Андрей Остальский

Жена нелегала

Все персонажи этой книги, за исключением широко известных в обществе фигур, вымышлены автором, и всякое их сходство с реальными людьми является случайным и непреднамеренным.

Пролог

Киев, 1995

Проезжая мимо, можно было не заметить его вовсе — дом был старый, дореволюционный, выцветший, с облезлой дверью подъезда и темными запыленными окнами, типичный «крысятник», которых немало еще осталось на Подоле. Со своими двумя невысокими этажами он затерялся между более современными зданиями — примитивом советских шестидесятых: так, мелькнет за автомобильным окошком какое-то размытое серое пятно. И человек, появившийся у замшелого подъезда однажды в сумерки, тоже был серый, неприметный, закутанный в темный плащ неопределенного цвета. Кажется, он спустился со стороны Крещатика, но так незаметно, как будто вырос из-под земли. И секунды не простоял он перед дверью, пробежал по кодовому замку пальцами — и растворился в черной гниловатой пасти подъезда, будто его и не было никогда.

Десять минут спустя откуда-то со стороны Константиновской появился второй. Незаметно отделился от людского потока — и двух секунд не прошло, как он уже одолел половину переулка и оказался перед той же обшарпанной дверью. Он тоже знал, как обращаться с кодовым замком, и бесшумно проскользнул внутрь.

Если бы в доме были установлены светочувствительные камеры (что было вполне вероятно), то они зафиксировали бы, как сначала Первый, а потом и Второй поднялись по лестнице на один этаж и позвонили в одну и ту же дверь — квартиры справа. Но вот от установленных в квартире микрофонов толку было немного. Всего и удалось записать одно только слово, да и то неразборчивое, в самом конце пребывания в квартире обоих гостей.

Встречавший их мрачный человек небольшого роста, одетый в синий халат, лишь кивнул в знак приветствия.

В полном молчании пришедшие уселись в кресла напротив длинного, вдоль всей стены, зеркала. Откуда-то появилась женщина, тоже в халате, но в белом, стала разводить воду, принялась за стрижку. Стригла не спеша, смотрела в зеркало, пыхтела, старалась. Минут через тридцать стало очевидно, что прически выходят совершенно одинаковые, и тут выяснилось, насколько Первый и Второй похожи друг на друга. Обоим около шестидесяти, одинакового примерно роста и телосложения. Один, правда, совсем седой, а второй еще почти совсем темноволосый. Но женщина поколдовала над смесью каких-то красителей, и вот в зеркале уже две совершенно одинаковые головы, с легкой проседью на висках. Не говоря ни слова, женщина исчезла, и ее место снова занял мрачный тип в синем халате, который принес с собой целый чемодан грима — но не только. Из чемоданных недр он извлек белую маску из какого-то необычного материала, да еще с внутренней толстой начинкой. Он присоединил к маске идущие в угол провода, приложил ее к лицу Второго, плотно прижал… Потом держал так довольно долго.

Если Второй испытывал при этом хоть какие-либо неприятные ощущения, то виду он не подал. Разве что чуть-чуть, еле уловимо, дрогнул в какой-то момент, когда, наверно, стало слишком горячо. Человек в халате поспешно отсоединил провода от маски. Подержал ее еще несколько минут прижатой, потом осторожно, медленно отнял. Под маской оказался слой чего-то белесого, неаппетитного, под которым черт лица было вообще не разобрать. Гример стал аккуратно, медленно снимать эту пленку, и под ней обнаружилось нечто уже похожее на лицо — только противоестественно бледное, будто мертвое. Теперь в ход пошли запасы грима и красок.

Глядя в зеркало, он будто рисовал портрет. Лицо Первого — на лице Второго. Недовольный результатом, человек в халате переделывал, исправлял… Заходил с одной стороны, с другой, подолгу вглядывался в зеркало. Его явно беспокоила верхняя губа: у Первого она была чуть крупнее, резче очерченной, чем у Второго, никакой грим не помогал. Тогда он извлек из чемодана несколько пар усов; приложил одни, потом другие, наконец сделал выбор. Получились невзрачные щеточки, нельзя сказать, чтобы очень уж шли они к этим двум лицам, вернее, теперь уже одному лицу, но проблема губы была решена.

Тем временем Первый и Второй сохраняли полную, нечеловеческую невозмутимость. Можно было подумать, что оба они страдают жестокой формой аутизма, настолько равнодушно смотрели они в зеркало прямо перед собой, не обращая ни малейшего внимания ни друг на друга, ни на гримера-художника. Как будто им было и вовсе неинтересно, что он проделывает с их лицами.

Минут сорок упорного труда, и вот они уже почти превратились в однояйцевых близнецов. Почти — все же какое-то неуловимое, но глубинное отличие сохранялось. И именно оно, наверно, не давало покоя мрачному типу в синем халате, который морщился, поджимал губы, ходил вокруг с такой гримасой, будто у него болели зубы. Щурился, всматривался в зеркало. Прикасался одной из своих щеточек к лицу то одного, то другого. Что-то в глубине глаз, в выражениях лиц, нечто внутреннее, проступавшее снаружи, не поддавалось причесыванию, приглаживанию, запудриванию.

Но все это можно было разглядеть, только как следует присмотревшись. А так — если бы кто-нибудь вдруг вошел в комнату, то увидел бы двух близнецов, безучастно сидевших на круглых стульях перед гигантским зеркалом.

Наконец человек в синем халате закончил работу, слегка пожал плечами, кивнул зеркалу, вроде раскланялся: дескать, сделал все, что мог.

Повернулся и исчез.

Первый и Второй еще посидели пару минут, словно ожидая продолжения шоу. Потом, поняв, что продолжения не будет, Первый встал, отряхнул пиджак, вытер короткую шею бумажным платком и пошел в прихожую одеваться.

Второй некоторое время еще сидел в одиночестве с закрытыми глазами. Потом и он не спеша встал. Отряхнулся. Бросил на себя последний взгляд в зеркало. И вдруг не сдержался, издал какой-то звук, шепотом произнес одно всего слово. То ли «факт». То ли «факс». Или что-то в этом роде. Как будто подвел итог всему произошедшему.

Часть 1. Москва, 1995

1

Жена в конце концов взяла письмо из рук Данилина, но с таким брезгливым видом, будто это был какой-то мусор, сомнительная, грязная тряпка или мерзкое насекомое. Читала, поджав губы и наморщив нос, но постепенно черты ее лица разгладились, глаза загорелись, через минуту она уже не могла оторваться. Прочитала. Отложила в сторону, сказала, ни к кому не обращаясь: «Ни фига себе!» Потом снова взяла письмо и принялась читать заново.

А поначалу ведь и видеть его не хотела. С ночи Данилин подложил письмо на столик, за которым она пила кофе — в былые времена они завтракали там вместе, — однако утром она сделала вид, будто ничего не заметила. Думала, наверно, что Данилин отстанет от нее после этого. Но нет, не на того напала. Данилин пошел за ней на кухню с письмом в руке и, как только она наклонилась над раковиной, закинул его на конфорку плиты — уж там его не заметить не получится! Закинул, как ему казалось, ловко и незаметно. «Ну, и в чем дело, почему я должна это читать? Это что, любовное послание какое-нибудь? И почему по-английски?» — сказала жена, не оборачиваясь и продолжая мыть посуду. Данилин был настолько поражен, что не нашелся, что сказать внятного, только промычал что-то. Что-то насчет глаз на затылке. Жена наконец обернулась, вытерла руки полотенцем и впервые посмотрела прямо в лицо Данилину. «Так в чем дело?» — повторила она скорее грустно, чем враждебно. «Видишь ли, Таня…» — начал было Данилин, но жена лишь нетерпеливо взмахнула рукой, дескать, ладно, сейчас сама разберусь, что ты тут мне подсовываешь и зачем.

Она прочитала письмо два раза, несколько раз возвращаясь к отдельным местам. Потом сказала: «Смотри, вода на него попала». «Ага, разговаривает!» — про себя обрадовался Данилин. А вслух сказал: «Не страшно, высохнет… И вообще, ты же видишь — это ксерокопия. Я лично вчера на ночь глядя сделал, когда никого уже не было. И в отделе писем должны были еще одну снять. Это правило у нас такое: если главному адресовано и сквозь заслоны пропущено, а тем более из-за границы, то автоматически делается ксерокопия. И все регистрируется». — «Ну конечно, раз главному, тогда конечно, — насмешливо отвечала Таня. — Но скажи, зачем тебе так уж было нужно, чтобы я это прочитала?» — «А что, разве тебе неинтересно было?» — «Еще бы неинтересно… Но в чем была сверхзадача — ты просто меня развлечь хотел перед началом рабочего дня?» — «Нет, я хотел узнать твое мнение. Воспользоваться твоей знаменитой интуицией…»

На это Таня ничего не ответила, только повела головой, выражая сомнение — один из тех ее собственных, неподражаемых жестов, которые когда-то так нравились Данилину.

Помолчав немного — необходима была какая-то пауза, — он спросил: «Как ты думаешь: можно верить этой женщине? Или это все выдумки? Или даже — болезнь? Паранойя?» — «Не стану биться об заклад, но, кажется, похоже на правду… я верю… Однако… послушай. Неужели ты собираешься это как-то расследовать? Это же невозможно!» — «Посмотрим… я ведь тебе говорил, к нам генерал Трошин ходит. У него свой интерес, а у меня — свой… Может, под это дело удастся что-нибудь из него вытянуть». — «Из Трошина? Вытянуть? Ну ты даешь, Лешка!» Таня вдруг провела левой рукой перед своим лицом и тут же превратилась в сурового надменного генерала. Потом принялась показывать, как из него вытягивают что-то вроде веревки, а тот сопротивляется.

Данилин засмеялся, а Таня комично нахмурилась.

«Очень похоже, — сказал Данилин. — Один к одному, вылитый Трошин!» Таня опять забавно повела головой, теперь немного по-другому, на этот раз это значило: не преувеличивай.

«Лешкой меня назвала, — вспомнил Данилин. — Это, кажется, в первый раз с тех пор…»

Собственно, уже с утра почудились ему некие неплохие приметы. Таня надела темно-серый костюм с розовой блузкой, который давным-давно не носила. Не могла же она забыть, что это его любимое сочетание? Или все-таки могла? Что это — некий сигнал или просто так, бессмысленное совпадение? — ломал голову Данилин.

«Мне пора», — сказал он, вздохнув. Хотел, чтобы Таня спросила: «Чего вздыхаешь?» Но она не спросила, только сказала: «Ну, пока!» И отвернулась.

Отвернулась!

Данилин поплелся в прихожую, натянул куртку, взял рожок, повертел его в руках, будто забыл на секунду предназначение этого предмета… начал надевать ботинки, раздумал. Постоял, прислушиваясь, потом прокрался в носках к двери в кухню. Прячась за косяком, осторожно заглянул внутрь.

Таня сидела у окна и, нахмурясь, снова перечитывала письмо.

Данилин на цыпочках вернулся в прихожую, надел наконец чертовы ботинки. Открыл дверь, почти вышел уже, потом опять вернулся на секунду, крикнул, не слишком громко: «Пока, я пошел». Но Таня не ответила: не расслышала, наверно.

2

Данилин опоздал минут на десять, и у двери его кабинета уже пританцовывал ответсек Игорь.

— Ну что, что тебе неймется, балерун, дай хоть кабинет открыть, — проворчал Данилин.

— Сегодня день тяжелый, а ты опаздываешь! — огрызнулся Игорь. — С третьей полосой надо срочно решать.

— А Веревкина точно снимаем?

— Снимаем, снимаем! Ты ж его в Чечню услал, как будто больше некого было. А без него никто не доделает.

— Но парень не виноват!

— А мне все равно, кто виноват, мне подавай приличный материал на третью, и все тут!

Данилин работал с Игорем в газете пятнадцать лет, начинали оба корреспондентами, были на «ты». И имелась у ответсека такая, несколько натужная манера фамильярничать — что поделаешь, если ему важно показывать отсутствие дистанции с начальником. Приходилось не только ее терпеть, но и виду не подавать, что она слегка Данилина раздражала.

О чем бы они ни говорили, на самом деле у Игоря к Данилину вечно был один и тот же тяжкий разговор, а у Данилина к Игорю — свой, не менее тяжелый. Ответственный секретарь доказывал Данилину, что тот оторвался от газетной реальности, перестал быть журналистом и выродился в чинушу. А Данилин, в свою очередь, считал своим долгом слегка, ненавязчиво ставить ответсека на место. Не самолюбия, а дела ради. Потому как зазнавшийся ответсек — беда редакции. И еще в последнее время Данилин старался использовать каждую возможность, чтобы мобилизовать Игоря на борьбу с «джинсой» — то есть по-тихому оплаченными кем-то публикациями. Сунет бизнесмен конвертик бедствующему журналисту — глядишь, и задаст он нужный предпринимателю тон. Или твою компанию в позитивном свете выставит, или конкурента походя охает.

На «джинсу» Игорь явно смотрел сквозь пальцы. Попустительствовал. Не потому, надеялся Данилин, что одобрял ее или, не приведи господь, имел в ней личную материальную заинтересованность, а потому, что, видимо, считал эту проблему делом, не достойным своего высокого внимания. Данилина это здорово злило, просто с трудом сдерживался.

Вот и сейчас, устраиваясь по разные стороны баррикады — то есть Данилин за своим могучим столом, с прежними еще, номенклатурными телефонами и даже с правительственной связью — «вертушкой», а Игорь напротив него, за столом заседаний — каждый готовился к своему бою. Но у Данилина были сегодня основания не особенно задираться.

Игорь всегда говорил примерно одно и то же:

— Ну что ты все со своим Тимофеичевым носишься? Что он такого написал замечательного в последнее время, а? Да ничего! Интервью у Черномырдина взял, ну и так себе интервью! Можно было бы и пожестче вопросы задать. Все заслуги — в прошлом. А Пуртов? Все про пережитки сталинизма? А Краснопольский? Опять про всеми забытого героя войны? Ну сколько можно? Не хотят больше этого читать.

Или все про третью страницу (на жаргоне — полосу) гундосил. Вот и сегодня:

— Проваливается у нас третья! Молодежь у нас шустрая, поэтому вторая полоса номера вытягивает, а твои заслуженные ветераны не соответствуют, ерунда какая-то, не будет народ это всякое морализаторство читать. Ему клубничку подавай или малинку, расследований побольше, репортажей из-под воды, из-под развалин, из огня да из радиоактивных зон. Или изнутри организованной преступной группировки какой-нибудь. И мнения нужны, конечно, но не твое сбалансированное занудство английского типа — с одной там стороны, с другой… Провокационные нужны мнения, резкие, на грани фола.

— Ты бы лучше за своей шустрой молодежью смотрел попристальней, — отбивался Данилин. — Что ты там поставил на потребительской? А? Все говорят: «джинса» чистой воды. Названия компаний так и мелькают! Один этот твой Чабров чего стоит… А Дворкин? Опять про него чего-то там такое-этакое? Ты не забыл еще скандала, когда в прошлом месяце имя одного бизнесмена у нас в номере упоминалось трижды?

— Меня не было, я в отпуске был.

— Знаю, что не было. Если бы «тебя было», я бы решил: все, выдохся старый кот, мышей не ловит.

— Ты поосторожней, насчет кота-то…

Игорь раскладывал свои «пасьянсы», излагал возможные варианты перетасовки газетных материалов, чтобы ответить на вопрос: что поставить на третью полосу. Ведь третья особенно важна! «Важна-то важна, но не настолько, как тебе кажется!» — думал Данилин.

Ему стало скучно, он слушал вполуха и исподтишка наблюдал за Игорем, пытаясь представить себе, каким бы тот был, как бы держался, если бы он стал главным вместо Данилина. Изменилось ли бы его выражение лица, манера держаться и говорить? А что, вполне возможно! Надулся бы, наверно, распух от важности. Бровь правая поднималась бы вверх круче. Говорил бы медленнее, внушительнее, не частил бы так, как сейчас, надменнее бы головой ворочал. Может быть… Ну а сам-то он, Данилин, сильно ли изменился с тех, спецкоровских, пор? Вроде не очень. Хотя это надо со стороны смотреть…

Данилин слушал рассеянно и потому упустил момент, когда Игорь вдруг по собственной инициативе вернулся к теме «джинсы».

— Где ты обитаешь, на каких небесах, — злился Игорь. — Кто, какая полиция нравов этим тебе заниматься будет? И где я тебе тогда материалов наберу? Что ни напечатаешь, про все кто-нибудь да скажет: «джинса»! Может, вообще прикажешь про бизнес не писать? Экономику запретить? Да это же важнейшая часть жизни сегодня!

И после паузы:

— Я уж не говорю о том, что все и так лыжи вострят, кто куда… Кто в «Коммерсант», кто в «Сегодня», кто на телевидение. С нашими зарплатами мы людей не удержим.

— Плохо, что вострят. Но все равно нужно сохранить репутацию — и это важнее всего. Есть газеты, где считается нормальным провести расследование, набросать скандальных деталей и потом с набранным уже материалом, с гранками, ехать к какому-нибудь олигарху — якобы за комментарием. А олигарх уже догадывается, что лучший комментарий — это конверт, а в нем тысяч двадцать-тридцать «зелененьких». И материал тогда в газете не выйдет — факты окажутся не до конца проверенными. Некоторые этим даже похваляются. У них, по крайней мере, это централизовано, деньги в редакционную казну текут, а не в карманы отдельных шустрых сотрудников. Но у нас-то другая ниша, нам другое требуется — в долгосрочной перспективе все равно нет капитала сильнее, чем безупречная репутация… Вон, посмотри на английскую «Файнэншл таймс»…

— А что мне на нее смотреть — не в Англии, чай, живем, — поморщился Игорь. — А насчет долгосрочной перспективы — позволь напомнить тебе цитату из твоего любимого, английского опять же, экономиста: «В долгосрочной перспективе мы все — мертвецы». А жить-то надо сейчас, и питаться тоже, и лечиться, и детей на море возить.

Данилин смотрел сквозь окно своего шикарного кабинета на Пушкинскую площадь, на потоки машин и людей и ежился от тоски. «Наверно, на самом деле я уже не журналист, а что-то другое», — думал он. Ему даже казалось иногда, что журналистов он ненавидит, что эта профессия ему отвратительна.

А ведь когда-то гордился принадлежностью к гильдии. Как завидовал Игорю, когда тот вдруг рванул и стал первым замом ответственного секретаря! Ключевая фигура в формировании номера, в подборе запаса и так далее. В каком-то смысле важнее иных редакторов отделов. Со спецкором Данилиным новый начальник держался снисходительно: дескать, смотри, не зазнаюсь, общаюсь почти на равных. Помню, как оба в стажерах ходили. Но наглеть тоже не надо, если видишь, что с членами редколлегии и обозревателями за столом в кофейне сижу, подсаживаться не обязательно. А если все же подсел на свободное место с краю, так в беседу не встревай, тут и без тебя люди очереди ждут, чтобы словечко ввернуть, показать себя интересными и крутыми собеседниками.

А теперь вот вам, пожалуйста, все перевернулось. Почему-то именно он, Данилин, сидит в массивном редакторском кресле, а где Игорь? А он — напротив, на стульчике приютился и знай бубнит про третью полосу и другую скучную текучку. И при этом прикрывает всяких халтурщиков. И пьет, как лошадь, судя по внешнему виду.

Когда социализм кончился, «Вести» удалось быстренько приватизировать. Дело это было тяжелейшее, склочное, темные страсти кипели, дружбы многолетние распадались, вчерашние бессребреники впадали в публичные истерики по поводу лишнего десятка акций.

Создали сначала товарищество, которое затем стало акционерным обществом закрытого типа. На практике это означало, что акции полагались всем штатным сотрудникам и даже недавно вышедшим на пенсию — в обмен на ваучеры и на наличные деньги. Но не всем раздали поровну, о нет! Система была придумана такая — каждый запрашивал себе любое количество «от фонаря». Потом общее число запрошенных акций разделили на реально имеющиеся в наличии (а кто решил, сколько всего должно быть акций, и зачем такие уж жесткие ограничения — непонятно).

Разделили — вычислили коэффициент. То есть, например, просили вы сто двадцать акций, но коэффициент оказался равен трем. Значит, вам полагается сорок акций.

Данилин был в тот момент всего лишь одним из членов редколлегии, да еще по загранкомандировкам много мотался. Ошалевшие от новой российской открытости иностранцы поначалу рвали на части — звали на бесчисленные конференции, форумы да рауты, дорогу и отели оплачивая. Поэтому самый болезненный момент в жизни коллектива он почти упустил, прогулял, не заметил. Вдруг осознал: отношения стали другими.

Да и на кухню, где приватизация варилась, Данилин допущен не был. Но кто-то все же шепнул ему, проси, мол, как можно больше. Но что значит больше? Больше — это сколько? А если примерно столько и дадут, сколько просишь? Откуда же столько денег взять? Невдомек было, что деньги в таком случае надо брать где угодно и под какие угодно проценты. Потому как те, кто был «в курсе» и соответственно поступил, обеспечил себя на всю жизнь, некоторые даже купили дачи на Рублевке и прочее. А остальные… остальные остались наемными писаками. Ну, или, в крайнем случае, наемными управленцами, как Данилин.

А потом еще скупка-перекупка началась. У вдов и пенсионеров. У наивных уборщиц и машинисток. У алкоголиков. Просто у бедствующих или ничего не понимающих. Данилин своих шестнадцати акций никому не продал, но ничего ни у кого и не покупал. Остался при своих.

Вся штука, вся фишка состояла в том, что вместе с газетой акционерное общество за просто так получило в собственность также и «необходимые для производственного процесса рабочие помещения». То есть применялся тот же принцип, что и при приватизации заводов или фабрик. Но только в данном случае речь шла не о задымленных и обшарпанных заводских корпусах на дальней окраине, а о шикарном огромном здании в самом центре Москвы.

У Данилина не было внутренней уверенности в праведности такого образа действий редакции. Ну да, допустим, на приватизацию торговой марки «Вестей» они имеют моральное право. И на Западе прецеденты есть. Французская «Монд», например. Но вот шикарное здание в самом центре Москвы… Разве они, журналисты, его строили или стройку оплачивали? Но сомнения эти Данилин не очень афишировал, тем более что энтузиасты приватизации говорили ему: это единственный способ обрести настоящую редакционную свободу. Не зависеть ни от государства, ни от банков, ни от олигархов. Сами себе хозяева! Полностью свободны говорить правду. Разве это не оправдывает всего остального? На это Данилину нечего было возразить.

Скоро стало понятно, что именно здание, с его колоссальным коммерческим потенциалом, а не газета, с ее знаменитым брендом, представляет собой главный капитал акционерного общества.

Но это же обстоятельство делало газету вдвойне привлекательной для хищников. «Вестям» еще относительно повезло. Во-первых, значительную часть акций успела скупить сама редакция. Во-вторых, появился, откуда ни возьмись, некий «добрый волшебник», человек по имени Сергей Щелин, никому до тех пор в журналистском мире не известный. Не то чтобы олигарх, но почти.

3

Разные слухи ходили о том, как именно Щелин так быстро заработал свой капитал. Например, одна из версий была такая: он имел большие связи, с одной стороны, с лагерно-тюремным начальством, а с другой — во всяких спецслужбах. Первые устроили ему за смешные деньги огромное количество колючей проволоки, которой с крушением Советского Союза почему-то оказался колоссальный избыток. А вторые организовали ему практическую монополию на поставку того же замечательного продукта в страны Африки, которым, напротив, колючей проволоки требовалось бесконечное количество. Были у Щелина, возможно, и третьи связи, позволившие ему получить льготные кредиты на финансирование всей схемы. Ну и с таможней тоже кто-то якобы помог ему разобраться, чтобы проволока была отнесена к категории военно-стратегического экспорта, обложению пошлиной не подлежащей.

А уж маржа на этой самой проволоке образовалась такая, что легко было и первых, и вторых, и третьих щедро отблагодарить. Хватило и на то, чтобы надзирающие органы успокоить и потенциальных конкурентов придушить в зародыше.

Другие версии происхождения щелинских денег банально увязывались с торговлей ломом цветных металлов и жидкостью из устий нефтяных скважин. Но это принято почти всем богачам приписывать. Версия с колючей проволокой казалась более экзотической, а потому и более интересной, и журналистскому люду хотелось верить именно в нее.

Так или иначе, но вдруг появился сибиряк Щелин в Москве с немереными деньгами и без ясного представления о том, что именно с ними делать дальше. Хотел вроде бы театр купить, поскольку был, кажется, режиссером по образованию. Но раздумал. Обратил свой взор на средства массовой информации. Был он, оказывается, подписчиком «Вестей» в третьем поколении, для него это название в детстве было синонимом слова «газета». И почти синонимом слова «Москва».

Подумал он — вот это будет круто! И перекупил по случаю изрядный пакет акций. А потом пришел в газету и сказал: у меня одна задача — помочь сохранить вашу редакционную независимость. Чтобы сам журналистский коллектив, прямо как во французской «Монд», определял свою стратегию и редакционную политику и соответственно выбирал себе руководителей. Но не хотелось бы, говорил он, чтобы вы превратились в очередной «Московский комсомолец» или в «Комсомолку». Нужна же России хотя бы одна серьезная, качественная газета, своя «Нью-Йорк таймс». Но желательно при этом, чтобы она все же окупалась как-нибудь, а со временем и доход какой-никакой приносила. Так что давайте работать вместе в этих параметрах.

И вот теперь от Щелина и его верности заявленной программе очень сильно зависела судьба газеты, которую рвали на части всякие могущественные силы, и частные, и государственные. Как это так, залоговые аукционы идут, а они ни при чем, а они — нейтральные, целку из себя строят, понимать… Да и выборы президентские не за горами, а они что-то не определятся никак: за красных они или за белых, на коммунистов будут работать или на Ельцина? Как это — ни на кого? И неужели никто их к рукам не приберет? Да так не бывает!

— Ну и что твой Щелин? — словно прочитав мысли Данилина, вдруг спросил Игорь. — Все темнит? Все редакционной независимостью клянется? Я вот слышал, что он с солнцевскими связался.

— Щелин — с бандитами? Никогда не поверю! — возмутился Данилин. — Я понимаю, что ты его не любишь, имеешь полное право, но повторять такие идиотские сплетни… негоже, ой негоже, товарищ ответственный секретарь!

— Но под кого-то ему все равно лечь придется. То ли под солнцевских, то ли под чеченов, то ли под Березовского… Ведь самому ему не выстоять.

— Да с чего ты взял?

— Вот увидишь, что случится в самое ближайшее время. Подойдет очередной залоговый аукцион, и придет, стало быть, к нам наш благодетель да попросит так конфузливо: вот этот материальчик не надо бы ставить, ребята, а? Или, наоборот, вот это бы напечатать надо, позарез. То есть я всей душой, завсегда за журналистскую независимость, никогда не вмешивался и впредь не буду. Но тут такое дело… По дружбе прошу, вот один этот, единственный разочек, ну что вам стоит, а? Тут-то мы и узнаем, кто есть кто. И про тебя тоже, может быть, что-нибудь новое узнаем, Лешенька. Потому как интересно будет услышать, что ты ему в ответ на это скажешь.

— А ты сомневаешься? — Данилин так вдруг разозлился, что почти закричал. — Пошлю, конечно, далеко пошлю, прямо к такой-то матери! Никаких исключений! Стоит коготку попасться, так и всей птичке пропасть! Разок уступишь, и все, поминай как звали…

— Юпитер, ты сердишься, значит, ты неправ, — сказал Игорь. Потом помолчал немного и добавил: — Самое смешное, что он может вовсе и не к тебе с этим прийти, а, например…

— Например, к тебе?

— Например, ко мне. Или к Ольге…

— Ну при чем тут Ольга!

— …или еще к кому-нибудь… Вот тогда уж будет «джинса» так «джинса»…

Теперь они оба молчали и, не сговариваясь, тоскливо смотрели в окно.

После изгнания прежнего руководства главного редактора выбирал коллектив. И главным выигрышным моментом для Данилина было именно то, что на приватизации родной газеты он ничего не заработал. А главным соперником на выборах был, естественно, Игорь. Который кое-что заработал, но не то чтобы очень много. Но все-таки раза в два больше акций урвал.

Данилину помогал оплаченный Щелиным грамотный, учившийся в Америке, пиарщик, который так лихо выстроил предвыборную кампанию, такие листовки сочинил, что Игорь со своей простодушной проповедью на тему «да вы же все меня знаете, да вы же со мной столько лет работаете, я не подведу» не имел шансов. Пиарщик бил на бескорыстие Данилина и его неучастие в интригах — раз, на его западный опыт и связи с английскими издателями — два, и на четкий стратегический план, своего рода «500 дней» для «Вестей», — три.

А Игоря все действительно знали, уважали, но побаивались и считали грубоватым и слегка высокомерным.

Так что вполне возможно, что мог Данилин победить и без всякого пиарщика. Так он, по крайней мере, себя утешал.

А вот почему Щелин к нему, Данилину, так воспылал, почему именно только его хотел видеть во главе газеты, вот это оставалось до конца неясным. Про пиарщика, кстати, Щелин только после выборов признался, когда поздно было отказываться. А так принес как-то план кампании грамотный и текст листовки — гениальный. Пробормотал что-то вроде: «Один умный мужик тут мне насоветовал». Данилин повертел тексты в руках, признал гениальность. Посомневался, покряхтел и решил воспользоваться — что добру пропадать! Убрал из листовки пару преувеличений, гадости про Игоря вычеркнул. И все, отдал своим добровольным помощницам из отделов писем и проверки для размножения.

И выборы выиграл, причем с большим довольно перевесом.

Щелин подкрепил победу дополнительными инвестициями, оборудовал газету современной компьютерной версткой и сетью для редактирования и подготовки текстов к печати. Охрану новую нанял — вежливую и жесткую (никаких больше друзей детства сотрудников, а также их тетушек и племянников, шляющихся по коридорам!). Ремонт кое-где текущий оплатил и так далее.

А то, что «500 дней» в основном не сбылись, это так объективные обстоятельства сложились. Нет, ну правда же! Данилин на каждом собрании винился и подробно объяснял, что и почему. Но кое-что ведь и сбылось. С рекламой не так уж плохо, тираж упал — но не так резко, как у конкурентов. Живем своим умом и своим трудом и так далее. И главное — перспективы, перспективы есть!

Но теперь вот славные перспективы оказались под вопросом. Во-первых, сгоряча перепечатали из итальянской газеты заметку о личном состоянии российского премьера, непонятно насколько проверенную и насколько соответствующую действительности (вот она, Игорева любимая молодежь!). Сам Данилин был в момент публикации за границей, а Игорь делегировал ведение номера Ольге, а та положилась на Чаброва… Теперь отношения с правительством были безнадежно испорчены и оттуда поступали сигналы «дружественным» компаниям — что хорошо бы, дескать, взять необъезженные «Вести» наконец под уздцы… В этой обстановке могущественный, с огромными связями наверху «Эм-Банк» принялся всерьез скупать акции газеты. Правда, у редакции, у Щелина, у Ольги, Игоря и еще двух-трех коренных сотрудников (например, коммерческого директора Гонцова) вместе набирался блокирующий пакет, который не давал никому овладеть газетой. Но стоило одному из них дать слабину, и пиши пропало.

Каждый божий день Данилин встречался со всеми главными действующими лицами этого списка, профилактическую работу проводил, обещал фантастические дивиденды в этом году выплатить. Держал коллег за руки, что называется, в глаза проникновенно заглядывал… Вот и с Игорем даже нельзя поругаться толком — а вдруг обидится да акции «Эм-Банку» продаст?

Да черт с ним, пусть делает что хочет со своей третьей полосой, далась она мне, подумал Данилин.

Ну и отвлечь бы его чем-нибудь таким увлекательным. Например, письмом вот этим.

Игорь почитал письмо, повертел его в руках, понюхал зачем-то.

Наконец сказал:

— Духами хорошими пахнет… Но вообще, чушь собачья, выбрось ты его в корзину.

— Ты уверен?

— Абсолютно! Это или сумасшедшая, или просто дура писала. Или даже розыгрыш такой. Выкинь и думать забудь. Мало ли писем в редакцию приходит, вся разница, что это из Англии. Якобы. А то, может, и за углом тут где-нибудь сочиняли. Знают, что ты к Туманному Альбиону слабость питаешь.

Вряд ли ответсек настолько владел английским, чтобы до конца понять письмо, а тем более оценить уровень языка, но суть дела, наверно, уловил.

Данилин письма пока выбрасывать не стал, положил его на краешек стола. Все гениальные Игоревы идеи утвердил быстро и без поправок, даже безумный проект про мусорные свалки, лишь бы избавиться от него поскорее.

Но только тот ушел, как в дверь тихонько поскреблись, и сердце Данилина екнуло — этот характерный звук он знал уже наизусть.

4

В прошлый раз он долго притворялся, что не слышит, но это ничего не дало, только секретаршу, наверно, обескуражило. Стоит человек за дверью главного редактора и скребется! «Могу же я, в конце концов, и по телефону разговаривать, даже и по вертушке, по правительственной связи, может быть! Почему я должен на каждый звук немедленно реагировать?» — рассуждал он сам с собой. Но все же на этот раз решил эксперимент больше не повторять, сразу откликнулся, сказал громко и ясно: «Да-да!»

Ольга вошла, беззвучно закрыла за собой дверь, молча пошла к окну, уселась на подоконник.

— Доброе утро! — деловым тоном сказал Данилин. По крайней мере, он надеялся, что он так звучит: делово. Не фальшиво. Хотя быть не фальшивым в такой ситуации — это вообще нечто сверхчеловеческое.

— Привет, — вдруг сказала Ольга, ни к кому вроде не обращаясь — так, в воздух перед собой. — Мне надо бы в Прагу съездить, пивка попить.

— А кроме пивка, что там?

— Да с Гавелом можно интервью получить.

— А Гавел — это сейчас важно?

— Гавел — это всегда важно. А перед выборами тем более. Когда у нас опять коммунисты маячат.

— Ну, поезжай. Я подпишу. Только ты там, знаешь, поскромней, без пятизвездочных отелей, пожалуйста.

И воцарилась тишина. Ольга сидела себе на подоконнике, смотрела на Пушкинскую площадь, будто никого, кроме нее, в кабинете не было. А Данилин старался не смотреть на ее длинные ноги — надо же, черт возьми, такую фигуру модельную иметь! Ну и шла бы себе на подиум, вместо того чтобы в журналистике маяться. Хотя на какой еще подиум в тридцать-то лет, да с ребенком…

Ольга с живейшим интересом рассматривала движение транспорта на Пушкинской и молчала. С этой ситуацией Данилин обычно не знал что и делать. Но сегодня был исключительный случай. Сегодня у него было письмо.

— На вот, почитай. Если чего не поймешь, я переведу.

Ольга нехотя слезла с подоконника, уселась в кресло у данилинского стола и взяла помятые листочки в руку. Наморщилась. Стала читать. Вздохнула. Сказала:

— Бред сивой кобылы. На что ты время тратишь?

— А вдруг — правда?

Ольга засмеялась. Сказала:

— Выбрось в корзину.

Помолчала. Потом решила, видимо, все же удостоить объяснением.

— Даже если допустить, что это правда, кому нужны сегодня эти истории времен «холодной войны»? Ну давай, давай поверим ей на слово на минуту. Допустим, действительно мужа этой англичанки — как, бишь, зовут ее? По-итальянски как-то… Джульетта, что ли?

— Нет, Джулиет. Английский вариант того же самого. Но, судя по подписи, в жизни ее зовут просто Джули…

— Пусть будет Джули. Пускай это правда — хотя я, например, уверена, что вранье. Пусть ее мужа-фотографа на самом деле похитил КГБ. Ну и что? Что с того-то? Кому это интересно? Мало ли что все эти разведки творили в то время. Куда как покруче дела! И убийства президентов, и массовая дезинформация, и подкуп, и государственные перевороты… Вербовка членов правительств. Подкуп газет… Почитай, что делалось! И КГБ, и ЦРУ, и «Моссад»… Страшные тайны, гигантские суммы, погоня за военными секретами, за оружейными новинками… И зачем им вдруг сдался какой-то фотограф в глухой английской провинции, а? На фиг он вообще им понадобился? С какого такого перепугу?

— Нет, но ты, наверно, не поняла! Эта женщина, Джули, еще на что-то намекает, на некую тайну…

— Да какую еще, на фиг, тайну! Провинциальная курица, вот и все. Нашел себе ейный мужик новую бабу помоложе да покраше и сделал ноги! А ей, бедняжке, КГБ померещился. Похищение, видите ли, киднеппинг среди бела дня… Она ведь сама никакого похищения не видела?

— Не видела…

— Ну, вот видишь! Какой-то там тетушке, подслеповатой, что-то такое привиделось, какие-то мужики вроде бы затолкали в машину человека, издалека похожего на этого… как его звали-то?

— Карл, — подсказал Данилин.

— Во-во, Карл. Имя-то какое-то не английское.

— Джули пишет, он был австрийцем по происхождению…

— Да хоть швейцарцем! И что? Из-за этого мы сейчас все силы на журналистское расследование бросим? Расследование чего, собственно?

— Ну, если ты действительно все в письме поняла, Оля, то там есть кое-какие оригинальные моменты и странности, которые заставляют предположить…

— Да нечего там понимать. И предполагать нечего. Мой тебе совет: не позорься ты в глазах коллектива, а то весь рейтинг на этой дурацкой истории растеряешь.

— Оля, не преувеличивай, пожалуйста! Никто чрезмерные силы на расследование бросать не собирается. Но поинтересоваться у пары компетентных людей можно.

— Они поднимут тебя на смех, вот увидишь! Послушай моего совета: в корзину, в корзину, в корзину — и немедленно!

Под столом у Данилина стояла весьма вместительная и видавшая виды плетеная корзинка для бумаг, в которую умещались и прочитанные за день газеты, и ненужные письма, и всякие другие бумажные отходы. Считалось, что она сплетена каким-то хитрым способом из особым образом обработанного, сверхпрочного дерева, а потому и сохранилась с довоенных времен. Кто-то даже пустил слух, что она когда-то принадлежала самому Бухарину, и Данилину нравилось в это верить. А потому, несмотря на ее весьма потрепанный вид, он ни в какую не соглашался заменить корзинку на что-нибудь более современное.

Вся редакция об этом знала, а потому было в ходу выражение «в бухаринскую корзинку» или даже просто «к Бухарину». Что означало: главный материал зарубил, не пропустил заметку или не разрешил статью печатать.

— Отправь эту чушь к Бухарину, Алеша, и займись лучше выборами, — подвела итог Ольга и протянула ему письмо с таким брезгливым видом, будто ей даже держать в руках его было противно.

Чем сразу же напомнила Данилину Татьяну. Но только у той процесс прошел в обратном направлении — от брезгливого недоверия к живому интересу. Но вот как раз Таню лучше было бы сейчас не вспоминать.

— Ну ладно, ладно, может, ты и права, — примирительно сказал Данилин.

— Права, права, не сомневайся!

И точно выключатель в ней повернули: Ольга словно опять потеряла всякий интерес и к Данилину, и к письму, и к кабинету. Снова смотрела в окно, молчала. Наконец точно опомнилась. Сказала:

— Ну, я пойду Прагу оформлять?

— Иди. Только с Игорем сроки согласуй, а то я не знаю, как у него там с графиком дежурств.

Ольга встала, отодвинула стул, повернулась и пошла к двери, но даже эти самые простые движения были так грациозны, так естественны, как это бывает только у молодых, сильных, красивых животных. Данилин смотрел ей вслед не таясь и попался: у самой двери Ольга вдруг обернулась. Что-то, кажется, мелькнуло такое в ее взгляде: то ли удивление, то ли презрение, то ли злорадство. То ли все, вместе взятое. А может, это Данилину только показалось. Просто посмотрела сотрудница на прощанье на начальника — не передумал ли в командировку отправлять? И ничего больше. А он-то развоображался…

— Пока, — сказал Данилин вдруг охрипшим голосом.

Но этого она, впрочем, уже не слышала, дверь-то уже закрылась.

5

День был, как всегда, полон суеты, бессмысленных препирательств и бесконечных телефонных переговоров — даже при том, что Валентина замечательно фильтровала звонки. К тому же пришлось разруливать конфликты: заведующего корсетью с экономическим отделом и международников — с секретариатом. Экономотдел как-то не так напечатал две последние заметки казахстанского корреспондента, а Игорь снял скучнейший материал великого борца за мир. Мало того что международный отдел ярился, так еще и сам лично великий гуманист обрушился на Данилина по «вертушке». «Я, — кричал он, — никогда больше не напишу вам ни строчки и всем друзьям с вами дело иметь отсоветую!» Данилин же держал себя в руках, извинялся холодно-сдержанно, но позиций не сдавал и про себя думал: «Ну и славно, ну и оставь нас своим вниманием, индюк надутый».

Почему он, Данилин, вечно должен отдуваться за чьи-то чужие решения? Должность у тебя такая, вот почему, за это тебе деньги платят, и немалые, говорил в таких случаях Игорь и был, конечно, прав. Теперь я кто угодно, только не журналист, думал Данилин. Административные дела, да, экономика газеты, еще как, ну и вот дипломатия — вверх, вниз и во все боковые стороны, это сколько угодно. А журналистика? Ну, разве что совсем чуть-чуть.

Вот, наверно, почему еще история с письмом казалась такой притягательной — все же она относилась напрямую к добыче материала. И какого материала!

Между летучками и собраниями пробился к Данилину Миша Филатов — военный корреспондент. Когда-то он был прикреплен к «Вестям» от Главпура — политического управления Советской Армии. Когда Главпура, вместе с КПСС, не стало, Миша должен был сделать выбор — либо возвращаться в армию с весьма смутными перспективами, либо уволиться и остаться в газете. Элементарный здравый смысл подсказывал второе. Но помимо материальных соображений, Мише вообще вольная штатская жизнь в «Вестях» пришлась по душе, а он в свою очередь понравился коллективу — легким, незаносчивым характером, грубоватым чувством юмора, работоспособностью. Его связи в военной системе, в том числе в разведке, были очень газете полезны. Ну а политические взгляды… Не был, конечно, Михаил записным либералом, вовсе нет, но и на идеологию не был заморочен, смотрел на это дело легко, как на нечто факультативное. «Есть же у нас свобода вероисповедания? — говаривал он. — Ну и пусть себе каждый верит во что хочет, хоть в коммунизм, хоть в антикоммунизм, хоть в бабаягизм, да на здоровье! Главное, чтобы это делу не мешало, а также здоровому питанию и умеренному, но регулярному употреблению коньячка и водочки!»

Иногда Данилину казалось, что Миша отчасти прав. Кто знает, может, далеким потомкам наши идеологические распри тоже покажутся чем-то столь же абстрактным, как нам сегодня средневековые споры вокруг каких-то церковных догматов и ритуалов. А ведь жившим в ту пору их идеологическая борьба тоже представлялась чем-то сверхважным, вопросом сути бытия, жизни и смерти. И в самом деле из-за этих различий убивали, сжигали живьем, кончали с собой.

В тот день Миша пришел напомнить об обещанном повышении зарплаты — ведь он фактически работает как спецкор. А получает чуть ли не как стажер. Раньше это все компенсировалось надбавками за звание и за выслугу лет. Но теперь-то на гражданке, и при мизерных гонорарах, стало тяжко семью кормить…

Данилин обещал вернуться к вопросу о Мишиной зарплате, но заодно решил письмо ему показать. Миша учил английский в школе, а потом еще продолжал в Военно-политической академии. Но практики у него не было. Вдобавок он никогда не сталкивался с рукописными текстами. А потому, читая, долго морщил лоб, шевелил губами, хмуро смотрел в окно, что-то вспоминая. Потом говорил: а это что за слово? Что-то почерка не пойму. Или: ага, это киднеппинг, это ежу понятно… Ну, КГБ, он и в Африке КГБ… Кей-Джи-Би по-ихнему… А вот это что? Аунт? Онт? Тетушка, при чем тут, к ляду, какая-то тетушка? А вот это что за слово? Хевиз какие-то… Крепкие такие ребята, да? А я, стало быть, тоже могу под таким названием фигурировать? Я что — «хеви»? А я думал, я — чмо, то есть этот, мачо… Ну, то есть я и то и другое, я же в Зеленограде живу… А это еще что такое — фагз? Ну да, звук межзубный — сроду я не мог язык так просовывать — гадость вообще… И зачем, спрашивается, так над речевым аппаратом издеваться?

Наконец одолел Миша вроде письмо.

— Фу, — говорит, — надо дух перевести. Впервые в жизни настоящее английское письмо прочитал, от настоящей англичанки… Если, конечно, оно и в самом деле настоящее…

— Сомневаешься?

— А вот бог его знает… Трудно сказать. Глупостей много. Значит, вряд ли подделка. Но может, и того — ку-ку тетенька… Как это по-английски будет — га-га?

— Ух ты, какие выражения знаешь! — восхитился Данилин. — Правда, это самое га-га, то есть легкий маразм, обычно в более преклонном возрасте случается…

— А еще я знаю: гон офф хе роккерз — с катушек слетела!

— Ну ты, Миша, даешь! В былые времена я бы тебе за такое сразу надбавку за знание языка назначил…

— Вот и назначь, Палыч, ей-богу назначь!

— Ну, десять процентов, что за язык полагались, тебя вряд ли устроят…

— Да уж, мне бы как за два языка или лучше за четыре…

— За четыре советская власть не платила, считала, что двух западных достаточно — или одного восточного… Ладно, ладно, вернемся к этому вопросу, я же обещал… А ты тем временем, может, наведешь все-таки справки, так осторожненько… через свои контакты? Был такой случай или нет?

— Ох, Алексей Палыч, не обещаю, если честно… если вранье, то на смех поднимут, а если правда, то стремно выяснять-то… как бы не напороться. Тут если только с человеком, которому очень доверяешь…

— Ну, смотри, если какая-то возможность представится… а так, конечно, рисковать не надо… А еще, слушай, ко мне сейчас генерал Трошин придет по другому совсем поводу… Можно ему показать, как ты считаешь?

— Ух, бог их знает, этих кагэбэшников, если честно… Они же все не просто так, они чуть-чуть с вывертами… Причем иногда чуть-чуть, а иногда совсем даже и не чуть-чуть… Никогда не знаешь, верить хоть слову или нет. Смотрит он на тебя и думает, в чем твоя слабина, на чем тебя взять можно. Они, может быть, и рады расслабиться с друзьями, но нет, не могут. Один мне рассказывал: смотрю на свою жену и думаю, ага, вот на этом можно бы ее и вербануть. А потом опомнюсь, тьфу ты, это ж жена, чего ее вербовать-то.

— А что, в этом что-то есть: уметь вербовать жену. Ну, или любовницу…

— Хотя бывают исключения, есть, конечно, классные ребята. Сами над этой своей привычкой к манипулированию смеются… У меня там, в Первом главке, у самого дружбан был закадычный… А теперь на пенсии уже, в частном секторе деньжищи гребет.

— Ну а Трошин-то что?

— Ну я так, обрывки слышал… Прокололся вроде на одном перебежчике высокопоставленном, а то его на смену Крючкову прочили… Долго сидел на управлении «С» — это значит, нелегальная разведка. Должность тяжелая и неблагодарная.

— Нелегальная — это что: глубокое прикрытие, что ли?

— Не… глубокое прикрытие — попроще будет. Это когда явных связей с легальной резидентурой нет…

А нелегальная — это уже суперглубина, это уже Марианская впадина разведки… Берется какой-нибудь Ваня, к языкам талантливый и к авантюрам склонный… С юных лет начинают его учить, тренировать, делают из него супермена с нечеловеческой реакцией и памятью. Строят для него целый маленький городок — американский, английский, испанский или еще какой. И там наш Ваня живет много лет, по-английски, например, только и говорит, и думает тоже. И быт впитывает, и привычки, и знание культуры. Выражение лица и даже чувство юмора приобретает соответствующее и все остальное. И становится он уже Джоном, а не Иваном, и забрасывают его потом нелегальным образом куда-нибудь в американскую глубинку, и начинает он постепенно карьеру делать уже в том обществе. И непременно преуспевает, он же очень талантливый, за то и отобран! Один из самых знаменитых у них был Гордон Лонсдейл, он же Конон Молодый, белорус. Так он такой был гений, что, во-первых, быстренько там миллионером стал, а во-вторых, западные разведки его стали наперебой завлекать. Видно, написано на нем было: блистательный разведывательный материал! Но скажу тебе, Палыч, за все надо платить! За то, что они над собой проделывают, и за эту жизнь двойную тоже расплата бывает неслабая. Они со странностями, непредсказуемые, даже диссидентами могут стать. Из ортодокса ведь настоящего нелегала не сделаешь! То есть притвориться он может, это без проблем, они все большие актеры… Вот Молодый, когда его англичане поймали, а потом наши его выменяли на британского разведчика, — так он чуть ли не антисоветские разговоры стал вести. И это ему не так в Союзе устроено, и то не в масть. И умер потом в сорок с чем-то при странных каких-то обстоятельствах. А то представляешь конфуз-то какой, щит и меч партии — и вдруг живая легенда этого щита и меча советскую власть по кочкам несет, чуть ли не за капитализм агитирует…

— Ну хорошо. Значит, и Трошин — тоже не ортодокс?

— Нет, этот из другой породы… Он же начальник…

«И я уже не журналист, а начальник», — не к месту подумал Данилин.

— …начальник, а не оперативник, — продолжал между тем Миша. — Он резидентом служил в Париже, вроде и в Японии, а резиденты — это уже должности партийно-политические и отчасти полицейские… Хотя, говорят, любит он переодевания, маскировки, хитрые легенды… Еще вроде гениально французским владеет, может хоть за парижанина сойти, или за человека с юга, из Прованса, например. Ну и еще языков пять прилично знает.

В общем, после такого рассказа любопытство Данилина совсем разгорелось.

Генерал Трошин только совсем недавно, в 93-м году, был отправлен в отставку. Но он так долго возглавлял самое таинственное подразделение разведки, что должен был, видимо, считаться прототипом Карлы — гениального мастера замысловатых шпионских игр, страшного паука, плетущего паутину по всему миру в романах Джона Ле Карре. Данилин ожидал увидеть зловещего типа с тяжелым, магнетическим взглядом, прожженного циника, манипулятора, не лишенного некоего темного обаяния…

Все оказалось совсем не так. Старичок был на вид совсем обыкновенный, без тени демонизма и адского шарма. Моргал маленькими синими глазками, смешно качал головой. Говорил банальные вещи.

В редакцию его привела обида на новую российскую власть, да и на Горбачева тоже, вообще на всех этих предателей, разваливших великую страну.

И более всего на коварное ЦРУ, которое, конечно, все это придумало и осуществило. Теперь этот подлый заговор генерал хотел разоблачить на страницах «Вестей».

Данилин знал, что статью генерала уже отвергли несколько других газет — в том числе и «Известия», и «Комсомолка». Но, пробежав глазами текст, был поражен. Все-таки ожидал от такого генерала чего-то более изощренного. Написанное же походило на передовицу «Правды» семидесятых годов, да и то правдисты иногда все-таки умели выражаться поизящнее.

«Не может же быть, чтобы человек такого масштаба столь примитивно мыслил! — гадал Данилин. — Просто у них там, в их сверхсекретных глубинах, тоже, наверно, на партсобраниях привыкли говорить на особом птичьем языке. И вот он полагает, что для газет и сегодня нужно писать только так».

Но развивать журналистские таланты бывшего шефа нелегальной разведки Данилин не собирался. Он придумал другое — напечатать все так, как есть. Но напечатать не просто так, а в обмен на шпионскую «клубничку». Как пригодился бы сейчас газете эксклюзивный сериал про невероятные деяния и тайные комбинации из истории разведки! Пусть из достаточно далекого прошлого, и пусть имена и страны будут изменены — не в этом же суть. А дело в приключениях, в прикосновении к тайне.

Генералу предложение Данилина пришлось по душе, он расслабился, заулыбался, позволил угостить себя английским чаем. Сказал, что немедленно начнет работать над серией статей о подвигах советских нелегалов.

— Только, пожалуйста, без идеологии, — попросил Данилин. — Подвиги — да, но идеология пусть останется в вашей первой статье.

— Я понимаю, — сказал генерал и закачал головой.

«Не показать ли ему письмо? — вдруг подумал Данилин. — Или не стоит? Как-то несолидно — откровенную чушь совать профессионалу такого уровня, вдруг еще презирать меня будет».

Но все же решился — что с журналиста взять, в конце концов! — протянул листочки Трошину.

— Вот, Леонид Юрьевич, надо мной коллеги смеются, говорят, я зря время трачу на ерунду… Наверно, наивно с моей стороны, но вы все-таки взгляните краем глаза, успокойте мою душу. Подтвердите, что чепуха, сказки, и я тогда это письмо прямо в корзину отправлю.

Генерал взял листочки, почитал, лицо его ничего не выражало. Потом вдруг сморщился, точно кусок лимона проглотил, закашлялся…

— Извините, — сказал. — Никак от гриппа еще до конца не оправлюсь. Налетает…

Генерал достал платок, высморкался. Вернул письмо Данилину. Сказал как бы между прочим:

— Выбрасывайте. В корзину.

— Я так и думал, — сказал Данилин. — Извините, что ваше время на такую муру потратил.

Он взял письмо, подержал его несколько секунд над корзинкой, словно все еще колеблясь, потом разжал пальцы… Письмо улеглось на старые распечатки и другой собравшийся за день бумажный мусор. Корзинка была уже наполовину полна.

Генерал сидел напротив и внимательно наблюдал за происходящим и даже на плетеную корзинку посмотрел долгим изучающим взглядом.

Выбросив письмо, Данилин облегченно улыбнулся, и генерал улыбнулся ему в ответ.

«Все-таки не лишен он какого-то обаяния, хоть и странного, — думал Данилин. — Недаром говорят, что подчиненные его всегда любили».

Из-за нервотрепки с очередным обращением Ельцина Данилин предпочел дождаться сдачи номера, хотя подписывал его Игорь. Но в какие-то моменты надо быть на месте, с коллективом. Не увиливать от ответственности. Уже начинало темнеть, когда Данилин смог наконец вырваться из редакции, но надо было решать — ехать домой или на приемы. Звали на этот раз к голландцам и в кувейтское посольство, да еще и на тусовку в «Мостбанк». Конечно, на часах уже было восемь, а звали кто к семи, кто к половине восьмого. Но на такие мероприятия можно в принципе и опаздывать — иначе что делать профессионалам, которым надо побывать на нескольких приемах за вечер?

Причем профи эти бывают двух категорий. Одна — несчастные халявщики, кому больше негде толком выпить и закусить. А вот другая — люди серьезные, которым по разным причинам надо отмечаться повсюду. В жизни Данилина (изредка, к счастью) тоже случались такие совпадения, когда нельзя было обидеть друзей — японского посла, например, но и на тусовке в братской газете «Сегодня» нельзя было не появиться. Но вот некоторым несчастным политикам и дипломатам регулярно приходилось этим делом заниматься: перетаскиваться с одного раута на другой — вот тоска!

И ведь подумать только: когда-то давно Данилин приемы очень любил, каждый из них был для него большим событием. Западные напитки и необычная еда, вся атмосфера светского раута фантастически контрастировали с заскорузлым советским бытом. Это было прикосновение к какой-то другой, почти голливудской жизни и невиданной свободе. Особенно стало приятно ходить на приемы в последние годы существования Советского Союза, когда уже не нужно было ни у кого разрешения спрашивать и стало возможным разговаривать с иностранцами, не оглядываясь по сторонам. Да еще такую правду-матку им в лицо резать, чтобы у них глаза на лоб вылезали.

Но постепенно новизна этого занятия поблекла, приемы стали рутиной, поднадоело однообразие разговоров, да и угощений тоже. Поесть толком редко удавалось — все время приходилось беседы вести. Спасибо еще жене Татьяне — та яростно боролась против данилинского гастрита и бдительно следила за тем, чтобы в руках у мужа обязательно была тарелка, а в ней какое-то содержимое. В переходе от одного собеседника к другому нет-нет да и удавалось что-нибудь из этой тарелки склевать.

Иногда приемы, правда, оказывались необыкновенно полезны с точки зрения завязывания контактов — причем не только с иностранцами, но и с важными представителями родной власти. С половиной депутатов Госдумы Данилин на фуршетах перезнакомился. И с министрами и их заместителями удавалось переговорить в неформальной обстановке, вдали от кабинетов, неприступных секретарш и бдительных помощников. Летучие, вроде бы и несерьезные разговоры эти между бокалами вина иногда приносили крайне полезную информацию, договоренности об интервью и так далее. Да и с тем же Щелиным — где состоялось судьбоносное знакомство? Да 14 июля, в день взятия Бастилии, во французском, соответственно, посольстве.

Вот почему Данилин считал своим производственным долгом на приемы все-таки ходить, даже если к вечеру трещала голова и побаливал живот. Правда, с разбором, не на все подряд. К американцам, англичанам, немцам, французам, японцам — обязательно. К остальным — в зависимости от обстановки.

На этот раз Данилин решил отдать предпочтение государству Кувейт. После иракской оккупации и первой войны в Заливе «Вести» считались в этой стране дружественной газетой, а его превосходительство Чрезвычайный и Полномочный, он же по совместительству младший член правящей династии, даже провозгласил Данилина своим личным другом. Это положение обязывало — нельзя было пропускать слишком много званых обедов и фуршетов. А у Данилина, как назло, давно не получалось в посольство заглянуть.

У кувейтцев приемы были не такими массовыми и интенсивными, как в западных посольствах, но зато качественными и хлебосольными. С черной икрой и лангустами. Да и пара интересных гостей обязательно обнаружится, и побеседовать с ними можно будет не торопясь, подробно. И кто-то из правительства может ненароком заглянуть, и из «Яблока» кто-нибудь, может быть, даже сам Явлинский. Или Малашенко, генеральный директор НТВ, один из самых осведомленных людей в Москве, и милая умница Света Сорокина, с которой всегда так приятно поболтать.

Правда, Таня в последнее время на приемы с Данилиным ходить отказывалась, но у кувейтцев его желудок был в относительной безопасности. Выпивки или вообще не будет, или надо будет удаляться в специальное помещение и стыдливо употреблять алкоголь там. А Данилин был «не по этому делу» и ходить туда ленился. А то ведь бывает, суют бокал в руки, и пьешь машинально, за разговором. А потом голова болит.

Но в главной причине своего сегодняшнего стремления на прием Данилин не хотел сам себе признаваться. Домой-то не очень-то тянет, когда там непонятки. То есть по-хорошему надо бы их попытаться распутать, и поскорее, но после тяжелого дня вряд ли что-нибудь получится. Лучше уж на прием… Посол непременно затащит потом на приватное продолжение, домой попадешь ближе к полуночи, сразу под душ, зубы долго чистить и прочее, а потом нырк под одеяло — и провалиться до утра.

А с разборками лучше выходных дождаться, уговаривал себя Данилин, не так ли? Или я просто трус? Да нет, ну почему сразу так обзываться? Устал я, вот и все. Каждый имеет право устать.

Только Данилин отъехал от Пушкинской, как уже на бульваре вдруг сообразил проверить наличие приглашения в кармане пиджака. И вот незадача: оказалось, что он взял с собой голландское вместо кувейтского. Ну конечно, его пропустили бы на прием и без всякого клочка бумаги, но вполне вероятна неловкость; с безопасностью у кувейтцев после войны в Заливе стало очень строго, придется, пожалуй, вызывать старшего дипломата какого-нибудь, чтобы личность Данилина засвидетельствовать. Может выйти неловкость.

В общем, решил Данилин вернуться на работу, тем более что особой пробки на Тверском на этот раз не было. Раз-два, и обратно!

В редакции было темно и пустынно, все разбежались уже. Охранник внизу поглядел удивленно; Данилин что-то из вежливости пробормотал такое — типа «я на секунду». Хотя какая охраннику-то разница? Поднялся к себе на четвертый, поковырялся в замке, что-то он все никак не хотел открываться. Подумал: «Надо бы завхозу сказать, чтобы смазал», — но тут как раз замок поддался. Данилин зашел, зажег свет, подошел к столу, кувейтского приглашения нигде не было видно. «Может, я его выкинул по ошибке?» — пришло Данилину в голову. Он полез под стол, извлек корзинку для мусора. Да так и застыл с ней в руке.

Никакого приглашения там не было. Там вообще ничего не было. Корзинка была абсолютно, девственно пуста.

Данилин уселся в свое кресло, на всякий случай перевернул корзинку, потряс. Потряс еще сильнее. Из нее вывалился только обрывок какого-то старого чека. «Это что еще за чертовщина? — соображал он. — Как это может быть так?» Некоторое время Данилин сидел и тупо пялился на корзинку, потом швырнул ее с отвращением на пол, словно ядовитую змею.

Схватил трубку телефона, набрал номер секретарши. «Валя, извини, ради бога, что беспокою вечером, свинство с моей стороны… Скажи, у нас когда уборщицы появляются? В шесть тридцать утра? Это точно? А в моем кабинете когда они работают? Тоже рано утром, перед началом рабочего дня? А исключения бывают? Ну, не знаю, с какой стати, может быть, у них завтра день какой-нибудь особый, профессиональный праздник… и они накануне решили уборку произвести. Не слыхала о таком? Да нет, ничего особенного не случилось… Так, поспорил тут с одним… Ладно, извини еще раз, спокойной ночи».

Данилин вышел в предбанник, разыскал Валино ведро для мусора. Оно было полно до краев. Данилин вывалил все его содержимое на ковер и принялся внимательно изучать. Но ничего там интересного не обнаружил — только газеты, конверты, бланки какие-то испорченные да рваную оберточную бумагу.

Сказал громко вслух, с предположительно эстонским акцентом:

— Эк-кая фигня!

Сложил Валин мусор назад в ведро. Захлопнул дверь своего кабинета торопливо, словно там водились опасные существа, на оба оборота запер замок — чего не делал обычно никогда. И побежал к лифту. Скорее к единственному человеку, которому можно полностью доверять.

Кувейтского посла пришлось обидеть в очередной раз.

6

Сначала Таня решила, что это Данилин трюк такой придумал, метод хитрый применяет, хвост подбрасывает. Поэтому щурилась недоверчиво, смотрела колюче, кривила рот. Запахивала полы халата поплотнее, ежилась. Говорила: «Все, я спать, спать иду». Но в конце концов смягчилась, серые глаза ее потеплели, округлились. Они снова показались Данилину огромными, невероятного цвета, серо-голубой чистой воды, как будто в них горное озеро отражалось. И, как в былые времена, у Данилина на секунду перехватило дыхание. Но он быстро справился с собой, сделал скучную физиономию. Муж актрисы все-таки, не говоря о том, что большой начальник.

Таня уселась на прежнее свое место за журнальным столиком — приготовилась слушать. Вздохнула показательно — дескать, вот на какие жертвы иду, — но уж так и быть, говори.

— Понимаешь, я отсутствовал минут пятнадцать от силы, а то и того меньше. В редакции почти никого не было уже… на седьмом я нашел спортсменов, у них там пьянка, конечно, оказалась… Завтра разбираться с ними придется… Но они явно ни сном ни духом… Внизу охранника допросил, он говорит — нету никаких уборщиц в здании и быть не может в такое время. И знаешь, еще что интересно? На нескольких этажах я посмотрел — у всех мусорные ведра полные, и у спортсменов тоже… А мою корзинку кто-то аккуратненько опорожнил. За десять с чем-то минут, пока я отсутствовал.

— И ты думаешь, что это из-за того письма?

— А из-за чего же еще?

— Ну мало ли… Если им одно конкретное письмо только требовалось, зачем им все содержимое надо было вытряхивать?

— Ну, свет, наверно, зажигать не хотели — иначе с Пушкинской было бы видно… В темноте да в спешке копаться в корзинке не с руки, лучше разом все в мешок какой-нибудь вытряхнуть — и дело с концом. И всего секунда нужна. Если бы я не вернулся, то утром мне и в голову ничего уже не пришло бы, я не удивился бы, что в корзинке нет ничего, ее же уборщицы каждый день в шесть с чем-то опорожняют.

— Нет, но я не понимаю, что такого в этом письме, в конце концов? Это что, план острова сокровищ? С какой стати за ним охотиться? Если то, о чем там говорится, правда, то компетентные органы и так все знают до деталей. Если нет, то тем более оно никому не нужно…

— А ты думаешь, это правда? То, что там написано? А может, просто фантазии брошенной женщины, например?

— Это кто тебе про фантазии подкидывает? Коллеги?

— Да они все как один твердят: бред сумасшедшей. Выбросить — именно конкретно в корзину — советовали.

— Кто именно советовал?

— Игорь…

— А еще кто?

— Генерал Трошин, между прочим…

— Ну, этот тебе правду скажет, пожалуй… Но ты же говорил: коллеги. Кто, кроме Игоря?

— Ну, Ольга…

— Она тоже советовала выбросить в корзину?

— Да-да, и она тоже! Как и все остальные!

— Ну, тогда я тем более верю автору письма. Напомни, как ее зовут?

— Джули, вроде бы…

— Да-да, Джули! И если бы твои коллеги получше бы английским владели, они бы поняли, что никакая она не сумасшедшая, абсолютно нормальный человек! И не фантазии это — такое не придумаешь. Вот увидишь, я окажусь права! А не твои коллеги!

Теперь Танины серые глаза снова сузились, горное озеро обмелело, рот скривился, она сердилась. Расстроилась не на шутку, кажется… «Вот ведь как! Все наоборот, пожалуй, получится», — огорчился и Данилин.

Вообще-то, Таня правильно понимала ситуацию. Потому как о дурацком происшествии с корзинкой нужно было на самом деле с кем-то немедленно посоветоваться. Но Данилин целился сразу и во второго зайца — тайно надеясь, что поворот событий, намек на некую возможную для него, Данилина, опасность заставят жену сделать шаг навстречу, приоткрыть броню… И поначалу все шло как по маслу, но стоило уткнуться в Ольгу, как вот вам, пожалуйста — результат достигнут обратный.

— Я думаю, завтра все прояснится. Пойду в архив отдела писем, посмотрю, на месте ли копия, — сказал Данилин. — Правда, могли копию никакую и не сделать и вообще письмо не зарегистрировать, с них станется…

— А чего же ты хочешь, если ты там всех посокращал? Два с половиной человека работают, а он еще чего-то от них требует…

Проблема отдела писем была одним из яблок раздора в семье Данилиных. Дело было в том, что до недавнего времени там работала лучшая Танина подруга еще со школьных времен — Женечка. Конечно, попала она туда в свое время не без данилинского содействия, но с другой стороны, разве плохо было для газеты заполучить в отдел такую образованную, добросовестную, хоть и занудную барышню — выпускницу филфака МГУ, между прочим. И — в кои-то веки — убежденную старую деву, одинокую курочку, никаких видов на вестинских петухов не имеющую.

На протяжении многих лет отдел писем был главным женским заповедником, магнитом, местом, куда отправлялись искать приключений слегка подвыпившие мастера пера. Поставщиком невест и любовниц, но и разрушителем семей, между прочим. Некоторые циничные охальники в сугубо мужской компании меняли последнюю букву «м» в названии отдела на «к». Так и говорили, приняв на грудь граммов двести-триста: «Ну что, пора в отдел п…?»

Данилина такая грубость всегда возмущала. Вот ведь хамы! Несправедливо, между прочим, сколько там скромных, милых женщин трудилось за нелепо маленькие деньги. И явившиеся за приключениями разогретые мэтры совсем не обязательно получали в отделе то, за чем пришли, бывало, и отпор им давали достаточно жесткий. Это уж на кого попадешь! Немало из отдела писем, кстати, вышло в итоге и журналистов вполне успешных. Ольга, например.

Но Таня была предвзята. Она всерьез считала, что только ее подруга Женечка «положила конец разврату» и превратила «вертеп» в эффективно функционирующее производственное подразделение. И очень возмущалась, когда в девяностые там начались сокращения.

Женечка действительно была почти святая или что-то вроде того. Жила работой, а семью ее составлял капризный сиамский кот. В самое голодное время, где-то в начале 90-го, кажется, произошла с ней история, ставшая потом притчей во языцех. Выпала вдруг Женечке удивительная удача — увидала она по дороге на работу цистерну с надписью: «Живая рыба» — редчайший случай! Выстояла в огромной очереди и купила двух карпов. Радости ее не было предела — будет теперь чем кота как следует накормить. Пришла Женечка домой, налила воды в ванну, запустила туда рыб. Они очухались, ожили, плавниками работают, круглыми глазами по сторонам зыркают. И как будто бы мысль какая-то там мелькает, в этих рыбьих глазах, и еще, может быть, страх.

Посмотрела на них Женечка и представила себе, что это ее кто-то поймал в сети, уволок куда-то в тесной железной бочке, а потом швырнул в затхлую воду в какой-то ванне, из которой ей не выбраться никак. И поняла, что убить карпов не сможет никогда. А значит, жизнь ее еще более осложняется: не только надо кота чем-то кормить, но еще и двух здоровенных рыбин. Не говоря о том, что мыться теперь негде.

Объездила несколько зоомагазинов, но рыбьего корма нигде не оказалось, толстые продавщицы усмехались, говорили: «Съели весь ваш корм, съели!» «Неужели правда, неужели люди до того дошли, что этих червяков, или кто они там, едят? — думала Женечка. — Да нет, чепуха! Но в таком случае, куда все подевалось? Ладно, в продовольственных пусто, но в сфере рыбного корма почему вдруг дефицит случился?» Пару раз Женечка приезжала к Татьяне мыться, обсуждала, как вывезти карпов на какое-нибудь озеро, или где они там живут, чтобы выпустить на волю. Кормила их накрошенным хлебом, меняла воду в ванне. Но в итоге рыбины все равно скончались. Женечка хотела их похоронить, но потом опомнилась, объявила себя «идиоткой» и отдала все-таки коту на съедение.

Данилин же не знал, как к Женечке относиться. С одной стороны, действительно идиотка. Но с другой — идиотка добрая и одинокая. И вообще, кто определил, где должен быть предел нашего сочувствия живым тварям? Собакам и лошадям большинство готово сопереживать, а рыбам почему-то нет. С третьей стороны, если рыбам — да, то почему исключать тех самых червяков, которых та же Женечка без колебаний готова была карпам скормить?

Он даже задал этот вопрос самой Женечке, но та ответила просто: «Я подчиняюсь инстинкту: если мне жалко существо, значит, жалко. А анализировать здесь нечего. Тварей с глазами не могу убить. А без глаз — могу, хотя это, может быть, и нелогично. Но ты, Алеша, логики не ищи».

Данилин рассмеялся. Женечка сама, наверно, того не подозревая, повторила байку Александра Коровина, знаменитейшего обозревателя «Вестей», который служил когда-то личным спичрайтером Брежнева и был к тому весьма близок. И вот как-то в Завидове, после удачной охоты, генсек и Коровин приняли изрядно на грудь и принялись нелицеприятно обсуждать государственные дела. И со свойственной ему резкостью Коровин принялся ругать сложившиеся на родине порядки, особенно упирая на то, что во многих решениях отсутствует элементарная логика. Дескать, бог с ним, с гуманизмом, и даже с марксизмом, и тем более с этикой и эстетикой. Но хотя бы элементарная последовательность и логика должны же все-таки присутствовать в том, что мы делаем? И вот тогда не совсем трезвый Брежнев вдруг торжественно поднял вверх руку, точно предваряя какое-то заявление чрезвычайной важности, которое должно было исчерпать спор. И так оно и оказалось, Брежнев действительно высказал тогда великую мысль. Театрально указывая ладонью себе на лоб, он сказал: «Логики, Саша, не ищи!» И торжественно замолчал.

Когда услыхал эту байку впервые, Данилин долго смеялся. А потом задумался и понял, что мысль и вправду была глубока. Ведь если советская система времен так называемого застоя сознательно отказалась от формальной логики, руководствовалась вовсе не рацио, а чем-то другим, то многое начинает проясняться. Многие недоуменные вопросы отпадают.

Выходит, что Политбюро, да и ниже расположенные властные слои, исходило из инстинктивных, интуитивных предпочтений. Одних тварей уничтожали, а других нет, одних возвышали, а других низвергали, одно разрешали, а другое запрещали, ведомые неким групповым инстинктом, коллективным подсознательным.

Вот ведь раздолье для последователей Фрейда! Жаль только, что и Фрейд и фрейдизм, согласно велению этой самой коллективной мудрости, были как раз категорически запрещены, приравнивались фактически к порнографии и даже антисоветской литературе.

Ну, коли так, если мы столько лет жили не по логике, а по наитию, то тогда что же, тогда все ОК, можно спать спокойно.

Когда начались сокращения в отделе писем, Женечка немедленно покинула газету. Не хотела, чтобы у нее за спиной говорили: «Ну эту-то не тронут, эта блатная!»

Напрасно Данилин ее уговаривал не уходить и убеждал, что все прекрасно понимают: ее не тронут не из-за связи с семьей главного, а потому, что весь отдел на ней держится. Нет, пошла Женечка мыкаться, и никакой бы работы не нашла никогда, если бы Данилин не бросился в ножки Польскому, главному редактору «Независимого журнала», и тот, мысленно записав за Данилиным крупный должок, пристроил Женечку в отдел проверки. От самой Женечки вмешательство Данилина было, конечно, скрыто — иначе она, чего доброго, и оттуда бы ушла, алогичная женщина.

Это было жестокое время, когда газета боролась за выживание и пыталась экономить, на чем можно и нельзя. Не только отдел писем попал тогда под нож. И инициатива сокращения отдела вовсе не от Данилина тогда исходила, а скорее уж от Игоря, ну и от коммерческого директора, ясное дело. Но Таня возмущалась: обратная связь с читателями жизненно необходима! А сколько ярких историй и знаменитых журналистских расследований началось именно с пришедших в редакцию писем! Сколько судеб человеческих перевернулось. Сколько общество узнало о самом себе. Эх вы, летописцы человечества, все теперь сплошь у депутатов да олигархов интервью будете брать?

В словах Татьяны была доля истины, которая беспокоила Данилина. Но, с другой стороны, в новый храбрый век высоких технологий письма постепенно становились анахронизмом. Некогда нормальным людям письма-то писать. Общим местом стало рассуждение: пишут сегодня в редакцию либо буквально сумасшедшие, на чем-то сильно сдвинутые, или уж просто склочники. Все меньше журналистского материала, все больше человеческого мусора, бесполезных отходов.

Так-то, может, и так, думал про себя Данилин, но как бы нам действительно не превратиться в газету для очень узкого слоя, во что-то, чего даже и газетой уже не назовешь… Другая крайность — откровенная бульварность, специализация на скандалах, сплетнях, на стыдном «остреньком», на сексе, на полоскании грязного белья. Но неужели нет чего-то посередине? Данилину казалось, что есть. И кому как не «Вестям» с их традициями не занять такую нишу? Но для начала надо было, во-первых, выжить и отстоять свою независимость, а во-вторых, понять, что с этой независимостью делать, да еще и коллектив как-то убедить двигаться в определенном направлении, а то ведь кто в лес, кто по дрова…

Вот почему, наверно, так завело Данилина полученное из Англии письмо. Потому как очень не хватало ему чего-нибудь такого — и триллер невыдуманный, (если не выдуманный!) и драма жизни человеческой. И еще странным образом что-то перекликалось в этой истории с его, данилинской, жизнью. Была тут какая-то непрямая, но важная ассоциация. Вот почему ему хотелось верить письму, вопреки даже здравому смыслу. А что, он, бывает, и ошибается, этот самый хваленый здравый смысл.

— Ну, и что ты собираешься теперь делать? — спросила Таня.

— Ехать надо в графство Кент, это я запомнил, это же мое любимое графство. А вот город…

Данилин закрыл глаза, обхватил голову руками и попытался максимально сосредоточиться, для этого у него была своя техника. Что-то похожее во всякой такой литературе описано, но он в этом деле был самоучка. дошел до всего методом проб и ошибок. Сначала надо было максимально расслабиться, вызвать ощущение тепла в конечностях, и главное — в плечах и шее, обмануть мозг, заставить его не думать ни о чем, кроме расслабления тела, а потом коварным ударом — раз! — и атаковать проблему на полном скаку.

Но Таня не дала до конца расслабиться.

— Не парься. Вот оно, письмо-то… И адрес на обороте. Город… Никогда не слышала о таком… Фолкстон… Народный камень какой-то — ну и название! Номер дома ничего не стоит запомнить — восемьдесят восемь!

— А, точно… У нас же у самих квартира с таким номером была на Наметке. Погоди, а Фолкстон этот в новостях мелькал, и не один раз… Все, вспомнил! Там туннель под Ла-Маншем на поверхность выходит. И еще — в дневниках Прокофьева он упоминается, помнишь? Между войнами этот самый Фолкстон был главными воротами на континент.

— Теперь самое сложное — название улицы… Гляди-ка, «роуд», а не «стрит», дорога… «парк роуд» — дорога к парку, что ли?

— Да, у англичан это очень даже принято: «дорога к церкви», почти к храму… Или — «дорога к Лондону». А еще забавней слово «апроуч». Представляешь: я живу по адресу — «приближение к станции, дом восемь»!

Татьяна засмеялась, засверкали серые озера, от них пошла теплая волна, и Данилин с удовольствием окунулся в нее, хрустнул косточками, внутреннее напряжение стало отпускать, расслабились усталые мышцы…

Все шло по плану… Даже лучше, чем можно было предполагать.

— Замечательно… Но только кто же этим будет заниматься? Кто поедет в этот самый Фолкстон? — спросила Таня.

— Ну, я не знаю… отправимся с тобой в отпуск, по-моему, ты давно хотела Мон-Сен-Мишель посмотреть? Плюс вообще Бретань и Нормандию заодно, проедемся по французскому северу, устриц наедимся дешевых и свежих. А там до Фолкстона рукой подать… Паром ходит из Булони…

Таня пожала плечами, повела головой, что-то еще такое глазами сделала при этом загадочное. Данилин перевел это так: «Не думаю, что это когда-нибудь произойдет, но если тебе надо для очистки совести на минуту в это поверить, если тебе так легче, то ладно уж, так и быть, не буду тебе портить настроение…»

Данилин вздохнул: наверно, жена права. Засосет текучка проклятая, все затмят ежедневные драмы существования большой ежедневной газеты; поездка на Ла-Манш будет бесконечно откладываться, становиться чем-то все более зыбким, фантастическим, пока не превратится в предмет насмешек и внутрисемейных шуток. Не доберется он ни до какого Фолкстона, не будет никаких «роудов» посещать и никакую Джули в глаза не увидит. И останется потом только грустное сожаление о несбывшемся приключении и несостоявшейся сенсации и еще о чем-то, чего и словами не выразишь. Закроешь глаза и, уже почти погружаясь в сон после очередного безумного дня, вдруг вспомнишь про Фолкстон, про загадочное письмо, про нелепую историю с мусорной корзинкой и подумаешь: «Эх, жаль, в какой-то другой, более правильной жизни все должно было быть иначе!»

Впрочем, если честно признаться, не единственный это будет предмет для сожалений, не первое такое печальное воспоминание о несбывшемся. И не последнее, надо думать, тоже. Как у Чехова в каком-то рассказе герой жалуется: «Жизнь прошла без пользы, без всякого удовольствия, пропала зря, ни за понюшку табаку».

А Таня сидела напротив и смотрела на него грустно, но, кажется, не было в ее серо-голубом взгляде ни вражды, ни недавней колючей насмешки, вроде только печаль и жалость. А у женщин от жалости до любви один шаг — в эту теорию Данилин верил свято, и это придало ему смелости. Да еще халат немножко все-таки распахнулся, и Данилин увидел колено. Отличное такое колено, круглое. А густые пшеничные волосы были забраны в ночной пучок, открывая безупречную высокую шею, и так вдруг Данилину захотелось — просто нестерпимо захотелось! — прижаться к этой шее губами, причем немедленно! И он ринулся было в атаку, но тут же получил жесткий отпор. «В чем дело, мы же договаривались не спешить!» — шипела Таня, увертываясь от поцелуев и довольно больно отпихивая от себя Данилина — все же недаром она когда-то художественной гимнастикой занималась.

Кончилось дело тем, что Татьяна исхитрилась сбросить Данилина с дивана, и он довольно грузно и звучно рухнул на пол, слава богу покрытый густым ковром. Таня поправила волосы и гордо удалилась в спальню, а Данилин лежал на полу, картинно раскинув руки, изображал боль и смотрел ей вслед.

«Видели бы меня сейчас мои журналисты», — думал он.

7

На следующее утро Данилин встал раньше обычного и в отвратительном настроении. Унизительная сцена, завершившая вечер, стояла перед глазами. Татьяну на этот раз видеть совсем не хотелось, он принял быстрый халтурный душ и уехал скорее в газету. Все-таки огромные преимущества есть в том, думал он, что водишь машину сам, а не пользуешься услугами водителя, как поступают некоторые другие боссы. Во-первых, демократично. Во-вторых, сам себе хозяин, не зависишь от чужого человека, не надо его ждать, когда вдруг, как сегодня, приспичит тронуться куда-то раньше запланированного. Правда, есть и минусы — например, если попадешь в аварию, то самому придется из нее выкручиваться. И что еще? Еще с точки зрения общей безопасности… Какой еще безопасности! — строго оборвал сам себя Данилин. Это что еще за новые страхи? Из-за пропавшего письма, что ли? И вообще, водитель — это тебе не телохранитель. Хотя все же, конечно, живая душа рядом…

Войдя к себе в кабинет, Данилин первым делом устремился к корзинке для мусора — уборщица вернула ее на место, под стол. Вот, наверно, удивилась, обнаружив ее валяющейся посреди комнаты…

Данилин не смог совладать с собой, схватил корзинку, перевернул, стал трясти ее над ковром и даже щупал внутри руками. Она, конечно же, была пуста. Пуста в квадрате. После визита уборщицы-то. «Хорошо, что меня никто не видит, — подумал Данилин. — Решили бы: наш главный — идиот». И эта мысль по ассоциации привела его опять к воспоминаниям о вчерашнем вечере. Необходимо было что-то доказать Татьяне. Например, что он, Данилин, слов на ветер не бросает. И до Фолкстона еще доберется — в прямом или переносном смысле. Все сбудется, чему суждено сбыться.

А потому рванул Данилин в отдел писем, но там никого не оказалось, дверь была заперта — собственно, рабочий день официально еще не начался. Зато на месте обнаружился Миша Филатов, не избавившийся еще от своих военных привычек и прибывавший на службу не только вовремя, а на всякий случай и с запасом. В данном случае даже минут на двадцать. Двух его соседей по комнате не было еще и в помине, и Данилин решил переговорить с Мишей прямо здесь, на его рабочем месте. Для большей доверительности подсел к его столу на стул для посетителей и, ласково глядя ему в глаза, заговорил о зарплате. Что действительно нехорошо получается, и они, менеджеры газеты, этот момент упустили, и почему Миша раньше тревоги не поднял…

— Да говорил я — и Карповичу, и Игорю… несколько раз говорил, честное слово, Алексей Павлович! — отвечал несколько растерявшийся Миша.

— А надо было мне сказать… давно бы проблему решили… Да, и, слушай… без всякой связи с предыдущим… Миша, за минувшие сутки кое-что случилось, что заставляет меня отнестись гораздо серьезнее к английскому письму. Ну, тому, которое ты вчера у меня в кабинете читал. Смеяться над тобой никто не будет, думаю. Что же касается опасности… то ее, мне кажется, не стоит преувеличивать. Ну что, в крайнем случае, они тебе могут сделать? Из армии ты уволился, а здесь я тебя в обиду не дам…

— А черт их знает, — сказал Миша. — Они опять вроде в силу входить начинают…

— Все равно — возвращения к советским временам не будет. Кроме того, ты же опытный человек, если почувствуешь, что зашел слишком далеко, ну подашь слегка назад. Сманеврируешь. Короче говоря, я тебе буду очень признателен, если ты все же сможешь прощупать свои контакты. Насчет письма этого: действительно ли такой случай был.

Миша помолчал, подумал. Посмотрел в окно на Пушкинскую площадь. Думал он наверняка вот о чем. Хоть Данилин связь между повышением зарплаты и историей с письмом отрицает, но на самом деле все все понимают — люди взрослые. Создает ему Данилин «дополнительный стимул», ох, создает… Он, конечно, не подлец законченный, вопрос о зарплате по-любому поднимет, но можно же это сделать с разной степенью энтузиазма. Можно вскользь упомянуть, а можно в горло коммерческому директору вцепиться, как Данилин умеет, когда хочет. И можно добиться этого в срочном порядке, а можно и в нормальном, «рабочем». Да и ставка спецкора, она ножницы имеет — большая разница между нижним пределом и верхним.

— А можно поинтересоваться, — сказал наконец Миша, — что именно такого за минувшие сутки произошло?

Дескать, раз уж я в эту игру влезаю, то мне лучше быть в курсе всех деталей.

— Да так, странный случай, можно сказать, нелепый… Может быть, даже тупое совпадение, конечно.

— А все-таки?

Данилин поморщился — стыдно почему-то ему было эту глупость пересказывать, — но все же решился.

— Я вчера показал Трошину письмо, и он убедил меня выбросить его в корзинку для мусора — не в такую, как у вас тут стоит, а в старинную, плетеную, видал у меня под столом? Ты, наверно, слышал легенду что она когда-то Бухарину принадлежала. Я ее до сих пор любил очень, а теперь, вероятно, разлюблю.

Миша посмотрел на Данилина с опаской: чудит начальник, в себе ли?

— Что-то я, Палыч, не пойму, к чему ты клонишь…

— Сейчас поймешь. Так вот выбросил я письмо в эту бухаринскую корзинку и уехал. А потом вспомнил, что забыл одну штуковину на работе. Возвращаюсь, поздно уже, в редакции почти никого нет. Смотрю — корзинка-то пустая! Кто-то все содержимое аккуратно выгреб.

— Может, уборщицы?

— Нет, я проверил, никаких уборщиц вечером в редакции не было и быть не могло. Они по утрам работают — до начала рабочего дня.

— А перепутать, Палыч, ты с устатку не мог? Например, в корзину Валентине выкинуть.

— Не, не мог. Но на всякий случай я и Валино ведро проверил — не было там ничего!

— Ну, значит, это они. Эти ребята. Ну, ты понимаешь… Трошинские.

— Ты уверен?

— Кто же еще…

— Значит, ты считаешь, у них здесь, в редакции, агентура есть?

— А как же! Без всяких сомнений!

— И кто это может быть?..

— Да кто угодно! Кто-нибудь, кого ты ни в жизнь не заподозришь. Самый неожиданный человек.

Данилин помолчал, подумал.

— Я ведь, знаешь, еще нескольким людям письмо показывал…

— Ну вот, вполне возможно, что кто-то из этих людей…

— М-да… порадовал ты меня, Миша…

Данилин так скуксился, что Мише стало даже его жалко.

— Давай, Палыч, бросим это дело, а?.. Целее будем… И никаких тебе расследований, никаких подозрений… А то сейчас такая паранойя начнется, ой-ой-ой! Мало не покажется. Всю жизнь себе испортишь…

Данилин вдруг напрягся. Ему показалось, что какая-то сила снова сгибает его в три погибели, а он, один раз когда-то разогнувшись, дал себе слово, что больше никому согнуть себя не позволит.

— Нет, — сказал он, может быть, даже слишком резко. — Дело твое, Миша. Если боишься, то к тебе вопросов нет, никто тебя не неволит.

— А вот такого, Алексей Павлович, говорить не надо! Ничего я не боюсь. Я за вас беспокоюсь и за редакцию, а не за себя… Мне-то что…

Данилин давно заметил: когда Миша был начальством недоволен, он переходил на «вы». Помолчали несколько секунд, посмотрели в разные стороны. Потом Миша сказал:

— Копия-то хоть письма осталась где-нибудь?

— В отделе писем есть, — сказал Данилин. — И еще дома одна, я сделал ее сам, сходил накануне в ксероксную и сделал. Только об этом никто не знает, и ты никому не говори.

— А не розыгрыш ли это все-таки какой-нибудь? — спросил вдруг Миша. — Игорь, говорят, мастак на такие дела.

— Ну да, все может быть, хотя почему-то не верится, — отвечал Данилин, но сам задумался.

А что, Игорь вполне на нечто подобное способен. Вон, на Новый год как-то раз обезьяной вырядился, его никто узнать не мог. И не он ли звонил в дни ГКЧП коллегам по «вертушке» и голос Горбачева имитировал? Требовал «сохранять верность законной власти». Да так, что некоторые готовы были и поверить!

Если задуматься, то очень даже круто было бы таким образом над ним, Данилиным, посмеяться. Даже в общем-то остроумно. И ух как это по журналистскому сообществу разойдется! Слыхали, Данилин-то, который из «Вестей», получил письмо от какой-то сумасшедшей старухи из Англии, выбросил его в мусорное ведро. А коллеги его разыграли — сделали вид, что письмо выкрали, причем, представляете, вместе со всем остальным мусором. Так Данилин потом долго своей тени боялся, за каждым углом ему КГБ вместе с ЦРУ мерещились! Совсем сна лишился, бедняга! Во умора-то! А кто-то обязательно добавит с фальшивым сочувствием: да, видать, пора ему на покой, отслужил свой срок, а ведь в былые времена какой сильный был редактор…

Вдруг Данилин вспомнил про композитора Никиту Богословского, считавшегося в советские времена главным мастером таких шуточек. Ходила легенда, что разыграл он еще до войны знаменитого артиста оперетты. Пока тот с женой ужинал в ресторане, взял и опечатал дверь их квартиры сургучом. Вернулся актер — и чуть в обморок не упал. Ведь так в те времена поступали с жильем арестованных органами госбезопасности. Бросился к домоуправу, а тот тоже побледнел и говорит: я не могу без санкции НКВД разрешить вам снять печать и войти в квартиру. Кажется, пришлось артисту с женой у друзей ночевать, да и то первые, к кому они обратились, их впустить отказались. Да и вторые тоже. И только третьи, отчаянные головы, не побоялись почему-то загреметь за укрывательство врагов народа, а ведь была же такая статья в те времена.

В другой раз Богословский якобы в гостиничном номере в Ленинграде демонстрировал знаменитым деятелям искусства, как работает система подслушки. Вроде как по блату раскрытая ему приятелем из НКВД. А до этого деятели по пьяному делу рассказали несколько анекдотов, не то чтобы антисоветских, такого быть не могло, но все-таки с неким рискованным душком, из которого, при большом желании, можно было дело раздуть. Так вот, Богословский покрикивал в люстру некие команды — то папиросы принести, то закуски. И тут же входил официант и выполнял приказ. А на самом деле он заранее получил от Богословского гонорар и имел от него соответствующую инструкцию, что и когда вносить.

Ну а деятели сразу протрезвели и разбежались. И вряд ли ночью нормально спали. А может, и несколько ночей без сна провели.

Вот это были розыгрыши так розыгрыши! Жестокие! А похищение корзинки с мусором — тьфу, совершенно невинная шуточка. Детский сад.

Вдруг Данилин настолько поверил в версию розыгрыша, настолько она показалась ему убедительной, что он едва не рассмеялся. И, наверно, что-то вроде неуместной ухмылки на его лице появилось, судя по тому, что Миша с явным удивлением начал на Данилина поглядывать. Но признаваться в направлении своих мыслей Данилину было неловко, решил признание отложить. Пока же пожал Мише руку и сказал:

— Помнишь, что Рузвельт говорил? Нечего бояться, кроме страха!

— С этим-то я согласен, — отвечал Миша.

— Знаешь что, Мишенька, давай подождем хотя бы до конца дня, потом окончательное решение примем, стоит ли тебе с этой историей высовываться. Сегодня кое-что прояснится, я думаю. А насчет ставки, ты не сомневайся, решим в ближайшее время.

И с этими словами Данилин снова отправился в отдел писем и обнаружил там не окончательно проснувшуюся девушку по имени Надя — она только что, видно, влетела в комнату. Нос у нее был еще красный с морозу, а прическа была сделана некачественно, отдельные пряди выбивались из-под заколок, да и белая кофточка сидела как-то кривовато.

Надя была поражена ранним визитом главного, смотрела на него почти с ненавистью — что тебя носит с утра пораньше по этажам, читалось в ее взгляде.

Заглянула в какой-то реестр, сказала уверенно:

— Нет, не регистрировали мы ничего подобного… ни тридцатого января, ни в какой другой день… Я вот за весь месяц все просмотрела. Ничего из Англии не было… Вы уверены, что письмо к вам через наш отдел пришло?

— А что, бывает иначе? — поразился Данилин.

— Конечно бывает…

— Ну не знаю… надо будет у Валентины спросить, — пробормотал Данилин.

Но Валентина про письмо ничего не помнила — мало ли их приходит! Правда, почему-то побледнела слегка. Но, может быть, просто потому, что очень не любила, когда на какой-то вопрос ответить не могла. Самолюбивая была вообще девушка, гордившаяся своей эффективностью. За что и ценил ее Данилин.

Потом явился Игорь с какими-то снова не слишком важными вопросами, текучка. Данилин сказал ему: «Знаешь что, Игорь, решай все это сам… Ты вполне компетентен».

Он пробормотал: «Я-то компетентен…» Данилин чуть было не взорвался, не заорал: на что ты намекаешь? Ты что, на самом деле думаешь, что это дело главного решать, что на третью полосу выставлять? Что у него других дел нет? Или ты хочешь сказать, что ты и вся газета прекрасно без меня обошлись бы? Сердце тоже знает, как ему биться, а печень и почки, как кровь очищать, а желудок, как пищу переваривать. Им, может, тоже кажется, что они без головы обойтись могут. Что голова им только мешает. Но только на самом деле быстренько пропадут они без нее.

Но не стал Данилин кричать, вообще промолчал. Взял себя в руки. Хладнокровно так выставил свою бухаринскую корзинку перед собой. Хотел посмотреть, как Игорь реагировать будет.

А он реагировал как надо: уставился на Данилина с выражением глубокого недоумения: типа, совсем ты, начальник, с глузду съехал?

— Ладно, Игорь, пошутили, и хватит. Признавайся. Остроумно, не спорю. Смешно. Но хватит уже.

— О чем ты, вообще не понимаю. Какие шутки? Бред какой-то.

— Ну как? Выбросил я по твоему совету английское письмо в вот эту корзину, а потом поздно вечером все ее содержимое вдруг исчезло, пока я тут уезжал ненадолго. Признавайся, твоя работа?

— Слушай, я занят зверски, в редакции половина людей больны гриппом, материалов нормальных не хватает, нервы совсем мне вымотали… Какие, к черту, розыгрыши? Ты вообще рехнулся, подумай, чем ты занимаешься, а? Сначала письмом этим дурацким, а потом расследованием исчезновения мусора из ведра? Это кому сказать…

Данилин понял, что Игорь именно многим теперь эту историю с мусорной корзинкой будет рассказывать. И второе — или играет, собака, бесподобно, или действительно ни при чем.

— Ладно, ладно, не горячись. Тем более что ничего страшного — я успел еще одну копию изготовить, я ее домой отнес…

— Да хоть триста копий! Хоть всю редакцию этими копиями заполони!

Тут Игорь вдруг решил, что зашел слишком далеко и примирительно сказал:

— Ладно, давай делами займемся — и у меня, и у тебя их невпроворот…

И исчез.

Потом Данилин еще и Ольгу вызвал — уточнить сроки подготовки интервью с Гавелом. А заодно и ей рассказал историю про корзинку. И ей сообщил, что лишнюю копию сделал. Но та только фыркала презрительно и не желала эту тему обсуждать.

И все-таки Данилин никак не мог отделаться от ощущения, что его разыгрывают. Воображение убедительно рисовало картинку, как Игорь с Ольгой и еще парой приятелей собрались в секретариате и там прыскают от смеха. «Представляете, я ему говорю: ты что, с ума сошел, у меня дел выше крыши, а ты ко мне с какой-то корзинкой… Да хоть триста копий этого письма делай…» А Ольга добавляет: «Он передо мной распинается, корзинку показывает, а я еле сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться, но ничего, козью морду ему такую сделала, он совсем расстроился».

И все при этом заливаются…

А под конец рабочего дня к Данилину на прием вдруг запросилась Надя из отдела писем.

Данилин все дела сразу отбросил, попросил директора по рекламе зайти попозже.

Надя выглядела уже гораздо лучше — и с носом все было в порядке, и с кофточкой, и с волосами. Но выражение лица было растерянное.

— Алексей Павлович, извините… Я еще раз все посмотрела внимательно… Что-то десяти номеров не хватает… похоже, что страницу из регистрационной тетради вырвали… Как раз вокруг этого числа — тридцатого января… Ума не приложу, кому такое в голову взбрело и зачем. Может, шутка?

Данилин сам подивился своему хладнокровию. Вежливо и невозмутимо поблагодарил он Надю. Попросил Валю ни с кем не соединять и никого не пускать минут десять. Сел, закрыл глаза. Попытался сосредоточиться.

Пора было признаться себе, что на подсознательном уровне он давно уже знал, что концы с концами не сходятся, что версия розыгрыша на самом деле не выдерживает критики. Хотелось просто в нее поверить, вот он и старался. Потому как альтернатива была куда неприятнее — приходилось согласиться, что в родных и милых «Вестях» творится нечто действительно зловещее. Но это же не голливудский боевик и не триллер какой-нибудь, это же обыкновенная, нормальная, скучная жизнь! В ней не бывает ничего такого… Или бывает?

С розыгрышем не получалось вот почему: никто же не знал, что он вернется на работу с полпути в тот вечер и обнаружит странную пропажу бумажного мусора. А коли так, то в чем юмор?

Если только не… Да-да, есть еще одна версия. Если само письмо изначально сочинили как шутку. А выкрали потом, чтобы над ним дополнительно поиздеваться. Например, прислать ему его еще раз. Но что-то слишком мудрено и не смешно. С трудом верится. Да и письмо так написать правдоподобно — это как же надо английским владеть? И вообще Англию знать и понимать? Что-то в редакции он таких знатоков не припоминает… А теперь вот еще и книгу регистраций кто-то изуродовал. Это уже чересчур.

Данилин набрал Мишу Филатова по внутреннему селектору. Сказал:

— Миш, ты все-таки знаешь что? Пошуруй там осторожненько, среди своих. Может, кто-то что-то слышал об этой английской истории… Очень тебе признателен буду.

8

Прошло всего два дня, и квартиру Данилиных ограбили.

Таня пришла с работы первой и обнаружила дверь открытой. И знаменитый электронный замок, разработанный в каком-то оборонном НИИ, и дорогой английский, многоуровневый, со сложным стальным ключом — оба оказались бессильны предотвратить взлом. Обычный замок был открыт хитрой, высокопрофессиональной отмычкой, которая, впрочем, оставила следы. Об этом радостно сообщил Данилиным милицейский сыщик. Следы эти якобы давали надежду на идентификацию в будущем — чисто теоретическую, впрочем. При условии, что отмычку эту когда-нибудь удастся обнаружить. И при этом еще и доказать ее принадлежность конкретному индивидууму. Или группе лиц. Чушь, короче.

Что произошло с электронным замком — по этому поводу милиция высказать мнение отказалась. Дескать, не знаем мы этих систем, не ведаем, в чем их слабость или сила, понятия не имеем. А потому даже и предположить, что с ним конкретно делали, не можем. «Говорят, если на них излучать какие-то магнитные поля, то они отключаются. Но это только слухи. Официально я никаких рабочих гипотез выдвинуть по этому поводу не могу», — сказал районный сыщик.

Это было первое ограбление в их большом современном доме на Осенней улице, и все его жильцы ужасно разволновались. Еще бы! Как-никак два поста вневедомственной охраны содержим — один на воротах и потом еще и второй — в подъезде. И что же получается? Все равно никаких гарантий? За что же с нас такие деньжищи берут?

Бравые охранники только хлопали глазами — клялись и божились, что никто подозрительный на объект не проникал. Ну конечно, ну разумеется… Премии их начальство обещало лишить, еще как-то наказать, но Данилиных это никак не утешило.

Забрали из квартиры не так уж много — в основном то, что поддавалось легкой транспортировке, — старый, большой компьютер Данилина не тронули, а лэптоп «Тошиба» исчез. Радиоприемник «Панасоник», портативный магнитофон, любимый данилинский диктофон «Сони» — это все корова языком слизала. А вот видео, изрядно устаревшей модели, а потому довольно громоздкий, грабителей не прельстил.

Но обиднее всего было, что им удалось легко обнаружить Танину шкатулку с драгоценностями — собственно, искать ее особенно не нужно было, она прямо на виду, на трюмо стояла.

Соответственно, была похищена главная семейная реликвия, старинное кольцо червонного золота с довольно крупным бриллиантом, равно как и ожерелье в виде змеи, восточной работы. Все это, а также другие украшения, с бирюзой и опалами и прочим, что осталось от предков, пропало. Данилину особенно нравилось видеть на жене то бабушкино кольцо, удивительно точно пришедшееся Тане по размеру. Его поражал не столько сияющий голубизной бриллиант, сколько необычный, таинственный цвет золота, отливавшего темно-красным.

Татьяна держалась мужественно, даже не заплакала, хотя ясно было, что кольцо, да и змею, не восстановить, все это пропало навсегда, ни за какие деньги она уже никогда ничего подобного не получит.

«Странно, что они вторую шкатулку не нашли. Всего-то и надо было — ящик трюмо открыть», — бормотала Таня. Во второй шкатулке содержались всякие украшения попроще, все, что скопилось за жизнь, что Данилин привозил из командировок. Но также и доставшиеся от другой бабушки старинные гранаты. Довольно ценные, кажется.

«Ленивые какие-то грабители попались», — говорила Таня.

«Торопились, наверно», — отвечал Данилин.

Но вот где они не ленились и не спешили, где потрудились на славу, так это в данилинском кабинете. Выпотрошили все — от ящиков письменного стола до книг на полках. Причем из некоторых книг неизвестно зачем были даже страницы вырваны, а с других обложки оторваны. По злобе, что ли?

И вся эта бумажная каша — вся жизнь Данилина, всякие его журналистские и литературные наброски, записи, дневники, ценные книги — все это теперь валялось на полу, и совершенно невозможно было понять, что пропало, а что нет, и с чего теперь начинать разборку этой ужасной кучи, на которую невозможно было смотреть без содрогания.

Но, может быть, хуже всего было омерзительное ощущение, что их частная жизнь подверглась надругательству, что домашний уют навсегда уничтожен, растоптан. «Меня будто изнасиловали», — прошептала Татьяна. «Меня тоже», — ответил Данилин.

Но Таня посмотрела на него отчужденно и сказала грустно: «Доигрался…»

«Ты меня винишь?» — изумился Данилин.

«Не виню, но…»

Таня не стала объяснять, что «но», зато объявила, что уезжает ночевать к матери. А Данилин остался разбирать то, что осталось от его кабинета. Более печального и какого-то обреченного занятия он в жизни не испытывал. Обреченного в том смысле, что, даже проделав весь этот гигантский, нескончаемый труд, прежнего все равно было не восстановить.

И еще была печаль и тоска, что Таня, вместо того чтобы объединиться с ним, Данилиным, перед лицом общей беды, вдруг, наоборот, отшатнулась от него еще дальше и даже уехала к матери — а это была крайняя форма выражения недовольства мужем. Она часто прибегала к ней в разгар кризиса, поразившего их семью. Но теперь, когда они пытались потихоньку из него вырулить, снова все слепить вместе, отъезд к матери показался Данилину нечестным приемом, ударом ниже пояса. И с какой стати Таня его винит в ограблении!

Конечно, можно предположить, что оно как-то связано с тем английским письмом, будь оно неладно. Ведь Данилин нарочно не скрывал, что у него дома хранится копия, и массе народа об этом рассказал. Но все же письмо это окаянное не план же острова сокровищ, как кто-то метко выразился. И не координаты затопления испанского галеона с тоннами золота на борту. И даже не компромат на какого-нибудь кремлевского сановника. А всего лишь какая-то сомнительная байка времен «холодной войны».

Нет, можно поверить, что «они», те, не в восторге от копания в этой истории… Но не настолько же, чтобы устраивать такую дорогостоящую, сложную и рискованную операцию! Нет, ну в самом деле, нелепо предполагать такое даже!

Данилинский друг детства, сделавший карьеру в каком-то техническом управлении КГБ, объяснял ему в свое время, что распространенные среди населения опасения подслушки чаще всего необоснованны и даже нелепы. Не потому, что власть КПСС и органы щадят своих граждан или блюдут законность — нет, вовсе нет. Но это дело очень дорогое! А граждан слишком много! И рады бы всех держать под колпаком, но техники-то, тем более приличной, профессиональной, на всех не хватает! И операторов такой техники тоже — вот ведь беда! А потому приходится использовать имеющиеся ресурсы с большим разбором, в каких-то уж особенно волнующих власть или контрразведку делах.

Вот и в данном случае, думал Данилин, это же какого уровня требуется решение и распоряжение, чтобы этакое проникновение с ограблением учинить и ради чего? Даже если письму верить, то неужели такая мелочь доисторическая может иметь какое-то государственное значение? Ну, никак она не тянет на операцию такого масштаба. Да еще срочность, срочность-то какая! Два дня всего прошло, и уже, пожалуйте, все случилось! Нет, не может быть. Не надо умножать число сущностей — то есть искать какие-то заумные объяснения обыкновенным вещам.

Сколько таких квартир грабят в столице каждый день? Десятки, наверно, если не сотни. Зачем их грабят? Чтобы золотые кольца и ожерелья изъять и модную технику. И никакие замки никого и ни от чего не спасают.

А с чего кабинет так изуродовали? Так, ясное дело, думали, что у него, как у крутого мужика, где-то в книгах наличные запрятаны. Вон ведь у какого-то депутата недавно именно в библиотеке миллион долларов нашли! Насмотрелись бандиты теленовостей и ринулись кабинеты потрошить.

Так что нечего огород городить и фантазировать. Совпадение, каких в жизни — сколько угодно.

Но если так, если письмо ни при чем, то в чем его, Данилина, вина? Почему Таня так странно реагирует на то, что случилось? Почему — доигрался? До чего он доигрался и в каком смысле? «Несправедли-и-иво!» — хотелось заныть ему, как в детстве.

Так думал Данилин, собирая по обрывкам и клочочкам свою поруганную, порушенную жизнь. А в три с чем-то ночи вдруг раздался телефонный звонок.

— Не спишь? — спросил неуверенный Танин голос.

— Нет, осколки склеиваю, — отвечал Данилин, стараясь не подать виду, как он обрадовался.

— Ну и как? Получается?

— Так… не особенно…

— Ну, хочешь, я приеду?

Данилину хотелось крикнуть: ну конечно, вызывай такси и приезжай, скорей, скорей, немедленно, пока еще что-то можно склеить!..

А потом подумал: «Что за вопрос идиотский — хочешь, приеду? Это как великое одолжение надо понимать? В такой-то момент несчастный?»

А вслух сказал холодно:

— Не стоит, я думаю. Не вижу смысла.

— Ну как хочешь, — сказала Таня и повесила трубку.

«Какой-то характер у меня стал бабский», — думал Данилин, шаря в бумажной куче и пытаясь нащупать там вторую половину от пополам разорванной фотографии.

9

Следователя звали Евгением Пантелеевичем, и фамилия у него была замечательная — Бережный. В его надежные руки Данилина передали после того, как он на приеме пожаловался начальнику Городского управления, что вот, дескать, райотдел явно с расследованием не справляется, целая неделя после ограбления прошла, а ничего не происходит. И вот теперь его пригласили на Петровку, но, войдя в кабинет, Данилин сразу почему-то понял: зря он жаловался, ничего хорошего из этого не выйдет. Может быть, все дело было в том, что над начальником городской милиции в то время уже сгущались тучи. Его, кажется, собиралась слопать некая могущественная группировка. А потому его заступничество могло запросто иметь обратный эффект. По крайней мере, прием, оказанный Данилину Бережным, ничего хорошего не предвещал. В лучшем случае это была напрасная потеря времени.

Сидел Бережный при этом в давно не видавшей ремонта холодной комнате, в которую непрерывно вбегали люди, у которых были какие-то срочные дела. И все они приставали с какими-то непонятными вопросами к его соседке по кабинету, Люсе.

Люся была смазливая и кокетливая, и Данилин быстро догадался, что мужская часть отдела просто ищет предлога для того, чтобы лишний раз с ней пофлиртовать. Только Бережный не обращал на нее никакого внимания. Похоже было, что между ними кошка какая-то пробежала. «В чем дело, интересно? Может, они бывшие любовники?» — подумал Данилин. Но мысль эту развивать не стал. Остановил себя: «Чуть что, тебе именно это в голову лезет… банальщина… служебный роман, потом мужик возвращается к жене, любовница злится, а деваться друг от друга некуда…»

— Я так понимаю, Алексей Павлович, что вы недовольны работой районного отдела. Что конкретно вас не устраивает?

Говорил Евгений Пантелеевич вроде бы и вежливо, к словам не придерешься, но в тоне звучало что-то такое издевательское. Наверно, хотел дать понять — подумаешь, квартирная кража! Да у меня убийств нераскрытых во-он сколько висит… И не последнее добро у вас забрали, чай… И вообще сами виноваты — нечего жить в таких вызывающих квартирах и роскошью баловаться… У меня вон таких вещей нет и не будет никогда, а вы от меня еще сочувствия ждете, и я должен тут с вами время терять.

Такие мысли читал Данилин в тоне следователя, но делал вид, что ничего не замечает.

— Понимаете, какая штука, — говорил он, — мне кажется, что районный отдел недостаточно обратил внимания на некоторые очень странные обстоятельства ограбления. Пропали ценные вещи, но только те, что лежали на виду и которые было легко унести. Как будто грабители торопились. Но при этом они почему-то сосредоточились на моем кабинете. Вот там они уже не спешили, там они потрудились основательно. Перевернули все вверх дном, полный разгром учинили…

— Ну и что, вы думаете, из этого следует? — В глазах Бережного не читалось ничего, кроме скуки. Ну и еще, может, легкого презрения.

— Может, они искали что-то в кабинете?

Скука вдруг исчезла, зажегся какой-то не очень яркий, но все же огонек.

— А там было что искать?

— Нет-нет, не думаю… Если кого-то вдруг только не взволновали мои дневниковые записи или рабочие наброски всякие…

— А деньги? Деньги в кабинете хранили?

— Да нет… разве что заначка… тысячи полторы, что ли… Она, кстати, уцелела. Они ее не нашли.

— Полторы тысячи — это в какой валюте?

— В рублях, конечно! За кого вы меня принимаете…

Следователь не стал говорить, за кого он Данилина принимает, но продолжал с ехидцей:

— А говорите, полный разгром… Выходит, неполный… халтура… Полторы тысячи — это ведь тоже деньги… сколько раз пообедать можно… А компромата какого-нибудь в этих ваших записях случайно не было? В этих, как вы сказали? Набросках? Компры там ни на кого не содержалось?

— Да нет… разве что на меня самого — и то не в криминальном смысле. Можно мои примитивные вкусы в искусстве разоблачить… Я, например, Пикассо не люблю.

Данилин сразу пожалел о сказанном — следователь такого юмора не понимал и после разговора про Пикассо явно возненавидел Данилина еще больше.

Он смотрел теперь прямо перед собой и, видимо, боролся с желанием нагрубить по полной, может быть, даже выругаться матом. Но сдержался. Сказал почти вежливо:

— Хорошо. Я приму к сведению ваше сообщение. Хотя оно к картине преступления ничего не добавляет. А теперь извините меня, я очень занят.

Данилин тоже тогда извинился (хотя за что, спрашивается, за Пикассо, разве что) и направился к выходу.

А на работе Данилина ожидало вот что: он вошел в лифт и оказался там один на один с Ольгой. То ли она специально его поджидала — в былые времена бывала у нее такая манера, — то ли действительно такое совпадение дикое. И опять же, как в былые времена, она отработанным движением отправила лифт на самый верх, на седьмой.

— Что, что ты делаешь? — сказал Данилин, стараясь звучать в меру возмущенно и в меру печально.

— Говорят, тебя ограбили?

— О, вижу, сарафанное радио работает на полную катушку!

— Что, подчистую? Голые стены, говорят, и одну только люстру оставили?

— Нет! Вовсе нет! Вижу, я ваше радио перехвалил. Слышали звон, да не знают, где он. Много ценного взяли, но…

В этот момент лифт остановился на седьмом, на площадке никого не было, и Ольга тут же послала его назад, на первый. И мгновенным, грациозным, типичным своим движением пантеры вдруг придвинулась вплотную к Данилину и стала целовать его в губы. Данилин хотел сопротивляться, хотел оттолкнуть ее — честное слово, хотел! Но сигнал где-то задержался на полпути, на долю секунды опоздал, запутался в нервных переплетениях, и тело успело откликнуться, ответить, отреагировать рефлекторно на эти великолепные губы, невероятные ноги, на горячее гибкое тело, такое знакомое во всех своих чудесных, возбуждающих деталях, всех своих дивных изгибах, так хорошо известных и все же таинственных. И за полсекунды до того момента, когда двери открылись, Ольга успела оторваться от Данилина, который не заметил, не понял, что он уже обнимает ее, прижимает к себе плотно, не дает вырваться. Ольга выскочила из кабины как ни в чем не бывало, сосредоточенная и деловая, как будто спешила на редакционное задание. А Данилин стоял весь красный, с шальными глазами и не понимал, кто входит в лифт и что ему говорят. И он поехал вверх с этими людьми, которых не узнавал, не отвечая на приветствия и вопросы.

— Вам на четвертый? — сказал кто-то.

— Нет-нет, мне на седьмой! — отвечал Данилин. Хотя что ему, главному, на седьмом делать-то? К спортсменам или в буфет, разве что?

На седьмом было пустынно. Данилин пошел в туалет. Там, к счастью, никого не было, можно было умыться и отдышаться. Потом двинул почему-то в буфет. Невозмутимая и мудрая Надежда Петровна если и удивилась неожиданной инспекции начальства, то виду не подала. Спокойно пустилась с Данилиным в беседы, подтрунивала слегка над жизнью, над собой и даже над политикой. От ее крепкого чая с ватрушкой Данилин совсем пришел в себя, тоже стал отшучиваться и в совсем уже нормальном настроении отправился к спортсменам — журить их за давешнюю пьянку. Пообещал оштрафовать в следующий раз. И потом уже не спеша, солидно прошествовал вниз по лестнице к себе на четвертый. Где его как раз дожидался начинавший терять терпение Миша Филатов.

— Потеряли мы тебя, Палыч! Валентина говорит, ты в редакции, но нечего тебя дергать, занят, значит, и отказывается тебя по пейджеру вызванивать, говорит, не надо без особой нужды. Но у меня, вообще-то, нужда…

По возбужденному виду Миши было понятно, что у него есть какие-то чрезвычайные новости. Последний раз Данилин видел его таким, кажется, когда он раскопал какие-то фантастические факты про генеральские дачные поселки. «Может, и теперь что-то в этом духе?» — подумал с надеждой Данилин. Одного он не хотел точно — об английском письме чего бы то ни было слышать, будь оно неладно!

Но оказалось — о нем, о нем именно речь. Миша накануне знатно посидел со своим дружбаном, бывшим чекистом, а ныне бизнесменом, и тот ему сказал, что о похожей истории он, кажется, что-то слышал. То есть гарантировать не может, но ощущение у него, что история подлинная. Мало того, он знает одного пенсионера, очень сильно нуждающегося в деньгах, который уж точно будет в курсе, поскольку имел к таким делам непосредственное отношение. И вот только что дружбан забегал в редакцию, дал номер телефона, по которому надо позвонить и договориться о встрече. Но стоить консультация будет пятьсот долларов. И то пенсионер торговался, хотел две тысячи, потом спустил до тысячи, но дружбан, зная истинное положение дел в редакции, проявил твердость.

Данилин пошел к шкафу, открыл дверцу, за дверцей стоял сейф. Ему почти нечего было хранить такого уж секретного, но вот свою большую, настоящую заначку он держал именно здесь. Накапливавшиеся здесь после командировок или интервью иностранным СМИ сотни долларов до недавнего времени расходились шустро, улетали в одном и том же классическом, банальном направлении. Но недавно этот процесс резко затормозился, и в сейфе скопилась почти тысяча долларов.

Данилин отсчитал Мише пять сотен, извлек еще из сейфа бутылку знатного шотландского виски «Макаллан». Сказал раздельно, серьезно, как продекламировал:

— Это сингл молт, то есть односолодовое виски. Восемнадцать лет выдержки, из них шесть лет в бочках из-под бурбона и шесть — из-под хереса. Поэтому есть намек и на бурбон, и на херес. Но именно намек — не больше. Те, кто с разведкой в СССР был связан, как правило, виски любили и разбирались в нем. Эти оценят.

— По мне, лучше коньячку хорошего, — сказал Миша.

— Будет тебе и коньячок. У меня дома уже приготовлен. Я знаю, ты «Хеннесси» любишь, но я хочу немного продвинуть дело твоего образования — получишь «Гранд Шампань Деламейн». Суперштука! Тебе, как коньячному человеку, очень должен понравиться. И знаешь что: позвони ты этому пенсионеру сам. Встреться, поговори. Если почувствуешь, что это делу поможет, распей с ним «Макаллан». В общем, прощупай его, посмотри, стоит ли иметь с ним дело. Если решишь в конце, что стоит, передай ему деньги. И дай мне знать. Не возражаешь?

Судя по выражению Мишиного лица, он не был в восторге от поручения. Наверно, считал, что миссию свою он уже успешно завершил, найдя знающего человека. А оказалось, нет, надо еще и дальше в этой мутной воде плыть. Но что с ними поделаешь, с начальниками, вертят людьми как хотят.

Данилину стало на секунду стыдно. «Чем я лучше тех и этих, спецслужбистов всяких? Тоже вот людьми манипулирую. Использую их в качестве инструментов. Но ведь ради благой же цели! Ну да, ну да! А как же! И те тоже так говорят! И так искренне думают. Цель всегда благая, это уж будьте уверены!» Но Данилин быстро справился с собой, такие мысли надо было решительно прогонять или уходить с работы.

10

Николай Иванович был, конечно, никакой не Николай Иванович, это было понятно. Где точно он служил в недрах советской разведки до своего увольнения, в какой должности и звании, было неизвестно. И что он знал на самом деле, а чего нет — во всем этом тоже приходилось полагаться исключительно на Мишин опыт и интуицию, а также на осведомленность его «дружбана».

Миша не сомневался: источник серьезный, ему можно верить. Большой был человек, ох большой… но погорел, погорел вчистую на бабе, жена ушла, стал пить по-черному… Выгнали с работы без пенсии, теперь бедствует, старые приятели некоторые жалеют, тайком подкидывают работенку, какую могут. Подпитывают.

«Вот и я теперь его «подпитываю», — думал Данилин. — И зачем я только в это во все влез?»

Но виду не подавал. Энергично тряс руку Николая Ивановича, улыбался ему… А тот не особенно улыбался в ответ. Вообще, алкоголик алкоголиком, а повадки некоторые сохранил. Даром что нос в характерных красных прожилках, что лицо обрюзгло и глаза слезятся. Все равно взгляд холодный, ничего не выражающий. И голос плоский, без натуральных взлетов и падений. И говорит очень тихо.

Данилин читал где-то, что это такой профессиональный прием, вынуждающий собеседника постоянно напрягаться, чтобы расслышать сказанное. А в напряжении ты неизбежно проигрываешь психологически, тебя легче сбить, «расколоть».

«Это он, наверно, по привычке… Я же не на допрос к нему явился… скорее, в данном случае, наоборот», — думал Данилин. Но все не мог избавиться от ощущения, что это именно его допрашивают.

Встреча происходила на Покровке, на одной из квартир Мишиного друга-бизнесмена, случайно оказавшейся временно свободной. По всему было видно, что жильцы выезжали в спешке, большую часть мебели и обстановки вывезли, но какие-то фрагменты остались. Лучше всего сохранилась кухня, и они с Николаем Ивановичем там и заседали, пили чай. Данилин бессовестно рассчитывал, что собеседник соблазнится и чем-нибудь покрепче, и на этот случай притащил с собой маленькую бутылку «Джека Дэниелса». Думал, что алкоголь позволит ему, Данилину, контролировать ситуацию. Но Николай Иванович был настороже, предложение «выпить бурбончика» решительно отклонил, даже, кажется, рассердился.

Данилина на встречу привез на своих раздолбанных «Жигулях» все тот же Миша Филатов. По дороге он даже пытался уйти от потенциальной слежки, но делал это настолько неубедительно, что Данилин не выдержал и сказал: «Что, проверяться тебя в Военно-политической академии учили?» — «Да нет, так, понахватался от друзей», — сконфуженно отвечал Миша. «Ну и еще «Семнадцать мгновений весны», Штирлиц и прочее», — хотел добавить Данилин, но не стал. Пусть чуть-чуть в шпионов поиграет человек, никого и ничего от этого не убудет. Да и сам Данилин не знал, как себя вести в этой новой для него ситуации; впрочем, непонятно было, насколько всерьез надо ее, ситуацию эту, вообще воспринимать.

Но вот условный Николай Иванович воспринимал себя и все происходящее чрезвычайно серьезно. Мише присутствовать при разговоре не разрешил, как его ни уговаривали. И тот уехал куда-то по своим делам, оставив их с Данилиным наедине.

Довольно долго разговор не клеился, что-то бывший чекист такое ворчал, говорил неразборчиво, ругал погоду, Ельцина, новые времена, а Данилин быстро устал напрягать слух, тем более что скучно было слушать всякую ерунду.

Наконец незаметно как-то приблизился к главной теме. Данилин вдруг услыхал знаковое слово: «похищение».

— Что-что, простите, я не расслышал, вы говорите, похищениями людей за рубежом Управление «С» занимается? Это то самое, где генерал Трошин много лет командовал?

— Я говорю, исторически Управление «С», бывшее Тринадцатое, создавалось для осуществления терактов, саботажа, ликвидаций, похищений и тому подобных нелегальных действий…

— А почему «С»? Что-нибудь такое «специальное», наверно, означает?

— Специальное-то специальное. Но вообще даже в ЦК мало кто знал, что это оно так в честь своего первого руководителя было названо — Павла Судоплатова. Судоплатов долго в тюрьме сидел при Хрущеве, а важнейшее управление в разведке тем временем называлось в его честь! Это мы фигу такую в кармане держали… Потом, когда он вышел, мы его поддерживали потихоньку, ведомственную поликлинику ему пробили, больницу, санаторий… Он же выдающийся был чекист. Одна ликвидация Троцкого чего стоит!

— А похищения? — гнул свою линию Данилин.

— Ну да, и похищения тоже.

— А в последнее время такими делами, значит, Трошин занимался?

— Не обязательно. Такие операции теперь носят исключительный характер. Специальная группа может быть для этого создана. Вне управлений. При председателе. А ликвидации как таковые были практически приостановлены в шестидесятых. Исключения были возможны, но только по специальному разрешению Политбюро. А как систему их прекратили.

— А для похищения человека за рубежом тоже решение Политбюро требовалось?

— Смотря какого человека… Андропов мог иногда взять на себя ответственность. А мог решить, нет, вот этого я на себя одного брать не буду. Пусть Политбюро проголосует…

— Но если убийства и похищения стали такой редкостью, то зачем управление «С» существует?

— В основном занимается сбором информации. Общей разведкой. Но с нелегальных позиций.

— А что это такое?

— Легальная позиция — это когда разведчик работает под официальным прикрытием — посольства, торгпредства, корпункта и так далее. Нелегальная — это когда он внедряется в чужое общество в обличье и с документацией иностранного гражданина. Биография ему сочиняется — легенда называется. Был Иван Петров из Павловского Посада, а стал Джон Смит из Детройта, например.

— Был Исаев, а стал Штирлиц?

— Вот-вот, если бы Штирлиц существовал, он мог бы как раз служить идеальным примером нелегального резидента.

— А Зорге? Он разве не подобие Штирлица?

— Нет, Зорге иностранец был. Натуральный немец. Но это осколок другой эпохи, эпохи Коминтерна.

— При чем тут Коминтерн? — спросил Данилин.

— Как при чем? Это была невиданная в истории человечества разведывательная, агентурная сеть. Ничего подобного не существовало ни до, ни после. И не будет больше никогда. Уникальная ситуация, и уникальные люди — пламенные революционеры-фанатики. Сотни, даже тысячи людей всех национальностей, вдобавок с опытом и вкусом к подпольной работе, к конспирации, со знанием языков, культур, нравов… Интеллектуалы, тонкие обаятельные люди, но при этом преданные делу до самозабвения. Потом из-за реалий политической борьбы Иосиф Виссарионович вынужден был их уничтожить. С профессиональной точки зрения жаль… Но политически это, увы, было неизбежно.

— Вы просто фаталист какой-то, Николай Иванович… А если бы Сталин счел политически целесообразным вообще всю разведку под корень извести, вы бы тоже согласились с такой печальной неизбежностью?

— А он всю и извел. Под корень. Почти.

— Да вы, наверно, все-таки преувеличиваете, — не поверил Данилин.

Николай Иванович впервые посмотрел на него с некоторым интересом, вроде удивился, что тот может в чем-то сомневаться, что-то из сказанного под сомнение ставить. Заговорил чуть громче.

— Вы про Павла Фитина слышали? Биография у него к тридцати годам была такая: закончил сельхозакадемию, потом в издательстве работал, опять же сельскохозяйственном. То есть агроном, и ничего больше. И вот чисто случайно угодил на разведкурсы, но даже доучиться ему не дали — через полгода отправили работать в отдел. А почему же ему не позволили хоть чуть-чуть еще разведке поучиться? А потому, что к тому моменту в отделе ни одного сотрудника не осталось. И в тридцать один год аграрник-марксист Фитин стал самым главным начальником советской внешней разведки! Пришлось ему на ходу доучиваться и все создавать заново. И это перед войной. Каким-то чудом кое-как справился. Но этого никто не оценил, после войны его в провинцию сослали, а потом и вовсе уволили из органов без пенсии. Говорят, хотя ручаться не стану, что Берия со Сталиным не могли ему простить, что Фитин верил в то, что Гитлер нападет, когда хозяин не верил. И Фитин не сумел этого своего мнения скрыть. Но имейте в виду: даже если это так, то я Сталина не осуждаю. Нельзя терпеть на ключевых постах свидетеля ошибки лидера, тем более большой ошибки, трагической. Фитин должен был бы сказать спасибо, что в живых оставили. По логике должны были бы ликвидировать.

И тут Николай Иванович снова увлекся. Пошел в какие-то глубины. Заговорил опять о том, что разведкой правит рок, и если уж идешь туда работать, то будь готов принять безропотно любой жребий, потому что ты отдаешь на заклание и душу свою и тело. Потом как-то вдруг незаметно перешел на более обыденные рассуждения о сравнительных достоинствах и недостатках разведки легальной и нелегальной, электронной и агентурной, и Данилин стал терять нить. Вроде даже в сон его потянуло. Пока снова не услыхал важного слова: «Англия».

— Филби вместе с его группой тоже уничтожить собирались, да руки не дошли. Уже в деле записали: есть основания считать двойниками. А почему? А потому, что лучше перебдеть, чем недобдеть. Обязательно! В этом суть — всех всегда подозревать и соответственно действовать. Ну а уж иностранцев тем более. Иначе быть не может. И это, вообще-то, правильно.

— Но разве Филби со товарищи не добыли каких-то исключительно ценных сведений? — вступил в разговор пробудившийся Данилин.

— И сколько, и каких! Может быть, в мировой истории разведки не было более ценного источника — ни у кого и никогда. Все, что британцы во время войны выведывали, попадало на стол к Сталину быстрее, чем к Черчиллю. Данные о готовящемся нападении японцев на Перл-Харбор англичане от США скрыли, а нашим все тут же стало известно. Ну и после войны тоже — и британские, а потом и американские секреты — у нас в кармане.

— Ну так в чем же дело? Как можно таким разведчикам не доверять?

— Никакие они не разведчики! Они — агенты. На контроле у советской резидентуры. Когда Филби и прочих вывезли в Союз, их сделали знатными пенсионерами. Квартиры дали по нашим понятиям приличные. То есть образ жизни почти такой же обеспечили, как у какого-нибудь инструктора ЦК КПСС. Ну или завотделом обкома. Но не выше, выше уже небожители начинались, к ним у нас никого приравнивать нельзя было.

— И что, они обиделись?

— Виду не подавали — но поддавали! Такая у нас была про это присказка. То есть они же по идейным соображениям на нас работали, так что им не к лицу было на материальную сторону бытия обижаться. Но моральную переживали, видимо. Огушили досаду и скуку алкоголем. Когда Филби разрешили дать интервью «Таймс», то он первым делом заявил: «Имейте в виду: я — офицер КГБ!» Куда там! Какой еще офицер! Да его на Лубянку на порог не пускали. И вот это, наверно, особенно на него давило — недоверие, клеймо, категория: второй сорт. Не офицер, не разведчик, а всего лишь агент, хоть и заслуживший паек и квартиру. И даже орден. Любой старлей оперуполномоченный допущен, а он — нет.

— То есть полноценный разведчик обязательно гражданином страны должен быть?

— А как же! Это еще Иосиф Виссарионович, Коминтерн разогнав, установил раз и навсегда. Иностранцам не доверять! Они — чужие! Использовать можно. И на идейной основе, и за деньги. Но в штат органов принимать — никогда и ни за что! Штатные сотрудники должны быть своими исконными гражданами, с проверенными анкетами, члены партии, с погонами.

— А вы сами такой подход одобряете, Николай Иванович?

— В целом, да. Так надежнее. Хотя по-человечески Филби могу понять. Но наша профессия, поймите вы, — нечеловеческая. Никакие обычные критерии к ней неприменимы. Можно сравнить, может быть, разве что с орденом иезуитов в период его расцвета. Когда туда человек вступал, он должен был все отринуть, быть готовым всем пожертвовать. Не только своими шкурными интересами, это само собой, но даже и родителями, братьями, любыми земными привязанностями. Никаких человеческих слабостей ему позволено не было. И должен был он быть готов ко всему — и сгинуть без звука, если потребуется, и унижение стерпеть, если так нужно, и даже несправедливость любую принять безропотно, если орден сочтет, что это в его высших интересах. Причем даже объяснений никаких не требовалось, как решил избранный пожизненно генеральный настоятель, так и будет.

Николай Иванович долго еще распространялся об иезуитах, вспоминал Игнатия Лойолу, Лоренцо Риччи, еще пару каких-то феноменальных генеральных настоятелей ордена и как они жертвовали собой и другими не моргнув глазом. На эти исторические экскурсы ушла масса времени, и Данилин уже опять тайком стал поглядывать на часы. Наконец не выдержал, перебил Николая Ивановича, сказал:

— Но я что-то иезуитского самоотречения среди ваших коллег не замечал. Почитайте, что о некоторых разведчиках пишут: и жадность, и блат, и пьянство, и бабы — полный набор, как везде…

«Зря я это так, примет сейчас на свой счет», — подумал Данилин. Но Николай Иванович никаких эмоций не показал, смотрел на Данилина холодно. А его уже понесло:

— Вот мне рассказывают, что в Ясенево, в лесу, в вашей секретной подмосковной штаб-квартире, из туалетов каждый день целые батареи пустых бутылок выгребают. Что после пяти никто уже толком не работает, пьют прямо на рабочих местах. Ставят иногда бутылки на секретные документы. И так далее. Это правда?

Наконец Николай Иванович не выдержал, остановил Данилина раздраженным жестом. Сказал:

— Я же говорю — в период расцвета! Сегодня иезуиты тоже совсем не те…

— Но иезуиты, по крайней мере, не пьют в сортирах…

— Ничего, у них свои проблемы… может, и похуже… И вообще, не слушайте вы этих рассказов, озлобившиеся люди преувеличивают. Хотя, конечно, таких безобразий, как сейчас, в период застоя не было. Как при вашей хваленой демократии.

— Может быть… Но я слышал, что в разведке всегда много пили. И много трахались.

Николай Иванович замолчал, закрыл глаза. Что-то такое вспомнил, наверно, а может, просто устал. Заговорил совсем тихо:

— Пьянство и бабы, говорите. Это почти неизбежное зло. Чем сильнее разведчик, чем острее он работает, тем больше у него в крови адреналина. А когда его много — либидо очень сильное становится, это медицинский факт. И Зорге, и Конон Молодый — был у нас такой знаменитый нелегал — тоже были мастаки по этой части, да и многие другие. Весь вопрос в том в конечном счете: ты его, либидо это самое, контролируешь, или оно тебя.

Вот я вам расскажу одну старую историю. В Канаде, в Квебеке, работал нелегальным резидентом Евгений Брик. Очень неплохо работал, внедрился в канадское общество как нож в масло. А потом вдруг бац — звонит ни с того ни с сего в газету монреальскую, так и называлась — «Газетт». Говорит: «Я звоню, чтобы раскрыть вам страшную тайну. Я — русский шпион. И не простой. А нелегальный резидент. Я тут такую тайную сеть у вас плету. Сейчас все расскажу, вы закачаетесь…» Что с ним случилось? Нервный срыв от постоянного напряжения нечеловеческого. И от двойной жизни. Возможно, даже просто биохимия: отравление адреналином.

— И часто такие случаи бывают? — спросил Данилин.

Николай Иванович повернул голову, посмотрел на Данилина очень внимательно, точно изучал его. Потом сказал:

— Нечасто. Но бывают. Я слышал, у каждого нелегала случаются такие моменты, когда нестерпимо хочется сделать что-то в этом духе. Бессмысленное и сокрушительное. Самоубийственное, фактически. Потому что после такого надо, в общем-то, с собой кончать. Или идти сдаваться в местную контрразведку. Но в подавляющем большинстве случаев такие порывы успешно подавляются. Якобы и Молодого такой сон преследовал: что он звонит в «Таймс» и говорит: я такой-то такой-то и делаю то-то. И каждый раз просыпался в холодном поту. А Брик каким-то образом сон с явью перепутал. Ну, с алкоголем вроде тоже у него были проблемы, и женщина, разумеется, фигурировала.

— Ну и что дальше с ним было — с Бриком?

— Пошел и сдался. При том что газетчики ему не поверили, решили, что это розыгрыш. Трубку бросили! Он за голову схватился: что я наделал. Но поздно. Рассчитывать, что такой разговор пройдет без последствий, невозможно. Думал-думал — и пошел вербоваться к канадским коллегам. И нанес нам очень много вреда. Двойником стал. Активно работал, талантливо. Они же все талантливые, нелегалы наши, по определению. Гении практически.

— Неужели все без исключения? — не удержался от вопроса Данилин.

— Нелегального резидента подготовить и внедрить — это таких денег стоит — все равно что истребитель сверхзвуковой построить. Подготовка индивидуальная. Их в юном возрасте, как правило, берут на заметку. Ведут, пестуют. Вон Молодого ребенком еще в США отправляли язык учить. Потом еще сколько лет возились с ним, супермена из него делали. И сделали. Такую нелегальную разведку какую мы имели, ни одна западная страна позволить себе не может. Это как метро — никому такие дворцы под землей строить было не по карману. Только нам. А теперь весь мир к нам ездит, стоят толпы с разинутыми ртами на «Площади Революции» или на «Маяковской» и писают от восторга — такого нигде не найти… Правда, на новые станции — на «Профсоюзную» или «Фили» — что-то не очень-то интуристы валят… это почему, спрашивается? Не догадываетесь?

Данилин хотел было что-то ехидное вставить про египетские пирамиды, но сдержался, не стал сбивать Николая Ивановича, а то и так тот уклонялся куда-то в сторону.

Вдруг опять почему-то Зорге вспомнил, как Сталин ему не верил, считал, что тот, как недобитый коминтерновец и немецкий коммунист, нацистов ненавидел и после заключения советско-германского пакта утратил всякую объективность, все норовил Гитлера в глазах Сталина разоблачить. А Сталин хотел не разоблачений. а информации. Причем такой, чтобы подтверждала сталинскую прозорливость. А Зорге все настаивал, что Германия обманет, и тем самым ставил Сталина в идиотское положение. А ведь истина — понятие относительное, зыбкое, а непогрешимость лидера — абсолютная! И потому Сталин Зорге возненавидел и не пожелал пальцем пошевелить, чтобы его спасти, когда японцы его арестовали. Хотя возможности были — ведь с Японией до 45-го не было войны, даже дипотношения сохранялись. Японцы ждали — ждали, что им русские за Зорге предложат, да не дождались. И тогда они Зорге повесили.

И как-то так выходило у Николая Ивановича, тем не менее, что Сталин все равно был прав. В своем праве, как он выразился, потому как был он генеральный настоятель.

«В себе ли вообще этот Николай Иванович?» — подумал тут Данилин. А тот продолжал:

— Вот после Зорге Сталин и решил окончательно — никаких иностранцев. Только чтобы свои, родные, доморощенные, чтобы в погонах и члены партии. В том числе и в нелегальной разведке такой порядок был заведен. Сталин велел: делать Джонов и Жанов из наших собственных Иванов. Вот они могут нелегальными резидентами быть, а остальное — агентура! То есть так, человеческий подручный материал кратковременного использования. И мы с этой невозможной задачей справились — единственные в мире. Уникальный эксперимент — доказали, что можно наших людей в настоящих англичан, французов и прочих превращать. Вернее, в двойных людей. Матрешка: внутри одного — другой.

Николай Иванович вдруг замолчал надолго. Данилин даже испугался, не спит ли он с открытыми глазами? Но Николай Иванович нарушил наконец молчание и сказал невпопад:

— А Евгения Брика потом нам один из канадских коллег продал — за пять тысяч долларов. Их нравы, канадские.

— Ну и как он… умер? — спросил Данилин.

— На эту тему я не хочу говорить, — сказал Николай Иванович, совсем перейдя на шепот — Данилин еле-еле расслышал его.

— Нет, погодите, погодите! Это ведь не секрет никакой, это давно известно, что за… это, за переход на сторону противника, вообще за предательство, разведчиков у нас приговаривают к смерти.

— Ну да, конечно. Приговаривают.

— И Брика приговорили?

Николай Иванович пожал плечами. Опять прошептал:

— Наверно.

— Ну а бывали ли исключения? В каких-нибудь особых случаях, учитывая обстоятельства…

Николай Иванович пожал плечами.

— А правда, — спросил Данилин, — что Пеньковского за то, что он к англичанам перекинулся, живьем сожгли? Приговорили к расстрелу, а на самом деле положили в открытый гроб и медленно так — по самодвижущейся ленте — в печку крематория? В присутствии коллег? — спросил Данилин.

— Не знаю, — сказал Николай Иванович, — это же дела ГРУ, военной разведки. Это же их предатель, не наш. Но слух такой — про крематорий — ходил вовсю. Педагогически очень полезный.

Помолчал, посмотрел в потолок и, чуть повысив голос, добавил:

— Кстати, насчет Пеньковского, — он тоже в английской форме фотографировался, и какое-то подобие ордена ему тоже вручали. Но все это была так, бижутерия… Как же, сделали бы его англичане своим офицером — ждите. Так что не у одного Филби, у всех у них судьба такая.

— У кого это у них? У предателей? — не удержался Данилин.

Николай Иванович снова посмотрел внимательно, сказал четко, раздельно и громко:

— Это Пеньковский был предатель. А Филби высокоидейный наш помощник. Англичанин, верный идеям марксизма и Советского Союза.

После этого Данилин не знал, что еще и сказать. Предложил:

— Еще чайку, может быть?

— Нет, спасибо, — отвечал Николай Иванович.

«Выпить небось хочет, но ведь ни за что не признается!» — подумал Данилин, а вслух сказал:

— Вам, наверно, Миша, рассказывал, какое мы странное письмо из Англии получили.

Николай Иванович сделал небрежный жест рукой, который Данилин понял так: «Что-то мне ваш Миша говорил такое невнятное, но я лишних вопросов стараюсь не задавать».

— Вот, взгляните, — решился Данилин и протянул Николаю Ивановичу письмо. — Вы же по-английски читаете?

Николай Иванович секунду поколебался, потом все-таки осторожно взял письмо в руки, надел очки. Стал читать. Лицо его при этом оставалось совершенно невозмутимым. Дочитал до конца. Аккуратно положил его на кухонный стол. А потом вдруг резко встал и направился к двери, на ходу натягивая пальто. Обернулся в прихожей, что-то пробормотал. То ли до свидания сказал, то ли еще что-то.

И хлопнул дверью.

— Погодите, погодите минуту! — закричал ему вслед Данилин. Но что было толку кричать. Того уже и след простыл.

11

Ольга была одного роста с Данилиным, а когда надевала каблуки, то становилась выше него. Вот в чем было дело. Вернее, нет, дело было совсем не в этом, а в том, что однажды, в самом начале, она сказала ему: «Имей в виду, я прилепляюсь очень крепко. Если что — отдирать больно будет». — «Кому больно?» — зачем-то спросил Данилин. «Всем», — сказала она, и у нее вдруг стало такое особенное выражение лица… у Данилина даже похолодело внутри. Но он виду не подал, даже, кажется, засмеялся, хоть и не очень натурально.

Когда Ольга злилась, ее большие карие глаза вдруг делались меньше, ноздри раздувались, а подбородок как будто выдвигался вперед. Данилин несколько раз собирался сказать ей: «Не сердись — тебе не идет». Но не решался, опасаясь, что это лишь спровоцирует еще более высокий градус язвительности и раздражения.

Вот и сейчас она сидела напротив Данилина в его кабинете, заложив одну умопомрачительную ногу за другую, и язвила:

— Я вообще не могу понять: что ты в ней находишь? Нос длинный, задница оттопыренная…

Данилин поморщился, сказал:

— Давай не будем об этом, а?

Но куда там! Сбить Ольгу с избранного пути было невозможно.

— Ноги кривоватые, прямо скажем… Всего-то и есть что глаза серые, да и то…

Не остановится, с тоской думал Данилин, пока весь список не будет оглашен: и что Таня зануда, и вообще дура, кроме театра своего ничего не знает и не понимает, но при этом она неудавшаяся, закомплексованная актриса. Что ничего особенного в ней нет и что Татьяна нужна ему, Данилину, не для нормальных сексуальных отношений, поскольку удовлетворить она его не может, а для чего-то другого…

Данилин сидел и слушал привычный уже набор злых слов и думал, что, как ни странно, почти во всех этих определениях есть некая доля истины. Боковая и непрямая, но есть. Таня действительно человек оригинальный, можно сказать, странный, ни на кого не похожий. Но это для Данилина скорее плюс, чем минус. Из-за этого, наверно, он к ней и привязан так сильно, что никакая страсть не может эту цепочку разорвать. И, кстати, не только он, Данилин, изюминку эту в Тане видит. Всегда она пользовалась успехом у мужчин…

Одержимость театром — да, это имеет место быть. Актриса действительно неудавшаяся, вернее, несостоявшаяся — из-за смертельного конфликта с главрежем на очень раннем этапе карьеры. Конфликт был связан, естественно, с тем, что тот ее очень домогался и был глубоко поражен, даже шокирован, получив отпор. Поначалу никак не мог поверить, что она, эта субретка (не в смысле амплуа, а в смысле незначительности роли в труппе) несчастная, эта шмакодявка, эта никто и звать никак смеет отвергать главного для нее человека, от которого зависит вся ее судьба. И которому и звезды первой величины, и модели, и примадонны всякие не отказывают, за честь почитают… Не говоря уже об актрисах. А уж начинающие вообще в очередь выстроились.

Эта же традиция древняя, священная: главреж все равно что феодал, что сеньор, имеющий право первой, да и всякой другой ночи в своем владении! Чуть ли не впервые такой облом случился с ним, с тех пор как его назначили главным режиссером. Чем больше Татьяна сопротивлялась, тем более он распалялся, даже расстраивался, это просто становилось уже делом принципа и опасного прецедента. Подрыв устоев, да и только! Дело едва не дошло до изнасилования в рабочем кабинете главного — ему все казалось, что Татьяна просто кокетничает, жеманится, цену себе набивает. Ну и надо поднажать еще чуть-чуть, и все будет в порядке.

В процессе этого эксперимента Татьяна сначала дала главрежу оплеуху, а когда она не помогла, врезала ему коленкой между ног так сильно, что тот чуть в больницу не угодил. Неделю ходить нормально не мог. Но от Татьяны отстал. Даже улучил момент, прихромал к ней в коридоре, прошептал: «Извините меня, это больше не повторится». Но смотрел при этом в сторону — видно, не раскаялся, а просто боялся огласки. И можно было не сомневаться: будет Тагьяну при любой возможности гнобить и задвигать, в театре ей ничего не светит. Таня могла бы устроиться куда-то еще, но случившееся отбило у нее охоту к актерской карьере. И, наверно, какие-то комплексы после этого всего остались. Жаль — актриса получилась бы гениальная. А теперь лишь театровед и доцент ГИТИСа. Но есть и свои плюсы: Таня вспомнила английский, который учила вместе с Данилиным в спецшколе, стала читать Стоппарда и Олби в оригинале, занялась влиянием Шекспира на русский театр. И сама стала пьесы пописывать, психологические триллеры, хоть и без особого успеха. Ей друзья объясняли: или уж триллер, или психология. А для того и другого вместе в России пока аудитории нет. Таня работала над собой, пыталась понять, для чего в России аудитория есть. Штудировала «Совершенно секретно», поражая иногда Данилина историями про наемных киллеров и головоломные финансовые схемы. По части осведомленности в таких делах дала бы сейчас Ольге сто очков вперед, между прочим.

Ну а насчет недостатков фигуры и прочего — тоже сильно преувеличено, хотя опять же небольшая доля истины есть.

Так размышлял Данилин, как всегда, не зная, как себя вести в таком случае — резко Ольгу оборвать? Запретить ей подобные разговоры? Вроде бы так должен поступить порядочный человек. Но разве он, Данилин, перед Ольгой не виноват? Разве не поклялся он, после того как они расстались, быть с ней терпеливым и внимательным, безропотно сносить мелкие и крупные уколы и так далее? И принимать их как вполне заслуженное наказание? Тем более что работать вместе надо и даже, может быть, газету вместе спасать…

Кроме того, было и еще одно обстоятельство, в котором Данилину было стыдно самому себе признаваться. Но, если быть до конца честным, разве не щекочет слегка самолюбия, что вот такая сильная и привлекательная женщина, как Ольга, так из-за него с ума сходит? Такие сильные эмоции, такую ненависть к сопернице испытывает, что не может даже полностью с собой совладать? «Это нечто атавистическое, и у нее, и у меня, — утешал себя Данилин, — а с древними инстинктами, на генетическом уровне заложенными, бороться сложнее всего».

И еще Данилину очень хотелось сказать: «Оля! Ты такая красивая! Такая сексапильная! Такой потрясающей женщины у меня не было никогда и, разумеется, уже не будет! И мне тоже очень грустно, что мы расстались. И все, что было, вспоминается как невероятный, сладкий, волшебный сон. Но разве не были мы безумно счастливы? Разве не бредили наяву, не впадали в опьянение от близости друг друга, не хохотали как оглашенные часами напролет — до изнеможения, до слез? Куда же это счастье подевалось? У меня оно осталось, я его никогда не забуду, это теперь часть моей жизни, может быть, даже самая яркая и острая… Умирать буду — вспомню и станет легче. Неужели у тебя нет ничего подобного, неужели ты все это в себе перечеркнула?»

Но ничего этого вслух Данилин не говорил, а сам себе отвечал: «У женщин это по-другому, видно, устроено. Не могут ничего позитивного эти воспоминания у нее вызывать, наоборот. Чем лучше было тогда, тем хуже сейчас, тем горше и обиднее. Поэтому лучше даже и не напоминать ни о чем, а терпеть, терпеть и терпеть».

Но когда Ольга заходила слишком далеко, его, конечно, коробило. Как сегодня, например.

— Ну и зачем, скажи, тебе твоя вислозадая голову морочит?

Тут терпение Данилина лопнуло.

— Слушай, так не пойдет! Ты сама себя унижаешь, когда говоришь в таком тоне. Это невозможно. Я и Тане не даю оскорбительно говорить о тебе.

— Вот уж не поверю! То есть, может, ты что-то такое и бурчишь себе под нос, но станет она тебя слушать, как же!

— Можешь не верить. Но если что-то неподобающее говорится, я просто прерываю разговор и ухожу в другую комнату. И, кстати, ей до тебя далеко — по остроте выражений. Уйти из собственного кабинета я не могу. Так что придется выйти тебе.

— Нет, но я просто хотела сказать…

— Нет, не буду слушать! Извинись или уходи!

Ольга смотрит недоверчиво: насколько серьезно сердится Данилин? Кажется, на этот раз всерьез.

— Ну ладно, ладно, извини. Не сдержалась, но пойми: ты совершаешь большую ошибку. И зря ее слушаешь. Она не понимает, видимо, что выставляет тебя на посмешище… Да над тобой уже полредакции хихикает… Тоже мне, нашел шпионский триллер…

— Погоди, погоди, — прервал ее Данилин. — Татьяна здесь совсем ни при чем.

Ольга морщится: даже просто звук этого имени вызывает у нее глубинное раздражение. Сама же она просто не может себя заставить его выговорить. Говорит: «она», «ее», «у нее». Или вот: «вислозадая». Гадость какая…

Но примерно то же самое было и с другой стороны. Таня, правда, до оскорбительных эпитетов не опускалась, сказывается все же воспитание, как-никак в семье профессора росла, а не в далеком армейском гарнизоне. Но тоже никогда не могла сказать: «Ольга». Тоже употребляла местоимения. А еще придумала странную географическую кличку — называла ее «Австралия». Потому, кажется, что как-то случайно услыхала, как та с восторгом рассказывала о своей поездке в эту страну.

Данилину нужно было срочно придать разговору какое-то другое направление.

— Ну послушай! Разве не пригодилось бы нам сейчас хорошенькое расследование? С продолжениями, в нескольких номерах, а? Со всякими такими подробностями загадочными?

— Чепуха! Никого эти байки времен «холодной войны» больше не волнуют…

«Нет, у Ольги поддержки я не найду. Для нее теперь вся эта история накрепко связана с Татьяной. Но и с другой стороны — будто зеркальное отражение. Таня тоже теперь ни за что не отступится, потому что Ольга стоит на противоположном. Заочная дуэль какая-то. Только этого мне не хватало!»

Но по инерции продолжал попытки Ольгу уговорить.

— Представь себе на секунду, что то, что описано в письме, произошло в действительности. И вообрази, что этого Карла на самом деле похитили и вывезли в Союз. И что он все еще жив, и мы сможем его найти… И привезем Джули сюда с дочерью и устроим им встречу. И напечатаем фотографии. И серию очерков с продолжением в нескольких номерах. Да разве не круто?

— Да не так чтобы очень. У нас тут девальвации, гиперинфляции, попытки переворота, обстрел парламента. Зарплаты годами не платят. Кому нужны в такое время старые шпионские сказки?

— Ну почему же непременно — сказки?

— А потому! Я тебе тоже шпионскую историю расскажу про моего дядю Сережу-покойника.

— Это сводный брат твоего отца, кажется? — обрадовался Данилин передышке. Пускай, пускай новеллу какую-нибудь расскажет, может, отвлечется и успокоится.

— Да, он был на много лет его старше. После войны, при Сталине еще, жил в Баку. Так вот однажды приходит он домой со своего нефтехимического завода и говорит Миле, жене своей, шепотом: вызывали меня сегодня кое-куда. Куда — кое-куда? Не понимает жена. Туда, куда надо, в органы! Мила чуть в обморок не падает. А дядя Сережа ей говорит: предлагают мне сотрудничать — чтобы я время от времени специальные задания в Иране выполнял. Я же химик по образованию — ты понимаешь… Ну и что ты? — спрашивает жена. Не знаю, не знаю, сказал, что подумаю. А они? А они говорят: думай быстрей, а то пожалеешь. Испугалась Мила окончательно и стала мужа уговаривать: соглашайся, в Иране, может, и опасно, но с КГБ поссориться — это намного, намного опаснее!

— Эта организация в те годы МГБ называлась — Министерство госбезопасности, — встрял Данилин.

— Не сбивай! Какая разница — КГБ, МГБ… Одно и то же.

— Извини, действительно несущественно. Их сто раз переименовывали. Так что твой дядя Сережа? Согласился?

— Ну, вроде как, да. Уговорила его тетя Мила. А он все ходил озабоченный такой, хмурый и повторял: «Может, не стоит, а? Может, отказаться? Я же могу не справиться!» В общем, колебался, колебался, потом сказал с отрешенным видом: «Ну, раз ты так считаешь…» Дескать, на что только не пойдешь ради семьи и жены. «Только ты никому никогда ни слова! А то сама понимаешь… И лишних вопросов мне не задавать». И с тех пор повелось: пару раз в месяц, а то и чаще, собирала ему Мила чемоданчик, курочку в дорогу, и он исчезал — когда на несколько дней, а когда и на неделю.

— Кажется, я догадываюсь, чем дело кончится, — пробормотал Данилин.

— Да, все было чудесно, пока лучшая Милина подруга не увидала дядю Сережу на бакинском рынке под руку с некоей молоденькой фифой…

— То есть ты хочешь сказать, что и Джули — лишь обманутая и брошенная женщина?

— Именно! При условии, что эта самая Джули вообще существует… Послушай моего совета, Алеша, брось ты эту чушь! Совсем сейчас не до того, газету надо вытаскивать, а ты устраиваешь тут игру «Зарница» какую-то…

— При чем тут «Зарница»?

— Ну, не знаю, тогда игру «Поймай шпиона».

— Скорее уж «Спаси шпиона», коли на то пошло…

— Ну, игру, короче говоря. А нам сейчас совсем, совсем не до игр, судьба газеты, всего коллектива на кону… А может быть, и вообще независимой журналистики в России…

— Не преувеличивай, — усмехнулся Данилин. — Но если ты думаешь, что я только и делаю, что английским письмом занимаюсь, то ты ошибаешься. Между нами, сегодня я встречаюсь со Щелиным, и мы будем с ним обсуждать возможную новую модель газеты. Я буду его уговаривать вложиться в нее по-крупному.

— Ну и в чем суть новой модели?

— Ты обещаешь, что это пока останется между нами?

— Ну, не томи, скажи уж…

— Нет, ты обещай сначала!

— Ну хорошо, хорошо, обещаю… так в чем идея?

— Ты видела когда-нибудь лондонский «Ивнинг стандард»?

— Кажется, да… Это таблоид такой…

— Ну да, формат А4. В транспорте удобно в руки взять. Но главное — другое. Принцип «чересполосицы». На первой странице — коротко о главной, самой сенсационной истории дня для жителей Москвы. С большущей фотографией — в цвете. Продолжение внутри, как правило, на третьей странице. А потом — одна страница — городских новостей и даже сплетен, а следующая — серьезное расследование или репортаж на острую тему или очерк. И где-то ближе к середине, это может быть даже и публицистика, и рецензия на новую книгу, и на телепередачу. Но главное — чтобы чередовались темы для более взыскательного читателя и нечто бульварное, более развлекательное чтиво, в общем. То есть чтобы как в Лондоне — каждому было что почитать — и профессору, и слесарю, и мелкому служащему. Неинтересна тебе страница — переверни ее, и найдешь свое! Страницы переворачиваются легко, газета много места не занимает…

— Но, значит, ты берешь курс на превращение «Вестей» в городскую вечерку… Ты обязан это с коллективом обсудить… Многие будут против…

— Пока нечего обсуждать! Вот почему так важно, чтобы ты меня не подвела — не надо на этом этапе никаких слухов! Вот доработаю концепцию, бизнес-план напишу, поддержкой Щелина заручусь, деньги найду. Вот тогда и представлю все это коллективу.

— Тогда уже поздно будет что-либо обсуждать…

— Ничего подобного! Все равно все будет решаться на общем собрании акционеров. А акционеры у нас кто? Правильно, сами трудящиеся! Прямая демократия. Но это будет серьезный, детально проработанный проект, а не набор сырых идей.

— Не знаю, не знаю… Ты сильно рискуешь, по-моему… Городская вечерняя газета — это несерьезно…

— Еще как серьезно! Смотри, и так вовсю происходит фрагментация — общенациональная, общероссийская газета — это уже анахронизм. Пришло время для региональной прессы. А уж в Москве — тем более! Причем пример «Ивнинг стандард» показывает — не обязательно вовсе это должен быть полный «бульвар», возможен интересный компромисс качественной журналистики и чего-то несколько более «желтого», в меру, конечно… И пойми — это не будет газета только лишь городских новостей. Не про город, а для города… То есть если, скажем, сегодня вечером самая интересная и важная для москвичей новость придет из Вашингтона, то она и будет на первой полосе. А если из Коньково-Деревлево — то она…

— Не знаю, подумать надо… Не спеши, Алексей, а то дело плохо может кончиться. И для тебя лично — прежде всего. Голову свернешь!

Но Данилин уже увлекся.

— Крайне важно, чтобы была создана своя, отдельная система распространения. Чтобы опять же, как в Лондоне, — на каждой станции метро, на каждом вокзале стоял свой пенсионер со своей маленькой тумбочкой — мини-киоском. И торговал с четырех до восьми или девяти исключительно нашей газетой, а не всем подряд. А перед каждой тумбочкой — плакат с самой сенсационной новостью для города на этот момент. И чтобы выкрикивал: «Вести»! «Вести»! «Вести»!

— Для этого тебе надо прежде всего будет с метрополитеном договориться, а они жадные, им деньги нужны…

— Ничего, договоримся, у Щелина там связи есть… И в мэрии, кстати, тоже…

— Как бы они в долю не попросились, акций не захотели…

— Да нет, есть другие способы…

— Не знаю, по-моему, авантюра…

На этом разговор зашел в тупик. Но Данилин был рад и тому, что они не вернулись к обсуждению личных качеств Татьяны.

К тому же ему действительно пришло время ехать на историческую встречу с Щелиным, от которой в такой степени зависела судьба газеты.

Но когда он уже надел дубленку и собирался выйти из кабинета, к нему все-таки прорвался Миша Филатов. Данилин опередил его, не дал слова вымолвить.

— Слушай, Миша, — сказал он. — Ну и нахал твой Николай Иванович оказался! За что он с меня пятьсот долларов слупил? За подробности, которые можно из популярных журналов почерпнуть?

— Думаю, он цену себе набивал, дал понять, что за конкретные сведения по делу пятисот мало. Обидно ему показалось…

— А по-моему, так элементарное кидалово! И мы с тобой, Михаил, выступили в роли настоящих лохов!

— Тут хуже дело, Палыч… Дружбан только что заезжал. Какой-то слегка напуганный. Говорит: Николай Иванович пропал…

— Как пропал? Ну, я и говорю, хвать полтыщи и в бега…

— Да нет, дружбан говорит: на самом деле пропал. Вроде его под микитки взяли и увезли куда-то. Даже собраться не дали. И еще дружбан просил передать вам совет. Бросьте, говорит, это дело немедленно. Оно гораздо серьезнее оказалось, чем можно было думать. Там какая-то еще дополнительная подкладка есть, современная. Опасная. Тем более все равно не раскопаете ничего. Вам не по зубам. Поэтому поберегите лучше жизнь и здоровье и об этой истории забудьте.

— Ты думаешь, он это всерьез?

— Куда серьезнее… Это же не главное все-таки, Палыч, всякие такие истории раскапывать. И другие еще вещи в жизни есть. Поважней… Давай бросим письмо это к ляду, а, Палыч? — Я подумаю, — сухо отвечал Данилин. Ему действительно было над чем подумать.

12

Таня была дома. Целых три дня отсутствовала, выдерживала характер. И он тем же занимался, даже не позвонил ни разу. И вот теперь, можно сказать, он победил. Она вернулась. И похоже было, что провела здесь уже несколько часов — квартира была приведена в порядок, даже в кабинете за стеклянной стенкой недоразобранные Данилиным завалы были аккуратно рассортированы и разложены по нескольким открытым коробкам — книги к книгам, блокноты к блокнотам, непонятно откуда вырванные листы и обрывки — отдельно. Казалось, в оскверненный, залапанный и запачканный дом возвращается что-то, похищенное грабителями. Дом был еще болен, ненормален, организм его не до конца очистился от гнусной инфекции, его еще слегка лихорадило, но он уже был на пути к выздоровлению. Можно было потихоньку приучаться снова здесь жить, а не просто приходить кое-как переночевать, перекантоваться, забыться до утра, как в запыленной привокзальной гостинице.

Данилин шел по квартире, прикасался пальцами к знакомым предметам — к шкафам, столам, стульям, контакт восстанавливал, как будто знакомился заново.

Но лучики все сходились в одной точке, в одном центре, излучавшем тепло, — в гостиной, скинув тапочки и забравшись с ногами на диван, сидела Ткня и читала своего любимого Трифонова.

Данилин поражался: Трифонов изумителен, кто бы спорил, но сколько можно? Жизнь одна, вон сколько всего надо успеть прочесть!

Но вот в тяжелую минуту жене требовался именно Трифонов, и никто другой. Это, кстати, был верный признак — если Таня читает «Долгое прощание», или «Дом на набережной», или «Время и место», значит, плохо у нее на душе. И надо быть с ней повнимательней.

Но последние года три Данилин совсем не был к жене внимателен, скорее, наоборот. А потому Трифонов не исчезал с журнального столика и с тумбочки у кровати. В ходу было сразу несколько томов, и читались они с любого места, как Библия.

— Привет, — бодро сказал Данилин.

Последовала, как написали бы в пьесе, пауза.

Но недолгая. Чтобы фразу дочитать. Или абзац.

После чего Таня подняла глаза. Смотрела на Данилина еще полсекунды и ответила:

— Привет.

Не слишком тихо, не слишком громко. Вежливо, но печально, с добавленной капелькой холода.

Вообще Данилин никогда не был до конца уверен: насколько его жена играет жизнь, а насколько живет. Несостоявшаяся актриса и, возможно, даже несбывшийся режиссер все время были где-то рядом и то и дело ставили сцены.

Вот и сейчас пауза была выдержана точно: ни на такт дольше, ни на такт короче, чем надо. И интонация и громкость тоже были выверены. Всего одно слово, а сколько смыслов. Привет — но с некоторой долей грусти и отстраненности. Привет — такие вот дела, милый мой, невеселые. Привет — но мы держимся и даже, может быть, надеемся на лучшее. Хотя вполне вероятно и худшее.

Звучало как импровизация. «Но это на самом деле отрепетировано», — думал Данилин и слегка раздражался. Хотя не каждый ли репетирует подобные сцены, если не перед зеркалом, то, по крайней мере, в голове своей? Только сегодня Данилину было не до игры.

Таня снова подняла на Данилина свои огромные, нереально серые глаза, и в них было то же самое, что в голосе — ожидание подвоха, готовность терпеть, но не обязательно простить.

Данилин чувствовал себя участником спектакля, острой психологической драмы. Поэтому крайне важна была следующая реплика.

И он выбрал ее, кажется, безошибочно.

— Николай Иванович исчез, — сказал он.

Таня понятия не имела, кто такой Николай Иванович. Но это лишь придавало реплике дополнительный драматизм, элемент загадки.

К тому же Данилину играть вовсе не надо было — в его интонации естественно отразилось то, что он ощущал: обескураженность, если не растерянность, почти испуг. И даже предупреждение о возможной опасности. И мольба: ну брось, в конце концов, не до того сейчас, не до дуэлей психологических, гляди чего творится вообще!

И Таня мольбе вняла. Или просто женское любопытство взяло верх. Или знаменитая интуиция сработала.

— Кто такой Николай Иванович? — быстро спросила она, но в ее голосе была тревога и готовность помочь, а не отторжение. Не «с какой стати меня это должно волновать?», а «объясни скорей, в чем дело, давай вместе разбираться».

Данилин снял пиджак, повесил его на спинку стула и уселся на диван рядом с Таней, но так, чтобы между ними все же оставалось достаточное расстояние. Вполне еще один человек мог бы уместиться. Не глядя на жену, он тихо сказал:

— Николай Иванович — это бывший кагэбэшник. То ли разведчик, то ли, наоборот, контрразведчик. А может, и кадровик какой-нибудь или сотрудник архива, но вроде бы очень хорошо осведомленный. Его выгнали за что-то — то ли за пьянку, то ли за аморалку, или за то и за другое вместе. В общем, он на контору зуб имеет. И вдобавок остался без пенсии, бедствует, в деньгах нуждается, тем более что якобы пьет все чаще. Короче говоря, Мишин приятель уговорил его дать мне консультацию за пятьсот вездеходов.

— Все-таки ты полез в историю с письмом, — вздохнула Таня.

Данилину хотелось повысить голос, прокричать: «Да, да, полез, причем из-за тебя!» Но он удержался, решил взять на вооружение технику Николая Ивановича: говорить тихо, приглушенно, заставляя Татьяну напряженно вслушиваться.

— Да, предполагалось, что он должен был подтвердить или опровергнуть содержание письма и факт похищения человека по имени Карл. Женатого на англичанке Джулиет. Ну и контекст дать — что там происходило и происходит в этих их шпионских глубинах. Насколько опасно туда заглядывать. Есть ли шансы разобраться в истории и что-то написать в газете.

— Ну и что, про-кон-суль-ти-ровал он тебя? — Татьяна скорчила такую уморительную физиономию, изображая важного и секретного консультанта, что в другое время Данилин расхохотался бы непременно, но сегодня ему было не до смеха.

— Не смейся… Контекст дал кое-какой, хотя, по-моему, так, на уровне популярного чтива. Разве что пару профессиональных жаргонизмов я усвоил. Например, «разведка с нелегальных позиций» — как тебе нравится?

— Фу, казенщина какая!

— Во-во. Ну, исторический очерк, и всякое такое. И вот когда мне показалось, что он разогрелся вроде, разоткровенничался слегка, к сути дела стали приближаться, так вдруг все рухнуло. Как только я дал ему письмо прочитать, он тут же, прямо сразу, прервал беседу и ушел. Довольно грубо, вообще-то.

— То есть что, буквально так — прочитал, оторопел и в ту же секунду сбежал?

— Получается так… Если только не совпадение такое нелепое… Ведь в жизни чего только не бывает. Может, ему просто дурно стало, я не знаю… выпить приспичило немедленно… Еще такое что-нибудь… Он же алкаш…

— И после этого он исчез?

— Да, Миша говорит, что пропал совсем. Может, прячется от нас — скорее всего. Правда, есть версия, что даже и увезли его куда-то…

— Увезли? Арестовали? Похитили?

— Ну что ты — чуть что, сразу похитили… Повезли, может, к начальнику какому на ковер. Тот ему сказал: хватит пить! И с журналистами хватит болтать! Ну и угрозы, как полагается… Я думаю, что-нибудь в таком духе.

— Ой, не нравится мне это, Данилин. Что-то совсем не нравится…

— Миша говорит, что его контакт тоже… того-с…

— Что — того-с?

— Что-что… испугался, вот что. В штаны наложил. Просил передать: в деле есть какая-то современная подкладка. Стремно, говорит, бросьте, не лезьте, а то пальчики обожжете.

— Ну, это они наговорят тебе с три короба, — сказала Таня. — Не верь! Вообще если ты теперь у нас в такие дела вникаешь, то тебе надо за правило взять — не верить им. Потому как скорей всего — неправда. Дезинформация у них называется.

— Легенда! — сказал Данилин.

— Во-во!

Таня замолчала, задумалась. Видно было, что внутри у нее идет какая-то борьба. Не хотелось ей, видно, чтобы письмо Джули осталось без ответа. Данилин вдруг догадался, что Татьяна почему-то ассоциирует себя с англичанкой. Хотя с чего бы это… Странность какая…

Но борьба закончилась, кажется, победой здравого смысла.

— Знаешь, что… может, конечно, это действительно элементарное кидалово на пятьсот баксов… Но что-то мне как-то не по себе… Оставь на самом деле эту историю. Другую себе найдешь, вон сколько всего надо расследовать. Одна коррупция в Центральной группе войск чего стоит… Если эту тему раскрутить…

— Ты думаешь, это безопасней?

— Ну, если не безопасней, то, по крайней мере, понятней… Вон ребята из «МК» не боятся…

— То есть интуиция твоя говорит: стоп?

— Говорит: опасность!

И вдруг Данилин понял, что чары развеялись. Действительно, чего это он так завелся? Да, черт с ними, со шпионами этими и с похищениями, которых, может, и не было никогда. Нормальные люди в другом, реальном мире живут.

— Ладно, Лобова, уговорила! — сказал он прежним своим, бархатным голосом. — Давай спать?

Таня сидела закрыв глаза. Вдруг наступила совсем другая пауза, долгая и наполненная напряжением до краев. Вот Данилин чуть-чуть подвинулся вправо, в сторону Тани, и снова замер. Она не могла этого не услышать, но никак не реагировала, сидела как истукан, вжавшись в угол дивана. Данилин рискнул подвинуться еще на какой-то сантиметр, потом еще на один. И вот они уже совсем рядом. Таня по-прежнему не открывала глаз, но загадочная полуулыбка-полугримаска появилась у нее на лице. Еще мгновение, и Таня сдвинулась навстречу, потом вдруг, как-то сразу, неожиданно, оказалась у Данилина на коленях. Не открывая глаз, она, точно слепая, ласково, нежно трогала его лицо кончиками пальцев, будто изучала его. Потом стала осторожно целовать его — в нос, в лоб, в глаза — во все, что попадалось на пути ее исследования. Вдруг слегка укусила его за ухо — Данилин даже вскрикнул от неожиданности, а Таня, не дав ему опомниться, нашла его руки, положила их себе на грудь. Под рубашкой у нее не оказалось лифчика, и Данилин вдруг ощутил такое острое, резкое возбуждение, какого не испытывал с женой уже много лет, как будто они вернулись в те давние достославные годы, когда только познавали друг друга. А впрочем, нет, тогда тоже все было замечательно — но иначе. Совсем иначе!

«Это как будто другая какая-то женщина, новая», — мелькнуло в голове у Данилина, прежде чем горячая волна захлестнула, оглушила его, и он забыл обо всем на свете.

13

Только утром Татьяна вспомнила про повестку, полученную накануне, — кажется, уже двадцать четыре часа прошло с момента ее торжественного вручения под расписку. Оказывается, следователь Бережный вызывал Данилина на беседу в свой отдел на десять утра.

А Данилину хотелось развить успех, посидеть впервые за столько лет по-человечески, попить кофе с женой за журнальным столиком в гостиной — сколько дней он мечтал об этом как о самом милом и уютном занятии на свете. Да и назначено на утро было много всего, пришлось звонить Валентине, просить перекроить весь график. Перед парой самых важных посетителей пришлось извиняться лично. И прежде всего перед Щелиным, с которым они так и не завершили разговора накануне. Щелин реагировал на извинения сухо, даже упоминание следователя его не слишком впечатлило. Сказал: «Нет, позже у меня не получится… да и завтра — проблемы… Вот разве что в субботу утром… приезжай на дачу ко мне позавтракать, сможешь?»

Тащиться на Рублевку в субботу утром в единственный свой нормальный выходной день совсем не хотелось, но что было делать, пришлось поблагодарить и согласиться.

А вот кофейные посиделки с женой пришлось отменить, вместо этого Данилин проглотил на ходу какую-то растворимую бурду и устремился на встречу к Бережному. Прощаясь, уже в коридоре, попытался обнять Таню, но та вдруг отстранилась в последний момент. Смотрела при этом куда-то вниз и в сторону. То есть надо было это понимать так: то, что произошло вчера, — это лишь эпизод. Возможно, случайность, слабость с моей стороны. Сегодня, на трезвую голову, я понимаю, что мы пока еще не готовы вернуться к прежнему, нам еще друг с другом разобраться надо.

Но на всякий случай Данилин решил прикинуться дурачком и сказал:

— Я тебя вчера ничем не обидел? Может, был слишком… агрессивен?

— Агрессивен? Ну да, да! — сказала Татьяна. — Трусы мне порвал… А они дорогие, «Ла Сенца»…

И вдруг засмеялась.

«А чего тут смешного? — подумал Данилин. — Ведь на самом деле порвал, хоть и не нарочно».

А вслух сказал:

— Ну что поделаешь — страсть. Но ты извини, если тебе неприятно было.

Татьяна снова засмеялась и вдруг, когда он уже повернулся, чтобы уходить, обняла его одной рукой за шею, притянула к себе его голову и поцеловала.

Не в губы, в щеку. Но что это был за поцелуй! Такой нежный…

Данилин бросил портфель на пол, ринулся было отвечать на объятия, но Таня снова отстранилась, правда, совсем не так резко, как делала это только что. Шепнула ласково на ухо:

— Приходи сегодня вечером пораньше… А сейчас торопись, к следователю опоздаешь… Пробки небось на Тверской сумасшедшие…

От смятения чувств Данилин чуть не забыл брошенный на пол портфель. Но Татьяна подобрала его, протянула…

— Большая ценность, между прочим… Там теперь не только письмо твое хранится. Но еще и перевод.

— Когда ты успела? — поразился Данилин.

— Кто рано встает, тому Бог подает…

— А рано, это во сколько, в пять, что ли?

— Ну, не в пять… но почти…

Таня, стоя в дверях, покачала головой, прижала палец к губам. Молчи, мол, храни секреты! Тсс!

«Надо будет копий побольше понаделать и припрятать в разных местах», — пообещал себе Данилин. Но тут же об этом обещании забыл.

Бережный сидел на этот раз в кабинете один. Люся отсутствовала, и без нее комната казалась еще более мрачной, запыленной и темной. Следователь хмуро листал какое-то толстенное дело. Подняв красные глаза на Данилина, долго смотрел на него с недоумением, словно не мог вспомнить, кто он и что делает в его кабинете. Наконец вроде бы вспомнил. Спросил довольно грубо:

— Ну и что, нашли?

— Что, простите? — опешил Данилин.

— То, что искали.

— Кто, что искал… что вы имеете в виду? Ничего не понимаю…

— Все вы понимаете…

Бережный отложил в сторону папку и теперь в упор и, как казалось Данилину, злобно смотрел на него.

— Почему все-таки грабители всю квартиру вашу шмонали небрежно, а кабинет по клочкам разнесли? Что вы там такое прятали, а?

— Простите, но именно этот вопрос я вам задавал в прошлый раз — удивлялся, почему они так на кабинете сосредоточились. Что они могли искать там. И вы мне ничего толком объяснить не смогли. А теперь почему-то решили меня об этом же допросить…

— Я еще раз посмотрел протокол обыска… то есть, я хотел сказать, осмотра места происшествия, — сказал Бережный, — и действительно странно… Вообще, почему именно ваша квартира была избрана? Такие чрезвычайные усилия бьгли приложены, немалые средства, видимо, потрачены, чтобы проникнуть в нее… хотя я узнавал: в доме много жильцов явно побогаче вашего. И с точки зрения логистики, на четырнадцатый этаж забираться — не самое разумное. Слишком долго подниматься и спускаться, если что… Почему же именно на вас пал выбор, Алексей Павлович? Не случайно же, в самом-то деле…

— Не знаю, господин следователь, ничего не могу сказать вам по этому поводу. Наоборот, от вас ответов ожидаю-с.

Почему у Данилина вдруг это «ожидаю-с» вырвалось, по какой такой ассоциации с Чеховым или Достоевским, он и сам сказать не мог. Не Раскольников же он, в самом деле… Скорее, в каком-то смысле, наоборот… Нет, ну и не старуха же процентщица. А следователь Бережный — тем более не Порфирий Петрович.

Но Бережный лингвистический анахронизм заметил, его лицо потемнело, наверно, воспринял его как издевательство. С этого момента он, наверно, Данилина возненавидел окончательно.

— Значит, не желаете дать правдивые показа… то есть, я хотел сказать, не хотите сообщить следствию, что именно вы прятали в своем кабинете или могли прятать, какой именно предмет вызвал такой интерес грабителей?

— Слушайте, господин Бережный, что тут происходит? Я думал, я потерпевший. А вы со мной так разговариваете, будто я преступник. И эти ваши оговорочки… обыск… показания… Вы ведь это нарочно, на психику мне давите, не так ли? Но зачем? Ну вот допустим, сообщу я вам какую-нибудь личную тайну, что прятал в библиотеке брильянт… Но что это вам даст? Брильянта они все равно там не нашли, потому что там его и не было.

— Но ведь это не брильянт был, Алексей Павлович, а что-то другое… Что именно? Скажите честно, поможете следствию…

— Увы, рад бы, но в данном случае бессилен.

— Вы вот что, гражданин Данилин («Ого, уже на гражданина перешел!»)… Вы бы лучше откровенно все рассказали… А то ведь есть такая статья — умышленное введение следствия в заблуждение…

— Вы мне угрожаете? — быстро спросил Данилин.

— Информирую.

Бережный насупился и замолчал. «Нелепо долго паузу держит, — подумал Данилин. — Таня не одобрила бы».

Помолчав, следователь принялся снова листать толстую папку.

«Не может быть, чтобы дело об ограблении моей квартиры так распухло, — подумал Данилин. — Но иначе зачем он при мне его листает? Или это просто такая форма унижения дополнительная?»

Бережный оторвался от чтения и вдруг спросил:

— Известно ли вам нынешнее местонахождение Геннадия Леонова?

— Чье, простите? — опешил Данилин.

— Гражданина Леонова, Геннадия Семеновича, 1949 года рождения.

— Вы что, издеваетесь?

— Что значит — издеваетесь? Как вам такое может в голову приходить. Я задаю вам серьезный вопрос: известно ли вам, где находится в настоящее время Геннадий Леонов, уроженец Свердловской области…

— Да я понятия не имею, кто такой этот уроженец! Писателя Леонида Леонова читал в молодости. С космонавтом Алексеем Леоновым лично имею честь быть знакомым, бывшего генерала КГБ Николая Леонова вижу по телевизору, мемуары его читал, довольно интересные. Но никакого Леонова Геннадия в глаза не видывал и даже не слыхал о таком никогда!

Бережный поджал губы.

— Итак, еще раз: вы утверждаете, что не знакомы с Геннадием Леоновым?

— Именно что утверждаю! Категорически! Я в своем еще уме…

В глазах Бережного засверкало торжество.

— Эх, Алексей Павлович, я же предупреждал вас об ответственности за дачу ложных пока… то есть за введение следствия в заблуждение.

Данилин пришел в бешенство, потерял контроль над собой. И повысил голос:

— Да что вы себе позволяете, в самом деле! Вы расследуете дело об ограблении моей квартиры или занимаетесь изучением сферы моих знакомств? Так вот, сфера эта достаточно широка, чтобы я нашел кому пожаловаться!

Бережный весь подался вперед, сгруппировался, глаза его горели, он словно наслаждался скандалом.

— Прекратите орать, вы здесь не у себя в газете! — цедил он. — На своих подчиненных кричать будете! Я немедленно напишу рапорт начальству о том, что вы мне тут угрожали и пытались оказать давление на следствие!

Данилин взял себя в руки. Замолчал и Бережный.

Оба они сидели несколько сиунд в тишине и с ненавистью сверлили друг друга глазами.

И тут вдруг дверь открылась, и в кабинет вплыла Люся. В белой шубке и белой же шапке, раскрасневшаяся с мороза, она показалась Данилину еще более хорошенькой, чем в прошлый раз.

— Добрый день, — низким, с хрипотцой, контральто сказала она, обращаясь к Данилину: своего коллегу она подчеркнуто игнорировала.

— Здравствуйте, — пробормотал Данилин, а сам подумал: «За один голос влюбиться можно… ну, или, по крайней мере, сильно возжелать…»

Люся прошла к своему столу, по-прежнему будто не замечая Бережного, сняла шубку, повесила ее на грубо прибитый к стене крюк. Сняла и шапочку, тряхнула копной золотых волос. Данилин отвел глаза…

Присутствие коллеги явно помешало следователю. Он принялся нехотя закрывать свои папки.

— Я пришлю вам повестку, — сухо сказал он. — Прошу не уезжать никуда из Москвы в течение недели — это в ваших интересах.

— Если мне нужно будет поехать в командировку, вы не сможете мне запретить, — стараясь сдерживаться, отвечал Данилин.

— Я повторяю: это в ваших интересах.

И отвернулся, точно не мог на Данилина смотреть без отвращения.

В омерзительном настроении Данилин торчал потом полтора часа в пробках. День был полностью уничтожен, растоптан. «Вот что может наделать один хам, то ли срывающий на тебе зло, то ли мстящий непонятно за что, — думал он. — Но интересно все же, почему эта самая Люся его так смущает. Ведь совершенно очевидно было: не захотел он почему-то при ней продолжать свое нападение. Вынужден был прерваться на самом, можно сказать, интересном месте. Но почему? О чем это должно говорить?»

Но как ни напрягал Данилин мозги, никак не мог прийти к определенному логическому выводу. Хотя что-то подсказывало ему: это важное обстоятельство. И что-то за ним виделось зловещее.

Только приехал на работу, обрушилось море неотложных дел, звонков, писем, жалоб. Но первым делом Данилин заперся с коммерческим директором Гонцовым и ответсеком Игорем. Надо было срочно определить новые ставки и решить, кому кредиты давать на покупку жилья — на всех страждущих явно не хватало. И, как всегда, договориться сразу не смогли, причем Данилину показалось, что его собеседники успели сговориться, его ожидаючи. «Вот сволочи», — думал он, но виду не подавал. А главное — уверен был, что они, по сути, не правы, не понимают, что успех газеты все-таки определяется суммой работающих в ней талантов. А дальше эту сумму можно несколько приумножить или приуменьшить всякими прочими составляющими, в том числе эффективным или неэффективным управлением, четкостью редакционной концепции и так далее. И градус самочувствия коллектива тоже имеет значение, и немалое. Спору нет, для морального климата важно, чтобы трудящиеся верили в справедливость своего руководства. А в самоуправляющемся организме — тем более. Но если в этом самом газетном организме начнут преобладать и заправлять серые ремесленники, посредственности, равнодушные к языку щелкоперы, то никакая самая замечательная справедливость ничему не поможет. Ну как можно не дать кредита Красносельскому и поставить его тем самым в невыносимое положение? У него же тогда действительно другого выхода не останется, кроме как уходить в «Известия», где ему кредит точно дадут. А кто же тогда будет гениальные заголовки — смешные и в то же время точные и умные — придумывать? Это же целое отдельное искусство, которому ни на одном журфаке не научат. Или тому же Мише Филатову как можно зарплату не повысить? Ведь и журналист толковый, и главное — добытчик уникальной информации. Вот-вот его другие газеты раскусят, дойдет до них, как важно иметь своего специалиста по военным делам. И все — поминай как звали.

Все это Данилин коллегам высказал, но по новой технологии: тихим затухающим голосом, заставляя ях напрягаться и сбивая с воинственного настроя, а то, ишь ты, бой собрались главному давать, уравниловку коллективную защищать…

«Но вообще тут не без параллелей с волчьей стаей — если решат, что ты разучился огрызаться, порвут на куски. Мигом из вожаков вылетишь!» — думал Данилин. А потому твердо, с холодной улыбочкой, заявил Игорю и коммерческому директору: нам придется завтра встретиться снова, и до тех пор настоятельно прошу обдумать мои соображения. И для того, чтобы разрушить заговор, попросил Игоря остаться.

— Слушай, хватит договариваться у меня за спиной. Имейте каждый свое мнение, найдем нормальный, разумный компромисс. И молодежь твою я не обижу. А Гонцову одно только подавай — накладные расходы поменьше, рост фонда зарплаты заморозить… Никакие вы с ним на самом деле не союзники.

Игорь принялся распинаться, что ничего подобного, дескать, никакого сговора. Ну а что еще в таких случаях остается говорить? Но, думал Данилин, поостережется завтра звучать в полный унисон коммерческому, а значит, мне легче их уломать будет… Хотя, черт его дери, действительно ведь с фондом зарплаты не того-с. И он не дослушал толком, что там такое бормотал Игорь, стоявший уже у выхода, когда в дверь просунулась голова Валентины, которая, как всегда, угадала подходящий момент для быстрого апдейта — сообщить, что там происходит в окружающем мире и чего этот мир в данную минуту добивается от него, Данилина. Причем после строжайшего фильтрования — нечего главному всякой мелочью голову морочить.

— Из МИДа, из отдела печати, звонили два раза насчет интервью с Козыревым. Якушкин звонил, просил перезвонить. И еще какая-то женщина, очень настойчивая, отказывается называться. Раз пять звонила.

Уже уходивший было Игорь задержался в предбаннике — видно, навострил уши.

Данилин решил повысить голос ради Игоря — раз уж ему так любопытно.

Сказал громко:

— Что это с тобой, Валя? С каких это пор ты тратишь мое время на отказывающих называться дам? Ты мне лучше скажи: не знаешь, что Якушкину от нас нужно? Он ничего не говорил?

Игорь тут же потерял интерес к происходящему и исчез в коридоре. Самолюбивая Валентина, чуть побледнев, отвечала:

— Он ничего не передавал. Но я думаю, что это связано с поездкой Ельцина в Германию.

— Ладно, сейчас наберу его по вертушке. Еще что-нибудь? — спросил Данилин, заметив, что Валентина не собирается возвращаться на свое рабочее место.

— Эта женщина, которая звонит. Что-то такое в ней есть… Уверенная в себе особа. И еще — голос такой необычный.

Валина интуиция очень редко подводила ее, и Данилин привык всерьез прислушиваться к ее мнению.

— Голос необычный? В каком смысле?

— Ну такой, низкий…

Последнее слово Валя попыталась пробасить, но с имитациями да и музыкальным слухом у нее как раз было неважно. Но Данилина вдруг осенило.

— Соедини в следующий раз.

Следующий раз наступил буквально через пять минут, в момент, когда к Данилину как раз явились с очередными претензиями международники, которых и вправду несколько затирали в последнее время. Данилин их выпроводил, обещав разобраться, и взял трубку.

— Вы меня узнаете? — сказал знакомый голос.

— Да, конечно, мы же с вами виделись совсем недавно!

— Только не надо никаких имен, ладно?

— Ладно. Как угодно. Чем могу быть вам полезен?

— Нам с вами надо бы встретиться, причем срочно.

— Неужели я так сильно вам понравился?

Голос засмеялся.

— Да-да, как вы угадали! А я вам?

— Ну как же вы можете не понравиться!

— Ладно, я сегодня освобожусь не раньше восьми вечера.

— И я тоже что-то в этом роде. Давайте в девять в кафе каком-нибудь или в ресторане японском поужинаем…

— Ну нет, нет. Давайте так — заберите меня к себе в машину… ну, скажем, от здания школы-студии МХАТа. Знаете, где это? Заодно домой отвезете.

— Нет, — откликнулся Данилин. — Никаких театров, пожалуйста! И зачем так уж прямо адреса вслух называть? Давайте, скажем, так. На улице, где вы работаете. Пройти вперед в сторону центра. На шесть домов. Около седьмого где-то я вас буду ждать. Если припарковаться не удастся, буду ездить кругами. А вам, кстати, в какую сторону?

— На Профсоюзную.

— Договорились, — сказал Данилин. И сердце у него екнуло.

Сегодня вечером его ждали новые приключения.

Хотя, казалось бы, хватит уже. И что, интересно, он скажет Татьяне?

14

Когда Данилин увидел Люсю в зеркале заднего вида, то первая мысль, которая пришла ему в голову, была такая: «Эта фигова белая шуба слишком заметна, вон как народ со всех сторон пялится».

А потом опомнился: что со мной происходит вообще? Совсем уже рехнулся, сплошной детектив в голове. А может, на самом деле это не триллер, а мелодрама? Может, начало нового романа? Каково это, заиметь любовницу — следователя?

Представил себе полупьяный разговор со школьным другом Каминским, любовным успехам которого с отрочества привык завидовать. У тебя кто сейчас, — балерина? Лихо, но у меня покруче будет. Капитан милиции! — Не может быть, ну ты даешь! — Да-да, вообрази, следователь по особо важным делам. Убийц изобличает. — И что, хороша собой? — Ой как хороша! Мужики на улице столбенеют. Особенно как наденет свою белую шубку…

Дверь «Сааба» хлопнула, Люся устраивалась на сиденье рядом с Данилиным, сопела, натягивая ремень безопасности поверх шубы. Сказала:

— Добрый вечер!

«Нет, с ума сойти, какой голос, просто кончить можно на месте», — думал Данилин.

— Добрый вечер! — запоздало откликнулся он.

— Поехали! — приказала Люся.

И только тогда Данилин вспомнил, что ни к чему им долго на месте стоять, маячить на глазах у вечерней публики. Мало ли на кого можно в девять часов напороться у станции на Петровке! Ни с какой стороны не желательно, вне зависимости даже от того, к чему приведет их встреча, какое направление примут их отношения.

«Это просто игра, это же я так, дурачусь, — утешал сам себя Данилин, давя на педаль газа. — Не хватало мне и на самом деле еще одного романа прямо сейчас… Хотя… где-то я слышал такую народную мудрость: если трудно с двумя бабами, заведи третью… Да ладно, глупость это, конечно, а не мудрость. Но от небольшого флирта — никого и ничего не убудет».

Но Люся тут же направила его мысли в совсем ином направлении.

— Вы понимаете, что этой нашей встречи не было никогда? — сказала она, и ее контральто вдруг дрогнуло, словно попало мимо ноты.

«Оказывается, она волнуется!» — почему-то обрадовался Данилин.

— Вы понимаете, что, если о ней станет известно, моей карьере конец? Даже посадить могут. Но я решила рискнуть, потому что хочу вам помочь. И потому что мне показалось, что вы порядочный человек.

— Вы не ошиблись! — радостно подхватил Данилин. — Клянусь вам — ни сном, ни духом, ни намеком, ни полунамеком не выдам вас никогда!

Люся посмотрела на Данилина оценивающе и, кажется, удовлетворилась увиденным.

— Я верю: сознательно вы меня не выдадите, но вот проговориться можете, под стрессом. Я слышала через дверь, как вы на Бережного кричали. Не стоило этого делать, кстати, он человек крайне злопамятный. Страшный вообще человек.

— Не сомневайтесь во мне, Люся! Я умею быть благодарным, и кроме того… Кроме того, вы вообще мне очень симпатичны. Ни за что не допущу, чтобы у вас были неприятности!

— Хочется надеяться… Можно я закурю?

Данилин, который сам с огромным трудом бросил курить несколько лет назад, никому и ни за что в своей машине курить не разрешал. Но сегодня пришел черед первого исключения.

— Курите, конечно, — быстро сказал он. — Только окно приоткройте чуть-чуть.

Люся долго прикуривала, чиркала зажигалкой, смотрела на Данилина искоса, видно, решалась, нырять в омут с головой или в последний момент опомниться, остаться на берегу. Наконец заговорила:

— Вы действительно не помните Геннадия Леонова?

Ее голос действовал на него так, что он плохо воспринимал смысл сказанного.

— Что-что, простите? Я отвлекся на дорожную ситуацию…

На обледеневшей улице действительно произошло очередное дорожно-транспортное происшествие, и «Сааб» Данилина чуть не врезался в резко затормозившую «Волгу».

— Я говорю о Геннадии Леонове…

— А кто это?

— Вы действительно его не помните?

— Клянусь! Не помню — вернее, не знаю. У меня хорошая память на имена, если бы я с таким сталкивался, то обязательно бы запомнил! Я всех внештатников по именам знаю, а многих и по отчествам!

— Это не внештатник… он вообще к журналистике никакого отношения не имеет. Геннадий Леонов подозревается в убийстве. И даже не в одном. Находится во всероссийском розыске.

— Бред какой-то! — Данилин чуть-чуть рассердился. — Я-то тут при чем? Смею вас уверить, что у меня нет никаких контактов в уголовном мире.

Люся вздохнула. Помолчала. Сказала:

— Алексей Павлович, увы, тут вы ошибаетесь. Вы в прошлом году ремонт дачи делали?

— Ну да, да! Жена в основном занималась, мне не до того было. Но при чем здесь моя дача?

— Бригада рабочих у вас там трудилась целый месяц. И жили они почти все это время прямо там, на даче. Не так ли?

— Кажется… я не уверен… я половину этого времени за границей находился… Но я все равно не понимаю…

— Но вы же с ними познакомились, не так ли? И даже как-то раз шашлыки с ними вместе жарили, разве нет?

— Да, это правда. Но я все равно никак не…

— А как бригадира рабочих звали, помните?

— Бригадира? Это такой усатый, загорелый? Нахальный такой… Деньги прямо из глотки вырывал…

— Насчет нахальности сведениями не располагаю, а что усатый и смуглый, могу подтвердить.

Наступила пауза. Данилин делал вид, что полностью захвачен дорожной обстановкой, но в то же время мучительно шевелил мозгами.

— Так припоминаете, как его звали?

— Бригадира-то?

— Бригадира, бригадира…

Данилин помолчал еще совсем чуть-чуть, выдержал маленькую паузу (Татьяна бы одобрила). А потом признался:

— Кажется… Геннадием.

— Ну вот видите… А фамилия?

— Фамилию… фамилию я не то что не помню, а и не знал никогда! Жена с ними дела вела, бумаги подписывала. Мне их представила по именам. Гена, Вася, Саша, Миша. Но фамилии — нет, понятия не имею!

— Бригадира звали Геннадий Леонов, — жалобно, будто извиняясь, сказала Люся.

— Но я знать этого не ведал! — заволновался Данилин. — Христом Богом клянусь! Вот первый раз от вас услышал. И вообще вспомнить рабочих, живших на даче полтора года назад, да мне и в голову такое не пришло бы!

— Осторожнее, следите за дорогой… А то если мы с вами сейчас вместе в аварию попадем, то можем костей не собрать, во всех смыслах.

Кажется, Люсе нравилось чуть-чуть пугать Данилина, ей было лестно, что так быстро удалось сбить с него спесь, заставить уверенного в себе человека напрягаться и нервничать.

«Она, кажется, садистка немного», — пронеслось в голове у Данилина. А вслух он спросил:

— Вы-то мне верите хотя бы?

— Я-то верю… а вот другие люди могут не поверить.

— Вы Бережного имеете в виду?

— Бережный-то просто циник и гад, если называть вещи своими именами… Дело не в нем… Он-то что ему скажут, то и сделает… Во что надо верить, в то и поверит… Но вот ведь какое дело… Ведь Леонов вроде как в семью вашу был вхож.

— Что? Что за чушь, извините, Люся, но это уже вообще ни в какие ворота. Не вхож он ни в какую нашу семью, уж тут вы ошибаетесь!

— Нет, не ошибаюсь, Алексей Павлович. Я видела фотографию в деле, — Леонов выходит из подъезда вашего дома.

— Ну и что? Даже если это так? Просто идиотское совпадение. Ходил квартиру какую-нибудь ремонтировал.

— И еще там есть фотография — он сидит в вашей машине.

— В моей машине? Вот в этой?

— Нет, в той, что вы пользовались два года назад.

Два года назад это тоже был «Сааб», только предыдущей модели. И цвет был другой — кофе с молоком.

А теперь вот он перешел на черный. Но это всегда были «Саабы» — Данилин ни на чем другом не ездил. «Подумать только, какая верность», — фыркала Татьяна. Издевалась. Намекала на другие обстоятельства их жизни.

Не хочет понять, что Данилин и вообще-то человек верный. В высоком смысле слова. Ну а обстоятельства… они и есть обстоятельства! И не более того.

— Ну и что он делал, Леонов этот, в моей якобы машине?

— То же, что сейчас делаю я. Ваша жена возила его по городу. И они разговаривали, надо думать.

— Да что за ерунда! Моя жена никогда моей маши…

И тут Данилин осекся. Вдруг вспомнил, что в прошлом году был такой редкий случай. С Таниным «Фольксвагеном» что-то такое произошло, требовался долгий ремонт, какую-то там редкую запчасть заказывали в Германии, а он, Данилин, как раз на целых десять дней уезжал в командировку, и — единственный раз — отдал жене свой «Сааб» попользоваться.

— Теоретически все может быть, но… какое это имеет значение? Наверно, жена рассчитывалась с этим самым бригадиром или обсуждала подробности ремонта.

— Да нет, это было уже осенью, в октябре, с ремонтом на даче уже было давно покончено.

— Вы что хотите сказать… что у Татьяны… с этим Леоновым…

— Личная жизнь вашей семьи меня не касается, — сказала Люся. — Но я хочу рассказать вам другое. Но только еще раз прошу — не выдайте меня. Я ведь совершаю служебное преступление.

— Я свое слово держу.

Люся затянулась последний раз сигаретой, выбросила ее в окно. Откинулась назад на сиденье, закрыла глаза. Сказала:

— Слушайте внимательно. Раньше это дело — Геннадия Леонова — вела я. Потом его у меня отобрали. Почему — долгая история и неинтересная. И пришла я к заключению — по-моему, логичному, — что ни вы, ни ваша жена не имеете никакого отношения к преступлениям Леонова. Ведь он действительно одно время подрабатывал на ремонте дач, у него же руки золотые. Вообще очень талантливый тип. Разносторонний. И даже если у него был какой-то там короткий роман с вашей женой — заметьте, я этого не утверждаю, меня вообще не слишком этот вопрос волновал, — то и это не столь уж важно.

— Ну для вас, может быть, и не важно, но для меня… Я вообще не могу поверить, что Татьяна… она же…

— Подождите, подождите, Алексей Павлович, дайте мне сосредоточиться на главном. Пока вела это дело, я решила вас не трогать, смятения в вашу семью не вносить. Зачем, думала я, людей серьезных беспокоить. Ничего они нам нового о Леонове не скажут, мы и так о нем очень много знаем.

— Да кто он такой, этот ваш Леонов? Просто дьявол какой-то…

— Дьявол не дьявол, а бывший наш коллега, инспектор угрозыска, разжалованный и уволенный за неблаговидные поступки. Если называть вещи своими именами — за связи с преступниками. С бандитами якшался.

— Ну не такой уж редкий случай по нашим временам…

— Верно. Но Леонов — случай не банальный. Он на ремонте денег накопил и создал частное детективное агентство. Которое потом плавно превратилось в небольшую, но сильную преступную группировку, состоявшую сплошь из бывших офицеров КГБ и милиции. Вскоре они стали специализироваться на заказных убийствах. Делали все это очень профессионально, доказать ничего нельзя было. Но недавно они полезли в такие глубины, в которых Леонов уже не может ориентироваться. Одно дело — всяких преступных авторитетов мочить или даже банкиров по заказу конкурентов ликвидировать. И совсем другое — депутатов и политических деятелей убивать. Тут у него начались осложнения. Теперь кончится тем, что Леонова уберут, это только вопрос времени. Бережный и не рассчитывает его поймать — этого только ему не хватало.

— А зачем же он его ищет?

— А выводит своих хозяев на него. Помогает его найти.

— И он что, всерьез думает, что я могу ему в этом помочь?

— Нет, в том-то и дело, что нет. Случилось то самое совпадение. Идиотское, как вы говорите. Несколько дней назад ему позвонили и велели поискать на вас компромат. Прижать вас как следует. Вот он и вспомнил, что можно вас по делу Леонова попытаться привлечь.

— Как — привлечь? Что я такого совершил?

— Ну, теоретически можно себе представить, что некоторые преступные действия Леонова были совершены в момент, когда он жил у вас на даче. Теоретически — это укрывательство преступника. Даже сообщничество можно пришить при большом желании. Хотя, конечно, понятно, что ерунда, но если притвориться валенком, можно такое дело возбудить. Формально он будет в своем праве.

— А кто, кто эти люди, которые вашим Бережным командуют?

— Он направо и налево говорит, что он суперагент ФСБ и что работает прямо на генералов каких-то. Но, может, и врет. Покровители, правда, у него действительно высокие, это факт. В подробности я не вникаю, не хочу голову свернуть.

— Ну и что, Люся, вы советуете мне делать?

— Уехать не можете?

— Надолго не получится…

— Ну, тогда перестаньте делать то, что хозяев Бережного раздражает. Отстаньте от них. Небось ведь коррупцию какую-нибудь расследуете… Забейте с ними стрелку и спросите: что надо сделать, чтобы вы своего пса отозвали.

«А уж не подсадная ли это утка?» — пришло вдруг в голову Данилину. Он искоса посмотрел на Люсю: было почему-то очень обидно думать о ней так: все-таки чрезвычайно симпатичная женщина. Волосы просто невероятно густые и совершенно золотые. Кожа на лице молочно-белая, и синие, точно фарфоровые, глаза слегка навыкате. Просто с картины какой-то сошла! Ну да, фигура немного тяжеловата, надо ей, конечно, за весом внимательно следить. Но зато голос какой — это вообще наповал!

Как-то не хотелось Данилину представлять Люсю в такой мерзкой и мелкой роли. Если уж злодейка — так уж по большому счету, что-нибудь масштабное, космически-демоническое, вот это ей, может быть, и пошло бы. А так, на побегушках, шестеркой у каких-то плюгавых коррупционеров местного значения — нет, и еще раз нет! А может, и не шестерка, может, действительно рассчитывала с помощью Данилина Бережному отомстить. А заодно и помочь «порядочному человеку». Словно в подтверждение этих мыслей, Люся сказала грустно:

— Но я-то надеялась, что у вас огромные связи наверху, что вы пойдете к помощнику Ельцина, например, и он Бережного вместе с его хозяевами шуганет как следует…

— Я как раз всех помощников Ельцина знаю, — сказал Данилин. — Но понимаете, там, на тех заоблачных высотах, состав атмосферы другой… Они мне улыбаются, руки жмут, но кто там от кого в конечном счете зависит, одному Богу известно или, вернее, дьяволу. Такими они там нитями опутаны, что смертному не разобрать… Взаимозачеты всякие бесконечные, два пишем, сто в уме… А потом даже если он тебе вдруг поможет, то ты уж у него твердо в должниках ходить будешь, и долг этот тебе быстренько к оплате предъявят… И все — кончится независимая пресса России!

— Да бросьте, Алексей Павлович! Давно она уже кончилась!

— Нет, не кончилась, мы еще поборемся!

Люся опять замолчала. Потом сказала:

— Еще пару кварталов проедем, и стоп. А там я пешком пойду. А то у меня муж ревнивый.

Данилин не был уверен в правдивости этой версии. Сказал:

— Это так теперь называется: ревнивый муж… А что это вы вообще не побоялись ко мне в машину садиться? Ведь если на меня компромат собирают, то, значит, и Николай Николаевич где-то поблизости может обретаться…

— Это кто еще такой?

— Так большевики-подпольщики наружное наблюдение называли…

— А, это… Это — с понедельника.

— Как… с понедельника? — опешил Данилин.

— А вот так. Я слышала, как Бережный этот вопрос обсуждал по телефону. Ему сказали: с понедельника. Сейчас, говорят, ни одной свободной бригады нет. Он ругался еще. Говорил: нет денег, не стройте коммунизм.

— Ха, логично, вообще-то.

— Но еще раз прошу: не выдайте вы меня! А то он меня уничтожит. Вместо Леонова.

— Но, в общем, приятно так слышать… про… понедельник.

— А я думала: вам не привыкать…

— Видите, как вы ошиблись! Исхитрился я до сорока годов таким вот наивняком дожить… О наружках и подслушках только из книг и фильмов знаю…

— Привыкайте. Теперь вам без этого никак. Вот здесь притормозите, пожалуйста.

Когда машина остановилась, Люся сказала:

— Не пытайтесь меня разыскивать. Я сама с вами буду на связь выходить. И ничего драматического не предпринимайте, со мной не посоветовавшись. Эта игра, знаете ли, нешуточная.

И, уже отстегивая ремень, вдруг поцеловала Данилина в щеку. Но не клюнула, а именно поцеловала. Очень чувственно. Оставила на щеке горящий отпечаток.

Как странно. Два таких похожих поцелуя от двух таких разных женщин — и все в один и тот же день. Чудеса да и только.

Теперь надо было продумать, о чем и как говорить с Татьяной.

«И копии, копии с письма надо не забыть сделать!» — заклинал себя Данилин, оглядываясь на лежавший на заднем сиденье портфель.

15

А может, это все классическая игра в доброго и злого полицейского? — размышлял Данилин. — В такой экстремальной форме — с конспиративными поездками по городу и жаркими поцелуями? А что, очень правдоподобно! Разыграли комедию со своим Бережным, а я вроде как и клюнул… Но я не клюнул! Я их насквозь вижу. Ишь ты, нашли дурачка… На самом деле партия в два хода всего, с шахом и матом, вернее, шантажом в эндшпиле… А что, разве шах — это не шантаж своего рода? Принуждение ходить не так, как тебе хочется, а так, как надо противнику. Ух, шахматисты на меня разозлятся, если им эту метафору подкинуть… Да, так, значит, шантаж… Дают мне понять, или я всю эту английскую историю забываю, или из меня начинают лепить сообщника этого самого Геннадия Леонова, будь он неладен. Нелепейшее дело, каждому ясно, но наше правосудие и более нелепые дела не моргнув глазом сглатывало… Если велят. Или если заплатят хорошо. Да, собственно, до суда-то доводить совсем не обязательно. Достаточно выдвижения обвинения, скандала, шума, слухов… Нет дыма без огня, начнут говорить приятели, грустно качая головой. Одна из самых идиотских и вредных народных мудростей, кстати. Еще сколько бывает самого черного, густого и едкого дыма без всякого огня, если дуют старательно и злобно.

Как только станет известно, что подозревают в соучастии в убийстве, так тут же еще и какой-нибудь абсурдный корыстный интерес выдумают. У нас без этого не бывает, воображение населения начинает работать в этом направлении немедленно. Приятели и партнеры начнут при встрече глаза прятать. Щелин встреч избегать. Смотреть отчужденно: на ту ли лошадку я поставил? Подчиненные дерзить станут. И не заметишь, как из кресла главного редактора вылетишь и пойдешь репортеришкой на хлеб и воду зарабатывать… А если еще предполагаемый роман Татьяны с Леоновым приплетут, у-у, мало не покажется…

Данилин впервые ощутил нечто вроде незнакомого ему прежде отчаяния. Он чувствовал, что ему противостоит какая-то могучая и непонятная сила и что на шее у него сжимается накинутая кем-то невидимым удавка.

Поговорить с Татьяной не удалось — она, видно, обиделась на него за позднее возвращение домой и заперлась в спальне. А было-то всего около одиннадцати — детское время! Но как он ни стучал, ни скребся в дверь, ни скулил жалобно, дескать, поговорить надо, не было никакого ответа. Ни звука, ни шевеления из спальни не доносилось. Лежала, наверно, с открытыми глазами, смотрела в потолок, наказывала. Но неужели она так уж уверена в своей моральной правоте? Между прочим, насчет этого Леонова-то, неплохо бы разобраться. Он ведь, кажется, относится именно к тому типу мужчин, который Татьяне в принципе нравится — чернявые, физически очень сильные, с высокой энергетикой. С качествами, которых ей, наверно, не хватает в нем, в Данилине. И второе, более весомое соображение — наверняка она помышляла о мести, о том, что неплохо было бы с Данилиным поквитаться. Ведь женщинам в этой ситуации такое непременно в голову приходит. Другое дело, что не все эту идею осуществляют на практике, большинство оставляет ее в мечтах. С другой стороны, Татьяна уж очень брезглива, вот почему Данилин всерьез в эту опасность не верил. Но чем черт не шутит…

Так или иначе, если он лишился единственного надежного союзника, то вовсе дело тухло.

Сна, конечно, никакого не получилось. Всю ночь Данилин ворочался, скрипел зубами, злился: неужели одолели, гады, неужели сдаваться придется — Данилин к такому не привык. Но если прислушаться к здравому смыслу, то не стоит игра свеч, никак не стоит. Подумаешь, хорошую историю упустим. Разве можно рисковать газетой, ее судьбой? Речь ведь не только о его, Данилина, личных амбициях. Ясно же: если он сейчас уйдет, да еще со скандалом, тонкий баланс и внутри «Вестей», и во внешних отношениях обязательно нарушится. Другого очевидного, всех более или менее устраивающего лидера нет. Наверно, найдется потом, но не сразу, а после долгой и кровавой междоусобицы, после потрясений и ударов. А в это время копошащиеся вокруг хищники непременно постараются газету проглотить. Нет, безответственно, преступно, наконец, просто глупо было бы со стороны Данилина так подставляться — и «Вести» подставлять. Из-за какого-то самолюбия. Из-за гордыни. Сгибаться ему, видите ли, противно…

К утру Данилин фактически пришел уже к окончательному решению — бросить историю с письмом к лешему, немедленно забыть ее как горячечный бред. Но для успокоения совести хотелось, чтобы кто-то разумный, вменяемый и сочувствующий выслушал бы внимательно, с толком и расстановкой. Не совет получить — чего там советовать, и так все ясно. Никто в здравом уме не одобрит идеи бодаться с дубом, да еще по такому смутному поводу. Но надо было хотя бы выговориться вслух напоследок.

Лучше всего для этой роли подходила, конечно, Татьяна, но та вошла в штопор. Разговаривать с Данилиным по-прежнему отказывалась. Проскользнула в ванную, не глядя в его сторону, потом назад, в спальню, и снова заперлась. И опять он скребся, увещевал, приносил извинения. Бесполезно. Вот ведь упрямая женщина!

Оставался только Щелин. Ну, не к Игорю же идти с этим, в самом-то деле, и тем более не к Ольге.

Есть, конечно, опасность, что Щелин сочтет проблему яйца выеденного не стоящей, даже, чего доброго, разозлиться может — какой чепухой главный Редактор занимается, да еще в такое сложное время!

Ну, ничего, в субботу можно аккуратно, органично и желательно с юмором вплести историю с письмом в ткань общего разговора о реформе газеты. Всего-то осталось потерпеть один день. А до субботы вряд ли Бережный и компания успеют новый ход сделать, размышлял Данилин.

После шаха все же дают атакованному поразмышлять над своими дальнейшими действиями — разве нет? Иначе какой во всем этом смысл? Правда, есть еще и другой вариант — объявить сразу же шах и мат!

А мат по-арабски значит — смерть.

По пятницам Данилин старался сам проводить большие редакционные летучки, где выступал один какой-нибудь докладчик, как правило, не из начальства, а кто-нибудь из опытных спецкоров или обозревателей. После доклада начинались свободные прения, где каждый желающий мог высказаться, не чинясь, поспорить при желании с докладчиком, что-то добавить, кого-то покритиковать, кого-то защитить. На протяжении многих лет это были исключительно полезные коллективные упражнения. И довольно демократичные. На летучках было принято и острить, и смеяться. А это в газете делать умели. Существовала и некая свобода слова, хоть и с неизбежными ограничениями — идеология (а значит, страх перед доносом), опасения разозлить начальство и, наконец, традиции вежливости — в «Вестях» хамов презирали.

После падения советской власти и обретения газетой независимости все оковы пали. Не стало идеологических шор, перед начальством кое-кто заискивал, но настоящего страха больше не было. А заодно было покончено и с хорошими манерами, и с взаимным уважением. А зачем они нужны? Державшиеся правил приличия ветераны выглядели динозаврами, угодившими в джунгли совсем другого геологического периода.

При всей своей личной привязанности к старым традициям «Вестей», Данилин понимал: молодая энергия газете необходима, как воздух. Даже если от этого воздуха иногда с души воротит. Дурно воспитанные и не слишком грамотные младотурки всасывают окружающую атмосферу, приносят ее в редакцию, а вместе с ней — и много всякой витавшей там дряни, зловония и чада, но без этого можно легко было утратить связь с реальностью. Которая какая есть, такая и есть. Другой не дано.

Но теперь на большой летучке такого можно было наслушаться — и злобы, и грубости, и просто откровенного жлобства. Но самое опасное — это углубляющийся раскол коллектива на «зубров» (совсем не обязательно пенсионного возраста) и «молодых волков», среди которых встречались и вполне взрослые экземпляры.

Данилин считал своим главным управленческим достижением, что он исхитрился как-то не допустить окончательного разделения, сохранить единство редакционного механизма, который не только не развалился, но и работал с приличным КПД. Но поддержание этого хрупкого равновесия требовало постоянного внимания и тонкой подстройки.

Вот и на этот раз ему пришлось быстро соображать — как реагировать на назревающий на летучке скандал.

«Вот ведь как люди заводятся», — с огорчением думал Данилин, наблюдая за перепалкой между спецкором отдела информации Шадриным и обозревателем Калиновским.

Шадрин заступился за коллегу, юного корреспондента Фадеичева, заметку которого о массовом отравлении в школе изругал сначала основной докладчик, назвав беспомощной. А потом и Калиновский решил выбрать ее же в качестве примера небрежного обращения с русским языком. Он издевался над неуклюжими причастными оборотами, нагромождением слов «который» и «что». Шадрин же перешел на «трамвайный принцип». То, что написал Фадеичев, говорил он, вызвало огромный резонанс, а здоровенный кусок, опубликованный на этой неделе самим уважаемым обозревателем, никто не читал и читать не будет, при всем изяществе языка. Не то что глупо или бессмысленно, но просто сегодня на вот такое, на психологию, на размышления об эволюции совкового менталитета времени уже ни у кого нет. Не до этого населению.

Данилин видел, как побелел Калиновский, как сжались его кулаки, как весело и яростно сверкали глаза Шадрина, слушал, как распадается на островки зашумевшая аудитория, и думал: «Как же их удержать? Что будет, если мы станем превращаться в городскую вечерку?»

Он не сомневался, что в новой газете будет место и Калиновскому, и Шадрину, и даже небрежному Фадеичеву, если он чуть-чуть поднатореет в писании репортажей. Но смогут ли они работать вместе?

Голос у Данилина был сильный, громкий и, как уверяли женщины, завораживающе бархатный. Он умел заставить слушать себя, подчинял себе аудиторию. Но надо было выбрать правильный момент для вмешательства.

Данилин заговорил примирительно. Сказал: конечно, качество языка по-прежнему важно, мы не можем им жертвовать. С другой стороны, когда важный материал сдается «с колес», некогда его отшлифовать. Наверно, надо ввести наконец институт субредакторов, литобработчиков, которые умели бы очень быстро и качественно, буквально на лету, редактировать репортерский текст. С другой стороны, нельзя отворачиваться от больших проблем общества, в том числе и психологических. И жанр очерка имеет право на существование. Но надо искать более современные, более привлекательные формы. И помнить о темпах жизни, а значит, писать кратко.

Потом Данилин рискнул пофилософствовать, поговорить о том, что газета — это не просто антология каких-то разнородных заметок и статей. В ней должна царить некая внутренняя гармония. Необходимо ощущение неслучайности подбора материалов. И неслучайности выбора места, которое они занимают. Всем своим обликом, заголовками, композицией и очередностью полос газета должна как бы отражать взгляд на страну и мир своего усредненного читателя. Поэтому так важен правильный, попадающий в точку формат. Газета должна быть своей, родной для большого числа читателей — только тогда можно выжить. Ясно, что «Вести» долгое время именно такой газетой и были для огромного числа людей, а потому и процветали. К ней привыкли, образовалась положительная инерция, почти рефлекс. Но это долго не продлится. Общество меняется, причем чудовищно быстро, никто не успевает за темпом перемен. И мы тоже отстаем. Догоним, угадаем, гуда идет социум, — будем в полном порядке. А если нет…

Данилин не сомневался, что после этого или Калиновский или кто-нибудь еще из «зубров» непременно начнет возражать, говорить о том, что газета Должна не тащиться за обществом, которое само не знает, куда идет и чего хочет, а, наоборот, просвещать и вести за собой. А он, Данилин, должен будет ответить, что в этом рассуждении, конечно, есть большая доля истины, но только сначала надо своего читателя определить и добиться от него согласия на то, чтобы его куда-то вели и просвещали. Время насильственного распространения и подписок по парторганизациям прошло…

А потом непременно полезет защищать молодежь Игорь. А ему опять ответят обозреватели. В итоге спор пойдет кругами, и никто никого ни в чем не убедит. Только градус взаимного раздражения поднимется. А потому Данилин резко свернул дискуссию, переведя разговор на бытовые и организационные дела. Не очень честный прием, но что делать.

Вот в вопросе о том, как быть с парковкой машин и сдавать ли нижние этажи корейцам, тут-то коллектив вдруг предстал единым целым. То есть опять спорили, но лишь об эффективности методов, общность целей не вызывала сомнений.

Только не на летучке бы все это обсуждать…

Поднявшись к себе, Данилин засел читать накопившуюся за неделю корреспонденцию, расписал половину по отделам, вторую отправил в бухаринскую корзинку, потом продиктовал Валентине несколько писем. Подписал кучу распоряжений и наложил тучу резолюций. С удовольствием отметив про себя, что большая практика дает отличные результаты. Как легко стал ему даваться канцелярско-эпистолярный жанр, а ведь поначалу такие испытывал трудности. Сейчас даже странно вспомнить. Вдруг подумал: но, наверно, если в одном месте прибыло, то в другом убыло? То есть, скорее всего, творческое начало убывает — что же еще…

Наконец Валентина, как всегда, с фантастической скоростью расправилась с надиктовками и отправилась домой. Газета затихла, опустела. Данилин дожидался этого момента, чтобы посидеть, подумать в одиночестве, сосредоточиться перед завтрашней беседой с Щелиным. А заодно и копии с английского письма поснимать. Но тут раздался знакомый звук. «Только ее еще сейчас и не хватало!» — с досадой подумал Данилин. На этот раз Ольга действовала по ускоренной программе — секунду скреблась, потом для очистки совести постучала коротко, а затем, не дожидаясь ответа, открыла дверь и вошла в кабинет. Данилин подавил желание отчитать ее и решил просто молчать. И смотреть на нее выразительно, с очевидным вопросом в глазах — дескать, разве не понятно, что работы много у главного?

Ольга по-хозяйски прошла к столу, уселась на стул, глядя на этот раз на Данилина в упор. Он быстро проиграл игру в гляделки и отвел глаза. Спросил:

— Почему ты не в Праге?

— Гавел занят. Освободится через три недели, вот тогда и поеду.

Данилин демонстративно замолчал, уткнулся в недочитанную статью Макаревича, которая вызывала какие-то вопросы у Игоря. И чего сомневаться! Ничего тут чреватого судебными осложнениями нет. Если политики какие-то обидятся — то что уж поделаешь! Макаревич имеет право говорить, что думает. Вне зависимости от того, прав он или нет. Ведь в этом весь смысл! А вот мы подвергать его мысли цензуре права не имеем, даже если нам что-то в них не нравится.

Читать было интересно, потому что написано было пусть без особых прикрас, но искренне. И Данилин даже увлекся чуть-чуть, настолько, что уже на самом деле забыл про Ольгу, пока не услышал какой-то странный звук, идущий от дивана у журнального столика.

Посмотрел — и оторопел. Ольга лежала на диване, скинув юбку, вся изогнувшись своим изумительным гибким телом.

— Что, что ты делаешь! — воскликнул Данилин.

Вместо ответа Ольга потянулась, точно кошка.

Скинула еще и туфли, и кофточку. Он смотрел на ее великолепный плоский живот, который сам когда-то объявил, в порыве восторга, самым красивым животом на свете, и не мог оторваться.

Наконец опомнился, бросился к двери кабинета, запер ее.

— Оля, — сказал он от двери, — ну зачем? Ну, я виноват перед тобой, да. Знал бы как искупить, сделал бы это. Но не знаю. Но так вот тоже невозможно. Друг друга мучить. Нам надо вместе работать и остаться товарищами, если получится, даже друзьями.

— Ну, последний раз, — сказала Ольга жалобно. — На прощание.

Но Данилин прекрасно помнил, чем кончился прошлый «последний раз». Он уехал в Питер в командировку, интервьюировать Собчака, и, вернувшись ночевать в «Асторию», с изумлением обнаружил у себя в номере, прямо в постели, Ольгу. Как она туда проникла, осталось загадкой. Хотя понятно как — за немаленькую взятку, надо думать. Дело было позднее, Ольга упиралась, кричала, что ей ночевать негде, неужели он выгонит ее на улицу? Дело шло к скандалу, и Данилин уже собирался спать в кресле, оставив Ольге кровать, когда она все-таки уговорила его на этот самый «последний раз». Дескать, давай вспомним все, что было между нами, попрощаемся и вообще, почему не получить удовольствие. А возвратившись в Москву, немедленно позвонила Татьяне и, смакуя, пересказала ей все подробности той ночи. Что, собственно, и отбросило его уже начавшееся было примирение с женой на нулевой уровень. Ольга потом что-то бормотала, извинялась перед Данилиным, говорила: я не планировала этого, но на меня что-то нашло, приступ какой-то нервный. Как представила себе, что ты теперь со своей вислозадой… Не удержалась, позвонила. Прости.

Данилину тогда хотелось наорать на нее страшно, даже, может, пощечину дать. Но сдержался — сам во всем виноват. Теперь терпи. И начинай с женой все сначала.

— Знаю я эти «последние разы». Помню, чем кончаются, — сказал Данилин, стараясь не смотреть на Ольгу.

Это было как у Гоголя. Предупреждали Хому Брута, что нельзя смотреть на Вия, но нет, он не удержался, посмотрел. С известным результатом.

Вот и Данилин тоже не сдержался и взглянул на Ольгу. А та лежала теперь уже совсем голая, и твердые крупные соски торжествующе смотрели на Данилина. Потом она перевернулась на колени так, чтобы он видел и круглую попку, и безупречные длинные ноги — знала, что это зрелище он когда-то находил особенно завораживающим. Смотрела на него из-под руки странным, пьяным взглядом. Потом зашептала что-то горячо.

— Что, что ты говоришь? — заволновался Данилин. Ему показалось, или?..

Ольга сказала громче, срывающимся хриплым голосом:

— Выеби меня!

Данилин пошатнулся. Он не употреблял мата. Вернее, почти не употреблял. Считал: табу для того и существует, чтобы нарушать его только в самых крайних, невозможных ситуациях. Например, когда рядом с ним в Кабуле разорвалась мина и взрывной волной его слегка трахнуло о стенку, то у него вырвалось самое классическое ругательство русского языка. Или когда в здание «Вестей» ворвались омоновцы и устроили маски-шоу. Тогда тоже. Но такие случаи в жизни Данилина можно было по пальцам пересчитать. И каждый раз это происходило как бы помимо его воли. Он совершенно не понимал матерщинников, даже жалел их, считал, что постоянное употребление табуированных слов — это симптом, показывающий, что с человеком не все в порядке, есть какие-то глубинные проблемы. Потому что бессмыслица какая-то: слова эти от постоянного употребления утрачивают всякую силу… Зачем они тогда?

Но Ольга слишком много знала. Когда-то он признался ей, что запретный глагол в определенных ситуациях оказывает на него сильнейшее воздействие, кружит голову, возбуждает до потери самоконтроля. В совсем юном возрасте с помощью этого слова его соблазнила владивостокская проститутка. И вот, видимо, что-то навсегда отпечаталось в каких-то внутренних железах, отложился в подсознании неодолимый рефлекс.

Вот и сейчас…

— Не надо, — бормотал Данилин, — прошу тебя…

— Вы-еби, вы-еби, выеби меня! — теперь Ольга почти пела это слово, с наслаждением перекатывала его во рту.

Сладкая дурнота овладела Данилиным и теперь словно толкала его к дивану. Он сопротивлялся, но сила тащила его. «Боже мой, что я творю, что», — думал он, но уже ничего не мог с собой поделать.

16

Ну и что теперь?

А непонятно совершенно. В голове было пусто и звонко, как в колоколе. О стенки которого бились отдельные неприкаянные мысли. Что он скажет Щелину? Да разве он в состоянии сейчас вести серьезный разговор? После бессонной-то ночи, проведенной в основном на ковре в кабинете. Да-да! Вот до чего опустился — какая пошлость.

Данилин крыл себя последними словами. Последними в его случаи были такие: скот, свинья, старый развратник.

Все тело болело — оно, наверно, не годилось уже для таких отчаянных упражнений.

Но, если быть честным с собой до конца, если признаться как на духу, то разве не был он счастлив как никогда, разве не испытал фантастического наслаждения? Получив с избытком то, чего уже не мечтал получить, в чем себе отказал навсегда, чего себя сознательно лишил. О чем даже помышлять себе не разрешал. И не хотел себе до сих пор признаться, что страдал от этого. И вот — словно плотину прорвало…

Так что же теперь — все сначала? О, какая соблазнительная мысль! Ольга явно полагала, что да, она своего добилась. Данилин «вернулся».

А что, может быть, и на самом деле? Наплевать на все. Жить опять одним прекрасным днем. Очаровательной женщиной. Вот и сейчас вдруг начинают всплывать в памяти потрясающие детали, обжигающие прикосновения, волшебные ощущения, от которых перехватывает дыхание и сладкая дрожь пробегает по телу. Вот он ведет машину и улыбается уже как идиот.

Данилин с трудом концентрировался на дороге, слава богу, что был он водитель опытный и вел свой «Сааб» почти на автопилоте. Да и машин в восемь утра в субботу было немного. В девять он уже должен был быть у Щелина на завтраке. Что же он ему скажет? Данилин совсем не подготовился. Да и все, о чем он собирался говорить, как будто потеряло значение и смысл. Даже перелицовка и новое рождение «Вестей». А какая вообще разница? Вечерка не вечерка. Городская не городская. Таблоид не таблоид. Все равно газеты скоро начнут отмирать, их заменит что-нибудь электронное. А дурацкая история с английским письмом — это уж вообще перебор. И как только могло прийти ему такое в голову — отвлекать Щелина на такую чепуху! Права Ольга…

Или не права? Таня ведь считает по-другому. А Таня — умница. Ей можно доверять. Как все-таки сохранить их обеих? Может, попытаться?

Но внутренний рассудочный голос ответил: нет, ничего не выйдет, будет ужасно для всех. Потому что ты это уже проходил. Уже пробовал наладить некую формулу сосуществования втроем. Даже одно время носился с идиотской идеей жить открыто — шведской семьей, в богемном духе.

С содроганием вспомнил один свой день рождения, который, по его яростному настоянию, праздновали именно втроем, в ресторане. Начиналось все великолепно, он сидел и грелся в лучах сильных женских страстей. О, как они обе на него смотрели с двух сторон! Танцевал по очереди с обеими. А кончилось скандалом, практически публичной дракой, еле ноги унесли.

Нет, ни одна из этих двух гордых особ делить его с другой не собиралась. Короткий период их мирного сосуществования был лишь формой гендерной борьбы. А потом холодная война кончилась и началась горячая.

Выбор стал неизбежным. И вот что: при ближайшем рассмотрении выбрать Ольгу оказалось совершенно невозможно. Своенравная, непредсказуемая, очень внутренне сильная — стальная. Если называть вещи своими именами — не очень добрая. Или, по крайней мере, не умеющая прощать слабости. Не ласковый котенок, который часто был нужен дома Данилину, а пантера или тигрица. Тот самый вариант, из детского стиха: «Эй, не стойте слишком близко, я тигренок, а не киска».

Грациозный, конечно, тигренок, изящный. Потрясающе красивый в своих движениях — глаз не оторвать. Но тем не менее не домашнее животное, а дикий зверь.

Ольгой можно было любоваться, великолепно заниматься любовью, но жить с ней должен был кто-то другой. Наверняка такие мужики есть, да сколько угодно! Только Данилин был не из их числа. Ему нужно было прийти домой и полностью расслабиться, не думать о том, какое он производит впечатление. Татьяна посмеивалась слегка над его слабостями, но добродушно, даже ласково, ей он был мил таким, какой есть. Ольге же требовался рядом стальной человек, такой же, как она. Без рефлексий, сомнений и перепадов настроения. Всегда вперед и до конца, до максимума во всем. И в сексе, и в работе, и в домашних делах. Как хозяйка, она была эффективней, ловчее и проворней Татьяны, но все равно с Ольгой Данилину часто бывало неуютно.

Не говоря уже о ее сексуальных аппетитах — Данилин постоянно боялся, что не сможет соответствовать. Вроде бы до этого не дошло, он был «на уровне», даже иногда добивался того, что Ольга сама выдыхалась первая, уставала и просила пощады. Но в глубине души он не сомневался — это долго не продлится. В конце концов, она моложе его на одиннадцать лет. И на нем висит чудовищный груз газеты, который давит, выжимает соки из тела и из души, старит. Год, как на войне, считать за два…

Ну и «поговорить». Не то чтобы Ольга была ему неинтересна как постельный и кухонный собеседник. Поначалу он все умилялся ее закаленному жизнью характеру, саркастическому, злому и острому уму. Но постепенно, по мере того как стиралось ощущение новизны, умиление кончилось. Он начал нащупывать маленькие трещинки в их отношениях, которые неизбежно должны были со временем расти и расширяться. Стал он, если честно, от Ольгиной колючей силы утомляться.

Ольгин вариант расслабления — бутылка красного вина и любовь до упаду. А Данилину надо было иногда просто поболтать о чем-то постороннем, о театре, например. И чтобы его в это время кто-то гладил по щеке. Или теребил за ухо. Нежности хотелось элементарной. А не только секса как спорта.

Еще стало раздражать, что взгляд Ольги и на газету, и на коллег очень жестко определялся сугубо личными предпочтениями, пристрастиями или даже предубеждениями. С элементами даже антисемитизма, например, хотя, возможно, и бессознательного. Он допытывался: а что это тебе так уж Сашка Огезер и Миша Гольдбах не нравятся — потому что они евреи, что ли? Ольга категорически это отрицала. С негодованием говорила: нет, при чем здесь национальность? Данилин на всякий случай напоминал ей: и во мне как минимум одна восьмая еврейской крови есть, а может быть, и больше. И в тебе, я думаю, тоже… Вон в глазах — вечная еврейская грусть… Да кто из нас до конца знает свою генеалогию! Столько всего в нас наверняка понамешано… Ольга сердилась, говорила: ничего подобного! Никакой нет во мне такой крови и никакой такой грусти! А чего в таком случае так сердиться, ехидничал Данилин, если национальность ни при чем?

Впрочем, не только евреев судила она строго. Делила всех по черно-белому принципу — хороший, плохой. И понять Данилина, который обязан был стоять над мелкими схватками самолюбий и всякого рода групповщиной, она не могла.

Татьяна же умела быть объективной (за исключением судьбы отдела писем, наверно). Ей были интересны рассказы о ежедневных приключениях главного редактора. Она смеялась вместе с ним и вместе с ним огорчалась. Может быть, потому, что ей слегка не хватало драмы в ее ГИТИСе. И потому, что ей нравились и голос Данилина, и манера рассказывать в лицах. Ее «советы постороннего» очень часто попадали в точку, помогая Данилину принять решение, к которому он и так внутренне склонялся.

Татьяна была ведьмой. Ну хорошо, хорошо, если так уж не нравится это слово, то, скажем, ведуньей. Или чем-то вроде экстрасенса-лайт — впрочем, это все одно и то же. Достаточно было ей посмотреть на человека несколько минут, перекинуться с ним несколькими фразами, и она в девяти случаях из десяти точно определяла характер — со слабостями и сильными сторонами тоже. Безошибочно чувствовала фальшь, карьеристскую лесть и двоемыслие. Данилин иногда спорил с ней, защищал товарищей и знакомых, требовал конкретных доказательств, но в итоге она почти всегда оказывалась права.

А Ольга говорила: что ты находишь в этом Шадрине? Хам, грубиян, жлоб! Данилин расстраивался от такой оголтелости, начинал Ольгу увещевать. Люди разные! Не путай: есть те, с кем мы хотели бы дружить, общаться, вместе ездить в отпуск, и те, с кем можно и нужно работать. Для поездки на Мадейру Шадрин мне тоже не подходит. Как и я ему для его байдарочных походов. Но он классный профи. Отличный репортер, схватывающий все налету. Ничего объяснять ему два раза не надо. Даже не закончишь фразу, а он уже мчится на всех парах к месту событий и добудет, выхватит, вырвет из глотки, если надо, всю информацию. И очень точен в изложении, прекрасно чувствует и начало, и концовку, вообще всю композицию материала.

Подумаешь! — фыркала Ольга. — Да ничего особенного нет в том, как он пишет! Язык такой простенький, почти школьный! — Как ты не понимаешь, — горячился Данилин. — Это ведь кажущаяся простота — после школы так не умеют, да и после университета тоже. Чтобы так писать, и опыт огромный нужен, и талант, и чутье. И потом: метафоры, синекдохи и гиперболы всякие — это все из другого жанра. Для информационной заметки или короткого репортажа — это гибель! Ольга слушала внимательно, но поджимала губы, упрямо наклоняла голову. Оставалась при своем мнении. Для нее Шадрин и прочие из отдела информации оставались журналистами второго сорта. А кто же первый сорт, кроме тебя самой, конечно? Поколебавшись, отвечала: ну, ты. И еще Игорь, конечно. Калиновский и еще Плетнев, международник Грачев. Но сама добавляла тут же: хотя они такие высокомерные! Спесивые, на кривой козе к ним не подъедешь. И настолько полны собой, что аж распирает. Хорошо хоть, что их стали пощипывать теперь немного. Им полезно. Насчет полезности «пощипывания» Данилин вовсе не был уверен. Но Ольга не сомневалась в своей правоте. Ей вообще это не было свойственно — сомневаться.

Получались у Ольги коллеги в основном черные, а не белые.

Татьяна, кстати, тоже замечала болезненное самолюбие «тяжеловесов». Что поделаешь, говорила, талантливые люди, как правило, таковы. И в театре, и даже в газете. А поговорив минут десять на новогоднем вечере с Шадриным, вынесла такой вердикт: тяжелый тип, в простоте слова не скажет, все с подковыркой, но работяга… И не подлец.

Танин анализ был тоньше и объективнее, но, с другой стороны, ей было проще — она-то в «Вестях» не работала.

Единственно, кого Ольга по-настоящему искренне и глубоко уважала, так это действительно Игоря. Хотя что-то пролегло между ними, тень какая-то. Было время, Данилин даже ревновал слегка к этой тени.

В давние времена случился вот какой эпизод.

Ольга тогда только-только перешла к ним из «Известий», Данилин не был еще никаким главным, а лишь заведовал иностранным отделом, а Игорь назывался не диковинным ответсеком, а нормальным ответственным секретарем. Как-то раз Данилин засиделся допоздна, а потом решил спуститься по лестнице пешком, размять ноги. И вот на втором этаже ему показалось, что откуда-то со стороны секретариата доносится разговор на повышенных тонах. Данилина одолело любопытство, тем более что из двери в конце коридора падал свет — там явно кто-то был.

Заглянув в секретариат, Данилин обнаружил Ольгу и Игоря. Оба были красные, а Игорь вообще пошел характерными пятнами, которые всегда его выдают, когда он волнуется. Да и сидел он нелепо как-то, далеко отодвинувшись от большого стола, за которым во время малой планерки восседают представители отделов. И смотрел в сторону. Ольга же, наоборот, придвинулась к столу вплотную, положила на него локти и низко опустила голову — странная такая поза для рабочего разговора. Увидев Данилина, резко поднялась, залепетала какую-то чушь. «Я тут… вот… подборку по Каспию принесла». Хотя какое дело было Данилину до Каспия и зачем вообще она должна была что-то объяснять? На воре шапка горит!

Данилин вспомнил, что именно Игорь рекомендовал Ольгу в редакцию. И теперь понятно было, что неспроста.

Этот эпизод странным образом привлек внимание Данилина к Ольге, он вдруг заметил, какая она эффектная. Может, и не красавица, но фигура, как у топ-модели. Лицо очень интересное, хотя, может быть, слишком продолговатое (Татьяна говорила: лошадиное). Но все равно очень милое личико. Данилин легко представлял себе его где-нибудь на английской рекламе дорогой косметики или еще чего-нибудь стильного и очень современного.

Так все и началось. Но, может быть, ничего не произошло бы, или произошло бы гораздо позже, если бы не совместная поездка в Кабул. Ольга в последний момент заменила заболевшего востоковеда Гаврилова, приехавший с ними вместе фотокорреспондент Бажанов вдруг уже на месте загремел в госпиталь с дизентерией. А они с Ольгой остались вдвоем, да еще по дороге в Баграм угодили под тот самый обстрел. Потом прокопченные сидели вдвоем в палатке и пили водку из граненых стаканов.

Теперь Данилин мог бы целый трактат написать «Пережитая вместе смертельная опасность как эрогенный фактор».

Тогда чувства юмора ни от кого из них не требовалось. Тогда все так складывалось… патетически. Пафосно. Секс при свете свечи, с одухотворенными трагическими лицами. Под грохот близких и далеких разрывов. Иногда под мат пробегавших мимо палатки солдат.

Но потом в мирной жизни юмора в Ольге Данилину стало не хватать. И понимания его, данилинского, абсурдного юмора. А Татьяна и сама могла сострить удачно, и над его остротами хохотала до слез. Умоляла: не смеши меня, когда я ем, а то останешься без жены.

А Ольга криво улыбалась и иногда что-то еще такое бормотала вслед его шуткам. Несмешное.

Они были такие разные, эти две женщины, — как лед и пламя, как земля и небо, как две крайности, из соединения которых теоретически могло родиться что-то гениально среднее, совсем уже замечательное, идеальное. Если бы они были мусульмане. Или принадлежали бы еще какой-нибудь древней религии, разрешающей хотя бы двоеженство. Для Данилина двух жен было бы более чем достаточно!

Только неизвестно еще, что стало бы с данилинским чувством юмора в исламском или каком-нибудь еще, например, мормонском варианте. Вполне возможно, что-нибудь не то.

Данилин поймал себя на том, что снова глуповато улыбается за рулем. А потом по странной контрассоциации вспомнил вдруг грустный момент. Когда он вдруг осознал, какая он свинья.

Таня и Ольга ничем и никогда не напоминали ему друг друга, но было одно-единственное исключение. Когда он сказал Ольге, что не готов пока уйти к ней. Что этого никак не может произойти в ближайшее время. Как раз выборы главного редактора приближались, и было не до резких перемен. Вообще, было не до личной жизни. А Тане он в тот же день прямо заявил, что не может бросить Ольгу, потому что любит ее. И вот в этот приснопамятный понедельник (вот ведь даже день недели запомнил!) он и заметил совершенно одинаковое выражение горя на двух таких разных лицах. Слезы в гордых серых и гордых карих глазах. Тогда-то и пришла в голову эта мысль: «Боже мой, как они обе несчастны! И это моя работа и ничья другая. Свинья».

Он понял, что должен сделать выбор, и как можно скорей. И даже в глубине души уже знал какой. Хотя в этом своем внутреннем разговоре умышленно недоговаривал, откладывал решение. Тем более что действительно было не до того.

От этого воспоминания что-то произошло с Данилиным: автопилот выключился. А живой пилот был не в форме. И потому он умудрился упустить момент, когда из подворотни на Кутузовском вдруг выкатилась задом на довольно высокой скорости древняя какая-то колымага, «Тойота», кажется, и перегородила ему дорогу.

По идее он должен был врезаться со страшной силой в заднюю часть машины. Но итог получился оригинальный. По иронии судьбы, именно потому, что он отвлекся на всякие переживания и не успел затормозить, Данилин сделал единственное, что мог еще сделать, — рефлекторно вывернул руль, чтобы избежать столкновения. Совершенно не задумываясь о возможных последствиях. То, что произошло дальше, должно было кончиться ужасно. Но не кончилось. «Сааб» выбросило на встречную полосу, но по какому-то фантастическому стечению обстоятельств, удивительному совпадению траекторий, скоростей и движений, он пролетел между двумя шедшими навстречу автомобилями, не чиркнув ни по одному из них. Только в голливудских фильмах такое бывает, да и то еще поискать! В завершение машину Данилина занесло на обледеневшей дороге, и она вылетела на тротуар на противоположной стороне проспекта. Но — опять счастливое везение! — не задела ни одного из шарахнувшихся в сторону пешеходов.

«Что-то слишком мне везет сегодня — не к добру это!» — подумал Данилин.

Таня оценила бы такое наблюдение. Непременно рассмеялась бы сквозь слезы. А Оля — нет. Оля заплакала бы и сказала: «Дурак! Умный дурак!» И, может быть, обхватила бы его голову руками и прижала к себе. Как тогда в Афганистане.

17

— И что же стало с той «Тойотой»? — спросил Щелин.

Данилин вынужден был признаться, что о «Тойоте» он забыл начисто.

После происшествия на Кутузовском он просидел несколько секунд в полном оцепенении, не обращая внимания на заглядывавших в окна любопытных. Потом резко взял себя в руки, завел мотор, быстренько съехал с тротуара и, как ни в чем не бывало, влился в уличное движение. Никаких гаишников, к счастью, не было поблизости.

Мысль у него в тот момент была одна — надо не опоздать к Щелину на завтрак. Ведь придется теперь разворачиваться, а до разворота — пилить и пилить.

Как ни странно, от встряски голова вдруг прояснилась. Данилин собрался, сосредоточился, будто и не было никакой бессонной ночи. И никаких эмоциональных перегрузок и физических испытаний. И даже автодорожных инцидентов со смертельными трюками. «Воистину небольшой адреналиновый шок иногда идет на пользу», — подумал Данилин, но тут же отбросил посторонние размышления — в его голове стал уже возникать план предстоящего важного разговора.

Только проезжая во второй раз мимо роковой подворотни, вздрогнул. Даже, кажется, тошнота подступила к горлу. Но это неприятное ощущение длилось буквально одну секунду. После чего Данилин забыл о нем и сконцентрировался на главном.

Потом они сидели в Белой гостиной на щелинской даче, пили кофе и ели свежие круассаны, пэн-о-шоколя и всякую другую французскую выпечку, которую сами французы почему-то именуют венской.

Здесь были ослепительно белые стены и белая мебель — и столы, и стулья с вмонтированными в них маленькими бордовыми, для контраста, подушечками. На полу лежали сверкающие, точно свежевыпавший снег, пушистые ковры. Данилину все хотелось спросить, из какого материала они изготовлены — не из синтетики же. Да каждый раз забывал.

Кроме Белой на первом этаже были еще Желтая и Голубая гостиные. Комнаты других каких-то цветов располагались на втором этаже дачи, но Данилин никогда там не бывал, а потому не знал, каких именно.

— С «Тойотой»? — переспросил он Щелина. — А что с ней могло случиться? Наверно, развернулась и поехала себе прочь. Гаишников никаких в округе не было. Так что этому балбесу тоже повезло. До следующей аварии. Но вообще-то ему лучше в гололед не ездить. И шины у него лысые, и рулем товарищ не владеет. Да и машина вся износилась вообще. Мне показалось, руль у него справа. Из Владивостока, наверно, пригнали. Японская рухлядь.

— Дикая история, — сочувственно сказал Щелин. — Ты вообще поосторожнее…

— Да что толку! Я же говорю, я, наоборот, цел и невредим именно потому, что ехал не так осторожно, как обычно. Ты же знаешь, я не лихач.

Щелин был не единственный олигарх, с которым Данилин был на «ты». Но вообще-то этому обстоятельству он был совсем не рад. Некоторая дистанция с инвестором помогает сохранить дух взаимного уважения. На «вы» хамство труднее проходит. Легче ссоры и конфликты урегулируются.

Но Щелин настаивал. Устроил питье на брудершафт. Деваться было совершенно некуда. Гусинский, правда, тоже говорил Данилину «ты», даже без всяких брудершафтов. Наверно, ожидал, что в ответ и Данилин будет «тыкать». Но он отвечал в неопределенной форме. Избегал прямых обращений. С Гусинским вообще отношения почему-то не складывались.

Еще он был на «ты» с Усмановым и еще кое с кем из команды Ходорковского, но это уже просто по давнему знакомству, восходящему к временам детства и туманной юности.

С Березовским и Потаниным твердо держался на «вы». Ну а с остальными тем более. Знаком был почти с ними со всеми — и с Абрамовичем, и с Дерипаской, и со Смоленским. Но, как сказали бы в добрые старые времена, шапочно. Так, руку пожать на приеме, не более. А с Щелиным, согласно другому красивому дореволюционному выражению, они «были хороши». Сегодня бы это значило: перебрали, злоупотребили алкоголем, напились. А до советской власти совсем другое: добрыми знакомыми были, приятелями.

Сегодня Данилину нужен был кто-то доброжелательный, вежливый, корректный и при этом еще и предельно объективный, способный посмотреть на всю ситуацию со стороны. Панибратство сегодня помешало бы. Больше всего Данилину не хотелось услышать выражения формата «Да брось ты…».

— Да брось ты переживать, — сказал Щелин, словно назло. — Все нормально будет.

— Нормально? В каком смысле?

— Ну как, каком? Я, конечно, не профессионал издательского дела, но интуитивно мне твоя концепция очень нравится. Жаль, конечно, старых «Вестей», ну так мне и Советского Союза жаль. Все равно же не вернешь. А двигаться куда-то надо. Потому что иначе — проглотят. Измордуют. Выхолостят. Вон, посмотри, что с «Известиями» происходит. Куда их тащат. Будет политическая игрушка чья-то. Причем поматросят-поматросят и бросят. И пойдет голубушка по рукам. И закончит дни какой-нибудь жалкой бульварной шлюшкой. И это в лучшем случае! Чтобы выжить и себя уважать заставить, надо что-то предложить уникальное. Свою особую нишу занять.

— В английском есть такое выражение: unique selling point, — вставил Данилин. — Это из корпоративного жаргона. На русский трудно перевести… Я у Федорова в словаре смотрел — там нет пока…

— Да без словаря понятно. Уникальное свойство, гарантирующее ваши продажи. Бесполезно быть лучшим в нише. Рано или поздно все равно кто-то догонит и перегонит — это закон жизни. А вот если найти уникальную норку, в которой вдвоем не уместиться или в которую другим почему-либо дорога закрыта — вот это гарантия! И мне кажется, ты правильно угадываешь направление. А электронные СМИ, Интернет этот самый… Это, наверно, действительно впереди. Но пока нам думать об этом рано. У скольких людей сейчас в России есть компьютеры? У единиц!

— Англичане говорят: «Через этот мост пойдем, когда до него дойдем».

— Хорошая пословица. И насчет англичан. Знаешь, наверно, действительно надо бы эту самую лондонскую вечерку в партнеры заполучить. Как она называется — Ивнинг уот? Вечерний что?

— Стандард. «Д» на конце, а не «т». Первое значение — знамя. И только второе — стандарт. Получается соединение двух значений, двух смыслов, каламбур. Нам тоже надо что-то придумать, чтобы сочетать качественную журналистику с сенсационной. У англичан именно так и получается. Кроме того, у них уникальная технология распространения.

— Это все прекрасно… Но как бы нам так сделать, чтобы взять их в партнеры, но акций не давать…

— Не получится, Сережа. (Данилину с трудом давалось это обращение, но в данном случае оно могло быть полезно — для большей доверительности.) Не получится, потому что без этого они ни на что не пойдут. Я же их хорошо знаю — издателей, я имею в виду. И у них сейчас как раз лишний кэш в большом количестве накопился, они головы ломают, куда бы вложиться. После того как у них в Венгрии так все здорово вышло, для них Россия — самое оно.

— Ну ладно, не спеши все-таки, а то еще с мэрией и метрополитеном надо будет делиться…

— Ну, вот этим как раз акций ни в коем случае давать не надо. Сделаем какую-нибудь корпоративную облигацию с большим дисконтом. И долю в чистой прибыли. Еще там что-нибудь. Но не акции!

— Ладно, ладно, не горячись.

— И я, Сереж, еще о сроках хотел бы поговорить. Идея такая — выйти в новом формате месяцев через десять — раньше все равно не успеем. Но хорошо бы начать прямо с Нового года, с первой половины января, пока все другие газеты не выходят, спят все! Мы будем единственные. Наладить рассылку, бесплатную. А также раздачу ежевечернюю в публичных местах. Пусть привыкают. А потом, когда выйдут из запоев и каникул, — начать продавать на каждой станции метро и на каждом вокзале. Рассылку для сливок общества и всякой такой интеллигенции еще некоторое время продолжать бесплатно, а потом предложить подписку. Для начала льготную. Постепенно переходящую в нормальную. А потом и в очень дорогую, а значит, сходящую на нет. Пусть привыкают покупать на станциях.

— Это откуда же мы деньги найдем для такого дорогого начала?

— А вот англичане как раз и дадут. Частично как инвестицию, а частично — в виде льготного кредита. Не под наши безумные проценты, заметь. А процентов так под шесть-семь, не больше.

Щелин помолчал, подумал. Потом сказал:

— А ты про шведское «Метро» слыхал? Оно там в стокгольмской-то подземке совсем бесплатно раздается. На рекламе исключительно живет.

— Интересная модель, в английской провинции тоже уже кое-где существует. Но не везде успешно. У нас пока это невозможно, сам понимаешь. А когда придет пора — подумаем. До этого моста тоже еще не близко… Вполне возможно, что мы к тому моменту так крепко нишу забьем, что никто и не подступится. А если надо будет, придумаем бесплатный облегченный вариант.

— Все-то ты продумал! — Непонятно было, иронизирует Щелин или действительно искренне восхищается проделанной работой. — Слушай, для такого начала надо ломовое какое-то чтиво запасти. Чтобы читали не отрываясь. Как триллер. Или как женский роман.

«Вот оно, — подумал Данилин, — или сейчас, или никогда!» Сказал:

— А как же! Разумеется. У нас же будет время подготовиться. И у меня уже несколько задумок есть.

Потом помолчал несколько секунд, отхлебнул холодного кофе из затейливой чашки с вензелями и гербами. Наверняка антиквариат какой-нибудь. Добавил, как бы между прочим:

— И, кстати, любимая моя история — как раз и триллер, и мелодрама. А может, даже и с элементами высокой драмы.

— О, я это люблю! — обрадовался Щелин. — А жена с дочкой вообще в восторге будут! Расскажи!

— Да на вот, почитай!

И Данилин протянул Щелину письмо — и на этот раз еще и изготовленный Татьяной перевод.

Щелин прочитал, сказал:

— Ух ты! Надо в Англию ехать. ГБ нам теперь, наверно, не помеха — дело ведь давнее, историческое…

— Не все так просто, Сережа. Что-то там есть еще, подоплека какая-то. Я и сам не знаю какая…

И Данилин принялся за свой рассказ — про Трошина и про бухаринскую корзинку. И про пропавшего Николая Ивановича тоже. И главное — про Бережного и его шантаж.

Только про кризис в личной жизни решил не рассказывать. Хотя не исключал, что Щелин и так пронюхает, если уже не пронюхал.

И так Данилин не мог отделаться от ощущения, что для Щелина его рассказ — не совсем новость. Что он уже обо всем этом кое-что слышал. Хотя при этом реагировал вроде бы адекватно, сочувственно и заинтересованно, цокал языком и восклицал время от времени: да что ты говоришь! Ничего себе! И всякие прочие полагающиеся в таких случаях звуки издавал.

— Вот какие дела, оказывается, — сказал он, когда Данилин наконец замолчал. — А мне-то как раз рассказывали, что у тебя какие-то странные неприятности с правоохранителями…

«Кто, интересно, рассказывал? Кто его осведомитель в газете? Как бы догадаться», — размышлял Данилин, но задать этот вопрос прямо не решился, а лишь виновато улыбался да разводил руками. Дескать, кто бы мог подумать.

— Ну и что ты предлагаешь? — спросил Щелин.

— Да вот как раз хотел с тобой посоветоваться. Но склоняюсь к тому, чтобы бросить все. Письмо отдать. Против лома нет приема.

— А не обидно будет?

— Еще как обидно!

— И мне за тебя обидно, Алеша. Ишь, сволочи. Чуть что, опять за свое… Знаешь, что, я думаю, надо сделать? Поезжай-ка ты в Англию. Прямо завтра. И не возвращайся недели две. Виза ведь небось есть многоразовая?

— Есть.

— Я так и думал. Не зря же ты из их посольства не вылезаешь — лучший кореш пресс-атташе, посла, а также и королевы Елизаветы… Если с билетами на самолет проблемы будут — бери первый класс, я оплачу. Переговори там со своими друзьями из этого своего… «Вечернего знамени». А потом выкрои время, поезжай, найди эту Джули, если она существует, конечно. Посмотри на нее вблизи, поговори, убедись, что не сумасшедшая. Может, еще с кем-нибудь из опытных английских журналистов посоветуйся, только с таким, кого давно знаешь, чтобы не побежал сразу в тамошнюю контрразведку стучать. А то нам еще тех джентльменов не хватало до кучи. Вдобавок к нашим. Рыцарям сам знаешь чего. Что скажешь?

— Я согласен! Я и сам, может быть, склонялся к чему-то в этом роде, но…

— Но — что?

— Но не был уверен. Понимаешь, я как будто один на один с ними остался. А если мы вдвоем, да еще с твоими-то возможностями и контактами — это другое дело!

— Вдвоем, конечно, вдвоем, Алеша! Мы же с тобой давно договорились: работаем вместе.

— Спасибо! Но если бы я еще знал, на кого газету оставить. А то там такие драки: Шадрин, Калиновский да еще Игорь с Ольгой, каждый в свою сторону тянет. В последнее время совсем стало скверно.

— Слышал я и об этом, — сказал Щелин. — Но знаешь что? Если будешь отсутствовать не более двух недель, ничего такого не произойдет. Я сам лично присмотрю. У меня тут некая пауза в делах намечается, я обещал семье на Гавайи съездить… Но они вообще-то надоели мне… Острова эти бутербродные, понимать, Сэндвичевы. Скука смертная. Пусть жена с дочкой одни едут, а я тут газету покараулю. Для меня это и отдых, и развлечение будет!

— Ну, если так…

— Слушай, я член редакционного совета или кто? Значит, в этом качестве могу на всех летучках больших и малых присутствовать и выступать. Разве нет? Вот я этим и займусь! Я им такие разгоны поустраиваю! Да еще слух подпущу, что присматриваюсь, кого сократить можно без особого ущерба для производственного процесса. Ух и покрутятся они у меня! Не до интриг будет! А еще тебя буду каждый раз цитировать как величайшего газетного гуру. Для укрепления авторитета. Хотя он и так силен достаточно, твой авторитет. Зря ты думаешь, что они тебе легко замену найдут.

«Если только ты не найдешь», — вдруг подумал Данилин. Что-то ему в изложении Щелина не нравилось. Вроде бы все гладко и ладно. А вроде бы и посверкивает где-то в глубине некое двойное дно.

«А может, проблема во мне, может, я теперь профессиональный параноик, и ничего больше».

Какой-то внутренний голос все шептал Данилину: ехать не надо. Но он его заглушил, не дал ему широко развернуть свою параноидальную аргументацию.

— Ну все, договорились! — подвел итог Щелин. — Поезжай, Татьяна, небось, уже сердится, что тебя в субботу дома нет. Да еще если узнает, что ты уезжаешь на две недели… Может, с собой ее возьмешь?

«Прощупывает, кажется, хочет выяснить, что у меня дома творится», — подумал Данилин. А вслух сказал:

— Да нет, не поедет она, занята сейчас очень. Книжку сдает. «Влияние Шекспира на русскую драматическую традицию». Ты же помнишь, ты же сам ей с изданием помогал…

— Ах, ну да! Неужели она уже закончила? Шустра она у тебя… Ну да ладно, Володя тебя проводит.

Вот этот Володя с бычьей шеей, широченными плечами и тяжелым взглядом был границей между двумя мирами. В одном они только что разговаривали со Щелиным как равные, как товарищи и единомышленники. А в другом, в котором правил главный телохранитель Володя, Данилин в мгновение превращался в посетителя, в просителя, ну, может быть, разве что повышенной категории. Но все равно в простого смертного, покидающего обитель богов. Чтобы, может быть, никогда туда больше не вернуться. Кто ж его знает, с этими небожителями-то…

Володя был вежлив, но суров, молчалив и неприступен. Разговоров разговаривать не любил. Сказано проводить — значит, и провожаю. Все, значит, время ваше вышло и на охраняемой священной территории быть больше не имеете права.

«Тоже мне, жрец», — думал про себя Данилин, пока Володя то ли сопровождал, то ли выпроваживал его за территорию дачи.

По дороге домой Данилин опять угодил в аварию. Бывают же такие совпадения! На этот раз, правда, сильно побил машину. Хотя сам остался цел. И снова случилось нечто похожее. Только теперь не из подворотни, а из-за поворота резко выскочил автомобиль, «Волга» на этот раз. Водитель сбежал. «Волга» оказалась угнанной.

Весь вечер Данилин провел в милиции. Предложили ему и медицинскую помощь — гаишному следователю показалось, что у него сотрясение мозга. У Данилина действительно разболелась голова и слегка мутило. Но слушать советов следователя он не стал. Что-то совсем утратил он всякое доверие к людям этой профессии.

Машину отогнал, на ночь глядя, Михалычу, тот посмотрел, сказал: ремонта дней на десять. И на тысячи две баксов.

Две тысячи баксов страховка оплатит, подумал Данилин, а ближайшие десять дней я проведу в Англии. И улетел на следующее утро.

И он даже не слишком расстроился, когда обнаружил, что его шикарный кожаный портфель, Татьянин подарок к сорокалетию, куда-то исчез. Видно, стащили с заднего сиденья под шумок. Исчезло и письмо, с которого он так и не наделал копий. Жаль, конечно, красивого портфеля, и Таня, конечно, огорчится, но, по крайней мере, адрес Джули он знал уже наизусть.

В «Шереметьево» ехал на такси. Водитель был крутой профессионал. Машин по поводу холодного воскресного утра было совсем мало, и доехали они быстро и без всяких приключений. Никаких вам обезумевших «Тойот» и «Волг» без тормозов. Красота.

А ровно неделю спустя Данилин звонил в дверь небольшого викторианского домика в приморском городе Фолкстон, на улице Парк-роуд, 88. Долго не открывали, и Данилин решил, что в доме никого нет и ему придется возвращаться в Лондон ни с чем. Он уже повернулся, чтобы идти к станции, когда дверь отворилась и из-за нее выглянула начинающая седеть, но все еще красивая женщина.

— Здравствуйте, я Алексей Данилин. Я приехал к вам из…

Женщина прервала его. Прижала палец к губам — международный жест, который что-то в последнее время часто стал встречаться на данилинском пути.

Ни слова не говоря, женщина взмахнула рукой, приглашая Данилина внутрь. Он вошел. Узкий коридор со странными, желтыми стенами. В коридоре музейного вида пол, выложенный художественной, опять же, видимо, викторианской, плиткой. Наверх ведет резная деревянная лестница. Направо — гостиная в зеленых цветах, с высокими потолками, с эффектной старинной лепниной.

— Вы не туда смотрите, — сказала женщина. — На каминную доску посмотрите.

Данилин посмотрел. Между двумя цветочными вазами стоял большой фотопортрет молодого красавца средиземноморского типа с волнистыми волосами, ослепительной улыбкой и завораживающим взглядом пронзительно черных, почти цыганских глаз.

— Вот он, мой Карл, — сказала женщина. — Которого украл ваш КГБ.

Помолчала несколько секунд и добавила — Меня зовут Джули. Приятно познакомиться. Хотите чаю? Сейчас я вам все расскажу.

Часть 2. Фолкстон, Англия, 1982

1

Ночью Джули вдруг проснулась, сначала не поняла отчего. Какой-то тревожный толчок в грудь.

В последнее время тревог было много, и бессонница мучила ее часто, но обычно она просто не могла долго заснуть. Иногда до самого утра. Но чтобы вот так — взять вдруг и проснуться в самую беспросветную темень — это было что-то новое. Посмотрела на часы — четверть третьего. Вдруг подумала о Шанталь — не с ней ли что-нибудь? Вскочила, заглянула в соседнюю комнату. Девочка спала крепко, но во сне разметалась, раскрылась. Джули поправила одеяло, вернулась к себе, налила воды из бутылки. Хотела опять лечь, как вдруг снизу запел звонок. И тогда она поняла: так вот что это было — звонок в дверь! Вот что ее разбудило! Просто сознание не зафиксировало, не разобралось. Тем более что он поет, этот звонок, а не звенит. Тихо так, ласково: трень-трень-тринь! Но сейчас, глубокой черной ночью, даже это веселое треньканье звучало тревожно.

Шанталь очень нравилось, что у них такой необычный звонок. Не звенит, а наигрывает обрывок какой-то слегка мистической мелодии. Отец, естественно, привез его из каких-то своих дальних странствий. Ни у кого из знакомых такого не было. Ну и потом — все, что связано с отцом, конечно, замечательно и гениально. Как ее отучить от этого нездорового культа? Тем более теперь, когда они обе, скорее всего, его уже никогда не увидят.

Если только это не он стоит там, за дверью. Джули вдруг ощутила, как участился пульс, как приятно и одновременно неприятно — она сама не знала как — похолодело в груди и животе, как заныло сердце.

Собственно, что-то подобное она ощущала уже несколько раз — когда раздавались неурочные телефонные звонки. Или кто-то приходил незваный. И каждый раз испытывала болезненное разочарование, когда это оказывалась тетушка Фиона («Вот шла мимо, решила заглянуть, извини, что без звонка»). Или нахал коммивояжер, продававший какую-то дрянь. Или люди из секты («Вы знаете, что конец света близок? Остался один год, три месяца и четыре дня!»). Или еще что-нибудь в этом роде.

За это разочарование она очень сердилась на себя. «Вроде же не самый слабый человек. А вот так унизительно… как будто надеюсь на что-то. А на что надеяться-то после всего, что было? Разве не ясно, что это конец? И слава богу, что конец! Нельзя, никак нельзя позволить ему снова себя уговорить. О, как он умеет уговаривать, златоуст, лицедей, лжец! Надо, надо, надо покончить с этим. Жить так дальше нельзя. Невозможно — противно и унизительно. И главное — совершенно бесперспективно.

Не надо бы, чтобы это оказался он. Пусть кто угодно, пусть опять сектант или свидетель Иеговы — хотя, что за чушь лезет в голову — какой еще свидетель в три ночи! Ну, пусть кто-нибудь другой, только не он!» Так заклинала судьбу Джули, спускаясь на первый этаж. Но когда звонок запел в третий раз, почему-то точно уже поняла: это Карл. А кто же еще?

Карл стоял на пороге и смотрел на нее глазами побитой собаки. Выглядел он ужасно, даже при свете фонаря это было видно. И вся ее решимость непременно его прогнать, изобразить полное безразличие и даже раздражение куда-то подевалась. («Да как ты смеешь? В три часа ночи! В этом доме ребенок, или ты забыл? И вообще я же ясно тебе сказала…») Вот все эти тщательно отрепетированные слова застряли в горле. И высокомерно оскорбленного выражения на лице тоже, наверно, не получилось. А получилось бог его знает что. Что-то она жалко залепетала. Кажется: зачем ты пришел?

А Карл странно в ответ полуулыбнулся. Прижал почему-то руку к груди. А потом пошатнулся. И она испугалась и окончательно забыла все свои великие приготовления.

Забормотала: что, что с тобой, случилось что-нибудь? И он, конечно, воспринял это как приглашение и шагнул внутрь. А она покорно отступила в сторону и дала ему пройти.

«Ну не могу же я прогнать человека глубокой ночью, я же христианка, — уговаривала сама себя Джули. — Тем более что человек явно не в себе. Но это не значит, что я позволю ему остаться надолго. Утром он должен уйти. Главное — до того, как Шанталь проснется».

Это была хорошая формула, она позволяла как-то прожить ближайшие часы.

«На второй этаж нельзя его пускать», — думала Джули. Она пошла в гостиную, и Карл поплелся за ней. Зажгла свет. Не дожидаясь приглашения, он уселся — почти упал! — в свое любимое бордовой кожи кресло. Закрыл глаза. Вытянул ноги. «Налить тебе воды?» — спросила Джули. Он кивнул. Она пошла на кухню, налила воду в стакан, вернулась.

Карл спал. Глубоко и беспробудно.

Джули поставила стакан рядом с ним на маленький столик и принялась Карла разглядывать — до этого не осмеливалась посмотреть на него в упор.

Такого Карла она еще не видела — он осунулся. За те два с половиной месяца, что они не виделись (ну, почти — семьдесят один день, если быть точным), он потерял в весе фунтов десять, не меньше. Кожа обтянула череп — некрасиво! Вокруг глаз черные круги.

Но именно от того, что он вдруг стал менее красив, совсем не силен, беззащитен, от того, что его вечная невидимая броня куда-то испарилась, от всего этого все ожесточение Джули, весь ее праведный гнев куда-то испарились тоже. И это было неправильно, неправильно!

Джули погасила свет в гостиной, поднялась наверх, улеглась в кровать. Закрыла глаза. Приказала себе заснуть. Но сразу поняла, что ничего из этого не выйдет. Сердце стучало. Хотелось бежать, выяснять, доказывать. Достучаться до какого-то другого, настоящего, замечательного Карла, которого она, наверно, выдумала давным-давно. Но который, возможно, теперь появился откуда-то и спал, сидя в гостиной.

Джули встала, спустилась на первый этаж. Заглянула в гостиную — ничего не изменилось, уже от двери она услыхала его знакомое, родное посапывание.

«Это ужасно, отвратительно. Я опять в его власти. Совсем. Он снова может делать со мной все что угодно. Просто вот лежит, спит, как в обмороке, почти без сознания, и владеет мной!» — думала Джули, но эти правильные и гневные слова больше не работали.

Жалость и нежность переполняли ее, и ей нестерпимо хотелось только одного: встать рядом с ним на колени и тихонечко гладить и гладить его по ввалившемуся небритому лицу.

«Как тебе не стыдно, ты должна быть сама себе противна», — пытался сопротивляться кто-то внутри Джули, но это шли уже арьергардные бои.

«Ну хоть для виду покочевряжься, не продавай себя дешево!» — пискнул напоследок этот внутренний голос и замолчал.

И так же вот было почти с самого начала. Здравый смысл, все, чему она выучилась верить в этой жизни, ее здоровый ироничный скептицизм — все исчезало куда-то, стоило ему посмотреть ей в глаза. С самого начала он обрел безграничную власть над ней — без всяких видимых усилий. Улыбнулся — и все, готово дело!

Джули любила вспоминать, как они встретились. А Карл — нет, как только она пыталась заговорить об этом, тут же переводил беседу на другую тему. Почему? Одна из его необъяснимых странностей.

Поэтому предаваться воспоминаниям оставалось только наедине с собой. Потому что с подругами или, не приведи господь, с тетушкой обсуждать это тоже было совершенно невозможно.

… Джули могла его и вовсе не заметить, потому что он сидел за дальним столиком в углу. Но когда она его увидела, то ее будто громом ударило. Что-то в нем такое было, на что ужасно, неодолимо захотелось посмотреть поближе. Хотя в этом стыдно было признаться самой себе. Она же была совсем не из тех, кто заглядывается на посторонних мужчин. Ведь это не только неприлично, но и совершенно глупо! Бессмысленно.

С другой стороны, ходила же она в Париже бесконечно смотреть на картины Ренуара. Тетушка над ней смеялась и считала это баловством. Даже рассердилась, когда они в прошлый раз в Музее д’Орсэ спустились уже на первый этаж, продвигались к выходу. И тут Джули вдруг приспичило вернуться, что-то ей позарез потребовалось досмотреть, уточнить в картине «Девочки у фортепиано», как нарисованы волосы у той, что на переднем плане. В общем, она заявила тетушке, что должна обязательно, немедленно подняться опять на верхний этаж. Всего на пять минут. Ведь неизвестно, когда они в следующий раз до Парижа доберутся.

Вот и в тот день на пароме она ощутила похожую потребность. Это не имело никакого отношения к сексу или ко всяким там романтическим делам, уверяла она себя. Просто какой-то необыкновенный, красивый человек попался. Как произведение искусства. Ну что плохого будет, если она еще поглазеет на него украдкой? Он даже не заметит. И все равно на пароме делать нечего, скучно.

Случилось вот что: посредине пути из Булони Джули заскучала. Роман Фаулза она закончила раньше, чем ожидала. А газет и журналов с собой не взяла. Да она и не была любительницей периодики. Это тетушка впилась глазами в свое «Хорошее домоводство» и потеряла интерес к окружающему. А Джули хотелось еще немного побыть в волшебном мире «Мага». В этом реалистическом, печальном волшебстве, от которого захватывало дух. Поэтому она тихонько, чтобы не беспокоить тетушку, спустилась на нижнюю палубу парома, где шла веселая гульба. Здесь располагались буфетные стойки, торговавшие и разливным пивом, и всякими закусками, и главная приманка, из-за которой многие и катались на пароме взад-вперед — магазин дьюти фри, в котором можно было за половину цены английской и две трети французской купить и вина, и виски, и сигарет. А также духи и всякую парфюмерию. Джули с тетушкой сбегали туда целенаправленно, быстренько отоварились парой блоков сигарет — заказ Джона и Роберта, а также шампанским, припасенным на Рождество.

Некоторые все полтора часа пути толкутся в магазине, бесконечно примериваясь и прицениваясь то к тому, то к другому, высчитывая, сколько можно выгадать на духах или на пудре, на бутылочном пиве и шоколаде. Идиотское занятие! Нет уж, они с тетушкой Фионой не из тех. Купили быстро то, что наметили заранее, и ушли на верхнюю палубу читать. Но вот «Маг» вдруг как-то быстро кончился. Всего-то неделю назад и начала — а ведь толстый какой роман. И сначала не шел, было скучновато, непонятно, и в Греции она никогда в жизни не была, а потом вдруг захватило, заколдовало, и уже читала взахлеб, не могла оторваться. Хотя она и не могла полностью себя ассоциировать с этими двумя неврастениками — Николасом и Элисон, которые норовят то покончить с собой, то воскреснуть и которыми так легко манипулировать. Ее больше интриговал как раз сам манипулятор, сам маг, волхв, Морис Кончис. В нем была и сила, и благородство, и тайна. И она была потрясена тем, что такой волевой герой не смог в критический момент убить человека, даже когда ему за это обещали помиловать множество других. В этом была какая-то трагическая правда, важное открытие. Нерационально, но правильно.

Джули хотелось пить, и она решила купить «Спрайта» в буфете. Очередь у стойки была не слишком большая. Но минут пять постоять придется, решила Джули. Пока стояла в очереди, от делать нечего оглядела зал, столики, за которыми хохотали и перекрикивались разгоряченные поездкой и лишней кружкой пива краснолицые билдеры — строители или ремонтники, на все руки мастера. А их жены в это время воспитывали детей. То есть в основном орали на них что есть мочи.

Новый британский средний класс, между прочим, зарабатывают больше университетских профессоров. А профессора перед ними заискивают: не найдете ли, господин билдер, свободного времени в ближайшие две недели, а то у меня с крышей — труба? А тот, нет, извините, сорри, все расписано на много дней вперед. А сверхурочные меня не интересуют, мне и так деньги девать некуда, мне футбол надо смотреть и с корешами в пабе биттер пить! Запись за месяц вперед!

Вот билдеры и Францию для себя открыли. Скоро завоюют и Испанию с Португалией. Но это, наверно, хорошо. Только не кричали бы так, совсем было бы чудесно.

Какая-то интеллигентная семья с двумя детьми в очках жалась к стенке за боковым столиком. А дальше, за ними, совсем уж в углу, сидел этот человек. Джули уже хотела отвернуться, но тут дети с мамой резко встали из-за стола, наверно, в туалет направились. И Джули его разглядела: как он ужасно, неправдоподобно красив. И волнистые волосы рассмотрела, и глаза. У нее же было отличное зрение, это раз, и наблюдательность несостоявшегося художника, это два.

И в тот день сладкая грусть какая-то была на душе. Еще волшебное действие «Мага» не выветрилось. Особое настроение после поездки во Францию тоже, вероятно, сыграло свою роль. И вот вдруг вообразилось ей, что именно так должен был выглядеть Маг, таинственный Морис Кончис, в молодости. Да-да, вот в чем дело: он ни в коем случае не должен был быть похожим на Энтони Куина, который играл его в фильме! Куин — замечательный актер, но это был совершенно неправильный кастинг! Кончис непременно должен был быть вот таким невыносимо красивым, как этот человек в углу зала. А она только что мучилась, пыталась представить себе Кончиса в юности. А он вот какой, оказывается. Сомнений быть не может.

Но тут здравый смысл проснулся и начал на нее прикрикивать. Это что еще такое! Никаких магов! Прекратить идиотские мечтания! Тридцать лет скоро будет, а все туда же! Замуж надо срочно выходить, вот что. Детей рожать. А то всех женихов поразогнала, век старой девой собираешься доживать в компании с полоумной тетушкой?

Джули тут же строго поправила себя: нехорошо так о тетушке! Та хоть и чудаковата, но очень добра и, главное, кроме нее никакой родни после смерти родителей у нее не осталось. И при всех своих чудачествах тетушка прочно удерживает Джули на земле, не дает витать в облаках.

Любимая тетушкина тема тоже в последнее время про замужество. Что пора уже, в конце концов. Да, в Фолкстоне не так просто достойного жениха найти, и она правильно делала, что не соглашалась на всяких первых попавшихся. Которых, надо сказать, было одно время так много, что Джули ощущала себя принцессой местного значения, ожидающей, понятное дело, некоего принца. Ну, или, по крайней мере, человека интеллигентного, симпатичного и состоятельного, хорошо зарабатывающего. Ну, разумеется, состоятельного — ведь детям не нужен отец-неудач — ник! И, конечно же, симпатичного: ведь дети не должны быть уродами!

Но принц-интеллигент никак не объявлялся. С официантами и парикмахерами было скучно, учителя в их городе подобрались в большинстве своем уже женатые, а немногие холостяки казались людьми глубоко закомплексованными и несчастными. Или не интересовались женщинами вовсе. В риелторском агентстве, где Джули работала, и коллеги, и некоторые клиенты считали своим долгом за ней слегка приударить, но выходить замуж никто не предлагал. И слава богу! Потому что… Ну, в общем, понятно почему. Недаром агенты по торговле недвижимостью — это одна из самых презираемых в Англии профессий. Конечно, тут есть преувеличение, несправедливое обобщение. Не все они такие бессовестные и в то же время ограниченные, примитивные люди, как это себе представляют. Но доля истины в этом расхожем мнении все же была. А исключения подтверждали правило.

Исключения к тому же были давно и счастливо женаты. Эх, вздохнула Джули. Придется выбирать между Джоном и Робертом.

Она вдруг вспомнила симпатичного Джейкоба, с которым очень любила целоваться в шестом классе. Но, если честно, дальнейшая его судьба не то чтобы так уж сильно ее волновала. Хотя она иногда и делала вид, что ей было интересно узнать, что с ним произошло. На ком он женился и какие дети у него родились. Но своего кота Эдвина она любила все-таки больше.

Ну и насчет поцелуев. Конечно, ей было небезразлично, с кем будет приятнее целоваться: с бухгалтером Джоном или строителем Робертом.

Завидные были женихи, по фолкстонским меркам. Джон работал бухгалтером в компании «Сага». Целоваться с Джоном, с его не совсем правильной формы головой, тонким противным смехом и манерой что-то без умолку рассказывать, явно хуже, чем с кряжистым, но свежелицым, мужественным Робертом. Но у Джона другие большие плюсы. И не только постоянный контракт и корпоративная пенсия. Важно и то, что он много читает, с ним можно вести разговоры о театре и книжных новинках. Даже в живописи чуть — чуть смыслит. По крайней мере, может отличить импрессионистов от сюрреалистов.

А Роберт не лишен чувства юмора, но слово «импрессионист» выговорить не может, да и не желает он его выговаривать. Зато считает себя знатоком современной музыки. Прослышал, что тетушка обожает оперу. И решил к ней подольститься. Встретив ее на станции, завел разговоры на музыкальные темы. Сообщил ей, что он тоже не только хеви-метал уважает, а и попсу всякую, Клифа Ричарда, например. А это, с его точки зрения, как раз и было что-то похожее на оперу. Думал, что тетушка после этого увидит в нем родственную душу. А получилось наоборот — с того момента он совсем низко пал в тетушкиных глазах.

Джули не была девственницей, но что там произошло в колледже однажды ночью с высоким, худым и несколько высокомерным Лайонеллом, она до конца не поняла. Удовольствия точно не получила. Читала потом всякую литературу и размышляла. Надеялась, что и эту часть жизни освоит, природа возьмет свое, и пробудится то, что надо. Неприятное слово «оргазм», но надо это дело освоить, а то неудобно перед товарками.

Ну и детей надо родить, эта перспектива радовала безусловно. Так что в целом Джули позитивно была настроена в том, что касалось сексуально-марьяжного направления. Хорошее дело. Хотя, конечно, надо признать, что оба претендента на ее руку, сердце и прочее — занудноваты. Как женятся, будут непременно на диване валяться и дурацкий футбол и крикет смотреть каждый день. Но что поделаешь, такова жизнь. Другого не дано. Другое — в книгах. Которые, слава богу, никто читать ей не запретит! А вот заглядываться на всяких чужих красавцев — пустое дело.

И вдруг она увидела незнакомца совсем рядом с собой. Он смотрел ей прямо в глаза и широко улыбался. У него был потрясающий рот. И ошеломляющая, сбивающая с ног улыбка.

Потом он вдруг почему-то смешался. Как будто испугался. Заробел, что ли. Хотя как такой красавец может робеть, было непонятно. И именно это поразило ее больше всего. И растрогало.

А он, глядя в сторону, пробормотал: «Извините меня». И быстро ушел, поднялся на вторую палубу.

Джули села перевести дух. Голова кружилась. Но тут объявили, что паром подходит к Фолкстону, надо было взять себя в руки и идти искать тетушку. Забыв о нелепом приключении. Хотя рассказать кому — не приключение, а чушь какая-то. Ну, улыбнулся. Ну, извинился. Ну, ушел. Ну, красивый. А дальше-то что?

Но когда Джули поднялась на вторую палубу, тут обнаружилось невероятное: незнакомец, по дикому совпадению, выбрал тот самый угол, в котором скрывалась со своим журналом тетушка. И даже уселся, по незнанию, на место Джули. И теперь тетушка сердито выговаривала ему. Объясняла, видно, что место занято. И он как раз собирался встать, но тут увидел приближающуюся Джули и растерялся. В глазах у него шла смена каких-то странных выражений — от испуга до чего-то похожего на восхищение. Хотя последнее ей, наверно, привиделось.

Как бы то ни было, он быстро встал, извинился, теперь уже перед тетушкой, и куда-то исчез.

— Какой нахал! — сказала тетушка. И добавила классическую английскую фразу: — Иностранцы чертовы!

Джули промолчала. А подумала: «Ну да, иностранец. Ну конечно, а как же. Он же грек!»

Потом, когда они стояли в толпе перед спуском с парома, она обернулась и вдруг увидела его лицо в каких-нибудь двадцати дюймах от своего. Он опять улыбался, но теперь одними только губами, и смотрел на нее пристально и почему-то грустно. Он был такой красивый, что у нее снова перехватило дыхание.

А он придвинулся к ней вплотную и прошептал на ухо: «Дайте мне номер своего телефона».

Джули покраснела. Покачала головой: нет.

В очереди на такси он снова оказался стоящим сразу за ней. Смотрел на нее в упор. И вдруг опять улыбнулся. Это было непереносимо!

— Что опять нужно этому наглецу? — возмутилась тетка.

— Ничего, ничего, он с адресом просил разобраться…

— Чертовы иностранцы… — повторила тетка и отвернулась.

Тогда Джули быстро достала из сумочки старую квитанцию и ручку. Принялась писать. Тетушка снова повернулась к ней, но Джули успела укрыть от ее глаз бумажку и «бик». Тетка посмотрела на нее подозрительно, но, видно, не разобралась, что происходит Отвернулась снова, и тут Джули бросила в незнакомца скомканным бумажным комочком. А тот поймал его молниеносным движением фокусника и спрятал в карман. Джули смотрела на его удаляющуюся спину и думала: «Боже, что я делаю? Зачем?»

На следующий день Джули проснулась, вспомнила путешествие на пароме и удивилась. Что это на нее нашло? Умопомрачение какое-то! Но ничего, надо просто забыть эту глупость поскорей, вот и все.

А четыре дня спустя он позвонил.

2

Карл спал уже четыре часа. Посапывал мирно, потом начинал ворочаться в кресле и вдруг вскрикивал во сне. Эти вскрики действовали на Джули как удары током. Она подбегала, поправляла сброшенный плед. Стояла, смотрела. Где же он пропадал эти два с половиной месяца? И кто был рядом с ним? Судя по всему, особой радости та жизнь ему не приносила. И как же он питался, чтобы так похудеть?

На душе было муторно. Что делать, как дальше жить — совершенно непонятно. Но эти размышления пока можно было отбросить, отложить на потом. А что еще нужно сделать прямо сейчас? Подложить ему под голову подушку? Но он может от этого проснуться. Может быть, выключить телефон? А то еще позвонит какой-нибудь идиот ни свет ни заря! Это довольно часто случается, почему-то не туда все время попадают.

Хотя глупость, конечно, ей же, наоборот, надо, чтобы Карл обязательно проснулся до того, как встанет и начнет собираться в детский сад Шанталь!

Но сейчас и семи нет, можно дать ему еще поспать. Проклятый телефон отключить, где розетка? Почему проклятый? Да вечно по нему сообщают какие-то дурные вести.

Хотя не всегда было так.

Джули вдруг вспомнила, как Карл в первый раз позвонил ей после того, как они встретились на пароме.

Позвонил, когда она уже не чаяла дождаться никакого звонка — впрочем, она и с самого начала ни во что не верила. Думала: взял телефон так, на всякий случай. Ведь красавец, сердцеед, бабник, наверно. Испорчен женским вниманием до мозга костей. Зачем она, провинциальная курочка, ему нужна? Да к нему, вероятно, целая очередь всяких красавиц да светских львиц выстроилась! И все-таки ничего не могла с собой поделать: дергалась при каждом звонке. Стыдно сказать: бежала иногда к телефону!

На третий день перестала ждать. А уж от этого неурочного звонка рано утром на пятый день вообще ничего не ожидала. Хотела даже его проигнорировать, на работу опаздывала. Думала: наверняка тетушка, кто ж еще в это время звонить станет. Скорее всего, опять услышала по радио прогноз погоды и звонит предупредить, чтобы она оделась потеплей. Или чтобы зонтик не забыла. Подошла с мокрой головой, взяла трубку, сказала слегка раздраженно:

— Да?

А бархатный голос произнес:

— Это я.

Кто я? Что я? Приличия, вообще-то, требовали, чтобы Джули холодно спросила: «Кто говорит? Представьтесь, пожалуйста!»

Но пока она лихорадочно перебирала варианты, он повторил:

— Это я.

Как будто само собой разумелось, что это он, и никто другой. И что она сидела все это время у телефона и ждала только его звонка. Безобразие!

— Как дела?

Это, видно, он вспомнил, что все-таки в Англии находится, а не в своей Греции. Что здесь принято непременно и обязательно спрашивать: «Хау а ю?» Иначе это просто грубость неописуемая!

— У меня все в порядке. А у вас? — отвечала Джули. Надеялась, что звучала достойно, спокойно. Хотя голос все-таки дрожал слегка, предатель.

И тут же спохватилась: ответив на формулу «Как дела?», она тем самым как бы признавала, что знает, с кем говорит. А надо было ведь изобразить недоумение! Но теперь уже позд но. Господи, она даже не знает. как его зовут! Какое неприличие…

— Меня зовут Карл. Я фотограф. Хотел бы пригласить вас в кафе на чашку кофе. Или чая.

Джули была поражена. Хотела сказать: какое странное имя для грека — Карл. Но сдержалась. От растерянности не нашла ничего лучше, как тоже представиться:

— А я — Джули… Очень приятно!

Ох уж эти английские формулы! Выскакивает «очень приятно» автоматом, как только производится обмен именами. А ведь тем самым признаешь право собеседника продолжать разговор. И даже даешь понять, что можешь согласиться на такое нелепое предложение: пойти в кафе с совершенно незнакомым мужчиной. Причем иностранцем! Ой-ой-ой! Что сказали бы папа с мамой! Что скажет тетушка! Ну, ей, впрочем, совсем не обязательно об этом знать…

Вот опять она растерялась, не сообразила, что сказать. А между тем в своем городе имела репутацию довольно бойкой и сообразительной девушки с острым язычком, на который лучше не попадаться. Но вот вышла на международную арену и… позор какой-то!

— Я в прошлый раз проезжал через ваш город, видел там, внизу, на подъеме на Олд-Хай-стрит, ресторан или кафе… Называется «Кафе Ройял». Уютное место. И в будние дни там, по-моему, не очень много народу. В среду, в четыре ровно, не опаздывайте, пожалуйста.

Нет, ну каков нахал! Права тетушка.

Но вместо того чтобы четко и ясно поставить нахала на место, Джули принялась лепетать, что работает в среду до пяти, ну, в крайнем случае полпятого может освободиться…

— Я в другое время не могу, — сказал Карл. Как отрезал. — Придумайте что-нибудь. Поменяйтесь с коллегами. Вы где работаете?

— В агентстве недвижимости «Бертон и Виллерс».

— Тогда, я думаю, проблем не будет. Вот если бы вы на атомной электростанции трудились…

Джули неожиданно для себя прыснула. Хотя так себе шуточка. Но с тех пор так и повелось: когда он хотел ее рассмешить, ей тут же делалось смешно. Но ведь раньше ей это было совсем несвойственно! Просто гипноз какой-то!

— С нетерпением жду встречи, — сказал он очень вежливо, но довольно формально. И повесил трубку.

А она, как полная идиотка, стояла еще некоторое время с трубкой в руке и смотрела на нее. Как будто видела в ней Карла. И ужасно досадно было, что разговор уже закончен, что бархатный голос с таким забавным, милым акцентом больше не звучит. И что как-то глупо все вышло, не смогла она показать, как она остроумна, находчива и начитанна. Потом опомнилась, сказала себе строго: о чем ты? Не должна ты была ему ничего показывать, отпор ему надо было дать. За кого он вообще тебя принимает? Да ни за что не надо идти в это дурацкое кафе, еще чего!

Поменяться оказалось непросто. Даже при том, что она была совладелицей агентства, в котором трудилась, — получила в наследство от родителей долю в бизнесе. Впрочем, это тот еще был бизнес — одно название. Торговля недвижимостью в семидесятые шла ужасно, точнее, почти совсем не шла. А какая могла быть торговля, когда налоги душили средний класс. Свыше восьми тысяч фунтов в год получаешь — гони шестьдесят процентов, а со всего, что больше двадцати тысяч, и вовсе восемьдесят три процента! Пытаясь отбить у британцев вековую привычку к предпринимательству, социалисты-лейбористы придумали еще и категорию «незаработанный доход». То есть доходы от бизнеса облагались еще дополнительным пятнадцатипроцентным налогом. Состоятельные люди толпами покидали Британские острова — кому охота отдавать девяносто восемь процентов прибыли правительству! Но, видимо, в этом и был замысел: ликвидировать эксплуататоров как класс без кровопролития. Правда, экономика от этого пришла в плачевное состояние, Англия быстро превращалась в страну «третьего мира». Но в провинции этот упадок ощущался не так остро: здесь, по крайней мере, почти всегда убирали мусор и редко отключали электричество.

Никаких дивидендов Джули давно уже не получала и вынуждена была, бросив работу в школе Святой Энсвиты Фолкстонской, запрячься в торговые операции сама. В надежде, что все когда-нибудь да выправится. Вышел на работу и ее партнер, мистер Виллерс, в свое время основавший агентство вместе с ее отцом. Он назначил себя директором, а Джули была так, неизвестно кем. То ли замом, то ли просто рядовым агентом. По крайней мере, она сама осуществляла и почтовые рассылки, и ездила с потенциальными клиентами осматривать дома и квартиры, и препиралась с адвокатами и Регистрационной палатой. Впрочем, не брезговал черной работой и сам директор. А кроме двух совладельцев в конторе трудился только еще племянник Виллерса да несколько часто менявшихся временных сотрудников.

У коллег уже были свои планы и рабочие обязательства. Пришлось чуть ли не умолять, унижаться, заискивать и перед Виллерсом, и перед худосочным племянником, потому что они должны были взять на себя ее работу на последний час в среду. Ну и врать пришлось, отвечая на вопрос, что это ей так приспичило. Врать она ужасно не любила, и потому получалось у нее это совершенно неубедительно. Коллеги посматривали на нее подозрительно и бог его знает что говорили у нее за спиной.

Без двух минут четыре она вошла в «Кафе Ройял». В зале было пусто, только одна какая-то пара довольно пожилых туристов пила чай в уголке. Как только официант отворачивался, они начинали хватать друг друга за руки. И даже, кажется, под столом за коленки. Ясное дело, любовники! Оторвались от своих половин и безобразничают на старости лет.

Джули тоже уселась в углу, потому что и ей не хотелось, чтобы ее заметили с улицы. Вообще место было выбрано неудачное. Тетка, конечно, сюда не забредет, но кто-нибудь из общих знакомых может. По закону Мёрфи, закону подлости.

Джули нервничала, а Карл все не шел. На семь минут опоздал. Она уже начала думать: все, не придет. И как она, дура, могла согласиться?

И вдруг он появился. Как будто материализовался из воздуха. Джули потом много раз будет изумляться этой его способности появляться и исчезать мгновенно, незаметно и бесшумно, пока не привыкла наконец. Один из многочисленных его талантов, которые ей только предстояло открыть.

И вот он сидит напротив и внимательно и чуть-чуть грустно смотрит на нее. Даже головой, кажется, покачал — как будто обнаружил в ее внешности признаки опасной болезни.

— Что-нибудь не так? — спросила Джули и обрадовалась — теперь она обрела свой голос, свою обычную, слегка ироничную манеру.

Но это долго не продлилось. Он начал говорить, и через несколько секунд она уже была загипнотизирована, покорена. Ничего больше не надо было ей в жизни, только сидеть, слушать негромкий, обволакивающий голос и смотреть, смотреть не отрываясь в эти глаза, на эти волосы и губы.

И как-то между прочим вдруг пришло понимание — с ним не нужно будет чего-то там ждать, что-то такое в себе развивать, тренироваться по книгам сексуального образования. Ничего подобного не потребуется, все произойдет само собой и немедленно. Да хоть прямо сейчас. Вот пригласит его сейчас домой, и все тут же обязательно и случится. И будет замечательно, красиво, незабываемо. Всякие оргазмы и что там еще. Все будет!

Откуда это было известно? Да непонятно откуда. Известно, и все тут.

Джули покраснела. Какой ужас! Это же просто разврат! Может, это пара в углу своим примером так на нее подействовала? Или вдруг забродили в ней знаменитые женские соки, о которых она столько слышала и читала, но в существование которых до сих пор до конца не верила?

Она как бы вдруг разделилась на двух Джули: одна с упоением внимала рассказу о необычной, полной приключений жизни вольнонаемного фотографа, который колесит по всему миру, живет в самолетах и на поездах, чуть ли не весь земной шар изъездил и все войны освещал. И чего только он не навидался, жизнью рисковал, но стал знаменит в своем деле, очень неплохо зарабатывает, хотя, бывает иногда, мечтает все-таки о своем уголке, тихом пристанище, где можно было бы перевести дух.

А вторая Джули наслаждалась бархатным голосом, который проникал во все поры ее организма, его губами, ровными белыми зубами, его сильными длинными пальцами. И — да, да — мысленно раздевала его и себя заодно, воображала их обоих голыми, на ее кровати, да хоть на ковре, да где угодно. И упивалась этой греховной картиной совершенно.

Она не понимала только, сможет ли сделать ему неприличное предложение, справится ли, выговорит ли жгучие слова, не потеряет ли голос. А что же делать? Просто взять его сейчас за руку и вести к себе домой, ничего не говоря? Да он, наверно, будет шокирован. Подумает: маньячка какая-то…

Понятно одно: надо заполучить его, хоть ненадолго! Даже если на один раз всего, потом будет что вспоминать всю жизнь. И ребенка, ребенка бы от него родить или двух, да чем больше, тем лучше! Красивых, умных, счастливых. Потому что какие еще от него могут быть дети?

Но как объяснить ему все это? Да еще так, чтобы он не испугался? Да и как слова подобрать?

— Вы знаете, Карл… — попробовала она, но тут же осеклась. Хрип какой-то выходил. Ничего не получалось. Ничего!

— Вы с кем живете? — вдруг спросил он. Он будто помогал ей.

И голос сразу нашелся!

— Я живу одна, совершенно одна!

— Серьезно? — удивился он.

— Понимаете, я поздний ребенок, и два года назад мои родители умерли, один за другим. Печально, конечно… Но, по крайней мере, они оставили мне целый дом с садом. У меня есть тетя — вы ее видели на пароме, но она живет совершенно отдельно.

— Какое грустное совпадение. Я ведь тоже круглый сирота, — сказал Карл и после небольшой паузы спросил: — Ну, у такой невесты прехорошенькой, да еще с таким наследством, наверно, от женихов отбоя нет?

Нет-нет! То есть да. Отбоя нет. Но никого, с кем хотелось бы жизнь связать. Так все, несерьезно…

И смогла наконец прямо посмотреть ему в глаза. Чтобы он понял. И тут же стушевалась. Что же это я делаю? Навязываю себя человеку, о котором ничегошеньки не знаю. Может, он… Как это? Жиголо, альфонс, например. Или того хуже…

Но Карл тоже вдруг смешался. Отвел глаза. Засмущался как будто. И это ей так понравилось! Как тогда, на пароме. Ну не бывает альфонсов, бандитов или развратников, которые бы так мило смущались! Или бывают? Она же по книжкам да по фильмам судит…

Карл вдруг посмотрел на часы. Откашлялся. Сказал тихо и грустно:

— К сожалению, мне надо ехать. У меня паром через полчаса. А вечером мне надо быть в Брюсселе. Но… если вы дадите мне свой адрес… Я могу заехать на обратном пути. Дней через пять.

И поднял свои бездонные черные глаза.

Джули снова покраснела. На этот раз сильно. Стала наверняка совершенно пунцовой. Достала ручку из сумки. И медленно, отдавая себе отчет в том, что делает, стала писать адрес на салфетке. Это было страшно стыдно. И в то же время страшно приятно. Как будто она уже… уже она… Голова гудела, но главное — невиданно сладкая немота разливалась по внутренностям. По этим… как их прилично называть? По чреслам. Вот.

По-прежнему горя всем лицом и не глядя на него, она сказала хриплым голосом:

— После шести я почти всегда бываю дома.

Потом решилась посмотреть ему снова в глаза.

А он улыбнулся в ответ своей сногсшибательной улыбкой. И сразу стало легко и просто. И никакого стыда. Все именно так, как должно быть. Красиво. И правильно!

После того как он расплатился и, махнув ей рукой, вышел, Джули еще долго сидела в оцепенении. Она больше ничего такого неприличного не воображала — нет. А зачем? Придет пора, и все случится как должно.

Она просто сидела и улыбалась. И была счастлива. Такое было у нее занятие — быть счастливой, — а потом заказала себе еще рюмку красного вина. Но это уже было лишнее. Она была и так пьяна, без всякого алкоголя.

И тут вдруг — чуть-чуть она с Карлом разминулась — в кафе ввалилась тетушкина подруга Бриджит. Привела с собой своих гостей из Лондона, как выяснилось. И виду, конечно, не подала, что удивилась, застав в кафе Джули. Пьяную, судя по блуждающему взгляду и пунцового цвета лицу. Радушно так ее приветствовала, лицемерка. Представила своим друзьям. Но тетушка была проинформирована безотлагательно, позвонила в тот же вечер и устроила истерику. Решила, что Джули спивается. Ходит одна по ресторанам и распивает вино. В рабочее, причем, время.

Через пять дней он не приехал, а она так ждала. Не приехал и через шесть. И через семь. Но на восьмой день в девять вечера с небольшим — уже новости по Би-би-си начались — раздался звонок в дверь. У нее громкий такой, традиционный, был тогда звонок — покойника мог бы разбудить. И она шла к двери с бьющимся сердцем, ощупывая свое лицо, свое платье — все ли в порядке.

Карл стоял на пороге и улыбался.

— Извините. Все планы нарушились. Пришлось еще во Франкфурт смотаться.

— Могли бы позвонить, — вырвалось у нее. — А то я тревожилась.

Она не подозревала в тот момент, что впереди У нее теперь очень много таких тревог и этих приездов с опозданием на несколько дней. И неожиданных отъездов. И этих разговоров о звонке по телефону. Трудно, что ли, трубку поднять? Это скоро станет частью ее странной, беспокойной и то ли очень счастливой, то ли, наоборот, несчастной жизни. Но пока она еще ничего об этом не знала. Все было впереди.

3

Карл спал уже пять часов, когда вдруг проснулась Шанталь. Обычно хоть из пушки стреляй, не добудишься, утром из кровати поднять бывает проблема, а тут как будто что-то почувствовала. Джули как раз в очередной раз проведывала Карла, поправляла свалившийся плед, когда Шанталь появилась в гостиной и закричала. Стоит босая, в ночной рубашке, вся сияет и пищит: «Папа вернулся!»

Джули прижала палец к губам. Взяла ее за плечи, вывела в коридор. «Тише, тише, не разбуди его, ему надо выспаться». Шанталь кивала, она была на все согласна. Только в детский сад теперь не желала идти. Какое уж тут…

Уговаривала-утоваривала, дескать, вернешься, папа как раз и встанет. Еле-еле выпроводила. Слава богу, соседка Лиз как раз везла сына на машине и захватила Шанталь с собой.

Но Карл тем временем не подавал ни малейших признаков пробуждения. Сколько же он будет спать? Это же ненормально. И какой сон странный, действительно похожий на горячечный бред. С вскриками этими жуткими… Может, врача вызвать?

Джули почему-то была уверена, что Карлу эта идея не понравилась бы. Он ни разу на ее памяти к докторам не обращался. Как-то, кажется, не очень их уважал. Отзывался иронически. Лечил себя и Джули сам — от гриппов и других вирусов, не говоря уж о всяких банальных порезах, ожогах, гематомах. Действительно в медицине разбирался. Впрочем, он разбирался почти во всем, и это всезнайство иногда Джули раздражало. Должен же всему быть предел.

За раздражением скрывался страх, который никуда не уходил, как она ни старалась. Чудовищное подозрение, что она вообще ему не пара. Что у них — как это у французов называется? — мезальянс.

Мало того что он красавец, хоть в кино снимай, так еще и блестящий, объездивший весь мир космополит, полиглот, источник неистощимого запаса анекдотов и невероятных историй. Она — скромная провинциалка, пусть и относительно хорошенькая, школьная учительница начальных классов по образованию, превратившаяся волею случая в агента по торговле недвижимостью. Что может быть прозаичней, приземленней, провинциальнее этой профессии?

У него был мягкий, смешной, милый акцент. Из-за него и сам он казался тоже мягким, забавным, пушистым. Добрый великан. Добрый супермен.

Со временем этот акцент сам по себе стал ей казаться признаком изысканного ума. Но помимо родного немецкого, он свободно говорил еще на множестве языков, Джули даже не была уверена на скольких. Он отшучивался. Нес чушь. Как-то Шанталь к нему пристала, скажи, папа, сколько языков ты знаешь? Он ответил: двенадцать. Нет, четырнадцать. Или шестнадцать. Двадцать три! Забыл сколько. И смеется. Заставил Шанталь повторять — это он цифры с ней разучивал. А вообще, говорит, это шутка, конечно. Если столько языков знать, голова лопнет. И страшно забавно показал, как глаза из орбит вылезают, как переполняется, распухает голова. Шанталь даже испугалась сначала. А потом захохотала. И всем подружкам потом демонстрировала, как это бывает, когда от иностранных языков лопается голова.

Однажды Джули подошла к телефону — женский голос с певучим акцентом спросил: «Можно поговорить с Карлом?» — «А кто его спрашивает?» — «Это Мадрид, Журнал «Ола!».

Карл взял трубку и принялся бойко издавать красивые межзубные и слегка шипящие звуки, причем с пулеметной скоростью. Закончил разговор: доволен ужасно, ему большой фоторепортаж заказали. Джули спрашивает: ты же говорил, что ты итальянским владеешь? А это ведь испанский был, не так ли? Да, отвечает Карл, разница невелика…

Ну да, невелика, конечно… А с французским тоже? Болтал неделю назад с редактором из «Пари-матч», так стекла в буфете дрожали от раскатистых картавых «р» и носовых «н». А может, от итальянского до арабского рукой подать? Ну, нет, арабский — это, конечно, нечто особенное. Грамматика там непростая, корневая система, пятнадцать пород глаголов, но употребляются, к счастью, в основном только десять…

— Ну, слава богу, что только десять, — говорила Джули, — а то я уже беспокоилась…

— Не ерничай, действительно трудный язык для европейца, — говорил Карл.

— Трудный язык? То-то ливиец Мунтазар, единственный на весь город араб, говорит, что такого красивого произношения, как у тебя, ни у одного иностранца никогда не встречал…

— Ну это… Это был такой период, после школы, сидел без работы, делать было нечего, скучно, вот взял и выучил.

— Ну да, да, конечно. Выучил от делать нечего арабский. Так, между прочим. После школы.

А вот греческого он не знал вовсе. Так, может быть, несколько фраз. Объяснял ей с Шанталь, чем греческие буквы отличаются от латинских. Что такое альфа и омега.

А ведь она в начале их знакомства была на самом деле уверена, что он грек! Сама себя убедила. Идиотизм полный. Начиталась Фаулза, заколдовал ее маг Морис Кончис, вот она и вообразила себе невесть что.

— Я — грек? — Почему-то это казалось Карлу ужасно смешным. Он так заразительно хохотал, что и она не выдерживала, начинала смеяться вместе с ним и долго не могла остановиться. Ну и Шанталь, если при разговоре присутствовала, тоже присоединялась.

Как-то раз растрогал Джули, стал ее расспрашивать про Фаулза и про ее любимый роман «Маг». Сказал:

— Я ведь так понимаю, что мы ему обязаны тем, что мы вместе?

Стал листать книгу перед сном. То ли пять минут, то ли десять. На следующий день еще немножко полистал. И, кажется, на третий еще чуть-чуть. Потом говорит:

— Ты мне неправильно рассказала. Чтобы спасти односельчан, Кончис не просто должен был тех двух партизан убить. Немцы хотели, чтобы он забил их насмерть прикладом автомата — на глазах у всех.

— Какая разница!

— Огромная! Нажать на гашетку — это одно. Пуля летит мгновенно и делает свое дело как бы отдельно от тебя. Бить — до смерти — беззащитного человека по голове прикладом, видеть кровь, слышать, как он кричит и как ломается его череп, — совсем другое. Помнишь: сначала Кончис согласился — когда думал, что ему придется просто стрелять. Но потом обнаружил, что немцы не дали ему патронов. И вот эту цену он не готов был заплатить. От этого он отказался, даже под страхом смерти. Готов был погибнуть, но случайно жив остался. А восемьдесят человек заложников обрек на смерть.

— Да, — согласилась Джули. — Ты прав. Как-то у меня в голове все перемешалось. Наверно, мне хотелось, чтобы он отказался убивать любым способом. Это было бы, может быть, и неправильно, ведь заложники все равно тогда погибли бы… но в этом была бы последовательность. Своя правда. А вот такое чистоплюйство… Непонятно, как к нему относиться.

— Но в этом тоже есть своя правда! — вдруг горячо стал возражать Карл, — Джули даже удивилась. Обычно он избегал разговоров на морально-нравственные темы, отшучивался, прятался за иронией. А тут вдруг так серьезно. Что-то его в этой истории задело. — Ты помнишь, что там с этими партизанами немцы сделали? Одному гениталии вырвали. Другому рот выжгли. Застрелить их — было бы актом милосердия. Да еще восемьдесят своих односельчан тем самым спасаешь. И совсем другое — отбросить все человеческое, забивать этих же несчастных людей насмерть прикладом у всей деревни на глазах. Сам Кончис не стал бы себя уважать после этого. И никто в деревне, даже спасенные им люди, тоже бы его больше не уважали. Между этими двумя видами убийства — огромнейшая дистанция. Я не утверждаю, что он был прав… В той ситуации не было хорошего варианта выбора. Нет, даже терпимого не было. Что бы он ни сделал, он все равно был бы проклят. Но тогда остается что? Следовать инстинкту. Своей сущности. И знаешь что? Такого рода выбор в жизни иногда на самом деле приходится делать. Между одним гнусным образом действий. И другим, не менее гнусным. А третьего не дано.

Тут Джули перепугалась, и Карл решил успокоить ее:

— Ну это я так, теоретически… Раз уж ты меня Кончисом объявила. Магом, то есть.

— Заметь, молодым, довоенным Кончисом! Который еще не прошел через весь этот ужас… И он мог еще радоваться жизни!

— Вот я и радуюсь, — сказал Карл и схватил Джули, повалил ее на ковер, стал срывать с нее блузку, лифчик, трусики.

О, как прекрасно, когда он это с ней делает! О, как красиво! Как изумительно отдавать ему себя! Скорей, скорей, мой милый, где твои чудные пальцы, твои сильные смуглые руки, где твой могучий Он. Да, да, поцелуй меня здесь. И теперь там! И там тоже! О, какой прекрасный, длинный у тебя язык!

Ей совсем не стыдно все это делать с ним. Вернее, чуть-чуть стыдно, сказывается ханжеское провинциальное воспитание. Но чем стыдней, тем слаще! Скорее, скорее, войди в меня, мой любимый, мой красивый и удивительный. Бери меня, я вся твоя. Вся!

Никак она не могла до конца насытиться им. Дрожа, извивалась в сладких судорогах, кончала по многу раз, и все равно хотелось еще и еще. Хотелось, чтобы он проник в нее еще глубже, хотя глубже вроде некуда. Трахай меня, любимый, во все мои дырочки. Трахай покрепче. Вонзай Его в меня, войди во все пещерки… Войди в мои легкие, в сердце, в печень!

Опомнившись, Джули беспокоилась — да в себе ли я? И от него скрывала свою ненасытность, а то он не то что-нибудь про нее подумает. Или, наоборот, как раз то…

Может, она и стала нимфоманкой какой-то — но это только с ним и только ради него. Она так пронзительно его любит, что готова пожертвовать всем. Даже жизнью. Даже сексом! Да-да, если бы он, не дай бог, попал бы, например, в аварию. Или его ранили бы на одной из этих бесчисленных войн, на которые он мотается. И стал бы он вдруг в результате травмы импотентом, она бы не стала любить его меньше, о нет!

Ну да, конечно, это не совсем честный мыслительный эксперимент — ведь у него останутся его потрясающие длинные пальцы, его горячий изумительный язык… А этого достаточно, чтобы она очень даже замечательно кончала… Проверено на практике… Да она от одного его взгляда может! Ну хорошо, а если бы он ослеп, оглох, если бы его паралич разбил? И тогда она все равно бы его любила и не променяла бы ни на кого. И кончала бы от воспоминаний.

Но с сексом все-таки лучше! Так за-ме-ча-тельно!

Господи, что же со мной творится, какие безумные мысли приходят в мою бедную, очумевшую голову! — думала Джули. Ведь это, наверно, род безумия. Тетушка точно подозревает ее в сумасшествии.

Но главное — только он ей нужен, только он. Был бы другой — и никаких оргазмов, никакой ненасытности. Так, имитировала бы что-нибудь с Джоном из жалости. А сейчас… иногда она ловила себя на том, что слишком, нереально счастлива. Что это выпал ей какой-то фантастический выигрыш. И ничем это счастье она не заслужила. И страшно его потерять…

И даже поговорить с ним нельзя откровенно на эту тему. Потому как невозможно, чтобы он узнал, какой властью он над ней обладает. Он и так, наверно, догадывается, змей! А так хотелось, так нестерпимо хотелось объясняться ему в необъятной любви. Признаваться, краснея, как в первый раз. Заливаясь пунцовой краской от счастливого смущения. Держать его за руку. Гладить его. Касаться губами. Без всякого сексуального содержания. Просто нежно. Хотя пойди, удержись потом, когда он начинает откликаться.

Могла любоваться им часами. Только была проблема — это надо было делать так, чтобы он не замечал.

А он, конечно, замечал. Но благодать была в том, что это ему нравилось. Игра была такая, приятная для обоих.

Все подружки, все соседки ей завидовали. Даже еще понятия не имея, как им хорошо в постели. Они-то со своими занудами еле-еле пыхтят под одеялом, в темноте, не глядя друг другу в глаза. И она бы тем же занималась с Джоном. Или с Робертом. Или с кем-то еще. Это онанизм, а не секс. Но они, все эти бедняжки, даже не догадываются, что бывает другое.

Но, даже не подозревая обо всем этом, живя в своем несчастном сексуальном средневековье, они все равно завидуют. Потому что видят, какой он красивый, как с ним интересно, как весело. Вон их городская красавица, Рита, сбежала бы к нему от своего занудного Джорджа, только пальцем помани. Джули же видела, как она на Карла смотрела тогда, у них в саду, на барбекю после свадьбы. А он не обращал на эти взгляды ни малейшего внимания. Ему плевать было на всю Ритину красоту, и на ямочки, на глазки, и на шейку. И на «Шанель» и весь ее макияж. Ему не до нее было. Он делом был занят — мясо жарил. И как жарил! Он вообще готовит как бог.

Но вот беда, на Риту ему, может быть, наплевать именно потому, что его десятки таких Рит окружают. Да еще красивее — в десять раз! Пообразованней. Помоложе. Он ведь даже конкурсы «Мисс Вселенная» и «Мисс Мира» снимает.

Джули представляла себе, как главные красавицы мира собираются за кулисами, а Карл ходит между ними, фотографирует. Заигрывает с ними, шутит. И когда он уходит, десятки невыносимо красивых головок поворачиваются ему вслед. Выбирай…

И от этой воображаемой картины душа Джули приходила в болезненное смятение, она гнала эти подлые мысли прочь изо всех сил, но они, проклятые, каждый раз возвращались. И ревность, злая и беспощадная, терзала ее до горьких слез, после которых никакого облегчения не наступало.

Тетя совсем не одобряла их брака. Вспоминала пословицу: «Красивый муж — чужой муж». Фыркала. Говорила: «Да еще иностранец! Какая-то смесь немца с цыганом. Да еще перекати поле — фотограф!» Качала головой удрученно. Эх, что сказали бы покойные родители…

Но потом Карл возвращался из очередного своего турне, веселый, ясноглазый и страстный, и они занимались часами сексом, и все ее недавние страхи казались ей снова чепухой. И ну ее к черту, эту зловредную старуху, тетку Фиону!

Как-то раз, после двухчасового сеанса страстного и акробатического секса, Джули лежала счастливо опустошенная на ковре и, глядя на изящную, никогда ей не надоедавшую лепнину на потолке, вдруг вспомнила «Мага» и сказала:

— Но ты зря не прочитал все подряд. Такие великие книги нельзя просто перелистывать. Иначе контекст разрушается. Если бы ты прочел все, то тебе было бы понятнее, что я имела в виду. Почему ты — молодой Кончис.

— А мне и так понятно. И я, в общем-то, все и прочитал.

— Не разыгрывай меня, пожалуйста! Я знаю про твою технику скорочтения, но такой толстенный роман… Сколько ты на него потратил — полчаса в общей сложности? Или меньше?

Вечно Карл шутил над ней. Иногда правду от шутки трудно было отличить, но в данном случае все было ясно. Разыгрывает! Даже при его феноменальных способностях прочитать целиком такой толстенный том за столь короткое время было невозможно.

Обычно в подобных ситуациях, когда Карл начинал казаться «слишком умным», он сам переводил разговор на другую тему. Но тут вдруг решил что-то ей доказать, что ли. Сказал:

— Я не только все прочитал, но некоторые особенно понравившиеся мне места выучил наизусть.

— Не смейся надо мной!

Карл закрыл глаза и начал декламировать:

Cras amet qui numquam amavit,

Quique amavit cras amet.

Что означает, примерно, в моем переводе: «Познает любовь не любивший ни разу, И тот, кто любил, тоже познает любовь».

— А ты и латынь знаешь? — спросила Джули.

— Да нет, так, с пятого на десятое…

— Ну а что это означает? Первая строчка — кто не любил, тот полюбит, все ясно. А вторая? Как это — кто любил, познает любовь? Опять, что ли, полюбит?

— Знание любви есть иллюзия. Самообман. На самом деле она каждый раз разная, непредсказуемая. Нечто совсем другое, неизведанное. Но вообще это, кажется, что-то из культа богини Венеры. По ночам его адепты эту фразу скандировали. Призыв такой: чем больше любви, тем лучше. И новой.

Что-то в этом месте разговор перестал Джули нравиться. И она решила повернуть его чуть-чуть в другую сторону. Прочь от темы новой любви.

— Послушай! Признавайся. Ты же меня разыграл! Насчет того, что все прочитал и куски наизусть выучил. Ведь этот латинский стих — он же в самом конце! Ты просто заглянул на последнюю страницу. Две строчки запомнить — это даже я могла бы. Признавайся: разыграл?

— Ну да, да!

И смеется.

Ну и слава богу, что смеется! Хорошо, что это розыгрыш. А то ей как-то не по себе было: что, если он действительно всего «Мага» прочитал минут за тридцать? И куски еще якобы выучил наизусть. Вот ведь шутник!

4

Как только Шанталь уехала в детский сад, Джули тихонечко вернулась в гостиную и устроилась на стуле прямо напротив Карла. Сидела, смотрела на него. Сердце таяло от жалости. Но не только. Привычное уже теперь едкое чувство примешивалось. Смотрит на возлюбленного и ненавистного супруга своего, и мысль сверлит мозг: почему он так похудел? Что он делал столько времени? Кто был с ним? Может быть, неразборчивый, беспорядочный секс с кем попало и есть одна из причин его изможденного состояния?

Тетка, главная разоблачительница Карла, его Немезида, во многом оказалась права. Сколь ни прискорбно это признавать.

Почему-то она единственная с самого начала его невзлюбила. Как повелось с той первой встречи на пароме, так он все для нее оставался «иностранец проклятый». Да что ты такая у меня ксенофобка, тетя? — спрашивала Джули. — А как же твоя опера любимая? Ее ведь все больше иностранцы сочиняли, не так ли? Всякие там «проклятые» итальянцы, да немцы, да еще французы.

— Опера — другое дело, — сухо отвечала тетушка.

— Почему другое? Ты как-то отделяешь искусство от реальности…

— Вот именно! — говорила тетушка.

И все тетя подозревала Карла в чем-то, в том, что он якобы женился на ней по расчету, только для того, чтобы каким-то корыстным образом ее использовать. Что на дом зарится. Да он десять таких домов купить может! Но этот довод тетушку не убеждал. Ну, значит, ему одиннадцатый нужен. Или для него местоположение важно.

А что — действительно удобно. И до Лондона рукой подать, если что. И до континента — хоть до Франции, хоть до Голландии, хоть до Бельгии. Прыг на паром — и оттуда дальше, в глубь континента. Ему же надо по работе мотаться все время. А тут такая ночлежка посередине комфортабельная, домашний уют и забота. Накормят, напоят и спать уложат. («Ну, не сразу уж таки именно спать», — думала в этом месте Джули и улыбалась про себя.) Но тетушка знай долбила и долбила в одну точку. Ну, по ней, по тетушке-то, выходило, что любой самый захудалый англичанин автоматически превосходит любого самого замечательного иностранца, это уж само собой. Вот была бы она с Джоном, например… Вот это было бы дело. А так… Эх, хорошо, что бедные ее родители всего этого не видят.

Разговоры про родителей Джули, конечно, задевали. И потом тетушка невольно подводила ее ко все той же, не дававшей покоя мысли. Ну ладно, дом не дом, местоположение или что там еще… Но что действительно его к ней привлекло?

С чего это выпал ей такой фантастический выигрыш?

Любил ли он ее? Джули старалась не додумывать до конца ответ на этот вопрос. Нужные слова он говорил, но насколько искренне? Он же актер гениальный, сыграет тебе все что угодно.

Была, правда, у нее надежда, что другого человека, неотделимого от нее, он полюбил всерьез. На грани одержимости. С первого дня, когда она привезла Шанталь из роддома. И он посмотрел в ее синие глаза. Сказал пораженно:

«Слушай, она как будто уже все понимает. Как будто знает, кто я такой. И кто ты. Какая-то даже мудрость в глазах. И даже печаль. Бог знает, что такое. Я не знал, что такое бывает».

И все. Пропал! Попал в сети. Которых никто ему и не расставлял. Хотя он, конечно, намекал поначалу, что беременность лучше бы прервать. Пока они не наладили свою жизнь и так далее. Пошлости обычные нес, хоть в этом был ничуть не лучше других. Но Джули отрезала: нет, этого не будет. Теперь было бы очень жестоко ему напоминать, что он когда-то хотел убить Шанталь.

А потом мог часами играть с ней. С веселым изумлением наблюдал за ее движениями. С восторгом рассказывал каждому, кто готов был его слушать, что нового она продемонстрировала за день. Как засмеялась в ответ на веселую гримасу. Сама состроила потешную рожицу. Издала звук, явно похожий на «сит даун» — «садитесь», причем абсолютно уместно. Ловко схватила тетку Фиону за нос, как раз когда она собиралась разразиться очередной тирадой.

Вместо прежних баек и рассказов об экзотических местах, невероятных людях и страшных приключениях — вдруг такие обыкновенные, житейские, хотя по-своему очаровательные семейные истории. Соседи и приятели были разочарованы. Таких преданий они и сами могли порассказать сколько угодно. Рита даже один раз презрительно, но негромко фыркнула у Карла за спиной. Но он, конечно, заметил, у него же глаза в затылке. Лицо едва заметно дрогнуло. «Все, Риточка, конец», — с удовлетворением подумала Джули. И действительно, в следующий раз, когда зашла речь о какой-то соседской вечеринке, Карл поинтересовался, а ожидается ли Рита? «Ага, вот в чем дело! — весело подумала Джули. — Вот и я тебя, мой дорогой, могу иногда прочитывать, а не только ты меня». «Если она будет, я не пойду. И ты знаешь почему», — буркнул Карл. И снова Джули была поражена: оказывается, он прочитал, что она его прочитала!

Карл восторгался тем, как ловко и быстро Шанталь ползает по коврам. Долго вставать на ноги не хотела, Джули уже тревожиться начала, к врачу обращалась. А он говорил: не беспокойся. Ей незачем пока ходить, когда она так лихо перемещается и без того. Придет момент, и пойдет. В одно мгновение. И оказался прав: Шанталь в один прекрасный день встала на ноги и сразу побежала. Не говорила, не говорила, а потом стала выражаться сразу витиеватыми фразами. Целыми оборотами. «Видите ли, дело в том…» «С одной стороны — да, но с другой — нет…» Еще трех лет не было, а уже такая диалектика! Просто гениальный ребенок, вот и все, говорил Карл, и глаза его сияли.

Брал ее крошечную ручку в свою лапу, рассматривал, точно никогда не видел более удивительного предмета. Украдкой подносил маленькие пальчики к губам.

Ревновала ли Джули к дочке? Ну если быть честной, то конечно. Но подавляла в себе это низкое чувство. Умом понимала: это самый крепкий цемент, связывающий их семью. Главная гарантия.

Других поводов ревновать было более чем достаточно. И не к дочке. А ко всем этим неизвестным прекрасным женщинам, которые наверняка окружали его там, в этих странных мирах, в которых он вращался и куда Джули доступа не было.

Все эти бесконечные поездки. То в Париж, то в Брюссель, то в Берлин. Иногда и в Вену тоже, но это редко, почему-то Карл свой родной город не очень любил. Возвращался — и привозил с собой чужие, странные запахи. Джули казалось — именно женские. Или этот его отсутствующий взгляд. Где-нибудь за обеденным столом. Сидит, как истукан, перед тарелкой с жарким по-чилийски и будто не видит ее. А Джули так старалась! Рецепт раздобывала. Тренировалась на тетке. Ведь не сосисками с пюре его кормить и не йоркширским же пудингом и тем более не «фиш энд чипс» — рыбой с жареной картошкой. А он отрежет кусочек уникального мяса, на изготовление которого ушло несколько часов, положит в рот аккуратно и вдруг застынет. Потом вроде вспомнит, что жевать надо. Жует, но вряд ли понимает что.

— Ну как, вкусно? — спросит Джули дрогнувшим голосом.

— О да, замечательно! — вроде бы очнулся. Улыбается. Глаза вернулись из того, другого мира. Может быть, он инопланетянин? Доктор Кто?

Тетушка говорила: и ты веришь, что он тебе не изменяет? И гнусно ухмылялась. А она отвечала, гордо задрав голову: да, верю! Ну-ну, говорила тетушка. А Джули и сама себе тоже говорила: ну-ну! Лучше, конечно, не задумываться. Но не задумываться не получалось.

Но хуже всего, конечно, эти войны. Ливан, Ирак с Ираном, Колумбия. Шри-Ланка с ее этими самыми «Тиграми», Афганистан. Вот что было страшнее всего. Мало того что там соблазны, так еще и убить могут или покалечить. Он-то всегда отшучивался, говорил: я не комбатант, что со мной может произойти? Но она читала в одном серьезном журнале, что именно фотографы и операторы рискуют больше всего. Один корреспондент писал: «Мы ненавидели фотографов, ведь их аппараты издалека неотличимы от винтовок. Они всегда вызывают огонь на себя. И на нас, своих пишущих коллег, заодно тоже. Злодеи всякие, творящие нехорошие вещи, они тоже больше всего не любят, когда их снимают за этими занятиями. И принимают свои меры… Поэтому, когда я видел фотокорреспондента, я сразу старался куда-нибудь подальше и поскорей от него удалиться».

Карл говорил: а, ерунда это все! Но Джули знала, нет, совсем не ерунда.

Еще где-то она прочитала, что на войне возникают самые скоротечные и безумные романы, самые верные мужья и жены становятся вдруг неверными. Опасность ускоряет все метаболические процессы, вбрасывает в кровь адреналин и заодно всякие там гормоны. Там, где много смерти, там много и любви, глубокомысленно заметил кто-то.

Джули даже пыталась заводить разговоры с Карлом, что теперь, когда он отец семейства, может быть, пора подумать о более безопасной и спокойной профессии? Ведь он не просто фотограф и не просто журналист, он — настоящий фотохудожник. Ему пора свои вернисажи устраивать по всему миру.

— Ты что, — сердился он. — Я же знаменитый фотокорреспондент. Это моя профессия, и я в ней один из первых в мире. В первой десятке. А пожалуй, и в пятерке. И вернисажи у меня уже были и еще будут. Но именно потому, что я блестяще делаю то, что делаю.

В общем — не сдвинуть никакими силами.

Он смеялся над ней, говорил: если со мной что-нибудь случится, тебе сообщат немедленно. Ну, то есть мгновенно! Что-что, а это дело поставлено у нас просто замечательно. И ты везде числишься как «некст оф кин» — то есть тот, самый близкий человек, который должен знать раньше всех остальных. Поэтому, если телефон молчит, значит, все в порядке. Гарантия!

И вот все эти внезапные отъезды и несвоевременные возвращения, все эти чужие запахи и отсутствующие глаза — все это продолжалось даже после рождения Шанталь. Временами бывало даже хуже, чем прежде.

Однажды он где-то мотался на Ближнем Востоке. И, как повелось, в срок не вернулся. Прошло уже два лишних дня, телефон молчал, но она места себе не находила. А тут еще грипп ее прихватил. Шанталь переехала к тетке, а Джули валялась наверху, в спальне, температурила, спать толком не могла, но забывалась время от времени каким-то лихорадочным полусном. И вот то ли ей приснилось, то ли привиделось, что в замке заворочался ключ. Карл вернулся? Или это гриппозный бред? Пока она пыталась отделить сон от яви, внизу, на первом этаже, зазвонил телефон. Кто-то снял трубку, послышался голос Карла — значит, это действительно он — и наяву! Джули вскочила с кровати, выскочила на лестницу. Хотела закричать радостно, но остановилась, надо же было дать ему договорить. Телефон стоял прямо под лестницей, в прихожей, так что Джули невольно слышала каждый звук. Карл тарахтел на своем родном немецком. Но интонация была какая-то новая, что ли? Ей показалось, что он уж очень нежно говорит с кем-то, интимно как-то. Как будто уговаривает кого-то ласково, что-то обещает. Заверяет в своих чувствах. Ну, или так, по крайней мере, стало казаться Джули.

И все время он повторял это слово: «шатци». И не просто так, а вроде с придыханием каким-то. И еще как будто вариация: «шейтцхен». Что бы это значило? Может, имя такое?

Через пару дней Джули позвонила своей школьной подруге Джессике, муж которой, Бен, преподавал немецкий язык. Поболтала с ней о том о сем, а потом как бы невзначай попросила узнать, что означают эти два слова: «шатци» и «шейтцхен»? И в каком контексте их употребляют. Джессика перезвонила через пару дней. Карл был дома, и Джули пришлось разговаривать конспиративно, короткими репликами. Что, конечно, немедленно насторожило подругу. То есть глупость была невероятная. Джессика, судя по всему, догадалась, что происходит. И почему ей эти слова понадобились. Пойдут теперь разговоры, уныло подумала Джули.

Один вред от звонка получился. Да и результат огорчительный. Даже пугающий.

Джули поднялась на третий этаж, где Карл оборудовал свой кабинет и где возился с аппаратурой. И не долго думая обрушила на него все свои сомнения. И стала пытать: с кем это он на днях по-немецки так нежно ворковал?

— Да с фоторедактором из «Шпигеля», Ханной Байерн, с кем же еще!

А почему же он называл ее «сокровищем», «дорогой» и «дорогушей»? Она же слышала это собственными ушами! Ведь так, кажется, надо слова «шатци» и «шейтцхен» переводить? И именно так вроде бы чаще всего обращаются в Германии к своим возлюбленным?

Ты с ума сошла! Ну, игривый, может быть, слегка такой тон был — так между нами давно принято. И это не значит абсолютно ничего! Это даже не флирт, так… Сугубо рабочий звонок… С тем же успехом он может начать ревновать к торговцам на фолкстонском субботнем рынке, которые, продавая Джули картошку или яблоки, иначе как «дарлинг» и «лав» ее не называют… Тоже, между прочим, можно перевести «дорогая» и даже «любимая»!

Ревновать? Да нет, речь не идет о ревности… А о чем же тогда? По-моему, о ревности как раз и идет! Причем совершенно беспочвенной.

Но тут нервы у Джули не выдержали, и она выложила ему все, что на душе накопилось. И про поездки, и про запахи, и про военные романы и даже конкурсы красоты. И, что совсем уже никуда не годилось, про то, что она ему, наверно, не пара. Что они из разных миров. Этого-то уж точно не надо было говорить! Тут же поняла это и разрыдалась. Что ей вообще-то было несвойственно. Но тут, видно, все сошлось: и переживания, и грипп, и накопившиеся страхи, и тетушкины ядовитые нашептывания…

Но он сразу обнял ее и принялся утешать своими поцелуями. Сначала нежными и жалостливыми. А потом и все более страстными. Отнес ее на этот раз в спальню. И там они занимались медленным, сосредоточенным сексом, и Карл был как никогда нежен, внимателен и ласков. Даже, казалось, немного робок. А потом, конечно, разошелся, и она разошлась тоже. И в конце они уже опять хохотали и потом в дружном счастливом изнеможении валялись на подушках. Как все-таки это было волшебно — заниматься с ним любовью!

И все вроде бы забылось, отступило… до следующего раза.

Вскоре он поехал на ирано-иракский фронт, как раз по заданию той самой Ханны из «Шпигеля».

И опять Джули нервничала и не спала по ночам и кричала по пустякам на Шанталь. Но на этот раз он вернулся довольно быстро — всего на день позже, чем планировал. Приехал с подарками, с финиками и фисташками, какой-то кувшин древнего вида привез, Шанталь какую-то игрушку… А тетушка по совпадению занималась пенсионерским туризмом, ездила на автобусе, с еще парой дюжин таких же, как она, престарелых патриотов к «проклятым иностранцам» — в Германию, в Трир.

На следующий день по возвращении позвонила Джули и сказала торжественно-мрачно: «Срочно приходи. Я должна тебе кое-что рассказать».

Джули стало нехорошо. Она заранее знала, что это нечто неприятное и что это касается Карла.

И точно. Оказывается, тетушка в Трире видела его на улице! И не просто так, а в обнимку с какой-то женщиной. С высокой блондинкой. А ведь он, кажется, в Ираке у нас находящимся числился?

Сначала у Джули при этом сообщении подкосились ноги. Она села на стул, попросила воды. Но потом вдруг ожила и принялась допрашивать тетушку с пристрастием. На какой улице это было или, по крайней мере, в каком районе? Ах, это неизвестно? А в котором часу? Ну примерно хотя бы, утром или вечером? А с какого расстояния она видела их? Ах вот как, не с близкого, значит. Как же она может быть уверена, что они именно обнимались? Помнится, на фотографии она Карла как-то узнать не смогла. А в жизни, из окна проезжающего автобуса, может?

Под давлением тетка начала путаться, кажется, насчет объятий все-таки не было уверенности, возможно, Карл с той женщиной просто прогуливался и разговаривал. Ну, может, еще за руку держал. Да и был ли это Карл. Ну, вроде бы был. Ах, вроде бы…

Короче говоря, воспряла Джули духом и решила, что тетушкины «показания» не стоит принимать на веру. Но еще пару дней спустя она сдавала пиджак Карла в химчистку, вытряхнула несколько бумажек из карманов. Одна из них оказалась счетом из ресторана в Трире. Посмотрела на дату — все сходилось. В этот день он должен был быть еще в Ираке. Джули опять ощутила приступ дурноты. Но взяла себя в руки. Даже до химчистки благополучно добрела. А вечером, за ужином, когда Шанталь уже отправилась спать, спросила как бы между прочим: ну и как тебе Трир? Говорят, он очень хорош зимой.

Карл уставился на нее в упор, помедлил. Проглотил кусок. Положил вилку на тарелку. Полсекунды еще молча смотрел на нее. Джули показалось: высчитывал в своем мозгу-компьютере варианты: что ей может быть известно и откуда. Потом спокойно, медленно, но наблюдая внимательно за ее реакцией, принялся рассказывать историю о том, как летел через Франкфурт, а потом его попросили проехать через Трир, и там он передал пленки местному представителю агентства, очаровательной женщине, между прочим, с ней был соблазн чуть-чуть пококетничать, если бы она не спешила так на встречу с мужем. Ну а не позвонил он об изменении маршрута потому, что спешил, и вообще вырвался из этого кошмарного Ирака в тяжелом состоянии — и тут же показал Джули подписанные его именем снимки в свежем номере «Шпигеля» — с огромным количеством трупов и с развалинами. После чего у Джули пропала малейшая охота его дальше допрашивать.

5

Карл спал уже десять с лишним часов. То лежал неподвижно, как мертвый, и Джули снова пугалась, подходила поближе убедиться, что дышит. То, наоборот, опять ворочался, вскрикивал, сбрасывал плед. Джули упорно накрывала его снова.

В полдень принесла из кухни поднос со своим бранчем — завтраком и обедом одновременно. В последние дни она перестала нормально завтракать. Наверно, из-за того, что по ночам спала так плохо и, проводив Шанталь в детский сад, укладывалась в постель опять. С утра только чашку чая выпивала. Потом, к полудню, кое-как заставляла себя встать, пила кофе, жевала по обязанности бутерброды. Жалела иногда, что работу бросила, может, она бы помогала бороться с депрессией?

Впрочем, если честно, ни с чем она уже не хотела бороться. Пусть эта депрессия побеждает. Пусть делает с ней все что угодно. Все потеряло всякий смысл, с тех пор как Карл…

И с Уильямом Дарби-младшим она зря связалась. У, как она его ненавидит, этого Дарби-младшего! Хотя это, конечно, несправедливо. При том, что человек он действительно малосимпатичный, самоуверенный, самовлюбленный. Но она же сама с ним связалась! Хотя нет, не сама, тетушка, конечно, навязала. Но она согласилась! А теперь вспоминать противно.

Но именно этим она и занималась — сидела напротив Карла, пила кофе и занималась воспоминаниями. А что еще оставалось делать?

Такая вот наконец, после долгого перерыва, семейная трапеза. Как же она любила пить кофе с Карлом в гостиной! В дни его возвращений. После страстной любви. Просто сидеть напротив, слушать его байки, любоваться им незаметно. И кофе казался таким вкусным, и сэндвичи из местной бутербродной — Просто вершинами кулинарного искусства. И эклеры и круассаны как раз в то время начали у них свежие продавать — и как же они были хороши, не оторвешься. Фолкстонские кумушки пробовали их с некоторой опаской, все-таки большое отличие от привычных булочек-сконов и кексов-маффинов, но постепенно народ смелел, входил во вкус. На Карла тоже иногда вдруг находило — ему тоже хотелось сладкого. И вот так они сидели, болтали, она рассказывала ему про Шанталь, что еще она вытворила, чему научилась, кто у нее лучший друг. А он мог слушать бесконечно, ему эта тема никогда не надоедала.

И вот теперь она могла на секунду вообразить, что они вернулись в те волшебные времена и снова вместе пьют кофе в гостиной. И впервые за много месяцев Джули вдруг снова ощутила вкус еды. Эх, если бы не Уильям Дарби. Младший. Будь он неладен. Может быть, ничего бы не произошло. И все продолжалось бы как раньше. Если бы она не знала. А что? Это все в газетах, в колонках для женщин проповедуют: главное-де, честность да открытость в личных отношениях. Виноватому лучше признаться. А потерпевшей стороне — научиться прощать. А потом перевернуть страницу и начать заново. Да идите вы к дьяволу, теоретики! Глупая Рита — она во сто раз вас всех мудрее. Она говорит: меньше знаешь, лучше спишь. Пусть мой Филипп делает что хочет. Лишь бы я ни сном ни духом. Раз уж они, мужики, так устроены. Уезжает он в свой Лондон на целый день, все у него там обеды, да ужины, да встречи. До поздней ночи. А в выходные зато — он мой. И зарплата на общий банковский счет раз в месяц поступает. Главное — лишних вопросов не задавать. А то нарвешься еще… А то, о чем я не знаю, того и нет. Не существует в природе.

Раньше Джули была с этим не согласна. Категорически. Считала: это не только безнравственно, но и глупо. Потому что на такой основе семья долго не продержится. Но вон живут себе Рита с Филиппом и прекрасно себя чувствуют. А у них с Карлом…

Но вообще-то, ей Ритины рецепты, наверно, все равно не подошли бы. Не справилась бы она. Не выдержала. Или выдержала бы? Надо же было хотя бы попробовать. А ей не дали. Уильям Дарби-младший не дал.

Когда она его в первый раз увидела? Да, в марте. Весна была ранней. У них в городе уже дикие японские вишни вовсю цвели. Тетушка с заговорщицким видом позвала ее в «Кафе Ройяль» на обед. И там сидел этот высокий, худющий хлыщ. С первого взгляда ей не понравился. Какой-то подпорченный вариант Лайонелла. Даже костюм на нем был противный. Мало того что старомодный, а еще пыльный какой-то. Нафталиновый. И сам он весь такой же. Но при этом какой высокомерный взгляд. Какая игра в аристократа!

Но тетушка не дала ей к себе самой прислушаться. Все возводила глаза к небу. К месту и не к месту поминала родителей. Говорила: ты должна узнать правду. И Джули кивала: должна.

Ах да. До Дарби-младшего был еще этот нелепый, постыдный эпизод. Когда они сами с теткой играли в сыщиков. Пытались выследить, куда Карл едет и с кем встречается. Две идиотки!

Она не дала бы себя тетке уговорить, но случилось вот что. После истории с поездкой в Трир Джули предалась всеобщему занятию печальных жен: регулярному изучению содержимого мужских карманов. И несколько недель ничего там интересного не находилось, пока однажды не вывалился из куртки железнодорожный билет. До Лондона и обратно. Посмотрела на дату: тот самый день, семнадцатое, когда он якобы уезжал в Амстердам. Заглянула в свой ежедневник, где она все приезды и отъезды Карла отмечала. Все точно. И опять покатилось куда-то вниз сердце, и ноги подкосились, стало трудно дышать.

И в этот момент, как на грех, позвонила тетка. А Джули, дура, возьми ей все и выложи. А та, конечно, обрадовалась. Пошла кудахтать: «Я же тебе говорила, я же тебе говорила…»Раз десять как минимум за разговор эту фразу произнесла. Никак остановиться не могла. И нет чтобы сказать: да не переживай ты так. Да все, может, и прояснится еще. Или что-нибудь другое, человеческое. Ну, просто пожалела хотя бы племянницу. Так нет, нет, только злорадствует. Это же момент ее торжества. И сладкой мести за унижение с Триром. Когда ее в маразматички записали. И откуда столько энергии в семьдесят три года?

И вот уговорила ее тетка попытаться проследить за Карлом, когда он в следующий раз куда-нибудь соберется.

Поначалу ничего из этого не выходило. Потому что Карл и на самом деле отправлялся то в соседний Дувр, откуда ходили большие паромы на континент, то в порт, на фолкстонский пирс, откуда можно было уплыть в Булонь. А то и в аэропорт уезжал. И каждый раз просил Джули подбросить его на машине — то в порт, то на железнодорожную станцию. Следить за ним за границей — так далеко тетушкин авантюризм не простирался.

Но однажды… Однажды он опять засобирался в срочную командировку. Теперь это был не Амстердам, а Париж.

Карл уехал на этот раз на такси, потому что Джули не могла его подвезти — надо было Шанталь из детсада забирать. Уехал вроде бы в порт. Но тетушкина сообщница, дежурная на станции «Фолкстон-сентрал», стукнула ей, что на самом деле Карл сел в лондонский поезд.

Система у тетки была разработана такая: в подозрительные моменты она отправлялась сама в порт, пряталась там за стоявшими в очередь на паром грузовиками и наблюдала за входом. Если Карл приезжал и регистрировался, то она давала Джули отбой. Но на этот раз Карл приехал, вошел в здание морской станции, быстро вышел, поймал такси и куда-то поехал. Тетушка побежала в автомат, позвонила приятельнице, в ее каморку на станции. Спросила: все ли нормально, как поезда ходят? В расчете на то, что та не удержится, сообщит, если Карла увидит. И так оно и произошло. Да вот, как раз отходит поезд на Лондон, и ваш Карл как раз в нем сидит!

Тетка перезвонила Джули, та умолила соседку Лиз забрать к себе Шанталь. Ничего лучше не придумала, как сказать, что с тетушкой что-то не то, кажется, заболела…

«А она и вправду заболела — ментально, да и я вместе с ней. Нам обеим надо головы проверить, и срочно», — думала Джули, а сама уже мчалась на своем «Саабе». У выезда на хайвей подобрала и ехавшую туда на такси тетушку. И оттуда они рванули в Лондон.

Был шанс обогнать поезд, в это время дня он шел медленно. Очень долго стоял в Эшфорде. И они добрались до Лондона первыми. Устроили засаду на станции «Ландон бридж», «Лондонский мост». Но тетка бы сама не справилась, а Джули со своим зорким зрением разглядела Карла в окне подъехавшего поезда. Устроились сами на расстоянии в два вагона от него. На «Ватерлоо» он не вышел, доехал до конечной — до «Чаринг-Кросс». Сошел с поезда и пошел себе неторопливо, не оглядываясь. Но Джули-то знала про его «глаза в затылке», пряталась как могла за спины пассажиров и прохожих. И на тетку шипела: «Не вылезай, иди сзади!»

Карл прогулочным шагом вышел на Стрэнде, перешел на другую сторону, свернул налево, на Бедфорд-стрит. Следить за ним было легко, он не прятался. И не спешил. И ни разу так и не обернулся. И не остановился.

Джули показала тетке кивком на другую сторону улицы. Но она, конечно, не поняла, стала громким шепотом спрашивать: «Что, что?» Бестолковая… «Зачем только я с ней связалась?» — думала Джули. В крайнем случае уж сама бы, одна отправилась. Но понятно, почему: жутко, стыдно и сомнения одолевают: правильно ли поступаю. Нужна моральная поддержка от кого-то, не склонного к сомнениям и рефлексиям.

Прижалась к теткиному уху, прошептала ей: «Надо разделиться. Иди на другую сторону!» Тетка послушалась, но вот тут-то они Карла и потеряли. Куда он мог пропасть? Просто непостижимо. Только что, какую-то секунду назад буквально, его серый элегантный плащ виднелся на правой стороне Бедфорд-стрит. И вдруг — точно испарился. Запаниковали они. Стали уже не таясь бегать взад-вперед, во все переулки заглядывать, во все магазинчики и пабы. Даже в супермаркет на углу зашли. Бесполезно. Исчез человек, и все.

— Я уверена, он пошел в Ковент-Гарден! — объявила запыхавшаяся тетка.

Это показалось Джули правдоподобным, хотя особого смысла в продолжении погони она не видела. Ведь Ковент-Гарден — это десятки, нет, сотни, наверно, всяческих лавочек, ресторанчиков и кафеюшек. Ищи ветра в поле!

Но нет, не было сил спорить. Отправились обходить весь Ковент-Гарден. На двадцатой кофейне сломались, сдались. Тетка, видно, тоже уже из сил выбилась. Сели с горя чай пить за столик у окна. Шипели друг на друга: кто виноват, выясняли. Не надо было на другую сторону ее отсылать, все было бы в порядке, считала тетка. Не надо было ехать вообще — глупейшая затея, как она дала себя уговорить, отвечала Джули. Надулись обе, отвернулись друг от друга. В молчании пили чай.

Вдруг Джули услыхала равномерное постукивание. Подняла глаза: Карл стоял по другую сторону окна и стучал по стеклу костяшками пальцев. Почему-то смотрел не на нее, а на тетушку. И улыбался. Но не своей обычной залихватской улыбкой, а как-то странно, вполрта. Джули схватила тетку за рукав, та не поняла, стала вырываться, что-то бормоча негодующе. Но потом заметила наконец Карла и резко замолчала. Заткнулась, можно сказать. Сидела неподвижно, как будто гром ее поразил, и смотрела на Карла расширенными от испуга глазами. Точно ходячего мертвеца увидала. А Карл неотрывно смотрел на нее, будто и не замечая Джули. Потом вошел в кафе, подошел к столу. Осведомился вежливо: разрешите присоединиться? Тетка заерзала на стуле, забормотала что-то неразборчивое, Карл понял это как приглашение присаживаться. Уселся, по-прежнему даже не глядя в сторону Джули. Подозвал официантку, заказал чашку кофе. Как раз капучино стало входить в Лондоне в моду. Но еще не везде его делали. Тетка, правда, пробовать наотрез отказывалась. Вот и на этот раз в ответ на предложение Карла разделить с ним удовольствие негодующе замахала руками.

— Ну как угодно, — сказал Карл. — Какой чудесный день, не правда ли?

Тетка вынуждена была согласиться. День действительно чудесный. Почти летний.

— И как приятно в такую погоду прошвырнуться в Лондон, не так ли?

Тетке снова пришлось признать правоту Карла.

— И какое дивное совпадение — встретить здесь совершенно случайно близкого родственника. Чай с ним попить. Поговорить по душам.

Тетка молчала. Смотрела теперь в сторону.

— Это будет незабываемый день в моей жизни, — сказал Карл. Джули он все это время игнорировал, будто они сидели за столиком вдвоем с тетей Фионой.

А потом, Джули даже не заметила, когда это началось, между Карлом и теткой завязалась дуэль. Они теперь смотрели в упор в глаза друг другу, с откровенной неприязнью, почти яростно, будто гипнотизировали друг друга. В итоге тетка не выдержала. Отвела глаза. После чего он, видимо, счел себя победителем. Сказал:

— Ладно, мне пора. Меня тут на фотосессию срочно вызвали. Привет Фолкстону.

И исчез. Как он умеет — мгновенно, точно растворившись в воздухе.

Джули выбежала из кафе, кричала: «Карл, подожди, я должна тебе объяснить…»

Но куда там. Его и след простыл.

Когда они ехали домой, Джули вылила на тетку тонны негодования.

— Ну вот, тетя, добилась своего? Теперь он на меня в обиде. Впервые за все семь лет нашей совместной жизни! Он никогда, никогда ничего подобного себе не позволял. Всегда был мил, предупредителен! А теперь вот даже смотреть на меня не хочет, так я ему противна!

— Если бы я добилась своего и он бы тебя оставил, я была бы счастлива, считала, что выполнила долг перед твоими покойными родителями! — распалялась в ответ тетушка. — Но ничего подобного! Явится назад как миленький. Так что можешь успокоиться и не переживать. Никуда он не денется.

— Нет, боюсь, он обиделся всерьез…

— Это кто же на кого должен обижаться? Ведь факт остается фактом: он тебя обманывает! Сказал, что едет в Париж, а сам в Лондон улизнул потихоньку! И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться зачем…

— Погоди, погоди, тетя, он же сказал: его на фотосессию вызвали…

— Это когда же его успели вызвать? Курьер на пирс ему, что ли, пакет доставил? Или, может, водолаз какой, или, как их называют, аквалангист из-под воды явился и сообщил: вас на фотосессии ждут. Так что отменяйте поездку в Париж и скорее в Лондон!

Тетушка, как все глуховатые люди, говорила очень громко, особенно когда возмущалась или сердилась. Так что сейчас ее сардонические диатрибы слушал весь вагон. Люди уже поворачивали головы со всех сторон. Не каждый день такое услышишь по дороге в Кент, самое благопристойное английское графство.

— Тише, тише, тетушка, на нас уже все оборачиваются… Все гораздо проще, чем ты думаешь. Он постоянно звонит из автоматов в свое агентство или еще куда-то, всяким заказчикам, и они часто меняют ему задания. Поступают новые, более важные заказы, иногда просто более выгодные — он же должен деньги зарабатывать. И он отправляется по другому маршруту. Я и сама была много раз свидетелем таких переговоров.

— Конечно, звонит куда-то, еще бы! А откуда ты, наивная девочка, знаешь, кто там, на другом конце телефонной линии? Почему ты так слепо веришь всему, что он говорит? Из чего следует, что это заказчик, а не любовница? «Приезжай, любимый, скорей, мой противный муж внезапно уехал навестить престарелых родителей, брось все дела, лети ко мне в Ковент-Гарден, и мы предадимся пороку!»

— О боже, тетушка, тише! Такими словами нельзя бросаться и тем более нельзя выкрикивать их на весь вагон, это кончится скандалом! Вон кондуктор идет, сейчас он нас высадит… Давай отложим этот разговор до возвращения в Фолкстон.

— Ну а о чем же мы будем тогда разговаривать? Давай, давай о погоде будем беседовать — это же так увлекательно!

Тетушка любила подбавить сарказма, думала, что это придает ей шарма. Но не выдержала, подвела все-таки итог:

— Вот увидишь, я окажусь права.

И больше не проронила за все полтора часа поездки ни слова. Да и Джули неохота было с ней разговаривать.

6

Джули сидела и пила кофе напротив спящего Карла и вспоминала. Вспомнила, как допустила сюда, в дом, в эту же зеленую гостиную, Уильяма Дарби — младшего по прозвищу Волчок. Как тот нагло, по-хозяйски расселся напротив желтого камина, даже ногу за ногу заложил. И тоже сидел здесь чай распивал, как будто имел на это право. Не надо было, конечно, сюда его звать, это была ошибка.

Волчком Дарби-младшего прозвали в детстве за худобу и неуемную энергию — это ей, естественно, тетка рассказала, кто же еще. По большому секрету, разумеется. Как выяснилось, они с теткой на одной улице жили, в мяч играли, чуть ли не воздыхатель он теткин был, сколь ни трудно было в это поверить, на них обоих теперь глядя. Дарби-младший овдовел — дети выросли, а тетка замуж так и не вышла.

Энергии со школьных дней у Волчка поубавилось — а худоба сохранилась, стала даже болезненной, карикатурной. Он был теперь похож на какую-то диковинную птицу, смесь цапли со старым ободранным гусем. Интересно, думала Джули, как его воспринимали коллеги в Скотленд-Ярде, где он служил всю жизнь? Посмеивались ли за глаза над его внешностью? Высоких чинов он не достиг, но, уверяла тетушка, пользовался уважением как опытный профессионал, и, выйдя на пенсию, открыл очень успешное сыскное агентство в Лондоне. И вот лишь в последние год-два болезни одолели его, и он вынужден был закрыть свое предприятие и вернуться в родной Фолкстон. От работы по специальности теперь отказывался, но ради тети Фионы согласился сделать исключение, помочь им за вполне символическое вознаграждение. В любом случае все расходы тетушка брала на себя. В общем, Джули дала себя уговорить. Надеялась, что появится в ее жизни какая-то ясность. Предупредила Волчка:

— Имейте в виду: Карл очень наблюдательный. У него, как я говорю, «глаза в затылке». И потрясающая интуиция. Так что осторожней, он вас может учуять запросто.

— Не беспокойтесь, миссис Бертон, и не с такими справлялись. Но мне нужно побольше узнать о нем.

И вот так получилось, что Джули и Дарби-младший оказались сидящими напротив друг друга в ее гостиной с зелеными стенами и старинной лепниной На потолке. А еще у нее был совершенно чудесный камин, весь в темно-желтых и коричневых тонах — очень необычно для XIX столетия.

Джули цеплялась за все эти милые детали, которые всегда были частью ее жизни. Сначала с ласковыми, хотя и вечно занятыми, отсутствующими родителями. А потом и с Карлом. Это был ее родной, уютный, потрясающе удобный для жизни дом в три этажа, с огромным погребом и большим садом. Прохладный летом, в любую жару, и не слишком холодный зимой (хотя он, видимо, считал нужным закалять своих обитателей, ведь это полезно для здоровья!). Дом был с ней навсегда, он не предавал, даже если все остальные…

Дому Уильям Дарби-младший совсем не нравился, это сразу чувствовалось. Волчок был здесь чужеродным элементом, микробом-разрушителем. Дом был на стороне Карла, которого он принял, взял под свою опеку и недоволен теперь был тем, что Джули впустила сыщика.

А она и сама думала: не надо было этого делать. Допускать сюда Волчка. Но с другой стороны, необходимо же было уединиться! Не в публичных же местах такие вещи обсуждать, в самом деле. Даже в кафе, во время их первой встречи, Джули уже ловила на себе любопытствующие взгляды; в городке, кажется, многие знали, чем занимался Дарби-младший.

— Зовите меня Билл, — сказал он.

— А я — Джули, — пробормотала она. Хотя ей ужасно не хотелось переходить с сыщиком на фамильярную форму общения, эквивалент французского «тю» — ты. В каких-то других языках, рассказывал Карл, тоже такое разделение есть. В арабском, кажется. А в английском «ю», и все. Но ту же функцию несет обращение либо по имени, либо по фамилии. Она, конечно, не хотела называть Волчка Биллом и предпочла бы, чтобы и он обращался к ней: «Миссис Бертон», как звали ее в городе. Если уж они с теткой ни за что не желают произносить вслух «Миссис Ланг», хотя именно так она значится теперь в паспорте. Но деваться некуда, отказать Волчку в переходе на более доверительную форму обращения было бы очень грубо. Неприлично. Значит, придется терпеть.

Эх, зачем она только во все это ввязалась… Может, не поздно еще поблагодарить вежливо, потрясти его руку покрепче, извиниться? Сказать: передумала, не хочу… Пусть не будет ясности, пусть. Это еще вопрос, сколько в этой самой ясности счастья.

Но тетка уже внесла залог. Впрочем, если поднатужиться, можно ей его компенсировать. Не такая уж страшная сумма. Символическая, как говорит тетка. Проблема в том, что не может же Джули у Карла на это деньги брать.

— Расскажите мне о любых странностях в поведении вашего мужа, — сказал Волчок. — Любые детали, вас удивившие, могут пригодиться. Даже то, что вам кажется совсем неважным — мелочи всякие. Но и то, что кажется важным, тоже. Даже в первую очередь.

Джули сделала усилие, представила себе, что это подруга закадычная, в природе несуществующая, перед ней, а не противный Дарби-младший. И стала с трудом, мучительно, выкладывать то, что было бы стыдно рассказать даже священнику. Не говоря уже о всех остальных. И про бесконечные отъезды внезапные. И про опоздания. И про отсутствие телефонных звонков. И про то, как Карл иногда глубоко задумывался, как будто пропадал в каком-то другом мире. И про Трир, хотя про это тетушка Волчку, конечно, во всех подробностях сама доложила. И про Амстердам. И про последнюю поездку якобы в Париж, а на самом деле в Лондон, и их с теткой нелепую слежку.

Волчок ничего забавного в этом эпизоде не нашел. «Вот этого не надо было делать ни в коем случае! — воскликнул он. — Это очень плохо! Большая ошибка. Во-первых, он теперь предупрежден, что вы его подозреваете, и, мало того, ожидает продолжения подобных усилий с вашей стороны. Даже, я думаю, мое появление теперь совсем не станет для него неожиданностью. А это осложняет мою задачу многократно! Во-вторых, если, не дай бог, дело дойдет до бракоразводного процесса, этот эпизод может теоретически квалифицироваться как «харассмент», то есть агрессивное преследование. И его адвокаты не преминут заявить: вот, ваша честь, до этого эпизода наш клиент и не думал изменять своей жене, но потом, глубоко оскорбленный, во всем разуверившийся, от отчаяния действительно мог совершить не совсем разумные поступки, кто же может упрекнуть его за это? Да и можно ли считать брак нормальным после столь тяжкого оскорбления? Да еще нанесенного с участием родственницы, с которой у нашего клиента были заведомо неприязненные отношения… Ведь так, Джули, у Фионы с господином Лангом изначально отношения не сложились?

— Да, у них как-то сразу… не получилось друг другу понравиться…

— Ну, я так и понял! Нет, это было чрезвычайно неосторожно с вашей стороны… И я просто удивлен, между нами, действиям Фионы… А ведь в нашем кругу у нее была репутация самой благоразумной девушки, может быть, даже слишком благоразумной (и глаза у Билла слегка затуманились. Или Джули только так показалось?).

— Вы знаете, — прервала его воспоминания Джули. — Никакого бракоразводного процесса не будет. Даже если дойдет до худшего, до разрыва, до развода (Джули даже сглотнула, так тяжко было ей выговорить это ужасное слово), даже если дойдет до этого, мы найдем полюбовное решение. Зачем нам судиться? Мы слишком уважаем друг друга, чтобы трясти грязным бельем в суде.

— О, мне не раз приходилось слышать подобные речи в начале пути, — сказал сыщик. — И очень искренние. Но потом все так осложняется. Когда есть собственность, ценности. И когда есть дети. И особенно — когда есть и то, и другое.

— Нет-нет, это не наш случай… нет, и дети есть, и ценности, но… нет, не могу представить нас в суде!

Волчок только грустно улыбнулся — дескать, как угодно, только опыт мой говорит о другом…

И с этого момента после этого снисходительного жеста стал еще более Джули неприятен.

Но именно поэтому она взяла себя в руки и стала холодно и деловито перечислять всякую ерунду, все подряд, что ее в поведении Карла смущало или удивляло. Например, что один из своих чемоданов он все время держал запертым на ключ и отшучивался, когда Джули заводила об этом речь. А она ничего плохого вовсе не подозревала, но ей было просто по-женски любопытно.

Или звонки загадочные, на которые он отвечал как-то очень коротко. Вроде цифры по-немецки называл, и все — данке шен! Пару раз письма или бумажки какие-то уж очень тщательно уничтожал — рвал на мельчайшие куски, даже в туалет их спускал. И опять же отказывался объяснять, что это за бумажки. Один раз сказал: да послания глупых поклонниц — из прежней жизни, до нашей встречи с тобой. И смеялся.

— Интересно, — кивнул Волчок. — Очень интересно!

Все это он записывал в свой блокнот. А увидев обеспокоенный взгляд Джули, произнес:

— Не тревожьтесь! Это у меня годами отработанная система. Полная конфиденциальность гарантируется, все записи по завершении дела строго уничтожаются. Не хуже, чем письма вашего мужа! — И захихикал. «Какой все-таки идиот!» — подумала Джули. А Волчок добавил: — Кроме того, взгляните: я применяю свой собственный, индивидуальный набор стенографических знаков — кроме меня, никто не прочтет!

Джули посмотрела — действительно какие-то невообразимые каракули вместо букв и слов. Ну ладно, допустим.

И Джули опять принялась вспоминать, пока не дошла до того странного, дурного эпизода, который случился еще на раннем этапе их отношений. Вдруг Карл предложил ей отправиться вдвоем в соседний курортный город — Истбурн — и провести там «романтический уик-энд». Дескать, командировка сорвалась, два дня освободились, почему бы не посвятить их друг другу?

В Истбурне Джули никогда не была, но слыхала, что он не так уж сильно отличается от Фолкстона. Тоже ныне захиревший, а когда-то знаменитый королевский курорт. Такая же примерно длинная и уютная набережная, как фолкстонская Лиз. Кажется, Истбурн меньше пострадал во Вторую мировую войну, поэтому больше сохранилось образцов классической викторианской архитектуры, сверкающих на фоне синего неба и солнца белых домов с огромными окнами и высоченными потолками с лепниной.

Фолкстону-то ужасно досталось: он был первым английским городом на пути немецкой авиации в глубь страны. И последним тоже — на него сбрасывали оставшийся, недорасходованный бомбозапас. А потому пришлось затыкать после войны многочисленные дыры, как будто протезы вставлять в потерявшую много зубов челюсть. Причем протезы дешевые, экономичные. Поэтому скороделки конца сороковых и начала пятидесятых, а потом и примитив шестидесятых заполнили целые районы города или, что еще хуже, встали безобразными пломбами в рядах белоснежных красавцев в Вест-Энде. Такого нет в Истбурне, уверял кто-то из друзей Джули. Там все аутентично. Ну вот она и поехала в предвкушении увидать как бы более полноценный Фолкстон — то, каким ее родной город мог бы быть, если бы ему повезло больше.

Но оказалось — ничего особенного. Кажется, викторианских домов действительно сохранилось больше, но не настолько, чтобы определить образ города. Фолкстон как-то все-таки даже поуютнее, пришла к выводу Джули.

Но с этим уик-эндом вообще получилось сплошное недоразумение. Оказывается, реклама, которую где-то в газете прочитал Карл, была обманом, ввела в заблуждение. Вместо элегантного современного отеля международного класса они оказались в каком-то сарае на окраине города — как раз в одном из таких районов, которых в Фолкстоне хватает и от которых Джули надеялась в Истбурне отдохнуть.

Убогие обшарпанные стены, вялотекущий душ, ванна с ржавыми разводами, влажноватое белье. Правда, в ответ на гневную филиппику обманутых в своих ожиданиях постояльцев им сделали бесплатный «апгрейд» — перевели в какое-то подобие номера люкс, где, помимо более широкой кровати, имелся еще какой-то закуток со столом, креслом и даже чем-то похожим на небольшой диван. Правда, содержание влаги в постельном белье и ржавого металла в ванной осталось примерно на том же уровне. Да и завтрак не стал от «апгрейда» менее убогим. Карл почему-то особенно огорчился размером туалета-ванной, там действительно было очень тесно. Ну да ладно, зато они славно послонялись по городу, по набережной. Все почти как в Фолкстоне, но как-то иначе.

В пабе в старом центре города просто, но вкусно пообедали. Даже традиционный и всем с детства поднадоевший «Пастуший пирог», оказывается, можно приготовить тонко, так что получается ничуть не хуже лучших образцов итальянской лазаньи. И, может быть, даже лучше! А главное — Карл был полностью в ее распоряжении, со своими историями, шутками и улыбками. Он мог бы сделать счастливой огромную аудиторию своих фанов (если бы он потрудился, конечно, ими обзавестись), но вместо тысячной ревущей толпы была она одна. И она не орала, и не топала ногами, и не улюлюкала от восторга. Тихонько, как учили родители, скромно смеялась. Хотя и трудно было местами сдерживаться, особенно когда он в лицах изображал новые методы охоты на носорогов для туристов из Германии или приключения хасида в таиландском ресторане. И, как всегда в таких случаях, немного переживала, чувствовала себя чуть-чуть узурпатором, присвоившим себе больше, чем ей полагалось. Больше того, на что она имела право. Но главное — не показать этих переживаний Карлу. Не надо ему было об этом знать.

В тот день дождь шел не так уж долго — всего полтора часа, и ветер был терпимо пронизывающим. В общем, это была прекрасная суббота. А воскресенье… Нет, в воскресенье было уже все не то и все не так. Потому что ночью случилось вот что.

Часа в два или три Джули вдруг проснулась. Карла не было рядом. А из закутка с диваном доносились едва слышные странные звуки. Джули подняла голову и увидела две человеческие фигуры, сгрудившиеся вокруг стола. От них шел слабый, синеватый свет, и постепенно она разглядела Карла и незнакомого мужчину. Вернее, разглядела — это сильно сказано. При этом странном свете, исходившем из какого-то подобия фонаря, который держал в руках неизвестный, толком рассмотреть что-то было трудно. И вроде бы, так ей показалось, Карл быстро перелистывал какую-то пачку бумажек, а мужчина направлял на них свой странный фонарь.

— Карл! — сказала Джули громким шепотом. — Карл, что происходит? Кто этот человек?

Синий свет тут же погас, и комната погрузилась в полную темноту. Джули стало страшно, она даже невольно вскрикнула, пыталась нащупать выключатель ночника, но ей никак это не удавалось. Но буквально через секунду Карл уже был рядом с ней, обнимал ее, гладил своими горячими руками… Наконец ей удалось зажечь свет. В комнате не было никого, кроме нее и Карла.

— Что с тобой, дорогая, сон плохой приснился? — спросил Карл.

— Это был не сон! Я точно видела какого-то странного, чужого человека в нашей комнате!

— Но где же он сейчас в таком случае?

Карл стал валять дурака, заглядывать под кровать, под стол, отодвигать занавески, распахивал дверь в ванную комнату, шептал драматически: «Выходи, злодей, ты изобличен!»

Но Джули было не смешно. Впервые Карл выбрал с ней неверный тон. Сфальшивил. Она сказала:

— Ты зря стараешься. Я действительно не очень понимаю, как этот человек мог так быстро исчезнуть, но я умею отличать сон от яви. Не знаю, зачем ты устраиваешь всю эту интермедию…

Карл огорчился. Понял, что недооценивал жену.

И все воскресенье подлизывался, всем своим видом просил прощения. Но Джули была расстроена и не смеялась больше его шуткам. И не получала удовольствия от его рассказов. Даже еще и нарочно преувеличивала, изображала оскорбленное достоинство.

Прошло несколько дней, и Карл признался: это был иммигрант из Румынии. Карлу не спалось, он вышел на балкон и заметил внизу этого несчастного. Тот потерялся, замерз, пытался войти в отель, спросить направление по карте и заодно погреться. Но в отель его не пускали. По-английски он объяснялся еле-еле. А он, Карл, слегка говорит по-румынски, и вообще ему румын очень жаль всегда, там такая жуткая жизнь с этим Чаушеску. И вот он решил ему помочь. Сделал ужасную глупость, пригласил его на минуту в комнату, чтобы помочь разобраться с картой. А глупости делать стыдно. Предупредил его: если жена проснется, чтобы в ту же секунду вон из номера! Потом пытался обратить все в дурацкую шутку, в розыгрыш, действительно глупо.

«Не надо мне лгать никогда, даже по мелочам», — сказала ему тогда Джули. И он закивал и сказал: никогда! Больше не повторится. И одарил ее тонной своих замечательных улыбок. Но она тот эпизод так и не забыла, остался от него какой-то неприятный след в душе.

7

Долго, несколько месяцев, расследование Волчка не давало никаких результатов. Джули рада была бы выкинуть его из головы, но странности с Карлом продолжались. Таинственные звонки, например, — вернее, не то что таинственные, нет, ничего такого мистического вроде бы не говорилось, но слышались ей странные интонации, искусственные паузы, возникавшие в момент приближения Джули. Иногда он поворачивался к ней спиной, закрывая от нее диск телефона, как будто не хотел, чтобы она видела, какой он номер набирает. А может, все это ей только казалось.

И еще надо было всегда улыбаться радостно, притворяться все время, а притворялась она плохо. Поэтому Карл чувствовал ее напряжение, смотрел на нее с участием. Говорил:

— Что ты нервничаешь? Это из-за Шанталь?

Дочка как раз в то время часто болела, даже оперировать ее собирались, гланды удалять.

Джули мотала головой: нет, не из-за Шанталь.

— Или из-за меня?

Джули опять отрицательно покачала головой. И это была правда: главная проблема была в ней самой, внутри: кажется или нет?

— На меня не обращай внимания! Это просто работа такая странная, непредсказуемая, привыкай, что же поделаешь, — говорил Карл и переводил разговор на другую тему.

Сам переживал из-за болезней Шанталь и все же бросал их жестоко, мчался в Брюссель или в Париж, а потом на какую-нибудь войну. И чего, спрашивается, так рисковать, так напрягаться, когда зарабатывал он и без этих военных фоторепортажей вполне прилично? Да тут еще и ее контора, риелторское агентство «Бертон и Виллерс» стало вдруг приносить доходы, дивиденды выплачивать, рынок недвижимости вдруг оживился, и Джули даже ушла с работы, чтобы больше времени уделять Шанталь. Ну и здоровенный дом и большой сложный сад тоже требовали постоянного внимания, не прислугу же нанимать.

Но когда он уезжал на какую-нибудь войну, она начинала нервничать еще сильнее. И думала: «Да ну его, Волчка, не хочу ничего знать, хочу только, чтобы Карл был жив и невредим, а остальное все — чепуха!» Но потом Карл возвращался, опять была любовь до умопомрачения и изнеможения, и потом счастье пить кофе в зеленой гостиной и любоваться им потихоньку. И все было замечательно-прекрасно до следующего странного звонка, следующего чужого, женского (точно, точно женского!) запаха… И снова начинались муки, и снова возникал, как черт из коробки, Уильям Дарби-младший, он же Волчок, и вкрадчиво докладывал, что работает не покладая рук и ног. Но вынужден действовать чрезвычайно деликатно, потому что объект постоянно настороже и подобраться к нему ой как сложно! А попасться никак невозможно: и дело будет испорчено, и заказ не выполнен, и ему, профессионалу высшего класса, позор на старости лет. Да, может показаться странным, что он не может управиться с каким-то там всего-навсего фотографом, понятия, конечно, не имеющим об основах сыска и наружного наблюдения, но, видимо, человек попался с развитой интуицией, это надо признать. И главное — он предупрежден, ждет наблюдения. Из-за их с Фионой дилетантской вылазки, извините за откровенность! Поэтому имейте терпение, и, в конце концов, он же берет фиксированную сумму за свои услуги, а не почасовую.

Как будто это более всего Джули волновало! Нет, это пусть спонсор, тетушка Фиона, на эту тему беспокоится. А Джули ловила себя на том, что ей было бы приятно, если бы Волчок сдался. Не справился. Опозорился. И пускай! Очень даже было бы замечательно! Но бывали и другие моменты, когда она приходила в отчаяние и опять «хотела ясности», будь она неладна. И говорила Волчку холодно: нельзя ли все как-то ускорить? Может, привлечь какого-нибудь другого частного детектива из Лондона вам в помощь? А то ведь в ваши лета…

Ух как Волчок злился! Ух как поджимал и без того узкие губы! Ух как шипел («Уверяю вас, это ничего не даст, впрочем, если вы сомневаетесь в моем профессионализме…»)!

И Джули радовалась про себя этой его злости, хотя виду не подавала. Говорила: «Ну что вы, что вы…» А так хотелось расхохотаться, так хотелось рассказать все Карлу — больше же в ее жизни никого не было, кто смог бы ее понять. До мельчайшего нюанса. Например, как это может быть, что она так жестока с Волчком — ведь стыдно!

Но ничего не могла с собой поделать. Ненавидела Волчка, как никого и никогда. Вообще, до его появления в ее жизни не знала такого чувства. Читала о нем в книгах, пыталась себе представить и до конца не могла. А теперь вот, пожалуйста. Просветилась.

И что ненависть бывает несправедливой и незаслуженной, это она тоже теперь поняла. Чем перед ней Волчок виноват? Да ничем! Тогда в чем же дело? Джули не хотела додумывать эту мысль до конца.

Но все всегда приходит к концу. И настал тот ужасный день, когда омерзительный Волчок заявился к ней с утра пораньше, только она успела Шанталь в детский сад отправить.

Позвонил предварительно по телефону и таинственно объявил своим дурацким голосом: «Миссис Бертон, у меня есть новости. Мoгy ли я нанести вам визит? Через полчаса вам удобно?» Джули было совсем неудобно, она как раз возилась в саду, но сердце ее ушло в пятки, дыхание перехватило, и она поняла, что все равно уже ничем полезным заниматься не сможет. Пусть уж это случится скорей — пускай она услышит, что должна услышать. Надеясь, это будет полной чепухой, подтверждением несостоятельности Волчка. Вот уж она порадуется. И даст ему наконец отставку. И мысленно щелкнет его пальцем по вздернутому носу. Вот счастье-то будет!

Но нет. Никакого счастья. Это Джули поняла сразу, как только Волчок вошел в ее дом. Стремительный, еще более довольный собой, чем обычно. Даже помолодевший.

— Миссис Бертон, — сказал он, — я могу вам предоставить сегодня убедительные документальные доказательства.

Имел такт все-таки не договорить — «доказательства неверности вашего супруга».

Джули знала, что ноги могут подкоситься, и поэтому заранее прочно уселась в кресле, держалась за ручку…

Смотрела на фотографии, которые протягивал ей Волчок, и ничего в них не видела! Так, смутные очертания каких-то фигур. Это она потом разглядит их до мельчайшей детали, выучит наизусть. А пока она пялилась на свежие отпечатки и ничего не понимала. И слова, которые произносил самодовольный Волчок, тоже плохо складывались во что-то осмысленное.

Наконец, с третьей попытки, поняла, кажется. Волчок утверждал, что два дня назад, находясь в Лондоне, Карл посетил фотосессию, но быстро освободился, поскольку у него там было совсем немного работы. А потом отправился в отель «Герцог Марлборо» и там провел полтора часа в одном из номеров. Вот фото Карла, входящего в отель. А вот — выходящего. Удалось установить, что конкретно это был номер 124, на втором этаже. Снимок двери номера прилагается. После того как Карл отель покинул, было установлено, что номер занимает госпожа Венемюнде, гражданка Бельгии. Сама она вышла из номера через полчаса после Карла и тут же выписалась из отеля и отправилась в аэропорт. Вот фотография госпожи Венемюнде в момент ее выхода из гостиницы.

Потом Джули будет долго всматриваться в это изображение, пытаясь понять, чем могла бельгийка прельстить Карла? И не понимала. Эта дама совсем не казалась ей привлекательной!

Конечно, все жены так говорят про любовниц своих мужей. К тому же и снимок не лучшего качества, так что можно предположить, что в жизни госпожа Венемюнде несколько лучше, чем она вышла на фото. Но все же очевидно, например, что она ощутимо старше Джули. Что она ниже ростом и вообще у нее неказистая, приземистая фигура. И ноги кривоватые, судя по всему. А лицо в лучшем случае заурядное. Нос такой невзрачный. Да что же он такого в ней нашел?

Ответ мог быть только один: наверно, она очень умная! Начитанная, много в жизни повидавшая, мир посмотревшая. А потому способная разделить интересы Карла, понять его странную вторую жизнь, которая для нее, Джули, оставалась тайной за семью печатями.

Но есть ли это достаточное основание, чтобы оправдать измену? Понять можно, но оправдать?

Джули была убеждена, что нет. Правда, все жены, вероятно, так считают… Но он должен определить, что ему важнее: то, что дает ему Джули, или то, что может предложить ему эта его Венемюнде.

А что, кстати, она, Джули, собственно, может дать ему такого, чего он не может получить от других?

Свою беззаветную любовь, вот что! А этого разве мало? Ей почему-то казалось, что никто не может так его любить, как она. Нет, все они могут, конечно, безумно хотеть его сильного смуглого тела, его рук, его глаз. Но полностью забыть себя ради него — способны ли? Раствориться в нем целиком, без остатка? Быть готовыми на любую жертву разве они могут?

На любую жертву? А ты, спросила она сама себя, на любую готова? Если быть честной — на любую-то на любую, но не на всякую. Есть исключение, одно-единственное. Делить она его ни с кем не может, вот в чем дело. Прыгнуть ради него в огонь, в пропасть, жизнь за него отдать — это запросто, никаких проблем или сомнений. Но вот поделиться Карлом с другой женщиной — вот это почему-то невозможно.

Но разве это не эгоизм? Если уж быть совсем последовательной, то, может быть, надо смириться, закрыть глаза, раз уж ему это так надо! Ведь вполне возможно, что она, Джули, не может его до конца удовлетворить, как ни старается. Ведь Карл неутомим, ненасытен, а она? Она только притворяется сексуальной хищницей, нимфоманкой, чтобы ему угодить. Нет, секс, конечно, приятная вещь, по крайней мере с ним. Но он, секс, вообще-то, важен ей не сам по себе, а лишь как средство любить его, как средство делать его счастливым. Ну, и себя, соответственно, тоже. Потому как ее главное счастье — видеть, что ему хорошо с ней. Но в таком случае, если уж он так устроен, если ему ее недостаточно… то… может… зажать себя, не давать волю воображению, не думать, глядеть в другую сторону. Попросить только, чтобы он делал это как-то… дискретно. Тактичнее, незаметнее, вот и все. Как Рита говорит: того, о чем я не знаю, в природе не существует.

Но нет, не получится. Душит жаба-ревность, атавизм чертов, о, как она давит, как горло сжимает, так что невозможно делается дышать. Жить с ней невозможно, лучше уж тогда… Отравиться, например. Наглотаться какой-нибудь гадости едкой. Чтобы выжгла все нутро, но вместе с проклятой жабой.

Хотя это величайший грех, конечно. При том что она не очень религиозна и в церковь ходит по праздникам, да и то тетя Фиона ее в основном заставляет… Но это она понимает — какой это тяжкий грех. С другой стороны, что ей адское проклятие, когда ее ад вот он — уже здесь, на земле? Если такая мука — его делить? С уродкой Венемюнде. И со всеми другими.

Еще и фамилия-то какая противная… Графиня, наверно, какая-нибудь, ко всему прочему. Высокомерная, надменная, спесивая, как все они, аристократы.

Ой, боже, что за глупости лезут в голову! Но это все от шока, от неумения себя вести в такой ситуации. И посоветоваться не с кем абсолютно, не с тетушкой же.

И все-таки Джули с горя и отчаяния отправилась к тетушке. И та, конечно, ни секунды не колебалась: немедленный разрыв, нельзя давать себя так унижать, так оскорблять, так низко обманывать! И развод — как можно скорее, пока еще не поздно. Пока у нее еще есть шанс создать нормальную семью!

А как же любовь? А как же ребенок, в конце концов! Шанталь обожает отца. Да и она, Джули, даже представить себя не может с другим мужчиной, да ни за что на свете!

Это все только кажется так, это все пройдет, и Шанталь лучше не иметь никакого отца, чем такого бродягу с непонятной профессией, шатающегося по всему свету.

Джули спорила яростно, шипела на тетушку, в конце разговора они совсем разругались, и она впервые в жизни ушла, оглушительно громко хлопнув дверью.

Но придя домой, сделала почему-то ровно то, что тетушка советовала, а именно: положила омерзительные фотографии на видном месте на кухне, куда Карл обязательно придет налить себе чаю, когда вернется поздно вечером из города Ват, где он снимал какие-то показы мод на фоне римских развалин.

Долго укладывала спать Шанталь, которая все время спрашивала: что с тобой, мамочка, и от этого очень трудно было не разреветься.

Вернулась на кухню, хотела уничтожить снимки, но в последний момент опять передумала. Добавила к ним записку: «Займись с утра девочкой. Меня не будет».

Хотела позвонить тетке, помириться напоследок. Но раздумала. Вдруг тетка догадается?

Заперлась в спальне, забралась в постель, перемешала все снотворные, какие только у нее были, проглотила. Вкус был отвратительный, ни на что не похожий. А потом долго ничего не чувствовала — ни боли, ни тошноты, ничего вообще, как будто все органы чувств атрофировались. Лежала в темноте, не чуя себя, и только тихо скулила, а потом забытье все-таки надвинулось откуда-то, одолело ее, скрутило и погрузило в мутную черноту.

8

Джули смотрела на спящего почти пятнадцать часов Карла и уже панически думала: Господи, сколько же это будет продолжаться? Впрочем, и в ее жизни совсем недавно случилось так, что она сама проспала столько же — в тот злосчастный день, когда наглоталась снотворных. Вернее, так: Карл, наоборот, долго не давал ей спать после того, как поздно вечером взломал дверь в спальню и разбудил ее. Он тряс ее совершенно беспощадно, щипал больно, бил по щекам. А она вяло сопротивлялась, глаза ее закрывались, и она бормотала: нет, нет, оставь меня, я хочу спать. Но он ее, конечно, пересилил. Заставил принять пару странных круглых таблеток, потом — проглотить безмерное количество теплой воды, и тут ее начало безудержно рвать. И уж от этого она наконец проснулась. Ее били судороги, все тело сотрясалось от рвоты, а он, довольный, повторял: «Отлично, отлично, молодец, вот теперь все будет хорошо!»

Потом у нее начался чудовищный озноб, впервые в жизни она поняла истинное значение выражения «стучать зубами». Она на самом деле ими стучала так, что даже больно было. Но ничего не могла с собой поделать. Потом он ловко сделал ей внутривенный укол, намешав жидкостей из нескольких крохотных ампул. Заварил чай, но не простой, а из каких-то восточных трав. Завернул ее в три одеяла, старательно укутал. Сидел с ней рядом, гладил по голове так ласково, как только он один умеет. И напевал какую-то очень нежную немецкую колыбельную. Озноб постепенно прекратился, она ощутила разливающееся по телу тепло и совсем уже как-то непонятно и нелепо вдруг ощутила себя сказочно счастливой. И с этим дивным ощущением провалилась в глубокий сон без сновидений. И проспала пятнадцать с половиной часов.

А когда проснулась, ее ждал крепкий горячий чай с сухариками. Удивительно — Карл будто подгадал с точностью до минуты момент ее пробуждения.

Она что-то пыталась говорить — он лишь зажимал ей рот, смешно гримасничал и шикал на нее: «Молчи, молчи, потом поговорим». Честно говоря, она действительно ощущала ужасную слабость. Говорить ей было очень трудно. Да и думать тоже. Она, конечно, помнила, что сделала нечто ужасно стыдное, страшное, но вспоминать пока об этом не могла. А Карл повторял тихим, но каким-то особым, шелестящим, проникающим внутрь голосом: «Расслабься, расслабься, не думай ни о чем, у тебя в голове пусто, пусто, все тело как вата». В общем, она опять провалилась в какой-то другой, гипнотический сон. А потом Карл вывел ее из него, сказал: «Теперь тебе уже можно куриного бульона».

Бульон ни в каком виде Джули терпеть не могла. Но на этот раз ей показалось, что это самая дивная еда на свете. В итоге она провела в постели почти три дня. Появлялась и исчезала напуганная Шанталь (хотя Карл сумел успокоить девочку и убедить ее, что мама идет на поправку и беспокоиться не о чем. А потом еще и смешил ее немыслимыми гримасами).

А Джули и действительно быстро шла на поправку, ей даже тетушка не смогла помешать. Хотя, конечно, явилась, пыталась какую-то мораль читать; впрочем, она, конечно, не знала, что произошло. А потому резкость, продемонстрированная по отношению к ней родной племянницей, была не совсем оправданной. И уж точно несправедливой.

Только на четвертый день Карл решил, что Джули окрепла достаточно для серьезного разговора. Она боялась, что он будет стыдить ее, рассказывать, что большинство молодых самоубийц не хотят на самом деле умирать, а лишь пытаются послать сигнал «SOS», привлечь внимание близкого человека. И она готова была признать, что так оно и есть, так оно и было в ее случае и что ей очень стыдно. Хотя на самом деле она вообще не могла вспомнить, что было у нее в голове в тот момент, как будто это была вовсе не она, а кто-то другой, чужой и непонятный.

Но Карл не стал говорить ничего подобного. Наоборот, он встал на колени, устремил на нее свои невыносимо красивые глаза и стал исповедоваться.

Да, у него была бестолковая, полная суеты жизнь. Родители умерли очень рано. У него никогда не было дома. Его носило по свету как перекати поле, а хотелось тепла и ласки. И в этих поисках он не раз связывал свою жизнь с женщинами, как ему казалось, всерьез и надолго. Но никогда из этого ничего не получалось. Нередко бывало, что женщины и сами проявляли инициативу («О да, вот уж в чем я не сомневаюсь!» — подумала тут Джули). И иногда он шел им навстречу — просто даже из жалости. В общем, за жизнь накопилась такая груда запутанных отношений, такой клубок завязался, что распутаться оказалось непросто. И да, он очень, очень сильно виноват перед ней, что не рассказал все сразу честно. Но, с другой стороны, их опыт был настолько разным, несовместимым в момент их знакомства, что выложи он это все без прикрас, она бы только отшатнулась от него в ужасе, разве нет?

Но на лжи долго не проедешь, продолжал Карл. И вот плачевный результат. Вот эта Венемюнде — как раз осколок из его прошлого. Но она так умоляла его о встрече, о том, чтобы он сфотографировал ее на прощание, что он дал слабину. Она, кстати, пыталась добиться близости, но ничего у нее не получилось. Он понимает, что Джули может ему не поверить после всего. Но он торжественно клянется ей: больше ничего подобного не повторится. Он будет вежливо и твердо отказывать в подобных просьбах. Ведь он любит только ее, Джули. И обожает Шанталь. И семья для него — самое важное на свете. Все остальное — чепуха! И поэтому ему очень легко дать ей торжественное обещание: он будет самым верным мужем на свете, пусть она только даст ему шанс!

Джули несколько резанула эта последняя фраза — «будет верным»? Значит, признает, дает понять: до настоящего момента он верен ей не был? Конечно, она и сама подозревала, что он ей изменяет, но так надеялась, что ошибается! А теперь он признает, что… Но Джули тут же одернула себя: не надо, не надо в этом копаться! Что было, то прошло.

Надо смотреть в будущее, Карл прав. И поэтому вслух говорила: о да, конечно, мой любимый, я тебе верю, прости и ты меня за мой недостойный поступок. Но это все от любви к тебе, я вдруг испугалась, что тебя потеряла, и сошла с ума! Обещаю тебе, это больше не повторится. Карл потом еще стал говорить о том, каким ударом самоубийство одного из родителей становится для детей — это же вечная, неизживаемая травма! Что было бы тогда с Шанталь? Да и он сам не может уже представить себе своей жизни без Джули. В общем, она тут расплакалась, у Карла тоже, кажется, глаза увлажнились, они обнялись… И занимались потом любовью, но бережно, осторожно, словно боясь повредить друг друга.

Джули казалось: все ее беды позади. Тем более что Карл обещал сократить количество поездок, избегать фронтовых приключений и как можно больше времени проводить вместе с семьей.

И вроде бы все стало получаться. Но счастье длилось всего полтора месяца. А потом, откуда ни возьмись, снова материализовался Билл Дарби-младший. И это в момент, когда Джули о нем и думать забыла, была уверена, что никогда в жизни его больше не увидит. Джули пыталась не пустить его в дом, но он чуть не силой в дверь протиснулся. Выбрал, конечно, время, когда ни Карла, ни Шанталь не было дома, и вломился.

— Разве тетушка с вами не рассчиталась? — сердито спросила его Джули.

— Дело вовсе не в финансовой стороне дела. Хотя, не скрою, организация наблюдения за пределами Великобритании, а именно в Бельгии, потребовала больших накладных расходов. Хорошо, что мои старые коллеги из тамошней полиции согласились помочь практически бесплатно.

Потом Волчок принялся еще зачем-то рассуждать, что ему очень сильно повезло. Приходится признать: объект сам неожиданно появился в поле зрения. Когда на это не было уже никакой надежды. Просто, можно сказать, сам напоролся! Но везет, как известно, тем, кто…

Как будто Джули все это было хоть сколь-либо интересно! Она оборвала Волчка грубо, обрушилась на него яростно. Да как он посмел? Да кто ему разрешил? Она была уверена, что его миссия завершена! Она не нуждается в подобных услугах! У них с мужем полное взаимопонимание, доверие. Почему он опять вмешивается, пытается все сломать, уничтожить?

Она подаст на него в суд!

При словах о суде Волчок смешался. Такого поворота дела он никак не ожидал. Это какое-то недоразумение, бормотал он. Мисс Фиона Фернли его твердо просила продолжать работу и оплачивала его услуги. Расходы покрывала. У него имеется письменное подтверждение. Он был уверен, что это согласовано с миссис Бертон. Но если так ставится вопрос…

И исчез. Но пакет с новыми фотографиями оставил.

Сначала Джули ходила вокруг него кругами. Сама себе говорила: «Это надо уничтожить. Это надо уничтожить. Сжечь, не глядя. Любое другое решение будет величайшей глупостью, о которой ты будешь жалеть всю жизнь». Так она ходила и себя уговаривала. И, кажется, уговорила.

Вышла в сад, развела огонь. Вернулась, взяла пакет с фотографиями. Но на обратном пути в сад вдруг вскрыла его. Пальцы это сами сделали, помимо ее воли. А потом они вдруг вытащили одну всего фотографию. Даже не целиком вытащили. Наполовину.

Но от того, что она там увидала, ей сразу стало дурно. Она еле доковыляла до ближайшего стула в столовой. Села на него, держа пакет в руке. Понятия не имея, что будет делать с ним дальше. В голове у нее снова было бессмысленно пусто. Может, подумала она равнодушно, это Карл такой гипноз устроил? Внушил мне, что, как только я вижу что-нибудь подобное, я сразу немею, глупею, теряю возможность размышлять… Такой условный рефлекс. Ну и молодец, ну и правильно сделал, коли так.

Сидела-сидела, потом все-таки вынула снимки, стала их рассматривать. Ничего не чувствовала — ни гнева, ни отчаяния. Ничего. Разве что удивление — эта Венемюнде без одежды еще уродливее, чем можно было ожидать. Как вообще можно с ней любовью заниматься?

Потом долго сидела, держа фотографии в руке. Не двигалась. Полное отупение. Ступор.

В таком состоянии и застал ее вернувшийся из Лондона Карл. Сказал от двери:

— Что с тобой, тебе плохо?

Потом стремительно подошел, взял фотографии из ее рук. Быстро и деловито просмотрел. Спрятал во внутренний карман. Сказал:

— Ну да. Я так и знал. Ты даже не представляешь, как мне не повезло. Я от этой твоей инвалидной команды ушел за пять минут. Проще простого. Кем они вообще себя вообразили? Но твоего этого, долговязого, худого — угораздило оказаться в том же отеле, где у меня была встреча. Как он туда попал? Кажется, просто он там остановился! Идиотское совпадение. Представляешь, под две тысячи приличных гостиниц в Брюсселе, так его занесло именно в эту! То есть один шанс из двух тысяч! Да ему в лотерею надо играть, а не в сыщиков. Ну и, да, я не был до конца внимателен, не заметил его, когда входил. А он меня углядел. А потом действовал примитивно: подкупил кого-то из младших служащих. Узнал номер. А потом, знаешь, что он сделал? Со своими фламандскими мордоворотами? Они просто нагло взломали дверь и влезли с фотоаппаратом. А я как раз, как назло, из ванной выходил.

— Зачем ты мне это рассказываешь? Про ванную? — спросила вдруг Джули.

Но Карл не ответил. Помолчал. Походил по комнате. Сказал:

— У него, у долговязого этого, наверняка негативы есть. Надо обязательно срочно их у него забрать и уничтожить, слышишь? А то такая будет беда…

— О чем ты, я не понимаю, — сказала Джули. — По-моему, беда уже случилась.

— Я тебе сейчас все объясню. Хватит, действительно, врать. Не могу больше! Я больше тебя обманывать не могу и не буду. Всему есть предел… И пусть делают со мной что хотят…

— Ты уже обещал перестать меня обманывать. Только месяц назад в последний раз…

— Нет, на этот раз окончательно. И бесповоротно. Узнаешь всю правду.

— Что — окончательно? — Джули вдруг обрела силы и заговорила холодным, презрительным тоном — даже сама от себя такого не ожидала. — Какую же правду ты расскажешь на этот раз? Но только не про осколки прежней одинокой жизни, ладно? Про перекати поле больше не надо, а? Я же просила: не держи меня за дуру! И ты обещал!

— Джули, — сказал Карл, устало усаживаясь на стул напротив нее. — Я совсем не держу тебя за дуру. И про перекати поле и одинокую жизнь это ведь тоже была правда. Но не вся, конечно. Теперь я расскажу тебе остальное. Но только тебе оно вряд ли понравится. И предупреждаю: это секрет, который придется хранить очень глубоко и серьезно. Если ты хочешь, чтобы мы оба остались живы.

— О, — сказала Джули саркастически. — Детектив? Триллер? О, как интересно!

— Не иронизируй. Хотел бы я, — продолжал Карл, — чтобы речь шла об обычной, нормальной, банальной супружеской измене. Но все гораздо, несравнимо хуже.

— Что же может быть хуже? Может быть, ты — бисексуал и изменяешь мне не только с женщинами, но еще и с мужчинами? И ты — как это говорят? — не можешь обуздать свои импульсы?

— Надо же, — сказал Карл. — Я ведь недавно действительно продумывал такой вариант. Объявить себя бисексуалом. Думал, может, тебе будет не так больно. Если ты будешь считать, что я изменяю тебе не с другими женщинами, а с мужчинами. Но потом понял, что это дурная идея. Нет уж, лучше прекратить эту пытку.

Карл вдруг взял Джули за руку. Он знал, что этот жест действует на нее очень сильно, поэтому прибегал к нему редко — когда действительно что-то очень важное хотел сказать. И сказал:

— Джули. Проблема в том, что я — советский шпион. Я разведчик-нелегал. Резидент. На меня работает целая агентурная сеть в Западной Европе. И на Востоке тоже.

Джули неожиданно для себя захихикала. Вырвала руку.

— Советский шпион? Нелегал какой-то, что бы это ни значило: о, это оригинально! Свежий такой ход…

Она смеялась все громче, все истеричнее, а Карл сидел напротив и смотрел на нее так грустно, как никогда не смотрел.

Потом сказал:

— Хуже того. Я не просто шпион-нелегал. И не просто резидент. Я — Ромео.

— Ромео? Шекспир? Замечательно! — продолжала смеяться Джули.

А он ничего больше не сказал. Вдруг встал и вышел в сад. Достал сигареты из кармана и закурил. Прикрыл аккуратно дверь, чтобы дым в дом не шел. Стоял к ней спиной и затягивался так глубоко и яростно, что ей было слышно. Сквозь стеклянные двери веранды она смотрела на такую родную, знакомую фигуру и не верила своим глазам. Курящий Карл — это тоже было что-то новое, доселе невообразимое. И это открытие почему-то потрясло ее сильнее всего остального.

9

Джули Карлу не поверила. Вернее, так: про всю эту историю с советским шпионажем она вообще не знала, что и думать. Конечно, она про такие дела кое-что слышала, но краем уха. Читала о них, но не очень-то верила, да и не особенно вдавалась в детали: было и неинтересно и противно. Тема вызывала у нее брезгливое чувство. Ведь в чем смысл этого ремесла? В обмане людей, в использовании их слабых сторон, в манипуляции. Если только то, что пишут, — правда. Она даже до конца не была уверена, что оно. шпионство это, вообще существует. Потому что — зачем? Извращение какое-то.

А фильмы и романы шпионские — это, с ее точки зрения, жанр недостойный, с одной стороны, нелепый, а с другой — к чему-то нехорошему в человеке взывающий. Ну, Ле Карре — еще куда ни шло, видно, что неглуп, и стилистика изящная. Пару вещей Джули прочитала, заставила себя. «Шпион, который вернулся с холода» и «Зеркальная война». Литературно вполне. Но — если вдуматься — тоже что-то надрывное, больное в его писаниях, словно сводит все время с кем-то и с чем-то счеты и никак свести не может. А уж все остальное из этого жанра Джули находила для чтения и вовсе непригодным. Прочитает первые десять страниц — и бросает. Особенно сказочки про Джеймса Бонда не могла выносить. Это вообще для подростков.

Признанию, что Карл шпион, тем более советский, ей было столь же трудно поверить, как если бы он объявил себя марсианином.

Вон про контакты с инопланетянами тоже сколько всего понаписано, фильмов снято, сколько людей истово верит во всякие летающие тарелки… Но при чем тут нормальная человеческая жизнь? При чем тут цены на дома, необходимость копить на хороший отпуск, проблемы со здоровьем, подготовка ребенка к поступлению в хорошую школу — то есть все истинное, что составляет суть бытия? Джули пыталась проникнуться логикой шпионского мира, но у нее не очень получалось.

— Если ты советский шпион, то, значит, ты предал свою родину — Австрию? — спрашивала она.

— Нет, я на самом деле русский, родом из Сибири, меня зовут Юра.

— Как? Повтори еще раз!

— Юра. Но я не должен был тебе этого говорить!

Джули это имя показалось искусственным — не бывает таких имен! Придумал, конечно, придумал! Но плохо, схалтурил. Не мог заглянуть в Лео Толстого и взять там себе что-нибудь поприличнее, Андрей, например, или Пьер… Нет, обязательно такое абсурдное сочетание двух слогов — Ю-ра. Это скорее китайское что-то…

И вообще — любому здравомыслящему человеку понятно, что русский, родившийся и выросший в Сибири, не может взять и превратиться в настоящего австрийца. Научиться говорить без всякого акцента, со знанием малейших идиоматических нюансов. Она же видела, как он общается со случайно встреченными соотечественниками. Все они немедленно принимают его за своего!

А она, сколько учит французский — всю жизнь, со школы. При том что у нее и слух музыкальный есть, и память неплохая. И вообще занятие ей это нравится. Она давно уже свободно может говорить и читать, всего почти Сименона прочитала! Но что бы она ни делала, все равно никогда не добьется того, чтобы ее принимали за француженку. Для этого надо учить язык бессознательно, как его дети учат, а не по учебникам. А ведь помимо языка есть еще и культура, и психология, и манера одеваться, и жестикуляция… Она же у каждой нации своя. Нет, это просто невозможно.

Карл, правда, заявил, что всему этому можно обучить человека, если начать рано, с юных лет, ну и если у него есть ярко выраженные способности — и лингвистические, и актерские.

И хотя она должна была признать, что у Карла такие способности действительно есть, все равно не верила. Это настолько противоестественно, делать из человека двойника, расщеплять его на две половинки… Ведь понятно, что национальное, культурное — это что-то важнейшее, сокровенное, фундамент личности… А как можно существовать на двух фундаментах сразу? Это же шизофрения!

Поверить в такую фантастику было тяжело. Гораздо труднее, чем в обычное, банальное, в какой-то мере, увы, естественное. В нормальную мужскую полигамную сущность.

Но вот с чем невозможно смириться, так это с ложью. С тем, что ее за дуру держат, способную поверить в любую выдумку. Да, ей далеко до Карла. Может, она действительно ему не пара. Но не такая же полная идиотка, чтобы можно было скармливать всякие глупости. То «осколки былой жизни». То фотосессии. То в Трире надо было передать негативы в агентство. То графиня умоляет сделать несколько снимков на прощание. Даже не трудится следы заметать как следует! Один слой лжи наслаивается на другой. И когда это все уже не работает, то тогда можно придумать и совсем несусветное. Про шпионаж что-нибудь. Начитался фантаста Ле Карре, оттуда, наверное, и взял. Ну да, конечно, там главный советский шпион как назывался? Карла, вот как! Карл — Карла. Понятное дело, по ассоциации ему и пришло в голову. А эта дурочка моя, подумал, все проглотит! Так вот: не проглотит! Ничего нет унизительнее лжи, тем более в таких особенных отношениях, как у них с Карлом.

И тут же холодная, беспощадная мысль: это для тебя они такие уж особенные. А для него, может быть, обычная, заурядная вещь, у него, может быть, таких Джули по Европе раскидано — в каждой стране своя. И каждая из них мнит себя единственной в его жизни.

— И что это еще за Ромео? Это что должно означать? — спросила Джули.

— Слушай, это надо забыть! Я совсем не должен был тебе этого говорить. Это очень опасно! Настанет время, и я тебе все объясню. А сейчас — умоляю: забудь!

— Нет, уж раз сказал «а», то скажи и «б»…

— Хорошо. Только тогда поклянись, что никогда и никому ни слова, ни намека про это.

— Клятв я не признаю, но могу твердо обещать. Пожалуйста. Ты же знаешь, я слово свое всегда держу.

— «Ромео» — это такое особое амплуа для разведчика, когда он использует свои внешние данные и обаяние для добычи информации. Чаще всего это значит, что он подчиняет людей своей воле. Женщин, как правило. Они же более внушаемы.

— Да, и я в том числе…

— Да нет, что за глупости! Какие такие секреты ты знаешь, чтобы на тебя эту технологию тратить? С тобой все наоборот.

— Что значит — наоборот?

— Это значит, что настает момент, когда даже Ромео хочется нормальной семейной жизни. Я, например, просто уже выдохся и больше эту роль играть не могу. Отказываюсь. У каждого есть свой предел.

И Карл, взяв ее за руку, начал горячо говорить о том, что он уже намекал начальству, и начальство в Москве вполне нормально это воспринимает. Что он, конечно, не имел права ей раскрывать тайну без разрешения. Но задним числом его вполне реально получить. Прецеденты есть. Правда, ей, возможно, придется подписать кое-какие обязательства. Но это так, формальность. Если она захочет, то они смогут съездить в Союз — она увидит, как их там будут принимать — как членов королевской семьи! Особенно будут стараться ей угодить. Они будут жить на потрясающей вилле в Крыму, на берегу Черного моря. У них будет собственный пляж. Икру будут ложками есть! Они наконец по-настоящему отдохнут!

Но Джули пропускала всю эту фантастику мимо ушей. Ее другое интересовало. Раз ты Ромео, значит ли это, что ты должен со всякими подряд спать? Вроде этой Венемюнде. И, наверно, не только с ней одной.

Ну, не обязательно, говорил Карл. Иногда достаточно вполне платонических отношений…

Это звучало совершенно неубедительно. Надо же такое придумать и заодно имя шекспировского героя так опошлить! Хороша ширма: я, дорогая, к сожалению, вынужден трахаться со всеми этими бабами и изменять тебе направо и налево, потому что я шпион-Ромео! Амплуа у меня, видите ли, такое! Гениально!

Но Джули чувствовала, что ее храбрость, ее вновь обретенная уверенность в себе долго не продлится. Она или сломается опять совсем, либо покорно, как тупое животное, снова подчинится его воле… Поэтому она решила притвориться, что поверила Карлу. Посмотреть, что дальше будет.

Трудно это было, но заставила себя — встретилась опять с Волчком, поблагодарила его, денег ему заплатила — тысячу фунтов, которые Карл ей дал для этой цели. Огромные деньги, между прочим! Поблагодарила, сжав зубы, за проделанную работу, похвалила за профессионализм («Таким людям обязательно надо льстить, это почти так же важно, как деньги», — учил ее Карл). И попросила уничтожить все записи — он это сделал прямо при ней. Ну и забрала негативы, разумеется. Принесла их Карлу, и он лично их сжег. Смотреть, как они горят, было почему-то приятно.

Ну и что дальше? Дальше, сказал он, поеду на встречу с начальством. В Москву? Нет, на середине пути они встретятся. А середина, это где? Не в Ковент-Гардене?

Ха-ха, сказал он. Очень смешно.

И уплыл на пароме в Остенде.

Пока он отсутствовал, Джули впала опять в депрессию. Снова посещали ужасные мысли. Опять хотелось туда — в черноту. Только Шанталь помогала оставаться на плаву. А проклятое воображение каждую ночь рисовало Карла в роли Ромео. Кто же это такой эвфемизм придумал? Скорей всего сам Карл. Неприятно же называть лопату лопатой. А альфонса — альфонсом.

Через неделю Карл появился — тоже похудевший, с накопившимся недосыпом, хотя и не таким, как сейчас. Но главное — радостно возбужденный. Странный вообще-то. Какой-то другой, новый Карл. И заявил с порога, что все отлично. Ему разрешили ей открыться — до некоего предела. И еще — в Москве согласились всерьез подумать над сменой его амплуа. Чтобы он больше не занимался «этим». Не был бы Ромео. Раз уж он действительно больше не может. Ведь до чего дело дошло — не хотел он ей говорить, ну уж ладно… Он действительно физически больше не способен. У него эрекция стала пропадать в таких ситуациях.

— Какая гадость! Нет, не надо мне такого рассказывать! — воскликнула Джули.

И после этого не разговаривала с Карлом три дня. Потом он укатил куда-то на Восток. («Слава богу, что не в Брюссель».)

А когда он вернулся, то играть в молчанку больше не было сил. Хотя разговор о его сексуальных проблемах с другими женщинами вспоминать было противно. Тем более что она ему не поверила. Наверно, он просто хотел ее успокоить таким отвратительным способом: видишь, чего беспокоиться. Я практически импотент. Только с тобой могу. Да не бывает такого, она читала в книгах, что… Да и сам он рассказывал про культ Венеры в Древнем Риме. Про важность разнообразия в любви.

Потом все как будто вернулось на круги своя. Карл меньше ездил в командировки, возился с Шанталь бесконечно. Много фотографировал для будущего вернисажа. Показывал ей удивительные пейзажи и фотонатюрморты. Действительно красиво. И ее много снимал, хотя она и пыталась сопротивляться.

И больше ни слова про шпионаж. Как будто и не было ничего! Может, так все постепенно и забудется? Может, и она сможет забыть? Притворится, что не было ничего — ни Венемюнде, ни Волчка, ни фотографий тех мерзких. Ни тошнотворных разговоров про Ромео. И все как-то постепенно войдет в некую колею. И, может, она куда-то вывезет? Но в глубине души знала: не вывезет.

Однажды Карл уехал опять на континент — в Вену вроде бы улетел. Вернулся усталый и серьезный. Вечером, когда Шанталь заснула, зазвал Джули в свой кабинет на третьем этаже. И показал ей два паспорта.

Один, австралийский, на имя Сьюзан Доул. Второй — канадский. Его обладательницу звали Кэтрин Гроу. Но в обоих была одна и та же фотография, одной и той же женщины. С ее, Джули, лицом.

— В городе всем скажешь, что будешь путешествовать по Франции. Сядешь на паром до Булони. Въедешь во Францию по собственному паспорту. В Париже его оставишь — арендуешь сейф в банке. Потом вот по этому, по канадскому, выедешь из Франции и поедешь на поездах — через Швейцарию, в Австрию, в Вену. Там оставишь канадский паспорт и по австралийскому въедешь в Словакию. Тебя встретят в Братиславе и отвезут на небольшой аэродром. На котором тебя будет ждать маленький самолет. А в нем ты обнаружишь Карла. И мы вместе полетим прямо в Москву. Вернее, в Подмосковье, для начала. А на обратном пути все проделаешь в обратном порядке. Въедешь в Австрию по австралийскому паспорту. Там его уничтожишь, я тебя научу, как это сделать. Потом доберешься до Франции по канадскому. Там уничтожишь и его. Возьмешь в сейфе свой собственный британский и поедешь домой. Надо будет только продумать, что ты будешь в городе друзьям и тетушке рассказывать. Почитай французский путеводитель заранее. Я видел, у тебя на полке стоит. Ну, и ты подумала, надеюсь, с кем Шанталь оставишь?

Джули, потрясенная, молчала. Неужели Карл действительно шпион или преступник? Хотя не факт. Вполне возможно и другое: денег заработал бешеных на последнем фоторепортаже из Ирака и заказал каким-нибудь типам паспорта. А она недавно читала в «Таймс», что это целый международный черный бизнес. И выйти на него не так уж трудно. Так что это вполне реальная вещь. Может быть, разыграть ее так решил. В надежде, что она, конечно, испугается и не поедет. Но поверит его шпионским историям.

Надо его проучить!

— Ладно, я согласна, — сказала Джули. Соврать на этот раз получилось легко. Кажется, она начала преуспевать в этом сложном искусстве!

И Карл так обрадовался!

— Ты не представляешь, как тебя ждут! Уже такая кутерьма распланирована. И Ленинград увидишь, такие дворцы, куда там Вене! И на Красной площади побываешь, и в Кремле. И в Алмазном фонде — о, это будет незабываемое впечатление! И в завершение — две недели на вилле в Крыму, обещают настоящую сказку.

А потом события как-то вышли из-под контроля. Джули заигралась. Пристроила вроде бы Шанталь на пару недель к Лиз и на пару недель к тетке, та давно просила пустить к ней девочку погостить. И путеводитель французский читала, разрабатывала маршруты и достопримечательности для рассказов друзьям и тетке. И инструкции Карла старательно выслушивала и запоминала. (Он заставлял по нескольку раз все повторять.) Но это было понарошку! Ведь в последний момент она разоблачит его блеф, и он вынужден будет признаться в розыгрыше. А потом сама не заметила момента, когда отказываться уже было поздно.

Карл улетел на самолете в Вену. Ей шепнул: до встречи в Братиславе!

А она, проводив его, не знала, что делать дальше. Наверно, он встретит ее в Париже и признается!

И оказалась на знакомом пароме, том самом, историческом. Думала: сплаваю во Францию и вернусь. Но путешествие так напомнило ей момент их знакомства, что она расчувствовалась и вдруг поняла, что опять подпала под его власть. Спускалась вниз пить «Спрайт», и ей казалось, что он сидит в углу и гипнотизирует ее своими черными глазами.

И, словно подчиняясь гипнозу, она в Париже все сделала так, как он учил. Почему-то совсем не волнуясь, въехала по поддельному паспорту в Швейцарию, потом в Австрию. Думала: ну конечно, вот он где будет ее ждать — в своей родной Вене! Ведь он давно обещал показать ей этот город. И там во всем признается. И попросит прощения. И она его простит!

Ну разумеется, простит! Как же может быть иначе?

Ждала, ждала его в Вене около банка, вымокла под дождем, но он так и не появился. Это было очень странно. Не задумываясь над тем, что делает, на автомате, словно во сне, оставила в банке канадский паспорт, села в поезд. И получаса не прошло, и вот уже чехословацкая граница. Как Карл и предупреждал, пограничник строго спросил ее: «Где получали визу?» Она, как и была научена, ответила: «В Канберре». Никаких больше вопросов ей никто не задавал, а на вокзале к ней подошел улыбчивый молодой человек с открытым славным лицом. И повез ее на старенькой «Волге» куда-то за город. И только тогда она вдруг будто очнулась и стала во все глаза смотреть в окно. Но ничего особенного не увидала. Лес какой-то, такой же, как везде. Нет, пожалуй, погуще и покрасивее, чем в Англии. Зато машины по пути попадались и постарее, и погрязнее. На дороге рытвин что-то многовато. Но у них в Фолкстоне тоже есть такие районы — ничуть не лучше.

А больше ничего особенного она и не разглядела. А ведь должны быть какие-то отличия! Это же коммунистическая страна! Невероятно, но факт: она, Джули, нелегально пересекла три границы и оказалась по другую сторону «железного занавеса». Она теперь преступница. И, наверно, шпионка.

10

Дача под Москвой была большой лесной тюрьмой. Весьма, впрочем, комфортабельной. Акров десять, по которым можно было гулять, дышать чудесным воздухом. Правда, вечером Джули пару раз попадались навстречу патрули с собаками, что, конечно, портило впечатления от прогулки. Но ее это устраивало — она была не готова к свободе здесь, она не знала бы, что с ней делать. А так — все решалось за нее. Она была пленницей, а потому не несла ответственности за происходящее.

За нее решили, в какой комнате она будет спать, какая там будет мебель. Что она будет есть на завтрак, обед и ужин. И да — еще смешное слово «пёлдник» — чай с булкой в четыре тридцать каждый день.

Почему-то все — от горничной до больших начальников — демонстрировали ей свою эрудицию, рассказывали, что этот «пёлдник» есть не что иное, как русский вариант английского «файв-о-клока». А она не знала, что отвечать на это, приходилось только улыбаться и кивать. Потому что не объяснять же каждый раз, что пресловутый «файв-о-клок» — лишь клише, утратившее свой первоначальный смысл. Но нельзя же их разочаровать и просто объявить, что, может быть, в королевском дворце такое чаепитие еще и существует, а в нормальной жизни — нет. В Фолкстоне, например, в пять уже чая нигде не попьешь, большинство кафе как раз к этому времени закрывается. Но в Англии не принято об этом распространяться. Не то чтобы тайна государственная или тема запретная. Нет, вовсе нет. Но… Признаваться в эрозии традиции неприятно, вот в чем дело. Перемены ведь вещь не очень приличная… Джули не была уверена, что сможет это вразумительно объяснить. Да и скучно им, наверно, было бы слушать.

Но со всем этим пятиразовым питанием Джули впервые в жизни, кажется, набрала лишнего веса. Еще на ночь давали пить кислый молочный напиток, называется «кё фэр», от французского «что делать», видимо, происходит…

Но самому большому испытанию она подвергалась по вечерам, когда накрывался ужин. Почему непременно надо, вопреки здравому смыслу и советам врачей, наедаться на сон грядущий, было непонятно. Каждый считал своим долгом ей объяснить, что эта вечерняя трапеза называется по-английски «динер». Но в переводе на русский это слово должно означать: обед. А не ужин. Но почему какая-то лингвистическая путаница должна объяснять нездоровую систему питания? Карл отмахивался, говорил: ну, традиция такая, что поделаешь… У вас тоже полно странных традиций.

Вообще главным сюрпризом всей поездки был Карл. Он изменился поразительным образом. Нет, по-прежнему были в ходу улыбки и прибаутки. Но они были какие-то совсем другие, натужные. И весь он был напряженный, как будто пружина внутри него сжалась. Все время за ней приглядывал, почти не таясь. Джули спрашивала: «Я что-то делаю не так?»

Он только качал головой. Не хотел ничего обсуждать. Вообще очень мало с ней говорил. Только обязательные, дежурные вещи. И даже любовью он занимался с ней как будто по обязанности, как если бы за ним кто-то наблюдал, следил бы, как он это делает. Без всяких упражнений на ковре. Под одеялом, в темноте. С закрытыми глазами. Как те фолкстонские ханжи. Перед оргазмом сдержанно, отмеренно вскрикивал. Вдруг взял и рассказал ей русский анекдот. Как муж спрашивает жену: «Дорогая, ты кончила?» Жена отвечает: «Нет, дорогой, нет еще». А муж говорит: «Ну, ты кончай спокойненько, а я пойду покурю». Смешно. Но Джули только хихикнула слегка, а дальше смех застрял в горле. Она почти не смеялась в России и, кстати, совсем не кончала. Но притворялась для приличия. Имитировала легкий оргазм. Чтобы не обидеть никого.

В какой-то момент ей стало страшно: зачем мне этот скучный, напряженный, угрюмый человек? Да-да, на самом деле угрюмый, несмотря на все улыбки и шуточки. Она-то знает, каким он был в счастливые моменты в Англии! А этот — кто-то другой. Но кто же из них настоящий?

Потом вдруг пришло ей в голову, что Карл, вполне возможно, играет — и роль не идет! Даже у великих актеров бывает так. Он разучился быть русским! А что, ведь может быть такое…

Но окончательного ответа она не знала.

Она старалась не особенно предаваться размышлениям, гнала опасные мысли, но временами впадала в прострацию, не вовремя задумывалась, и Карл незаметно жал ей руку или наступал ей на ногу под столом. То есть без слов требовал, чтобы она держала себя в руках, виду не подавала. Вот такая веселая была жизнь на этой даче.

А по вечерам на «динер», который обед, но все-таки ужин, приходили очень важные пожилые мужчины. Они были одеты в штатское, в какие-то одинаковые коричневые костюмы, но ей все время казалось, что они только что в прихожей сняли с себя мундиры. Собственно, их было двое: один коренастый, полный, но очень крепкий, со стальным рукопожатием и холодным пристальным взглядом, от которого Джули хотелось спрятаться под стол. Второй — совершенно лысый, но с живым, выразительным лицом и смеющимися карими глазами — напомнил ей Карла. И тем, что все время работал в образе, и тем, что делал это талантливо. Если бы она не была настороже и если бы не прошла Карлову школу, ни за что бы не догадалась, что это игра. Поверила бы. Он умел смотреть на Джули тепло и весело — высшая степень мастерства! И только пару раз она успела поймать на себе его настоящий, холодно изучающий взгляд. Вернее, даже остаток, обрывок брошенного исподтишка взгляда, который тут же смягчался, веселел и теплел. Так что Джули начинала сомневаться: не привиделось ли ей?

Оба гостя свободно говорили по-английски, но лысого можно было, пожалуй, принять за носителя языка. Он говорил с сильным то ли американским, то ли канадским акцентом. И только пару раз сорвался, сделал какие-то нелепые грамматические ошибки. Джули подумала: а не нарочно ли? Не пытается ли скрыть, что долго жил где-то там — сначала, наверно, в Канаде, а потом в Штатах. Или наоборот…

Стол был полон еды, хотя дней через десять она стала казаться однообразной. Каждый раз — русский салат, который здесь почему-то называли оливье. Бред какой-то: всем известно, что салат этот появился в России, это самое, наверно, популярное в мире русское блюдо, а здесь почему-то именуют его французской фамилией. Еще одна филологическая несуразица…

Крымское вино и странный сладковатый напиток, называвшийся здесь шампанским, ей совсем не нравились. Водка и коньяк — тем более, она и в Англии-то крепкие напитки не жаловала. Привычного ей сидра не нашлось, равно как и теплого пива — биттера. А тем не менее ее заставляли каждый день пить. И это была мука. Кроме того, обязательно надо было есть черную икру, причем от нее явно ожидали восторгов — потому что ложками не ложками, а каждый вечер розетка с икрой заполнялась заново. «О-се-три-на» слегка подкопченная — вот что ей, пожалуй, понравилось. А «сьом-га» — ничего особенного, шотландский лосось бывает и повкусней. Борщ надо было хвалить, куда же деться! И он, может быть, замечательная штука, но она, как англичанка, не любила супов в принципе, за исключением, может быть, марсельского буйабеса, и то не все рестораны умеют его готовить даже во Франции. Карл сказал, что скоро они попробуют «у-хю» — русскую версию буйабеса. Но ожидания не оправдались. Нет, ничего, неплохо для своего жанра, но это был все-таки именно рыбный суп, а не марсельская похлебка, напичканная свежесваренной рыбой — целый ужин, он же обед, в одном блюде.

Два пожилых начальника по очереди приезжали из Москвы составлять им компанию. Вели пустые разговоры ни о чем. О еде, о погоде, об английском футболе, про который они знали гораздо больше Джули. Но однажды, в один из последних дней на той даче, на столе появилось французское шампанское и «Бордо», количество черной икры удвоилось, равно как и осетрины, и крабов. Сервировка тоже показалась более шикарной, чем обычно, а главное — к официантке Маше добавился еще и подтянутый официант Миша. Оба начальника — седой и лысый — явились заранее, за полчаса. Карл разнервничался. Ну то есть это она знала, что он нервничает — у него это выражалось интересно: он начинал говорить чуть медленнее и прилежнее улыбался… Вряд ли начальники могли это заметить. Им, наверно, он казался образцом хладнокровия. Потом часы пробили семь раз. В это время, с пунктуальностью до минуты, они всегда усаживались за стол. Но на этот раз было иначе. Официанты напряженно стояли вокруг стола. Пожилые начальники сидели и молчали. Ждут кого-то совсем уж важного, догадалась Джули. Карл подтвердил: неприметно наступил ей на ногу. А когда она повернулась к нему, он закрыл глаза на секунду. Наверно, это означало: внимание, сосредоточься.

Наконец, почти уже в пятнадцать минут восьмого, двери открылись, и в комнату быстро вошли два коротко стриженных молодых человека спортивной наружности, а за ними — мужчина выше среднего роста, лет шестидесяти пяти, с зачесанными назад волосами, в толстых очках. В его облике Джули почудилось что-то еврейское: впрочем, она не была специалисткой в этом вопросе.

Начальники вскочили, вытянулись. Встал и Карл. Джули подумала — и осталась сидеть. Но когда вошедший широкими шагами направился прямо к ней, то вскочила и она. Краем глаза заметила: спортивные молодые люди быстро приблизились, сгруппировались, точно изготовились к прыжку, впились в нее глазами… Но их босс тоже это почувствовал. Обернулся, сделал удаляющий жест рукой. Молодые люди отпрянули, отодвинулись к двери. Он протянул ей руку, пожал, повернулся к Карлу, что-то ему сказал тихо. Пожал руку и ему. Повернулся опять к ней. Заговорил, а Карл стал переводить. «Очень приятно с вами познакомиться, много о вас слышал. Хорошего, разумеется».

Но по имени все-таки не назвал. Не потому, что не запомнил, поняла Джули, а потому, что боялся употребить его неправильно. Джули — не слишком ли фамильярно? Но Джулиет или Джульетта звучат как-то искусственно, не по-английски… Джули сказала: «Спасибо. Я была бы счастлива вернуть вам комплимент, но, увы, не могу. Поскольку не знаю, кто вы такой». Как только Карл перевел, пришедший человек в очках засмеялся. И тут же принялись смеяться и оба других начальника. Один басом, другой — переливчатым тенором. Не смеялись только телохранители и официанты — им, видно, было не положено ни на что реагировать. Карл улыбался — якобы расслабленно.

«Я не сумасшедший, я — врач», — сказал человек в очках, чем вызвал новый приступ хохота.

Пояснил: «Это у нас шутка такая в последнее время в ходу».

Глядя на недоуменное лицо Джули, добавил:

«Главный врач, если хотите». Опять смех.

«Зовите меня Юра».

У Джули чуть не вырвалось: «Как, и вас тоже?» Но вовремя остановилась, вспомнила, как Карл просил не выдавать его, не признаваться, что он назвал ей свое настоящее имя. Но человек в очках успел заметить ее движение.

«Вы что-то еще хотели спросить?»

Джули пришлось импровизировать. «Скажите, а это вы — прообраз Карлы в романах Джона Ле Карре?» Она думала, все опять засмеются. Но все молчали. Человек в очках сказал:

«Нет, это вон он». И показал на лысого. Тот улыбнулся и закивал.

За ужином важный начальник почти не пил спиртного, только пригубливал слегка вино из рюмки. Что значительно облегчило жизнь Джули: никто не смел теперь заставлять ее пить. Она тоже прикладывалась к своей рюмке для видимости и подливать себе не давала. Но тосты все равно следовали один за другим.

Вот эти спичи перед каждым глотком спиртного ее в России сильно удивили. Ведь это все-таки европейская страна, родина Толстого и Чехова. Ведь тосты эти неизбежно фальшивы и однообразны. Наверно, это как-то связано с национальной проблемой пьянства. Это алиби, предположила она, оправдание. Но все равно — грубо как-то.

Вот и в тот день произносились тосты, правда, слава богу, короткие. Сначала «за британский народ». Потом «за советский народ». «За ее величество королеву Елизавету Вторую». Ну и потом, естественно, «за президента Брежнева».

Все эти тосты она уже слыхала во время ужинов в предыдущие дни. Когда ей в первый раз предложили выпить за королеву, она очень удивилась. В нормальной жизни ей бы и в голову не пришло поднимать тост за главу государства. При том что Елизавета Вторая была ей очень симпатична. Но при чем тут выпивка? Зачем это нужно, совершенно непонятно. Притом, вслед за мужчинами, ей пришлось вставать, когда пили и за королеву, и за Брежнева.

И начальники призывали ее пить до дна в честь своего монарха.

Джули даже решила в какой-то момент, что ее разыгрывают, и чуть не расхохоталась. Хорошо, Карл вовремя наступил ей на ногу. Она огляделась: действительно, лица у всех серьезные.

Но самый большой начальник даже и за королеву, и за Брежнева тоже только слегка пригубил вино. Вообще отнесся к этим тостам как к необходимой, но скучной, неизбежной формальности. Потом встал и стал произносить самый, надо было так понимать, важный спич.

Это был тост за мир во всем мире. За то, чтобы не было войны. Он напомнил, какие чудовищные потери и жертвы понес в последней мировой войне Советский Союз. Трудно найти семью, которая не потеряла бы кого-то. А уж разрушения… Они отбросили страну далеко назад в экономическом развитии. Война теперь живет в генетической памяти народа. Самая распространенная присказка в русских деревнях: лишь бы не было войны. Но и англичане понесли огромные потери. Ковентри почти стерли с лица земли. А город Фолкстон (последовал кивок в сторону Джули, и остальные присутствовавшие за столом начальники тут же обратили к ней свои благосклонные взоры) — сколько там всего было разрушено — более пятисот домов, сколько людей погибло в результате налетов фашистской авиации!

В этом месте Джули чуть было не уточнила, что в Первую мировую войну все равно в Англии погибло гораздо больше народу, и потому именно ту, первую, называют «Великой», и она до сих пор жива в народной памяти как самая чудовищная бойня в истории. Но потом сообразила, что это было бы бестактно, и промолчала. Ведь в Первую мировую англичане были союзниками царского правительства. Поэтому это за союз не считалось.

Тем временем большой босс перешел на более личные темы. И предложил выпить не только за мир во всем мире, но и за тех людей, кто, не жалея ни сил, ни нервов, рискуя безопасностью своей и даже своих близких, неутомимо трудится во имя его сохранения и укрепления. В данном случае за столом есть такой человек, вклад которого в это благороднейшее дело просто невозможно переоценить — за вас, дорогой Карл, мы, все тут присутствующие, горды тем, что имеем право и возможность называть вас своим товарищем.

Карл встал, принялся изображать душевное волнение — так себе изображал, на пятьдесят процентов, не более. В России, кажется, сказали бы — на троечку. Но вроде сошло.

Все чокнулись. На этот раз человек в очках сделал видимое усилие и проглотил почти половину содержимого своей рюмки. Остальные начальники переглянулись. Видно, не часто они такое видели. Джули тоже вынуждена была выпить примерно столько же.

Ну а дальше последовал тост собственно за нее, за Джули. И за то, что она своей любовью и заботой помогает этому выдающемуся человеку бороться за международный мир и безопасность и вдобавок растит ему замечательную дочь.

11

Джули почудилось, что Карл проснулся. Но оказалось: нет. Просто заворочался опять, что-то сказал во сне по-немецки. Выругался, кажется. Интересно, подумала она, даже в бреду ругается по-немецки, а не по-русски. При ней он вообще никогда не говорил на родном языке.

Там, на даче, в ее присутствии все переходили на английский, даже официанты и охрана. Но до нее доносились обрывки русской речи. Карл переводил ее разговор с главным начальником. Потом признался ей, что коллеги его пристыдили: оказывается, у него появился легкий акцент. О чем это говорит? Может быть, о многом. А может быть, ни о чем ровным счетом.

А Джули звуки русского языка завораживали: и интересно, и жутко почему-то тоже. По ее просьбе принесли разговорник; но кириллицу она не успела освоить, а в латинской транслитерации получалось что-то нелепое, она не могла поверить, что люди издают такие звуки. Да и те фрагменты, которые она слышала, казались ей гораздо мелодичнее.

— Что такое «стреножить»? — спрашивала она Карла.

— Боже мой, — изумлялся он. — Где ты это услыхала?

— Не помню… где-то на улице…

— В музее, наверно… Это значит, так ноги коня связать, чтобы он мог пастись, но не мог ускакать. Слово архаичное. Сейчас редко употребляется.

А Джули смотрела на него с сомнением: ей показалось, что «стреножить» значило что-то совсем другое. Или она ослышалась? Так ведь часто бывает с иностранцами.

В России ей вдруг показалось, что чары Карла развеялись, и она снова стала самой собой. Он говорил ей потом, что и коллеги его встревожились. По крайней мере, лысый с живым лицом, которого Карл называл «Второй».

Начальники, в том числе самый главный, Первый, самый важный, в очках, наперебой ее хвалили, говорили Карлу, как она им понравилась. Третий даже выразил уверенность, что она — готовая разведчица, видите ли. («Ну и бред!» — сказала Джули, когда услышала об этом в Фолкстоне две недели спустя.) Надо бы, полагал Третий, поскорее отправить ее подучиться азам, и им с Карлом можно начинать серьезно работать вместе. Потому что выдержка у нее прекрасная, ничем ее не собьешь, не заставишь выдать себя или Карла. Как это было с эпизодом с именем Юра. Первый был очень впечатлен ее реакцией. И ее равнодушие к королеве очень понравилось. («Это вовсе не равнодушие, просто пить за нее мне показалось абсурдным!» — воскликнула тут Джули. Но Карл только отмахнулся: пусть думают что хотят.)

Так что все пели ей дифирамбы. Но Второй, в разговоре один на один, вдруг тихонько сказал Карлу: «Тебе не кажется, что ты теряешь над ней контроль? Ты же говорил: стопроцентный. А что-то непохоже». Карл пожал плечами, сказал: последствие шока. И был, конечно, прав. Потом он добавил: пройдет.

И вот в этом-то он ошибся.

Поездка в Россию повлияла на нее странно. В Кремле было интересно, но и страшно, потому что, в отличие от всех остальных исторических дворцов, здесь ощущалось некое сильное, зловещее поле. Дыхание огромной, абсолютной, беспощадной власти. Карл сказал потом: тень Сталина витает. Но Джули не согласилась: не только Сталина. А Иван Грозный? В Третьяковской галерее ей показали эту потрясающую картину, на которой он убивает своего сына. Особенно выражение лица царя ее поразило — человека, на секунду ужаснувшегося своей собственной жестокости. Но ясно, что именно на секунду. Через несколько мгновений он это преодолеет. Она никак картину эту забыть не может — закрывает глаза и видит. И это впечатление наложилось у нее на Кремль. Ведь это в Кремле происходило, разве нет? Вообще — там же столетия кровавых правлений. И еще и Лобное место рядышком… Бр-р! Но разве не так же в Версале или в Тауэре? Нет, не так, говорила Джули. В Версале все легкомысленней. В Тауэре все покрыто мхом веков — древняя музейная старина. Смотришь с почтением, но не страшно. Абстракция. А в Кремле как будто прикасаешься ко всему физически. Жутко сознавать, что где-то недалеко, за стенкой, может быть, и сейчас решаются судьбы гигантской страны. Да что там страны — возможно, земного шара! Сидят за столом люди вроде того, вчерашнего, очкастого, и вежливо обсуждают, не уничтожить ли половину человечества? Ведь это в их власти. Если они так решат, никто их не сможет остановить! В ту самую минуту, когда она любовалась старинными костюмами в Оружейной палате, где-то совсем рядом, может, обсуждались планы ядерного удара по Англии, например. Веками здесь цари повелевали жизнью и смертью миллионов, и теперь тоже. Наверно, это ощущение преемственности, непрерывности власти поддерживается умышленно, предположила Джули. Не знаю, говорил Карл, не знаю, никогда не задумывался.

Вот это «не знаю» — это тоже было что-то новенькое в их жизни. Раньше для него это были запрещенные слова. Он, по определению, знал все. И Джули свято в это верила. Он был абсолютным суперменом. Почти богом. Для него не было невозможного. И никто из простых смертных не мог с ним сравниться.

А теперь вдруг все переменилось. Это он нарочно, вдруг догадалась Джули. Он сам выключил чары. Снял волшебство. Мог попытаться восстановить свой контроль, как на это, конечно, надеялись его начальники в Москве. А он не стал. Почему, почему? Очень важно было получить ответ на этот вопрос.

И она взяла его и спросила. Через несколько дней после их возвращения из России.

Она была все еще сама не своя тогда. Не отошла от шока. И даже две недели на крымской даче, где они якобы должны были полностью расслабиться и отдохнуть, не очень помогли. Все равно они шагу не могли ступить без охраны. Любая вылазка за пределы виллы — целая военная операция. Да и на самой вилле то же ощущение, что за каждым твоим шагом следят. Каждое слово слушают.

Как-то раз, когда Карла не было рядом, она вдруг взяла и спросила охранника: «Не знаете, что означает по-английски «стреножить»?» Он испуганно вылупил глаза, забормотал: «Извините, не знаю». Как это может быть, что не знает?

А потом было обратное путешествие с нелегальными паспортами через границы. Опять одна, без Карла, который задержался в России. Почему-то Джули нервничала на этот раз гораздо больше. Вдруг до нее дошел весь ужас того, что она делает. Ей казалось, у нее так тряслись руки, что иммиграционный контроль непременно заметит. И ее тут же арестуют, разоблачат. Если бы ее видели в тот момент начальники Карла, они бы совсем в ней разочаровались.

Повезло, что ее вдруг вирус какой-то поразил. Она утрированно чихала, кашляла, вытирала слезящиеся глаза — и ее пропускали беспрепятственно. Трясущиеся руки тоже проходили как симптом гриппа. Болезнь пригодилась ей и в Англии: она совсем не была способна в первый момент что-то рассказывать друзьям и тетушке про выдуманную поездку по Франции. А так она слегла на неделю в постель, все от нее и отстали.

А она лежала и думала, думала…

А потом случилось вот что. В телевизионных новостях сообщили о высылке группы советских дипломатов. За деятельность, как было сказано, несовместимую с их официальным статусом. Еще совсем недавно Джули пропустила бы эту информацию мимо ушей. Но теперь она жадно ловила каждое слово.

На следующий день скупила все газеты. Они много писали об истории советского шпионажа в Англии. Она внимательно вчитывалась в эти статьи, но не могла понять, каким именно образом это может быть связано с Карлом. И кроется ли в случившемся угроза?

Некоторые газеты связывали высылку с недавним бегством на Запад высокопоставленного офицера КГБ, который, как предполагалось, знал всех своих коллег в Лондоне.

Когда Карл наконец появился, усталый и какой-то замедленный, она приготовила ему подборку статей. Он небрежно посмотрел, сказал: «Ах это… Да я в курсе… Но меня — нас с тобой — это никак не касается». Шепнул на ухо: «Мы по другому ведомству».

Это вот «нас с тобой» страшно резануло Джули. Но он будто бы нарочно хотел ее шокировать. Зачем? И вроде бы нарочно показывает себя другим — незащищенным броней улыбок и гипнотического взгляда. Ищущим ее поддержки. Признания, что они в одной лодке.

Она взяла и спросила его в открытую. Зачем? Он улыбнулся, но не так, как обычно, а очень грустно, почти жалко, и сказал: «Ну, ты же умница, все сама понимаешь».

Джули, кажется, действительно понимала: но не могла поверить. Неужели он сдается? Неужели предлагает посмотреть на него новыми глазами и решить для себя — нужен ли он ей такой, грустный, совсем не суперменистый, может быть, даже не до конца уверенный в себе?

Неуверенный в себе Карл? Какой нонсенс, какое глупое противоречие!

Она так это поняла: он устал играть. Ему не хочется быть дома в напряжении. Хочется быть самим собой. Впрочем, ему надо для начала самому в себе разобраться, какой же он настоящий, внутри, под броней, которую не снимал ни на минуту с юных лет. Что же там, под ней обнаружится? Да он и сам не знает. Вдруг обрубок какой-нибудь жалкий? Да будет ли она любить такого?

Только Шанталь ничего не замечала, для нее отец был все тем же. Полный восторг и обожание. С прежней взаимностью, разумеется. Хотя теперь он иногда задумывался и в ее обществе. Тогда Шанталь озабоченно спрашивала: что с тобой, папочка, ты нездоров?

А газеты продолжали печатать ужасы про советских шпионов. Однажды в воскресенье написали, со ссылкой на того самого перебежчика, что в Британии работает несколько супершпионов-нелегалов. О них в резидентуре (так называлась штаб-квартира разведки в посольстве) может быть ничего или почти ничего неизвестно. И их очень трудно разоблачить, потому что говорят и ведут они себя как самые обыкновенные британцы или граждане других западных стран.

Но в конце статьи было кое-что похлеще.

Джули выпила стакан воды, собралась с силами и поднялась на третий этаж, где Карл возился со своей аппаратурой. Она молча протянула ему газету с отчеркнутым заголовком. Он стал читать. В какой-то момент поднял на нее глаза и пожал плечами: дескать, не вижу оснований для беспокойства. Джули сказала: ты до конца дочитал? Взяла из его рук газету и прочитала вслух: «Один из этих агентов, самый секретный и зашифрованный, известен лишь нескольким начальникам в Москве. Он не подчиняется никому, кроме этих высших сановников, и не пользуется никакими известными каналами связи. А потому поймать его совершенно невозможно. По некоторым сведениям, его задача — собрать на английской территории атомную бомбу, а может быть, и несколько атомных бомб, которые могли бы полностью уничтожить Лондон и некоторые другие города. Этот супершпион приведет бомбы в действие, если отношения двух стран подойдут к грани войны».

Она читала, волнуясь, запинаясь, а Карл смотрел на нее с равнодушным любопытством. Потом опять пожал плечами, сказал: «Ну и что?» А Джули прошла в глубину комнаты и вытащила из-под кожаного дивана тяжеленный чемодан, который Карл всегда держал под запором. Она попыталась открыть замки. Но, как она их ни дергала, они не поддавались. Они были могучие, стальные, их даже, наверно, стамеской или зубилом каким-нибудь и то не открыть, не то что нежными женскими пальчиками. Джули таких и не видела никогда. Она дергала замки во все стороны, а Карл безучастно смотрел на нее. Как будто это самое обыкновенное зрелище на свете — жена, пытающаяся вскрыть запертый чемодан мужа. В котором, возможно, скрыта его самая главная тайна.

12

И вот тогда Джули решила Карла прогнать.

Не помогло даже то, что он открыл свой запретный чемодан, в котором оказалась старая фотоаппаратура, в том числе пара могучих телеобъективов, чехлы какие-то.

Он выложил все содержимое на диван, посмотрел на нее значительно, прижал палец к губам. На что-то нажал с усилием. В чемодане открылось двойное дно. А внутри — какие-то химикалии, лекарства и несколько небольших, странного вида аппаратов. Один, впрочем, был похож на авторучку, а другой — на портативный радиоприемник.

Джули, конечно, плохо разбиралась в технике, но даже ей было понятно, что в чемодане у Карла ни атомной бомбы, ни запчастей к ней не было. Она даже догадалась, что в тайном отделении он прятал шпионские средства связи — какие-нибудь симпатические чернила, или как там они еще их называют. То, что похоже на радио, — это, вероятно, передатчик-приемник какой-нибудь хитрой конструкции. Потом, в саду, Карл сказал, что это устройство способно передать огромное количество информации за несколько секунд — импульсом. Чуть ли не половину «Мага» можно в такой импульс при необходимости вместить. Но Карл ни разу ничем этим не пользовался — все это было предназначено для экстренных, форс-мажорных случаев.

За исключением медикаментов. Вот их он применял вовсю.

— То кому-нибудь промыть желудок надо после отравления, — сказал он совершенно серьезно, без тени улыбки, и Джули сконфуженно отвернулась. — То много дней не до сна бывает, когда надо передвигаться очень быстро.

А Джули подумала: «Ну да, или старых графинь каких-нибудь пользовать до самого рассвета неутомимо… чтобы они все свои секреты Первому сообщили».

— Таких эффективных лекарств нигде нет в продаже, — сказал Карл. — А в вашей Англии так и подавно… Здесь и аспирина-то байеровского не найдешь. Все только мура собственного производства — допотопная фармацевтика викторианская…

— Это потому, — возражала Джули, — что мы вообще не любим принимать лекарств. Моя тетушка гордится тем, что до семидесяти трех лет дожила и ни одной таблетки не проглотила. И не одна она такая. Мы не французы какие-нибудь, вот те — аптекарская нация! Идешь по Парижу — через каждые триста метров — ля фармаси!

Так вот они и сидели в саду, и разговаривали, и препирались вроде бы вполне дружелюбно. Карл даже почти согласился по поводу лекарств. Сказал:

— Может, вы, англичане, и правы. Потому что от сильных снадобий вторичные эффекты неприятные, явный вред для здоровья. Я этих противосонных наглотаюсь д ля бодрости, а потом месяц в себя прихожу и чувствую — в организме от них какой-то осадок накапливается…

Так что беседа шла спокойно, рассудительно, когда Джули вдруг взяла и брякнула:

— Знаешь, все-таки придется нам расстаться…

И поразилась реакции Карла — его точно всего перекосило. Секунду назад был человек как человек, а тут вдруг весь будто расползся. Даже глаза стали смотреть в разные стороны. И в такой позе странной сидел, точно скособоченной. Никогда она такого за ним не замечала. Так ей стало его жалко — еще чуть-чуть, и она расплакалась бы и кинулась его утешать. Но нет, надо держаться. Надо, надо, надо.

Он сидел, молчал довольно долго. В этой странной своей позе.

Потом наконец спросил тихо:

— Почему?

— По-моему, без слов ясно, — сказала Джули. Теперь она старалась в его сторону не смотреть.

— Из-за этих статей? — голос Карла окреп. — Я не имею никакого отношения к этому проекту — ядерному… Если он вообще существует… В чем я сомневаюсь… Смутно припоминаю, где-то слышал, будто в генштабе мечтают: хорошо бы иметь атомные мины под главными городами потенциального противника. Если что — ни ракет, ни авиации посылать не надо. И точность попадания абсолютная. Нажал кнопку радиосигнала — и все, нету Вашингтона… И поди еще докажи, что это мы. Но не уверен, что дело пошло дальше генеральских мечтаний…

— Дело не в бомбе, хотя и в ней тоже, — сказала Джули. — Ты знаешь, поездка в Россию мне открыла глаза… До меня дошло — мы ведь в состоянии войны, пусть и холодной! Твоя страна и моя страна. И какие бы мы ни были продвинутые космополиты, совсем игнорировать этого мы не можем.

— Что-то я не замечал до сих пор, чтобы ты была такая уж патриотка, — пробормотал Карл.

— Дело не в этом! Давай отбросим сантименты в сторону. Война идет, жестокая, злобная, и ты в ней участвуешь. Еще как! И рано или поздно ты попадешься, ведь так?

— Совершенно не обязательно!

— Да брось! Я читала в «Таймс», там сказано, чем эффективнее работает шпион, тем неизбежнее провал. Это только вопрос времени.

— Зря ты так думаешь! Мой случай особый. Мой оператор — сам Первый. Кроме него, еще только Второй и Третий в курсе, но и то без подробностей. А сути того, что я делаю, не знают даже они. Ну и личный шифровальщик Первого осведомлен, но его без взвода охраны в туалет пописать не пускают. А больше во всем мире о моем существовании не знает никто! Я не принадлежу ни к какому отделу или управлению. Я сам себе свой собственный отдел. Сам решаю, когда и как на связь выходить. И уж поверь мне, я так это организую, что шансов попасться практически нет. В таком случае, откуда может утечка произойти?

— Как откуда! Я в ваших делах не сильно смыслю, но… Как только ты бросишь свою Венемюнде или кто она там, она тебя немедленно заложит!

— А ты думаешь, она знает, как меня зовут и где я живу? Или на кого я работаю? Не должен, совсем не должен я тебе этого говорить, но… раз уж такой решающий разговор… Она думает, что я — сотрудник «Моссад»! Не сомневается ни секунды! Я ей дал самой это «вычислить», а потом трагическим тоном признался: «Да, ты угадала, интуиция, видно, у тебя сильно развита». Стоял на коленях, умолял не выдать никому случайно. А для подкрепления еще себе израильский паспорт попросил изготовить и на столе в номере у нее как-то «забыл». Она после этого ни за что ничему другому не поверит.

— Но что это меняет? Если она сообщит бельгийской контрразведке, что ты — израильский шпион, тебя арестуют точно так же…

— В бельгийской контрразведке у нас сидит человек — он в этом случае немедленно предупредит Центр через своего оператора. Он, кстати, тоже думает, что на израильтян работает…

— Все равно что-нибудь когда-нибудь непременно сорвется. Все предусмотреть невозможно. Ведь графиня твоя, наверно, в НАТО трудится, секретаршей при каком-нибудь очень большом начальнике? Я правильно угадала?

Карл промолчал.

А Джули, не дождавшись ответа, продолжала:

— Значит, ее проверяют периодически.

— Нас предупреждают заранее о каждой такой проверке. И тогда я близко к ней не приближаюсь.

— Нет, все равно когда-нибудь что-нибудь сорвется… Вот разве тебе следовало все это мне рассказывать? Нет, конечно! Даже я понимаю, что это не очень профессионально. А откуда ты знаешь, что у Первого, или Второго, или Третьего нет никакой роковой любви? И что они никому в постели не проболтаются? А потом любовь эта не перескажет еще кому-нибудь. И пошло, и поехало… Нет, если вовлечен человеческий фактор, то рано или поздно провал неизбежен.

Карл посмотрел на нее удивленно.

— Третий прав. Ты — готовая разведчица… Откуда только что взялось…

— Как откуда? Начиталась литературы, с тех пор как… В газетах в последнее время — целый исторический экскурс. Ну и здравый смысл элементарный…

— Допустим, ты права. Есть некий риск, весьма теоретический. И что дальше? Почему из этого следует, что мы непременно должны расстаться?

— Да именно потому, что невозможно сидеть и трястись каждый день, ожидая, когда тебя — нас — изобличат! Потом, если ты не успеешь удрать, ты будешь сидеть в тюрьме и дожидаться, когда тебя поменяют на кого-нибудь. Но меня-то не поменяют! К тебе будут относиться с уважением, а меня презирать, как гнусную предательницу. Даже если меня не посадят, то все равно позорище такое, ничего не останется, как понадежней коктейль отравы приготовить, чтобы на этот раз сработало… А про Шанталь ты подумал? Что с ней-то будет в таком случае?

— Есть еще один вариант, — сказал Карл. — Всем бежать на Восток. Причем не дожидаясь провала. Я вот сейчас, может быть, выполню одно очень большое задание и после этого попрошу меня репатриировать. С семьей. Они почти наверняка согласятся…

— В страну, где посреди главного города лежит мумия? И люди стоят в очереди часами, чтобы на нее поглазеть? Нет, извини, в такой стране я жить не смогу. И не хочу, чтобы Шанталь там жила. И твои эти… тоже хороши. Потащили меня смотреть на труп вашего вождя в полной уверенности, что я буду горда и счастлива… Проникнусь величием вашей идеи.

— Да ладно тебе, культ как культ… Немногим хуже других. Христиане тоже мощи всякие выставляют.

— Католики — да. Но не протестанты. Но у католиков и православных вера в эманации всякие… в благодать… А здесь-то что, в атеистической стране? И главное — это же не просто некая церковная община, в которой люди во что хотят, в то и верят. Нет, у вас это государственный культ, обязательный для каждого гражданина, уклонение от него — преступление. Страшно. Как бы я тебя ни любила, мука для меня там будет жить непереносимая. И все равно мы в итоге разойдемся. А обратной дороги для меня не будет!

— Погоди, ну ладно, Кремль с Мавзолеем тебе не понравились, но от Третьяковской галереи ты, по-моему, была в восторге…

— Не лукавь. Верещагин с Серовым — это у вас так… вторично. Ошметки ушедшей культуры. Нового искусства же нет… Главное у вас — мертвый фараон на площади. И это все остальное задавило… С Верещагиным и Чайковским у нас бы «холодной войны» не было. У нас война с фараоном. Вы же хотите и нас заставить ему кланяться. Поляков с чехами вон уже заставили…

— Ты, я вижу, действительно газет начиталась…

— Да, начиталась. Но мне достаточно и того, что я видела.

— Эффективно я тебя свозил, ничего не скажешь… Я тебя недооценивал. Думал: тебе эта вся идеология безразлична.

— А мне и сейчас на нее совершенно наплевать! Мне все эти споры: социализм, капитализм — совершенно неинтересны. Откуда мне знать, кто прав… Единственное, что я поняла после поездки в Россию, — мы несовместимы. На уровне инстинкта. Подсознания. Понимаешь?

— Но как же мы с тобой? Мы-то с тобой совместимы?

— С Карлом, да. Но, видимо, не с Юрой.

Карл достал сигареты, жестом спросил у нее разрешения. Она пожала плечами. Он закурил. Второй уже раз на ее глазах. Спросила:

— Никак не пойму, куришь ты или нет?

— Я и сам уже не пойму… Раньше думал, что бросил, а теперь — не знаю… Слушай, а альтернативные какие-то предложения у тебя есть? Или расстаемся, и все? Подписано и запечатано? Без вариантов?

— Уволься. Подай в отставку. Раз про тебя почти никто не знает… То Юра может себе позволить исчезнуть. Останется один только Карл.

И Джули вдруг непроизвольно встала, протянула к нему руки… Карл погасил сигарету, встал, неловко обнял ее. Они застыли неподвижно и так довольно долго стояли, тесно прижавшись друг к другу. Потом он сказал:

— Переоценил тебя Третий. Как ты не понимаешь, что подать в отставку в моем положении невозможно. Не бывает такого. А если я стану настаивать, то это будет равносильно самоубийству. Одни травятся. Другие стреляются. Третьи вешаются. А я вот так с собой покончу — оригинально. Мне же придется всю жизнь прятаться, и тебе вместе со мной. И Шанталь. Это будет не жизнь, а так, непонятно что. И все равно рано или поздно найдут. Почти наверняка. Я не могу позволить себе подвергать тебя и ребенка такому риску.

— Ну, тогда уходи, — сказала Джули.

— Ты твердо решила?

— Да! Мне очень больно тебя потерять… Но… ты ведь сам хотел, чтобы я приняла решение свободно, а не под твоим гипнозом, не так ли?

Карл кивнул. Короткий такой, обреченный кивок. В котором читалось: я, собственно, так и знал, что этим все кончится.

Но легко сказать: решила твердо! В ту ночь она заперлась в спальне, и Карл остался ночевать один в своем кабинете на третьем этаже. Она слышала, как он возился там, паковал свои вещи. И сколько же раз за ночь она уже почти готова была взбежать к нему по лестнице, сказать: да бог с ним, с твоим шпионажем, ладно, шпионь, раз другого выхода нет. Только незаметно, отдельно от меня. И главное — не спи со всякими ужасными бабами! Или спи так, чтобы я не догадывалась. А я буду стараться делать вид, внушу себе, что ты обыкновенный фотограф… И как-нибудь будем жить одним днем, не задумываясь…

Вот такие тексты она уже сочиняла в своей голове и вроде готова была произнести их вслух, но каждый раз в последний момент все-таки передумывала и оставалась в запертой спальне. Смотрела в потолок и думала: нет, невозможно! Как у Кончиса в «Маге» — невозможный выбор! Невозможный! Совершенно не годится ни тот, ни другой вариант!

Сна, конечно, никакого не было, а Карл с утра был в отвратительной форме, видно, принял лошадиную дозу своих запрещенных снотворных и теперь не мог до конца проснуться. А она, после бессонной ночи, тоже плохо соображала. Они злились друг на друга и на самих себя. Поэтому, наверно, прощание прошло так скомкано. Он спросил равнодушным тоном:

— Ты не передумала?

Она покачала головой и отвернулась. Тогда он ушел в спальню к Шанталь и провел там минут сорок. У Джули не было моральных сил туда заглянуть. Она сидела в зеленой гостиной и тихо плакала. С платком наготове. Чтобы скрыть от него свои слезы. Что не совсем удалось. Поскольку после разговора с Шанталь он очень быстро спустился вниз со своим знаменитым чемоданом и еще сумкой, в которой он обычно таскал с собой аппаратуру. Стоял в дверях, смотрел на нее подозрительно. Заметил, что плакала. Отвернулся. Сказал:

— За остальным я потом как-нибудь заеду… Или пришлю кого-нибудь.

Помолчал. Добавил:

— Я вызвал мини-кеб.

Хотя это и так было понятно: Джули слышала, как он звонил.

Он сел напротив нее в гостиной. Вроде бы опять собранный, подтянутый. Улыбнулся ей как прежде. И у нее все оборвалось внутри. Еще немного, и она сорвалась бы, кинулась бы ему на шею, на все согласилась бы…

Но раздался звонок в дверь. Карл ловко, энергично вскочил, подбежал к ней, поцеловал. Вернее, быстро прикоснулся губами к губам. Сказал:

— Держись.

Оторвался от нее решительно. Дошел уже почти до двери. Все-таки обернулся.

— Шанталь…

Что-то еще хотел добавить, но раздумал. И так все понятно.

Тогда Джули сказала:

— Уходи. И передай своим — я никого и ничего не выдам. Тем более что и сама повязана — незаконно пересекала границы по поддельным паспортам. Сразу в трех странах преступница. Но ведь так и было задумано, не так ли?

Он кивнул. Вернулся. Положил на стол пачку таблеток.

— Это транквилизаторы, — сказал он. — Больше одной за день не принимай. А то эффект будет обратный. Прими сегодня на ночь одну — хоть поспишь. Но на виду не держи. Официально этих таблеток не существует.

Потом еще постоял, как будто хотел что-то еще добавить. Но слов не нашел.

Она опять сказала:

— Уходи.

Потому что больше не могла вытерпеть. Выдержать. Выстоять. Надо было, чтобы он исчез как можно скорее.

Он махнул рукой и действительно исчез.

На ночь она выпила таблетку, и в самом деле ей тут же все стало все равно. И она прекрасно заснула. На следующий день был понедельник. Утром встала с большим трудом. Надо было везти Шанталь в школу. Та тарахтела по дороге, рассказывала, что будет, когда папа вернется из командировки. Гадала, что он ей на этот раз привезет. Они с ним поедут в лондонский зоопарк — он же давно обещал! И на аттракционы, на Алтонские башни тоже пора съездить. От этих разговоров Джули делалось дурно, но она себя преодолела.

Вернулась домой. Подумала: первый день.

Потом были второй, третий, почему-то очень тяжелые — седьмой, одиннадцатый и пятнадцатый. И двадцать четвертый. А с двадцать пятого по тридцать первый — ничего, терпимо. А вот на тридцать второй случился ужасный срыв, истерика. Пришлось принимать волшебную таблетку. И еще прибегала к Карловым снадобьям три раза. На шестидесятый день началась снова терпимая полоса. Можно было дежурно поплакать на ночь и заснуть без лекарств. И проснуться с более или менее свежей головой.

Тетку почему-то видеть не могла. Отказывалась говорить с ней по телефону. А когда та заявилась в дом, практически выставила ее вон.

А на семьдесят первый день, вернее в ночь на семьдесят второй, в два пятнадцать раздался звонок.

Ничего, если подумать, особенного. Он же обещал зайти за вещами. Но не в таком же виде. Как будто он не спал целый месяц и жил на своих зверских таблетках.

А может быть, и нарочно довел себя до такого состояния, чтобы меня разжалобить, подумала Джули. И следующая мысль была: ну и пусть. Не имеет никакого значения. Какая разница. Значение имеет другое — совершенно невозможно представить себе, что он снова уйдет. Ей пора сдаваться, вот что. Потому что только теперь она призналась себе — она проиграла! Ничего у нее без него не получается.

Он проснется, и она скажет ему.

13

Карл проснулся. Или нет? Взгляд мутный, бессмысленный… Таращит глаза. Наверно, силится понять, сон это или явь.

Снова опустил веки. Нет, не надо ему давать спать дальше. Он говорил ей когда-то: больше двадцати часов не надо ни в коем случае. Если что — буди.

Легко сказать… как будить-то? Водой, что ли, обдавать холодной? А что, может быть, и придется…

Джули подошла, села рядом. Взяла Карла за руку. Звать стала по имени — все громче и громче. «Карл, Карл, просыпайся, ты спишь уже двадцать один час, нельзя больше!»

Он приоткрыл сначала один глаз, потом другой. Сказал: «Не кричи!» И еще совсем тихо, едва слышно, добавил что-то по-немецки, выругался, наверно. И попытался снова заснуть. Но она не собиралась сдаваться! Взяла его за плечи и стала трясти уже изо всех сил: «Очнись, очнись, просыпайся!»

И вдруг он опять открыл глаза и сказал чуть-чуть еще заплетающимся языком: «Ты новый телевизор купила. Зачем? Прежний мне нравился больше».

Джули испугалась. Бросилась к выключателю, зажгла свет.

— Это тот же, прежний «Сони», Карл, который ты покупал…

Карл сел прямо в кресле, долго смотрел на телевизор, произнес:

— Теперь вижу… У меня какая-то проблема с глазами… В полумраке совсем плохо стало.

— Доигрался! — ахнула Джули. — Боже мой… надо к врачу. У нас в городе отличный офтальмолог.

Карл махнул рукой пренебрежительно. Не до этого. А до чего?

— Расскажи про Шанталь.

О, эта была хорошая тема! Легкая! И она к ней была вполне готова. Стала рассказывать, что с чтением не все идеально, но математика идет просто потрясающе. Вообще, любит учиться. Удивительно для четырех с половиной лет. Но устает. Приходит в три тридцать домой и валится с ног. Сейчас вот уже спит… Все тянула сегодня, надеялась, что он проснется, а потом все-таки заснула, не дождалась…

«Ой, что-то я не то говорю, наверно», — подумала Джули. Сбилась, сказала:

— Пойду чайник поставлю.

Пошла на кухню. Он удивил ее: поплелся за ней. Никогда раньше в кухне с ней не сидел — это была ее, отдельная епархия. А тут вдруг пришел и сел на табуретку. Кухня крохотная, вдвоем не повернешься. Свет неоновый, белый. В этом свете Карл был похож на мертвеца. Сидит на табуретке, его лицо в каких-нибудь двадцати дюймах. Какие мешки под глазами, никогда ничего подобного не видела.

Джули что-то стала говорить про погоду, про сад, но снова сбилась. Замолчала. Отвернулась. Сказала:

— Ты, наверно, есть хочешь.

Обычный женский ход. Но ведь это же естественнейший порыв — накормить своего мужчину.

Или он не свой уже? Она запуталась.

— Пить хочу ужасно, — сказал он сиплым голосом. — Когда попью, наверно, и есть сильно захочу. Но у тебя наверняка полно еды всякой… Или порядки изменились?

— Не без того… Вдвоем нам меньше надо. Яйца есть. Сделаю тебе испанский омлет, хочешь?

— Отлично! Но сначала воды. Хороший большой стакан минералки без газа. А потом еще чашку чая покрепче. С молоком.

— С молоком? — не поверила своим ушам Джули. — Ты же никогда раньше… ты же все время над нами, английскими чудаками, смеялся, говорил, это бурда, издевательство и над чаем, и над молоком!

— Я тут был в одной ситуации… нервной. Вспомнил, как ты говорила, что чай с молоком снимает напряжение. Решил попробовать. В твою честь. И вроде помогло — наверно, это я внушил себе.

Джули налила сначала полный бокал воды, который Карл жадно осушил. Потом стала заваривать чай. Изредка бросала на него взгляды. Он сидел и смотрел в одну точку. Страшновато. Но ничего. Переживем и это.

Налила чай в чашку. Добавила молока. Протянула ему. Он будто не заметил. Она стояла с чашкой чая в вытянутой руке, а он не обращал на это никакого внимания.

— Карл, — негромко позвала Джули.

Он повернул к ней голову, смотрел теперь прямо ей в глаза, а чашку как будто по-прежнему не видел.

— Слушай, — сказал он. — Я это сделал.

Сделал что? Сердце Джули дрогнуло. Непонятно о чем речь, но ясно, что-то тревожное. Опасность.

— Что — это? Что ты сделал?

— Как что? — Карл вдруг хихикнул каким-то не своим, высоким голосом. — Сделал то, что ты меня просила сделать…

— Я тебя просила?

— Ну ты даешь… Ты меня просила совершить самоубийство самым оригинальным способом на свете… А что? Ты свою попытку использовала. Попробовала. У тебя не получилось. Теперь моя очередь. Все правильно.

— То есть ты хочешь сказать, что ты… Нет, не может быть, ты меня разыгрываешь!

— Да, самое время и место для розыгрышей. И главное — тема! То, что надо! Весело, жуть!

И снова хихикнул.

— Ты… правда? Нет, не могу поверить… Я понимаю, что это не может быть розыгрышем. Но и правдой это никак быть не может. Наверно, тебе твои начальники приказали меня обмануть, чтобы я, дура, успокоилась и заткнулась и не мешала тебе выполнять твою высокую миссию! — Джули сама не заметила, как разозлилась. — Тише, тише, Шанталь разбудишь, — зашипел на нее Карл. — Ну не хочешь, не верь. У меня все равно нет возможности представить тебе доказательства. Пока нет. Но не так долго, я думаю, ждать осталось…

— Не пугай меня, по-моему, это очень жестоко… Скажи правду! Ты же сам объяснял мне, что это совершенно невозможно! И я поняла, согласилась. С этой работы не уходят… И вообще, ты же, кажется, военный, офицер, как я понимаю… Это будет расценено как дезертирство.

— Во-во. Второй тоже так сказал. Слово в слово. Может, вы с ним сговорились? Признавайся: не заезжал он к тебе чайку попить?

Тут Карл наконец вспомнил про свой чай, забрал у нее чашку, стал жадно пить.

— Обезвоживание от этих таблеток, черт бы их подрал, — сказал он. — Налей еще чашечку Но это должна быть последняя, а то еще нефрит заработаю…

— Сейчас я тебе омлет сделаю.

Приготовление испанского омлета — с копченой ветчиной, чоризо, луком и овощами — требовало довольно большой концентрации внимания. Поэтому она теперь стояла спиной к Карлу, который медленно, с удовольствием потягивал чай.

— Я требовал встречи с Первым. Они предложили приехать в Москву. Я сказал: нет. Потому что оттуда, ясное дело, они бы меня уже не выпустили. Первый и раньше-то почти не ездил, а сейчас, со всеми его болезнями, этого практически никогда не бывает. Но я почему-то думал, он для меня сделает исключение. Потому что на меня рассчитывает в одном большом деле. Я бы сказал: слишком большом. Мне казалось, я ему позарез необходим. Но нет. Примчался Второй. Нервный. Чего-то опасался очень. Говорил загадками. Намеками.

— А разве это не обычный ваш стиль? — спросила, взбивая омлет, Джули.

— Эти были… нехорошие. Я так понял: Первый настолько болен, что все может быть. Например, то, самое большое задание, с которым он так носится, не обязательно Политбюро санкционировано. Может быть, оно и вовсе его личная импровизация, частная инициатива… Но я не знаю даже, правильно ли я Второго понял, он же целый час экивоками говорил. Притчи про царя Эдипа рассказывал… Как тот сфинкса победил, но это не помогло ничему. Все равно его боги прокляли… Черт знает, что такое… Но я даже переспросить его нормально не мог. Ведь по идее Второй не в курсе. Насчет большого задания. Я не имею права это с ним обсуждать!

— Как вы живете в этом зыбком мире, я вообще не понимаю, — сказала Джули.

— Сам иногда не понимаю… все же вот какой вывод сделал: я могу вляпаться в игру, в которую играть нельзя. Выбор невозможный.

— Как у Кончиса?

— Вот именно.

— Неужели тоже — убийство?

— Ну не буквально… Никто не требует, чтобы я кого-то прикладом насмерть забивал… или даже стрелял в кого-то… но если я запушу цепь событий, в результате которых… Нет, больше я ничего тебе не скажу.

— Не надо, не говори больше ни слова! Не хочу ничего знать.

— Слушал-слушал я эти притчи, а потом мне надоело, взял его и огорошил! Он долго смотрел на меня, как будто это была идиотская шутка. Потом наконец поверил. Стал вопросы задавать: почему и зачем? И как такое возможно.

— И что ты сказал?

— Я прикрылся тобой. Но ведь это же святая правда — что ты меня из дома выгнала! Я сказал: я без этой семьи жить не могу. В Россию они не поедут. Работать со мной Джули категорически отказывается. Что мне остается? Я подаю в отставку! Торжественно обещаю, что никаких секретов никому не выдам. К противнику не перейду Я не предатель. Но Второй тут же сказал: ну, дезертир. Невелика разница… Ты же на действительной военной службе состоишь. И пытаешься бросить свой боевой пост.

— Но он же прав…

— Каждый прав по-своему… Ты вообще не представляешь, что это была за дуэль… Ты не думай, я был в хорошей форме, не то что сейчас… Три с половиной часа мы друг друга гипнотизировали. Еще та драка была! А потом мне надо было удрать очень резко, чтобы он не успел ничего этакого организовать на месте.

— Ты имеешь в виду, имеешь в виду…

Джули даже заикаться начала. И омлет она, кажется, сожгла. Она уселась напротив Карла и смотрела на него не отрываясь. А по спине у нее бежали мурашки. А Карл продолжал как ни в чем не бывало:

— Потом мне надо было быстро объехать несколько своих точек, закрыть то, что необходимо было закрыть. Ведь некоторые не будут ни с кем, кроме меня, работать.

— Венемюнде, например, — не удержалась Джули.

Но Карл ее проигнорировал.

— Надо было все время идти на опережение, появляться там, где меня не ждали. И проверяться — как я никогда не проверялся. Вот и довел себя до изнеможения. Ничего — пару дней, и я восстановлюсь.

— Но я не понимаю, — сказала Джули. — Итог каков?

— Второй сказал: я доложу по инстанции. Это не мне решать. Но если хочешь знать мое личное мнение, то единственное твое спасение, если нам удастся убедить ЦК, что ты сошел с ума. Но не уверен, что у нас это получится.

— Значит, остается надеяться, что тебя оставят в покое — как сумасшедшего? Но этого не может быть!

Карл встал. Протиснулся к плите. Положил в тарелку то, что осталось от омлета. Поковырялся, отделил черные, обгоревшие края ножом. Стал есть стоя.

— Был один прецедент. Некий Александр Орлов. Он был кем-то вроде Второго в сталинские времена. Когда понял, что его собираются уничтожить, то удрал на Запад. И передал лично Сталину послание: я знаю страшные тайны, в том числе ваши личные, товарищ вождь. И если со мной что-то случится или если мою мать-старушку тронут, то эти тайны станут достоянием западной общественности. С другой стороны, если вы оставите меня в покое, я обещаю все секреты хранить и с противником не сотрудничать. Я не перебежчик. Я — отставник. С некоей особой страховкой. У нас будет общий интерес — ничего не ворошить. И вроде бы Орлову действительно дали умереть своей смертью. И мать его в России не трогали. Даже пенсию ей, кажется, платили.

— А у тебя тоже есть чем торговать — личными тайнами вождей?

— Личными не личными… Но… В общем, неважно… Я тоже нечто вроде послания направил Первому. Посмотрим… Я считаю: маленький шанс есть…

Карл доел омлет, вернее, то, что от него осталось. Потом полез в холодильник в поисках, чего бы еще можно было съесть. Тут Джули пришла в себя, оттерла его от холодильника, стала делать ему сэндвичи.

Потом погрузила все это на поднос и пошла с ним в столовую. Усадила Карла за стол. И тогда только сказала:

— Карл, откажись от этой идеи — она же действительно безумная! Свяжись с ними, сообщи, что все в порядке. Что работаешь, как работал. Ну, может быть, без этой только… без Венемюнде. Ты же ее все равно… как ты это называешь? Закрыл, вот. И амплуа тебе обещали сменить. Не будешь больше… Ромео. Будешь нормальный шпион. Резидент. Будешь очень хорошо шпионить. Еще лучше, чем раньше. А я… не знаю, как у меня получится… но я буду стараться. Буду делать вид, что ничего не знаю. И все будет о’кей.

— Нет, голубушка, не получится, — сказал Карл. — Раньше надо было такое решение принимать. Теперь — поздно. Уже все наверняка в ЦК доложено. Каждый же захочет свою задницу прикрыть, это нормально.

Дожевал бутерброд, посмотрел на Джули искоса. Сказал:

— Я совсем не хочу, чтобы ты себя казнила за это… Это не только из-за тебя с Шанталь. Тут все сошлось. Я понял, что больше не могу. Устал смертельно. Нервы не выдерживают. Да тут еще эта сомнительная операция, которой официально не существует. И от которой все открестятся, если что. И я буду крайним. Гадость вообще настоящая. Потому что я, конечно, офицер и должен выполнять приказы. Но что, если приказ существует в какой-то странной, эфемерной форме? Письменно ведь никто его не подтвердит.

— Умоляю тебя, Карл, не иди против них! Они тебя уничтожат и нас вместе с тобой! — вдруг залепетала Джули. Как будто до нее только сейчас до конца дошло. А она в самом деле только теперь по-настоящему поверила.

— Ну, я могу от вас отделиться, спрячусь где-нибудь…

— Нет-нет, вот этого я совсем не имела в виду! Я тогда жить не смогу — зная, что за тобой где-то идет охота. Да и потом — все равно они могут решить меня уничтожить… Я читала, как в войну гестапо мучило женщину, чтобы узнать, где муж прячется. Хотя она и не знала ничего. Нет, уж если погибать — то вместе. Но, может, можно не погибать?

— Есть небольшой шанс, я ж тебе говорю. Но действительно, вы — мое прикрытие, мое алиби. Якобы.

— Что значит — якобы?

— Потому что на самом деле — скорее наоборот… Это мое объяснение для самого себя. Почему я хочу остаться жить с вами и бросить свою профессию. К которой меня, между прочим, готовили всю жизнь. К которой у меня вроде как высокое призвание. Неудобно же признаться самому себе, что я хочу это все бросить просто ради тихой семейной жизни.

А в реальности все объясняется проще — я, наверно, истратил запас отпущенных мне сил и энергии. Нервы вышли из строя. И с глазами беда. И не только с ними. Мне кажется, я вот-вот начну разваливаться.

— Тебе просто нужен отдых…

— Во-во, и Второй тоже на это напирал. Предлагал пару месяцев в санатории в России. А когда я отказался, то даже был готов разрешить мне отдыхать за границей. В Египте, в Тунисе, на Мадейре. Где угодно, только не в Америке. Слово «Америка» всегда наших старцев пугает.

— Прошу тебя, Карл, согласись! Отдохнешь, а там видно будет!

— Поздно, поздно, Джули, уже все доложено в ЦК наверняка. Может быть, даже в Политбюро. Теперь они меня в любом случае отзовут, даже если я скажу им, что передумал. А я не хочу возвращаться. Меня никто там не ждет.

— У тебя там нет семьи, родственников?

— Считай, что нет. А те, кто есть… Ладно, не хочу об этом…

Джули не знала, что еще говорить после этого. Все слова кончились.

А он сказал:

— Как странно, что ты меня теперь уговариваешь остаться шпионом… Но я понимаю, у тебя тоже нет хорошего варианта выбора. Поэтому ты и мечешься. Извини меня, я тебя втравил во все это. Колоссальное свинство с моей стороны.

— Не надо извиняться. Я все равно ни о чем не жалею — кроме одного. Что заставила тебя совершить такой безумный поступок. Но я не предполагала, что это возможно. Я не думала, что ты способен…

И Джули сорвалась. Заплакала. Заревела в три ручья. И он бросился к ней, поднял со стула. Обнял, стал целовать. Но она долго не могла успокоиться.

А потом они прожили три месяца. Почти счастливыми. Только за каждым углом Джули мерещилась слежка. Любой незнакомец был подозрителен: не достанет ли он из кармана пистолет с глушителем? Да и Карл был напряжен, хотя пытался скрывать это от нее. Опять барбекю делал, мясо жарил. И соседей, как в прежние времена, звали, даже Риту. Даже с теткой пытались мириться. И та ворчала, ворчала, но стала приходить на чай. И с какого-то момента чувство опасности начало притупляться.

Но однажды Карл ушел в город, на Сандгейтроуд прогуляться, газеты купить. А потом и Шанталь забрать из детсада. Но в четыре часа оттуда позвонили, спросили: почему за девочкой никто не приходит? Джули залепетала что-то, села за руль, съездила за Шанталь, привезла ее домой. Около дома бродила тетка.

Едва поздоровавшись, задала Джули немыслимый вопрос:

— Где твой Карл?

— За газетой пошел, но что-то задерживается, — сказала Джули не своим голосом.

— Имей в виду, — сказала тетка. — Мне Бриджит звонила. Говорит: кажется, только что видела Карла в Черитоне. В машине, набитой странными людьми. Машина стояла на светофоре, и что-то там внутри происходило, будто возня какая-то шла. Она, конечно, не может поручиться, толком рассмотреть не удалось. Но ей показалось, что Карл или похожий на него человек что-то ей пытался сказать, какой-то жест сделать, но ему не дали. Наверно, говорит, обозналась. Не может быть, чтобы это был ваш Карл. А ты как думаешь, мог он в Черитоне почему-то оказаться? А? Что ты молчишь?

Но Джули ничего сказать не могла. Даже головой покачать не сумела. Она уже даже и не слышала, что еще говорила ей тетка.

Потому что небо упало на землю.

Часть 3. Киев, 1995

1

Они уже довольно долго кружили по неотличимым друг от друга кварталам Оболони, киевского варианта московских Черемушек, когда Миша вдруг вцепился Данилину в руку и зашипел: «Вот он, смотри!» Данилин резко обернулся: его глаза скользнули по одной мужской фигуре, по другой… Все тоже какие-то одинаковые, как дома вокруг, серые, невзрачные, в мешковатых плащах… «Вот этот, этот, точно это он!» — Миша указывал теперь пальцем на одну из фигур на тротуаре. Водитель Коля притормозил. «Иди, с богом!» — Миша вытолкнул колебавшегося Данилина из машины.

Человек в черной старой шляпе, в темном плаще, с лицом, наполовину закрытым шарфом, — как мог Миша его узнать? «Сейчас будут обознатушки-перепрятушки», — подумал Данилин, но все-таки решительно прибавил шагу, догнал человека в плаще, громко позвал: «Юра!» Человек продолжал движение, ни на секунду не сбившись с шагу. Хотя как можно не услышать, когда тебе орут практически в затылок? Может, пан глуховат? Тогда Данилин обогнал его, перегородил дорогу и закричал: «Юра, мне очень нужно с вами переговорить, это очень важно!» Несколько прохожих — женщина с ребенком в коляске, старуха с авоськами, шарахнулись прочь от данилинского крика, чуть друг с другом не столкнувшись, но ничто не дрогнуло в лице предполагаемого Юрия. По глазам и торчавшему над шарфом носу Данилин не мог понять, с кем он разговаривает. Как и большинство, он не умел узнавать людей по отдельным чертам лица. Кроме того, человек никогда до конца не похож на свою фотографию, тем более пятнадцатилетней давности.

Человек в плаще равнодушно посмотрел на Данилина, сказал тихо и как-то по-машинному, точно робот: «Вы помылылися». После чего как-то очень механически сделал два шага вправо, обогнул тем самым Данилина и продолжил движение вперед — равномерно и невозмутимо. «Это не он, наверно, Миша ошибся», — подумал Данилин, но решил все-таки довести эксперимент до конца. Снова обогнал человека в плаще, снова преградил ему путь. Сказал:

— Юрий, я знаю, это вы. Я привез вам привет из Англии. От Джули и вашей дочки Шанталь. Они ужасно по вам скучают, не могут забыть.

Но опять ничего не дрогнуло в закутанном лице. «Вы щось плутаетэ», — сказал человек. И попытался вновь обогнуть Данилина и продолжить путь. Но Данилина уже понесло — какая теперь разница, надо идти до конца!

— Юра, Карл, я точно знаю, что это вы! Бессмысленно отпираться. Ну что с вами станет, если вы меня выслушаете, три минуты времени потеряете. А потом пойдете по своим делам.

— Да шо вы ко мне причепились? Я ж говорю вам, вы ошиблись. Обознались! Не знаю никакого Юрия! Понятия не имею, Карл еще какой-то… Дайте пройти, я спешу.

Данилин быстро достал из кармана несколько фотографий.

— Вот, неужели не хотите краешком глаза взглянуть на Джули и Шанталь? Это свежие снимки.

Несколько секунд человек вел себя странно: вроде бы и смотрел на фото и вроде бы их не видел. Потом вдруг резким движением взял снимки. Поднес к глазам. Достал очки из внутреннего кармана. При этом бормотал: «Ничего не понимаю, какие-то фотографии…» Затем принялся внимательно их разглядывать, уже в очках. Данилин впился в его лицо, стараясь не пропустить реакцию. Но не тут-то было. Не было никакой реакции. Ничто там не дрогнуло. Человек в плаще изучал снимки совершенно равнодушно. Но внимательно.

Потом сказал:

«Не. Никогда не видал таких женщин. Я ж говорю: помылылися».

И протянул фотографии назад Данилину. А тот вдруг сказал:

— А вы оставьте их себе.

— Зачем?

— Ну так… красивые женщины… англичанки… вам же скучно, наверно, на пенсии.

Человек стоял какую-то секунду в нерешительности, все еще протягивая снимки Данилину, потом пожал плечами, бормоча: «Дурниця якась, но штоб ты отчепился тильки». Решительно засунул фото во внутренний карман плаща. После чего, не глядя на посторонившегося Данилина, невозмутимо проследовал дальше.

Данилин вернулся в машину. «Ну что, что?» — Миша аж на сиденье привскакивал от нетерпения. «Ошибся ты, Михаил, по-моему, вот что. Помылылися». — «Ничего я не ошибся! У меня зрительная память отличная! И я его, голубчика, за эти дни изучил, и походку его, и все остальное! Точно говорю тебе: он!» — «Да, но сам-то он это отрицает. Говорит: вы плутаетэ». — «А чего ж он тогда снимки-то взял, а?» — «Ну так, скучно ему вроде на пенсии. Будет красивых англичанок изучать». — «Ну да, конечно, держит нас за дурачков…» — «Может, и держит, — отвечал Данилин. — Но только знаешь что? Вообще-то, он как-то правдоподобно больно выглядит… и звучит. Такой взгляд… туповатый, и вообще. Похоже, не шибко грамотный товарищ… Какие там иностранные языки, какие нелегалы, так, житомирский райотдел, в лучшем случае…»

По дороге в гостиницу Миша продолжал доказывать Данилину, что никакой ошибки быть не могло. «Если бы ты видел выражение его лица…» — спорил Данилин. Но Миша талдычил свое: «Может, дурят нас, может, еще что, но только это он, герой наш, зуб даю».

Мишин зуб Данилина совсем не прельщал. И потом — ему не хотелось обижать военного корреспондента после того, как он неожиданно легко согласился продолжить расследование. Щеголял своим бесстрашием. Тот факт, что Данилин пробил-таки ему спецкора, причем со ставкой ближе к верхней планке, тоже, наверно, сыграл свою роль.

Но вообще события развивались стремительно. Как только Данилин вернулся из Англии, на него обрушилась лавина негативной информации. «Эм-Банк» разбушевался, вовсю скупал акции у сотрудников «Вестей». Щелин решился противостоять этой экспансии и тоже вынужден был заняться скупкой. Борьба между двумя игроками взвинчивала цены, многие поддались на приманку. Но, собственно, людей можно было понять: в кои-то веки представилась возможность существенно поправить свое материальное положение. Игорь пытался уговаривать коллектив на собраниях: не спешите! Со временем акции будут стоить еще больше. Дивиденды обещаем платить приличные. И потом, если вы хотите долго еще работать в «Вестях», неужели охота влезать в хомут? Но призывы эти далеко не всем казались убедительными. Короче говоря, атмосфера накалялась.

Щелин недоволен был, что Данилин вернулся, ворчал: «Рано, рано, надо было еще там побыть… я еще не успел тут разрулить… может, уедешь обратно?» Данилин отнекивался. И так на него в родной газете смотрели хмуро и как будто удивленно, что ли. Будто забыли его уже за десять дней отсутствия. Кто это вообще такой? Разве он нам все еще начальник?

Но по крайней мере в личной жизни возникла кратковременная передышка. Ольга была в командировке, в Праге, дожидалась, пока заболевший Гавел достаточно оправится, чтобы дать интервью. Татьяне Данилин звонил из Англии каждый день, и к его возвращению лед вроде бы начал таять. Особенно после того, как он рассказал ей детали произошедших с ним перед отъездом аварий. Правда, каждый день звонила ему и Ольга, она тоже за него испугалась и звучала так ласково, как никогда. В итоге он опять мучительно раздваивался, врал обеим и сам же страдал от этого.

Таню он обнаружил совсем напуганной, а потому, наверно, мягкой, совсем не колючей. Шепотом рассказала, что в квартиру пытались проникнуть какие-то странные электрики и сантехники, о которых в ЖЭКе ничего не знали. В телефонной трубке она слышала странное шуршание, и, наконец, ей стало казаться, что за ней установлена слежка. Настроение портили и странные звонки с пугающим молчанием в телефонной трубке. Вывод ее был таков: надо немедленно отказаться от расследования истории Карла и Джули. Все равно ничего они не узнают толком, а себе наживут неприятности. Ведь они мирные, нормальные люди, им не надо влезать в «тот мир».

Данилин ее успокаивал, говорил: совершенно неизвестно, кто это нас пугает: банк, спецслужбы или следователь Бережный, который вообще непонятно на кого работает. Впрочем, вполне возможно, что все это на самом деле одно и то же. Но связано ли с письмом? Не обязательно. Ну и, кроме того, если бы она видела Джули! Это чудесная женщина. Невозможно не восхищаться силой ее любви, ее преданности, силой характера — пятнадцать лет ведет в одиночестве свою борьбу и не сдается! И он обещал ей помочь. Не говоря о том, какая все же крутая очерковая серия может из этой истории получиться! И как вовремя для газеты. Щелин полностью одобряет, кстати.

А какая дивная в Фолкстоне набережная. А какую свежевыловленную рыбу и каких креветок и лангустов продают рыбаки на берегу! И какой совершенно феноменальной красоты маленькая церковь стоит там уже с VII века. Святой Энсвиты Фолкстонской. И что поразительно: оказывается, ее, эту святую, и Русская православная церковь признает. Ему этот факт показался символичным.

«Ну конечно, признает, раз она была канонизирована до раскола, что же тут удивительного», — ворчала Татьяна, но все-таки согласилась внимательно выслушать историю Джули и Карла в пересказе Данилина. В отдельных местах вздыхала и ойкала. Видно было, что она задела ее за живое. Но услышав, чем все кончилось, вынесла свой вердикт: ничего не выйдет. Ни Джули в Россию не пустят, ни «Вестям» не дадут об этом написать. Он что вообще себе вообразил? Думает, у них теперь свобода без берегов?

И тут ближе к полуночи, без звонка, явился к ним Миша. Данилин поволок его в ванную комнату, пустил там воду из всех кранов и только тогда разрешил говорить. Миша дал понять, что считает такие меры излишними («Я же предупреждал: паранойя будет!»), но все-таки подчинился.

Принес он весть действительно сенсационную: еще один его какой-то старый кореш, которому он закидывал удочку в самом начале и который долго отнекивался, вдруг раскололся. Выпил хорошенько, расчувствовался и все выложил. Карл цел. Его не расстреляли, но признали психически больным и после лечения спрятали в Киеве. Где он и застал конец СССР. А теперь-то Украина самостийная, никакие российские спецслужбы ей не указ. Поэтому дело становится реальным. Можно попытаться его найти.

Таня расстроилась, шептала ему на ухо: «Не делай этого, пожалеешь!» Но Данилин не послушался, на следующий же день отправил Мишу в Киев, а сам помчался докладывать ситуацию Щелину, тем более что рассчитывал на его дополнительную финансовую помощь.

Щелин его действия одобрил и денег дать согласился, но при условии, что Данилин сам будет контролировать ситуацию на месте — в Киеве. Делать нечего, пришлось передать все дела Игорю, и пару дней спустя Данилин вылетел туда на самолете.

На месте выяснилось, что Миша развил бешеную деятельность. Заручился неофициальной поддержкой местных контрразведчиков (не бесплатной, разумеется), обзавелся машиной с водителем и определил адреса всех поликлиник, где на учете состояли военные пенсионеры. И уже на второй день обнаружил в одной из них человека, чрезвычайно похожего на Карла — согласно привезенной Данилиным из Англии фотографии.

Так что Данилину он даже перекусить после прилета из Москвы не дал, а потащил на очную ставку. Но вот только ее результаты оказались несколько обескураживающими.

Не успели они сесть за ужин в ресторане при гостинице, как Данилина вызвали к телефону. Звонила Ольга — она уже вернулась в Москву. Но на этот раз у нее не было на уме никаких нежностей. Стальным голосом, который она брала на вооружение только в самых серьезных ситуациях, она сказала: «Алеша, немедленно бросай все и приезжай!» — «Что, что случилось?» — «Это не телефонный разговор. Приезжай. Завтра тебе надо быть здесь». — «Ну хоть намекни. С газетой что-нибудь?» — «Ну не с твоей же женой! Хотя я ей, кстати, звонила. Она в курсе». — «Ты звонила Татьяне?!» — не поверил своим ушам Данилин. Да, в таком случае действительно что-то происходит чрезвычайное.

Как всегда в таких случаях, сначала по спине побежали мурашки, потом противно засосало под ложечкой. Но затем пришло и третье — желание драться, ни с чем не считаясь. Так у него, видимо, была устроена эндокринная система — испуг переходил в отчаянную, иногда опасно бессмысленную ярость. Когда бросаешься на противника, не задумываясь о последствиях. Не раз он бывал за это бит. Еще в школе, возвращались с гулянки как-то раз с другом Каминским, и вдруг повстречалась им подвыпившая компания, весьма агрессивно настроенная. Данилин не смог стерпеть оскорбления и полез качать права, в результате чего его крепко поколотили. Под конец даже оказался на земле и его били ногами. Чудо, что все обошлось без тяжелых травм. Похожий случай был и во время практики во Владивостоке. И из этого же ряда — выход из КПСС в конце восьмидесятых (хотя опять же повезло, учитывая, как все в стране неожиданно потом повернулось) и во время нешуточных конфронтаций в 91-м и в 93-м.

В принципе гордиться здесь было нечем — это было скорее какое-то гормональное отравление, чем истинная отвага.

Зная за собой эту слабость, Данилин сосчитал до двадцати, потом вернулся за столик к Мише, выпил с ним подряд две рюмки коньяку — огромная для него доза! Потом пошел звонить Татьяне.

Та звучала довольно спокойно. Но подтвердила свой контакт с Ольгой, хотя опять не называла ее по имени. И сказала, что паниковать не стоит, все это сильно преувеличено, «в австралийском стиле», но, возможно, действительно стоит оторваться на пару дней от Киева и подъехать.

Этот разговор подействовал на Данилина умиротворяюще — ведь у Татьяны отличная интуиция! Раз говорит, не надо паниковать, то так, скорее всего, и есть.

Позвонил Щелину. Тот, как ни странно, не возражал против приезда Данилина. Но сильно его поразил, сказав: «Достань билет на синий поезд. Он ночью идет. Утром, в восемь, будешь в Москве. Я тебя встречу на вокзале». — «Лично встретишь?» — «Именно так». И положил трубку.

Данилин попросил Мишу о помощи, он куда-то позвонил, и проблема с билетом была решена. Мало того, удалось устроиться в международное двухместное купе.

К моменту посадки в поезд Данилин окончательно успокоился. До вокзала удалось добраться без всяких происшествий, вдобавок соседа по купе не было до самого отхода, и Данилин уже потихоньку радовался, что выпала же такая немыслимая удача — ехать до Москвы в одиночестве. Может, думал он, удастся выспаться хорошенько.

Но рано он радовался. Поезд уже разгонялся вовсю, уже мелькнула за окном нереально красивая лавра, когда в купе все-таки ввалился какой-то мрачный тип. Пробормотал какое-то приветствие, раздосадованный Данилин тоже что-то буркнул в ответ. Принципиально не стал соседа рассматривать, зачем он нужен? Лишь бы не приставал с разговорами. Но сосед помалкивал, что-то такое сосредоточенно читал или даже писал. Когда Данилин невольно мельком взглянул на него, то поразился. Ну подумать только! И этот отдаленно смахивает на вчерашнего типа в плаще. «Да нет, это я просто дошел до ручки, мне везде уже Юрий мерещится! Впору к психиатру на прием записываться!» — мелькнуло в голове. Потом не выдержал, посмотрел на соседа повнимательней. «Не он, определенно не он. Осанка совсем другая, выражение лица не тупое вовсе… Но все же похож поразительно! Сговорились они тут все, что ли…» — размышлял Данилин, поглядывая искоса на соседа.

Ах вот чем он, оказывается, занят! — вдруг понял Данилин. Кроссворд разгадывает!

Сам Данилин ничем подобным с детства не занимался. Ну, или с отрочества, уж точно. Скучно, да ни времени нет, ни сил. Тут жизнь столько кроссвордов и паззлов подбрасывает, только успевай вертеться! На пенсии, на пенсии, если доживу, вернусь к любимым занятиям младых лет — рыбалка, кроссворды, может, даже в винт удастся поиграть, если партнеры найдутся. Но до пенсии еще пылить и пылить…

— Простите, пожалуйста, — сказал сосед на довольно чистом русском, — не поможете? Не помните, как называлась у древних греков река забвения?

«Стикс, кажется», — подумал Данилин. Но не хотелось опозориться, вдруг что-то спуталось в голове… Вслух спросил:

— А сколько там букв?

Сосед довольно бесцеремонно подсел под бок Данилину, протянул ему газету.

По белым клеткам кроссворда было написано крупными, четкими буквами:

«Привезите их в Киев, а?»

Данилину показалось, что у него в буквальном смысле слова отвалилась челюсть. «Все-таки это он, Карл-Юрий! Вот это мастерство перевоплощения! И похож — и не похож!»

Данилин схватил карандаш, быстро вписал в свободную строчку по горизонтали: «А история — моя?»

Карл-Юрий закивал энергично. Приписал по вертикали: «В пределах». Потом еще по горизонтали под цифрой шесть: «Никому ни слова!» — «Идет!» — написал Данилин поперек.

— Видите: четыре буквы! — сказал человек вслух.

— Ну, значит, не Стикс! — сказал Данилин. — А как ее? Лета, Лета, вот как.

— Да, точно, спасибо большое! — отвечал сосед. — Но тут еще и вторая река — наоборот, памяти!

— Ну это Мнемозина, наверно, — отвечал Данилин. — Дайте взглянуть.

— Смотрите, подходит, девять букв, и последняя — «а».

Данилин посмотрел. На кроссворде появилась еще одна заполненная строчка — номер телефона, 236-26-95.

Данилин кивнул: дескать, да, понял. Запомню контактный номер. Применю мнемотехнику свою собственную. Двадцать три — любимая комбинация цифр, шестьдесят два — троллейбус, на котором ездил к родителям столько лет, шестьдесят девять — номер квартиры Игоря, пятерка — она и есть пятерка, лучшая оценка. А вся вместе комбинация цифр, с чем она ассоциируется? С очень красивой женщиной почему-то!

Больше сосед к Данилину не приставал. Сопел, кряхтел, что-то бормотал под нос. Якобы с кроссвордом борьбу продолжал. А может, и действительно его принялся решать. В голове — потому что клеточек не так много осталось свободных.

Данилин все ждал, что тот еще что-нибудь таким же образом сообщит. Но нет. Перед самой границей вдруг попрощался небрежно и быстро вышел из купе, двинулся куда-то в хвост состава. Забрав газету с собой, разумеется.

Данилин проводил его взглядом и подумал: «Все изменил: и походку, и голос, и акцент. Но главное, выражение глаз другое; как такое возможно, понять не могу».

И еще одна мысль медленно и печально вошла в данилинскую голову: морока совсем не кончилась. Наоборот, она продолжается и принимает довольно пугающие формы. Докатился он, Данилин, бог знает до чего — до конспиративного обмена информацией, кажется!

Или это все сон? Или сложный, замысловатый розыгрыш?

2

Когда Миша на следующий день в полдень увидел Данилина в гостинице, он был поражен. «Что случилось, Палыч? Ты не уехал, что ли? Глазам своим не верю… Поезд отменили или как?»

«Да так вот сложилось, — сказал Данилин. — Я же тебе говорил, что я ненадолго».

Не хотелось рассказывать, что случилось в Москве. Там, на Киевском вокзале, прямо на платформе его дожидался мускулистый Володя, который уволок его в «Мерседес» Щелина. И они поехали во Внуково. «У тебя самолет через полтора часа», — сказал Щелин вместо «здравствуй». «Самолет? Куда? Зачем?» — «В Киев, конечно, там ты сейчас нужнее», — отвечал Щелин.

Данилин начал было возмущаться, говорить, что он сам вправе решать, где он нужней, что он не подчиненный Щелина. Но тот быстро его окоротил, сообщил кучу таких неприятных фактов, что Данилин быстро скис. Главная проблема была в следователе Бережном. Он почему-то так взъелся, такая там ненависть образовалась, что-то как будто даже личное. «Да ничего я плохого ему не делал, я его знать не знаю», — бормотал Данилин.

Так или иначе, но Бережный развил бешеную деятельность, пытаясь Данилина посадить. Наверно, в итоге выявится какая-то связь господина следователя с «Эм-Банком», но на поверхности ничего не проглядывается. Щелин уже и так к нему пытался подъезжать и эдак. Ничего не получается. У человека просто одержимость какая-то, обязательно ему надо Данилина уничтожить. И вот до чего дошло дело: на столе у прокурора лежит уже ордер на его арест. Щелин мобилизовал все свои возможности и пока это дело тормозит, занесенную над ордером авторучку удерживает в воздухе, но давление со стороны Бережного и его друзей настолько сильное, что неизвестно, сколько еще удастся продержаться.

«В любой момент ордер может быть подписан. Вероятно, это происходит прямо сейчас, пока мы с тобой по Ленинскому едем», — говорил Щелин.

Если же Данилин попадет в КПЗ, то неизвестно, что там с ним сделают, кого к нему в камеру подсадят и так далее. Возможности там практически безграничные. Например, драку спровоцируют, нож в руки Данилину всунут и будут потом судить за поножовщину, если номер с укрывательством убийцы Леонова все-таки не пройдет. Еще и при обыске могут подкинуть что угодно ему в карман, даже героин. Или пистолет. Ну и много еще других подобных вариантов на вооружении у правоохранительных органов и у заказчиков имеется.

Между тем и в коллективе довольно сильная оппозиция Данилину образовалась. И эти люди непременно воспользуются его арестом, чтобы из редакторского кресла выкинуть. Известное дело, общественное мнение переменчиво, как сердце красавицы. Пойдут разговоры по известной формуле: «Дыма без огня не бывает». Да еще и его запутанная личная жизнь не помогает делу, скажем прямо. Надо быть осторожнее! Все мы люди, все мы человеки, но мало того, что его жена с любовницей свои бои на глазах у редакции ведут («Ничего подобного!» — воскликнул в этом месте Данилин, но Щелин эту его реплику проигнорировал). Так еще кто-то разглядел, что он третью красотку какую-то в машине возит. «Какую еще третью? Ах, это, наверно, о Люсе речь, так это просто деловая встреча была». Щелин в ответ только хмыкнул.

Сказал после паузы: «Но ничего, все это преодолимо, если мы только не дадим тебя сейчас посадить… Лучше бы ты подальше, в Англию уехал, но для начала и Киев сойдет, уже передышка какая-то будет».

Водитель Щелина демонстрировал весь богатый опыт, приобретенный за годы работы в девятом управлении КГБ, и, включив мигалку, преодолел все пробки, ехал, если надо, даже и по встречной полосе, потом вырвался на Киевское шоссе, где стало полегче, и исхитрился доставить Данилина во Внуково вовремя.

«У тебя там есть чем заняться, — сказал напоследок Щелин, — нам эту историю твою позарез надо бы раскрутить как следует. Я на днях и сам, наверно, подскочу, хочу еще с местным телевидением договориться, чтобы мы совместный фильм по сюжету сделали. И тогда такой пиар вокруг наших очерков устроим…»

«Дело за малым, Карла найти», — бормотал Данилин. «Вот и найди. И как только найдешь, привози в Киев эту, как ее… Джуди-Джули с дочкой… Я все оплачу, так что о бюджете не беспокойся».

Вот так Данилин снова очутился в Киеве. К полному изумлению Миши Филатова. И отчасти своему собственному.

Настроение при этом у Данилина было препаршивое. Жизнь как-то быстро теряла смысл. Миша немедленно что-то почувствовал — вообще, понял Данилин, вся эта Мишина демонстративная простота, эдакая стилизация под народность языка, все эти «Палычи» и «дружбаны», скрывали натуру и сложную, и достаточно тонкую. Мгновенно просек перемену в данилинском настроении. И потащил его пить кофе с коньяком.

Вернее, в Мишином случае надо было, видимо, говорить наоборот — коньяк с кофе. Данилин привез ему в подарок из Москвы обещанный «Шампань-Деламейн», призывал оставить для какого-нибудь «случая». Но вот теперь Миша объявил, что «не терпится попробовать», и не одному же пить, уж составь, Палыч, компанию!

И вот они сидели в гостиничном номере и «пробовали» — не успели опомниться, как бутылка уже была наполовину пуста.

Миша принадлежал к тому типу людей, которыми Данилин не уставал восхищаться — к тем, кто мог употребить практически неограниченное количество спиртного без какого-либо видимого эффекта. Правда, без ответа оставался вот какой вопрос: если пить, не пьянея, то зачем?

Впрочем, в тот день и Данилин временно попал в ту же категорию. Выпил в несколько раз больше своей обычной нормы, но почти ничего не почувствовал. Догадывался, что это последствия пережитого в Москве, по дороге во Внуково, тихого шока. И напавшего на него после этого депрессивного состояния.

Миша тактично не задавал вопросов о его причинах, но старался как мог его развеять. Своими шуточками и прибаутками. А также вопросами об Англии и о Джули.

— Что же она в полицию свою английскую не пошла? — спрашивал Миша. — Сообщила бы о киднеппинге. Можно еще было теоретически перекрыть все выезды из страны.

— Она думала об этом варианте, — сказал Данилин. — Но отвергла его. Говорит: попыталась представить себе, что посоветовал бы Карл. И вот ей показалось: он категорически не одобрил бы. Шансов перехватить похитителей было немного, а последствия обращения в правоохранительные органы для Джули и Шанталь могли быть катастрофическими. И хилая, теоретическая вероятность, что им когда-нибудь, через сто лет, удалось бы воссоединиться, тоже была бы, наверно, сведена к полному нулю. Но что ей пришлось наплести тетке, чтобы та в полицию не побежала, вот это вопрос. Джули не захотела мне рассказывать. Сказала только, что это было очень трудно.

— Хороший коньяк, — сказал Миша, помолчав, — но есть все-таки какой-то оттенок… резковато-холодноватый, что ли… а может, просто привыкнуть надо… мне сначала «Хеннесси» тоже не очень нравился, а потом распробовал… Ну, хорошо. Значит, Джули в полицию обращаться не стала. А с обратной стороны — английская контрразведка не проявляла к ней интереса?

— Официально — нет. Но в какой-то момент стал вертеться вокруг нее непонятно откуда взявшийся джентльмен с очень вкрадчивыми манерами. Якобы поклонник. Но в городе его никто не знал. Задавал очень странные вопросы, а потом исчез бесследно. Несколько раз, как ей казалось, в дом кто-то проникал, что-то искал…

— Ну, это и наши могли быть… Им же почистить надо было. Убедиться, что никаких следов не осталось.

— Джули жила на нервах долго, ей все казалось, что и с ней самой что-то должно случиться нехорошее…

— И что, больше замуж не вышла?

— Нет. Зато стала писать письма. Андропову, Черненко, Горбачеву, Ельцину. Всю нашу историю отслеживала, экспертом-русистом стала. Как увидит на телеэкране очередного лидера, так сразу к пишущей машинке — слезное письмо писать. Умолять хотя бы сообщить ей о судьбе Карла. Никто ей, разумеется, не отвечал. Пыталась встречаться с представителями советского посольства, но те бегали от нее как от сумасшедшей. Однажды, говорит, дала слабину, написала: согласна эмигрировать в Союз с дочкой, если можно будет с Карлом воссоединиться. Это от отчаяния уже. Но на это тоже никакого ответа не последовало.

— Раньше надо было такое решение принимать…

— Не берусь судить, надо было или нет… Писала: если его нет в живых, разрешите хоть могилу посетить… Она вообще склонялась к мысли, что его расстреляли… А потом меня по ящику увидала. Как я в интервью Би-би-си расхваливаю новую свободу прессы в России. Ну и решила написать мне, адрес узнала. Так все и завязалось. Не знаю, правда, чем теперь кончится…

— Не журись, Палыч, все будет тип-топ. Я тебе обещаю! Найдем мы Джулиного Карла. И такой очерчище забабахаем… Чертям тошно станет!

— А черти — это кто?

— А все, кто против нас! — заразительно хохотал Миша, и глаза его сужались в хитрые и смешные щелки, а усы топорщились. Он становился похож на забавного и обаятельного зверька. Все-таки какое-то действие коньяк оказывал.

И Данилину — то ли от спиртного, то ли от теплой Мишиной компании — тоже становилось легче. Он даже уже подхихикивать понемногу начал. Тоска отпускала сердце.

Потом ему еще Таня звонила. Тот факт, что Данилин не приехал, ее не очень огорчил. Но обстоятельства — действия Щелина и его рассказы — ее сильно насторожили. «А ты уверен, что он на твоей стороне? Что вы все еще союзники?»

«Я уже ни в чем не уверен, — отвечал Данилин. — Но до сих пор он меня всегда поддерживал, с чего это ему бросать лошадку, в которую он столько вложил? И денег на раскрутку истории с письмом дает, и проект перелицовки газеты поддерживает». — «Вот разве что», — сказала Таня, и в ее голосе звучали большие сомнения.

Звонила, разумеется, и Ольга, которая принялась так его жестко отчитывать стальным голосом, что он чуть трубку не повесил. «Вот из-за этого с ней жить нельзя, — раздраженно думал Данилин, — можно представить себе, что было бы, если бы она женой стала». А вслух примирительно сказал, что потом ей объяснит, почему не смог приехать. Но причина более чем серьезная. «Кажется, еще и сегодня не поздно, прошу тебя, брось все и прилетай, иначе очень потом пожалеешь!» — заклинала Ольга. Но рассказывать ей про оригинальную встречу со Щелиным он не рискнул.

Потом он возвращался к коньячно-кофейным разговорам с Мишей, которые как-то незаметно переросли в ужин с водочкой.

При этом Миша и Данилин по очереди ходили в ближайший автомат звонить по оставленному накануне таинственным пассажиром телефону. Из гостиницы звонить не решились.

Весь день по номеру никто не отвечал, но вскоре после восьми Миша вернулся с победоносным видом и сказал: есть! Им назначено свидание — на следующий день, с утра пораньше. И в таком экзотическом (Миша утрированно говорил: «экзотычэском») месте. Данилину ни в жизнь не угадать.

И действительно — Данилин отгадать места встречи не сумел. Просто в голову бы ему такое никогда не пришло.

3

На двери висела табличка с надписью: «Врач-стоматолог Столяров О. О.». В приемном закутке скопилось трое страдальцев, хотя, казалось бы, все должны были приходить к назначенному времени, по талончикам. Но обычное дело — как-то все перемешалось.

Данилину, как пациенту с острой болью, долго ждать не пришлось. Когда его вызвали, правда, вокруг раздалось возмущенное ворчание. «Сколько их сегодня будет — с острой болью? Потерпеть не могут! Я уже сорок минут жду», — возмущалась пожилая женщина с изрядным флюсом. «И медсестра на обед ушла, — подхватила еще одна страждущая, — теперь в два раза медленнее все будет».

Это была одна из тех старых платных поликлиник. существовавших еще в советские времена. Теперь они занимали срединную нишу между районными государственными поликлиниками с их допотопной советской аппаратурой и частным сектором, обосновавшимся в шикарных офисах в центральном Киеве со своим сверкающим, новеньким, все больше почему-то швейцарским оборудованием. И почти швейцарскими ценами. В старых же платных поликлиниках цены сохранялись относительно умеренные, но и народу было значительно больше и можно было иногда и в очереди посидеть.

Данилин с раннего утра массировал себе левую щеку и в результате, казалось ему, она выглядела вполне правдоподобно припухлой. Но идти на прием, тем более в обход очереди, было неприятно, стыдно. Но что поделаешь… Когда из кабинета вышел предыдущий пациент и врач из-за его спины выкрикнул: «Кто с острой, проходите!», Данилин решительно вскочил. Под ненавидящими взглядами быстро вошел в кабинет. Доктор Столяров, в белом халате и в шапочке, показал ему на кресло: «Пожалуйста, садитесь». Данилин сел и подумал: вот будет номер, если недоразумение случилось и он на самом деле лечить меня возьмется.

«Я…» — начал Данилин неуверенно.

— Откройте рот пошире! — строго оборвал его врач. И молча принялся за осмотр данилинских зубов.

Постучал по ним зеркальцем, заглянул во все закоулки и вынес вердикт: кариес в верхнем пятом справа, надо запломбировать.

«Но я, видите ли…» — замычал Данилин, но тут доктор Столяров встал со своего стула и быстро вышел через боковую дверь в соседний кабинет, откуда появился другой человек — не только в халате и шапочке, но и с хирургической повязкой на лице. Видны были, собственно, только глаза, а потому Данилин не взялся бы утверждать с уверенностью, что когда-либо его уже видел.

— Когда они смогут приехать? — глухо, через повязку, спросил он, усаживаясь на освобожденное Столяровым место.

«Будем считать, что это Юрий, а что еще остается… разве что сказать: «Гюльчатай, открой личико!» — подумал Данилин и некстати фыркнул.

— Что вы смеетесь? — строго спросил человек в повязке.

— Так, извините, фильм «Белое солнце пустыни» вдруг вспомнил…

— А, космонавты… Да, так когда прилет?

«Голос вроде похож», — подумал Данилин и сказал:

— Я думаю, в ближайшие пару недель, если вас это устраивает.

— Для меня — чем скорее, тем лучше. Каков ваш сценарий?

— Джули с Шанталь прилетят в Борисполь. Вы в самый последний момент появитесь в зале прилета. До этого мы про вас — никому ни слова. Предлагаем снять вашу встречу на камеру и показать в тот же день в новостях по местному телевидению. Мне кажется, что это будет лучшей гарантией вашей безопасности и безопасности Джули. Потом, с вашего согласия, мы можем сделать целый документальный фильм, который выйдет одновременно с очерками в «Вестях». Но «Вести» имеют приоритет.

— Хорошо, я подумаю насчет камер. Время прилета сообщите по тому же номеру телефона, по которому вы уже звонили. Прибавите три дня. Например, если они прилетают в пятницу, скажете: понедельник. Если в воскресенье, то вы должны говорить: в среду. И еще — пусть летят «Австрийскими авиалиниями», а не «Люфтганзой» и не «Малевом».

— И не польским «Лотом»?

— Ни в коем случае!

— А как я узнаю ваше решение насчет камер?

— Когда будете звонить по телефону, я скажу: согласен на такси. Значит, ответ — да. Если не согласен, значит, нет. И прошу, никаких дискуссий по телефону на эту тему. Решение будет окончательным и категорическим. И, главное, запомните, нельзя допустить утечки. Не обсуждать ничего по телефону или в помещениях, только на воздухе и чтобы рядом никто не крутился. В Англию звонить совершенно исключено. Лучше всего — слетайте за ними лично…

И почти без паузы, на том же дыхании сказал:

— До свидания.

И исчез в соседнем кабинете. А его место тут же занял доктор Столяров.

— Придется немного посверлить, — сказал он и включил бормашину.

Через несколько минут, с запломбированным зубом, Данилин уже выходил из поликлиники. Миша дожидался его на скамейке в ближайшем хилом скверике.

— Что-то долгонько ты, Палыч.

— Лечение зубов не терпит суеты, — попытался сострить Данилин и тут же устыдился своей шутки. — Извини, я после бормашины плохо соображаю…

— Что, правда, что ли, сверлили?

— А как же ты думаешь? Полный реализм. И, кстати, в три раза дешевле здесь пломбу оказалось поставить, чем в Москве мне это обходится. И почти не больно. Всем знакомым буду рекомендовать доктора Столярова.

— Ну ты даешь, Палыч… Еще неизвестно, что у него за материалы, сколько эта пломба продержится…

— Говорит: швейцарские, — отвечал Данилин.

Он с удивлением обнаружил, что на душе стало вдруг легче. То ли неожиданный мини-шок, испытанный в зубоврачебном кресле, столь благотворно подействовал, то ли ощущение приключения помогло очиститься от тоски, но факт оставался фактом: впервые после неприятного разговора со Щелиным Данилин мог улыбаться, острить, в лицах изображать сцену в кабинете дантиста, подкалывать Мишу.

— Тебе, Михаил, придется теперь в Англию ехать за Джули с дочкой. Справишься?

— Да ты что, Палыч! С моим-то английским!

— А что, отличный английский… как сказать на сленге «с ума сойти», знаешь… И вообще, недаром же мы тебе зарплату так повысили…

— Нет, читать-то я могу, но разговаривать… На вопросы, может быть, придется отвечать… И корреспондента нашего там теперь нет, как назло, вместо Аверьянова же пока никого не назначили… Аверьянов-то хороший парень, помог бы мне без проблем…

— Ничего, я тебе две бумажки напишу: одну для Джули, другую для властей…

Тут только до Миши дошло. Он подозрительно уставился на Данилина.

— Разыгрываешь… Некрасиво смеяться над простодушными людьми. Но вообще, я смотрю, ты повеселел, Палыч, это хорошо…

Но действительно надо было что-то решать. Никакой формы связи, кроме телефонной, с Джули не было. Значит, кто-то на самом деле должен ехать. А кому, кроме него самого?

И вдруг его обожгла новая мысль.

— Миша, слушай, мне вдруг пришло в голову… Что, если они хотят просто убрать меня отсюда на некоторое время… А потом могут Джули въехать помешать… А я тоже где-нибудь там застряну. Тем временем Юрий исчезнет без следа… Если это вообще Юрий, а не подстава какая-то…

— Я же говорил, Палыч, сплошная паранойя будет! Конечно, все в таких делах может быть, и надо быть осторожным… Но если все время, каждый раз буквально подозревать подставы со всех сторон, то ничего и сделать будет нельзя. Ты заразился профессиональной болезнью… Сам знаешь чьей…

— То есть ты думаешь, не надо паниковать, спокойно ехать в Англию за Джули с Шанталь, а там видно будет?

— Именно так. А я тут на месте с моими ребятами подстраховать постараюсь… Только гривен где бы еще надыбать?

— Пусть Щелин раскошеливается. А в крайнем случае Джули деньги предлагала. Она же теперь разбогатела со своим риелторским агентством, да еще тетка немало в наследство оставила.

— Значит, наша Джули стала олигархом?

— Ну да, фолкстонского значения… Там как пару сотен тысяч накопил, сразу в олигархи записывают.

И Данилин засмеялся, приложив к Джули это странное российское звание. К которому, впрочем, начинали привыкать и на Западе.

Вернувшись в гостиницу, Данилин попытался связаться со Щелиным, но секретарша Надя таинственно отвечала, что он недоступен и когда станет доступен, неизвестно. Что было как-то на него непохоже, и Данилин снова встревожился.

«Встревожился — стреножился», — пришла откуда-то в голову абсурдная пара слов — пароним, кажется, называется. Неужели Щелин от него прячется? Но затем Данилин вспомнил Мишин совет: не видеть во всем непременно подстав и засад. Иначе жить невозможно.

Потом Данилин с Мишей допивали коньяк. Потом обедали, потом закупили еще пару бутылок коньяку, не французского — молдавского, и засели с ними в номере у Данилина. Но выпить им толком не дали — зазвонил телефон.

Это была Татьяна. У Данилина сразу сердце екнуло: он понял, что опять случилось что-нибудь из ряда вон. Ведь у Тани было железное правило: не трогать Данилина в командировках и по пустякам не звонить, хотя в лучшие времена она любила, когда сам он звонил ее проведать и «поприставать с нежностями».

— Ты как там, ничего? — осторожно спросила она.

— Я так догадываюсь по твоей интонации, что мне лучше сидеть покрепче? Сейчас ошарашишь чем-нибудь? — сказал Данилин, устраиваясь на диване.

— Ну да… Но не нервничай особенно, ни к тебе, ни к «Вестям», ни к Бережному это прямого отношения не имеет… Тут другое…

— Ну давай уж, не томи…

— Тебя Джули разыскивает с утра… Я дала ей твои телефоны в Киеве, но, видно, она не дозвонилась.

— Да мы мотались тут… по врачам…

— По врачам? Ты что, заболел?

— Да нет… То есть да. Зуб запломбировал.

— Ну ты даешь… Не мог до Москвы дождаться? Ну ладно, об этом позже. Так вот, не найдя тебя, она снова перезвонила мне, и мы поговорили. Действительно очень милая, судя по всему, женщина. И выдержка потрясающая. Потому что у нее там очередной шок.

— Какой еще шок? Что еще могло случиться?

— Понимаешь, оказывается, Карл мертв.

— Да ты что! Нет, не может быть… Мы же… я же…

Данилин чуть не сказал: я же его только что видел в зубоврачебном кабинете! Но вовремя остановился.

— Да, мертв. Умер в восемьдесят четвертом. Ей позвонили из российского посольства и сообщили, что она может посетить могилу мужа. Он похоронен в Красноярске. Вернее, в каком-то закрытом для иностранцев городке под Красноярском. Но ей дадут специально пропуск — на один день. И сможет она там находиться только в сопровождении официального представителя, конечно. В общем, завтра она вылетает в Москву.

4

Пять дней спустя Данилин сидел воскресным утром на кровати в гостиничном номере и прислушивался к новому, странному и резко неприятному ощущению в себе — видимо, это и было то самое, знаменитое, до сих пор им неизведанное похмелье, о котором он так много слышал и читал. И тут как раз раздался телефонный зьонок.

«Кто-нибудь из местных. Или Москва. Например, возлюбленный мой следователь Бережный», — думал Данилин.

Это оказался Щелин. Но звонил он не из Москвы.

— Мы в Киеве, в аэропорту, прилетели только что на моем самолете, — радостно сообщил он.

— Кто это — мы? — спросил Данилин.

— Я, Джули и Шанталь. Ну и Володя с еще одним… помощником, само собой. В твоей гостинице номера найдутся?

— Найдутся-то найдутся… Только тебе здесь не понравится…

— Неважно, я всего на один день. Попроси у них там люкс какой-нибудь.

— А заранее предупредить не мог?

— А ты считаешь, надо было трезвонить об их приезде по телефону?

Щелин был прав. Трезвонить не стоило. И быстро, неожиданно привезти англичанок в Киев — это была гениальная идея. Учитывая близкую дружбу Щелина с украинским послом в Москве, получить для них срочные визы, видимо, не составило труда. Теперь можно было попытаться на месте разобраться с местным претендентом на звание Карла. И даже если результат этого расследования окажется неудовлетворительным, если он будет самозванцем или вообще больше не появится, все равно можно сходить, с фотоаппаратом или даже с камерой, по историческому маршруту — от Оболони до зубоврачебного кабинета лекаря Столярова. Все это, безусловно, имело журналистский смысл. Могло бы придать очерку и драматизма, и таинственности. Другое дело, насколько выносимо все это будет для Джули…

Джули выглядела лет на десять старше, чем в Фолкстоне — была бледна как мел, с красными кроличьими глазами. Видно, много ночей толком не спала, но все равно держалась твердо, говорила ровным, четким голосом. Вежливо со всеми здоровалась и знакомилась. Данилин в очередной раз восхитился ее английским характером — вот чего иногда не хватает русским женщинам… Впрочем, и мужчинам тоже. Его восхищение не уменьшилось даже от того, что она, кажется, не сразу его узнала.

А потом долго извинялась, объясняла, что после всех перелетов и посещения кладбища под Красноярском потеряла способность узнавать людей. Хорошо, еще Шанталь ни с кем не перепутала.

Но разве Шанталь можно было с кем-нибудь спутать?

В свои восемнадцать лет она была невероятно хороша, похожа на мать, но улучшенный ее вариант. Волосы, в отца наверное, у нее были черные как смоль и густые, как у цыганки. И при этом Джулины голубые глаза. Но самое при этом важное — лицо необыкновенно живое, выразительное. «Тонны обаяния», так, вспомнил Данилин, Джули говорила о Карле. Ну, тонны, может быть, были в данном случае неправильным словом. Тонны — это тяжесть, которая может задавить. С Шанталь же общаться было легко. Она одним своим присутствием разряжала напряжение. Живой антидепрессант, решил Данилин. И подумал: «Эту девушку надо охранять, нельзя дать ее в обиду. А то будут приставать всякие со всех сторон. В Англии, наверно, тоже пристают, но за Англию я не отвечаю».

Получалось, что ответственность за безопасность Шанталь на территории бывшего Союза он почему-то готов был взять на себя.

Шанталь было все ужасно интересно в Киеве, и Данилин с удовольствием отвечал на ее вопросы. Хотя на самом деле не был достойным гидом, знатоком города. Здесь бы требовался кто-нибудь другой. Но, как мог, говорил что-то дежурное про Киево-Печерскую лавру, про Софийский собор, объяснял, как это так получилось, что Киев, главный город первого русского государства, теперь к России никакого отношения не имеет и даже стал столицей другой, независимой страны. Что делать — причуды истории. Не повод для того, чтобы воевать. Хотя в бывшей Югославии при схожих обстоятельствах именно это и случилось. С известными трагическими последствиями. А здесь вот никакой трагедии, чудесный, красивый город, и на улицах столько же русской речи, сколько и украинской. Но в Дублине английского языка больше, чем ирландского. И так далее. Но весь этот ликбез приходилось проводить почти воровато, вполголоса, чтобы не слишком беспокоить мать. Джули же явно было не до туристических впечатлений.

В машине Щелин показал Данилину фотографию могилы. На скромной плите с пятиконечной звездой было выбито: Юрий Скоробогатов, подполковник. И ниже — 14.01.1939–12.06.1984. И изображение выгравировано, более или менее похожее на фотографию Карла. С учетом условности жанра.

— Ну, и что они говорят? От чего же он умер?

— От нервного истощения якобы. Которое в свою очередь привело к отказу всяких там внутренних органов и в итоге к сердечной недостаточности.

— И что Джули?

— Она попросила оставить ее на могиле одну, сидела довольно долго, потом говорит шепотом твоей Татьяне: мне почему-то кажется, что это не он. Что его здесь нет. Не могу объяснить почему. Татьяне, кстати, это все тоже подозрительным показалось. У нее создалось впечатление, что могила — новодел. Вернее, могила-то аутентичная, а вот памятник с ней как-то не совпадает, не сочетается, что ли. Спасибо, кстати, твоей Тане, что она смогла вырваться, слетать с Джули в Красноярск, а то бы та зависела от местных переводчиков. Не говоря о том, что без нее ей и душу излить было бы некому.

— Я вообще поражен, что Татьяна так легко согласилась. И что ее с работы отпустили.

— Но я все-таки спонсор ее диссертации или кто? Да и ГИТИСу с ремонтом помогаю.

— Да, хорошо быть олигархом…

— Местами. А в некоторые другие моменты хорошо иностранными языками свободно владеть. Здорово, что Таня там была и переводила, потому что Джули не удержалась, задавала довольно агрессивные вопросы, вообще не очень-то скрывала свой скепсис. Татьяна как могла смягчала, но, кажется, местные контрразведчики, которые к ним были приставлены, это настроение просекли. Так что итог неутешителен: они знают, что она им не поверила.

— Ну, верить или не верить, — сказал Данилин, — это из разряда субъективных ощущений, к делу, как известно, не подшиваемых. А так что — фотографии существуют, справку, если надо, ей тоже выпишут… Больше Джули в закрытый город не попадет. Вопрос можно считать снятым.

— Ну а здесь, в Киеве-то, что? — спросил Щелин. — Морочат нам голову или нет? Как ты думаешь? Мы, знаешь ли, не можем себе позволить, чтобы и тут пустой номер выпал. Мы столько в эту историю вложили с тобой… Нет уж, давай надеяться, что тут все получится.

— Давай, хотя, честно говоря, тут сам дьявол голову сломит, — отвечал Данилин.

В тот же день он дозвонился по заветному номеру 236-26-95. Как показалось Данилину, подошел к телефону доктор Столяров.

— Здравствуйте, уважаемый, это Саид говорит. Хочу вам сообщить, что космонавты прибывают в четверг, — сообщил Данилин то ли с туркменским, то ли узбекским акцентом.

Предполагаемому дантисту юмор этот совсем не понравился. Он очень сухо, даже раздраженно ответил:

— Спасибо. Кстати, мой друг просил передать, что он согласен на городское такси.

И немедленно повесил трубку.

После чего Данилин пошел рассказывать Щелину, что завтра, около трех часов пополудни, Джули и Шанталь надо будет оказаться в Борисполе, потому что именно в это время туда прибывает рейс «Австрийских авиалиний», на котором теоретически должны были находиться английские гости. И которых человек, считающийся Карлом, приедет туда встречать. И, кстати, он согласен на присутствие телекамер!

— Отлично, — сказал Щелин. — Но только надо сделать так, чтобы Джули с Шанталь как будто бы действительно выходили из таможенной зоны в зал прилета, и там бы и произошла сцена их встречи с предполагаемым Карлом. Наверно, для наших местных телевизионных партнеров не составит труда это организовать. Факт, что англичанки прибыли на самом деле из Москвы на моем самолете накануне, только запутывает фабулу. Если где-нибудь просто в городе, в гостинице снимать — это будет скучно. Прозаично. Получится совсем не так эффектно.

— Ты, я вижу, Сережа, совсем увлекся телевидением. Правду, видно, говорят, что ты туда теперь в основном деньги вкладываешь, а к прессе остыл…

— Да слушай ты больше эти сплетни! Просто во мне несостоявшийся режиссер говорит. Нет, правда, разве суть сцены не очевидна? Это же должно быть очень символично и эффектно. Именно так: две женщины, мать и дочь, впервые пересекают бывшую границу «холодной войны», проходят суровый пограничный контроль, таможню, опасаясь подвоха, растерянно озираются. Не понимают, на какой они планете. И вот видят эту фигуру. Она приближается.

Они застыли в нечеловеческом напряжении. Камеры берут крупный план этих двух красивых, но бледных лиц. Одного за другим. Потом — крупный план приближающегося человека. Нет, это правда будет фантастика!

— Ты еще гримера попроси свой столик поблизости оборудовать — в зале прилета. Вдруг что-то не так, как надо, будет смотреться. Отблеск кожи не тот или еще что…

— Ты зря издеваешься… Это реально может получиться сенсационный материал!

— Все замечательно, кроме одной маленькой детали. Что, если Карл — вовсе никакой и не Карл, — сказал в ответ Данилин.

— Ты знаешь, Алеша, даже если это и так и Карл не настоящий, эта сцена по-любому войдет в историю мировой журналистики. Ведь если это самозванец или подстава спецслужб, то это в каком-то смысле еще интереснее. Представляешь, какой ты закадровый текст напишешь? «В человеке, который сейчас приближается к двум женщинам, многие узнали бы австрийца по имени Карл, таинственным образом исчезнувшего из Англии в восемьдесят втором году. Но только не его жена Джули. Обмануть женщину оказалось невозможно. Всмотритесь в это лицо! Кто этот человек? Авантюрист? Агент какой-то из многочисленных замешанных в эту историю спецслужб? Ответа на этот вопрос мы не узнаем никогда. На следующий день мужчина, пытавшийся выдать себя за Юрия Скоробогатова, исчезнет, на этот раз навсегда». И потом в перебивку — снова снимки могилы в Красноярске… Нет, это может стать настоящим шедевром…

— Ты, Сережа, не только режиссер, но и драматург, как я посмотрю…

— А что, я и на сценарном успел поучиться… Но ты все равно напишешь лучше. Эх, лишь бы наш Карл — не-Карл завтра нас не подвел. В аэропорту бы появился, кто бы он ни был на самом деле.

5

Режиссер Грицко был просто чудовищем: он переснимал сцену встречи в аэропорту четыре раза. Данилин дергался, бросался защищать от него Джули с Шанталь, но Щелин буквально держал его за руку. «Нет, ну что же это такое? Это просто какой-то бессовестный человек! Он что, не видит, в каком люди состоянии?» — ворчал Данилин.

Но режиссеру плевать было на чье-либо состояние; его интересовало одно — что там, в кадре, вышло-то? А в кадре, видимо, получалось так себе.

Все с самого начала пошло вкривь и вкось. Во-первых, рейс «Австрийских авиалиний» задержался на полчаса. Предполагаемый Карл наверняка был об этом проинформирован и в зале прилета в три часа и не подумал появляться. Шанталь и бледная, нервная Джули вместе с телевизионщиками на всякий случай обретались с трех в таможенной зоне, откуда их норовили шугануть. Грицко приходилось несколько раз звонить каким-то своим боссам, те в свою очередь связывались с руководством таможни или еще какими-то важными людьми. Вся честная компания перемещалась взад и вперед, то их выгоняли наружу, то они снова проникали внутрь, и так несколько раз. К трем пятидесяти пяти, когда предполагаемый Карл появился наконец, все уже дошли до ручки. Настолько, что даже не сразу его заметили. Одет он был так же, как тогда в Оболони — в темно-сером плаще, в черной потертой шляпе. Только шарф снял, открыл лицо.

Он простоял некоторое время рядом с людьми из телегруппы, кто-то даже попытался вступить с ним в разговор, дескать, что ты тут, дядя, забыл, уйди от греха, не мешайся. А он не отвечал, стоял неподвижно и неотрывно смотрел на Джули, которая была к нему вполоборота, но, видно, почувствовала на себе его взгляд, повернула голову. И тоже стала смотреть на него не отрываясь. Данилин упустил всего, кажется, одну секунду этого беззвучного диалога. Потом кто-то еще из группы обратил внимание на происходящее, подбежал к занятому каким-то другим разговором Грицко, схватил его за рукав, стал дергать, кивать, указывать ему на Джули и человека в шляпе.

Щелин, стоявший вместе в Данилиным слегка в отдалении, тоже заметил новое развитие событий. Спросил Данилина: «Он?» — «Возможно». — «Что значит, возможно?». — «А то и значит, я же тебе рассказывал…»

Грицко уже тряс руку вновь пришедшего, что-то ему энергично втолковывал, но он никак не реагировал, смотрел только на Джули. Потом заметил Шанталь. Сделал резкий шаг в ее сторону. Остановился. Сделал еще шаг. Тут Джули что-то быстро сказала Шанталь, та обернулась, уставилась на человека в шляпе круглыми глазами.

Странная была картина: вокруг трех главных фигур суетились люди, что-то говорили, спорили, перебегали с места на место, а эти трое теперь застыли, точно их заморозили, — три острова, обмываемых водными потоками.

Данилин следил за происходящим завороженно, почти забыл о присутствии Щелина и даже вздрогнул, когда он снова заговорил: «Натурально, как во МХАТе, не находишь? Станиславский бы сказал: верю!» — «Может быть, даже слишком. Даже как бы и перебор. Но если это игра, то высокого класса», — отвечал Данилин.

Тем временем Грицко добился своего, всех выстроил, оттащил на дальний план человека в шляпе, в то время как его ассистент вытолкал Джули и Шанталь в таможенную зону, из которой навстречу им как раз повалил очередной пассажирский поток. Выход был узкий, снимать в густом потоке оказалось невозможно. Пришлось пережидать. Потом ассистент боролся с встречающими, перекрывавшими перспективу, заставил их открыть проход.

Наконец включили свет, на камере зажглась красная лампочка. «Снимаем!» — орал Грицко, но к группе прилипали зеваки, интересно, видно, было, какую знаменитость снимают телевизионщики, помощники расталкивали их, умоляли не останавливаться, продолжать движение.

Вот Джули и Шанталь появились на выходе, растерянно остановились. Тем временем еще один рейс прибыл, снова пассажиры пошли потоком, пришлось начинать все сначала.

В следующий раз предполагаемый Карл успел подойти к Джули и Шанталь и что-то сказать. Те тоже что-то ответили, но потом все участники сцены застыли и не знали, что делать дальше.

Грицко подбежал, стал страстно что-то объяснять, размахивая руками; он, конечно, требовал объятий.

С третьей попытки неловко обнялись. Получилось ненатурально. То есть как раз, наверно, натурально, но не так, как виделось режиссеру.

«Наша профессия — стервятники», — сказал Данилин. Щелин только фыркнул: «Открыл Америку…»

Наконец Грицко удовлетворился результатом. Или, по крайней мере, понял, что лучшего не добьется, а ведь надо уже мчаться на телевидение монтировать сюжет.

Поехали в гостиницу. Посадили предполагаемого Карла с Джули и Шанталь пить чай в номере-люксе. Оставили их одних. Уходя из номера, Данилин обернулся: все трое были напряжены, смотрели отчужденно. Предполагаемый Карл пытался натужно улыбаться, невозможно было представить себе, что им удастся начать непринужденную беседу.

«Не могу понять пока, который это из двоих… Или, может, это еще какой-то третий? — говорил Данилин Щелину. — Напрасно я Мишку Филатова в Москву отпустил, он бы узнал, может быть… Но, с другой стороны, не могу же я сотрудника держать здесь на привязи, у него важный материал в газете идет, и семья бунтует — требует вернуть кормильца».

«Ничего, Джули разберется», — отвечал Щелин.

Данилин упустил момент, когда предполагаемый Карл исчез, хотя, казалось бы, специально дежурил в холле, чтобы не прозевать его. Но тот как-то исхитрился просочиться мимо. Скорее всего — через ресторан и кухню.

«От кого прячется — от коллег или от меня?» — размышлял Данилин. Он пошел в люкс. Джули сидела в кресле с закрытыми глазами. Шанталь читала английский путеводитель по Киеву.

— Он больше не появится, — сказала Джули.

— Почему?

— Я ясно дала понять, что не верю ему. Ведь это не Юра!

— Вы абсолютно уверены? Ведь много лет прошло, он мог заболеть, измениться.

Джули фыркнула:

— Уверяю вас, это наивная попытка, я даже не понимаю, на что он и те, кто это организовал, рассчитывали… Ну да, внешне очень похож… даже шрамик едва заметный под левым глазом скопирован. Ловко. Но это совсем другая личность, понимаете?

— От больших потрясений или в результате болезни личность может сильно измениться, — гнул свое Данилин. — Поймите, Джули, я не пытаюсь вас уговорить, просто я никак не могу понять, кому и зачем нужно идти на такую сложную операцию, двойника создавать… при том что шансы вас обмануть все равно были ничтожно малы…

— Понятия не имею, зачем, но поверьте, это не Карл.

— Все равно я не вижу во всем этом смысла, если только не…

Данилин осекся.

— Если только — не что? — встрепенулась Джули.

И даже Шанталь оторвалась от чтения и теперь с живым интересом смотрела на Данилина.

— Если только это не еще одна попытка «закрыть вопрос». Попытались это сделать в Красноярске — там не вышло. Или вышло не идеально. Тогда у них припасен еще один ход… Причем даже если вы не убеждены, все равно перед камерами пообнимались, встретились. Сегодня по телевизору покажут. Отрицания после этого будут выглядеть неубедительно.

— Не надо было мне с ним обниматься… Но я была в состоянии почти сна наяву, сопротивляться режиссеру не было сил… А потом сверлила мысль: а вдруг это все-таки он? Вот точно как вы говорите — больной, постаревший, сломленный… Ведь бог его знает, что с ним могли сделать. Как я могла его отринуть? И Шанталь тоже все время сомневалась… Может быть, он, а может, и нет… После, когда мы поговорили, тогда все стало ясно. Память у него такая, выборочная… Про тетушку Фиону не забыл спросить, а соседку Риту помнит смутно. Я ему говорю, ну как же, у нее еще ротвейлер. А он отвечает: ах эта, эту помню… Но на самом деле Рита терпеть не могла собак, это я выдумала для проверки, про ротвейлера-то… И Фаулза он не читал. Вернее, читал, но не то издание… Зато знает про один странный эпизод в гостинице в Истбурне. Но пересказывает его неверно.

— Что за эпизод?

— А такая загадочная штука произошла. Когда я ночью проснулась и увидела постороннего человека в номере. Карл нес какую-то чушь, объяснить толком не мог. А потом, когда он уже мне признался, что он шпион, я его опять спросила: что это было тогда? А он засмеялся и сказал: если бы ты знала, от каких глупостей иногда зависит эта профессия. Это только в триллерах все четко, продуманно и слаженно… А в реальности возникают иногда нелепейшие ситуации. Но дальше перевел разговор на другую тему.

— Ну а что сегодня Карл говорил по этому поводу?

— В том-то и дело, что это никакой не Карл! Он, наверно, пытался убедить меня, что он настоящий, а вышло наоборот. Он, видно, файл читал, а Карл почему-то не совсем точно им доложил. Этот, сегодняшний, говорит: помнишь, отель в Истбурне? Как у моего контакта номер оказался на первом этаже, да еще рядом с лифтом? С людьми, шастающими мимо окна и мимо двери? И дверь с ресепшн просматривалась… И ни за какие деньги сволочи не хотели номер поменять. А надо было любой ценой срочно научить его документы переснимать. До утра. И мне пришлось тащить его для этого в наш номер, и ты проснулась и его у нас увидала… Я еще тебя убедил тогда, что это тебе приснилось. Но в том-то и дело, что не убедил, хоть и пытался! И настоящий Карл этого не может не знать. Но от центра этот факт он почему-то скрыл… И вот этот, сегодняшний, он знает только то, что в файле написано…

В конце разговора предполагаемый Карл торжественно сообщил, что у него теперь есть другая женщина, причем она очень больна, он вынужден о ней заботиться. А потому о воссоединении с Джули и Шанталь не может быть и речи, к сожалению. «Как будто я ему предлагала жить вместе!» — фыркнула Джули. И видеться, говорит, у них часто не получится. Так, может быть, раз в несколько лет. «Вот тут я ему и сказала, что я, собственно, не настаиваю, поскольку он как-то уж очень сильно изменился. Но он, кажется, иронии не понял…»

Джули была так огорчена всем произошедшим, что не хотела даже смотреть выпуск новостей по местному телевидению. Еле-еле ее Данилин уговорил. И пожалел об этом, потому что показанный про встречу в аэропорту сюжет расстроил ее еще больше. Он вышел очень коротким — минута с небольшим — и совершенно невнятным. Диктор за кадром сказал только, что в Киев из Англии прилетели жена и дочь крупного советского разведчика, работавшего на Западе в годы «холодной войны» под псевдонимом Карл. Крупные планы присутствовали, но мелькали так быстро, что толком разглядеть лица было невозможно. Зато долго показывали, как Джули и Карл обнимались неуклюже — такое ощущение создавалось в основном потому, что она норовила отвернуться.

После этого Джули отказалась идти ужинать, а Шанталь решила проявить солидарность с матерью и ограничиться сыром и пакетом чипсов, который они чуть ли не из Англии с собой притащили. «Мы хоть выспимся наконец», — сказала Джули.

Данилин отправился к себе в номер, размышляя, насколько необходим ему прием пищи, или лучше тоже последовать примеру англичанок и залечь спать. И тут зазвонил телефон. Он был уверен, что это Москва, но нет, это был опять Щелин.

— Ты ужинал? — спросил он каким-то необыкновенно ласковым голосом.

— Нет, но не уверен, что мне кусок сейчас в горло полезет.

— Еще как полезет! Давай приезжай, как выпьешь горилки, расслабишься, сразу и аппетит появится. Здесь очень уютно, и отлично кормят. И компания интересная.

Почувствовав, что Данилин колеблется, Щелин усилил нажим.

— Давай-давай, не раздумывай, я сейчас за тобой машину пришлю.

— Нет, Сережа, послушай, я правда ни есть, ни пить — ничего не хочу, только спать. И, честно говоря, общество незнакомых людей мне сейчас совсем не нужно.

— Компания скоро рассосется.

— Нет, Сережа, правда, нет…

Тон Щелина вдруг переменился. Он сказал как-то даже резко:

— Нам с тобой надо срочно поговорить. Кое-что обсудить крайне важное. И другого времени может и не быть. Я же завтра чуть свет в Москву улетаю. И вообще — машина за тобой уже вышла, собирайся.

Данилин хотел еще что-то возразить, но Щелин уже повесил трубку. Важное, видите ли, срочное. «Наверняка же опять неприятность, гадость какая-нибудь очередная…» — думал Данилин.

И оказался прав.

6

Щелин сидел в глубокой нише в ВИП-зоне, за большим столом, который был весь уставлен всякими закусками, пирожками, салатами.

— Слушай, тут у нас такие баклажаны с грецкими орехами и чесноком, улет!

— Не баклажаны, а синенькие, — поправил Щелина высоченный лысый дяденька, сидевший по правую руку от него.

— Что в имени тебе моем… Как ни называй, а главное — пальцы не проглотить, так вкусно!

«Вот этого мне только не хватало сейчас — разговоров на уровне отрывающихся в командировке снабженцев, — думал Данилин. — И особенно хороши на этом фоне отдельные вставки из Шекспира — для вящего абсурда».

Высокий и лысый оказался неким высокопоставленным представителем местной Безпеки — службы безопасности. Впрочем, вскоре после появления Данилина он начал озабоченно посматривать на часы.

— Ну что там? — спросил Щелин, как только лысый откланялся.

— Джули не верит, что Карл настоящий. Думает, что это самозванец. Двойник.

— Бред какой-то! Какой в этом смысл? Зачем это кому-то могло понадобиться? Я думаю, женщина перенервничала после истории с могилой этой. И вообще, столько лет прошло, и она жила все эти годы одержимая одной мыслью, одним этим образом — того Карла, которого она любила в молодости. И теперь, когда она видит его другим, постаревшим, больным и выцветшим, она отказывается его признать. Психологически объяснимо.

— Но как бы то ни было, если она не убеждена, то мы тем более не можем ни в чем быть уверены.

Щелин вздохнул, поковырял вилкой в синеньком-баклажане и сказал:

— Видишь ли, Алеша, редколлегия приняла решение напечатать очерк о Джули и Карле и об их встрече в Киеве в завтрашнем номере.

Данилин поперхнулся. Закашлялся. И закричал:

— Что? Не может быть! Они с ума там сошли?

— Тише, тише, на нас все смотрят… Ну, посуди сам: теперь, когда новость прошла по местному телевидению и уже идет работа над большим телеочерком, когда и в английских газетах на днях может что-то об этом появиться, откладывать никак невозможно.

— Но это же вранье! Карл, вполне возможно, никакой не Карл! Что же мы будем писать? И это делается без согласования с главным редактором, даже просто без его ведома! Сергей, объясни мне, что происходит!

— Извини, не успел тебе сказать. Но события разворачивались так быстро…

— Когда было принято это решение?

— Совсем недавно. Я, по крайней мере, узнал об этом меньше часа назад.

«Врешь!» — хотелось закричать Данилину. Кровь прилила к голове, в глазах потемнело от ярости. Он с трудом удерживался от того, чтобы не кинуться на Щелина с кулаками.

— Извини, я должен тебя покинуть. Немедленно иду звонить Игорю. Я не допущу этой публикации!

Данилин резко встал, хотел выйти из-за стола. Щелин схватил его за руку.

— Прости, что так неудачно получилось… никто не хотел тебя обидеть или унизить… но… так сложилось…

— Что за чушь! Что значит — так сложилось? И кто же автор статьи?

— Филатов и Янышевский, знаешь, парень из Интерфакса, который нам иногда отсюда пишет.

— Бред! Миша даже не присутствовал в аэропорту!

— Янышевский присутствовал, он даже снимки сделал.

— И что же они там говорят, в этом материале? То же самое, конечно, что по местному ящику? Без тени сомнения утверждают, что Карл, он же Юрий, встретился со своей английской семьей? И нюни вокруг этого разводят? Ах как трогательно! И, конечно, ни слова про странную могилу в Красноярске. Слушай, а может, это генерал Трошин организовал такую публикацию, а? Да, точно, тогда все становится на свои места…

— Алеша, это чистая паранойя! Все гораздо проще. Игорю, как и многим в редакции, эта история надоела, и они хотят закрыть эту тему как можно скорей. И они злы на тебя за то, что ты, как им кажется, из-за нее забросил газету.

— Тебе ли об этом говорить, Сергей? Разве не ты меня уговаривал уехать сначала в Англию, а потом сюда, в Киев? Не ты ли меня увозил во Внуково рано утром?

— Ну, разумеется, я! И я, конечно же, Игорю это все изложил. Но он говорит: это не имеет значения. И потом, если у нас главный редактор — уголовник, то он для нас больше не главный редактор.

— Он так сказал?

— Слово в слово! Я тебя прошу: не надо ему звонить. Он откажется с тобой разговаривать или наговорит таких гадостей, что между вами все будет кончено навсегда. Поэтому я ему сказал, что буду посредником между вами. Ведь нам надо еще найти решение.

— Какое, к дьяволу, решение? Я соберу завтра же редколлегию…

— Нет, Алеша, не соберешь. Как только ты появишься в Москве, тебя арестуют и отправят в Бутырку. В камеру с пятнадцатью уголовниками.

— А что, разве уже…

— Да, я не хотел тебе говорить, чтобы не испортить настроения раньше времени. Но мне не удалось остановить Бережного. Ордер подписан.

Данилин снова сел за стол. Налил себе фужер коньяка и залпом выпил.

— Вот правильно, молодец, — сказал Щелин. — И еще я тебе должен сказать… Пока меня не было, Бережный пришел на редколлегию и там выступил. Я, как и ты, считаю, что это было совершеннейшим идиотизмом. Если бы я знал, я бы этого ни за что не допустил. Но без меня Игорь принял такое решение, и редколлегия его поддержала. Бережный выступил так, что почти все теперь убеждены, что ты на самом деле сообщник Леонова.

— Но ты-то, Сережа, знаешь, что это полная ахинея!

— Я-то знаю! Но остальные… Он им там что-то такое наплел, да еще фотографии какие-то показывал… Где Леонов в твоей машине, и еще где он из подъезда твоего дома выходит и с твоей женой разговаривает — так, знаешь, фамильярно…

— Но это полный бред!

— Боюсь, что тебе это придется теперь доказывать… А из Бутырки это будет сделать непросто…

— Но мне должны дать шанс. Я сейчас напишу подробное обращение к редколлегии. Нет, лучше сразу ко всей редакции.

Данилин налил себе еще коньяку.

— И мне плесни, — сказал Щелин. — Мне почти так же тяжело, как тебе… Мы же с тобой одной веревочкой связаны… Это и по мне страшнейший удар. Игорь, ты же знаешь, меня ненавидит больше, чем тебя.

— Ну, тогда помоги! Если я не могу, то по крайней мере ты вмешайся завтра, не дай всему этому бреду произойти!

Щелин выпил залпом. Крякнул, закусил эклером. Потом сказал тихо:

— Алеша, извини, но есть и еще одно обстоятельство, которое очень сильно против тебя работает. По редакции ходят слухи, что тебя засняли в компрометирующей ситуации. Якобы ты занимаешься сексом в своем кабинете с сотрудницей газеты. И якобы она теперь обвиняет тебя в изнасиловании. В суд уже подала.

— Не может быть!

— Я то же самое сказал. Алексей, сказал я, может, и не самый образцовый семьянин, но не такой же он идиот, чтобы прямо на рабочем месте, да еще с подчиненной… Не верю. А уж про изнасилование и подавно. А мне отвечают: изнасилования, может, и не было, а секс в кабинете точно был. В общем, ситуация зашла так далеко… Извини, Алеша, мне тяжело тебе говорить об этом… но…

— Что — но? Договаривай!

— Боюсь, тебе лучше уйти. Самому. Не дожидаясь, пока тебя уволят решением журналистского коллектива.

— Уйти? Да с какой стати? Я во многом в своей жизни, возможно, был неправеден, много ошибок совершил… И сам за них расплачиваюсь по полной. Но в профессии мне себя упрекнуть не в чем. Тут я чист перед Богом и перед людьми. Я жизнь свою на это положил, но спас газету в тяжелейшие для нее моменты. Без меня ее, как независимого издания, уже не было бы! И теперь, благодаря партнерству с англичанами, перед нами открываются и вовсе фантастические перспективы! И вот в такой момент меня выкинуть — то есть и всю мою программу выкинуть, и англичан… а значит, практически наверняка и независимость… Это же просто глупо!

— Согласен на сто процентов! Но, увы, это не первая и не последняя вопиющая глупость, которая в наших СМИ происходит…

— Дайте мне запустить новый формат, а потом мне уже не обидно и уходить будет!

Тут Щелин перебил его, поднял руку. Сказал:

— Постой, Алеша, я должен тебе сказать еще кое-что. Извини, тебе будет неприятно… но… идея партнерства с англичанами крайне непопулярна в коллективе. Тут агентура банка крепко поработала, да и Игорь агитацию развернул. В общем, не будет никакого партнерства.

— Но ты же меня поддерживал! Или ты теперь тоже передумал?

— Вовсе нет! Но что я могу сделать? У меня даже блокирующего пакета нет. А вот у банка скоро будет.

— Но хотя бы ты народу все объяснил!

— Бесполезно! Игорь на коне. Ликует, победу предвкушает, твое кресло вовсю примеривает… хотя ты же понимаешь — это пиррова победа. Банк сейчас его в главные проведет, потом постепенно перекупит контрольный пакет, изменит устав… отменит выборность главного редактора. Назначит своего. И все — конец. Печальная история.

— Ну так найди способ ему это разъяснить!

— Да, пожалуй, он меня послушает!

— Но я, я так хотел… я уверен, что я мог бы…

И вдруг Данилин замолчал. Точно выдохся. Или лопнул, как проколотый шарик. Он вдруг понял, что это — полное поражение и он не может совершенно ничего. И что он такого хотел или не хотел, уже не имеет ровным счетом никакого значения. Совсем.

И бушевавшая в душе слепая ярость вдруг улеглась, ему все стало безразлично. Сказал:

— Давай еще выпьем.

И так они сидели и пили довольно долго. И не пьянели. И теперь уже тихо, по очереди, не перебивая друг друга, высказывали в разных формах сожаления, что все так хорошо начиналось и так плохо кончилось.

В какой-то момент Данилин спросил:

— А что теперь ты будешь делать? Я, допустим, уйду, останусь пока жить в Киеве или уеду в Англию… потом вернусь, когда Бережный наконец успокоится… Ведь ему наверняка сковырнуть меня надо было, и когда цель будет достигнута, он займется другими, не менее актуальными делами. Другие помехи на пути власть и деньги имущих устранять. У него хорошо получается… Ну а ты-то — что?

— Я? Мне, конечно, придется продать акции. Потому что в газету под руководством Игоря и тем более под сенью «Эм-Банка» я не верю совершенно… В том числе и как в коммерческий проект. Газета теперь будет убыточной надолго, если не навсегда. Мне это совершенно неинтересно. Но продаться надо подороже, поэтому я еще покручусь, поверчусь. Помешаюсь под ногами… Чтобы ребята из банка поняли, что от меня лучше всего откупиться не жмотничая. И, кстати, от души предлагаю: отдай мне свои акции в доверительное управление, я обещаю, продам так же, как свои, в одном пакете. У тебя там не шибко много, но я тебе за них сотню тысяч, пожалуй, выторгую. А то и больше.

— Ну нет! Только не это! Мне, знаешь, надо все-таки себя еще уважать.

— Не спеши. Подумай спокойно. Ведь должны же они тебе какое-то отступное, ты же об этом не подумал, когда свой контракт подписывал…

— Да невозможно тогда было такой вопрос ставить.

— Ну вот. А так будет только справедливо. Не спеши, подумай, время есть. И еще: хочешь, я попытаюсь с Игорем поторговаться, чтобы он тебя в Лондон собкором назначил? Скажу: Данилин уйдет без скандала, сам, при таком условии. Он ведь на самом деле все равно тебя боится, хоть и виду не подает, так что счастлив будет. И ты там, в Лондоне своем, отсидишься спокойно, а потом вернешься. Если ничего себе лучше не найдешь, то уж директором пресс-службы я тебя всегда пристрою.

— Не знаю… сейчас мне хочется только одного — напиться вусмерть и залечь спать. Часов так на двадцать.

— Ну ладно, но я пока насчет Лондона от твоего имени поторгуюсь. Отказаться всегда успеешь.

— Наливай еще, что-то не берет никак…

После еще пары рюмок Щелин вдруг стал вспоминать книгу Януша Корчака «Король Матиуш Первый». Данилин тоже ее в детстве читал, и она ему тоже очень нравилась. Но к чему вдруг такое воспоминание?

Оказывается, Щелин сравнивал себя с персонажем по имени Грустный Король, который покровительствовал юному Матиушу, ценил его, но потом вынужден был присоединиться к вражеской коалиции. И даже принимал участие в его пленении и ссылке на необитаемый остров, хотя и старался смягчить его участь и даже, возможно, спас от расстрела. И при этом понимал, что все это ужасно несправедливо и неправильно, но, увы, так трагически сложились обстоятельства. Такова вообще-то жизнь.

И вот теперь, захмелев наконец, Щелин вообразил себя чем-то вроде такого Грустного Короля. То ли предателя, то ли спасителя. То ли жертвы обстоятельств.

Он сидел и печально рассуждал о том, что свобода слова в России пока не востребована, никому на фиг не нужна. Так до поры до времени древние народы не понимали пользу прививки от оспы. Конечно, придут другие времена, и все выстроятся в очередь за вакциной, но это не скоро. А пока есть так, как есть, а потому и управленцы газетные требуются совершенно особого типа, которые умеют органично встраиваться в вертикали и горизонтали, элегантно, без натуги угадывать, что нужно власти или хозяину… А профи, вроде Данилина, никому пока не нужны. Грустно, но факт.

Так рассуждал нетрезвый Щелин и почему-то нежно гладил скатерть. Выглядел он при этом вполне абсурдно. И Данилина вдруг охватило неодолимое желание заняться тем же. Вот так они и сидели, пили коньяк и гладили скатерть. Она была на ощупь очень мягкой, шелковистой. Просто класс.

7

Было уже около двух часов ночи, когда Данилин добрался наконец до своей гостиницы и поднялся на второй этаж. Глаза слипались, в голове было пусто. С трудом открыл дверь. И застыл на пороге. Первая мысль была: в чужой номер как-то умудрился вломиться. Вторая, через треть секунды после первой: это Ольга! Опять поджидает его в номере. Третья, еще через полсекунды: нет, эта женщина, сидящая в темноте у окна, совсем не похожа на Ольгу. Боже мой, да это же Джули! С ума окончательно сошла, что ли? И как она исхитрилась в номер-то проникнуть: научилась здорово, видать, русскому искусству взяткодательства…

Но зачем? Что она здесь делает?

— My goodness, Julie, what on earth are you doing here?

— Я не Джули, — тихо сказала женщина по-русски. — Закройте скорее дверь!

Данилин помешкал еще мгновение, но все-таки сделал то, что его просили — закрыл и даже запер на ключ дверь. Хотя в глубине души не был уверен, что поступает правильно. Ведь это, вполне вероятно, какая-то провокация!

Когда он зажег свет, женщина уже переместилась к столу. Теперь он ясно увидел, что это вовсе не Джули. Та могла бы выглядеть так, если бы состарилась лет на восемь-десять. Поседела бы сильнее, пролегли морщинки на лице, появились бы мешки под глазами. Женщина все равно была по-прежнему красива, но возраст постепенно уже побеждал в этой беспощадной, упорной войне… Сходство было все же поразительным. Цвет глаз только другой… У Джули — пронзительно голубой, а у незнакомки какой-то серо-зеленый, что ли…

— Что смотрите так?

— Вы так похожи на… на…

— На Джули? Ну естественно, я на нее похожа! Вернее, она на меня. Иначе и быть не могло.

— В каком смысле?

— Потом поймете. Когда я вам все расскажу. Только нам с вами сначала надо договориться об условиях…

— Погодите! Это у меня для начала есть условие. Объясните, пожалуйста, кто вы такая и как попали в этот номер.

— Ну, попасть в гостиничный номер для упертого человека вообще никакая не проблема. А зовут меня Елизавета. Лиза. Нечепайко. Впрочем, у меня много было в жизни фамилий. Если наш разговор пройдет удовлетворительно, вы узнаете ту из них, которая вас особенно заинтересует.

— Загадками говорите.

Данилин уселся на стул напротив непрошеной гостьи, сложил руки на груди… А сам лихорадочно соображал: может, все-таки вызвать администрацию? Или милицию? Правильно он себя ведет или совершает наивную ошибку, вступая в переговоры с незнакомкой?

Тут Лиза вдруг переменила позу, тряхнула копной по-прежнему густых и красивых волос. В ее глазах что-то сверкнуло. Она поставила локти на стол, сложила руки и уперлась подбородком в ладони. Слегка наклонила голову и теперь смотрела на Данилина под углом, сбоку, и грустно, краешками губ, улыбалась при этом.

— Вы, я вижу, встревожены и не знаете, как себя вести, — заговорила она мягким, обволакивающим голосом. — Не волнуйтесь, опасности нет. Я — жена, гражданская жена Юрия. Он же Карл. Извините, что я пришла к вам таким вот странным, неприличным образом. Но поверьте, другого выхода просто нет.

И в ее глазах опять что-то блеснуло.

— Может быть, дать вам воды? — спросил Данилин.

Она кивнула. Тоже как-то по-особому, благодарно, проникновенно, будто он предложил ей лекарство, спасающее от тяжелой болезни.

Она жадно пила, а у Данилина даже в груди заныло, так стало вдруг ее жаль. Но он взял себя в руки — нельзя так легко поддаваться чарам. Ведь не такой он идиот, чтобы не видеть, что происходит. Эта женщина кажется очень искренней, но недаром он семь лет прожил с актрисой…

— Вы уже поняли, что человек, встретивший вас в аэропорту, не Юра? Что это — двойник? — спросила она.

— Кажется, понял… хотя, скажу вам честно, чем дальше в лес, тем больше дров и тем меньше я понимаю, что происходит. К тому же у меня голова сейчас занята — неприятности на работе… И я очень жалею, что вообще в эту историю ввязался.

— Жалеете вы правильно. Это не предмет для журналистского расследования. Но раз уж вы здесь и я здесь, прошу вас выполнить совсем другую функцию — переводчика. Мне надо срочно поговорить с Джули. А мой разговорный английский оставляет желать лучшего. Не адекватен задаче. Мое главное условие — вы ни слова из того, что услышите сегодня, не напечатаете в газете. Это не тот материал…

— А вы не боитесь здесь разговаривать? — Данилин обвел рукой гостиничный номер.

Лиза пренебрежительно пожала плечами.

— Здесь стоят два «жучка». Один московский, другой местной Безпеки. И очень хорошо. Будут две записи существовать. Которые не так просто потом будет взять и стереть. Дополнительный ограничитель для сторонников жестких мер. То есть им придется, если что, избавляться от меня, от вас, от Джули, да еще обеспечить уничтожение двух записей в двух разных архивах. И кто-то должен будет взять на себя за это все ответственность. Подписать распоряжение. Рискуя при этом осложнить отношения с украинцами. И нарушить официальные договоренности СНГ. И разъярить Ельцина. Задача усложняется многократно… Знаете, почему ГКЧП провалился? По единственной причине — никто из членов хунты не решился подписать письменный приказ о штурме Белого дома…

— Ну уж, только поэтому..

— Уверяю вас! Карпухин требовал формального приказа, без него действовать отказывался. А два года спустя, в девяносто третьем, Ельцин такой приказ подписал — вот и все отличие…

— Но в нашем случае, надеюсь, никаких штурмов не ожидается?

— Кто знает… Мне кажется, кое-кому нужно убедиться, что все это не попадет в прессу. Пока мы с вами судачим — это так, сплетни, частные разговоры. Другое дело — публикация в солидной газете. Поэтому важно, чтобы вы прямо сейчас поклялись, что писать об этом не будете.

И Лиза сделала круглые глаза; Данилин понял это так, что надо в любом случае обещать — для прослушки хотя бы.

— Ну хорошо… Обещаю. Клянусь. Перед лицом партии «Наш дом — Россия». И своих отсутствующих товарищей…

— Не ерничайте! — Лиза явно встревожилась.

Данилин понял, что перебрал:

— Ладно-ладно… Серьезно. Обещаю. Даю слово. Клянусь честью рода Данилиных. И вы даже не представляете, какое для меня облегчение — дать такое обещание… Не до того мне сейчас. Так что не буду я об этом писать, не буду! — Данилин повысил голос и, привстав, прокричал последнюю фразу прямо в люстру. Он слыхал, что именно туда часто ставят микрофоны. Лиза поморщилась: не надо перебарщивать.

— Если мы договорились, то зовите сюда Джули.

— Что, прямо сейчас? В третьем часу ночи?

— А другого времени не будет. Или сейчас, или никогда. А эта женщина, по-моему, имеет право узнать правду. Разве нет?

Данилин посидел, немного подумал. А потом решился. Встал и пошел будить англичанку — благо ее номер был рядом, на том же этаже.

Поразительно, но она очень быстро встала — видно, не спала, мучилась бессонницей. И даже не удивилась появлению Данилина и его странному предложению пойти срочно поговорить с какой-то женщиной, имеющей прямое отношение к Юрию. Наверно, уже ко всему была готова, ничто ее больше не удивляло. Поколебалась несколько секунд — можно ли оставить Шанталь в номере одну. Но потом решилась. Сказала: буду бегать проверять.

Пошла в ванную, причесалась, оделась — все проделала удивительно быстро, — и вместе они вернулись в номер к Данилину.

Лиза поднялась им навстречу.

Это были очень долгие несколько секунд, пока две женщины стояли и в упор смотрели друг на друга. Данилин был рядом с Джули, но все равно не разобрал фразы, которую она пробормотала себе под нос.

Но как же они были похожи! «Сплошные двойники вокруг», — думал Данилин, ошеломленно наблюдая за происходившим — то ли знакомством, то ли поединком…

Наконец Лиза преодолела то, что надо было, видимо, преодолеть. Тряхнула опять волосами — этот жест ее был все же очень мил — и заговорила. Представилась. Потом все трое расселись за столом. Данилин быстро, почти синхронно переводил.

— Это долгий рассказ, — говорила Лиза. — Но сначала поклянитесь, что вы никому и никогда его не перескажете. Клянитесь здоровьем вашей дочери.

Джули возмутилась:

— Это неприлично! У нас никто такого не делает! Разве что в начальной школе. Достаточно того, что я вам это твердо обещаю. Какие еще клятвы…

— Я знаю, такое не принято. Считается варварством. И даже дурной приметой… Но в данном случае я прошу вас сделать исключение. Вы же не в Англии! А мне почему-то так будет спокойнее. И не только мне.

И Лиза со значением посмотрела на Данилина. Он-то понял, кого она имеет в виду. Поняла ли Джули? А, неважно…

Та сидела молча, закрыв глаза. Наконец решилась. Сказала с видимым отвращением:

— Клянусь здоровьем Шанталь — я никогда и нигде не разглашу содержания этого разговора.

А себе под нос пробормотала, кажется, в дополнение: «Извини, Шанталь!»

Но Данилин не стал этого переводить. Тем более что Лиза и так, наверно, все поняла.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь слушайте. По образованию я врач-психиатр. Но сразу после окончания института я попала в секретную лабораторию КГБ, в которой изучались всякие способы воздействия на человеческую психику. Медикаментозные. Гипнотические. Суггестивные. Подавление воли. Навязывание определенного образа мыслей. Манипуляция сознанием. Грубо говоря, то, что сейчас не очень точно называют нейролингвистическим программированием. НЛП. Слыхали про такое? Все, что касается лаборатории, по-прежнему засекречено, хотя она сама давно закрылась. Но некоторые разработки использовались на практике и используются до сих пор. Теоретически с их помощью можно управлять обществом. Насколько эффективно, впрочем, никто не знает, потому что никто пока не пробовал… Но тайна эта не такая страшная, чтобы сегодня из-за нее могли убить. Если, конечно, не начать писать про это в газетах или интервью на эту тему давать.

Лиза снова посмотрела на Данилина. Он в ответ усмехнулся. А она продолжала:

— У меня вскоре обнаружились ярко выраженные способности особого рода. Наследственность, наверное, отцовские гены… Отец мой, он… Впрочем, о нем позже. Техника нейропрограммирования давалась мне легко — просто на интуитивном уровне. Знаете, как дети учат языки? Или люди с врожденным абсолютным слухом бессознательно запоминают музыку? Ну, вот нечто в этом роде. И главное — у меня легко получалось обучать этому искусству других — то, что называется моделировать. При условии, что и ученик имеет некоторые способности. И я всем этим сильно увлеклась. Очень изменилась, кстати, всех друзей растеряла — они мне были больше неинтересны. От отца, которого очень любила, отдалилась. Выходить замуж раздумала — с женихом стало очень скучно. И даже секс, как мне показалось, потерял для меня всякое значение. В общем, стала я совсем другим человеком.

Данилин смотрел на Джули: как она реагирует? Догадывается ли, к чему клонит Лиза? Но она сидела тихо, никаких эмоций не демонстрировала. Ну а Данилин решил строго играть роль переводчика. Которому, к тому же, надо будет по окончании разговора навсегда забыть его содержание. Выступить в роли одноразовой машины для перевода. Со стираемой памятью.

— Но за все надо платить, — продолжала Лиза. — Я слишком выделялась в лаборатории. Делала вещи, которые ни у кого другого не получались или получались плохо, с пятого на десятое. Начальство, наверно, боялось, что я их подсижу. Что вполне могло случиться. Андропов уже дважды вызывал меня на беседы. Один раз вместе с руководителем лаборатории. А во второй раз — уже без него. И вот тут-то им представился случай от меня избавиться. Гэдээровская разведка обратилась с просьбой прислать им специалиста, который мог бы поработать с курсантами, поучить их искусству обольщения, чтобы они научились быстро и безошибочно соблазнять женщин, имеющих на Западе доступ к секретам. Операция «Ромео». Строго говоря, это была не одна операция, а множество. Но применялся этот код — «Ромео» — для обозначения определенной технологии. Той самой, которой я обучала восточногерманских разведчиков. Поначалу все они относились ко мне скептически — не укладывалось в голове, что соблазнению их будет учить баба. Но уже со второго занятия скептицизм рассеивался — они увидели, что у меня есть преимущество: я понимаю обе стороны в этой игре. И мужскую роль вижу, и женскую реакцию прогнозирую. Каждый второй из тех, кого мне показывали, никуда не годился, и я их сразу забраковывала. Они уходили бумажки перекладывать. Зато остальные вполне могли освоить минимум техники обольщения и с успехом применяли ее на практике. Попалось и несколько блестящих экземпляров. Обаятельных от природы и все хватавших на лету. Вот они-то и достигли настоящего прорыва. ГДР, как я понимаю, получила доступ к невероятным тайнам через всяких секретарш и ассистенток в министерствах, в структурах НАТО, в стратегически важных компаниях. Ну и, конечно, немцы делились добытой информацией с КГБ.

— Я слышала об этом, — сказала Джули. — Какая гадость… Какая подлая эксплуатация женского одиночества, инстинкта создания семьи! И выходит, вы все это… сделали возможным… Вы их научили!

— Не стоит преувеличивать моей роли в истории. До моего приезда «Штази» уже имела пару случаев успешной вербовки западных немок через любовные связи со своими агентами. Но это было дилетантство. Я подняла уровень подготовки этих разведчиков на иной уровень, это правда.

— И вы этим гордитесь?

— В некоторой степени. Как чисто научным достижением. Хотя сейчас я бы, наверно, отказалась от такой роли. А в то время ни о каком моральном аспекте не задумывалась. Тем более что к практической стороне дела я не имела никакого отношения. Кого они там вербовали, как, зачем… Читала с тех пор, как и вы, кое-что в прессе, думала: наверно, дело рук моих учеников, неплохо я их выучила.

— Ну хорошо. А при чем здесь Юрий? Как вы оказались рядом с ним?

— Сейчас узнаете. Настал момент, когда Андропов вспомнил обо мне. И меня вернули в СССР. Но в лаборатории мне места не нашлось. Направили меня в густые леса, в школу нелегальной разведки, отбирать потенциальный материал для советского варианта «Ромео». А мне это тогда уже смертельно надоело, хотелось чего-нибудь другого. Не в лес. В Москву тянуло, в театры, в кино вдруг походить захотелось. Что-то во мне происходило. И стала я материал браковать. Тем более что он и вправду был не очень. К немцам требования предъявлялись заниженные, они на родном языке в основном работали и в родной культуре. Это гораздо легче. Присылали ко мне всяких красавцев писаных, а я придиралась и очень по-научному писала заключения. Не годен. Не годен. Не годен! Но однажды случилось вот что: попался мне вдруг человек не просто одаренный, а феноменально талантливый. Просто от бога. То есть если я была, ну не знаю, скажем, Ференцем Листом нейролингвистического программирования, то этот человек был, наверно, Моцартом. Гением. Я была поражена. И опять захотелось работать — но только с ним. Вы, наверно, уже догадались. Это был Юра.

Тут Джули вдруг резко вскочила на ноги. Сказала:

— Мне надо Шанталь проверить.

И убежала. Данилин остался вдвоем с Лизой. Она снова попросила у него воды, но теперь мало обращала на него внимания. Не считала нужным тратить на него нервную энергию. И, видно, погрузилась в воспоминания, которые ее волновали.

Время шло. Лиза уже начала нервно поглядывать на часы, да и за окном потихоньку светало.

— Ну где же она?

Данилин повел плечами: откуда мне знать?

Прошло еще несколько минут. Лиза опять подняла на Данилина свои очаровательные глазки, опять пошла в ход техника. Но на этот раз он был уже готов к атаке. Улыбнулся в ответ — но не просто, а иронически. Знай наших!

— Пожалуйста, Алексей, сходите за ней. Время поджимает. Объясните ей, что все это была только предыстория. А самое главное, важное для нее — впереди. И еще. Она, конечно, вообразила, что я сейчас буду рассказывать, как превратила Юру в профессионального обольстителя и он ее соблазнил в интересах КГБ. Но все это не так. Совсем не так! Все вышло из-под контроля. Она должна понять! Верните ее, очень прошу!

Данилин сидел и думал. Опять возникла дилемма: то ли прервать всю эту сомнительную во всех отношениях, неприятную и опасную пьесу, неизвестно кем и зачем сочиненную. То ли отдаться на волю драматурга — посмотреть, куда вынесет. Но и самому не хотелось попадаться в ловушку, и Джули надо было защитить.

Но альтернативного плана действий все равно не существовало. Данилин встал и пошел за Джули.

8

Дверь в номер не была заперта. Джули сидела на диване и беззвучно плакала. Шанталь мирно посапывала в кровати. Данилин не уверен был, как ему поступить, но в конце концов решил довериться инстинкту, подошел к дивану, сел рядом, взял за руку… Она всхлипнула и зашептала ему в ухо:

— Она сделала из Карла «Ромео». И он заставил меня влюбиться в него. Применяя это ее подлое программирование. Я теперь понимаю, что именно так оно и было. Это все объясняет. А я, несчастная, наивная дура…

— Нет, — сказал Данилин. — Она говорит, что все получилось совсем не так, как задумывалось. Вышло из-под контроля. Она говорит, что самое важное в ее рассказе — еще впереди. Может, вернетесь?

Джули горько вздохнула и покорно пошла за Данилиным.

По дороге, в коридоре, прошептала:

— Извините меня за этот срыв… Я, вообще-то, сильная. Но все, что происходило в последние дни, это кладбище, могила, ужасное напряжение ожидания, а потом эта сцена в аэропорту… достаточно, чтобы до нервного срыва довести…

— Да большинство людей на вашем месте просто с ума сошли бы от такого, — успокаивал ее Данилин. — Вы великолепно держитесь! Еще чуть-чуть потерпите, сейчас все окончательно прояснится, и поедете себе назад в Англию вместе с Шанталь.

— И зачем я только девочку с собой потащила, идиотка!

— Ну, для девочки-то это просто великолепное приключение… Она, по-моему, счастлива до небес.

Вот и номер Данилина. Лиза стояла у шкафа, смотрелась в зеркало. Позвала Джули, сказав с ужасным акцентом:

— Кам хиар, плиз.

Англичанка неохотно подошла, стала рядом с ней.

— Лук!

Та послушно посмотрела в зеркало.

— Переводите: видите, как мы похожи! Как вы думаете, почему?

— Понятия не имею…

— Вы, наверно, догадываетесь, что это не может быть случайностью. Но давайте я начну сначала. В нейролингвистическом программировании есть один серьезный недостаток. Причем он особенно сильно проявляется именно в случаях большой интенсивности. У самых талантливых. Когда человек излучает мощный поток этой энергии на другого, часть ее неизбежно отражается назад. В разной степени. Зависит, конечно, от материала. Вот мы с ним и доизлучались… Я ставила всю эту технику Юре, учила его, что важна каждая деталь. Походка. Манера садиться. Прищур глаз. Поворот головы. Интонация. Ну и выбор слов, акцент и так далее.

— И улыбка. Про улыбку расскажите, — сказала Джули.

— О да! Это был его фирменный ку-де-грас! Удар милосердия. Добивание поверженного противника. Против его улыбки никто не мог устоять. Мужчины сразу к нему располагались. Женщины влюблялись. Я его научила, конечно, элементарному — например, смотреть прямо в глаза объекту. И при этом, чтобы сияние было в глазах. Против света надо обязательно стоять. Ну, или сидеть. Учила тому, что делать при этом с ногами. И с руками. И как надо дышать. Да-да, не удивляйтесь, весь язык тела должен гармонично поддерживать улыбку. И самое важное — тонкая подстройка. Чувствовать реакцию объекта и мгновенно на нее реагировать. Когда надо поменять чуть-чуть наклон головы. Решить, как широко ваши глаза должны быть открыты. И какой голос, какая интонация соответствуют ситуации. Потому что в разных случаях и для разных объектов требуется разное.

— Объектов, — безжизненным голосом повторила Джули.

Но Лиза уже не обращала на такие горестные ламентации никакого внимания. Она увлеклась. Глаза сияли, она будто помолодела и стала еще больше похожа на Джули. Нетерпеливо ждала, пока Данилин переведет ее слова на английский. А в обратную сторону часто прерывала его жестом: дескать, не надо, и так все поняла.

— Может быть, присядем все-таки? — решил вклиниться в разговор Данилин — надоело ему, честно говоря, торчать столбом перед шкафом. Неудобные условия для переводящей машины.

— Юре, — усевшись за стол, продолжала Лиза, — не нужно было ничего умом анализировать, как другим. У него индивидуальная корректировка происходила сама собой. Его организм безошибочно подстраивался под камертон другого человека. Абсолютный нейролингвистический слух!

Лиза налила себе еще воды из данилинской бутылки — уже не спрашивая разрешения. Потом продолжила:

— Я просто диву давалась: позанимаемся мы каким-то набором приемов пару дней, а на третий они для него уже стали второй натурой. Ну и то, что надо просто тупо запомнить, — классификация типов женщин, какие слова и фразы на какую из них действуют и в каких обстоятельствах, — это все он усваивал тоже мгновенно — у него же феноменальная, абсолютная память! Они все, нелегалы, этим отличаются, но Юра был просто рекордсмен. По-моему, инструкторы уже оставили попытки установить предел, сколько предметов он может запомнить за один раз. Сто, двести, триста? Войдет в незнакомую комнату, повертит головой. Закроет глаза. И начинает перечислять монотонным голосом. Замучиваешься слушать! Или возьмет толстенную книгу, полистает ее так небрежно вроде, а потом оказывается, он ее наизусть выучил! Закроет глаза — и слово в слово от первой до последней страницы воспроизводит…

— Скажите, — оживилась Джули, — а книгу Джона Фаулза «Маг» он тоже наизусть знает?

— Понятия не имею… А что, он ее вам цитировал? Интересно… Ведь ее герой, Кончис, без сомнения, практиковал нейролингвистическое программирование, хотя и не отдавал себе в этом отчета. На довольно примитивном уровне. И с какими-то смутными, бессмысленными целями. Понты, и больше ничего, как сейчас сказали бы. Но все равно любопытно. В шестидесятые первое издание книги специально перевели для нужд лаборатории, напечатали маленьким тиражом — «для служебного пользования». Но Юра, по-моему, ее не видел… Это уже потом, после крушения СССР, эту книжку в России заново перевели для широкой публики. «Волхв» назвали… Но мне что-то не хочется ее перечитывать…

— Извините, я вас отвлекла, — сказала Джули, — итак, вы обучали Карла… то есть Юру, технике обольщения. И зашли, как вы выразились, слишком далеко… Так что же случилось?

— Да мы обольстили друг друга, вот что! Влюбились самым жестоким, безумным образом. На уровне полного помешательства. Ну, представьте себе, два мощных зеркальных отражателя стоят на близком расстоянии напротив друг друга. И излучают пучки сильного света. Что будет? Что-то типа светового перегрева. Или даже короткого замыкания. Или взрыва. Ставила-ставила я ему эту улыбку-западню, и сама же в нее угодила! Умом понимаю: абсурд! А в душе ощущение, что если я этой улыбки видеть не буду, то жить мне незачем. И таким красавцем он мне стал казаться… А ведь это не так. Он, конечно, не урод, но и не Марлон Брандо.

— Как? Карл — не красавец? Да все, кого я знаю… Что вы говорите такое! — возмутилась Джули.

— А вот взгляните.

И Лиза протянула ей средних размеров фотографию.

— Ну что? Узнаете Юру?

— Его здесь нет, — ответила Джули.

— Уверяю вас, есть. Вот он. Второй справа.

— Нет… хотя похож, конечно, чем-то…

— Еще бы не похож! Присмотритесь внимательно — нос крупноват? Крупноват! А шея коротковата! Именно! Сам приземистый такой… Волосы волнистые, это правда. Кожа отличная, хотя, может, чересчур смугловат. Цыганистого немного типа. Глаза пронзительные. Сильные глаза. Но опять-таки немного обезьяньи, как у Кончиса. Таких глаз не забыть, но красивы ли они? Не в классическом понимании, наверно. Но вот улыбка! Стоило ему улыбнуться, как он начинал казаться сказочно красивым. И это очарование, этот гипноз продолжался долго. Но недаром его трудно узнать на фотографиях вроде этой, где он не улыбается и где он рядом с другими людьми…

— Моя тетя всегда считала Карла не слишком красивым… Говорила: я преувеличиваю… Хотя она сама себе противоречила, иногда напирала на то, что с красавцами семейного счастья не бывает, — сказала Джули.

— Ну, вот видите… Тетя ваша наверняка принадлежала к довольно редкому типу, абсолютно не восприимчивому к нейролингвистическому программированию. Так что его улыбка для нее ничего не значила. Но все это — относительно. Есть люди, для которых и красота как таковая ничего не значит.

— Есть такая английская пословица: «Красота в глазе смотрящего».

— Вот именно! Субъективная вещь. Для нас-то с вами Юра был, есть и будет красивейшим из смертных, не так ли?

Джули молчала. Данилин понял: она не хочет соглашаться на это «нас с вами». Не хочет Карла делить. Даже в этой ситуации. Потом наконец спросила то, что, кажется, все это время собиралась спросить.

— Вы сказали: нет ничего удивительного, что мы с вами так похожи. Правильно ли я понимаю, что…

— Погодите, я уже скоро закончу… Мы с Юрой стали любовниками. Что в условиях школы нелегальной разведки совсем не просто. Благо занятия были сугубо индивидуальные… Мы, кстати, выучили азбуку Морзе и стали общаться руками, пальцами. Очень нежно получалось. Сам акт любви приходилось обставлять такими предосторожностями — даже смешно вспоминать… защищались от микрофонов с помощью всяких чудных звуковых эффектов. Есть такая присказка: «Да трахайтесь вы хоть на люстре!» Значит: делайте что хотите, мне все равно… Но мы-то в буквальном почти смысле… Ну, то есть именно на люстре нельзя было — она бы веса не выдержала… А все остальное мы, кажется, перепробовали…

Джули не выдержала. Не глядя на Лизу, забормотала:

— Нельзя ли обойтись без таких подробностей?

— Извините… Но это долго не могло продлиться. Что-то стало руководство школы подозревать. Камеры установили. Засняли. Скандал был чудовищный. Меня посадили на какую-то дачу, под домашний арест. Решали, что делать. Тем временем Юра подал рапорт. Предлагал создать из нас пару. Так иногда делали — отправляли на нелегальную разведработу мужа и жену. И в принципе начальство обычно к такой практике относилось очень положительно. Семейные узы и все такое прочее, командная работа, взаимная поддержка. Меньше вероятность возникновения случайных связей… Которые часто бывают губительны для резидента. В общем — масса плюсов. Но тут нашла коса на камень. Нет, и все. Какой-то особый был у Юры профиль. Кого-то он, кажется, должен был соблазнить. Не вас, вовсе не вас! Что вы так нервничаете?

Джули действительно нервничала, побледнела, кусала губы. Бросала неприязненные взгляды на Лизу. А та продолжала, не обращая на это особого внимания.

— Ну, подумайте сами, кому вы были нужны… Вы просто попались на его пути случайно, вот и все. Но вообще я никаких подробностей о его задаче и легенде не знала. Потом еще мой отец вмешался… Он был против категорически… Считал, что я не гожусь в разведчицы…

— Ваш отец?

— Ну да, генерал Трошин…

9

— Да, — продолжала Лиза. — Моя фамилия на самом деле Трошина. Вон, видите, как Алеша напрягся, даже со стула привстал… Он знает, кем был мой папенька… О-очень влиятельный генерал… Он тогда только примеривался к должности начальника нелегальной разведки… Справедливо считал, что если из меня сделают оперативника, то ему этой должности не видать. Наверно, его можно понять. Человек идет, идет, может быть, всю жизнь к чему-то, близок к осуществлению своей мечты, и вдруг — бац — родная дочь устраивает ему такую подлянку, и все рушится… Когда он мне это все высказал, я ответила: а зачем ты меня вообще в систему КГБ толкал, пусть даже в качестве вольнонаемной? Работала бы я себе в НИИ каком-нибудь гражданском… И горя не знала. Ну, он тут же сделал выводы. С дачи меня выпустили, но и из КГБ уволили. Взяв подписку о неразглашении. Которую я как раз сейчас и нарушаю. Эй, подслушка, обратите внимание! Как запись? Прием! Вину полностью признаю! До шести лет строгого режима! Ау! Только что вы со мной будете делать — в столице незалежной Украины?

Данилин был сражен. Вот это оборот дела! Так вот почему Трошин так странно реагировал — не государственные секреты он пытался сохранить, а личные! Как это он еще насмерть не поперхнулся, когда Данилин ему письмо под нос подсунул. От такого шока и кондрашка может хватить! Сильный человек, ничего не скажешь. Виду не подал — так, закашлялся на несколько секунд, и все.

— Скажите, Лиза, — не выдержала машина для перевода, — ведь ваш батюшка все-таки нынче на пенсии. Я понимаю: он все равно уважаемый и влиятельный в системе человек. Но не настолько же, чтобы такую заваруху устраивать. И угрожали мне, и автокатастрофы подстраивали, и на психику давили. И бог его знает что еще! И все для того, чтобы не дать добраться до вас, до Киева и Юры?

— Я ничегошеньки об этом не знаю, — отвечала Лиза. — Мне известно только вот что. Месяц назад ко мне явился человек из Москвы. Мой бывший коллега по КГБ. Не представляю даже, носит он еще погоны или нет. Неважно. Явился и говорит: вам надо срочно спрятаться. Убраться из Киева. Лучше всего в Россию. Я сказала: нет, в Россию мы не поедем. Ну ладно, говорит, хотя бы в Крым. У нас там есть дача, где отсидеться можно. Я говорю: расскажите хоть, в чем дело? Ну, слово за слово, стал он неохотно так рассказывать. Про расследование господина Данилина. Опасным типом, кстати, вас, Алексей, назвал… Сказал, что вы нашли Джули. Что везете ее сюда. А я до тех пор не знала о ее существовании, хотя и догадывалась. Но как только этот коллега мой вашу фотографию мне показал, все стало окончательно ясно.

— Что, что стало ясно? — встрепенулась Джули.

— Ну, это же очевидно! Почему Юра вас выбрал. После того как нас заставили расстаться, его отправили за границу. Хотя он и пытался сопротивляться. У него была депрессия, а им было наплевать. Там он постепенно оттаял, начал эффективно работать. Соблазнял кого надо, судя по всему. Хотя, подозреваю, что с отвращением. Но работа есть работа… Какие-то чертежи добыл невероятные. За короткий срок два ордена получил. Ходили слухи, что ему уже Героя за что-то этакое дать собираются. Это мне батюшка вдруг однажды такую информацию выдал. И сообщил, что Юра, дескать, в полном порядке. Забыл, говорит, тебя. Работает потрясающе. И в личной жизни у него все отлично. Мне больно это было слышать. А отец нарочно несколько раз повторял. Замечательно, дескать, налажена личная жизнь, сексуально вполне удовлетворен. Садист, папаша мой… Я-то никаких других мужчин видеть не могла. Но потом вдруг поняла, что на самом деле произошло.

— Что, что, не говорите загадками, объясните!

— Думаю, Юра места себе не находил. Скучал по мне. Работа отвлекала, но не до конца. Сидел на антидепрессантах. Приступы тоски были сильнейшие. Вы думаете, что это я просто свои ощущения на него проецирую? Отчасти. Но не только. После такого теснейшего нейропсихического контакта, какой у нас был, неизбежно развивается что-то вроде телепатической связи. Чувствуешь другого. И вот я эту его тоску очень реально ощущала. Иногда утром просыпалась в паническом настроении, вроде он начинал к самоубийству склоняться. Я пугалась, бежала к отцу. Он сердился, говорил, что за глупости! Телепатия — это чушь. Не существует. Шарлатанство, и больше ничего. Я только что его отчет читал очередной: все у него просто отлично! А потом настал момент, когда вдруг все стало меняться. Вдруг я почувствовала: действительно, какое-то успокоение к Юре пришло. Я сначала думала, что он наркотики начал принимать. А потом — вы не поверите, но клянусь, это правда, — будто мне прошептал кто-то в ухо: он встретил твоего двойника. У каждого же из нас на земле есть два-три таких… ну почти близнеца, хотя они нам вовсе не родня. Так, игра природы, причуды генетических комбинаций. Шанс повстречать такого человека невелик, но все же он существует. Ничего сверхъестественного. Скажите, где он вас впервые увидел?

— На пароме. Рейс из Булони в Фолкстон, — едва слышно ответила англичанка. Она была явно подавлена рассказом. А Лиза торжественно закивала головой.

— Вот-вот, так я это себе и воображала! Так я и чувствовала, что произошло это где-то в пути. Представляю, что он испытал, когда вас увидел! Знаете, что он подумал? Наверняка решил, что это на связь меня прислали. Ну, бывает же так. Надо срочно установить внеочередную связь. Пароли некогда сообщить, и присылают кого-то резиденту хорошо знакомого. Ух какой же это был шок! И радость, конечно, такая, через край бьющая. От таких эмоций легче всего потерять контроль. Это опаснее страха, даже смертельной опасности. «Эйфорический экстаз» у нас это называли. Западня даже для самого тренированного человека. А через несколько секунд он уже понял: обознался. Второй шок. Падение с солнечной вершины в ледяную воду. Но он, думаю, отказывался верить, что ошибся. Подходил снова и снова. Так ведь было, а? Скажите! Ведь так?

Джули молчала. Смотрела в упор на Лизу. Сверлила ее взглядом. А той хоть бы что.

— Потом, я думаю, он постепенно смирился с тем, что это не я. Но все-таки — почти я. Начал переносить на вас то, что чувствовал ко мне. Решил, что ему надо за вас ухватиться. Не знаю, что он уж там Центру наврал, чтобы оправдать такой странный выбор… Какая-то английская глухая провинция… Какая-то провинциальная курочка… Ой, это, Леша, не переводите… Скажите: женщина, не представляющая особой ценности для целей разведки… Но Юра, видимо, наврал убедительно. Ему разрешили. Повезло еще, что отцу фотографию вашу никто не показал. А то бы он догадался, в чем дело… И тогда… Хотя только что меня осенило: может, как раз и показали? Может, он поэтому-то и разрешил? Подумал, ну вот, так будет лучше для всех… Не знаю, что толку гадать…

Джули теперь наполовину отвернулась от стола, обхватила голову руками. Не глядя ни на Лизу, ни на Данилина. Плакала или просто думала? А может, сидела и тихо ненавидела их обоих?

Но Лиза не обращала на это внимания. Только говорила все быстрей — Данилин еле за ней поспевал.

— И тогда… тогда настал странный момент… я вдруг почувствовала, что он вроде бы успокоился. Перестал терзаться. Что почти счастлив. И самое невероятное, что и я, да-да, и я, как ни странно, тоже чуть-чуть стала успокаиваться. Как будто я победила в каком-то смысле. Получила его себе. Через кого-то другого. Через вас, Джули. Так что я вам очень благодарна. Вы мне не верите, но это правда!

Но такая постановка вопроса Джули явно не понравилась. Она сказала:

— Мне странно все это слышать и неприятно. И не знаю, почему я должна принимать ваши слова на веру. Меня тут уже пытались обманывать самым жестоким образом. И такая вот безудержная откровенность… тоже не вызывает доверия. С какой стати вы это все мне выкладываете?

— У нас с вами нет времени. Мне приходится рисковать. Ну, и если быть до конца честной, признаюсь. Накипело. Ведь столько лет, а абсолютно не с кем было это все обсудить. Некому рассказать. Даже священнику не могу. Вот и выплеснула все на вас, вы уж извините. Вместе с господином Данилиным. И всеми теми, кто еще, возможно, нас слушает. У них сегодня интересная смена. Хотя по нынешним временам, наверно, запись просто идет… Без участия человека. А то всякие ночные да сверхурочные платить. Так что крутятся себе бобины и не подозревают даже… Эй, бобины, привет!

Уже не в первый раз за ночь у Данилина возникло сомнение: а в себе ли Лиза? Что-то уж больно… экстравагантна, так скажем…

А Джули изменилась в лице.

— Вы думаете, наш разговор подслушивают?

— Не могу поручиться. Но, по логике, должны. Правда, во времена всеобщего бардака и нехватки средств все может быть. Может, и схалтурили. Но исходить надо из того, что запись идет, а то и вживую дежурный слушает.

— Но как же вы тогда так… открыто обо всем?

— А, вы знаете, после всего, что случилось, мне уже наплевать… И пусть для потомков хоть что-то документальное останется.

— Но Карл, то есть Юра, он-то что обо всем этом думает? Разве ему тоже наплевать? Не могу поверить! Не говорите мне, что он вас уполномочил все это вслух произносить. Даже если я на минуту поверю, что вы меня не обманываете…

— Не хотите — не верьте. Дело ваше.

— Нет уж, вы мне ответьте, пожалуйста! Вы же как бы жена Юрия, разве нет? Он, вообще-то, в курсе нашей встречи, или вы здесь находитесь без его ведома? Что он по этому поводу говорит?

— Что говорит Юра?

Лиза вдруг засмеялась. Нехорошим каким-то смехом, зловещим. У Данилина даже мурашки по коже побежали. А она продолжала хихикать довольно долго, повторяя на все лады: «Что говорит Юра… что Юра говорит… да что же говорит-то он, голубчик, в самом-то деле. Действительно…»

Потом вдруг резко замолчала. Провела рукой по лицу, точно сняла с него какую-то тень, какой-то отпечаток ненужных эмоций.

Сказала иным, холодным голосом:

— А ничего Юра не говорит. И ничего он мне не рассказывает. Потому что Юра не может ничего говорить. И ничего рассказывать. Не может, физически не способен. Как это по-английски? Анэйбл? То есть вообще — анэйбл совсем.

10

— Вы хотите сказать, что Карл… Юра — мертв? — Джули задала этот вопрос таким равнодушно вежливым тоном, что если бы Данилин не знал ее, то счел бы черствой и жестокой женщиной. Но он понимал, в чем дело. Слишком много было этого в последние дни и часы: Карл умер, жив. Карл прячется. Карл настоящий, поддельный. Кладбище в Красноярске, могила, видели на киевской улице… Понятия стали терять смысл, отрываться от слов, а слова от понятий.

Лиза отодвинулась к окну, смотрела на серое рассветное небо и молчала.

— Почему она молчит? Спросите ее еще раз, пожалуйста, Алексей… Она ведь не могла не понять мой вопрос?

Данилин сказал:

— Джули спросила вас… Ну не мучайте же ее, в конце концов!

Лиза снова повернулась лицом к Джули и Данилину. И теперь они увидели еще одну, какую-то новую женщину. Лицо ее будто осунулось, кожа обтянула череп, глаза казались уже не изысканно красивыми, а страшными и больными.

— Ах, не мучить ее! А может быть, это она нас мучить приехала из своей Англии? Кто ее звал? Зачем вы ее сюда приволокли, Данилин? Нам и без нее и без вас тошно дальше некуда. Зачем она еще навязалась на нашу голову, идиотка провинциальная!

— Этого я переводить не буду, — сказал Данилин.

— Что, что она говорит? — спросила Джули. — Кто идиот? Или это я идиотка?

— Да нет, — ответил ей по-английски Данилин. — Скорее наоборот…

— Что значит, наоборот? И может она ответить на простой вопрос: жив Карл или нет?

Лиза сказала:

— Жив. Но иногда мне кажется, что лучше бы… Лучше бы не был жив…

— Он что, смертельно болен? Парализован? Он инвалид?

— «Инвалид» — удачное слово.

Лиза снова замолчала на несколько секунд, Джули нетерпеливо ерзала на стуле. Но терпела, молчала. Ждала, пока Лиза продолжит.

Наконец та заговорила снова:

— Знаете, когда он подал в отставку, отказался работать дальше, то это в принципе должно было рассматриваться как дезертирство. Он же офицер! Он их, конечно, уверял, что не выдаст никаких тайн, и я уверена, слово сдержал, не выдал. Ни слова, ни полунамека. Ну вам он кое-что рассказал, наверно, в рамках того, на что имел санкцию… Но о сути того, что он практически делал, ни слова же не сказал, не правда ли?

— Да я и не хотела ничего об этом знать!

— И тем не менее. Формально он был дезертир, предатель. Были люди, настаивавшие на заочном трибунале. С последующей посылкой команды в Англию для приведения приговора в исполнение. Находились и такие, в отделе административных органов ЦК КПСС, кто говорил: нет, чтобы никому повадно не было, надо его похитить, привезти в Москву, судить, а потом сжечь живьем в крематории, как Пеньковского. Или как генерала Полякова — про обоих такие слухи ходили, но я что-то сомневаюсь… То есть их сожгли, но после того, как расстреляли. Ну, мой отец, да и сам Андропов, совсем не были заинтересованы в такой постановке вопроса. Это ведь и по их репутации удар был бы сильнейший. Юра был звезда нелегальной разведки, орденоносец. Политбюро известен — под псевдонимом, разумеется. Поэтому дело повернули так: как могло такое случиться с разведчиком-нелегалом, высоким профессионалом? С человеком, который готовился к своей миссии всю жизнь, из которого десятилетиями лепили супермена и супершпиона, и вылепили. И который великолепно работал, был много лет на особом счету и все такое прочее. Вот с какой стати вдруг такой человек может взять и отказаться выполнять приказы? В отставку, видите ли, подать? Зная прекрасно, что в его профессии никаких отставок не бывает никогда? Не перекинулся к врагу — такое при некоторых обстоятельствах случалось в истории. Но просто вот так взять и возжелать обычной обывательской жизни в английской глухомани? С женой и дочкой, видите ли, обитать на морском берегу? Ответ очевиден, не правда ли? Вот вы, Джули, встаньте на их место и скажите: разве вам он не ясен?

— Нет, — жалобно отвечала Джули, — совсем не ясен… Я слишком далека от этого странного мира, который вы описываете… Я до встречи с Карлом считала, что ничего этого вообще не существует. Что все это писатели и киношники выдумали. Мне иногда и сейчас кажется, что это фильм. Только я почему-то внутри. Так что — нет, ничего мне не ясно и не понятно!

Лиза поморщилась. Потом даже фыркнула. Видно, подумала, что Джули лицемерит. В английском стиле отказывается признать очевидное.

— Да ясное дело: такого не сделает человек, находящийся в здравом уме! Это возможно только при психической болезни. Заручились поддержкой дружественных психиатров, я даже догадываюсь, каких именно… Вообще, психиатрия тогда тесно была с КГБ связана. Раскопали и особое мнение какого-то невропатолога, который возражал против направления Юры на оперативную работу за рубеж. Находил у него склонность к депрессии. Ну, естественно, признаки были — это ведь происходило как раз в то время, когда нас заставили расстаться. Только этим мнением пренебрегли — думали, с глаз долой — из сердца вон, а заодно и из головы депрессивную занозу удастся вырвать. Более того, оказалось, что один из Юриных дедушек застрелился на почве депрессии. А значит, ген есть такой зловредный. Короче говоря, объявили его психически больным. Оставлять сумасшедшего во главе нелегальной резидентуры невозможно. Разрешить ему жить за рубежом просто так, частным лицом, со всеми страшными тайнами в голове, тоже, разумеется, никак нельзя. Не говоря о том, какой прецедент создается опасный… В общем, Политбюро вынесло постановление: репатриировать насильственно и провести психиатрическую экспертизу в СССР. Денег не пожалели, а сил тем более. Была осуществлена дорогущая, очень сложная операция, в ходе которой Юру похитили и вывезли на родину через моря и континенты. Думаю, десятки людей были задействованы.

— Делать больше нечего было вашей разведке, что ли? — не выдержала Джули.

Но Лиза подняла руку: стоп! Сказала:

— Я хочу вам, Джули, задать важнейший вопрос. Ради которого я, может, и пришла сюда сегодня. Скажите, только очень честно: с вашей точки зрения, здоров ли был Юра в момент похищения? Или все-таки были признаки болезни? Потому что, признаюсь, мне до сих пор не дает покоя: как в голову ему могло такое прийти? Нет, в то, что шпионить надоело, тем более альфонсничать, что семейной жизни захотелось, что дочь безумно полюбил, которая, кстати, так сильно на нас с вами похожа… в это все я легко могу поверить… То есть мотивация поступка мне понятна. Верю, что ему все обрыдло и до смерти захотелось уйти из шпионов. Но как он, умнейший и опытнейший человек, не понимал, что ему никак, ну ни при каких условиях этого сделать не дадут? Что его скорее уничтожат…

— Он все понимал. Он боялся. Говорил вот этими же словами: невозможно поверить, что разрешат. И все же… Вспоминал какого-то… Орлов? Орлафф?

— Ну да, был такой знаменитый невозвращенец Александр Орлов, до войны еще. Тоже одно время нелегальным резидентом в Англии работал. Он остался жить на Западе, но секретов не выдавал. А знал он много чего — и про Кима Филби, и про то, куда испанский золотой запас подевался, и личные тайны вождя тоже знал. Сталину сообщил: если попытаетесь тронуть меня или моих родных, сразу все выложу. Вот он вроде уцелел, его не тронули, не убили, не похитили. Когда директор ФБР Гувер узнал, что на американской территории в качестве частного гражданина лет пятнадцать проживает чуть ли не главный советский нелегал, при этом сбежавший от Сталина, ему чуть дурно не стало. Но если Юра думал, что он может стать новым Орловым, то это была очень наивная идея. Не те времена. Не те проблемы. Орлов был участником крупных сталинских игр, теперь все совсем другое…

— Ну, он и сам так говорил, — сказала Джули. — Что исключение Орлова лишь подтверждает правило. Но вообще, никаким сумасшедшим он не был. Ручаюсь вам. Клянусь! Чем хотите! Депрессия некоторая — да, ведь так свою жизнь перевернуть, рисковать тем, что будешь на родине объявлен предателем — от этого кто угодно загрустит. И страх был — прежде всего за нас с Шанталь — безусловно. Но, по мне, все это как раз признаки нормальности! Никаких патологий, неадекватности, паранойи, маний — да нет, не было этого ничего и в помине. У меня, кстати, сосед психиатр. Дэвид Бернс. Очень даже с Карлом дружил. И ничего ненормального, патологического в нем не замечал. Как раз как-то сказал по какому-то поводу: удивительно нормальный и трезвомыслящий человек! Так что насчет безумия, это полнейшая ложь!

— Я тоже так думала. Вы меня не очень удивили. Но я надеялась…

— Что значит, надеялась? Вы надеялись, что Юра сошел с ума? — теперь привстала Джули — от негодования.

— Успокойтесь, не возмущайтесь, сейчас вы поймете, что я имею в виду, — сказала Лиза. — Знаете, его как-то очень сильно лечили от его предполагаемого заболевания. Которого, по вашим словам, не было… Так залечили, что от Карла, которого мы с вами любили, очень мало осталось…

— Ему что… лоботомию сделали?

— Ну нет, зачем же? Это в ваших, варварских странах лоботомию до сих пор иногда делают… А в СССР она запрещена с пятидесятого года. Товарищ Сталин предпочитал «затылкотомию» — жах, одну пулю в затылок, если что не так. И порядок. Куда как гуманней. Но вы знаете что? Вполне возможно, что товарищ Сталин был прав…

— Да что же вы такое говорите, Лиза?

— То говорю, что после «лечения» Юра перестал быть Юрой. Я знаю, кто этими делами занимался в лаборатории. Нашла бы — убила бы собственными руками… Задача была: сделать навсегда максимально покорным. Убрать большую часть взрослой памяти, чтобы все тайны забыл. И затруднить общение. Результат превзошел все ожидания. Когда я его здесь, в Киеве, нашла в санатории для дебилов, он не только не говорил, но и ходить не мог. Он даже обслуживать себя не мог толком — санитары его за это ненавидели и над ним издевались! Били, ну и все, как полагается в психушках. Я думаю, если бы не я, он недолго протянул бы…

Джули немало потрясений перенесла за свою жизнь, и особенно за последние дни и часы. Но это, видимо, превзошло все остальное. Ну и накопилось, наверно. Количество перешло в качество. Она упала в обморок. Вернее, осела грузно в кресле и несколько минут, пока Данилин суетился вокруг нее, прыскал водой, примеривался делать искусственное дыхание, не подавала признаков жизни. Но потом задышала. Как раз тогда, когда встревоженная Лиза уже предлагала вызывать «Скорую». А Данилин ворчал в ответ: ну что же вы так, ну надо было ее как-то подготовить…

— Давайте отнесем ее на диван, — предложил Данилин.

Но Джули выпрямилась, зашевелилась. Сказала:

— Как вы думаете, Алексей, чашки чая нигде мы сейчас заказать не можем?

Данилин выразил сомнение в такой возможности, протянул ей в качестве замены стакан воды, а про себя подумал: «Англичанка остается англичанкой!»

— Мне очень не хочется верить вам, Лиза. Но, видимо, придется. Мне… трудно сейчас все… соизмерить… понять…

— Трудно поверить, говорите… А представить вы себе можете, что это такое — увидеть любимое, такое знакомое, такое родное лицо… Лицо, о котором мечтала и уже не мечтала… после стольких лет… увидеть его таким… С идиотской бессмысленностью в глазах… С мычанием этим… и… и… — теперь Лиза уже не скрываясь плакала. — С кошмарной ухмылкой олигофрена. Пустые глаза в разные стороны разбегаются, губы кривятся, слюна течет. Это он так улыбнуться пытается. Это вместо той, его знаменитой, бесподобной, единственной улыбки… Все черты те же, но складываются они в… в…

Лиза больше не могла говорить. Она встала и пошла в ванную.

Данилин сидел в оцепенении и боялся посмотреть на Джули. И все-таки посмотрел — беспокоился, не в обмороке ли она опять. Но нет, сидела прямо, пила воду мелкими глотками. Глядела ровно перед собой. «Все, больше она ни плакать, ни терять сознания не будет… Взяла себя в руки… открыла в себе старый английский ген жесткой верхней губы». Откуда пришло к нему это понимание, Данилин даже не мог бы сказать. Но был уверен, что это именно так.

Наконец Лиза вышла из ванной. Глаза у нее были красные, но сухие. К груди она почему-то прижимала какой-то предмет — блокнот, что ли? Откуда она его взяла и зачем он ей понадобился, меланхолично подумал Данилин. Меланхолично потому, что и на нем события ночи уже отразились. Он вроде бы начинал грезить наяву. Все происходящее воспринималось как-то… отрешенно, что ли, и он ощущал себя персонажем приснившегося под утро кошмара. И озноб его какой-то вдруг вдобавок достал…

— Вы, конечно, хотите сказать, что это я во всем виновата, — сказала вдруг Джули ровным голосом. — Для этого ведь все и затеяли. Не так ли? Скажите честно… Вам надо мне мою вину втереть под кожу поглубже…

Лиза стояла теперь у стены, рядом с окном, и пристально смотрела на Джули. Это был странный взгляд. Нет, это не ненависть, решил Данилин. Но какое-то сильное, сложное чувство, для которого он не мог подобрать определения. Какое-то грустное, отчаянное торжество в нем было. Она кивнула.

— И вы хотите, чтобы я признала свою вину? — продолжала Джули. — Я понимаю… Ну что же… Вы правы. Я готова это сделать. Признаю. Да, это я поставила Карла перед невозможным выбором: или я и Шанталь, или его шпионаж. Я видела, как труден ему этот выбор. Но не понимала почему. Он-то знал о последствиях, но говорил о них слишком буднично, с усмешкой… Я не принимала их всерьез. Да, я виновата. Но, видит Бог, я не ведала, что творила! Откуда мне было знать? Я из другого мира. Для меня это были какие-то странные, глупые ковбойские игры, не имеющие отношения к реальности.

— Неужели вы были настолько наивны?

— Да, представьте себе! Я понимаю, что вам в свою очередь трудно это понять. Не знаю, как в России, но на Западе подавляющее большинство нормальных людей живет, не имея понятия об этих темных глубинах. О вашей преисподней. О том, что там творилось и, может быть, творится до сих пор. И слава богу! И не надо нам этого знать!

— Невежество — это не свобода, — пробормотала Лиза.

— Невежество? А зачем человеку нужно такое знание? Я теперь, по понятным причинам, из-за Карла, начиталась и Бэррона, и Найтли, и Эндрю, не говоря уже о Ле Карре. Все прочла! И что? Я пришла к выводу: разведки бесполезны, от них один только вред. И обществу, и государствам, и тем более несчастным людям.

— Боюсь, что вы не вправе судить… Пара прочитанных книжек не делает вас экспертом. Современное государство не может…

— Да слышала я эту теорию про государство… По-моему, это политикам нужно для манипулирования обществом и для укрепления своей власти, а остальное — миф. Вот возьмите «холодную войну».

Столько денег и сил потрачено с обеих сторон в этой бессмысленной шахматной партии. Набирали-набирали очки по всему миру. Из кожи вон лезли. Вербовали и перевербовывали. Двойники и тройники. Затейливые дезинформации. Головоломные комбинации. Целая гигантская индустрия шпионажа работала. Пожирая огромные средства. Переламывая и перемалывая людей. И что, где результат? Пшик? Все кончилось ничем!

— Ну почему ничем? Вы победили…

— Но только не благодаря разведке! Она-то все занималась тем, что раздувала мощь СССР, сбивала политиков с толку. Впрочем, политики сами этого хотели: видеть угодную им реальность, а разведка им в этом помогала. И так, кстати, всегда и везде бывает… А когда СССР рухнул и оказалось, что этого никто не предвидел, что все блистательные разведки величайшее событие это проворонили, прошляпили, самым замечательным образом проспали, что тогда произошло? А ничего! Умылись и пошли дальше! Блистательно бороться с новыми опасностями. И выбивать новые бюджеты.

— Вы, я вижу, трезво оцениваете недостатки западных спецслужб, — сказала Лиза.

— Ну уж про ваши я и не говорю! Один Афганистан чего стоит! А Польша? А общая оценка соотношения сил в мире? Полный провал!

— Не более, чем у вас. С Ираном ошиблись, исламские движения проворонили. Ну и про СССР вы сами уже сказали…

— Но мы, по крайней мере, до такого не додумались, чтобы нелегалов из людей лепить! Гениальных мутантов. Для которых нормальная жизнь невозможна. И для чего? Чтобы воровать какие-то секреты, то ли настоящие, то ли придуманные, но в любом случае идущие на потребу дня… на то, чтобы поддержать мнение господствующей фракции в Политбюро… и устаревающие уже через несколько лет… И никому потом не нужные!

— Что вы в этом понимаете… У вас нелегалов не было только по скупости, потому, что для вас это было слишком дорого.

— Ну да, а вы денег не считали!

Кажется, на этом обе женщины выдохлись. Сидели нахохлившись, не глядя друг на друга. Дулись.

«Последняя дуэль «холодной войны», — сонно подумал Данилин.

Но Джули собралась с силами и снова кинулась в атаку.

— И знаете что? Карл был слишком умен, слишком талантлив и неординарен, чтобы мыслить стереотипами своей профессии. Он чувствовал, что здравый смысл на моей стороне, поэтому и сделал то, что сделал!

Лиза разозлилась еще больше. Заговорила громким, шипящим шепотом.

— Он сделал то, что сделал, потому что был влюблен в меня! А вы меня ему заменяли. Вы были дублер. Подделка под оригинал. Но для него было — лучше копия, чем ничего… А потом стали угрожать, что себя — меня — у него отнимете. Во второй раз! Вы поставили его в ситуацию невозможного выбора. Поэтому он и повел себя неадекватно. Вы во всем виноваты!

Джули вскочила, сжала кулаки. «Неужели драться будут, а мне их разнимать придется? Этого только не хватало», — думал Данилин. Но женщины остались стоять друг напротив друга. Не придвигаясь ни на шаг ближе, будто между ними стоял невидимый барьер.

Потом Джули вдруг села за стол. Сказала:

— Конечно, если бы я знала, чем дело кончится, я бы закрыла глаза на все. Пусть бы себе шпионил. Какая разница? Все это неважно, совершенно бессмысленно. Пустая игра. Ну и пусть бы играл. Наплевать. А семья цела была. И он был бы цел.

Потом без всякого перехода спросила:

— Вы же врач… Смогли вы как-то Карлу помочь?

— Когда я его забрала, — как ни в чем не бывало отвечала Лиза, точно не было только что обмена колкостями и оскорблениями, — он был почти как овощ. Вы видели фильм «Пролетая над гнездом кукушки»?

— Я книгу читала — Кена Кизи.

— Ну, значит, имеете представление, что было с главным героем в конце. Вот и Юра стал таким.

Джули закрыла лицо руками.

— Беда в том, что не могу добиться, что они с ним конкретно делали. Пыталась узнать. Отца умоляла помочь. Нет — ни в какую… Но так, постепенно, на ощупь начинаю что-то понимать. И есть небольшой прогресс. Он уже одевается, раздевается. Ходит по городу. Знает, как улицу переходить. Еду может положить себе в тарелку сам. Понимает простейшие задачи. Речь полностью поражена — это уж они расстарались. Читать и писать тоже не в состоянии. Но получается даже с ним общаться. В некотором роде. И главное — лицо теперь не такое уж бессмысленное. Ухмылки идиота больше нет. Но и никакой улыбки. Просто полное безразличие ко всему. Знаете, как бывает при тяжелых формах аутизма? Отсутствуют любые эмоциональные реакции. А если они есть, то запрятаны внутрь и никак на поверхности не проявляются.

Говоря все это, Лиза вдруг открыла блокнот, быстро написала что-то, протянула Данилину. На листке аккуратным почерком отличницы пятого класса было написано: «Хотите его увидеть?»

Данилин тут же вышел из полусонного состояния. По спине побежал холод. Своим жутким, отвратительным почерком настрочил ниже перевод. Показал Джули.

Она остолбенела. Стала смотреть по очереди на Лизу, на Данилина. Не могла решиться. Видно, страшно ей стало на секунду. Но потом преодолела себя, губы упрямо сжались, глаза сузились. Закивала энергично. И Данилину, и отдельно Лизе. Чтобы оба поняли.

«Во дела», — думал Данилин.

Лиза писала что-то еще, одновременно неся какую-то околесицу о состоянии украинского здравоохранения. Вернее, это, наверно, была не околесица, а какие-то умные и точные наблюдения, но Джули и Данилину было не до них. Они завороженно следили за Лизиным карандашом. Данилин что-то такое бубнил — изображал перевод для подслушки. Джули время от времени говорила: оу, йес. И — риалли? То есть — неужели? Риторический английский вопрос для поддержания беседы. На большее она не была способна.

Наконец Лиза закончила писать. Данилин схватил бумажку. Там было написано:

«Ровно в 10.17 будьте около филармонии, на другой стороне Европейской площади. Пройдете по подземному переходу. Я вас подберу на машине «Жигули», темно-синяя «девятка». Не опаздывайте ни на минуту, но и раньше не появляйтесь. План прилагается».

И действительно быстро и толково начертила план на следующей странице. Потом еще приписала: «Записки эти потом обязательно уничтожить». Данилин и Джули дружно закивали.

Затем Лиза встала и начала занудно прощаться на ломаном английском. Говорила, как ей было приятно, и все такое, и просила ее простить, и прощала Джули, ведь они обе — жертвы, в конце концов. Жертвы «холодной войны». Желала ей приятного возвращения на родину, и, кто знает, может быть, еще и доведется им когда-нибудь увидеться, хотя, явно к сожалению, не скоро. Потому что Юру надо оставить в покое. Иначе всем будет только хуже. А Джули отвечала все, что полагалось, и соглашалась оставить Юру в покое, но сама косила глазом в блокнот. Потом Лиза поднялась, пожала руку и поблагодарила Данилина за перевод, еще раз извинилась за вторжение. И почти уже ушла, но от двери вернулась. Что-то такое бормоча, якобы забытый зонтик искала, написала в блокноте еще одну строчку: «Мне нужны две тысячи долларов — оплатить прикрытие». Джули закивала и даже сказала вслух: «Ноу проблем». В конце концов, эта безобидная фраза могла и к зонтику относиться.

На этот раз Лиза ушла окончательно, тихонечко прикрыв дверь. А Джули сидела и смотрела на Данилина широко открытыми глазами. В них читался вопрос. На который он не знал ответа.

11

Джули отправилась спать, а Данилин с сомнением посмотрел на кровать в своем номере и укладываться раздумал. Знал себя — если лечь сейчас, провалишься и к десяти не встанешь. А если и встанешь, то с такой чугунной головой, таким распухшим лицом и отказывающимся выговаривать слова ртом, что только детей идти пугать. А потому отправился с горя завтракать в гостиничный ресторан. Хотя как можно было заставить себя глотать еду после такой ночи — было совершенно непонятно. Тем интереснее эксперимент, подбодрил себя Данилин.

Взял йогурт, сок, чая швырнул в чашку сразу три пакетика (Таня смешно называла их «утопленниками») — требовался чифирь. С чем-либо более твердым решил подождать. Но когда сосредоточенно досасывал йогурт, едва не поперхнулся: увидел в зеркале приближающуюся Таню. В голове успела мелькнуть безумная мысль: может, двойник? А что, раз уж пошла такая мода… Ведь представить себе, с чего это жена вдруг объявится рано утром в Киеве без предупреждения, тоже было нелегко. Через секунду, впрочем, Данилин не сомневался: перед ним неподражаемый сероглазый оригинал. Твердо решил не подавать виду, что удивился. Сказал хладнокровно:

— А я как раз о тебе вспоминал. Как говорят англичане, заговори о дьяволе…

— Я не дьявол, — серьезно сказала Таня. — Я твоя жена.

— А-а, — разочарованно протянул Данилин. — Ну, жена так жена. Присаживайся. Чифирем угощу.

И только тут он заметил, что Таня тащит почему-то две дорожные сумки. Одну знакомую, купленную в позапрошлом году на распродаже в Париже, и вторую, такого же типа. И тоже показавшуюся смутно знакомой.

— Ты с подругой? — поинтересовался Данилин.

— Угу, с подругой… Она в туалет пошла.

— Ее тоже угостим.

Но когда подруга появилась из туалета, Данилину стало не смешно. Нет, ну сколько можно шоков выдержать за сутки? Никакое сердце не справится. Да еще когда такое происходит. Совсем уж немыслимое.

Сначала, после такой ночевки, с утра пораньше появляется жена. А потом еще и любовница. В виде сопровождающей жену подруги. Причем любовница, которая, по некоторым сведениям, подала на него в суд за изнасилование.

— Я, — объявил Данилин, — отказываюсь говорить и задавать вопросы. Сами все говорение будете делать.

Так бывало после долгих часов перевода, да еще если устал зверски — с языка слетали немыслимые англицизмы.

Но Тане и Ольге было не до юмора и не до смешных англицизмов. Они уселись за стол и стали смотреть на него как на тяжелобольного. И, видимо, даже умирающего.

Потом переглянулись.

Они переглянулись! Данилин даже застонал. Он отказывался дальше понимать этот мир.

— Извини, что мы вот так явились, — сказала Таня. — Не было возможности предупредить. Вечером я звонила в номер, тебя не было… А потом мы всю ночь ехали на поезде.

И Данилин тут уже не выдержал. Не смог не задать вопроса.

— Вы ехали вместе?

— Ну да.

— Свят, свят, свят… Что же должно было случиться для… такого объединения? Может быть, вы приехали сообщить, что обе оставляете меня и создаете лесбийскую семью?

— Не смешно, — строго сказала Ольга.

— Фу, — сказала Таня. И перешла к делу: — Плохие новости, Алеша.

— Неужели?

— Ты как-то спокойно реагируешь? Знаешь уже, что ли?

— Догадываюсь. Вчера здесь был Щелин. Лично удостоил визитом, представляете? Аж в столицу Украины наведался. И соблаговолил побеседовать за ужином. Представляете, какое уважение? Как вашего… этого… кто я вам? Как мужика вашего уважают?

(А сам думал: «Боже, что я несу. Это нервное!»)

— Ты как-то пошл сегодня, — сказала Таня.

— Всю ночь не спал. И всю ночь переводил.

— Кому?

— Как кому? Джули, конечно! Одной… и второй…

Таня с Ольгой снова переглянулись. «Решат, пожалуй, что я совсем сдвинулся. Поосторожнее надо с шутками. Непонятными вне контекста», — думал Данилин.

— Послушай, соберись, пожалуйста! Сегодня ты можешь лишиться должности! Они хотят экстренное собрание коллектива провести и снять тебя.

— Откуда это известно?

Вступила Ольга.

— Вчера уже заседал Совет директоров. И потом Редакционный совет. Постановили — созвать собрание, раз. И рекомендовать выбрать на твое место Игоря, два.

— Но это же не по уставу! Выборы должны быть альтернативными! И никакие «рекомендации», как во времена КПСС, не предусмотрены!

— Но они и не запрещены, правда? Так что формально все в рамках… А на собрании встанет какой-нибудь, ну, не знаю. Чудаков, например, выдвинет какого-нибудь Шадрина, а обозреватели сразу полезут с Калиновским… Которые оба соберут голосов по десять. Игорь выиграет. И все будет по уставу, не придерешься.

— А Игорь понимает, что он — просто временная фигура? Что его используют и выбросят? А потом и вообще свернут все это новгородское вече.

— Я говорила с ним, — сказала Ольга. — Бесполезно! Он слушать ничего не хочет. Говорит: я заслужил. И я покажу, каким должен быть главный редактор. Не разъезжающий по заграницам и на тусовках пропадающий и не занимающийся копанием в историях «холодной войны». А такой настоящий профи, сам во все вникающий.

— И все за всех решающий… У англичан есть такой термин: «контрол фрик». Буквально: человек, помешанный на контроле. То есть не способный делегировать. Ему действительно каждую мелочь надо непременно контролировать самому. Для менеджера низкого и среднего уровня это хорошее качество. Иногда даже — отличное. Я таких искал для некоторых ролей. И в России их не так уж много. Даже ответсек — контрол фрик — ничего. Что-то в этом есть. И для ответсека — так-сяк. Есть свои плюсы. При колоссальной энергии Игоря, его опыте, организованности, он каким-то чудом справлялся. Правда, доводил себя до предела. А станет главным — сразу потонет в деталях. Общую картину не разглядит. Но в данном случае, впрочем, это неважно — недолго ему мучиться и газету мучить.

— И что ты намерен предпринять? — спросила Таня, а Ольга впилась глазами в Данилина. Это было главное, зачем они приехали, во имя чего они объединились: побудить его к действию. Увы, он должен был их разочаровать.

— А что я могу, по-вашему, сделать? На собрание я физически не успею, оно небось на утро назначено?

— На одиннадцать, — сказала Ольга.

— Ну вот видите… Даже на самолете, если билет достану, — никак. Пока здесь в Борисполь доберусь, пока в Москве — из аэропорта. И потом — по уставу главный редактор не может отменить собрание. А повернуть его в свою пользу — тоже невозможно. Ведь оно, надо думать, хорошо подготовлено?

— Да, — сказала Ольга. — В последние два дня только и разговоров, что ты сговорился с англичанами, продаешь им часть газеты, а сами «Вести» превращаешь в какой-то вечерний бульварный листок. Ну и намеки, конечно, что имеешь с этого немало… Некоторые опровергали, возмущались, но большинство — ты знаешь, всегда такому поверят. Если им про корыстный интерес объяснить… Потом еще пошел слух, что против тебя уголовное дело открыли, что ты и с бандитами связался. Ну, это так, до кучи, не то чтобы в это верят всерьез, но повторить такую сплетню про начальника всегда приятно.

— А про личную жизнь ничего не говорят? — спросил Данилин, внимательно глядя на Ольгу.

Кажется, та покраснела чуть-чуть, сказала:

— Про это я ничего не знаю…

Татьяна молниеносно насторожилась.

— Нельзя ли с этого места поподробнее?

— Да какие там подробности! Несут сейчас про Алешу всё подряд — мели, Емеля, твоя неделя! Такую чушь повторяют — например, что он роман крутит с милицейским следователем…

— Это с Бережным, что ли? — изумилась Татьяна.

— Да нет, там еще баба какая-то есть…

— Признайся, Алеша, было? — спросила Таня.

— Слушайте, это даже не смешно. Вы-то зачем этот бред повторяете? — рассердился Данилин. — Лучше объясните мне, кто эти сплетни в «Вестях» распространяет?

— Несколько человек очень активно работали, — сказала Ольга. — И видно, что скоординировано очень четко. Все отделы охватили. Даже среди обозревателей нашелся человек…

— Не хочу знать фамилии, — сказал Данилин. — Какая разница… Эх, люди, люди… Ну ладно, благодарности или уважения от них ждать не надо — это понятно. Но ведь собственного интереса не понимают. Разве не очевидно, что получить солидную, мощную английскую компанию в партнеры, в совладельцы тем более — это как раз лучшая гарантия независимости? Может быть, даже единственная!

— Ну так объясни людям все это! Почему они не знают твоей точки зрения?

— Я им много раз объяснял, что нужно искать новую нишу, новый облик. Намекал как мог. Готовил их. Насчет англичан не мог объявить — пока переговоры не завершены, не имел права. А откровеннее про «вечерку» — да, надо было, наверно, но утонули бы в дебатах, только конкурентам потенциальным идею бы подали… Вон, я слышал, люди, близкие к Лужкову, и так о чем-то похожем подумывают, только четко сформулировать пока не могут.

— Ну а так ты потонешь просто так — без всяких дебатов, — сказала Татьяна.

— Ну хорошо, что вы конкретно предлагаете?

— Звони немедленно в Москву и требуй переноса собрания на завтра. А завтра все изложишь, красноречиво, как ты умеешь… Даже если ты не убедишь их, по крайней мере попытаешься. Будешь знать, что сделал все, что мог.

— Кому звонить конкретно? Председателю Совета директоров? Так это Щелин. Он мне помогать не будет… Заместителю? Так это я. Секретарю совета? Ирочке Безродовой? Смешно! Гонцову?

— Да, а что же твой защитник Щелин?

— Сообщил грустную весть, что проект перестройки газеты откладывается на неопределенное время, равно как и контракт с англичанами. А мне посоветовал уйти из главных и уехать собкором в Англию. Как раз там корпункт сейчас пустует. А то, говорит, что-то правоохранительные органы на тебя так взъелись, так взъелись… Следователь Бережный приходил на редколлегию и всем рассказал, что меня вот-вот арестуют, обвинят в соучастии в убийстве. Говорил: очень сильные доказательства собраны. Какие конкретно — до суда не имею права сказать. А теперь, кажется, уже и ордер на мой арест подписан. Так что до редакции из аэропорта могу просто не доехать.

— Не может быть! — воскликнула Татьяна.

— Может, еще как может! И ты, дорогая женушка, внесла вклад в эту ситуацию, сама знаешь какой…

Ольга немедленно подозрительно уставилась на Таню, и Данилин понял, что еще чуть-чуть, и хрупкий союз будет разрушен. Но не мог же он, в самом деле, объявить вслух, что Татьяна наняла Леонова в качестве частного детектива — выяснить, не изменяет ли ей муж. И тот выяснил, надо думать… Данилин сказал примирительно:

— Впрочем, не это, так что-нибудь другое нашли бы. Скажи спасибо, что в работе на английскую разведку не обвиняют или в педофилии…

— Типун тебе на язык! — воскликнула Татьяна.

— А что, с них станется! Совершенно даже запросто. Потом Щелин говорит, что это они, вообще-то, гуманно со мной обходятся. Могли бы просто заказать, и все. Гораздо дешевле, и куда менее хлопотно. Намекал, что каким-то образом меня от такого варианта спас… Ну, из этого как-то без слов вытекало, что если буду упрямиться, то к нему, этому варианту, могут вернуться…

— Врал твой Щелин! Никогда не поверю, что «Эм-Банк» этим будет заниматься! Чем угодно еще, может быть, но не заказными убийствами! — сказала Ольга.

— А чем угодно еще — это тоже много! Вот мы думали, что все эти наезды на меня КГБ, ФСК, или как их там зовут теперь, устраивали. Из-за письма. Из-за Джули. А судя по всему, вовсе нет. Все поменялось в этом мире. Теперь, наоборот, контрразведку используют как прикрытие. Но суть не изменилась, и методы тоже…

— Ну и кто, по-твоему, это был? — спросила Таня.

— Кто же все это организовывал? — в унисон поинтересовалась Ольга.

Получился хор. Данилин удовлетворенно кивнул. Ему нравилось быть дирижером.

— Судя по всему — служба безопасности «Эм-Банка». Ведь респектабельные директора в детали не вникают. Они говорят своей СБ — надо бы помочь решить такую-то проблему. А те уже сами выбирают методы. И работают там бывшие офицеры спецслужб, со связями великолепными среди офицеров действующих, которых они, конечно, в эти голодные времена подкармливают. И организуется слежка, и давление, и угрозы, и даже автокатастрофы — не смертельные, а такие, чтобы напугать как следует. И так далее, и тому подобное. Логично?

— Значит, ты сдаешься без боя?

— Вы же меня знаете: когда я все это услышал, первый порыв был: драться, не задумываясь о последствиях. Но потом остыл и понял, что не вижу шансов на победу. Их ровно ноль. Есть другие люди, которые сражаются до конца в любом случае, не рассуждая. Таких уважаю, но я другой. Мне логику подавай. Вон Игорь Голембиовский в «Известиях» — и боец без страха и упрека, и лидер, и уважаемый человек. И по жизни — везунок необыкновенный. Ну и посмотрите, что происходит с этой уважаемой газетой? Что толку от его бойцовских качеств? Нет, если бой проигран, надо вовремя отступить, попытаться перегруппироваться и, если представится шанс, атаковать снова. А погибать просто так на дзоте… Героя не дадут.

— Да не обманывай ты себя и нас заодно! Ничего ты не перегруппируешься! Если ты сейчас отступишь, то навсегда, и если уедешь в Англию, то это тоже навсегда! — Оля злилась, и опять Данилину хотелось ей сказать: не злись, тебе ужасно не идет!

Но вместо этого он произнес следующее:

— Девочки! Ой, нет, неправильное обращение… Женщины! Гражданки! Панове! Я очень тронут, что вы вдвоем сквозь непогоду и другие обстоятельства трогательно примчались сюда побуждать меня к активной жизненной позиции. Но поверьте, всякие действия запоздали и ничего уже не дадут. Будет только хуже. Можете меня презирать…

— Будем, обязательно будем! — воскликнула Таня.

— Можете презирать, но я уже все решил. Я ухожу.

— А со мной даже не посоветовался, — сказала Татьяна и отвернулась.

— Признайся честно, просто тебе в твою любимую Англию охота! — выпалила Ольга.

«А в подтексте: уедешь с ней. Но без меня», — подумал Данилин.

А вслух сказал:

— Ну да. Охота. Всегда мне туда хотелось. Но это все же совсем не первопричина. И вот что еще: у меня есть долг чести. И я его должен отдать. Помочь довести одно дело хоть до какого-то логического конца.

— Опять он со своей англичанкой возится, — сказала Ольга. — Вот из-за нее-то все и пошло прахом. А я предупреждала…

— Да, не чересчур ли ты, Леша, в самом деле… Не перебарщиваешь ли? — присоединилась и Таня.

Теперь обе воззрились на Данилина подозрительно. Таня спросила:

— Ты что, увлекся? Она же старше тебя… на шесть лет!

— Перестаньте ревновать! Это просто нелепо и смешно! Да, увлекся. Очень увлекся. Только совсем не в том смысле, который вы в это вкладываете. В общем, извините, но я вас должен покинуть. Думаю, что на час или два, не больше. Подождете меня? Вот вам ключ от номера.

— Куда же мы денемся, — пробормотала Татьяна и протянула руку за ключом. И Ольга тоже.

«О-о, — подумал Данилин. — Испытания опять. Турнир».

Поколебался и отдал ключ Татьяне. Ну есть же приличия. Она же старшая жена, в конце-то концов!

Выходя из ресторана, Данилин обернулся. Таня и Ольга трогательно советовались, что выбрать на завтрак, и наливали друг другу соки и чай. Внутри у Данилина вдруг зашевелилось что-то теплое и нежное. Надежда на возможность какого-то немыслимого счастья. Они так здорово смотрелись вместе. Таня в своем сером, в тон глаз, английском платье и с копной роскошных пшеничных волос. И черноволосая, воронье крыло, невыносимо стройная в белом брючном костюме Ольга.

Данилин решительно растоптал нелепую, наивную надежду. Затоптал ее грубо, как непогашенный окурок. Не будет счастья!

«Не успеет день закончиться и солнце зайти, а они опять уже станут врагами», — подумал он цитатой из какой-то старинной книги.

12

«Жигулей» разных оттенков темно-синего на Европейской площади попадалось немало, и Данилин начал уже сомневаться, правильно ли он понимает, что именно имеется в виду под этим цветом. Лиза опаздывала, они уже несколько раз прогулялись взад и вперед: нельзя же было стоять на месте, в самом деле! Но и прогулки эти — на десять метров вперед, на десять назад — не могли не вызывать подозрения у тех, кто мог бы, по идее, за ними наблюдать. Тем более прогулки втроем.

Как Данилин ни отговаривал Джули, она все же притащила с собой Шанталь. Данилин считал, что это со всех сторон плохая идея — и с точки зрения безопасности, и девочкину психику надо бы пожалеть. Но нет, у англичанки были свои соображения; она даже несколько высокомерно заявила Данилину, что ему, видимо, трудно ее понять. Но «так надо». Сама же Шанталь, которой мать, вероятно, намекнула, что им предстоит испытание, возможно, даже опасность, была в полном восторге. В основном помалкивала, только изредка возбужденно шептала что-то на ухо матери. Но глаза горели. «Боже, какая красивая девчонка растет. Погибель мужикам», — некстати подумал Данилин. И сам удивился своему ощущению: он будто смотрел на Шанталь не как на симпатичного, но чужого подростка, но как на родственницу, племянницу, например, которую надо бы защитить от назойливого внимания противоположного пола. «Во как я влез в эту семью, — подумал он. — Это вообще как-то даже ненормально».

А Лиза, судя по всему, была взбешена. Несколько раз, как потом выяснилось, проезжала мимо и не могла никак принять решения, не отменить ли всю поездку?

Так что им пришлось довольно долго вышагивать взад и вперед. Не знали, что и думать: почему Лиза опаздывает.

Данилин оглядывался по сторонам, но никаких признаков слежки не обнаружил, но кто он был такой, чтобы судить? В последнее время он имел возможность убедиться, что «наружка» чудится там, где ее нет. И, наоборот, вряд ли он умел уверенно ее обнаруживать, когда за ним следили на самом деле. Это же целая профессия в наше время, целое искусство, дилетантам лучше не соваться, рассказывал он Джули, а та кивала и говорила: о да, она теперь тоже кое-что об этом знает! А Шанталь слушала, разинув рот. Но вообще она разрывалась между удивительными вещами, которые рассказывал мистер Данилин, и обилием других ярких впечатлений. Все ей было в диковинку: чудные дома, странно одетые люди, выражения их лиц…

Наконец, когда они почти уже потеряли надежду, темно-синяя «девятка» резко затормозила у кромки. Узнать Лизу было трудно. Она вырядилась в брюки, свитер, на голове у нее был мужской парик, а на нем — кепка. На глазах темные очки. Джули опасливо посмотрела на Данилина: не обман ли? Спросила шепотом: кто это? Это Лиза, шепнул в ответ Данилин. Та только ойкнула в ответ. Но втолкнула в машину Шанталь и вслед за ней залезла сама. Данилин уселся рядом с Лизой, она едва успела выдернуть из-под него какие-то разбросанные на сиденье карты.

— Быстрей, быстрей, — шипела Лиза с водительского места. — Здесь нельзя стоять. Нам только объяснений с местным ГАИ не хватало…

Машина рванула с места.

— Вы, случайно, не автогонщица? — спросил Данилин.

Лиза проигнорировала этот вопрос, а вместо ответа принялась распекать Джули и Данилина за то, что они притащили с собой Шанталь.

— Мы так не договаривались! Я чуть не отменила все. Ну да ладно, черт с вами. Пусть будет так. Если что, пеняйте на себя.

Джули принялась занудно и добросовестно объяснять: девочку привезли за тридевять земель, и если это ее последний шанс увидеть отца, то нельзя ей в этом отказать. Она уже взрослая, все понимает. Она предупредила Шанталь, что папа очень сильно болел и может выглядеть ужасно.

— Это все фольклор! Мы опаздываем, — отвечала невпопад Лиза.

— Я ничего не боюсь! — заявила Шанталь.

— А-а… разве в этом дело, в боязни, небоязни, — ворчала Лиза, но крутила баранку и жала на газ.

— За нами, кстати, черная «Волга» идет. Буквально по пятам. Не отстает…

— Еще бы им отставать, когда я им две тысячи баксов обещала. Деньги, кстати, у вас с собой?

Данилин перевел вопрос Джули. Та закивала, извлекла из сумки синий полиэтиленовый пакет.

— Данилин, спрячьте в бардачок, — распорядилась Лиза.

— Что такое «бар-датчок»? — поинтересовалась Шанталь.

— Это то, что вы в Англии называете «отделением для перчаток» — хотя никто там никаких перчаток, конечно, не хранит. Но по-русски получилось еще более замысловато. Это уменьшительно-ласкательное образование от не очень приличного слова «бардак». Оно, в свою очередь, когда-то обозначало публичный дом. Но теперь означает беспорядок. Так что «бардачок» значит маленький беспорядок.

— Смешно! — радостно воскликнула Шанталь, а мать посмотрела на нее недоуменно — нашла повод и место для смеха.

— Но в английском тоже много интересного происходит, — сел на любимого конька Данилин. — Более приличное название неприличного заведения — публичный дом. Но по-английски «паблик хаус» стал означать трактир, сокращенно — паб.

— Хватит, может быть, сравнительного языкознания? — раздраженно сказала Лиза. — Сейчас проверяться будем, причем довольно резким образом. Потому как делать это нормально времени нет. Держитесь там покрепче.

И тут Лиза пошла кружить. Несколько раз неожиданно разворачивалась в местах запрещенного разворота и внимательно смотрела потом в зеркало заднего вида, не последовал ли кто-нибудь следом. Но за ними, не отставая, шла только все та же черная «Волга» с тонированными стеклами. Лиза ворчала:

— Неплохо, но это мало что доказывает… Они могут нас передавать, если ведут на нескольких машинах. Конечно, вряд ли у них сейчас есть такие возможности… Но рисковать нельзя. Придется теперь сделать что-нибудь покруче.

И она свернула в какой-то переулок с односторонним движением — в направлении, противоположном разрешенному.

Водители встречных машин яростно сигналили, высовывались, ругались матом. То и дело Лизе приходилось заезжать на тротуар, чтобы избежать столкновения, распугивая при этом пешеходов. Данилин следил боковым зрением за Джули и Шанталь. Они держались друг за друга, но сохраняли спокойствие, а девочка явно получала удовольствие от приключения. В какой-то крутой момент Джули пробормотала только: «Жаль, на заднем сиденье ремней безопасности нет».

Посредине переулка Лиза вдруг припарковала машину. Черная «Волга» проехала вперед и исчезла из виду.

— Что теперь происходит? — деловито поинтересовалась Джули.

— Ребята посмотрят, что творится на выезде, не ждет ли там нас кто. А мы здесь немного постоим, посмотрим. Не появится ли кто-нибудь интересный.

Лиза сидела и напряженно вглядывалась то в зеркало заднего вида, то в идущие мимо машины. Данилину было бы интересно, если бы он так сильно не хотел спать. Сидел и завидовал Джули, которая, кажется, прекрасно восстановилась, проспав всего два часа. И как только этим англичанкам такое удается?

Наконец в начале переулка снова появилась «Волга» прикрытия, шедшая теперь в правильном направлении. Из ее окна высунулась рука, помахала; это, видимо, был сигнал Лизе, что с другой стороны ничего не обнаружено. «Волга» проехала мимо, свернула назад на основную улицу.

— Теперь они с другой стороны посмотрят, — сказала Лиза.

В конце концов она тоже развернула машину вслед «Волге».

— Все в порядке, едем дальше.

Потом они осуществляли еще несколько похожих маневров, смысла которых Данилин до конца не понимал. А потому сидел и мечтал, как попытается напиться сегодня вечером. Хотя бы потому, что человеку абсолютно необходим какой-то ориентир в будущем, какая-то воображаемая опорная точка, к которой не обязательно даже надо стремиться, но которую надо хотя бы видеть впереди — ощущать направление движения. А больше Данилину на данный момент идти было не к чему. Как-то вдруг все кончилось. Горизонт скукожился и сдулся, как проколотый воздушный шарик. Всего-то и осталось — перспектива крепкого выпивона. А что? Лучше, чем ничего.

Джули тем временем то ли дремала, то ли погрузилась в свои невеселые думы.

«Как бы ей тоже, по итогам дня, не захотелось составить мне компанию, — подумал вдруг Данилин. — А что, вдвоем надираться веселей».

Данилин пытался напиться уже несколько вечеров подряд — количество употребленного им алкоголя во много раз превосходило его обычную, весьма скромную норму. Но алкоголь не действовал никак — ни плохо, ни хорошо. Он просто сидел и пил спиртное — как воду. И с тем же эффектом. Данилин слыхал от врачей, что это плохой симптом: значит, эндокринная система встала на дыбы, железы выделяют излишние количества каких-то неполезных гормонов, и все это признак шока или чего-то в этом роде.

Сегодня он твердо рассчитывал повторить эксперимент с алкоголем: просто интересно было, что получится.

Но до вечера надо было еще дожить.

Лиза вырулила на относительно широкий проспект, уходивший куда-то за город. Скоро проспект превратился в шоссе, машин стало меньше, и «Жигули» разогнались, набрав максимальную скорость, на какую только были способны.

Наконец настал момент, которого Данилин давно опасался: сбоку от поста ГАИ отделилась фигура в форме, яростно замахала им палкой. Но Лиза милиционера проигнорировала. Зато около поста тут же притормозила шедшая следом черная «Волга». Оттуда, видел в зеркале Данилин, кто-то выскочил, то ли что-то показал, то ли отдал гаишнику, и инцидент был исчерпан. «Взятка или корочки?» — подумал Данилин, но в общем-то ему было все равно.

Через несколько минут «Волга» уже снова догнала их, а потом они все вдруг свернули направо, проехали через какой-то то ли отдельный поселок, то ли пригород, выехали из него по другой, проселочного типа дороге. Качались на ухабах, снова выбрались на шоссе с относительно нормальным покрытием, двигались по нему назад, в сторону Киева. Теперь уже почему-то не разгонялись, ехали тихо и мирно. Тащились. Шанталь выглядела разочарованной, ей хотелось еще гонок.

Въехали опять в Киев, попали в какие-то районы застройки семидесятых — однотипные блочные дома, делавшие один советский город неотличимым от другого. Шанталь смотрела вокруг с удивлением, Джули — с напряжением. Понимала, что приближается драматический, острый, может быть, страшный момент ее жизни, который может все перевернуть. Кульминация, вершина, после которой вероятен спуск, даже падение вниз. Сидела бледная, с синими губами. Не замечая этого, сильно сжимала руку Шанталь, та вдруг вскрикнула: «Ауч! Мама, мне больно!» Джули отпустила ее, но даже не извинилась.

Лиза тоже заметно нервничала, и Данилин от этих токов вдруг пробудился от своей летаргии. Стал вертеть головой: где они, что они, что происходит? А не происходило ничего особенного. Они въехали в какой-то стандартный большой двор, куда выходили фронтоны сразу нескольких блочных домов. У подъездов стояли скамейки, на которых кое-где виднелись традиционные старушки. «Вот это сидение старушек на завалинках или на скамейках перед подъездами для англичан, наверно, русско-украинская экзотика, эксцентрика, у них нет ничего подобного, они даже представить себе такого не могут», — мелькнула совершенно лишняя, ненужная мысль в голове Данилина.

Но Джули было не до старушек, она озиралась вокруг, не замечая, вероятно, ни двух рабочих в грязных комбинезонах, лениво копавшихся в открытом люке, ни редких прохожих самого разного возраста, пересекавших двор. Какой-то лохматый, давно не мытый студент, а скорее учащийся ПТУ выкрикивал что есть мочи какую-то Яну. Стоял перед окнами одного из блочных корпусов, задрав голову, и орал: «Яна, Яна! Выйди на минутку! Ну извини за вчерашнее! Ну перебрал! Ну выйди, будь человеком!»

«Почему у нас обязательно должен кто-нибудь кричать на весь двор — что в Москве, что в Киеве? Тоже какая-то этнопсихологическая особенность», — думал Данилин, заметив, что даже Джули вдруг вышла из своего транса и уставилась на предполагаемого пэтэушника. «Что с этим человеком? — озабоченно спросила она Данилина. — У него беда какая-нибудь?» — «В голове у него беда», — хотел сказать Данилин, но воздержался, старался плохо не говорить о соотечественниках. Даже бывших. Объяснил: «Девушку вызывает на свидание». — «Оригинально», — пробормотала Джули. «Кул!» — сказала Шанталь. «Кул» по-русски будет «круто», объяснил Данилин.

Шанталь ужасно понравилось, она принялась повторять на все лады: «Кр-уто, кру-у-то», смешно картавя. И занималась этим до тех пор, пока Джули на нее не зашикала.

Тем временем Лиза подрулила к располагавшемуся посредине двора скверу. Внутри него виднелась детская площадка, а у входа нелепым образом стояла огромная мусорка. Вот около нее Лиза и припарковала свои «Жигули». С другой стороны остановилась «Волга».

— Теперь слушайте меня внимательно, — сказала Лиза. — Машину мне вчера проверили, вроде жучков нет. Поэтому могу говорить откровенно. Мы с Юрой продвинулись в его реабилитации гораздо дальше, чем я вам дала понять вчера. Он даже может уже немного разговаривать, но только по-русски и по-украински. И по-немецки немного. Английский пока почему-то не восстановился. Мы с ним общаемся в основном жестами и азбукой Морзе. Так надежнее. Нам совершенно не нужно, чтобы его бывшие коллеги и начальники знали, что он уже не совсем овощ. Тот мой коллега, который приезжал, он в основном на Юру посмотреть хотел. Проверить его имел задание. Я попросила Юру изобразить идиота. И он это великолепно сделал. Я до сих пор не знаю, был ли это день такой, ведь у Юры бывают иногда плохие дни, срывы, рецидивы. То ли он, умница, сыграл! Все понял и изобразил то, что требовалось, гениально овощное состояние. Даже улыбался криво и глаза не фокусировал. Коллега уехал в Москву очень довольный. Но, кажется, мы переборщили. В Москве решили, что такого Юру тоже никак нельзя показать. И тогда решили изготовить двойника, тем более под рукой был некто на него достаточно похожий. Надеялись заморочить вам голову окончательно. А потом… Я вынуждена была дать согласие на такую комбинацию, потому что иначе нас вынудили бы уехать из Киева. Обещала не вмешиваться. Но в последний момент решила, что вам надо знать правду. Не знаю, чем это еще для нас кончится… Второе, что я хочу сказать. Не делайте ложных выводов, если он вам покажется сейчас почти нормальным. Он по-прежнему очень болен. Во-первых, у него огромные проблемы с глазами. Он очень плохо видит, возможно, вообще полностью потеряет зрение в ближайшее время. Ну и что касается психики… тоже. И никогда, понимаете, никогда не будет полностью нормален. Но в этом и его спасение — вы понимаете, о чем я?

Джули закивала, а Шанталь только широко открыла глаза и стала шептать матери в ухо, наверно, просила объяснить ей, о чем идет речь, но та отмахнулась: потом!

А Лиза открыла окно машины, закурила. И продолжала:

— Понимаете, это все загадка большая, как и при настоящем аутизме. Не поймешь иногда, чего он хочет, а чего нет. Он знает, что вы здесь, кажется, ему приятно вас увидеть. Но не поручусь. Если он вас не узнает или вдруг отвернется равнодушно и пойдет прочь, не обижайтесь. Он непредсказуем. С другой стороны, он может испытать шок, ему может стать плохо. Я бы не пошла на все это, на весь этот безумный риск, но есть шанс, реальный шанс, что как раз шок может ему оказаться полезным…

И запомните! Чем бы встреча ни кончилась, ни о каких его дальнейших поездках за пределы Украины, тем более в Англию, не может быть и речи. Вы его в следующий раз увидите не скоро, а может быть, и никогда не увидите. Вы должны с этим смириться. Если хотите ему добра. Это мое твердое условие. Согласны?

Джули молчала, сидела, опустив глаза. Шанталь смотрела на мать с выражением ужаса на лице. Как можно такие решения принимать, бесстрашная Шанталь еще не знала, в ее опыте такого не было. Все, что ей приходилось пока решать, казалось всегда поправимым, обратимым. Если даже отказываешься, то необязательно навсегда. Не навечно. Завтра позвонишь подруге и помиришься. В будущем году вернешься в эту школу. И если с бойфрендом разругалась, то можно же и снова с ним зафрендиться! Да запросто! В любой момент. Вон он, тут, поблизости, за углом живет, и его мама каждый день навстречу по пути в школу попадается, здоровается вежливо. Это потом может выясниться, что временное — навсегда. Но в момент принятия решения такой обреченности нет.

Но и тут, тут тоже была зацепка! Было же сказано: может быть! Может быть, «никогда». А может быть, и «когда»! Через несколько лет, было сказано, все может быть. Пусть очень не скоро, пусть через долгие-долгие годы. В конце этого бесконечного пути, потом, когда-нибудь, пусть очень далеко, где-то на выезде из этого бесконечного тоннеля мерцает неверный свет. Но это свет!

И там, за этим световым барьером, возможно, все еще будет, как в сказке — заживет, залечится, перемелется… И как там еще? Будут жить они долго и горя не знать, и добра наживать. И умрут в один день… Какие великие слова: «может быть»!

Но ведь сказано: «может быть, никогда». А что, если имеется в виду: никогда, если только не чудо. Надейтесь на чудо, молите о нем Бога, и вот это дарю вам до конца дней ваших. Что, если так? А что, если даже и не в утешение, а совсем даже для обмана, для заманивания в ловушку, для насаживания на крючок. Отдай все права на него, отрекись, отвернись и не оборачивайся, и мы за это даем тебе: «может быть, когда-нибудь». А может быть, и никогда. Если не чудо, конечно.

— Ну, что вы молчите, — сердилась Лиза. — У нас нет времени, совершенно нет! Решайтесь скорее. Обещаете или нет?

— Обещать что конкретно? — спросила Джули, по-прежнему не глядя на Лизу.

— Убраться завтра же отсюда в Англию свою и не показываться, и не трогать его, не писать, не звонить, по крайней мере. Иначе вы его погубите, вы понимаете? Говорите скорей, да или нет? Последние минуты истекают, когда вам можно еще с ним повидаться. Я и так пошла на огромный риск, и так все может очень плохо повернуться… Да или нет?

Джули подняла глаза на Данилина. Прошептала:

— Что бы вы сделали на моем месте?

В глазах этих была мука, боль, страх — Данилин не мог в них смотреть. И посоветовать ничего не мог. Кроме циничного совета из мира, по правилам которого он уже почти привык с отвращением жить. Обманите! Вполне возможно, вас намереваются обмануть, так вы нанесите упреждающий удар, обманите первой! Скажите: да! А в кармане зажмите фигу! Как там принято было в детстве: перекрестите пальцы за спиной и врите в глаза!

Но Данилин не мог такого сказать. Во-первых, Джули перестала бы его уважать. Во-вторых, он и сам к себе стал бы хуже относиться. В-третьих, Лиза бы услышала. Она же понимает достаточно по-английски. Сказал:

— Извините, не могу. Не знаю, что посоветовать. Слишком много неизвестных.

Ну и, в общем-то, правду-матку сказал.

— Эх вы, Данилин, а я-то думала, хоть вы понимаете ситуацию, — сказала Лиза укоризненно. — Ну да Бог вам судья!

Данилин отвернулся.

— Хорошо, я согласна, — сказала Джули. — Я обещаю уехать в Британию и ничего не предпринимать до тех пор, пока не получу какого-нибудь сигнала от Карла. Или от вас. Или от Алексея.

— Алексей тут ни при чем. Даете слово, что завтра улетите в Лондон и оставите нас в покое?

— Даю.

— И вы понимаете, что, если вы это слово нарушите, вы можете тем самым причинить страшный, непоправимый вред Юре?

— Понимаю.

— Ладно, — сказала Лиза. — Вы побудьте здесь, на воздухе. Ребята за вами присмотрят. А я вернусь с Юрой минут через пятнадцать-двадцать.

На самом деле она вернулась быстрее — всего двенадцать с половиной минут прошло по данилинским часам. Джули, Шанталь и Данилин провели их на детской площадке. В песочнице ковырялась пара малышей, за ними присматривала толстая тетка — то ли мамаша, то ли нянька. А они втроем сидели кто где: Данилин — на сказочной горке, Джули — на малюсенькой скамеечке перед входом в игрушечную избушку, а Шанталь качалась на качелях, и Данилин с беспокойством поглядывал — выдержат ли? Не для таких же дылд они предназначены…

Каждые две минуты примерно Джули спрашивала у Данилина, сколько времени прошло. Хотяу нее были свои часы на руке. Но она, видимо, беспокоилась, не сломались ли они. Данилин старался не раздражаться, докладывал о движении времени бесстрастно, как радиочасы.

Потом Шанталь не выдержала, стала задавать неуместные вопросы: а почему детей на площадке так мало? А почему те джентльмены из черной машины так неотрывно на нас смотрят? А почему тот парень во дворе перестал кричать? Вышла ли к нему девушка? Он довольно симпатичный, вообще-то…

Последнее Данилина очень возмутило. Как симпатичный? Да ничего подобного! Гуляка какой-то, лентяй наверняка, такой молодой, а уже пьяница. И голову не моет неделями. Не на таких парней надо заглядываться. Вернее, ей, Шанталь, вообще ни на кого заглядываться не надо. Пусть на нее все смотрят во все глаза, а она пусть гордо проходит мимо. Потому что…

Ничего этого, конечно, Данилин вслух не сказал. Кто он ей? Не отец, не дядя, не брат. Так, шапочный знакомый ее матери. Эх, бедная безотцовщина!

Но, собственно, это последнее определение и должно было сейчас подвергнуться некоторому экспериментальному исследованию.

Несколько раз им всем казалось, что из звукового фона большого двора выделялся звук приближающегося автомобиля. Они все вскакивали, начинали метаться, рваться к выходу из сквера. Но каждый раз тревога оказывалась ложной: машины проезжали мимо, в отдалении. Поэтому они чуть не прозевали момент, когда это случилось на самом деле. «Жигуль» подкатил как-то неожиданно. Они, все трое, опять встали. Напряженно ждали, всматривались, пытались разобрать, кто сидит в машине. Лиза выскочила первой. Обежала автомобиль, открыла дверцу.

Грузный мужчина в надвинутой на глаза шляпе не спеша вышел наружу Остановился. Стоял некоторое время неподвижно. Данилин посмотрел на Джули: на ее лице не читалось ничего, кроме болезненного напряжения, тревоги, испуга. Упрямое желание ничего этого не показать на секунду исчезло, броня растворилась. Вдруг Данилин почувствовал укол стыда: не здо€рово вот так за человеком подглядывать в такие болезненные моменты. Лучше уж смотреть на Юрия, если это он, конечно.

А предполагаемый Юрий, понуждаемый, видимо, Лизой, сдвинулся наконец с места. Пошел на детскую площадку. Шел размеренно, медленно, солидно. Памятник, а не человек. Каменный гость.

Вот он, идет. Три человека жадно всматриваются в него.

Одет, как подобает постсоветскому пенсионеру. Бесформенные брюки неопределенного цвета. Видавший виды пиджак, на размер меньше, чем надо, под ним неуместная синяя водолазка, вся какая-то мятая, скомканная.

Лицо ненормально бесстрастное, неподвижное. При этом аккуратная короткая прическа, «полечка». Слишком аккуратная, как будто он только что из парикмахерской. («Почему бы и нет? Может, прямо из салона его сюда и привезли», — подумал Данилин.)

Холодные, пустые глаза. Но сфокусированные. Вот они остановились на Джули. Она издала какой-то странный, тихий звук — наверно, судорожно сглотнула воздух, — только Данилин, видно, его и услышал.

«Он?» — не удержался, спросил ее шепотом. Но она ничего не сказала, только взглянула на Данилина мельком — так отстраненно, удивленно, будто впервые видела. Чего этот неизвестный ей человек от нее хочет?

Действительно, надо отойти в сторону, не мешаться под ногами. Прийти на помощь, если потребуется, это да, а лезть с вопросами, вглядываться в лица, любопытствовать — нет, это сейчас не его дело. Раньше хоть оправдание было — он собирал журналистский материал, а теперь-то что, когда он обещал ничего не печатать? Кто он теперь? Случайный переводчик и человек на подхвате. И ничего больше. Ни при чем. Посторонний.

Человек в шляпе остановился прямо напротив Джули и теперь в упор смотрел на нее. Смотрел совершенно бесстрастно, без всякого выражения в глазах. Данилин пытался подыскать сравнение и, кажется, нашел: так равнодушный к живописи человек, уже два часа бродящий по Лувру или Эрмитажу, остановится перед очередным шедевром, о котором вроде много слышал. И не хочется смотреть, и неинтересно, скучно, а надо. Постоять и посмотреть. И не увидишь ничего, и не запомнишь, но постоишь, отметишься. Раз надо.

«Еще бы зевнул», — подумал Данилин и ужаснулся — не дай бог и вправду зевнет! Это просто добьет ее! Но человек в шляпе зевать не стал. Просто стоял и смотрел. Джули заволновалась, задвигалась, хотела что-то сказать, но не смогла.

Теперь, словно выполнив долг, человек отвернулся от нее, равнодушно скользнул глазами по Данилину и двинулся к качелям, к Шанталь. Он шел не торопясь, равномерно опуская и поднимая ноги, и было в этой походке что-то, что заставило Шанталь всю сжаться. «Держись, девочка, ты же храбрая!» — шептал про себя Данилин.

Тем временем тетка, надзиравшая за двумя малышами в песочнице, не выдержала происходящего. Схватила детей за руки и потащила, упирающихся и вопящих, прочь с детской площадки. Человек в шляпе остановился. Вроде бы кивнул ей вслед. Даже что-то, кажется, пробормотал. Вроде, спасибо, сказал. Или дзякую. Или данке. Поблагодарил, в общем, няньку как-то.

«Как интеллигентно. Как в театре абсурда», — подумал Данилин.

Теперь человек подошел вплотную к Шанталь. Данилин со своей позиции не мог больше видеть выражение его лица и глаз. Но что-то, наверно, в них изменилось, потому что Шанталь вдруг сделала шаг ему навстречу. Они теперь стояли на расстоянии вытянутой руки и смотрели друг другу прямо в глаза. Данилин видел, лицо Шанталь дрогнуло, и с секундным опозданием понял: она плачет. Тихо. Без всхлипываний и рыданий. У Данилина екнуло сердце. А Джули и вовсе бросилась в их сторону, вроде как разнимать. Но Данилин перехватил ее, взял за руку, прошептал: «Не надо». Но та стояла напряженная, готовая в любую секунду броситься выручать дочь, спасать ее из рук опасного чудовища.

Чудовище тем временем взяло Шанталь за руку и повело к песочнице. Село на бортик и усадило рядом девочку. Медленно и странно поднялась в воздух его левая рука и вдруг стала гладить Шанталь по лицу. Тут уже Джули всхлипнула, причем довольно громко. Да Данилин и сам… «Еще не хватало расплакаться, нюни распустить и мне тоже, сентиментальному дураку», — думал Данилин.

Лиза стояла сзади, метрах в десяти, и все время оглядывалась на выход из сквера. Данилин тоже решил посмотреть, что же там интересного? А там развертывалась действительно любопытная сцена. Откуда-то подъехала еще одна машина, иномарка, «Форд», кажется. Из него вывалились четверо дюжих молодцев. И попытались направить свои стопы в сквер. Но трое пассажиров «Волги» перегородили им дорогу. Данилин кивнул Лизе: что там будет? Что делать? Может, бежать? Лиза покачала головой. Поздно. А потом небрежно взмахнула рукой: переживем, не пугайтесь.

И действительно, между двумя группами завязался некий неспешный, спокойный разговор, издалека глядя, можно было подумать: встретились старые приятели. Может, так и есть? — пришло в голову Данилину. По крайней мере, никто не выхватывал никаких пистолетов, ножей, кастетов. Никто даже голоса не повышал. Мирная беседа между двумя группами спортивного вида молодых мужчин о том о сем теплым летним утром. Что может быть естественнее.

Потом откуда-то сбоку появились еще двое — давешние рабочие, в люке что-то якобы ремонтировавшие. «А эти — на чьей стороне?» — подумал Данилин. Ему показалось, что на Лизиной. По крайней мере, после их появления прибывшие на «Форде» любезно, но решительно откланялись и отправились восвояси. И только в том, как резко их машина тут же взяла с места, развернулась и рванула прочь из двора, проявилось вдруг скрытое напряжение. Лиза сделала жест рукой — точно вытерла пот со лба, — знак облегчения. Потом показала на часы — времени нет, надо закругляться. Джули, ничего этого не заметившая, тем временем тоже подошла к песочнице. Села рядом с человеком в шляпе.

Теперь Шанталь сидела слева, а Джули — справа от него. И вдруг он, не поворачивая головы, взял и Джули за руку. Или это Данилину показалось? Он не выдержал, подошел поближе. Нет, точно человек сидел между ними и обеих держал за руки. А смотрел почему-то куда-то вверх, в небо. Что он там увидал?

Мимо Данилина озабоченно пробежала Лиза, она схватила человека в шляпе за предплечье, подняла с бортика песочницы. А он, кажется, сопротивлялся, не хотел уходить. Но так, вяло. По крайней мере, Лизе удалось протащить его до середины пути к выходу. Но в какой-то момент он, видно, сильно заартачился. И Лиза его отпустила. Он вернулся и снова сел на бортик. Снова стал гладить Шанталь по лицу. А Джули подошла к нему сзади и попыталась обнять. Но получалось у нее это неловко, странно, даже нелепо. Почти как тогда, в аэропорту. Лиза опять вмешалась. Опять попыталась увести его. А он опять вырывался. И все это повторялось несколько раз, причем никто не говорил ни слова. «Похоже на немое кино, чаплинскую комедию», — подумал Данилин. Посмотрел на охрану: не смеются ли? Нет, они скорее нервничали, посматривали по сторонам, делали круговые жесты руками: закругляйтесь! Наконец нахмуренная Лиза уже совсем решительно потащила человека в шляпе к машине. Но тут Джули догнала его и пискнула: «Карл, Карл, это я!» Человек обернулся, посмотрел на нее вроде бы с удивлением. Но Данилин понял это удивление так: ну конечно же, ты! Кто же еще! Зачем кричать об этом? Но может быть, это значило что-то совсем другое. В любом случае — какая-то эмоция вдруг отразилась на бесстрастном лице. Джули стала целовать его и что-то шептать на ухо. За ней подбежала и Шанталь. Поколебалась секунду, но потом тоже его поцеловала. А он опять погладил ее по лицу. И тоже вроде бы что-то прошептал, но Данилин не был уверен в этом, видно было, что губы шевелятся, и все. В конце концов Лизе удалось оторвать человека в шляпе от Джули и Шанталь. И он вдруг, точно робот, получивший команду, развернулся и зашагал к «Жигулям». Туда же пересели и двое охранников из «Волги», и через минуту машина уже тронулась с места. Джули и Шанталь стояли и смотрели вслед. Помахать, наверно, не решались. А Данилин отворачивался, не хотел смущать их, подглядывать.

— Давайте отвезу вас в отель, — сказал водитель «Волги» по-русски. — Здесь лучше не задерживаться.

Потом подумал и добавил:

— Плиз!

Но получилось скорее: «плыз».

Джули даже не поняла. Переспросила:

— А что он еще сказал?

— Хочет быть вежливым, — сказал Данилин.

По дороге все молчали. Никто не плакал, не рыдал. Джули обнимала Шанталь, но та потом увидела что-то удивительное за окном, стала показывать матери, улыбнулась.

«Жизнь продолжается, — подумал Данилин. — Но напиться надо».

Вдруг Джули спросила:

— А что значит — три длинных, два коротких, а потом опять три длинных, два коротких?

— Не понял? Что — длинные, короткие?

— Он все пожимал мне руку. По-моему, это была азбука Морзе. Он очень старался, чтобы я поняла.

— Я не знаю… — растерянно протянул Данилин. — Я совсем не в курсе.

Подумал, спросил у водителя «Волги» и сидевшего рядом с ним охранника:

— Вы, случайно, не знаете азбуки Морзе? Что такое три длинных, два коротких и потом еще раз три длинных, два коротких?

Охранник кивнул на водителя, сказал: вон он у нас в радиовойсках служил.

Шофер сказал:

— Я не то чтобы большой специалист. Ведь сейчас морзянку в основном только радиолюбители используют. Но это помню. Это две восьмерки. Наверно, восемьдесят восемь.

— Восемьдесят восемь? — переспросил Данилин. — Ничего не понимаю. Джули, вам это говорит о чем-нибудь?

— Ну конечно, восемьдесят восемь! — сказала Джули. — Это же номер нашего дома в Фолкстоне! — Ну, это еще одно значение может иметь, — сказал шофер. — Так иногда сеанс заканчивают. Если обращаются к женщине. Значит: «Прощай, любимая, конец связи!»

Эпилог. Лондон, 2006

Стрэнд после вечернего дождя похорошел. Фонари загадочно отражались на мокром асфальте, свет расплывался в лужах, и черные кебы разбрызгивали его по мостовой. Туристы закрыли зонтики, толпы валили в театры Ковент-Шрдена. Ни в один ресторан или паб было не попасть. Пятница, вечер, как-никак.

В свой любимый «Веллингтон» Данилин не надеялся пробиться. Придется, думал он, пытать счастья на Флит-стрит в «Старом банке» или в «Пере и парике» напротив Королевских судов. Или еще дальше — в «Старом Петухе». Но для очистки совести заглянул все же в «Веллингтон». Там, конечно, дым стоял коромыслом, не то что сесть, постоять негде было.

Данилин изумлялся этой любви англичан к потреблению пива стоя, в кружок, и никак не мог этого пристрастия разделить. Что за удовольствие, в самом деле! Нет, ему обязательно надо было сесть, вытянуть уставшие ноги, сделать несколько первых, самых прекрасных глотков, потом поставить кружку на стол, а не держать ее на весу. Распечатать пакет с английским вариантом чипсов — картофельными криспсами, желательно с сыром и зеленым луком… С этим чудным, чуть пряным привкусом и едва ощутимой горчинкой. Можно пить в одиночестве, а можно и в приятном обществе. Но сидя, черт возьми, а не стоя!

Данилин уже собрался уходить, когда компания из трех человек внезапно решила перенести свой кутеж куда-то еще, в толпе образовалась пробоина, и он, не долго думая, устремился в нее, пробился к стойке, заказал пинту «Гиннесса» и стал искать, куда бы приткнуться. Посасывая бархатный ирландский напиток, Данилин наблюдал за небольшим залом и гадал, не повезет ли во второй раз, не освободится ли где-нибудь посадочное место. Но пришел к выводу, что это крайне маловероятно: столы были сплошь оккупированы развеселыми компаниями, которые явно только начинали свою вечернюю программу. И Данилин уже подумывал, не осушить ли свою пинту поскорее и не отправиться ли искать удачи на Флит-стрит, когда сквозь наполнявший паб неровный гул голосов вдруг явственно услышал: «Мистер Данилин!»

Глюки начинаются, предположил он, но на всякий случай стал осматриваться. И не с первой попытки, но разглядел человека с длинным, розовым, типично английским лицом, который призывно махал рукой из-за небольшого уютного столика у ближайшего окна. Поймав взгляд Данилина, он энергично закивал. Сомнений быть не могло — приглашение относилось именно к нему.

«Кажется, это кто-то из документалистов, из «Круга первого», что ли», — неуверенно размышлял Данилин. С этой компанией он работал года три назад, помогал им озвучивать телефильм о Карибском кризисе. Впрочем, с кем только Данилин не работал за эти годы. Перезнакомился с десятками, нет, сотнями людей, возникали летучие дружбы, длившиеся несколько дней или недель — ровно столько, сколько продолжалась работа над очередным фильмом или передачей. А потом могли не видеться годами, чтобы повстречаться однажды где-нибудь на ходу, на бегу.

Ну, или вот так вот в пабе вдруг опять сойтись за торопливой кружкой пива. «А может, и не из «Круга», может, и вовсе из «Ти-продакшн» или еще откуда-нибудь», — думал Данилин. В последнее время память стала портиться, ему казалось, что он переполнился людьми, лицами, именами, голова перестала их вмещать. Так или иначе, розовощекий выглядел достаточно симпатичным, почему бы не воспользоваться его любезностью и не пропустить кружечку в его обществе. Хотя вообще-то именно сегодня он предпочел бы выпить в одиночестве.

Общения не хотелось, потому что с утра до него дозвонилась из Москвы Ольга, и он после ее звонка несколько разнервничался. Сказала, что будет в Лондоне через пару дней, пригласила пообедать в «Нобу».

Казалось бы, столько лет прошло, все быльем поросло, но нет, она продолжала его волновать. И ведь поблекла, состарилась, моделью ее давно никто не зовет. Замужем лет семь за долговязым, чернявым, как она сама, Бершадским, успешным издателем. Благодаря ему и карьеру сделала в новом, смелом мире глянца. Стала главным редактором самого успешного женского журнала.

У Ольги наверняка был к Данилину какой-то свой интерес, не стала бы она ради сентиментальных воспоминаний тратить время и деньги. А «Нобу» — ресторан, требующий и того и другого.

Но и Данилин хотел этой встречей воспользоваться, решился наконец спросить ее прямо: что же на самом деле произошло десять лет назад? Слухи об обвинении в изнасиловании оказались чепухой, скорее всего черным пиаром производства «Эм-Банка». Ни с какими заявлениями против него Ольга не выступала. Снимки какие-то якобы имели хождение, кто-то вроде их видел. Но рассказывали, съемка не удалась, фотографии вышли такого качества, что утверждать, кто именно на них изображен, можно было только при сильно развитом воображении. Причастна ли была сама Ольга к производству этих снимков? Данилину ужасно хотелось верить, что нет. Тот факт, что она, вслед за ним, быстро ушла из «Вестей», вроде бы говорил в ее пользу. Хотя ничего нельзя было утверждать с уверенностью.

Он не решался до сих пор попытаться откровенно с ней объясниться, поскольку не готов был снова погружаться в то мутное время. И так удивлялся иногда, что не заработал ни инфаркта, ни инсульта. Хотя что-то вроде нервного срыва получил.

С тех пор вдруг оценил целебные свойства алкоголя, дар забвения им приносимый. Сорок лет не понимал, а потом вдруг раскусил. И теперь, когда жена иногда упрекала его, беспокоилась, что пьет он практически каждый день, он отвечал: хорошо, что до наркотиков не дошел. И пью без социальных последствий, правда?

Перед розоволиким стояла его собственная, наполовину пустая уже пинта отливающего загадочной чернотой «Гиннесса». Тут же был открыт и большой пакет тех самых, любимых данилинских криспсов.

Вдруг Данилина обожгла жуткая мысль: а что, если он договорился с кем-то встретиться после работы подле Буш-хауса и позорным образом забыл? С ним уже недавно произошло нечто подобное.

Тоже, как сегодня, делал какой-то сюжет для Би-би-си о Буше и совершенно упустил из виду, что сговорился пообедать с заезжим американским журналистом. Заработался и забыл начисто, а в ежедневник в тот день и не заглядывал, хотя для фрилансера, внештатника, это просто недопустимо.

И почти уже прошествовал мимо американца с гордым видом, когда тот его окликнул. К счастью. Он был как-то на конференции в Уилтон-парке, где Данилин выступал с докладом, и знал его в лицо. Жена считала, что его растущая забывчивость — последствия пристрастия к алкоголю, а он сетовал на элементарное переутомление.

Вот и сейчас Данилину уже начало казаться, что какой-то телефонный звонок вроде был пару недель назад, с кем-то он на бегу о чем-то, о какой-то деловой встрече договаривался. А в ежедневник забыл записать. Да-да, что-то такое было… Но в пятницу вечером? На углу Стрэнда и Олдвича? Маловероятно. И все же…

— Как дела, господин Данилин? Закончили работу над очередной программой?

— Да вот только что буквально завершил запись, — отвечал Данилин, а сам лихорадочно соображал, как бы так ловко спросить краснолицего о чем-нибудь, чтобы сразу выяснить, кто он такой и откуда? Или просто плыть по течению разговора, надеясь, что оно куда-то да вынесет?

Рано или поздно англичанин должен будет сформулировать свой вопрос. «Итак, как я уже говорил вам по телефону, мы готовим документальный сериал об истории советской внешней политики». Ну или что-нибудь в этом роде.

Но краснолицый принялся болтать о погоде, при этом улыбаясь, даже посмеиваясь, поднимая брови — в общем, изображал максимальную доброжелательность и радость от общения с Данилиным. В этом была некая, небольшая фальшь, впрочем, в Англии такое встречалось, некоторые перебарщивали слегка. «Лучше так, чем хамство от души», — отвечал Данилин критикам английского лицемерия.

— Часто в России бываете в последнее время? — спросил краснолицый, и Данилин обрадовался — видимо, они начали выруливать ближе к теме.

— В последнее время реже, чем хотелось бы, но раза три за год бываю.

— Но в «Вести» заходите иногда?

«Ого, он знает мою биографию! — подумал Данилин. — Что бы это значило?»

Не пахнет ли здесь спецслужбами?

У Данилина было железное правило, которое он ввел с первого дня своей жизни в Великобритании — как только он ощущал малейший намек на этот специфический запах, как тут же под любым благовидным предлогом уходил, исчезал, убегал. Ни секунды общения с этими людьми — кто бы они ни были. Он не желал иметь ничего общего с представителями этой профессии, ни с российскими, ни британскими, ни американскими, ни какими бы то ни было еще. И жена, слава богу, поддерживала его в этой решимости. Хватит, наелись на всю жизнь! Никого ни изобличать, ни разоблачать, ни обдавать презрением Данилин не собирался. Кому-то нравится жить в том сумеречном, зыбком мире, пусть живут, на здоровье. Просто ему лично это противопоказано, как медицинский диагноз. Ну, бывает, говорят, редкий случай аллергии — на рыжие волосы. Кто этим страдает, вынужден обходить всех рыжих стороной. Вот и у Данилина такая аллергия — на разведчиков и контрразведчиков. И рад бы, может, пообщаться иногда, но категорически нельзя — опасно для здоровья и даже жизни.

Вот и теперь он с подозрением уставился на розовощекого. А что, похож на какого-нибудь моложавого ветерана «Сикрет Интеллидженс сервис», пожалуй.

Вслух же сказал сухо:

— Нет, в «Вестях» я никогда не бываю, и не тянет меня туда совершенно! Если вы так хорошо осведомлены о деталях моей биографии, то знаете, что мое расставание с этой газетой происходило не самым дружественным образом…

Краснолицый кивал — знаем, дескать, знаем. Нет, не нравится мне это, лучше бы ретироваться поскорей, думал Данилин. Но необходимо было все-таки соблюсти элементарные приличия.

— Ну что же — повторим еще по пинте «Гиннесса», мистер?.. — сказал Данилин, признаваясь в забывчивости. Вылетело из головы, что поделаешь!

— Зовите меня Дэвидом, — отвечал англичанин. И, переходя на русский: — Конечно, повторим, Алеша! Но сегодня я угощаю, и никаких возражений!

— Нет-нет, — вскричал он вслед Дэвиду, — так не годится! Позвольте мне!

Но тот, не слушая возражений, уже ловко ввинтился в густую толпу, преграждавшую путь к стойке.

Русский язык и вот это «Алеша» совсем уж Данилина доконали. Мало кто даже в ближайшем окружении знал, что его так зовут, большинство ограничивалось Алексом.

«Может, быстро встать и уйти, и черт с ним, пусть обижается? — размышлял Данилин. — Но что, если это просто безобидный коллега, русист из какой-нибудь телекомпании или газеты? Не только обидится, но и будет рассказывать общим знакомым, что мистер Данилин-то, того-с, не в себе, соскочил с катушек».

Пока Данилин пребывал в нерешительности, Дэвид удивительно быстро вернулся с еще двумя пинтами благословенного черного напитка.

Уселся и сказал по-русски:

— Давай добавим, товарищ, по одной…

«Там, в песне, вообще-то — закурим, а не добавим», — хотел было ответить Данилин, но сдержался. Но каково изощрение. Песни советские перефразирует… Нет, надо точно ноги делать, и как можно скорей!

После этого беседа начала протекать оригинальным образом — Дэвид обращался к Данилину по-русски, а тот отвечал ему неохотно, скупо и исключительно по-английски.

Наконец Данилин не выдержал и прямо в лоб, без обиняков, просто и грубо, спросил:

— Простите, Дэвид, что перебиваю… но не подскажете, где мы с вами встречались и где вы работаете? А то, признаюсь честно, я забыл… Вы уж извините…

— Мы с вами много раз бывали близко друг от друга, на конференциях, приемах и так далее. Здоровались, может быть, издалека… Но никто нас друг другу формально не представил…

— Ах, вот как… А служите где?

— Да я — то же самое, что и вы.

— В каком смысле? — опешил Данилин.

— В прямом. Вы отставник, полупенсионер и фрилансер, и я тоже.

— А до выхода на пенсию где трудились?

— А в одной организации аналитического направления… Россией, естественно, занимался…

И Дэвид нахально подмигнул Данилину. Яснее не скажешь.

Данилин быстро отхлебнул побольше из своей кружки («Эх, жаль оставлять славный напиток», — мелькнуло в голове), встал, слегка поклонился, сказал:

— Благодарю вас за «Гиннесс», было очень приятно пообщаться, но я опаздываю на поезд, а потому вынужден вас немедленно оставить.

— Ваш поезд только что отошел, Алеша. Следующий — только через час.

— Откуда вы…

От неожиданности Данилин снова опустился на деревянную скамейку. И даже перешел на русский.

— Скажу вам прямо, Дэвид, если так вас действительно зовут… Я не для того целых десять лет старательно бегал от людей вашей профессии, чтобы сегодня нарушить это правило, даже ради «Гиннесса» и ради вашего приятного общества. Ничего личного, поверьте, но до свидания, вернее, прощайте!

И Данилин решительно вскочил и направился к выходу. Он уже открыл дверь на улицу, как до него донеслись слова:

— У генерала Трошина никогда не было дочерей.

Данилин остановился в дверях, с одной ногой на улицу. Секунду тупо стоял, блокируя вход новым желающим пропустить по стаканчику или кружечке. Потом все-таки вернулся, сел рядом с Дэвидом.

Нет, наверно, это ему послышалось! Чушь, галлюцинация!

И все-таки надо бы проверить.

Спросил:

— Простите, вы что-то сейчас сказали по-русски? Или мне послышалось?

— Будем считать, что послышалось.

— Вы обиделись, что ли? Не обижайтесь! Просто мне… правда… невозможно и ненужно… Я об ваш мир достаточно обжегся. Хватит с меня…

— Понимаю. До свидания.

Данилин во второй раз повернулся, чтобы уйти, но тут же услышал, на этот раз четко и ясно:

— Все-таки знайте: у Трошина дочерей не было.

Данилин вернулся, сел за стол.

— Принести вам еще «Гиннесса»? — заботливо, как больного товарища, спросил краснолицый англичанин.

Данилин только кивнул. Слова вымолвить не мог.

Дэвид удивительно быстро вернулся еще с двумя пинтами и спросил, усаживаясь:

— Гадаете, откуда я знаю, чем вас удивить? Поверьте, ни Джули, ни тем более Шанталь здесь ни при чем, они никому не проговорились — это железные дамы, мы от них никогда ничего добиться не могли…

— Значит, Лиза?

Дэвид рассмеялся. Отхлебнул пива, сказал:

— Недурно было бы с ней откровенно побеседовать, но, увы, она для нас недоступна… Нет, скажу вам, хоть и не должен: технические средства разведки.

Последнюю фразу Дэвид произнес шепотом, практически в ухо Данилину, который вздрогнул от неожиданности.

— Погодите, дайте сообразить, — сказал он. — Выходит, во время нашей судьбоносной беседы в киевской гостинице «Днипро» было не два «жучка» — российский и украинский, а три?

— Не думаю, — задумчиво отвечал Дэвид. — Честно говоря, не знаю, каким именно образом оказался у нас этот продукт. Но могу предположить, что запись просто купили. У одной из двух уважаемых спецслужб. Вернее, у отдельных предприимчивых индивидуумов в их рядах. Не забывайте, это была середина девяностых, когда такими вещами торговали направо и налево. Уговаривали: отдадим дешево! Мы настолько были избалованы, что большую часть товара отвергали. Но эту запись взяли. Мне ее передали для анализа с пояснением, что происходит из заслуживающего доверия источника. Не все даже действующие лица сразу были установлены. Про вас я долго не мог понять, кто вы такой. Но потом установил. С Лизой было еще сложнее.

— Не очень-то приятно мне это слушать, — сказал Данилин. События десятилетней давности снова нахлынули на него, и на секунду он ощутил дурноту. Подумал: «Вот она, аллергия…»

— Извините, но разве вы не дали нам индульгенцию? Лиза прямо вас предупредила, что разговор наверняка прослушивается. Так что мы услышали только то, что вы готовы были сказать под запись.

— И все равно, скотство это… Но раз уж мы зашли так далеко… и я нарушил собственное железное правило, то объясните мне… откуда вы знаете, что Лиза не имеет отношения к генералу Трошину?

— Вам не составит особого труда это проверить. Позвоните Гордиевскому или Калугину. Или даже Любимову в Москву. Они вам подтвердят. У Трошина два сына — и никаких дочерей.

Дэвид явно наслаждался достигнутым эффектом — просто весь лучился от счастья. «Мог бы, вообще-то, и поскромней держаться для виду», — подумал Данилин раздраженно, а вслух спросил сдержанно:

— Если она не дочь Трошина, то, значит, и все остальное, что она нам наговорила в ту ночь, тоже вранье? Если так, то это просто гениальная, фантастическая актриса… Я, знаете ли, в этих вещах слегка разбираюсь… Но как тогда объяснить ее поразительное сходство с Джули?

— Сходство, говорите…

Дэвид извлек из старого кожаного портфеля фотографию.

— Посмотрите…

— Это не она.

— Уверяю вас, она. А вот для наглядности фотография Джули. Видите, определенное сходство действительно наблюдается. Форма головы и лица. Носы — не то чтобы одинаковые, но одного типа. Глаза, правда, сильно отличаются. А вот теперь посмотрите на это — тут я с помощью компьютера сделал госпоже Лизе ту же прическу, что у Джули. Прически вообще на восприятие действуют со страшной силой. Я и волосы тоже подкрасил… Вот эту женщину вы уже узнали бы, не так ли?

— Да-да, вижу теперь, это она… Лиза… Но почему-то тогда, в Киеве, мне ее сходство с Джули казалось более разительным…

— Вы видели ее в основном ночью, освещение в гостинице было так себе… Она могла все время поворачиваться к вам так, чтобы максимизировать сходство. Добавьте к этому суггестию, внушение, технику нейролингвистического программирования… Да еще ночной час, все устали, валятся с ног, Джули пребывает в состоянии шока, да и вы, кажется, тоже…

«И это знает!» — подумал Данилин. А Дэвид продолжал:

— А днем вы ее видели только в парике, гриме и темных очках, не так ли?

— А это-то откуда вам известно?

— Ваш покорный слуга лично съездил в Киев год спустя и сумел разыскать одного из членов команды прикрытия, нанятой Лизой. Тот как раз остался без средств, был чрезвычайно рад возможности подзаработать слегка. Так что вся сцена была описана мне во всех деталях. Кстати, вам морочили голову: все ее участники были бывшими офицерами милиции или КГБ. Лиза попросила их разыграть перед вами сцену противостояния…

— Но кто же она такая, эта Лиза?

— Ну, тут мы вступаем в область предположений и спекуляций… Я долго эту тему разрабатывал и пришел вот к какому выводу: ни в какой школе нелегалов эта так называемая Лиза не преподавала. Никакого романа у нее с Карлом не было. Скорее всего, она не была даже с ним знакома до его возвращения в СССР. Тогда-то ее к нему и приставили. И, кстати, одним из критериев выбора мог быть вот какой: кому-то пришло в голову, что ее сходство с возлюбленной женой Карла-Юрия может сыграть положительную роль.

— Невероятно! Но если это так, если так… значит, все было наоборот! Не Джули была дубликатом, заменой, эрзацем, а Лиза! Не знаю, стоит ли теперь говорить Джули об этом… Боюсь, что это ее слишком взволнует. Как бы не заболела опять… У нее же, знаете, сильнейший нервный срыв был по возвращении из Киева… Не знаю, я должен подумать…

— Не стоит, не говорите, — вроде как испугался Дэвид. — А то я ее знаю: начнет писать во все наши спецслужбы, как писала в ваши, требовать разъяснений… А ведь это всего лишь гипотеза, не более. Хоть и не на пустом месте выстроенная. И вообще я должен сделать очень важное признание, Алеша.

— Неужели? — сощурился Данилин.

— Да, представьте, я здесь по своей собственной инициативе. Никто меня сюда не направлял. Я же говорю: я такой же отставник, как и вы! Такой же пенсионер.

— Я-то как раз не пенсионер. Я вкалываю, кручусь с утра до вечера.

— Ну, так и я работаю. Вы — не по специальности. И я — тоже. Вы же газетный менеджер от бога. Блестящий газетный редактор. В этом ваше предназначение. Не использованное вашей родиной в силу специфических исторических обстоятельств. А чем вы теперь занимаетесь? А, ерундой всякой. Вот и я. Был профи. А теперь кто? А так, бизнес-консультант и немного трейдер. Ерунда. Кручусь и верчусь, как и вы. Отчего же двум пенсионерам не посидеть за кружкой пива, не повспоминать былые дни?

Данилин колебался. Умом понимал: беги, это вполне может быть ловушка. Но любопытство победило благоразумие.

— А вы точно пенсионер? И не подрабатываете — там, на прежнем месте?

— Разорвал все связи, как и вы со своей газетой. Фактически был изгнан — не с позором, нет. Все очень прилично было. Директор руку жал, речи говорил. Но, по сути, избавились. Потому как не нужны им ястребы вроде меня. Рыцари «холодной войны». Помешанные на «русской угрозе». В момент, когда наш премьер с вашим президентом домами дружат и пивко попивают — как мы с вами.

— Боюсь, это явление временное… пройдет всего несколько лет, и будут с удивлением вспоминать: разве такое было? Так что потерпите немного…

— Да нет, мне уже не дождаться. Говорю же вам — я в отставке. Для меня все в прошлом. Я вижу, вы мне не верите, но я правда больше не шпион!

Дэвид употребил английское выражение — «спук». Подобрать русский эквивалент было непросто — это и пшик, и в то же время что-то страшное, пугающее, вроде призрака.

«I am not a spook anymore», — сказал Дэвид. И Данилину хотелось ему поверить. Но здравый смысл подсказывал: не надо быть доверчивым, беги, а то еще угодишь в капкан!

— Знаете, Дэвид, все же я откланяюсь, наверное, — неуверенно сказал Данилин. — Чего нам прошлое ворошить — только хуже будет.

И встал.

А Дэвид сказал:

— Вы еще ничего не знаете!

— Ну, чего именно, например?

— Например, что Юрий Скоробогатов никогда не работал в КГБ!

Убедившись, что требуемый эффект достигнут и Данилин вновь потрясен, Дэвид снова рванул за «Гиннессом». Поставил перед Данилиным очередную пинту, распечатал пакет с криспсами. Спросил:

— Что у вас, Алеша, сейчас в уме проносится? Что я морочу вам голову?

— Не скрою, это мне кажется наиболее правдоподобной гипотезой… Значит, вы утверждаете, что Карл…

— Нет, погодите! Про Карла пока речи не было! Мы пока о Скоробогатове говорим… Он был нелегальным резидентом в Англии, но не КГБ, а ГРУ — военной разведки.

— А у них точно были нелегалы в мирное время?

— Еще как! Юрий Скоробогатов, как я понимаю, создавал здесь диверсионно-террористическую сеть, которая должна была заработать в случае войны или ее угрозы… Возможно, даже действительно собирались атомную бомбу здесь смонтировать, как подозревали некоторые. Утверждать категорически, впрочем, не берусь. Но вопрос, который меня занимает, в другом: а был ли Карл Юрием Скоробогатовым или нет? Вас — да и нас — подтолкнули к тому, чтобы поверить в это… Но на самом деле никакой ясности здесь нет.

— Погодите, значит, могила в Красноярске — настоящая?

— Вполне вероятно!

— Но могильный памятник — он же был фальшивым!

— Не знаю, до Красноярска мы не добрались… Но вполне возможно, что поставили на могилу временно, на несколько дней, памятник с другой фотографией, а потом, когда Джули уехала, вернули на место прежний.

— Господи, ну что за мир, в котором вы живете! Как мне не хочется во все это вникать…

— Но и любопытство мучает, не так ли? Так вот, моя гипотеза такова: Юра — это псевдоним, присвоенный будущему мужу Джули в разведшколе. На самом деле его звали еще как-нибудь иначе. Алексей, например. Ладно, ладно, не дергайтесь, ничего обидного в таком предположении нет. Очень талантливый человек, яркий. Таким тезкой гордиться надо… Но тем более он не был Скоробогатовым. Но — и это опять мое личное предположение — и этот человек, будем звать его Карл, тоже не в КГБ работал.

— Как это? Наверно, вы не знаете, когда Джули вывозили в Союз, с ней Андропов встречался.

— Откуда вы знаете, что именно Андропов?

— Ну похож, по Джулиному описанию. И ведь известно, что он действительно любил лично опекать самых важных нелегалов и их семьи. Так что логично.

— Да, среди руководителей ГРУ, пожалуй, людей, внешне похожих на Андропова, не было. Но зато еще в одной организации такой человек был.

— Что вы говорите? Что, кроме КГБ и ГРУ, в Советском Союзе еще одна разведслужба была, о которой никто из нас никогда не слышал?

— Вот именно! При Сталине существовал разведотдел при ЦК. Потом создали Комитет информации при Совмине, который стоял над всеми — и над госбезопасностью, и над военной разведкой. Потом вождь разочаровался в нем и ликвидировал. Вернул все на круги своя. Но, по некоторым сведениям, совсем крохотное, очень особое и очень секретное подразделение все-таки было сохранено. И объединено с партийной разведкой в Отдел специальных мероприятий. При том понимании, что он будет подчиняться напрямую Генеральному секретарю ЦК КПСС и никому больше. Что даже остальным членам Политбюро не обязательно о нем знать. Для других же граждан такой организации не существовало вовсе.

Мои коллеги в какой-то момент пришли к выводу — вернее, предпочли прийти к нему, потому что так было удобнее, — что ОСМ был ликвидирован после смерти Сталина. А я располагал доказательствами — правда, косвенными, — что это была дезинформация, специально нам подсунутая. Я считаю, что этот отдел всегда существовал и, возможно, существует и сейчас!

Тут только Данилин заметил, как Дэвид распалился. Говорит громким, драматическим шепотом. Глаза блестят, щеки стали еще краснее. Правда, возможно, это действие пива… Или все-таки не в себе, господин Джеймс Бонд в отставке?

— Ну и что из этого следует? Что Карл работал на этот самый ОСМ или как его там?

— Если принять это за рабочую гипотезу, то это многое проясняет…

— Что, например?

— Например, понятно, почему мы никак не могли его вычислить: ну не было по всем данным никого похожего на него ни в КГБ, ни в ГРУ.

— С кем же тогда Джули встречалась в Москве?

— Или с начальником ОСМ, или даже, представьте себе, с Андроповым. Но только не председателем КГБ Андроповым, а с секретарем ЦК КПСС.

— Не верю! — воскликнул Данилин.

— А почему, собственно? Андропов обожал тонкие шпионские игры и на новом посту не должен был совсем отказаться от них… Тем более, если он получил в свое распоряжение такую новую игрушку — суперэлитную, суперсекретную, укомплектованную дюжиной абсолютных гениев, проникших в самое сердце западных истэблишментов. Карл мог бы продолжать приносить огромную пользу. Вы даже не представляете, как высоко он забрался в системе НАТО, кого он завербовал… Этого я, кстати, не могу вам сказать…

— И слава богу, еще мне не хватало! — сказал Данилин.

А Дэвид продолжал:

— Видели бы вы, как мое начальство побледнело, когда я это вычислил и пришел докладывать. Карл тогда уже исчез, конечно, но одна из его бывших возлюбленных его выдала. Стала дергаться, искать его, впала в истерику. А так бы мы и вообще никогда и ничего не узнали.

— Не в тот ли момент вас стали выпроваживать на пенсию, когда вы с таким докладом явились?

— Да-да, вы прозорливы, как ясновидящая Ванга! Конечно, никому не хотелось в таком провале признаваться. Что могли прошляпить этакое. Хитрость, конечно, была в том, что Карл против Британии не работал. И — за редчайшими исключениями — на нашей территории встреч не проводил. Со своим натовским контактом работал крайне осторожно, они имели возможность встречаться в разных странах, на Ближнем Востоке, например. А потому проскользнул сквозь сито, не попал в поле зрения… И вот мои начальники стали придираться, сомневаться, требовать более конкретных доказательств. И даже допросить Джули официально не дали. С точки зрения политической целесообразности, это было правильно — исправить ничего уже нельзя было, а скандал и НАТО бы раскачал, и по нашим спецслужбам ударил очень сильно. К тому же и отношения с Горбачевым могли испортиться, а тогда как раз был пик дружбы с ним. Тут судьба Берлинской стены решается, всей Восточной Европы, разрядки напряженности, ограничения вооружений, и вдруг этакий конфуз. А если бы еще прознали, на какое задание Карла нацеливали…

— На какое?

— Опять же у меня только косвенные доказательства, но они довольно сильные.

Дэвид опять прижался почти к самому уху Данилина и прошептал: «Я считаю, что Карл получил задание убить папу римского».

Увидев выражение крайнего недоверия на лице Данилина, он быстро пробормотал:

— Не своими руками, конечно… Но зачем иначе он соблазнил любимую сестру одного из самых близких к Иоанну Павлу Второму кардинала? Забросив, между прочим, свои блестящие источники в НАТО, а? То есть, что же это получается? Бог с ними, со всеми натовскими секретами, все силы направим на женщину, единственное достоинство которой в том, что она может легко увидеться с папой в неформальной обстановке? Какая здесь логика? Известно ведь из множества источников, что у Андропова развилась болезненная одержимость идеей, что папа — главная угроза советскому контролю над Восточной Европой… Но такого рода задачи Андропов не посмел поставить официально ни перед КГБ, ни перед ГРУ, ни перед легальной, ни нелегальной разведкой. А вот этот официально не существующий Отдел специальных мероприятий — это другое дело. Самый подходящий инструмент. И даже Политбюро в таком случае не обязательно ставить в известность.

— Интересно, но не убедительно, — сказал Данилин. — Простите, но я понимаю ваших начальников, что они не захотели на основании столь шатких данных и вольных предположений делать далеко идущие выводы…

— Нет, у меня и другие были доказательства, но я не могу вам все рассказать, — оглядываясь по сторонам, сказал Дэвид. — Скажите, а не приходилось ли вам слышать от Джули, что одной из причин отставки Карла было именно его нежелание выполнять некое неприятное задание?

Данилин расхохотался.

— Ах вот в чем дело! Вот для чего весь спектакль и такое удивительное доверие! И столько кружек «Гиннесса»! Вам надо на самом деле кое-что у меня выведать! Маленькую такую детальку — еще одно доказательство получить! Вдруг да перевесит, переполнит чашу. Переломит верблюжью спину! Заставит ваше начальство передумать! Впрочем, наверно, это самое начальство вас и послало сюда, признайтесь!

— Зря вы меня обижаете!

— Да не обижаю я вас! Просто мне на самом деле на поезд пора, мне же далеко ехать! Прощайте, сэр!

И с этими словами Данилин наконец встал, кивнул англичанину и через несколько секунд уже шагал по мокрому Стрэнду в сторону Чаринг-Кросс. Но оказалось, что Дэвид выскочил вслед и теперь вышагивает рядом. Сказал:

— Я вас провожу.

— Вот это уже лишнее!

— Не бойтесь, меня почти никто не знает в лицо. Я не засвеченный.

Данилин только рукой махнул — ну что с ним сделаешь! Не убегать же от него, в самом деле!

А Дэвид, как ни в чем не бывало, продолжал рассуждать:

— Но даже если отвлечься от моей основной гипотезы… Почему, спрашивается, ваши спецслужбы даже в девяносто пятом готовы были идти на такие ухищрения, чтобы запутать следы? Двойников создавали, с могилой этой устроили мелодраму? Что за тайной такой мог владеть Карл, чтобы так его прикрывать?

Не получив ответа от Данилина, он продолжал:

— Другие возможные варианты: он все же был Скоробогатовым и мог знать, где спрятаны компоненты для сборки в Англии атомной бомбы. Второй: Карл завербовал кого-то еще, кто по-прежнему играет важную роль в западной политике. Мне лично это кажется маловероятным, наши политики слишком быстро меняются… Но есть и еще один вариант, который мне лично кажется наиболее правдоподобным. Отдел специальных мероприятий занимался вывозом пресловутых денег партии за рубеж. А на этих деньгах выросли, как я понимаю, некоторые важнейшие состояния в современной России…

— А Карл-то тут при чем? Его похитили и вывезли задолго до того, как эта тема могла возникнуть.

— Так-то так, — увлеченно продолжал Дэвид. — Но среди его контактов был один человек… вы же за британскими новостями следите? Слышали, пару недель назад в Хэмпшире произошла странная авиакатастрофа? Разбился маленький самолет, и в нем погиб его владелец? Богатый и влиятельный человек, известный под именем Эндрю Гамбург? Бежал с родителями из Восточной Германии. В начале восьмидесятых годов он не был ни богатым, ни влиятельным. Плохо говорил по-английски. И наши его подозревали в том, что он заброшен нам «Штази». Доказательств в итоге не нашлось, но одно время за ним было установлено наблюдение. Так вот, однажды он вдруг начал нервничать, метаться, ходить в лес, точно в поисках места для тайного контакта. Проверялся на предмет наружного наблюдения. Наши уже руки потирали, думали, сейчас возьмем его с поличным. Потом он вдруг вышел из лесов, рванул в город Истбурн и к вечеру добрел до какого-то безобразного отеля. Заночевал. Вышла небольшая накладка — наши упустили момент, когда он исчез из своего номера. Увидели его только возвращающимся под утро. Где он был? Скорее всего, у кого-то еще в номере. Только поутру разобрались со списком постояльцев. Никого особенно подозрительного, но два иностранца. Один француз и один австриец по имени Карл Ланг, с женой-англичанкой. Всех проверили, поверхностно, конечно, ничего интересного не нашли. Да и сам господин Гамбург после этого залег на дно и ни в чем предосудительном замечен не был.

Активизировался только в девяносто первом. Вдруг как-то так внезапно, невероятно разбогател. Приобрел очень влиятельных друзей. У нас многие были уверены — если действительно в Англии надо искать деньги КПСС, так это у него. Но добраться до Гамбурга было уже совсем непросто. Целый взвод профессионалов его охранял, не последишь и не послушаешь. Получается порочный круг: доказательств не добыть без ордера, ордера не дают без доказательств. Но вот теперь его странная смерть — она как будто подтверждает наши старые подозрения. И если Карл с ним действительно работал, то, конечно, заинтересованные лица и организации не могли рисковать, допустив его свободные контакты с человеком с Запада. Да и с российскими журналистами тоже.

— Вот это интересно, — не удержался Данилин. И подумал: как все-таки легко меня спровоцировать профессионалу! Но уже не мог остановиться: — Насчет денег партии. У нас такие слухи ходили, что именно на них вырос «Эм-Банк». Впрочем, это лишь слухи…

— А чем так примечателен этот банк? — спросил Дэвид.

— Ну как же… Десять лет назад он захватил газету «Вести» и меня заодно выбросил на обочину истории… И вообще — сыграл этот банк самую роковую роль в моей жизни, да и в российской журналистике… Впрочем, не он, так кто-нибудь другой… Но если бы подтвердилось, что этот «Эм-Банк» еще и в изоляции Карла был заинтересован, то многое бы прояснилось…

— О, господин Данилин, расскажите поподробнее!

— Это всего лишь домыслы… И вообще, что-то слишком мудрёно. Правда обычно гораздо примитивнее. Банку нужна была газета и прежде всего ценная недвижимость в центре Москвы, вот что ими двигало. Вот для чего их служба безопасности придумала всю эту историю с переодеваниями, двойниками и спектаклями. Конечно, и поиграть со мной в кошки-мышки им было забавно. Ведь там работали бывшие сотрудники спецслужб, только теперь они имели в своем распоряжении неограниченные средства, ни перед каким ЦК больше не должны были отчитываться и могли дать волю своему творческому воображению. Вот и нагородили всю эту комбинацию.

— А в чем была ее цель?

— Быстро завладеть «Вестями». А для этого им надо было быстро избавиться от меня. Кто-то гуманно рассудил, что заказывать не обязательно. Вместо этого можно дискредитировать меня и моих союзников и, прежде всего, сорвать совместный проект с английской газетой. Ну, вот подставили нам двойника в киевском аэропорту. «Вести» на следующий день напечатали материал, в котором радостно рассказали трогательную историю любви времен «холодной войны». Английские газеты это перепечатали. А потом предполагалось, что двойник Карла, он же Юрий, устроил бы пресс-конференцию, на которой заявил бы, что это я его нанял за деньги, чтобы создать фальшивую сенсацию. Или что-нибудь в этом роде. После этого «Ивнинг стандард» отказалась бы с «Вестями» дело иметь, а меня и вообще бы на порог в британских СМИ не пускали. Но эндшпиль не понадобился — они добились моего ухода накануне публикации. Перекупили единственного инвестора, на которого у меня была надежда. И я сдался. Не полез на рожон, как они рассчитывали. Даже обидно, наверно, им было. Такая многоходовка, и вдруг эффектный конец пришлось отменять. Ведь на следующий день газета была фактически у них в руках. Самих себя им дискредитировать не нужно было. А потому фальшивый Карл просто исчез. А вот настоящий, видно, взбунтовался, несмотря на все угрозы и давление, и потребовал хотя бы прощальной встречи с Джули и Шанталь. Пришлось Лизе так называемой еще один спектакль устраивать.

— То есть вы уверены, что видели настоящего Карла?

— Я-то что… главное — Джули уверена! Женщину, тем более любящую, обмануть, по-моему, невозможно. И еще, может быть, вам будет интересно. Она уверена, что Карл только изображал идиота. То есть, наверно, его действительно травмировали в процессе лечения. Плюс последствия сильнейшего нервного перенапряжения. Зрение испортилось окончательно. Но никакого дебилизма или аутизма. Это все игра была. Такое условие ему поставили. И он как-то четко смог дать это Джули понять. Равно как и то, впрочем, что больше им встретиться никогда не удастся.

— Вы хотите сказать, что российские спецслужбы вообще никакого участия в этом не принимали?

— Почему же, принимали, конечно! Они действовали сообща с банком. В то время вообще невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое. Например, банк использовал агентуру КГБ в «Вестях» для того, чтобы собирать на меня компромат. Камеры и прослушку установили. Каждый вечер прочесывали содержимое моей корзинки для мусора и иногда находили там что-то им интересное. Ирония судьбы: однажды я случайно обнаружил, что моя корзинка для бумажного мусора опустошена в неурочный час, и решил, что это связано с письмом, которое я получил от Джули! И это, кстати, вам наглядный пример. Не надо ничего переусложнять. А все эти истории про деньги партии и прочее — это оставьте Голливуду.

— Ох, господин Данилин, господин Данилин… Если бы только все было всегда так просто… Кстати, о письмах. Я ведь тоже хочу передать вам кое-что, — вдруг сказал Дэвид.

— Письмо, какое письмо? — встревожился Данилин.

Они как раз в этот момент достигли вокзала.

— Только не спрашивайте, как я его получил и так далее. Все равно не скажу. Надеюсь, вы оцените теперь… я ведь пошел на немалый риск… А, вижу, не верите… Ну и не верьте. Письмо, главное, передайте адресату.

И с этими словами англичанин всунул в руку Данилина белый конверт.

Пока Данилин колебался, не стоит ли бросить опасный предмет на землю, Дэвид быстро сказал:

— Теперь нам пора попрощаться, а то вы опять свой поезд пропустите. Не знаю, увидимся ли еще когда-нибудь.

Слегка поклонился, пробормотал обязательную формулу: «Очень приятно было познакомиться», — и свернул налево, к метро «Имбэнкмент».

А Данилин еще стоял несколько секунд, остолбенело глядя на письмо. Потом обернулся. Огляделся. Не собирается ли кто-нибудь схватить его, арестовать, торжествующе изъять конверт, в котором окажутся какие-нибудь секретные бумаги. А что, с них станется… С другой стороны — кому он нужен теперь… И вообще, чему быть, того не миновать.

Данилин засунул письмо в карман плаща и пошел в здание вокзала. С огорчением понял, посмотрев на табло, что очередной поезд только что ушел — буквально полминуты назад. «Вот шпионы чертовы, вечно у меня из-за них проблемы», — думал Данилин. Но ничего, на вокзале тоже паб имеется. Есть где время скоротать. Но до этого надо было все-таки позвонить жене. Предупредить, что он задерживается. Пусть сейчас поворчит, потом легче дома будет. И объяснить, почему не мог позвонить раньше и почему звонит из автомата — опять на мобильном деньги кончились.

Сегодня ему надо будет ей столько всего рассказать. Наверняка она его будет ругать за то, что он поддался на ухищрения контрразведчика и дал себя втянуть в опасные разговоры. Которые неизвестно еще, чем обернутся… И даже взял неизвестное письмо, в котором может быть что угодно. И будет, конечно же, права.

Но слава богу, что есть хоть один человек на свете, кому все можно рассказывать. И на чей совет можно положиться. Умный и милый человек, единственный близкий друг, который никогда не предаст. Даже если он, Данилин, для этого человека — лишь замена, лишь эрзац. Настоящей ее любви он заменить ей не в состоянии. Не сможет никогда. Так же как и она не может ему полностью заменить женщин, которых он любил и, наверно, любит до сих пор, несмотря на то что они его предали. Они, правда, вероятно, скажут, что это он первый их предал.

И Ольгу, которая теперь стала Бершадской. И Татьяну, которая теперь по мужу Щелина.

Счастья не будет уже никогда. Большого смысла в жизни — тоже. Но и то, что у него есть, — это очень немало. Во много раз больше, чем ничего. В миллион раз больше.

Данилин бросил двадцать пенсов в автомат и набрал номер. Сказал: «Извини, Джули…»

Приложение

Письмо в белом конверте без адреса с надписью:

Джулиетт Ланг, лично в руки.

Любовь моя! Первую часть этого письма я отправил другим, более надежным путем. Но и гораздо более долгим, кружным. Поэтому она, скорее всего, попадет к тебе позже. Может быть, намного позже. Или вообще не попадет никогда. Потому что я принял меры для того, чтобы текст был уничтожен, если возникнет малейшая опасность того, что он может быть перехвачен. Меня всего перекореживает от мысли, что его кто-нибудь когда-нибудь, кроме тебя, сможет прочесть. Это предназначено только для твоих глаз. Это самое интимное, самое сокровенное, что есть в моей жизни.

Эта память настолько сильна во мне, что умирать с нею будет вовсе не страшно — мало кому повезло испытать что-либо подобное. Но ты же сама все знаешь! И помнишь. Поэтому, даже если первая часть письма пропадет, ты просто закроешь глаза и будешь вспоминать. И я, если буду жив еще, обязательно почувствую это (мне кажется, что я часто чувствую тебя), и мы будем снова вместе. Где-то там, не знаю, как это дивное место называется.

Ну вот, а теперь, собственно, о том, что я хотел сказать тебе во второй части.

Первое: прости, что наше прощание в Киеве было таким нелепым. До последнего момента я надеялся, что удастся организовать что-нибудь другое, но ничего не вышло. Все равно я был абсолютно счастлив увидеть тебя и Шанталь. Увидеть, конечно, сильно сказано, поскольку со зрением у меня дела плохи. Но я все же сумел разглядеть, как прекрасно ты выглядишь и какой красавицей стала Шанталь. И прикоснуться к вам! Но я был под очень жестким контролем. Женщина, которую ты, как я понимаю, знаешь под именем Лиза, не так уж плоха. Она любит меня, заботится обо мне, лечит. Защищает довольно ловко от всяких опасных людей. Когда-то ее приставили ко мне меня сторожить, и она по-прежнему этим занимается, но теперь уже скорее для себя самой, чем для нанявшей ее когда-то конторы. Она иногда напоминает мне тебя, и в такие моменты мне делается тепло. Я погружаюсь в воспоминания, закрываю глаза, и снова вижу все… (см. часть первую).

Но у нее есть два недостатка. Первый, роковой, состоит в том, что она — не ты. Второй — в том, что она это знает.

Ты не представляешь, как свирепо ревнует она к тебе, к тому факту, что она для меня — лишь тень, лишь подобие… В Киеве я боялся, что она в последний момент что-нибудь сделает ужасное. Пугал ее, предупреждал, угрожал — и вот только так мы достигли того компромисса, которого достигли. К тому же нам еще навязали этого идиотского двойника, который встречал тебя в аэропорту. Но с этим тоже поделать ничего было нельзя.

Теперь о самом важном. Я боюсь, что ты винишь себя в том, что произошло. Что это ты обрекла меня на катастрофу, поставив перед невозможным выбором. Но это не так! Наоборот, я тебе благодарен за то, что ты дала мне свободу. Потому что моя профессия, которой я когда-то гордился, которой упивался, стала в конце концов моей тюрьмой.

Вспомни, как все происходило тогда, в 1982-м. Не показалось ли тебе странным, что опытный профессионал так нелепо попался, так глупо забывал разоблачающие его билеты в карманах и так далее? Я и сам был удивлен собственной небрежности, мне до того совсем несвойственной. С тех пор у меня было много времени все обдумать, и вот к какому выводу я пришел. Единственное, хоть и странное, объяснение: я попался потому, что подсознательно хотел попасться. Хотел, чтобы ты меня изобличила! Как только это произошло, я испытал колоссальное облегчение. Смешанное с ужасом, что ты меня прогонишь! Потому что, кроме тебя, мне никто не нужен был! Но вот твой этот худощавый частный детектив — это, конечно, было уже совсем лишнее. Неужели нельзя было обойтись без него? И ни за что бы ему меня не поймать, если бы не удивительная, невероятная случайность. Просто один шанс из тысячи. С другой стороны, как нас учили наши марксистские преподаватели, «случайность есть проявление необходимости» (впрочем, это Гегель первым придумал; вообще, все, что есть интересного в марксизме, взято у Гегеля).

Я в любом случае больше уже не мог. Как маг Кончис, я должен был отказаться от невозможного выбора, занять позицию пассивного сопротивления.

Делайте со мной все, что угодно, но я тут уже ни при чем. Я в этом не участвую.

Но если бы не ты, я бы еще мог долго колебаться, когда надо было срочно сказать: хватит. Баста. Спасибо, что ты помогла мне это сделать.

Оглядываясь назад на свою странную жизнь, я прихожу к неутешительному выводу: я ее выбросил псу под хвост. Впрочем, дело не только в моей профессии. Нет, тут почти всеобщая наша трагикомедия. Я тебе уже как-то цитировал рассказ Чехова «Скрипка Ротшильда». Там герой, деревенский гробовщик, терзается, что зря прожил жизнь. Не зная, какими словами это выразить, говорит: огромный мог капитал накопить, да не накопил.

«Жизнь прошла без пользы, без всякого удовольствия, пропала зря, ни за понюшку табаку; впереди уже ничего не осталось, а посмотришь назад — там ничего, кроме убытков, и таких страшных, что даже озноб берет. Все-таки обидно и горько: зачем на свете такой странный порядок, что жизнь, которая дается человеку только один раз, проходит без пользы?»

Но когда гробовщик умирает, от него остается все-таки кое-что: превосходная скрипка и память тех, кто слышал, как талантливо он на ней играл.

От меня остается то, что есть в твоей памяти. И еще Шанталь. Это тоже не так мало.

Мог бы я стать, наверно, большим актером. Или режиссером. Или драматургом. Или открытие феноменальное сделать в точных науках. Обладал ведь от природы немалыми способностями. На тестировании решил так называемую загадку Эйнштейна в голове секунды за три-четыре. Экзаменаторы не поверили, посчитали, что я заранее знал ответ, прочитал где-нибудь и запомнил методу. Я не стал с ними спорить. Потом посмотрел литературу — считается, что без бумаги эту задачу могут решить менее двух процентов населения. Но времени в среднем уходит от сорока минут до часа. Наверно, многого мог бы достичь, стать, например, нобелевским лауреатом в какой-нибудь области. Еще чем-то таким в историю войти, невероятно полезное что-то сделать. А вместо этого — пшик! Вовлекли меня в Игру. О, какой она мне казалась увлекательной! Как я был азартен!

Почему люди соглашаются на такое — вести двойную жизнь? Подозреваю, что большинством больших разведчиков движет именно азарт, страсть к игре. Но в таком случае почему не поиграть и за другую сторону? Или за две стороны сразу? Еще веселее! Я думаю, с некоторыми так оно и происходит. Был такой генерал ГРУ Поляков, который двадцать пять лет работал на американцев. Нанес колоссальный ущерб. Судя по всему, очень талантливый был человек, многие разведчики считали его своим наставником и учителем. И, кстати, фронтовик, бесстрашный герой войны. Когда американец Эймс его выдал, следователи все допытывались, почему он решил рискнуть всем, даже жизнью? И не могли понять. Сам установил контакт с противником. Денег не брал, женщин ему не подсовывали. Обид на советскую власть или на свое начальство не имел. Ни одной из привычных причин не находили. В своих объяснениях он пытался какую-то идеологию приплести, но это было крайне неубедительно. И где-то под конец бросил некую фразу про любовь к острым ощущениям. Но в это не захотели поверить. Знаешь, почему? Потому что мои коллеги не желают даже самим себе признаться, насколько большую роль природный авантюризм играет в этой профессии. В легальной разведке часто еще и обычный карьеризм и меркантилизм людьми движет. Но в нелегальной эти вещи значения не имеют. Дослужишься до полковника в лучшем случае и по возвращении на родину будешь почетным пенсионером. Никто после нелегальной работы за рубежом никакой карьеры не сделал. Материальное благополучие тоже достаточно относительное, не сравнишь с тем процветанием, которое могут дать удавшаяся служба в партийном или дипломатическом аппарате.

Но я не Поляков, я другой. Настал момент, и двойная жизнь начала тяготить. Вчера еще было увлекательно, интересно безумно. Но однажды утром проснулся, посмотрел на летнее утро за окном, на любимое лицо на подушке и вдруг понял: играть дальше не хочется. Тяжко, даже невыносимо.

И главное — чего ради? Ради какой высокой цели? Религия под названием всемирный коммунизм? Увольте! Ведь это — вранье. Капитализм тоже вранье, но все же меньшее. Вернее, так: пока он, капитализм, существует, себя не сознавая, как животное, он органичен и правдив, пусть и жесток, как органична, естественна и жестока природа. Но как только он начинает задумываться над своим существованием и предназначением, противопоставлять себя чему-то и позиционировать себя как идеологию, то тут же тоже начинает отдавать враньем.

Нет, никакой системе, никакой идеологии умный и хорошо информированный человек служить не может. Большим враньем можно заниматься только во имя большой правды. У коминтерновцев она была, у Филби. Вернее, они верили, что она была, и этого было достаточно. А когда опомнились, это уже не имело значения — жизнь все равно была прожита.

Что еще? Может, патриотизм? Это теоретически может работать. Но когда тебе так долго и упорно мозги опрокидывали, превращали в иностранца, то происходит раздвоение, и уже трудно понять, где же твоя настоящая, глубинная родина, к которой ты привязан тысячей невидимых нитей. Россия или Австрия? Руссланд или, может, Остеррайх? Березки или закаты над Дунаем? Что-то и на то, и на другое в сердце отзывается… Что сильней, как измерить? Сентиментальные воспоминания детства играют свою роль, тянут в русскую сторону, но, кстати, я, например, долго жил в детстве с родителями в Восточной Гэрмании. И это типично: в школу нелегалов обычно берут таких, кто с младых ногтей языком владеет, потому что во взрослом состоянии по-настоящему, как родным, языком овладеть почти невозможно (есть редчайшие исключения). У меня, например, проблема была только в том, чтобы акцент поменять — с верхнегерманского (хохдойч) на австрийский.

Ну и идиоматику тоже. И вот эта задача, вытравить хохдойч, потребовала долгого и упорного труда.

И все же какие-то ранние впечатления всплывают, снится что-то такое перед рассветом, теребит душу. И это при психологической подготовке в спецшколе используется, теоретически преподаватели понимают важность оселка, к которому надо бы прикрепить раздваивающуюся психику. (У нас имел хождение анекдот про нелегала, у которого обнаружилась скрытая ранее шизофрения, и он «расстроился»!)

Но начальство и партком все больше на изучение трудов Ленина и Маркса уповали. То ли на самом деле верили в силу «вечно живого учения», то ли притворялись… А каким образом это может помочь, когда ты оказываешься лицом к лицу с реальным капитализмом, да еще австрийского, социального, почти социалистического, типа? Где капиталистическое государство о каждом заботится от колыбели до могилы, где практически нет бедных, где качество жизни рабочего класса достигло таких высот, о которых даже коммунистическая номенклатура, в том числе офицерство, могло только мечтать?

Нелегалы слишком тонко организованные люди по определению, чтобы верить пустым заклинаниям и бессмысленным догмам. Но, с другой стороны, и меркантильный цинизм не может удовлетворить мыслящего человека. Зря вообще циники думают, что они — самые умные и ловкие. Это спираль: умнее и ловчее тети Маши, да. Но они даже и не догадываются, что над ними есть другой виток. На котором видно, что все совсем не так просто и однозначно в мире устроено.

Уже сейчас вся идеологическая борьба между коммунизмом и антикоммунизмом выглядит непонятной схоластикой. В нее, в эту борьбу, вкладывают теперь какой-то другой, геополитический смысл. Который ее вроде бы объясняет. Но лет через сто и он покажется нелепым. Непонятно будет, из-за чего могли такие страсти кипеть, люди гибнуть — убивать других, жертвовать собой… Все это сочтут таким же абсурдом, как, скажем, противоборство итальянских средневековых кланов, с их бессмысленной, всепоглощающей ненавистью друг к другу.

Понятна тенденция — сначала люди научились преданности племени, потом — клану, еще через века — своей народности, в конце концов — стране, государству. Уже сейчас явственно проглядывает следующий этап: отождествлять себя с более широкой культурой — европейской, скажем. И постепенно она будет побеждать. И, наконец, — идентификация с человечеством в целом. Пока слова «общечеловеческие ценности» еще сказаны преждевременно, над ними еще смеются, но придет и их время.

Есть только одна вещь, несолидная такая, казалось бы, штуковина, которая побеждает преданность и клану, и стране, и монарху. И даже всему человечеству. Когда она приходит в столкновение с навязанными правилами жизни, она непостижимым образом берет верх. Верующие скажут: это потому, что она — от Бога, а политические игры и сиюминутные идеологии — от дьявола. Может быть, и так. Но и агностик, вроде меня, согласится: это действительно какая-то удивительная, вечная и необоримая сила. Сила любви, скажут сентиментальные люди.

А я, знаешь ли, к старости стал очень сентиментальным.

Все остальное на эту тему — в первой части.

Прощай, любовь моя!

Конец связи.

К.

Content

Андрей Остальский
Жена нелегала

Пролог Киев, 1995

Часть 1. Москва, 1995

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть 2. Фолкстон, Англия, 1982

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть 3. Киев, 1995

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Эпилог. Лондон, 2006