал, он очень рассердился. Контроль над собой практически утратил. Да еще преподнесли ему так… ну в общем, подло преподнесли, политически нехорошо. И решил товарищ Сергуткин от меня избавиться. А я так рассудил: почему бы, наоборот, мне самому от него не избавиться? Благо меня предупредили вовремя. Но действовать надо было очень быстро. Ленина читала? Промедление смерти подобно, писал он по схожему случаю… Ну и вот… Поэтому ночь и прочее.

— Ну и выпили, как я слышу, изрядно по такому поводу.

— А как же! Отпраздновали. На ходу. Хватанули коньячку — французского! Но прежде чем за стол садиться — то есть, представляешь, до всего остального, — я первым делом распорядился с тобой связь установить. Ты знаешь, что по закону Председатель не имеет права по обычному телефону разговаривать? Только по этому спецканалу. И перехватить нелегко, а если и перехватишь, то ничего не поймешь все равно. Зашифровано! Несколько уровней защиты. Из-за этого, правда, голос немного искажается. Но ближе к делу. Подумала ли ты, Сашенька, над моим предложением? Теперь ты можешь стать подругой жизни не какого-то там заместителя… Теперь тебе свою любовь предлагает главный человек в твоей стране!

— Вы знаете мое условие, Олег Николаевич! Оно, в отличие от власти в стране, за минувшее время не изменилось. Мне кажется, что теперь, когда над вами только господь бог, вам легче это условие выполнить. Разве нет?

— Саша, ты не понимаешь! Здесь столько всего переплелось. Ганкин попал в такую щель, в такую пропасть… что помиловать его просто невозможно политически! Это такую цепную реакцию может вызвать…

— Ну а вы докажите свою любовь ко мне, Олег Николаевич. И свою власть! Никто бы не посмел, а вы — запросто. Для других невозможно, а для вас — можно и это! Сразу будет знак вашему окружению — новая эпоха начинается. Перестройка, ускорение. И прочее все. Решительный лидер пришел, с которым лучше не ссориться.

— Ох, и хитрая ты, Сашка! Знаешь, на какие мозоли нажимать. Ладно. Психушку пробью. Психиарты его завтра признают неизлечимо больным психически. Но только имей в виду, с таким диагнозом у нас на свободу не выходят. Сама понимаешь…

— Нет, так не пойдет. Это же хуже смерти…

— Согласен! Знаешь… Давай сговоримся на расстреле, а? Теперь я это запросто устрою.

— Нет, — отрезала я. — Нет. Жизнь. И ставки растут. Раз вы теперь выше всех… то не только жизнь, но и свободу. И на работе оставьте его. В Москве.

— Ну знаешь! Может, ты еще потребуешь, чтобы я его своим заместителем назначил?

— Нет, вот этого не надо! Не дай бог!

— Ладно, шутки в сторону! Последнее, что могу предложить, — психушка с облегченным режимом.

— Нет, Олег Николаевич. Я дорого стою.

Сусликов, кажется, рассердился:

— Действительно, дорого. Видно, мне не по карману.

— До свидания, Олег Николаевич.

Я сняла с головы наушники. Дверь тут же открылась. Вышла из фургона. Спрыгнула на землю. Голова неприятно кружилась. Жутковато все-таки. Взяла себя в руки, пошла к подъезду. Но далеко не ушла.

— Александра Константиновна! — Меня догнал давешний лейтенант. — Простите, вас просят для продолжения сеанса.

Пришлось вернуться. Повторилась та же процедура. Правда, без подробного анкетного допроса.

— Черт с тобой! — сказал пьяноватый голос в наушниках. — Плохое начало отношений. Выжала из меня все, что хотела. Имей в виду, не всегда так будет. Не всегда! Эх, Александра, что ты со мной делаешь…

— Да, и еще, — твердо сказала я. — Мне будет необходимо его увидеть — убедиться, что у него все в порядке.

— Не наглей! А то передумаю сейчас… Ну ладно… Только железное условие: разговаривать с ним не будешь. И никаких там перемигиваний и взмахов рук и так далее. Пройдешь мимо и сделаешь вид, что не узнаешь. И он тебя тоже, скорее всего, не узнает.

— Не узнает? — испугалась я. — Это что значит? Вы, что, его психиартам отдаете на расправу?

— Ну почему сразу на расправу? Ух, вы, диссидентское племя… Но, видишь ли… психиарты с ним уже поработали… Операцию ему небольшую сделали… Аппендикс удалили. Еще что-то…. Он уже не тот, которого ты знала… Но я обещаю: попрошу, чтобы с ним полегче. Чтоб был как можно нормальнее. Чтобы подлечили и вернули более или менее к прежнему состоянию. До того, как он с тобой познакомился. Статус кво анте. Ты же латынь знаешь…

Я молчала. Я победила. Но это была та еще победа. Имени товарища Пирра.

— Да, и вот что еще, Саша, — сказал Сусликов. — Я хотел тебя спросить… у меня что, действительно ноги пахнут?

Вот это да!

— Ничего у вас служба прослушивания работает, — сказала я. — И быстро так. Невероятно. Уже доложили!

— Ну а как ты думаешь? Председатель все-таки… Так как насчет ног? Пахнут?

— Откуда же мне знать? Вы же ботинок на самом деле в квартире у нас не снимали…

— Ба! Вот это да! На пушку взяла… Надо же… Ты профессию неправильно выбрала. Тебе бы у нас работать — далеко бы пошла.

— Нет уж, спасибо. Не стоит преувеличивать. Это нормальные женские штучки.

— Ну ладно, женская штучка… вот уж воистину… Но скажи… а прыщи между волос?

— Тоже выдумка. Тактическая деза.

— Понятно… А то, что я мерзок и физически тебе противен?

— Это, к сожалению, правда.

— И ты тем не менее будешь со мной жить? Как же это?

— Как-нибудь.

— Плохо, — сказал Сусликов. Последовало молчание. Потом он вздохнул и несколько протрезвевшим голосом сказал: — Очень плохо… но будем как-то… что-то. Эх. Но ты точно свою половину сделки выполнишь?

— Я всегда выполняю свои обещания.

— Тогда спасибо за внимание. Я устал. У меня были тяжелые сутки. До завтра. Вернее, что я говорю. До вечера, Сашенька.

Я тоже вежливо, но холодно попрощалась и пошла домой.

«Вот так я и буду с ним везде и всегда… всегда и везде, — думала я. — Только так — холодно и вежливо. Тело пусть берет, раз так. Но ничего остального он не получит — ничегошеньки!»

Шла я, и ноги мои не хотели идти домой. Они никуда не хотели идти. Впервые мне не хотелось быть нигде . Особенно в доме, где каждое твое слово слушают чужие уши. И вообще — нигде.

Вот бы испариться, как роса, размечталась я. Исчезнуть, как она — незаметно, безболезненно и естественно. Красиво. Раз — и нет ее. Нигде. Солнышко вышло, и она высохла. Вот мне бы так.

С.

Отличный все-таки парень этот Чайник! Как повезло мне — опять с ним вместе выпало дежурить. Анекдотам на половые темы просто конца нет, он сыплет ими, как из рога изобилия. Особенно классный про спор жены и любовницы великана. А про озабоченных тюленей? Блеск. Давно я так не смеялся. Вообще про животных у него много в коллекции, пока я болел, он ее, кажется, сильно пополнил. Про игры быков нестандартной сексуальной ориентации, это вообще описаться можно! Но даже классика, которую я в разных вариантах сто раз слышал, в Чайниковом исполнении звучит свежо, обретает новые краски. Как же уморительно он Сару изображает, когда она в конце концов соглашается на трах на мужниных поминках, но говорит: «Ну ладно, так и быть, давай… только медленно и печально». Еврейский акцент у него получается бесподобно… В общем, за два часа, что мы с ним проболтали, я просто живот надорвал.

Как получилось-то… Опять наших всех на молебен погнали. А в таких случаях в каждом отделе по дежурному назначают. По очереди, ясное дело. Каждый рад в отделе поболтаться, на телефоны поотвечать, вместо того чтобы стоять несколько часов стоймя в душной, набитой людьми церкви. Слушать вытье на непонятном старославянском. Ну мы же взрослые люди, все все понимают. И начальство наше — тоже люди вполне взрослые. А потому оно, начальство, делает вид, что как раз ничего не понимает, но строго следит за неукоснительным соблюдением очереди. Ведь для людей это все-таки очень важно — ощущение справедливости. Сильно влияет это на моральную атмосферу в коллективе.

Но тут что-то случилось — Михалыч вдруг меня назначил дежурить вне очереди. В прошлый раз мне и так повезло — опять в реабилитационный центр на весь день забирали, все-таки последствия изнурительной болезни нет-нет, а дают о себе знать. И я молебен успешно прогулял. Так что на этот раз уж совсем не рассчитывал. Смирился, можно сказать. Морально приготовился отстоять что положено. И ушам своим не поверил, когда Михалыч опять мою фамилию назвал. Даже неловко: товарищи смотрят с удивлением. Кто с пониманием, а кто и с неприкрытым раздражением. А чего это опять Ганкин? Несправедливо. Я и сам не выдержал, говорю:

— Разрешите доложить, товарищ генерал!

— Валяй, — говорит Михалыч, а сам хмурится. Не любит он этих формальностей, но в такой ситуации без них нельзя.

— Я уже в позапрошлый раз дежурил, а в понедельник в поликлинику ездил. Два молебна подряд пропустил.

— И что? Хочешь сказать, что по церкви соскучился? Ну, так сходи частным образом, после работы. Не возбраняется. Даже наоборот, приветствуется.

Ну, тут дело такое: правду, при всех публично, не скажешь. Что никому неохота на молебен этот переться, и мне перед товарищами стыдно, что я опять, получается, вне очереди сачкую. Но что же мне, самому напрашиваться на утомительное мероприятие, начальство уговаривать? Идиотом себя выставлять? Так ведь смеяться за спиной будут.

— В общем, еще раз повторяю для чудаков на букву «м»: дежурный — Ганкин. Всем остальным построиться во внутреннем дворе через семнадцать минут. Выполняйте! — гаркнул Михалыч.

Жалеет он меня, после болезни поблажку дает, думал я. Но вредный Серега Стукалов шепчет громко, нарочно, чтобы я слышал: «Как водку с пивом хлестать, так он уже выздоровел, а как в церкви нормально с коллегами помолиться, так он больной еще…»

Расстроился я малость, но ничего не поделаешь. Хотя так несправедливо! Врачи мне все время говорят: полегче с алкоголем. И я стараюсь, по мере возможности. Себя ограничиваю. Борюсь с порывами души, можно сказать. А потом такое про себя слышать. Ну что с него возьмешь, с Сереги-то, у него жена, говорят, фригидная. Но ревнивая.

В любом случае приказ есть приказ. Да и грех мне жаловаться — Михалыч таким человечным начальником оказался. Нет, он и всегда-то ко мне хорошо относился, ничего не скажешь… Но с тех пор, как меня странная болезнь поразила, выбив надолго из строя, так вообще вниманием окружил, заботой. А ведь мог бы запросто вопрос поставить об увольнении по инвалидности. И как бы я жил, как семью кормил на инвалидные талоны с двумя желтыми? Но Михалыч сразу сказал: насчет этого даже не беспокойся. Отец родной, одно слово! Для меня, безотцовщины, это особенно ценно. Я, если что, за Михалыча глотку перегрызу.

Когда выяснилось, что по соседнему, седьмому, отделу, Чайник дежурит, я и вовсе возликовал. Ну, думаю, славно время проведем!

Сбегали мы с ним в секретариат к Лидке, шоколадку ей притащили. Да еще комплиментов кучу навешали — и про губки, и про волосы. Она смеялась, довольная. Ей легкий флирт нравится. Но дальше — ни-ни. Да и мы сами тоже боимся далеко заходить. Вроде говорят, что она с самим… А впрочем, не буду сплетни повторять, неблагодарное это дело и опасное. В общем, обработали мы Лидку — сказали, что нам надо одну бумагу вместе посмотреть, она намек поняла. Быстренько все телефоны из Чайникового отдела на наш переключила. И мы сидели вдвоем в нашей большой комнате и веселились. Пока остальные за нас во Внутренней Часовне отдувались.

Поржали мы с ним от души.

— А что это у тебя за книга на столе? — спрашивает вдруг Чайник.

— Да вот странная такая история… Дома у себя нашел. Жена, вернее, нашла. За шкаф завалилась. Жена говорит: забери эту порнографию.

— О, порнографию! — оживился Чайник.

Схватил книгу, стал листать.

— Нет, — говорит разочарованно, — ничего подобного. Ни картинок, ни описаний актов, ни половых органов. Скучища… И название идиотское: «Человек без свойств». Как это? Без свойств не бывает.

Я сижу, голову тру.

— Что, голова болит? — спрашивает участливо.

— Да, говорю, есть такое дело…

— Это после болезни.

— Ага. И знаешь, когда это бывает? Когда я что-то вспомнить пытаюсь и не могу. Мне психиарт объяснял, что у меня возможны такие приступы — ложной памяти. Как такой приступ случается, так сразу голова болеть начинает. Вот мне кажется, что я про эту книгу что-то знаю. Что я этого чертова человека без свойств… Что мне про него… кто-то… Нет, не могу!

Боль действительно усилилась резко, пульсировала в висках.

Чайник смотрел на меня, смотрел и говорит:

— Ну ладно, раз такое дело, давай тебя полечим…

Исчез и через несколько секунд вернулся. В руке портфель. И говорит тоном фокусника:

— Оп-ля! — и достает из портфеля бутылку «Старки».

— О-о, — говорю, — где взял?

— Места знать надо! Давай, — говорит, — по маленькой, за твое выздоровление.

— А запах? — говорю я.

Но Чайник — малый находчивый и запасливый.

— Не боись, — говорит, — у меня такие китайские таблетки заедрательские есть, любой запах отбивают.

Я стал колебаться. Говорю:

— Ты знаешь, врачи меня все время просят: полегче с этим делом…

— А кто предлагает потяжелей? — хохочет Чайник. — Мы с тобой именно что полегче… Легко так выпьем!

Я все еще колебался. Но Чайник настаивал:

— А если по капельке, а? А если по капелюшечке?

Сдался я. Говорю:

— Ладно, если только по капельке.

Чайник, он только впечатление производит легкомысленное. А на самом деле и опер отличный, и с бумагами умеет работать. И главное — товарищ хороший. Без ложного, скажем так, пафоса.

Выпили мы с ним по капельке. Выпили по второй. А потом он бутылку запечатал, в портфель спрятал и в свой отдел унес. А меня уже понесло. У меня же проблема — остановиться не могу. И вот я за ним бегу как мальчишка, прошу, умоляю даже, чуть не на колени готов встать — прошу еще хотя бы по одной налить. Но он ни в какую. Я, говорит, тебе не враг. Я же вижу, еще добавишь, и развезет тебя капитально. Что твой Михалыч скажет?

Ну, этот аргумент на меня подействовал, конечно. Но сижу я хмурый, о рюмочке мечтаю. Закрываю глаза и мысленным взором ласкаю ее, родимую. Мысленно себе представляю, как я ее, дорогую мою, раз! И счастье по телу разливается.

Страдал я, страдал, потом вроде отпускать стало. Чайник говорит: пойдем, курнем. Так я же бросил, говорю. А может, лучше тебе закурить снова, говорит Чайник и сигарету протягивает. Настоящую, грузинскую. Понюхал я ее — вот это да, не залежалая, как чаще всего бывает, а свеженькая, ароматная.

Ну, делать нечего. Предупредили мы Лидку, чтобы она временно все звонки принимала, а сами пошли на лестничную клетку — на ту, правую, где курить разрешено, где пепельницы стоят. Только стулья почему-то оттуда убрали. А раньше и посидеть можно было.

— Говорят, что грузины только для России их теперь и производят. А сами все уже давно завязали, но, думаю, брешут, — сказал Чайник.

Стоим у окна. Чайник курит. А потом вдруг решил, черт с ним, закурю и я. Раз выпить толком нельзя. А то что же это получается? Пить — ни-ни, дома жена злющая, следит внимательно за передвижениями… Значит, по другому делу — тоже ни-ни… Только и остается, что закурить.

Ух, и хорошо, должен сказать, сигарета пошла!

Затягивался я с наслаждением, глубоко, стоял и в окошко смотрел. Вдруг вижу: во внутренний двор большущая черная машина въезжает. Говорю Чайнику:

— Гляди-ка, кто-то из шишек.

Смотрим: батюшки-светы — выходит из машины дама, вся из себя. В красном платье каком-то обтягивающем, сразу видно, что фигура — высший класс. Даже отсюда, с шестого этажа, видно.

Я просто ахнул. Вслед за дамочкой два лба здоровенных трюхают. Охрана, ясное дело. А во дворе-то пусто совсем, все на молебне. Дамочка не спеша через двор идет, я стою, любуюсь, думаю, хоть бы она подольше так шла. Красиво получается. Только лбы, за ней прущиеся, слегка раздражают. Лишние они в этой картинке. Но потом — раз, и женщина исчезла, видно, в основное здание вошла.

— Видал? — говорю я Чайнику. — Как хороша! Вот такой бы пару палок кинуть! Представляешь: лежишь с такой. Палочку кинул, потом чашечку кофе выпил. Потом еще палочку. Потом еще кофе. Вот это жизнь.

— Тише, тише, — почему-то испугался Чайник.

Я хотел ему объяснить, что это я так, теоретически.

— Но вообще, — говорю, — странно! Что же это за дама может так вот разъезжать в такой машине и с такой охраной? И потом по Комитету свободно расхаживать? Кто же она такая может быть?

Чайник хмыкнул. То есть, я так понял, он догадывается, кто. Гипотеза на этот счет у него имеется. Но почему-то озвучивать не хочет. Я стал приставать к нему, скажи, да скажи, он ни в какую, только смеется. И вдруг слышу: шаги внизу, на лестнице. И не простые. Это не обычные проверяющие бегают, уклоняющихся от молебна без уважительной причины вылавливают. Нет, это женские каблучки цокают. А за ними — бух-бух — тяжелые шаги мужские. Не иначе, думаю, дамочка та самая поднимается с охраной. Ну да, думаю, лифт в корпусе со вчерашнего дня сломан, все никак починить не могут, опять китайские запчасти кончились. Гадаю: неужели до нашего этажа дойдет? Пока мы сообразили, что она уже пятый прошла, поздняк метаться было. Женщина в красном уже на наш этаж поднималась. Охранники следовали за ней на почтительном расстоянии.

Я обернулся, хотел только вполглаза на нее взглянуть. Но куда там! Как увидел, так просто все забыл. Какие, на фиг, вполглаза! Стою, таращусь неприлично и даже не пытаюсь взгляд отвести. Потому что волосы у нее золотые, какие только в кино бывают. Пушистые, густые, по плечам струятся. А глаза — это просто умопомрачение какое-то. Ну и все остальное тоже. Но до остального не доходишь, потому от глаз физически оторваться невозможно. Есть такая детская игра — «море волнуется — раз». Где тебе кричат: замри, отомри. Вот мне кто-то крикнул: замри. А отмереть забыли скомандовать. Так я и стоял неподвижно, заколдованный, не то что сдвинуться с места, а даже пошевелить рукой или ногой не мог. А она шла мимо совершенно невозмутимо. Посмотрела, правда, на нас очень внимательно. На мою сигарету почему-то уставилась. Будто сигарет никогда не видала. Я бы и дальше стоял столбом, но Чайник первый сообразил, сказал: «Добрый день!» Тут я тоже опомнился, буркнул: «Здрассте…»

Она кивнула задумчиво. Прошла мимо. Поворачивая на верхний пролет лестницы, ведущий на седьмой этаж, вдруг опять обернулась. Смотрела секунду — но теперь только на меня. И у меня от этого взгляда все внутри куда-то провалилось. Говорят — сердце в пятки уходит. А у меня в тот момент и сердце, и все остальное тоже ушло куда-то. Не знаю, в пятки или еще куда… но куда-то все провалилось. Вот уже и молодцы из охраны скрылись из виду, а я все не мог опомниться, с места сдвинуться, все стоял, как законченный болван. Дыхание не мог перевести.

— Ну, пошли уже, — сказал Чайник, — а то сейчас наши начнут из церкви возвращаться.

И даже стал меня за рукав тянуть. А что делать, действительно, если человек вроде как утратил способность соображать и двигаться.

Вернулись в отдел кое-как. Я говорю:

— Надо же! Как это возможно, что бывают такие женщины? Я бы все отдал, чтобы еще раз ее увидеть. Просто рядом постоять.

— Не вздумай! — сказал Чайник. — Смертный не должен приближаться к богиням с Олимпа. Они там в другом мире живут, атмосфера другая, ты сразу задохнешься. А для нас с тобой полно других баб есть. Не хуже этой фифы, может быть.

— Ну ты и скажешь, Слава. Да таких женщин на земле быть не может. Надо же! Посмотреть еще одним глазком… хочется!

— Нет, и смотреть не надо! Глаза сожжешь! По секрету тебе скажу, ладно? Знаешь, чья это баба? Председателя!

— Откуда ты знаешь?

— Да я машину узнал. И потом, слышал краем уха, в хозяйственный когда заходил, что у него новая молодая красотка. Да и вообще сам же ты правильно отметил: какой еще женщине позволят так по Комитету расхаживать? Так что все сходится.

— Надо же, — сказал я. И потом еще несколько раз повторил это нелепое сочетание звуков. Раз десять, наверно. От частого повторения эти три слога теряли смысл. На-до-же. Чайник даже, кажется, испугался. Решил, что я совсем ку-ку. Я сделал усилие — показал ему, что еще могу внятно разговаривать.

— Ты знаешь, Слава, как ни странно, мне стало казаться, что я ее знаю откуда-то… женщину эту… или знал когда-то. Кто-то знакомил меня с нею, что ли… Но потом… забыл. А теперь вспомнил… вернее пытаюсь вспомнить, и не получается…

— Опять ложная память? — участливо спросил Чайник.

— Да, да! И снова у меня приступ начинается.

На этот раз приступ оказался такой силы, что меня всего аж выворачивало. Хорошо, что у нас еще оставалось несколько минут до возвращения коллектива. И Чайник показал себя знатоком оказания первой помощи. Платок холодной водой намочил, сделал мне компресс на голову. Потом еще придумал: «Старки» своей принес, чтобы я ею виски смочил. Попробовал — вроде помогает. Постепенно меня отпустило. И вот какое странное дело: выпить уже совсем не хотелось.

В общем, когда коллеги вернулись, я уже был почти в порядке. Сидел за столом с важным видом и бумаги перекладывал. И даже отшучивался иногда, если с вопросами приставали.

Но про себя долго еще повторял:

«На-до-же… на-до-же… на-до-же…»

Никак остановиться не мог. Хорошо, что не слышал меня никто.

Content

Андрей Остальский
Синдром Л

Глава 1. Санёк

Глава 2. Шурочка

Глава 3. С

Глава 4. Ш

Глава 5. С

Глава 6. С

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13. Ш

Глава 14.