Агнета Плейель

Пережить зиму в Стокгольме

Один

Когда он говорил, слова звучали непривычно: нежнее и мягче. Язык проскальзывал через препятствия согласных, а гласные сливались в единый порыв, как ветер, проходящий сквозь крону каштана. Позже она пыталась произнести название города так же, как он, но у нее ничего не получалось.

Она робела перед словом и городом:

САРАЕВО

Большие пугающие картины на стокгольмских автобусах — нищие люди, жалобные глаза детей и большой черный номер банковского счета: мольба о помощи. Они перешли через дорогу, он закрыл лицо рукой. Немыслимо, сказал он, видеть картины, напоминающие репортажи о голоде в странах Третьего мира, но уже из собственной страны. Он подчеркнул: моя страна. Это было в середине ноября. Автобусы брызгали пешеходам на ботинки и брюки грязным снежным месивом. Они подошли к дому, где он сидел и писал, — комнатка в Вазастане, районе, где она редко бывала. В комнате было холодно, и застывающий пар висел в воздухе. У стола стоял обогреватель, на столе — взятый напрокат простенький компьютер, принтер и допотопный факс. Если я забуду тебя, Сараево…… В маленьком радио в магнитофоне на подоконнике набирала силу виолончель — Бах. Пабло Казальс. Магнитофон он привез с собой из дома: мне надо слышать эту музыку, когда я работаю. Из принтера ползли страницы текста. Он ходил по комнате, руки в карманах брюк. Он был обеспокоен. Она уже научилась замечать перемены в его настроении.

СТОКГОЛЬМ В НОЯБРЕ:

арктический город под парусом, серо-коричневое небо, дома кружатся туда и сюда, медленно опускаются в невидимое. Проблеск лихорадочного румянца между чернотой земли и неба. Бледные неоновые огни за окнами автобуса, патетический призыв. Стокгольм в ноябре неописуем и уплывает из жизни в зиму.

I HAVE BEEN CALLING FOR MORE THAN AN HOUR… Я пытаюсь дозвониться уже больше часа…

Она поняла, что телефон звонит уже довольно долго, прежде чем она услышала, и заспешила, спотыкаясь, через провод пылесоса, через коробки и стопки книг в коридоре, диски, хоккейные клюшки, футбольные мячи, связки газет и пластинок, пакеты с одеждой, все, что она вытащила из гардеробной, ящиков и шкафа. Выругалась вслух. На улице было темно. А вся квартира залита светом от ламп — на потолке, на стенах. Так лучше. Больше света, зажечь все лампы. Сначала она не поняла, кто с ней говорит. Голос был незнаком.

BUT IT’S ME! Это я!

Она отпихнула ногой коробку, вытащила из-под хлама табуретку и села. Иногда звонят те, кого мы не видели много лет. Чей голос больше вообще не ожидали услышать. Да, она действительно долго разговаривала по телефону, может, и час. Потом стала пылесосить. А что ты здесь делаешь, ты эмигрировал? Он рассмеялся ее растерянности. Нет, он не эмигрировал. Хотя шведские полицейские на границе определенно проявили подозрительность, тщательно изучали документы и задавали вопросы. Пока он говорил, его лицо проявлялось, как на фотографии: ясные глаза — карие или серые, она точно не помнила, красиво очерченный рот, чувственный и дразнящий; с этим мужчиной она когда-то провела ночь, единственную. Сколько лет назад? Одиннадцать, ответил он.

СКОПЬЕ

Ее отвез туда один из организаторов конференции, с поцелуями в щеку пожелал счастливого пути, оставил прощальный презент — коричневый керамический горшочек с круглой ручкой. Пройдя паспортный контроль, она стояла у стены и рассматривала пассажиров, положив руки на перила, идущие вокруг зала ожидания. Было жарко, почти до дурноты. Многие приехали домой с заработков, в отпуск, они несли узлы и коробки или сидели на полу, все стулья были заняты. Через пыльные окна виднелись деревья — сухие, утомленные жарой, с умирающими корнями. Скопье — она помнила заголовки времен землетрясения 1963 года, фотографии развалин, бездомных и погибших. Город был разрушен за несколько секунд. Теперь его отстроили заново, по-современному, с белыми стандартными многоквартирными домами. Она была здесь на конференции в Струге: очень большой отель, поэты со всего света — по вечерам, освещенные прожекторами, они читали стихи на мосту через быструю речку. Местные жители, и мужчины, и женщины, приходили послушать. Они сидели или полулежали в темноте на высоких, заросших травой берегах. Она тоже сидела там на газете, обхватив колени руками, слушала журчанье воды, думала о чем-то постороннем и пыталась хоть что-нибудь разобрать в незнакомом языке с помощью перевода из громкоговорителя.

ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Хотя все были слегка сонные от жары и вина, человек за столом под высоким деревом говорил без остановки, слова жужжали и уносились в небо. Малые языки — это карманы для человеческой памяти, сказал профессор из Любляны и провел элегантную параллель с местом, где они находились: Охридское озеро, одно из самых глубоких в мире, остаток Эгейского моря, точно сосуд, сохранило естественные изгибы земли позднего миоцена с подземными речками и уникальной пресноводной фауной. Однажды, соскучившись по тишине, она в одиночку сбежала в Охрид, красивый город, куда ей хотелось бы когда-нибудь вернуться, — крутые каменные лестницы между белыми домиками, увитыми благоухающими белыми и красными цветами, и далеко внизу ярко-синяя неподвижная поверхность моря. Она зашла в музей с почерневшим деревянным полом и иконами на стенах — темные всевидящие глаза, характерно поднятые руки с соединенными средним и большим пальцем; желтая бабочка, заблудившаяся среди картин. На террасе с пустыми столами под белыми скатертями и заброшенной оркестровой балюстрадой она выпила бокал белого вина. Близился вечер, тени удлинялись. Пара мальчишек пинала мяч, подул легкий ветер, и сидеть там было приятно.

ПИСАТЬ

сохранять важные мгновения, их следы, прежде чем забвение потушит свет. Искать закономерности — может, их нет. Самое сложное: быть беспристрастным.

ДОМОЙ:

в самолете тоже было жарко и пахло дезинфицирующим средством. В хвосте она нашла место у окна. Салон быстро заполнялся. Сумки, пальто и узлы загружались в отсек над головой. Кто-то сел рядом с ней — мужчина в джинсах и белой рубашке. К счастью, не толстый, место на подлокотниках оставалось. Когда самолет повернул, под крылом косо показался весь Скопье, белые дома, аллеи, заводы, дороги. Скоро стали видны горы, черные скалы возносились к небу, как колючие восклицательные знаки — властные, неприрученные. Между ними ширились пропасти или мерцали голубым узкие ущелья. Она рассматривала из окна тени облаков и скользящий свет. Лететь надо было с пересадкой. Сначала до Белграда, а может, это был Загреб, и там ночевать. Ее сосед, с волосами до плеч и точеным профилем, читал газету на каком-то славянском языке. Она увидела через его плечо фотографию Каунта Бейси. Когда горы исчезли под пушистыми, освещенными солнцем облаками, они разговорились. Он тоже должен был ночевать в этом городе и утром лететь дальше, в Париж. Скоро она поняла, что он сел рядом не случайно. Он заметил ее еще в аэропорту. Это был Эмм.

«ГЕССЛИНГЕН». «Утенок»

Это странное название она продиктовала по буквам в телефон. Она не пригласила его домой, хотя жила теперь одна, а предложила встретиться в ресторанчике на соседней улице. Она продиктовала и название ближайшей станции метро, Зинкенсдамм, и улицы, Бреннщиркагатан, а после нагромождения всех этих невозможных звуков она хотела объяснить дорогу, но он ее перебил. У него есть отличная карта, нет проблем. YES, TUESDAY. Да, вторник, в семь часов.

ЗЕРКАЛО В ВАННОЙ:

поразительно, насколько чужим может стать собственное лицо. Глаза забыли виденные недавно события, губы забыли произносившиеся слова. Случайная встреча одиннадцать лет назад должна была бы уходить в забвение все глубже, но вдруг произошедшее тогда приобретает неожиданное значение.

КОНЕЦ АВГУСТА

Ей приснился кошмар.

Она жила в большом доме с множеством залов и роскошным цветущим садом вокруг. Дом стоял на заросшем травой холме, и вид из окна открывался столь широкий, что было видно закругление земли: маленький зеленый шарик, заброшенный во вселенную. Она бродила по саду, цветы благоухали. Стояла тишина, ветер был легок, как эфир. Вдруг рядом с собой она заметила двух девушек. Одна — сама естественность, как будто вышла из народной песни — простая, светловолосая, с глазами ясными, как родниковая вода. Вторая — темненькая и печальная, ее лицо было скрыто в тени. Обе девочки, лет шестнадцати, любили, как и она сама, ее мужа и тоже жили с ним, причем это ее не тревожило. Это было само собой разумеющимся. Муж должен был вернуться к ней, он сказал ей это утром по телефону. Теперь они собирали все вместе цветы к его возвращению. Да, любимый должен вернуться. Отъезд и развод были просто недоразумением. Потом там, во сне, она бродила среди толпы и увидела в небе рыцарские доспехи. Они летали вокруг земли, как спутник, и возвращались через короткие интервалы: орбита была небольшой. И тут она с ужасом заметила, что внутри доспехов живой человек. Он умирал. Она встретила подругу, которая взволновалась при виде сателлита, — отвратительно, что мы привыкли к такому состоянию! Вдруг она увидела мужа, идущего навстречу. Сама не своя от радости, она побежала к нему. Но рядом с ним шла светловолосая девушка. Эти две фигуры, мужчина, которого она любила, и девушка, шли так близко, что почти слились, их нельзя было бы разделить даже ножом. Она замедлила шаги. Так, значит, это правда. Муж бросил ее ради другой — этой простенькой девочки с искренним лицом. Громыхающие доспехи снова промелькнули на небе. Быстро темнело. Люди возбужденно говорили о катастрофе в водной системе в глубине материка. Ей пришло в голову, что это произошло, когда она была еще маленькой. Люди быстро удалялись, и она осталась одна. На мгновение она увидела среди убегающих ту печальную темную девушку, ее лица по-прежнему не было видно. Когда все исчезли, она не знала, куда идти. И тут пришла светловолосая, одна, и протянула ей руку, как будто хотела сказать что-то важное. Ее лицо выражало сострадание, большую жалость. Она не взяла руку, и девушка исчезла. Уже наступила ночь. Она стояла на краю черной бурной реки. Быстро приближалась большая моторная лодка, забитая беженцами с места катастрофы. Когда она уже собиралась прыгнуть в лодку, увидела сидящих тесно прижавшись друг к другу мужа и светлую девушку. Это было невыносимо больно. Ей хотелось громко кричать. Вместо этого она прыгнула в лодку — если она хотела выжить, другого выхода не было. Лодка вынесла их в ее детство: к мосткам в шхерах, где она проводила каждое лето, когда была маленькой.

СЕРДЦЕ

колотилось. Не сразу, только через несколько минут она поняла, что это был сон — настолько живо все было. С пересохшим ртом она вылезла из постели.

ВОЙНА

Какому рыцарю принадлежали доспехи, парившие вокруг земли? Кто был умирающий? Сторонник технического прогресса? Идеальный мужчина прошлых эпох, умирающий патриархальный порядок? Кто были эти девочки, кто она сама? Сон не отпускал. Она стояла на балконе в халате, на березы уже просыпались брызги желтизны, но в воздухе покалывал холод. C залива тек мягкий туман. Контуры камней смягчились от влаги. Она принесла утреннюю газету. Сараево. Ей чуть плохо не стало от чтения. Новый порядок в мире был только словами на бумаге. Ей казалось, что квартира, где она теперь живет одна, парит высоко в небесах. Принцесса в высокой башне, брошенная принцем. Можно сойти с ума.

НОВЫЙ МИРОВОЙ ПОРЯДОК

Год назад, в Иерусалиме, они сидели на полу в герметично закрытой комнате, то есть в обычной спальне, но с заделанными окнами. Они — она и ее муж — держались за руки, думая о том, что ракеты с западной границы Ирака несут с собой газ. Такую информацию жильцы получили накануне вечером. При атаке соблюдайте спокойствие, никакой паники, сказал человек, который их инструктировал. Он был довольно молод, у его ног стояла коробка с противогазами. Взрослые заняли все скамьи и стулья в подвале, детям пришлось сидеть на полу. Израиль хорошо осведомлен о предстоящих действиях Ирака, сказал инструктор. Соседка Якоба по площадке, пожилая дама, переводила им. Об атаке мы узнаем минимум за шесть часов. Если оружие конвенциальное, мы должны идти сюда, в подвал, он обустроен для этого. А если ракеты с газом, мы должны подняться на верхний этаж, где несколько квартир оборудованы для таких случаев. Соседка, женщина из Польши с отливающим синим волосами, кивала приветливо и успокаивающе. Логично, что, если газ опускается вниз, надо находиться наверху. Лифтом пользоваться нельзя, только ходить по лестницам. Желающим раздали противогазы. Они выглядели очень современно и не были похожи на тот, что висел в гардеробе отца со времен войны. Эти модерновые маски имели маленькое отверстие, через которое человек мог пить, точнее, сосать. Когда сирена разбудила их посреди ночи, соседи уже бежали наверх, полуодетые и полусонные, многие с детьми на руках — все в страшной спешке. Они последовали за ними. Она запомнила чувство — холодное возмущение, трезвость ума и слабая дурнота. Раньше она не знала, что это и есть страх. Четыре или пять часов они просидели со всеми на полу в убежище, бывшей спальне, уверенные, что сейчас их накроет газ Саддама Хуссейна. Было очень тесно. Около нее и Якоба сидела восьмилетняя девочка, напуганная противогазом и видом матери, похожей на насекомое, — она была занята около двуспальной кровати орущим в газонепроницаемой люльке младенцем; кондомообразный пластиковый конверт позволял ей гладить ребенка, заходящегося там, внутри, от крика. Отец девочки и старшие братья стояли в масках, раскачиваясь, у окна, погруженные в молитву. Польки не было видно. Она оставалась в своей квартире и не надевала противогаз. Понимаете, ничто на свете не заставит меня натянуть на себя столь странный предмет, сказала она потом: она была узником в Аушвице. На следующее утро друг Якоба отвез их в отель к Аббе Эбану. Эбан тоже провел ночь на верхнем этаже отеля в специальной комнате. Его лицо было серым, как бумага, но он говорил четким голосом о порядке, который повлечет за собой война: новый правопорядок в мире. Персонал накрывал завтрак в столовой, гремела посуда. Через открытую дверь она увидела американскую семью ортодоксов, отец и сыновья носили пейсы. Они сложили свои маски на столе как менору: очень скоро наступал шаббат. Кто-то бренчал на рояле марки «Ямаха». Абба Эбан спокойно рассказывал: война показала силу демократии. Но ведь уже тогда начинались стычки, предшествующие распаду Югославии. С насилием, которое потом последовало, не смогла справиться никакая демократия. Пока Эбан говорил, люди входили и выходили из столовой и отеля, они напоминали стаи птиц или толпы мертвых душ у Данте.

ПТИЦЫ

Через несколько месяцев мужчина, чью руку она держала в убежище и с которым они были женаты много лет, признался, что любит другую женщину, не только ее, но и другую тоже. Это имело какую-то связь с пребыванием в Иерусалиме. Пьяная, выкурив сто сигарет за ночь, она шла на рассвете, обхватив себя руками, через парк рядом с домом, где они жили, и слышала пение птиц. Это была весна и новый миропорядок.

ПРИНЦЕССА

в высокой башне, принцесса на стеклянной горе была заколдована королем, своим отцом. Никто из просителей руки не смог разгадать загадку, никто не смог въехать по скользкому крутому склону. Так написано в сказке. Заколдована ли она отцом? Этого она не знала. Ее отец был хорошим и разумным человеком.

ПИКАРЕСКА

В молодости она представляла, что когда-нибудь напишет авантюрный роман, пикареску, где главным героем будет женщина; эта идея сидела в голове несколько лет. Книга так и не была написана, даже начата не была. Ей казалось, что теперь она знает почему.

КАК ВОСПРИНИМАЮТ МЕНЯ ОКРУЖАЮЩИЕ?

Об этом она знала мало. Это как со снами: человек не может правильно истолковать их сам, это так же сложно, как увидеть себя со спины. Женщина заперта в глазах мужчины, она не может истолковать взгляды; она объект, как стать субъектом? Проблема не банальна. Когда она в молодости читала Ницше, особенно строчки о сверхчеловеке, ей подумалось, что в первую очередь она должна побороть в себе женщину. Мужские взгляды объективны. Она искала объективный взгляд и пыталась ему научиться, для этого надо было отстраниться от своего пола. Она была беспомощна во многих ситуациях, например если надо кому-то отказать. Ей стоило бы применить обычную мужскую бесчеловечность, а она извивалась, как червяк на крючке: отказ казался ей столь глубоко оскорбительным действием, что она мучилась больше, чем мужчина, которому отказывала.

Именно так произошло и на конференции одиннадцать лет назад. Один из югославских организаторов оказался традиционным конференским козлом, который пытался подражать Хемингуэю, постоянно пил виски и беспрерывно к ней приставал, да еще ожидал, что она порекомендует его эпигонские рассказы шведскому издательству. Его властная манера отнимать ее время, вся эта игра, ее неспособность положить конец заигрываниям мешали ей сказать прямо, что она думает о его рассказах, хотя, конечно, надо было найти выход. Четыре или пять дней она пыталась перевести все в шутку. Не поощряла его ухаживания. Иронизировала, меняла тему разговора, старалась уйти. Говоря честно — а почему бы и нет? — этот человек испортил всю ее поездку в Македонию. Ей казалось, что она пошевелиться спокойно не может. Остальные оставили поле ему. Он обозначил свою территорию, включающую ее. Она сбегала — один раз к иконам Охрида. Почему она не дала ему пощечину? Почему такое простое и прямое действие ей недоступно? Явная брешь в инстинкте самосохранения.

Именно этот человек привез ее в аэропорт в Скопье. HOW CAN YOU BELIEVE THAT I SLEPT WITH THAT GOAT! (Как ты мог подумать, что я спала с этим козлом!) Вопрос Эмма ее искренне возмутил, и она ответила с нажимом. Эмм заметил ее, как только она приехала в аэропорт в компании этого назначившего себя преемником Хемингуэя. Тайком наблюдал за ней, когда она стояла в зале; позже он спросил ее, спала ли она с тем человеком. Теперь, когда она пишет об этом много лет спустя, она кажется самой себе слегка смешной, как будто прикоснулась к тому, о чем другие знают гораздо больше, другие женщины.

ЭММ:

совсем неназойливый. Беседа в самолете текла легко и непринужденно. Она рассматривала его со стороны — приятное, тонкое лицо. Они отправились в один отель, каждый в свой номер. Привлекательный мужчина, интересный человек.

ЛИСТОПАД В НЕЗНАКОМОМ ГОРОДЕ

Естественно, вечером они пошли поужинать вместе. Она никогда здесь раньше не была, а он неплохо знал город. Серые камни, желтые фонари, охапки листьев под ногами и легкий ветерок. Чувствовалось, что где-то рядом течет река — с мостами и птицами. Он не дотрагивался до нее. Они шли рядом по пустынным, плохо освещенным улицам. И действительно вышли к реке, оказавшейся шире, чем она думала. Он знал, где они будут есть. Привел ее в старый квартал с домами времен Ренессанса и барокко.

WHO IS YOUR FAVOURITE PAINTER? Кто твой любимый художник?

Рембрандт.

WHY? Почему?

Не так-то легко ответить, пришлось сначала подумать. Тени, причудливо падающие на лица. Чередование света и тьмы символизирует ход времени. Лицо художника на автопортретах с течением времени менялось, тени становились глубже, а глаза оставались прежними. В портрете жены, Саскии ван Юленборх, он сконцентрировал время. Он знал, что время совершенно равнодушно ест материю. И спасал кусочек вечности. Эмм не вмешивался, не перебивал. Датчанин Кьеркегор хорошо это выразил: мы — пленники времени, в котором разбросаны капли вечности. В некоторые моменты нашего существования мы переживаем такие мгновения вечности здесь и сейчас. Пузырьки вечности или лопаются, или включают нас в себя. Тогда мы перестаем чувствовать, что мы в плену, на мгновение мы свободны. Она замолчала. О чем она говорила, действительно ли о картинах Рембрандта?

FOR ME KLEE IS THE GREATEST. Для меня нет никого выше Клее.

Источник постоянного вдохновения. Игра цвета, невесомость. Материя не давит, она легче воздуха. Ей тоже нравится Пауль Клее. Ресторан был почти пуст. Белые стены. Растение с широкими листьями в большом горшке. Звук льющейся где-то воды. Может, там сад за стеной, фонтан? Его меланхоличное лицо, да, она запомнила его как меланхолика. Других следов от беседы не осталось, только одна картинка, противостоящая времени.

ГОЛУБОЙ МЯЧ

и скалистый пейзаж. Колючие горы Югославии, и между ними — бурный поток. Яркий голубой мяч, крутясь, уносится водой. На берегу стоит мальчик, лет пяти-шести. Это его мяч, и мальчик несчастен. Наконец мячик исчезает под водой между острыми камнями. Дальше слишком труднопроходимо. На берегу между двух камней лежит женская сумочка. Мальчик берет ее в руки, он в слезах. Продолжение разговора в ресторане она не помнила, вместо этого память предложила эту картинку, откуда она? Откуда берутся картинки, которые замещают слова, контексты, связи? Когда она вспоминала тот вечер одиннадцать лет спустя, ей показалось, что Эмм рассказывал в ресторане о смерти своей матери.

ТЕНИ

прятались в комнате отеля. Они сидели в ее номере, она — на простом стуле у окна, он — в кресле у круглого столика. Настольная лампа бросала мягкий свет. На трехстворчатом окне висели грязные зеленые плюшевые портьеры. Если днем хочется избавиться от света, можно закрыть шторы. Но сейчас они были раскрыты, как занавес. Она сидела на сцене, Эмм был зрителем. Чернота за окном. Она наслаждалась тем, что ничего не надо говорить. Никакого принуждения к разговору. Они поели, прошли по темным улицам, и он, как будто это само собой разумелось, без наглости, последовал за ней в ее номер. Она не знала, надо ли им спать вместе, хочет ли она этого. Она сказала, не глядя в его сторону, что живет не одна.

I HAVE A WIFE. Я женат.

Она сказала, что и ребенок у нее есть.

SO HAVE I. И у меня.

У него оказалось двое. Она повернулась к нему, когда рассказывала, что всегда хотела много детей, но у нее только одна дочь. Отец ее ребенка не хотел больше детей. После развода она стала жить с другим человеком. Но он тоже был против того, чтобы завести с ней детей, хотя ей этого очень хотелось. Это причиняло ей боль. Разве дети не являются естественным продолжением любви? Мужчина, не хотевший иметь с ней детей, сделал, однако, ребенка другой женщине. По ошибке, сказал он. Одновременно она узнала, что не сможет больше родить. Что-то не в порядке. То, что она уже родила ребенка, было чудом. И она пришла в отчаяние. В ее жизни возник порог, который не переступишь. Она не понимает, почему она открылась ему, незнакомцу, в отеле чужого города. И замолчала. Эмм тоже молчал, казалось, он затерялся в глубоких тенях комнаты. Она прислонилась головой к окну, его холод освежал. Напротив стоял серый дом без единого горящего окна. Внизу, в темной шахте улицы, она заметила движение какого-то существа и попыталась его рассмотреть. Старая женщина, в платке и в тряпье, тащила за собой тачку. На углу она попала под тусклый свет от фонаря, стоявшего на перекрестке.

HOW LONG DID YOU STAY WITH THIS MAN AFTER THE CHILD HE MADE BY MISTAKE? Сколько ты потом оставалась с мужчиной, сделавшим по ошибке ребенка другой женщине?

Она забыла, что не одна в комнате. Спокойно ответила: я и сейчас с ним живу. Эмм сказал, что он вряд ли бы такое выдержал. Он говорил без иронии, без притворства. Она подалась к нему, чувствуя желание. Влечение, которое проснулось в тот момент, когда он сел рядом с ней в самолете.

ХОТЕТЬ РЕБЕНКА:

тут женщина подавляется биологией. Она замечала это у многих, и у нее самой так было. Непостижимо мощный двигатель, сила природы. Больше, чем что бы то ни было, инстинкт материнства давал ей почувствовать, что она женщина. Ничто не приносило больше сложностей. Мужчины не хотели детей. С другой женщиной — может быть. Но не с ней.

МУЖЧИНА ДОЛЖЕН НОСИТЬ СВОЮ ЖЕНЩИНУ НА РУКАХ

Однажды, во время бракоразводного процесса с отцом своей дочери, она неожиданно разрыдалась в университете, диктуя письмо секретарше, — облокотилась о край стола, и слезы потекли рекой. За окном шел снег, а внутри было сухо и серо. Самое обычное утро. Немолодая секретарша с умными глазами терпеливо выслушала бурные упреки, которые молодая женщина адресовала самой себе. Она оправдывала отца своего ребенка по всем пунктам. Это она сама работает слишком много, не зная покоя, не такая, какой должна быть мать, не такая, как была мать мужа. Ею что-то движет, но что? Желание найти истину, но какую? Она знает, что живет неправильно, не в гармонии с собой. Она закручена как спираль, напряжена как струна. Ей начинает казаться, что, что бы она ни делала, она отдаляется от своего ребенка. Может быть, уязвимость дочери — слишком мучительное напоминание о другом, заброшенном ребенке, с которым она давно потеряла контакт, занятая попытками быть на высоте и все смочь, — о самой себе. Муж сказал, что они очень скоро разъедутся и что он никогда ее не любил. Он выбрал ее за волевые качества, но ошибся в ней. Земля закачалась. Она не знала, в каком волшебном саду должны воспитываться дети, она была не способна создавать никакие сады. Время охотилось за ней.

Секретарша ласково, почти с любовью, погладила ее по голове и спокойно сказала: «Мужчина должен носить мать своего ребенка на руках». Молодая женщина перестала плакать и подняла красные глаза на секретаршу. Эти слова изумили ее. Та продолжала: если бы ее собственный муж этого не делал, да к тому же не окружал бы ее цветами в те моменты, когда вынужден опустить ее на землю, она бы с ним не осталась. И то, что у них трое детей, не сыграло бы никакой роли. Молодая женщина смотрела в окно, где не переставал падать снег. Она послушно выпила воду, принесенную секретаршей.

После этого случая она не перестала упрекать себя, разбирать свои недостатки, брать вину на себя, но часто размышляла, каким образом этой незаметной секретарше удалось так высоко себя поставить.

В СЕНТЯБРЕ:

она поехала на метро в Большую церковь Стура Щирка на концерт. Бенджамин Бриттен, Букстехуде и Бах, орган и хор. Это было очень красиво. Она сидела на скамье одна и немного мерзла. Она могла бы позвонить старым друзьям, которых совсем забросила, но не стала. У нее не было сил общаться.

МАРИЕНКИРХЕ

Там она впервые встретила имя этого композитора, Букстехуде. Тогда она считала, что имя должно произноситься как французское: Бюкстюд. Первая самостоятельная поездка за рубеж. Ей пятнадцать лет, языковые курсы в Любеке. Следы войны были еще очень заметны. На перекрестке лежали кирпичи. Колокольню церкви не восстановили после бомбежки, внутри на полу лежали большие часы, на том самом месте, куда они упали.

Она жила в местной семье. Отец семейства держал лавку материалов для строительства печей — кирпича, кафеля. Однажды они все вместе поехали в Травемюнде посмотреть фейерверк. По дороге отец остановил свой голубой «Фольксваген» и показал на противоположный берег. Можно было различить ровный белый песок, низкие кусты и солдат. Отец сказал: они там живут, в лагере. Она увидела внутренним зрением охранников, солдат, собак и вздрогнула. Там была восточная сторона. Как трещина шла по миру. Это ее возмутило. Потом они ходили туда-сюда по берегу, небо было покрыто огнем, искрами и взрывающимися каскадами света — темно-красный, ледяной зеленый и белый. Те, на другом берегу, тоже видят салют, подумала она. Его специально здесь сделали, чтобы они увидели.

С дочкой принимающей семьи она ездила на слет скаутов. Девочки из западной части страны, держась за руки, пели под высокими дубами о воссоединении Германии. Она стояла позади круга, сунув руки в карманы, рассматривала светлое вечернее небо над дубами, и ей было очень плохо. Никто не упоминал о войне, преступлениях нацистов или концлагерях — как будто их не существовало. Единственное, что было, — лагерь на той стороне и свобода на этой. Она решила, что имя композитора непременно должно произноситься на французский манер. Три недели она сохраняла подозрительность ко всем вокруг, хотя мать семейства объяснила ей, что они не имели к войне ни малейшего отношения. Все равно ей было неспокойно. Вокруг творилось что-то, чего она не понимала, что-то скрывалось. Ей все было противно: легкость, с которой они жили, большой сад, бассейн. Она запомнила название одного фильма: «Die Mörder sind unter uns» («Убийцы среди нас»). Мысли о войне овладели ею, точно ночной кошмар. Но хуже всего была ложь. Что они врали. Она часто уходила куда-нибудь одна — как-то вечером на концерт в Мариенкирхе.

ПРАВДА

Это тянулось больше года — летом он переехал на съемную квартиру, но не перестал приходить туда, где они раньше жили вместе, желать ее, спать с ней. Когда он утром покидал ее, она чувствовала, как костлявые пальцы смерти сжимаются на ее шее. Он не врал, он любил обеих. Такая вот простота. Она считала это неприличным, а для него это было нормально. Две женщины, больше он от жизни не просил. Если бы кто-нибудь раньше ей сказал, что она окажется в такой ситуации, она бы рассмеялась. Обман рос с каждым днем, и она теряла опору. Его чистосердечность была жестокой невинностью святого. Кто-то должен был поставить точку. Мужчина этого не сделает. Кто-то из женщин. Интересно, кто?

В ОКТЯБРЕ:

она с радостью приняла приглашение на конференцию в Мадриде и более чем охотно покинула на несколько дней башню, куда сама себя заточила. Теплым и безветренным вечером она зачем-то свернула с площади Независимости в парк Ретиро. Там она остановилась у пруда с памятником Альфонсу XII, застыв от восторга. Мраморная скульптура отражалась в воде. Лодка с гребущим мальчиком и девочкой на корме прочертила темно-зеленую линию на желтом отражении мрамора. Меняющиеся виды, застывшие мечты.

PARQUE RETIRO

Она пошла куда глаза глядят, углубляясь все дальше и дальше в парк. Парк уединения? Она прошла по травяному ковру под высокими деревьями, где дети играли в мяч, слушала их отдаляющиеся голоса. Бродила по дорожкам из гравия между ухоженных кустов. Грело солнце. Там, где дорожка расширялась, стоял ряд деревянных столиков. Здесь гадали. Она сразу захотела, чтобы ей погадали. Цыганка гадала по руке, мужчина с большой бородой предсказывал будущее с помощью каббалы, но большинство гадало по картам таро. Ей хотелось тихо и спокойно выбрать того, кто раскроет ее судьбу, и она медленно шла вдоль ряда. Наконец она его нашла, мужчину лет шестидесяти со стершимися чертами лица, в темно-синем пиджаке и красной шерстяной косынке на шее. Рядом с картами таро лежали сигареты «Фортуна». На столе стояла табличка с его именем — профессор Фалькхом, футуролог. Гадание на кастильском, каталонском, итальянском и немецком. Она подошла к летнему кафе за его спиной и заказала кофе. Других посетителей не было. Совершенно одна, в тишине и покое, она могла рассмотреть профессора Фалькхома со спины. Она достала из сумки испанскую газету «Эль Паис» и закурила. Вдруг он встал и пошел прочь по дорожке. Она тоже поднялась, почему-то возмутившись, и постучала монеткой по столу, чтобы заплатить. Как будто бы у нее была запланирована встреча с этим мужчиной в синем пиджаке. Но не стоило волноваться, он вернулся к своему столику. Когда появилась толстая официантка, она заказала еще один кофе и уставилась в «Эль Паис», в статью о Сараево. Наконец стало уже невозможно отодвигать важную встречу дальше. Она убрала газету в сумку и поплелась к столику гадателя.

ПРОФЕССОР ФАЛЬКХОМ

смотрел на нее без удивления. Попросил присесть на стул напротив. Смешал потрепанные карты. Гадать о любви? Она промолчала. У всех проблемы с любовью, уверенно сказал профессор Фалькхом и глубоко и горестно вздохнул. Она почувствовала к нему симпатию. Замужем ли она? После секундного замешательства она сказала: «Да». Но больше никаких сведений давать не собиралась. В парке по-прежнему было жарко, она чувствовала тепло солнца на шее и слышала птиц. Он разделил карты на три стопки и предложил выбрать одну. Медленно ставя карту за картой в металлический штатив на столе, он сунул сигарету в уголок рта. Она дала ему прикурить. Он бросил на нее взгляд. Светлые серые глаза, слегка водянистые.

Затянувшись и мельком взглянув на карты, профессор Фалькхом с воодушевлением сказал: MACHEN SIE KAPUTT MIT DIESER EHE UND SOFORT. Срочно разводись — такого прямого сообщения она не ожидала. У нее перехватило дыхание. Как вы можете так говорить? Профессор Фалькхом пожал плечами. Она вытащила из сумки блокнот, ни одно его слово не должно ускользнуть. Покажите карту, которая об этом говорит, попросила она. Он протянул указательный палец к карте в верхнем ряду. Она наклонилась и увидела, что там изображен стол с множеством круглых бокалов. Два из них были опрокинуты. Угадали, сухо констатировала она, вам удалось угадать. Он передвинул палец к карте ниже — горящий дом, пламя вырывается из всех окон, — и поднял на нее глаза. Вы ничего не выигрываете, откладывая это, сказал он. Брак, очевидно, уже распался: KAPUTT. Но не хватает вашего решения. Если вы этого не поймете, вас ожидает много горя и всяких проблем. Она записала его слова: KAPUTT; GROSSE SORGEN. Ах, вот как, сказала она ошарашенно и отложила ручку. Но если вы освободите себя, если вы разойдетесь, продолжал профессор Фалькхом с удвоенной энергией, появится новый мужчина, SOFORT. Новый мужчина, тотчас? Она рассмеялась. Как вы можете говорить так уверенно? SOFORT, SOFORT, настаивал профессор.

Было ли что-то в ее лице, что разоблачило ее? Следовали ли ее жизнь и ее брак невидимому распорядку? Когда она посмотрела профессору в глаза, они были невыразительны, слегка усталы, как будто видели слишком много. Она перевела взгляд вверх, где листья медленно качались на деревьях. Что за мужчина? — спросила она. Профессор ткнул пальцем в карту. Она придвинулась поближе и увидела: рыцарь оседлал чахлого коника. Ей показалось, что рыцарь слегка нетрезв и чуть не падает из седла, но, может быть, он просто нагнулся, чтобы что-то поднять, или только садится в седло. Это он? — недоверчиво спросила она. Профессор Фалькхом кивнул. Выглядит ненадежно, сказала она. Вы не правы, возразил профессор. Он постучал костяшками пальцев по шатающемуся рыцарю. Эта карта легла сразу после накрытого стола. Мужчина не ненадежен. Наоборот, это отличная партия для вас, свободный и со стабильным финансовым положением. Но, профессор Фалькхом, воскликнула она, какие клише — свободный, стабильное положение! Символы, поправил профессор. Человек, которого вы встретите, если сделаете, как я говорю, будет гораздо интереснее того, за которым вы сейчас замужем: VIEL MEHR UNTERHALTEND. Она задумалась. Интереснее, это неплохо. Он будет вас любить, сказал профессор. Но если затянете с разводом, вы упустите шанс. Она не смогла не улыбнуться его тону, но слова запали ей в душу. Ваш брак уже распался, повторил он. Не хватает только решения с вашей стороны. Он посмотрел на нее. В его глазах мелькнуло нечто вроде теплоты. Не сомневайтесь, сказал он. Вы еще не старая. И хорошо выглядите. Всегда надо принимать какие-то решения.

Он протянул ей мятую пачку сигарет. Она вытащила одну «Фортуну». Профессор углубился в остальные карты. Они говорили, что со здоровьем у нее все в порядке. Возможно, легкий гастрит, но беспокоиться не о чем. В ближайший месяц ей надо быть осторожнее за рулем, возможна небольшая авария, где она повредит левую ногу. На работе все будет хорошо. На самом деле, она добилась уже некоторых успехов, а скоро добьется еще большего. Никто в семье не умрет в ближайшее время. Она слушала молча. Информация казалась успокаивающей. Ваше будущее выглядит светлым, сказал профессор, но вам нужна и настоящая любовь. Не стоит ждать долго. Когда встретите нового мужчину, вы на все посмотрите другими глазами. Она кивнула. Когда он появится? — спросила она не без нетерпения. Профессор Фалькхом подумал и предположил: в течение трех-четырех месяцев, самое позднее — в январе-феврале. Ей не надо специально к чему-то готовиться, просто надо быть открытой.

Пришла пора открыть секретную карту, которая должна сообщить главное. Он попросил, чтобы она сама ее перевернула. На карте оказался изображен человек, неуверенно идущий по мосту. Животное, напоминающее кролика, но, вероятно, означающее собаку, кусало его за голень. SEHEN SIE! — воскликнул профессор Фалькхом с торжеством и посмотрел ей в глаза. Все очень хорошо, сказал он, но у вас есть слабое место, так утверждает карта: нестабильность в любви. Все остальное у вас хорошо. SEHR; SEHR GUT: NUR MIT DER LIEBE IST ETWAS NICHT IN ORDNUNG; EIN WEICHER PUNKT.

Он собрал карты, сеанс был окончен. Совсем другим тоном он поинтересовался, чем она занимается. Преподаватель, интеллектуал? Да, так он и думал. Она была разочарована, что все быстро закончилось. Не может ли профессор Фалькхом сказать побольше об этом мужчине? Сколько ему лет, например? Профессор пожал плечами. Сорок семь, сказал он. Или сорок пять. У профессора определенно были скандинавские корни. Капля северной крови досталась ему вследствие вторжения Испанской армады в норвежскую бухту. Один раз он был в Норвегии. Он пригласил ее приходить еще. Как говорят карты, она вернется в Мадрид в апреле 1994 года. Тогда, ему кажется, ей стоит его разыскать. Почему вы, профессор, сидите и гадаете в парке Ретиро? Он психолог по профессии, ответил профессор Фалькхом, а карты таро дают ему возможность помогать людям, и он занимается этим больше тридцати лет. Еще он дает частные консультации, CONSULTA PRIVADA. И протянул ей визитную карточку.

Она снова пошла через парк. Она была так возбуждена, что дрожала. Она представила профессора Фалькхома у себя дома, в обычной обстановке, на окраине Мадрида, еще там была собака, женщина — и не вполне зажившая старая душевная рана.

МАДРИД, ПЛАСА МАЙОР

Испанская тортилья, бокал вина. Солнце скрылось за облаком. Голуби на площади, шумно хлопая крыльями, оторвались от земли и пролетели над столиками кафе. Стая птиц была похожа на крупный дождь, вдруг поднявшийся обратно в небо. Она смотрела на них, запрокинув голову.

ЭЛЬ ПАИС:

смерть привлекла ее внимание. Луис Розалес, хороший друг Гарсия Лорки, возможно и предавший его: это у него в доме Лорку захватила гражданская гвардия — те, кто потом убили его выстрелом в анус за гомосексуализм.

СОН

в последнюю ночь в Мадриде, в отеле, был страшный. Проснувшись, она помнила только кусочек — будто бы дала в газету объявление о продаже квартиры матери. Потом позвонила в больницу и услышала, что мама умерла четыре дня назад вместе с тремя остальными, и всех уже похоронили. До этого о смерти матери никто ей не сообщал.

Когда она проснулась, чувство опустошения не отпускало. Кто умер вместе с мамой? Обоих родителей уже не было в живых, но в детстве в их рано распавшейся семье их было четверо.

Она решила позвонить сестре, когда приедет домой.

ПОКИДАТЬ КОГО-ТО

всегда сложно. Может, он бросил ее задолго до того, как она заметила? Он не хотел ее бросать. Он твердил это и по телефону, и в письмах. Не хотел, но был вынужден. Он возвращался и бросал ее снова. Святая невинность. Но она не была ангелом.

Она была парализована, стерта, перемолота и брошена в забвение любовью.

Это было ужасно, она молила о пощаде. Профессор Фалькхом спас ее, положив конец сумасшествию.

МУЖЧИНЫ

Отец. Много раз она собиралась написать о своем отце в надежде, что это поможет ей лучше понять мужчин. Когда он лежал при смерти, она начала вести дневник. Но это ничего не помогло понять, и после ста страниц она бросила. Несколько раз они с сестрой пытались вспомнить, когда именно отец от них ушел. Воспоминания были смутны и невнятны. Родители официально не разводились, отец просто уехал. В то время она была подростком. Лет десять он снимал скромную комнату с отдельным входом, но общим туалетом. Дочери навещали его, всегда втайне, матери ничего нельзя было говорить. Все было временным, в постоянном ожидании разрешения. Может, он вернется? Никто не знал. К нему приезжали на велосипеде с бухающим сердцем. Прыгали по ступенькам, их было пять. Когда он открывал, становилось радостно.

Все вели себя так, будто он никуда не уезжал. Если ему кто-то звонил, давали его рабочий телефон. Мать перетягивала их на свою сторону: отец предатель, трус, не мужчина. Кто осмелится возражать? Но дочери втайне продолжали его любить. Этот любимый человек со своим шатающимся миром был для дочерей точкой опоры. Центром мироздания. И позже, когда они подросли, осталась главная загадка: побег мужчины от женщины. От женщины к женщине. Им хотелось не огорчать отца и быть такими, какими он желал их видеть.

Какой должна быть женщина? Однажды отец сказал, какой: A BIG CIGAR, как БОЛЬШАЯ СИГАРА. Сильная, без ложной скромности, умеющая обращаться с мужчинами. Но как стать такой? У женщины есть рана, думала она, что, если эта рана пугает мужчин? Она должна скрывать свою рану ради мужчины, чтобы он избавился от страха. А может, это отвращение? Этого никто не знает, и неизвестно, как узнать.

Временное становилось постоянным. Прошел год, два, потом и пять и шесть. Каждое Рождество он приезжал на велосипеде с рюкзаком подарков. Праздник проходил крайне напряженно, потом у всех болела голова и требовались недели, чтобы прийти в себя. Они жили одновременно в двух мирах, разделенных непроницаемым барьером: в одном, условном, брак родителей продолжал существовать, другой мир был реальный, но про него нельзя было говорить.

Отец встречался с другими женщинами, почему бы и нет? Он рассчитывал, что может доверять дочерям, и, не смущаясь, рассказывал им о своих подругах. По рассказам выходило, что он пользовался успехом.

ЖЕНЩИНЫ

Мать. Позже, через много лет, ей показалось, что она поняла ощущения матери и почему той не удалось ничего сделать: не в душевной ли ране причина, не в глубоком ли ущелье, перерезавшем карту женской судьбы, как случается уже много веков.

ПИСЬМО

С годами стало сложнее. С годами — пока длилось временное состояние — стало сложнее различать свое отражение в зеркале, его очертания расплывались, как мутное пятно. Ей часто стало сниться, как она пытается написать свое имя, но чернила оказываются белыми, и на бумаге не остается следа. Она сдала выпускные экзамены и уехала из родительского дома. Человек должен сам решать, каким ему быть, думала она, женщина без слабостей. Ложь и правда, реальность и фантазии — все смешалось в одну кучу. Неясность, точно туман по вечерней долине, распространялась на все: на образ жизни, на отношения между полами. Ее разрывало чувство вины за то, что она бросила мать и младшую сестру.

Однажды, на седьмой или восьмой год после его переезда, она написала отцу письмо. Не пора ли подумать о принятии какого-нибудь решения? Если он захочет развестись, его дочери отнесутся к этому спокойно. Любая ясность была бы выходом для всех. И только он может разрешить ситуацию. Она не хотела задевать чувства отца, но все равно письмо его возмутило. Он ответил, что не может допустить, чтобы кто-нибудь лез в его дела. Она оскорбила отца — ей хотелось этого меньше всего. Их отношения после этого надолго стали прохладными. Просьбу принять решение или хотя бы подумать над возможностью принятия решения он воспринял как вторжение. Но разве его дела не были в какой-то степени и их делами? Из-за него они находились в подвешенном состоянии. Она не знала, как было на самом деле. Может, у отца были свои обстоятельства, о которых она не догадывалась? Может, он не хотел разводиться ради детей или надеялся, что прежние чувства к жене каким-то чудом вернутся? Она не исключала также, что ситуация «между женщинами», когда он недоступен одной из-за другой, его очень устраивает.

Однако сразу после ее письма он подал на развод, как бы послушавшись старшей дочери. Вскоре он женился снова — на волевой женщине. Наверное, нашел в ней большую сигару. Через несколько лет он надумал положить конец и второму браку и попытался найти поддержку у дочерей, но безуспешно. Его сильная жена решительно этому воспротивилась: он стал страдать от болей в сердце, и она свалила всю вину на дочерей. Судьба отца не дала ответов — ни жизнью, ни смертью.

МИРО:

в последний день в Мадриде она опять пришла к любимым картинам Миро. Играющий ребенок. Ответственность, которую она взяла на себя в жизни или которую на нее возложили другие, была тяжела. Как простить себя, чтобы стать тем, кто ты есть?

ГРАДАЦИЯ

Может, это отец летал в рыцарских доспехах в том августовском сне? Он наверняка простил ее за письмо, иначе и быть не может. Но, пакуя сумку в мадридском отеле, она вспомнила кое-что еще. Когда он лежал в морге, она провела вечер с его женой. Не стоило бы этого говорить, сказала его жена, но его любимицей была не ты, а младшенькая. Потому что она никогда не шла против него и не лезла в его дела, как ты. Да еще этот аборт — ему было стыдно за тебя.

ВОЗРАЖАЛА

своему отцу она, наверное, лишь один раз при его жизни. Правда, когда его слабость невыносимо осложняла ее отношения с матерью, она несколько раз протестовала, но всегда осторожно, чтобы его не задеть. Как может дочь идти против отца?

АБОРТ

раствором поваренной соли был мучителен. Это заняло больше суток. Разбитая, выпотрошенная, с матерью, оплакивающей свой развод у ее постели, дочь в отчаянии написала в больнице письмо отцу, где просила одолжить совсем небольшую сумму — заплатить за квартиру. Отец прислал шикарный букет цветов и ни копейки денег.

МУЖЧИНЫ:

всегда убегают от женщин. Мужчин надо защитить от этих опасных женщин с их спорами и абортами, за которые мужчинам потом стыдно. В комнате мадридского отеля она с силой захлопнула чемодан.

ALL JOURNEYS HAVE SECRET DESTINATIONS OF WHICH THE TRAVELLER IS UNAWARE. Все поездки имеют тайную цель, о которой путешественники не подозревают.

Под крылом самолета, в темноте, сверкал родной город в ожерелье светящихся шоссе. Она выписала фразу из книги Мартина Бубера. Она не знала, к чему приведет поездка, но надеялась, что какая-то тайная цель все-таки достигнута. Она убрала блокнот, когда самолет стал снижаться над аэропортом Арланда. Блокноты, куда она из года в год записывала мысли и цитаты из книг, лежали большой стопкой на полке в спальне и собирали пыль. Надо бы когда-нибудь их прочитать.

СВЕТ

Включив свет в прихожей, она сразу поняла, что в ее отсутствие в квартире кто-то побывал, хоть и без видимых пока признаков. Почта лежала нетронутой под дверью, зеркало висело косо, как всегда. Неясно, откуда эта уверенность, но такая сильная интуиция была у нее всю жизнь. Иногда ее саму это пугало. Она поставила чемодан в коридоре и зажгла свет в комнате.

На столе стояла охапка красных роз. У кровати тоже были цветы, астры. После его ухода она не озаботилась попросить его вернуть ключ. И теперь подумала, что надо бы поменять замок. Ситуация была абсурдной, все было абсурдным. Розы, как трогательно, ей стало теплее, потом показалось, что пол поднимается навстречу, чтобы ударить ее. Розы — это жестоко. Дорогой профессор, дай мне совет. Тут она вспомнила, что профессор Фалькхом из Мадрида уже сказал все, что мог.

Она достала из чемодана виски, купленный в аэропорту. Несмотря на поздний вечер, включила музыку — Баха, «Страсти по Иоанну», зажгла свечи и легла на ковер. Она решила как можно сильнее напиться, потому что надо было трезво все оценить. Если этому треугольнику вообще суждено разорваться, это должна сделать она сама.

Позже, ночью, на нетвердых ногах она вышла в коридор, достала из сумки блокнот и внимательно прочитала запись того августовского сна, так запавшего в душу. Отречение Петра — три раза отрекся он от любви — потрясло ее так, что она отложила блокнот, легла на ковре на спину, подложив руки под голову, и смотрела в тревожный узор теней на потолке. Сердце колотилось.

Половины бутылки уже не было. Она поняла одну вещь: в гремящих рыцарских доспехах кружился и возвращался не ее отец. И не какой-нибудь другой мужчина. Это была она сама. Чем лучше она старается быть, чем больше дел уладить, тем плотнее сжимаются вокруг нее доспехи. И скоро ее раздавят.

РОЗЫ

теперь почти не были видны. Доползти бы до кровати. Несмотря на опьянение, она прекрасно соображала. Человека, как она, нельзя любить. Никто не хочет обнимать металлические доспехи. Не ее вина, что все так вышло, и ни кого бы то ни было. Если бы только она могла плакать. Ползти не пришлось, стены любезно предложили помощь. Она заснула, не успев раздеться.

БЫТЬ ЖЕНЩИНОЙ

Похоже, мужчины боятся женщин. Некоторые мужчины некоторых женщин. Впрочем, это цветочки по сравнению с ее страхом перед собственным полом. Нападки матери в самом ранимом возрасте сказывались до сих пор. Ее женственность вызывала гнев матери, а возможно, это было отчаяние, да, конечно, отчаяние. В результате дочь стыдилась себя: растущей груди, крови, вытекающей в трусики, — всего, на что она не могла повлиять.

АРТЮР РЕМБО О СВОЕЙ МАТЕРИ

В воскресенье она сидела в своей башне и читала Артюра Рембо, все подряд, и белые стихи о зиме в преисподней тоже. За окном слышался бой церковных часов, потом щель между небом и землей захлопнулась, и настала ночь. «Рот тьмы», — написал Рембо в Шарлевилле о матери.

Мать — самое опасное на свете.

UNE MÈRE AUSSI FLEXIBLE QUE SOIXANTETREIZE ADMINISTRATIONS À CASQUETTE DE PLOMB.

Мама, непоколебимая, как семьдесят три канцелярии под свинцовой броней, — он тоже писал о властной матери. Путь к женщинам был закрыт для мальчика по имени Артюр Рембо и LA CAMARADERIE, дружба — тоже. А как у него складывалось с мужчинами? Она отыскала потрепанную биографию, написанную Энидом Старки. Отец Рембо был, если верить некрологу, всеми любимым офицером, получившим награду за сражение с султаном в Марокко. Интересовался языками, переводил Коран. Бросил семью, когда сыну было шесть лет, и больше не появлялся. В шестнадцать лет, прямо перед провозглашением Коммуны, безотцовщину Рембо жестоко изнасиловали солдаты в бараке на рю де Бабилон. В Париже царил хаос. Мальчик, сбежавший от матери, шатался по улицам без единого су. Старки писал, что это отражено в одном из стихотворений.

IHTYPHALLIQUES, PIOUPIESQUES (Итифаллический, солдатский)

Эрегированные члены, солдатчина, клубы табачного дыма, насмешки — поэт мечтал о встрече с кем-нибудь, кто очистит его сердце. Единственный друг, обожаемый учитель и почти ровесник Изамбар, не понимал и лишь смеялся над его выражениями. Старки пишет об изнасиловании как об определяющем событии. Детство тут же кончилось. Дружба с Изамбаром тоже. Еще недавно — благовоспитанный школьник, получающий награды, теперь — грязный сквернослов, проводящий дни в кафешках Шарлевилля. За скабрезности, развлекавшие мужиков у стойки, с ним расплачивались коньяком и пивом. А в одиночестве, в библиотеке, он погружался в каббалу, мистику, магию и алхимию. Бегство от действительности, уход в себя. Так родился провидец, LE VOYANT, который не только видел бога, но и слился с ним. Святость святости. Нечто, в чем соединялись тысячи вещей, расколотых, рассыпанных, стертых в пыль, рассеянных по миру. Бешеная, можно сказать, девальвация происходила в этом сироте, но так родился гений языка.

Потом — бродяжничество и встреча с Полем Верленом. Да, с этим слабым, ненадежным и плаксивым любовником. И лихорадочный диалог между землей и небесами, между неразумной девой и князем тьмы, внезапно прерванный возгласом страдающего ребенка:

БОЖЕ МИЛОСЕРДНЫЙ,

СПАСИ МЕНЯ,

Я ТАК ГРЕШЕН!

Слова ребенка, между семнадцатью и девятнадцатью годами совершившего революцию в поэзии, жгут как огонь до сих пор. И последующие нехорошие, страшные годы в Африке: покаяние, мольба о прощении за обесценивание, за жестокие стихи. Он больше не пишет. Хочет оправдаться в глазах матери, стать достойным. Пытается придать реальному золоту ценность, которую раньше искал в символах.

В реальности эксперимент закончился плохо. Сначала следуют безуспешные с самого начала попытки разбогатеть: караваны, контрабанда оружия, неудавшиеся экспедиции, а возможно, и торговля рабами. Ему не удается ничего. Одиночество, как ураган, опустошает душу. Он старается, чтобы письма к матери, Витали, звучали утешающе: меня здесь уважают, я накоплю денег, чтобы вернуться домой, жениться и завести детей. Он не позволяет себе ничего, даже нормальной одежды зимой в горах. Когда показалось, что наконец-то он на пути к деньгам, — начинает гнить нога. Он бинтует ногу, сжимает зубы, пытается не думать о боли и подвергает себя еще большим нагрузкам. Он надеется, что это пройдет. Потом ему становится ясно, что не пройдет. Кошмарное путешествие к сомалийскому побережью, когда его несут на носилках, сделанных им самим, в ужасных условиях, под проливным дождем или в палящую жару — она не могла об этом даже читать. И об ампутации ноги в Марселе. Он жаждет любви, он был как ребенок при свидании с матерью. И эта последняя горячечная поездка в Шарлевилль, где младшая сестра выбивается из сил, чтобы выходить обожаемого шального брата. Он почти без сознания, целыми днями сидит в кресле и бредит. Среди ночи он, безногий, встает с кровати и падает. Когда его, точно животное на бойню, опять отвозят в больницу, его парализует. Смерть приходит через три недели после тридцатисемилетия. От этой жизни остались только стихи подростка, непостижимо чувствительного, который головокружительно точно описал иррациональные пути любви, загадки полов, неописуемую жестокость жизни и несовместимые сущности внутри нас, наконец, неутолимую тягу к Богу, в существование которого разум отказывался верить.

Не только стихи, но и его судьба не оставляли ее уже долгое время.

ТЕЛЕФОН

Ночью она подняла трубку, но услышала тишину: телефон не работал. Все то же самое. Она была недоступна и не могла позвонить сама. А за окном — беззвездная тьма.

ХАРАР

Вместе с молодым антропологом, которого она встретила в провинции Каффа, она доехала по одноколейке от Аддис-Абебы до города Джибути на сомалийском побережье. Они переночевали в Диредаве, в бетонной комнате с ржавыми пятнами. Под утро сильно похолодало. Они не нашли, где поесть, зато встретили много продавцов контрабанды, в основном часов и сигарет. В воздухе висел запах дыма. Они взяли напрокат машину с водителем и после тряски по холмам увидели, как белая башня мечети, возвышаясь над городскими стенами, упирается в ясное розовое небо. В этом городе Рембо вел свою убогую торговлю. Первым европейцем в Хараре, за тридцать лет до Рембо, был путешественник Ричард Бёртон, переодетый в женское платье. Но он здесь не задержался, а Рембо был первым, кто здесь поселился, — добродетельный человек, не отказывающий другим в помощи, как потом написал кто-то из жителей.

Сама она в этой поездке тоже была переодета женщиной, беременной на седьмом месяце. Почему только «переодета»? Потому что настоящая женщина, у которой все дома, не будет колесить по миру одна на таком сроке.

Пытаясь отыскать следы Рембо, она, очень взволнованная, чувствовала под руками толчки ребенка. Взобралась по лестнице дома, где, как утверждалось, жил Рембо. На всех этажах под грязными тряпками лежали больные кашляющие люди. Прошлась по рынку, где фигуры в белых одеяниях были похожи на фотографии, сделанные Рембо. Других его следов она не нашла. Он ничего не оставил. Солнечные лучи скакали по белым стенам, точно удары сердца. Отец ребенка оставался в Стокгольме. Он был против ее поездки в Африку. Не чтобы сделать наоборот, а потому что ей этого очень хотелось, она все-таки поехала. Какое суматошное упрямство у этой будущей молодой матери!

МНЕ ПРЕДСТАВЛЯЛОСЬ ОЧЕНЬ ВЕРОЯТНЫМ, ЧТО КАЖДОЕ СУЩЕСТВО ЖИВЕТ НЕСКОЛЬКО ЖИЗНЕЙ…

— писал поэт. Она ездила в Харар в одной из своих жизней, сбежала туда, как будто это было реально — прожить несколько жизней в одной. Возможно, она повторяла ошибку поэта, веря, что ответ на загадку можно найти в окружающем мире. Из Харара она одна поехала на север. Вечером со своим животом стояла у американской военной базы в Асмаре. СТАНЦИЯ КАГНЕВ. Высокие железные ворота. Нищие. Американские солдаты с автоматами на плече обыскивали персонал, среди них было много потомков солдат Муссолини, оставшихся здесь после итальянской оккупации. Попытка беременной европейки проникнуть за ворота была пресечена. Из Асмары она поехала на автобусе в Массаву, на Красное море. Дорога серпантином, горные пики — серебряные полоски на фоне неба. Через равные промежутки времени солдаты Хайле Селассие останавливали автобусы и обыскивали пассажиров — нет ли оружия. По ночам шли военные действия против эритрейских партизан. Солдаты не обращали внимания на беременную европейку. Никто не сделал ей ничего плохого. В Массаве ей встретились два молодых, моложе ее, американских солдата из Кагнева. Они вместе взяли напрокат лодку с угольно-черным гребцом. Бродили целый жаркий день по мягкой песчаной отмели и собирали моллюсков. Небо было синее, как кобальт. Под этим небом жил и Рембо. Он приехал в Массаву из Адена. Был задержан французским послом, нашедшим его облик подозрительным: изношенная одежда, стертые черты лица. Сама она лежала на кровати, опершись на локоть, в старом, еще колониальных времен, итальянском портовом отеле, когда-то элегантном, теперь заплеванном, и читала биографию, написанную Энидом Старки. Но в основном лежала с закрытыми глазами. Было невыносимо жарко. Солнце лизало треснутые окна. Вентилятор не спасал. Под рукой она чувствовала, как толкается ребенок. Она была счастлива.

МНОГО РАЗ СЛУЧАЛОСЬ,

ЧТО Я РАЗГОВАРИВАЛ С МГНОВЕНИЯМИ ИХ ИНЫХ ЖИЗНЕЙ…

— писал поэт. С ней тоже часто такое случалось. Она говорила с мгновениями сущностей других людей, не желавших признавать в себе эти сущности. Различала порывы ветра, подводные течения и перепады, которые люди и сами порой не осознавали и оттого избегали ее. Она была ранимой и защищалась непропорционально бурно — но от чего? Она чувствовала себя нелюбимой. Когда она сообщила, что беременна, будущий отец ребенка смотрел в сторону. Пожал плечами. Решай сама. Она постаралась скрыть разочарование. Когда недомогание первой половины беременности прошло, она уехала в Африку.

ЭТОТ ЧЕЛОВЕК НЕ ВЕДАЕТ,

ЧТО ТВОРИТ, ОН АНГЕЛ…

— писал поэт. Сейчас слишком многие — ангелы. Не ведают, что творят. Ее отец был ангелом. Наверное, отец ее ребенка тоже. Хотя нет, он — нет. Он-то знал, что он делает. Он не встретил ее в аэропорту. Она стояла и ждала в Арланде с большой сумкой и с большим животом. Слезы подступали к глазам. Винить было некого, кроме себя. Она поехала против его желания. Она написала серию статей об Эфиопии — о кошмарной нищете, о войне на севере. О Рембо она не писала. Он был ее тайной мантрой. В тот момент, когда была дописана последняя статья, отошли воды. Она чувствовала себя мертвецом. Почему она не может просто броситься на землю, рвать на себе волосы и кричать от отчаяния, что ее никто не любит, как делают все нормальные женщины?

МОРАЛЬ — ЭТО СЛАБОЕ МЕСТО РАЗУМА

— писал поэт. Пока октябрь медленно взбирался на катафалк, приготовленный ноябрем, она поняла, что имел в виду Рембо, — целиком и полностью.

ПАРЫ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЕЙ

составляют бытие. У тепла есть холод. У света есть тьма. У человека есть другой человек. Если нет противоположности, течение жизни прекращается. Время останавливается. Но противопоставление не всегда там, где человек ожидает. В самой темноте прячется своеобразный свет. В женщине живет мужчина, и наоборот. Однозначна — только смерть.

ВЛЮБЛЕННОСТЬ

привлекает отрицанием противопоставления. Она расширяет нас безгранично в неизведанные миры. Наши другие сущности, о которых мы и не подозревали, начинают толпиться у порога сознания и проситься внутрь. Внезапно все кажется возможным. Мы падаем в другого человека, как в колодец. В нас играет музыка другого. У него, кажется, есть волшебный ключик от нас; как нам его не хватало! Мы исполнены благодарности, мы освобождены от тесной клетки своего я. Там, в заключении, мы были отрезаны, теперь мы излечены. Так она влюбилась в Якоба. Не было никаких сомнений, что теперь он тоже захвачен влюбленностью такого рода — к несчастью, не в нее, в другую женщину. Кто она такая, чтобы упрекать его в поисках другой жизни, на что он тоже имеет полное право? Она и не упрекала. Просто было невыносимо больно. Он не отпускал ее. И вот она стояла одна, словно с содранной кожей, и что же видела? Саму себя в гремящих доспехах далеко от всех живых людей. Боже, утоли мою жажду.

ДЕВА МАРИЯ!

ЖАЖДУ ВОДЫ ИЗ РУК ТВОИХ…

— писал Гуннар Экелёф, исследователь Рембо, но у нее не было сил читать дальше. Она отложила книгу и упала в кровать.

ПОНЕДЕЛЬНИК

Университет. На семинаре, за большим круглым столом, она рассматривала юные лица. Она приехала домой на трясущемся поезде в ноябрьской темноте, которая была столь непроницаемо черной, что у нее перехватило дыхание.

ТЕЛЕФОН

умер.

СОСЕД,

такой же одинокий как она, но старый, за восемьдесят, вдовец с бесцветными глазами и неровным носом, слегка напоминающий старого слона, долго звенел цепочкой, открывая ей дверь. Пока она звонила в телефонную компанию, он достал из шкафа бутылку бренди. В его квартире пахло затхлостью. Она помогла ему разгрести на кухне два стула с газетами и одеждой, и они выпили. А что еще остается для утешения в старости?

ГАЗЕТЫ, ТЕЛЕВИДЕНИЕ

В газетах писали, что американский президент увенчает свои действия отменой блокады Сараево. Шведские корреспонденты писали отстраненно: ожидалась ужасная бойня. Газета соскользнула на пол. По ТВ красными стрелками отмечали продвижение югославской армии. Сербский генерал, похожий на босса мафии, сверкал с экрана золотыми зубами. Она выключила телевизор и позвонила мужчине, которого любила, не смогла удержаться.

ЗА РОЗЫ

она благодарить не стала. Он обрадовался ее звонку, причем необычно сильно. Разговаривали долго, он соскучился по ней. А та, другая? Она спросила и получила ответ. Они уезжают в Нью-Йорк. Больше она не спрашивала. До отъезда ему хотелось бы встретиться. Ему было сложно не видеть ее так долго, несколько недель. Сегодня вечером? Этот человек, думала она, святой. Жестокий, как ангел. Всплыло лицо профессора Фалькхома, бордовый галстук, сигарета «Фортуна». Она сказала, что они должны поставить точку. Все это слишком дорого ей обходится. Боль вымывала из нее разум. Он помолчал. Сказал, что не может поступать вопреки ее желанию. Это было бы преступлением, а он не преступник. Он страдал от того, что причинял боль ей и той, другой. То, что он любит двух, сначала казалось необыкновенным богатством, потом стало причинять боль. Но он не хотел расставаться ни с одной. Как бы он ни поступил, его ожидает большая потеря. И даже если никак не поступит — тоже. Потеря неизбежна. Это его пугало. Она знала, что он говорит правду, этот человек не обманывает. Они оба плакали. Потом все было кончено. Она сидела у телефона и смотрела в ноябрьскую темноту. На той стороне залива крутился красноватый свет прожектора и отражался на невидимой воде. Она зажгла все лампы. Квартиру залило светом. Она начала пылесосить. Когда побежала взять трубку, споткнулась о шнур пылесоса и тысячу вещей, лежащих в прихожей. Сначала она не поняла, кто звонит. Голос был незнаком.

BUT IT’S ME!

Она не узнавала голос.

I HAVE BEEN CALLING FOR MORE THAN AN HOUR, WHOM THE HELL HAVE YOU BEEN TALKING TO FOR SO LONG? Я пытаюсь дозвониться уже больше часа, с кем, черт возьми, ты так долго разговаривала?

Этого она не хотела рассказывать. Перетащила через кучу хлама табуретку и села. Эмм. Его лицо проявлялось, как на пленке. Он радостно смеялся ее растерянности. Нет, он не эмигрировал. Он в Стокгольме, потому что получил небольшой грант от Швеции для работы над книгой о ситуации на Балканах. Выразил надежду, что они смогут увидеться. В его голосе звучали облегчение и радость. Она посмотрела на часы. Не прошло и получаса с беседы, закончившей ее брак. KAPUTT MIT DIESER EHE. Уже через полчаса, профессор? — подумала она с сомнением.

Два

Город в Югославии, то ли Белград, то ли Загреб — там была река, но река протекает через оба, — задержал ее на ночь. Серые камни, желтые фонари, листья. Позже — белый рассвет в проеме зеленых занавесок. Здесь все началось и закончилось. Но кто-то сказал, что у историй не бывает начала и конца. В каждой секунде, свернувшись, как змея, лежит история. Только те, кто недостаточно мудр, говорят, что здесь ее начало, а там ее конец.

КОНЕЦ

они старались оттянуть. Она улетала на несколько часов раньше его. Они медленно шли по большому аэропорту, в солнечном свете, падающем на серый бетон белыми квадратами, мимо киосков и рекламы, не касаясь друг друга и не говоря ни слова. Прошли через холл, остановились у стойки с местными товарами ручной работы — деревянные куклы, вязаные крестьянские носки. Задержались у киоска со спиртным — сливовица, желтые и розовые ликеры. Вокруг толпились люди. Их лиц и тел она не помнит. Перед тем как расстаться, он попросил посмотреть ее сумочку. Она протянула, и он провел по ней руками, по каждому шву, повернул — как будто это было очень важно запомнить. Незнакомец сохранился в ее памяти в полоске солнечного света, исследующего какой-то миг ее сумочку. Потом они стояли перед выходом, куда она должна была уйти и не вернуться: он — засунув руки в карманы джинсовой куртки, она держала посадочный талон. Они не коснулись друг друга, не поцеловались — повернулись и пошли каждый в свою сторону. Она обернулась, когда закрывалась дверь, — его уже не было. За одиннадцать следующих лет они не обменялись ни весточкой, ни открыткой.

ЖЕНСКАЯ СУМКА

на берегу реки. Голубой мяч. Плачущий мальчик. Картинка не забылась, она уходила к границе памяти и там обретала форму. Хоть он и не называл конкретно реку или мальчика, она была убеждена, что картинка — о смерти его матери.

ИЗМЕНЫ

она не совершила, думала она, вернувшись домой. Мужчина, с которым она жила, сделал ребенка другой женщине. Она никому не сказала о незнакомце, которого любила между двумя самолетами в неизвестном городе. Осталось немного тепла, легкое чувство благодарности.

МОКРЫЙ НОЯБРЬСКИЙ СНЕГ

покрывал голые деревья, ложился на асфальт и сразу таял. Глава жизни была закончена — та, что о верности и браке. Она была опустошена и подавлена. Встречаться с человеком, которого она не видела одиннадцать лет, не хотелось.

С’EST INCROYABLE. Это невероятно,

— сказала по телефону из Парижа ее подруга Мария, увлекавшаяся астрологией.

Если что-то выходит за пределы понимания, для верности надо подождать, а потом брать в скобки и идти дальше, но в твоем гороскопе целых три пары скобок. То есть все планеты, кроме двух, стояли прямо над тобой в момент твоего рождения, и твой знак подвергся их влиянию одновременно, так что мгновение ты в Меркурии, а в следующую секунду в Венере — все перемешалось в твоей жизни, понимаешь? Я не могу сказать больше на расстоянии, тебе надо найти там у себя хорошего специалиста, хотя я не знаю таких в Швеции. Когда я думаю о твоем гороскопе, в голову приходит слово «глубина». В твоем гороскопе есть глубина, которую трудно толковать, это все, что я могу тебе сказать.

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН

Походив по университетскому книжному, она полистала, не без стыда, и книги на полке с астрологией:

МИР ВПЛЫВАЕТ В РЫБ,

как рыбы вплывают в океан. Словно океан, все события мира перетекают в рыб: современные, известные истории, и всё, что произошло за миллионы лет до человека и Писания. Судьбы мира и переменчивые противоречивые желания человека вливаются в рыб и снова вытекают из них — через жабры, предположила она и рассмеялась, — и рыбам сложно разделить внутреннее и внешнее, прошедшее и будущее, — она перестала смеяться и кивнула коллеге, надеясь, что он не подойдет с разговором. Рыбам сложно проводить границы. Основная проблема рыб — в принципе найти ту черту, за которой рыбы могут сжаться до собственного я.

ПЯТНИЦА

Она пробиралась в толпе студентов — необычно плотной, откуда они все взялись? — к отсеку с нужной комбинацией цифр и букв, где должно было проходить собрание. Само заседание при резком электрическом свете и запахе кислого кофе из автомата было убийственным. Но, пока она там сидела, из памяти выплыли фигурки из книги, которую Эмм показал ей в аэропорту. Маленькие женские фигурки, которые нашли в горах, древние и загадочные, возможно богини плодородия. Одновременно ей послышался шум прибоя среди гористого пейзажа, медленное движение через узкие промежутки между камнями. Одно мгновение они существовали в одних водах, она и он. Ей приходилось прилагать усилия, чтобы следить за отчетом о проверках в департаменте. Она почувствовала тепло в ладони. Ее рука держала его тестикулы, две сливы из неисследованного сада страсти. Она смущенно убрала со стола руку, лежавшую на виду у всех.

ТОШНОТВОРНА, ТИПА,

любовь между людьми в возрасте наших родителей, — сказал один из ее студентов по поводу новеллы Зингера. Курить приходилось в снежной слякоти, у мусорных баков, похожих на туалеты. В ухе у студента была серьга, на нижней губе пирсинг. Он не скрывал своей гомосексуальности, он ею гордился. Но любовь между людьми ее возраста казалась ему отвратительной. Он улыбнулся ей дружелюбно и невинно и спросил, понимает ли она его. Абсолютно, сказала она со смехом.

ВТОРНИК

В ресторане со странным названием — как это по-английски? — Baby Duck, Duckling, — еще никого не было. Столики со скатертями в красную клетку были пусты, но уже красиво накрыты приборами, горели свечи. Официант предложил ей аперитив, но она сочла за лучшее выйти. Зачем она выбрала такое уединенное место? Хоть бы он не пришел, этот незнакомец из прошлого. Встреча не ожидалась ни мистической, ни магической. В центре Европы шла ужасная война. По ТВ показывали гробы и могилы. Сама она чувствовала себя на нуле, и меньше всего ей хотелось с кем-то беседовать.

В ИТОГЕ

Своему мужу, к которому она отнеслась с пониманием и помогла ему завершить брак, она желала боли. Колоть его иглами вуду, изгнать, чтобы он больше не владел ее частью. Она удивилась силе этого желания.

СПРАВЕДЛИВОСТЬ

Она пыталась быть справедливой к другим. Но что это значит? Давать другим то, на что они имеют право с их точки зрения? Стремиться смотреть непредвзято? Значит, нет взгляда, который был бы ее собственным и который она могла бы защищать? Гиблые мысли.

УЛИЦА ХОРНСГАТАН

Как жидкость, расползалась по улице серо-коричневая темнота. Проезжающие машины опускались в нее, и только фары светили из глубины. Седой пенсионер у мусорного бака двигался как в замедленной съемке или как на дне моря, где давление велико. Он нашел какие-то банки и опустил их в свой пакет. Она повернула направо, к Хорнстуллу.

ЛИСА

Много лет назад, на рассвете, когда они с Якобом возвращались через южный пригород в Стокгольм и ребенок спал на заднем сиденье, солнечный шар поднимался и заливал золотом пустынную местность. Тогда они увидели лису, перебегавшую через дорогу. Воздух был легкий, как эфир. Свобода.

ГЛАЗА

светлые, как ей и помнилось. Он идет к ней, распахнув объятия. Это Эмм, она сразу его узнала. Он изменился, одиннадцать лет не прошли бесследно: черты лица стали резче. Он коренастее, чем она помнила, тяжелее. В длинном темном плаще. Слегка влажные волосы спадают на плечи. Он пришел раньше и уже несколько раз обошел квартал. Его плащ пахнет сыростью, а щека колюча. Она не ошиблась, не обманулась. Эмм скромен, интеллигентен, слегка меланхоличен.

ОТЧУЖДЕННОСТЬ

очень относительное чувство.

АПЕРИТИВ?

Почему бы и нет. Виски, сухой мартини? Официант был молод и прыщав, но его глаза, похожие на два облака, вблизи оказались красивыми. Два сухих мартини.

ПРЕДМЕТ БЕСЕДЫ

И о чем говорить? Хотя бы о меню. Официант принес каждому большую папку с листами, исписанными завитушками. Они сели не напротив и не рядом друг с другом, а наискосок, у одного угла — он на диване, она у полустены. Она посмотрела на него поверх меню. Он улыбнулся ей. Вино французское или итальянское? Он оставил выбор за ней.

ЕВРИПИД УЖЕ ЭТО ОПИСЫВАЛ

Они ели. Пили вино. Разговаривали, но ничего личного. О войне, о мирном договоре, не оценивая детали. Он свободно говорил по-английски, образно и быстро. Шутил, и она благодарно смеялась. Говорили о сербах, о хорватах — тут он становился серьезнее. Он сам — серб, по крайней мере по документам, но что это значит? Как и другие протестовавшие против войны и режима, он потерял работу — в университете Белграда, как она узнала. Довольно легкомысленно и мельком он упомянул, что скоро останется без средств к существованию. О других вещах он говорил с волнением — о новых словарях, которые сейчас издают: сербско-хорватский, хорватско-сербский — для людей, которые всегда говорили на одном языке. Как понять эту архаическую ненависть сербов, сжигание национальных библиотек, жилых домов, мечетей? Это уже она так спросила. Он покачал головой. Он выглядел почти оскорбленным и крутил в руках стакан с вином, забыв, что его надо пить. Еврипид уже описал это, почитай «Вакханок». Цивилизация — лишь тонкая пленка на человеческом безумии, на его древнем страхе. Он процитировал Уильяма Батлера Йейтса: THINGS FALL APART; THE CENTRE CANNOT HOLD. (Все рушится, основа расшаталась.) Ни газеты, ни ТВ не сообщают, что происходят убийства. В движениях Эмма чувствовалась нервозность, оно и неудивительно. Но смех был очень светлым, смеялся он по-мальчишески, и выглядел тогда непринужденно

ARE YOU CRASY? Ты сошла с ума?

На ее нелепый вопрос он раскрыл глаза в непритворном изумлении. Его тон был так комичен, что она не выдержала и рассмеялась. Он наклонился и дал ей прикурить.

BUT ZAGREB; MY DEAR; ZAGREB IS DEEP DOWN IN CROATIA! Но Загреб, дорогая, Загреб же в середине Хорватии!

Она знала, где находится Загреб, по крайней мере на карте. Только не знала, была ли она там; оказывается, нет. Трудно вспомнить, что произошло в бывшей Югославии больше десяти лет назад. Эмм молча покачал головой, потеряв дар речи от ее невежества. Потом запрокинул голову и рассмеялся, долго и искренне. Такая география.

TELL ME ABOUT YOUR CHILDREN. Расскажи мне о своих детях.

Он по-домашнему улыбнулся, достал бумажник и показал фотографии. Ресторан с красно-белыми скатертями был уже полон. Маленький мальчик смотрел с фотографии очень серьезно. Он еще не родился, когда они встретились той ночью, не был даже запланирован. Он вытянулся перед камерой, уже осознавая свою значительность и слегка тяготясь ответственностью единственного сына. Старшая дочь, четырнадцати лет, с темными кудрями — несомненно, папина дочка, — улыбалась, кокетливо наклоня голову. Она была очаровательна и слегка нахальна. Средняя дочь, двенадцатилетняя, была блондинкой в очках, интеллектуалкой с трудно уловимым взглядом. Такие у Эмма были дети. Она вернула фотографии. Ее он ни о чем не спрашивал. Возможно, забыл. Официант подошел к их столику убедиться, что все хорошо. Она сама заплатила по счету. Настояла на этом.

ЗАНОЗА

То, что она оплатила счет, вызвало некоторую неловкость. Но он — гость в ее городе. И платить надо кронами. К чему эти оправдания? Эта заноза — когда она появилась? Ясно, что очень давно. Эмм покачал головой. Потом пожал плечами и просто сказал, что в следующий раз будет его очередь. Дал ей прикурить. Шум в зале стихал. Было очевидно, что ему хочется с ней переспать. Одна ночь одиннадцать лет назад ни к чему не обязывает, думала она, она не собирается делать то, чего не хочет. Ей захотелось узнать, сколько точно ему лет, но в последний момент она удержалась от вопроса — смутило воспоминание о предсказании профессора Фалькхома. В первую встречу она не думала о возрасте. Она ничего не знала о нем, его прошлом, его жене — и была благодарна за это незнание. Как продлить нашу невинность? Чем больше мы узнаем друг о друге, тем сильнее люди преображаются в наших глазах, акценты смещаются. Ей не хотелось ничего менять. То, что мы знаем о других, нас ослепляет. Она не очень много знала об Эмме: только его манеру двигаться, цвет глаз, форму тестикул, другое, для чего нет подходящего слова.

Они шли бок о бок через парк. У него не было перчаток, и он спрятал руки глубоко в карманы плаща. Пошел снег, а Эмм был без шапки, и большие мягкие хлопья падали на его волосы. Он попытался поймать снежинки языком и рассмеялся. Он тоже любил ходить быстро, широкими шагами, как и она сама.

ДЕНЬГИ

Заноза — связана в том числе и с деньгами. В родительском доме избегали говорить о деньгах до тех пор, пока не возникала ссора, об этом лучше не вспоминать. Она следит, чтобы у нее были деньги. Не много, но достаточно. Плату за квартиру, счета она берет на себя, и мужчине, живущему с ней, не о чем беспокоиться. Она не может заставить себя заговорить о деньгах, это какой-то комплекс. Но потихоньку накапливается недовольство. Иногда она чувствует себя использованной, но только ли из-за денег? — она не знает. Деньги, вернее неспособность о них говорить, создают реальные проблемы. В конце концов у мужчины появляется бессознательная потребность освободиться от женской опеки. Она понимает, что она никому не дает заботиться о себе. Мужчина просто не может до нее достучаться. Какая может быть забота? Никто не назовет ее мелочной. Просто она отдает себе отчет, куда уходят деньги. Она хочет свободы, в том числе и от денег, а для этого их должно быть достаточно. Ее поведение вызывает у мужчины, с которым она живет, легкое чувство вины: как будто он несерьезен, легкодоступен или транжира. И когда такая сильная женщина неожиданно разражается слезами, говорит, что ее никто не понимает или ее используют, хотя не может сформулировать, почему именно, просит о ребенке, хотя они не планировали его заводить, — мужчине делается дурно: как им жить дальше?

YOU ARE VERY MUCH A WOMAN. YOU KNOW IT, DON’T YOU?

Ты очень женственна. Ты ведь знаешь об этом, да?

Они выпили кофе и коньяка. Эмм с бокалом в руке пристроился в желтом кресле. Его глаза сияют. Когда он говорит, что она очень женственна, она теряется и не знает, что ответить. Но потом ей становится приятно. Любой женщине понравилось бы такое услышать. Под внимательным взглядом Эмма она неожиданно чувствует себя глиняной фигуркой из незапамятных времен, которую он когда-то показал ей на фотографии в книге. Дыхание земли. На секунду она с удовольствием представляет себя частью природы, горой, персидскими холмами, зеленым Индийским океаном, шумом океана. Когда другие люди перестают интересовать, жизнь вянет. Другие. Другой пол. Эмм — мужчина. Он очень мужественный. Она нравится этому мужчине. Влечение — этого она от себя не ожидала, но оно наполняет ее. Мысли исчезают, она благодарна за приятную возможность ни о чем не думать. Человек с момента рождения погружен в попытки познания, в изумрудную воду неизвестности. Губы Эмма мягкие, руки горячие. Она накрывает ладонью его член и чувствует, как он растет.

РАДОСТЬ:

да.

СНЕГ

Снег все еще шел.

ЭКСТАЗ

Это не момент слияния. Человек не растворяется в другом, он продолжает быть самим собой, он один, и вплотную к другому он является отдельной личностью больше, чем в любой иной момент.

БАЛКОН

Они вышли на балкон, не одеваясь. Он так захотел. Он еще не осознал, что находится в арктической стране. Потом он научится и купит себе шарф и перчатки. Они поспешно ретируются обратно под теплое одеяло. До них доносятся какие-то крики с набережной из-за домов, но слов не разобрать. За пушистыми хлопьями снега им виден только свет небес, почти белый.

CAN I REALLY TRUST YOU?

Я могу вам полностью доверять?

Она лежит в постели и слушает, как Эмм говорит по телефону в соседней комнате, светлые переливающиеся блики в его голосе:

WELL, I HOPE YOU HAVE CURTAINS AND THICK RUGS WHEREVER YOU ARE. IT’S A COLD NIGHT. NO, I NEVER USE MY OWN NAME WHEN CALLING A TAXI. MY REAL NAME IS ANDERSEN, A FAMOUS SWEDISH STORYTELLER, OR WAS HE DANISH? WITHIN FIVE MINUTES WILL SUIT ME FINE. IT WAS GREAT TO TALK TO YOU, BUT CAN I REALLY TRUST YOU?

Надеюсь, у вас есть гардины и толстый плед, где бы вы там сейчас ни были. Этой ночью так холодно. Нет, я никогда не называю настоящего имени, когда вызываю такси. На самом деле меня зовут Андерсен, знаменитый шведский сказочник, или он был датчанин? В течение пяти минут меня очень устроит. Было очень приятно поговорить, но могу ли я вам полностью доверять?

Уже очень поздно, а может, очень рано. Из-под двери пробивается свет. Она чувствует тепло и расслабленность и дремлет, пока он говорит с неизвестной, вызывая такси. Он не хочет, чтобы она вставала проводить его до двери. Он хочет, чтобы она оставалась в теплом иглу из простыней и одеяла. Она заснула глубоко и без сновидений, едва за ним закрылась дверь, и все еще спала, когда зазвонил будильник.

В ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ

Они ссорились из-за денег, это было мучительно. Отец считал, что поездка старшей дочери в Любек для изучения языка — это излишество. Он в ее возрасте за границу не ездил. Мама, которая ездила часто и выучила много языков, возражала железным тоном. О чем они спорили, о поездке ли на пароходе через Балтийское море? Их брак разваливался на глазах. Они воевали и ранили друг друга под предлогом обсуждения языковых курсов для дочери. Она слушала из кухни, переживая все больше, почти вне себя от беспокойства, ей уже не хотелось ехать, хотелось только провалиться сквозь землю, исчезнуть, умереть. Она знала, что у отца была любовница — жена друга семьи. Но что было известно матери? В прошлом году, когда мама нашла у отца в кармане счет на номер на двоих в отеле Копенгагена и шмякнула его на стол, отец ничего не сказал, только отвернулся к окну. Лицо напряглось, и вена на виске пульсировала, но он молчал.

ДОЧЕРИ

Им был нужен отец. Без него их жизни угрожал хаос. Но его манера уходить от ответа, прятать голову в песок, отворачиваться — сбивала с толку. Им приходилось брать сторону матери — он же ее предал. Чему это все могло их научить? Она извлекла только один урок, как раз после изнуряющей ссоры из-за денег для поездки в Любек: больше никогда в жизни не просить у них денег. У обоих. Не зависеть от них. С тех пор, как ей исполнилось шестнадцать, она зарабатывала сама — по выходным, на каникулах. А родители даже не замечали этого — были слишком заняты разрушением своих отношений. Возможно, именно здесь — корни ее трудностей при решении денежных вопросов. Они забросили детей, с головой погрузившись в свою войну не на жизнь, а на смерть.

Ее, старшую дочь, постепенно наполнял гнев. Он маскировался под что-то иное, например под желание быть независимой, никогда ни о чем не просить. Платить самой, любой ценой. Так она стала образцом самостоятельности, что означало вечно работать, не позволяя себе отдыхать, никогда не брать в долг, понимать, что за свободу надо платить, и знать, сколько именно. А еще при малейшем намеке на сомнение в чувствах со стороны другого — отступать. Разрывать отношения, не чувствуя себя любимой, желанной. С другой стороны, при попытке уйти самой ее обуревали тяжелые чувства. И это уже не было свободой. Она была в плену сети труднообъяснимых комплексов. Расставания давались ей жутко тяжело.

ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ

Столько было тем девочкам из ее августовского сна: светленькой, безыскусной — и темной, хтонической, со страданием на лице. Их породило ее сновидение — значит, они часть ее самой. В это ноябрьское утро ее ждало много дел: подготовить лекцию, семинар, дописать статью. Но, озаренная внезапной мыслью, упавшей в душу, как камень в колодец, она возбужденно ходила по полутемной комнате взад и вперед. Сердце стучало как отбойный молоток. В этом сне ее муж был нераздельно связан со светленькой девочкой. Она бешено ревновала, выть была готова от разрывавшей ее боли и отвергла протянутую девочкой руку. Но что, если девочка была ею самой, какой она была в юности? Мысли вертелись в голове. Она безостановочно бродила с сигаретой по квартире. В человеке теснится много сущностей, много «я», и некоторые загоняются глубоко внутрь. Она давно потеряла контакт с той девочкой, которой была когда-то. Но, может быть, Якоб влюбился именно в нее, ту, прежнюю? В таком случае ему немного досталось, что любить. Та девочка проявлялась все реже и реже. Она задыхалась под грузом ответственности, реальной или выдуманной, от стараний выстроить бесконфликтные отношения со всеми: с ее собственным ребенком, с его ребенком от первого брака, от попыток во всем быть справедливой; невозможные состояния. Год за годом ей приходилось ежедневно выбирать там, где выбора не было. Не ту ли часть ее личности, что она сама старалась оставить в прошлом, не хотел бросать Якоб, не к ней ли возвращался провести ночь, хотя уже любил другую? Она села на софу, потушила сигарету в переполненной пепельнице, оперлась локтями на колени и положила голову на руки. Ей стало предельно ясно: ему пришлось искать эту девочку на стороне. А сейчас они вместе в Нью-Йорке, и есть все основания ревновать к этой реальной женщине с красивыми еврейскими глазами. Но она ревновала его к девочке из сна, и это было страшно нелогично. А кто же была вторая девочка, с затемненным лицом? Мрачные раздумья, от которых она хотела отмахнуться, боль, которую она не желала больше знать? Голова шла кругом. На миг ей показалось, что она вот-вот поймет что-то очень важное, но мысль ускользнула.

ПИСАТЬ

Постоянное жужжание включенного компьютера раздражает. Но если его выключить, спокойнее не становится. Слишком много вина, слишком много сигарет.

ФАКСЫ

Звонки от Эмма из его комнаты в Вазастане, где он работал, и факсы — иногда по нескольку в день — были как луч света. Его слова — непредсказуемые — сверкали, как бабочки, неожиданной радостью.

I KNEW THIS WOULD HAPPEN. YES, OH YES. FOR YEARS I KNEW IT.

(Я знал, что это случится. О да. Я всегда это знал.)

Она пригласила его пообедать к себе. Он как ни в чем не бывало перебрался через кучи вещей, выставленных ею в прихожую, ни о чем не спросил. Возможно, подумал, что это шведский обычай решать проблему нехватки места в гардеробе. Он вообще ни о чем не спрашивал. Ему было приятно, что она готовит для него еду. Он стоял, прислонившись к дверному косяку на кухне, балканский ковбой в стертых сапогах, и с нежностью наблюдал, как она режет лук. Она любила, когда было для кого готовить, и старалась. YES, OH YES. Он поймал ее в охапку. Они упали в кровать. Все-то он знал заранее. И все случилось именно так, как он себе представлял. Она не смогла удержаться от смеха. Он шутил. Ей это нравилось. Но не исключено, он говорил серьезно, и это ей тоже нравилось. Быть легкомысленной рядом с Эммом, поиграть. Ветер приник к приоткрытому окну, пел и завывал на весь дом. Они тихо лежали и слушали. Ни о чем друг друга не спрашивали. Когда Эмм рядом, важно только настоящее. Зачем знать много, вполне достаточно немногого. Но в конце концов ее любопытство пересиливает.

A MEMORY FROM YOUR CHILDHOOD? Воспоминания детства?

Она попросила его рассказать.

Эмм немного подумал. Лысый певец, репетирующий арию сопрано на пустой сцене. Далекий свет из пыльного окна. Старик, медленно метущий улицу. И пленительный запах парфюмерии и косметики. Его мать сидит перед зеркалом, он у нее на коленях. Он помнит запах. Отсюда его любовь к поверхностной красоте — некоторым дешевым фильмам, неприличным эротическим приключениям.

IS YOUR MOTHER DEAD? Твоей матери нет в живых?

Это она так спросила.

Он растерялся. Тогда она добавляет, что вроде бы он упоминал о ее смерти тогда, одиннадцать лет назад, в ресторане. Он долго молчит, смотрит на нее. Ему не помнится, чтобы он об этом говорил. Но это правда, она умерла, наконец говорит он. Нет, не когда он был маленьким, отнюдь. Это произошло как раз перед тем, как они встретились в самолете в Белград. Похороны были в Скопье. Может, он и упоминал об этом тогда, одиннадцать лет назад, хотя сейчас это кажется ему странным.

DID YOUR MOTHER DROWN? Она утонула?

Сказав это, она умолчала о картинке перед глазами: женская сумка, голубой мяч. Она не знала, откуда она взялась. Просто это вдруг встало перед глазами. Да, говорит Эмм. Его мать утонула. Или утопилась, добавляет он. Вскрытие ничего не прояснило. На пляже нашли ее сумку, и только гораздо позже — тело. Рассказав это, Эмм долго лежит молча, смотрит в темноту. Она не знала, что ей думать. Был ли голубой мяч? Он ничего об этом не сказал. А она не стала больше спрашивать.

МАТЬ:

ее собственная мать. Полная жизни, стремительная, бурная, как поток или водопад. Талантливая. Всегда с виолончелью у колен. Волосы убраны назад, широкий лоб открыт. Смычок поднят. И незабываемый глубокий звук виолончели. Такой ей хотелось помнить маму. Красивый инструмент. Когда его слушаешь, из глубины живота поднимается темнота и вибрирует по всему телу. Мать еще ребенком проявила необычайную музыкальную одаренность. Получила хорошее образование, была нацелена на успех. Возможно, ее родители, ее отец рассчитывали, что ей удастся осуществить их собственные мечты — оставить свой след. На нее возлагали большие надежды. Возможно, слишком большие. Девочка с виолончелью стала бояться браться за сложное, бояться выступлений на публике. Начались приступы панического страха. Стены качались. Расшатанные нервы, как это называлось. Несчастная любовь в юности, подробности никому не известны. Многие были очарованы ею. Она сказала «да» молодому человеку, настойчиво просившему ее руки, плененному ее красотой, ее сверкающей значимостью. Может, и виолончелью.

МЕЛЬЧАЙШИЕ ЧАСТИЧКИ МИРОЗДАНИЯ

Он не был музыкален. У него была другая страсть: элементарные частицы, физика. Каждый отдавался своей страсти, не понимая другого. Родился ребенок, денег стало не хватать. Мать давала уроки музыки на дому. Но у нее не хватало терпения на учеников, она даже часто плакала. Только те, кто жили с ней рядом, видели, насколько она уязвима. Для понимания сущности развития важно знать закон сохранения энергии. Энергия не исчезает никуда, она переходит во что-то другое. Сильная энергия, как у виолончелисток, может уходить внутрь и разрушать собственную личность. Она искала что-то большое, важное, а что нашла? Бетонные стены и крик ребенка. Тревогу, державшую ее костлявой рукой. Откуда идет это беспокойство, не понимали ни она сама, ни юноша, ставший ее супругом, ни кто-либо другой. Муж пытался справиться с ее тревогой удвоенной заботой, иногда ему это удавалось. Он был добр, терпелив, обаятелен, он утешал. Это было послевоенное, прагматичное, лживое и благополучное время. Энергия, а точнее, ядерная физика сделала отца востребованным специалистом. Они часто переезжали — новые школы, новое окружение, и всегда с ними переезжала виолончель. Она ехала с ними и в каюте парохода в Америку. Отец в душе продолжал быть мальчиком. Наверное, он так и хотел. Может, у него не было выхода. Столько страстей вокруг — а он стоял в стороне. Страдания окружающих он всерьез не принимал.

В самой глубине души спрятано безумие, говорил он, и в этот колодец лучше далеко не заглядывать. У него самого была только одна страсть — наука, но она поглощала его целиком. Музыка лишала его покоя. Виолончель — громоздкий инструмент и занимает много места. Пока он был в своем Институте, она сидела с виолончелью между колен и играла. Он приходил домой, раскладывал бумаги на обеденном столе и погружался в формулы. Ничего не видел и не слышал. Эти родители, они жили каждый в своем мире. Ей хотелось, чтобы он ее выслушал, а он засыпал. Они спорили о том, что такое тон. Частота волны, говорил отец. Нечто, заставляющее душу вибрировать, говорила мать, и разговор начинал идти на повышенных тонах. Она могла играть часами. В это время она обо всем забывала. Хуже было, когда она, внезапно очнувшись от музыки, обнаруживала себя совсем не там, где ей хотелось быть. Тогда она раздражалась. Ее лицо: замкнутое и мрачное. Отец был другой. Он был попросту рассеян. Он накрывал на всех завтрак. Готовил обед. Тогда из-за стены доносился ее плач, тихий, как дождик. Они знали, отчего она плачет: она чувствует себя неудачницей. Но и смеялась она часто, особенно в Америке, это не забыть. Ее смех заражал и других, особенно отца, и они хохотали как сумасшедшие. Неважно, над чем, лишь бы смеяться вместе. По ее мнению, дочери не были музыкальны, по крайней мере старшая, это ее удручало. И правда, старшая дочь не любила виолончель. Боялась ее. Но однажды, когда она несколько дней не ходила в школу из-за болезни, произошел случай, запавший ей в память. Она лежала с высокой температурой и слушала виолночель, иногда у нее кружилась голова. Вдруг она поняла, что виолончель звучит не как обычно. Сначала звук плыл тихий, как шепот. Постепенно нарастал. Разливался в большой синий поток. И тут же набегали быстрые нотки, спеша, метались вверх и вниз по ступенькам, в беспорядке прыгали вокруг и волновали ее. Незаметно виолончель возвращалась к прежнему синему тону. Он не исчез, как она было подумала. Он жил все это время, как подводное течение под бурлящими непослушными протоками. Она решила, что мама играла специально для нее, для одной, потому что она болела. Ее кровать стала лодкой, скользящей по голубой реке. Она различала берега, где чередовались леса и горы. Она плыла и парила. Но вот поток стал смиряться, сузился в ручеек, и музыка закончилась всхлипом. Она продолжала прислушиваться, но было тихо. Как красиво ты играла, сказала она матери, вошедшей в комнату. Бах, сказала она, как взрослой. Иоганн Себастьян Бах. Он самый великий. Поиграй мне еще, попросила она. Глаза матери увлажнились. Девочка моя, сказала она. Она знала, что порадовала мать, она так и хотела. Она всю жизнь хотела ее порадовать. В США было хорошо, в длинном зеленом доме, похожем на барак, с множеством деревянных ступенек, ведущих к таким же квартиркам, как и их. Вокруг стояли такие же бараки, это было жилье для ученых со всего мира, приезжавших с семьями. У матери появились друзья, люди тянулись к ней. Многие хотели познакомиться с рослой темноволосой шведкой. Слушали, как она играет. Звуки виолончели проникали через стены и щели. Люди говорили, что им нравится ее игра и что она талантлива. Среди тех, кто приходил в гости, были профессор Зелински из Польши, он брал с собой скрипку, и фру ван дер Вельде, жена квантового физика, игравшая до войны на альте в Венской опере. По вечерам, когда смеркалось, они сидели в большой комнате вокруг пюпитра. Иногда они прерывались и начинали смеяться. Профессор Зелински стучал смычком по пюпитру, и они начинали заново. Играли Баха, Шумана, Шуберта. Мамино лицо было красивым, взгляд обращен внутрь, вглубь себя. Слушая других, мама одной рукой держала виолончель за гриф, другую со смычком опускала на колени, закрывала глаза, и ее тело и виолончель становились одним целым. И вдруг она открывала глаза, поднимала руку со смычком и приготавливалась. Резко кивала, в нужную долю секунды присоединялась к остальным, и теперь выражение ее лица было странным, отрешенным и почти пугающим — она совершенно сливалась с музыкой.

Возвращался с работы отец, шел на кухню, клал на стол портфель, открывал большой холодильник и подмигивал дочерям: они все пиликают и пиликают, а какой толк? Но такие воспоминания не вызывали грусти. Еще вспоминался маленький индиец, приходивший к отцу. Когда профессор Минакшисундарам о чем-нибудь напряженно думал, он подтягивал ноги и садился в кресле на корточках. Когда он думал особенно напряженно, он брал солонку и лизал ее длинным красным языком. Тайком мы с сестрой смеялись над ним. Один из крупнейших математиков нашего времени, говорил отец. За стенкой жила чета Чжоу. Он был математиком из Китая, она — еврейкой из Германии. На предплечье у нее синел номер телефона. Так мы узнали, что существовали концентрационные лагеря, что немцы жгли евреев. Дети свободно выбегали из зеленых домов поиграть. Все друг друга знали. Летними вечерами они сидели с сестрами Чжоу под деревом и смотрели, как искры от костра танцуют в темноте. Все было так, как и должно быть.

Из Америки они переехали в тесную квартиру многоэтажного дома в пригороде Стокгольма. Ни друзей, ни музыки. Высокие дома стояли далеко друг от друга. Загрязненная и израненная земля между зданиями. Они ходили в школу, отец на работу. Мама тогда еще играла, хотя было не с кем. Иногда она отбрасывала виолончель и начинала плакать от бессилия перед демонами, окружавшими ее. Она не могла их превозмочь. Пыталась заняться чем-то другим: писала стихи, новеллы. Но нет, это не годится, говорила она. Она ни на что не годилась, даже чтобы быть хорошей матерью. Звуки виолончели стали злыми. На самом деле — они сопротивлялись и резали слух. Внутри нее была горячая вулканическая лава, которая могла неожиданно извергнуться. Рядом с ней можно было умереть от жары. У старшей дочери появилась грудь и начались менструации. Мать стала злой и насмешливой, ее язык был острый как нож, и она не контролировала себя, когда говорила. Не справлялась сама с собой. Попытки защититься вызывали у нее еще большую ярость. Отец теперь часто бывал в отъезде, а когда возвращался, его лицо было скованным, как никогда раньше. Мать нападала на него язвительным и холодным тоном, было трудно поверить, что это ее голос. Чужой голос резал и царапал, это был некто иной в обличье матери. Этот голос не знал границ, можно было услышать что угодно, и надо было приседать и защищаться, парировать и уклоняться. Дочери умоляли отца быть терпеливым с матерью — не ради нее, ради себя, потому что им было страшно. Отец не смотрел на них. Что могли знать дети об его отчаянии? Как могли они понять, что за дружелюбными шутками он прячет нарастающий гнев? Он не смог сделать счастливой девочку, играющую на виолончели, которую взял в жены. Дочери думали, что состоят в тайном союзе с отцом, но откуда он мог знать, что они не заключили пакта с матерью? Единственный мужчина в семье. Он любил ходить полуголым. Принимать душ с незапертой дверью. Делать зарядку в гостиной в одних трусах. Показывать себя. Он флиртовал с дочерьми, становящимися уже молодыми женщинами. Тогда тот чужой голос полностью овладевал матерью. Потом она плакала. Отец, добрый ангел, брал дочерей с собой в город, чтобы она могла отдохнуть, — и встречался там с другими женщинами. Возможно, это были его любовницы. Она не помнит, когда ей впервые пришло это в голову, она сразу же отбросила эту мысль. Они доставляли ему радость, жалели его. Он был так беззащитен перед вспыльчивостью матери и часто выглядел грустным и усталым. Иногда лучше промолчать. Правда и ложь начали сплетаться воедино. Теперь они знали об отце нечто, что было лучше не знать. Однажды, когда мать уехала, как говорили, в санаторий, подлечить нервы, отец привел домой подругу, жену коллеги, жизнерадостную женщину с маленьким сыном. Через некоторое время подруга постучала в комнату, где она сидела и делала уроки, и попросила присмотреть за мальчиком, так как им нужно поговорить с отцом о чем-то важном. Она сидела в своей комнате с двухлетним малышом на коленях. Попробовала рассказывать ему сказки, потом спела. Потом представила, что это ребенок ее отца, — и сразу устыдилась этой мысли. Мальчик хныкал, он хотел к маме. В конце концов он открыл дверь и выскочил из комнаты, она побежала следом. Взрослые смутились. Саму ее охватил стыд. В основном за себя: что она подсмотрела и увидела то, что увидела. Вскоре мама вернулась, и одним весенним вечером, когда слабый голубоватый свет протискивался между высокими серыми домами, подруга с мужем пришли к ним на обед. Мама готовила целый день. Взрослые сидели на кухне, ели, пили и разговаривали все более громко. После ухода гостей она лежала в постели и слушала, как за стенкой ссорятся родители. Мать была вне себя: она хотела знать правду. Отец, как всегда, отвечал, что она сама себя накручивает. Как человек, уже махнувший на что-то рукой, он сказал, что устал быть ей нянькой. Тут наступило молчание. Дочь лежала в постели, затаив дыхание. Не было никого в целом свете, кому бы она доверяла больше, чем отцу. И теперь он лгал. Это было трудно пережить. Она начала сомневаться в том, что видела. Это она сама полна нехороших, грязных мыслей, сказала она себе. Правда скользила, как обмылок в мыльнице. Вскоре подруга отца опять появилась, с ребенком, на этот раз в летнем домике, который они сняли на шхерах. Отец и подруга бурно шутили за обедом и флиртовали у всех на глазах. Мать молчала, склонившись над тарелкой. Иногда она на секунду поднимала взгляд, и ее глаза были темные и блестящие. Посреди обеда она встала и вышла, не сказав ни слова. Возникло, может, минутное замешательство, но потом оба взрослых вновь стали смеяться как ни в чем не бывало. После обеда она поднялась к матери. Она лежала, рядом с кроватью стояла бутылка спиртного и пузырек с таблетками. Она ела их одну за другой. Чертова проститутка, сказала она. И что было делать дочери? Согласиться? Поддержать вранье отца? Она разрывалась надвое. Попыталась убрать пузырек с таблетками, тогда мать ударила ее по руке. Позови его, сказала она. Подруга и отец стояли, обнявшись, на кухне, а между ними стоял ребенок. В этот момент она поняла, что это сын ее отца. Перед тем как отец поднялся к матери, он помог подруге собраться. Подруга сказала, что понимает, как трудно ей, дочери, чья мама так плохо себя чувствует. Ее сердце, размякнув, чуть не выпрыгнуло навстречу подруге — никто раньше не выказывал ей сочувствия. Но потом захватило дух от жестокости сказанного. Ее мама не была больна, это они двое, отец и подруга, сделали ее больной своей ложью. А мама не лгала никогда, она была сама откровенность. Поздно вечером отец стоял в саду и плакал, обхватив сливовое дерево. Она впервые видела отца плачущим. Подошла к нему. Странно, сказал отец, в сорок лет не знать, кто ты такой. Она не нашлась что ответить.

Ее сердце разрывалось от любви к нему.

ПРАВДА И ЛОЖЬ

Может ли точка быть одновременно и красной и синей? Философский вопрос. Отец был хорошим человеком, глубоко невинным, как ангел. Всю жизнь она находила ему оправдания во всем, потому что любила его. Но она любила и мать, этот бурный брызжущий поток. Старшая дочь разрывалась. Точно пони, она бегала между ними, готовая потащить воз. Маленькая лошадка, на которую можно взвалить бремя. Позже она стала напоминать верблюда. Она принимала близко к сердцу их неприятности, чтобы заслужить их любовь. Они не просили об этом, нет, она делала это сама.

ВИНА

Он лежал на кровати в ее комнатке и проверял домашнее задание по латыни. Она сидела за столом. Он шутил, а она весело смеялась. Вдруг распахнулась дверь и появилась мать: теперь ты валяешься и заигрываешь с собственной дочерью! Дверь опять захлопнулась. Отец опустил учебник. Через минуту дочь сказала, что он должен пойти к маме, но он не шелохнулся. Она повторила, и тогда он ответил: не хочу, — и помотал головой. Она хорошо запомнила его в эту минуту — точно замученное животное. В его взгляде смешались гнев, злая обида и отталкивающая покорность судьбе. Она прикусила язык — пожалела о сказанном. Но отец поднялся и ушел. Она оказалась виноватой и перед отцом, и перед матерью. Она пыталась заставить отца сделать что-то, чего он не хочет. Но мать, возможно, была права, и она заигрывала с отцом, сама того не сознавая. Ее стало тошнить от самой себя, от своего тела. Потом ей представилось копье, пронзающее череп, и хлынувшая кровь. Она прижала руки к глазам, но картинка не исчезла. Она убивала свою мать. Может, это ее собственная голова? Нет, матери. Она пыталась забыть видение, но картинка всплывала перед глазами в самые неподходящие моменты. Она щипала себя, чтобы избавиться от отвратительного зрелища. Ей казалось, что внутри почти все заледенело. Вскоре отец переехал. Под ногами не осталось опоры, только болото, земля ускользала из-под ног. Она сдала выпускные экзамены и тоже уехала из дома. Долгое время все было серым, цвета потускнели. Она делала успехи в учебе, но внутри и сама была потускневшей, и часто она не находила себе места от беспокойства. И то, что происходило вокруг нее в реальной жизни, не имело значения, совсем ее не волновало. Через несколько лет она написала отцу в надежде, что ситуация изменится. На самом деле она молила дать ей возможность жить дальше. После его смерти она нашла это письмо — импульсивное и искреннее письмо почти ребенка.

ПЕРЕРАСТИ СВОЕГО ОТЦА:

дочери сложно это осознать. Отец может быть задет этим, даже испуган.

ПЕРЕРАСТИ СВОЮ МАТЬ:

этого не случилось.

ПОТОК ВОДЫ

черный, как чернила. Хлопотливые утки, оглушая своей болтовней, плавали туда и сюда перед Королевской оперой. Было холодно. Эмм в этот раз надел шарф и перчатки. Они смотрели, как лебедь опускается на черную гладкую поверхность и поднимает к небу облако сверкающих капель.

СВЯТОЙ ЙОРАН И ДРАКОН

Эмма восхитила композиция Нотке из далекого 1489 года. В церкви был особенный свет, и деревянная скульптура блестела. Раз за разом Эмм возвращался, стоял, засунув руки в карманы, и рассматривал молящуюся принцессу — обреченную, беззащитную.

В кармане плаща — «Ньюсвик», статьи о лагерях беженцев вокруг города Баня-Лука со странными названиями — Омарска, Маняча. Необъяснимая война, если верить шведским газетам. Никакой святой Георгий не поможет. Золотые одеяния принцессы ложились послушными складками под стамеской любекского мастера. Волосы падали на спину застывшими золотыми локонами. Наконец Эмм закрыл калитку в решетке, ограждающей молящуюся женщину. Их шаги отозвались эхом в пустой церкви Старого Города.

ЛИФТ КАТАРИНА

Пройдя по мосту Шеппсбрун, где оживленное движение мешало им разговаривать, на Сёдермальм, они подождали подъемник. Над островом Лидинго все еще висел резкий лимонно-желтый поток света, и они наблюдали, как он гаснет.

САМУЮ БЛЕСТЯЩУЮ, СВЕРКАЮЩУЮ ВОДУ В ГОРОДЕ

они рассматривали с моста.

YOU GIVE ME PEACE. Ты принес мне мир,

— так она сказала Эмму. Он обнял ее за талию, погладил по щеке, удивившись, как он сказал, тому, что может принести кому-то умиротворение. Было очень холодно. Призрачный свет от закрытых магазинов. Они поехали на автобусе к ней домой. Ночью она проснулась оттого, что рядом в кровати никого не было. Она встала, не нашла своего халата. Эмм сидел в нем, слишком тесном ему, на кухне, склонившись над газетами и пепельницей. Единственная лампа, которую он зажег, бросала уродливый свет на стены. Она спросила, почему он не спит. Он поднял голову. Казался замерзшим. Она знала, в чем дело. Но когда села напротив, он подпер голову рукой и стал ее рассматривать. Вскоре его глаза засветились, и он улыбнулся.

MONEY. Деньги,

— сказал он, когда они снова легли, и она уже начала засыпать.

YES? Да?

Всю жизнь он был бедным, невыносимо бедным, это его измучило, измотало, он так устал от своей бедности, но она еще увидит, — тут его голос зазвенел, — когда-нибудь он станет богатым, как дядюшка Скрудж.

HEAPS AND HEAPS OF MONEY. Целые кучи денег

появятся у Эмма в один прекрасный день.

WHAT WILL YOU DO WITH YOUR MONEY? Что ты будешь делать с этими деньгами?

Об этом он уже подумал. На все деньги он накупит металлолома, невероятно много. Каждый доллар, марка, франк или лира пойдет на невиданную ранее, неправдоподобно большую кучу металлолома. Потом он на глазах у всего мира стащит ее в море.

AN ENORMOUS SPLASH! Невероятный всплеск!

Когда Эмм сбросит все это в воду, будет колоссальный всплеск, у зрителей округлятся глаза и отвалится челюсть, брызги поднимутся высоко в небеса, и огромная волна обойдет весь земной шар. И тут Эмм рассмеется.

ХА-ХА-ХА-ХА!

Она выслушала, и мысль ей понравилась.

Кто-то послал ей Эмма. Должно быть, судьба.

Перед ним она не была виновата. Эмм освободил ее от этого чувства, сбросил его в море с колоссальным всплеском. Он погладил ее по щеке, встал, чтобы принести ей стакан воды. Его тело — сильные ноги. Ей нравилось смотреть, как он двигается, обнаженный, свободный, как красивое животное. У него была очень белая кожа. В этом году он совсем не бывал на солнце. Без одежды было заметно, что его тело немного несимметрично. Одна нога делала более широкий шаг, чем другая. Легкая хромота. Ей это нравилось. Его глаза — тоже немного разные, если рассматривать их вблизи. Он сел на корточки и протянул ей стакан. Вода была холодная и вкусная. Он опустил голову, положил между ее грудей. Тогда она обняла его за шею и поцеловала, его губы были очень мягкими, и он больше не мерз.

MY MOTHER WAS A SINGER. Моя мать была певицей.

Однажды она спросила его про мать. Она была певицей, исполняла Штрауса, Легара и Кальмана, а больше всего Чайковского, на всех сценах страны. Она слушала с изумлением. Что она себе, собственно, представляла? Возможно, уборщицу в театре. Гримершу. Что угодно, но не опереточную певицу. Она была очень известна, одно время даже, можно сказать, знаменита, сказал Эмм. Она была русской по происхождению, или болгаркой, может немного валахской крови.

Она вышла замуж за человека намного старше, бизнесмена из Суботики, который услышал ее пение и без памяти влюбился. Когда Эмму было года четыре или пять, она начала брать его с собой в турне. Целыми днями он бегал по театру. Когда она пела на сцене, он слушал за кулисами. Писал в штаны от страха, когда она умирала на сцене. Его тошнило от беспокойства, пока она не открывала глаза. Позже она обнимала его и смеялась: дурачок, перестань плакать, я не думала умирать.

YOU LOVED HER VERY MUCH. Ты ее очень любил.

Да.

Его мать была невероятно сильной женщиной.

Она была упрямой. Постоянно задавалась вопросом, в чем смысл жизни, почему люди живут так, как живут, и зачем они живут вообще. Она хотела найти ответы на главные вопросы. Менее важные ее не интересовали. Брак родителей был не совсем традиционен. Они много ссорились, расходясь во мнениях по поводу всего — войны, политики, идеологии. Они двигались в разные стороны. Но не разводились. Держались вместе с того момента, как отец впервые услышал ее пение и решил, что она станет его. Когда Эмму исполнилось пятнадцать, отец умер. Вся его жизнь проходила в ожесточенной борьбе с государственными учреждениями, и Эмм не очень хорошо его знал. А на мать он часто злился. Чисто по-женски она делала все, что взбредет в голову. Не прислушивалась к чужому мнению, не признавала советов. Но часто в конце концов он был вынужден признать ее правоту. Ее смерть он тоже потом простил. Она пошла на это с открытыми глазами, вероятно без сожаления, когда не могла больше петь, а ее второй муж тоже умер. Она была кокеткой, тщеславной и легкомысленной женщиной, которая не хотела стариться, сказал Эмм с некоторой злостью. Потом засмеялся.

Ей нравилось, когда Эмм что-то рассказывал.

Пока Эмм с ней, настоящее реально и имеет смысл.

Тогда жестокие часы, отсчитывающие минуты опустошенности и беспокойства, останавливаются. Когда он заснул, она лежала, опершись на локоть, и рассматривала его лицо — тяжелые веки, резкие точеные черты, светлые волосы, падающие на лоб. Старалась его не разбудить. Ей хотелось только тихо смотреть на его лицо.

ЭММ КАК ПОВЕСТВОВАНИЕ

Обычно она давала своим студентам опорные точки. Хороший рассказ вызывает у читателя определенные ожидания, иногда через намеки или прямые предсказания, как, например, в трагедии «Царь Эдип» или в сказке о Спящей Красавице. Действие протекает в двух планах: то, что происходит в рассказе, и то, что развивается в воображении читателя. Между ними протягивается связь, что и создает напряжение. Не случайно Брехт подчеркивал роль фабулы. Все имеет свое начало, середину и конец. Таково наше восприятие времени. Но ничто не мешает начать рассказ с конца и постепенно, когда рассказано уже достаточно, вернуться к началу событий. В повестовании часто выделяются три части: один, два, три. Предсказания уже непопулярны, их вытеснила психология. Существует два типа повествований: одни исходят из того, что жизнь бессмысленна, и доказывают это, а другие открывают в ней неожиданный смысл. Жизнь также является повестованием. В жизни, как и в литературе, случается, что сталкиваются два типа повествования, например мужское и женское, чтобы дать жизнь третьему. Повествование Эмма проявляло классические черты. Точно в сказке, он переносится в северную страну на остров. На заднем плане проходит война и смерть матери. Встреча с женским началом подготовлена по классическим канонам более ранней встречей и предсказанием, о котором знает только она. Предсказание, возможно, отчасти влияет на развитие женской линии и на совместные действия, происходящие сейчас в данной постели. Похоже, что не просто случайность, а сама судьба свела их вместе. Ей понравилась эта мысль, но насколько она верна? Сейчас уже никто не верит в судьбу, а жаль.

Как заметил Шопенгауэр, задним числом жизнь всегда кажется более логичной. Одна случайность сталкивается с другой, и это вызывает к жизни третью — если оглянуться на прожитую жизнь, все, что случилось, предстает совершенно закономерным. Таким образом, судьба — это то, что мы можем опознать лишь задним числом. Она не может повлиять на повествование Эмма, героиней которого невольно стала. Но ведь ничто не мешает представить, что он послан ей судьбой, каким-нибудь добрым божеством? Она смотрела на его лицо, красивые губы, разрез глаз. Видела его чувствительность и хрупкость. Есть люди с очень большой полярностью — сильный интеллект на одном полюсе и большая ранимость на другом. У таких людей обычно провисает слабая середина. Это приводит к неуравновешенности, дисбалансу и стремлению себя защитить.

МЕЖДУ ТЕМ

Она и сама такая. Но Эмм мужчина. Как многие мужчины, особенно те, которые изменяют женам, он не задавал много вопросов. Принимал ее как данность. Она не имела ничего против. Но она женщина. Если вспомнить предсказание в Мадриде, он появился слишком рано: прежде чем она успела подготовиться к новой любви. Однако. Тем не менее. Кто знает. И кто она такая, чтобы решать, в какой момент своего повествования пришел к ней Эмм — слишком рано или слишком поздно?

В ЗАКЛЮЧЕНИЕ:

в легенде об Амуре и Психее говорится, что нельзя рассматривать лицо спящего возлюбленного. Нельзя искать ответ раньше времени. Забегать вперед.

И НАКОНЕЦ,

существует множество анекдотов, например о Мойше, который так усердно просил Бога о крупном выигрыше в лотерею, что почти терял сознание от молитв, которые, однако, не приносили результата. Однажды небеса разверзлись и показался Господь: Мойше, друг, дай мне хоть один шанс, купи хоть раз лотерейный билет.

УЭЛЬС

Что есть случайность, а что закономерность? Небо на западе впечатляло. Они шли по воде, которая все прибывала, — время прилива. Потом поплыли к скалистому мысу, отрезанному от земли и ставшему островом. Там они долго сидели на камнях, было не холодно. На пляже внизу они увидели другую пару. Мужчина лежал, опершись на локоть и устремив взгляд вдаль. Женщина сидела рядом на корточках. Она собрала горку камешков и теперь кидала их в море, поглядывая на спутника. А он смотрел в сторону американского континента. Женщина опять бросила на него взгляд и кинула еще один камень. Ни движения в напряженной шее мужчины. Женщина немного посидела, опустив руки. Потом сердито глянула из-под челки на мужчину, выбрала камень побольше и бросила его с плеском и брызгами. Мужчина, как бы вызывающе это ни выглядело, не обратил на нее внимания. Что это все могло значить? Они как бы вели беседу. Так обычно и выглядят разговоры мужчин и женщин, думала она, наблюдая. Именно в тот вечер, позже, в отеле возле Головы святого Давида, она узнала, что у него будет ребенок от другой женщины. Он должен был родиться через несколько недель. Он знал об этом давно, но молчал все время, что они были вместе и говорили о свадьбе — после отпуска они должны были пожениться. Теперь разговор уже нельзя было откладывать: в любой момент она могла узнать об этом от кого-то другого. Он говорил, что у него нет никаких отношений с той, другой, что это была случайная связь. Ей казалось, что ее стошнит, пока она его слушает. Ей никогда не забыть комнаты отеля, покрывала в цветочек, безвкусных картин на стенах и графина с водой, за который она потом заплатит хозяину, потому что разобьет его о спинку кровати. Она хотела завести с ним ребенка. Он хотел, чтобы они поженились, очень хотел, но без детей. У него уже был ребенок от первого брака, вполне достаточно. Сколько раз вы спали друг с другом? Не много. Но сколько? Раз двадцать, может. И ты называешь это «не было отношений»? Если мужчина спит с женщиной двадцать раз, это не «отношения»? Нет, не было никаких отношений, просто случайный секс. Она ударила его прямо по лицу. Села в машину и уехала, белая от злости, с пустотой в голове. Поездка обратно в Лондон не соответствовала правилам безопасности. Потом она одна вернулась в Швецию. Сколько она потом прожила с этим человеком? Несколько лет. Это было жалкое зрелище, но она унижалась, чтобы заслужить его любовь. Это было не случайно: с теми, кто нас угнетает, нас связывает противоестественная сила. Но было ли это закономерностью?

В ПОИСКАХ БОГА

Когда у той, другой, женщины родился его ребенок, она впервые за много лет пошла в церковь. Она была в отчаянии и чувствовала, что не выдерживает. Она спросила Бога, что он имел в виду, дав ребенка другой, а не ей. Бог не ответил. Она продолжала ходить в церкви разных конфессий целый год. Вину за его неопределенность, молчание, обманы она взяла на себя. Он сделал ей больно — она не хотела этого признать и обвиняла саму себя. Но разве она недостаточно любила, плохо поддерживала? И любила, и помогала. Как лошадь или верблюд. Если Бог и существует, он определенно не желает снисходить до нее. Надо было, хоть в любой клоаке, найти кого-то еще, кто поддержал бы ее, простил за то, что она такая, какая есть. Возможно, принца-лягушку, возникшего из ила. Потом она встретила Якоба и без памяти влюбилась, уверяя себя, что он — не такой, как все. Может, он и правда был другой. Но она сама оставалась прежней.

ПРИТЧА

Ребенок изначально приходит в наш мир как самокатящееся колесо. Окружающие взваливают на него свое бремя, и колесо превращается в верблюда. Он блуждает в пустыне. Встречает собственный гнев — льва. Верблюд и лев вступают в схватку. И верблюд побеждает льва. В это мгновение верблюд снова становится ребенком, а ребенок — самим собой, колесом, и уже свободно катится в мир.

СПАГЕТТИ

Эмм угощает обедом — торжественный момент. Ее тронула его возня у кастрюль. Она сдержала себя, чтобы не броситься ему помогать, села на кухне со стаканом виски, который он ей подал. Эмм готовил обед очень сосредоточенно — Фауст, склонившийся над ретортами. Сначала соль. Потом спагетти. В конце процедуры вышла заминка: он не мог найти дуршлаг. Она тоже поискала в шкафу и во всех ящиках, но нашла только пару прихваток для гриля. Он накрыл письменный стол в своей холодной комнате. Отопления там не было. Но стол получился красивым: в шкафу нашлись скатерть и белые салфетки. Спагетти выглядели немного одинокими. Перекинув через руку салфетку, он открыл бутылку вина, и оно оказалось хорошим, а спагетти очень вкусными. Они ели и смеялись. После любви на его узкой кровати они лежали молча и неподвижно. Присутствие Эмма очень ненавязчиво. Только запах: отчетливый, влекущий. Лишь с немногими можно по-настоящему заниматься любовью. На удивление мало людей, с которыми можно забыть обо всем, выполняя эти движения. И все-таки наступает момент, когда невысказанное мешает дальнейшему сближению. Что она не рассказала Эмму? Очень многое. Что он не сказал ей? Практически все. За окном, наверное, висела луна; по крайней мере, ей казалось, что свет, проникающий в окна, — лунный.

КОФЕ

Его банка опустела. Было еще не поздно. Они оделись и вышли на улицу. Она видела, что Эмм в плохом настроении. Это из-за денег. Он приехал в Швецию написать доклад. Ему надо на что-то жить. Писать было непросто. Дома, в Белграде, распространено непонятное и жуткое заблуждение, говорил Эмм. Там немало тех, кто считает, что осажденное Сараево изнутри атакует окружающий мир. Название города он произносил необычно. Его язык плавно перекатывал согласные, гласные сливались в единое целое. В Белграде люди жили застывшими мечтами, как в предвоенной Германии: пленники одной идеи. Официант, который их обслуживал, — грек, а может, курд — принес им еще два эспрессо. Эмм говорил о том, что он сам иногда начинает чувствовать себя сумасшедшим, оттого что не хочет поддаваться этому помешательству и пытается реально смотреть на вещи. Он наклонился и дал ей прикурить.

YOUR WIFE? А как твоя жена?

— спросила она.

Он не поднял взгляд. Рассматривал белесый огонек зажигалки, потом пену у края чашки, потом посмотрел на ложку в руке.

SHE WANTS TO LEAVE. Она хочет уехать,

— сказал он.

Не от него, а из страны.

Его жена хотела эмигрировать, уехать вместе с детьми к родственникам в США. Вероятно, скоро она так и сделает. Она убеждена, что начнется война. Эмм допил кофе. За соседним столиком двое усталых таксистов молча листали газеты. В дальнем углу с печальным видом сидел мужчина, негр, в огромной шапке, похожей на гриб. Окна тоже были черными. Она видела в стеклах смутное отражение спины Эмма. Оно слегка дрожало, но сам он сидел спокойно. Повертел ложку, внимательно ее рассматривая.

AND YOU DON’T LIKE IT? И тебе это не нравится?

А как он ей может помешать? Он нащупал в пачке сигарету. Прикуривая, мельком коснулся ее своим светлым взглядом. У них разное восприятие мира. Его жена считает, что ее народ, храбрые сербы, окружены и в большой опасности. Она хочет взять детей и уехать.

I AM PERHAPS A LUNATIC. Я, наверное, ненормальный,

— сказал он. Но именно потому, что он не был националистом, не был захвачен этим массовым психозом, он и не мог покинуть страну. Кто-то из таких, как он, должен же был остаться. Думать о том, что его дети вырастут на другом континенте, не узнают свою культуру, возможно, забудут родной язык, — было невыносимо. Он замолчал. Мужчина за соседним столиком перевернул страницу газеты.

DO YOU LOVE HER? Ты ее любишь?

Эмм глубоко затянулся. Сказал, что они очень разные, и со временем различия только обострялись. Его отражение в окне качалось, как на ветру или как будто стекла изгибались. Но ветра не было. Они расплатились и вышли. Пройдя немного по улице, они крепко обнялись. Обоим было холодно.

БЕЛЫЕ ЦВЕТЫ

Когда она поздно вечером вернулась из университета, на дверной ручке висел пакет из службы доставки цветов. Она прошла на кухню и раскрыла его. Записки там не было. Но она тут же поняла, от кого цветы. Сегодня было десятое, день их свадьбы. Ее накрыла теплая волна — все-таки он думает о ней. Цветы, почти ласка. Белые гроздья бутонов на длинных стеблях. Красиво. Оберточная бумага соскользнула на пол, пока она искала вазу. Вдруг она догадалась, что Якоб заказал их еще до отъезда в Нью-Йорк. Это был заранее организованный подарок. На этот раз не розы, а белые гроздья. Теперь ей стало казаться, что больше всего они подходят для похорон. Она стояла посреди кухни с букетом в руках и не знала, что с ним делать. Потом поставила в вазу на столике у дивана.

ЭМИЛЬ ЧОРАН

писал, что очень важно научиться быть неудачником. Если человек знает, что он неудачник, ему легче живется: не надо напрягаться.

ВЬЮГА

Невесомые маленькие хлопья устремлялись в небеса. Она сидела за письменным столом и смотрела в окно перед собой. Снег шел вверх, это выглядело странно. Потом она разглядела, что некоторые хлопья все-таки летят вниз. Взлеты и падения были частью одного процесса. Небу приходилось изгибаться: оно то расширялось, то сужалось, растягивалось и сжималось.

Метель: пространство, не имеющее направлений, только мерцающее движение, неустанное, как жизнь.

ОСОЗНАНИЕ

того, что человек, заблаговременно отправивший ей цветы, сейчас ласкает другую женщину в Нью-Йорке, вызвало в ее голове короткое замыкание. Представлять это было до того больно, что она била кулаком по стене ванной до крови на костяшках пальцев. Она равнодушно посмотрела на кровь и смыла ее холодной водой. Потом притащила табуретку и все-таки нашла на верхней полке шкафчика пластырь.

НОГИ

В конце ноября ей приснился сон о ногах. Она стояла в незнакомой кухне, где должна была приготовить еды на целую толпу. Ей подносили большие замороженные куски мяса. Когда она поглядела на них, из замороженного блока высунулись ноги разных размеров, и детские тоже. Она поняла, что это ее собственные ноги в разном возрасте. Она разрубила мясо в кухонном комбайне и подала на стол. Но когда ей принесли следующий блок, и там она тоже узнала свои ноги, ей стало плохо, и она отказалась готовить. Тут она проснулась. Что означал этот сон? То, чем она занималась всю жизнь, подумала она: подавала другим на съедение куски собственного мяса. Отдать даже самое важное, основу, фундамент, собственные ноги: не слишком ли?

МИЛОСЕРДНОЕ ЗАБВЕНИЕ

Вечер без музыки — не было сил слушать музыку. Она гладила одежду под радиопрограмму о воспоминаниях. Брали интервью у очень старой женщины. Она забыла все важное, говорила женщина, неудачи и слабости. Но многое другое она помнит предельно ясно. Например, как впервые удалось заглянуть за край обеденного стола — головокружительное впечатление! Или вид собственных ножек среди лебеды и клевера за конюшней, и собственное удивление, что они такие маленькие! Некоторые воспоминания, рассказывала женщина, тонки, как листочки, некоторые толще, как картина или книга. Она, вероятно, имела в виду объемные. В этих трехмерных воспоминаниях человек может существовать довольно долго и обнаружить там то, о чем раньше не задумывался, продолжала она. К примеру, как ей в детстве застегивали пуговицы на корсаже. Можно вызвать в памяти то ощущение и увидеть, как выглядели руки взрослого, застегивающего тебе платье, — а тогда ты не обращала на это внимания. Она с удовольствием погружалась в такие объемные воспоминания. Как-то в детстве она стояла босиком у дома на улице Карлбергсвеген, где они жили. Мимо проезжал верхом красивый молодой офицер в голубой форме. Он натянул поводья и спросил у нее, дома ли ее тетя, в которую он влюблен. Той не было дома. Офицер в голубом огорченно разгладил усы. В следующее мгновение он поднял девочку в седло перед собой. Они проехали всю улицу, девочка и лейтенант, и солнце сияло, и птицы пели, и была весна. Никогда в жизни она не забудет той поездки с лейтенантом, вида своих торчащих ног, запаха седельной кожи и форменной ткани, зеленой травы кругом. Это память о рае!

Она забылась, стоя с утюгом в руках.

Что уготовит забвение ей самой? Ей не терпелось узнать ответ, она готова была поторопить время.

ПОЖИЗНЕННОЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВО

Пока мать была жива, она говорила с ней по телефону каждый день, и сестра тоже. Они продолжали чествовать королеву. Другого выхода не было. Мать была пленяюща, язвительна и остроумна. Она многим нравилась: дама за восемьдесят, с такой бодростью духа, ясным взглядом, с редкой самоиронией. Человек, который не врет, — это же такая редкость. Но тревожное состояние ее не покидало. Дочери были единственными, кого она допускала в свое царство смерти. Весной становилось хуже: страх одиночества перерастал в ужас. Словно запертая птица, ослепленная паникой, бьющаяся в окно, — ее страх передается и тому, кто старается ей помочь. Надо было следить, чтобы мама не узнала ничего об их жизни. Но что-то все-таки надо было рассказывать о себе, иначе бы она стала волноваться. НИКТО ИЗ МОИХ ДОЧЕРЕЙ НЕ БЫЛ СЧАСТЛИВ В ЛЮБВИ. С НАМИ ЧТО-ТО НЕ ТАК. Мама, не накручивай себя. Другие тоже разводятся. В этом нет ничего особенного. Так у многих. Я ЗНАЮ, ЭТО МОЯ ВИНА. Мама, ты ни в чем не виновата. Я прекрасно себя чувствую. Не все разводы такие, как твой. ТЫ БЕСЧУВСТВЕННАЯ, ВСЯ В ОТЦА. Это было неправдой. Но она действительно очень следила, чтобы не выдать своих чувств в период развода, точнее разводов. Стоило на минутку расслабиться и показать, что тебе плохо, как мать тут же говорила вещи, от которых становилось еще хуже: ОН ВЫТИРАЛ ОБ ТЕБЯ НОГИ. ТЫ ПОЗВОЛЯЛА СЕБЯ ИСПОЛЬЗОВАТЬ. НЕ ДУМАЙ, ЧТО Я НИЧЕГО НЕ ЗАМЕЧАЛА. ТЫ ТРЯПКА, КАК ТВОЙ ОТЕЦ. После таких бесед она стояла в ванной и дрожащими руками умывалась холодной водой. Мать говорила правду. Она была трусихой. Позволяла себя использовать, пытаясь заслужить этим любовь. Больше всего она позволяла себя использовать матери. Сестры пытались помогать друг другу, но каждая получала в нагрузку к своим еще и проблемы сестры. Она вела длинные разговоры с матерью, когда развелась сестра, и пыталась ее успокоить, но всегда, несмотря на все усилия, проскакивало какое-нибудь неосторожное слово, которое мать могла истолковать как направленное против нее. Тогда мать звонила сестре, а сестра перезванивала ей. Это был замкнутый круг, и они не могли выбраться из него. Ей понадобилось очень долгое время, практически вся жизнь, чтобы это понять. Почти все, что говорила мать, было правдой. Ложным был только взгляд на вещи. Если бы у нее по-прежнему была ее музыка! Но виолончель, ноты, пластинки, проигрыватель давно заброшены. Она больше не могла выносить музыки, даже слышать ее. Еще хуже стало под конец ее жизни, по-настоящему тяжело, когда она заболела. Ей было трудно дышать. Она почти ослепла. Я БЫЛА ПЛОХОЙ МАТЕРЬЮ. НЕ СПОРЬ СО МНОЙ. Я ЗНАЮ. МЕНЯ ЗАМУЧИЛА БЕССОННИЦА. Я НЕ МОГУ ЧИТАТЬ. ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ТАКОЕ ОДИНОЧЕСТВО. КОГДА ТЫ САМА СОСТАРИШЬСЯ, ТЫ ПОЙМЕШЬ, ЧТО ЭТО ТАКОЕ. Она сидела и слушала, и трубка дрожала в ее руке. Она уже не могла помочь, было поздно — мать вселила в нее такой страх самоубийства или несчастного случая, что, не позвонив один день, она чувствовала себя виноватой. Слушать, не зная, как помочь, не умея облегчить страдания, было тоже мучением. Во время телефонных разговоров она старалась сохранять хладнокровие. Лед — надежная защита. Обязательств перед отцом, мужем, ребенком больше не было. Остался один ребенок — ее мать. Пока мать жива, упрямо думала она, она должна выказывать ей любовь. Поскольку было уже слишком поздно что-то менять, единственное, что оставалось, — это любить. Отмерять дозы любви ложками или детскими бутылочками. Любви? По крайней мере, настойчивого желания доказать, что та ошибается и что в жизни есть место любви. Она так хотела в это верить, нет, более того, она это знала. Когда однажды ночью позвонила сестра и сказала, что мама умерла, это было как гром среди ясного неба. Она никогда не представляла, что это может случиться без нее. Такая долгая жизнь рядом, такая прочная связь — разве она может оборваться так буднично, незаметно? Но так случилось. Поначалу они с сестрой не могли осознать, что случилось. Потом пришло облегчение. Затем — непонятное раздражение. Что произошло? Их родители таинственным образом забирали у них жизненные силы, теперь с этим было покончено. Больше винить было некого.

ПРЯМОУГОЛЬНИКИ СВЕТА

на паркете. Внезапные проблески солнца, хотя стоял уже конец ноября. Происходит невозможное — развод с Якобом. Кожа, которую сдирают. Горькая животная боль. И что делать с такой любовью? Ее невозможно отрицать. Она упала на колени в луч света: Боже, делай со мной что хочешь.

ДОСТОЕВСКИЙ

Зимой улица Рингвэген — ветреная сквозная автострада, которую никто не любит. Они ехали в автобусе после спектакля-монолога по Достоевскому. Эмму понравилось, он похвалил актера. Потом они пили виски в гостиной. Между ними стояли белые цветы на длинных стеблях, не желавшие увядать. LOVELY FLOWERS. Красивые цветы, сказал Эмм. Она не отреагировала. Но он, никогда не расспрашивавший о ее жизни, вдруг спросил, кто это прислал ей такие красивые цветы. Она ответила правду. SO YOU ARE STILL MARRIED? ТАК ТЫ ЕЩЕ ЗАМУЖЕМ? Она сказала, как есть: что муж в Нью-Йорке с любимой женщиной. Что они долгое время жили в любовном треугольнике. Что им было тяжело совсем расстаться, но наконец это удалось. Она была рада, что все ему рассказала. Эмм молчал, положив руку с мягкой ладонью на подлокотник желтого кресла, и рассматривал белые цветы. Внезапно он произнес: THAT MAN WILL NEVER LET GO OF YOU. ЭТОТ ЧЕЛОВЕК НИКОГДА НЕ ОТПУСТИТ ТЕБЯ НАСОВСЕМ. Она сидела на диване и смотрела вниз. Не понимала, как истолковать его тон. Но чувствовала, что происходит что-то важное. Эмм дал ей свободу забыть мужа. А теперь в стене пробита брешь, этого она не хотела. Белые цветы раздирали ей душу.

Ее ответ:

HE MUST; IF ONLY I CAN LET GO OF HIM. Придется, если я отпущу его,

— вырвался непроизвольно и прозвучал эмоциональнее, чем ей хотелось.

I LOVE YOU. Я тебя люблю.

Движения Эмма уверенны и резки. Этой ночью он любил ее несдержанно, бездумно, наваливаясь всем своим весом, он даже кричал. Позже, стоя обнаженным перед ней в спальне, он и сказал эти слова, которые раньше никогда не произносил. Его глаза были откровенны, это она хорошо помнит. Как и то, что она не смогла ответить, хотя очень хотела. Смогла лишь протянуть руку и погладить его по плечу. У нее все внутри сжалось и свербило в сердце. Какое-то время она ненавидела мужчину, приславшего белые цветы.

ПОЯС ЦЕЛОМУДРИЯ

Когда Эмм уедет — она не хотела, чтобы он уезжал, но он скоро уедет, — она никогда больше не должна поддаваться любви. Хватит. Любовь обходится слишком дорого. Это не для нее. Надо было понять это раньше. Ей надо читать и работать. Поменять квартиру. Почувствовать себя ребенком, хоть и с опозданием. Обстоятельства не очень располагают, но, если постараться, получится.

БЫТЬ ЖЕНЩИНОЙ

— незавидная участь, раздраженно сказала по телефону сестра, живущая в другом городе. Всю жизнь мы должны заботиться, с одной стороны, о требовательных родителях, с другой — о капризных детях, но кто, черт возьми, позаботится о нас самих?

МАЛЕНЬКАЯ СТАРУШКА

Раньше она никогда не разглядывала ту маленькую фотографию, что лежала в конверте в ящике стола. Вроде бы она нашла ее в вещах, оставшихся после матери. Маленькая девочка, лет примерно двух, стоит у дома в свободном ситцевом платье с рукавами фонариком. Лицо затеняет капор. Большая сумка, с которой она играла. Рука, которая держит сумку, кажется сильной. Глаза под козырьком капора мучительно неуверенны. Она выглядит как желающая всем угодить усталая тетка. Эта кроха уже научилась улавливать вторые и третьи смыслы. Дитя уже пыталось приспособиться. Перед тем как лечь спать, она осторожно прислонила фотографию к ножке лампы на тумбочке у кровати.

ИЕРУСАЛИМ

В то время мать была еще жива. Когда он отказался прервать курс лекций и вернуться домой, несмотря на то что начиналась война, она купила билет на чартерный рейс и прилетела к нему. В самолете она по радио услышала, что советские танки этим утром окружили здание радиостанции в Риге. Сразу после этого пилот сообщил, что переговоры Лоренса Иглебургера в Багдаде завершились неудачей. Распространялось апокалиптическое настроение. Казалось, весь мир балансирует на острие ножа. Самолет «Эль-Аль» был забит до отказа, остальные компании рейсы отменили. В Иерусалиме их встретили шведские журналисты, у нее тоже взяли короткое интервью. Она собиралась сказать, что солидарна с обоими отверженными народами — палестинским и израильским. Но они увидели по телевизору, как бородатый Ясир Арафат целует Саддама Хуссейна: палестинцам нужны были иракские ракеты. Высказавшись перед камерами журналистов, она забеспокоилась, вспомнив о матери. Она, конечно, не сказала ей о своей поездке — а тут, возможно, ее покажут по шведскому телевидению из Израиля. Она сидела одна в квартире и пыталась заставить себя позвонить матери. Несколько раз даже поднимала трубку, но потом клала обратно. Ее пальцы так онемели, что она не могла набрать номер. Сейчас война грозила ей только одной неприятностью: мама может на нее рассердиться. Эта мысль парализовывала ее. Она пробовала пить виски, и к тому моменту, когда пальцы начали слушаться, она уже была окутана мягкой дымкой алкоголя, и голос был мягок. Телефонный разговор прошел именно так, как она боялась. Нет, даже хуже. Мать напала на нее так рьяно, что она порадовалась, что успела выпить. Все, что числилось за ней в жизни — поступки, мнения, решения, — низводилось матерью до смехотворной попытки тщеславного человека сделать себя более значительным. Ее уступки Якобу были смешны, а самомнение — удушающе. Она чувствовала страх матери — птица с распростертыми крыльями, потеряв голову от ужаса, билась о твердое стекло. Она пыталась возражать — в Израиле сейчас полно шведов, журналистов, которые делают свою работу так же, как Якоб делает свою, и их матери над ними не издеваются. Мать отвечала насмешками. Ее дочь — послушная марионетка в руках мужа, который, разумеется, без труда убедил ее поехать. Мама, мягко говорила она, я сама так захотела. Она пыталась то шутить, то говорить серьезно и следила, чтобы тон был вежливый, но сердце колотилось, потому что уменьшить страх на том конце провода не получалось. К концу беседа приняла совсем ужасный поворот: мать не пощадила и евреев и заявила, что так им и надо, если Саддам Хуссейн задушит их газами. Посреди теплого опьянения ее прямо мороз пробрал по коже. И это говорит ее мать? Она понимала, что страх выел душу. Противоположность любви — не равнодушие и не ненависть, а страх. Разоблачая ничтожество дочери, мать тем самым разоблачала и собственную душу. В конце концов она устала оправдываться. Пару раз она перебивала мать, чтобы сказать, что Бог простирает свою длань и над седой головой матери тоже. Бог? Мать фыркнула, что она разговаривает штампами. В конце она закричала, что не удивится, если ее дочь отравится газом в Израиле. ОК, сказала дочь не без облегчения. Если хочешь узнать мой телефонный номер, пока я еще жива, я тебе скажу. Но та не захотела.

ЭПИЛОГ

Она посидела у телефона. Возможно, поездка уже была не зря, раз выяснилось, что то, что мать называла любовью, было всего лишь вот это. Хотя можно было понять уже давно, что мать ни капли ее не уважает. В конце разговора был момент, который стоило запомнить. До того, как положить трубку, мать сменила тон — прошлой ночью ей приснилось, что отец ее дочерей лежал в постели рядом с ней. Они не занимались любовью, ничего такого, он просто лежал и обнимал ее. Они простили друг друга. Хотя его уже не было в живых, они помирились. Ее голос звучал странно. Дочь у телефона беззвучно возблагодарила Бога. В том, что сон был послан свыше, она не сомневалась.

Три

Когда весь дом спал, она выскользнула наружу. Они все спали в одной комнате, отец на спине, мать на боку, ее рука свешивалась с кровати, и виднелась темная голова на подушке, а сестра в люльке у окна. Стояло лето. Она спустилась по лестнице, ступеньки слегка скрипнули. На веранде пахло затхлостью от дедушкиных пробковых сидений и свернутых флагов. В саду было холодно. Птицы молчали. Между черными стволами вишен висел туман. Брезент над моторной лодкой был красиво усыпан каплями влаги. Краски еще не проснулись. Так выглядит мир, когда его никто не видит, когда он отдыхает от людских взглядов. Она пробралась туда незаконно, сквозь щелку и была невидима. Она села на бабушкину каменную горку и затаила дыхание. Лютики склонились к ее ногам. Она была в заколдованной стране, где царила тишина — ни звука, ни движения. Впоследствии она часто вспоминала этот волшебный миг, стремясь пережить его снова. Но это продолжалось недолго: закричала птица, солнечный луч прорезался из-за леса, и сказка исчезла. Она заметила, что на колене царапина, и почувствовала, что ей холодно и хочется есть.

ПОЭЗИЯ:

это проводник в мире слов, это язык, в который можно забраться и изнутри поймать THE RADIANCE, THE ESSENCE — излучение, сущность. Она записала это в файл, но забыла пометить, кто это сказал. Язык, ведущий нас к волшебным мгновениям, — они случаются, но человек о них забывает.

NEXT TIME. В следующий раз

Он обхватил ладонями чашку кофе, как будто вытягивал из нее тепло. Воскресное декабрьское утро — белесое небо за окном, он сидит у стола на кухне в ее халате, который ему не идет. Очень светлый, почти прозрачный взгляд. Эмм — уставший и небритый. В последнее время он работал без передышки в своей холодной комнатке в Вазастане. Ему не терпелось поскорее закончить. Под глазами лежали темные круги. Несколько ночей он не мог заснуть, новый сосед включал отвратительную музыку. I WOULDN’T HAVE ENDURED THE WINTER IN STOCKHOLM IF IT HADN’T BEEN FOR YOU, — сказал он. (Я БЫ НЕ ВЫНЕС ЗИМЫ В СТОКГОЛЬМЕ, ЕСЛИ БЫ НЕ ТЫ.) Его взгляд блуждал по белесому небу. Она спросила, что случилось. Он ответил, очень спокойно и не отводя глаз от неверного сероватого света на улице, что ночью почувствовал небывалое опустошение, до глубины сознания. Раньше он никогда ничего подобного не испытывал. И сейчас во всем теле чувствовалось оцепенение, поразительный покой. Далеко внизу проехал поезд, они услышали перестук колес на стыках рельс. Его слова ее тронули, она была ему благодарна. Она наблюдала за самолетом над движущимися облаками. Если он хочет, сказала она, он может оставшиеся дни пожить у нее. Эмм перевел на нее взгляд. Мягкий, как песочек, светлый, как рассыпчатый серозем. Улыбнулся: NEXT TIME, в следующий раз. Она налила кофе с молоком — сначала ему, потом себе.

WILL THERE BE A NEXT TIME? А будет ли следующий раз?

Он скоро вернется в Стокгольм, в феврале или в марте. Если то, что он написал, решат напечатать, издательство оплатит билеты на самолет.

YOU AND ME WILL ALWAYS MEET. Мы с тобой обязательно встретимся,

— сказал Эмм.

КРАСНЫЙ АВТОБУС

Так и не одевшись, в накинутом халате, она наблюдала в окно, как он идет к автобусной остановке. По улице мела редкая поземка. Она прислонилась к стеклу. Эмм, без шапки, в длинном пальто, стоял с немного рассеянным видом на остановке. Он не смотрел наверх, не искал взглядом ее окно. Да он бы и не нашел — она жила так высоко, почти на небе, а окон так много. Он даже не заметил, что из-за поворота выехал красный автобус. Она любила его, это правда: в одной из своих жизней она его любила. С облачками снега из-под колес подъехал автобус. Скоро его не будет в Стокгольме. Она смотрела, как он рассеянно поднял голову, услышав шум мотора. Автобус остановился перед ним, открылась передняя дверь. Он вошел, единственный пассажир, дверь закрылась, и теперь его не было видно. Автобус исчез за горкой. Тонкие вихри снега по-прежнему неустанно носились по дороге, белые, летящие, прозрачные. За замерзшими деревьями в парке виднелись серые кварталы Хурнсгатан, за ними прямая — башня церкви Хёгалидсщирка, а на северо-востоке тянулось в небо здание городской ратуши.

СТО ДНЕЙ,

— так она назвала файл, который начала писать в октябре. Это помогало, когда не получалось заглушить себя чем-то другим, когда хотелось отдохнуть от непрерывного беспокойства. Когда пройдет сто дней с того момента, когда она видела Якоба последний раз, занималась с ним любовью, боль, сверлящая душу, точно бормашина, должна немного утихнуть, — так ей думалось в октябре. И вот она уже пишет о другом мужчине. Нежданный, незаслуженный подарок судьбы. Прежде чем выключить компьютер, она подсчитала, сколько дней уже прошло: четырнадцать в октябре, тридцать в ноябре, восемнадцать в декабре. Из ста дней прошло шестьдесят два. Осталось еще тридцать восемь. Их надо тоже пережить. Она вышла из квартиры на лестницу.

СОСЕД

На лестнице она услышала, как он кричит. Когда она позвонила, крики стали громче. Но никто не открывал. В конце концов ей удалось — был уже поздний вечер — найти человека из жилищной конторы, который открыл дверь. Восьмидесятилетний сосед, тот, что похож на старого слона, упал в туалете, и его ноги застряли по обе стороны унитаза. Лысая голова оказалась прижата к трубе под раковиной. Управляющий переступил через большое тело. Они попытались его поднять с двух сторон, но он застрял на удивление крепко. Фарс оказался несмешным. Она позвонила в полицию. Четверо внушительных полицейских, из них три женщины, появились моментально. Но и им не удалось вытащить мужчину, которому, похоже, нравилось внимание. Однако ему вовсе не хотелось проводить ночь в столь жалком положении, и он бранил их за нерасторопность. Шесть человек в его квартире, и никто ничем не может помочь. В жизни встречаются проблемы, которые не имеют решения. Это, казалось, одна из них. Пока они обсуждали разные варианты, например найти кого-то, кто сможет разобрать всю канализационную систему, одна из молодых крупных женщин взялась за дело. Потихоньку раскачивая ее туда-сюда, она сгибала одну застрявшую ногу. Это заняло довольно много времени, и все это время мужчина бурно протестовал. Но ее метод оказался удачным. Ей удалось высвободить одну ногу, а затем и вторую. Вместе с коллегой они медленно вытащили его из туалета. Перед тем как скрыться на носилках в лифте, он триумфально поднял руку в знак прощания.

РЕБЕНОК

Она позвонила своему ребенку, дочке, которая несколько лет назад стала жить отдельно и с тех пор редко давала о себе знать. Спросила, не хочет ли дочь отметить Рождество у нее. К сожалению, я не могу, сказала дочь несколько напряженно. Она уже обещала отцу прийти к нему и его жене со своим другом. Что-нибудь еще от меня надо? — спросила дочь. «Ты мне нужна», — услышала она собственный голос. Она и сама не ожидала, что это вырвется. В трубке молчали. Она заметила, что сердце сильно бьется. Ты мне нужен — говорила ли она это раньше кому-нибудь хоть раз? Я могу приехать сейчас, сказала дочь, уже более естественным голосом. Тогда она ответила, что это, в общем-то, не так срочно, а потом не могла понять, почему она немедленно не сказала «приезжай».

ТЕЧЕНИЕ ВРЕМЕНИ

После этого разговора ей так сильно захотелось обнять своего ребенка — свою малышку, появившуюся, когда она была замкнута и недосягаема, не зная, как должна вести себя мать, — что у нее долго кружилась голова. Она скучала по запаху дочери, по ее округлым ручкам на своей шее, по светлому пушку на затылке. Ей хотелось заново прожить то время, стать другой, не думая, что человек докучает другим самим фактом своего существования, напротив, ликовать и наслаждаться своей удачей. Но время невозможно повернуть вспять.

УТЕШЕНИЕ:

на заднем плане бледный пианист играл что-то из Ференца Листа. Она смотрела передачу с Дереком Уолкоттом, у него были умные, немного усталые глаза, иногда по-волчьи внимательные, если ведущий спрашивал о том, о чем ему не хотелось рассказывать. Лауреат Нобелевской премии и его жена-блондинка обедали в Голубой Башне Августа Стриндберга. Она смотрела, как они в темноте уходят по Дроттнингатан. Это была старая запись, сейчас они находились в другом полушарии под другим солнцем: время мчится через все существующее и через нас самих.

ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ВЕЩЕЙ

В файле «Сто дней» она записала цитату: «Когда десять тысяч вещей предстают в своем единстве, мы возвращаемся к истоку и остаемся там, где и пребывали всегда». (Сэнцень, эпиграф к замечательной книге Марии Дерму, которую она случайно нашла в букинистическом.)

ВЕЩИ:

стопки газет, футбольные мячи, хоккейные клюшки, связанные лыжи, пачки старых пластинок, коробки, перевязанные бечевкой, — однажды утром она вынесла все это из прихожей и сложила на лестнице. Так они договорились во время последнего разговора — того, что завершил их брак. Сложив вещи, она заторопилась: пора было бежать в университет на последний в этом году семинар. Обратно она хотела вернуться попозже. Как в юности, она пошла в кино на два сеанса подряд — на семь вечера и на девять. Для верности зашла еще и в пивной бар на Зинкендамме. Когда она вышла из лифта, горы вещей уже не было — он поступил, как и договорились. Заодно стало ясно, что он опять в Стокгольме.

ШПАГА

На коврике в прихожей она увидела письмо. Он не ожидал, что она поступит столь радикально, — должно быть, она вытащила все даже из подвала. Не стоило стараться, большую часть можно было сразу выбросить, да он и сам мог освободить подвал. Но что особенно жаль, писал он, так это что она не оставила себе шпагу. Шпагу? Собирая вещи, в последний момент она заметила его шпагу, лежащую на книгах на верхней полке. Осторожно завернула ее в кухонное полотенце и положила на одну из коробок на лестнице. Очень больно, писал он, что она так небрежно кинула ее в хлам. Когда он это увидел, у него возникло ощущение, что она отрезала от него кусок мяса и выкинула. Это ее шпага, почему она не захотела оставить ее себе? Почему не могла оставить с собой его любовь, ту часть любви, что принадлежит ей? Пока набиралась ванна, она прочитала письмо несколько раз, держа его дрожащими руками. Шпагу она когда-то сама подарила ему, это была его вещь. Слова на листке расплывались. Что он имел в виду? Шпагу? Его мужественность? Его желание удержать ее рядом? Символы — не плод фантазии.

СИМВОЛЫ

Но как же надо расставаться?

ADIEU. Прощание

Как лучше отрезать еще живую часть самого себя?

МУЖЕСТВЕННОСТЬ И ПРАВДА

Однажды, когда отец уже несколько лет был в больнице из-за кровоизлияния в мозг, он надумал открыть правду. У него был внебрачный сын. Синие глаза отца смотрели встревоженно. Эта новость сильно ее огорчила? Вовсе нет, отвечала она, даже не удивившись. Она уже знала об этом. Правда не может ее огорчить, сказала она отцу, наоборот, она только рада, что он рассказал. Слишком многое замалчивалось. В середине их разговора вошла жена отца. Ей тема беседы не понравилась. Когда дочь уходила, она проводила ее до лифта: Твой отец очень внушаемый. Нет человека наивнее, чем он. Женщины вечно его обманывают. Дочь возразила: неважно, кто мать этого ребенка, главное, что отец захотел ей довериться, даже если и символически. Не надо передергивать. Они говорили на повышенных тонах. Но не думаешь же ты, — сказала жена с насмешкой, — что он так же охотно признавал бы свое отцовство, если бы это была девочка? Почему же нет? — удивилась дочь. Ах, ответила жена, у твоего отца были только дочери, а чтобы чувствовать себя настоящим мужчиной, нужно иметь сына. Одной фразой ей удалось лишить своего мужа и мужественности, и сына, а заодно и дать понять, что дочерей ему было недостаточно. Эта женщина владела виртуозной точностью удара. В следующий раз, когда дочь пришла в больницу, отец расплакался. Его жена внушила ему, что он сделал дочери больно, потому что она входила в лифт со слезами на глазах. Ей стоило немалых усилий убедить отца, что это неправда. Ранит ложь, сказала она. То, что отец захотел сказать ей правду, дало им возможность хоть под конец его жизни говорить откровенно. Перед смертью отец попросил ее связаться с его уже взрослым сыном. Он не видел его несколько лет, скучал по нему и хотел увидеться в последний раз. Она сомневалась, стоит ли это делать, она не хотела, чтобы папина жена получила повод мучить его. Встреча не состоялась.

ОЧЕНЬ ОБАЯТЕЛЬНЫМ

был ее отец. Любим женщинами. Его красота радовала глаз. Не плейбой, он был слишком нежен для этого, но мальчик — слишком слаб, чтобы правильно обращаться с любовью, которую он вызывал в других, слишком слаб, чтобы справляться с любовью, которая возникала в нем.

ПОРАЖЕНИЯ

он испытал одно за другим. Когда он заболел и уже не мог обслуживать себя сам, он стал терять связь с теми, кто был ему дорог. До тех пор, пока он мог пользоваться машиной социальной службы, он ездил к старшей дочери и первым делом просил телефон — жена не разрешала ему личные разговоры без свидетелей. Он садился в желтое кресло в гостиной и нетерпеливо ждал, когда ему принесут аппарат. Положив его на колени, он начинал звонить: сестре, младшей дочери, живущей в другом городе, дальним родственникам. Сердце разрывалось смотреть на эти попытки сохранить подобие личной жизни.

БАБУШКИНЫ ЗОЛОТЫЕ ЧАСЫ

Он принес их однажды в кармане завернутыми в носовой платок и спросил, не хочет ли она взять их себе. Она ужасно обрадовалась. Она помнила, что эти часы всегда висели на цепочке у бабушки на шее. Но больше всего ее обрадовало, что отец подумал о ней и решил сделать такой подарок. Но часы стояли. Давай отдадим их в ремонт, предложил отец. По пути в больницу они остановились, и она занесла их в мастерскую. Через несколько дней она напомнила отцу, что пора заехать за часами. Он, молча, с забитым видом, помотал головой. Оказалось, его жена забрала их и конфисковала в свою пользу. Забудь, сказала дочь. Больше она никогда не видела бабушкиных часов, ни после смерти отца, ни после смерти женщины, на которой он был женат.

САРАЕВО

Обстановка в городе была просто неописуема, люди жили как крысы. Из Сараево в Стокгольм приехал один из друзей Эмма. Ему удалось улететь, пробежав под обстрелом по летному полю. Эмм уже встречался с ним и собирался встретиться еще, но сегодня хочет пойти с ней в кино. Ему захотелось посмотреть фильм, о котором он читал, может, и плохой, но все равно, американскую комедию. Эмм очень занят, работает, не поднимая головы. Она вызвалась прийти в кинотеатр пораньше и купить билеты.

ОН, ТИПА, МЕНЯ ЛЮБИТ,

— сказала девочка, стоящая за ней на эскалаторе. Она обернулась — девочка в черной кожаной куртке. Волосы тоже черные. Рот казался зияющей красной раной. Ее подружка, блондинка с ежиком на голове, жевала жвачку. Голос рассказчицы был резок и горек. — Мы несколько раз переспали. Он говорил, что любит меня, что мы, типа, будем вместе. Я ему поверила. — Тут эскалатор кончился. Они пошли к следующему, она впереди, девочки за ней. Рассказ продолжался: — А вчера я встретила его с какой-то девицей, он был бухой и вешался на нее, а со мной даже не поздоровался, может, и вообще не заметил. Девочка почти закричала: а я же ему поверила, что у нас настоящая любовь, прикинь. Стало тихо. Слышался только стук каблуков. Зашибииись, выразительно сказала девочка с жвачкой, с таким нажимом, что ее долгое иии зависло в воздухе, вибрируя между стен туннеля.

«Типа»? А что, если с нами на самом деле ничего не происходит? Что, если мы живем в матрице, и сами мы только иллюстрации уже написанной story <истории>? Но боль, которую мы испытываем, опровергает эту теорию. Боль наша собственная, индивидуальная.

ЦВЕТОЧНЫЙ КИОСК

в подземном переходе у метро был закрыт. Возле него на картонке спал какой-то человек. Подмораживало.

УЛИЦА КУНГСГАТАН

была черна как ущелье. Прохожих почти никого. Застывшие рождественские украшения висели между домами, медленно раскачиваясь, и, кажется, даже слегка дребезжали.

КИНОТЕАТР

Она перепутала время и пришла почти на час раньше. Купив в пустынной кассе билеты, постояла перед кинотеатром, разглядывая афиши. Сквозь подошвы ботинок пробирался холод и по ногам поднимался в трусы. Она решила больше ни о чем не спрашивать Эмма до его отъезда. Не могла представить, что он вернется обратно.

ЭРИХ МАРИЯ РЕМАРК

Ей смутно помнилась книга, прочитанная в юности, — кажется, Ремарка. Солдат приехал на побывку к невесте. Как им продлить несколько оставшихся часов? В кино идти не хотелось — там время проходит слишком быстро. В кафе то же самое. Тогда они решили пойти в музей, где время почти стоит. Медленно бродили между пыльных витрин с безжизненными экспонатами. Текли минуты. Они брели от стенда к стенду, не говоря ни слова.

КАПУЧИНО

В кафе она закурила. Духота в битком набитом зале была столь же противна, как и холод снаружи. Вокруг сидели молодые ребята в кожаных куртках и больших шарфах. Пока она медленно пила капучино — без вкуса и без запаха, — ей пришло в голову, что то, что ее ожидает, выглядит как улица за окном кафе — черное ущелье. Неожиданно ей захотелось поговорить с матерью. Все, что они могли сказать друг другу, они в конце концов сказали, и не один раз. И все же что-то важное осталось непроизнесенным и сейчас, за столиком в кафе, свербило, точно нож в сердце. После смерти матери она много раз слушала шесть сюит Баха для виолончели, и ей представлялось лицо матери в совсем ином, незнакомом свете. Ей казалось, что партию именно из этой серии мать играла специально для нее, когда она в детстве болела и лежала в кровати. Ей давно хотелось порасспрашивать мать о музыке, но разговора не вышло, мать бросила музыку. А ведь все могло быть по-другому. Она ощутила порыв позвонить ей: — Я приеду на Рождество! И мгновенно услышать радость в голосе матери. Такое тоже бывало. Если застать мать врасплох — неожиданным визитом или радостной новостью, — ее голос наполнялся серебристыми бликами. Особенно когда ее навещали дети: взрывался фейерверк радостных ноток. Она больше ни у кого не слышала такой радости, как брызги шампанского. В матери было много жизни. Большая часть осталась неиспользованной. Никому не пригодившиеся пространства. Каждый раз, когда ей удавалось доставить матери радость, ей и самой становилось теплее от беззаботного, пьянящего чувства. Но часто ее попытки кончались неудачей. От мысли, что ей никогда больше не испытать этого волшебства, становилось тоскливо.

THE EUROPEAN. Европеец

Хотя до прихода Эмма оставалось еще полчаса, она не выдержала столько сидеть в кафе и пошла в киоск с иностранной прессой купить газету «Европеец». Она не сразу заметила, что человек, стоящий у прилавка и машущий ей рукой, показывая на выход, — это Эмм. GET OUT, I DON’T WANT YOU HERE <Выйди, тебе сюда нельзя >. От холода у него был красный нос. Щеки тоже раскраснелись. Он с хитрым видом посмеивался, она никогда не видела у него такого выражения лица. DON’T BE NAUGHTY, BE A GOOD GIRL AND CLOSE YOUR EYES! Не капризничай, будь хорошей девочкой и закрой глаза! Она успела увидеть в руках Эмма оберточную бумагу с красными гномами и что-то еще. Она получит подарок на Рождество. Эмм убрал его за спину. Она обрадовалась, как ребенок. Рождественский подарок! А она-то и не подумала о подарке для Эмма. Она послушно повернулась спиной, пока Эмм заворачивал покупку. Она уже забыла, что пришла сюда за газетой. Нет, сейчас она его не получит. Надо набраться терпения, сказал Эмм. Ее рождественский подарок исчез в глубоком кармане его пальто.

A HORRIBLE TIME OF MY LIFE. Ужасный период в моей жизни

На улице было слишком холодно. В кафе она взяла еще один капучино, за компанию с Эммом. Потертые деревянные столы, деревянные панели на стенах. Музыка из колонок, слишком громкая. Она сказала, что прочитала его рукопись, как он и просил. Хорошо. Чрезвычайно хорошо. Порой ей было трудно и страшно читать. Эмм обхватил чашку ладонями и держал ее на весу. Рукопись не закончена, надо еще несколько дней. Период работы над текстом был просто кошмарным, ужасное время эта зима в Стокгольме. Он имел в виду не только напряжение, которого потребовал текст. У Эмма был совершенно отсутствующий вид. Его взгляд исчез в деревянных панелях за ее спиной. Его лицо — заморожено.

I UNDERSTAND YOU. Я понимаю тебя,

— сказала она и добавила, что это время было и для нее утомительным. Эмм определенно не ожидал такого ответа: он вздрогнул и вопросительно на нее посмотрел. Что именно было для нее утомительным?

WELL… Ну…

всякая суета, развод, например. Просто-напросто зима выдалась нелегкой. Она не собиралась делиться, каким именно было это время для нее, и затушила сигарету, жалея, что об этом зашла речь.

YOU MUST THINK I AM SOMEONE THAT FELL DOWN FROM THE MOON! Ты, похоже, думаешь, что я свалился с луны!

— воскликнул он. Мотнул головой, откинулся на спинку, балансируя на ножках стула и глядя в потолок. Она уткнулась в чашку, прикусив язык. Нет, Эмм не сможет понять, какой была для нее эта зима. И ей не дано почувствовать, что это время означало для него. У них не было времени на разговоры об этом. Они использовали время для другого.

BUT I HAVE NOT FALLEN DOWN FROM THE MOON. I KNEW YOUR SITUATION. FORGIVE ME, I HAVEN’T BEEN OF MUCH HELP TO YOU. Но я не свалился с луны. Я знаю твое положение. Прости меня, я не многим смог тебе помочь.

Она покачала головой, чтобы он не начал говорить лишнего. У нее наворачивались слезы на глаза — неведомо почему, она же никогда не плакала. Почти никогда. Она не могла припомнить, когда плакала последний раз. При всем желании она ничем не может помочь Эмму. Не тот случай. Ничего не поделаешь. Усилием воли ей удалось сдержать слезы. Тут им пришлось вскочить и поспешить в кинотеатр, чтобы не опоздать к началу фильма, который, впрочем, оказался плохим.

ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА

Однажды, навещая отца, она сказала, что не сможет прийти на следующей неделе в обычное время, так как к ней в Стокгольм приезжает мать. Отец разволновался. Во что бы то ни стало, сказал он, он должен встретиться со своей первой женой. Они не виделись уже лет десять. С необычным для него упрямством и волнением он настаивал на встрече любой ценой. В принципе, встречу можно было бы организовать: его нынешняя супруга, у которой непременно нашлась бы куча возражений, в то время как раз была за границей. Отец не раз говорил дочери о своих угрызениях совести по поводу ее матери. Дочь каждый раз отвечала, мол, не надо так терзаться, они с матерью оба виноваты в том, что брак распался, и прошло уже так много лет после развода, целая жизнь. Сейчас нет никаких причин упрекать себя, сказала она. Но отец не сдавался, ему надо было увидеть мать. Похоже, дело было не в угрызениях совести. Дочь колебалась, она не была уверена, захочет ли мать видеться с ним после всего. Но, как она поняла, речь шла о единственной и последней встрече. Отец уже почти не мог ходить и большую часть времени проводил в инвалидной коляске. Но он просил медсестер отвозить его к телефону и звонил каждый день с нарастающим нетерпением. Она обещала поговорить с матерью о встрече, как только та прилетит в Стокгольм. Но перед самым ее прилетом он позвонил опять и сказал, что решил приехать к ней на больничной машине, чтобы дождаться там матери. Но, папа, — сказала она, — я хотела сначала спросить у мамы, как она к этому отнесется. Она не знала, как мать отреагирует. В последнее время, когда заходила речь об отце, она отзывалась о нем все еще очень зло. Ей не хотелось ранить отца подобными впечатлениями. Но тот все продолжал звонить. Это было так на него непохоже, что она поняла, как много значит для него эта встреча. За ужином она сказала матери, не без трепета: отец хочет увидеться с тобой. Мать застыла с поднятой вилкой, потом опустила ее. Знаю, спокойно сказала она. И знала это все эти годы. Я ждала удобного случая. Дочь онемела от удивления. Эти двое за десять лет не обменялись ни единым словом, но каким-то образом сговорились о встрече. Она спросила, не отвезти ли ее в больницу, чтобы не напрягать отца с больничной машиной. Конечно, — сказала мать и вышла в холл. Пока она обувалась и надевала пальто и берет, дочь позвонила в больницу и попросила сестру снова подвезти отца к телефону. Мы приедем через полчаса, сказала она ему. Слава богу, ответил отец с явным облегчением. В семь часов вечера они поднимались в больничном лифте. Мать молчала. Дочь все никак не могла оправиться от изумления. Это было похоже на сон. В отделении было безлюдно и тихо. Ваш отец в гостиной, сказал проходивший санитар. Мать осталась ждать, а дочь поспешила туда. В гостиной у включенного на полную громкость телевизора собрались пациенты в инвалидных колясках. Отец сидел у двери. Она положила руку ему на плечо. Мама приехала, сказала она. Отец просиял. Это было как чудесное исцеление. Никакой коляски, ни в коем случае. Он пойдет сам. Показал на костыли. Преодолев коридор — с одной стороны костыль, с другой дочь, — он остановился, тяжело дыша, и вовсе не от напряжения. Потом они пошли навстречу друг другу, мать в светлом поплиновом пальто и берете набекрень, отец в дырявых тапочках, растянутом свитере, седой и сгорбленный. Все выглядело нереальным. Родители молча обнялись. Единственное место, где они могли посидеть, было у лифта, там стояло два кресла и столик с переполненной пепельницей. Дочь усадила отца в кресло и побежала искать себе стул. Пока они ехали сюда в машине, она молилась про себя, чтобы мать не наговорила отцу колкостей своим особым ядовитым тоном. Но она зря волновалась. Родители сидели молча, разглядывая друг друга. Затем отец поднял руку, провел по волосам. Прости меня, сказал он. Я так плохо теперь говорю, это после инсульта. Он действительно говорил с трудом. Мать ответила: это неважно, я и сама состарилась. Отец возразил: ты не изменилась, все такая же красивая. Мать: ты тоже. Они замолчали. Они говорили правду, оба были очень красивые. Отец сказал: мы можем гордиться нашими дочерьми. Мать: да, действительно. Отец: хорошо, что мы их народили. Мать, с нажимом: это было лучшее, что мы сделали. Время от времени приезжал лифт, посетители приходили и уходили. Отец назвал кого-то из прежних знакомых, помнит ли она его? Да, она его помнила и тоже хотела рассказать ему о нем. Отец внимательно слушал. Подошла молодая рыжеволосая медсестра, спросила, не пора ли отцу спать. Тот сделал возражающий жест: скоро пойду, еще немного. Откашлялся и стал рассказывать историю про своего отца. И тут же стал путаться. Мать его поправляла. Она сразу поняла, что это будет за история, она ее уже слышала. Она хорошо знала его отца и помнила этот случай. Когда он закончил, оба рассмеялись. Глаза у отца были голубые-голубые. Он не отводил от матери глаз ни на секунду. Дочь достала сигарету, отец тоже попросил, она дала ему прикурить и сидела молча. В юности она всегда боялась, когда родители разговаривали между собой, всегда была начеку, готовая вмешаться, отвлечь, разнять. А теперь в этом уже не было необходимости. Отец спросил еще о родственниках. Как ее брат и сестра? Еще живы, сказала мать и добавила: они всегда тебя очень любили, я могу передать им привет, если хочешь. Отец кивнул. Внуки? Да, он с ними встречается, правда, некоторые не навещали его уже давным-давно, но он их помнит. Вскоре снова пришла рыжая медсестра, уже с коляской, и тогда мать сказала, что им, наверное, пора. Наверное, сказал отец. Меня долго укладывать, а девочке скоро уходить. Сестра помогла отцу подняться. Снова мать и отец стояли лицом к лицу. Было приятно тебя повидать, — сказала мать. Он поднял руку и погладил ее по щеке. Спасибо, что зашла. Похлопал ее по плечу, вышло немного неуклюже. Вся встреча заняла минут двадцать, самое большое — полчаса. Сестра увезла отца, и они исчезли за поворотом коридора. Они собрались уходить, но тут дочь обнаружила, что забыла, где оставила пальто. Она оставила мать дожидаться, а сама сбегала в гостиную — но там его не было. Взволнованная пережитыми впечатлениями, она никак не могла вспомнить, заходила ли в палату отца, но поспешила туда. Отец сидел на высокой кровати, сгорбившись, в белой майке, очень худой. Рыжая сестра сидела перед ним на корточках и стаскивала с него брюки. Лицо отца было мокро от слез. Он плакал беззвучно и безудержно, будто сердце вот-вот разорвется. Дочь обняла его. Ее пальто и тут не было видно. Оно нашлось за креслом у лифта. Мать стояла у окна спиной ко всем. Она плотно застегнула пальто, берет сидел на три четверти. Спина была немощной и согнутой. Пойдем? — спросила дочь. Мать, помедлив, кивнула и высморкалась. Они молча спустились в лифте и по дороге домой почти не говорили. С этого дня она больше не злилась на отца. Иногда она говорила, что надеется, что ему довелось испытать любовь со своей новой женой. Сама она не могла дать ему той любви, которая была ему нужна и которую он заслуживал, сказала она без горечи. В ту ночь, когда она звонила матери из Иерусалима, умерший вошел в ее комнату и лег к ней в постель. Он ее обнимал, как будто хотел передать ей силу. Отец тоже стал спокойнее после последней встречи с матерью. Что-то наладилось между ними, что-то получило завершение.

SERBIAN HYMNS. Сербские гимны

— вот что было на диске, который она получила от Эмма в подарок на Рождество. Медитация. Невесомые звуки. Они поднимались в небо и падали вниз. Каменный пол. Полоски света. Музыка — никем не виденный пейзаж, не оскверненный ничьим взглядом. THE RADIANCE. Музыка окружила. THE ESSENCE. Пел мужской хор, монахи православной церкви. Никаких инструментов. Только голоса. Ей вспомнилась глубокая синева Охридского озера, а потом каменная горка в бабушкином саду, аквилегии, тяжелые красные пионы. Отливающая голубым стрекоза застыла на мгновение в воздухе, дернулась и исчезла. Эмм лежал на ковре, раскинув руки. Она лежала, прислонив голову к его бедру, и слушала. Потом исчезло все, кроме света. Мерцающие, танцующие блики. Мельчайшие частички света сломали стены и неистовствовали в пространстве без границ. Все вокруг пришло в движение. Мир теперь состоял из этого света и неустанного движения, да и она тоже. Ее поглотил танцующий свет. Позже, слушая диск еще раз, она испытала такое же ощущение. Мы произошли из света. Мы подсознательно хотим туда вернуться, — так ей подумалось. Сначала это чувство было очень сильным, с годами становилось все слабее, но все равно оставалось. Танцующий свет всегда был где-то рядом.

YOUR WIFE. Твоя жена

Она могла бы и не касаться этой темы. Но в тот вечер они выпили слишком много, к тому же и так оставалось много важных вещей, о которых они никогда не заговаривали. Могла бы не касаться. Возможно, ей хотелось запечатлеть Эмма во времени, а также в их общем повествовании.

MY WIFE. Моя жена

Между ними что-то случилось, что-то погасло, сказал Эмм. Что именно? Этого он не знал. Для этого нет подходящих слов. Тебе надо в этом разобраться, сказала она. Все-таки трое детей. Нельзя отдаляться от человека, не понимая, из-за чего это происходит. Эмм прошелся по комнате с бокалом в руках, улыбнулся ей, потянулся, он казался беззаботным. Сел в желтое кресло, закинул ногу на ногу. Провел рукой по волосам, точно так же, как делал ее отец, но у того этот жест всегда означал неуверенность. MY WIFE. Ему не очень хотелось это обсуждать, насколько она поняла. Возможно, было слишком поздно. Могло также оказаться, что, напротив, слишком рано. Но эти абстракции, двусмысленность — в этом невозможно жить. У всего есть какие-то причины, сказала она, не желая на этот раз менять тему беседы. Если что-то гаснет между людьми, это означает, что что-то горело. Что-то ушло — но его можно поискать. Жизнь — это упражнение во внимательности, сказала она, как будто что-то в этом понимала. Но она знала, почему говорит так убежденно. Оставалось слишком мало времени. Их жизни слегка коснулись друг друга. Бывают моменты, когда хочется продвинуться дальше. Встречаются люди, в которых хочется забраться поглубже, словно в повествование. Но она поступила необдуманно. Мужчины не любят, когда лезут в их отношения с другими женщинами. Все, что им надо, — чтобы их любили. Эмм заложил руки за голову, посмотрел на нее сияющим взглядом.

YOU ARE VERY BEAUTIFUL. Ты очень красивая,

— сказал он.

Комплимент. Ей не хотелось слушать комплименты. Что же она хотела? Эмма. Посадить его повествование в землю как цветок. В настоящую землю. Как делают женщины. Это было очень по-женски с ее стороны — забыть, что каждое существо живет несколько жизней.

INCREDIBLY BEAUTIFUL. Невероятно красивая.

С каждым комплиментом Эмм все больше отстранялся. Прятался, уходил туда, где его не достанут.

Эти мужчины, думала она на диване.

Она не была дыханием земли, ни теми голубыми горами, ни даже принцессой в башне. Она была земной женщиной.

DON’T GIVE ME NICE WORDS. Не надо красивых слов,

— сказала она специально ядовитым тоном, как мать.

BEAUTIFUL AND VERY INTELLIGENT. Красивая и очень умная.

Голос был сух, как ломающиеся в лесу ветки.

МУЖЧИНА

в желтом кресле.

Его взгляд недоступен. Расстаться — почти всегда невозможно. Мужчина со светлыми волосами и красивыми уголками рта. Тень меланхолии. Через шесть дней — Рождество. Времени осталось действительно мало. За Эммом виднелись длинные ряды книг. Торшер бросал пятно света на паркет. Где-то далеко разгоралась буря. Она слышала удары металла о металл. Почти неслышный крик. Озирающиеся бессмысленные глаза прожекторов. Битва, идущая в нескольких часах лёта отсюда. Эмм смотрел на нее отсутствующим взглядом. По крайней мере, ей казалось, что он ничего не выражает.

IT IS TRUE THAT I HAVE TOO OFTEN FELT COMPELLED TO SEDUCE BEAUTIFUL WOMEN. SINGERS, ACTRESS. A WEAKNESS. PERHAPS A REVENGE. По правде говоря, меня слишком часто что-то подталкивало соблазнять красивых женщин. Певиц, актрис. Слабость, а может, и желание отомстить,

— сказал мужчина в желтом кресле.

Естественно, он соблазнял красивых женщин. Она в этом не сомневалась. Слабость или месть, почему бы и нет. Она была не первой, с кем он изменял жене. С чего она вообще взяла, что была единственной, с кем он спит тут, в Стокгольме, в это «ужасное время», A HORRIBLE TIME? Эти мужчины, думала она. Присвоили себе право погружаться в женщин, ничего не замечать и разрывать отношения, когда им вздумается. А к кому прислониться женщине?

SINGERS, ACTRESS. Певицы, актрисы. Да, конечно, мужчина в желтом кресле должен был их соблазнять. Женщина — это проекция. Фантом. Железом по железу, она все время слышала звон. Он стоял в ушах. Пятно света на паркете. Пульсировала боль. Она окоченела. Всего несколько секунд прошло с тех пор, как он сказал, что не мог удержаться и соблазнял женщин, а ее тело уже все заледенело. Те недели, что они провели вместе, — сколько, кстати? — семь — разлетелись в клочья. Над паркетом просыпался дождь мелких белых неровных клочков. Письмо порвано, и слов уже не разобрать, а он уезжает. Ей нет до этого дела. Ссоры им тоже не случилось пережить, и уже не доведется. Многих выражений лица этого человека она уже никогда не увидит. Еще недавно она об этом жалела, а может, ей стоит возблагодарить судьбу? С того момента, как он сказал о своей любви к актрисам и певицам, которая, не исключено, была местью, — а за что, собственно, ему было мстить? — прошло не больше полминуты. За это время она успела склониться головой до колен, рывком выпрямиться, заметить качающееся отражение торшера в стеклянной двери балкона и посмотреть мужчине в желтом кресле прямо в глаза. Его взгляд был холоден, или ей так показалось. Потом в нем промелькнуло что-то осмысленное — выражение, как у человека, который не хочет, чтобы его ударили.

YOU IDIOT, YOU ASSHOLE. Ты идиот, ты козел.

Ее голос был не ехиден, просто невыносимо четок.

Ей захотелось убежать. Да-да, это ревность, она узнала это чувство. Не к живым женщинам. Она ревновала к тому представлению о женщинах, которое имели мужчины, некоторые из них. Ей не хотелось быть лишь представлением. Возможны ли живые встречи людей, встречи обнаженные, не прикрытые представлениями? Определенно, не в нашей земной обыденности. Не в земной любви. Возможно, они происходят в музыке. Они встретились, относясь с уважением к личному пространству, осторожно вовлекли друг друга в совместное повествование. Но разойтись подобным же образом не получилось. Ей следовало снабдить его надежным судном и обеспечить попутный ветер для возвращения домой, а она от расстройства произносит недобрые слова, впрочем, разочарована она, прежде всего, в самой себе. Она встала, но не успела сделать и несколько шагов, как он твердой рукой ее остановил.

LET GO OF ME. Отпусти.

Она попыталась вырваться из его рук.

I AM NOT THE BEAUTIFUL WOMAN YOU ARE LOOKING FOR. Я не та красотка, которую тебе надо.

Он держал ее крепко, потом хватка стала мягче. Она посмотрела ему в глаза. Они ничего не скрывали. Он поцеловал ее мягкими губами и отнес в постель. Позже она вспоминала это, как будто плыла в темном в быстром потоке воды среди скалистых островов и гротов, невероятно глубоких, где на дне шепчет и дышит море. А он шептал ей о поездках, которые они вместе совершат в будущем, которого у них не было. Нашептывал названия островов, куда ее увезет, и лесов, где танцуют вакханки. Она не различала, где его голос, а где журчание закручивающегося водоворота. Он возвращается домой. На краткий отрезок пути он взял ее с собой, но скоро должен оставить. Он уже приближается к дому, видны контуры родных гор. Он отпускает ее. Лежит ничком поперек ее тела и плачет. А может, и не плачет, может, это сухие всхлипы, короткие отрывистые звуки.

Им больше не о чем было говорить. На улице стемнело. Она слышала, как он из другой комнаты вызывает такси. Она не стала вставать, а он не стал заходить к ней перед уходом. Вскоре она услышала, как хлопнула дверь.

ADJÖ. ПРОЩАЙ,

— этого они не сказали друг другу. Не хватало еще одной встречи, чтобы осторожно закончить повествование.

Я НЕ МОГУ,

— сказала она Якобу, который позвонил и предложил встретиться. Похоже, ему это было важно. Он хотел бы увидеться, даже если совсем ненадолго. А что, та тебя не удовлетворяет? — спросила она таким ехидным тоном, что сама поежилась. В трубке молчали. Потом он сказал, нет, отчего же, та его полностью удовлетворяет. Он просто соскучился и хотел бы увидеться с ней перед отъездом, например выпить кофе в кафе. Она не поинтересовалась, куда он уезжает. Мы можем остаться друзьями, сказала она. Друзьями — это слишком мало, ответил Якоб. Потом она сидела, прижав трубку к щеке, и ломала голову, как понимать его слова. Может, как комплимент. Но это был не комплимент, это была любовь. Та часть любви, что принадлежит ей. Она не могла ее принять. Отказываться от встреч с ним казалось тяжелее, чем опрокинуть Гималаи. Перед сном она выпила несколько таблеток снотворного.

–

НАКАНУНЕ РОЖДЕСТВА:

она не думала вылезать из постели в этот день.

I’LL CALL YOU. Я тебе позвоню.

Но все-таки было еще не Рождество. Вечером она позвонила Эмму, чтобы попрощаться. Чтобы сделать это по-человечески. Без оскорблений. Без злых мыслей. Она долго слушала гудки, пока он не ответил. Он был пьян. Раньше она его таким не видела. Слышались голоса и музыка. Его голос казался чужим, но это был он. К нему приехал друг из Сараево, сказал он. Отец друга погиб. А ему удалось выбраться из осажденного города. Теперь он хочет туда вернуться. Эмм пытается его отговорить: какой в этом смысл, отца не вернешь, а в Сараево по-прежнему опасно. Она чувствовала, что он торопится закончить разговор. Музыка на заднем плане орала на полную громкость, так что его слова было трудно разобрать. Наконец она услышала: I’LL CALL YOU — я тебе позвоню, — и они повесили трубки.

ЗАЛИВ ОРСТАВИКЕН

затянул поверхность воды тонким прозрачным ледком с голубоватыми отблесками. У берега торчал замерзший тростник. Подальше виднелась трещина. Она долго шла вдоль воды, несколько часов. Дома раздался звонок — подруга, с которой они давно не виделись, предлагала встретиться, она с радостью согласилась. Вечером они сидели в кафе. Она рассказала, что в августе видела подругу во сне. Они вместе рассматривали рыцарские доспехи, вращающиеся вокруг земли. Какой кошмар, что мы привыкаем к такому состоянию, сказала подруга в том сне.

Она пришла домой совершенно вымотанная и сразу заснула. Проснувшись среди ночи, она увидела, что огонек автоответчика мигает. Вечером она этого не заметила.

I AM READY. THE BOOK IS FINISHED. I AM FINALLY FREE. I FEEL AS IF AN IMMENSE HEAP OF SHIT HAD BEEN CAST OFF MY SHOULDERS. I AM CALLING FROM ARLANDA. MY PLANE WILL LEAVE IN A FEW MINUTES. I KNOW THAT WE WILL MEET, SOMETIME, SOMEPLACE. I LOVE YOU.

Я все сделал. книга закончена. я наконец свободен. чувствую себя, как будто с плеч упала огромная гора дерьма. я звоню из Арланды. самолет взлетает через несколько минут. я знаю, что мы встретимся. Когда-нибудь, где-нибудь. я тебя люблю.

Она закурила и прослушала сообщение Эмма два раза, потом еще пять. Слушала голос, доносящийся из аппарата и уплывающий туда же. Медленно бродила по квартире, не зажигая света.

ВОДА

На кухне она выпила пару стаканов воды.

Долго простояла у мойки, где, как и всегда, на полу было теплое место: внизу, в теле дома, проходила труба водопровода. Уличный фонарь за окном горел неярким голубоватым светом. Она думала о человеке, сидящем сейчас в самолете. Темные дома — далеко под ним. Долины и реки. Города и церкви. Все сливается. Земля под нашими ногами тонка. От жизни до смерти можно докинуть камнем, а может, расстояние и еще меньше.

Зима обещала быть длинной, впереди была большая часть. Она могла бы его любить, но так не сложилось. Единственное, в чем она могла его упрекнуть, так это что он не попрощался нормально. Иногда это сложно. Она походила по комнате. Наконец легла на диван и укрылась одеялом. Никакой музыки. Только стук поездов, изредка проезжающих по мосту. И тишина, которую они оставляют после себя.

Ледяной ветер января и темнота февраля. Потом март и апрель. Она теперь никому ничего не должна. Может, даже собственному ребенку. Сделанного назад не вернешь. Прожитое прожито. Она могла бы выйти на улицу и лечь под одним из голых деревьев, пока еще зима, и земля достаточно холодна — это простой способ умереть. Стоило подумать об этом, и ей стало легче. Она хотела быть свободной — и вот она свободна. Она лежала на диване и смотрела на небо. Черное, беззвездное. Только свобода вокруг, она не находила более подходящего слова для этого ощущения: свобода не только в ней, но и в ее комнате, и в черном и совершенно пустом пространстве за окном. Она не всегда будет свободной, но всегда будет помнить это мгновение.

* * *

(ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА

Через несколько лет, а точнее, почти через четыре года, когда война была окончена и на Балканах воцарился ненадежный и несправедливый мир, они встретились в Амстердаме на конференции по помощи Сараевскому университету. После доклада она спускалась по ступенькам и увидела Эмма. Он сидел довольно далеко в зале. Позже он подошел к ней сам. Они пошли в ресторан у канала Херенграхт. Да, она его вспоминала. Например, когда последний раз закрывала за собой дверь квартиры, переезжая в другую. Она знала, что теперь у него не будет ни ее адреса, ни телефона. Эмм сказал, что искал ее. В отличие от нее, он знал, что они встретятся на этой конференции. А когда сегодня утром он проснулся в отеле, ему показалось, что она стоит в его комнате, что она уже пришла, чтобы остаться с ним. Видение было столь явственно, что ему с трудом удалось себя убедить, что в комнате никого нет. Она заметила, что он постарел, волосы почти совсем поседели. На щеках появились морщины. Я был вынужен уехать так, как я уехал, сказал Эмм. Я не знал, что бывают такие женщины, как ты. Я никогда и ни в ком не видел такой искренности, как в тебе. К тому моменту, когда я это понял, я этим уже злоупотребил. То, что он таким образом признался, что у него в Стокгольме были другие женщины, не причинило ей боли. Если только чуть-чуть, но не так, как раньше. Разница была очевидна. Она покачала головой, когда он предложил ей продолжить отношения. Он сказал, что теперь все возможно. Он изменился. Ей надо только поверить. В ДРУГОЙ РАЗ, сказала она с улыбкой, зная, что другого раза не будет. Эмм потянулся за счетом, хотел заплатить сам. Она подождала его, и они пошли вдоль канала, где огни из окон странных узких голландских домов танцевали на воде. В канале плавали листья. Несмотря на позднюю осень, было еще тепло, и он на мгновение обнял ее за плечи, и ей было приятно, но на Радхаусстрат они разошлись в разные стороны.)

Content

Агнета Плейель
Пережить зиму в Стокгольме

Один

Два

Три