Уилбур Смит

Муссон

Моей жене, моей драгоценной Мохинисо посвящается — с любовью и благодарностью за все волшебные годы нашей совместной жизни.

~

Трое мальчиков прошли по лесистому оврагу за церковью, так, чтобы их нельзя было увидеть из большого дома или конюшни. Том, старший из братьев, по обыкновению шел впереди. Самый младший шагал сразу за ним, и когда Том остановился в том месте, где ручей поворачивает к деревне, возобновил спор:

— Почему я всегда должен караулить? Почему мне нельзя участвовать, Том?

— Потому что ты не дорос еще, — властно ответил Том. Он разглядывал небольшую деревню в долине, которая теперь была как на ладони.

Из горна в кузнице поднимался дым, за домом вдовы Эванс восточный ветер трепал развешанное белье, но людей не было видно. В такой день большинство мужчин работают на полях отца, потому что пора убирать урожай, а те женщины, что не помогают им, заняты в большом доме.

Том довольно улыбнулся — в предвкушении.

— Нас никто не заметил.

Никто не расскажет отцу.

— Это нечестно. — Дориана не так-то легко было переспорить. Медно-золотые волосы мальчика упали на лоб, придавая ему вид рассерженного херувима. — Ты мне ничего не даешь делать…

— А кто позволил тебе на прошлой неделе пустить сокола? — возразил Том. — Кто разрешил вчера выстрелить из мушкета? Кто научил управлять катером?

— Да, но…

— Никаких но, — сердито сказал Том. — Кто у нас капитан экипажа?

— Ты, Том. — Под взглядом брата Дориан потупил зеленые глаза. — Но все равно…

— Можешь пойти с Томом вместо меня, если хочешь, — впервые негромко заговорил Гай. — Я постерегу.

Том повернулся к своему брату-близнецу, а Дориан воскликнул:

— Правда, Гай? Правда можно?

— Нет, нельзя! — отрезал Том. — Дориан еще ребенок. Он останется на крыше и будет караулить.

— Я не ребенок! — яростно возразил Дориан. — Мне почти одиннадцать.

— Тогда покажи волосы на яйцах, — вызывающе произнес Том. С тех пор, как у него самого в промежности появилась растительность, это стало непререкаемым доказательством его старшинства.

Дориан отмолчался — у него не было даже пушка, никакого сравнения со старшим братом. Но он повел атаку с другого направления.

— Я посмотрю, и все.

— Ладно, но только с крыши, — отрезал Том. — Пойдем. Мы опоздаем. — И он начал подниматься по крутому склону оврага. Братья, недовольные каждый по своему поводу, следовали за ним.

— Да и кто может прийти? — не отставал Дориан. — Все заняты. Даже мы должны помогать.

— Черный Билли, — не оглядываясь, ответил Том. Это имя заставило замолчать даже Дориана. Черный Билли — старший сын Кортни. Его мать, эфиопскую принцессу, сэр Хэл Кортни привез из Африки, когда вернулся из первого плавания к этому загадочному континенту.

Невеста королевского рода и корабль, полный ценностей, отнятых у голландцев и язычников… целое состояние, позволившее отцу больше чем вдвое расширить старинное поместье и тем самым сделать семью одной из богатейших в Девоне; с ней могли соперничать только Гренвиллы.

Уильяму Кортни, Черному Билли, как прозвали его братья, почти двадцать четыре года; он на семь лет старше близнецов. Он был умен, безжалостен, отличался мрачной хищной красотой. У младших братьев были все основания бояться и ненавидеть его. Заслышав его имя, Дориан содрогнулся, и последние полмили мальчики прошли молча. Наконец они свернули в сторону от ручья и, добравшись, куда собирались, остановились под большим дубом, где прошлой весной свил гнездо полевой лунь.

Том сел у дуплистого ствола, чтобы отдышаться.

— Если ветер не переменится, завтра утром сможем поплавать, — объявил он, снимая шапку и утирая рукавом потный лоб.

В шапке торчало перо кряквы — первой утки, убитой его собственным соколом.

Том осмотрелся. Отсюда была видна почти половина поместья Кортни, пятнадцать тысяч акров пологих холмов, лесов, пастбищ и пшеничных полей, которые тянулись до самых утесов на берегу, доходя почти до порта. Но все было так знакомо, что Том не стал долго обозревать окрестности.

— Пойду выясню, нет ли кого на берегу, — сказал он, вставая. И, пригнувшись, осторожно двинулся к каменной стене, окружавшей церковь.

Поднял голову и заглянул за ограду.

Церковь построил его прадед, сэр Чарлз, рыцарское звание которому принесла служба доброй королеве Бесс.[1] Капитан морского корабля, он с большим успехом сражался против армады Филиппа Испанского. Более ста лет назад сэр Чарлз возвел эти стены во славу Господа и в память о действиях флота у Кале. Именно там он заслужил свое звание; многие охваченные огнем испанские галеоны были выброшены на берег, а остальные рассеяла буря, которую вице-адмирал Дрейк назвал Божественным Ветром.

Церковь — красивое восьмиугольное здание из серого камня с высокой колокольней; с нее в ясный день можно было увидеть Плимут, до которого больше пятнадцати миль. Том легко перемахнул через стену и по яблоневому саду подобрался к дубовой двери ризницы. Чуть приоткрыл ее и прислушался. Все было тихо.

Тогда он юркнул внутрь и подошел к двери, ведущей в само здание.

Солнечный свет сквозь высокие витражи проникал в церковь. По стенам и полу были разбросаны разноцветные пятна. На окнах за алтарем была изображена битва английского флота с испанским, Господь с облаков одобрительно взирал на горящие испанские галеоны.

Витражи над главной дверью добавил отец Тома. На этот раз побежденными врагами были голландцы и орды мусульман, над битвой возвышался сам сэр Хэл, героически поднявший меч, и рядом с ним — эфиопская принцесса.

Они были в доспехах, а на их щитах сверкал крест ордена Святого Георгия и Священного Грааля.

Церковь пустовала. Приготовления к венчанию Черного Билли, назначенному на следующую субботу, еще не начались. Здание было в распоряжении Тома. Он вернулся к входу в ризницу и выставил голову. Сунул два пальца в рот и резко свистнул. Почти сразу оба брата перебрались через стену и побежали к нему.

— Давай на колокольню, Дорри! — приказал Том и, когда ему показалось, что рыжеволосый брат собирается возразить, угрожающе шагнул к нему.

Дориан скорчил гримасу, но исчез на лестнице.

— Ее еще нет? — спросил Гай с дрожью в голосе.

— Нет. Рано.

Том пересек зал и стал спускаться по темной каменной лестнице, ведущей в подземный склеп. Внизу он развязал клапан кожаной сумки, висевшей у него на поясе рядом с кинжалом, достал тяжелый железный ключ, который утром взял в кабинете отца, открыл замок на решетчатой двери и распахнул ее. Дверь заскрипела.

Том без колебаний вошел в склеп, где в каменных саркофагах лежали его предки. Гай последовал за ним с меньшей уверенностью. Присутствие мертвых всегда вызывало у него беспокойство. У входа он задержался.

Свет пробивался в склеп через окно, расположенное на уровне земли, освещение было слабым и необычным.

Вдоль изогнутых по кругу стен размещались каменные и мраморные гробы. Всего шестнадцать: Кортни и их жены — членов семьи хоронили здесь со времен прадеда Чарлза. Гай невольно посмотрел на саркофаг, средний из трех, принадлежавших отцовским женам, в котором покоились бренные останки их с Томом матери. Крышку украшало резное изображение матушки, и Гай подумал, что она прекрасна, как светлая лилия. Он не знал ни ее, ни вкуса молока из ее груди — три тяжелых дня, когда на свет рождались близнецы, столь нежное существо не вынесло. Она умерла от потери крови и изнурения через несколько часов после первого крика Гая. Мальчиков вырастили несколько нянек и мачеха, мать Дориана.

Гай подошел к мраморному гробу и склонился у его изголовья. Прочитал надпись: «Здесь покоится Маргарет Кортни, любимая вторая жена сэра Генри Кортни, мать Томаса и Гая, ушедшая из жизни 2 мая 1673 года. Теперь она в лоне Христа».

Он закрыл глаза и начал молиться.

— Она тебя не слышит, — не очень любезно заметил Том.

— Нет, слышит, — ответил Гай, не поднимая головы и не открывая глаз.

Том утратил интерес к брату и пошел вдоль саркофагов. Справа от его матери лежит мать Дориана, последняя жена отца. Всего три года назад катер, на котором она плыла, перевернулся у входа в залив, и высокие волны унесли ее в море. Муж пытался спасти ее, но течение оказалось чересчур сильным, и сам Хэл едва не утонул. Их обоих выбросило у продуваемой ветром рощи в пяти милях ниже по берегу, но к тому времени Элизабет захлебнулась, а Хэл был на последнем издыхании.

Том почувствовал, как из глубин его души поднимаются слезы: он любил мачеху, как не мог любить мать, которой никогда не знал. Он откашлялся и вытер глаза, прогоняя слезы, чтобы Гай не заметил его детскую слабость.

Хотя Хэл женился на Элизабет главным образом для того, чтобы у его осиротевших детей была мать, вскоре все в ней души не чаяли, как и в Дориане, с того дня, как она дала ему жизнь. Все — кроме Черного Билли.

Уильям Кортни не любил никого, кроме отца, и ревновал его свирепо, как пантера. Элизабет защищала мальчиков от его мстительного внимания, пока море не поглотило ее, оставив их без защиты.

— Тебе не следовало оставлять нас, — негромко сказал Том и тут же виновато взглянул на брата. Но Гай, погруженный в молитву, не услышал его, и Том перешел к следующему гробу, расположенному подле саркофага Маргарет. Здесь лежала Юдифь, эфиопская принцесса, мать Черного Билли. Мраморная статуя на крышке изображала красивую женщину с яростным, почти ястребиным лицом — его унаследовал сын. Она была в доспехах, как подобает командующей армией в войне с язычниками. На поясе — меч, на груди — щит; на щите — коптский крест, символ Христа, предшественник даже католического.

Густые курчавые волосы короной венчали непокрытую голову. Глядя на нее, Том почувствовал, как в нем оживает ненависть к ее сыну.

— Жаль, лошадь не сбросила тебя раньше, чем ты зачала своего щенка. — Это он произнес вслух.

Гай встал и подошел к нему.

— Разговоры с покойниками приносят неудачу, — предупредил он брата.

Том пожал плечами.

— Сейчас она ничего не может мне сделать.

Гай взял его за руку и подвел к следующему в ряду саркофагу. Оба знали, что тот пуст.

Крышка не закрыта.

«Сэр Фрэнсис Кортни, родившийся 6 января в графстве Девон. Рыцарь ордена Подвязки, ордена Святого Георгия и Священного Грааля, навигатор и моряк, исследователь и воин. Отец Генри и доблестный джентльмен, — прочел Гай. — Несправедливо обвинен в пиратстве проклятыми голландскими поселенцами мыса Доброй Надежды и жестоко казнен 15 июля 1668 года. Хотя его бренные останки покоятся на далеком, суровом африканском берегу, память о нем жива в сердце его сына Генри Кортни и в сердцах всех смелых и верных моряков, которые ходили по океану под его командованием».

— Как отец мог поставить здесь пустой гроб? — удивился Том.

— Думаю, он собирается как-нибудь вернуть тело деда, — ответил Гай.

Том пристально взглянул на него.

— Он сказал тебе об этом?

Парень ревниво следил, как бы отец не сообщил брату нечто особенное. Мальчики преклонялись перед отцом.

— Нет, — признался Гай, — но я жду от него этого.

Том утратил интерес к разговору и прошел в центр открытого пространства, где был выложен из гранита и пестрого мрамора странный круглый рисунок. В четырех точках круга располагались медные котлы, какие-то люди помещали в них древние стихии: огонь, воду, воздух и землю; это происходило в полнолуние во время зимнего солнцестояния, когда собирался орден Святого Георгия и Священного Грааля. Сэр Генри Кортни — рыцарь-навигатор этого ордена, как и его отец и дед.

В центре куполообразной крыши склепа находилось отверстие. Здание построено так хитро, что в полнолуние рисунок на каменном полу освещается и таинственный, черного мрамора, девиз ордена: «In Arcadia habito»,[2] становится прекрасно виден. Мальчики еще не знали глубокого смысла этого геральдического девиза.

Том ступил на готические буквы, прижал руку к сердцу и начал читать присягу, которая когда-нибудь и его сделает рыцарем ордена:

— Я верю и буду защищать эту Веру всей жизнью. Я верю в единого Бога в Троице, в вечного Отца, вечного Сына и вечный Святой Дух.

— Аминь! — негромко воскликнул Гай. Братья старательно изучали череду вопросов и ответов, звучащих при вступлении в орден, и после сотен повторений знали их наизусть.

— Я верю в Единую церковь Англии и в божественное право ее представителя на земле Вильгельма Третьего, короля Англии, Шотландии, Франции и Ирландии, Защитника Веры.

— Аминь! — повторил Гай. Однажды обоим близнецам предстоит стоять в свете полной луны и давать клятву.

— Я буду поддерживать церковь Англии. Я буду противостоять врагам моего суверенного господина Вильгельма… — искренне продолжал Том голосом, который уже почти перестал казаться детским. Но неожиданно замолчал — из отверстия на крыше над его головой послышался негромкий свист.

— Это Дорри! — испуганно сказал Гай. — Кто-то идет.

Оба застыли, ожидая второго свиста, более громкого: он означал бы тревогу и опасность. Но его не было.

— Это она, — улыбнулся Том брату. — Я уж боялся, не придет.

Гай не разделял его радости. Он нервно почесал шею.

— Том, мне это совсем не нравится.

— У тебя яиц нет, Гай Кортни! — рассмеялся Том. — Не попробуешь — так никогда и не узнаешь, до чего это приятно.

Шорох соломы, легкие шаги на лестнице — и в склеп вбежала девушка. Она остановилась у входа, тяжело дыша, ее щеки раскраснелись. На холм она поднималась бегом.

— Кто-нибудь видел, как ты выходила из дома, Мэри? — спросил Том.

Она покачала головой.

— Никто не видал, мастер Том. Все коров доят.

Говорила она на местном диалекте, но ее голос звучал легко и приятно. Отлично сформировавшаяся фигура, полная грудь, пышный зад. Мэри старше близнецов; ей скорее ближе к двадцати, чем к пятнадцати. Кожа безупречная, гладкая, точно знаменитое девонское масло, а спутанные темные кудри обрамляют привлекательное полное лицо. Губы у нее розовые, мягкие и влажные, глаза хитро прищурены, взгляд опытный.

— Ты уверена, Мэри, что мастер Билли тебя не видел? — настаивал на своем Том.

Она замотала головой, так что затряслись кудри.

— Нет. Я заглянула в библиотеку, перед тем как выйти; он там, как всегда, с головой ушел в книги.

Она подбоченилась; руки у нее были красные из-за работы в посудомойне. Она почти обхватила ими стройную талию. Глаза близнецов проследили за этим движением Мэри и остановились на ее теле. Платье и нижние юбки доходили до середины полных икр, лодыжки были тонкими, а ноги — босыми и грязными. Мэри увидела выражение глаз парней и улыбнулась, сознавая свою власть над ними.

Подняв руку — оба взгляда послушно сопроводили это движение, и Мэри выставила грудь так, что сдерживающая лента туго натянулась, — она принялась возиться со шнуровкой корсета.

— Ты обещал, я получу за это шесть пенсов, — напомнила она Тому. Тот пришел в себя.

— Да, Мэри. — Он кивнул. — Шесть пенсов за нас обоих, за Гая и за меня.

Она тряхнула волосами и показала розовый язык.

— Хитрый ты, мастер Том. Шесть пенсов за одного, за двоих будет шиллинг.

— Не глупи, Мэри. — Он порылся в кошельке и вытащил серебряную монету. Подбросил ее в воздух.

Монета блеснула, вращаясь, и Том поймал ее и протянул на ладони Мэри, чтобы посмотрела.

— Целый серебряный шестипенсовик, и все тебе.

Мэри снова покачала головой и потянула ленту корсета.

— Шиллинг, — сказала она, и корсет раскрылся на дюйм.

Оба мальчика смотрели на открывшуюся серебристую кожу: она резко отличалась от загорелых веснушчатых плеч.

— Шиллинг, или до свиданья. — И она с деланным равнодушием пожала плечами.

При этом движении одна ее грудь наполовину вывалилась из платья, скрытым остался только выпуклый сосок, но из-под блузы выглядывал его рубиновый ореол. Оба мальчика лишились дара речи.

— Язык проглотили? — насмешливо спросила Мэри. — Думаю, здесь мне нечего ловить. — И она повернулась к лестнице, взметнув юбки так, что мелькнул округлый зад.

— Подожди! — сдавленно позвал Том. — Пусть будет шиллинг, Мэри, красавица.

— Сперва покажи, мастер Том. — Она бросила взгляд через веснушчатое плечо.

Он лихорадочно рылся в кошельке.

— Вот, Мэри. — Том достал монету, и Мэри медленно подошла к нему, покачивая бедрами, как плимутская портовая девка.

Она взяла монету из его пальцев.

— Ты считаешь меня красивой, мастер Том?

— Ты самая красивая девушка во всей Англии, — ответил Том, абсолютно искренне. Он потянулся к ее большой круглой груди, которая полностью показалась из-под корсета.

Мэри хихикнула и шлепнула его по руке.

— А как же мастер Гай? — Она посмотрела мимо Тома. — Тебе ведь впервой, мастер Гай?

Гай с трудом сглотнул, но не сумел сказать ни слова. Он потупился и багрово покраснел.

— Это у него в первый раз, — подтвердил Том. — Начинай с него. А я потом.

Мэри подошла к Гаю и взяла его за руку.

— Не бойся. — Она улыбнулась, стрельнув глазами. — Больно не будет. — И повела его в глубину склепа.

Мэри тесно прижалась к Гаю, и он ощутил ее запах. Вероятно, Мэри не мылась целый месяц, и от нее сильно пахло кухней, где она работала, свиным жиром и древесным дымом, потом, как от лошади, и раками, которые варятся в кипятке.

Гай почувствовал, что его вот-вот вырвет.

— Нет! — выпалил он и вырвал руку. Я не стану. Не могу… — Он был готов расплакаться. — Иди первый, Том.

— Но я позвал ее для тебя, — хрипло произнес Том. — Когда поймешь, как это приятно, с ума по ней будешь сходить.

— Пожалуйста, Том, не заставляй меня. — Голос его дрожал, Гай в отчаянии бросил взгляд в сторону лестницы. — Я хочу домой. Отец узнает.

— Я уже отдал ей шиллинг, — попытался урезонить его Том. — Деньги пропадут зря.

Мэри снова схватила Гая за руку.

— Пошли! — потащила она его. — Красавчик! Я на тебя глаз положила, правда. Ты такой сладкий.

— Пусть первым идет Том! — в панике повторил Гай.

— Ну хорошо! — Мэри повернулась к Тому. — Пусть мастер Том покажет тебе дорогу. Он уже может отыскать ее с завязанными глазами, так часто там бывал. — Она схватила Тома за руку, потащила к ближайшему гробу, который оказался саркофагом сэра Чарлза, героя Кале, и откинулась на него. — И не только у меня, — хихикнула Мэри в лицо Тому, — но и у Мейбел, и у Джилл, если только они не лгут, и еще у половины девушек в деревне, как я слышала. Настоящий бык наш мастер Том.

Она опустила руки и потянула завязки штанов Тома. При этом девушка приподнялась на цыпочки и впилась губами в его губы. Том притиснул ее спиной к каменному гробу. Поводя глазами в сторону брата, он пытался что-то сказать ему, но мягкие влажные губы и длинный кошачий язык, глубоко проникший в его рот, не позволяли.

Наконец Том высвободил лицо, чтобы вдохнуть, и улыбнулся Гаю. Его подбородок был мокрым и блестящим от слюны девушки.

— Теперь я покажу тебе самое сладкое в мире — ничего лучше ты и в сто лет не увидишь.

Мэри по-прежнему прижималась спиной к крышке гроба.

Том наклонился и привычно распустил шнурок, стягивавший юбку; та упала к ногам девушки. Под юбкой ничего не было. Тело у Мэри оказалось гладкое и белое, словно вылепленное из лучшего свечного воска. Близнецы разглядывали его с благоговением, а Мэри — с гордостью демонстрировала. После долгого молчания, прерываемого только шумным дыханием Тома, Мэри обеими руками сняла через голову блузку и бросила на крышку гроба за спиной. Она повернула голову и посмотрела в глаза Гаю.

— Хочешь их? — спросила она и сжала полные груди ладонями. — Нет? — Она усмехнулась. Парень, потрясенный, дрожал. Мэри медленно провела руками по своему телу, мимо глубокой ямки пупка. Потом пинком откинула юбку и широко расставила ноги, по-прежнему глядя на Гая. — Ты ведь никогда не видел такой киски, мастер Гай?

Под ее пальцами затрепетали завитки волос. Мэри ласкала себя. Гай издал сдавленный звук, и она торжествующе рассмеялась.

— Поздно, мастер Гай, ты свой случай упустил. Жди теперь!

К этому времени Том спустил штаны до лодыжек. Мэри взялась за его плечи, подтянулась и обхватила за шею, а ногами обвила талию.

На Мэри были дешевые стеклянные бусы, которые застряли между их телами. Нитка лопнула, и блестящие бусины каскадом стекли с их тел и рассыпались по полу. Они, казалось, этого не заметили.

Гай со странной смесью ужаса и зачарованности наблюдал, как его брат прижал девушку к саркофагу деда и с рявканьем стал пронзать ее своим стилетом, а Мэри прижималась к нему. Она начала издавать легкие мяукающие звуки; они постепенно становились все выше и выше, пока девушка не завизжала, как щенок.

Гай хотел отвести взгляд, но не мог. Он завороженно смотрел, как его брат откинул голову, широко разинул рот и издал ужасный, болезненный крик. «Она убьет его! — подумал Гай. И потом: — Что я скажу отцу?» Лицо Тома побагровело и заблестело от пота.

— Том! Ты в порядке? — Слова вылетели у Гая сами собой.

Том повернул голову и криво улыбнулся.

— Лучше не бывает. — Он отпустил Мэри, позволив ей встать на ноги, и отступил. Девушка по-прежнему стояла, прислонившись к гробу.

— Теперь твоя очередь, — отдуваясь, произнес Том. — Возьми с нее на свои шесть пенсов, парень.

Мэри тоже задыхалась, но все же рассмеялась.

— Дай мне минутку перевести дух, и я повезу тебя галопом, который ты много лет не забудешь, мастер Гай.

В этот миг через отверстие в крыше донесся резкий двойной свист; Гай в тревоге, но и с облегчением вздрогнул. Невозможно было не обратить внимание на неожиданный сигнал тревоги.

— Бежим! — воскликнул он. — Это Дорри на крыше. Кто-то идет.

Том запрыгал на одной ноге, потом на другой, надевая штаны и завязывая шнурки.

— Беги, Мэри! — крикнул он девушке. Та на четвереньках собирала упавшие бусы.

— Оставь их! — крикнул Том, но Мэри не обращала внимания на его слова. Ее голые ягодицы покраснели в том месте, где соприкасались с краем гроба, и Том едва не разобрал на белой коже отпечаток надписи; его охватило нестерпимое желание рассмеяться.

Но он подавил это желание и схватил Гая за плечо.

— Пойдем! Это может быть отец!

От этой мысли у братьев на пятках словно выросли крылья, и парни торопливо, перегоняя друг друга, взлетели по лестнице.

Подбежав к дверям ризницы, они наткнулись на ждущего их Дориана; он прижимался к плющу, увившему стену.

— Кто там, Дорри? — выдохнул Том.

— Черный Билли! — ответил Дориан. — Он только что взял на конюшне Султана и поехал вверх по холму. Будет здесь через минуту.

Том изрыгнул самую кощунственное богохульство, какому научился у Большого Дэниела Фишера, отцовского боцмана.

— Он не должен застать нас здесь.

Они втроем побежали к каменной стене. Том подсадил Дориана, потом они с Гаем перелезли и стянули младшего брата в траву.

— Эй, вы, потише! — Том давился от смеха и возбуждения.

— Что случилось? — спросил Дориан. — Я видел, как вошла Мэри. Что вы с ней делали, Гай?

— Тебе не понять. — Гай старался увильнуть от ответа.

— А я знаю что, — возмущенно сказал Дориан. — Я видел, как это делают бараны, и собаки, и петухи, и бык Геркулес, вот так. — Он встал на четвереньки и картинно изобразил движения бедрами, высунув язык и закатив глаза. — Ты это делал с Мэри, Гай?

— Прекрати, Дориан Кортни! Слышишь?

Но Том радостно захохотал и прижал лицо Дориана к траве.

— Ах ты, грязная мартышка! Ставлю гинею, что ты в этом лучше Гая, есть у тебя там волосы или нет.

— Ты мне позволишь в следующий раз, Том? — спросил Дориан приглушенным голосом — его лицо все еще было прижато к траве.

— Позволю, когда у тебя подрастет то, чем это делают, — заявил Том и позволил брату сесть, и тут все услышали, что кто-то поднимается по холму.

— Тише! — произнес Том, и братья легли в траву за стеной, пытаясь сдерживать смех и дыхание. Они слышали, как всадник подскакал галопом и перешел на шаг перед главным входом в церковь, где все преклоняют колени.

— Не вставайте! — прошептал Том, но сам стащил с головы шапку с пером и осторожно выглянул из-за стены.

Уильям Кортни сидел верхом на Султане. Парень был превосходным наездником; это умение он унаследовал от африканских предков. Он был строен, высок и, как всегда, одет в черное.

Скорее именно поэтому, чем из-за смуглой кожи и темных волос, братья дали ему прозвище Черный Билли, которое сам Уильям яростно ненавидел.

Сегодня его голова была непокрыта, хотя обычно он носил черную широкополую шляпу, украшенную пучком страусовых перьев. Высокие сапоги у него черные, седло и вся упряжь — тоже.

Султан — черный жеребец, ухоженный так, что бока блестели на бледном солнце. И лошадь, и всадник великолепны.

Было очевидно, что Уильям приехал проследить за приготовлениями к своему венчанию. Оно состоится здесь, а не в домовой церкви невесты, потому что за венчанием последуют другие важные церемонии.

И их можно провести только в церкви рыцарей-навигаторов.

Черный Билли остановился у входа в церковь и низко склонился в седле, вглядываясь внутрь, потом выпрямился, медленно обогнул здание и приблизился к ризнице. И неожиданно посмотрел прямо на Тома. Тот замер. Он с братьями должен быть на реке, помогать Саймону и остальным вытаскивать сети с лососем. Сезонных рабочих, которых Уильям нанимал для уборки урожая, кормили почти исключительно лососем. Рыба вкусная, ее много, но люди жаловались на однообразный стол.

Ветви яблони, должно быть, скрыли Тома от острого взгляда брата, потому что Уильям спешился и привязал лошадь к железному кольцу у двери.

Свадьба будет великолепной, отец почти год торговался за приданое с Джоном Гренвиллом, графом Эксетерским. Первенец Кортни должен был жениться на средней дочери Гренвилла.

«Черный Билли весь в мыле от стараний получить ее», — насмешливо подумал Том, глядя, как брат тяжелым хлыстом со свинцовым грузиком на конце — он всегда носил его с собой — стряхивает пыль с блестящих черных сапог.

Прежде чем войти в церковь, Уильям снова посмотрел в сторону Тома. Кожа у него вовсе не черная, а цвета янтаря.

Он похож скорее на жителя Средиземноморья, а не на африканца. Пожалуй, на испанца или итальянца.

Однако волосы у него черные как смоль; густые и блестящие, они зачесаны назад и связаны черной лентой в конский хвост. Уильям красив, но красота его угрожающая, опасная, у него прямой эфиопский нос и горящие черные глаза хищника. Том сгорал от зависти, замечая, как молодые женщины краснели и волновались в присутствии старшего брата.

Уильям исчез в ризнице, и Том поднялся. Он сказал братьям:

— Он ушел! Пошли! Вернемся…

Но закончить не успел — из церкви донесся крик.

— Мэри! — воскликнул Том. — Я думал, она убежала, но эта дура еще там.

— Черный Билли поймал ее, — прошептал Гай.

— Ну, теперь нам не сдобровать, — радостно заявил Дориан и встал, чтобы лучше видеть. — Как по-вашему, что он сделает?

— Не знаю, — ответил Том, — и мы не станем ждать, чтобы узнать.

Но только он собрался увести братьев по крутому склону на дно оврага, как из двери ризницы выскочила Мэри. Даже издалека было заметно, что она в ужасе. Она неслась так, словно за ней гналась стая волков. Мгновение спустя вслед за беглянкой на солнце вышел Уильям.

— Вернись, маленькая неряха! — Его голос отчетливо доносился туда, где стояли братья. Мэри подхватила юбки и припустила еще пуще. Она направлялась к стене, прямо к тому месту, где прятались братья.

Уильям отвязал узду Султана и взлетел в седло. Он галопом послал жеребца за Мэри. Лошадь и всадник быстро догнали девушку.

— Стой на месте, грязная шлюшка. И добра не жди! — Поравнявшись с девушкой, Уильям наклонился в седле, держа в правой руке тяжелый хлыст. — А ну рассказывай, что ты там делала! — Он взмахнул хлыстом, но Мэри увернулась. Уильям развернул жеребца вслед за ней. — Тебе не убежать, шлюха. — Он холодно улыбнулся.

— Мастер Уильям, будьте добреньки! — закричала Мэри, но он снова взмахнул хлыстом. Тот свистнул в воздухе, и Мэри пригнулась с проворством испуганного животного. Теперь она устремилась обратно к церкви, лавируя между яблонями, а Уильям преследовал ее.

— Пойдем! — прошептал Гай. — Сейчас можно незаметно уйти.

Он побежал вниз по крутому склону оврага, Дориан за ним, но Том остался у стены. Парень с ужасом смотрел, как его брат догнал девушку и снова приподнялся в стременах.

— Я научу тебя слушаться. Если я велю остановиться — стой как вкопанная! — Уильям занес хлыст и на этот раз стегнул по спине между лопатками. Мэри с криком боли упала в траву.

От этого крика у Тома по спине пробежал холодок, он стиснул зубы.

— Не надо! — громко сказал он, но Уильям его не слышал.

Он слез с лошади и остановился над Мэри.

— Какую пакость ты задумала, дрянь?

Девушка лежала, запутавшись в юбках, из-под которых виднелись голые ноги. Уильям снова ударил, целясь в побледневшее от ужаса лицо, но Мэри загородилась руками, и хлыст попал по ним. Появилась яркая алая полоска, и Мэри скорчилась от боли.

— Не бейте меня, мастер Уильям!

— Я буду бить тебя до крови, пока ты не расскажешь, что делала в церкви, когда должна быть в посудомойке с грязными котлами и кастрюлями.

Уильям улыбался, явно наслаждаясь происходящим.

— Я ничего плохого не делала, сэр. — Мэри умоляюще опустила руки и не успела снова поднять их — удар пришелся ей в лицо. Она завыла, из распоротой щеки хлынула алая кровь. — Ой, бога ради, не бейте меня больше!

Она закрыла лицо руками и покатилась по траве, подальше от Черного Билли, но зацепилась за куст одеждой и застряла.

Уильям улыбнулся, увидев, что под юбкой на ней ничего нет, и следующий удар с удовольствием нанес по мягкой белой коже ее ягодиц.

— Что ты хотела украсть, шлюха? Чем ты там занималась? — Он снова стегнул ее, оставив алую полосу на бедрах.

Крик Мэри пронзил Тома, словно хлестали его самого.

— Черт побери, оставь ее, Билли! — закричал он, преисполненный чувствами вины и жалости к страдающей девушке. Он не задумываясь перепрыгнул через стену и побежал на помощь Мэри.

Уильям не заметил его приближения. Он был поглощен острым необъяснимым наслаждением, которое испытывал, наказывая деревенскую сучку. Вид алых рубцов на белой коже, судорожно дергающихся голых ног, дикие крики, исходящий от девушки запах немытого животного — все это возбуждало Уильяма, доставляло ему удовольствие.

— Что ты там делала? — орал он. — Ты все мне расскажешь, или я засеку тебя насмерть!

Он не мог сдержать смех, продолжая избивать Мэри, оставляя кровоподтеки на обнаженных плечах, глядя, как напрягаются мышцы под гладкой белой кожей.

Том обрушился на него сзади. Для своих лет он был рослым, ненамного легче и ниже старшего брата, а гнев и ненависть, увиденная жестокость и несправедливость, воспоминания о тысячах обид и оскорблений, нанесенных мальчикам Черным Билли, придали ему сил. К тому же он застал брата врасплох.

Том толкнул Уильяма в спину в тот миг, когда Черный Билли, стоя на одной ноге, пинком переворачивал девушку, чтобы опять стегнуть хлыстом. Толкнул с такой силой, что Уильям перелетел через Мэри, прокатился по земле и ударился о ствол яблони.

И лежал ошеломленный.

Том наклонился и за руку поднял дрожавшую, что-то бормотавшую Мэри.

— Беги! — сказал он ей. — Беги изо всех сил. — И подтолкнул ее.

Мэри не нуждалась в уговорах. По-прежнему в слезах, она с воем кинулась по тропе. Том повернулся лицом к брату, готовясь встретить его гнев.

Уильям сел в траве, еще не вполне осознавая, кто или что сбило его с ног. Он коснулся головы, провел двумя пальцами по густым курчавым волосам; пальцы окрасились кровью: Уильям поцарапался о яблоню. Потом он поднял голову и встал. Посмотрел на Тома.

— Ты, — произнес он негромко, почти радостно. — Мне следовало догадаться, что за этой дьявольщиной стоишь ты.

— Она ни в чем не виновата. — Том еще был так зол, что не успел пожалеть о своем порыве. — Ты мог серьезно ранить ее.

— Да, — согласился Уильям. — Именно этого я и хотел. И поделом ей. — Он наклонился и подобрал хлыст. — Однако она сбежала, посему теперь я изобью тебя. И исполнение долга принесет мне глубочайшее удовольствие. — Он взмахнул хлыстом в воздухе направо и налево — раздался угрожающий свист. — А теперь скажи мне, младший брат, чем вы с этой шлюхой здесь занимались? Какой-нибудь гадостью, о которой следует знать отцу? Говори, пока не отведал хлыста.

— Сначала я увижу тебя в аду.

Одно из любимых выражений их отца… но, несмотря на дерзкое поведение, Том теперь очень сожалел о рыцарском порыве, который привел к этому противостоянию. Он потерял преимущество внезапности и знал, что он Уильяму не ровня. Занятия старшего брата не ограничивались книгами. В Кембридже он учился в Королевском колледже и участвовал в соревнованиях по борьбе без правил, где запрещалось использовать только тяжелое оружие. Прошлой весной на ярмарке в Эксмуте Том видел, как Уильям бросил и пригвоздил к земле местного чемпиона, предварительно тычками и пинками чуть не сведя того с ума.

Том подумал, что надо бы повернуться и убежать. Но он знал, что длинноногий Уильям даже в сапогах для верховой езды догонит его на первых ста ярдах. Делать было нечего. Он встал в стойку и поднял кулаки, как учил его Большой Дэниел.

Уильям рассмеялся ему в лицо.

— Клянусь апостолом Петром и всеми святыми, петушишко решил подраться. — Он бросил хлыст, опустил руки и лениво двинулся вперед. И вдруг ударил правой. Совершенно внезапно, Том едва успел отскочить. Но кулак задел его губы, и те сразу вспухли; во рту Том ощутил соленый вкус крови. Зубы покраснели, как будто он ел малину.

— Ну вот. Мы пролили первую каплю кларета. Первую из многих; уверяю тебя, мы наполним целое ведро, прежде чем закончим это дело.

Уильям сделал ложный выпад правой и, когда Том увернулся, приложился левой. Том отбил этот удар, как учил Большой Дэниел. Уильям улыбнулся.

— Обезьяна выучила несколько штучек.

Но глаза его сузились — такого он не ожидал. Он повторил прием, но Том нырнул под его кулак и обеими руками перехватил руку брата у локтя. Уильям инстинктивно отпрянул, и Том воспользовался инерцией движения, чтобы прыгнуть вперед, а не сопротивляться, и одновременно стал изо всех сил пинать брата.

И опять ему удалось лишить Черного Билли равновесия, а один из его пинков пришелся брату в промежность. Из груди Уильяма вырвался крик, и он согнулся вдвое, прижимая руки к больному месту. Том повернулся и бросился вниз по тропе, к дому.

Хотя смуглое лицо Уильяма было искажено мукой, он, увидев, что брат убегает, распрямился и, забыв обо всем на свете, бросился вдогонку. Боль мешала ему, но все равно он неумолимо настигал Тома.

Услышав за собой топот, Том оглянулся и проиграл ярд. Он слышал хриплое дыхание брата, и ему казалось, что он чувствует его дыхание на своей шее. Спасения нет, ему не уйти. Том упал на землю и свернулся клубком.

Уильям был так близко и бежал так быстро, что не мог остановиться. Единственный способ избежать столкновения — перепрыгнуть через Тома. Уильям так и поступил, но в момент, когда тот был в воздухе, Том перевернулся на спину и дернул Уильяма за лодыжку. Ужас от происходящего многократно увеличил силу мальчишки, и брат ничком рухнул на дорожку, на мгновение обездвиженный. Том вскочил и уже готов был от души врезать, но промедлил: гнев и ненависть заставили его забыть о здравом смысле. Паренек видел поверженного Черного Билли. Впервые в жизни старший брат оказался в его руках.

Том все-таки занес правую ногу. Удар пришелся Уильяму в голову сразу за ухом, но результат был совсем не таким, какого ожидал Том.

Уильям гневно взревел, обеими руками схватил Тома за ногу и рывком отбросил мальчика в заросли папоротника у тропы, а сам поднялся и набросился на Тома прежде, чем тот смог прийти в себя.

Он взгромоздился младшему брату на грудь и наклонился вперед, прижимая его руки к земле за головой.

Том не мог пошевелиться и едва дышал — Уильям всей тяжестью навалился ему на ребра. Он все еще хрипел и тяжело отдувался, но его дыхание постепенно выравнивалось, и на губах заиграла кривая дьявольская улыбка.

— Ты заплатишь за это, щенок. Дорого заплатишь, обещаю, — прошипел он. — Дай только немного отдышаться, и мы покончим с этим.

Пот с его подбородка капал на запрокинутое лицо Тома.

— Я тебя ненавижу! — прохрипел Том. — Все тебя ненавидят. Мои братья, все, кто здесь работает, все, кто тебя знает, — мы все тебя ненавидим!

Уильям неожиданно отпустил одну руку Тома и с размаху хлестнул его по лицу.

— Три последние года я стараюсь научить тебя хорошим манерам, — негромко заговорил он, — но ты безнадежен.

Глаза Тома наполнили слезы боли, но он сумел набрать полный рот слюны и плюнуть в смуглое лицо над собой. Слюна стекала с подбородка Уильяма, но тот не обращал на это внимания.

— Я доберусь до тебя, Черный Билли, — тоскливым шепотом пообещал Том. — Однажды я до тебя доберусь.

— Едва ли. — Уильям ухмыльнулся. — Ты когда-нибудь слышал о праве первородства, мартышка? — Открытой ладонью он снова хлестнул Тома по лицу. Глаза мальчика остекленели, из носа пошла кровь. — Отвечай, брат. — Уильям ударил с другой стороны, так что голова Тома запрокинулась. — Ты понимаешь, что это значит? Отвечай, красавчик.

Удар слева, потом справа… удары стали ритмичными. Справа. Слева. Голова Тома болталась из стороны в сторону. Он терял сознание, а избиение не прекращалось.

— Первородство, — удар, — это право, — удар, — первенца! — Удар.

Но следующий удар пришелся в спину Черному Билли.

Дориан проследовал за ними до конца тропы и видел, что Уильям творит с Томом. Пощечины, которые получал любимый брат, не менее болезненно отзывались и в Дориане. Он в отчаянии озирался в поисках оружия.

На краю тропы лежала груда сломанных сучьев.

Дориан выбрал сук толщиной в свое запястье и неслышно подполз к Уильяму сзади. Мальчик обеими руками поднял сук над головой. Помедлил, чтобы вдохнуть поглубже, поднатужился и опустил сук на голову Уильяма с такой силой, что тот сломался в его руках.

Уильям схватился за голову и свалился с Тома.

Он посмотрел на Дориана и заорал:

— Весь вонючий выводок! — Билли поднялся на ноги, но неуверенно покачнулся. — И самый маленький щенок — туда же.

— Оставь моего брата в покое, — угрожающе произнес Дориан, побледнев от ужаса.

— Беги, Дорри! — ошеломленно прохрипел Том, лежа на земле — у него не было сил встать. — Он убьет тебя! Беги!

Но Дориан не двинулся с места.

— Оставь его! — повторил он.

Уильям сделал шаг к нему.

— А ты знаешь, Дориан, что твоя мать была распутной девкой? — Он улыбнулся и сделал еще шаг вперед, отняв руки от головы. — Выходит, ты сын шлюхи.

Дориан не вполне понимал, что он имеет в виду, но яростно ответил:

— Не смей так говорить о моей маме!

Уильям угрожающе приближался, и Дориан вопреки своей решимости начал отступать.

— Маменькин сынок, — насмехался Уильям. — Да ведь твоя мать мертва, малыш.

Слезы потекли из глаз Дориана.

— Замолчи! Я ненавижу тебя, Уильям Кортни!

— Ты тоже должен научиться прилично вести себя, малыш Дорри. — Уильям вдруг схватил Дориана за горло и легко поднял брыкающегося мальчика в воздух. — Должен, Дорри.

Уильям двумя пальцами давил на кадык Дориана, глядя мальчику в лицо; лицо вздулось и посинело.

Дориан беспомощно бил пятками по стволу дерева, царапал руки Уильяма, оставляя на них кровавые следы, но не издавал ни звука.

— Змеиное гнездо, — сказал Уильям. — Вот кто вы — гадюки и аспиды. Но я очищу от вас землю.

Том приподнялся и подполз туда, где стоял старший брат. Он обнял ноги Уильяма.

— Пожалуйста, Билли! Прости. Ударь меня! Оставь Дорри. Пожалуйста, не делай ему больно! Он не хотел ничего плохого.

Уильям пинком отбросил его, по-прежнему прижимая младшего к дереву. Ноги Дориана плясали в двух футах над землей.

— Уважение, Дорри! Ты должен научиться уважению. — Он ослабил хватку, позволил жертве сделать глоток воздуха и снова сжал горло. Дориан судорожно дернулся.

— Лучше меня! — взмолился Том. — Оставь Дорри. С него довольно!

Том начал подниматься, держась за дерево. Он потянул Уильяма за рукав.

— Ты плюнул мне в лицо, — мрачно изрек Уильям, — а этот гаденыш саданул по голове. Теперь ты увидишь, как он задохнется.

— Уильям! — послышался сзади другой голос, полный гнева. — Черт побери, что здесь происходит?

Тяжелый удар обрушился на вытянутую руку Уильяма. Тот выпустил ребенка, упавшего на грязную землю, и повернулся лицом к отцу.

Хэл Кортни огрел старшего сына ножнами шпаги, так, что показалось, будто тот сейчас рухнет наземь.

— Ты с ума сошел? Что ты делаешь с Дорианом? — Голос Хэла дрожал от ярости.

— Это только игра, отец. Мы играем. — Неистовство Уильяма чудесным образом испарилось, он смотрел на отца с глубоким раскаянием. — Никакого вреда я ему не причинил. Все по-доброму.

— Да ты едва не убил парня! — рявкнул Хэл, опустился на колено, поднял младшего сына с земли и нежно прижал к груди. Дориан зарылся лицом в отцовское плечо и, задыхаясь, глотал воздух. На его шее отчетливо виднелись следы пальцев, лицо было залито слезами.

Хэл Кортни взглянул на Уильяма.

— Мы не в первый раз говорим с тобой о грубом обращении с младшими. Клянусь Господом, Уильям, мы еще побеседуем об этом сегодня после ужина, в библиотеке. А теперь убирайся с глаз долой, пока я еще владею собой.

— Да, сэр, — покорно произнес Уильям и двинулся к церкви. Однако, уходя, он бросил на Тома взгляд, который обещал: все еще впереди.

— А с тобой что случилось, Том? — повернулся к сыну Хэл.

— Ничего, отец, — решительно ответил Том. — Ничего не случилось. — Он рукавом вытер расквашенный нос. Рассказывать о драке было бы нарушением его личного кодекса чести, сколь бы он ни ненавидел такого соперника, как Черный Билли.

— Тогда почему у тебя кровь из носа и лицо распухло и покраснело, как спелое яблоко? — Голос Хэла звучал грубовато, но нежно — он испытывал парня.

— Я упал, — заявил Том.

— Знаю, иногда ты бываешь неуклюжим, Том, но, может, кто-то толкнул тебя?

— Если и так, то это наше с ним дело, сэр. — Том выпрямился во весь рост, не обращая внимания на боль и ушибы.

Хэл положил руку ему на плечо. Другой рукой он прижимал к груди Дориана.

— Пойдемте, мальчики, пора домой. — Он провел их на край леса, туда, где оставил лошадь, пристроил Дориана на холку животному, перед седлом, и сел верхом. Поставил ногу в стремя и протянул руку, чтобы посадить Тома за спину.

Том обеими руками обнял отца за талию и прижался разбитым, распухшим лицом к его спине. Он любил запах отцовского тела, его твердость и силу. Это помогало ему чувствовать себя защищенным от любой беды. Ему хотелось плакать, но он сдерживал слезы. «Ты не ребенок, — говорил он себе. — Дорри может реветь, а ты — нет».

— Где Гай? — спросил отец не оглядываясь.

Том едва не сказал: «Убежал», но удержался.

— Наверное, пошел домой, сэр.

Хэл ехал молча, ощущая тепло прильнувших к нему сыновей и проникаясь их страданиями — он знал, что мальчикам больно. Гнев прошел. Хэл почувствовал беспомощность. Не в первый раз он становился свидетелем конфликта своих сыновей, детей трех разных женщин. Он знал, что в этом соперничестве все преимущества на стороне старшего и исход может быть только один.

Хэл Кортни раздраженно поморщился. Ему еще не было сорока двух, Уильям родился, когда ему шел девятнадцатый год, но, думая о вражде между сыновьями, он ощущал себя постаревшим.

Загвоздка была в том, что Уильяма он любил не меньше, а может, и больше, чем своего самого младшего — Дориана.

Уильям — его первенец, сын Юдифи, свирепой и прекрасной девушки-воина из Эфиопии, которую он, Хэл, любил страстно, преклоняясь перед ней. Когда она погибла под копытами своего же дикого жеребца, его жизнь стала пуста. И много лет эту пустоту не заполняло ничто, кроме чудесного малыша, которого Юдифь ему оставила.

Хэл воспитал Уильяма, научил его быть суровым и выносливым, умным и изобретательным. В нем были все эти качества и многое другое. В том числе и нечто дикое и жестокое — наследие загадочного континента, где не приручить никого и ничего. Хэл боялся этого и в то же время не хотел иного. Он и сам был жестким, безжалостным человеком, так почему отвергать эти качества в своем первенце?

— Отец, что значит первое родство? — неожиданно поинтересовался Том; его голос через ткань отцовского плаща звучал приглушенно.

Это так совпадало с мыслями самого Хэла, что он вздрогнул.

— Откуда ты узнал об этом? — осведомился он.

— Слышал где-то, — неопределенно ответил Том. — Только забыл, где.

Хэл догадывался, от кого он об этом услышал, но не стал давить на сына — тому и так сегодня досталось. Он постарался быть откровенным — Том уже достаточно взрослый. Пора ему понимать, какие жизненные трудности поджидают его как младшего брата.

— Ты имеешь в виду первородство, Том. Оно означает право первенца.

— То есть Билли, — негромко уточнил Том.

— Да, Билли, — откровенно признал Хэл. — Согласно законам Англии мне наследует он. У него преимущество перед младшими братьями.

— Перед нами, — с горечью сказал Том.

— Да, перед вами, — согласился Хэл. — Когда меня не станет, все достанется ему.

— Ты имеешь в виду, когда ты умрешь? — вмешался Дориан со своей неопровержимой логикой.

— Верно, Дорри, когда я умру.

— Я не хочу, чтобы ты умирал! — взвыл Дориан, все еще хрипло, от боли в горле. — Обещай, что никогда не умрешь, папа!

— Хотел бы обещать, малыш, но не могу. Все мы смертны.

Дориан помолчал.

— Но не завтра? — негромко спросил он.

— Не завтра. Я еще долго не умру, если получится. Но однажды это произойдет. Так всегда бывает.

— И когда это случится, Билли станет сэром Уильямом, — произнес Том. — Вот что ты хочешь нам сказать.

— Да. Уильям унаследует титул барона, но не только. Он получит и все остальное.

— Остальное? Не понимаю. — Том поднял голову со спины отца. — Ты говоришь о Хай-Уэлде? О доме и земле?

— Да. Все это отойдет к Билли. Поместье, дом, земли, деньги.

— Это несправедливо, — заявил Дориан. — Почему Том и Гай не могут получить что-нибудь? Они гораздо лучше Билли. Это несправедливо.

— Если ты ждешь от жизни справедливости, мой мальчик, то будешь жестоко разочарован. — Хэл прижал к себе сына. «Хотел бы я, чтобы с тобой было по-другому», — подумал он.

— Когда ты умрешь, Билли не позволит нам оставаться в Хай-Уэлде. Он нас выгонит.

— Ты не можешь этого знать, — возразил Хэл.

— Нет, могу, — убежденно сказал Том. — Он мне сам об этом говорил, и говорил серьезно.

— Тебе придется самому прокладывать дорогу в жизни, Том. Поэтому тебе нужно быть умным и крепким. Поэтому я иногда так строг с вами, даже строже, чем с Уильямом. Ты должен уметь защищаться, когда меня не станет.

Он замолчал. Может ли он объяснить им?.. Ведь они еще так молоды! Надо попытаться. Это его долг.

— Закон о первородстве принес Англии огромную пользу. Если после смерти каждого англичанина его землю делили бы между детьми, очень скоро страна раздробилась бы на множество крошечных бесполезных участков, которые не могли бы прокормить даже одну семью, и мы превратились бы в нацию нищих и попрошаек.

— Так что же делать? — спросил Том. — Нам, которых выставят за дверь?

— Вам открыты дороги в армию, флот и церковь. Вы можете стать купцами или колонистами в какой-нибудь далекой земле за океаном и добыть больше сокровищ и богатств, чем унаследует от меня Уильям.

Мальчики долго думали.

— Я стану моряком, отец. Буду ходить по морям, как ты, — произнес наконец Том.

— А я пойду с тобой, — подхватил Дориан.

Сидя в переднем ряду в домовой церкви, Хэл Кортни имел все основания быть довольным собой и окружающим миром. Он смотрел на старшего сына, ожидающего у алтаря. Маленькое здание заполняла органная музыка. Уильям был поразительно красив и эффектен в костюме, который выбрал для венчания. На этот раз он отказался от своего мрачного черного одеяния. Воротник у него был из тончайших фламандских кружев, а жилет зеленого бархата расшит золотым узором. Рукоять шпаги украшена камнями. Большинство собравшихся женщин глазели на него, девушки хихикали и шепотом обсуждали его внешность.

«О лучшем сыне я не мог бы просить», — говорил себе Хэл. Уильям отличился и в учебе, и в спорте. Преподаватели в Кембридже хвалили Уильяма за прилежание и способности, а спортивные достижения и умение ездить верхом принесли парню широкую известность.

Вернувшись в Хай-Уэлд после обучения, Уильям доказал свои превосходные качества и как предприниматель.

Хэл все меньше внимания уделял управлению имением и оловянными шахтами, пока мало-помалу почти полностью не отказался от вмешательства в повседневное руководство семейными предприятиями. Если что-то и тревожило Хэла, так это жесткость Уильяма в переговорах и жестокость в обращении с работниками. Не раз в шахтах гибли люди, которые могли бы уцелеть, если бы их безопасности уделялось чуть больше внимания, а на усовершенствование оборудования и способов доставки руды тратилось чуть больше денег. Но в последние три года прибыль от шахт и имения почти удвоилась. Это служило достаточным доказательством деловых качеств Уильяма.

Теперь же он заключает и блестящий брак.

Конечно, к леди Элис Гренвилл его подтолкнул Хэл, но Уильям принялся ухаживать за ней и за очень короткое время так увлек девицу, что она убедила в допустимости этого брака отца, хотя поначалу тот возражал. Ведь Уильям все-таки не знатный дворянин.

Хэл посмотрел на графа, сидевшего в первом ряду через проход. Джон Гренвилл на десять лет старше его, это худой мужчина, одетый в простой костюм, какой не пристало носить одному из крупнейших землевладельцев Англии. Темные глаза теряются на землистом лице. Он поймал взгляд Хэла и кивнул, ни дружелюбно, ни враждебно, хотя, когда речь заходила о приданом Элис, они не раз обменивались колкостями. В конце концов девушка принесла в приданное фермы Гейнсбори, свыше тысячи акров, и десять работающих оловянных шахт в Восточном и Южном Рашволде. Спрос на олово казался неутолимым, и эти шахты присоединились к шахтам Кортни, которыми так успешно управлял Уильям.

Теперь, когда у шахт единое управление, доходы возрастут, а стоимость подъема руды снизится. И это не все приданое Элис. Последнее, что удалось выманить у графа, доставляло Хэлу даже больше радости, чем все остальное: пакет акций Английской Ост-Индской компании, двенадцать тысяч обычных акций с правом голоса. Хэл и так уже один из крупных держателей акций и управляющий Компании, но теперь он становится самым влиятельным человеком в совете после председателя, Николаса Чайлдса.

Да, у него есть все причины торжествовать. Так почему же какое-то странное чувство омрачает праздник, словно песчинка попала в глаз?

Порой, когда Хэл едет верхом по береговым утесам и смотрит на холодное серое море, ему вспоминаются теплые лазурные воды Индийского океана. Часто, выпуская сокола и следя за его стремительным полетом, он мысленно возвращается под высокое голубое небо Африки. По вечерам он снимает с полок библиотеки свои карты и часами разглядывает их, читая надписи, сделанные им двадцать лет назад, и тоскуя по голубым холмам Африки, ее белым пляжам и могучим рекам.

Однажды, совсем недавно, Хэл проснулся в поту и смущении. Сон был очень ярким, трагические картины очень отчетливыми. Она снова была с ним, золотистая девушка, ставшая его первой искренней любовью. Она снова умирала у него на руках.

— Сакина, любовь моя. Я умру с тобой. — Говоря это, он чувствовал, как разрывается его сердце.

— Нет. — Ее милый голос звучал все тише. — Нет, ты будешь жить. Я была с тобой столько, сколько мне позволено. Но тебе судьба готовит особое предназначение. Ты будешь жить. У тебя родится много сильных сыновей, которые спустя десятилетия сделают эту землю своей.

Хэл склонил голову на грудь и притворился, что молится, на случай, если кто-нибудь заметит его слезы. Немного погодя он открыл глаза и посмотрел на сыновей, чье рождение Сакина предвидела много лет назад.

Том похож на него больше прочих, духовно и телесно, рослый, светловолосый, сильный для своих лет, с глазом и рукой воина. Он беспокоен, его быстро утомляет любое дело, требующее длительной и тщательной сосредоточенности. Ученым ему не быть, хотя ему хватает сообразительности. Внешне он приятен, хотя и не красив: у него слишком широкий рот и большой нос, но лицо сильное и решительное, с тяжелым подбородком. Синяки на лице теперь побледнели и пожелтели, но в характере Тома — не думая о последствиях выйти против кого-нибудь вдвое старше и сильнее его.

Хэл знал правду о столкновении в лесу — Уильям рассказал ему о Мэри, девушке-посудомойке, и та, горько плача, во всем созналась.

— Я приличная девушка, сэр, видит Бог. Я ничего не украла, он напраслину возводит. Мы забавлялись, ничего дурного. А потом в церковь пришел мастер Уильям. Он обзывал и бил меня.

Она со слезами задрала юбки, чтобы показать рубцы на бедрах.

Хэл торопливо сказал:

— Прикройся, девушка.

Он догадывался, что она отнюдь не невинна. Хэл и раньше замечал ее, хотя обычно не обращал внимания на два десятка женщин, работающих в большом доме, — дерзкий взгляд и зазывно выпирающие ягодицы и груди Мэри трудно было пропустить.

— Мастер Том пытался остановить его, не то он, мастер Уильям, убил бы меня, убил бы. Мастер Том хороший мальчик! Он ничего не сделал.

«Итак, Том попробовал эту сладкую плоть, — размышлял Хэл. — Парню оно не во вред. Должно быть, девка хорошо познакомила его со старой игрой, а когда Уильям застал их, Том бросился ей на выручку. Чувство достойное, но поступок глупый — вряд ли она стоит рыцарского заступничества».

Хэл отправил девушку обратно на кухню и тайком переговорил с управляющим. Через два дня девушку отослали служанкой в «Ройял Оук», в Плимут, и она незаметно исчезла из Хай-Уэлда. Хэл не хотел, чтобы девять месяцев спустя она постучалась к нему в дверь со свертком на руках.

Хэл тихо вздохнул. Вскоре придется и Тому подыскать занятие. Он дольше не может здесь оставаться. Он почти мужчина. Аболи недавно начал учить Тома рубиться на саблях. Хэл откладывал это до тех пор, пока руки мальчишки не окрепли. Хэл неожиданно содрогнулся, подумав, что в припадке ярости Том может бросить вызов старшему брату — Уильям известный фехтовальщик. Он тяжело ранил кембриджского студента ударом в грудь. Это был поединок чести, но Хэлу понадобилось все его влияние и немало золота, чтобы замять дело. Дуэли законны, но не поощряются; если бы противник Уильяма умер, Хэлу не удалось бы спасти сына от последствий.

Мысль о том, что его сыновья будут решать свои споры с помощью оружия, была непереносима. Если вскоре не разлучить их, это вполне может случиться. Нужно найти Тому место на одном из кораблей «Джон Компани» — таково ласковое прозвище Английской Ост-Индской компании. Том ощутил на себе взгляд отца, повернулся, посмотрел на него и улыбнулся такой непорочной улыбкой, что Хэл отвел взгляд.

Гай сидел рядом с братом-близнецом. Вот другая проблема, рассуждал Хэл, но не та, что с Томом. Хотя в семье Кортни близнецы не редкость (по крайней мере по одному случаю в каждом поколении), Том и Гай не одинаковы. Напротив. Они во всех отношениях различаются.

Гай внешне гораздо привлекательнее, у него тонкие, почти женские черты и грациозное тело, которому, впрочем, не хватает физической силы и энергии Тома. Гай осторожен почти до робости, но при этом умен, способен все внимание уделять самым скучным повторяющимся заданиям.

Хэл не испытывал обычного для дворян презрения к купцам и ростовщикам и не возражал бы, если бы кто-то из его сыновей попробовал добиться успеха на этом поприще.

Он понимал, что Гай вполне готов к занятиям такого рода. Трудно представить себе его воином или моряком. Хэл нахмурился.

В «Джон Компани» достаточно мест для клерков и секретарей; эта вполне безопасная, хорошо оплачиваемая работа ведет к быстрому повышению, особенно если молодой человек смышлен и исполнителен, а его отец — один из управляющих Компании.

Он поговорит об этом с Чайлдсом на будущей неделе, когда они встретятся.

На следующее утро после того, как Уильям станет мужем леди Элис, а приданое невесты благополучно доставят в поместье Кортни, Хэл собирался в Лондон. Лошади готовы, а Большой Дэниел и Аболи, получив приказ, за час запрягут их в карету и тронутся в путь. Но даже если гнать во весь дух, потребуется не менее пяти дней, чтобы попасть в Лондон на ежеквартальный совет директоров Компании, который состоится в первый день следующего месяца.

«Придется взять мальчиков с собой», — неожиданно решил Хэл, и это свидетельствовало о том, насколько он встревожен. Слишком опасно оставлять их в Хай-Уэлде с Уильямом в роли хозяина, когда сам Хэл не может вмешаться и защитить сыновей. Даже Дориан поедет.

Хэл ласково взглянул на младшего сына, сидевшего рядом с ним, и получил в ответ солнечную, полную любви улыбку. Дориан заерзал на дубовой скамье, чтобы подвинуться ближе к отцу. Когда маленькое тело сына прижималось к Хэлу, у него возникало странное щемящее чувство. Он небрежно положил руку на плечо мальчика. «Еще рано делать окончательные выводы, — подумал Хэл, — но, похоже, у малыша есть хорошие качества старших и почти нет их слабостей. Скоро все станет ясно».

Тут его отвлекла органная музыка — загремел свадебный марш. Все начали оборачиваться, чтобы увидеть невесту.

Хотя солнце еще не поднялось над вершинами деревьев и лишь отдельные лучи касались карнизов и башенок большого дома, проводить отъезжающих в Лондон собрались все — от Уильяма и его молодой жены, а также управляющего имением Бена Грина и дворецкого Эвана, до самых последних судомоек и конюхов.

В порядке старшинства выстроились они на ступенях лестницы, ведущей к парадным дверям, а на лужайке перед домом рядами стояли слуги. Большой Дэниел и Аболи сидели на козлах, лошади выдыхали пар в утреннюю прохладу.

Хэл коротко обнял Уильяма; Элис, розовая и сияющая от счастья и любви, не отпускала руку мужа. По приказу отца мальчики без улыбок пожали старшему брату руку и потом, крича от возбуждения, бросились к ожидающей их карете.

— Можно мне ехать с Аболи и Большим Дэниелом? — осведомился Том, и Хэл снисходительно кивнул.

— Мне тоже? — возбужденно подпрыгивал Дориан.

— Ты поедешь в карете со мной и мистером Уэлшем.

Мистер Уэлш — учитель мальчиков, и Дориану предстояло провести четыре дня в заточении с ним и его книгами: латынью, французским и арифметикой.

— Пожалуйста, папа, ну почему мне нельзя? — спросил Дориан и тут же сам себе ответил: — Знаю, потому что я младший.

— Пойдем, Дорри. — Гай протянул руку и втащил его в карету. — Я помогу тебе с уроками.

Как только Аболи щелкнул хлыстом, карета покачнулась и окованные железом колеса покатили по гравию дорожки, трудности и невзгоды молодости были забыты. Гай и Дориан высунулись в окно, чтобы помахать рукой прислуге, и смотрели назад, пока карета не добралась до перекрестка и Хай-Уэлд не скрылся из виду.

На козлах Том в полном восторге восседал между двумя своими любимцами. Одним из них был Большой Дэниел — огромный человек с серебристой копной волос, выбивающихся из-под треугольной шляпы. У него не осталось ни одного зуба, и, когда он жевал, его обветренное лицо складывалось, как кожаные кузнечные мехи. Было хорошо известно, что даже в свои годы он был самым сильным человеком во всем Девоне. Том видел однажды, как он поднял упирающуюся лошадь, взвалил на спину и держал так, пока кузнец не подковал ей все четыре копыта. Он ходил боцманом на корабле у сэра Фрэнсиса Кортни, а когда голландцы убили дедушку Тома, Большой Дэниел служил его сыну — плавал с Хэлом Кортни по южным морям, сражался вместе с ним с язычниками и голландцами, пиратами, предателями и десятком других противников.

Он был нянькой Уильяма и близнецов, таскал их на закорках и качал в своих громадных, но нежных руках.

Большой Дэниел умел рассказывать занимательные истории, о которых мальчик может только мечтать, строить модели больших кораблей так точно во всех деталях, что эти суденышки, казалось, вот-вот уплывут за горизонт, унося Тома к каким-нибудь увлекательным приключениям.

У старика был великолепный набор ругательств и проклятий, которые Том повторял только в присутствии Гая и Дориана, воздерживаясь от их употребления при Уильяме и отце, потому что это повлекло бы за собой немедленное наказание. Словом, Том обожал Большого Дэниела.

Вне семьи был только один человек, которого он любил больше. Аболи сидел с другой стороны от Тома, держа в больших черных руках поводья.

— Держи бландербасс.[3] — Зная, какое удовольствие это доставит Тому, Аболи передал ему ружье. Хотя оно было короче руки, ствол с раструбом способен выпустить двойную порцию убийственной картечи. — Если на нас нападет разбойник, нашпигуй ему брюхо до отказа, Клиб.

Буквально придавленный оказанной честью, Том сидел выпрямившись и молча молился, чтобы появилась возможность пустить в ход тяжелое ружье.

Аболи воспользовался любимым прозвищем: «Клиб» на языке лесов Африки означает «сокол». Тому это прозвище нравилось. Аболи научил мальчика языку лесов. «Туда приведет тебя твоя судьба. Так давным-давно предсказала прекрасная мудрая женщина. А я, Аболи, должен беречь тебя до того дня, когда ты впервые ступишь на землю Африки».

В родном племени Аболи был принцем. Доказательством его царского происхождения служила ритуальная татуировка, покрывавшая все его лицо. Он искусно владел любым оружием, попадавшим ему в руки, — от африканской боевой дубинки до тончайшей толедской шпаги. Теперь, когда близнецы достигли нужного возраста, Хэл Кортни поручил Аболи преподать им уроки фехтования. Самого Хэла Аболи учил в те же годы, и Уильяма тоже. И обоих превратил в искусных бойцов. Том брал в руки оружие с такой же охотой, как его отец и сводный брат, и проявлял такую же природную склонность к предмету, но Аболи печалило, что Гай не выказывает подобной заинтересованности.

— Сколько, по-твоему, лет Аболи? — однажды спросил Дориан.

Том ответил со всем высокомерием старшего брата:

— Даже больше, чем отцу. Должно быть, лет сто.

На подобной пушечному ядру голове Аболи не было ни волоска, ни одна сединка не могла выдать его истинный возраст, и хотя морщины и шрамы на его лице так переплелись, что их невозможно было различить, кожа была гладкая и блестела, как полированный обсидиан. Никто, даже сам Аболи, не знал, сколько же ему лет. Его рассказы были увлекательнее лучших историй Большого Дэниела. Он вел речь о великанах и пигмеях, о лесах, полных удивительных животных, об огромных обезьянах, способных разорвать человека, как кузнечика, о тварях с такой длинной шеей, что они могут объедать листья с вершин самых высоких деревьев, о пустынях, где искрятся на солнце, как вода, алмазы размером с яблоко и о горах из сплошного золота.

Слушая эти рассказы, Том заявил:

— Однажды я отправлюсь туда. Поедешь со мной, Аболи?

— Да, Клиб. Однажды мы с тобой уплывем туда, — обещал Аболи.

Карета подпрыгивала, тряслась на неровной дороге, разбрызгивая грязь. Том сидел между двумя своими любимцами, стараясь сдерживать возбуждение и нетерпение. У поворота на Плимут на виселице все еще болтался скелет в цепях, в жилете, штанах и сапогах.

— Он болтается здесь с прошлого воскресенья. — Большой Дэниел, приветствуя повешенного разбойника, с которого птицы склевали почти всю плоть, приподнял шляпу. — Удачи, бедняга! Замолви за меня словечко перед Сатаной.

Аболи не повернул на Плимут, а двинулся по широкой ухоженной дороге, ведущей на юг, к Саутгемптону и Лондону.

Лондон — величайший город в мире. Пять дней спустя, еще за двадцать миль, путники увидели на горизонте его дым. Он висел в воздухе, сливаясь с облаками, как густое тусклое марево над полем битвы. Дорога проходила по берегу Темзы — широкой реки, запруженной бесконечными лодками, баржами, лихтерами, шлюпками, подвозящими продукты на корабли; все они глубоко осели под тяжестью леса и строительного камня, мешков зерна, мычащего скота, ящиков, тюков и бочек — плодов торговли всей нации. По мере приближения к Лондонской заводи движение по реке становилось все более оживленным; в заводи стояли большие суда; по сторонам уже появились первые здания, окруженные полями и садами.

Запах города стал ощутимым, а смог накрыл путников с головой, затмив солнце. Из каждой трубы шел черный дым, заволакивающий небо. Дыхание города становилось все более сильным: вонь сырых шкур, тканей в красильнях, гнилого мяса и другие незнакомые и интригующие запахи людей и лошадей, крыс и кур, серные испарения горящего угля, смрад испражнений и отбросов. Вода побурела, а дорогу заполнили кареты и экипажи, подводы и телеги. На смену полям пришли бесконечные здания из камня и кирпича, их крыши сливались друг с другом, а боковые улочки были такими узкими, что не разминуться и двум каретам. Реку почти совсем скрыли стоящие по обоим ее берегам четырехэтажные склады.

Аболи правил каретой в этой толчее, обмениваясь шутками и оскорблениями с другими кучерами. Сидя рядом с ним, Том смотрел и не мог насмотреться. Глаза его бегали туда-сюда, он непрерывно вертел головой и верещал, как сорока.

Хэл Кортни уступил мольбам Дориана и разрешил ему сесть наверху, рядом с Томом; теперь оба мальчика болтали и смеялись.

Наконец они пересекли реку по монументальному каменному мосту, такому массивному, что река под ним вздымалась и проносилась между опорами стремительным потоком.

По всей длине моста, по обе стороны, стояли прилавки; продавцы, обращаясь к проезжающим, расхваливали свои товары:

— Свежие омары! Живые устрицы и креветки!

— Эль! Сладкий и крепкий. Выпейте на пенни! Пейте сколько угодно за два пенса!

Какого-то мужчину рвало в реку с моста, а пьяная шлюха, задрав рваные юбки, мочилась прямо в дорожную колею. В толпе прохаживались только что вернувшиеся с войны офицеры в великолепных мундирах гвардейцев короля Вильгельма; они вели под руку хорошеньких девушек в шляпках.

На реке стояли военные корабли, и Том показал на них Дэниелу.

— Да. — Дэниел избавился от порции желтой от табака слюны. — Это старый «Дредноут». Семьдесят два орудия. Участвовал в бою на Медуэе. Это там, в сторону Кембриджа.

Дэниел гордо произносил славные названия, и Том гордился вместе с ним.

— Смотри туда! — воскликнул он. — Должно быть, это собор Святого Павла.

Том узнал его по картинке из учебника. Купол был завершен лишь наполовину, и под открытым небом виднелась путаница лесов.

Гай услышал его слова и высунул голову в окно кареты.

— Это новый собор Святого Павла, — поправил он своего братаблизнеца. — Старый сгорел во время Великого пожара.[4] Архитектор — мастер Рен,[5] и собор будет высотой в 365 футов…

Но внимание братьев на верху кареты уже переключилось.

— А что случилось с этими домами? — Дориан показал на почерневшие развалины, с которыми на берегах реки перемежались новые здания.

— Сгорели во время пожара, — ответил Том. — Смотри, там уже работают строители.

Карета пересекла мост и оказалась на запруженных народом городских улицах. Здесь карет и прохожих стало больше.

— Я бывал здесь до пожара, — рассказывал Дэниел, — когда вас, мальчуган, еще в помине не было. Тогда улицы были вдвое уже, а жители выливали ночные горшки прямо из окон.

И он принялся забавлять мальчиков историями о том, каким был город лет двадцать назад.

В открытых каретах, которые проезжали мимо, сидели джентльмены, одетые по последней моде, а с ними дамы в ярких шелках и атласе, такие прекрасные, что Том загляделся на них в восторге, уверенный, что они не смертные, а ангелы небесные.

Женщины, высовывавшиеся из окон по сторонам улицы, казались более земными. Одна заметила Аболи и стала зазывать его.

— Что она обещает показать Аболи? — спросил Дориан, широко распахнув удивленные глаза.

Дэниел взъерошил его пламенеющие рыжие волосы.

— Тебе лучше не знать этого, мастер Дориан: узнаешь — навсегда потеряешь покой.

Наконец они добрались до «Большой Медведицы», и карета завернула на мощенный булыжником двор гостиницы. Хозяин выбежал им навстречу, кланяясь и радостно потирая руки.

— Сэр Хэл, добро пожаловать! Мы ожидали вас только завтра утром.

— Дорога оказалась лучше, чем я думал. Мы доехали быстро. — Хэл, у которого затекло все тело, выбрался из кареты. — Дайте нам по кружке пива, чтобы промочить горло, — приказал он, входя в гостиницу и усаживаясь в кресло в вестибюле.

— Я подготовил для вас ваш обычный номер, сэр Хэл, и комнату для ваших мальчиков.

— Хорошо, и пусть ваши конюхи позаботятся о лошадях; найдите место и для моих слуг.

— У меня для вас письмо от лорда Чайлдса. Он приказал немедленно сообщить ему о вашем приезде.

— Вы уже сделали это? — Хэл пристально взглянул на хозяина.

Николас Чайлдс, глава совета директоров Английской Ост-Индской компании, управлял ей, как собственной вотчиной. Это человек огромного богатства и влияния и в городе, и при дворе. Главный акционер Компании — государство, и поэтому Чайлдс в любое время мог обратиться к самому королю. К такому человеку нельзя относиться легкомысленно.

— Только что отправил ему сообщение.

Хэл отпил пива из кружки и, прикрывая рот рукой, негромко рыгнул.

— Теперь можете показать номер.

Он встал, и хозяин провел его по лестнице, пятясь перед ним и через каждые три ступеньки кланяясь. Хэлу все понравилось. В его апартаментах были гостиная и личная столовая.

Мальчики размещались в комнате напротив, а мистер Уэлш, их учитель, — по соседству. И его, и их комнаты будут превращены в учебные классы — Хэл требовал, чтобы ни один день не проходил без занятий.

— Можно нам пойти в город, папа? — спросил Том.

Хэл посмотрел на Уэлша.

— Они выполнили свой урок на время путешествия?

— Мастер Гай все выполнил. Но остальные… — строго сказал Уэлш.

— Прежде чем выйти за эту дверь, вы закончите задания, так чтобы мастер Уэлш был доволен.

Хэл отвернулся, и Том за спиной Уэлша скорчил свирепую гримасу.

Посыльный от Николаса Чайлдса прибыл раньше, чем Дэниел и Аболи успели перенести в гостиницу тяжелые кожаные чемоданы, привязанные к верху кареты. Слуга в ливрее поклонился и протянул Хэлу запечатанный листок пергамента. Хэл дал ему монету и ногтем отколупнул восковую печать Английской Ост-Индской компании. Письмо было написано секретарем: «Лорд Чайлдс просит доставить ему удовольствие, отобедав с ним сегодня в восемь часов пополудни в „Бомбей-хаусе“».

Ниже собственным почерком Чайлдса было приписано: «С нами будет Освальд Хайд. Н. Ч.»

Хэл негромко присвистнул — частный ужин со стариком и самим канцлером его величества короля Вильгельма Третьего!

— Готовится что-то интересное. — Он улыбнулся, чувствуя, как огонек возбуждения загорается в крови.

Аболи и Дэниел соскребли с кареты дорожную грязь и вычистили лошадей так, что их шкура снова засверкала, точно полированный металл. Хэлу хватило времени принять ванну; к тому времени как пришла пора отправляться на встречу с Чайлдсом, служанка выгладила его одежду.

«Бомбей-хаус» располагался за высокой стеной в садах «Судебных Иннов»,[6] на расстоянии пешеходной прогулки от главного здания Ост-Индской компании на Лиденхолл-стрит.

Высокие решетчатые железные ворота стерегли стражники, но едва Аболи назвал имя хозяина, створки распахнулись. У дверей дома ждали трое слуг, они впустили Хэла и приняли у него плащ и шляпу. Потом мажордом провел его через множество роскошно убранных помещений, уставленных зеркалами и увешанных старыми полотнами с изображением кораблей, битв и экзотических ландшафтов, освещенных лесом восковых свечей в хрустальных люстрах и масляными лампами, которые держали в руках статуи нимф и негров.

По мере продвижения в глубь дома убранство становилось скромнее, и Хэл понял, что они вступают в жилую часть, ближе к кухне и комнатам слуг.

Наконец мажордом остановился у двери, такой маленькой и незаметной, что Хэл легко прошел бы мимо нее, но именно в эту дверь слуга постучал своим жезлом.

— Войдите, — прозвучал изнутри знакомый гулкий голос, и Хэл, наклонившись, перешагнул порог и оказался в маленьком, но роскошно обставленном кабинете. Стены, обшитые панелями, были увешаны гобеленами из Аравии и Индий, в комнате оставалось лишь место для большого стола, уставленного серебряными жаровнями и позолоченными супницами, от которых поднимался ароматный пар и остро пахло пряностями.

— Пунктуален, как всегда, — приветствовал Хэла лорд Чайлдс. Он сидел во главе стола, заполнив своим массивным телом большое мягкое кресло. — Простите, что не встаю чтобы встретить вас как положено, Кортни. Снова проклятая подагра. — Он показал на перевязанную ногу, лежащую на стуле. — По-моему, вы знакомы с Освальдом.

— Я имел эту честь. — Хэл поклонился канцлеру. — Добрый вечер, милорд. Мы встречались в прошлом августе в доме мистера Сэмюэля Пайпуса.

— Добрый вечер, сэр Генри. Я хорошо помню ту встречу. — Лорд Хайд поклонился не вставая. — Такого человека, как вы, забыть трудно.

Хэл понял — начало вечера вполне благоприятное. Чайлдс взмахом руки пригласил его сесть рядом с собой.

— Идите сюда, чтобы мы могли поговорить. Снимайте камзол и парик. Устраивайтесь поудобней. — Он взглянул на густую гриву Хэла, слегка тронутую серебром. — Конечно, вы ведь не носите парик, весьма разумно. Мы, кому выпала тяжелая участь жить в городе, рабы моды.

Остальные двое уже сидели без париков, явив коротко остриженные волосы, и без камзолов, с расстегнутыми воротничками. У Чайлдса вокруг шеи была повязана салфетка; трапезу определенно начали, не дожидаясь Хэла. Судя по груде раскрытых раковин, лорд съел уже несколько дюжин устриц. Хэл сбросил камзол, передал его слуге и опустился в предложенное кресло.

— Что предпочитаете, Кортни, рейнвейн или мадеру? — Чайлдс жестом подозвал одного из слуг, чтобы тот налили вина.

Хэл предпочел рейнвейн. По прошлому опыту он знал, что вечер предстоит долгий, а мадера обманчиво сладка, но очень крепка. Как только бокал Хэла был наполнен и перед гостем поставили тарелку, полную устриц, Чайлдс жестом удалил слуг, чтобы иметь возможность свободно побеседовать. И почти сразу возник досадный вопрос об Ирландской войне. Смещенный король Джеймс отправился из Франции в Ирландию, чтобы поднять там своих сторонников из числа католиков, и нападал на крепости, верные королю Вильгельму. Освальд Хайд жаловался на стоимость кампании, но Чайлдс восторгался успешной защитой войсками его величества Лондондерри и Эннискиллена.

— Можете не сомневаться, что как только король разберется с Ирландией, его внимание обратится на Францию. — Освальд Хайд высосал очередную устрицу. При этом он выглядел совершенно несчастным, что, по-видимому, было для него естественно. — Мне придется обратиться в парламент за новыми ассигнованиями.

Хотя Хэл жил в деревне, он был хорошо осведомлен о текущих событиях — в Лондоне у него было много добрых друзей, и он постоянно с ними переписывался. Так что теперь ему не составляло труда следить за всеми перипетиями сложной дискуссии и даже вносить в нее достойный вклад.

— В этом у нас нет выбора, — заметил он. — Как только Людовик вторгся в пфальцграфство, нам пришлось выступить против него в соответствии с Венским договором.

Он высказал свое мнение, и остальные с ним согласились; он чувствовал, что его слова одобряют, хотя Хайд продолжал жаловаться на чрезмерные расходы, связанные с войной на континенте.

— Я согласен, война с Францией неизбежна, но, во имя Господа, мы по уши в долгах после войны с Голландией и Великого пожара. Черный Парень и Джейми сделали нас должниками всех банкирских домов Европы.

Черным Парнем прозвали Карла Второго, «веселого короля». Под Джейми же подразумевался Джеймс Второй, его наследник, который правил всего три года, прежде чем откровенный католицизм не заставил его бежать во Францию. Занять английский трон был приглашен Вильгельм, штатгальтер Объединенных провинций Нидерландов и четвертый в линии наследования, вместе со своей женой Марией, которая была дочерью Джеймса, что подкрепляло притязания ее супруга на трон. К тому же они оба были стойкими протестантами.

С устрицами было покончено, и Чайлдс снова позвал слуг и приказал подавать другие блюда. Он набросился на дуврского палтуса так, словно это был его злейший враг. Далее перешли к барашку и говядине с тремя различными супами в позолоченных серебряных супницах, чтобы запивать мясо. Безвкусный рейнвейн сменил добрый красный кларет.

Но Хэл лишь едва отхлебывал из бокала — разговор был интересным и раскрывал особенности структуры власти и мира политики, — таких бесед Хэл удостаивался редко и не хотел, чтобы вино, пусть даже лучшее, туманило его разум. Разговор переходил от коронации Петра, русского царя, к вторжению французов в Канаду, от убийства поселенцев в Лачине индейцами-ирокезами к восстанию против правления императора династии Моголов Аурангзеба в Индии.

Последнее вывело их к истинной причине встречи — состоянию дел в Английской Ост-Индской компании. Хэл почувствовал, что собеседники как-то иначе смотрят на него. Взгляды их стали пронзительными и оценивающими.

— Мне кажется, вы крупный держатель акций Компании? — невинно спросил лорд Хайд.

— Мне посчастливилось купить небольшую долю в Компании, когда я вернулся с Востока в семидесятые годы, — скромно ответил Хэл, — и с тех пор время от времени, когда судьба была ко мне добра, я увеличивал свою долю.

Чайлдс взмахом руки отмел это скромное заявление.

— Весь мир знает о великолепных достижениях вашего отца и успехах ваших кораблей в войне с голландцами и после, о том, какие трофеи вы захватили и какую выгоду принесла вам торговля с островами Пряностей и с восточным побережьем Африканского континента. — Он повернулся к канцлеру. — Сэр Генри контролирует четыре с половиной процента акций Компании. Это не считая приданого Элис Гренвилл, недавно вышедшей замуж за его старшего сына, — сухо закончил он.

Хайд мысленно подсчитал величину всего состояния, и результат произвел на него впечатление.

— Вы проявили себя храбрым и благоразумным капитаном дальнего плавания, — заметил он. — И проницательным вкладчиком. И заслуженно пожинаете достойные плоды.

Он окинул Хэла пронзительным взглядом, и Кортни понял, что разговор приближается к истинной цели.

— Более того, ваши личные интересы тесно увязаны с нашими, — спокойно продолжал канцлер, потирая стриженую голову, так что жесткие волосы шуршали под пальцами. — Мы все держатели акций Компании, и самый крупный — государство. Поэтому последние новости из Восточной Индии затрагивают нас самым чувствительным образом.

Хэл ощутил в груди неожиданный холодок ужаса. Он выпрямился в кресле и напряженно произнес:

— Простите, милорд, но я только сегодня утром приехал в Лондон и ничего еще не слышал.

— Две недели назад в док Компании вошел ее корабль «Йомен из Йорка». Шестьдесят два дня назад он отбыл из Бомбея с грузом хлопка и кошенили, а также с донесением генерала Ангиера, губернатора колонии. — Чайлдс нахмурился и покачал головой — ему не хотелось продолжать. — Мы потеряли два корабля — «Минотавр» и «Родник Альбиона».

Хэл откинулся в кресле, словно его ударили по голове.

— Но ведь эти два корабля — гордость нашего флота! — воскликнул он.

Поверить в это было почти невозможно! Корабли Компании, величественные и прекрасные, были повелителями океанов; они строились не только для перевозки грузов, но и для поддержания престижа процветающей компании, которая владела ими, и английской короны, под чьим флагом они ходили.

— Крушение? — высказал догадку Хэл. Такая потеря способна потрясти даже могущественную Компанию. Два таких судна вместе с грузом стоят несколько сотен тысяч фунтов. — Так они затонули? — настаивал Хэл. — Мыс Игольный? Рифы у побережья Маскаренских островов?

— Они не затонули, — зловеще ответил Чайлдс.

— Но что тогда?

— Пираты, — сказал Чайлдс.

— Вы уверены? Откуда вы знаете?

Корабли Компании быстроходны и хорошо вооружены именно на такой случай. Чтобы захватить их, нужные военные суда. Когда новость распространится, акции Компании упадут в цене. Собственный вклад уменьшится на тысячи, десятки тысяч фунтов.

— Корабли опаздывали с прибытием на несколько месяцев, и у нас не было о них никаких известий. Но тут объявился один моряк с «Минотавра». Он почти сорок дней провел в море, цепляясь за какой-то обломок, пил дождевую воду и ел сырую рыбу, какую удавалось поймать, пока его не выбросило на дикий африканский берег. Парень шел несколько недель и наконец добрался до португальского поселка у Лобито. Здесь ему удалось попасть на корабль, идущий в Бомбей. Он рассказал свою историю губернатору Ангиеру, и тот отправил этого моряка вместе со своим донесением на борту «Йомена из Йорка».

— Где он сейчас? — спросил Хэл. — Вы с ним говорили? Ему можно верить?

Чайлдс поднял руку, прерывая поток вопросов.

— Он в безопасном месте, о нем хорошо заботятся, но мы ведь не хотим, чтобы о нем судачили на улицах Лондона и в кофейнях.

Хэл кивнул: разумно.

— Да, я долго с ним разговаривал. Он кажется разумным парнем, крепким и смекалистым, и я думаю, что он не врет.

— Что, по его словам, случилось?

— Вкратце вот что. «Минотавр» встретил терпящую бедствие маленькую дау с острова Мадагаскар и, прежде чем дау затонула, снял с нее команду, двенадцать человек. Но ночью во время средней вахты спасенные моряки захватили палубу. Они прятали под одеждой оружие и перерезали глотки вахтенным офицерам. Конечно, экипажу «Минотавра» было бы нетрудно справиться с такой горсткой разбойников, но почти сразу из темноты показался целый флот лодок, очевидно, получив сигнал. Пираты, оказавшиеся на борту, сумели помешать экипажу пустить в ход пушки и вообще защищаться. А потом стало слишком поздно.

— Как этому человеку удалось спастись?

— Большинство моряков с «Минотавра» пираты убили, но этот человек, его зовут Уилсон, сумел убедить главаря, что вступит в его банду и покажет, где еще можно разжиться добычей. Уилсон использовал первую же возможность бежать и выбрался в море через орудийный порт, прихватив с собой пустой бочонок.

Чайлдс раскрыл серебряную шкатулку и извлек из нее длинный коричневый предмет, похожий на кусок высушенной древесной коры.

— Свернутый табак, — объяснил он. — Испанский, из их американских колоний. Они называют такие штуки сигарами. Мне они нравятся больше трубки. Хотите попробовать? Давайте, я подготовлю.

Он засуетился, срезая с конца сигары темный кусочек.

Хэл взял сигару и подозрительно принюхался. Запах оказался удивительно приятным. Хэл последовал примеру Чайлдса и прикурил от горящего бумажного жгута, который протянул ему лорд, осторожно вдохнул и обнаружил, что вкус хорош. Лучше всякой трубки.

Оба его собеседника тоже увлеченно пыхтели сигарами, и это позволило Хэлу обдумать возникшую проблему.

— Вы сказали, что потеряны два корабля, — произнес он наконец.

— Да, — подтвердил Чайлдс. — «Родник Альбиона» был на две недели раньше захвачен теми же головорезами.

— Откуда вы знаете?

— Капитан пиратов похвастал этим перед Уилсоном.

После очередной долгой паузы Хэл осведомился:

— Что вы намерены предпринять, милорд?

Сердце его забилось чаще — он заметил, как его сотрапезники переглянулись, и начал понимать, зачем его пригласили на этот ужин в узком кругу.

Чайлдс тыльной стороной ладони вытер жир с губ и щек и заговорщически подмигнул Хэлу.

— Мы собираемся послать кое-кого разобраться с этим пиратом Джангири. Так зовут этого мошенника.

— И кого же? — спросил Хэл, уже зная ответ.

— Вас, конечно.

— Но, милорд, я теперь фермер и деревенский помещик.

— Всего несколько лет, — вмешался Хайд. — А до того были одним из самых выдающихся и успешных капитанов в южных и восточных океанах.

Хэл смолчал. Это, конечно, была правда.

Эти двое знают о нем все. Они способны рассказать о каждом его плавании, а в документах Хайда есть сведения о всех доходах, поступивших в Казначейство от Хэла.

— Милорды, у меня семья, мне нужно заботиться о четырех сыновьях, и нет женщины, которая разделила бы со мной эти заботы.

— Да, я в курсе, почему вы отказались от моря, Кортни, и примите самые искренние соболезнования в связи со смертью вашей жены. Но, с другой стороны, даже самый младший ваш сын теперь в том возрасте, в каком вы сами впервые вышли в море. Нет причин, почему бы вам не найти на своем корабле место для всех ваших сыновей.

И это тоже была правда.

Очевидно, Чайлдс спланировал разговор, уделяя внимание мельчайшим подробностям, но Хэл не собирался уступать легко.

— Я не могу оставить управление имением Хай-Уэлд. Иначе я скоро стану нищим.

— Дражайший сэр Генри, — улыбнулся Хайд, — мой собственный сын учился в Королевском колледже с вашим Уильямом. Они по-прежнему близкие друзья и часто переписываются. Сын мне сообщил, что управление поместьем почти полностью перешло в руки молодого Уильяма и что вы свое время проводите время на охоте, пускаете соколов, читаете и встречаетесь со старыми корабельными товарищами.

Хэл гневно вспыхнул. Что же думает Уильям о его способности руководить имением и оловянными шахтами?

— Если с этим молодчиком — Джангири — не справиться, мы все пойдем по миру, — добавил Чайлдс. — Вы самый подходящий человек для этой работы, и мы все в этом не сомневаемся.

— Борьба с пиратами — задача королевского флота, — упрямо возразил Хэл.

— Это верно, — произнес Хайд. — Но к концу этого года мы начнем войну с Францией, и у королевского флота появятся куда более важные и близкие задачи. Пройдет несколько лет, прежде чем Адмиралтейство сможет обратить внимание на далекие моря, а мы так долго ждать не можем. В распоряжении Джангири уже есть два мощных корабля. Кто поручится, что через год-другой он не станет настолько силен, что сможет напасть на Бомбей или побережье Карнатику?[7] Если это ему удастся, ваша доля в Компании обесценится.

Хэл тревожно поерзал и принялся вертеть в пальцах ножку бокала. В глубине души все месяцы скуки и бездействия он ждал именно этого. Кровь его кипела, мысли метались от одной идеи к другой, как нектарница перелетает с цветка на цветок в поисках амброзии.

— У меня нет корабля, — произнес он наконец. Вернувшись в Девон, он продал «Золотой куст», который износился — корпус наполовину источили морские черви. — Мне понадобится не менее сильный корабль, чем «Минотавр» или «Родник Альбиона».

— Могу предложить вам эскадру из двух отличных судов, — легко согласился Чайлдс. — Вашим флагманом будет «Серафим», лучший корабль из построенных Компанией. Тридцать шесть пушек, стремительный, как чайка. Его как раз сегодня готовятся спустить на воду на Дертфордской верфи. Корабль будет готов выйти в море спустя месяц.

— А второй? — спросил Хэл.

— «Йомен из Йорка», тот самый, что привез из Бомбея этого парня, Уилсона. К концу недели он будет переоснащен и готов к отплытию. Тоже тридцать шесть пушек. Капитан Эдвард Андерсон, отличный моряк.

— Я хорошо его знаю, — кивнул Хэл. — Но какие у меня будут полномочия? — Он намеревался еще немного поартачиться.

— Завтра к полудню, — пообещал Хайд, — я доставлю вам лицензию, собственноручно подписанную его величеством и дающую вам право искать, уничтожать или захватывать любые суда и имущество, принадлежащие пиратам.

— Условия дележа добычи?

Теперь все внимание собеседников было обращено на Хэла.

— Треть короне, треть Ост-Индской компании и треть вам и вашему экипажу, — предложил Хайд.

— Если я соглашусь — а я этого не обещаю, — моя доля и доля моих людей — половина.

— Значит, это правда. — Хайд откровенно расстроился. — С вами трудно договориться. Хорошо, мы обсудим это, когда вы получите лицензию.

— И разрешение на протяжении всего плавания вести собственную торговлю.

В основе политики Компании лежал, в частности, запрет капитанам кораблей вести собственную торговлю, потому что это могло вызвать конфликт интересов. Лицо Чайлдса потемнело, щеки гневно затряслись.

— Не могу согласиться ни при каких обстоятельствах. Это создаст опасный прецедент.

И тут он понял, что Хэл расставил ловушку, а он попал в нее.

— Хорошо, — спокойно сказал Хэл, — я отказываюсь от права на торговлю, если вы предоставите мне половину премиальных.

Чайлдс сглотнул и едва не поперхнулся от такой наглости, но Хайд мрачно улыбнулся.

— Он вас поймал, Николас. Одно из двух… так что же это будет? Призовые деньги или право торговли?

Чайлдс напряженно размышлял. Призовые деньги могут превысить любую прибыль, которую может получить на африканском и азиатском берегах самый изобретательный и находчивый моряк, но право торговли священно и принадлежит только Компании.

— Хорошо. — Он наконец принял решение. — Половина добычи, но никакой торговли.

Хэл нахмурился, но на самом деле он был доволен. Кивнул он с деланной неохотой.

— Мне нужна неделя на размышления.

— Недели у вас нет, — возразил Хайд. — Ответ нам нужен сегодня вечером. Его величество ждет моего ответа на аудиенции завтра поутру.

— Мне нужно очень многое обдумать, прежде чем взяться за это поручение. — Хэл откинулся в кресле и сложил руки в знак окончательности своего решения. Затянув с согласием еще немного, он сможет выторговать еще какие-нибудь преимущества.

— Генри Кортни, барон Дартмут, — произнес Хайд. — Как вам понравится такой титул?

Хэл развел руками и подался вперед; он был так поражен, что позволил удивлению проявиться на лице. Титул пэра! Он никогда не позволял себе даже думать о таком. Но это было одно из того немногого в мире, чего ему не хватало.

— Вы смеетесь надо мной, сэр? Пожалуйста, объяснитесь.

— Немедленно примите предлагаемое нами поручение, и я дам вам торжественное обещание, что, если вы привезете голову пирата Джангири в бочонке с рассолом, титул ваш. Что скажете, сэр?

Хэл улыбнулся. Он не дворянин, хотя человек богатый и влиятельный; следующий шаг наверх принесет ему место в палате лордов.

— Это с вами нелегко договориться, милорд. Не могу долее противиться вашим уговорам и своему долгу. — Он поднял бокал, и остальные последовали его примеру. — Попутного ветра и доброй охоты! — провозгласил он тост.

— Блеск золота и славы! — подхватил Хайд, и они осушили свои бокалы.

А когда поставили их, Хайд промокнул губы салфеткой и спросил:

— Вы ведь еще не представлены ко двору, сэр? — Когда Хэл отрицательно покачал головой, Хайд продолжил: — Коль скоро вам предстоит когда-нибудь стать пэром королевства, вы еще до отъезда должны побывать при дворе. В ближайшую пятницу, в два часа пополудни, в Сент-Джеймсском дворце. Король дает прием перед своим отплытием в Ирландию и началом кампании против своего тестя. Я пришлю к вам своего человека, чтобы он провел вас во дворец.

Уилфрид Уилсон удивил Хэла. С таким именем он ожидал увидеть рослого английского матроса с йоркширским или сомерсетским акцентом. По просьбе Хэла Чайлдс освободил Уилсона оттуда, где его содержали, и послал в гостиницу к Хэлу. И вот теперь моряк стоял посреди гостиной и мял шапку в тонких смуглых руках.

— Ты англичанин? — спросил Хэл.

Уилсон с достоинством коснулся густых волос, падающих ему на лоб.

— Мой отец родился в Бристоле, капитан.

— А мать — нет? — высказал предположение Хэл.

— Она была индианкой из царства Моголов и мусульманкой, сэр.

Уилсон еще смуглее Уильяма и такой же красивый.

— Значит, ты умеешь говорить на ее языке, Уилсон?

— Да, сэр, и пишу на нем. Моя мать была высокого происхождения, прошу прощения, сэр.

— Значит, ты умеешь писать и по-английски?

Хэлу моряк нравился. Если рассказ о бегстве от Джангири правдив, значит, Уилсон изобретателен и умен в придачу.

— Да, сэр.

Хэл удивился. Среди моряков редко встречаются грамотные. Он задумчиво разглядывал Уилсона.

— Говоришь на других языках?

— Только на арабском.

Уилсон небрежно пожал плечами.

— Все лучше и лучше. — Хэл улыбнулся и перешел на арабский, чтобы проверить его. Этому языку его научила первая жена, Юдифь, и за долгие годы, проведенные у берегов Африки и Аравии, он усовершенствовал свое владение языком.

— Где научился?

С отвычки гортанные звуки арабского языка давались с трудом.

— Я много лет плавал матросом с экипажем, который в основном состоял из арабов.

Уилсон говорил на арабском бегло и легко.

— Твоя должность на «Минотавре»?

— Мичман, сэр.

Хэл обрадовался. Чтобы стать мичманом в таком возрасте, парень действительно должен быть умен. «Мне он нужен», — решил Хэл.

— Расскажи-ка мне все о захвате «Минотавра». А главное, расскажи все, что можешь, о Джангири.

— Прошу прощения, капитан, но на это потребуется время.

— В нашем распоряжении весь день, Уилсон. — Он показал на скамью у дальней стены. — Садись там. — Видя, что Уилсон медлит, Хэл добавил: — Ты сам сказал, что на это потребуется время. Садись, парень, и рассказывай.

На рассказ ушло почти четыре часа. Уэлш, учитель, по приказу Хэла сидел за столом и делал записи.

Уилсон говорил негромко и спокойно, пока не перешел к описанию убийства своих товарищей. Тут его голос изменился, и Хэл, посмотрев на него, удивился: глаза Уилсона были полны слез. Хэл послал за кружкой пива и дал ему возможность прийти в себя. Уилсон отказался от пива.

— Я не пью крепких напитков, сэр.

Хэл обрадовался еще больше. Пьянство — несчастье большинства моряков.

— Никогда? — спросил он.

— Нет, сэр. Моя мать… понимаете, сэр…

— Ты христианин?

— Да, сэр, но не могу забыть уроки матери.

— Да, понимаю.

«Клянусь Богом, этот парень мне нужен! — подумал Хэл. — Он жемчужина среди моряков. — Тут ему пришла в голову новая мысль. — Попрошу его в плавании научить моих ребят арабскому. Этот язык понадобится им на берегу».

К тому времени как Уилсон завершил рассказ, Хэл хорошо представлял себе, что случилось на борту «Минотавра» и каков человек, который будет ему противостоять.

— А теперь снова подумай обо всем этом, Уилсон. Если ты что-то забыл, любую мелкую подробность, которая может оказаться полезной, возвращайся и расскажи мне.

— Хорошо, капитан.

Уилсон встал, собираясь уйти.

— Где мне найти вас, сэр?

Хэл колебался.

— Надеюсь, ты умеешь держать язык за зубами? — спросил он и, когда тот кивнул, продолжил: — Знаешь ли, тебя посадили под арест, чтобы ты не болтал о захвате «Минотавра». Если дашь слово, что не будешь рассказывать эту историю всем желающим, можешь присоединиться к моему экипажу. Мне нужны хорошие мичманы. Хочешь плыть со мной, парень?

Уилсон почти застенчиво улыбнулся.

— Я слышал о вас, капитан, — сказал он. — Видите ли, мой дядя плавал с вашим отцом на «Леди Эдвине» и с вами на «Золотом кусте». Он мне о вас рассказывал.

— Как звали твоего дядю?

— Нед Тайлер, капитан, и его все еще так зовут.

— Нед Тайлер! — воскликнул Хэл. Он пять лет не слышал это имя. — Где он?

— На своей ферме под Бристолем. Купил ее на призовые деньги, заработанные на вашем корабле, капитан.

Нед Тайлер был одним из лучших моряков, с какими плавал Хэл, и сейчас он в который раз подумал, как тесно и прочно связано братство моря.

— Так что, Уилсон? Занести тебя в список экипажа?

— Я хотел бы плавать с вами, капитан.

Хэл обрадовался.

— Передай моему боцману Дэниелу Фишеру, пусть подберет для тебя жилье, пока мы не переедем на борт. Потом можешь усовершенствовать свое умение писать — черкни своему дяде Неду, чтоб бросал доить коров и разгребать навоз и снова надел флотские сапоги. Он мне нужен.

Уилсон по деревянной лестнице спустился в гостиную, Хэл подошел к маленькому окну, выходящему на мощенный булыжником двор гостиницы. Он стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел, как Аболи учит близнецов биться на шпагах. Гай сидел на груде сена, Дориан — рядом с ним. Должно быть, Гай только что отработал свой урок, потому что лицо у него покраснело, а на рубашке темными пятнами проступил пот. Дориан хлопал его по спине, поздравляя.

Хэл наблюдал, как Аболи учит Тома фехтовальным приемам, позициям и комбинациям ударов. Когда Аболи наконец встал лицом к мальчику и кивнул, давая понять, что поединок начался, Том покрылся испариной.

— En garde, Клиб!

Последовало с полдесятка не доведенных до конца схваток.

Хэл видел, что Аболи старается не слишком показывать свое превосходство, но мальчик уставал и начинал реагировать медленнее. Наконец Аболи сказал:

— Последний, Клиб. На этот раз жди укола.

Лицо Тома затвердело, он встал в четвертую позицию, высоко подняв оружие, темными глазами наблюдая за Аболи, чтобы понять, что тот собирается сделать, прежде чем начнет действовать. Их клинки соприкоснулись, и Аболи начал наступление, выставив вперед правую ногу. Грациозный, как танцор, он сделал ложный выпад, и, когда Том отразил его и нанес ответный удар, гибко отскочил и провел контрвыпад, быстро, как нападающая гадюка. Том попытался отвести этот низкий удар, но промедлил. Сталь ударилась о сталь, и острие шпаги Аболи остановилось в дюйме от пупка Тома, видного под белой рубашкой.

— Быстрей, Клиб. Как сокол, — поучал Аболи, когда Том отскочил, но его запястье было выпрямлено, а шпага чуть отведена. Казалось, Аболи оставил незащищенное место в области правого плеча. Том мрачно хмурился — он заметил этот промах.

Даже сверху Хэл увидел ошибку сына: чуть подняв подбородое, Том выдал свое намерение.

— Нет, Том, нет! — прошептал он. Аболи расставил западню, в которую множество раз попадал сам Хэл, когда был в возрасте Тома. На самом деле превосходно оценивающий дистанцию Аболи оставался в двух дюймах от крайней точки, до которой мог добраться клинок Тома. И если Том попробует нанести удар, Аболи снова уколет его.

К радости Хэла, сын сделал двойной шаг, ложный выпад в плечо, но потом с проворством обезьяны и необыкновенной для его лет силой запястья изменил направление атаки и нацелился в бедро Аболи.

— Ты почти достал его, — прошептал Хэл, видя, как Аболи с трудом сделал круговое движение, защищаясь от выпада Тома, и вернулся в начальную стойку.

Аболи сделал шаг назад и прервал схватку. Он мотнул лысой головой, стряхивая с нее капли пота, и сверкнул зубами в широкой улыбке.

— Хорошо, Клиб. Никогда не принимай приглашения противника. Хорошо! Сейчас ты чуть не сплоховал. — И он положил руку Тому на плечо. — На сегодня хватит. Вас ждет мастер Уэлш — с пером вместо шпаги.

— Еще один укол, Аболи, — умолял Том. — На этот раз я тебя достану.

Но Аболи подтолкнул мальчика ко входу в гостиницу.

— Аболи рассудил очень верно, — одобрительно сказал Хэл. — Он не выходит за пределы их возраста и сил. — Он коснулся белого шрама на мочке уха и печально улыбнулся. — Но недалек день, когда он пустит одну-две капли малинового сока мастера Тома, как сделал однажды со мной, чтобы мальчишка не слишком переоценивал свои возможности.

Хэл открыл окно и высунулся.

— Аболи, где Большой Дэниел?

Аболи предплечьем вытер пот со лба.

— Он занимался каретой. Потом ушел с этим новым парнем Уилсоном.

— Найди его и приведи ко мне. Я хочу кое-что вам сказать.

Вскоре к нему вошли двое рослых мужчин. Хэл оторвался от документов на своем письменном столе.

— Садитесь. — Он показал на скамью, и здоровяки сели рядком, как два напроказивших школьника в ожидании выговора. — Я тут потолковал с Мейбел. — Он начал с Дэниела. — Она говорит, что не перенесет еще одну зиму, когда ты будешь метаться по дому, как медведь на цепи. И умоляет меня увезти тебя куда-нибудь подальше.

Дэниел выглядел ошеломленным. Мейбел — его жена, главная повариха в Хай-Уэлде, полная, веселая, краснощекая.

— Да как она могла… — начал он гневно, но сразу улыбнулся, увидев огонек в глазах Хэла.

А Хэл повернулся к Аболи.

— Что касается тебя, черный дьявол, мэр Плимута жаловался мне, что в городе поветрие — лысые черные младенцы, и мужья заряжают мушкеты. Тебе тоже пора на время исчезнуть.

Аболи затрясся от громкого смеха.

— Куда мы отправимся, Гандвейн?

Он воспользовался прозвищем, которым окрестил Хэла, когда тот был мальчишкой; на лесном языке оно означает «тростниковая крыса». Сейчас Аболи редко пользовался этим прозвищем, только в минуты проявления сильных эмоций.

— На юг, — ответил Хэл. — За мыс Доброй Надежды. В океан, который ты так хорошо знаешь.

— Это зачем же?

— Искать человека по имени Джангири.

— А что мы сделаем, когда найдем его? — не унимался Аболи.

— Убьем и заберем его сокровища.

Аболи ненадолго задумался.

— По мне, звучит неплохо.

— А какой корабль? — спросил Большой Дэниел.

— «Серафим». Корабль Ост-Индской компании, только что сошедший со стапеля. Тридцать шесть пушек и проворен, как хорек.

— А что значит «Серафим»?

— Серафим — из наивысших чинов небесного воинства.

— Для меня это на букву Z.

Дэниел показал в улыбке розовые десны. Конечно, читать он не умеет и знает лишь, что Z — самая последняя, то есть наименее важная буква. Хэл про себя улыбнулся.

— А когда мы увидим «Серафим»? — спросил Дэниел.

— Завтра утром. Пусть карета будет готова на рассвете. До верфи Компании в Дептфорде путь не близкий. — Они хотели подняться, но Хэл остановил их. — Но прежде нам еще многое предстоит сделать. Во-первых, у нас нет экипажа.

Оба сразу посерьезнели. Найти экипаж для нового корабля, даже пятого класса, — всегда трудная задача.

Хэл взял со стола бумагу. Это было объявление, которое он сам написал накануне и отправил с Уэлшем в типографию на Кэннон-стрит. Хэл получил первый оттиск.

ПРИЗОВЫЕ ДЕНЬГИ, СОТНИ ФУНТОВ!

Таков был заголовок, набранный большими черными буквами. В помещенном под ним тексте буквы были помельче, но слова не менее выразительные, яркие, он пестрел гиперболами и изобиловал восклицательными знаками:

КАПИТАН СЭР ХЭЛ КОРТНИ, герой войн с Голландией, искусный моряк и знаменитый навигатор, который захватил голландские галеоны «Стандвастигейд» и «Хеерлике Нахт», прославил корабли «Леди Эдвина» и «Золотой куст», совершил много плаваний к берегам Африки и Островам пряностей в Индиях, сражался с врагами, побеждал их и захватывал БОЛЬШИЕ СОКРОВИЩА и БОГАТУЮ ДОБЫЧУ, набирает хороших и верных моряков на свой новый корабль «Серафим», 36-пушечный остиндиец, мощный, быстрый, снабженный всем необходимым с учетом удобств и заботы об офицерах и матросах. Те моряки, которым уже посчастливилось плавать с КАПИТАНОМ КОРТНИ, получали не меньше двухсот фунтов призовых денег.

С ЛИЦЕНЗИЕЙ, выданной ЕГО ВЕЛИЧЕСТВОМ ВИЛЬГЕЛЬМОМ ТРЕТЬИМ (да благословит его Бог), КАПИТАН КОРТНИ будет искать в ИНДИЙСКОМ ОКЕАНЕ врагов ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, чтобы уничтожить их И ЗАВОЕВАТЬ БОГАТЫЕ ПРИЗЫ! Из коих половина будет поделена между офицерами и ЭКИПАЖЕМ.

ВСЕХ ДОБРЫХ МОРЯКОВ, кто ищет работу и удачу, будет сердечно приветствовать кружкой эля БОЛЬШОЙ ДЭНИЕЛ ФИШЕР, главный боцман «Серафима», в гостинице «ПЛУГ» на ТЭЙЛОРС-ЛЕЙН.

Аболи прочел объявление вслух ради Большого Дэниела, который всегда утверждал, что для чтения зрение у него слишком слабое, хотя мог заметить чайку на горизонте и без малейших затруднений вырезал самые тонкие детали в своих моделях судов.

Когда Аболи дочитал, Дэниел улыбнулся:

— Слишком большая удача, чтобы упустить ее, да и капитан мне подходит. Думаю, я поставлю крестик в его судовом расписании.

Когда мастер Уэлш вернулся из типографии, сгибаясь под тяжестью тюков с объявлениями, Хэл отправил близнецов и Дориана помогать Аболи и Дэниелу прибивать эти листы на всех углах, в каждой таверне и борделе вдоль реки и в доках.

Аболи подвел карету к верфи. Хэл нетерпеливо выскочил из нее и пошел к краю Дептфордского причала, где его уже ждали Большой Дэниел и Уил Уилсон. Река кишела судами, от перевозящих провизию шлюпок до военных кораблей первого класса. Одни представляли собой только голые корпуса, другие шли в полной оснастке, с поставленными наискосок реями и поднятыми парусами; они шли вниз по реке к Грейвсэнду, чтобы выйти в Канал,[8] или лавировали против ветра и течения, направляясь к Блэкуоллу.[9]

Но среди всего этого изобилия кораблей невозможно было не узнать «Серафим». Хэл сразу увидел стоящий на якоре в главном течении корабль, окруженный лихтерами; на палубах работало множество плотников и парусных мастеров.

На глазах у Хэла с одного из лихтеров подняли и опустили в открытый люк трюма огромную бочку для воды.

— Красавец! — прошептал Хэл, почти со сладострастным наслаждением скользя взглядом по бортам корабля, словно тот был обнаженной женщиной. Хотя реи корабля еще не выправлены, мачты уже стоят, и Хэлу представилось то огромное облако парусов, которое они понесут.

Корпус корабля представлял собой удачный компромисс. Корабль, достаточно широкий, имел необходимую осадку, чтобы нести груз и орудия, как подобает вооруженному торговому судну. Но изящные очертания кормы и носа обещали скорость и легкость управления при любом ветре.

— Он поплывет куда захотите, капитан, и распустит паруса, стоит фее пукнуть, — сказал за спиной у Хэла Большой Дэниел. То, что он заговорил без приглашения, свидетельствовало о глубине его восхищения.

Убранство «Серафима» не посрамило гордость и престиж Ост-Индской компании. Хотя лихтеры, окружавшие корабль, частично загораживали его корпус, свежеокрашенный борт сверкал на солнце. Краска была золотая и синяя, галереи юта украшены множеством резных херувимов и серафимов, фигура на носу — крылатый ангел с лицом ребенка, давший кораблю его название. Орудийные порты в шахматном порядке выкрашены золотом, подчеркивая огневую мощь корабля.

— Эй, на шлюпке! — крикнул Хэл и, когда одна подошла, проворно сбежал по скользким каменным ступеням причала и шагнул на корму.

— Отвези нас к «Серафиму», — сказал Большой Дэниел лодочнику, который сел за руль, и сам оттолкнул шлюпку. От суденышка пахло сточными водами, палуба была грязная; вероятно, одна из обязанностей этой шлюпки — вывоз ночных отходов из офицерских кают стоящих на якоре кораблей, но днем она развозила овощи и пассажиров.

— Вы капитан Кортни, новый капитан «Серафима»? — спросил лодочник.

— Почитай наше объявление в таверне «Твое место», — ответил Большой Дэниел, потому что Хэл был слишком увлечен видом корабля, чтобы расслышать вопрос.

— У меня два отличных сильных парня, они хотят плавать с вами, — сказал старик.

— Пришли их ко мне, — проворчал Большой Дэниел. В три дня после того, как были развешаны объявления, он набрал почти весь экипаж.

Теперь нет необходимости ходить по тюрьмам и подкупать тюремщиков, чтобы те отправляли подходящих заключенных на борт в цепях. Напротив, Дэниел сумел отобрать лучших из множества осаждавших его моряков. Места на кораблях Компании пользовались большим спросом — условия жизни и плата там были гораздо лучше, чем в королевском флоте.

Каждый бездельник в порту и каждый моряк на идущем в Англию корабле прекрасно знают, что как только будет объявлена война Франции, шайки ловцов начнут прочесывать порты и всех, кто попадется, отправлять на военные корабли. Каждый дурак понимал, что лучше обеспечить себе хорошее место сейчас и уплыть в дальние моря до начала бойни.

Главный корабел на борту «Серафима» распознал в высокой фигуре в шлюпке важную особу и догадался, кто это. Когда Хэл поднялся по лестнице, его уже ждали.

— Эфраим Грин, к вашим услугам, капитан.

— Пожалуйста, покажите мне корабль, мистер Грин.

Взгляд Хэла уже кочевал от стеньг по всем уголкам палубы. Хэл отправился на корму, корабел заспешил. Они обошли весь корабль — от нижнего трюма до брам-стеньги, и Хэл, обнаружив хоть малейший изъян, отдавал краткие указания Большому Дэниелу. Дэниел делал знак Уилсону, и тот заносил пометку в книгу в кожаном переплете, которую нес под мышкой. Дэниел и Уилсон уже составили хорошую рабочую команду.

Когда Аболи отвез Хэла назад в гостиницу, Дэниел и Уилсон остались на корабле искать себе прибежище среди бревен и опилок, тюков новых парусов и мотков троса, которые загромождали палубы «Серафима». Теперь у них вряд ли найдется время сойти на берег до того, как корабль будет полностью готов к плаванию.

— Вернусь завтра рано утром, — пообещал Хэл Дэниелу. — Мне понадобится список того, что уже есть на борту, — можете уточнить у мистера Грина, — и того, чего еще не хватает.

— Есть, капитан.

— Тогда мы составим опись груза и начнем размещать его, чтобы уравновесить корабль.

— Есть, капитан.

— А в свободное время поторапливайте мастера Грина и его парней. Пусть быстрей ставят паруса, чтоб корабль был готов к отплытию до начала зимы.

Днем подул неприятный северо-восточный ветер, пронизанный ощущением льда, люди на открытой палубе кутались в плащи.

— В такой вечер теплые южные ветры словно окликают меня по имени, — улыбнулся Хэл, уходя с корабля.

Большой Дэниел ухмыльнулся в ответ.

— Я почти чую запах горячей африканской пыли, который приносит муссон.

Уже давно стемнело, когда карета въехала на мощеный двор «Большой Медведицы», но сыновья, все трое, выбежали из теплой, освещенной лампами гостиной еще прежде, чем отец вышел из кареты, и пошли за ним следом в его номер.

Хэл попросил хозяина принести ему кружку подогретого вина, потому что замерз в дороге, сбросил плащ и опустился в кресло с высокой спинкой. Мальчики с серьезными лицами выстроились перед ним.

— Чему обязан честью принимать такую депутацию, джентльмены?

Глядя на молодые лица, Хэл старался говорить серьезно. Две головы повернулись к Тому, который всегда выступал от лица всех.

— Мы хотели записаться у Большого Дэниела в плавание, — сказал Том, — но он отправил нас к тебе.

— Какова ваша специальность и каков опыт? — насмешливо спросил Хэл.

— У нас только искренность намерений и желание учиться, — признал Том.

— Том и Гай подойдут. Будете занесены в список как слуги капитана с жалованием гинея в месяц. — Мальчики удивленно и радостно вспыхнули, но Хэл поспешно продолжил: — А вот Дориан еще слишком мал. Ему придется остаться в Хай-Уэлде.

Наступило молчание; близнецы ошеломленно смотрели на Дориана. Тот едва сдерживал слезы.

— А кто будет заботиться обо мне, когда уплывут Том и Гай?

— Пока я в море, хозяином Хай-Уэлда станет твой брат Уильям, а мастер Уэлш продолжит уроки.

— Уильям ненавидит меня, — дрожащим голосом негромко сказал Дориан.

— Ты слишком поспешно его судишь. Он строг, но он любит тебя.

— Он хотел убить меня, — ответил Дориан, — и, когда тебя не будет, снова попробует. Мастер Уэлш не сможет ему помешать.

Хэл уже начал отрицательно качать головой, но в памяти отчетливо встало выражение лица Уильяма, когда тот держал ребенка за горло. Он впервые взглянул в лицо неприятной реальности: Дориан может быть очень близок к истине.

— Мне придется остаться и присмотреть за Дорианом, — нарушил тишину Том; его лицо побледнело и напряглось.

Хэл чутьем понимал, чего стоило сыну это предложение: все существование Тома вертелось вокруг мысли о море, но он готов был отказаться от мечты. Хэла глубоко тронула такая преданность.

— Если не хочешь оставаться в Хай-Уэлде, можешь пожить у дяди Джона в Кентербери. Он брат твоей матери и любит тебя почти так же, как я.

— Если ты действительно любишь меня, отец, ты меня не оставишь. Я скорее предпочту, чтобы меня убил брат Уильям.

Дориан говорил с решимостью и убежденностью, не свойственными детям таких лет, и застал Хэла врасплох — тот не был готов к столь решительному сопротивлению.

— Том прав, — подхватил Гай. — Нельзя оставлять Дориана. Ни его, ни меня. Мы с Томом останемся с ним.

Хэла больше всего поразили эти слова Гая. Слыханное ли дело, чтобы Гай уверенно высказался в пользу чего-либо? Но коль уж он решался на что-то, переубедить его было невозможно.

Хэл мрачно смотрел на сыновей, напряженно размышляя. Можно ли поместить ребенка вроде Дориана в обстоятельства, которые почти несомненно связаны с большой опасностью? Потом он взглянул на близнецов. Он помнил — когда умерла мать, отец взял его с собой в море. Сколько ему тогда было? Вероятно, на год больше, чем сейчас Дориану. Он почувствовал, как дрогнула его решимость.

Он подумал об опасностях, с которыми они несомненно столкнутся. Представил себе, как деревянные осколки рвут прекрасное тело Дориана, когда ядро ударяет в борт. Представил возможное кораблекрушение и ребенка, утонувшего или выброшенного на дикий африканский берег, где его сожрут гиены или иные отвратительные звери. Он смотрел на сына, на его рыже-золотую голову, столь же невинную и прекрасную, сколь и резной ангел на носу его нового корабля.

И почувствовал, как в сознании снова возникают слова отказа. Но в этот миг Том покровительственно положил руку на плечо младшему брату. Это был такой простой, но полный достоинства, любви и долга жест, что Хэл почувствовал, что слова застревают в горле.

Он медленно перевел дух.

— Я подумаю, — мрачно сказал он. — А теперь убирайтесь все трое. С меня на сегодня довольно неприятностей.

Они попятились и у порога хором произнесли:

— Спокойной ночи, папа.

А когда бежали к своей комнате, Том держал Дориана за плечи.

— Не плачь, Дориан. Ты знаешь: когда он говорит, что подумает, это означает согласие. Но ты больше никогда не должен плакать. Если отправишься в море со мной и Гаем, ты должен вести себя как мужчина. Понял?

Дориан сглотнул и энергично закивал, не доверяя своей способности говорить.

На Мэлл у Сент-Джеймсского дворца выстроился длинный ряд карет. Дворец напоминал сказочный игрушечный замок с многочисленными укреплениями и башенками; построенный Генрихом VIII дворец все еще использовал царствующий монарх. Когда карета Хэла медленно подкатила ко входу, двое слуг распахнули дверцу, а секретарь, посланный лордом Хайдом, провез Хэла черед ворота и по двору.

У входа на лестницу, ведущую на Длинную Галерею, стояли солдаты в стальных шлемах и доспехах, но когда секретарь показал им записку, они пропустили Хэла, и дворецкий торжественно провозгласил:

— Сэр Генри Кортни!

Стражники приветствовали его, театрально взмахнув пиками, и Хэл начал подниматься по лестнице вслед за испанским послом и его свитой. А когда добрался до верху, увидел, что галерея запружена разодетыми джентльменами, и изобилие мундиров, медалей, звезд, шляп с перьями и париков было таково, что Хэл почувствовал себя деревенщиной. Он поискал секретаря, который провел его во дворец, но этот болван куда-то запропастился, и Хэл не знал, что делать дальше.

Однако он вовсе не чувствовал себя здесь лишним — ведь на нем был сшитый по такому случаю новый красный бархатный костюм, а пряжки на сапогах были из чистого серебра. На шее у Хэла висел знак рыцаря-навигатора ордена Святого Георгия и Священного Грааля, принадлежавший некогда его отцу и деду, величественное украшение: на массивной золотой цепи — английский лев с рубиновыми глазами, в лапах он держит земной шар, а в небе над ним сверкают бриллиантовые звезды.

Знак не хуже мириад других орденов и медалей, украшающих людское сборище в галерее. На бедре у Хэла — Нептунова шпага, на ее рукояти сверкает голубой сапфир величиной с куриное яйцо, а ножны выложены золотом.

Тут его дружески взяли за локоть, и он услышал голос Хайда:

— Я рад, что вы пришли. Нам ни к чему терять время здесь. Это все павлины, распустившие хвосты, но кое с кем вам стоит встретиться. Позвольте представить вас адмиралу Шовелу, будущему управителю новой верфи, которую его величество строит в Девенпорте, а это лорд Эйлешем, полезное знакомство, от него многое зависит.

Освальд Хайд ловко вел Хэла через толпу, которая с готовностью расступалась перед ним. Когда Хайд представлял его, Хэла внимательно разглядывали, признавая его значение просто потому, что он протеже канцлера. Хэл понял, что Хайд постепенно приближается к двери в конце галереи, чтоб быть в первых рядах, когда из этой двери выйдут.

Хайд наклонился к Хэлу и сказал:

— Его величество вчера в своем кабинете подписал вашу лицензию.

Он достал из рукава свиток пергамента, перевязанный красной лентой и скрепленный оттиснутой на воске Большой Печатью Англии: «Honi soit qui mal y pense».

— Берегите ее.

Он вложил свиток в руки Хэлу.

— Не беспокойтесь, — заверил Хэл. Этот листок пергамента стоил целого состояния и титула пэра.

В этот миг толпа заволновалась, по рядам пробежал гул, и дверь открылась.

В галерею ступил Вильгельм Третий, король Англии и штатгальтер Нидерландов, в аккуратных вышитых жемчугом туфлях на маленьких ногах. Все собравшиеся разом поклонились.

Конечно, Хэл знал об уродстве короля, и все равно испытал потрясение. Король Англии был не выше Дориана и горбат, так что ало-голубая мантия ордена Подвязки поднималась за его маленькой птичьей головой, а массивная орденская золотая цепь словно пригибала его к земле.

Его жена, королева Мария, возвышалась над ним, хотя на самом деле это была изящная миниатюрная женщина двадцати с небольшим лет.

Король сразу увидел Хайда и знаком велел ему подойти.

Хайд низко поклонился, метя пол пером шляпы. Хэл в двух шагах за ним последовал его примеру. Король через спину Хайда посмотрел на него.

— Можете представить своего друга, — сказал он с сильным голландским акцентом.

Голос короля, низкий и звучный, не соответствовал маленькому телу.

— Ваше величество, представляю вам сэра Генри Кортни.

— А, моряк, — сказал король и протянул Хэлу руку для поцелуя. Нос у Уильяма длинный, с горбинкой, глаза ясные и очень умные.

Хэл удивился, что его так легко узнали, но бегло ответил по-голландски:

— Позвольте заверить ваше величество в моей преданности.

Король проницательно взглянул на него и ответил на том же языке:

— Где вы научились так хорошо говорить?

— Я провел несколько лет на мысе Доброй Надежды, ваше величество, — ответил Хэл.

Он подумал, знает ли король о его заключении в крепости. Темные глаза Вильгельма весело блеснули, и Хэл понял, что король знает — должно быть, ему рассказал Хайд. Странно, что король Англии когда-то был ее злейшим врагом и нанес немало поражений лучшим английским военачальникам, которые теперь выстроились в галерее, чтобы продемонстрировать свою преданность.

— Надеюсь вскоре получить от вас хорошие новости, — сказал карлик. Королева кивнула Хэлу. Хэл поклонился, и королевская чета прошла дальше по галерее.

Представление Хэла закончилось.

— Идите за мной, — сказал Хайд и скрылся в неприметной боковой двери.

— Отлично. У короля прекрасная память. Он не забудет вас, когда придет время получать награды, о которых мы говорили. — Хайд протянул руку. — Эта лестница выведет вас во двор. Прощайте, сэр Хэл. До вашего отплытия мы не увидимся, но я надеюсь услышать добрые вести о ваших делах на Востоке.

* * *

Два корабля шли вниз по течению. Впереди «Серафим», в двух кабельтовых за ним «Йомен из Йорка». На «Серафиме» еще работали люди с верфи. Они не успели завершить работу к назначенному дню, но Хэл тем не менее отплыл.

— Я высажу ваших людей на берег в Плимуте, — сказал он мастеру Грину, корабелу, — если, конечно, они к тому времени закончат работу. А нет, так выброшу их в Бискайском заливе и пожелаю им быстро приплыть домой.

Экипаж еще не сработался, и командовать кораблем было нелегко. Хэл оглянулся и увидел, с каким мастерством и проворством управляются с парусами моряки «Йомена». Эдвард Андерсон, капитан «Йомена», должно быть, тоже наблюдал за «Серафимом», и Хэл вспыхнул от унижения: экие неумехи его люди! И поклялся изменить это еще до прибытия к мысу Доброй Надежды.

Когда они добрались до открытой воды Канала, ветер переменился, начался осенний шторм. Солнце скрылось за тучами, море стало мрачно-зеленым, бурным. До срока стемнело, и, миновав Дувр, корабли потеряли друг друга из вида.

Несколько дней «Серафим» с трудом шел против волны и наконец добрался до острова Уайт; тут Хэл увидел в нескольких милях «Йомена», идущего тем же галсом.

— Отлично!

Хэл кивнул и сложил подзорную трубу. За последние несколько дней он пересмотрел мнение об Андерсоне. Капитан «Йомена», крепкий йоркширец, краснолицый, неулыбчивый и молчаливый, как будто был недоволен тем, что вынужден подчиняться Хэлу. Но в последние дни он доказал, что он по крайней мере надежный моряк.

Хэл снова сосредоточил внимание на «Серафиме». Благодаря практике экипаж теперь справлялся гораздо лучше, люди казались довольными и веселыми, как и положено. Чтобы заполучить лучших, Хэл предложил очень хорошую плату: жалованье морякам он повысил из собственного кармана.

В эту минуту по трапу сбежали трое мальчиков, которых мастер Уэлш наконец-то отпустил с уроков. Шумные, взбудораженные, после первых волнительных дней они словно начисто забыли о морской болезни. Аболи раздобыл для них в Лондоне, где в доках обосновалось множество торговцев, подходящую для моря одежду. Братья переносили плавание лучше, чем Хэл, когда он сам впервые вышел с отцом в море. Старик считал, что ребенка нельзя баловать, и Хэл до сих пор помнил штаны из парусины и грубый бушлат, ставший еще более жестким от кристаллов соли; помнил, как одежда терла под мышками и между ног. Он печально улыбнулся, вспомнив, как спал рядом с Аболи на влажном соломенном тюфяке на открытой палубе вместе с другими матросами, как ел, скорчившись за пушкой, пользуясь пальцами и кортиком, чтобы черпать похлебку и ломать жесткие сухари, как ходил по нужде в кожаное ведро на носу корабля и не мылся с самого начала плавания. «Особого вреда мне это не принесло, — думал Хэл, — но, с другой стороны, не принесло и пользы. Чтобы стать хорошим моряком, совсем не обязательно расти как в хлеву».

Конечно, обстоятельства его первых плаваний с отцом были совсем иными. Старая «Леди Эдвина» была вдвое меньше «Серафима», и даже отцовская каюта показалась бы собачьей конурой по сравнению с просторным помещением, которое теперь в распоряжении Хэла.

Хэл приказал плотникам отгородить небольшую часть его каюты, чуть больше шкафа, и соорудить там три узкие койки для мальчиков.

Мастера Уэлша он включил в экипаж в качестве секретаря капитана, хотя учитель возражал, что я-де не моряк. Он продолжит обучать мальчиков, используя в качестве классной комнаты собственную маленькую каюту.

Хэл с одобрением заметил, как Дэниел перехватил резвящихся мальчиков, едва те появились на палубе, и строго приказал заняться делами, которые тут же придумал для них. Он разделил близнецов, поместив Тома в вахту правого борта, а Гая — левого: они дурно влияли друг на друга. Присутствие Гая заставляло Тома рисоваться, и своими проказами он отвлекал Гая. Дориана отправили на камбуз помогать коку готовить завтрак.

Хэл тревожился, как бы Дэниел не послал близнецов одних наверх управляться с парусами, но беспокоился он зря: для этого придет время позже, когда они станут увереннее чувствовать себя на раскачивающейся палубе. А пока Дэниел держал их на открытой палубе, где они помогали управляться со снастями.

Хэл знал, что может оставить сыновей под бдительным присмотром рослого моряка и заняться собственными делами. Он взад и вперед расхаживал по юту, чувствуя, как гудит корпус и как корабль отзывается на каждую перемену в положении парусов.

Слишком оседает в носу, подумал он, когда волна перекатилась через борт и стала выливаться назад через шпигаты. В последние дни он размышлял, как переложить груз в трюме, особенно тяжелые бочки с водой, чтобы получить нужное размещение. «Можно выиграть в скорости по меньшей мере два узла», — думал он.

Чайлдс отправил его в военную экспедицию, но тем не менее главной заботой Компании всегда оставалась прибыль, и трюм «Серафима» был забит различными товарами, которые следовало доставить в фактории Компании в Бомбее.

Часть его мыслей занимали проблемы груза и осадки, другую — экипаж. Хэлу по-прежнему не хватало вахтенных офицеров. Это главная причина остановки в Плимуте, хотя они могли бы сразу обогнуть Уэсан на французском побережье, пересечь Бискайский залив и направиться на юг, к выступу Африканского континента, а затем к мысу Доброй Надежды. Плимут их родной порт, и Аболи и Дэниел знают в городе и его окрестностях почти каждого мужчину, женщину и ребенка.

— Стоит мне выйти в Плимутский док, и я за день наберу в экипаж лучших моряков Англии, — похвастал Дэниел перед Хэлом, но тот знал, что это правда.

— Дядя Нед сообщил, что будет ждать нас там, — сказал Уилсон, к радости Хэла — тот решил во что бы то ни стало заполучить на борт «Серафима» Неда Тайлера.

Помимо необходимости пополнить экипаж они отклонились от прямого маршрута и по другим причинам. Война с Ирландией привела к нехватке вооружения и боеприпасов, а теперь, когда на носу была война с Францией, Адмиралтейство берегло каждый бочонок пороха, каждую пулю. Даже с фабрик изъяали все остатки продукции.

Один из принадлежащих Хэлу складов в Плимуте был забит бочонками с порохом и железной шрапнелью. Хэл заготовил все это для последнего плавания «Золотого куста», от которого пришлось отказаться после смерти матери Дориана, когда ему пришлось взять на себя заботу о маленьком ребенке. Хотя пороху уже несколько лет, но этот новый сорт разлагается не так быстро, как прежний, и все еще находится в хорошем состоянии.

Последняя причина остановки в Плимуте была такова.

Чайлдс попросил перевезти в факторию Компании в Бомбее пассажиров; они будут ждать в порту. Чайлдс не сказал, сколько их будет, и Хэл надеялся, что немного. Комфорт на любом корабле, даже таком большом, как «Серафим», пользуется большим спросом, и, чтобы разместить пассажиров, некоторых офицеров придется выселить из кают.

Хэл был так поглощен этими проблемами, что не заметил, как корабль миновал остров Уайт. Затем обогнули мыс Гара, двигаясь вниз по Плимутскому проливу мимо острова Дрейка, и перед ними открылся Плимут. На берегу несколько десятков бездельников заметили приближение двух больших кораблей и выстроились вдоль причала, поглядеть, как бросают якорь.

Дэниел рядом с Хэлом сказал:

— Видите серебряную голову, горящую, как маяк? — Он подбородком указал на причал. — Его нельзя не заметить.

— Милостивый Боже, да это мастер Нед! — рассмеялся Хэл.

— А рядом с ним — Уилл Каптер. Должно быть, Нед притащил его на буксире, — продолжал Дэниел. — Уилл отличный парень. Теперь, когда он будет третьим помощником, а Нед первым, похоже, капитан, сэр, команда у вас полностью укомплектована.

Как только корабль пришвартовали к причалу, первым на борт поднялся Нед Тайлер, и Хэл с трудом удержался, чтобы не обнять его.

— Рад видеть вас, мистер Тайлер.

— Да, — согласился Нед. — Корабль отличный, только нос слишком просел, а паруса похожи на груду грязного белья в день стирки.

— Вы ведь поправите это, Нед? — спросил Хэл.

Нед мрачно кивнул.

— Есть, капитан.

Несмотря на плохие дороги, Аболи успел вернуться из Лондона с каретой и ждал на причале, сидя на козлах и держа поводья. Хэл приказал Дэниелу начать погрузку пороха из склада и выгрузить бочки с водой на причал, чтобы заново разместить их с большим вниманием к равновесию корабля, а сам вместе с мальчиками направился к ожидающему Аболи. Гай послушно, даже с явным облегчением, последовал за ним. Том и Дориан, напротив, сошли с палубы на сушу после многочисленных задержек, например прощания со всеми теми из экипажа, с кем успели подружиться. Они словно родились для жизни на корабле.

Конечно, так оно и есть, подумал Хэл и улыбнулся.

— Идемте. Можете завтра вернуться, чтобы помочь Дэниелу с разгрузкой.

Как только они уселись на козлы рядом с Аболи, Хэл сказал:

— В Хай-Уэлд, Аболи.

Немного погодя, когда карета миновала ворота в каменной стене, обозначавшей границы имения, Том посмотрел вперед и увидел одинокого всадника, несущегося наперерез карете, чтобы перехватить ее у подножия холма.

Невозможно было не узнать эту высокую фигуру в черном на черном жеребце, скачущую со стороны оловянных шахт в Восточном Рашволде.

Дориан тоже увидел Черного Билли и придвинулся ближе к Тому, но мальчики молчали.

Уильям направил коня прямо на стену. Лошадь и всадник взвились вверх (черный плащ развернулся черным крылом), жеребец легко приземлился и тотчас повернул на дорогу навстречу карете.

Не обращая внимания на Аболи и сидящих рядом с ним мальчиков, Уильям подъехал к экипажу.

— Добро пожаловать, отец! — поздоровался он с Хэлом через окно кареты. — Нам тебя очень не хватало.

Хэл высунулся, радостно улыбаясь, и они тут же завели оживленный разговор. Уильям рассказывал обо всем, что произошло в отсутствие Хэла, особенно об управлении шахтами и уборке урожая.

Они уже подъезжали к большому дому, когда Уильям с досадой прервал свой рассказ.

— Забыл сказать, прибыли твои гости из Брайтона. Они уже два дня ждут твоего возвращения.

— Мои гости?

Хэл удивился.

Уильям хлыстом показал на далекие фигуры на лужайке. Солидный рослый джентльмен держал под руки двух дам, а две девочки в ярких передничках бежали по траве навстречу карете, тоненько визжа от возбуждения, как свистит пар в кипящем котелке.

— Девчонки! — презрительно сказал Дориан. — Маленькие девчонки!

— И еще большая. — Зоркий Том разглядел молодую девушку об руку с джентльменом. — И хорошенькая.

— Осторожней, Клиб, — негромко предупредил Аболи. — Последняя выбросила тебя за борт прямо на глубине.

Но Том был подобен охотничьему псу, учуявшему дичь.

— Да кто они такие? — раздраженно спросил Хэл у Уильяма.

— Некий мистер Битти и его выводок, — ответил Уильям. — Он сказал, что ты его ожидаешь, отец. Это неправда? В таком случае я скажу им собирать вещи.

— Черт побери! — воскликнул Хэл. — Совсем забыл! Должно быть, это пассажиры «Серафима». Битти — новый управляющий факториями Компании в Бомбее. Но Чайлдс не говорил, что он везет с собой семью. Вот незадача! Четыре женщины! Куда, дьявол побери, я их дену?

Хэл, скрывая раздражение, вышел их кареты и поздоровался с семейством.

— Мистер Битти, к вашим услугам, сэр. Лорд Чайлдс очень высоко отозвался о вас. Надеюсь, поездка в Девон была приятной?

Хэл, конечно, ожидал, что пассажиры найдут пристанище в порту, а не явятся в Хай-Уэлд, но, здороваясь с женой Битти, притворился, что очень этому рад.

Миссис Битти — тучная, как и ее супруг: последние двадцать лет они едят одно и то же. Лицо у нее круглое и красное, как мяч, но из-под шляпки выглядывают мелкие девичьи кудряшки. С грацией слонихи она сделала книксен.

— Я очарован, мадам, — галантно сказал Хэл.

Когда он поцеловал ей руку, она захихикала.

— Позвольте представить мою старшую дочь Каролину.

Женщина знала, что сэр Генри Кортни не только один из богатейших людей в Девоне, владелец обширных земель, но и вдовец.

Каролине почти шестнадцать, и она хорошенькая. Разница в возрасте всего двадцать пять лет, почти такая же, как между нею и мистером Битти. Плавание долгое, они много времени проведут вместе, достаточно, чтобы их дружба созрела. Иногда мечты сбываются.

Хэл поклонился девушке, которая изящно присела, но не сделал попытки поцеловать ей руку. Его взгляд переместился на двух других девочек — те подпрыгивали и пританцовывали рядом с родителями, как пара воробьев.

— А кто эти прекрасные юные леди? — спросил Хэл с отеческой улыбкой.

— Меня зовут Агнес!

— А меня Сара!

Когда все поднимались по большой лестнице, ведущей в дом, девочки уже держали Хэла за руки, смеялись и приплясывали, оспаривая друг у друга его внимание.

— Он всегда хотел дочь, — негромко сказал Аболи, ласково поглядывая на хозяина, — а получил табун жеребцов.

— Подумаешь, девчонки! — высокомерно заявил Дориан.

Том ничего не сказал. Он молчал с тех пор, как оказался так близко к Каролине, что смог рассмотреть ее до мелочей. С этой минуты он лишился дара речи.

Каролина и Гай вслед за остальными поднимались по ступенькам. Они шли рядом, но наверху Каролина остановилась и оглянулась. Взгляд ее встретился с взглядом Тома.

Том и представить себе не мог такую красоту. Высокая, ростом с Гая, но с узкими плечами и талией гибкой, как росток. Под облаками нижних юбок и платья виднелись маленькие ножки в туфельках. Руки под пышными рукавами обнажены, кожа белая, безупречная. Волосы — башня сверкающих локонов и лент. Лицо изящное, полные розовые губы и большие фиолетовые глаза.

Она без выражения смотрела сквозь Тома, лицо ее оставалось спокойным, неулыбчивым; она как будто не видела юношу, словно он не существовал. Потом она повернулась и вслед за родными вошла в дом. Том, сам того не сознавая, затаил дыхание и теперь с шумом выдохнул.

Аболи покачал головой. От него ничто не ускользнуло. «Путешествие будет долгим, — подумал он. — И опасным».

«Серафим» стоял у причала шесть дней. Столько потребовалось рабочим, чтобы все закончить, хотя Нед Тайлер и Большой Дэниел безжалостно понукали их. Как только был заделан последний стык и вогнан последний клин, Дэниел отправил рабочих в почтовой карете назад на дептфордские верфи. К этому времени груз, провизия и вооружение были извлечены из трюма «Серафима» и вновь водворены туда, а Хэл в одной из шлюпок проверял с середины гавани правильность осадки корабля. Эдвард Андерсон с «Йомена» выказал добрую волю, послав свой экипаж помогать в тяжелых работах.

Тем временем Нед отправил все паруса на двор парусных мастеров. Он проверил все швы и стежки и то, что не понравилось, велел переделать. Том всюду ходил за ним, задавал вопросы и жадно впитывал все о парусном деле, что мог разузнать.

Прежде чем снова отправить бочки с водой на борт, Хэл лично проверил каждую, чтобы убедиться: вода пресная и годится для питья. Он открывал каждый третий бочонок с солониной и заставил корабельного лекаря доктора Рейнольдса проверить соленую свинину и говядину, сухари и муку, чтобы быть уверенным в их качестве. Все хорошо знали, что к тому времени как они доберутся до мыса Доброй Надежды, вода позеленеет от слизи, сухари растрескаются и в них заведется множество долгоносиков, но Хэл был намерен начинать с чистого и доброкачественного, и матросы заметили его заботу и одобрительно отзывались о ней между собой.

— Немногие капитаны стали бы тратить на это время. Некоторые берут в Адмиралтействе порченую свинину, лишь бы сэкономить одну-две гинеи.

Хэл и пушкари проверили порох, желая убедиться, что влага не проникла в бочонки, а порох по-прежнему рассыпчатый, не слежавшийся. Затем вычистили мушкеты, все сто пятьдесят штук, и убедились, что кремни в порядке и, когда по ним ударяют, выдают целый поток искр. Выкатили палубные орудия, смазали лафеты. Подняли на марс и разместили на юте фальконеты так, чтобы они могли поливать палубы вражеского судна шрапнелью. Кузнец с помощниками наточили абордажные сабли и топоры и разместили в стойках, откуда их легко взять при необходимости.

Хэл раздумывал над расписанием, которое определило бы место каждого человека в бою, а также над тем, куда поместить неожиданных пассажиров. В конце концов он выселил мальчиков из их только что сооруженной каюты и отдал ее сестрам Битти. Пришлось отдать свою каюту и Уиллу Картеру, третьему помощнику, хотя она была совсем крохотной, — мистеру Битти и его жене. Этим двум массивным телам предстояло разместиться на койке в двадцать два дюйма шириной, и Хэл улыбнулся, представив себе эту картину.

Хэл много часов проводил в своей каюте на корме «Серафима» с капитаном «Йомена» Эдвардом Андерсоном — они вырабатывали систему сигналов, с помощью которых могли бы общаться в море. Сорок лет назад три парламентария, «генералы моря» Дрейк, Дин и Монк, обновили систему сигнализации, используя днем флажки, а ночью фонари. У Хэла был экземпляр их брошюры «Наставление о лучшем управлении флотом в сражении», и они с Андерсоном договорились положить в основу собственной системы сигналов пять вымпелов и четыре фонаря.

Значение сигнала зависело от комбинации вымпелов и их расположения на снастях, куда их поднимали. Ночью лампы располагали определенным образом по вертикали и горизонтали на грот-мачте и грот-рее.

Договорившись о сигналах, они разработали расписание встреч на случай, если корабли потеряют друг друга в условиях плохой видимости или в бою. К концу этих длительных совещаний Хэл убедился, что достаточно хорошо узнал Андерсона и может ему доверять.

Через семь дней после прихода в Плимут они были готовы к отплытию, и в последний день Уильям дал великолепный обед в столовой Хай-Уэлда.

Каролину посадили за длинным столом между Уильямом и Гаем. Том сидел напротив, но стол был слишком широк, чтобы беседовать. Однако для него это особого значения не имело — Том не мог придумать, что сказать. Он ел мало, едва притронулся к омару и палтусу — своим любимым блюдам. И не мог оторвать взгляда от спокойного, прекрасного лица девушки.

А вот Гай почти сразу выяснил, что Каролина любит музыку, и между ними мгновенно возникла приязнь. Под руководством мастера Уэлша Гай выучился играть на клавесине и цитре, модном щипковом струнном инструменте. Том не проявлял никакой склонности к музицированию, а от его пения, по мнению мастера Уэлша, лошади шарахались.

Во время пребывания в Лондоне мастер Уэлш отвел Гая и Дориана на концерт. У Тома тогда вдруг сильно заболел живот, и это помешало ему пойти с ними, о чем он сейчас горько сожалел, наблюдая, с каким искренним интересом Каролина слушает, как Гай описывает тот вечер, музыку и блестящее лондонское общество. Гай даже запомнил платья и драгоценности каждой женщины, и фиолетовые глаза девушки не отрывались от его лица.

Том попытался отвлечь взгляд этих глаз от Гая, упомянув о посещении Бедлама в Мурфилде — они ездили посмотреть на сумасшедших в железных клетках.

— Я бросил в одного камнем, а он набрал своего дерьма и давай в меня кидать! — оживленно рассказывал Том. — К счастью, промахнулся и попал в Гая.

Розовая верхняя губа Каролины чуть дернулась, словно девушка ощутила запах упомянутого метательного снаряда, и ее завораживающий взгляд пронзил Тома насквозь, заставив запнуться. А Каролина снова повернулась к Гаю.

Дориан напряженно сидел в самом конце стола между Агнес и Сарой. Девочки были скрыты от взрослых цветами в серебряных вазах и высокими канделябрами. Весь обед они хихикали и перешептывались или глупо шутили, хотя им самим эти шутки казались такими уморительными, что они затыкали рот салфетками, чтобы сдержать смех.

Дориан смущенно ерзал в ужасе, что слуга, стоящий рядом, расскажет о положении, в которое он попал, другим слугам. Тогда даже помощники конюхов, мальчишки, его приятели, засмеют его, простофилю.

Во главе стола Хэл и Уильям, мистер Битти и Эдвард Андерсон беседовали о короле.

— Бог свидетель, мне не слишком понравилось, что у нас на троне сидит голландец, но этот маленький джентльмен в черном бархате выказал себя настоящим воином, — сказал Битти.

Хэл кивнул.

— Он ярый противник Рима и не любит французов. За это я буду ему верен. Но я обнаружил также, что у него острый глаз и ум. Думаю, из него выйдет хороший король.

Элис Кортни, молодая жена Уильяма, бледная и тихая, сидела рядом с Хэлом. Вопреки обычным для нее изъявлениям преданности и любви она не смотрела на мужа. На ее щеке под левым ухом темнел синяк, который она попыталась скрыть с помощью рисовой пудры и спущенного на лицо локона. На болтовню миссис Битти она отвечала односложно.

В конце обеда Уильям поднялся и постучал серебряной ложкой по ножке своего бокала.

— Как тот, кого долг обязывает остаться, когда вся моя любимая семья уходит в дальнее плавание… — начал он.

Том опустил голову, чтобы отец и гости не видели его за цветами, сунул пальцы в рот и сделал вид, что его вырвало.

Дориану стало так смешно, что он рассмеялся, закашлялся и спрятал рыжую голову под стол.

Каролина бросила на Тома высокомерный взгляд и повернула кресло так, чтобы не видеть его. Не подозревая об этом общении, Уильям продолжал:

— …Отец, я знаю, что, как и много раз в прошлом, ты вернешься к нам в лучах славы, с сокровищами в трюме. Я буду жить ожиданием этого дня. Но я хочу, чтобы ты знал: в твое отсутствие все внимание и заботу я посвящу семейным делам здесь, в Англии.

Хэл откинулся в кресле, полузакрыл глаза и, одобрительно улыбаясь, слушал звучные фразы старшего сына и его пожелания благополучия и здоровья. Но когда Уильям упомянул в своем обращении и троих сводных братьев, Хэл испытал легкое сомнение: уж слишком красочно расписывал Уильям свои чувства.

Он вдруг открыл глаза и увидел, что Уильям смотрит на Тома в конце стола. Холодный взгляд темных глаз так не вязался с теплыми словами, что Хэл понял: в речах старшего сына мало искренности.

Уильям почувствовал настроение отца и посмотрел на него, быстро спрятав злобу. Его лицо снова отобразило преданность, любовь и печаль, из-за расставания с теми, кого он так любит.

Однако то, что Хэл подметил в глазах Уильяма, породило череду тяжелых мыслей и предчувствие, что он в последний раз сидит за столом со всеми своими сыновьями. Ветра опасности уносят их в разные стороны, и каждый движется особым курсом. «Кое-кто из нас больше никогда не увидит Хай-Уэлд», — подумал Хэл. И почувствовал такую глубокую печаль, что не смог от нее избавиться. Ему трудно было улыбаться, когда он вставал, чтобы ответить на тост Уильяма «Удачи и попутного ветра!»

У оконечности мола Уильям на своем черном жеребце высоко поднял над головой шляпу, когда два корабля выходили в море. Хэл прошел к поручню юта, ответил на приветствие и тогда уже повернулся и отдал приказ развернуть корабль и направить его в открытое море.

— Каким курсом обогнем Уэсан? — спросил он Неда Тайлера, когда они миновали мыс Пинли и зеленые холмы Англии начали уходить за корму. Нед стоял у новомодного рулевого колеса, которое на таком современном корабле заменило старый румпель. Замечательное изобретение: пользуясь румпелем, рулевой был ограничен в поворотах корабля пятью градусами от центра в обе стороны, а с помощью этого нового колеса он мог разворачивать судно на тридцать градусов и гораздо лучше учитывать ход и держать курс.

— Ветер попутный, капитан, — ответил Нед. — Юго-юго-запад.

Он знал, что вопрос — всего лишь формальность и что Нед перед выходом из каюты тщательно сверился с картой.

— Отметьте на траверзе, — сказал ему Хэл, и Нед вставил колышек в отверстие траверзной доски.

Такой колышек будут вставлять каждые полчаса, и в конце вахты можно будет определить основной курс и рассчитать положение корабля по счислению пути.

Хэл прошелся по палубе, глядя на паруса. Свежий ветер дул с правого борта, наполняя их. Установленные Недом, все они служили превосходно и «Серафим» словно перелетал с волны на волну. Хэл почувствовал возбуждение, сила которого удивила его. «Мне казалось, я слишком стар, чтобы так волноваться в ожидании новых приключений», — подумал он.

Ценой некоторых усилий он сохранил спокойное выражение лица и степенную походку. У трапа на юте стоял Большой Дэниел, и они переглянулись. Без улыбки, но каждый понимал, что чувствует другой.

Пассажиры стояли в центре палубы у поручня. Ветер раздувал женские юбки, дамы придерживали шляпки. Но едва суша исчезла из вида и «Серафим» ощутил всю силу морских волн, возбужденные возгласы стихли и одна за другой дамы покинули палубу и побежали вниз. Только Каролина осталась стоять рядом с отцом.

Весь этот день и несколько следующих сила ветра постепенно увеличивалась. Ветер гнал корабли и однажды вечером начал грозить настоящей бурей; Хэлу пришлось убавить паруса. Когда стемнело, оба корабля подняли на грот-мачтах фонари, чтобы не терять друг друга из виду, и на рассвете Нед постучал в каюту Хэла и сообщил, что «Йомен» в двух милях за кормой, а справа по носу видны огни Уэсана.

Еще до полудня они обогнули Уэсан и углубились в бурные воды Бискайского залива, вполне оправдывавшие свою дурную славу. В последующие несколько недель у экипажа была возможность поднатореть в работе с парусами и управлении кораблем в бурных водах, при сильном ветре. Из женщин только Каролина не страдала морской болезнью и присоединилась к Тому и Дориану на ежедневных уроках, которые давал им в своей каюте мастер Уэлш.

Говорила она мало и совсем не разговаривала с Томом, упорно оставляя без внимания даже самые остроумные его шутки и замечания. И отказалась от помощи Тома в решении математических задач, которые предлагал мастер Уэлш.

Языки и математика — в этих областях Том достиг больших успехов.

Каролина также отказалась брать уроки арабского, которые ежедневно давал мальчикам Уил Уилсон.

Во время перехода через Бискайский залив Гай лежал пластом из-за морской болезни. Хэла тревожило, что один из его сыновей проявил такую слабость перед волнами. Тем не менее он положил для него тюфяк в углу кормовой каюты, и Гай лежал там, бледный, стеная, словно вот-вот умрет, не способный проглотить ни кусочка; он только понемногу пил воду, которую подносил ему Аболи.

Миссис Битти и ее младшие дочери чувствовали себя не лучше. Они не покидали своей каюты, и доктор Рейнольдс, которому помогала Каролина, проводил у них много времени. Из их каюты постоянно выносили горшки и ведра и выливали их содержимое за борт.

Кормовые помещения были проникнуты острым запахом рвоты.

Хэл приказал проложить курс с большим отклонением на запад, чтобы в темноте не наткнуться на Мадейру или Канарские острова и в надежде поймать благоприятный ветер, когда они войдут в зону штиля. Но, только когда корабль приблизился к тридцать пятому градусу северной широты, а Мадейра осталась на сто миль восточнее, ветры начали стихать. В более спокойной обстановке Хэл смог заняться починкой парусов и оснастки, пострадавших в бурях, и поднатаскать экипаж в постановке парусов. Матросы смогли просушить одежду и постель, кок развел огонь и приготовил горячую еду. И настроение экипажа изменилось.

Через несколько дней миссис Битти и ее младшие дочери снова появились на палубе; вначале они были бледны и вялы, но вскоре повеселели. Очень скоро Агнес и Сара стали любимицами экипажа. Но особенно они привязались к Тому, которого окружили поклонением, и, чтобы сбежать от них, Том уговорил Аболи разрешить ему подняться на мачты без согласия отца. Оба знали, что получить такое разрешение от Хэла будет нелегко.

Выйдя на смену утренней вахты, Хэл обнаружил Тома в тридцати футах над палубой; тот, уверенно стоя босыми ногами на леере, помогал убирать главный топсель. Хэл застыл на полушаге, запрокинув голову и думая, как отдать такой приказ, чтобы Том вернулся на палубу, не угадав озабоченности отца. Он повернулся к штурвалу, увидел, что все офицеры незаметно наблюдают за ним, и небрежно подошел к стоявшему у поручня Аболи.

— Я помню, как ты в первый раз поднялся на грот-мачту, Гандвейн, — негромко сказал Аболи. — Это было в бурном море у побережья Агуласа. Ты сделал это, хоть я и запретил тебе подниматься выше главной ванты. Ты был тогда на два года моложе, чем Клиб теперь, и ты всегда был сорванцом. — Аболи неодобрительно покачал головой и плюнул за борт. — Твой отец, сэр Фрэнсис, хотел тебя высечь. Зря я ему помешал.

Хэл отчетливо помнил тот случай. То, что начиналось как мальчишеская дерзость, завершилось ужасом, когда он цеплялся за грот-мачту в ста футах над палубой; картины палубы сменялись видами зеленых волн, корабль раскачивался и дрожал, за его кормой оставался пенный след. Неужели Тому на два года больше, чем ему тогда? Рея, на которой стоит сейчас его сын, ниже середины грот-мачты.

— Мы с тобой видели, как падают с грот-реи, — проворчал он. — Кости ломаются так же, как при падении с самого верха.

— Клиб не упадет. Он цепкий как обезьяна. — Аболи неожиданно улыбнулся. — Должно быть, это у него в крови.

Хэл ничего не ответил на это замечание и вернулся в каюту, будто бы для того, чтобы сделать запись в журнале, но на самом деле чтобы не видеть сына на реях.

Весь остаток утра он ожидал, что услышит над головой тяжелый удар тела о палубу или крик «Человек за бортом!» Когда в дверь каюты постучали и Том, светясь от гордости, просунул голову внутрь, чтобы передать сообщение вахтенного офицера, Хэл подавил дрожь облегчения и прижал сына к груди.

Вошли в штилевую полосу. Корабль стоял на воде со спущенными парусами, и за его кормовым подзором не было даже ряби. В середине утра Хэл сидел в своей каюте с Большим Дэниелом, Недом Тайлером и Уилсоном. Они в очередной раз слушали рассказ Уилсона о захвате «Минотавра» Джангири. Хэл хотел, чтобы все его офицеры точно знали, чего ожидать; хотел выслушать их предложения насчет того, как лучше вызвать пирата на бой или обнаружить его убежище.

Неожиданно Хэл осекся и наклонил голову. На палубе наверху происходило что-то необычное, раздавались шаги, звучали голоса и смех.

— Прошу прощения, джентльмены.

Он встал, быстро поднялся по трапу и осмотрелся.

Все свободные от вахты матросы собрались на палубе; казалось, сюда явился вообще весь экипаж. Все, запрокинув головы, смотрели на грот-мачту. Хэл посмотрел туда же.

Том сидел боком на грот-рее и подбадривал Дориана.

— Давай, Дорри. Не смотри вниз.

Дориан висел под ним на снастях грот-мачты. На мгновение Хэлу почудилось, что мальчик застыл на высоте в восемьдесят футов, но вот Дориан сдвинулся с места. Он сделал осторожный шаг вперед, потом ухватился за веревку над головой и сделал еще шаг.

— Вот так, Дорри! Давай дальше!

Гнев Хэла обострил страх за ребенка. «Нужно было высечь его, когда он впервые исполнил этот трюк на снастях», — подумал Хэл, подошел к рулю и достал из скобы рупор. Но прежде чем он поднес его ко рту и окликнул мальчиков, к нему подошел Аболи.

— Сейчас неразумно пугать их, Гандвейн. Дориану нужны обе руки и голова, чтобы справиться.

Хэл опустил рупор и затаил дыхание — Дориан, перебирая руками, шел по рее.

— Почему ты не остановил их, Аболи? — яростно спросил он.

— Они меня не спрашивали.

— Даже если бы спросили, ты бы разрешил, — упрекнул Хэл.

— По правде сказать, не знаю, — пожал плечами Аболи. — Каждый мальчик становится мужчиной по-своему и в свой срок. — Он продолжал смотреть на маленького мальчика на рее. — Дориан не боится.

— Откуда ты знаешь? — рявкнул Хэл вне себя от страха.

— Посмотри, как он держит голову. Последи за его руками и ногами, когда он перехватывается и переступает.

Хэл ничего не ответил. Он видел, что Аболи прав. Трус цепляется за веревки и закрывает глаза, его руки дрожат, и от него несет ужасом. Дориан двигался, высоко подняв голову и глядя вперед. Все на корабле не сводили с него глаз и напряженно молчали.

Том протянул брату руку.

— Почти на месте, Дорри!

Но Дориан не принял его руки — с видимым усилием он подтянулся и сел рядом с братом. Несколько мгновений он переводил дух, потом закинул голову и издал торжествующий крик.

Том покровительственно положил руку ему на плечо и обнял.

Даже на таком удалении от палубы видны были их сияющие лица.

Экипаж разразился приветственными криками. Дориан снял с головы шапку и помахал ею.

Они с Томом уже были любимцами экипажа.

— Он был готов, — сказал Аболи. — И доказал это.

— Мой Бог, да он же еще ребенок! Я запрещу ему подниматься на ванты! — взорвался Хэл.

— Скоро в бой, а мы с тобой оба знаем, что самое безопасное место для парня — марс на грот-мачте.

Истинная правда. Когда Хэл был в таком возрасте, его позиция по боевому расписанию всегда была на марсе, потому что стреляет враг по корпусу, а когда корабль берут на абордаж, тот, кто наверху, оказывается вне опасности.

Несколько дней спустя Хэл изменил расписание, поместив Тома и Дориана на время боев на марс.

Что делать с Гаем, он не знал — тот не проявлял ни малейшей склонности покинуть безопасность главной палубы. «Может, сделать его помощником лекаря в лазарете?» — подумал Хэл. Но вынесет ли Гай вид крови?

В полосе штиля ветер играл с ними. Через несколько дней он окончательно улегся, и море стало маслянисто спокойным.

Жара давила на корабль, дышалось с трудом, из всех пор выступал пот.

Те, кто находился на палубе, искали защиты от солнца в тени парусов. Иногда гладкую поверхность воды на горизонте словно трогала лапой кошка, легкий ветерок наполнял паруса и час или день нес корабль.

Когда ветер, капризный и непостоянный, снова стихал и корабль замирал на воде, Хэл проводил боевые учения экипажа. Упражнялись с огнестрельным оружием, вахта соревновалась с вахтой в быстроте: зарядить, выстрелить, снова зарядить. Стреляли из мушкетов, а мишенью служил брошенный за борт пустой бочонок.

Потом Хэл доставал из стоек абордажные сабли, и Аболи и Дэниел упражнялись с командой в фехтовании. Том вместе со всей вахтой участвовал в этих учениях, и Дэниел не раз просил его продемонстрировать остальным какой-нибудь прием.

Хэл подобрал лучших моряков — почти все они уже побывали в боях и были хорошо знакомы с пистолетами и саблями, абордажными пиками и топорами, умели обслуживать пушки. Через две-три недели он понял, что это лучший боевой экипаж, каким ему приходилось командовать. Моряков объединяло качество, которое Хэлу трудно было определить; Хэл не нашел для него лучшего слова, чем рвение. Они были точно охотничьи псы, почуявшие запах добычи, и он с радостью вел их в бой.

Они оставили Мадейру и Канарские острова далеко за восточным горизонтом, но корабль углублялся в полосу штиля, и его продвижение замедлялось. Иногда он целыми днями стоял на месте под безжизненно повисшими парусами, а поверхность океана вокруг была гладкой и блестящей, как будто ее полили маслом; виднелись только обрывки саргассовых водорослей и рябь — это летучие рыбы взлетали над поверхностью. Солнце жгло непрерывно и безжалостно.

Хэл знал, какие болезни могут обрушиться на экипаж в этих нездоровых широтах, как они могут подорвать жизненные силы и решимость моряков. Поэтому он не позволял своим людям погружаться в трясину уныния и скуки. Помимо ежедневных учений с оружием он организовал гонки с палубы до верха грот-мачты и обратно, каждая вахта выставляла свою команду. Даже Том и Дориан принимали участие в этих гонках — к писклявой радости «отродья Битти», как прозвал Том Агнес и Сару.

Хэл приказал плотникам и их помощникам на обоих кораблях подготовить весла и вставить их в уключины. Спустили шлюпки, и команда гребцов с «Серафима» состязалась с командой «Йомена»; шлюпки должны были дважды обогнуть дрейфующие корабли. Призом служила красная лента и дополнительная порция рома победителям. После первой гонки ленту привязали к бушприту «Серафима», и она, ставшая предметом гордости, постоянно переходила от корабля к кораблю.

Чтобы отметить очередную победу в гонке, Хэл пригласил Эдварда Андерсона отобедать с ним и с пассажирами в кормовой каюте. Подумав, он включил в число приглашенных и сыновей, чтобы добавить веселья, потому что мастер Уэлш предложил устроить после обеда концерт. Уэлш сыграет на флейте, Гай на цитре, а Дориан, обладатель замечательного голоса, споет.

Хэл подал лучший кларет, и обед получился шумным и веселым. Из-за такого количества гостей сидеть, а тем более переходить с места на место было почти негде, и когда наконец Хэл попросил тишины и предложил мастеру Уэлшу начинать, Том, которого нисколько не интересовала музыка, оказался оттесненным в самый угол каюты; за резной перегородкой, отделяющей ее от спальни отца, его никто не мог видеть.

Уэлш и Гай для начала исполнили несколько старых песен, в том числе «Зеленые рукава» и «Испанок», чем восхитили всех, кроме Тома, которому стало так скучно, что он принялся вырезать кортиком на переборке свои инициалы.

— А теперь споют мисс Каролина Битти и мастер Дориан Кортни, — объявил Уэлш.

Каролина встала и с трудом пробралась по переполненной каюте туда, где сидел Том. Она бросила на него холодный взгляд, полуотвернулась и прижалась бедром к переборке; теперь она стояла лицом к Дориану, который устроился у другого конца переборки.

Начали они с арии Пёрсела. Голос у Каролины оказался чистым и приятным, хотя немного жеманным, а Дориан пел с природным мастерством. Божественные звуки, исходившие из горла мальчика, вызывали у слушателей слезы.

К этому времени Том ерзал, стремясь быстрее покинуть душную каюту, вызывавшую у него клаустрофобию. Ему хотелось на палубу, под звезды, спрятаться за орудийным лафетом с Аболи или Дэниелом — а может, с обоими — и слушать рассказы о диких странах и таинственных морях, которые ждут впереди. Но он не мог уйти.

Тут он заметил, что когда Каролина берет высокую ноту, она привстает на цыпочки; юбка ее приподнимается настолько, что открывает лодыжки и икры. Том мгновенно перестал скучать. У девушки оказались красивые ноги. Она была в темно-синих чулках, линия щиколоток изящно переходила в изгиб икр.

Почти помимо воли рука Тома выскользнула из кармана и устремилась к лодыжке Каролины.

«Ты с ума сошел? — спросил он себя. И с усилием остановился, не притронувшись к девушке. — Стоит мне к ней прикоснуться, и воплям конца не будет».

Том виновато осмотрелся.

Каролина стояла прямо перед ним, так близко, что закрывала его от остальных. Он знал, что все теперь смотрят на Дориана. Но Том еще колебался. Он начал убирать руку, чтобы сунуть ее в безопасность кармана.

И вдруг ощутил запах девушки.

Среди других острых запахов каюты — жареная свинина с капустой, винные пары и дым отцовской сигары — он уловил запах тела Каролины.

Сердце его словно стиснули в кулак, от желания заныло в животе. Он с трудом подавил стон, рвавшийся с губ.

Том наклонился вперед и коснулся ее лодыжки.

Всего лишь легчайшее прикосновение пальца к синему шелку чулок. Он тут же отдернул руку и выпрямился, готовясь принять невинный вид, если она повернется к нему.

Каролина, не пропустив ни такта, подхватила мелодию вслед за Дорианом, и Тома удивило такое ее безразличие. Он снова протянул руку и на этот раз коснулся лодыжки двумя пальцами. Каролина не шевельнула ногой, а ее голос продолжал звучать ровно и ясно.

Том погладил ее ногу, потом медленно обхватил пальцами лодыжку.

Она была такая маленькая, такая женственная, что у него сдавило грудь. Синий чулок был на ощупь гладким и скользким. Очень медленно, осторожно Том провел пальцами по изгибу икры, наслаждаясь мягкой выпуклостью, пока не достиг верха чулка с бантом на ленте, завязанной под коленом. Тут он помедлил, но в этот миг песня кончилась великолепным слиянием двух молодых голосов.

Недолгую тишину нарушил взрыв аплодисментов и крики «Браво!» и «Спойте еще!» Потом голос отца:

— Мы не должны затруднять мисс Каролину. Она и так была очень добра к нам.

Темные кудри Каролины задрожали на плечах.

— Это ничуть не затруднительно, сэр Генри. Мы рады, что вам понравилось. Мы споем еще, и с большим удовольствием. Споем «Моя любовь живет в башне Дурхема», Дориан?

— Можно, — без особой радости ответил Дориан, Каролина раскрыла хорошенький ротик, и полилась песня. Том не убрал руки, и теперь его пальцы переместились выше чулка и принялись гладить мягкую кожу под коленом. Каролина пела, и, казалось, ее голос только набирает силу. Уэлш, который аккомпанировал на флейте, одобрительно и восхищенно покачал головой.

Том поиграл сначала с одним коленом, потом с другим. Он приподнял край юбки и смотрел на блестящую кожу, такую мягкую и теплую под его пальцами. Теперь, когда стало ясно, что Каролина не закричит, не обвинит его перед всеми, он осмелел.

Он провел пальцами выше, добрался до обратной стороны бедра и почувствовал, как Каролина задрожала, но при этом ее голос оставался ровным, и она не пропустила ни слова из песни. Со своего места Том видел под столом ногу отца — тот отбивал ритм.

Сознание, что отец совсем рядом, понимание всей опасности своего поведения лишь обостряло и усиливало возбуждение Тома. Его пальцы задрожали, добравшись до бороздки, отделяющей бедро от круглой ягодицы Каролины. Под нижними юбками на девушке ничего не было, и он вел пальцами по ее заду, пока не добрался до глубокой вертикальной впадины, отделяющей одно полушарие от другого. Он попытался пальцами раздвинуть ей бедра, но они были плотно сжаты, все мышцы были напряжены и тверды, как камень. Раздвинуть ноги оказалось невозможно, и Том отказался от этой попытки.

Вместо этого он забрал в руку одну из маленьких упругих ягодиц и слегка сжал.

Каролина взяла высокую ноту в конце куплета и слегка изменила позу, чуть расставив ноги и придвинув к Тому зад. Бедра ее разомкнулись, и, когда Том повторил попытку, он нащупал гнездо шелковистых волос между ними. Каролина снова чуть подвинулась, словно хотела облегчить ему задачу, потом еще раз, направляя его. Мэри, посудомойка, показывала Тому, где найти волшебный бугорок твердой плоти, и он отыскал его и нажал.

Теперь Каролина мягко двигалась всем телом в такт музыке, раскачивая бедрами. Глаза ее сверкали, щеки раскраснелись.

Миссис Битти подумала, что ее дочь никогда не была такой красивой, оглянулась на кольцо мужских лиц и почувствовала гордость, увидев в глазах мужчин восхищение.

Песня достигла кульминации, и даже Дориан превзошел себя, чтобы не спасовать перед этой последней высокой, звонкой нотой, которая словно заполнила всю каюту и висела, мерцая в воздухе, даже после того как песня кончилась. Каролина расправила платье и нижние юбки, словно лепестки экзотической тропической орхидеи, и поклонилась так низко, что лбом едва не коснулась пола.

Все мужчины вскочили и зааплодировали, хотя им при этом пришлось пригибаться под потолочными балками. Когда Каролина подняла голову, ее губы дрожали, а щеки были мокры от слез, вызванных глубоким чувством.

Мать тоже вскочила и порывисто обняла дочь.

— О, моя дорогая! Как это было прекрасно! Ты пела словно ангел. Но ты так утомилась! Выпей полстакана вина, освежись.

Под всеобщие одобрительные и радостные выкрики Каролина вернулась на место. Она словно преобразилась, молчаливость и отчужденность исчезли, и она почти весело вступила в общий разговор. Когда миссис Битти решила, что пора удалиться, оставив мужчин с их трубками, сигарами и портвейном, Каролина покорно последовала за ней. Она попрощалась и вышла из каюты, даже не глянув в сторону Тома.

Том опять сел на свой стул в углу, глядя на палубу над собой и стараясь выглядеть беззаботным и спокойным, но ему пришлось сунуть обе руки глубоко в карманы и держать там, чтобы никто не заметил, что выросло у него в штанах.

* * *

В ту ночь Том почти не спал. Лежа на своем тюфяке (с одного бока Дориан, с другого Гай), он слушал их дыхание и стоны и храп матросов, спавших на палубе.

Он снова переживал каждое мгновение эпизода в кормовой каюте, каждое прикосновение и движение, ее запах и ее пение, когда он ласкал ее, мягкость ее самых укромных частей и их тепло. Он не сможет сдерживаться, когда на следующий день окажется в каюте мастера Уэлша с Каролиной. Хотя все они будут вглядываться в свои грифельные доски и слушать мучительно однообразные монологи мастера Уэлша, он попытается притронуться к ней и подтвердить огромное значение того, что произошло между ними.

Когда наконец она следом за своими писклявыми сестрами вошла в каюту мастера Уэлша, то, не обращая внимания на Тома, сразу подошла к учителю.

— На моем месте свет слишком слабый. Можно я пересяду поближе к Гаю?

— Конечно можете, барышня, — сразу согласился Уэлш, который тоже не устоял перед очарованием Каролины. — Вам следовало раньше сказать, что вам неудобно сидеть рядом с Томом.

Гай охотно подвинулся, освобождая ей место, а Том почувствовал себя униженным и попытался привлечь внимание Каролины, пристально глядя на нее через узкую каюту. Однако Каролина все внимание сосредоточила на грифельной доске и не поднимала головы.

Наконец даже мастер Уэлш заметил странное поведение Тома.

— У тебя морская болезнь? — спросил он. Подобное оскорбительное предположение ошеломило Тома.

— Со мной все в порядке, сэр.

— Тогда повтори, что я сейчас говорил, — предложил мастер Уэлш.

Том задумчиво посмотрел на него и погладил подбородок. Одновременно он под столом пнул Дориана.

Дориан преданно бросился ему на помощь:

— Вы говорили, сэр, что тавтология — это…

— Спасибо, Дориан, — остановил его Уэлш. — Но я спрашиваю твоего брата, а не тебя.

Он неодобрительно посмотрел на Тома. Его всегда раздражало, когда молодой человек с хорошей головой отказывался использовать свои возможности полностью.

— Теперь, после отсрочки, Томас, может, ты объяснишь нам значение этого слова?

— Тавтология — это ненужное, лишнее повторение того, что уже было высказано словом или фразой, — ответил Том.

Уэлш не скрывал разочарования. Он надеялся, что Том продемонстрирует перед остальными свое невежество и устыдится.

— Ты поражаешь меня своей эрудицией, — сдержанно сказал он. — Может, дашь нам пример тавтологии?

— Наставительный наставник? — предположил Том.

— Докучный наставник! — Дориан рассмеялся, и даже Гай поднял голову и улыбнулся.

«Отродье Битти» не поняли ни слова, но увидели, что Уэлш побагровел, а Том сложил руки на груди и торжествующе улыбнулся, догадались, что их идол одержал верх, и радостно захихикали. Только Каролина продолжала писать на доске, даже не подняв головы.

Том был озадачен и обижен. Как будто между ними вообще ничего не произошло! И поскольку его вечные стычки с мастером Уэлшем нисколько ее не заинтересовали, он попытался привлечь ее внимание другими способами.

Когда Каролина выходила на палубу, он пытался превзойти собственные силы и опыт, демонстрируя мастерство и проворство на реях. Повторяя подвиги старших, он бежал по всей рее, подняв руки над головой, к своему месту на лине или скользил без остановки вниз, так что грубая конопляная веревка срывала кожу с ладоней, прежде чем он, стукнув о палубу босыми ногами, приземлялся на палубу рядом с тем местом, где стояла девушка. Она же, едва взглянув на него, отворачивалась.

Как назло, она была мила и любезна с Гаем, Дорианом и даже с мастером Уэлшем. Том, которому медведь на ухо наступил, был исключен из музыкального кружка, и Каролина как будто находила особое удовольствие в обществе Гая.

Они непрерывно перешептывались во время уроков, и Уэлш безуспешно пытался заставить их замолчать. Том протестовал:

— Я решаю задачу по тригонометрии и не могу думать, когда вы трещите как сороки.

Уэлш мстительно улыбнулся.

— Я не уверен, что твои мыслительные процессы ускоряются даже в полной тишине.

При этих словах Каролина звонко рассмеялась и склонилась на плечо Гаю, как будто хотела разделить шутку с ним.

Взгляд, который она бросила на Тома, был злым и насмешливым.

Том и Дориан унаследовали от отца острое зрение, и поэтому их часто отправляли наверх, впередсмотрящими. Тому нравились долгие вахты на марсе, на грот-мачте, — это было единственное место на забитом людьми корабле, где они могли побыть одни. Дориан научился держать язык за зубами, и они могли часами сидеть в дружеском молчании, не мешая друг другу, погружаясь в фантазии и воображаемые картины.

Если прежде Том мечтал о битвах и славе, о диких землях и больших океанах, куда они направлялись, о слонах, китах и огромных обезьянах в туманных горах, которых он так ярко представлял себе по рассказам Аболи и Большого Дэниела, то теперь все его мечты были о Каролине. О ее мягком белом теле, которого он касался, но никогда не видел, о ее взгляде, обращенном к нему с любовью и преданностью, о замечательных вещах, которые он делал с Мэри и другими девушками в деревне и мог бы сделать с нею. Но ему казалось святотатством допускать в мечты о божественной Каролине нечто столь низменное.

Он представлял себе, как спасает ее с корабля, охваченного пламенем и полного пиратов, как с нею на руках прыгает за борт и плывет к белоснежному пляжу или на коралловый остров, где они могли бы быть наедине. Наедине!

Именно эта загвоздка обрывала все его грезы. Как остаться наедине? «Серафим» может проплыть через весь океан, но на его борту они никогда не будут наедине.

Том отчаянно пытался найти на корабле место, где они могли бы хоть несколько минут побыть одни, вдали от взглядов, если он сумеет уговорить ее пойти туда. Что, как он признавал в глубине души, крайне маловероятно.

Есть грузовой трюм, но он заполнен грузом и опечатан Компанией. Есть каюты на корме, но даже самые большие из них не позволяют остаться в одиночестве, потому что забиты людьми. Переборки такие тонкие, что Том слышал, как спорят сестры: в их каюте только одна могла стоять выпрямившись. Двум, чтобы раздеться или одеться, приходилось забираться на койки.

На корабле нет места, где он мог бы излить Каролине свою любовь или поближе познакомиться с ее прелестями. Но воображение не давало ему покоя.

По вечерам, когда позволяла погода, Том и Дориан забирали на камбузе свои чашки и шли на нос, где могли поесть, сидя на палубе в обществе Аболи и иногда Большого Дэниела. А потом они ложились на спину и смотрели в звездное небо.

Дэниел пыхтел трубкой и показывал ею, как с каждым днем продвижения на юг меняется небосвод.

Показывал большой Южный Крест, который по вечерам все выше поднимался над горизонтом, мерцающие Магеллановы Облака, которые, как ангельское сияние, появились наконец под Крестом.

А Аболи рассказывал о каждом созвездии легенды своего племени. Большой Дэниел посмеивался:

— Довольно, хватит, большой черный язычник. Давай-ка я расскажу им христианскую правду. Это Орион, могучий охотник, а не лесной дикарь.

Аболи не обращал внимания на его слова и однажды вечером рассказал легенду о глупом охотнике, который все стрелы потратил на стадо зебр (тут он указал на скопление на поясе Ориона), и поэтому ему нечем было защищаться, когда лев, Сириус, подкрался к нему. Из-за своей непредусмотрительности охотник оказался в брюхе льва.

— Для слушателя эта история интересней, — довольно закончил Аболи.

— И для льва, — согласился Дэниел, выколотил трубку и встал. — Кажется, в отличие от некоторых у меня есть работа на корабле.

И он отправился на обязательный обход.

После его ухода все какое-то время молчали.

Дориан свернулся на палубе, как щенок, и мгновенно уснул. Аболи довольно вздохнул и произнес на языке лесов, которым они часто пользовались наедине:

— Глупый охотник мог бы узнать много полезного, если бы прожил подольше.

— Ты это к чему, Аболи? — спросил Том, садясь и поджимая колени — он почувствовал в рассказе какой-то скрытый смысл.

— Глупому охотнику не хватает хитрости и коварства. Чем настойчивей он преследует, тем быстрей убегает дичь. А люди смотрят и говорят: «Какой глупый охотник!» — и смеются над его бесполезными усилиями.

Том подумал над его словами — он привык к тому, что в рассказах Аболи всегда есть скрытый смысл. Неожиданно он понял мораль и тревожно заерзал.

— Ты смеешься надо мной, Аболи?

— Я никогда не смеюсь над тобой, Клиб, но меня огорчает, когда другие смеются над тобой.

— Это над чем же?

— Ты слишком настойчиво преследуешь. Все на борту понимают, на кого ты охотишься.

— Ты имеешь в виду Каролину? — шепотом спросил Том. — Значит, это так очевидно?

— Можешь не отвечать. Лучше скажи, почему ты так сохнешь по ней.

— Она прекрасна, — начал Том.

— Да, самое меньшее не уродлива, — улыбнулся в темноте Аболи. — Но тебя сводит с ума то, что она не замечает тебя.

— Не понимаю, Аболи.

— Ты гонишься за ней, потому что она убегает, а она убегает, потому что ты гонишься.

— Но что же делать?

— То, что делает умный охотник — спокойно жди у водопоя. Пусть добыча сама придет к тебе.

Прежде Том хватался за любой предлог, чтобы задержаться в каюте мастера Уэлша после уроков, надеясь на какой-нибудь знак внимания от Каролины, если та им еще интересуется. Отец распорядился, чтобы все три брата ежедневно посещали три урока, прежде чем перейти к обязанностям на корабле. Трех часов обучения у мастера Уэлша для Тома было более чем достаточно, но раньше он мужественно задерживался, чтобы несколько лишних минут пробыть с предметом своего обожания.

После разговора с Аболи все изменилось. На уроках он заставлял себя непроницаемо молчать, ограничиваясь самым необходимым обменом репликами с мастером Уэлшем. Как только корабельный колокол звонил перемену вахты, Том, даже посреди самой сложной математической задачи, собирал книги и доску и вскакивал.

— Прошу прощения, мастер Уэлш, мне пора исполнять свои обязанности.

И исчезал из каюты, не взглянув на Каролину.

По вечерам, когда Каролина с матерью и сестрами выходила на палубу прогуляться на воздухе, Том старался, чтобы обязанности удерживали его так далеко от них, как позволяло пространство корабля.

Несколько дней Каролина ничем не выдавала, что заметила перемену в его к ней отношении. Потом однажды утром, на уроке, Том незаметно оторвался от доски и увидел, что Каролина искоса смотрит на него. Она сразу опустила голову, но не могла скрыть краску на щеках. Том почувствовал удовлетворение. Аболи был прав. Он впервые заметил, что она разглядывает его.

Он приободрился, и ему стало легче не замечать ее, как когда-то она подчеркнуто не замечала его. Это длилось почти две недели, пока он не заметил легкую перемену в ее поведении. На утренних уроках она стала разговорчивее, адресуя свои замечания Уэлшу и Гаю, но преимущественно Гаю. Она часто шепталась с ним и преувеличенно смеялась его самым обычным словам. Том продолжал мрачно молчать, не поднимая головы, хотя этот смех глубоко ранил его.

Однажды, когда они покончили с уроками и были у трапа, Каролина с деланной досадой сказала:

— Ах, эти ступеньки такие крутые! Можно я возьму тебя за руку, Гай?

Повернулась и посмотрела на Тома.

Том миновал их, ничем не выдав своих чувств.

Иногда обязанности Гая на борту позволяли ему прогуливаться с миссис Битти и девочками по палубе или проводить часы в разговорах с мистером Битти в его каюте.

И мистер и миссис Битти считались с ним. Гай по-прежнему не пытался оставить палубу и подняться на мачты, даже когда Том в присутствии Каролины насмехался над ним. Том сам удивлялся, что робость Гая не вызывает у него негодования. На самом деле он даже испытывал облегчение оттого, что не нужно присматривать за близнецом на опасной высоте. Достаточно, что приходилось заботиться о Дориане, хотя младший брат стал на снастях таким проворным и уверенным, что не доставлял Тому никаких неприятностей.

Хотя вмешательство Каролины ускорило этот процесс, близнецы и сами постепенно отдалялись. Они мало времени проводили вместе, а когда это случалось, разговор их становился напряженным и осторожным. Как это отличалось от тех не столь далеких дней, когда они делились каждой мыслью и мечтой и утешали друг друга, столкнувшись с жизненными трудностями и несправедливостями!

После обеда Хэл часто приглашал пассажиров поиграть в вист в его каюте. Он был хорошим игроком и научил Тома этой игре. Со своей склонностью к математике Том стал прекрасным игроком и часто выступал в паре с отцом против мистера Битти и мастера Уэлша. Игра воспринималась серьезно, и соперничество шло жестокое. Каждая партия по окончании игры обсуждалась, а тем временем Гай, миссис Битти и девочки играли в мушку и другие простые игры. Гай не проявлял ни склонности, ни способностей к висту.

Однажды вечером, играя на пару с отцом, Том обнаружил у себя на руках слабый набор червей. По раскладу он знал, что нужно выбрать из двух взаимоисключающих тактик. Он может, исходя из того, что у мистера Битти дама червей, и проредить его карты. Или можно рассчитывать на приход козырей. Он попытался подсчитать, какова вероятность того, что черви разложатся поровну или что дама окажется одиночной, но возгласы и женский писк за другим столом отвлекали его. Он немного подождал и сделал выбор в пользу дамы. А когда пошел, увидел, как нахмурился отец, а потом, к отчаянию Тома, мастер Уэлш торжествующе загоготал и восполнил свои карты одиночной дамой.

Расстроенный своим неверным расчетом, Том невовремя сбросил черви, и партия завершилась катастрофой.

Отец был строг.

— Ты должен был понять по раскладу, что у мастера Уэлша семерка треф, а то, что он сбрасывал, подтверждало неблагоприятный для тебя расклад.

Том заерзал. Он посмотрел на другой стол и увидел, что там прекратили играть и слушают, как распекает его отец. На лице Гая отражалось такое злорадство, какого Том раньше никогда не видел. Гай буквально упивался унижением брата.

Том вдруг ощутил глубочайшую вину. Впервые в жизни он осознал, что не любит своего брата-близнеца. Гай повернул голову и подмигнул Каролине. Та положила свою маленькую белую руку ему на рукав. Другой рукой она прикрыла рот и что-то прошептала Гаю на ухо. Она смотрела прямо на Тома, и в ее глазах была насмешка. Том ошеломленно понял, что не просто не любит брата — он его ненавидит и желает ему всяческого зла.

Много дней потом он боролся с чувством вины. Отец всех своих сыновей учил, что верность семье священна.

— Мы против всего мира, — часто говорил он, и Том чувствовал, что в этот раз не оправдал ожиданий отца.

Потом начало казаться, что он отмщен. Вначале он лишь смутно ощущал, что на борту происходит нечто важное. Потом однажды заметил, что отец и мистер Битти о чем-то серьезно говорят на юте, и сразу понял: отец чем-то очень недоволен.

В следующие несколько дней отец подолгу просиживал с мистером Битти, закрывшись в своей каюте. Наконец Хэл послал Дориана пригласить на такую встречу Гая.

— О чем они говорили? — спросил Том у младшего брата, когда Дориан вернулся.

— Не знаю.

— Надо было подслушать у двери, — сказал Том.

Он сгорал от любопытства.

— Я не посмел, — признался Дориан. — Если бы отец застукал меня, он протащил бы меня под килем.

Дориан лишь недавно услышал об этом страшном наказании, и оно его очень занимало.

Несколько дней Гай со страхом ждал вызова в каюту на корме. Он помогал Неду Тайлеру в крюйт-камере вскрывать бочонки и проверять, не отсырел ли порох, когда за ним прибежал Дориан.

— Отец ждет тебя в своей каюте.

Мальчика распирало от гордости — он принес такую зловещую весть! Гай встал и отряхнул с ладоней зерна пороха.

— Лучше иди быстрей, — предупредил Дориан. — У отца лицо «смерть неверным».

Войдя в каюту, Гай сразу понял, что Дориан не преувеличил. Хэл стоял у окна, заложив руки за спину. Он повернулся, и толстый конский хвост на его спине дернулся, как хвост рассерженного льва. Но он посмотрел на сына не с гневом. Скорее, как заметил Гай, с выражением озабоченности и даже отчаяния.

— У меня состоялся долгий разговор с мистером Битти.

Он кивком указал на пассажира. Битти сидел за столом, строгий, не улыбаясь. На нем был парик — еще одно свидетельство важности разговора.

Хэл помолчал, как будто то, что он собирался сказать, было настолько неприятно, что он предпочел бы смолчать.

— Мне стало известно, что ты строил планы на будущее, не посоветовавшись со мной как с главой семьи.

— Прости, отец, но я не хочу быть моряком, — жалобно произнес Гай.

Хэл невольно сделал шаг назад, словно его сын отрекся от веры в Христа.

— Мы всегда были моряками. Уже двести лет все Кортни выходят в море.

— Я ненавижу его, — дрожащим голосом сказал Гай. — Ненавижу вонь и тесноту корабля. Когда я не вижу землю, я чувствую себя больным и несчастным.

Наступила новая долгая пауза, и снова заговорил Хэл:

— Том и Дориан приняли свое наследие. И, конечно, их ждут удивительные приключения и прибыль. Я думал однажды доверить тебе собственный корабль. Но вижу, что напрасно трачу силы.

Гай повесил голову и жалобно повторил:

— Я никогда не буду счастлив вне суши.

— Счастлив! — Хэл пообещал себе не бушевать, но презрительные слова сорвались с его губ, прежде чем он сумел сдержаться. — А при чем тут счастье? Человек идет по тропе, проложенной для него. Он исполняет свой долг перед Богом и королем. Делает то, что должен, а не то, что нравится.

Он чувствовал, как в нем кипят гнев и возмущение.

— Клянусь Богом, мальчик, каков был бы наш мир, если бы каждый делал только то, к чему лежит душа? Кто пахал бы землю и убирал урожай, если бы каждый имел право сказать «Не хочу»? В этом мире есть место для каждого, и каждый знает свое место.

Он помолчал, видя упрямое выражение на лице сына. Потом повернулся к кормовому окну и посмотрел на океан и на высокое голубое небо, вызолоченное заходящим солнцем.

Хэл глубоко дышал, но ему потребовалось время, чтобы взять себя в руки. Когда он снова повернулся, его лицо было спокойным.

— Хорошо, — сказал он. — Возможно, я чересчур снисходителен, но я не стану тебя заставлять, хотя, видит Бог, готов был это сделать. Тебе повезло, что мистер Битти о тебе хорошего мнения; не могу сказать того же о себе — из-за твоего себялюбия.

Он тяжело опустился в кресло и пододвинул лежавший на столе документ.

— Как ты уже знаешь, мистер Битти предложил тебе место помощника писца в достопочтенной Ост-Индской компании. Он проявил большую щедрость относительно жалования и условий жизни. Если ты принимаешь предложение, твоя служба в Компании начнется немедленно. Я освобождаю тебя от обязанностей матроса этого корабля. Ты приступишь к исполнению обязанностей помощника мистера Битти и будешь сопровождать его в факторию Компании в Бомбее. Ясно?

— Да, отец, — сказал Гай.

— Ты хочешь этого?

Хэл подался вперед, глядя в глаза сыну и надеясь услышать отказ.

— Да, отец, хочу.

Хэл вздохнул, и его гнев улетучился.

— Что ж, молись, чтобы решение было верное. Теперь твоя судьба уже не в моих руках.

Он подтолкнул к сыну листок с контрактом.

— Подпиши это. Я засвидетельствую.

Потом Хэл тщательно посыпал подписи песком, сдул его и протянул документ мистеру Битти. Затем повернулся к Гаю.

— Я объясню твое положение офицерам корабля и твоим братьям. Не сомневаюсь в том, что они о тебе подумают.

В темноте братья, сидя на носу с Аболи и Большим Дэниелом, подробно обсуждали решение Гая.

— Но как Гай может взять и оставить нас? Мы ведь поклялись всегда быть вместе, правда, Том?

Дориан был расстроен.

Том избегал ответа на прямой вопрос.

— Гай страдает морской болезнью. Из него никогда не вышел бы моряк, — сказал он. — Он боится моря и высоты.

Почему-то Том не разделял огорчения младшего брата. Дориан, казалось, почувствовал это и в поисках утешения посмотрел на старших.

— Он должен был остаться с нами. Правда, Аболи?

— В джунглях много дорог, — ответил Аболи. — Если мы все пойдем одной дорогой, на ней будет тесно.

— Но Гай! — Дориан едва не плакал. — Он не должен был бросать нас!

Он снова повернулся к Тому.

— Ты ведь никогда меня не бросишь, Том?

— Конечно нет, — ответил Том.

— Обещаешь?

Слеза прокатилась по щеке Дориана и сверкнула в свете звезд.

— Нельзя плакать, — укорил его Том.

— Я не плачу. Просто от ветра у меня слезятся глаза. — Дориан смахнул слезу. — Обещай, Том.

— Обещаю.

— Нет, не так. Поклянись страшной клятвой, — настаивал Дориан.

С долгим страдальческим вздохом Том извлек из ножен на поясе кортик. Он поднял узкое лезвие, блеснувшее в лунном свете.

— Пусть Бог, Аболи и Большой Дэниел будут моими свидетелями. — Он уколол подушечку большого пальца. Потекла кровь, черная в серебристом свете, словно смола. Он убрал кортик в ножны и свободной рукой приблизил к себе лицо Дориана. Серьезно глядя мальчику в глаза, Том большим пальцем начертил у него на лбу кровавый крест. — Клянусь самой страшной клятвой, что никогда не оставлю тебя, Дориан, — серьезно сказал он. — А теперь перестань плакать.

С отказом Гая судовое расписание изменили, и Том получил вдобавок к своим обязанности брата-близнеца. Теперь Нед Тайлер и Большой Дэниел давали уроки навигации, пушкарского дела и управления парусами двум ученикам, а не трем. Расписание Тома и раньше было насыщенным, теперь же, казалось, занятия не оставляют ему ни минутки свободной.

А обязанности Гая стали легкими и приятными.

После ежедневных уроков, когда Том и Дориан отправлялись наверх и начинали свои уроки корабельного дела, Гай в течение нескольких часов писал для мистера Битти письма и отчеты или изучал публикации Компании, включая «Наставление начинающим службу в достопочтенной Ост-Индской компании», после чего мог почитать миссис Битти или поиграть в карты с девочками. Все эти занятия не вызывали энтузиазма у его брата, который временами наблюдал с реев, как Гай прохаживается по юту в обществе женщин и смеется с ними — далеко от офицеров и матросов корабля.

«Серафим» пересек экватор, и на обычном по такому случаю празднике все, кто делал это впервые, проходили посвящение и давали клятву на верность Нептуну, богу океанов. Аболи в невероятном костюме из разнообразных остатков, взятых из корабельных запасов, прищепив бороду из распущенного каната, внушительно исполнял роль Нептуна.

Полоса штилей оставалась на севере, и корабли постепенно освобождались от ее влияния; теперь они входили в полосу пассатов. Характер океана изменился — после вялых, неподвижных вод полосы штилей вода засверкала, заиграла, словно ожила. Воздух посвежел и внушал бодрость, небо покрылось гонимыми ветром перистыми облаками. Повеселел и экипаж.

Хэл проложил курс с уклонением на юго-запад, почти посередине Атлантического океана, на полпути к Южной Америке, вдали от Африканского континента. Зато этот крюк компенсировали устойчивые ветра.

Каждые десять дней Том с Недом и помощниками пушкаря спускались вниз, чтобы проверить пороховой погреб. Частью обучения мастерству артиллериста было умение понимать качество и состояние черного пороха. Надо было знать состав пороха, как безопасно соединять и хранить его компоненты: серу, древесный уголь и селитру, как предохранять от нагревания и влаги, отчего порох спекается и дает неровное горение или вообще не горит.

В каждое посещение Нед внушал Тому, как опасны в пороховом погребе открытое пламя или искра: может произойти взрыв, и корабль взлетит на воздух.

Перед боем бочонки открывали, порох тщательно развешивали в шелковые мешочки: точный заряд для каждого орудия. Эти заряды банником загоняли в ствол, поверх укладывали пыж — сверток ткани, а еще выше — ядро. Мешочки переносили к пушкам помощники пушкарей. Даже когда корабль не ожидал боя, рядом с пушками на всякий случай лежали несколько таких шелковых мешочков.

К несчастью, шелк делал содержимое заряда уязвимым для влаги и спекания, так что мешочки нужно было постоянно проверять и перепаковывать.

Когда Нед и Том работали в пороховом погребе, там редко слышались болтовня и смех. Тусклое освещение давала единственная забранная сеткой лампа, и в погребе было тихо, как в соборе. Шелковые мешочки передавали Тому, а он аккуратно укладывал их на стойку. Они были упругие и гладкие на ощупь. Отличная получилась бы койка, подумал он. И неожиданно мысленно увидел лежащую на мешочках нагую Каролину. Том негромко застонал.

— В чем дело, мастер Том? — вопросительно взглянул на него Нед.

— Ничего. Просто задумался.

— Оставь мечты близнецу. Он хорош как раз в этом, — лаконично посоветовал Нед. — А ты работай. В этом хорош ты.

Том продолжал укладывать мешочки, напряженно раздумывая. Пороховой погреб — единственная часть корабля, где по десять дней никого не бывает, где можно остаться одному, не опасаясь, что тебе помешают. Это именно то место, которое он так старался найти, причем настолько очевидное, что он о нем и не подумал. Он взглянул на ключи, свисавшие с пояса Неда. В связке их с полдесятка: от порохового погреба, от арсенала, от запасов продовольствия, от ящика с отходами.

Когда работу закончили, Том, стоя рядом с Недом, смотрел, как тот запирает дверь. Он постарался запомнить, какой именно ключ поворачивался в тяжелом замке. С пятью выступами в форме короны. Том пытался придумать, как раздобыть эту связку хоть на несколько минут, чтобы снять нужный ключ. Но тщетно: не одно поколение моряков до него пыталось решить ту же проблему, чтобы добраться до запасов спиртного.

Ночью, когда Том без сна лежал на своем тюфяке, ему пришло в голову такое неожиданное решение, что он даже сел: на корабле должен быть не один набор ключей. И если так, то он знает, где второй — в каюте отца. В матросском сундуке под койкой, подумал он, или в одном из ящиков стола. Остаток ночи он почти не спал. Даже будучи старшим сыном капитана корабля, он не мог без разрешения проникнуть в каюту отца, а передвижения Хэла по судну были совершенно непредсказуемы. Никогда нельзя было знать наверняка, что его каюта пуста. А даже если его нет, слуга возится с постельным бельем или гардеробом Хэла. Том отказался от мысли попробовать взять ключ, когда отец уснет. Его отец не засыпал крепко, он узнал это на собственном нелегком опыте. Отец не из тех, кого легко обмануть.

Всю следующую неделю Том составлял и отбрасывал самые дикие и непрактичные планы, вроде того, чтобы перебраться через борт и проникнуть в каюту с кормовой галереи. Он знал, что придется рискнуть и подождать, пока отец не прикажет менять паруса.

Тогда обе вахты соберутся на палубе, а отец будет занят наверху. Том придумает какой-нибудь предлог, чтобы оставить свой пост и на несколько минут спуститься вниз.

Дни бежали быстро, дул постоянный юго-восточный пассат, и «Серафим» шел правым галсом. Менять паруса не требовалось, и у Тома не было возможности осуществить свой план.

Но вдруг возможность возникла, до того просто и неожиданно, что впору было испугаться такого сверхъестественного везения. Том сидел с другими моряками своей вахты на палубе под баком, наслаждаясь редкими минутами отдыха, когда отец, оторвавшись от компаса на нактоузе, поманил его. Том встал и подбежал к отцу.

— Будь умницей, сбегай в мою каюту, — сказал ему Хэл. — Загляни в верхний ящик стола. Там увидишь мой блокнот. Принеси его мне.

— Есть, сэр.

На мгновение у Тома даже закружилась голова, потом он побежал к трапу.

— Том, не спеши. — Голос отца заставил его остановиться, сердце екнуло. Слишком легко все получается. — Если блокнота нет в верхнем ящике, он может быть в других.

— Да, отец.

И Том побежал дальше.

Черный блокнот лежал в верхнем ящике, именно там, где сказал отец. Том живо попробовал другие ящики, опасаясь, что они закрыты, но все они открывались, и он быстро просматривал их содержимое.

Дубликат ключей лежал под морским альманахом и навигационными таблицами. Том осторожно взял их и сразу узнал ключ от порохового погреба. Прежде чем решиться, он посмотрел на закрытую дверь каюты и прислушался, не слышно ли шагов. Потом расцепил кольцо, снял с него ключ, сунул в карман, закрыл кольцо, вернул связку в ящик и прикрыл альманахом.

Когда он возвращался на палубу, ключ в кармане казался тяжелым, как ядро. Надо найти для него тайник. Вероятно, отец не обнаружит утрату, если первый ключ не будет потерян или сломан. Конечно, это очень маловероятно, но носить ключ с собой опасно.

Ночью он, как обычно, проснулся, когда отбили склянки: полночь, середина вахты.

Том выждал еще час, потом встал.

Рядом сел Гай.

— Куда ты? — шепотом спросил он.

У Тома упало сердце.

— На нос, — тоже шепотом ответил он. — Спи.

В будущем нужно изменить порядок сна. Гай снова лег на свой соломенный тюфяк, а Том пошел в сторону носа, но как только оказался вне поля зрения Гая, повернул обратно и быстро скользнул по трапу на нижнюю палубу.

На ветру и в движении на корабле никогда не бывает тихо. Бревна скрипят и стонут, один из парусов мерно хлопает, громко, как пистолетный выстрел, и вода вокруг корпуса шелестит и шепчется.

На нижней палубе было темно, но Том передвигался уверенно и только раз натолкнулся на переборку. Шум, поднятый им, перекрывали другие корабельные шумы.

У основания сходного трапа висела одна-единственная лампа. Она бросала мерцающий отсвет в центральный проход. Под дверью отцовской каюты виднелся серебристый свет. Том проскользнул мимо и на мгновение задержался у крошечной каюты, в которой спали три девочки. Ничего не услышал и пошел дальше.

Пороховой погреб находился палубой ниже, сразу за тем местом, где в кильсоне укреплена пята грот-мачты. Том спустился по последней деревянной лестнице в кромешную тьму нижней палубы, подошел к двери погреба, наклонился и ощупью вставил ключ в замочную скважину. Механизм был тугой, пришлось прилагать значительные усилия, но наконец ключ повернулся, и дверь подалась под нажимом. Том стоял в темном отверстии, вдыхая острый запах черного пороха. Хотя он был горд своим достижением, но понимал, что впереди еще много препятствий.

Он осторожно прикрыл дверь и затворил ее. Ощупью нашел щель над дверной перемычкой и спрятал там ключ и принесенное с собой огниво. Потом отправился назад той же дорогой, добрался до своего тюфяка на орудийной палубе. Рядом зашевелился Гай. Он не спал, но оба молчали и вскоре уснули.

Пока все благоприятствовало Тому. На следующий день у него даже возникло тревожное предчувствие, что удача должна ему изменить. Ничего в поведении Каролины не свидетельствовало о том, что планы Тома могут продвинуться далее достигнутого. Храбрость покинула Тома. Он думал о риске, на который пошел, и о том, на что еще придется пойти. Не один раз он принимал решение вернуть ключ от порохового погреба и отказаться от своего отчаянного замысла, но потом бросал взгляд на Каролину, поглощенную уроком. Округлость ее щеки, сосредоточенно поджатые розовые губки, мягкое предплечье под пышным рукавом платья, слегка загоревшее под тропическим солнцем и едва украшенное редкими тонкими волосками.

«Мне нужно хоть на минуту остаться с ней наедине. Это стоит любого риска», — решил Том, но по-прежнему мялся, не в состоянии набраться храбрости. Он медлил на краю пропасти, пока сама Каролина не толкнула его за край.

По окончании дневных уроков Каролина направилась к выходу из каюты впереди Тома. Но, когда она уже ступила на трап, мастер Уэлш окликнул ее:

— Мисс Каролина, вы сможете сегодня вечером участвовать в музыкальных занятиях?

Каролина повернулась, чтобы ответить. Ее движение было столь неожиданным, что Том не мог не столкнуться с ней. Она едва не потеряла равновесие, но схватила его за руку, чтобы не упасть, а он другой рукой обнял ее за талию. В этот момент они были не видны ни Уэлшу, ни двум другим братьям в каюте.

Каролина не пыталась высвободиться.

Напротив, она качнулась и сознательным гибким движением еще крепче прижалась к Тому всем телом, понимающе глядя ему в глаза. В это мгновение все вокруг для Тома переменилось. Но прикосновение было кратким. Каролина отступила и сказала мастеру Уэлшу в дверь каюты:

— Конечно. Погода такая хорошая, что можно встретиться на палубе.

— Отличная мысль, — с готовностью согласился мастер Уэлш. — Скажем, в шесть вечера?

Уэлш по-прежнему пользовался сухопутным отчетом времени.

* * *

Нед Тайлер стоял у руля позади Тома. Том пытался удержать корабль на курсе юго-юго-запад, чтобы «Серафим» шел по океану не рыская.

— Держи корабль на курсе! — сказал Нед, и Том начал уваливать корабль под ветер. При всех поднятых на бом-брам-стеньге парусах, наполненных ветром, это было все равно что стараться сдержать бегущего жеребца.

— Посмотри на кильватерный след, — строго сказал Нед.

Том послушно взглянул за корму.

— Как пара змей в медовый месяц, — сказал Нед. Оба знали, что это несправедливо: на расстоянии в кабельтов за кораблем виднелась едва заметная петля в следе, но учителя не позволяли Тому ни малейших оплошностей. И следующие десять минут «Серафим» прорезал в воде след прямой, как рапира.

— Очень хорошо, мастер Томас, — кивнул Нед. — Теперь, пожалуйста, сверху вниз всю грот-мачту.

— Бом-брам-стеньга, брам-стеньга… — без запинки и ошибок начал Том называть паруса, не позволяя при этом кораблю отклониться от курса.

Из кормовой каюты на палубу вышло трио музыкантов. Гай нес ноты Каролины и свою цитру. Уэлш — из кармана у него торчала флейта — нес в одной руке стул для Каролины, а другой придерживал парик. Все трое заняли привычные места у подветренного борта, где они были защищены от ветра.

Том пытался управлять кораблем под пристальным наблюдением Неда Тайлера и в то же время украдкой смотрел, как Каролина открывает ноты — в них Том спрятал записку.

— Бизань-мачта, пожалуйста, с самого верха, — сказал Нед.

— Топсель, — начал Том и запнулся. Каролина готова была начать петь, и Уэлш передал ей ноты.

— Продолжай, — подгонял Нед.

— Стаксель, — сказал Том и снова остановился. Каролина открыла ноты и нахмурилась.

Она читала что-то спрятанное между страницами. Ему показалось, он видит, как она побледнела, но вот она подняла голову и посмотрела через всю палубу прямо на него.

— Нижний прямой парус, — сказал Том и тоже посмотрел на нее.

Она снова бросила на него загадочный взгляд и тряхнула головой, так что локоны заплясали на ветру. Потом взяла листок рисовой бумаги, на котором он так старательно выводил свое послание, скатала в шарик и презрительно бросила в сторону. Ветер подхватил бумажку и далеко унес, прежде чем опустить в воду, где она сразу исчезла в пенных волнах. Это был такой ясный отказ, что Том почувствовал, как его мир пошатнулся.

— Держи руль! — строго сказал Нед, и Том вздрогнул: он увидел, как «Серафим» повернул по ветру.

Понимая бесполезность ожидания, Том тем не менее всю долгую первую вахту лежал на тюфяке, ожидая полуночи, и спорил с самим собой, стоит ли рискнуть и все-таки пойти на свидание, которое сам назначил. Отказ Каролины казался категорическим, и все же он точно знал, что момент интимной близости в каюте отца понравился ей не меньше, чем ему. И невольное короткое объятие у каюты Уэлша лишь подтвердило, что она не возражает против нового приключения.

«Она не высокородная и величественная дама, какой притворяется, — гневно говорил себе Том. — Под модными нижними юбками у нее то же, что у Мэри и других деревенских девушек. Ставлю гинею против сухого конского яблока, что она умеет играть в „похоронить куколку“ не хуже прочих».

Том перенес свой тюфяк к одной из пушек, чтобы Гай и Дориан не могли следить за его уходами и приходами. Вахта казалась бесконечной. Раз или два он задремывал, но рывком просыпался, дрожа от предвкушения и сомнений.

Когда на палубе над ним пробило семь склянок первой вахты, он больше не мог сдерживаться и выбрался из-под одеяла, чтобы прокрасться к трапу; на всякий случай, чтобы не услышали братья, он затаил дыхание.

Он снова остановился у крошечной каюты, в которой спали девочки, и прижал ухо к двери. Ничего не услышал и почувствовал искушение постучать, убедиться, что Каролина, как и он, лежит без сна.

Однако здравый смысл победил, и Том ушел от двери и пробрался на нижнюю палубу.

К его облегчению, ключ и огниво лежали там, где он их оставил. Он открыл дверь, проскользнул внутрь, поднялся по приготовленной стойке к лампе, снял ее с крюка и вынес в коридор. Потом старательно закрыл дверь, чтобы искры из огнива случайно не подожгли зерна пороха на полу.

Достал из укрытия огниво и, присев на корточки, задумался, насколько рискованно на корабле высекать в темноте искру. Его тревожила не возможность взрыва, а то, что искра может привлечь чье-нибудь внимание.

Каюта отца наверху, у выхода с трапа, рядом каюта мистера Битти и его жены. У них может быть бессонница, или один из них может выйти из каюты, чтобы ответить на зов природы. Вахтенный офицер во время обхода может заметить необычное свечение и заинтересоваться.

Но Том точно знал, что у Каролины нет ни мужества, ни знания внутреннего устройства корабля, чтобы в полной темноте добраться до порохового погреба. Он должен хоть немного подбодрить ее.

Он заслонил собой огниво и ударил кресалом по кремню. Последовала ослепительная вспышка искр, и трут загорелся. С бешено колотящимся сердцем Том поднял сетку лампы, зажег фитиль и прикрывал его ладонями, пока тот не разгорелся. Потом он опустил сетку, что затемнило пламя, но защищало от поджога, возможно, рассыпанные зерна пороха.

Потом вернул ключ и огниво на место, отнес лампу в пороховой погреб и повесил на крюк.

Затем вышел из погреба и прикрыл дверь, оставив маленькую щелку, чтобы виден был свет — этого мало, чтобы привлечь постороннее внимание, но достаточно, чтобы подбодрить спускающуюся по трапу робкую девушку.

Здесь, на самом дне, склянки не слышны, и Том потерял счет времени.

«Она не придет», — сказал он себе, после того как прошло, казалось, несколько часов. Привстал, но все еще не мог заставить себя уйти.

«Еще немного», — решил он и снова сел у переборки. И, должно быть, задремал, потому что первым предвестием ее приближения стал запах ее тела, кошачий запах молодой девушки, а сразу после — шаги босых ног по палубе, совсем близко.

Том вскочил, и она вскрикнула от испуга, когда он неожиданно появился перед ней из темноты. Он в отчаянии схватил ее.

— Это я! Я! — прошептал он. — Не бойся.

Каролина поразительно цепко ухватилась за него.

— Ты меня испугал.

Она сильно дрожала, и тогда он прижал ее к груди и погладил по волосам. Она распустила их. Густые и упругие под его пальцами, они доходили до середины спины.

— Все в порядке. Ты в безопасности. Я о тебе позабочусь.

В полутьме он увидел, что на ней светлая ночная сорочка. Она была стянута у горла лентой и доходила до щиколоток.

— Мне не следовало приходить, — прошептала Каролина, прижимаясь лицом к его груди.

— Нет, — сказал он. — Я так долго ждал. Я так хотел, чтобы ты пришла.

Он поразился тому, какая она маленькая, какое теплое у нее тело. И прижал ее к себе еще крепче.

— Все в порядке, Каролина. Здесь мы в безопасности.

Он провел пальцами по ее спине. Хло́пок рубашки легкий, тонкий, под сорочкой на Каролине ничего нет. Он чувствовал выпуклости и изгибы ее тела.

— Что, если папенька… — ее голос дрожал от страха и был еле слышен.

— Нет, нет, — остановил он ее. — Пойдем. — Он быстро завел ее в пороховой погреб и закрыл дверь. — Здесь нас никто не найдет.

Том прижал Каролину к себе и поцеловал в голову. От ее волос исходил слабый аромат. Она перестала дрожать, подняла лицо и посмотрела на него. Глаза у нее были огромные и светились в тусклом свете лампы.

— Не будь со мной грубым, — попросила она. — Не делай мне больно.

— О, моя дорогая! Да как бы я мог? Никогда! — Он обнаружил, что заверения легко и убедительно срываются с его губ. — Я люблю тебя, полюбил в то самое мгновение, как увидел твое прекрасное лицо.

Том еще не понимал, что владеет даром красноречия, который отличает всех великих любовников, не знал, что в будущем этот дар хорошо ему послужит, и не раз. — Я любил тебя, даже когда ты была холодна со мной.

Он почти мог охватить ладонями ее тонкую талию. Он прижал девушку к себе, почувствовал, как ее плоский живот прижимается к его животу.

— Я не хотела огорчать тебя, — жалобно сказала она. — Я хотела быть с тобой, но ничего не могла с собой поделать.

— Не надо объяснять, — сказал он, — я знаю.

Он целовал ее лицо, целовал лоб и глаза, пока не нашел наконец рот. Вначале ее губы были плотно сжаты, потом медленно раскрылись, как мясистые лепестки экзотического цветка, горячие, влажные и полные нектара, и у него закружилась голова. Он хотел ее всю, хотел ртом вобрать всю ее суть.

— Мы здесь в безопасности, — уверял он ее. — Сюда никто не спустится.

Продолжая нашептывать успокоительные слова, чтобы отвлечь, Том вел Каролину к «ложу» из шелковых мешочков.

— Ты такая красивая. — Он осторожно попробовал опрокинуть ее на спину. — Я думал о тебе каждую минуту.

Она покорно позволила уложить себя на шелковые мешочки с порохом. Голова ее запрокинулась, и Том поцеловал Каролину в шею, осторожно развязывая ленту, державшую у горла ночную сорочку. Инстинкт предупреждал его: не торопись, пусть все происходит медленно, пусть она делает вид, что ничего не происходит.

Том прошептал:

— У тебя волосы как шелк, и пахнут розами.

Но пальцы его действовали легко и быстро.

Из-под ночной сорочки показалась одна ее грудь, и Каролина, оцепенев, прошептала:

— Мы не должны этого делать. Остановись. Пожалуйста.

Грудь у нее была очень белая и гораздо больше, чем он ожидал. Том не пытался коснуться ее, хотя она мягко прижималась к его щеке. Он продолжал обнимать и успокаивать девушку, пока не почувствовал, что ее тело снова расслабилось. Она одной рукой обхватила его за шею. Взяла за собранные в хвост волосы и потянула так сильно, что у него от боли выступили слезы. Но он не возражал против боли.

Словно не понимая, что делает, Каролина воспользовалась зажатыми в руке волосами Тома, чтобы направлять его. Ее теплая мягкая грудь так сильно прижалась к его щеке, что он не мог вдохнуть. Потом он открыл рот и взял в него сосок, во рту оказавшийся упругим и твердым. Так его научила делать Мэри. Она это называла «кормить младенца».

Каролина издала тихий гортанный стон и принялась раскачиваться, словно Том и вправду был младенцем. Он ритмично сосал, а Каролина закрыла глаза и легко улыбалась.

— Потрогай меня, — прошептала она так тихо, что он почти не разобрал слов. — Потрогай, — повторила она. — Как раньше.

Ее сорочка задралась выше бедер, и она раздвинула колени. Том протянул руку, и Каролина вздохнула.

— Да, вот так.

И начала тереться бедрами, словно сидя на бегущем пони. Прошло несколько минут, и ее спина изогнулась, каждая мышца в мягком теле напряглась.

«Словно натягиваешь лук, — подумал Том, — когда стрела готова вылететь».

Неожиданно Каролина задрожала и вскрикнула, удивив его, потом обмякла у него в руках, как мертвая. Он испугался. Посмотрел ей в лицо и увидел, что оно раскраснелось, глаза закрыты, а на верхней губе выступили капельки пота.

Каролина открыла глаза и посмотрела на него. Потом вдруг отпрянула и открытой ладонью ударила по щеке.

— Я тебя ненавижу! — яростно прошептала она. — Ты не должен был заставлять меня приходить сюда. Не должен был так касаться меня. Это все ты виноват!

И она разрыдалась.

Том изумленно отодвинулся, но прежде чем он пришел в себя, Каролина вскочила. Шорох сорочки, шлепанье босых ног по палубе; дверь погреба распахнулась, и Каролина побежала по проходу.

Прошло немало времени, прежде чем Том опомнился от удивления и смог пошевелиться. Все еще ничего не понимая, он погасил лампу и старательно закрыл дверь порохового погреба. Надо найти возможность вернуть ключ в стол отца, но особой спешки нет. Пока ничто не говорит о том, что отсутствие ключа в ящике обнаружено. Однако носить его с собой слишком опасно… и он вернул ключ на место над дверной перемычкой.

Проходя мимо двери Каролины, он обнаружил, что дрожит от возмущения и гнева. Ему нестерпимо хотелось распахнуть дверь и высказать девушке все, что он думает. Но он сумел сдержаться и добрался до своего тюфяка на орудийной палубе.

Здесь его ждал Гай, молчаливая неподвижная тень у лафета.

— Где ты был? — шепотом спросил Гай.

— Нигде. — Том был захвачен врасплох и ничего лучше не придумал. — На носу.

— Тебя не было с семи склянок, почти два часа, — мрачно сказал Гай. — Должно быть, все ведро заполнил. Осталось место для других?

— Иди на палубу! — угрожающе начал Том, но осекся. — Я не обязан тебе докладывать. Ты мне не опекун.

Он бросился на тюфяк, свернулся клубком и натянул одеяло на голову.

«Глупая шлюшка, — горько думал он. — Пусть упадет за борт и ее сожрут акулы, мне все равно».

«Серафим» шел постоянным курсом на юго-запад, не укорачивая паруса звездными ночами. Каждый день в полдень Том вместе с другими офицерами приходил на ют и, пользуясь собственным бэкстафом, подарком отца, наблюдал за прохождением солнца, чтобы определить корабельную широту. Отец и Нед Тайлер одновременно наблюдали за солнцем и сопоставляли результаты. В один незабываемый полдень Том закончил сложные вычисления и поднял голову от грифельной доски.

— Ну, сударь? — спросил отец со снисходительной улыбкой.

— Двадцать два градуса шестнадцать минут тридцать восемь секунд южной широты, — неуверенно ответил Том. — По моим расчетам, мы всего в нескольких милях севернее тропика Козерога.

— Большая ошибка, господин помощник?

— Действительно, капитан. Не менее десяти секунд.

— У меня — пятнадцать секунд. — Лицо Хэла смягчилось. — Нет необходимости применять к нему кошку?

— Не в этот раз, — ответил Нед с одной из своих редких улыбок.

Разница в подсчетах составляла не более нескольких морских миль океанских просторов. Никто не мог бы сказать, чьи именно вычисления верны.

— Отлично, парень. — Хэл взъерошил волосы сына. — Мы еще сделаем из тебя моряка.

Весь остаток дня Тома согревало удовольствие, которое принесли ему эти слова.

По пересечении тропика Козерога погода резко изменилась. Корабль вступил в область дождей Южной Атлантики, все небо заполнили темные грозовые тучи, их гигантские верхушки напоминали наковальню Вулкана, божественного кузнеца. Темное брюхо туч освещалось вспышками молний. Гром обрушивался, как удары молота богов.

Хэл приказал убавить паруса и передал на «Йомен» сигнал: «Не отрывайтесь». Солнце зашло за тучи и окрасило их багрянцем, как кровью, и на корабли обрушился водопад дождя. Сплошные потоки воды так сильно хлестали по палубе, что заглушали голоса и не давали ничего разглядеть. От одного борта до другого не видно было ничего, кроме ревущей водяной завесы. Вода не успевала выливаться через шпигаты, моряки стояли в ней по колено.

Экипаж радовался пресной воде, моряки прыгали, запрокидывали головы, раскрыв рот, пили так, что раздувались животы, снимали одежду и смывали с себя соль, смеялись и плескали друг в друга.

Хэл не пытался их обуздать. Соль пропитала их тела, у многих под мышками и в паху нарывало. Было большим облегчением смыть с кожи разъедающие кристаллы. Хэл приказал заполнить бочки для воды.

Матросы набирали ее ведрами; к ночи все емкости были заполнены свежей пресной водой.

Дождь шел всю ночь и весь следующий день, а когда на третий день над волнами с белыми пенными шапками и над рядами грозовых туч встало солнце, «Йомена» в поле зрения не оказалось.

Хэл приказал Тому и Дориану подняться на мачту: они уже доказали, что у них самые острые на корабле глаза.

Просидев там почти весь день, они ни разу не увидели парусов «Йомена» на бурном горизонте.

— Мы снова увидим их, только когда бросим якорь у мыса Доброй Надежды, — высказал свое мнение Нед, и в глубине души Хэл с ним согласился. Маловероятно, что корабли найдут друг друга в бесконечных просторах океана. Это не слишком тревожило Хэла: они с Андерсоном предвидели такую возможность. И договорились о встрече в Столовом заливе; отныне каждый корабль пойдет туда самостоятельно.

На пятьдесят второй день после выхода из Плимута Хэл приказал развернуть корабль. По его расчетам их отделяло от побережья Южной Америки менее тысячи миль. С помощью бэкстафа и навигационных таблиц он уверенно определял широту корабля в пределах двадцати миль. Однако определение широты было не столько точной наукой, сколько тайным обрядом, основанным на изучении колышков, которые ежедневно ставились на навигационной доске, и на догадках и экстраполяции пройденного расстояния и курса.

Хэл понимал, что мог ошибиться в математических расчетах на несколько сотен миль. Чтобы бросить якорь у Доброй Надежды, он должен теперь идти по пассатам вниз, пока не доберется до тридцать второго градуса южной широты, потом двинуться точно на восток, пока не увидит приметную Столовую гору, обозначающую южный конец Африканского материка.

Предстояла самая медленная и утомительная часть плавания — ветер будет встречный, и придется каждые несколько часов менять галс.

Чтобы не пройти южнее мыса Доброй Надежды и не выйти в Индийский океан, он должен нацелиться на дикое африканское побережье в нескольких лигах севернее мыса. Всегда существует опасность подойти к земле ночью или в густой туман, который часто окутывает южный мыс; многие корабли нашли могилу на этом коварном берегу. Хэл не забывал об этой угрозе и радовался, что в нужное время у него на марсе будут Том и Дориан с их острым зрением.

Думая о двух своих сыновьях, Хэл был доволен их успехами в изучении арабского. Гай бросил эти занятия под тем предлогом, что в Бомбее мало кто говорит по-арабски, а Том и Дориан каждый день проводили час на юте с Уилом Уилсоном и теперь болтали на этом языке, как попугаи.

Когда Хэл проверил знания мальчиков, он убедился, что они не уступают ему в разговоре. Все более свободное владение арабским очень пригодится им на Берегу Лихорадок. Говорить на языке противника — хорошая стратегия, думал Хэл.

Однажды над обширными пустыми водами показался альбатрос. Облетая корабль на широких крыльях, поднимаясь и опускаясь в потоках воздуха, скользя и паря, иногда так близко к поверхности волн, что казался клочком пены, альбатрос летел за кораблем несколько дней. Мальчики никогда раньше не видели птицу такой величины. Иногда она подлетала так близко к их гнезду в форме бочки, что, казалось, использует потоки от парусов «Серафима», чтобы держаться в воздухе, ни разу не взмахнув крыльями, только медленно шевеля черными кончиками длинных белых перьев. Особенно радовался птице, чей размах крыльев втрое или вчетверо превосходил размах его рук, Дориан.

— Моллимок! — называл птицу Дориан. Так ее прозвали моряки, и означает это «глупая чайка», потому что на суше эта птица исключительно доверчива. Дориан выпрашивал на камбузе остатки еды и бросал их кружащей птице.

Вскоре альбатрос научился так доверять Дориану, что прилетал на его свист или оклик. Плыл по воздуху рядом, так близко, что до него почти можно было дотронуться. Альбатрос неподвижно парил на расправленных крыльях и хватал кусочки.

На третий день, пока Том держал брата за пояс, чтобы тот не вывалился, Дориан как можно дальше высунулся из бочки и вытянул руку с куском жирной соленой свинины. Моллимок посмотрел на него мудрыми древними глазами, завис на широко расправленных крыльях и осторожно взял предложенный кусок грозным изогнутым клювом; этот клюв легко мог переломать мальчику пальцы.

Дориан захлопал в ладоши, а девочки Битти, наблюдавшие с палубы за тем, как он приручает птицу, радостно завизжали. Когда в конце вахты Дориан спустился, Каролина перед всеми офицерами и свободными от вахты матросами поцеловала его.

— Девчонки такие чувствительные, — сказал Дориан Тому, когда они остались в одиночестве на орудийной палубе, и очень реалистично изобразил испускание ветров.

В следующие дни Моллимок становился все более ручным и доверчивым.

— Думаешь, он меня любит, Том? Я хотел бы, чтобы он всегда жил у меня.

Но на восьмое утро, поднявшись на мачту, они обнаружили, что птица исчезла. Дориан весь день ждал альбатроса, но тот не появился, и на закате мальчик горько заплакал.

— Какой ты еще маленький, — сказал Том и обнимал брата, пока тот не перестал всхлипывать.

На следующее после исчезновения Моллимока утро Том занял свое обычное место у переборки в каюте мастера Уэлша. Когда на уроки, как всегда с опозданием, пришли девочки, Том преодолел искушение посмотреть на Каролину. Он кипел негодованием из-за того, как она с ним обращается. Сара Битти, которая по-прежнему преклонялась перед ним, как перед героем, и постоянно делала маленькие подарки, сегодня поднесла ему бумажную розу-закладку и отдала ее в каюте при всех. Том вспыхнул от унижения, благодаря ее. А Дориан за спиной Сары поднял на руки воображаемого младенца и принялся его укачивать. Том пнул его в лодыжку и полез за книгами и грифельной доской; все это он держал под скамьей.

Когда он посмотрел на грифельную доску, то увидел, что кто-то стер с нее алгебраическое уравнение, над которым Том бился весь прошлый день. Он уже собрался отругать Дориана, на вдруг увидел, что преступник заменил его расчеты одной строчкой витиеватого почерка: «Вечером в то же время».

Том смотрел на надпись. Не узнать почерк было невозможно. У Дориана и младших девочек почерк еще детский и неровный, а Гай пишет аккуратно, без росчерков и завитушек.

Хотя он возненавидел Каролину до глубины души, ее почерк он узнал бы везде и всегда.

Неожиданно он понял, что Гай через его плечо старается прочесть надпись.

Том повернул доску так, чтобы Гай не видел написанное, и пальцем тер буквы, пока они не стали неразличимы.

Теперь он не мог не бросить взгляд в сторону Каролины.

Та, казалось, не замечает его присутствия, как всегда погруженная в книгу стихов, которую дал ей мастер Уэлш, но, должно быть, она почувствовала на себе его взгляд, потому что видное Тому ухо, которое виднелось из-под шляпки и локонов, ярко покраснело. Это было так поразительно, что Том забыл о ненависти и смотрел как зачарованный.

— Томас, вы закончили задачу, которую я задал вчера?

Услышав вопрос, Том виновато вздрогнул.

— Да, то есть нет. Я хочу сказать, почти закончил.

Остаток дня Тома обуревали самые противоречивые чувства. На миг ему даже захотелось презреть предлагаемое свидание и на следующее утро надменно рассмеяться ей в лицо. Он рассмеялся было, но все в каюте прекратили свои занятия и вопросительно посмотрели на него.

— Вы хотите поделиться с нами каким-нибудь перлом мудрости или остроумия, Томас? — саркастически спросил Уэлш.

— Нет, сэр. Я просто думал.

— То-то мне показалось, я слышу, как скрипят колеса. Не будем же прерывать столь редкое явление. Пожалуйста, продолжайте, сэр.

Весь день чувства Тома к Каролине колебались между обожанием и гневным презрением. Позже, сидя на марсе, он не замечал ничего, кроме того, что у воды цвет ее глаз — фиолетовый. Дориан показал ему водяной столб на горизонте — фонтан, выпущенный китом, — но и на него Том посмотрел без особого интереса.

В полдень, стоя рядом с отцом и производя ежедневные измерения, он вспоминал ощущение мягкой женской груди, прижатой к его лицу, и мысли его уносились далеко.

Когда отец взял его навигационную доску и прочел показания, он повернулся к Неду Тайлеру.

— Поздравляю, мистер Тайлер. За ночь вы вернули нас в северное полушарие. Пошлите наверх надежного человека. В любую минуту мы можем причалить к восточному побережью Америки.

За ужином Том не хотел есть и свой кусок соленой свинины отдал Дориану, который славился аппетитом и живо проглотил мясо, чтобы Том не успел передумать.

Когда лампы на орудийной палубе затемнили на ночь, Том лежал в своем углу за лафетом без сна и снова и снова мысленно проверял приготовления.

Ключ от порохового погреба и огниво лежали там, где он их оставил — в нише над дверью. Он ждал возможности вернуть ключ в стол отца, но пока такая возможность не представлялась.

Теперь он этому радовался. Он уже решил, что любит Каролину больше всего на свете и, не колеблясь, отдаст за нее жизнь.

В семь склянок первой вахты он поднялся с тюфяка и остановился, проверяя, не видел ли кто-нибудь, что он встал. Два его брата темными силуэтами виднелись за Аболи, который во весь рост вытянулся на палубе в тусклом свете закрытых решеткой ламп, предназначенных для ночного боя. Перешагивая через храпящих матросов, Том беспрепятственно добрался до трапа.

В каюте отца, как всегда, горел свет, и Том удивился: что заставляет отца не спать далеко за полночь? Он быстро прошел мимо, но не мог не задержаться у каюты девочек. Ему показалось, что он слышит за переборкой легкое дыхание и один раз — голос девочки, говорящей во сне, несколько неразборчивых слов. Он прошел дальше, достал ключ, вошел в пороховой погреб, зажег лампу и повесил ее на крюк.

Теперь он так волновался, что вздрагивал при каждом необычном звуке идущего корабля, шорохе крыс в трюме, скрипе свободной снасти. Сидя у двери, он смотрел на подножие трапа. На этот раз он не задремал и увидел ее босые белые ноги в то самое мгновение, когда они показались на ступеньках. Том негромко свистнул, чтобы успокоить ее.

Она остановилась и посмотрела на него. Потом стремительно преодолела последние несколько ступенек. Он побежал ей навстречу, и она кинулась в его объятия и крепко сжала.

— Я хотела извиниться за то, что ударила тебя, — прошептала она. — Все дни с тех пор я ненавидела себя за это.

Он не мог заговорить, и, не услышав в ответ ни слова, Каролина подняла лицо. В тусклом свете оно было всего лишь бледным пятном, но он наклонился, отыскивая ее рот.

В то же мгновение она придвинулась к нему, и поэтому первый его поцелуй пришелся в лоб, второй в нос, и только на третий раз их губы соединились.

Она отодвинулась первая.

— Не здесь, — прошептала она. — Кто-нибудь может прийти.

Он взял Каролину за руку и провел в пороховой погреб, и она послушно пошла за ним. Без колебаний направилась к мешочкам с порохом и потянула Тома за собой.

Рот ее был открыт для его следующего поцелуя, и он почувствовал легкое прикосновение ее языка — словно мотылек прилетел на огонь. Он втянул этот кончик в рот.

По-прежнему не отрывая губ, она потянула завязку у ворота его рубашки и, развязав, просунула в отверстие маленькую холодную руку и погладила его грудь.

— Ты волосатый. — В ее голосе звучало удивление. — Хочу посмотреть. — Она подняла его рубашку. — Как шелк. Так мягко.

Она прижалась лицом к его груди. Дыхание ее было теплым и щекочущим. Это привело Тома в возбуждение, какого он раньше не испытывал.

Он вдруг заторопился, как будто в любое мгновение Каролину могли отобрать у него, и попытался развязать ленту ее ночной сорочки, но его пальцы были неловкими и неумелыми.

— Не так. — Каролина отвела его руки. — Я сама.

Он смутно сознавал, что она ведет себя иначе, чем в их первую встречу здесь, в пороховом погребе: сейчас она была вполне уверена в себе и держалась почти как Мэри и другие девушки, с которыми он был в Хай-Уэлде.

Почти сразу Том убедился, что его догадка верна. Каролина делала это и раньше, она знала не меньше, а может, больше его, и это знание подхлестывало его.

У него больше не было причин сдерживаться.

Она наклонилась, быстрым движением сняла через голову ночную сорочку и бросила на палубу. Теперь она была совсем обнажена, но Том видел только ее груди, большие, круглые и белые, которые светились, словно две большие жемчужины, нависая над ним в полутьме. Он потянулся и наполнил обе ладони их мягким изобилием.

— Не так сильно. Не будь грубым, — предупредила Каролина. Несколько мгновений она позволяла ему делать, что он хочет, потом прошептала: — Прикоснись ко мне. Трогай меня, как раньше.

Он исполнил ее просьбу. Каролина закрыла глаза и замерла. Он осторожно передвинулся на нее, стараясь не испугать.

Спустил штаны до колен.

Неожиданно она попыталась сесть.

— Почему ты остановился?

Каролина посмотрела вниз.

— Что ты делаешь? Нет, прекрати!

Она попыталась вывернуться из-под Тома, но он был гораздо сильнее и тяжелее, и она не могла пошевелиться под ним.

— Я не сделаю тебе больно, — пообещал он.

Она безуспешно надавила ему на плечи, но постепенно сдалась. Перестала сопротивляться и расслабилась под его настойчивыми прикосновениями.

Тело ее стало мягким, напряжение ушло. Она закрыла глаза и начала издавать негромкие звуки.

Неожиданно все ее тело содрогнулось, и она негромко вскрикнула.

— Что ты делаешь? Пожалуйста, не надо! О Том, что ты делаешь?

Она снова начала бороться, но он крепко держал ее, и немного погодя Каролина успокоилась. Оба начали двигаться слаженно, в естественном ритме, древнем, как сам человек.

Много времени спустя они лежали рядом, пот остывал на их телах, дыхание постепенно успокоилось, и они снова могли разговаривать.

— Уже поздно. Скоро проснутся Агнес и Сара. Мне пора, — прошептала Каролина и потянулась за своей ночной сорочкой.

— Придешь еще? — спросил он.

— Может быть.

Она через голову надела сорочку и завязала ленту у горла.

— Завтра ночью? — настаивал он.

— Может быть, — повторила она, соскользнула с мешков и направилась к двери. Прислушалась, потом посмотрела в щелку.

Открыла дверь настолько, чтобы выскользнуть, и исчезла.

«Серафим», держа курс на юг, постепенно покидал тропические широты. Дни стали прохладнее, после утомившего всех тяжелого зноя подул свежий юго-восточный ветер. Умеренно волнующийся океан кишел жизнью, они плыли через облака криля и планктона. Том и Дориан видели с мачты тени косяков тунца — бесконечные потоки рыб легко обгоняли корабль в своих загадочных странствиях по зеленому океану.

Наконец в полдень наблюдения показали, что корабль достиг нужной точки на юге, и на тридцать втором градусе южной широты Хэл развернул его носом на последний отрезок плавания, к мысу Доброй Надежды.

Хэл с облегчением воспринял приближение этого этапа долгого плавания и предстоящую высадку на сушу. Накануне доктор Рейнольдс доложил о первых случаях цинги среди матросов. Эта загадочная болезнь была проклятием всех капитанов дальнего плавания. Стоило кораблю пробыть в море шесть недель, и тяжелые испарения, вызывающие эту болезнь, без всякой причины внезапно обрушивались на экипаж.

Двое заболевших — только начало, Хэл знал это. Они показывали врачу распухшие кровоточащие десны и темные кровоподтеки на животе, где кровь просачивалась сквозь кожу. Никто не мог объяснить причину этой болезни или ее загадочное исчезновение и излечение жертв, едва корабль приходил в порт.

— Господи, побыстрее бы! — молился Хэл, поглядывая на пустой восточный горизонт.

Теперь, на подходе к суше, корабль сопровождали стаи дельфинов — они летели на вершинах волн, ныряли под корпус и появлялись с другой стороны, изгибали под поверхностью блестящие черные спины, высоко взлетали, ударив хвостом, и с вечной улыбкой смотрели на людей проницательными глазами.

Это был океан больших китов. Иногда взгляд с вершины мачты обнаруживал повсюду их фонтаны, искаженные ветром. Гигантские существа покачивались на поверхности. Некоторые превосходили длиной корпус «Серафима» и проходили так близко, что мальчики видели ракушки и морские водоросли, облепившие их тела, словно это были не живые существа, а морские рифы.

— В каждой такой рыбе двадцать тонн жира, — сказал Большой Дэниел Тому, когда они, опершись о бушприт, смотрели, как в кабельтове от корабля из глубины поднимается великан и вздымает к звездам раздвоенный хвост.

— У него хвост шириной с бизань-парус, — удивился Том.

— Говорят, это самые большие живые существа, — кивнул Дэниел. — Десять фунтов за тонну жира… выгодней охотиться на китов, чем на пиратов.

— Но как убить такое огромное существо? — удивился Том. — Все равно что убить гору.

— Да, работа опасная, но есть такие, кто ее делает. Голландцы великие китобои.

— Вот бы попробовать, — сказал Том. — Я хочу быть великим охотником на китов!

Большой Дэниел указал на поднимающийся и опускающийся перед бушпритом горизонт.

— Там, куда мы идем, есть на кого поохотиться, парень. Эта земля кишит дикими зверями. Там есть слоны с бивнями длинней тебя. Может, твое желание исполнится.

С каждым днем возбуждение Тома нарастало.

Измерив положение солнца, он отправлялся с отцом в каюту на корме и смотрел, как отец отмечает положение корабля — линия на карте все больше сближалась с огромной земельной массой, похожей на голову лошади.

Дни Тома были настолько заполнены возбуждением и напряженной деятельностью, что к ночи он должен был бы уставать.

Обычно он успевал поспать несколько часов до полуночи, но в конце первой вахты просыпался и вставал с тюфяка.

Больше ему не нужно было придумывать поводы и упрашивать — Каролина сама охотно приходила в пороховой погреб каждую ночь. Том обнаружил, что разбудил дикую кошку. Она больше не мялась, не скромничала, но не уступала ему в страстности, криками и движениями давая выход буйной страсти.

Том часто уносил на себе следы этих встреч — спина его была исцарапана, а губы искусаны и распухли.

Но в стремлении каждую ночь попадать на свидание он утратил осторожность и несколько раз чуть не попался. Однажды, когда он проходил мимо каюты Битти, дверь внезапно распахнулась и вышла сама миссис Битти. Том едва успел надвинуть на глаза шапку и, проходя мимо, прохрипел, изменив голос:

— Семь склянок первой вахты, на борту все в порядке.

Ростом он не уступал большинству матросов, а коридор был освещен слабо.

— Спасибо, добрый человек.

Миссис Битти так смутилась оттого, что ее застали в ночной сорочке, что тут же виновато юркнула в каюту.

Не раз, пробираясь по орудийной палубе, Том чувствовал, что за ним кто-то идет. Однажды ему даже показалось, что он слышит за собой шаги на трапе, но, обернувшись, он никого не увидел.

В другой раз он в предрассветный час возвращался с нижней палубы, когда по трапу, ведущему с юта, загремели тяжелые шаги. Тому едва хватило времени нырнуть обратно, и по коридору к отцовской каюте прошел Нед Тайлер. Спрятавшись в тени, Том смотрел, как Нед постучал в дверь. Он услышал изнутри голос отца:

— В чем дело?

— Нед Тайлер, капитан. Ветер крепчает. Если и дальше так пойдет, может унести снасть. Разрешите убрать стаксель и убавить большой парус.

— Сейчас буду, мистер Тайлер, — ответил отец Тома.

Минуту спустя он вышел из каюты, натягивая камзол, и по дороге на палубу прошел в нескольких футах от места, где лежал Том.

Том добрался до своего тюфяка на орудийной палубе в тот миг, когда послышался резкий боцманский свисток и в темноте загремел голос Большого Дэниела:

— Все наверх укорачивать паруса!

Присоединяясь к матросам, выходящим в ветреную ночь, Том сделал вид, что протирает сонные глаза.

Но не в характере Тома было тревожиться из-за таких случаев, более того, они даже раззадоривали его. Теперь он ходил гоголем. Аболи с улыбкой качал головой:

— Вот стервец!

Однажды утром, когда корабль взял вправо и его движение стало ритмичным и спокойным в такт подъему и падению длинных океанских валов, Том был наверху среди работающих с парусами.

Неожиданно, без всякой причины, исключительно по причине хорошего настроения и дерзости, он выпрямился на рее во весь рост и стал танцевать хорнпайп.[10]

Все на палубе застыли от ужаса, глядя на самоубийственные прыжки Тома. В сорока футах над палубой Том, подбоченясь одной рукой, а другую подняв над головой, выполнил два полных поворота на босых пальцах, потом ухватился за ванту и соскользнул на палубу. У него хватило здравого смысла проделать это, когда капитан был в каюте, но еще до заката Хэл услышал об этой проделке и послал за Томом.

— Почему ты поступил так глупо и безответственно? — спросил он.

— Потому что Том Тадвелл сказал, что я не посмею, — объяснил Том, словно это была лучшая в мире причина.

«Вероятно, так и есть», — думал Хэл, глядя в лицо сыну.

К своему изумлению, он понял, что смотрит не на мальчика, а на мужчину. За несколько коротких месяцев плавания Том окреп и возмужал, так что стал почти неузнаваем. Тело его закалила тяжелая работа, плечи раздались от постоянных усилий при подъеме на мачты и работе с парусами, руки стали мускулистыми из-за многих часов фехтовальных занятий, которые ежедневно проводил с ним Аболи, и равновесие на раскачивающейся палубе корабля он держал как кошка.

Но было что-то еще, чего не мог распознать отец.

Хэл знал, что Том развился раньше других его сыновей, и хотя он старался обуздывать его дикие выходки, он не хотел сковывать эту смелую, склонную к приключениям душу. Втайне Хэл восхищался храбростью сына и гордился им.

Однако он чувствовал, что произошло что-то, о чем он не знает.

Перед ним стоял мужчина, взрослый мужчина, и смотрел на него спокойным взглядом.

— Что ж, — сказал наконец Хэл. — Ты доказал Тому Тадвеллу, что он ошибается. Так что больше нет необходимости плясать хорнпайп на рее.

— Конечно, отец, — с готовностью ответил Том. — Конечно… если кто-нибудь еще не скажет, что мне не хватает мужества.

Его улыбка была заразительной, и Хэл почувствовал, что тоже улыбается.

— Убирайся! — Он подтолкнул Тома к выходу из каюты. — Невозможно спорить с варваром.

Гай сидел на своем привычном месте рядом с Каролиной в каюте мастера Уэлша. Он был бледен и за все утро почти ничего не сказал, а на вопросы учителя отвечал односложно.

Он смотрел в книгу, не глядя ни на Тома, ни на Каролину, даже когда они читали тексты, которые просил прочесть Уэлш.

Наконец Каролина заметила его странное поведение.

— Что с тобой, Гай? Опять морская болезнь? — прошептала она.

Гай не мог заставить себя посмотреть ей в лицо.

— Я здоров, — сказал он. — Не тревожьтесь обо мне.

И про себя добавил: «Никогда больше».

За последние недели, после того как он подписал контракт и его будущее на фактории Компании в Бомбее было обеспечено, Гай создал фантастический мир. Он воображал, что со своими семейными связями и под покровительством мистера Битти быстро сделает карьеру в Компании. Семья Битти станет его семьей, Каролина будет с ним рядом. Он представлял себе, как ежедневно станет наслаждаться ее обществом в тропическом раю Бомбея. Они будут вместе кататься верхом в пальмовых рощах. А по вечерам концерты — Гай играет, Каролина поет, — и чтение стихов, и семейные пикники. Он рука об руку с ней будет гулять по белым пляжам, обмениваясь чистыми, целомудренными поцелуями. Через несколько лет ему исполнится двадцать, он будет занимать важное положение в Компании и сможет жениться. И вдруг все его мечты разлетелись вдребезги.

Когда он пытался думать об открытых им грязных обстоятельствах, его рассудок шарахался, как норовистая лошадь. Руки Гая дрожали, и он чувствовал, как закипает кровь. Он больше ни минуты не мог оставаться в этой крошечной каюте, с двумя людьми, которых он ненавидел так, как вообще не считал возможным. Он резко встал.

— Мастер Уэлш, прошу прощения. Мне необходимо выйти на палубу. Свежий воздух…

Не дожидаясь разрешения, он прошел к двери и вышел на трап. Торопливо прошел на нос, вцепился в фал и подставил лицо ветру. Его горе было безгранично, вся дальнейшая жизнь расстилалась впереди бесконечной пустыней.

— Я хочу умереть! — сказал он вслух и посмотрел за борт.

Вода, зеленая и прекрасная. Там, внизу, такой мир, такое спокойствие…

«Это очень легко, — сказал он себе. — Легко и быстро».

И начал наклоняться к бегущей от носа кипящей волне.

Мощная рука перехватила его свободное запястье, и он едва не упал.

— Ты ничего не потерял там, Мбили, — хрипло произнес Аболи. — Ты никогда не умел плавать.

— Оставь меня! — горько сказал Гай. — Почему ты всегда вмешиваешься, Аболи? Я хочу умереть.

— Твое желание исполнится, это единственное, в чем можно быть уверенным в жизни, — заверил его Аболи. — Но не сегодня, Мбили.

Имя, которым он называл Гая со дня рождения, на языке лесов означало «Второй». Он мягко продолжал сжимать руку Гая.

Гай тщетно старался высвободиться.

— Оставь меня, Аболи. Пожалуйста.

— На тебя смотрят, — негромко сказал Аболи.

Гай оглянулся и увидел, что некоторые свободные от вахты матросы перестали разговаривать и с любопытством наблюдают за их небольшой пантомимой.

— Не позорь отца и меня своей глупостью.

Гай капитулировал и неуклюже соскочил на палубу. Аболи отпустил его руку.

— Поговорим, — предложил он.

— Я не хочу разговаривать — ни с тобой, ни с кем другим.

— Тогда посидим молча, — предложил Аболи и подвел Гая к поручню. Они сели рядом, защищенные от ветра и от глаз вахтенных.

Аболи был молчалив и спокоен, как гора, его присутствие внушало уверенность.

Он не смотрел на Гая и не касался его, но был рядом. Прошли долгие минуты, прежде чем у Гая вырвалось:

— Я так ее люблю, Аболи! Мне словно клыками вспарывают живот!

— Вот как, — негромко хмыкнул Аболи.

Он узнал правду. Клиб не один заметает следы. И этот за кобылицей, как молодой жеребец, бьющий ногой в стену. Удивительно, что Мбили так припозднился.

— Да, я знаю, Мбили, — сказал он. — Я тоже любил.

— Что мне делать? — жалобно спросил Гай.

— Как бы тебе ни было больно, это не убьет тебя, и однажды, раньше, чем ты думаешь, ты забудешь эту боль.

— Я никогда ее не забуду, — с глубоким убеждением ответил Гай. — И никогда не забуду свою любовь к ней.

Хэл Кортни услышал, как пробили корабельные склянки — начало средней вахты.

— Полночь, — прошептал он и уперся кулаками в спину. Он много часов просидел за столом и теперь чувствовал, что тело затекло, а глаза устали. Он встал, подкрутил фитиль лампы, чтобы лучше освещала документы на столе, снова сел в тяжелое дубовое кресло и принялся за работу.

Перед ним были разложены чертежи «Серафима». Он некоторое время изучал орудийную палубу, потом отложил ее план в сторону, придвинул боковую проекцию корабля и принялся их сопоставлять.

— Надо спрятать пушки и придать кораблю вид невооруженного торгового судна, — вслух размышлял он. — Значит, придется снять крышки орудийных портов на нижней палубе…

Он замолчал и нахмурился, услышав, как кто-то скребется в дверь его каюты.

— Кто там? — спросил он.

Погода отличная, ветер легкий и устойчивый. Хэл не ожидал, что ему помешают. Ответа не было, и он, немного подождав, хмыкнул. Должно быть, крыса… или показалось. И он снова обратился к чертежам.

Скрежет послышался снова. На этот раз Хэл раздраженно оттолкнул кресло и встал. Наклонившись под балкой, прошел к двери и распахнул ее.

Перед ним почтительно стояла какая-то фигура. В первое мгновение Хэл не узнал сына.

— Гай? — Он внимательно вгляделся в него. — Что ты здесь делаешь в такой час? Заходи.

Гай вошел в каюту и закрыл за собой дверь. Снял шапку. Лицо его было бледно, он нервничал.

— Отец, я должен тебе сказать… — начал он, запинаясь, вертя шапку в руках.

— В чем дело, парень? Говори, — подбодрил Хэл.

— Кто-то есть в пороховом погребе, в трюме, — выпалил Гай. — Дверь открыта, и там виден свет.

— Что? — резко переспросил Хэл голосом, полным тревоги. — В пороховом погребе? Свет?

Множество дурных подозрений пронеслось в его сознании.

— Да, сэр.

Хэл повернулся и подошел к столу. Рывком открыл верхний ящик, поднял крышку деревянного футляра. Достал оттуда двуствольный пистолет, быстро проверил кремень и заряд, сунул оружие за пояс. Взял второй пистолет, проверил его и оставил в руке.

— Посмотрим, — мрачно сказал он и снял лампу с крюка. — Пойдем со мной, Гай, но тихо. Кто бы там ни был, мы не хотим насторожить разбойников.

Он неслышно открыл дверь, и Гай вслед за ним вышел в коридор.

— Закрывай тихо, — предупредил Хэл и прошел к трапу. Всмотрелся в нижнюю палубу, но никакого света не увидел. Тогда он повернул голову к Гаю.

— Ты уверен?

— Да, отец.

Неслышно ступая, Хэл начал спускаться, останавливаясь на каждой ступеньке и прислушиваясь. Добрался до низа и снова остановился. Только сейчас он увидел слабый свет в щелях двери порохового погреба.

— Да, — прошептал он и взвел оба курка. — Посмотрим, что они задумали.

Он пошел к погребу, держа лампу за спиной, чтобы закрыть ее пламя. Гай шел следом.

Хэл дошел до двери и прижался к ней ухом.

Кроме обычных корабельных скрипов, он услышал звуки, которые его удивили, — негромкие возгласы и стоны, шуршание и легкие удары. Он не мог понять, что это.

Он попробовал открыть замок, и ручка легко повернулась в его руке. Тогда он нажал на дверь плечом. Послышался негромкий скрип, дверь распахнулась. Хэл стоял на пороге, высоко подняв над головой лампу. На некоторое время он прирос к месту. То, что он увидел, было так не похоже на его ожидания, что в первое мгновение он даже не понял, что видит.

К свету его лампы добавился свет зарешеченного фонаря, висевшего на крюке. На полу у ног Хэла лежала скомканная одежда, а перед ним на шелковых мешках с порохом распростерлись человеческие тела. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что люди обнажены. В свете ламп блестела бледная кожа. Хэл смотрел, не веря собственным глазам. Женские локоны, разведенные бедра, широко открытый красный рот, поднятые к верхней палубе и спазматически дергающиеся маленькие ноги, тонкие руки, вцепившиеся в волосы мужчины, голова мужчины, зарывшаяся между белых ляжек, спина и ягодицы женщины бьются о мешки, когда она извивается в порыве страсти.

Казалось, эти двое забыли обо всем на свете.

Даже упавший на них свет лампы не встревожил любовников, потому что глаза девушки были плотно закрыты, а черты лица так искажены страстью, что она показалась Хэлу незнакомой.

Хэл стоял ошеломленный и опомнился, только когда Гай попытался протиснуться мимо него в погреб. Тогда Хэл преградил вход и заслонил от Гая сцену внутри.

— Уходи, Гай! — сказал он, и его голос проник сквозь пелену страсти, окутавшую пару на мешках. Женщина открыла глаза. Они медленно раскрывались, как лепестки фиолетового цветка, когда она в ужасе, с недоверием смотрела на Хэла. Рот ее дернулся в беззвучном крике отчаяния, она приподнялась на локтях, в свете лампы заколыхались ее круглые белые груди. Обеими руками она отталкивала темную голову, застрявшую у нее меж бедер, но не могла поднять ее.

— Том!

Хэл наконец обрел дар речи. Он видел, как мышцы на широкой спине сына потрясенно дернулись, словно в них вонзился кинжал. Том поднял голову и посмотрел на отца.

Казалось, они втроем застыли на целую вечность, глядя друг на друга.

Лицо Тома побагровело от прилива крови, будто он пробежал большое расстояние или принял тяжелый бой. Взгляд оставался плывущим, неопределенным, как у пьяного.

— Во имя Господа, барышня, прикройтесь! — рявкнул Хэл.

Его охватил стыд — ему самому было чрезвычайно трудно оторвать взгляд от обнаженного женского тела.

При этих его словах она обеими ногами оттолкнула Тома и скатилась с мешков на палубу. Схватила сброшенную ночную сорочку, обеими руками прижала к груди и, прикрывая наготу, присела, как дикий зверь в западне. Хэл повернулся и сразу за собой увидел Гая, который вытягивал шею, стараясь заглянуть в пороховой погреб. Хэл грубо вытолкнул его в коридор.

— Убирайся в постель! — рявкнул он. — Это не твое дело. — Гай попятился, услышав гневный голос отца. — Никому не рассказывай, что видел сегодня ночью. Не то я шкуру с тебя спущу.

Гай медленно и неохотно начал пятиться к лестнице, а Хэл снова повернулся к погребу.

Каролина через голову надела сорочку, которая теперь закрывала ее до лодыжек. Она стояла перед Хэлом, понурив голову. Густые локоны вьющихся волос падали вперед, закрывая лицо. Она казалась маленькой девочкой, юной и невинной. Но дьявол свидетель: она доказала, что совсем не такая, мрачно подумал Хэл и посмотрел на сына, который прыгал на одной ноге, пытаясь надеть штаны.

В нем не было ни следа обычной дерзости и бахвальства.

Он натянул штаны, застегнул пояс и униженно остановился рядом с девушкой. Ни один из них не мог посмотреть Хэлу в глаза.

— Мисс Каролина, — приказал Хэл, — немедленно возвращайтесь в свою каюту.

— Да, капитан, — прошептала она.

— Могу только сказать, что я изумлен вашим поведением. Не ожидал от девицы вашего происхождения.

Он почувствовал, что его слова звучат нелепо. «Как будто только простолюдины изображают зверя с двумя спинами», — насмешливо подумал он и поискал менее громкие слова.

— Что сделает ваш отец, когда я расскажу ему?

Теперь она посмотрела на него в подлинном ужасе и словно потеряла всю свою миловидность.

— Ну вы же не расскажете? — Неожиданно, к замешательству Хэла, она опустилась на колени и обняла его ноги. — Только не говорите ему. Я все сделаю, только не говорите ему.

— Встаньте, девочка. — Хэл поднял Каролину на ноги, гнев его рассеялся. Потребовались усилия, чтобы вновь разбудить его. — Идите в свою каюту и не выходите, пока я не пошлю за вами.

— Вы не скажете папеньке? — умоляла она. По ее лицу текли слезы.

— Ничего не обещаю, — ответил он. — Вы заслуживаете хорошей порки.

Он выпустил ее и подтолкнул к выходу. Она побежала к лестнице, и чуть погодя он услышал, как открылась и закрылась дверь ее каюты.

Хэл повернулся к Тому и хотел гневно посмотреть на него, но чувствовал, что его негодование идет на убыль. Вопреки собственному желанию он перенесся на много лет в прошлое, когда в этих южных морях встречались в темной корабельной каюте другой парень и другая девушка. Он был одних лет с Томом, а девушка-голландка на пять лет старше, когда перевела его через порог из детства в зрелость. У нее были золотые волосы и лицо невинного ангела, но тело распутницы и нрав дьяволицы.

Он моргнул, возвращаясь от картин двадцатипятилетней давности, и обнаружил, что Том по-прежнему сокрушенно стоит перед ним.

— Мисс Битти — пассажирка на моем корабле и, следовательно, находится под моей опекой, — сказал он. — Ты осрамил нас обоих.

— Мне жаль, отец.

— Не думаю.

Он посмотрел сыну в лицо и увидел, что тот старается говорить искренне.

— Я хочу сказать, мне жаль, что я тебя опозорил, — поправился Том. — Но если о случившемся никто не узнает, никто не узнает и о твоем позоре.

Хэл едва не ахнул от такого нахальства, но вынужден был согласиться с логикой сына.

— Ты варвар, — сказал он сыну и подумал: «Я в твои годы был таким же молодым быком».

— Я постараюсь исправиться, — пообещал Том.

Хэл смотрел на него. Сам он никогда не решился бы так говорить с отцом. Отец всегда наводил на него ужас. Этот мальчишка его не боится, он уважает отца, вероятно, восхищается им, несомненно, любит, но не боится, если может так стоять перед ним лицом к лицу. «Неужели я не выполнил свой долг? Неужели сын должен был бояться меня? — подумал Хэл. — Нет, я рад, что он такой. Я воспитал его мужчиной».

— Отец, я с готовностью приму от тебя любое наказание. Но если ты известишь семью Каролины, ты опозоришь ее и навсегда сломаешь ей жизнь, — заговорил Том с легкой дрожью в голосе. — Она не заслуживает того, чтобы мы так с ней поступили.

— Согласен, — неохотно признал Хэл. — Ты можешь дать слово, что на корабле больше никогда не станешь искать случая остаться с ней наедине?

— Обещаю. — Том поднял правую руку. — Клянусь.

— Тогда мы больше не будем говорить об этом, и я ничего не скажу мистеру Битти.

— Спасибо, сэр.

Хэл почувствовал себя вознагражденным при виде выражения глаз сына, и ему пришлось откашляться, чтобы избавиться от кома в горле. Он подумал, как бы сменить тему.

— Как ты попал в пороховой погреб?

— Взял взаймы ключ из твоего стола, — прямо ответил Том.

— Взаймы? — переспросил Хэл.

— Да, сэр. Я собирался вернуть его, как только покончу с этим делом.

— Заверяю тебя, больше он тебе не понадобится, — мрачно сказал Хэл. Том послушно подошел к двери и достал ключ из ниши.

— Закрой дверь, — приказал Хэл. И, когда Том это сделал, добавил: — Давай сюда. — Том отдал ему ключ. — Думаю, на сегодня с нас более чем достаточно. Возвращайся на свой тюфяк.

— Спокойной ночи, отец. Я искренне сожалею, что огорчил тебя.

Хэл смотрел ему вслед и печально улыбался. «Может, следовало вести себя с большим апломбом, — подумал он, — но пусть дьявол скажет, как».

Гай с нетерпением ждал вспышки отцовского гнева, которая последует за разоблачением греховной пары. Он ждал, что отец разбранит Каролину, может, даже прибьет ее, как кухонную девку, уличенную в воровстве, потом ее будут оскорблять мать и сестры, и, всеми отверженная, только у него она сможет обрести утешение.

Он представлял себе, как Каролина придет к нему и будет умолять простить ее за то, что она предала его чистую искреннюю любовь. Она попросит его о милосердии и пообещает, что, если он ее простит, она всю жизнь будет искупать перед ним свою вину. Эта мысль согревала его, приносила облегчение после ужасных страданий той ночи, когда он впервые прокрался за Томом на нижнюю палубу и обнаружил грязь, в которую тот погрузился.

Он надеялся также, что отец отчитает Тома перед всем экипажем, прикажет привязать его к мачте и публично высечь, хотя в глубине души понимал, что рассчитывать на это не стоит. Но по крайней мере Тома заставят извиниться перед мистером и миссис Битти и запретят разговаривать с Каролиной и остальными членами ее семьи.

Том станет на корабле парией. Быть может, когда они придут на мыс Доброй Надежды, отец удалит его с «Серафима», даже с позором отошлет в Англию — пусть страдает в Хай-Уэлде от тирании Черного Билли.

Гай с нетерпением ждал, когда все это произойдет. Но с каждым днем его досада росла — ничего не происходило, словно его смятение чувств и страдания ничего не значили.

Правда, несколько следующих дней Каролина была молчаливой и отчужденной; она вздрагивала, когда за стеной каюты, где они вместе сидели за книгами, слышались шаги; пугалась, когда на палубе раздавался голос ее отца; вовсе не смотрела на Тома и не поднимала головы от книг. Гай с удовлетворением заметил, что стоило Тому показаться на палубе, когда там находились Каролина с матерью и сестрами, девушка сразу находила какой-нибудь предлог, чтобы вернуться в свою маленькую каюту, и часами не выходила оттуда.

Но так продолжалось меньше недели, после чего к Каролине вернулись самообладание и привлекательные манеры. На ее щеках вновь расцвели розы, она смеялась и шутила с мастером Уэлшем и красиво пела дуэтом с Дорианом на концертах. Некоторое время Гай отказывался принимать участие в вечерних развлечениях, жалуясь на головную боль, и, лежа на своем тюфяке на орудийной палубе, слушал слабые отголоски пения и смеха, доносившиеся сверху. В конце концов он позволил мастеру Уэлшу уговорить себя и вернулся со своей цитрой, хотя играл на ней всегда с героически-трагическим выражением.

Что касается Тома, то он не проявлял никакого раскаяния в своем предательстве и обмане. Правда, он на время оставил всякие попытки поговорить с Каролиной или хотя бы привлечь ее внимание, но в этом не было ничего нового. Просто одна из его вероломных штучек. Потом, во время одного из уроков, Гай заметил общение этой пары.

Каролина уронила мел и, прежде чем Гай успел что-либо предпринять, наклонилась и пошарила под столом.

Корабль качнуло, и мел покатился по палубе к Тому, который поднял его и с галантным поклоном протянул ей, в то же время воспользовавшись возможностью заглянуть в вырез ее платья.

Каролина, глядя лукаво, повернулась так, что ее не мог видеть мастер Уэлш, и показала Тому язык. Это был не детский жест, он предлагал и приглашал, он был насыщен чувственным подтекстом.

Том усмехнулся и подмигнул, Каролина зарделась, а Гая словно ударили кулаком в лицо.

Остаток дня он думал об этом, но нашел лишь один способ показать Каролине, как она его обидела, как уничтожила его веру в нее и сломала ему жизнь. Он без разрешения пересел на другое место в классной комнате. На следующий день он без объяснений покинул свое место рядом с Каролиной, выбрав низкий неудобный стул в углу подальше от нее.

Эта тактика принесла непредвиденные и нежелательные плоды.

Мастер Уэлш сразу заметил перемену в классе и посмотрел на Гая.

— Почему вы пересели?

— Мне здесь удобней, — мрачно ответил Гай, не глядя на него или на Каролину.

— В таком случае, — Уэлш посмотрел на Тома, — думаю, будет лучше, если рядом с мисс Каролиной сядет Том. Тогда я смогу все время видеть его.

Тому не понадобилось второе приглашение, и остаток утра Гай вынужден был наблюдать игру этих двоих. Глядя на грифельную доску, Том под столом незаметно подвинул ногу в большом башмаке с деревянной подошвой и коснулся элегантной атласной туфельки девушки.

Каролина улыбнулась, словно прочла что-то забавное, но и не подумала отстраниться.

Немного погодя Том что-то написал на доске и, когда Уэлш занялся арифметической задачей Дориана, повернул доску так, чтобы Каролина смогла прочесть. Каролина покосилась на надпись, покраснела и мотнула головой, словно в досаде, но ее глаза танцевали. Потом она что-то написала на своей доске и дала Тому прочесть. Он осклабился, как мужлан. Да он и есть мужлан, подумал Гай.

Гая пожирали гнев и ревность, но он был бессилен. Он вынужден был смотреть, как они флиртуют, дразнят друг друга, и ненависть кипела в нем. Наконец он почувствовал, что больше не выдержит. Его преследовали жуткие картины, которые он подсмотрел в пороховом погребе.

Фигура отца заслонила от него большую часть ужаса той ночи, да и освещение было слабым, но перед его глазами все время вставало ее белое тело, его мягкие округлости. Гай одновременно ненавидел Каролину и тосковал по ней. Потом он видел брата и его отвратительные деяния, осквернявшие эти чистые, прекрасные формы.

Том был как свинья, как грязный боров, чавкающий и фыркающий у кормушки. Гай пытался найти самые страшные слова, чтобы выразить свое отвращение, но они не могли выразить его чувств. «Я ненавижу его, — свирепо думал он. А потом: — Я его убью».

При этой мысли он ощутил укол вины, но почти сразу вину сменила свирепая радость.

«Да. Я убью его». Теперь для него это единственный возможный путь.

И Гай стал искать случая. На следующий день в полдень он прогуливался по палубе с мистером Битти, а вахтенные офицеры, в том числе отец и Том, с помощью своих бэкстафов замеряли положение солнца.

Мистер Битти подробно объяснял, как Компания ведет свои дела на Востоке.

— У нас две фактории на Карнатическом побережье. Вы знаете, где это, Кортни?

— Да, сэр. — Гай прочитал гору книг и документов, которые дал ему мистер Битти. — Карнатик — это территория на юго-востоке Индии, между Восточными Гатами и Коромандельским берегом. Один из богатейших торговых районов Индии, — послушно процитировал он.

Мистер Битти кивнул:

— Вижу, вы ответственно относитесь к своим обязанностям.

Гай пытался следить за разговором, но его внимание все время привлекали люди на юте. Он видел, как офицеры разговаривали, глядя на навигационную доску, затем Том написал что-то на своей доске и показал результат отцу.

— Отличная работа, парень. Прикажу отметить на карте.

Голос отца был слышен, несмотря на ветер. Эта похвала резанула Гая и укрепила его решимость осуществить свой план.

Отец в последний раз обошел палубу, поглядывая на паруса и на курс на нактоузе. Внушительная фигура: высокий, с широкими плечами, с красивым обветренным лицом и густыми черными волосами, забранными сзади в конский хвост. При мысли о разговоре с отцом Гай испытывал страх. Наконец Хэл передал палубу вахтенному офицеру и спустился по трапу в свою каюту.

— Сэр, — повернулся Гай к мистеру Битти. — Прошу меня извинить. Мне нужно обсудить с отцом кое-что очень важное.

— Конечно. — Мистер Битти жестом отпустил его. — Я буду здесь, когда вы вернетесь. Тогда и продолжим нашу беседу. Я нахожу ее очень интересной.

Гай постучал в дверь каюты на корме и, услышав голос отца: «Войдите», открыл ее. Отец поднял голову от судового журнала, в котором записывал положение в полдень; перо в его руке еще нависало над страницей.

— Да, парень, в чем дело?

Гай набрал в грудь побольше воздуха.

— Я хочу вызвать Тома на дуэль.

Хэл аккуратно опустил перо в чернильницу и задумчиво потер подбородок, прежде чем снова посмотрел на сына.

— Почему?

— Ты знаешь, отец, ты там был. Это так отвратительно, что я не могу заставить себя говорить об этом, но Том нанес глубокое оскорбление мисс Каролине.

— Ага! — сказал Хэл. — Так вот оно что.

Молча глядя на Гая, он думал: «Если эта маленькая шлюха восприняла то, что ее уложили на спину, как оскорбление, она очень своеобразно выражала это». А вслух спросил:

— Кто она для тебя?

— Я люблю ее, отец, — ответил Гай с простым достоинством, которое тронуло Хэла. Он сдержал улыбку, уже готовую появиться на губах.

— А леди известно о твоих чувствах?

— Не знаю, — ответил Гай.

— Ты не объяснился? Ты не обручен? Ты не просил у мистера Битти руки его дочери?

Голос Гая дрогнул.

— Нет, отец, еще нет. Мне только семнадцать и…

— Боюсь, ты несколько запоздал с объяснениями. — Хэл говорил мягко, он хорошо помнил боль первой любви. — Что в данных обстоятельствах, пожалуй, даже к лучшему.

— Не понимаю вас, сэр.

Гай напряженно распрямился.

«Теперь придется объясняться с этим маленьким занудой», — с тайной улыбкой подумал Хэл.

— Говоря проще, теперь, когда ты знаешь о, выразимся так, наклонностях мисс Битти, ты можешь пересмотреть свое мнение о ней. Достойна ли она такой благородной любви, как твоя? Возможно, брат оказал тебе услугу, раскрыв перед тобой ее истинную природу, пусть даже насильно?

Хэл собирался добавить: «Кажется, совершенно ясно, что мисс Битти маленькая распутница», но сдержался, подумав: «Еще не хватало драться на дуэли с родным сыном».

— Том заставил ее, — с мрачной решимостью заявил Гай. — Поэтому я должен бросить ему вызов.

— Он утащил ее в погреб против ее воли?

— Может быть, нет, но он соблазнил ее.

— Если ты вызовешь Тома, весь экипаж узнает, что произошло между ними. Хочешь, чтобы ее отец узнал об этой небольшой нескромности? Чтобы она испытала всю силу отцовского гнева?

Гай явно смутился, и Хэл стал развивать свой успех.

— Единственная причина, по которой я не стал строго наказывать твоего брата, — стремление спасти репутацию и будущее молодой леди. Ты хочешь выдать ее?

— Я никому не скажу, почему это делаю, но хочу с ним сразиться.

— Что ж, — сдался Хэл. — если ты принял решение и я не могу тебя переубедить, сразись. Я устрою борцовский поединок между вами…

— Нет, отец, — перебил Гай, — ты не понял. Я хочу вызвать его на дуэль на пистолетах.

Лицо Хэла мгновенно стало жестким.

— Что за вздор, Гай? Том твой брат.

— Я его ненавижу, — ответил Гай, и его голос задрожал от страсти.

— А ты подумал о том, что, если вызовешь его, у Тома будет право выбора оружия? Он определенно выберет сабли. Ты хочешь выйти против Тома с саблей? Я бы не хотел. Аболи превратил его в фехтовальщика, который справится с любым противником. Ты и минуты против него не выстоишь. Он унизит тебя или даже убьет, — жестко и прямо говорил Хэл.

— Мне все равно, я хочу с ним сразиться.

Хэл потерял терпение. Он с такой силой ударил ладонью по столу, что чернила из чернильницы выплеснулись на страницы судового журнала.

— Хватит! Я пытался говорить с тобой разумно. Я запрещаю тебе осуществлять твое желание. На этом корабле не будет дуэлей, тем более между моими сыновьями. Если услышу от тебя еще хоть слово об этом, прикажу посадить тебя на цепь в трюме, и, как только мы достигнем мыса Доброй Надежды, ты перейдешь на другой корабль, отправляющийся в Англию. Ты меня слышал?

Гай пошатнулся от силы отцовского гнева. Он редко видел его таким. Однако он попытался настоять на своем.

— Но, отец…

— Довольно! — рявкнул Хэл. — Я все сказал, раз и навсегда. Отправляйся исполнять свои обязанности к мистеру Битти. Не желаю больше слушать этот вздор.

«Серафим» двигался зигзагами вперед и назад, упорно пробиваясь на восток, и море постепенно меняло цвет и нрав. Беспорядочная мешанина океанских волн сменилась большими зубчатыми рядами, словно армия великанов в боевом порядке двигалась к суше, все еще скрытой за горизонтом.

— Это волны у мыса, — сказал Нед Тайлер Тому и Дориану и показал вперед, на туманный горизонт. — Холодные воды встречаются там с теплым африканским воздухом. Некоторые называют его мысом Доброй Надежды, но другие — Морем Туманов, а еще мысом Бурь.

С каждым днем экипаж, который очень давно не видел суши, все больше охватывало возбуждение. С далекого континента навстречу летели птицы: длинные ряды бакланов, с черными пятнами на желтом горле; хрипло кричащие черные чайки с белоснежной грудью; буревестники бороздили поверхность воды своими перепончатыми лапками.

Потом показались первые темные клочья плывущих водорослей, сорванных бурным морем со скал и унесенных течением, они размахивали длинными стеблями и пучками листьев, как растерзанные осьминоги щупальцами. Под поверхностью холодной зеленой воды кишели огромные косяки небольших рыб, похожих на сардин; легионы скользких блестящих тюленей резвились в воде и кормились этим изобилием. Когда корабль приближался, они поднимали головы и смотрели на людей большими блестящими глазами над жесткими кошачьими усами.

Теперь каждый вечер Хэл укорачивал паруса, так что корабль едва двигался против бурного зеленого течения. С первыми лучами рассвета он посылал Тома и Дориана на грот-мачту, чтобы быть уверенным: никакой риф или скала впереди не вспорют корабельное брюхо. Убедившись, что океан впереди чист, он развертывал и поднимал все паруса.

В середине семьдесят третьего утра с отплытия из Плимута Дориан показал старшему брату неподвижное облако прямо по курсу на горизонте; другие небесные когорты разносил ветер. Мальчики некоторое время разглядывали это облако, и вдруг оно на мгновение разошлось, и они увидели под ним жесткую голубую линию, прямую, как сабельный разрез.

— Земля! — прошептал Том.

— Неужели? — удивленно спросил Дориан.

— Да! Да! — возбужденно говорил Том. — Это земля. — Он вскочил на ноги на раскачивающемся марсе и дрожащим пальцем показал вперед. — Земля! — закричал он. — Земля по курсу!

Палуба под ними ожила, матросы снизу бросились наверх и присоединились к тем, кто уже поднялся на снасти. Вскоре все паруса и реи кишели людьми; матросы висели на снастях, как гроздья спелых плодов, крича и возбужденно смеясь.

Хэл Кортни выбежал из кормовой каюты без камзола, держа под мышкой медную подзорную трубу, и поднялся к сыновьям на верх мачты. Поднимался он быстро и уверенно и ни разу не остановился, пока не добрался до марса. Том с гордостью заметил, что, несмотря на долгий подъем, дышал отец ровно.

Хэл поднес трубу к глазу и принялся разглядывать голубой силуэт, замечая тень ущелий и складки рваных скал.

— Что ж, мастер Томас, твой первый подход к суше. — Он протянул трубу Тому. — Что ты видишь?

Он стоял между мальчиками, обняв их за плечи.

— Это гора! — воскликнул Том. — Большая гора с плоской вершиной.

— Столовая гора, — подтвердил Хэл.

Том не понимал, какой навигационный подвиг они совершили. Они плыли больше семидесяти дней не видя суши, и отец привел их точно на тридцать четвертый градус южной широты.

— Внимательно посмотрите на землю перед вами, — велел Хэл сыновьям. Он испытал странное предчувствие, как будто на мгновение перед ним распахнулась завеса будущего. — Там ваша судьба.

— И моя, отец? — высоким голосом спросил Дориан.

— И твоя. Сюда вас привел рок.

Мальчики молчали, страстность отца лишила их дара речи.

Они втроем сидели наверху, пока солнце не достигло зенита.

— Сегодня не нужно замерять положение солнца, — усмехнулся Хэл. — Предоставим это Неду Тайлеру и Уилу Уилсону. Теперь мы знаем, где находимся.

Солнце спускалось с неба, «Серафим» весело и неторопливо шел под юго-восточным ветром к берегу, а гора с плоской вершиной величественно поднималась впереди из моря, пока как будто не заполнила впереди все небо; уже можно было разглядеть точки человеческих поселений у подножия крутой скалы.

— Мы помогали строить эту крепость, — показал Хэл сыновьям. — Аболи, Дэниел, Нед Тайлер и я.

— Расскажи, — попросил Дориан.

— Да вы уже сто раз слушали, — возразил Хэл.

Том присоединился к просьбам брата.

— Неважно, отец. Мы хотим послушать еще раз.

Они сидели наверху, и Хэл описывал события бушевавшей двадцать пять лет назад войны, рассказывал, как весь экипаж дедушкиного корабля был захвачен голландцами и привезен в цепях на мыс Доброй Надежды. Сэра Фрэнсиса Кортни пытали, чтобы он сознался, куда спрятал сокровища, захваченные им на голландском галеоне. Он не согнулся перед палачами, выдержал немыслимые, нечеловеческие страдания, и голландцы выволокли его на площадь и там казнили.

Хэла и остальных членов экипажа приговорили к тяжелым работам на строительстве стен голландской крепости, и здесь они страдали и трудились три долгих года, прежде чем удалось сбежать.

— Значит, дедушка Фрэнсис похоронен в этой горе? — спросил Том. — А ты знаешь, где его могила, отец?

— Аболи знает, потому что он ночью снял тело с виселицы. При лунном свете он отнес его в тайное место на горе.

Том какое-то время молчал, думая о пустом саркофаге в церкви на холме за Хай-Уэлдом; на этом саркофаге стояло имя его деда. Он догадывался, что собирается сделать отец, но сейчас не время было обращать на себя внимание. Он подождет.

«Серафим» поравнялся со скалистым островком, охраняющим вход в залив под Столовой горой.

Вся вода вокруг острова была забита качающимися лентами водорослей, орды блестящих тюленей усеивали каменистые берега острова Робен — по-голландски так называются тюлени.

— Теперь мне пора позаботиться о безопасной стоянке на якоре, — сказал сыновьям Хэл.

— Вперегонки до палубы! — крикнул Дориан и ухватился за снасти. Том пропустил его вперед и полетел за ним.

Их ноги мелькали по реям, как будто братья находились в свободном падении. Том начал сокращать расстояние между ними и, когда почти догнал Дориана, позволил ему первым коснуться палубы.

— Я победил! Я победил! — восторженно кричал Дориан.

Том взъерошил его золотые волосы.

— Не слишком важничай, — сказал он и оттолкнул брата. Потом посмотрел на небольшую компанию на носу «Серафима». Там стояли мистер и миссис Битти с дочерями, с ними и Гай. Все были оживлены и возбуждены, показывали друг другу особенности этой знаменитой местности, самой южной точки Африканского материка, если не считать мыс Агулас.

— Белое облако на горе называют скатертью, — объяснил компании Гай. — А этот небольшой холм южнее поселка называют Львиной Головой. Отсюда видны ее очертания.

Как обычно, он прочел лоции и знал все подробности.

— Гай, почему бы тебе не подняться на мачту? — беззлобно спросил Том. — Оттуда все видно гораздо лучше.

Гай холодно взглянул на него.

— Спасибо, но мне и здесь неплохо.

Он пододвинулся ближе к Каролине и начал отворачиваться.

— Не бойся, — заверил Том. — Это вполне безопасно.

Гай снова повернулся к нему.

— Ты назвал меня трусом?

Лицо его побагровело, а голос дрожал от негодования.

— Я ничего такого не сказал, — рассмеялся Том и повернулся, собираясь идти к рулю. — Но понимай как хочешь, — бросил он через плечо.

Гай посмотрел на него, и его затопил стыд.

Том усомнился в его храбрости, опозорил его в присутствии семейства Битти и Каролины. Что-то щелкнуло в его сознании, и, прежде чем он сообразил, что делает, он уже во весь дух бежал по палубе.

— Том, оглянись! — крикнул Дориан, но было поздно.

Том начал разворачиваться, чтобы защититься, но Гай с разгона налетел на него всей своей тяжестью, когда Том стоял на одной ноге. Том отлетел к поручню и ударился с такой силой, что воздух вырвался из легких. Гай прыгнул ему на спину и схватил за горло. Все мальчики регулярно упражнялись в борьбе с Большим Дэниелом, и хотя в этом виде спорта Гай был неуклюж и медлителен, он знал все захваты и броски, и теперь, когда сдавил горло брата убийственной хваткой, вовсю использовал свое преимущество. Одним коленом он уперся в спину Тома, на другое опирался рукой, которой держал Тома за горло, перекрывая ему дыхание, и одновременно нажимал на спину, так что в любую минуту мог сломаться позвоночник. Том шатался, отчаянно пытаясь разжать пальцы Гая; он постепенно слабел и глотал широко раскрытым ртом воздух.

Со всех сторон сбежались матросы, понаблюдать за схваткой, они кричали от возбуждения и подбадривали своих любимцев. И тут сквозь гул голосов послышался басистый возглас: «Бросок назад, Клиб», и Том мгновенно среагировал.

Вместо того чтобы сопротивляться тяге назад, он вложил всю мощь в обратное сальто. Гая вдруг швырнуло назад с такой силой, что ему пришлось разжать хватку и выставить обе руки вперед, предотвращая падение, иначе он сломал бы себе ребра.

Том кошкой перевернулся в воздухе и очутился на своем близнеце сверху раньше, чем тот коснулся палубы. Когда они вдвоем грянулись о доски настила, он вдавил оба локтя и колени в грудь и живот Гая.

Гай тонко, визгливо, по-девчоночьи закричал и попытался согнуться, зажимая живот, но Том сидел на нем боком, придавив спиной к палубе. Он сжал руку в кулак, собираясь ударить Гая по лицу.

— Том, нет!

Это был голос отца, и Том застыл. Выражение дикого гнева постепенно исчезло из его глаз. Он опустил кулак и встал.

Сверху вниз презрительно посмотрел на Гая.

— В следующий раз, — сказал он, — так легко не отделаешься.

Он отвернулся. Гай встал, все еще сжимая живот, и ухватился за пушку.

Зрители разошлись, разочарованные тем, что потеха кончилась так мирно.

— Том, — позвал Гай, и Том обернулся.

— Прости, — сказал Гай. — Давай пожмем друг другу руки. Будем друзьями.

Он, покорный и униженный, двинулся к брату, протягивая правую руку.

Том сразу улыбнулся и пошел назад. Он схватил протянутую руку.

— Не знаю, из-за чего мы подрались, — сказал он.

— А я знаю, — ответил Гай, и на мгновение на его лице промелькнуло выражение страшной ненависти.

Быстрый, как гадюка, он выхватил из ножен на поясе кинжал.

Шесть дюймов блестящей стали с острым, как игла, концом. Гай держал кинжал на уровне пупка Тома и сильно давил, в то же время правой рукой изо всех сил притягивая к себе Тома, пытаясь насадить его на кинжал.

— Ненавижу! — кричал он Тому, и слюна брызгала с его губ в солнечном свете. — Я убью тебя за то, что ты сделал!

Глаза Тома широко распахнулись от испуга, и он отчаянно метнулся в сторону. Конец кинжала обжег ему бок, распорол рубашку и оставил неглубокий надрез на плоти. Мгновенно хлынула кровь, промочив ткань, и потекла по ноге.

Каролина закричала высоким пронзительным голосом:

— Ты убьешь его!

Закричали и матросы, бросившиеся назад к месту схватки.

Гай понял, что удар получился слабый, и стал махать кинжалом, пытаясь разрезать Тому лицо и грудь. Но Том приплясывал, отчаянно уклоняясь от ударов, пока внезапно не прыгнул вперед и левой рукой не ударил Гая в подбородок. Голова Гая дернулась назад, и он выпустил правую руку Тома.

Гай отшатнулся к поручню, из угла его рта — он прикусил язык — шла кровь. Он по-прежнему держал перед собой кинжал, целясь в лицо Тому, и кричал:

— Я убью тебя! — Его зубы были окрашены кровью. — Я убью тебя, грязная свинья!

Том одной рукой потер поврежденное горло, а другой вытащил из ножен собственный кинжал.

— Отличная речь, брат, — угрюмо сказал он. — Теперь посмотрим, сможешь ли ты сделать то, чем хвалился.

Он пошел на Гая, выставив правую ногу вперед, передвигаясь на кончиках пальцев, кинжал в его руке раскачивался, как голова кобры, глаза не отрывались от лица брата. Гай отступал.

Хэл быстро сделал шаг вперед и открыл рот, чтобы приказать им остановиться, но не успел произнести ни звука: Аболи взял его за локоть.

— Нет, Гандвейн! — Голос его звучал негромко, но настойчиво, и за криками женщин и воем матросов его слышал только Хэл. — Никогда не разнимай дерущихся псов. Этим только дашь одному преимущество.

— Во имя Господа, Аболи, они мои сыновья!

— Они больше не дети. Они мужчины. Обращайся с ними как с мужчинами.

Том прыгнул вперед, опустив кинжал, и сделал ложный выпад, целясь Гаю в живот. Гай отступил, едва не споткнувшись. Том обогнул его справа, и Гай попятился в сторону носа. Матросы расступались, давая им место, и Хэл понял, что делает Том: он, как собака овцу, гнал Гая на нос корабля.

Его лицо отражало холодное напряжение, но оставалось бесстрастным; сверкающими глазами смотрел он в лицо брату.

Хэл дрался со многими противниками и знал, что такой холодный угрожающий взгляд бывает только у самых опасных фехтовальщиков, когда они приняли решение убить. Он знал, что Том больше не видит перед собой брата: он видит врага, которого нужно уничтожить. Том стал убийцей, и Хэл испугался так, как редко боялся за себя. Не в его власти было остановить схватку. Он не мог позвать Тома — это все равно что звать нападающего леопарда.

У Тома из пореза на боку по-прежнему шла кровь.

Края распоротой рубашки завернулись, показалась белая кожа и на ней рана, этакий улыбающийся рот, из которого сочилась красная жидкость. Она текла на палубу, и в башмаках Тома хлюпало при каждом шаге. Но Том не чувствовал раны: он видел только того, кто ее нанес.

Гай отступил к самому борту. Левой рукой он ухватился за поручень у себя за спиной. Он понял, что загнан в тупик, и выражение дикого гнева в его глазах уступило место страху. Он быстро осмотрелся в поисках спасения.

Вдруг его пальцы коснулись пики — эти пики лежали на стойке под поручнем — и страх Гая растаял, как морской туман под лучами солнца. Яростная радость озарила его лицо, он выронил кинжал и выхватил пику из стойки.

Увидев перед собой тяжелое копье с зазубренным стальным острием, Том отступил на шаг. Гай улыбнулся. Его рот казался кровавым разрезом.

— Вот теперь посмотрим, — насмешливо сказал он, опустил острие копья и бросился вперед.

Том отскочил, и Гай, целясь длинным копьем, находясь вне досягаемости кинжала в правой руке Тома, пролетел мимо. Собрался и снова напал. Том бросил кинжал, кинулся в сторону, чтобы уйти от блестящего наконечника, прыгнул вперед, прежде чем Гай снова смог напасть, и перехватил древко.

Сцепившись, они взад и вперед передвигались по палубе, разделенные древком копья; толкали и тянули, теряли кровь, выкрикивали божбы и оскорбления.

Мало-помалу Том снова прижал Гая к борту. Они стояли лицом к лицу, грудью к груди, удерживая между собой древко пики.

Том медленно надавливал на древко, пока оно не оказалось под горлом у брата, а тогда нажал изо всех сил.

Гай изогнулся, перегнулся спиной через борт. Древко было под подбородком.

В его глазах снова плескался страх: он слышал, как под ним за бортом шумит вода; его ноги отрывались от палубы.

Он падал, а он не умеет плавать, вода приводит его в ужас.

Том расставил ноги, прочно упираясь ступнями в палубу, но под ним оказалась лужа его собственной крови. Он поскользнулся и тяжело упал. Гай освободился и, шатаясь, добрался до снастей фок-мачты; он глотал воздух, его рубашка промокла от пота. Ухватившись за свисающие снасти, чтобы не упасть, он оглянулся.

Том встал, пригнулся, поднял кинжал и, как нападающий леопард, устремился к Гаю.

— Остановите его! — в ужасе закричал Гай. — Пусть остановится!

Но крики зрителей оглушали, дикое возбуждение нарастало, они звучали все громче: с кинжалом в руке и безумием в глазах Том приближался.

Охваченный паникой, Гай повернулся и полез на мачту.

Том задержался, только чтобы взять кинжал в зубы, и последовал за ним.

Зрители на палубе закинули головы.

Никто никогда еще не видел Гая на мачте, и даже Хэла поразило то, как быстро он двигался. Том догонял его с трудом.

Гай добрался до рея и встал на него. Он посмотрел вниз, и у него закружилась голова.

Но тут он увидел под собой лицо Тома — он карабкался по фалам, быстро приближаясь. Гай видел безжалостно сжатый рот и кровь, залившую лицо и пропитавшую рубашку. Он в отчаянии посмотрел наверх, на мачту, но тут дух его дрогнул при виде того, как высоко ее вершина; к тому же Гай понимал, что с каждым футом подъема преимущество все больше будет переходить на сторону Тома. Оставался единственный выход, и Гай с трудом пополз по рею.

Он слышал, как движется за ним Том, и эти звуки подгоняли его.

Гай не мог смотреть на зеленую воду, ревущую далеко внизу. Он всхлипывал от ужаса, но продолжал ползти, пока не добрался до конца рея. Здесь он оглянулся.

Том был в шаге за ним. Гай — в западне и совершенно беспомощен. Том остановился и сел на раскачивающемся рее. Он вынул кинжал из зубов. Том был страшен: весь в крови, с лицом белым и напряженным от гнева, со сверкающим клинком в руке.

— Пожалуйста, Том, — взмолился Гай. — Я не хотел тебя ранить.

Он вскинул обе руки, защищая лицо, потерял неустойчивое равновесие на рее, отчаянно закачался, размахивая руками и отклоняясь все дальше, и наконец с диким криком упал; он летел, поворачиваясь в воздухе, рухнул в воду клубком рук и ног и исчез под поверхностью.

Том застыл; гнев, туманивший его мозг, рассеялся; он в ужасе смотрел на то, что натворил.

Гай бесследно исчез под зеленой поверхностью, в кильватерном следе корабля не показалась голова.

Он не умеет плавать! Эта мысль так ошеломила Тома, что он покачнулся. «Вот оно. Я убил родного брата». Его охватил библейский ужас перед подобным деянием. Он встал на рее, распрямился и посмотрел вниз, в воду.

И увидел поднявшегося на поверхность Гая; тот размахивал руками, его крики звучали слабо и жалобно, как крики чайки.

Том услышал, как внизу отец кричит рулевому:

— Корабль в дрейф! Спустить шлюпку! Человек за бортом!

Но прежде чем корабль успел ответить на поворот руля и повернуть нос по ветру, Том прыгнул, далеко оттолкнувшись от рея. Он изогнулся и вытянулся, высоко подняв руки над головой, выпрямив ноги. Без всплеска вошел в воду и погрузился так глубоко, что темная вода сомкнулась и сдавила ему грудь.

Потом он повернулся и ринулся к поверхности. Выскочил, поднявшись в воде по пояс и шумно дыша. Корабль уже прошел мимо и поворачивал носом по ветру.

Том оглянулся на корабельный след и ничего не увидел, но все же быстро поплыл, выбрасывая руки, бороздя воду, которая вспенивалась позади. Соленая вода почти не жгла рану. Он примерно представил себе, где в последний раз видел Гая, остановился и заколотил по воде, с трудом дыша, озираясь. Ни следа брата.

«О Боже, если он утонет, я никогда…»

Он не закончил мысль, набрал полную грудь воздуха, изогнулся так, что голова нацелилась на глубину, взмахнул в воздухе ногами и исчез под поверхностью.

Широко раскрытыми глазами он видел только зелень, прорезанную лучами солнца, и плыл на глубину, пока не почувствовал, что ему разрывает грудь. Надо было вернуться, чтобы глотнуть воздуха.

Тут он что-то увидел под собой: бело-синее пятно, рубашку и куртку Гая; они поворачивались, как безжизненный клочок плавучих остатков крушения.

Несмотря на боль в легких, Том продолжал погружаться, пока не коснулся плеча брата. Схватил его за воротник куртки и потянул наверх. Хотя он отталкивался изо всех сил, тяжелое тело замедляло подъем. Секунды тянулись с бесконечной болью.

В груди у Тома горело, необходимость вдохнуть затмевала все остальное.

Он чувствовал, как силы покидают его. Рука, которой он держал Гая за воротник, начала разжиматься; он почувствовал, что брат ускользает. Зелень заполнила голову Тома, в глазах темнело и в этой темноте беззвучно вспыхивали яркие звезды.

«Крепись!» — молча крикнул он себе и заставил пальцы крепче сжать воротник куртки, а ноги — ударять по воде.

Свет усиливался, зелень рассеивалась, и неожиданно голова Тома вырвалась на воздух, к солнцу. Том вдохнул так глубоко, что едва не разорвалась грудь, потом еще раз — воздух был сладок, как мед; Том почувствовал, что к нему возвращаются силы. Он опустил руку, ухватил Гая за густые мокрые волосы и вытащил его голову на поверхность.

Гай утонул. В нем не было жизни. Глаза были открыты, но смотрели слепо. Лицо стало словно из воска.

— Дыши! Ради любви Господа, дыши! — крикнул Том в белое неподвижное лицо; он обеими руками ухватил Гая за грудь и надавил. Этот прием показывал ему Аболи, и он сработал. Из Гая вырвался мертвый, затхлый воздух, смешанный с потоками воды и рвоты.

Он ударил Тому в лицо, и Том разжал руки. Грудь Гая рефлекторно расширилась, воздух начал проникать в грудь через расслабленный рот. Еще дважды Том «выжимал» из брата воду, стараясь держать его лицо над поверхностью.

На третьем вдохе Гай закашлялся, подавился и начал дышать самостоятельно. Он замигал, сперва ничего не видя. Затем его взгляд сфокусировался. Дышал он с большим трудом, каждые несколько секунд на него нападал кашель, но постепенно взгляд становился сознательным.

— Ненавижу, — прошептал он в лицо Тому. — Я по-прежнему тебя ненавижу. И всегда буду ненавидеть.

— Да за что, Гай, почему?

— Тебе надо было дать мне утонуть, потому что однажды я убью тебя.

— За что? — повторил Том.

— Ты знаешь, — с трудом ответил Гай. — Ты сам знаешь, за что!

Они не слышали, как приближается шлюпка. Но вот Хэл Кортни крикнул совсем рядом:

— Держитесь, парни! Я здесь!

Экипаж шлюпки греб что было мочи, а Хэл, сидя у руля, направлял шлюпку к ним. По приказу гребцы подняли весла, сильные руки протянулись к братьям и вытащили их из воды.

Гая подняли на борт «Серафима». У поручня его ждал доктор Рейнольдс. Том стоял на палубе рядом с отцом и в непонятном оцепенении смотрел, как помощники лекаря уносят брата вниз.

— Он меня ненавидит, отец, — прошептал он.

— Давай-ка посмотрим твою царапину, парень, — мрачно буркнул Хэл.

Том без интереса взглянул на свою рану. Морская вода превратила кровотечение в тонкую струйку.

— Ерунда, — сказал он. — И правда царапина. — Он снова посмотрел на отца. — Гай меня ненавидит. Это первое, что он сказал, когда я вытащил его на поверхность. Что мне делать?

— Гай переживет это. — Хэл разорвал рубашку Тома, чтобы добраться до раны. — Забудет и простит.

— Нет, — покачал головой Том. — Он сказал, что всегда будет ненавидеть меня. Но ведь он мой брат. Помоги мне, отец. Что мне делать?

Хэл ничего не мог сказать. Он хорошо знал упрямство и злопамятность близнеца — в этом были его сила и слабость. Отец знал, что Том прав. Гай никогда не простит брата.

* * *

За все время плаваний по океану Хэл не видел берегов прекраснее этого. Гора стеной возвышалась до неба, ветер, проносившийся над ее вершиной, превращал стоящее над ней облако в кипящее молоко, отливавшее перламутром и розовым жемчугом в лучах заходящего солнца. Склоны горы под скалистой вершиной поросли лесом, а белые берега окаймляла пенная полоса прибоя.

Такая красота должна была бы радовать Хэла, но все связанные с ней воспоминания были окрашены болью и ужасом. Издали отчетливо были видны стены крепости; из бойниц выглядывали орудия, их жерла напоминали темные пустые глазницы. В темнице под этими стенами Хэл прожил три суровых зимы и даже сейчас вздрагивал, вспоминая холод, пробиравший до самых костей. На этих стенах Хэл работал так, что кожу и плоть срывало с его ладоней, а сам он шатался от усталости.

На этих строительных лесах он видел смерть многих людей, и именно здесь произошло трудное для него превращение из мальчика в мужчину.

Он поднес к глазу подзорную трубу и принялся разглядывать другие корабли в заливе. Насчитал двадцать три парусника, все больше торговые суда, в основном голландские.

Среди них один англичанин, судя по виду, принадлежащий Ост-Индской компании, но Хэл с разочарованием понял, что это не «Йомен из Йорка». В заливе не было ни следа его товарища по плаванию.

Не опуская подзорной трубы, он провел взглядом по воде залива к берегу и остановил его на открытом плаце под стенами крепости. В его сознании в самых страшных и мрачных подробностях возникли картины мучительной смерти отца. Пришлось прогнать их, чтобы сосредоточиться — следовало поставить «Серафим» на якорь.

— Встанем на якорь за пределами досягаемости пушек крепости, мистер Тайлер.

Он отдал приказ, и объяснять его не требовалось. Нед понимал, что на уме у капитана; его лицо тоже было мрачным. Возможно, стоя у руля и отдавая команду убрать паруса, он тоже вспоминал те страшные дни.

Якорь с всплеском ушел в воду, залив ют, якорная цепь начала разматываться и уходить в клюз. «Серафим» резко вздернул нос, потом грациозно повернулся по ветру и застыл; из полного жизни и энергии морского существа он сразу превратился в спокойно плывущего лебедя.

Экипаж цеплялся за голые реи и снасти; матросы смотрели на сушу. Выкрикивая замечания и вопросы, они наблюдали за гребущими к кораблю шлюпками. Этот мыс моряки называли Морской Таверной. Свыше пятидесяти лет назад его колонизировали голландцы, чтобы снабжать продовольствием корабли Голландской Ост-Индской компании, и шлюпки были загружены продуктами, по которым матросы истосковались за проведенные в море месяцы.

Хэл подозвал к себе офицеров.

— Следите, чтобы на корабль не пронесли крепкие напитки, — предупредил он Уила Уилсона. — Продавцы рома попытаются пробраться через орудийные порты. Если мы позволим им одурачить нас, к вечеру половина матросов будет пьяна.

— Есть, капитан.

Четвертый помощник поднес руку к шапке.

Он не пьет и поэтому особенно подходит для такой обязанности.

— Аболи, поставь у сходен людей с саблями и пистолетами. Мы не хотим, чтобы воры обчистили корабль или шлюхи занимались своим делом прямо на палубе. Иначе придется обнажить кинжалы… — он едва не сказал «снова», но вовремя сдержался, не желая напоминать о конфликте между своими сыновьями.

— Мистер Фишер, вы займетесь торговлей со шлюпками — у вас это хорошо получается.

Он может положиться на Большого Дэниела — тот и шиллинга не переплатит и проверит все фрукты и овощи, которые пойдут на борт.

— Мистер Уэлш поможет вам и расплатится с лодочниками.

У Уэлша множество обязанностей — от учителя до секретаря и казначея.

Офицеры разошлись по местам, чтобы исполнить поручения, а Хэл прошел к борту. Он смотрел на подваливающие шлюпки. Они доверху были нагружены свежими продуктами: картошкой, еще не очищенной от земли, капустой и яблоками, инжиром и тыквами, кусками свежей красной баранины и ощипанными цыплятами. Сегодня вечером команду ждет пир. Хэл смотрел на этот рог изобилия, и рот у него наполнился слюной. На исходе долгого плавания все моряки испытывают всепоглощающую тягу к свежим продуктам. Некоторые уже перегнулись через борт и торговались. Те, у кого есть деньги, готовы были платить по пенни за единственную свежую картофелину.

Их снедала алчность — они хватали толстые белые клубни, вытирали с них землю об одежду, словно это были яблоки, и пожирали сырыми, с радостью прожевывая вяжущую белую мякоть.

К Хэлу подошел доктор Рейнольдс.

— Что ж, сэр, большое облегчение снова оказаться в порту. На борту уже двадцать шесть случаев цинги, но до отплытия все больные выздоровеют. Это чудо и загадка, однако воздух суши излечивает даже самые тяжелые случаи — людей, которые потеряли зубы и слишком слабы, чтобы держаться на ногах. — Он протянул Хэлу спелое яблоко. — Взял из покупок мистера Уэлша.

Хэл откусил от яблока и закрыл глаза от удовольствия.

— Пища богов, — сказал он. Сок заполнил его рот и, как сладкое масло, потек в горло. — Мой отец говорил, что цингу вызывает отсутствие свежей пищи, — сказал он врачу и откусил большой кусок.

Доктор Рейнольдс с сожалением улыбнулся.

— Ну, капитан, не в обиду вашему безупречному батюшке будь сказано — весь мир знает, что он был великим человеком, — но сухари и соленая свинина — отличная пища для любого моряка. — Доктор Рейнольдс умудренно покачал головой. — Иногда приходится слышать самые удивительные теории от людей, не сведущих в медицине, однако болезнь вызывает морской воздух и ничто иное.

— Как мои сыновья, доктор? — спросил Хэл, искусно меняя тему.

— Томас — здоровое молодое животное, и, к счастью, почти не пострадал. Рана неглубока, я зашил ее кишками, и она очень быстро заживет, если, конечно, не воспалится.

— А Гай?

— Я уложил его на койку в вашей каюте. Его легкие были заполнены морской водой, и иногда это порождает болезненный выпот. Но, думаю, через несколько дней последствия его ныряния пройдут.

— Благодарю вас, доктор.

На палубе вдруг возникло какое-то смятение.

Аболи схватил за плечо одного из готтентотских мальчишек, поднимавшегося по лестнице с корзиной фруктов.

— Эй, красивый мальчик! — сказал он. — Да мальчик ли ты?

У его жертвы было лицо сердечком, безупречная золотистая кожа и раскосые азиатские глаза. Действия Аболи вызвали поток произнесенных высоким голосом оскорблений на необычном щелкающем языке, мальчик вырывался из больших рук Аболи. Аболи со смехом сорвал с его головы шляпу, и на плечи мальчишки упала копна густых черных волос.

Аболи одной рукой поднял отбивающуюся жертву в воздух, а другой сдернул ее шаровары до колен.

Экипаж радостно завопил, увидев полный желтый зад и полные бедра, между которыми размещался темный треугольник — признак явной женственности.

Вися высоко в воздухе, девушка кулаками била Аболи по лысой голове, а когда это не помогло, впилась ему в глаза длинными острыми ногтями, отчаянно пинаясь при этом.

Аболи подошел к борту и выбросил девушку за него легко, словно бродячего котенка. Товарищи втащили ее в лодку и привели в порядок ее одежду. Девушка — с нее потоками текла вода — выкрикивала оскорбления смотревшим на нее с борта морякам.

Хэл отвернулся, чтобы скрыть улыбку, и прошел туда, где у грот-мачты в окружении близких стоял мистер Битти; вся семья смотрела на берег и оживленно обсуждала новую землю. Хэл приподнял перед женщинами шляпу, и миссис Битти расплылась в довольной улыбке.

Каролина, напротив, избегала смотреть ему в глаза. Так повелось с той ночи в пороховом погребе.

Хэл обратился к мистеру Битти:

— Мы простоим здесь на якоре много дней, возможно, даже недель. Я должен дождаться прибытия «Йомена», и у меня есть здесь и другие дела. Уверен, вы хотите перевезти семью на берег, чтобы женщины отдохнули от тесных кают и могли размять ноги. Я знаю в городе достаточно удобных квартир.

— Отличная мысль, сэр! — с воодушевлением отозвался мистер Битти. — Я уверен, сэр Хэл, что на вас это не сказывается, но нам, жителям суши, корабельная теснота весьма досаждает.

Хэл кивнул в знак одобрения.

— Я отправлю с вами на берег молодого Гая. Думаю, вам пригодится на суше секретарь.

Он был доволен, что добивается осуществления двух целей: во-первых, разделяет Тома и Гая, во-вторых, разлучает Тома с Каролиной. И те и другие обстоятельства в любой момент могли взорваться, как бочонок с порохом.

— Я перевезу вас на берег, как только удастся спустить шлюпки, хотя, вероятно, сегодня уже поздно. — Он посмотрел на заходящее солнце. — Соберите вещи к утру.

— Вы очень добры, капитан.

Мистер Битти поклонился.

— Вам было бы неплохо нанести при случае визит вежливости голландскому губернатору. Его зовут Ван дер Штель, Симон ван дер Штель. Я буду очень занят на корабле, и вы окажете мне большую услугу, взяв на себя эту обязанность от моего имени и от имени Компании.

Битти опять поклонился.

— С большим удовольствием, сэр Хэл.

Прошло больше двадцати лет с тех пор, как Хэл со своим экипажем бежал из заключения в подземелье крепости, и едва ли в поселке его узнали бы. Но он по-прежнему оставался осужденным преступником, приговоренным к пожизненному заключению. Во время бегства из крепости он и его люди, защищаясь, вынужденно убили множество тюремщиков и преследователей, но голландцы посмотрят на это по-другому. Если его узнают, он может предстать перед голландским судом, обвиненный в былых преступлениях, с перспективой отбывать прошлый срок или даже расплатиться за свои прегрешения на виселице, как его отец. Официальный визит к губернатору колонии — неразумный шаг. Гораздо лучше послать Битти.

С другой стороны, он должен собрать в поселке как можно больше новостей. Все корабли, идущие с востока, независимо от своей принадлежности, останавливались на мысе. А самые лучшие свежие новости можно получить в тавернах и публичных домах, протянувшихся вдоль побережья. Извинившись, он отошел от семьи Битти и подозвал Большого Дэниела и Аболи.

— Как стемнеет, отправимся на берег. Приготовьте шлюпку.

Через четыре дня — полнолуние. Гора, темная и чудовищная, нависала над моряками, когда они гребли по мерцающей воде к освещенному луной берегу; ее ущелья и утесы были тронуты серебром.

Хэл сидел на кормовой банке между Аболи и Большим Дэниелом. Все трое закутались в плащи и шляпы, под плащами скрывались пистолеты и сабли. Гребцы — двенадцать надежных матросов под командованием Уила Уилсона — тоже были вооружены.

Атлантическая волна, шипя на песке пенным гребнем, вынесла их на берег. Едва она начала отступать, гребцы выскочили и вытащили шлюпку на сухое место.

— Не упускайте людей из виду, Уил. Не позволяйте им уходить на поиски выпивки и женщин, — предупредил Хэл Уилсона. — Возможно, возвращаться придется в спешке.

Они вместе прошли по мягкому песку и, как только обнаружили тропу, направились к группе строений под крепостью. Кое-где в окнах горели огни, и, приблизившись, моряки услышали музыку, пение и пьяные крики.

— С нашего прошлого посещения мало что изменилось, — сказал Аболи.

— Да, дела тут по-прежнему процветают, — согласился Большой Дэниел и прошел в дверь первой таверны на краю поселка.

Свет был таким тусклым, а облако дыма таким густым, что прошло несколько секунд, прежде чем их глаза привыкли.

В помещении было множество темных фигур и остро пахло потом, табачным дымом и дрянной выпивкой. Шум оглушал, и, когда они остановились на пороге, в дверь, шатаясь, вышел матрос. Он споткнулся возле песчаной дюны, опустился на колени, и его громко и обильно вырвало. Он упал ничком в лужу собственной рвоты.

Троица вошла в комнату и пробилась через толпу в дальний угол, где отыскала столик на козлах и скамью, на которой спал пьяный. Большой Дэниел поднял его, как ребенка, и осторожно уложил на испачканный коровьим навозом пол, Аболи смел со стола пустые кружки и тарелки с объедками, а Хэл уселся на скамью спиной к стене, чтобы хорошо видеть всю тускло освещенную комнату и людей в ней.

В основном здесь гуляли шумные матросы, хотя было и несколько солдат из гарнизона крепости в голубых мундирах с белыми поясами.

Хэл вслушивался в их разговоры, но улавливал только проклятия, безудержное хвастовство и гогот.

— Голландцы, — презрительно сказал Аболи, садясь на скамью рядом с Хэлом. Некоторое время они слушали. Все трое, чтобы выжить, вынуждены были за время заключения изучить голландский язык.

За столом неподалеку сидела группа из пяти с виду бывалых моряков. Они казались не такими пьяными, как остальные, но говорили громко, чтобы расслышать друг друга в общем гуле. Хэл какое-то время слушал их разговор, но ничего интересного не услышал. Служанка-готтентотка принесла кружки с пенящимся пивом.

Дэниел попробовал пиво и скорчил гримасу.

— Моча! Все еще теплая, прямо из свиньи, — сказал он, но отпил еще глоток.

Хэл к своему пиву не притронулся, потому что услышал, как голландец за соседним столом сказал: «Нам повезет, если проклятый конвой когда-нибудь уйдет из этого несносного порта».

Упоминание о конвое заинтересовало Хэла.

Купцы обычно плывут в одиночку. Только в военное время или в случае других неприятностей они образуют конвои и плывут под защитой военных кораблей. Хэл наклонился, чтобы услышать остальное.

— Ja. Я не стану плакать, если больше никогда не брошу якорь в этом гнезде черных шлюх и воров-готтентотов. Потратил последний гульден, а что получил? Больную голову и саднящий член.

— А по мне, капитан должен рискнуть и плыть в одиночку. К дьяволу этого ублюдка Джангири и его язычников! «Die Luipard» справится с любым сыном пророка. Нам незачем сидеть здесь и ждать, пока Ван Рейтерс будет готов нас нянчить.

При имени Джангири сердце Хэла забилось чаще. Он впервые услышал это имя за пределами кабинета Николаса Чайлдса.

— Кто такой Ван Рейтерс? — негромко спросил Дэниел и сделал еще один глоток мерзкого пойла. Он тоже слушал разговор голландских моряков.

— Голландский адмирал в Индийском океане, — ответил Хэл. — Он обосновался в голландской фактории в Батавии. — Он выложил на грязную поверхность стола серебряный шиллинг. — Купи им пива, Большой Дэнни, и послушай, что они тебе скажут, — приказал Хэл, но Дэниел, вставая со скамьи, обнаружил, что перед ним женщина.

Она стояла подбоченясь и смотрела с соблазнительной улыбкой, в которой не хватало нескольких зубов.

— Пойдем со мной в заднюю комнату, большой бык, — сказала она, — и я дам тебе то, чего у тебя раньше никогда не было.

— А что у тебя есть, дорогуша? — спросил Большой Дэниел, обнажая в улыбке беззубые десны. — Проказа?

Хэл быстро взглянул на шлюху и подумал, что она лучший источник сведений, чем пьяные голландцы.

— Стыдитесь, мастер Дэниел, — сказал он. — Нужно с первого взгляда узнавать достойную женщину.

Женщина осмотрела Хэла, сразу заметив покрой дорогого костюма и серебряные пуговицы на жилете.

— Садитесь, сударыня, — пригласил Хэл. Она хихикнула и прихорошилась, как девочка, грязными пальцами отбросив с лица прядь седых волос; ногти у нее были ломаные, с траурной каймой.

— Промочите горло. Дэниел, возьми даме стакан джина. Нет, нет, не будем скупиться. Бери всю бутылку.

Женщина расправила грязную юбку и села на скамью напротив Хэла.

— Ты настоящий принц. — Она всмотрелась в его лицо. — И к тому же красивый, дьявол.

— Как тебя зовут, моя красавица? — спросил Хэл.

— Мефрау Макенберг, — ответила она. — Но можешь называть меня Ханной.

Дэниел вернулся с квадратной бутылкой джина и стаканом. Он налил стакан до краев. Ханна отставила мизинец и сделала, как пристало благородной даме, небольшой глоток. И даже не поморщилась от крепкого напитка.

— Ну, Ханна, — улыбнулся Хэл, и она заерзала под его взглядом, как щенок, — ты знаешь обо всем, что происходит здесь, на мысе Доброй Надежды?

— Это правда, Господь свидетель, я сама так говорю. — И она снова показала дыру в ряду зубов. — Все, что хотите узнать, сэр, можете спросить у старой Ханны.

Весь следующий час Хэл сидел напротив Ханны и слушал ее рассказы. Он обнаружил, что за покрасневшим лицом и водянистыми пьяными глазами скрываются остатки некогда яркого интеллекта. Казалось, ей известны сексуальные привычки и склонности всех мужчин и женщин поселка, от губернатора Ван дер Штеля до грузчиков в порту и возчиков. Она могла сообщить цену на любые товары на рынке, от картошки до мампура, крепкого сливового бренди, которое делают бюргеры. Она знала, где есть в продаже рабы, сколько запрашивают их владельцы и за сколько продадут.

Она знала даты отплытия всех кораблей в заливе, имена капитанов, груз и все порты назначения по маршруту. Могла рассказать о предыдущих плаваниях каждого корабля, об опасностях и трудностях, встреченных в пути.

— Скажи, Ханна, а почему в заливе так много кораблей ВОК?

Он имел в виду Verenigde Oostindische Compagnie, или Голландскую Ост-Индскую компанию.

— Это все корабли, идущие в Батавию. Губернатор Ван дер Штель приказал всем судам, плывущим на восток, идти только под охраной военных кораблей.

— А почему он так сделал, Ханна?

— Из-за Джангири. Слышали о Джангири?

Хэл покачал головой.

— Нет. А кто это?

— Меч Пророка, так он себя называет. А на самом деле он проклятый пират, даже хуже Фрэнки Кортни, вот кто он.

Хэл переглянулся с Аболи. Обоих ошеломила та небрежность, с какой было произнесено имя отца Хэла. Значит, сэр Фрэнсис и его история здесь не забыты.

Ханна ничего не заметила. Она отпила джина и хрипло рассмеялась.

— За последние полгода три корабля ВОК пропали в Индийском океане. Все знают, что это дело рук Джангири. Говорят, он уже обошелся Компании в миллион гульденов. — В ее глазах было удивление. — Миллион гульденов! Вот уж не знала, что на свете бывает столько денег.

Она наклонилась через стол и уставилась Хэлу в лицо. Ее дыхание отдавало навозом, но Хэл не подал виду. Он не хотел рисковать, оскорбив ее.

— Откуда-то я тебя знаю. — Старуха ненадолго задумалась. — Бывал раньше на мысе Доброй Надежды? Я никогда не забываю лица.

Хэл покачал головой, а Большой Дэниел засмеялся.

— Мисс, может, если он покажет вам свой розовый конец, вы скорее его узнаете?

Хэл укоризненно посмотрел на него, но к этому времени бутылка наполовину опустела, и Ханна усмехнулась:

— Заплачу за это зрелище миллион гульденов. — И она уставилась на Хэла. — Хочешь пойти со мной? Задарма — ты хороший человек.

— В другой раз, — пообещал Хэл.

— Я тебя знаю, — настаивала она. — Когда ты так улыбаешься, я тебя узнаю. Я никогда не забываю лица.

— Расскажи еще о Джангири, — попросил Хэл, чтобы отвлечь ее. Но Ханна уже переставала соображать. Снова наполнила свой стакан и перевернула пустую бутылку.

— Все, кого я люблю, уходят от меня, — сказала она со слезами на глазах. — Даже бутылка не задерживается.

— Джангири, — настаивал Хэл. — Расскажи о Джангири.

— Он проклятый мусульманский пират. Сжигает моряков-христиан, чтобы послушать их крики.

— Откуда он приходит? Сколько у него кораблей? Какой они силы?

— Один из моих друзей был на корабле, за которым Джангири погнался, но не догнал, — с трудом ответила она. — Он славный парень. Хочет жениться на мне и отвезти домой в Амстердам.

— Джангири? — спросил Большой Дэниел.

— Нет, глупый ком земли, — ощетинилась Ханна. — Мой парень. Забыла, как его зовут, но он хочет на мне жениться. Он видел Джангири. Ему повезло — он спасся от этого кровожадного язычника.

— Где это случилось, Ханна? Где твой друг встретился с Джангири?

— Два месяца назад, у Берега Лихорадок, вблизи острова Мадагаскар.

— Каковы силы Джангири? — не отставал Хэл.

— У него много больших кораблей, — неуверенно сказала Ханна. — Целый флот боевых кораблей. Корабль моего друга бежал.

Хэл понял, что она путается в словах и мыслях. Ничего важного от нее больше не узнать.

Но он задал последний вопрос:

— Ты знаешь, каким курсом корабли ВОК идут в Батавию?

— Южным, — ответила она. — Они уплывают далеко на юг. Я слышала, они далеко обходят Мадагаскар и острова, потому что там засел этот грязный язычник Джангири.

— Когда конвой уйдет из залива? — спросил Хэл.

Но она уже погрузилась в алкогольный дурман.

— Джангири — дьявол, — прошептала Ханна. — Он антихрист, и все истинные христиане должны его бояться.

Голова ее опустилась на грудь, и Ханна упала лицом в лужицу джина на столе.

Дэниел взял ее за сальные седые волосы и посмотрел ей в лицо.

— Леди нас покинула, — сказал он и отпустил голову. Та со стуком упала обратно на стол.

Потом Ханна свалилась со скамьи и с громким храпом улеглась на полу. Хэл достал из кошелька монету в десять гульденов и сунул ей за вырез платья.

— Это больше, чем она заработает за целый месяц, лежа на спине, — сказал Дэниел.

— Но она это заслужила, — ответил Хэл, вставая. — Больше сведений мы не получили бы и от самого адмирала Ван Рейтера.

На берегу их ждал Уил Уилсон со шлюпкой. Пока плыли по заливу к «Серафиму», Хэл сидел молча, обдумывая сведения, полученные от Ханны, и разрабатывая собственный план. И к тому времени, как начал по веревочной лестнице подниматься на борт, уже знал, что нужно делать.

* * *

— Слова подружки Дэниела вчера вечером кое-что прояснили. — Хэл осмотрел внимательные лица офицеров, собравшихся в каюте на корме. — Прежде всего: логово Джангири где-то здесь. — Хэл склонился к разложенной на столе карте и поставил палец на очертания Мадагаскара. — Отсюда легче всего контролировать торговые маршруты на восток и на юг.

Аболи заметил:

— Найти его гнездовье будет не так-то легко. Это не обязательно большой остров. Здесь на две тысячи лиг вдоль побережья рассыпаны сотни маленьких островов — от берега Омана в Арабском море до Маскаренских островов на юге.

— Ты прав, — кивнул Хэл. — Добавлю, что существуют еще десятки островов, о которых мы вообще не знаем: у них нет названий, и они не отмечены ни на одной карте. Можно плавать сто лет — и не обнаружить их все. — Он снова осмотрел лица собравшихся. — Что же делать, если нельзя его найти?

— Пусть сам придет к нам, — сказал Нед Тайлер.

Хэл опять кивнул.

— Надо выманить его из логова. Подбросить приманку. И сделать это на Берегу Лихорадок. Мы поплывем между Мадагаскаром и Занзибаром вдоль африканского побережья.

Все согласно зашумели.

— Можно не сомневаться, что у него есть агенты в каждом порту Индийского океана. Они сообщают ему обо всех судах, которые можно бы прибрать к рукам, — сказал Даниэл. — По крайней мере так бы поступал я, будь я пиратом-язычником.

— Да, — повернулся к нему Хэл. — Будем заходить в каждый порт и рассказывать всем, как мы богаты и как плохо вооружены.

— Два боевых корабля с тридцатью шестью пушками каждый? — усмехнулся Нед Тайлер. — Достаточно, чтобы отпугнуть любого пирата.

— Один корабль, — сказал Хэл и улыбнулся, глядя на их озадаченные лица. — Как только «Йомен» придет сюда, я его отправлю в Бомбей одного. Он увезет пассажиров и весь лишний груз, какой мы сможем снять и набить в его трюм. А мы в одиночку поплывем к Берегу Лихорадок.

— «Серафим» сам по себе — грозная сила, — заметил Уил Уилсон. — Он отпугнет любого пирата.

— К тому времени как мы будем готовы к отплытию, все изменится. — Хэл развернул чертежи корабля, над которыми работал с самого перехода через экватор. — Троянский конь, джентльмены. Вот что мы приготовим для господина Джангири.

Все окружили стол, выражая одобрение, высказывая замечания и предложения, как только поняли, что задумал Хэл.

— Пусть «Серафим» выглядит как богатый, толстый, безоружный купец. Начнем с орудийных портов…

На следующее утро Хэл на шлюпке сам обошел стоящий на якоре корабль. С ним были Нэд Тайлер и два корабельных плотника, и он объяснил им, какие изменения должен претерпеть облик «Серафима».

— Всю резьбу и позолоту оставим. — Он показал на прекрасные резные фигуры на корме и на носу корабля. — Они придают нам изнеженный вид. Как барже лорда-мэра.

— Скорее как французской шлюхе, — фыркнул Большой Дэниел.

— К тому же лорд Чайлдс расстроится, если мы причиним ущерб его шедевру, — продолжил Хэл. Он показал на бока «Серафима». — Наша главная забота — орудийные порты. — Крышки орудийных портов были отделаны золотыми листьями: это производило приятное впечатление, но подчеркивало боевую мощь корабля. — Начнете с них, — приказал Хэл плотникам. — Я хочу, чтобы крышки нельзя было заметить. Замажьте щели смолой и перекрасьте так, чтобы они не отличались цветом от корпуса.

Еще час они изучали корабль с шлюпки и решали, какие именно легкие перемены внешнего облика сделают «Серафим» менее грозным.

Когда возвращались на борт, Хэл сказал Большому Дэниелу:

— Я поставил корабль так далеко от берега не только из-за пушек крепости: не хочу, чтобы нас разглядывали с суши. — Он кивком указал на лодки с продуктами и другие маленькие суденышки, окружавшие корабль. — Как только начнутся работы, все эти шлюпки прогоните. Я уверен, что у Джангири есть свои люди во всех портах, и действовать следует исходя из этого.

Вернувшись в каюту, Хэл написал письмо и отправил его на квартиру семьи Битти в поселке. Он объяснил мистеру Битти, что в Бомбей они поплывут на «Йомене из Йорка», когда тот придет, и что Гай поедет с ними. Хэл был рад тому, что сообщал это в письме — не придется спорить с мистером Битти и убеждать его.

— Что ж, — сказал он, посыпая песком чернила на бумаге. — Тем самым мы позаботимся о склонности мастера Тома к любовным приключениям и дракам.

Запечатав письмо воском, он послал за Большим Дэниелом, чтобы тот отнес письмо на берег.

— «Йомена» не видно? — спросил он, едва Дэниел просунул голову в дверь.

— Пока ни следа, капитан.

— Передай вахтенному офицеру, чтобы мне немедленно сообщили, как только он покажется на горизонте.

Он уже много раз отдавал такой приказ, и Большой Дэниел закатил глаза и цокнул языком, демонстрируя свое терпение. Ему была позволена такая фамильярность.

Он стоял на эшафоте, освещенный ярким утренним солнцем. Совсем молодой парень, лет восемнадцати, не старше.

Очень красивый. Ханне Макенберг такие нравились.

Высокий, стройный, с падающими на плечи длинными волнистыми волосами, черными, как вороново крыло. Он был в ужасе, и это возбуждало Ханну и всю толпу.

Здесь собрались все мужчины, женщины и дети поселка, все бюргеры и домохозяйки, все рабы и готтентоты. Все в отличном настроении, веселые и разговорчивые. Даже самые маленькие дети заразились праздничной атмосферой и с криками гонялись друг за другом под ногами у взрослых.

Рядом с Ханной стояла жена бюргера, полная женщина с добродушным лицом, передник ее был вымазан мукой. Очевидно, она пришла прямо из кухни, где пекла хлеб. За ее передник держалась маленькая дочь.

Вылитый ангелочек, она сосала палец и большими голубыми глазами серьезно смотрела на человека на помосте.

— Это ее первая казнь, — объяснила мать Ханне. — Она еще побаивается людей.

Руки заключенного были связаны за спиной. Он в лохмотьях, босоногий.

Магистрат встал перед эшафотом, чтобы прочесть обвинительный акт и приговор, и толпа зашевелилась в ожидании.

— Вердикт суда колонии Доброй Надежды, милостью Господа и властью, данной мне указом Генеральных Штатов республики Голландия.

— Кончай с этим! — крикнул кто-то из бюргеров в глубине толпы. — Пусть спляшет для нас.

— Суд заключает, что Хендрик Мартинус Окерс, признанный виновным в убийстве…

— Я там была, — гордо сказала Ханна стоявшей рядом жене бюргера. — И все видела. Я свидетельствовала на суде, да!

На женщину это произвело впечатление.

— Почему он это сделал? — спросила она.

— Почему они все это делают? — пожала плечами Ханна. — Оба были пьяны.

Она вспомнила две фигуры, кружившие друг около друга с длинными ножами, сверкающими в тусклом свете ламп; вспомнила искаженные тени, которые отбрасывали эти двое, крики и топанье зрителей.

— Как он это сделал?

— Ножом, дорогая. Хоть он нагрузился под завязку, он был быстрый, точно пантера. Да. — Она сделала режущий жест. — Вот так, прямо поперек живота. Вспорол брюхо, как рыбе на колоде. У того кишки выпали, зацепились за ноги, и он споткнулся и упал лицом вниз.

— Ох ты! — Жена бюргера зачарованно вздрогнула. — Звери эти моряки!

— Все они такие, дорогая. Не только моряки, — строго кивнула Ханна. — Все мужчины такие.

— Верно, Господь свидетель! — согласилась женщина, подняла девочку и посадила себе на плечо. — Вот так, дорогая, — сказала она. — Отсюда тебе будет лучше видно.

Магистрат кончил читать приговор.

— Посему вышеуказанный Хендрик Мартинус Окерс приговаривается к смертной казни через повешение. Казнь производится публично на парадном плацу перед крепостью сентября третьего дня в десять часов утра.

Он тяжело спустился по лестнице с помоста, и один из стражников помог ему преодолеть несколько последних ступенек. Палач, стоявший за осужденным, вышел вперед и надел ему на голову черный холщовый мешок.

— Терпеть не могу, когда они так делают, — проворчала Ханна. — Мне нравится видеть его лицо, когда он висит на веревке, весь багровый, и дергается.

— Неторопливый Джон никогда не закрывал лица, — согласилась женщина рядом с ней. — Ах! Вы помните Неторопливого Джона? Он был настоящий художник. Никогда не забуду, как он казнил Фрэнки Кортни, английского пирата. Вот уж было на что посмотреть!

— Помню, словно это было вчера, — согласилась Ханна. — Он возился с ним битых полчаса, прежде чем разрубил на части…

Она вдруг замолчала, словно начала что-то припоминать.

Что-то, связанное с пиратами и красивым парнем на эшафоте. Она раздраженно покачала головой — джин притупил ее ум.

Палач накинул петлю на голову заключенному и затянул узел под левым ухом. Парень дрожал. Ханна снова пожалела, что не видит его лица. Все это о чем-то ей напоминало.

Палач отошел, взял тяжелый деревянный молот. Размахнулся, чтобы выбить клин, державший люк.

Приговоренный жалобно закричал:

— Во имя Господа, сжальтесь!

Зрители рассмеялись. Палач снова взмахнул молотом и выбил клин.

Люк с грохотом открылся, и парень упал в него. Он повис на короткой веревке, вытянув шею и мотая головой из стороны в сторону. Ханна слышала, как, словно сухая ветка, лопнули шейные позвонки, и снова испытала разочарование. Неторопливый Джон все рассчитал бы гораздо лучше: парень висел бы на веревке много долгих мучительных минут, а жизнь уходила бы из него медленно. Бездарный палач, ему не хватает тонкости. На вкус Ханны все кончилось слишком быстро.

Тело повешенного несколько раз содрогнулось, и он повис, медленно вращаясь на веревке, изогнув шею под немыслимым углом.

Ханна недовольно отвернулась. И застыла.

Воспоминание, которое ускользало от нее, вдруг разом обрело четкость.

— Мальчишка пирата! — сказала она. — Сын пирата Фрэнки Кортни. Никогда не забуду его лицо. Я сказала, что видела его.

— О чем это вы? — спросила женщина с девочкой на плече. — Мальчишка Фрэнки? Кто такой мальчишка Фрэнки?

Ханна не стала отвечать и торопливо ушла. Дрожа от возбуждения, она несла в себе эту тайну.

Нахлынули воспоминания двадцатилетней давности: суд над английскими пиратами. Ханна в те дни была молода и красива и кое-что позволила одному из стражников бесплатно, чтобы он пропустил ее в зал суда. Она весь суд просидела на скамье в заднем ряду. Развлечение гораздо лучше любого балагана или ярмарки.

Она снова видела парня, прикованного цепями к пирату, сына Фрэнки, стоявшего рядом с ним, когда прежний губернатор, Ван дер Вельде, приговорил одного из них к смертной казни, а другого к пожизненной каторжной работе на стенах замка. Как же звали того парня? Закрывая глаза, она отчетливо видела его лицо.

— Генри! — воскликнула она. — Генри Кортни!

Три года спустя пираты во главе с Генри Кортни вырвались из подземелья крепости. Ханна никогда не забудет крики и грохот боя и мушкетного огня, потом потрясший землю взрыв и поднявшийся в небо огромный столб дыма и пыли, когда английские разбойники подорвали пороховой погреб в крепости. Она своими глазами видела, как они выносятся из ворот крепости в украденной карете и удирают по дороге в глухие места. И хотя гарнизон крепости преследовал их до диких гор на севере, им удалось бежать.

Она помнила объявления, развешанные после этого на рынке и во всех прибрежных тавернах.

— Десять тысяч гульденов! — прошептала она. — Награда была десять тысяч гульденов.

Ханна попыталась представить себе такую огромную сумму.

— С этими деньгами я могла бы вернуться в Амстердам. И прожила бы остаток жизни как знатная дама.

Но тут ее взяла робость. Заплатят ли награду столько лет спустя? Сказочное состояние уходило из рук, и Ханна вся обмякла от отчаяния.

«Попрошу Аннету узнать у ее парня из крепости».

Аннета — одна из самых молодых и красивых проституток в тавернах на берегу. Среди ее постоянных клиентов был некий чиновник губернатора, на профессиональном языке шлюх — ее «покровитель». Ханна подхватила юбки и бегом кинулась на берег. Она знала, что у Аннеты своя комната в «Моллимоке», одной из самых популярных таверн, поименованной в честь странствующего альбатроса.

Ей повезло: Аннета еще валялась на грязном тюфяке в каморке под крышей.

Комната пропахла мужским потом и похотью. Аннета села; ее густые черные волосы были спутаны, глаза сонные.

— Чего разбудила в такую рань? Ума решилась? — гневно взвыла она.

Ханна села рядом с ней и торопливо объяснила.

Девушка села и протерла глаза. Она слушала, и выражение ее лица менялось.

— Сколько? — недоверчиво переспросила она и сползла с тюфяка, чтобы собрать разбросанную по полу одежду.

— На каком корабле этот керел? — спросила она, через голову натягивая платье на колышущуюся белую грудь. Ханна оставила вопрос без внимания. В заливе больше двадцати кораблей, и она понятия не имела, где именно искать их добычу. Но вдруг ее лицо изменилось. Генри Кортни — английский пират, а среди стоящих на якоре кораблей всего два английских. Он должен быть на одном из них.

— Это уж моя работа, — сказала она девушке. — Ты только узнай, обещают ли еще награду и как ее получить.

«Серафим» уже пятнадцать дней стоял на якоре, когда наконец в залив, борясь с юго-восточным ветром, вошел «Йомен из Йорка» и встал в кабельтове за его кормой. Эдвард Андерсон приплыл на шлюпке, поднялся на борт «Серафима» и поздоровался с Хэлом.

— Я едва узнал вас, сэр Генри. «Серафим» выглядит совсем другим кораблем.

— Значит, я своей цели достиг.

Хэл взял его за руку и повел к трапу.

— Что вас задержало?

— С самого нашего расставания ветер был противный. Меня отнесло так далеко, что я видел побережье Бразилии, — проворчал Андерсон. — Но я рад, что мы снова вместе.

— Ненадолго, — сказал Хэл, приглашая Андерсона сесть и наливая ему белого канарского вина. — Как только пополните запасы продовольствия и обновите оснастку, я отправлю вас в Бомбей, а сам пойду к побережью искать грабителя-басурмана.

— Не ожидал!

Андерсон даже пролил вино — призовые деньги ускользали из рук.

— У меня хороший боевой корабль и экипаж…

— Пожалуй, чересчур хороший, — перебил Хэл. — Судя по тому, что я здесь узнал, лучший способ отыскать Джангири — предложить ему наживку. Два боевых корабля не привлекут его, скорее отпугнут.

— Ага! Так вот почему вы изменили вид корабля? — спросил Андерсон.

Хэл кивнул и продолжал:

— Кроме того, с нами пассажиры, срочная почта и груз для Бомбея. Мистер Битти ждет в квартире на берегу, когда мы перевезем его с семьей в Бомбей. Пассаты долго не продержатся, и тогда ветер изменится и помешает пересечь Индийский океан.

Андерсон вздохнул.

— Я понимаю ваши доводы, сэр, хотя они неутешительны. Не хочется снова расставаться с вами.

— К тому времени как вы достигнете Бомбея, муссон изменит направление. Вы сможете доставить груз и поймать ветер, который позволит вам быстро пересечь Индийский океан и подойти к Берегу Лихорадки, где мы будем ждать встречи с вами.

— Обратный путь займет несколько месяцев, — мрачно заметил Андерсон.

Хэл был рад такому стремлению участвовать в бою. Другие капитаны сделали бы все, чтобы избежать схватки, и удовлетворились бы мирной жизнью купца. Он попытался утешить Андерсона.

— К тому времени как мы снова встретимся, у меня будет больше сведений о Джангири. Я сумею даже вынюхать, где его логово. Не сомневайтесь, нам понадобится объединить силы, чтобы выкурить его из убежища, и тогда мне будет нужна помощь вашего корабля и экипажа.

Андерсон слегка просветлел.

— Тогда мне нужно быстрей готовиться к плаванию в Бомбей. — Он допил вино и встал. — Я немедленно отправляюсь на берег, поговорю с мистером Битти и попрошу его подготовиться к дальнейшему пути.

— Я пошлю с вами своего офицера Дэниела Фишера, он проводит вас к дому мистера Битти. Я пошел бы с вами сам, но по ряду причин это было бы неблагоразумно.

Он проводил Андерсона по трапу на палубу и у поручня сказал ему:

— Весь груз и почту для губернатора Ангиера я прикажу погрузить в мои баркасы и завтра переправить к вам. А сам намерен через три дня отплыть и начать охоту на Джангири.

— Мои люди будут готовы принять груз. Милостью Господа я смогу отплыть через десять дней, не позже.

— Если доставите мне удовольствие и сегодня на ужине будете моим гостем, мы сможем обговорить подробности нашего плана.

Они обменялись рукопожатием. Спускаясь в шлюпку, Андерсон казался куда более довольным. Его сопровождал Большой Дэниел.

Ханна сидела на вершине высокой песчаной дюны на берегу; отсюда она видела всю стоящую в заливе флотилию. С ней были еще двое — Аннета и Ян Олифант (Слон).

Ян Олифант — незаконнорожденный сын Ханны. Отцом его был Зиа Нка, готтентотский вождь. Тридцать лет назад, когда Ханна была еще молода и золотоволоса, она приняла от вождя прекрасный каросс из шкуры рыжего шакала в обмен на ночь любви. ВОК строжайше запрещала связи между белыми женщинами и цветными мужчинами, но Ханна никогда не обращала внимания на глупые законы, которые принимали семнадцать стариков в Амстердаме.

Хотя внешностью и цветом кожи Ян Олифант напоминал отца, он гордился своим европейским происхождением.

Он бегло говорил по-голландски, носил с собой саблю и мушкет и одевался как бюргер. Прозвище Олифант он получил за свое ремесло. Он был известный охотник на слонов и недобрый, опасный человек. По закону ВОК никто из бюргеров не имел права уходить за границы колонии. Но благодаря готтентотскому происхождению на Яна Олифанта эти ограничения не распространялись. Он мог уходить и приходить когда захочет, углубляться в дикое бездорожье за горами и возвращаться на рынок поселка с драгоценным грузом слоновьих бивней.

Его смуглое лицо было страшно изуродовано — нос свернут на сторону, рот пересекали шрамы; эти шрамы начинались под густыми волосами на голове и доходили до подбородка. Сломанная нижняя челюсть торчала в сторону, отчего казалось, что Ян постоянно улыбается.

Во время одного из первых выходов за пределы колонии на него, спавшего в лагере у костра, напала гиена и ухватила за лицо своими мощными челюстями.

Только человек огромной физической силы и выносливости мог пережить такое нападение. Зверь утащил Яна Олифанта в темноту, неся под грудью, как кот несет мышь. Гиена не обращала внимания на крики спутников Яна и бросаемые ими камни. Ее длинные желтые клыки так глубоко вонзились в лицо, что челюстные кости сломались, а нос и рот оказались закрыты и он даже не мог дышать.

Ян дотянулся до ножа на поясе, а другой рукой нащупал на груди зверя щель между ребрами, через которую почувствовал биение сердца. Он старательно приложил острие ножа и одним мощным ударом снизу вверх мгновенно убил гиену.

Сейчас Ян Олифант сидел на дюне между двумя женщинами. Свернутый нос и поврежденная челюсть искажали его голос.

— Мама, ты уверена, что это тот самый человек?

— Сын, я никогда не забываю лица, — упрямо ответила Ханна.

— Десять тысяч гульденов. — Ян Олифант рассмеялся. — Ни один человек, ни живой, ни мертвый, столько не стоит.

— Но это правда, — яростно возразила Аннета. — Награду обещают до сих пор. Я спросила своего парня из крепости. Он говорит, что ВОК заплатит всю сумму. — Она алчно улыбнулась. — За живого или за мертвого, если только мы докажем, что это Генри Кортни.

— Почему бы им просто не послать солдат на корабль и не схватить его? — спросил Ян Олифант.

— Думаешь, нам заплатят, если они сами его арестуют? — презрительно спросила Аннета. — Нет, мы должны сами его схватить.

— Может, он уже уплыл, — сказал Ян.

— Нет, — уверенно покачала головой Ханна. — Нет, дорогой. За последние три дня ни один английский корабль не снялся с якоря. Еще один пришел, но ни один не ушел. Смотрите! — Она показала на залив. — Вон они.

На воде белели свернутые паруса, корабли флота, стоя на якоре, исполняли грациозный менуэт под ветром; их флаги и вымпелы развевались и свивались блестящей пестрой радугой. Ханна знала все названия кораблей. Она отсеивала их, пока не перешла к двум англичанам, которые стояли так далеко, что невозможно было разглядеть их цвета.

— Вот это «Серафим», а другой, что подальше и ближе к острову Робен, «Йомен из Йорка». — Она произнесла эти названия на ломанном английском, с сильным акцентом, и заслонила глаза от света. — От «Серафима» отходит шлюпка. Может, нам повезет и наш пират в ней.

— Ей потребуется полчаса, чтобы дойти до берега. У нас достаточно времени. — Ян Олифант лег на солнце и потер выпирающий бугор в промежности. — Зудит, сил нет. Пойдем, Аннет, почешешь.

Аннета, напустив на себя скромный вид, возмутилась:

— Ты знаешь, Компания запрещает белым женщинам доить черных ублюдков.

Ян Олифант фыркнул.

— Я не побегу доносить на тебя губернатору Ван дер Штелю, хотя слышал, что и он любит черное мясо. — Он вытер струйку слюны, вытекавшую из разбитого рта. — А мама постережет за нас.

— Я тебе не доверяю, Ян Олифант. В прошлый раз ты меня обманул. Сначала покажи деньги, — возразила Аннета.

— Я думал, мы с тобой влюбленные. — Он наклонился и стиснул одну ее большую круглую грудь. — Когда получим десять тысяч гульденов, я, может, даже женюсь на тебе.

— Женишься? — Она затряслась от хохота. — Да я даже на улицу с тобой не выйду, уродливая обезьяна.

Он улыбнулся.

— Да ведь мы с тобой не о прогулках по улице. — Он ухватил ее за талию и чмокнул в губы. — Пойдем, мой маленький пирожок, у нас полно времени — пока еще шлюпка дойдет до берега!

— Два гульдена, — упорствовала она. — Это моя особая плата для лучших любовников.

— Вот тебе полфлорина.

И он опустил монету между ее грудей. Аннета протянула руку и помассировала ему промежность, чувствуя, как та разбухает под рукой.

— Один флорин, или иди сунь его в океан, охолони.

Он фыркнул изуродованными ноздрями, вытер с подбородка слюну и снова порылся в кошельке. Аннета забрала у него монету, мотнула головой, отбрасывая с лица волосы, и встала. Он подхватил ее на руки и понес вниз, в ложбину между дюнами.

Ханна со своего места на дюне без всякого интереса смотрела им вслед. Ее тревожила ее доля награды. Ян Олифант ее сын, но она не питала иллюзий: при малейшей возможности он ее обманет. Надо постараться, чтобы награду отдали ей в руки. Но ни Аннета, ни Ян ей тоже не доверяют. Она раздумывала над этой дилеммой, наблюдая, как Ян Олифант дергается на Аннете, громко хлопая животом о ее живот. При этом он фыркал и подбадривал себя громкими криками:

— Да! Да! Как ураган! Как фонтан Левиафана! Как отец слонов, сносящий лес! Да! Так кончает Ян Олифант!

Он издал последний вопль, слез с Аннеты и упал рядом с ней на песок.

Аннета встала, поправила юбки и презрительно посмотрела на него.

— Скорее пузыри золотой рыбки, чем фонтан кита, — сказала она, ушла на дюну и снова села рядом с Ханной. Шлюпка с «Серафима» была уже возле берега, ее весла поднимались и опускались, перенося шлюпку с одного гребня на другой.

— Видишь мужчин на корме? — вдруг оживилась Ханна.

Аннета заслонила глаза рукой.

— Ja, их двое.

— Вон тот. — Ханна показала на человека на корме. — Он тем вечером был с Генри Кортни. Они с одного корабля, это точно.

Рослый встал и отдал приказ гребцам.

Гребцы одновременно подняли весла и держали их в воздухе, как кавалеристы — копья. Лодка скользнула по песку и остановилась на сухом высоком месте.

— Здоровый, сволочь, — заметила Аннета.

— Это точно он.

Они смотрели, как капитан Андерсон и Большой Дэниел вылезают из шлюпки и идут по тропе к поселку.

— Пойду поговорю с матросами, — вызвалась Аннета. — Узнаю, с какого корабля наш человек и точно ли он сын пирата Фрэнки.

Ханна и Ян Олифант смотрели, как она идет по песку к шлюпке. Моряки заметили ее и принялись смеяться и в ожидании подталкивать друг друга.

— Награду для всех нас должна получить Аннета, — сказала Ханна сыну.

— Ja. Я думал то же самое. Платить будет ее приятель.

Они наблюдали, как Аннета смеется и болтает с моряками. Потом она кивнула и повела одного из них в небольшую рощу темно-зеленых молочных деревьев выше по берегу.

— Какую долю ты ей пообещала? — спросил Ян Олифант.

— Половину.

— Половину? — Его поразила такая расточительность. — Это слишком много.

Первый матрос показался из-за деревьев, завязывая веревку, державшую штаны. Товарищи иронически приветствовали его, а второй матрос выскочил из лодки и побежал под деревья, сопровождаемый свистом и аплодисментами.

— Да, многовато, — согласилась Ханна. — Она жадная сука. Вот увидишь, обслужит всех этих английских свиней.

— Ja, с меня взяла два гульдена. Жадная сука. Придется от нее избавиться, — философски заметил Ян Олифант.

— Ты прав, сын мой. Так ей и надо. Но пусть сперва получит для нас деньги.

Они терпеливо ждали на солнце, лениво обсуждая, что сделают с богатством, которое скоро будет в их руках, и наблюдали за тем, как английские матросы один за другим исчезают под деревьями и несколько минут спустя возвращаются, глуповато улыбаясь в ответ на дружеские насмешки и крики товарищей.

— Ну, что я говорила? Она обслужила всех до одного, — неодобрительно заметила Ханна, когда последний матрос вернулся к шлюпке. Несколько минут спустя из-под деревьев показалась и Аннета, стряхивая с волос и одежды песчинки. Она с самодовольным выражением на круглом розовом лице подошла к тому месту, где сидели Ханна и Ян Олифант. И села рядом с Ханной.

— Ну? — спросила Ханна.

— Капитан корабля Английской Ост-Индской компании «Серафим» сэр Генри Кортни! — провозгласила она.

— И у тебя есть свидетельства восьми его матросов, — язвительно добавила Ханна.

Аннета невозмутимо продолжила:

— Кажется, этот Генри Кортни — богатый английский дворянин. Ему принадлежит большая собственность в Англии.

Ян Олифант улыбнулся.

— Как заложник он может стоить больше десяти тысяч гульденов. Мы с моими парнями будем ждать здесь, когда он сойдет на берег.

Ханна встревожилась.

— Задерживать его ради выкупа опасно! Он мне кажется скользкой рыбой. Хватай, отруби голову и неси в ВОК. Бери награду и забудь о выкупе.

— Мертвый или живой? — спросил Ян Олифант у Аннеты.

— Ханна права, — подтвердила она.

— Моя мать права. Мертвая рыба не выскользнет из пальцев. Рыба с перерезанным горлом, — рассуждал Ян.

— Я буду ждать с тобой на берегу. И покажу его тебе и твоим парням, — сказала Ханна сыну.

— Если он снова высадится на берег, — презрительно напомнила Аннета, и Ханна опять забеспокоилась.

Груз, отправляющийся в Бомбей, сняли с «Серафима» и перевезли на «Йомен». Бочки вычистили и заново наполнили водой из ручья, бегущего вдоль склонов Столовой горы.

Пополнили запасы лампового масла, а также соли, муки, сухарей и других сухих припасов, израсходованных за долгое плавание к югу. Хэл переоснастил корабль, чтобы улучишь его ход. Экипаж был в хорошем настроении, все здоровы, сыты и счастливы, отъедаясь свежими фруктами, овощами и мясом; двадцать шесть больных цингой, после того как Хэл временно поселил их на берегу, полностью выздоровели. Они возвращались на борт оживленные, готовые продолжать плавание.

— Ухожу завтра на рассвете, — сказал Хэл капитану «Йомена» Андерсону. — Вы тоже торопитесь выйти в море?

— Не бойтесь, — заверил его Андерсон. — Я буду ждать встречи в условленном месте первого декабря.

— У меня найдется для вас хорошая работа, — пообещал Хэл. — Есть еще одно — последнее, в чем я прошу вашей помощи.

— Говорите.

— Сегодня вечером я отправляюсь на берег по очень важному для меня делу.

— Простите мое вмешательство, сэр Генри, но разве это разумно? После того как вы поделились со мной, я навел справки у властей колонии. У них к вам незакрытый счет. И если вы попадете к ним в руки, вам не поздоровится.

— Благодарю за заботу, сэр, но мое дело на берегу отложить нельзя. Когда оно будет закончено, я передам вам небольшой ящик, чтобы вы отвезли его в Бомбей от моего имени. Я буду у вас в большом долгу, если вы отправите ящик на первом же корабле из Бомбея в Англию, моему старшему сыну в Девоне.

— Можете быть абсолютно уверены, что я так и сделаю, сэр Генри.

Том и Дориан с растущим возбуждением наблюдали за приготовлениями к вылазке на берег.

Они обсуждали ее уже несколько дней. Когда Хэл начал отбирать людей и подбирать для них оружие, любопытство победило.

Подбадривая друг друга, мальчики направились к каюте отца, где, как им было известно, он закрылся со своими офицерами.

Дориан караулил на трапе, а Том прильнул к двери каюты и стал слушать. Он услышал голос отца:

— Пока я на берегу, старший на корабле вы, мистер Тайлер. Возможно, нас будут преследовать голландцы и вообще не исключено спешное возвращение, поэтому пусть экипаж шлюпки ждет нас на берегу в полной готовности. Все должны быть вооружены и готовы прийти нам на помощь. Вы тоже будьте готовы помочь нам, мистер Тайлер, и, как только мы окажемся на борту, поднять якорь и отчалить, даже посреди ночи.

Том отвел Дориана на палубу. Они поднялись на снасти и уселись рядом на грот-мачте. Сюда они уходили, когда не хотели, чтобы их подслушали.

— Сегодня вечером. Я слышал, как отец отдавал приказы офицерам. Он ведет на берег вооруженный отряд, — сказал Том младшему брату. — Теперь мы знаем, для чего этот ящик.

— Правда? — с сомнением спросил Дориан. Они вдвоем наблюдали, как группа матросов под руководством Большого Дэниела принесла этот загадочный ящик из трюма. Размером с небольшой матросский сундучок, сделан из полированного тика, прекрасно подогнан и сколочен, с крышкой на винтах.

— Конечно, знаем, — уверенно ответил Том. — Отец собирается забрать тело дедушки оттуда, где его спрятал Аболи.

Дориан сразу заинтересовался.

— Он возьмет нас с собой?

Том приподнял шапку и с сомнением почесал в затылке.

Дориан настаивал:

— Ты ведь не побоишься спросить его, Том?

Он знал, что лучший способ добиться чего-нибудь от Тома — поддразнить его.

— Еще чего! — с негодованием ответил Том. Тем не менее ему пришлось собрать всю свою храбрость, чтобы вернуться к каюте на корме.

— Говорить буду я, — шепотом сказал он Дориану и постучал в дверь.

— Войдите! — резко сказал отец и увидел, кто это. — А, вы. Каким бы важным ни было ваше дело, ребята, у меня сейчас нет времени. Вам придется прийти потом. Поговорим завтра.

Оба, сжимая шапки в руках, упрямо стояли у двери. Том показал на полированный тиковый ящик, который теперь стоял на столе в центре каюты.

— Мы с Дорианом знаем, что сегодня вечером ты хочешь забрать дедушку Фрэнсиса. Это гроб для него, который ты привез из дома.

Хэл извлекал заряд из двух пистолетов, лежавших перед ним на столе; он открыл затвор, достал пулю, пыж и пороховой заряд, собираясь заменить их. Оторвавшись от этого занятия, он поднял голову и посмотрел в серьезные лица сыновей. И вздохнул.

— Раскусили, — сказал он. — Бессмысленно отпираться.

— Мы хотим пойти с тобой, — сказал Том.

Хэл удивленно посмотрел на него, потом снова на заряды и продолжил свою работу. Старательно отмерил порох из фляжки, высыпал его в ствол и плотно утрамбовал. Потом взял из медного ящика кусок ткани и плотно завернул в него пулю. Теперь пуля точно подходила для ствола. Пистолет отличный, изготовлен Джорджем Трулоком в Лондоне. Рукоять ореховая, с выгравированными мелкими завитушками.

— Твоя рана еще не зажила, Том, — сказал он, не поднимая головы.

— Зажила, — возразил Том и коснулся бока. — Это была всего лишь царапина, ничего опасного.

Хэл сделал вид, что с восхищением разглядывает двойной замок пистолета. Пистолет инкрустирован золотом, восьмиугольный ствол с нарезкой. Эта нарезка не позволяет пуле вращаться беспорядочно и дает неслыханную точность выстрела. Хэл знал, что каждым выстрелом за двадцать шагов попадет в цель размером с ноготь.

Небольшим деревянным молотком он загнал пулю в ствол, затем вставил запал.

— Даже если так, я все равно нахожу твою мысль не слишком удачной, — сказал он.

— Это наш дед. Мы его семья, — настаивал Том. — Наш долг быть с тобой.

Он старательно подобрал слова и не раз повторял их заранее. Семья и долг — к этим двум понятиям отец никогда не относился с пренебрежением. И теперь он повел себя именно так, как рассчитывал Том. Отложил заряженный пистолет, встал и подошел к окну.

Некоторое время Хэл стоял, сцепив руки за спиной, глядя на сушу. Наконец он заговорил:

— Возможно, ты прав, Том. Ты уже достаточно взрослый и умеешь защититься в бою.

Он повернулся к братьям. Том был возбужден, лицо его сияло.

— Спасибо, отец.

Дориан напрягся в ожидании следующих слов отца.

— Но не ты, Дориан. Ты еще слишком молод. — Хэл старался ласковой улыбкой смягчить удар. — Мы не хотим лишиться тебя.

Дориана словно сломил этот отказ. У него на лице появилось убитое выражение, глаза наполнились слезами. Том резко толкнул его в бок и прошептал углом рта:

— Не плачь. Не будь ребенком.

Дориан взял себя в руки и с огромным трудом подавил слезы.

— Я не ребенок, — храбро и трагично произнес он.

«Какой красивый мальчик», — подумал Хэл, разглядывая сына.

Кожу Дориана позолотило тропическое солнце, его кудри в солнечном луче, падающем в окно, блестели, как медная проволока.

Хэла снова поразило сходство ребенка с матерью. Он почувствовал, что его решимость дрогнула.

— Я не ребенок. Дай мне доказать это, отец.

— Хорошо. — Хэл не смог отказать, хотя понимал, что это неразумно. — Можешь пойти с нами.

Лицо Дориана озарилось радостью, и Хэл поспешил уточнить:

— Только до берега. Будешь ждать нас в шлюпке с Уилом Уилсоном и остальными. — Он поднял руку, предупреждая дальнейшие возражения. — Достаточно! Никаких споров. Том, иди к Большому Дэниелу и скажи, чтобы он выдал тебе пистолет и абордажную саблю.

* * *

За час до заката они спустились в шлюпку. На берег предстояло высадиться всего четырем людям: Хэлу, Аболи, Дэниелу Фишеру и Тому. У каждого огниво и сигнальный фонарь. Под темными плащами — абордажные сабли и у каждого по два пистолета. Аболи обернул вокруг пояса и завязал большой кожаный мешок.

Расселись на банках, и Уил Уилсон дал приказ отходить. Гребцы взялись за весла, и шлюпка медленно направилась к берегу. На ее носу и корме были водружены длинноствольные фальконеты — смертоносные небольшие пушки, заряженные шрапнелью. На дне шлюпки, под ногами гребцов, лежали наготове пики и сабли.

Все молчали, весла погружались беззвучно, только вода капала с лопастей. Уил Уилсон смазал уключины. Том и Дориан молча обменивались возбужденными улыбками — вот одно из тех приключений, о которых они мечтали, о которых так часто говорили во время долгой вахты на марсе. Началось!

Ханна Макенберг лежала в роще молочных деревьев над берегом. Последние три дня с утра до вечера она торчала здесь, следя за покачивающимся на якоре «Серафимом». Трижды она видела, как приходили шлюпки с английского корабля, и разглядывала их в медную подзорную трубу, которую дал ей Ян Олифант. И всякий раз ее ждало разочарование — Хэла Кортни на борту не было.

Наконец она пала духом. Может, Аннета права? Может, он больше не сойдет на берег?

Ее сын тоже быстро терял интерес к охоте. Два дня он провел рядом с ней, наблюдая, но в конце концов утратил надежду и присоединился к своим приятелям в пивных на берегу.

Теперь Ханна наблюдала за шлюпкой с «Серафима», едва заметной в сгущающихся сумерках.

Она очень взволновалась. Он прибудет в темноте, как в прошлый раз, чтобы его никто не узнал. Она все время держала шлюпку в поле зрения подзорной трубы. Шлюпка коснулась носом берега, и сердце Ханны дрогнуло и учащенно забилось. На западном горизонте оставался лишь легкий отблеск света, когда из шлюпки на белый песок вышел высокий человек и, напряженно повернув голову, осмотрел дюны и редкие кусты.

Мгновение он смотрел прямо туда, где лежала Ханна. Луч света упал на его лицо — не узнать его черты было невозможно.

Но тут свет померк, так что даже в подзорную трубу шлюпка с экипажем казалась только темным неопределенным пятном на белом берегу.

— Это он! — выдохнула Ханна. — Я знала, что он придет.

Напрягая глаза, она смотрела, как от лодки отделилась небольшая группа. Люди пробрались между грудами плавника, нагроможденного у верхней границы прилива, и направились туда, где лежала Ханна.

Она закрыла трубу и прижалась к ближайшему стволу молочного дерева.

Люди шли молча. Они прошли так близко, что она испугалась, как бы ее не обнаружили. Без остановки, поскрипывая обувью по песку, они проследовали мимо нее на таком расстоянии, что она могла бы коснуться их ног. Поглядев наверх, она увидела лицо Хэла Кортни, освещенное последним лучом заката. Потом англичане миновали ее и исчезли в густом кустарнике, направляясь в глубь суши.

Ханна ждала несколько минут, чтобы они отошли подальше, потом вскочила и побежала по тропе, ведущей в город. В душе все пело, и она вслух восклицала:

— Теперь он мой! Я буду богата. Все деньги достанутся мне. Я разбогатею!

Цепочкой — Аболи впереди — они обогнули поселок, оставив его далеко в стороне. Когда пересекали дорогу, ведущую к Соленой реке и разбросанным фермам Констанции, не встретили ни одной живой души. Какая-то собака учуяла их и разразилась исступленным лаем, но никто их не окликнул.

Впереди показалась гора, и они начали подъем. Кусты стали гуще, но Аболи словно чутьем находил узкую звериную тропу наверх.

Густой лес закрыл звезды над головой. Хэл и Большой Дэниел изредка спотыкались, а Том — молодые глаза, острое зрение — безошибочно отыскивал путь в темноте. Аболи же вырос в лесах и шел впереди неслышно, как пантера. Неожиданно они очутились на голой плоской скале высоко над поселком.

— Привал, — объявил Хэл. Отыскивая место на поросшем лишайником камне, Том поражался тому, как высоко они забрались.

Звезды висели совсем близко — крупные клубки серебристого свечения, удивительные в своем бесконечном множестве. Внизу крошечные огоньки в окнах домов поселка казались ничтожными рядом с этим великолепием.

Том напился из кожаной бутылки, которую взял у Аболи, но никто не проронил ни слова. Однако ночь больше не была тихой. В лесу вокруг них суетились мелкие зверьки, кричали ночные птицы.

Снизу, со склона, доносился отвратительный хохот стаи гиен, рывшихся в грудах отбросов голландского поселения.

От этого звука волоски на шее Тома встали дыбом, и ему пришлось бороться с желанием приникнуть к темному надежному телу Аболи.

Неожиданно ему в лицо подул теплый ветер, и Том, подняв глаза, увидел, что на звезды наползают надвигающиеся с моря тяжелые тучи.

— Буря идет, — сказал Аболи, и тут же над голым утесом пронесся новый порыв ветра. В отличие от первого — ледяной. Том вздрогнул и плотнее запахнулся в плащ.

— Надо торопиться, — сказал Хэл, — пока нас не застала буря.

Все молча встали и двинулись в ночь под темными грозовыми тучами и сильным ветром. Деревья над головой качали ветвями.

Идя вслед за высокой фигурой Аболи, Том начал сомневаться, что кто-нибудь, даже Аболи, в силах найти в темном лесу темной ночью тайное место, покинутое двадцать лет назад.

Наконец, когда казалось, что минула уже половина ночи, Аболи остановился под крутым утесом, чья вершина терялась в темном небе.

Хэл и Большой Дэниел тяжело дышали после долгого подъема. Аболи старше всех, но он, как и Том, дышал легко.

Он наклонился и поставил фонарь на плоский камень перед собой.

Потом отодвинул решетку и занялся огнивом. Сталь ударила о кремень, поднялся столб ярких искр, и Аболи зажег фитиль фонаря. Держа фонарь высоко над головой, он продвинулся вдоль подножия утеса, светя на поросший лишайником камень.

Неожиданно в стене утеса открылась узкая щель, и Аболи довольно хмыкнул. Он протиснулся в щель — она была такая узкая, что его широкие плечи проходили с трудом.

В глубине щель была забита лианами и корнями кустов. Аболи саблей расчистил проход и, добравшись до конца расщелины, опустился на колени.

— Держи фонарь, Клиб.

Он передал фонарь Тому, и тот в его свете увидел, что расщелина завалена камнями. Аболи голыми руками извлек из стены камень и передал Дэниелу. Они работали молча и постепенно расчистили низкий естественный туннель в утесе. Когда туннель открылся полностью, Аболи повернулся к Хэлу.

— Только тебе и твоему старшему сыну подобает войти на место упокоения твоего отца, — негромко сказал он. — Мы с Дэниелом подождем здесь.

Он развязал кожаный мешок, висевший у него на поясе, протянул его Хэлу и наклонился, чтобы зажечь фитили других фонарей. Закончив, он кивнул Дэниелу, и оба отступили к началу расщелины, предоставив Хэлу и Тому выполнить свой священный долг до конца.

Они немного постояли молча. Бушевала буря, ветер развертывал их плащи, как стервятники — крылья. Фонари отбрасывали причудливые тени на скалу.

— Пойдем, парень.

Хэл провел Тома к скале, опустился на четвереньки и вполз в темное отверстие туннеля. Том передал ему фонарь и пополз следом.

Звуки бури стихли позади, а туннель неожиданно расширился в пещеру. Хэл встал на ноги. Потолок пещеры был всего в нескольких дюймах от его головы.

Том встал рядом с ним и заморгал в желтом свете фонаря. Он оказался в склепе, где пахло пылью веков, и его охватил набожный страх; стало трудно дышать, задрожали руки.

В дальнем конце пещеры возвышалась природная каменная платформа.

На ней сидела и смотрела прямо на них пустыми глазницами худая человеческая фигура. Том невольно отшатнулся и подавил всхлип, рвущийся из горла.

— Спокойней, парень.

Хэл взял его за руку. Шаг за шагом подвел к сидящей фигуре. По мере приближения фигура в свете фонаря становилась видна яснее.

Голова представляла собой череп.

Том знал, что голландцы обезглавили деда. Это Аболи, должно быть, вернул голову на плечи. На черепе видны были обрывки сухой кожи, как темная кора на хинном дереве.

С костяной головы свисали на спину длинные волосы, любовно расчесанные и заплетенные.

Том вздрогнул — пустые глаза деда словно смотрели ему в душу. Он хотел отодвинуться, но отец, крепко держа его за руку, негромко упрекнул:

— Он был хороший человек. Храбрый, великодушный. Незачем его бояться.

Тело было завернуто в черную шкуру, которую местами прогрызли насекомые. Хэл знал, что палач четвертовал уже мертвого отца, разрубив на куски топором. Аболи старательно собрал эти части и закутал в шкуру только что убитого буйвола. На полу под каменной платформой виднелись остатки маленького ритуального костра, кружок пепла и черных перегоревших веток.

— Помолимся вместе, — сказал Хэл негромко и потянул Тома за собой на каменный пол пещеры. — Отец наш небесный… — начал Хэл, и Том закрыл глаза руками и подхватил; голос его звучал все громче и увереннее, знакомые слова легко сходили с языка. — Да святится имя Твое на небе и на земле.

Молясь, Том в щели между пальцев видел собрание странных предметов. Он понял, что это погребальные подношения, которые оставил здесь Аболи много лет назад, когда предавал земле тело деда.

Среди этих предметов был деревянный крест, украшенный раковинами морского уха и обкатанными водой камешками, которые неярко блестели в свете фонаря. Грубая модель трехмачтового корабля с надписью на транце «Леди Эдвина», деревянный лук и нож. Том понял, что это символы тех сил, что господствовали в жизни его деда. Истинный Бог, большой корабль и оружие воина. Аболи выбрал дары с любовью и проницательностью.

Закончив молиться, они помолчали, затем Хэл открыл глаза и поднял голову. Он негромко заговорил со скелетом, сидящим над ними на каменной платформе.

— Отец, я пришел, чтобы забрать тебя в Хай-Уэлд.

Он положил на платформу мешок.

— Держи его открытым, — приказал он Тому, потом наклонился к телу отца и поднял его. Тело оказалось удивительно легким.

Сухая кожа треснула, и небольшие ее частички и клочки волос отпали. Столько лет спустя никакого запаха разложения не было, пахло только грибами и пылью.

Хэл ногами вперед уложил тело в мешок, так что высовывалась только голова. Погладил длинные, черные с проседью пряди.

Этот жест поразил Тома любовью и уважением, которые он выдавал.

— Ты любил его, — сказал он.

Хэл посмотрел на сына.

— Если бы ты его знал, ты бы тоже его любил.

— Я знаю, как люблю тебя, — ответил Том, — поэтому могу догадаться.

Хэл одной рукой обнял Тома за плечи и на мгновение крепко прижал к себе.

— Моли Бога, чтобы тебе никогда не пришлось исполнять ради меня столь тягостную обязанность, — сказал он, накрыл голову Фрэнсиса Кортни мешком и прочно завязал кожаный ремешок. Потом встал.

— Теперь нам пора, Том. Уйдем, прежде чем буря начнет бушевать в полную силу.

Он поднял мешок, осторожно взвалил на плечо, пригнулся и углубился в туннель, выводящий из пещеры.

Аболи ждал у выхода; он сделал такое движение, будто хотел облегчить Хэлу тяжесть его ноши, но Хэл покачал головой.

— Мы понесем его сами, Аболи. Веди нас с горы.

Спуск оказался труднее подъема. В темноте, в реве ветра легко было сбиться с тропы и упасть в пропасть или наткнуться на предательскую осыпь и сломать ногу. Но Аболи уверенно шел сквозь ночь, и наконец Том почувствовал, что уклон уменьшается, а скала и неустойчивые булыжники под ногами сменились прочной почвой, а потом скрипящим песком.

Яркая молния разорвала тучи и на мгновение превратила ночь в ясный полдень.

В это мгновение они увидели перед собой залив — его поверхность кипела и пенилась, выметывая белые шапки волн. Потом их снова окружила тьма, и на землю, оглушая, обрушились раскаты грома.

— Шлюпка на месте, — с облегчением крикнул Хэл, стараясь перекрыть ветер. На сетчатке его глаза отпечаталось четкое изображение шлюпки. — Окликни их, Аболи!

— «Серафим»! — крикнул Аболи в ночь, и услышал из бури ответ:

— На судне!

Это был голос Уила Уилсона, и они двинулись по дюнам вниз. Ноша Хэла, в начале спуска обманчиво легкая, теперь пригибала его к земле, но он отказывался отдать ее. Тесной группой они добрались до подножия дюны. Аболи открыл сетку фонаря и посветил в сторону берега.

— К оружию! — отчаянно крикнул он, увидев в свете фонаря, что их окружили темные фигуры — людей или зверей, он не понял. — Защищайтесь!

Все отбросили плащи и обнажили клинки, инстинктивно встав в круг, спина к спине, лицом наружу; острия их сабель образовали стальное кольцо.

Снова ударила молния, ослепительный свет расколол низкие тучи, осветил песчаный берег и бурные воды. Стал виден ряд зловещих фигур, которые бежали к ним. Свет блеснул на их обнаженных клинках, на дубинах и копьях, которыми они потрясали, и на мгновение выхватил из тьмы их лица. Все это были готтентоты, ни одного голландца.

Глядя на приближающегося к нему человека, Том испытал приступ суеверного страха. На него бежало отвратительное чудовище из кошмарного сна. Длинные пряди его черных волос извивались на ветру, как змеи, вокруг страшного лица, со шрамом через раздутый нос и лиловые губы обезображенного перекошеного рта, из которого текла слюна. Глаза горели яростью. Эта тварь бежала к Тому.

Тут их снова обступила тьма, однако Том заметил, как этот человек занес саблю над головой; предвидя удар, он развернул плечи и нырнул под клинок. Мимо уха просвистело лезвие, громко выдохнул нападавший, вложивший всю силу в этот удар.

И тут ему вспомнились уроки Аболи. Том сделал ответный выпад, ориентируясь на хриплое дыхание противника, и почувствовал, как его клинок погрузился в плоть; он испытал неведомое прежде чувство и поразился. Противник закричал от боли, а на Тома нахлынула свирепая радость. Он отскочил, переменил положение ног, быстрый, как кошка, и снова сделал выпад вслепую. И снова попал, ощутил, как сталь вошла в плоть и стукнулась о кость. Человек заорал, и Том впервые в жизни познал бешеное возбуждение битвы.

В небе сверкнула молния, и Том увидел, как его противник покачнулся и выронил саблю на песок.

Он сжимал свое изуродованное лицо. Щека была рассечена до кости, и кровь, черная в голубом свете, как смола, лилась по подбородку и капала на грудь.

При той же вспышке молнии Том увидел, что отец и Аболи убили своих противников — те лежали на песке, один конвульсивно дергался, другой свернулся клубком, обеими руками зажимая рану; рот его был раскрыт в неслышном крике боли.

Большой Дэниел сражался, отвечая ударом на удар; его противником был высокий мускулистый чернокожий, голый по пояс, его тело блестело, как шкура угря. Но прочие нападающие пятились, испуганные отчаянным сопротивлением небольшой группы оборонявшихся. Тьма сомкнулась над ними, как захлопнувшаяся дверь, Том почувствовал на предплечье пальцы Аболи и услышал совсем рядом его голос:

— Назад к шлюпке, Клиб. Не отставай.

Они наугад побежали по мягкому песку, налетая друг на друга.

— Том с нами?

В хриплом голосе отца слышалась тревога.

— Я здесь, отец! — крикнул Том.

— Слава Богу! Дэнни!

Большой Дэниел, должно быть, убил своего противника, потому что его голос прозвучал четко и совсем близко.

— «Серафим»! — закричал Хэл.

— За мной, «Серафим»! — послышался ответный крик Уила Уилсона, и снова молния осветила всю картину. Их четверку отделяло от шлюпки, стоящей на краю бурного моря, еще сто ярдов. Восемь ожидавших их матросов во главе с Уилом Уилсоном бежали навстречу, размахивая пиками, саблями и абордажными топорами. Но орава готтентотов, точно свора охотничьих псов, окружала четверых моряков.

Том оглянулся и увидел, что тот, кого он ранил, пришел в себя и бежит к нему во главе своры. Хотя его лицо было в крови, он размахивал саблей и издавал воинственный клич на незнакомом языке. Он выделил Тома и бежал прямо к нему.

Том попытался подсчитать, сколько у них противников. Человек девять-десять, решил он, но тьма снова сомкнулась, прежде чем он смог определить точно.

Отец и Уил Уилсон перекрикивались, чтобы не терять связь друг с другом. Две группы наконец соединились. Хэл немедленно отдал приказ:

— Встречаем их. Засадный строй!

Даже в темноте они превосходно выполнили маневр, который так часто разучивали на палубе «Серафима».

Плечом к плечу встретили они нападение, которое обрушилось на них, как волна из тьмы. Слышался звон металла о металл, крики и проклятия сражающихся. И тут снова сверкнула молния.

Ханна сидела на краю рощи молочных деревьев с пятнадцатью людьми Олифанта. Ночь оказалась для них слишком долгой, из-за грозы тянуло в сон, и их охватила скука. Они отползли в глубь рощи в поисках защиты от ветра и, свернувшись, улеглись спать. Их разбудили крики и шум схватки. Они похватали оружие и теперь выбегали из-под деревьев.

Молния осветила сражающихся, две группы одинаковой численности; они дрались на берегу, совсем рядом со шлюпкой. В свете той же вспышки Ханна ясно увидела Генри Кортни.

Стоя в первом ряду сражающихся, лицом к ней, он высоко поднял саблю правой рукой и обрушил на голову одного из готтентотов.

— Dis hotn! — закричала Ханна. — Это он! Десять тысяч гульденов за него! Kom, kerels! Идемте, парни!

Размахивая вилами, которыми была вооружена, она побежала вниз по дюне. Ее пример вдохновил мужчин, медливших на краю рощи.

Орущей, воющей толпой они ринулись за ней.

Дориан оставался в шлюпке один. Когда началась схватка, он спал на дне, свернувшись, но теперь пробрался на нос и наклонился к фальконету.

Глаза у него еще слипались, но при вспышке молнии он увидел окруженных врагами отца и Тома; увидел, как по дюнам к ним бежит новая толпа неприятелей.

На «Серафиме» Аболи показывал Тому, как поворачивать фальконет на вращающемся основании и нацеливать его и как стрелять.

Дориан жадно следил за ними и клянчил: дай выстрелить. Но неизменно получал досадный ответ:

— Ты еще слишком маленький. Подрастешь, тогда…

И вот возможность, о которой он мечтал, к тому же отец и Том нуждаются в его помощи. Дориан протянул руку к фитилю, лежавшему в корытце с песком на дне лодки у пушки. Уил Уилсон зажег фитиль и положил его рядом как раз на такой случай. Дориан взял его одной рукой, другой схватил длинную веревку фальконета и с ее помощью развернул орудие в сторону криков и воплей толпы, бегущей вниз по дюне. Посмотрел вдоль ствола, но прицела не увидел; в темноте не было видно и цели.

Над головой раскатился гром, молния ярко осветила берег. Дориан увидел бегущих прямо перед стволом — их возглавляла сказочная ведьма, страшная старуха, размахивающая вилами; длинные седые волосы летели за ней, белые груди выскочили из корсета и болтались, лицо было изуродовано возрастом и пьянством, и она дико орала. Дориан прижал горящий фитиль к отверстию у начала ствола, и из жерла вырвался столб пламени в двадцать футов длиной, а с ним полный заряд картечи, каждая пуля размером с человеческий глаз; пули полетели на берег. Расстояние было как раз таким, чтобы заряд захватил возможно большее пространство. И первой на его пути оказалась Ханна — дюжина свинцовых пуль разорвала ей грудь, а одна ударила в середину лба, сорвав верхнюю часть черепа, как скорлупу яйца. Ее отбросило назад на белый песок, а с нею упали еще шестеро из ее войска. Остальных тряхнуло взрывной волной. Те, что устояли на ногах, с криками ужаса кинулись назад под защиту рощи. Остальные, ошеломленные, толпились в смятении, спотыкаясь о мертвых товарищей, не зная, что делать дальше. Многие были ранены.

Горящий пыж из фальконета попал в длинный ряд сухого плавника у верхней границы песчаного берега.

Быстро вспыхнуло пламя и, раздуваемое ветром, ярко разгорелось, разбрасывая голубые искры из-за кристаллов соли; оно озарило берег дрожащим, мерцающим светом.

Схватка перемещалась вперед и назад. Хотя преимущество нападающих стало меньше, они все еще значительно превосходили числом Хэла и его людей.

Хэл бился сразу с тремя — они окружили его, как стая гиен раненого льва. Он сражался за свою жизнь и не мог даже посмотреть в сторону сына.

Ян Олифант намерен был отомстить за разрубленную щеку и напал на Тома, гневно крича и бранясь, исступленно размахивая саблей. Том отступал; могучий готтентот превосходил его ростом, силой и длиной рук. В эти роковые секунды Том был предоставлен сам себе — он не мог рассчитывать на помощь Аболи, Дэниела или даже отца. Этой ночью он станет мужчиной — или умрет на пропитанном кровью песке. Он боялся, но страх не лишил его рассудка.

Скорее этот страх добавил силы его руке. Том почувствовал в себе нечто такое, о чем до этой минуты и не подозревал.

В бою он обнаруживал природную грацию, которой научил его Аболи за долгие годы тренировок. Теперь, когда горящий плавник освещал берег, Том почувствовал, что к нему возвращается уверенность.

Ощущение стали в руке помогало понять, что противостоящий ему гигант — драчун и скандалист, но не фехтовальщик, хотя руки у него необыкновенно сильные, а удар непреодолим, как лавина.

Том не сплоховал и не попробовал ответить ударом на удар. Напротив, он предугадывал каждый яростный, размашистый удар. Ян Олифант сражался бесхитростно, его горящий взгляд и перекошенное окровавленное лицо, то, как он переставлял ноги и расправлял плечи перед ударом — все это ясно выдавало его намерения.

Поэтому когда клинок устремлялся к голове Тома, тот встречал его в воздухе, но не пытался остановить, а легко отводил в сторону, так что сталь пролетала в дюйме от его головы, не причинив вреда. Всякий раз как Том проделывал это, гнев все сильней овладевал Яном Олифантом и наконец совершенно ослепил его. Он обеими руками поднял саблю над головой и устремился на Тома, ревя, как самец-тюлень во время гона.

Он не пытался защититься от контрудара, и его корпус был совершенно открыт.

Хэл ранил одного из противников, коснувшись в контрвыпаде его плеча. Тот закричал, отшатнулся и выронил саблю, схватившись за рану. Два других готтентота, наседавшие на Хэла, дрогнули и отступили. Хэл получил возможность оглянуться на освещенный мерцающим пламенем берег.

Сердце у него екнуло, когда он увидел, что Том стоит перед нападающим на него гигантом, предводителем готтентотов. Они были слишком далеко, чтобы Хэл успел вмешаться до того, как Ян Олифант нанесет удар. Он хотел выкрикнуть предупреждение, но заставил себя промолчать. Это только отвлекло бы Тома.

Том был бледен, как песок у них под ногами, но его лицо было напряженным и решительным, глаза внимательными и ярко блестели; без тени страха смотрел он на занесенную саблю. Хэл ожидал, что Том отступит перед натиском огромного зверя. Поворот плеч и положение стройного тела свидетельствовали именно о таком намерении. Но Том вдруг левой ногой шагнул вперед, и его клинок, как стрела, устремился прямо к горлу Яна Олифанта. У рослого противника не было времени зарубить Тома или отразить удар. Острие сабли Тома попало точно в ямку у горла, на дюйм выше того места, где соединяются ключицы. Оно вошло глубоко в тело, пробило горло Яна Олифанта, отыскало соединение двух позвонков и перерезало его. Клинок продолжал движение, пока его окровавленное острие не высунулось из затылка.

Занесенная сабля выпала из пальцев Яна Олифанта, к которым не доходили по нервам сигналы мозга, он раскинул руки, так что они на мгновение образовали широкий крест на фоне пламени. Затем Ян Олифант упал навзничь, уже безжизненным телом грянувшись о песок. Движение мертвеца, его тяжесть и инерция освободили саблю Тома; из проткнутого горла противника с силой вырвался воздух, а вместе с ним высокий столб розовой пены.

Все на берегу на мгновение застыли, уставившись на уродливое тело. Затем один из готтентотов, противостоящих Хэлу, в ужасе закричал, повернулся и побежал вверх по дюне. Через мгновение все остальные в панике устремились за ним, оставив мертвых и раненых лежать на песке.

Том по-прежнему смотрел на человека, которого убил.

Лицо его скривилось, он задрожал от потрясения и освобождаясь от страха и гнева. Хэл сразу подошел к нему и обнял за плечи.

— Отличный бой, парень, — сказал он.

— Я убил его! — недоверчиво прошептал Том.

— Раньше, чем он убил тебя, — ответил Хэл. Он осмотрел своих рассыпавшихся по берегу людей.

— Кто выстрелил из фальконета? — крикнул он, перекрикивая ветер. — Это спасло нас всех!

— Не я.

— И не я.

Все повернулись к шлюпке и посмотрели на маленькую фигуру на ее носу.

— Ты, Дориан? — удивленно спросил Хэл.

— Да, отец.

Дориан еще держал в руке дымящийся фитиль.

— Два львенка старого льва, — негромко сказал Аболи. — А теперь пора уходить, пока гарнизон не заинтересовался выстрелами и огнем.

И он показал на горящий плавник.

— Мы кого-нибудь потеряли? — крикнул Хэл.

— Я видел, как упал Дик Фостер, — крикнул в ответ Уил Уилсон и подошел к телу. В груди моряка была страшная рана. Уил потрогал сонную артерию на горле.

— Умер.

— Еще кто-нибудь? — спросил Хэл.

— Нет, только один, — ответил Уил.

Хэл почувствовал облегчение. Могло быть гораздо хуже — он мог потерять сына или друга.

— Ну хорошо. Отнесите Дика в шлюпку. Когда выйдем в море, похороним его по-христиански.

И он поднял кожаный мешок с останками отца.

— Что делать с этим сбродом? — Большой Дэниел пнул раненого готтентота, и тот застонал. — Надо бы перерезать им глотки.

— Оставь их. Не стоит терять время.

Хэл огляделся и увидел, что у половины матросов мелкие порезы и уколы, но никто и не думает жаловаться на это. Он впервые видел их в бою. «Хороший боевой экипаж, — с удовлетворением подумал он. — Они постоят за себя и перед Джангири, и перед другим врагом».

— Назад к шлюпке! — приказал он. Четверо матросов подняли тело Дика Фостера, уважительно перенесли его и уложили на дно шлюпки. Хэл положил рядом с ним кожаный мешок и прыгнул на корму, заняв свое место у руля.

Матросы подхватили шлюпку и понесли ее к воде легко, словно плетеную рыбачью лодку. Первая же волна высоко подбросила нос, и все попрыгали в шлюпку и взялись за весла.

— За весла! — крикнул Хэл, и следующая волна перелилась через нос; все оказались по колено в воде.

— Грести! — приказал Хэл, и шлюпка устремилась вперед, под немыслимым углом поднимаясь на гребень следующей волны. Она достигла вершины, на мгновение остановилась, едва не перевернувшись, и рухнула вниз, в желоб между волнами.

— Грести! — взревел Хэл, и шлюпка вырвалась на открытую воду, где волны были высоки, но не столь круты. Половина матросов оставила весла и принялась вычерпывать воду, а остальные гребли к далекому «Серафиму».

— Дориан! — подозвал сына Хэл. — Сядь-ка со мной.

Он закутал сына полой плаща и под его прикрытием обнял Дориана.

— Как ты научился стрелять из фальконета?

— Мне показал Том, — неуверенно ответил Дориан. — Я поступил неправильно?

— Ты поступил хорошо. — Хэл крепче прижал его к себе. — Бог свидетель, ты не мог поступить лучше.

Хэл отнес кожаный мешок в кормовую каюту.

Сыновья последовали за ним, с их одежды на палубу лилась морская вода. «Серафим» раскачивался на якоре, буря нещадно трепала его.

Хэл положил мешок с его драгоценным содержимым на стол рядом с гробом. Винты, державшие крышку, были уже отвинчены, и потребовалось всего несколько секунд, чтобы извлечь их.

Хэл снял крышку и отложил в сторону. Осторожно уложил кожаный мешок в гроб. Пришлось повернуть его, чтобы уместился; потом Хэл обложил труп отца паклей, чтобы хрупкие кости не сломались во время долгого плавания.

Том помог вернуть крышку на место. Он взял из рук отца отвертку.

— Предоставь эту честь мне, отец.

— Ты ее заслужил, — согласился Хэл. — Вы оба заслужили. Пусть Дориан поможет тебе.

Он протянул младшему сыну другую отвертку из ящика с инструментами и смотрел, как сыновья закрепляют крышку гроба.

— Мы отслужим по вашему деду христианскую службу, когда уложим его в каменный саркофаг в склепе в Хай-Уэлде; этот саркофаг я приготовил двадцать лет назад, — сказал он, гадая, будут ли в тот день его сыновья вместе. Он смотрел, как они заканчивают работу, и его одолевали мрачные сомнения.

— Спасибо, — просто сказал он, когда они закончили. — Идите переоденьтесь в сухое. Потом загляните на камбуз, сумел ли кок в такую погоду разжечь огонь. Пусть даст вам поесть и выпить чего-нибудь горячего.

У двери он остановил Дориана.

— Мы больше никогда не будем звать тебя ребенком, — сказал он. — Сегодня ты доказал, что ты мужчина во всем, кроме роста. Ты спас нас всех.

Улыбка Дориана была такой сияющей и даже со свисающими на лицо мокрыми локонами он казался таким прекрасным, что у Хэла сжалось сердце.

Вскоре он услышал, как братья разговаривают в соседней крохотной каюте, которую освободили дочери Битти; потом на трапе послышались торопливые шаги — братья отправились докучать коку.

Хэл зажег две свечи и поставил на крышку отцовского гроба. Потом встал на колени перед гробом и начал долгое бдение. Иногда он молился вслух о мире для души отца и об отпущении его грехов.

Один или два раза он начинал негромко разговаривать с ним, вспоминал случаи из их совместной жизни, снова переживал ужас и боль страшной смерти сэра Фрэнсиса. Хотя ночь была долгой и он устал и замерз, бдение кончилось, лишь когда рассвет, серый из-за бури, прокрался в окно каюты. Тогда Хэл встал и поднялся на палубу.

— Доброе утро, мистер Тайлер. Созовите обе вахты и готовьте корабль к отплытию! — крикнул он, перекрывая шум ветра. Матросы высыпали на ходившую ходуном палубу. Вахта с бака занялась кабестаном, защелкали собачки храповика, принимая якорную цепь. Тем временем другие матросы поднялись на ванты и занялись снастями и парусами.

Хэл приказал ненадолго распустить фок, чтобы дать кораблю возможность вытащить лапы якоря из песчаного дна, потом снова свернул парус, когда корабль освободился. Он долго слушал, как щелкают собачки кабестана, все быстрее и быстрее, пока звук не превратился в сплошной частый треск — по мере того как поднимался якорь и канат исчезал в клюзе.

— Поднять паруса! — отдал приказ Хэл.

Как только паруса были подняты, ветер сразу туго наполнил их. «Серафим» вздрогнул, а когда Хэл приказал повернуть руль, с готовностью подчинился и заплясал на волнах. Матросы на мачтах радостно закричали. Мгновение спустя с марса послышался голос Тома:

— На палубе! Шлюпка!

— Где? — крикнул в ответ Хэл.

— Отходит от берега. Две шлюпки. Нет, три!

Хэл подошел к поручню и приставил к глазу подзорную трубу.

Серое море было усеяно белыми шапками пены. Низкие тучи ползли по небу, закрывая вершину горы. Он разглядел три шлюпки, борющиеся с прибоем и ветром; разбрасывая носом пену, они направлялись к «Серафиму».

— Гости, капитан, — сказал рядом Нед Тайлер.

Хэл улыбнулся и навел подзорную трубу на резкость. Стали видны голландские мундиры и блеск штыков.

— Едва ли они скажут нам что-нибудь, что мы хотели бы услышать, мистер Тайлер.

Он резко сложил трубу. Очевидно, это солдаты из крепости. Их привлекло ночное сражение на берегу. Хэл повернулся к далеким шлюпкам спиной и улыбнулся, отдавая следующий приказ.

— Проложите курс так, чтобы мы прошли мимо «Йомена», оставив его с левого борта, мистер Тайлер.

В полукабельтове от «Йомена» «Серафим» лег в дрейф и спустил шлюпку. Она плясала на волнах рядом с кораблем, в нее опустили тиковый ящик, следом спустился сам Хэл и взял руль, приказав грести к стоящему на якоре «Йомену».

Андерсон стоял у борта. Хэл влез на кормовую банку и окликнул его:

— У меня для вас груз.

— Готов принять, — крикнул в ответ Андерсон, и его экипаж спустил с грот-реи снасть. Шлюпка встала под ней и, работая быстро и ловко, матросы прикрепили к тросу тиковый ящик.

— Поднимай! — крикнул Хэл, и гроб его отца, раскачиваясь, поплыл на палубу «Йомена».

— Я в большом долгу перед вами, сэр! — крикнул Хэл на палубу высоко над собой.

— Рад помочь, сэр, — ответил Андерсон. — Желаю вам попутного ветра.

Он приветственно коснулся края шляпы.

— До встречи, — ответил Хэл.

И тут над поручнем показалась голова Гая. Он был бледен, как будто уже испытывал первые приступы морской болезни. Тем не менее он храбро улыбнулся и помахал над головой шапкой.

— Прощай, отец, и до встречи в Бомбее.

— Прощай, — ответил Хэл и почувствовал острую боль, вызванную этим расставанием. «Я бы хотел, чтобы судьба была к нам добрее», — подумал он и ободряюще улыбнулся Гаю, стараясь выразить свою любовь и надежду; но почти сразу ему пришлось все внимание уделить трудной задаче возвращения на «Серафим».

* * *

Хотя мачты «Серафима» раскачивались, словно большой маятник, и подъем вверх был трудным и опасным, Том и Дориан наверху, на марсе, оставались в безопасности. Оттуда они смотрели на палубу «Йомена». «Серафим» проходил так близко, что можно было различить выражение лиц пассажиров и экипажа.

— Вон Гай! — Дориан сорвал шапку и помахал брату. — Эй, Гай! Наверху, Гай!

Гай поднял голову и посмотрел наверх. Руки его оставались за спиной, на лице не было улыбки.

— Почему он мне не ответил? — жалобно спросил Дориан. — Я его ничем не обидел.

— Не волнуйся, Дориан. Он ненавидит не тебя, а меня, — спокойно ответил Том, холодным взглядом отвечая на взгляд брата-близнеца.

За Гаем небольшой тесной компанией стояла семья Битти.

Несколько дней назад они вместе с Гаем переселились на «Йомен», собираясь плыть в Бомбей. Каролина стояла в нескольких шагах от остальной семьи, и Том разглядел ее повнимательнее. Она прекрасно смотрелась на фоне окружающих, ветер трепал ее юбки и ленты шляпы, одной рукой девушка придерживала шляпку, волосы на ветру плясали по щекам, глаза блестели, когда она смотрела на второй корабль.

— Каролина! — крикнул Том. — Здесь! Наверху!

В него вселился дьявол, и он кричал, чтобы разозлить близнеца, а не по какой-либо другой причине.

Каролина подняла глаза и увидела его высоко на марсе. Чуть приплясывая от возбуждения, она замахала свободной рукой.

— Том! — Ветер отнес ее голос, но острые глаза Тома прочли это слово по движениям ее губ. — Удачи!

Гай повернулся на ее голос и подошел. Он не коснулся ее, только вызывающе и воинственно посмотрел на брата.

«Серафим» распустил еще паруса, резко накренился и полетел по ветру. Фигуры на палубе «Йомена» уменьшились и вскоре исчезли из вида. Братья смотрели с марса на второй корабль, пока тот не стал точкой на далеком горизонте, почти скрытый темной горой и грядами мрачных темных туч.

— Теперь остались только мы с тобой, — печально сказал Дориан.

Том не ответил. Он не нашел, что сказать.

— Ты не забудешь свою клятву? — настойчиво спросил Дориан. — Ты никогда не оставишь меня?

— Не забуду, — сказал Том.

— Это была самая страшная клятва, — напомнил Дориан. — Крепче любой другой.

— Знаю, — ответил Том и повторил: — Я не забуду.

И потер маленький белый шрам на пальце.

Выйдя из Столового залива, «Серафим» двадцать три дня не видел ни суши, ни солнца. Корабль шел под потоками тропического ливня, такого густого, что казалось, океан занял место небес и падает на палубу. Дождь шел днем и ночью без перерыва. В таких условиях даже навигационные наблюдения Хэла стали отрывочными и бессодержательными, и он полагался только на маршрутную доску и математические расчеты.

— Обычно этот океан спокойный и солнечный, — заметил Аболи, глядя на низко нависшие темные тучи. — Морские дьяволы кувыркаются.

— Да, где-то на востоке большое волнение, — согласился Нед Тайлер. — Ветер вращает нас, как колесо, и все время меняет направление удара.

— Мы встречались с такими ветрами и раньше, — напомнил Большой Дэниел. — Они крутятся около нас, как волчок. Я слышал, на этих широтах и в это время года они не редкость. Но мы не в центре…

Он замолчал при виде гигантской волны, больше прочих: она с тяжким достоинством надвигалась на корабль и была так велика, что «Серафим» казался рядом с ней карликом; гребень волны вздымался выше формарса. Зияющая пропасть между этой волной и следующей была в лигу шириной.

Хэл оставил свое место у подветренного борта и быстро прошел к рулю.

— Поворот на два румба, — спокойно приказал он. — Навстречу волне!

Волна подняла их, и они на долгие мгновения зависли над пропастью.

Люди у руля затаили дыхание, потом одновременно выдохнули, когда «Серафим» вздернул нос.

— Мистер Фишер прав, — кивнул им Хэл. — Эта буря исходит из центра, который от нас отделяют сотни морских миль. Она проносится над всем океаном из конца в конец. Но, хвала Господу, мы не в ее центре. Там сила ветра, вероятно, способна сорвать грот-мачту, даже если на ней ни клочка парусов.

Снова заговорил Большой Дэниел:

— На одном из Маскаренских островов я видел, как такой дьявольский ветер с корнями вырвал пальму и на милю отнес ее в море. Она летела, как воздушный змей.

— Молитесь, чтоб выглянуло солнце, — Нед Тайлер посмотрел на низко нависшие тучи, — чтобы мы смогли по крайней мере определить свое положение.

— Я далеко отвернул корабль от суши. — Хэл посмотрел на нактоуз, потом на запад. — Мы должны быть не менее чем в двухстах милях от Африканского континента.

— Но Мадагаскар — один из самых больших островов в мире, он почти в десять раз больше Ирландии и лежит прямо поперек нашего маршрута, — негромко заметил Нед Тайлер, так чтобы не слышал рулевой. Незачем тревожить экипаж обсуждением опасностей навигации.

И тут с мачты послышался крик:

— Палуба! Что-то на плаву! Прямо по правому борту.

Офицеры всмотрелись вперед, и Хэл в рупор закричал:

— Мачта! На что это похоже?

— По высоте — на корабль или… — Впередсмотрящий замолк, потом возбужденно воскликнул: — Нет, это шлюпка, но почти затопленная. И в ней люди.

Хэл торопливо прошел на нос и перепрыгнул на бушприт.

— Да, клянусь Господом, — сказал он. — Судя по виду, потерпевшие крушение. Живые к тому же, я отсюда вижу, как один шевелится. Приготовиться к спуску шлюпки. Надо их подобрать.

Подвести «Серафим» к маленькой лодке в таком море, при таком ветре — задача трудная и опасная, но наконец Хэлу удалось спустить шлюпку и отправить Большого Дэниела с командой на выручку терпящим бедствие. В потрепанном суденышке было всего два человека. Саму шлюпку Дэниел оставил — ее проще было бросить, чем поднять на борт.

Двоих выживших подняли в боцманском кресле, потому что они были слишком слабы, чтобы подниматься по лестнице.

Доктор Рейнольдс осмотрел лежащих на палубе. Оба были в полусознании. Соль разъела кожу на их лицах. Глаза так опухли, что закрылись и почти не видели, языки посинели и распухли от жажды — они заполняли весь рот и торчали между зубами.

— Прежде всего им нужна вода, — сказал врач. — Потом я пущу им кровь.

Распухшие языки мешали спасенным пить, поэтому доктор Рейнольдс вставлял им в горло медную спринцовку и впрыскивал воду. Потом он густо смазал жиром их разъеденные солью губы, лица и руки. Все это произвело волшебное действие на младшего — через два часа он настолько оправился, что смог говорить. Однако старший не приходил в сознание, и, казалось, жизнь быстро покидала его. По приглашению доктора Рейнольдса Хэл прошел в угол оружейной палубы, где на соломенных тюфяках лежали спасенные. Он присел рядом и наблюдал, как врач пускает кровь младшему пациенту.

— Следовало бы выпустить еще пинту, — сказал Рейнольдс Хэлу, закончив, — но он быстро поправляется, а я всегда был сторонником консервативного лечения. Одной пинты хватит.

Он залепил рану комком смолы и перевязал чистой тряпкой.

— Старший гораздо хуже. У него я возьму две пинты.

И он занялся неподвижной фигурой второго пациента.

Хэл видел, что молодому человеку действительно лучше после лечения; наклонившись к нему, он спросил:

— Ты говоришь по-английски?

— Да, капитан. Говорю, — прошептал матрос. Невозможно было не узнать валлийский акцент.

— Как тебя зовут, парень, и с какого ты корабля?

— Таффи Эванс, прошу прощения, капитан. С корабля «Нил» «Джон Компани», да смилостивится над ним Господь.

Хэл неторопливо и осторожно расспрашивал и постепенно узнал всю историю. Опасаясь пиратов, «Нил» в конвое с двумя другими кораблями шел из Бомбея в Англию с грузом тканей и пряностей, когда попал в сильный шторм в ста лигах севернее Маскаренских островов. Под действием сильного ветра и гигантских волн «Нил» потерял остальные корабли конвоя и набрал много воды в трюм. На пятый день, во время второй полувахты, корабль снова попал в бурю. Отяжелев от воды в трюме, он перевернулся и затонул. Конец был таким быстрым, что лишь горстка людей сумела спастись в шлюпке, но у них не было ни воды, ни пищи, и большинство вскоре погибли. Спустя двенадцать дней в живых оставались лишь двое.

Пока спасенный рассказывал, доктор Рейнольдс выпустил второму пациенту две пинты крови и только послал помощника вылить кровь за борт, как огорченно воскликнул:

— Черт побери, бедняга умер! Я так надеялся его спасти. — И он занялся Таффи Эвансом. — Думаю, этого мы вытащим.

— Когда совсем поправишься, для тебя найдется место на корабле, с полной оплатой и долей призовых денег. — Хэл пригнулся под низкой палубой. — Запишешься в наш экипаж?

Таффи со слабой улыбкой коснулся лба.

— С радостью, капитан. Я обязан вам жизнью.

— Добро пожаловать на борт, моряк.

Хэл поднялся на палубу и легко прошел по кораблю, качающемуся на волнах. Этих потерпевших крушение они нашли, конечно, случайно. Такая же случайность и шторм, который постепенно стихает.

Но это предлог для того, что он задумал.

Тщательно обмозговав все подробности своего плана, он собрал в своей каюте офицеров. Они расселись вокруг стола, на котором лежали карты.

— Как вы все знаете, уже двести лет вся торговля на Берегу Лихорадок сосредоточена здесь, — он показал на небольшой архипелаг, отмеченный на карте. — Занзибар. Разумно начать поиски Джангири именно отсюда.

Все собравшиеся уже плавали в этих морях и знали, что три небольших острова группы Занзибар расположены идеально для плаваний в Индию, Красное море и Персидский залив и всего несколькими лигами отделены от африканского побережья. Острова лежат в полосе муссонов, которые к концу сезона меняют направление. Юго-восточный муссон несет корабли из Индии к Африке, а когда сезон меняется, северо-западный муссон обеспечивает обратное плавание. Вдобавок на главном острове Занзибарской группы, Унгула, есть прекрасная безопасная гавань, и даже в самый гибельный сезон дождей эта местность относительно свободна от страшных малярийных комаров, которые превращают африканское побережье в смертельную западню. С самого возвышения ислама это место оставалась пакгаузом на пути к Африке и Индийскому океану и рынком, где продавались африканские товары: рабы, золото, слоновая кость, каучук и драгоценные благовония.

Почтительно заговорил Уил Уилсон:

— У них в плену я часто слышал, как пираты говорили о Занзибаре. Похоже, они частенько продают здесь добычу, пленных на рынках рабов и пополняют запасы снаряжения и продовольствия.

— Вам не показалось, что Джангири обосновался в Занзибаре? — спросил Хэл.

— Нет, капитан. Мне кажется, поступив так, он попал бы под власть оманского султана. Я считаю, что у Джангири есть другое тайное логово, а Занзибар он использует для торговли.

— Я с самого начала наших поисков собирался посетить Занзибар. Однако не знал, как объяснить присутствие английского корабля так далеко от обычных торговых маршрутов между Индией и Доброй Надеждой.

Хэл осмотрел круг внимательных лиц и заметил, как кивнули Большой Дэниел и Нед Тайлер.

— Действительно, если бы мы приплыли в Занзибар, через неделю все побережье знало бы, что прибыла эскадра охотников на пиратов, и Джангири скрылся бы. Мы ни за что не заставим его вступить в бой, если не найдем надежную, невинную причину своего появления в тех водах. Эту причину дал нам шторм, — продолжал Хэл. — А потерпевшие крушение, которых мы подобрали, подсказали и повод.

Все с любопытством посмотрели на него.

— И что же вы расскажете консулу в Занзибаре? — спросил Нед Тайлер.

— Скажу, что мы — часть злосчастного конвоя из Бомбея, в который входил и злополучный «Нил». Что у нас ценный груз. Придумаю такие подробности о наших сокровищах, что у Джангири, как только он услышит это, слюнки потекут.

Все весело рассмеялись, представив себе эту картину.

— Мы угодили в самый центр сильной бури и пострадали, как «Нил». — Хэл через стол взглянул на Неда Тайлера. — Мы уже скрыли основную часть вооружения, но сейчас я хочу, чтобы вы убрали часть реев и парусов; наша оснастка и состояние корпуса должны убедить берегового наблюдателя, что мы не врем. Справитесь, мистер Тайлер?

— Да, капитан, — энергично ответил Нед.

— Эти повреждения станут причиной нашей остановки в Занзибаре, пусть все шпионы и дау на побережье разнесут новость о нашем прибытии, — развивал Хэл свою мысль. — И ко времени нашего отплытия все корсары и грабители отсюда до самой Джидды потянутся к нам, как осы на мед.

Несмотря на бурное море, работа по преображению «Серафима» началась немедленно. Неда вдохновило задание капитана, и его плотники взялись покрывать корпус пятнами разного цвета. Нед приказал поднять из трюма старый, с плавания по Атлантике, набор парусов и нарочно запачкать и изорвать их. И убрал некоторые из реев, включая самые верхние, отсутствие которых существенно не отразится на мореходных качествах корабля.

Как только покажется земля, эти реи и паруса уберут. Зайдя в гавань Занзибара, «Серафим» будет представлять поистине печальное зрелище.

Три дня спустя небо начало расчищаться, и хотя море оставалось бурным, корабль снова освещало тропическое солнце. Это благотворно сказалось на экипаже — Хэл довольно наблюдал, как матросы с новой энергией взялись за работу. В полдень он впервые за несколько недель плавания смог провести наблюдение за положением солнца. И обнаружил, что корабль находится на двенадцатом градусе южной широты, на двести пятьдесят миль севернее, чем говорили математические расчеты.

— Согласно расчетам мы увидим на горизонте Мадагаскар через неделю, — заметил он, отмечая положение корабля в журнале, и приказал изменить курс на западный, к острову и африканскому побережью.

Как всегда, о близости суши предупредили птицы. Таких птиц Том и Дориан раньше не видели. Здесь были изящные крачки с оперением белым, как иней декабрьским утром в Хай-Уэлде, и длиннохвостые фаэтоны, парящие над косяками мелкой рыбешки, от бесчисленного множества которой темнела вода. Ближе к острову стали попадаться фрегаты, черные, как грех, с алым горлом; они парили на широких крыльях в воздушных потоках муссона. Эти фрегаты караулили стаи крачек, возвращающихся с рыбной ловли. Том и Дориан наблюдали, как фрегаты, расправив крылья, похожие на лезвие складного ножа, пикировали на своих жертв, заставляли птиц отрыгнуть добычу и на лету подхватывали ее.

Море изменило цвет на желтоватый.

Когда братья спросили почему, Аболи объяснил:

— Дожди привели к разливу рек на материке, и реки несут свои грязные воды в море. Сейчас мы очень близко к суше.

На следующее утро, когда на востоке за их кормой неслышно взорвался рассвет и окрасил горизонт в тона огненных опалов и лепестков розы, они увидели с мачты прямо по курсу корабля волнистую голубую линию на горизонте.

— Земля! — прозвучали по всему кораблю радостные крики.

Хэл хорошо знал эти земли; к середине дня он поднялся на мачту и узнал на севере горы Мадагаскара, все выше поднимавшиеся из моря.

Весь день обе вахты занимались тяжелой работой: снимали снасти и паруса со стенег, придавая кораблю вид потрепанного бурей. Без верхних парусов «Серафим» начал артачиться, стал неловким и непокорным и, когда нужно было менять курс, отказывался поворачивать по ветру больше чем на восемь румбов. Однако пассат дул в спину, и Хэл смог убрать паруса и положить корабль на верный курс к земле. Они закончили работу до приближения к суше, и хорошо, потому что там сразу встретили множество мелких рыбачьих дау, которые расскажут о прибытии «Серафима» и опишут его состояние.

В следующий полдень мыс Амбер, самая северная оконечность Мадагаскара, проплыл в десяти милях с правого борта корабля. Точно зная теперь свое положение, Хэл смог проложить прямой курс по Мозамбикскому проливу к острову Занзибар. Внутреннее море было усеяно красивыми маленькими островами.

«Серафим» проходил между ними, иногда так близко, что с палубы видны были смуглые полуголые островитяне, махавшие кораблю с берега.

Матросы карабкались на реи и с вожделением махали в ответ, рассуждая о том, какого пола крохотные фигурки.

Повсюду виднелись паруса малых торговых кораблей и рыбачьих дау. Когда «Серафим» проходил мимо, матросы с кораблей выкрикивали вопросы на арабском и других непонятных языках. К радости моряков с «Серафима», на некоторых дау были и женщины.

— Клянусь богом, я вижу у той груди. Коричневые, как пасхальные булочки из печи.

— Тогда я слижу с них сахар.

— Пообещай, что выйдешь за меня замуж, языческая красотка, и я тут же прыгну за борт, — крикнул один из матросов с мачты.

— Они не понимают слово «замуж», — сказал его товарищ. — Просто покажи им, это они поймут.

С дау послышался звонкий женский смех, подтверждая мудрость совета.

В подзорную трубу Хэл видел ущерб, причиненный бурей пальмам и другой растительности на островах; мусор и обломки на поверхности океана тоже свидетельствовали о том, что здесь прошел шторм. Когда корабль придет в Занзибар, никто не усомнится, по каким причинам.

— Если мы не встретимся с Джангири раньше, — сухо заметил Нед Тайлер. — Мы уже подняли в этих водах такую рябь, что весть о нашем прибытии намного опередила нас.

Хэл сознавал опасность того, что Джангири нападет раньше времени — ведь они теперь в его водах.

Он удвоил бдительность. Впередсмотрящих предупредили об опасности, экипаж привели в боевую готовность. Из-за того, что орудийные порты были закрыты, Хэл не мог проводить учения пушкарей, но заставлял их упражняться с саблями и мушкетами. Эти предосторожности оказались излишними — ни один большой корабль им не встретился, а через десять дней показался берег Африки.

После выхода с мыса Доброй Надежды Том и Дориан увидели Африку впервые, и теперь, когда впереди замячило избавление от уроков в каюте мастера Уэлша, от изучения арабского языка с Уилом Уилсоном и от других обязанностей, они поднимались на марс и часами говорили о загадочной земле и о тех чудесах и приключениях, которые их там ожидают. «Серафим» шел на север вдоль побережья, иногда так близко от заливов и коралловых рифов материка, что братья стремились разглядеть необычных зверей и свирепые дикие племена, но Африка казалась обширной, загадочной и пустынной.

Наконец показалась Унгула. В группу входили еще два небольших острова — Пемба и Латам. Но, говоря о Занзибаре, моряки обычно имели в виду этот остров. Его венчала массивная крепость, построенная из блестящих белых коралловых глыб, которые сверкали на солнце, как айсберги. На ее укреплениях стояли тяжелые пушки. Хэл направился ко входу в древнюю гавань.

Множество судов с косыми парусами в диком беспорядке заполняло всю гавань. Некоторые из океанских дау размером были почти с «Серафима» — купцы из Индии, Маската и Красного моря. Однако сказать, корсары ли они, было невозможно.

Вероятно, при случае все этим грешили. Хэл украдкой улыбнулся и полностью занялся постановкой «Серафима» на якорь. Он приспустил флаги в знак уважения к представителю султана и бросил якорь подальше от берега, чтобы уменьшить возможность попадания с батареи. Он давно научился не доверять даже самому теплому приему любых африканских владык.

Они встали на якорь, и к ним тотчас приблизился рой маленьких лодок, предлагая товары, способные удовлетворить любые потребности и потрафить любым порокам: здесь были зеленые кокосы, наркотические травы и цветы, иглы дикобраза, полные золотой пыли, и живой товар для любовных утех — маленькие коричневые мальчики и девочки.

— Позаботьтесь, чтобы никто из этого сброда не поднялся на борт, — предупредил Хэл Большого Дэниела. — и следите за нашими парнями, чтобы не попытались улизнуть на берег за бутылкой и забавой. Я собираюсь навестить английского консула, хотя не думаю, чтобы это был тот самый человек, которого я встретил двадцать лет назад, когда в прошлый раз побывал в этом месте. Как его звали?

— Насколько я помню, Грей, капитан.

— Верно, Дэниел, Уильям Грей. Такой мошенник, что его стоило бы повесить.

Хэл взял с собой на берег несколько человек, в том числе Аболи и пять вооруженных матросов. Шлюпка высадила их на каменный причал под мощными белыми стенами крепости. Аболи расчистил дорогу в толпе торговцев и зевак, и они углубились в лабиринт переулков и улочек, таких узких, что троим людям с трудом удавалось идти рядом.

От зловония открытых сточных канав, ведущих в гавань, перехватывало дыхание, и Хэла едва не вырвало.

Жара в переулках, куда не проникал ветер, оглушала. Моряки не прошли и ста шагов, как их рубашки промокли от пота. Некоторые здания были в три этажа, и стены их не были вертикальными и прямыми; они наклонялись, выпирали и почти сходились над головой.

Балконы на верхних этажах зданий закрывали решетки со сложным узором, и сквозь занавеси зенана видны были безликие женщины в черных чадрах.

В период муссонов сюда отовсюду — издалека — приплывают работорговцы.

Аболи провел группу через главный рынок рабов. Это был огромный рынок под открытым небом, защищенный рощей баньянов со странными змеящимися стволами и толстыми темно-зелеными листьями.

Под кустами рядами сидели рабы, предназначенные на продажу. Хэл знал, что цепей с них не снимали с того самого дня, как захватили несчастных где-то в глубине Африки, и во время всего долгого тяжелейшего пути к побережью, и на особых палубах дау, которые перевезли рабов через пролив. Некоторые мужчины были заклеймены, шрамы от клейма на их лбах еще не зажили.

Клеймо означало, что их оскопили в бараках на побережье материка. Рабов предназначали для продажи в Китай — император воспретил ввозить черных невольников, способных осквернить чистоту потомства его народа. Потери из-за грубой хирургии и прижигания были очень велики, но цена таких рабов удваивалась.

Покупатели с кораблей, стоящих в гавани, осматривали товар и торговались с продавцами в длинных, до щиколотки, халатах и в черных накидках на голову. Хэл протолкался сквозь их толпу и углубился в переулки на дальней стороне саука.

Хотя в последний раз они побывали здесь двадцать лет назад, Аболи безошибочно вывел их к тяжелой двери из африканского красного дерева, выходящей на шумную улицу. Дверь была усажена металлическими гвоздями и украшена резьбой: текстами из Корана и исламскими орнаментами, в которых не было ни одной фигуры человека или животного — такие изображения здесь считаются язычеством. На звонок колокольчика ответил черный раб в длинном черном балахоне и тюрбане.

— Салям алейкум. — Он коснулся груди и губ и приветственно поклонился. — Мой хозяин знает о вашем приходе и хочет оказать вам гостеприимство. — Он осмотрел небольшую группу сопровождающих Хэла. — Ваших людей ждет угощение.

Он хлопнул в ладоши, и другой раб увел моряков, а Хэл вслед за первым рабом прошел во двор, где плескал фонтан и аромат цветов перебивал зловоние улицы.

В первые мгновения Хэл не узнал чудовищную фигуру, возлежавшую на груде подушек в тени у фонтана. Он опешил, но потом разглядел в разбухшем лице черты человека, которого когда-то знал.

— Салям алейкум, — поздоровался с ним Уильям Грей, консул его величества в султанате Занзибар.

Хэл едва не ответил на том же языке, но вовремя сдержался. Грею незачем знать, что он бегло говорит по-арабски. Вместо этого он сказал:

— Боюсь, я ни слова не знаю на этом басурманском языке, сэр. Мне сказали, вы англичанин. Разве вы не говорите на христианских языках?

— Прошу прощения, сэр. Виновата привычка, — обворожительно улыбнулся Грей. — Я Уильям Грей, полномочный представитель его величества при Оманском султанате. Прошу прощения, что не встаю поздороваться с вами.

Грей небрежным жестом показал на свое изуродованное тело и огромные слоноподобные ноги, покрытые мокнущими язвами. Хэл узнал признаки водянки.

— Пожалуйста, садитесь, сэр. Я ожидал вашего появления с тех пор, как получил сообщение о вашем прибытии в гавань.

— Добрый день, сэр. Капитан Джон Блэк, к вашим услугам.

Хэл помнил, что Грей вероотступник, принявший ислам. И подозревал, что перемена веры у этого человека объяснялась соображениями выгоды, а не религиозными убеждениями.

Очевидно, Грей не помнил Хэла и не узнал его; можно было надеяться, что и не узнает. Хэл рассчитывал на это, называя Грею вымышленное имя, — важно, чтобы пираты не подозревали, кто он на самом деле. Двадцать лет назад Хэл заслужил у арабов прозвище Эль-Тазар, Барракуда, за свои морские походы, во время которых он сеял ужас среди исламского флота; это было в Эфиопскую войну на Африканском Роге. И если он хочет приманить Джангири и заставить его напасть на себя, враг не должен заподозрить, кто на самом деле ему противостоит.

Хэл сел на принесенные для него подушки.

Появилась рабыня с подносом, на котором стояли две серебряные кофейные чашечки, и другая — с высоким серебряным котелком на жаровне.

Обе рабыни — молодые, стройные, с тонкими талиями.

Грей наверняка заплатил за каждую не меньше двухсот рупий.

Хэл помнил, что Грей сколотил изрядное состояние на торговле рабами, на продаже торговых лицензий и на комиссионных от султана. Во время их последней встречи он пытался заинтересовать Хэла обоими предложениями. Хэл предполагал, что этим его гнусная деятельность не ограничивается, и не питал никаких иллюзий относительно честности и нравственности этого человека. Вполне вероятно, что он поддерживает связи с Джангири и другими ему подобными.

Одна из девушек склонилась перед Греем и налила в чашечки горький черный напиток, вязкий, как мед.

Грей небрежно погладил ее по руке, как ласкают домашнюю кошку; золотые кольца и перстни с драгоценными камнями утонули в белой распухшей плоти его пальцев.

— Благополучно доплыли, капитан?

— Не обошлось без приключений, — ответил Хэл.

Грей, должно быть, уже знал о состоянии «Серафима» и просто искал подтверждений.

— Мы вышли из Бомбея в составе конвоя еще с двумя кораблями достопочтенной Ост-Индской компании и у побережья Мадагаскара попали в страшную бурю. Один из кораблей затонул со всем экипажем, а у нас сильно пострадали корпус и оснастка. Вот главная причина захода в ваш порт: первоначально у меня не было такого намерения.

— Жаль слышать о ваших неприятностях, — сочувственно покачал головой Грей, — но я благодарен за то, что вы и ваш прекрасный корабль навестили нас. Я бы хотел быть вам полезным и снабдить всем необходимым.

Хэл сидя поклонился и подумал: «Несомненно, по двойным ценам и с большими комиссионными».

Он дивился тому, как изменили Грея возраст и болезнь. В их последнюю встречу Грей был молод и энергичен, а теперь облысел и отрастил седую бороду.

Глаза у него подслеповатые, слезящиеся, и от него пахнет смертью.

— Спасибо, сэр. Благодарен за предложение, в особенности потому, что везу необыкновенно ценный и политически важный для его величества короля Вильгельма груз.

Грей заворочался всем разбухшим телом, и в его глазах вспыхнула искорка интереса.

— Как прямой представитель его величества в этих краях, — сказал он, — могу я осведомиться о характере этого груза?

Хэл резко втянул воздух и принялся разглядывать пестрых рыб, плававших в воде фонтана. Он задумчиво потер виски и сделал вид, что размышляет о благоразумности такого поступка. Наконец он вздохнул.

— Как представителя его величества, — сказал он, — вас следует поставить в известность.

Он снова помялся, потом как будто окончательно решился.

— Я должен перевезти дар, который Аурангзеб, император Индии из династии Моголов, посылает королю Англии в честь коронации.

Грей приподнялся на локте и уставился на Хэла.

Глаза его алчно блеснули. Он попытался скрыть эту свою алчность, но мысль о царских подарках, о даре одного повелителя другому, наполнила его почти религиозным благоговением.

Династию Моголов основал Бабур, который, в свою очередь, был прямым потомком Тимура и Чингисхана. Его отец, Шах-Джахан, построил знаменитый Тадж-Махал, усыпальницу своей любимой жены. Государство Моголов — самое богатое и могущественное на всем Востоке. Какова же ценность даров такого могучего императора?

Хэл понизил голос почти до шепота:

— Губернатор Бомбея, которому был доставлен дар, сообщил мне, что в него входит набор изумрудов — двадцать совершенных камней величиной с незрелый гранат каждый. — Грей негромко ахнул и с трудом начал дышать снова, а Хэл продолжал: — Губернатор Ангиер подтвердил, что эти камни стоят пять лакхов рупий.

Грей попытался сесть, но его усилия не увенчались успехом. Он снова опустился на подушки и молча смотрел на Хэла. Один лакх соответствует ста тысячам рупий.

Полмиллиона рупий — это почти сто тысяч фунтов. Трудно представить себе такое богатство.

— Поистине, капитан Блэк, такой ценный груз должно обслуживать особо, — наконец смог сказать Грей. — Можете не сомневаться, я употреблю все свое влияние, чтобы ускорить ремонт вашего корабля и ваше отплытие.

— Благодарю вас, сэр.

— Как по-вашему, сколько времени займет необходимый ремонт? — с тревогой спросил Грей. — Когда вы сможете возобновить плавание, капитан?

— С вашей помощью — через месяц.

Грей помолчал, очевидно, занятый быстрыми подсчетами в уме. Затем с облегчением вздохнул.

Эти небольшие улики еще более укрепили Хэла в том мнении, что Грей связан с пиратами.

Грей улыбнулся ему вымученной улыбкой.

— Ущерб должен быть больше, чем кажется с первого взгляда, — сказал он, подтвердив подозрения Хэла: Грей с крыши в подзорную трубу наблюдал за «Серафимом».

— Конечно, я постараюсь отплыть пораньше, но у нас большие течи, и я думаю, что ниже ватерлинии корпус поврежден. Мы пробудем здесь не меньше двух-трех недель.

— Отлично! — заявил Грей. — Я хочу сказать, что за это время ваш корабль наверняка подготовят к дальнейшему плаванию.

Хэл любезно улыбнулся и подумал: «Если не ошибаюсь, твой деловой партнер Джангири к этому времени будет готов встретить нас и устроить нам восторженный прием, как только мы опять войдем в Мозамбикский пролив».

Грей жестом велел рабыням снова наполнить кофейные чашки.

— Помимо корабельных припасов я могу предложить нечто, выгодное лично вам, — товары, которые вы сможете перепродать в Англии в три или четыре раза дороже. Это интересует вас, капитан?

— Хотя Компания запрещает частную торговлю, я считаю, что каждый человек имеет право на плоды собственного труда и изобретательности, — ответил Хэл.

Грей с энтузиазмом кивнул.

— Я точно такого же мнения. В моих бараках десяток рабов такого качества, какое вы редко встретите на сауке.

Он наклонился вперед и подмигнул так похотливо и непристойно, что Хэл с трудом сдержался, чтобы не выдать свое отвращение.

— Я мог бы даже расстаться с одним или двумя своими особыми сокровищами. — Он погладил по голове склонившуюся перед ним девушку, ласково улыбнулся ей и велел по-арабски: — Улыбнись этой языческой свинье!

Девушка искоса взглянула на Хэла и продемонстрировала в легкой улыбке прекрасные белые зубы.

— Разве не красавица? — спросил Грей. — На Доброй Надежде она будет стоить сто пятьдесят фунтов. Вам, в порядке личного одолжения, могу уступить за семьдесят.

Он снова погладил девушку.

— Покажи язычнику грудь, — приказал он по-арабски.

Девушка медлила.

— Покажи, или я спущу с тебя шкуру!

Девушка, почти ребенок, не старше шестнадцати лет, подняла блузку и показала одну светло-коричневую грудь, увенчанную, словно черной жемчужиной, соском, при этом она застенчиво опустила голову.

— Уверяю вас, ее более интимные места не менее прекрасны. Желаете осмотреть? — спросил Грей.

— Она прекрасна. Но увы, мне негде разместить ее на борту, — решительно сказал Хэл, и девушка прикрыла грудь.

Грея отказ не разочаровал.

— У меня большие запасы благовоний лучшего качества, — сказал он. — Поверьте, на них сейчас огромный спрос. Они принесут вам большую прибыль.

Хэл понимал, что, если он хочет сохранить дружеские отношения с Греем, благоразумнее будет принять одно из его предложений. И принялся торговаться за десять корзин ладана общим весом сто пятьдесят фунтов.

Рабы Грея принесли корзины, расставили во дворе, и Хэл осмотрел их содержимое. Он знал, что эту ароматную смолу добывают из деревьев в горах Африки. В стволах делают глубокие надрезы, и сок, который течет из них, затвердевает на воздухе. Через четыре месяца смола превращается в крупные шары, которые можно снимать.

Сразу после надреза смола дает полупрозрачный зеленоватый сок, что говорит о ее высшем качестве. Хэл проверил содержимое корзин, убедился в качестве товара и подтвердил свое согласие.

На Грея его познания, по-видимому, произвели впечатление.

— Я вижу, у вас есть вкус и вы проницательны, капитан. На рынок Занзибара недавно поступили два слоновьих бивня такого качества, какого я не видел за все годы на острове. Я не предложил бы их никому, кроме вас, сэр.

Он хлопнул в ладоши, и пять дюжих рабов, которые, должно быть, ждали приказа, подошли, сгибаясь под тяжестью огромного бивня.

— Десять футов длиной, — гордо сказал Грей Хэлу. — Весит в двести пять фунтов.

Бивни были совершенно невероятные. Конец, который находился в черепе зверя, кремово-белый, остальная часть бивня — коричнево-зеленая, вымазанная соком больших деревьев, которые слон этим бивнем валил и сдирал с них кору. Когда рабы принесли второй бивень, их было почти невозможно различить, настолько они оказались похожи.

Толстокожие животные, стадо которых он когда-то увидел на африканском берегу, с самого первого взгляда очаровали Хэла. Тогда он был мальчишкой одних лет с Томом. Хэл погладил бивень. Казалось, он прикасается к самой душе огромного дикого континента.

Он понял, что должен приобрести эти бивни по любой цене. Грей заметил блеск его глаз и заломил непомерно высокую цену. Хэл заплатил за бивни больше, чем стоила бы дюжина рабынь.

Позже, когда бивни перенесли на «Серафим» и они лежали на палубе, отливая янтарем в свете солнца, Хэл понял, что заключил очень выгодную сделку. В старости, в середине английской зимы, когда последний холод проберется в его кости, ему достаточно будет протянуть руку и коснуться Африки — и он снова перенесется туда, где был молод, к чудесам и огням этой земли.

Он стоял, почти благоговейно глядя на великолепную пару.

Подошли сыновья и остановились по обе стороны от него. Даже Дориан молчал, чувствуя благоговейный страх. Одно и то же чувство объединило их. Когда Том наконец заговорил, его голос звучал едва слышно.

— Какие они огромные, — прошептал он. — Вот бы когда-нибудь поохотиться на такого зверя.

Хэл делал вид, что ремонт «Серафима» затянулся. Он хотел, чтобы новость о его прибытии на Занзибар успела разойтись по островам и по всему Берегу Лихорадок и достигла ушей Джангири, где бы тот ни обретался. Затем пирату потребуется время, чтобы собрать силы и устроить засаду в проливе. Хэл был уверен, что даже Джангири не решится напасть на «Серафим» в гавани. Ведь в конце концов Хэл — гость султана и находится под его защитой.

Хэл неплохо знал учение пророка и понимал, что значит в мире ислама долг хозяина, какая это честь. Султан никому из своих подданных не позволит отнестись к этому долгу с пренебрежением. Но едва «Серафим» выйдет в море, он снова станет мишенью для грабежа, и султан без малейших угрызений совести примет свою долю добычи.

Другим обстоятельством, которое учитывал Хэл, была скорость продвижения «Йомена из Йорка» под командованием Эдварда Андерсона и предполагаемая дата встречи с этим кораблем. Хэл был готов встретиться в открытом море с Джангири один на один. Но он был уверен, что, когда удастся обнаружить логово пирата, оно окажется сильно укрепленным, с большим гарнизоном — понадобятся все люди и корабли, какие удастся раздобыть, чтобы взять разбойничье гнездо штурмом.

Если Эдвард Андерсон оставил мыс Доброй Надежды через неделю после «Серафима», он, вероятно, не попал в сильную бурю и попутный ветер ускорит его плавание к Бомбею. А смена времен года не за горами.

Скоро муссон повернет и поможет Андерсону вернуться к побережью Африки. Тем не менее пройдет много недель, прежде чем можно будет надеяться на встречу с ним. Поистине спешить некуда.

Экипаж принялся неторопливо поднимать реи и закреплять на них паруса, а плотники осматривали, ремонтировали и заново красили корпус.

Через неделю после визита к британскому консулу Хэл отправил Аболи за покупками на саук. В тот же вечер он вызвал к себе в каюту Тома и Дориана. Стоило шлюпке по тому или иному делу отправиться на берег, как оба одолевали отца просьбами разрешения сойти на сушу. Накопившаяся и нерастраченная энергия в последнее время толкала их на опасные проказы, и было бы неплохо убрать мальчишек с корабля, чтобы повыдохлись и не бедокурили.

— Мы с Аболи отправляемся на берег, послушать, о чем говорят на улицах и в тавернах, — сказал Хэл. — Мне понадобится пара рабов-мальчиков для сопровождения.

Он говорил по-арабски и улыбнулся, когда Том, уловив настроение, ответил на том же языке:

— Почтенный отец, ты окажешь мне большую честь, позволив сопровождать тебя.

Хэл исправил ошибки, но порадовался его успехам в языке. Конечно, Том еще не сойдет за араба, но его смогут понять в любом обществе. Хэл взглянул на Дориана.

— Что скажет мой младший сын?

Дориан низко поклонился.

— Возлюбленный отец, в ответ на такую милость моя любовь хлынет, подобно сладкой воде из пустынного источника.

— Да я породил настоящего поэта, — рассмеялся Хэл. Дориан говорил по-арабски намного лучше старшего брата. У него был внушительный словарь, и он подбирал именно те слова, которые в таком случае использовал бы настоящий араб.

— Аболи купил вам одежду. Будьте готовы сразу после ужина.

Хэл надел длинное, до щикотолок, одеяние и сандалии — все купленное Аболи. Его талию перетянул широкий пояс с золотой вышивкой и кривым кинжалом в ножнах. Рукоять кинжала — из рога носорога, полированная — напоминала непрозрачный желтый агат. Жилет расшит золотыми и серебряными нитями, тюрбан черный. Благодаря густым черным усам, орлиному носу и загорелой коже цвета намасленного тика Хэл походил на процветающего капитана дау, работорговца или даже пирата с Красного моря. Из предосторожности он сунул за пояс, под жилет, два заряженных пистолета.

Кожа братьев тоже так сильно потемнела от загара, что им не понадобилась дополнительная краска, а их волосы скрывали накидки. Поразительно зеленые глаза Дориана выделялись на фоне медно-золотой кожи, но у многих племен патанов на севере Индии такая же кожа и светлые глаза.

Когда стемнело, они спустились в шлюпку, и Хэл решил не приставать к каменному причалу, а направился мимо мола к тихому песчаному берегу в миле от города. Шлюпку он оставил под командованием Большого Дэниела, и протоптанной тропой они направились в город.

Сам город не окружен стенами, его узкие улицы не освещены — лишь иногда свет лампы пробивается из окна верхнего этажа, — и войти незамеченными ничего не стоило.

Добравшись до главного саука, они обнаружили, что большинство палаток и лавчонок еще торгуют. Хэл выбрал лавку торговца коврами, которую приметил во время визита к консулу Грею. Здесь попадались великолепные по текстуре и рисунку ковры. Хозяин, которого звали Салим Бен-Толф, вежливо поздоровался с Хэлом, усадил на прекрасный шелковый ковер и предложил густой сладкий кофе, приправленный корицей.

Следуя наставлениям Хэла, Аболи и два мальчика-раба сели в тени в глубине лавки и весь вечер сохраняли почтительное молчание.

— Как дела, эфенди? — задал ритуальный вопрос Бен-Толф.

— Хорошо, — ответил Хэл. Такой ответ полагалось бы дать, даже если бы его ограбили, или все его жены были обесчещены, или старший сын умер от укуса змеи. — А как твои дела?

— Тоже хорошо.

Они беседовали и пили кофе, а тем временем несколько членов семьи Бен-Толфа и его друзья, привлеченные вестью о появлении незнакомца, присоединились к их кругу. Неторопливо и с должным вниманием к правилам учтивости задавались вопросы и обсуждались дела.

— Твоя речь выдает, что ты не северянин, эфенди.

Они уловили его акцент.

— Я из Морби в Гуджарате, это в империи Великого Могола. Мой корабль в гавани.

Он изучил несколько мореходных дау, стоявших поблизости от «Серафима», и мог описать любую из них.

— Я приплыл купить рабов и товары на сауках Занзибара и Ламу.

— И как дела в твоей земле?

— Племена маратов и сикхов восстали против императора, но с божьей помощью он одолеет их.

— Божьей милостью!

— В эту навигацию его сын Асаф-Хан совершит паломничество в Мекку с флотом из ста кораблей.

— Хвала Господу!

— Нет Бога, кроме Аллаха!

Все эти новости Хэл узнал во время пребывания на мысе Доброй Надежды, но их правдивость подтвердит Бен-Толфу и его друзьям, что он тот, за кого себя выдает. Они успокоились, стали дружелюбнее, разговор потек свободно. Хэл поторговался за замечательный персидский ковер, и когда заплатил золотыми мохурами цену в пятнадцать рупий, дружелюбие продавцов стало вполне искренним.

— Видел в гавани английский корабль? — спросил двоюродный брат Бен-Толфа.

— С черным корпусом, стоит на якоре у дальнего мола? Мой корабль стоит недалеко от англичанина. Он как будто пострадал — весь его экипаж занят починкой на мачтах.

— Говорят, попал в сильную бурю в прошлом месяце.

— Я тоже столкнулся с бурей, но, милостью Бога, мы избежали ее ярости.

— Хвала Господу!

— Говорят, английский корабль идет из твоей страны, из Бомбея в царстве Великого Могола. — Бен-Толф огляделся, желая убедиться, что никакой шпион не подслушивает. — На нем огромные сокровища — дар Великого Могола королю франков.

— Я тоже слышал об этом сокровище. — Хэлу стоило большого труда сдержать улыбку. — О нем много говорили, когда я покидал Аллахабад. — Он тоже понизил голос. — Говорят, там алмазов на двадцать лакхов.

— Нет, — возбужденно возразил брат хозяина, — я слышал, там изумруды, и стоят они пятьдесят лакхов. Говорят, Великий Могол опустошил свою сокровищницу.

— Должно быть, это поистине величайшее сокровище, какое видел свет, — с благоговением произнес Хэл. — И теперь оно рядом с нами. Я хотел бы взглянуть на него.

Все помолчали, обдумывая слова Хэла. Глаза у всех жадно блестели.

— Я тоже хотел бы подержать в руках такое сокровище, — признался Бен-Толф. — Просто чтобы рассказать об этом внукам.

Его брат хрипло рассмеялся.

— Аль-Ауф забрал бы его из твоих рук.

Все рассмеялись, и кто-то другой добавил:

— Вместе с руками.

— Клянусь Господом, это правда!

— Верно! Верно!

Все неудержимо смеялись.

— А кто такой этот нехороший человек? — невинно спросил Хэл: аль-Ауф означает «плохой».

— Ты моряк и не слышал о нем? — удивился Бен-Толф. — Мне казалось, каждый моряк должен трепетать при этом имени.

— Я из далекой страны и ничего о нем не знаю, — признался Хэл.

— Муссалим Бен-Джангири, бич язычников и меч пророка. Вот кто такой аль-Ауф, Плохой.

Хэл почувствовал, как при звуке этого имени его сердце забилось чаще, но сохранил бесстрастное лицо и задумчиво погладил подбородок.

— Значит, аль-Ауф корсар? — спросил он.

— Он отец и мать всех корсаров, — улыбнулся Бен-Толф.

— Кажется, благоразумней избегать встречи с ним. Но где человеку, достаточно глупому для этого, отыскать аль-Ауфа?

Бен-Толл усмехнулся и сделал глубокую затяжку из кальяна. Вода в чаше забулькала, и от губ хозяина поднялся ароматный дым.

— Ты прав, эфенди. Только безумец способен искать встречи с аль-Ауфом. Если ты сумеешь проследить путь тигровой акулы в океане, то узнаешь, где искать его корабль. Если знаешь, где встает морской туман, увидишь и тень его черных парусов.

— Он словно джинн, морской дух, а не человек из плоти и крови, — сказал Хэл.

— Нет, он человек. Я видел его собственными глазами, — похвастал брат хозяина.

— Где ты его видел? И каков он?

— Я видел его в Ламу. Там в гавани стоял его корабль. Я видел его на палубе. У него гордый вид и смелый взгляд древнего героя, он могуч, и смотреть на него страшно.

— А каков был его корабль?

Хэл понимал, что описание Джангири расцвечено внушаемым им ужасом и вряд ли верно обрисовывает внешность этого человека. Но можно ожидать более точного описания его корабля.

— Это, как ни странно, был не дау. Франкский корабль со множеством парусов, — сказал двоюродный брат. — Но паруса у него черные.

— Корабль вроде английского, что стоит в гавани? — спросил Хэл.

— Да! Да! Но гораздо больше и со множеством пушек.

«Должно быть, он видел захваченный „Минотавр“, — подумал Хэл.

— А сколько пушек? — спросил он.

— Много. Наверно, сто, — предположил брат.

Он явно не моряк, и вопрос для него не имеет смысла.

— Если английский корабль встретится с аль-Ауфом, языческий экипаж должен молить Аллаха о милости, потому что ждать милости от аль-Ауфа им не стоит.

Вскоре после этого Хэл распрощался и вышел вместе с Аболи и сыновьями.

Когда возвращались на „Серафим“, он один сидел на корме шлюпки и вполуха слушал, как Том и Дориан возбужденно пересказывают Большому Дэниелу и Уилу все, что видели и слышали в порту. Хэл был доволен посещением.

О вымышленном сокровище Могола он поведал только консулу Грею, но теперь на сауке все об этом говорят. Новость уже должна была дойти до корсара.

„Серафим“ еще три недели простоял в гавани, потом Хэл нанес прощальный визит консулу. После того как они обменялись цветистыми приветствиями и комплиментами, Хэл сказал:

— Я наконец закончил ремонт судна и готов выйти в море.

— Когда вы думаете отплыть?

Грей с трудом придал своему огромному телу сидячее положение и с интересом посмотрел на Хэла.

— Через три дня с утренним отливом.

— Хотя ваше присутствие для меня большая честь, я понимаю ваше желание продолжить путешествие. Особенно памятуя о вашем драгоценном грузе. Могу только пожелать вам удачи и попутного ветра.

Он не проявлял ни малейшего желания отсрочить отплытие Хэла — напротив, стремился побыстрее выпроводить гостя. Для Хэла это означало только одно: Джангири, аль-Ауф, извещен и, может быть, уже затаился в засаде где-нибудь в Мозамбикском проливе.

Последние три дня в гавани Занзибара посвятили окончательной подготовке к бою. Под присмотром Большого Дэниела пушки зарядили новыми зарядами, принесли из порохового погреба шелковые мешочки с порохом и уложили возле орудий. Аболи позаботился, чтобы все мушкеты и пистолеты были снабжены новыми кремнями и заряжены. Жужжали точильные камни, столбы искр слетали с лезвий абордажных сабель, кромки которых становились острыми, как бритва; наконечники пик затачивали вручную. Но всю эту деятельность тщательно скрывали, так что ее нельзя было заметить с пристани или из крепости.

Хэл наблюдал за неожиданными передвижениями стоящих на якоре кораблей. Ему казалось, что со времен его последнего разговора с Греем число небольших судов, уходящих из гавани и входящих в нее, увеличилось.

Многие подплывали к „Серафиму“; их моряки, свешиваясь через борт, смотрели на большой английский корабль. Возможно, это было вызвано естественным любопытством, но Хэл полагал, что новость о предстоящем отплытии услышали и заинтересованные лица в море.

В их последнюю ночь на Занзибаре спустились тяжелые тучи, загремел гром, словно по небесной крыше покатились большие камни, молнии превратили ночь в день, и на палубу „Серафима“ обрушился дождь.

На орудийной палубе приходилось кричать, чтобы тебя услышали.

После полуночи небо расчистилось и на него высыпали мириады звезд, отражавшиеся в поверхности гавани. Было так тихо, что Хэл, лежавший без сна в своей каюте, слышал, как караульный араб на одной из стоявших поблизости дау негромко запел:

Аллах велик!

Человек словно пена в следе муссона.

Держи Плеяды над головой.

А Утренняя Звезда пусть будет у тебя перед глазами.

Только Аллах знает все океанские пути.

Только Аллах вечен.

С первыми признаками рассвета, который погасил звезды, Хэл встал и вышел на палубу. С острова теплыми порывами дул ветер, „Серафим“ покачивался на якоре, готовый пуститься в путь. Хэл кивнул Неду Тайлеру, и тот вызвал наверх обе вахты.

Экипаж поднялся на мачты, паруса развернулись, наполнились; они хлопали и рябили, но вот ветер туго натянул их, „Серафим“ накренился и стал носом к выходу из гавани. Хэл прошел на корму и увидел, что четыре дау тоже снялись с якоря и следуют за ними, каждая подняла свой единственный парус.

— Они могли просто дожидаться отлива, чтобы отплыть, — заметил Нед, стоявший рядом с ним и тоже глядевший назад.

— Все возможно, мистер Тайлер, даже то, что консул Грей честный человек, — согласился Хэл.

— Думаю, они могли укрыться на луне, капитан, — с серьезным видом сказал Нед.

Хэл посмотрел на высокие стены крепости, озаренные жемчужным рассветом, и неожиданно заинтересовался.

На вершине восточной башни загорелся огонь. На глазах у Хэла поднялся тонкий столб дыма, и его начало уносить муссоном.

— Думаете, они там греются? — негромко спросил Хэл.

— Этот дым легко заметить на побережье через пролив, — ответил Нед.

— Или в двадцати лигах в море.

Пролив здесь был узок, и когда солнце подняло свой огненный диск над горизонтом, они явственно увидели очертания африканского побережья — его далекие горы вспыхнули на солнце.

Хэл снова оглянулся. Небольшая флотилия дау по-прежнему следовала за ними.

Он поднял еще не все паруса, на грот-мачте оставались три свободных рея, и „Серафим“ двигался легко, но не быстро.

Две большие дау из числа следовавших за кораблем оказались проворнее прочих. Они держались за „Серафимом“, остальные постепенно отставали.

— Палуба! На побережье дым, — донесся с вершины мачты голос Тома, и Хэл подошел к борту. На одном из зеленых мысов, за которым белел коралловый песок, в небо уходил тонкий столб дыма. Дым был неестественного серебристо-белого цвета и поднимался вертикально, пока ветер не подхватил его и не превратил в длинный след над зелеными холмами.

Весь этот день плыли на юг. По мере их продвижения, стоило „Серафиму“ поравняться с каким-нибудь мысом или утесом, на берегу неизменно загорались костры; дым был все такой же серебристый и наверняка видный на много миль в округе.

Разбросанный флот маленьких дау продолжал следовать за ними по проливу, причем две более крупные держались поодаль, в двух-трех милях. Но когда солнце скатилось за горизонт, окрасив облака в красный и золотой цвета, эти две дау прибавили парусов и почти незаметно сокращали дистанцию, пока не стали отчетливо видны с палубы „Серафима“ даже в слабом свете. В подзорную трубу Хэл разглядел на их палубах множество людей.

— Думаю, скоро что-нибудь произойдет, — сказал он Неду Тайлеру. — Пусть экипаж поужинает, пока еще светло. Возможно, ночью потребуется вести бой.

Нед посерьезнел: даже сильный боевой корабль в ночном бою теряет преимущества, окруженный более слабыми, но многочисленными врагами. Под покровом темноты флот из маленьких дау может подобраться к большому судну, и масса вооруженных людей окажется на палубе, прежде чем пушкари сумеют их отогнать.

В этот момент с марса послышался крик:

— Палуба! Прямо по курсу небольшая лодка. Похоже, терпит бедствие!

Хэл подошел к поручню и поднял к глазам подзорную трубу. Впереди он разглядел корпус рыболовной дау, низко сидящей в воде, так что над поверхностью видна была только палуба. Вокруг дау в воде виднелось множество голов. При виде „Серафима“ там замахали, и ветер донес крики:

— Ради любви Аллаха! Помогите! Вас послал нам сам Аллах!

Когда корабль оказался так близко, что стали видны человеческие фигуры среди обломков крушения, Хэл приказал лечь в дрейф. „Серафим“ развернулся носом к ветру и подплыл ближе к затопленной дау.

— Отправить за ними шлюпку! — приказал Хэл, и, пока шлюпку спускали и в нее садились гребцы, пересчитал терпящих бедствие.

— Двадцать два человека. Слишком большой экипаж для такой маленькой дау, мистер Тайлер.

— Действительно, капитан, необычно большой экипаж.

Хэл прошел туда, где с отрядом вооруженных матросов ждали Большой Дэниел и Уил Уилсон.

— Вы готовы к радушному приему, мистер Фишер?

— Такого радушного приема они не встретят по эту сторону рая, — мрачно ответил Большой Дэниел.

Шлюпка заполнилась мокрыми оборванными матросами с дау. Низко сидя в воде, она двинулась к „Серафиму“.

Неожиданно Уил Уилсон негромко свистнул, и его красивое смуглое лицо озарила дьявольская радость.

— Вон тот рослый на носу, с бородой. — Он показал на одного из уцелевших. — Я его знаю. Клянусь богом, истинное удовольствие снова с ним встретиться. Он был вожаком шайки головорезов, напавших на „Минотавр“ с помощью точно такой же приманки.

— Пожалуйста, отступите назад, мистер Уилсон, — негромко предупредил Хэл. — Иначе он вас узнает. Пусть сначала поднимется на борт.

Шлюпка прицепилась к спущенным с „Серафима“ цепям, и первый из спасенных поднялся по лестнице и опустился на четвереньки.

Он прижался лбом к палубе, и морская вода, которая текла с его одежды, образовала небольшую лужу.

— Да благословит Аллах и все святые этот корабль. Ваши доброта и милосердие будут записаны в золотой книге…

— Хватит, парень.

Большой Дэниел ласково поднял его на ноги, а его люди окружили удивленного араба и прижали к борту. Следующим поднялся на палубу бородатый. Он развел руки, и его влажная одежда прилипла к долговязому телу.

— Какой замечательный день! Мои дети и внуки… — начал он звучным голосом.

— Салям алейкум, Рашид, — поздоровался с ним Уил Уилсон. — Мои глаза много дней стремились увидеть твое прекрасное лицо.

Рашид в тревоге посмотрел на него. Уил подошел ближе и улыбнулся. Араб узнал его и в отчаянии огляделся в поисках спасения, потом прыгнул к борту. Уил Уилсон перехватил его еще в воздухе и бросил на палубу. Он уперся коленом ему в спину, а острие кортика приложил к мягкой коже за ухом.

— Молю тебя, возлюбленный пророком, дай мне причину перерезать тебе горло.

Он уколол араба, и тот завизжал и забился на палубе. Уил провел свободной рукой по телу Рашида, потом порылся в его мокрой одежде и извлек смертоносный кривой кинжал. Прижал острие кинжала к уху Рашида и отрезал мочку. Струйка крови потекла тому на бороду.

— Ага! Достаточно острый! — с удовольствием сказал Уил. — Должно быть, тот самый кинжал, которым ты перерезал горло моему товарищу Бену Брауну и убил Джонни Уайта.

Рашид всхлипнул и истошно взмолился о милосердии.

— Аллах свидетель, я невиновен. Ты принял меня за кого-то другого. Я честный бедный рыбак.

Остальные уже поднялись на палубу и стояли в замешательстве, окруженные кольцом обнаженных сабель.

Уил рывком поднял воющего, извивающегося Рашида на ноги и толкнул к его людям.

— Если кто-нибудь из вас попытается бежать или достанет спрятанное под одеждой оружие, мои люди выполнят приказ рубить головы, — предупредил Хэл. Потом повернулся к Неду Тайлеру.

— Пожалуйста, верните корабль на прежний курс.

Когда „Серафим“ поймал ветер и снова двинулся по проливу, Хэл сказал пленникам:

— Все раздевайтесь! До самой немытой шкуры!

Последовали протестующие крики:

— Эфенди, так не годится! Наша нагота опозорит нас в глазах Аллаха.

Хэл достал из-за пояса пистолет и взвел курок. Он прижал пистолет к голове Рашида.

— Всю одежду! Поразите нас толщиной и длиной своих обрезанных концов, которые позволят вам наслаждаться с гуриями в раю, куда я вас отправлю.

Рашид неохотно сбросил мокрую одежду и остался в набедренной повязке.

— Все снимай! — настаивал Хэл.

Арабы один за другим раздевались. Они осторожно укладывали одежду на палубу, стараясь, чтобы не выпирало и не звякнуло о палубу то, что они под ней прятали. И вот они стояли жалкой кучкой, прикрывая срам руками, подвывая и клянясь, что невиновны. Сброшенная одежда грудой лежала на палубе.

— Обыскать! — приказал Хэл, и Аболи и Большой Дэниел руками прощупали каждый предмет одежды и извлекли множество скрытых в складках кинжалов. К тому времени как они закончили, на палубе выросла гора оружия.

— Рашид! — сделал Хэл знак предводителю. Тот упал на колени; на его лице слезы смешивались с кровью из отрезанной мочки. — Каков план аль-Ауфа? Как вы должны были сообщить о том, что корабль захвачен?

— Я не понимаю тебя, эфенди. Я не знаю человека по имени аль-Ауф. Пожалей бедного рыбака. Мои дети без меня умрут с голоду.

— Всемилостивый Аллах пошлет пропитание твоим сиротам, — заверил Хэл и обвел взглядом замерших от ужаса пленных.

— Вот этого!

Он выбрал злодейского вида грабителя с изуродованным шрамами лицом и пустой глазницей. Уил вытащил его из толпы, обмотал шею цепью и закрепил ее кандалами.

— Спрошу еще раз, — улыбнулся Хэл Рашиду. — Каков сигнал?

— Во имя Аллаха, эфенди, я не знаю человека по имени аль-Ауф. Не знаю ни о каком сигнале.

Хэл кивнул Аболи. Тот подхватил закованного араба на руку, как ребенка, и понес к борту. Поднял высоко над головой и бросил в воду. Тот ударился о поверхность и мгновенно исчез: его утащила вниз тяжесть цепи.

На палубе все, даже английские моряки, в ужасе умолкли. Они и подумать не могли, что их капитан способен на такую безжалостность. Затем кучка нагих пленников, как один человек, опустилась на колени. Они закричали и, закрыв глаза руками, молили о пощаде.

— Сигнал? — спокойно спросил Хэл, глядя на Рашида.

— Аллах свидетель, я не знаю никакого сигнала.

— Возьми его, — сказал Хэл Аболи. Тот схватил Рашида за раненое ухо, потащил его, вопящего и истекающего кровью, к борту, швырнул его на палубу, босой ногой наступил на спину и обмотал вокруг горла цепь.

Потом легко поднял над головой.

— Брось его акулам, — приказал Хэл, — хотя даже их стошнит от этой падали.

— Я все скажу! — закричал Рашид, дрыгая ногами в воздухе. — Пусть этот черный шайтан отпустит меня, и я скажу!

— Держи его за бортом, — приказал Хэл.

Аболи сменил хватку — теперь он держал Рашида за ноги высоко над волной, поднятой носом „Серафима“.

— Говори, — негромко сказал он, — потому что у меня устают руки. Они не смогут долго удерживать твой вес.

— Два огня! — закричал Рашид. — Два красных огня на грот-мачте. Это сигнал аль-Ауфу, что мы захватили корабль.

Аболи втащил его обратно и бросил на палубу.

— Каким курсом он приказал вам идти? Где вы должны с ним встретиться?

— Он велел мне идти на юг и держаться близко к суше, направляясь к Рас-Ибн-Куму.

Хэл знал, что так называется большой, выдающийся в залив мыс.

— Закуйте их всех и заприте на юте, и пусть охрана от них не отходит. В того, кто попытается бежать, стреляйте, — приказал Хэл Аболи по-арабски, чтобы пленные поняли.

Как только солнце опустилось в горящее море, Хэл убавил паруса и отошел подальше от суши, как сделает любой благоразумный капитан, идущий в виду подветренного берега. Корабль продолжал медленное движение на юг, и в течение ночи впередсмотрящие не раз замечали тусклый свет ламп следующих за ними дау.

Где бы ни укрывался „Минотавр“, аль-Ауф на его борту рассчитывает, что его люди захватят „Серафим“, только когда почти весь экипаж уснет. Поэтому Хэл ждал до четырех склянок утренней вахты, а в два часа приказал поднять на грот-мачте два красных фонаря. Фонари смотрели в ночь, как глаза дракона.

Потом он приказал Аболи и двадцати лучшим бойцам надеть еще влажную одежду пленных арабов. Пока они обертывали головы кусками ткани, Хэл спустился в свою каюту и быстро переоделся в тот костюм, который надевал, когда вечером отправлялся на саук в Занзибаре. Когда он снова вышел на палубу, „Серафим“ спокойно плыл по темной воде. С заходом луны темные очертания суши в ожерелье фосфоресцирующего прибоя исчезли в темноте. Хэл прошел по палубе и поговорил с каждой группой людей, сидевших за поручнями.

— Время опасное, — говорил он матросам. — Будьте начеку. Они нападут на нас так, что мы не увидим.

За два часа до рассвета, в самое темное время ночи, Хэл послал за сыновьями. Когда они пришли, Том был бодр и дрожал от возбуждения, а Дориан зевал и тер глаза — должно быть, он спал на тюфяке.

— Я хочу, чтобы вы оба немедленно заняли место по боевому расписанию на верху мачты, — строго сказал им Хэл. — Если корабль вступит в бой, оставайтесь наверху, что бы ни происходило здесь под вами. Вы меня поняли?

— Да, отец.

Лицо Тома, озаренное светом с нактоуза, было внимательно.

— Я передаю брата под твою опеку, Том, — сказал Хэл, как не раз говорил раньше. — Дориан, ты должен беспрекословно слушаться Тома.

— Да, отец.

— Я буду очень занят и не смогу присматривать за вами. Но хочу знать, что вы оба в безопасности высоко над боем.

Он вместе с сыновьями прошел к грот-мачте, под покровом темноты положил руки им на плечи и сжал.

— Господь любит вас, парни, и я тоже. Не старайтесь геройствовать, оставайтесь в безопасности.

Он смотрел, как они поднимаются по снастям и исчезают в темноте наверху. Потом вернулся на свое место на юте.

Под утро снова пошел дождь, поэтому ночь словно бы затянулась. С рассветом дождевые тучи вмиг разошлись, и с драматической внезапностью вспыхнул день. За ночь случайное течение в узком проливе отнесло „Серафим“ близко к берегу.

В двух милях по правому борту побережье Африканского континента представляло собой белые пляжи, в мелкую воду прибрежных лагун впивались клыки коралловых рифов. Прямо впереди спиной кита поднимался мыс Рас-Ибн-Кум, далеко выступающий в пролив. Хэл негромко приказал поменять курс, чтобы миновать этот мыс.

За ночь флот преследующих корабль дау по сигналу красных фонарей сократил расстояние, отделявшее его от „Серафима“.

Первый корабль, водоизмещением в сто с лишним тонн, набитый людьми, находился всего в кабельтове за кормой. Как только там увидели, как из темноты, точно по волшебству, появляется „Серафим“, на дау радостно закричали и устроили пальбу из джезейлов.[11]

Очевидно, из-за красных огней там поверили, что корабль в руках людей аль-Ауфа. В воздух поднимался пороховой дым, матросы на дау приплясывали, размахивали руками, и их голоса отчетливо доносились через пространство темной волнистой воды.

— Ответьте им, парни, — велел Хэл морякам в арабской одежде.

Те тоже запрыгали и замахали руками тем, что на дау, их одежды развевал утренний ветер с берега. Хэл не замедлял ход корабля, поэтому расстояние между ними не сокращалось.

Хэл смотрел вперед, рассчитывая, сколько осталось до зеленого мыса, выступающего в канал; но вот он почувствовал, что его грудь сжимается и дыхание становится сиплым — от силы в двух милях показался еще один корабль, с квадратными черными парусами, и устремился ему навстречу.

Хэл сразу понял, что корабль стоял на якоре в заливе за мысом, поджидая в засаде, а береговые огни предупреждали его о приближении „Серафима“. Теперь этот корабль шел навстречу, его нос резал пенную волну. За ним следовало множество мелких судов, больше десяти небольших дау.

Уил Уилсон подбежал к Хэлу, возбужденно блестя глазами.

— Это старина „Минотавр“! — крикнул он. — Я узнал бы его где угодно, капитан.

— Спасибо, мистер Уилсон, я так и думал.

Хэл сохранил нейтральное выражение лица, потом бросил взгляд на Неда Тайлера.

— Так держать.

Два корабля быстро сближались. Хэл разглядывал „Минотавр“ в подзорную трубу. Корабль захвачен аль-Ауфом меньше двух лет назад, но Хэл сразу заметил, что его паруса и снасти в плачевном состоянии. Ни один английский капитан не довел бы свой корабль до такого упадка.

К тому же кораблем плохо управляли. Возможно, его капитан привык к косому парусу, и ему не хватало опыта управления большим количеством высоко расположенных квадратных парусов. Поэтому теперь топсели корабля развернулись в бейдевинд, а паруса на грот-мачте обвисли и ловили не весь ветер, их черная ткань тряслась, словно в параличе. Оценивая ход корабля, Хэл решил, что дно „Минотавра“ заросло водорослями и ракушками.

С обеих сторон вдоль бортов выстроилась беспорядочная толпа; обезумев от радости, люди плясали и размахивали оружием. Хэл решил, что на „Минотавре“ несколько сот человек и с ужасом представил себе, как эта толпа врывается на палубу „Серафима“.

Тем не менее он ничего не предпринимал, чтобы предотвратить столкновение с корсаром.

Тем временем на „Серафиме“ переодетые английские моряки в безумной пантомиме приветствовали пиратов.

С каждого борта „Минотавра“ стояло по двадцать пять орудий, что обещало бортовой залп почти вдвое более мощный, чем у „Серафима“. Если бы кораблем хорошо управляли, „Серафим“ не мог бы с ним тягаться. „Будем надеяться, что мастерство его артиллеристов соответствует мореходным качествам“, — подумал Хэл, пока корабли летели навстречу друг другу, отчего начинало казаться, что им не избежать столкновения. Дау следовали за „Минотавром“, как утята за уткой.

Теперь они сошлись так близко, что Хэл разглядел фигуру на носу — мифического полузверя-получеловека.

Корабли еще больше сблизились, и Хэл прочел название — „Минотавр“, хотя позолоченные буквы поблекли и покрылись кристаллами соли.

Хэл поднял подзорную трубу и осмотрел палубу „Минотавра“. Он почти сразу обратил внимание на высокого человека в черной одежде, который стоял в стороне от толпы арабских моряков. Хэл не сомневался, что это и есть аль-Ауф, Плохой. Как там его описал двоюродный брат Бен-Толфа?

„У него гордый вид и смелый взгляд древнего героя, он могуч, и смотреть на него страшно“.

„Не слишком большое преувеличение“, — мрачно подумал Хэл.

Зеленый тюрбан аль-Ауфа высоко закручен на голове, в лучах восходящего солнца сверкает надо лбом жемчужина, украшающая заколку. Широкие плечи говорят о сильных мышцах, тело под свободным одеянием изящное и напряженное, как у большой хищной кошки. Борода намаслена и разделена на две пряди, которые ветер относит за плечи.

Корабли сблизились еще больше, и Хэл смог разглядеть черты аль-Ауфа: темные блестящие глаза под густыми черными бровями, орлиный нос над тонким разрезом рта. Лицо суровое и жестокое, как породившая его безжалостная арабская пустыня.

Хэл видел, что все орудийные порты „Минотавра“ раскрыты и пушки выставлены. Тонкая голубая дымка на палубе предупреждала: фитили зажжены, пушкари ждут у орудий. Аль-Ауф достаточно хитер и осторожен, чтобы не довериться только свидетельству красных фонарей на мачте „Серафима“.

Расстояние между кораблями сократилось до кабельтова, но аль-Ауф не проявлял никакого желания свернуть. Глаза Хэла сузились. Кое-кто из арабских моряков на носу „Минотавра“ перестал плясать и с тревогой оглядывался.

— Выкатить орудия!

Хэл ждал до последнего; его приказ незамедлительно передали вниз, на орудийную палубу. И сразу по всему кораблю разнеслись тяжелые удары. Матросы деревянными молотами выбивали клинья. С грохотом раскрылись крышки орудийных портов, загремели лафеты. Из зияющих портов высунулись черные стволы пушек. Хэл представил себе ужас на борту „Минотавра“, когда там увидели, что их жертва, которую они считали беззащитной, на глазах превращается в опасного военного противника.

Хэл видел, как мигом отреагировал аль-Ауф. Пират повернулся к рулю, но отданный им приказ не был услышан из-за ветра и криков экипажа. „Минотавр“ развернул нос по ветру. Маневр был плохо рассчитан; с его помощью аль-Ауф намеревался избежать столкновения и неожиданной угрозы бортового залпа „Серафима“.

— Не слишком разумное решение, — довольный, проговорил Хэл. — Лучше бы ты ответил выстрелом на выстрел.

Он не менял курса.

— Мистер Фишер! — крикнул Хэл. — Я собираюсь скрестить с ним нос. Стреляйте по мере готовности.

Большой Дэниел бросился к расчету первого орудия с правого борта. Он быстро проверил прицел и нажал на пушкарский клин, чтобы опустить ствол. Стрелять придется в упор. Ядро из опущенного ствола пробьет жизненные центры „Минотавра“.

Плохо рассчитанный маневр аль-Ауфа заставил „Минотавр“ попятиться. Корабль остановился, словно внезапно прикованный, ветер был встречный, и „Минотавр“ не мог уваливать под ветер ни в ту, ни в другую сторону.

— Поворот на румб под ветер, — приказал Хэл рулевому.

„Серафим“ медленно повернулся в сторону „Минотавра“ и двинулся мимо носа корабля, так что едва не наткнулся на торчащий бушприт. Ни одна из пушек „Минотавра“ не могла стрелять по цели, тогда как все орудия правого борта „Серафима“ вот-вот нацелятся точно в позолоченный нос. Большой Дэниел прижал горящий фитиль к отверстию в стволе первой пушки; та с громовым ревом выстрелила и откатилась назад на сдерживающих талях. Длинная полоса порохового дыма коснулась носа „Минотавра“, и обшивка его борта разлетелась облаком щепок.

Этот единственный выстрел пробил корабль насквозь, пронесшись по нижней палубе, где у пушек ждали артиллеристы.

На борту „Серафима“ ясно услышали, как там кричат и взывают к Богу, когда ядро разрывало орудийную палубу.

Большой Дэниел перешел ко второму орудию и проверил прицел.

„Серафим“ продолжал плавно скользить мимо качающегося на волнах „Минотавра“, пока вторая пушка не нацелилась прямо на него.

Дэниел поднес фитиль, и орудие изрыгнуло новый столб дыма и пламени. Тяжелое железное ядро пробило нос „Минотавра“. Ветер донес крики раненых и умирающих.

Орудия „Серафима“ стреляли одно за другим, „Минотавр“ дрожал и качался, не способный ответить на эти тяжелые удары.

Хэл видел в охваченной паникой толпе зеленый тюрбан аль-Ауфа; вожак пытался собрать своих людей и наилучшим образом поставить паруса, чтобы корабль мог отвернуть от страшных ударов, сотрясавших его от носа до кормы.

С реев „Серафима“ моряки стреляли по палубе „Минотавра“ из мушкетов. Целиться удавалось не слишком точно, и все равно почти все пули попадали в плотную толпу арабов, в смятении бегающих по палубе. Гром пушек подчеркивал треск фальконетов, которые поливали палубу „Минотавра“ смертоносной шрапнелью. Хэл взглянул наверх, чтобы убедиться, что его сыновья целы, и увидел, как Том перезаряжает фальконет. Голова Дориана, возбужденно подпрыгивающая, виднелась рядом, и Хэлу показалось, что он слышит в громе битвы возбужденный дискант сына.

Все батареи правого борта „Серафима“ разрядились, осыпав ядрами беспомощный „Минотавр“. Бойня была ужасна. Хэл видел, как из открытых портов и клюзов течет кровь, алыми ручьями сливаясь по портам.

— Я подведу корабль ближе, — предупредил Хэл Неда.

Он подождал, чтобы последняя пушка выстрелила и „Серафим“ прошел мимо жертвы, потом в затишье прокричал приказ:

— Как только окажемся рядом, один бортовой залп, и в дыму берем их на абордаж.

Экипаж радостно закричал, потрясая абордажным оружием: саблями, пиками и топорами. На борту „Минотавра“ его люди будут в меньшинстве, но Хэл верил в их выучку, боевой дух и рассчитывал на смятение арабов во время первого натиска.

Он отдал приказ, и „Серафим“ аккуратно повернул, так что оба корабля подставили друг другу борта. Но инерция отнесла „Серафим“, и они все еще были на расстоянии мушкетного выстрела. Хэл приказал спустить паруса на грот-мачте, потом обстенил топсель на фок-мачте, чтоб быстрее подвести корабль к „Минотавру“.

Одна из маленьких дау, следовавших за вражеским кораблем, оказалась прямо под носом „Серафима“, не в состоянии избежать столкновения.

Ее экипаж в ужасе смотрел на нависший над ними большой корабль.

Некоторые матросы бросались за борт, другие застыли в ужасе, когда „Серафим“ надвинулся на дау. Ее корпус затрещал и раскололся, судно ушло под воду, и крики его экипажа внезапно смолкли.

Поворачивая через бейдевинд, „Серафим“ набрал скорость и двинулся к „Минотавру“, но вражеский корабль наконец среагировал и повернул на другой галс.

Теперь они находились на половине расстояния мушкетного выстрела, в ста ярдах друг от друга, и Хэл видел, как аль-Ауф ударами и криками заставляет матросов занять боевые позиции. Прогремели одна или две пушки „Минотавра“. Одно ядро пролетело далеко в стороне, разминувшись с „Серафимом“ на пятьдесят ярдов, и, как брошенный ребенком камень, запрыгало по воде. Несколько ядер высоко над палубой прорвали паруса „Серафима“, один из штагов громко лопнул. Тем не менее „Серафим“ безжалостно надвигался на вражеский корабль. „Минотавр“ медленно набирал ход, большая часть его парусов безжизненно болталась.

Реи сдвинулись так близко, что едва не соприкасались.

— Подготовиться к абордажу! — крикнул Хэл и посмотрел на своих людей. Они уже вращали над головой цепи абордажных крюков, разгоняя их, чтобы перебросить через узкую щель и заарканить врага.

Хэл видел, что аль-Ауф оставил тщетные попытки собрать своих людей и сразиться с „Серафимом“. Он подбежал к одной из еще не стрелявших пушек, покинутой расчетом. На его бородатом лице Хэл не видел ни тени страха. Аль-Ауф выхватил из кадки возле пушки горящий фитиль и посмотрел на „Серафим“. Потом взглянул прямо на Хэла, и его губы скривились в гневной усмешке. В это мгновение Хэл понял, что они никогда не забудут друг друга. Затем аль-Ауф сунул дымящийся, разбрасывающий искры фитиль в отверстие ствола. У него не было времени повернуть пушку. Это был отчаянный, дерзкий жест в азарте битвы, как случайный бросок кости.

Вылетев в длинном столбе пламени и дыма, тяжелое железное ядро пробило планширь „Серафима“, в кровавые клочья разнесло двух английских моряков и ударилось в основание фок-мачты. Фок-мачта вздрогнула, покачнулась и начала медленно клониться вниз, набирая скорость; рвались снасти, с треском лопались реи.

Хэл смотрел, как на его глазах корабль из величественной боевой машины превращается в беспомощного калеку. И тут он увидел, как из марса на верху падающей мачты, словно камни из пращи, вылетели два человеческих тела. На мгновение они повисли на фоне серых дождевых туч, затем устремились вниз, к поверхности воды.

— Том! — в ужасе закричал Хэл. — О Господи, Дориан!

С высоты марса Том смотрел на палубу „Минотавра“, на толпу арабов в тюрбанах и многоцветных одеяниях. Он разворачивал фальконет на вращающемся основании, нацеливая его почти вертикально вниз, так что ему приходилось вывешиваться за край корзины.

— Стреляй! — кричал рядом Дориан. — Стреляй, Том!

Том отчетливо видел, какой страшный ущерб причинили вражескому кораблю пушки „Серафима“. Планширь „Минотавра“ был разбит, торчали обнажившиеся белые балки, бушприт откололся, застрял в путанице снастей и висел почти над самой водой. Прямое попадание в одну из палубных пушек сбросило ее с лафета. Под массивным черным стволом лежали два раздавленных тела.

Всю палубу усеивали мертвые и раненые; охваченные ужасом матросы, скользя и падая на омытых кровью досках, спотыкаясь о тела мертвых товарищей, пытались пробраться к дальнему борту корабля, подальше от грозных орудий „Серафима“.

— Стреляй! — Дориан кулаком колотил брата по плечу. — Почему ты не стреляешь?

Том ждал подходящего момента. Он знал: потребуется не менее пяти минут, чтобы перезарядить в этом тесном гнезде длинноствольный фальконет, и за это время можно упустить лучший шанс.

„Всегда жди лучшего момента, — учил его Большой Дэниел. — Не стреляй очень издалека. Подберись поближе, чтобы каждый твой выстрел приносил пользу“.

У противоположного борта „Минотавра“ толпились люди. Некоторые матросы карабкались на реи, предпочитая броситься в воду и доплыть до одной из небольших дау, чем ждать страшного бортового залпа и волны дьяволов-неверных, которые вот-вот ворвутся на борт. Арабы толкались и дрались, прорываясь к безопасности, лезли друг на друга. Том отчетливо видел их смуглые, искаженные ужасом лица, когда они оглядывались на нависающий над ними „Серафим“.

Он старательно прицелился в самую гущу и выстрелил. Плотным облаком вылетели дым и обрывки пыжа, ветер бросил их ему в лицо, и на несколько секунд Том ослеп. Но вот дым унесло, и Том увидел, какой ущерб причинила шрапнель толпе на палубе. Не менее десяти человек судорожно дергались в лужах собственной крови.

— Отличный выстрел! Отличный! — крикнул Дориан.

— Помоги перезарядить, — сказал Том и направил короткий и толстый ствол фальконета вверх, в небо.

Дориан банником протер ствол и насыпал в зияющее жерло заряд черного пороха из кожаного ведра, а Том пыжом утрамбовал порох.

В этот момент мачта под ними дрогнула и начала крениться — до корзины дошла инерция удара пущенного аль-Ауфом ядра. Том выронил шомпол и схватился за край марса. Другой рукой он обхватил Дориана за плечи и прижал к себе.

— Том, что случилось? — в тревоге закричал Дориан и вцепился в брата.

— Держись крепче, Дорри!

Том пытался подавить ужас — мачта продолжала клониться. Они увидели прямо под собой волны.

— Мы падаем, Дорри. Крепче держись за меня.

Мачта неторопливо продолжала падение, братьев завалило обломками и оглушило треском лопающихся рей и парусов.

Мачта валилась все быстрее; теперь они летели с такой скоростью, что воздух вырвался из груди.

— Не могу удержаться! — в отчаянии закричал Том.

Все еще цепляясь друг за друга, они вывалились из марса и сквозь чащу извивающихся тросов и рвущихся снастей полетели вниз; долгий полет, от которого захватывало дух, завершился ударом о воду, и их потащило в зеленую глубину.

Удар о воду вырвал Дориана из рук Тома. Еще глубоко под поверхностью Том открыл глаза и попытался отыскать брата; одновременно, отчаянно работая ногами, он поднимался на поверхность.

Когда он выскочил на поверхность и глотнул воздуха, единственная его мысль была о брате. Глаза жгла соленая вода, но он принялся оглядываться.

— Дорри! — закашлявшись, с трудом крикнул он. — Где ты?

Разбитая мачта „Серафима“ лежала на боку, паруса на ней спутались, они висели в воде, как огромный плавучий якорь; этот якорь тормозил корабль, и „Минотавр“ быстро уходил.

Том запутался в клубке веревок и парусов и попробовал освободиться. Он пинками пытался стряхнуть обернувшуюся вокруг ног веревку, ухватившись за обломок рея, чтобы подняться повыше и осмотреться по сторонам.

— Дорри!

В его голосе звучали ужас и паника. Тут в тридцати футах от Тома на поверхности показалась голова Дориана. Дориан почти утонул, он кашлял, выплевывая потоки воды. Тома тащил за собой корабль, и его быстро относило от Дориана.

— Дорри, держись! — крикнул Том. — Я сейчас!

Он выпустил рей и поплыл к брату.

И сразу его остановила опутавшая ноги веревка.

— Том! — Дориан увидел его и протянул к нему руку. — Спаси меня, Том! Пожалуйста, Том!

— Я иду, Дорри!

Том брыкался, пытаясь освободиться от веревки, державшей его за ноги, как щупальца осьминога. Волна перекатилась через голову Дориана, и он снова ушел под воду.

Дориан был на открытой воде и быстро удалялся.

А когда снова вынырнул, их с Томом разделяло расстояние в двадцать футов. Дориан тщетно бил руками, пытаясь держать голову над поверхностью.

— Плыви, Дорри! — кричал ему Том. — Как я тебя учил!

Дориан услышал и постарался упорядочить свои беспорядочные движения.

— Отталкивайся ногами, Дорри! — снова крикнул Том. — Используй руки!

Дориан забил по воде более целеустремленно, но течение не отпускало его, а Тома тащила веревка, крепившаяся к сломанному рею. Он нырнул, нащупал трос и попытался высвободить ноги. Но течение все сильнее увлекало обломки, и хоть Том окровавленными пальцами рвал конопляный канат, тот не поддавался. Надо было вдохнуть, и Том снова вынырнул.

Он глотнул воздуха и, как только перед глазами прояснилось, поискал Дориана. И увидел его в ста ярдах от себя; на таком расстоянии лицо мальчика невозможно было разглядеть, но в его голосе звучало отчаяние.

— Том, помоги!

В это мгновение сломанный рей перевернулся, и Тома утащило под воду, на этот раз так глубоко, что затрещали барабанные перепонки, и боль, словно буравом, просверлила мозг. Он отчаянно рвал веревку, державшую его под водой, и чувствовал, как сдирает кожу с пальцев и с корнем вырывает ногти. Боль в груди, необходимость вдохнуть становилась нестерпимой, но Том продолжал бороться, быстро теряя силы.

В глазах у него потемнело, в голове ничего не осталось, кроме воли продолжать борьбу. „Я не сдамся. — Это была единственная оставшаяся у него мысль. — Дорри нуждается во мне. Мне нельзя утонуть“.

И тут его ухватили сильные руки. Когда Том открыл глаза и с усилием отогнал темноту, он увидел в нескольких дюймах от себя Аболи; глаза его были широко раскрыты, причудливая татуировка на лице придавала ему сходство с глубоководным чудовищем. В зубах он держал нож, из углов его рта вверх поднимались цепочки пузырей.

Аболи видел их падение со сломанной мачты и без колебаний оставил свою боевую позицию. За время, которое ему потребовалось, чтобы добежать до борта и ухватиться за поручень, Дориана отнесло от „Серафима“ на пятьдесят ярдов. В отчаянной спешке Аболи скинул арабский балахон и головной убор, в одних штанах вскочил на поручень и на мгновение замешкался, решая, кто из братьев в большей опасности.

Дориан как будто легко греб в воде, но его относило к арабским дау.

А вот Том запутался в снастях и парусах. Аболи колебался, разрываясь между любовью и долгом перед обоими мальчиками. Он не мог принять решение.

И тут один из реев с громким треском раскололся и упал в воду, потащив вниз запутавшегося в канатах Тома. Аболи бросил последний взгляд в сторону головы Дориана, крошечной на расстоянии, вытащил из ножен нож, зажал его в зубах и прыгнул в море. Он почти сразу вынырнул в том месте, где ушел под поверхность Том, сделал быстрый вдох и снова нырнул. Цепляясь за канаты, он всматривался в воду, мутную от водоворотов и множества блестящих пузырей.

Уйдя глубже под воду, он увидел под собой в зеленой полутьме Тома — желтая веревка, как питон, обвивалась вокруг его ног. Том слабо шевелился — он почти утонул. Аболи спустился ниже, схватил Тома за плечи и посмотрел ему в лицо. Он увидел, что глаза Тома открыты, и сильнее сдавил плечи юноши, чтобы поддержать и дать надежду. Потом вынул из зубов нож и потянулся к веревке, стянувшей ноги Тома. Но наобум рубить не стал — нож, острый, как бритва, мог серьезно поранить голую ногу Тома. Аболи осторожно разбирал путаницу веревок, перерезая их по одной, пока не лопнула последняя нить и Том не освободился. Тогда Аболи подхватил Тома под мышки и поплыл к поверхности.

Они вырвались на воздух одновременно, и даже отчаянно стараясь отдышаться, так что широкая грудь поднималась и опадала, как кузнечные мехи, Аболи держал голову Тома над водой и выискивал в глазах признаки жизни. Том вдруг сильно закашлялся, изверг фонтан морской воды и с трудом задышал. Аболи подтащил его к упавшей мачте, положил на нее и стал бить ладонью по спине. Вода, которой наглотался Том, хлынула из его рта, и он начал сипло дышать.

Тем временем Аболи отчаянно осматривался в поисках Дориана.

Поверхность моря затянул пороховой дым, который тяжелыми облаками уносило в сторону суши.

Орудия продолжали беспорядочную стрельбу, но постепенно смолкали — корабли расходились все дальше.

Аболи видел, что до „Минотавра“ уже полмили, а то и больше, что все его паруса наполнены и корабль уходит на север.

„Минотавр“ не пытался воспользоваться состоянием не способного маневрировать „Серафима“ и напасть.

Напротив, он уходил от опасности. Аболи больше не стал тратить на него время и снова принялся искать Дориана.

Он видел, как три небольшие дау кружат на почтительном расстоянии около „Серафима“, точно гиены вокруг раненого льва. Если „Серафим“ выкажет намерение погнаться за ними, понимал Аболи, они немедленно уйдут в мелкие воды лагуны, под защиту коралловых рифов, куда большому кораблю не пройти. Мачта со снастями по-прежнему свисала с борта корабля, и „Серафим“ не мог поймать ветер. Течение несло его к смертоносным кораллам.

Большой Дэниел, увидел Аболи, во главе вооруженных топорами матросов уже освобождал корабль от тормозящих обломков. Он попробовал позвать на помощь, но люди на палубе были слишком заняты, и голос Аболи не долетал до них, заглушаемый ударами топоров и громкими приказами. Потом Аболи вдруг увидел, что над бортом корабля показалась и начала быстро спускаться на воду шлюпка. Гребцы тотчас налегли на весла, направив шлюпку туда, где держались за сбитую мачту Аболи и Том. Аболи с удивлением увидел, что на руле Хэл. Он, должно быть, оставил корабль под командованием Неда Тайлера и бросился спасать сыновей. Теперь, стоя в лодке, он кричал Аболи:

— Где Дориан? Ради Бога, ты его видел?

Аболи не ответил — его измученным легким по-прежнему не хватало воздуха — но через минуту шлюпка добралась до них, и три матроса втащили их на борт. Тома положили на палубу между банками и тут же снова схватились за весла. Аболи с облегчением увидел, что Том пытается сесть, и протянул руку, чтобы помочь ему, но тут Хэл повторил вопрос:

— Ради Бога, Аболи, где Дориан?

Словно немой, Аболи показал на плывущие клубы порохового дыма.

Хэл вскочил на банку и, легко удерживая равновесие, заслонил глаза от блеска утреннего солнца.

— Вон он! — с облегчением крикнул он и велел гребцам: — Гребите, парни! Гребите что есть мочи!

Удары длинных весел заставили шлюпку, пока она двигалась к тому месту, где в четверти мили виднелась голова Дориана, быстро набрать скорость.

Однако неожиданный рывок шлюпки в открытое море, прочь от безопасности „Серафима“, должно быть, привлек внимание на одной из дау, преследовавших корабль. Арабы показывали друг другу на голову Дориана, и до людей в шлюпке донеслись их возбужденные крики. Моряк на корме дау заработал длинным веслом, и суденышко изменило курс. Экипаж торопливо развернул единственный треугольный парус, и дау быстро, наперегонки со шлюпкой, поплыла к Дориану.

— Гребите! — взревел Хэл, осознав опасность.

Аболи снова опустил Тома на палубу и сел на банку. Он оттолкнул гребца и всей тяжестью налег на весло.

Мышцы его бугрились от усилий.

— Разом, дружно!

Хэл установил ритм гребков, и шлюпка рванулась вперед, рассекая носом волны; вода заливала матросов.

В этот момент более высокая волна подняла мальчика, и он увидел идущую к нему шлюпку. Дориан поднял руку и помахал. Они подошли еще недостаточно близко, чтобы видеть его лицо, но ясно было, что он не заметил дау, которая приближалась к нему с противоположной стороны.

— Плыви, парень! — крикнул Хэл. — Плыви к нам!

Но Дориан не мог его услышать. Он снова слабо помахал рукой, и было ясно, что силы его покидают. Дул легкий порывистый утренний ветер, и шлюпка шла быстрее дау, но она была дальше от Дориана.

— Мы выигрываем в резвости, парни! — сказал морякам Хэл. — Доберемся раньше их.

Он почувствовал, как ветер, коснувшись его щеки, на мгновение стих, потом подул сильнее. От его порыва поверхность моря потемнела, ветер пронесся над Дорианом и туго, как винный мех, наполнил парус дау. Судно прыгнуло вперед, его носовая волна казалась белой на утреннем солнце.

Дориан, должно быть, услышал крики арабов, повернул голову и поплыл; он напряженно бил руками, стараясь уйти подальше от приближающейся дау, ближе к шлюпке. Но почти не двигался в неспокойной воде.

Хэл в отчаянии попытался оценить относительную удаленность от мальчика и скорость обоих судов и понял, что им не опередить дау.

— Быстрей! — закричал он. — Сто золотых гиней, если доберемся до него первые! Гребите! Ради Бога, гребите!

На дау было не меньше двадцати человек. Это была уродливая старая посудина, с рваным парусом, заплатанным и выпачканным смолой, краска с корпуса сошла, на борту виднелись полосы испражнений экипажа. Один из арабов поднял длинноствольный джезейл и прицелился в шлюпку. Белый дым окутал древний мушкет, и Хэл услышал, как пуля пролетела мимо его головы, но и глазом не моргнул.

Аболи с такой силой налегал на весла, что глаза его лезли из орбит и налились кровью, а татуированное лицо превратилось в страшную маску. Весла в его больших руках гнулись, как свежие ветки, вода негромко шумела под носом шлюпки и прямым, как стрела, следом расходилась за ней.

Но дау была резвее, и ей требовалось преодолеть меньшее расстояние. Хэл почувствовал в груди ледяной ужас, когда наконец понял, что им не успеть — шлюпка была еще в ста ярдах от Дориана, а дау уже подошла к нему и развернулась по ветру так, чтобы пять человек смогли перегнуться через борт и схватить мальчика.

Они подняли его, брыкающегося и сопротивляющегося; с его одежды лилась вода. До слуха Хэла донеслись крики Дориана. Хэл достал из-под жилета пистолет и в отчаянии прицелился, но знал, что его усилия тщетны. Аболи крикнул:

— Не надо, Гандвейн! Ты можешь попасть в мальчика.

Хэл опустил пистолет и бессильно смотрел, как Дориана перетащили через грязный планширь, а капитан дау развернул суденышко, и оно пошло по ветру. Ее парус с хлопаньем надулся, и дау с поразительной скоростью начала уходить. Арабский экипаж выкрикивал оскорбления и насмешки. Несколько человек выстрелили из джезейлов, и в воду вокруг шлюпки с плеском посыпались пули.

Экипаж шлюпки повалился на палубу, с трудом дыша и обливаясь потом. Все молчали, только смотрели вслед уходящей все быстрее дау; всех потрясла потеря славного мальчугана, любимца экипажа.

Затем два араба подняли сопротивляющегося Дориана в воздух, чтобы люди в шлюпке ясно видели его лицо. Один достал из ножен на поясе кривой кинжал и занес над головой, так что солнце отразилось в серебряном лезвии.

Потом он схватил Дориана за подбородок и запрокинул ему голову, как свинье на бойне. Прижал лезвие к горлу мальчика и держал его там, с улыбкой глядя на остальных матросов дау.

Хэл почувствовал, как часть его существа съеживается и умирает внутри; с его губ, вопреки желанию, сорвался шепот:

— Боже, молю тебя, пощади моего мальчика. Я сделаю все, что ты велишь, только избавь меня от этого.

Дориан в руках араба по-прежнему сопротивлялся, и неожиданно шапка с его головы свалилась. Длинные золотые волосы упали на плечи и засверкали в солнечном свете. С явным ужасом араб отдернул кинжал от горла мальчика. На дау неожиданно началось смятение, и весь экипаж собрался вокруг Дориана, крича и жестикулируя.

Потом Дориана утащили, и его не стало видно. Дау под своим единственным треугольным парусом быстро шла вперед.

Она уже была в двух милях от „Серафима“, когда Хэл нашел в себе силы и приказал возвращаться на корабль, но то и дело продолжал оглядываться. Он видел, что дау следует по проливу на север за „Минотавром“, который теперь едва виднелся на горизонте.

— Там я его и буду искать, — прошептал Хэл. — И не успокоюсь, пока не найду.

На борту „Серафима“ предстояло спешно проделать большую работу, чтобы спасти корабль. Это помогло Хэлу пережить первые страшные часы после утраты. Корабль не слушался руля — его, как огромный плавучий якорь, держала мачта со всей массой снастей и парусов. Хэл поставил на уцелевших мачтах паруса так, чтобы держаться подальше от наветренного берега, но это лишь отдаляло миг, когда корабль прибьет к суше.

Под предводительством Аболи и Большого Дэниела десять человек, вооружившись топорами, принялись освобождать „Серафим“ из путаницы тросов и парусов. Работа была опасная — когда перерубали трос, нагрузка перераспределялась неравномерно и мачта дергалась, грозя сбросить людей в воду.

Пока „Серафим“ боролся с мощным тяготением порванных снастей, они все ближе подходили к коралловым рифам, и Хэл бегал от одного борта к другому, следя за приближающейся сушей и руководя усилиями матросов с топорами, показывая, какие тросы еще держат упавшую мачту.

Зеленая горбатая спина Рас-Ибн-Кума неуклонно приближалась, все выше вздымаясь над кораблем, боровшимся за жизнь. Волны подбрасывали „Серафим“, глубина под килем становилась все меньше, и клыки черных кораллов нацелились на корабль, дожидаясь возможности вспороть ему брюхо.

Но вот наконец мачту удерживал только один десятидюймовый манильский трос фока-штага. Он туго натянулся, жесткий, как железный прут, так что давление выжало из волокон морскую воду. Большой Дэниел отослал моряков с топорами подальше, а сам остался, легко балансируя на упавшей мачте. Он собрался, рассчитывая удар, потом высоко взмахнул топором и опустил его на натянутый трос. И так точно рассчитал удар, что трос не лопнул, перерубленными оказались только пять его нитей.

Остальные нити еще больше натянулись и с треском начали рваться под огромным давлением, мачта громоздко приподнялась, и Большой Дэниел едва успел спрыгнуть. Конец сломанной мачты со скрипом проехался по планширю, и наконец мачта упала в воду и начала отплывать от корабля.

„Серафим“ немедленно и с благодарностью ответил на освобождение от пут. Сильно накрененная палуба выпрямилась, корабль начал слушаться руля. Корма повернулась, и он начал отходить от мыса Рас-Ибн-Кум, грозившего взять его в плен.

Хэл быстро подошел к наветренному борту и смотрел, как брошенная мачта плывет к берегу. Он тщательно отметил место, где ее должно выбросить. Потом все внимание обратил на то, чтобы благополучно поставить корабль на якорь.

Меняя и приспосабливая паруса на двух оставшихся мачтах, постоянно работая рулем и слегка меняя курс, он сумел провести серьезно поврежденный корабль мимо опасного мыса в залив за ним. И сразу понял, почему аль-Ауф выбрал это место для засады.

Залив закрытый и достаточно глубокий, так что в солнечном свете вода казалась лазурно-синей. Высокий мыс прикрывал от муссона, и, глядя через борт, Хэл разглядел в десяти морских саженях ровное песчаное дно.

— Приготовиться отдать якорь, мистер Тайлер, — сказал он, и, когда якорь с плеском упал в воду и заскрипела, разматываясь, якорная цепь, водоворот горя, грозивший затопить его в эти последние ужасные часы, снова обрушил на него свое черное бремя, сулящее гибель. Теперь Хэл мог думать только о Дориане.

В его сознании навсегда запечатлелась картина: мальчик, бьющийся в руках арабов, кинжал у его горла… Хэл знал, что никогда ее не забудет. Горе лишило его мужества. Оно словно высосало силу из его мышц, оборвало дыхание. Ему хотелось только забвения. Хотелось уйти в каюту, броситься на койку и предаться горю.

Он стоял на юте один, никто из офицеров или матросов не подходил к нему, никто даже не смотрел в его сторону. С врожденным тактом суровых, неотесанных людей они оставили его один на один с его болью. Хэл смотрел на пустой северный горизонт. Синяя вода пролива ярко сверкала на солнце, но была пуста: ни паруса, ни надежды. Дориан исчез. Хэл не мог даже обдумать следующий шаг, отдать приказ людям, которые, не глядя на него, ждали этого приказа.

Подошел Аболи, коснулся его руки.

— Гандвейн, для этого будет время позже. Если хочешь спасти сына, подготовь корабль к походу за ним. — Он взглянул на обрубок грот-мачты со следами работы тяжелых топоров. — Пока ты горюешь, день проходит. Отдай приказ.

Хэл посмотрел на него пустыми глазами курителя гашиша.

— Он такой юный, Аболи, такой маленький.

— Отдай приказ, Гандвейн.

— Я так устал, — сказал Хэл, — так устал.

— Какова бы ни была твоя боль, сейчас нельзя бездействовать, — негромко сказал Аболи. — Ну же — отдай приказ.

Хэл с усилием повернулся и поднял голову.

— Мистер Тайлер! Спустить оба баркаса и шлюпки.

Слова казались незнакомыми, словно он говорил на чужом языке.

— Есть, капитан, — ответил Нед с явным облегчением на лице.

Хэл почувствовал, как силы возвращаются к нему, а с ними решимость. Окрепшим голосом он продолжил:

— Экипажи шлюпок отправятся за сброшенной мачтой. Парусные мастера подготовят запасные паруса и тросы, чтобы оснастить мачту заново.

Отдавая все новые и новые распоряжения, он бросил взгляд на солнце. Оно уже миновало зенит.

— Пусть экипаж поест по вахтам. Пока мы не приведем корабль в божеский вид, у нас не будет времени есть.

Когда небольшая флотилия шлюпок обогнула мыс Рас-Ибн-Кум, Хэл был у руля первого баркаса.

Собрали два баркаса. Это были лодки длиной в двадцать пять футов, открытые, но прочные, способные к долгому плаванию в бурном море и годные для тяжелой работы, которую задумал Хэл.

Не успели они обогнуть мыс, как Хэл увидел грот-мачту. Ее легко было заметить даже за две мили — белые паруса и тросы зацепились за черные кораллы. Когда подошли ближе, Хэл понял, что освободить длинный сосновый ствол будет очень нелегко, потому что паруса и тросы прочно сцепились с кораллами, а горбатые волны прибоя, идущие из пролива, били о рифы, окутывая мачту водопадами пены и белой воды.

Уил Уилсон провел одну из шлюпок через проход в коралловых рифах в более спокойную воду лагуны — здесь легче и безопаснее высадить на кораллы группу матросов, вооруженных ножами и топорами. Они вцепились в мачту, а вокруг них кипела и волновалась вода.

Тем временем пять сильнейших пловцов во главе с Аболи и Большим Дэниелом поплыли с баркасов и шлюпок на рифы; каждый тащил за собой легкий канат, обернутый вокруг пояса. Концы этих канатов они передали морякам, уже цеплявшимся за мачту, и без помех поплыли назад на шлюпки.

Легкие канаты использовали для того, чтобы протянуть к людям на мачте другие, более прочные и тяжелые тросы. Как только эти тросы были закреплены на конце мачты, шлюпки разошлись и попытались стащить шестидесятифутовую тяжелую сосну с рифа.

На всех баркасах были двойные экипажи, и как только один уставал, его сменял другой. Они выбирали слабину в тросах и, когда тросы натягивались, начинали тащить. Вооруженные топорами матросы тем временем рубили снасти и паруса, зацепившиеся за кораллы, стараясь освободить мачту от цепких объятий. Весла пенили воду, пытаясь сдвинуть с места упрямый груз.

Мачта шевельнулась, подалась на несколько футов, и моряки торжествующе закричали, но почти сразу ствол застрял так же прочно, как раньше. Тяжелую работу пришлось начинать заново. Коралл неохотно уступал фут за футом, но Хэлу пришлось трижды менять команды гребцов, прежде чем мачту сняли с рифа и смогли перетащить на большую глубину.

Уил Уилсон снял тех, кто еще оставался на мачте.

Когда их вытаскивали из воды, стало видно, что руки и ноги у них изрезаны безжалостным кораллом. Хэл знал, что многие из этих ран воспалятся, потому что коралл ядовит, как змеиный яд.

Солнце уже садилось. Хэл снова сменил команды, и шлюпки начали долгий путь мимо оконечности мыса в лагуну за ним. Они буксировали такой тяжелый груз, что казалось, будто шлюпки стоят в воде, а гребцы тщетно налегают на весла; руки и спины моряков покраснели под тропическим солнцем и стали похожи на сырую говядину, а пот лужами скапливался под банками.

Крошечные по сравнению со своим грузом шлюпки мучительно медленно двигались мимо выдающегося в море мыса, но когда они попытались протащить мачту вокруг крайней точки Рас-Ибн-Кума, их зажало в своих челюстях течение.

Пока они сражались с ним, солнце опустилось в море. И хотя люди были близки к изнурению, в их телах ныли все мышцы, а глаза стекленели от усилий и боли, они не могли сделать передышку: стоит им остановиться, как течение тут же снова бросит их на риф. Подавая пример своим людям, Хэл снял рубашку и сел на весла.

Мышцы его спины и рук не были закалены тяжелой работой, как у матросов, и после часа работы он от боли погрузился в транс, валики весел стали липкими от крови из его ободранных ладоней. Но эти боль и гипнотическое покачивание на волнах помогли ему отвлечься от более глубокой боли, вызванной потерей сына.

Около полуночи течение изменилось и теперь помогало им — начался отлив. Они медленно обогнули мыс, вышли в защищенную лагуну и наконец в лунном свете увидели „Серафим“, мирно лежащий в спокойных водах, усеянных отражением звезд. Когда мачту привязали к борту, мало у кого нашлись силы подняться на борт — большинство просто упало на дно шлюпок; матросы засыпали раньше, чем их головы касались досок.

Хэл заставил себя тяжело подняться на борт и пошел к ожидавшему его Неду Тайлеру. Тот с уважением смотрел на усталого капитана с окровавленными руками.

— Немедленно велю врачу осмотреть вас.

Он сделал шаг вперед, чтобы помочь Хэлу перейти с веревочной лестницы на борт, но Хэл отмахнулся.

— Где Том? — хрипло спросил он. — Где мой сын?

Нед взглянул наверх, и, следуя за его взглядом, Хэл увидел на снастях мачты маленькую одинокую фигуру.

— Он там с тех пор, как мы бросили якорь, — сказал Нед.

— Раздайте людям за завтраком порцию рома, мистер Тайлер, — приказал Хэл, — но с первым светом начинайте работу. Бог свидетель, они заслужили отдых, но я не могу этого позволить, пока „Серафим“ не будет снова готов к выходу в море.

И хотя каждая мышца в его теле вопияла об отдыхе, а сам он шатался от усталости, Хэл подошел к грот-мачте и начал долгий подъем на рей.

Когда Хэл добрался до грот-рея, Том подвинулся, давая ему место, и они молча сели рядом.

Горе Хэла, которое он сдерживал весь этот день и ночь, вернулось, и острая боль, словно горячий уголь в груди, заставила забыть об усталости. Хэл обнял Тома за плечи — отчасти чтобы утешить его, отчасти чтобы самому успокоиться.

Том прижался к отцу, но не нарушил молчание.

Звезды двигались над ними по величественным орбитам. Плеяды ушли за горизонт, и только тогда Том начал негромко всхлипывать; его упругое молодое тело содрогалось от невыносимой боли.

Хэл крепко обнимал его, но голос Тома был полон отчаяния, когда он прошептал:

— Это я виноват, отец.

— Никто не виноват, Том.

— Я должен был спасти его. Я обещал. Я дал страшную клятву, что никогда его не оставлю.

— Нет, Том, это не твоя вина. Никто из нас ничего не мог сделать.

Но Хэл мрачно подумал: „Если кто-то и виноват, то я. Мне следовало оставить Дориана в Хай-Уэлде. Он слишком мал для моря. Всю оставшуюся жизнь я буду сожалеть об этом“.

— Мы должны найти его, отец. Должны спасти Дориана. — Голос Тома зазвучал тверже. — Он где-то там. Аболи говорит, его не убьют. Его продадут в рабство. Надо его найти.

— Да, Том. Мы его найдем.

— Мы должны вместе дать новую клятву, — сказал Том и посмотрел в лицо отцу. В звездном свете оно казалось осунувшимся, глаза превратились в темные ямы, а губы затвердели, словно мраморные.

Том ощупью отыскал руку отца. Она была липкой от крови.

— Дай клятву за нас обоих, — сказал Хэл, и Том поднял к небу их сцепленные руки.

— Услышь нашу клятву, Господи, — сказал он. — Мы клянемся не знать отдыха и не переставать искать, пока не найдем Дориана, где бы он ни находился.

— Аминь, — прошептал Хэл. — Аминь.

Звезды перед ним расплылись из-за слез, наполнивших глаза.

Плотники обработали оставшийся на корабле обломок мачты так, чтобы ее снова можно было установить на место. Тем временем саму мачту переправили на берег, и другая команда принялась обтесывать ее конец.

Работа заняла целый день и после наступления темноты продолжалась при свете ламп. Хэл никому не давал передышки, особенно себе.

Вместе с Недом Тайлером он наблюдал за сменой прилива и отлива и изучал берег.

Песчаное дно идеально подходило для их целей, а высота прилива достигла двух с половиной морских саженей.

Мачту подготовили к установке, и в самый высокий прилив „Серафим“ подвели вплотную к берегу и закрепили тросами, привязанными к пальмам у края воды.

Когда с отливом вода начала уходить, „Серафим“ остался лежать высоко на песке. С помощью канатов корабль наклонили на тридцать градусов. Работать надо было быстро: через шесть часов прилив снова поднимет корабль на воду. С помощью системы блоков и талей мачту вернули на место и закрепили длинными железными скобами, которые предварительно окунули в кипящую смолу.

Хэл воспользовался возможностью и осмотрел дно корабля в поисках червей-древоточцев, которые в этих теплых водах могут уничтожить подводную часть корпуса. Эти твари достигают длины человеческой руки и толщины пальца. Когда корабль сильно заражен, они проделывают отверстия так близко одно к другому, что между ними остается лишь тонкий слой древесины. Корабль с такими повреждениями в море может затонуть. Хэл с облегчением увидел, что слой смолы и парусины, покрывавший днище, помешал не только червям, но и водорослям, которые замедлили бы ход „Серафима“. Днище оказалось чистым, на что можно было только надеяться, только соскрести образовавшийся, несмотря ни на что, тонкий слой водорослей и ракушек не было времени.

Едва прибой поднял „Серафим“ с песка, его отбуксировали к месту якорной стоянки на глубокой воде. Соединение мачты было недостаточно прочным, чтобы выдержать вес парусов в сильный ветер. И плотники взялись его укреплять. Вначале требовалось изготовить из твердой древесины накладки — эти накладки перебрасываются через место соединения. Когда они были установлены, их обмотали бензелем из промоченного конопляного троса и затянули с помощью кабестана. Высыхая, трос становится прочным, как железо.

Когда Хэл осматривал законченную работу, главный плотник похвастал:

— Соединение прочней самой мачты. Сколько бы парусов вы тут не поставили, мачта никогда больше не сломается в том же месте.

— Отличная работа! — похвалил Хэл. — Подготовиться к подъему реев и парусов.

Когда это было выполнено и „Серафим“ покачивался на якоре под новой фок-мачтой с полным набором парусов под сальниками, готовый распустить их, на ют к Хэлу пришел Нед Тайлер. За ним шли остальные офицеры. Нед, как положено, доложил:

— Корабль во всех отношениях готов выйти в море, капитан.

— Очень хорошо, мистер Тайлер.

Нед замялся, потом набрался храбрости.

— Прошу прощения, сэр, куда мы пойдем? Вы проложили курс?

— Курс будет готов очень скоро, — мрачно пообещал Хэл. С тех пор как исчез Дориан, никто не видел улыбки капитана. — Выведите пленных на палубу.

Пленных арабов вывели из бака, одетых только в набедренные повязки, с кандалами на ногах.

Линия оборванных фигур, звеня цепями, прошла на нос и остановилась: пленники моргали на ярком солнце.

Не обращая на них внимания, Хэл прошел к планширю. Посмотрел в воду. Такая чистая, что видно, как по песчаному дну ползают морские огурцы; вокруг корпуса „Серафима“ собрались косяки мелкой рыбы. Неожиданно из-под корабля показался темный силуэт, длиной со шлюпку и такой же по ширине. Спину чудовища покрывали темные волнистые линии, страшный хвост вилял в медленном ритме.

„Серафим“ простоял на одном месте достаточно долго, чтобы испражнения и кухонные отбросы привлекли из глубин за рифами тигровых акул. Глядя, как акула переворачивается и исчезает под кораблем, Хэл почувствовал, как по спине у него пробежал холодок.

Тигровая акула является в кошмарных снах всем морякам, плавающим в тропических водах.

Хэл отвернулся от борта и медленно прошел вдоль ряда пленных.

Его горе нашло наконец точку приложения.

Хэлу потребовалась вся сила воли, чтобы сдерживать свой гнев; он бесстрастно всматривался в лица пиратов. Рашид стоял в самом конце ряда. Грязная окровавленная тряпка закрывала раненое ухо. Хэл остановился перед ним.

— Каково наказание за пиратство? — спокойно спросил он у Рашида, держа себя в руках. — Что говорит Коран об убийцах и насильниках? Объясни мне закон шариата. Разъясни закон ислама.

Рашид не мог смотреть ему в глаза. Он дрожал, словно в лихорадке, пот тек по его щекам и капал с подбородка.

Он уже знал, каким безжалостным может быть франкский морской дьявол, стоящий перед ним.

— Разве пророк не говорил о том, какова должна быть судьба убийцы? Разве не отдает он убийцу в руки отца жертвы? — спрашивал Хэл. — Разве не призывает он не проявлять милосердия к тем, у кого на руках кровь невинных?

Рашид упал на колени и попытался поцеловать Хэлу ноги.

— Милосердия, могущественный господин! Отдаю свою недостойную душу в твои руки.

Хэл отпихнул его, как щенка, и прошел вдоль ряда пленных обратно.

— Пророк говорит нам, что кара за убийство — смерть. Вы все убийцы, морские разбойники, застигнутые с кровью на руках на месте преступления. Я слуга английского короля, который поручил мне избавить эти моря от таких отбросов.

Хэл повернулся к Неду Тайлеру.

— Мистер Тайлер, подготовьте на реях веревку для каждого пленного.

Он стоял, заложив руки за спину, и, закинув голову, смотрел, как поднимают и закрепляют на реях веревки.

— Готовы привести приговор в исполнение, — сказал наконец Тайлер, когда петли подготовили и матросы взялись за свободные концы веревок.

— Этого негодяя оставьте напоследок. — Хэл показал на Рашида, который еще стоял на коленях. — Остальных вздернуть.

На сопротивляющихся, вопящих, взывающих к Аллаху о милосердии скованных цепями арабов надели петли и затянули на шее. Потом моряки с веревками в руках начали отходить, дружно топая босыми ногами по палубе и напевая так, словно устанавливали парус. По трое-четверо арабы, дергая ногами, поднимались к рею. Постепенно их движения замедлились, и они повисли, как гроздья гротескных плодов, их шеи повернулись под невероятным углом, изо ртов торчали высунутые языки, лиловые и разбухшие.

На палубе остался только Рашид. Хэл подошел и остановился перед ним.

— Я дал им легкую смерть, — сказал он. — Но ты лишил меня младшего сына. Тебе повезет меньше — если, конечно, не скажешь то, что я хочу знать.

— Все, что в моей власти, эфенди, — запинаясь, ответил Рашид. — Только спроси.

— Я хочу знать, где найти аль-Ауфа и моего сына.

— Этого я не знаю, эфенди.

Рашид так яростно покачал головой, что его слезы полетели, как вода с отряхивающегося спаниеля. Хэл одним движением поставил пленного на ноги, завел руку за спину и подвел к борту.

— Посмотри вниз, — прошептал он в изуродованное ухо араба. — Посмотри, кто тебя ждет.

Внизу в прозрачной, ярко освещенной солнцем воде неслышно скользила тигровая акула, слегка покачиваясь, так что ее чудовищная голова была видна во всех подробностях. Единственным свиным глазом акула смотрела вверх, на них. Рашид пронзительно закричал.

— Где мне найти аль-Ауфа? Где его логово? Скажи, и умрешь быстро, отправишься к своему богу одним куском, а не через пасть этой нечистой твари внизу.

— Я не знаю, — всхлипывал Рашид. — Мало кто знает, где крепость аль-Ауфа. Я всего лишь бедный рыбак.

— Аболи! — позвал Хэл, и рослый черный человек подошел к нему, держа в руках петлю последней веревки для повешения.

— Головой вниз! — приказал Хэл.

Аболи быстро наклонился и провел петлю по телу, закрепив ее на ножных кандалах.

— Поднимай! — сказал он матросам, державшим второй конец, и Рашид вверх ногами взвился в воздух и закачался, как маятник, за бортом корабля.

— Где аль-Ауф? — спросил Хэл. — Где мне найти сына?

— Не знаю! Аллах свидетель! — кричал Рашид.

— Опускайте! — велел Хэл матросам, державшим веревку, и Рашид начал рывками спускаться к поверхности воды.

— Хватит! — остановил их Хэл, когда темя Рашида оказалось в футе от воды. Рашид пытался повернуть голову, чтобы посмотреть на Хэла, который взирал на него сверху.

— Не знаю! Клянусь всем святым! — кричал Рашид. — Я не знаю, где аль-Ауф и твой сын!

Хэл кивнул Аболи.

— Покормите тварь!

У борта стояли наготове кожаные ведра с отходами с камбуза. Аболи поднял одно из них, перевернул, и мешанина из рыбьих голов, внутренностей и чешуи полетела в воду. Косяки мелких рыб устремились на пир и в своей лихорадочной жадности взбороздили всю поверхность.

Аболи выбросил за борт содержимое второго ведра.

Через минуту под мечущимися рыбками началось темное угрожающее движение. Потом из глубины со страшным величием показалась широкая полосатая спина. Рыбешки рассыпались, и на поверхность, раскрыв пасть, в которой мог уместиться торс человека, поднялась гигантская рыба. Акула хватала отбросы, обнажались многочисленные ряды ее острых зубов, и вода под головой Рашида забурлила.

— Ты никогда не пройдешь через врата рая, если твое тело пожрет эта нечистая рыба, — сказал Хэл.

Пленник беспомощно дергался на конце веревки. Голос его звучал визгливо и почти нечленораздельно:

— Нет! Я не знаю! Милосердия, могущественный господин!

— Опускай! — Хэл сделал знак матросам, и те опустили тело Рашида, так что его голова и плечи скрылись под водой. — Держите его так.

Хэл смотрел, как дергается и извивается пленник. Огромная акула почуяла это биение и начала кружить под ним, медленно и осторожно поднимаясь из глубины.

Движения Рашида становились все слабее и судорожнее — он захлебывался.

— Поднять! — дал сигнал Хэл, и Рашида подняли над поверхностью. Он повис вниз головой. Повязку с уха он потерял, длинные волосы пирата свисали до самой воды.

Он хватал ртом воздух, поворачиваясь на конце веревки.

— Говори со мной! — взревел Хэл. — Говори о моем младшем сыне.

Он испытывал холодный гнев — никакой жалости или сочувствия. Акула почуяла кровь на плывущей повязке и поднялась к ней. Снова раскрылись огромные челюсти, и повязка была втянута в пасть. Изогнув спину, акула нырнула, ее хвостовой плавник вырвался на поверхность и тяжело ударил по висящему человеку. Рашид завопил от ужаса, закачавшись на веревке.

— Говори! — подбадривал его Хэл. — Я хочу услышать о своем сыне.

— Я не могу рассказать о том, чего не знаю, — взвыл Рашид, и Хэл махнул матросам, которые держали веревку. Рашида опустили в воду по пояс. Глубоко внизу акула проворно развернулась и с невероятной для такого огромного существа быстротой устремилась вверх, вырастая по мере приближения к поверхности.

— Поднять! — резко приказал Хэл, и Рашида подняли за мгновение до того, как щелкнули могучие челюсти; Рашид ушел от них всего на несколько дюймов.

— Еще не поздно, — сказал Хэл достаточно громко, чтобы Рашид расслышал, несмотря на убывающие силы и охвативший его ужас. — Скажи, и мы быстро закончим.

— Я не знаю, где найти аль-Ауфа, но знаю человека, которому это известно, — ответил Рашид дрожащим от ужаса голосом.

— Назови его имя.

— Его зовут Грей, эфенди на Занзибаре. Он рассказал нам об огромном сокровище, которое ты везешь на своем корабле.

— Вниз! — скомандовал Хэл. Матросы опустили Рашида, и тигровая акула ринулась ему навстречу. На этот раз Хэл не отдал приказ выдернуть его: Рашид потерял для него всякую ценность. Без малейших угрызений совести он отправил Рашида навстречу смерти и бесстрастно смотрел, как челюсти акулы сомкнулись над головой человека, поглотив его по плечи.

Акула повисла на веревке, изгибаясь и работая хвостом, изогнув массивное тело; ее зубы рвали плоть и кости. Огромная тяжесть и резкие сильные движения рыбы сбили с ног матросов, державших веревку, и они попадали на палубу.

Но вот зубы сомкнулись и отхватили Рашиду голову. Акула опустилась, оставив дергающееся тело висеть над поверхностью; кровь из перерванной шеи затуманила воду.

Хэл достал из ножен саблю и перерубил веревку. Обезглавленное тело упало в воду и стало медленно погружаться, кувыркаясь в темном облаке собственной крови. Акула вернулась и, точно собака, принимающая брошенный кусок, почти нежно прихватила тело лунообразными челюстями и уплыла с ним в глубину. Хэл отошел от борта.

— Через час начнется отлив, мистер Тайлер. — Он взглянул на свисающие с рея тела. — Избавьте от них корабль. Бросьте их за борт. С началом отлива отходим на Занзибар.

„Серафим“ обогнул мыс, и все его паруса сразу наполнил ветер.

— Курс северо-северо-восток, мистер Тайлер, — сказал Хэл.

Хэл не хотел преждевременно извещать о своем прибытии, поэтому ночью дрейфовал в проливе и только на рассвете вошел в гавань Занзибара. Приветственно припустив вымпел перед крепостью, он, как только якорь коснулся дна, приказал спустить шлюпку. Потом торопливо пошел в свою каюту, взял со стола пару двуствольных пистолетов и сунул их за пояс.

Когда он вышел из каюты, его поджидал Том. Он держал в руках шапку, на поясе у него висела сабля, а обычно босые ноги были обуты в башмаки.

— Я хочу пойти с вами, сэр, — сказал Том.

Хэл колебался — возможно, на берегу придется вступить в схватку. Но Том быстро продолжил:

— Мы дали общую клятву, отец.

— Хорошо, идем. — Хэл пробежал по палубе. — Будьте готовы отплыть немедленно, — сказал он Неду и в сопровождении Тома и дюжины вооруженных матросов спустился в шлюпку.

На причале он оставил Уила Уилсона с четырьмя моряками караулить шлюпку.

— Отойдите от причала, — приказал он Уилсону, — но будьте готовы быстро вернуться и подобрать нас. — Потом обратился к Аболи: — Отведи нас к дому консула. И побыстрей. Всем держаться вместе.

Двойной цепочкой, плечом к плечу, они быстрым шагом прошли по узким улицам, держа оружие наготове. Когда остановились перед дверью дома Грея, Хэл сделал знак Аболи, и тот заколотил в нее древком прихваченного с собой копья. Удары гулко разносились по тихому дому. Немного погодя за дверью послышались приближающиеся шаркающие шаги, и дверной засов отодвинули. На отряд вооруженных мужчин уставилась старая рабыня. На ее морщинистом лице отразился ужас, и она хотела захлопнуть дверь. Аболи помешал, сунув в проем плечо.

— Тебе нечего бояться, матушка, — мягко сказал Хэл. — Где твой хозяин?

— Не смею сказать, — прошептала женщина, но ее взгляд устремился к широкой каменной лестнице, которая вела со двора на верхний этаж.

— Запри дверь и оставь двух человек ее охранять, — приказал Хэл Аболи. Потом, перешагивая через ступени, поднялся на второй этаж. Здесь он остановился и осмотрел гостиную, в которой оказался. Она была обставлена дорогой тяжелой мебелью, украшенной слоновой костью и перламутром, и увешана восточными коврами.

Хэл знал расположение комнат в таких домах: женщин селят на самом верху; сейчас он стоял в главной гостиной, кабинет хозяина должен был располагаться в ее глубине, за резными панелями из слоновой кости. Хэл неслышно проскользнул за панели и оказался в меньшей гостиной. Весь пол здесь был усеян шелковыми подушками, в центре на невысоком столике стоял кальян. На столике громоздились грязные тарелки. В комнате пахло застарелым гашишным дымом, острой пищей и чувствовался тяжелый дух болезни Грея.

Хэл прошел к следующему ряду панелей и мимо них ступил в третью комнату. Половину ее занимала низкая кровать. Хэл удивленно остановился на пороге.

На кровати — вповалку обнаженные тела, белые и смуглые руки и ноги переплетены.

Хэлу потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что он видит. Консул Грей лежал на спине, разбросав отечные конечности, огромный живот раздут, словно ему вот-вот рожать, грудь покрыта курчавыми жесткими черными волосами. Огромные обезображенные ноги усеяны открытыми красными язвами — признаком его болезни. В комнате так сильно пахло гноем, что Хэла затошнило.

Над Греем склонились две обнаженные молодые рабыни. Одна пригнулась к лицу консула, другая сидела на нем верхом. Одна из девушек подняла голову.

Хэл с Греем смотрели друг на друга. Наконец рабыня вскрикнула. Обе вскочили, как пара испуганных газелей, и выбежали из комнаты, исчезнув за ширмами. Грей остался на кровати.

Он тяжело перевалился на бок и приподнялся на локте.

— Вы! — удивленно уставился он на Хэла. — Не ожидал…

Он замолчал, беззвучно раскрывая и закрывая рот.

— Я хорошо знаю, чего вы ожидали, сэр, — сказал Хэл. — И прошу прощения, что побеспокоил.

— Вы не имеете права врываться в мой дом. — Грей тыльной стороной ладони вытер с лица девичью влагу. Его удивление сменилось гневом, и он рявкнул: — У меня есть вооруженная охрана! Сейчас я ее позову!

Он раскрыл рот, собираясь закричать, но Хэл прижал к его горлу острие сабли.

Грей осел, как проколотый пузырь, и попытался отдвинуться от лезвия.

— Прикройтесь. — Хэл подобрал с пола шелковое одеяние и бросил ему. — От картины вашей болезни меня тошнит.

Грей неловко накинул одежду и, казалось, к нему вернулись самообладание и уверенность.

— Я не хотел угрожать вам, — обворожительно сказал он, — но вы застигли меня врасплох. Вы появились в очень неудачную минуту. — И он сально подмигнул. — Я думал, что вы уже на полпути к Доброй Надежде.

— Я должен еще раз извиниться, — сказал Хэл. — Я был не вполне честен с вами. Я не купец и не служу в Ост-Индской компании. Мое настоящее имя Генри Кортни. Я слуга его величества короля Уильяма.

— Мы все слуги короля, — почтительно сказал Грей, и на его лице появилось ханжеское выражение. Он, ерзая, добрался до изножья кровати и с большими усилиями встал на ноги.

Хэл прижал острие сабли к раздутому животу Грея и осторожно заставил его снова сесть на кровать.

— Прошу вас не причинять себе неудобств, — вежливо сказал он. — Когда я назвался слугой короля, я имел в виду, что его величество возложил на меня некое поручение. В мои полномочия, помимо всего прочего, входит право проводить упрощенный суд и казнить любого человека, захваченного во время пиратства или помогающего пиратам в их разбоях на море. — Хэл достал из-под плаща свернутый пергамент. — Желаете сами прочесть?

— Не сомневаюсь, что вы говорите правду, — с уверенным видом ответил Грей, но его лицо приобрело болезненный серый цвет. — Однако не понимаю, как это касается меня.

— Позвольте объяснить, — ответил Хэл, снова пряча пергамент за подкладку плаща. — На борту моего корабля нет никакого сокровища. Вы единственный поверили в это. Я солгал вам, чтобы испытать вашу честность. Я готовил засаду пирату, известному как аль-Ауф.

Грей смотрел на него. На его лбу и подбородке выступили капли пота и образовали ручейки.

— Я также сообщил вам дату своего отплытия из Занзибара и свой маршрут. Аль-Ауф не смог бы подстеречь мой корабль без этих сведений. Он получил точные данные, которые могли исходить только от одного человека. — Хэл легко коснулся груди Грея острием сабли. — От вас, сэр.

— Это неправда! — с жаром воскликнул Грей. — Я верный слуга короля и честный человек.

— Если вам нужны дополнительные доказательства, один из людей аль-Ауфа назвал мне ваше имя. Вы в сговоре с пиратом. Вы виновны в содействии врагам короля и в подстрекательстве их к пиратству. Нет необходимости обсуждать это дальше. Я приговариваю вас к смерти через повешение.

Хэл возвысил голос.

— Аболи!

Рядом с ним появился Аболи; его татуированное лицо было таким страшным, что Грей откатился на дальнюю сторону кровати и затрясся, как выброшенная на берег медуза.

— Подготовь веревку для казни.

Веревка висела, свернутая, у Аболи через плечо. Он подошел к окну, доходившего от потолка до пола, и распахнул резные ставни. Выглянул во двор, где плескался и булькал фонтан, встряхнул петлю и выпустил ее; петля, раскачиваясь, повисла на середине стены. Свободный конец веревки он морским узлом привязал к оконной раме.

— Такому бочонку жира слишком долго падать. Веревка срежет ему голову, как цыпленку. — Аболи хмыкнул и покачал головой. — Грязи будет много.

— В таких делах нельзя быть слишком чистоплотными и аккуратными, — ответил Хэл. — Надевай петлю.

Грей закричал и забился на кровати.

— Ради Бога, Кортни, вы не можете так со мной поступить!

— Думаю, могу. Давайте проверим.

— Я англичанин. Я требую, чтобы меня судил справедливым судом английский судья!

— Вы только что были судимы таким судом, — заметил Хэл. — Мистер Фишер, пожалуйста, подготовьте осужденного к исполнению приговора.

— Есть, капитан!

Большой Дэниел ввел своих людей в комнату, и они окружили лежащего на кровати Грея.

— Я больной человек! — кричал Грей.

— У нас есть превосходное лекарство от вашей болезни, — спокойно ответил Большой Дэниел. Он перевернул Грея на живот и бечевой связал ему руки за спиной. Его люди подняли тяжелое тело с кровати и потащили консула к окну. Аболи набросил ему на шею петлю. Потом Грея снова повернули лицом к Хэлу. Его пришлось поддерживать — опухшие ноги не держали его.

— Вам будет интересно узнать, что ваш сообщник, мусульманин Бен-Джангири, известный также как аль-Ауф, выскользнул из расставленной мной западни. — Хэл сел на край кровати. — Он исчез в океане. Надо полагать, уполз в свое логово зализывать раны, которые я ему нанес.

— Я ничего об этом не знаю. — Грей висел на руках моряков, трясясь от страха. — Вы должны мне поверить, сэр Генри.

Хэл продолжал, словно ничего не слышал:

— Мои трудности усугублены тем, что аль-Ауф схватил моего младшего сына. Я уверен, вы понимаете, что я пойду на все, дабы освободить моего мальчика, и, думаю, знаете, где мне его найти.

Он прижал острие шпаги к горлу Грея.

— Пусть стоит сам, — сказал он своим людям, и те отступили.

— Умоляю вас, сэр Генри! — Грей покачивался у открытого окна. — Я старый человек…

— И очень плохой, — согласился Хэл и чуть сильнее прижал острие к горлу. Яркая капля крови выступила из проколотой кожи и окрасила толедский клинок.

— Где мне найти аль-Ауфа? И сына?

Из-под одежды Грея послышался булькающий звук, и жидкие испражнения, коричневые, как табачный сок, полились по его ногам и образовали лужу на полу. В маленькой жаркой комнате повисло тошнотворное зловоние, но выражение лица Хэла не изменилось.

— Где мне найти сына? — повторил он.

— Морской Цветок! — закричал Грей. — Флор-де-ла-Мар, старая португальская крепость на острове. Там логово аль-Ауфа.

— Должен заметить, сэр, что ваша способность предоставить эти сведения определенно подтверждает вашу виновность.

Хэл медленно увеличивал давление острия на горло Грея. Грей пытался сопротивляться, прогибая спину, но его ноги скользили в его собственном дерьме, и вскоре пятки консула высунулись за край открытого окна. Несколько мгновений Грей шатался на краю, потом с отчаянным воплем выпал наружу. Веревка со свистом разворачивалась вслед за ним, потом резко остановилась, натянутая тяжестью тела Грея.

Хэл повел своих людей вниз по лестнице во двор.

Здесь он на мгновение остановился и взглянул на раздутое тело, свисающее с веревки. Грей висел прямо над рыбным садком.

Хэл достал из-под плаща приготовленный накануне вечером пергамент и протянул Аболи.

— Повесь ему на шею.

Аболи взобрался на бортик фонтана и накинул на шею Грею шнурок, прикрепленный к пергаменту. Объявление Хэла было написано по-английски и по-арабски.

„Подвергнутый суду и признанный повинным в пиратстве на море и сговоре с пиратом, известным как аль-Ауф, Уильям Грей, обвиняемый, приговорен к смерти через повешение. Приговор приведен в исполнение мною, Генри Кортни, согласно полномочиям, предоставленным мне его величеством королем Уильямом“.

Том стоял рядом с отцом и вслух читал арабский текст объявления. Дойдя до конца, он сказал:

— Тут подписано „эль-Тазар“. Это значит Барракуда. Почему?

— Так меня назвали мусульмане, когда я впервые появился в этих водах.

Хэл взглянул на сына и в который раз почувствовал угрызения совести оттого, что столь молодой человек, как Том, вынужден присутствовать при этом мрачном действе. Но потом он вспомнил, что Тому уже семнадцать, что шпагой и выстрелами из пушки он убил не одного человека. Он не ребенок и призванием и обучением подготовлен к такой тяжелой работе.

— Здесь наше дело закончено, — тихо сказал Хэл. — Возвращаемся на корабль.

Он повернулся к высокой резной двери, и Большой Дэниел сделал знак морякам, охранявшим их. Те распахнули двери.

На пороге стояла старая карга, впустившая их в дом. Улица за ней была заполнена стражниками. Их было не менее дюжины, вооруженных джезейлами и кривыми ятаганами. Едва дверь раскрылась, они начали заходить во двор.

— Посмотрите, что неверные сделали с нашим господином! — завопила старуха, увидев раскачивающееся на веревке тело Грея. — Убийство!

Она раскрыла беззубый рот и испустила вопль, которым арабские женщины вводят своих мужчин в убийственный гнев.

— Аллах акбар! — закричал начальник стражи. — Бог велик!

Он вскинул джезейл к плечу и выстрелил в английских моряков. Пуля попала одному из матросов Хэла прямо в лицо, выбив множество зубов, раздробив челюсть и уйдя глубоко в голову.

Матрос вскрикнул, и Хэл сделал шаг вперед и поднял правую руку с нарезным пистолетом.

Первым же выстрелом он попал начальнику стражи в правый глаз. Глазное яблоко лопнуло, оставив пустую орбиту, и студенистая масса потекла по щеке. Командир упал; Хэл выстрелил во второго человека, стоявшего за ним, и попал точно в лоб. Мертвец рухнул на товарищей, сбив одного из них с ног.

— Вперед, парни! — крикнул Хэл, и его моряки сплошным строем устремились к выходу.

— „Серафим“! — прозвучал их боевой клич. Стражники не устояли перед натиском. В тесноте никто из них не сумел поднять длинный мушкет, и они отступали перед ярко блестевшими абордажными саблями.

Упали еще три стражника, и команда Хэла оказалась на улице, где было больше простора для фехтования.

Второй, еще не выстреливший пистолет был у Хэла в левой руке, но он берег пули и саблей сбил на землю преградившего ему путь араба. Оглянувшись, он увидел в шаге за собой Тома. И мельком заметил, что шпага Тома высоко поднята и ее острие окрашено кровью. Он тоже заработал очко.

— Молодец, — сказал Хэл. — Не отставай.

И он набросился на оставшихся арабов. Те видели, какая участь постигла их товарищей из первого ряда. Теперь яростные белые лица были перед ними. Английские моряки накинулись на них, как стая псов.

Арабы дрогнули и побежали на улицу.

— Пусть уходят! — резко остановил Тома Хэл. — Назад к шлюпке.

— Как быть со стариной Бобби? — спросил Большой Дэниел и показал на убитого матроса. Он лежал среди мертвых арабов.

— Заберите его с собой, — приказал Хэл. Плохо, если люди видят, что тело их товарища осталось на поле боя. Они должны верить, что, мертвых или раненых, их никогда не бросят. — Как только выйдем в море, похороним его по-христиански.

Дэниел наклонился, и Аболи помог ему взвалить тело мертвого моряка на плечо. Потом с саблями наголо, под предводительством двух рослых моряков они двинулись по узким улицам к причалу. Сейчас, ранним утром, на улицах почти не было жителей, а редкие прохожие при виде идущих быстро исчезали в переулках или за дверьми. Беспрепятственно достигли гавани, и Уил Уилсон немедля подал шлюпку к причалу.

Они уже гребли к „Серафиму“, когда на причал вышли несколько смельчаков; они стреляли из мушкетов и выкрикивали оскорбления и дерзости через пространство гавани, но расстояние было велико, и ни одна пуля не долетела до шлюпки. Нед Тайлер уже подтянул якорный канат, и десяток человек ждали у кабестана.

Как только матросы забрались по лестнице на борт и подняли из воды шлюпку, он отдал приказ поднять якорь и расправить паруса.

Когда „Серафим“ развернулся и направился к выходу из гавани, на западной башне крепости на флагштоке взвился зеленый флаг и артиллерийская батарея открыла огонь.

С палубы отчетливо были видны фигуры артиллеристов в белых одеяниях, лихорадочно суетившиеся вокруг пушек. В подзорную трубу Хэл видел, что они в панике и смятении. Большие пушки после выстрела перезаряжали, но не делали попытки поправить прицел. На глазах у Хэла пушкарь в запале поднес фитиль к гигантскому стволу, пока расчет был еще за пушкой — поднатужась перетаскивал лафет.

Отдача бросила ствол на них, давя тела и отрывая конечности. Хэл даже на расстоянии в два кабельтовых слышал полные боли крики покалеченных пушкарей.

Он видел также полет огромного каменного ядра; оно взмыло над крепостью и черной точкой словно зависло в воздухе, потом по дуге полетело к ним. На мгновение Хэлу показалось, что оно попадет в корабль, но оно упало в воду рядом и подняло такой фонтан пены и брызг, что палубу залило и сапоги Хэла вымокли до колен.

— Надо ответить на такое трогательное прощание. — Хэл без улыбки посмотрел на Неда Тайлера. — Приспустите флаги в знак уважения к султану, мистер Тайлер. Потом кладите корабль на курс к югу.

— На карте такого обозначения нет, — пробормотал Хэл, разглядывая разложенную на столе карту, — однако клянусь, что уже слышал это название. Флор-де-ла-Мар, Морской Цветок. С таким названием — и по словам Грея — это, конечно, одна из старых португальских крепостей.

Он уже опросил офицеров и приказал им расспросить моряков, но никто ничего не знал.

Рядом с картой грудой лежали восемь тяжелых книг в черных переплетах из телячьей кожи. Эти тома были самым дорогим имуществом Хэла. Он выбрал один, раскрыл плотные негнущиеся страницы и бегло взглянул на прекрасный почерк и чернильные рисунки, сплошь заполнявшие листы с обеих сторон. Эти страницы так знакомы ему, что кажутся частью жизни. Их исписал его отец, сэр Фрэнсис Кортни. Эти судовые журналы — часть наследства, доставшегося от него Хэлу. В восьми томах заключены тридцать лет плаваний отца по океанам, знания и опыт, накопленные за целую жизнь. Для Хэла они обладают такой несомненной ценностью, связаны с такими чувствами, что дороже любого количества золота.

Он почтительно перелистывал страницы, отыскивая название, которое встретил здесь много лет назад. Поиски были непоследовательными, потому что его часто отвлекали какие-нибудь интересные наблюдения, или замечательные зарисовки незнакомых гаваней, или подходы с моря к экзотическим местам, портреты людей, изображения птицы или цветка, которые привлекли внимательный взгляд его отца и были точно запечатлены его искусным пером.

Не добившись успеха, он отложил первый том и взял другой. На переплете значилось: „Индийский океан, с 1632 по 1641 anno Domini“. Поиски так затянулись, что Хэлу пришлось заново заливать масло в лампу. И тут неожиданно его покрасневшие, усталые глаза увидели на странице название. Он с облегчением вздохнул.

„Остров Флор-де-ла-Мар“ — стояло под чернильным рисунком; на рисунке был запечатлен вид с океана. Нарисован был явно остров. Под рисунком изображены роза ветров и масштаб. Длина острова с юга на север пять миль. Под названием стояли координаты: „11 градусов 25 минут южной широты, 47 градусов 32 минуты восточной долготы“. Ниже буквами помельче написано: „Известен мусульманам как Дверь аль-Шайтана, или Гавань Дьявола“. Хэл быстро взял карту, с помощью линейки и компаса отыскал указанные отцом координаты. Хотя к оценке широты и долготы, даже сделанной отцом, Хэл относился осторожно, он решил, что эти координаты указывают позицию примерно в ста пятидесяти милях к северу от островов Глориетты. Однако на карте Хэла там ничего не было обозначено, только открытое море.

Он вернулся к отцовскому журналу. Сэр Фрэнсис оставил целую страницу описаний. Хэл начал читать, и прочитанное немедленно захватило его.

„Впервые об этом острове сообщил Альфонсо Альбукерк в 1508 году, когда готовился захватить арабские города на Берегу Лихорадок на восточном побережье Африки. Именно отсюда он нападал на Занзибар и Дар-эс-Салам“.

Хэл кивнул. Он знал, что Альбукерка другие мореплаватели именовали Великим, а арабы за морские набеги в Индийском океане прозвали его аль-Шайтан, Дьявол.

Он, больше даже чем Тристан д’Акунья, способствовал укреплению португальского влияния и власти на Берегу Лихорадок и в Персидском заливе.

Его корабли первыми из кораблей европейских государств проникли в оплот арабского мира — Красное море.

Хэл вернулся к запискам отца.

„Альбукерк построил на северном конце острова сильную крепость, вырубая для ее сооружения коралловые глыбы и заставляя мусульманских пленников выполнять тяжелые работы. Он вооружил крепость пушками, захваченными во время завоевания Ормуза и Адена. В честь флагмана своего флота он назвал остров Флор-де-ла-Мар.

Несколько лет спустя, в 1508 году, упомянутый корабль разбился на коралловых рифах у побережья Гоа, и Альбукерк потерял огромные личные сокровища, накопленные за время кампаний в Индийском океане.

После успешных нападений на африканское побережье Альбукерк покинул свое логово на острове и перенес свой флаг на Занзибар.

Крепость Флор-де-ла-Мар пришла в запустение.

Я заходил сюда 2 ноября 1637 года. Остров длиной в пять с четвертью миль и в полмили шириной в самом широком месте. Восточный берег подвержен сильным ветрам с океана, и бросать здесь якорь опасно. Залив на крайнем северо-западе острова хорошо защищен и охраняется коралловыми рифами.

Дно песчаное и ракушечное и прекрасно держит якорь. Существует проход между рифами, непосредственно под крепостью. Когда в крепости стоял португальский гарнизон, любой входящий в залив корабль рисковал попасть под сильный огонь крепостных батарей“.

Посреди страницы Хэл увидел подробную карту залива и крепости с указаниями прохода в рифах и различными данными и измерениями.

— Спасибо, отец, — с чувством сказал Хэл и продолжил чтение текста.

„Я сошел на берег и обнаружил, что стены крепости выдержали без разрушений почти полтораста лет. Они очень прочны и разрушить их могут разве только современные осадные машины. Медные пушки еще торчат из амбразур, но морской воздух, насыщенный солью, разъел стволы.

Дренажная система и цистерны для сбора дождевой воды в рабочем состоянии, и мы смогли наполнить из них свои бочки. На южном краю острова обитает большая колония морских птиц. Днем эти птицы образуют над островом темное облако, заметное за много миль. Их крики звучат так громко, что поражают слух и чувства. Мясо этой дичи жирное, с сильным рыбным привкусом, но, просоленное и прокопченное, становится вкусным. Я отправил людей на берег для сбора птичьих яиц. Моряки вернулись с десятью полными большими корзинами, и весь экипаж объедался яйцами. В заливе много рыбы и устриц. Мы простояли здесь десять дней. Все матросы занимались ловлей и заготовкой этих даров природы, чтобы пополнить оскудевшие корабельные запасы.

12 ноября мы отплыли оттуда в Баб-эль-Мандеб в начале Красного моря“.

Хэл закрыл журнал почтительно, словно семейную Библию — в каком-то смысле так оно и было, — и вернулся к карте. Старательно отметил на ней сообщенные отцом координаты, потом проложил курс от нынешнего положения „Серафима“ у южной оконечности Мозамбикского пролива.

Когда он вышел на палубу, солнце висело над самым горизонтом, так затянутым дымкой пурпурного моря, что Хэл мог смотреть на огненный диск не щурясь. С наступлением темноты муссон ослабел, но все еще дул с силой достаточной, чтобы наполнить все паруса, жемчужно-белые и налитые, как груди кормилицы.

— Мистер Тайлер, поверните корабль по ветру так близко, как он только сможет идти этим галсом. Круто к ветру.

— Есть круто к ветру, капитан.

Нед козырнул.

Хэл оставил его и пошел вперед, поглядывая на реи фок-мачты, когда проходил под ними. Том по-прежнему оставался там; он сидел на мачте с тех пор, как они вышли из Занзибара. Хэл сочувствовал ему, но не собирался подниматься наверх. Он тоже хотел побыть один.

Подойдя к бушприту, он забрался на фока-штаг и стал всматриваться в темнеющее море, которое приобрело цвет спелых слив. „Серафим“ через равные интервалы разрезал гребень большой волны и плескал водой на нос; ее капли падали на лицо Хэлу. Он не вытирал их, позволяя стекать по подбородку на грудь.

Далеко позади в туманной дымке исчезала Африка. Впереди не видно никакой земли. Темный океан широк и бескраен. „Какова надежда найти маленького мальчика на этих безграничных просторах?“ — думал Хэл.

— Но я буду его искать, даже если на это уйдет весь остаток жизни, — прошептал он. — Без всякого милосердия к тем, кто встанет у меня на пути.

Дау предназначалась для перевозки рабов с побережья на Занзибар. Она вся пропахла испражнениями, и над ней витал дух человеческих страданий.

Эти грязные испарения окутывали небольшое судно и пропитывали одежду и волосы всех, кто на нем плыл. С каждым вдохом они проникали в легкие Дориана и, казалось, разлагали самую его душу.

Его заковали на нижней палубе. Железные скобы были вбиты в прочную древесину корпуса, их концы расплющены. Через ножные кандалы ручной ковки была пропущена цепь. В длинном низком трюме хватило бы места для сотни рабов, но Дориан был один. Он сидел на брусе шпангоута, пытаясь убрать ноги из грязной трюмной воды, которая всплескивала с каждым подъемом и спуском узкого корпуса, полная рыбьей чешуи и кусков мокрой копры — другого груза, который перевозила дау.

Примерно раз в час люк над головой Дориана открывался и кто-нибудь из арабских моряков с тревогой смотрел на него. Тюремщик приносил ему чашку риса и рыбную похлебку или зеленый кокос с отрезанным верхом. Кокосовое молоко оказалось сладким и слегка шипучим, и Дориан пил его охотно, хотя не притрагивался к похлебке из полугнилой вяленой на солнце рыбы.

Если не считать кандалов и грязи, арабы обращались с ним очень заботливо. Более того, их беспокоило его здоровье, и они старались, чтобы он не испытывал голода или жажды.

За последние два дня капитан дау несколько раз спускался на палубу для рабов и стоял над Дорианом, внимательно глядя на него. Выражение его лица трудно было понять. Это был высокий человек со смуглой кожей в оспинах и с орлиным носом. Именно он вытащил Дориана из моря и поднес кинжал к его горлу.

При первом посещении он попытался расспросить мальчика:

— Кто ты? Откуда? Правоверный ли? Что ты делал на корабле неверных?

У капитана был незнакомый акцент, и некоторые слова он произносил не так, как учил Дориана Уил Уилсон, но мальчик без труда понимал этого человека и мог бы ответить. Однако Дориан опустил голову и отказывался смотреть на него. Ему отчаянно не хотелось обнаружить перед арабом свой гнев и страх. Хотелось предупредить, что он сын могущественного, богатого человека, но он чувствовал, что это было бы предельной глупостью. Ему хотелось закричать: „Мой отец скоро придет за мной, и тогда не будет пощады ни тебе, ни твоему экипажу!“ Но Дориан только больно прикусил язык, чтобы помешать себе отвечать на вопросы.

В конце концов капитан отказался от попыток заставить его заговорить. Он сел рядом с Дорианом и взял в руки прядь его густых волос. Погладил их почти с любовью. И, к изумлению Дориана, произнес молитву:

— Аллах велик. Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его.

В свои следующие посещения он не пытался больше расспрашивать Дориана.

Однако каждый раз повторял все тот же ритуал: гладил и ласкал голову Дориана и произносил молитву.

Когда капитан пришел в последний раз, он неожиданно извлек из ножен на поясе кинжал. Дориана успокоило его поведение в прошлые визиты, поэтому появление у лица острого, как бритва, лезвия ошеломило его. Он не заплакал, но испуганно отшатнулся.

Араб оскалил кривые потемневшие зубы в улыбке, которая была задумана как умиротворяющая, и, вместо того чтобы ударить Дориана кинжалом, отрезал длинную прядь его золотых волос и спрятал кинжал в ножны.

Такое поведение удивило и смутило Дориана, и ему было над чем подумать в темноте невольничьего трюма. Он понял, что арабов поразили цвет и вид его волос, что это имеет для них какое-то особое значение. Когда его только вытащили из моря, казалось несомненным, что арабы выместят на нем свой гнев и презрение. Он отчетливо помнил боль от пореза на горле и даже сейчас, проводя пальцами, чувствовал шрам, оставленный кинжалом на коже.

Лишь когда с головы Дориана упала монмутская шапка, так что ветер подхватил длинные волосы мальчика, капитан отнял кинжал от горла пленного. В тот миг Дориан в ужасе не обратил внимания на крики и громкие споры арабов, когда его потащили вниз и приковали в рабском трюме, но теперь он вспомнил, что каждый человек на корабле постарался притронуться к его голове и погладить по волосам. И теперь он припоминал обрывки их возбужденных разговоров.

Многие упоминали пророчество, некоторые называли имя, которое, очевидно, пользовалось уважением, потому что остальные при этом упоминании восклицали: „Да будет Аллах милосерден к нему!“ Дориану это имя показалось похожим на „Теймтейм“. Испуганный и одинокий, съежившись на своем жестком сиденье в вонючем рабском трюме, он думал о Томе и отце, и стремление вернуться к ним сжимало его сердце, угрожая раздавить его в груди. Иногда он на несколько минут засыпал, но неизменно просыпался, когда дау поднималась на большой волне и он соскальзывал со своего неудобного сиденья. Он мог следить за чередованием дня и ночи, когда открывали люк над его головой и приносили ему еду и питье или когда к нему спускался капитан. На двенадцатый день заточения с ног Дориана сняли кандалы.

Его вытащили через люк на палубу, где после многих дней темноты солнце ослепило его и ему пришлось закрыть глаза руками. Потребовалось много минут, чтобы привыкнуть к яркому свету, и тогда, все еще болезненно мигая, Дориан осмотрелся. И обнаружил, что вокруг собрался почти весь экипаж. На этот раз Дориан прислушался к тому, что говорили матросы.

— Это точно часть пророчества, хвала Аллаху.

— Но не может быть, чтобы аль-Амхара не говорил на языке пророка.

Дориан понял, что под аль-Амхарой, что переводилось как „рыжий“, имеют в виду его.

— Берегись богохульствовать, о Исмаэль! Не тебе судить, дитя ли он, предсказанное в пророчестве, или нет.

— Пути Господни неисповедимы и удивительны, — сказал другой, и все хором подхватили:

— Хвала Аллаху!

Дориан посмотрел мимо смуглых бородатых лиц в сторону носа дау. Впереди ветер подгонял волны, и их пенные шапки блестели на солнце, но на горизонте виднелось темное неестественное облако. Дориан смотрел на это облако так пристально, что глаза на ветру начали слезиться. Вначале казалось, что это клубящийся дым, но потом своим молодым острым зрением он разглядел под этой дымкой крошечные пальмы и понял, что видит огромную стаю птиц.

Мимо дау начали пролетать небольшие стаи по десять-двадцать морских птиц, торопясь присоединиться к огромному скоплению. Дориану хотелось лучше разглядеть, что там впереди, и в то же время узнать, каково настроение его тюремщиков, проверить, много ли свободы ему дано. Он пошел вперед, и круг арабов расступился перед ним — матросы почтительно уступали мальчику дорогу, словно боялись прикоснуться к его одежде.

Один, когда Дориан проходил мимо, коснулся его головы, но мальчик не обратил на это внимания.

— Хорошенько следите за ним! — крикнул капитан от руля. — Он не должен сбежать.

— А что, Юсуф, — ответил один из арабов, — аль-Амхара так благословен, что может летать, как ангел Джибраил?

Все рассмеялись, но никто не попытался остановить Дориана. Дориан прошел вперед и прислонился к единственной низкой мачте.

Постепенно очертания пальм под птичьим облаком становились все отчетливее, и Дориан смог рассмотреть мыс на северной оконечности того, что, очевидно, было маленьким островом. Когда подошли ближе, стали видны блестящие на солнце, сложенные из белых глыб стены какого-то сооружения. Потом Дориан увидел пушки на стенах и флотилию кораблей в гавани под крепостью.

— „Минотавр“! — воскликнул он, неожиданно узнав высокие мачты и очертания судна, с которым недавно сражался „Серафим“. Гораздо более быстрый, корабль мог намного опередить маленькую дау. Он стоял на якоре посреди гавани, под голыми реями, и, когда подошли ближе, Дориан отчетливо разглядел, какой ущерб причинили „Минотавру“ пушки „Серафима“.

Еще ближе он смог прочесть арабскую надпись, сменившую на корме корабля английскую, — „Дыхание Аллаха“.

В гавани это был не единственный корабль с квадратными парусами, было еще четыре: один больше, остальные меньше „Минотавра“. Дориан решил, что они тоже захвачены пиратами в европейских торговых конвоях с Востока. Пять больших кораблей с грузом — огромная добыча. Неудивительно, что имя аль-Ауф внушает такой страх по всему океану.

Мысли Дориана прервал крик капитана Юсуфа, стоявшего у руля:

— Всем приготовиться!

По палубе затопали босые ноги: экипаж готовился менять оснастку. Спустили длинный рей, потом снова подняли с противоположной стороны мачты. Единственный парус опять наполнился, и капитан ввел дау в узкий проход между рифами, которые охраняли вход в гавань.

— Отведите аль-Амхару в переднюю каюту. Спрячьте его от глаз наблюдателей на стенах крепости, — крикнул Юсуф, и два человека подхватили Дориана под руки, осторожно провели к маленькой каюте на носу и втолкнули в нее. Хотя дверь заперли, в стенах каюты были иллюминаторы. Дориан смотрел в них — отсюда ему отлично был виден весь залив.

Проход несколько раз повернул между рифами и протянулся под самыми стенами крепости. Дориан посмотрел на пушки, торчащие из амбразур, и увидел за ними смуглые лица пушкарей. Вдоль высоких стен поднимался легкий голубой дымок от фитилей. Матросы с дау отвечали на приветственные крики гарнизона.

Капитан бросил якорь у кормы „Дыхания Аллаха“ и через полоску спокойной чистой воды окликнул один из яликов, стоявших у берега под крепостью.

Три гребца привели ялик и привязали к борту дау.

Экипаж затеял долгий горячий спор, который Дориан слушал через тонкую стену каюты. Выясняли, кто будет сопровождать капитана и аль-Амхару на берег. Наконец Юсуф положил конец спору, показав на троих матросов и приказав им спуститься в ялик в качестве охраны. Потом вошел в каюту и оскалил желтые зубы в ужасной неискренней улыбке.

— Мы отправляемся на берег на встречу с аль-Ауфом.

Дориан молча смотрел на него, по-прежнему ничем не выдавая, что понимает, поэтому Юсуф вздохнул и принялся жестами объяснять свое намерение.

— Мы должны скрыть твои дивные волосы. Я хочу удивить аль-Ауфа.

С деревянного колышка у двери он снял грязное серое одеяние и знаком велел Дориану надеть его. Хотя от лохмотьев пахло потом и гнилой рыбой, Дориан послушался. Юсуф надел ему на голову капюшон, так что не видно было лица, взял Дориана за руку и отвел к ожидавшему ялику.

Их отвезли на берег, и они выбрались на белый коралловый песок. Три араба окружили Дориана, а Юсуф пошел впереди, через пальмовую рощу и по тропе, ведущей к стенам крепости. Миновали небольшое кладбище в роще. Среди могильных камней были древние, коралл растрескался, и известковые отложения отпадали пластами. Христианские кресты на этих могилах были повалены и разбиты. В дальнем конце находились более свежие могилы, без надгробных плит, только груды свежевскопанной земли с белыми флагами на столбах; флаги покрыты молитвами и цитатами арабской вязью. Флаги трепал муссон.

Они миновали кладбище, пошли по извилистой тропе к крепости и вдруг вышли на другую поляну.

Дориан застыл от неожиданности и ужаса: по обе стороны тропы с грубых деревянных треножников свисали обнаженные человеческие тела.

Очевидно, это было место казней.

Некоторые жертвы на треножниках были еще живы. Они дышали, делали легкие болезненные движения.

Один вдруг весь застыл, громко застонал и обвис на привязи. Многие были мертвы, некоторые — много дней, их лица закоченели в гримасе предсмертного страдания, животы раздулись от газа, а солнце сожгло кожу.

Все, и живые, и мертвые, до казни подвергались жестоким пыткам.

Дориан в ужасе смотрел на того, у кого вместо ног были обгорелые, почерневшие обрубки. У других на лицах зияли пустые глазницы: глаза им выжгли раскаленным железом. Вырезали языки, и в раскрытых ртах гудели синим облаком мухи. Еще живые хрипло просили воды, другие призывали Бога. Один, глядя на проходящего Дориана огромными темными глазами, повторял:

— Аллах велик, Аллах велик.

Язык его так почернел и разбух от жажды, что слова были едва различимы.

Один из охранявших Дориана засмеялся и сошел с тропы. Он посмотрел на умирающего и сказал:

— В твоих устах имя Аллаха — богохульство!

Извлек кривой кинжал и свободной рукой ухватился за гениталии висящего.

Одним ударом кинжала он отсек их и сунул в открытый рот жертвы.

— Это заставит тебя молчать! — рассмеялся он.

Измученный человек ничем не выдал, что ему больно; очевидно, он уже вообще ничего не чувствовал.

— Ты всегда был шутом, Исмаэль! — выбранил Юсуф матроса. — Пойдем, твои дурацкие забавы только отнимают у нас время.

Стражники тащили Дориана, пока не добрались до входа в тыльной стене крепости. Дверь была широко раскрыта, и несколько одинаково одетых охранников сидели в тени арки, прислонив джезейлы к стене.

Том всегда внушал Дориану, как важно отмечать и запоминать каждую мелочь нового окружения.

Капюшон скрывал лицо Дориана, но не глаза, и от него не укрылось, что главные ворота в крепость очень древние и прогнили, петли съедены ржавчиной, хотя стены очень толстые и устоят даже против новейших орудий.

Стражники хорошо знали капитана дау — они не потрудились встать, но обменялись обычными цветистыми приветствиями и пропустили пришедших. Они оказались во дворе крепости, и Дориан снова внимательно огляделся. Он увидел, что главное здание, должно быть, очень старое. Коралловые глыбы выветрились и в некоторых местах обвалились.

Однако недавно их ремонтировали, да и сейчас на лестнице, которая вела к укреплениям, работали каменщики.

Старую крышу заменили свежими пальмовыми листьями, которые еще не совсем высохли. Дориан определил, что в тени у стены валяются примерно двести человек. Некоторые расстелили свои молитвенные коврики и разлеглись на них. Другие, собравшись кучками, играли в кости или курили общий кальян, болтали, чистили мушкеты и точили ятаганы. Некоторые произносили традиционное приветствие: „Салям алейкум!“, на что похитители Дориана отвечали: „Алейкум ас салям“. Под навесом из пальмовых листьев, расположенным в самом центре обширной площади, горело несколько костров. Возле них работали женщины с закрытыми лицами: они пекли хлеб на железных решетках или помешивали содержимое черных трехногих котлов, стоявших на углях.

Женщины смотрели на проходящих мимо Дориана и его охранников, но их глаза за чадрами не были видны, и женщины не здоровались.

Во внешних стенах крепости располагались помещения, двери которых выходили во двор. Некоторые использовались как склады или пороховые погреба; возле таких стояли стражники. Юсуф сказал своим людям:

— Ждите здесь. Может, сумеете уговорить женщин и набить пустые животы.

Он крепко взял Дориана за руку и повел к двери в центре крепостной стены.

Два стражника преградили ему путь.

— Ты по какому делу, Юсуф? — спросил один из них. — Что привело тебя непрошеным к дверям Муссалима Бен-Джангири?

Они поспорили — Юсуф доказывал свое право войти, а стражник ему отказывал.

Наконец стражник пожал плечами.

— Ты выбрал неподходящее время. Сегодня хозяин уже отправил двух человек на смерть. Сейчас он совещается с людьми с побережья. Но ты всегда был безрассуден, Юсуф, ты из тех, что любят поплавать с тигровой акулой. Входи на свой страх и риск.

Он опустил саблю и, подмигнув, отступил в сторону.

Юсуф крепче взял Дориана за руку, но его пальцы дрожали. Он провел мальчика через дверь во внутреннее помещение и зашептал ему на ухо:

— Ложись! Ложись на живот!

Дориан сделал вид, что не понял, и не позволил Юсуфу стащить его на пол. Какое-то время они боролись на пороге, потом Юсуф выпустил его, оставив стоять, а сам пополз по комнате к четырем людям, сидевшим в дальнем углу.

По-прежнему стоя, Дориан постарался успокоиться, подавить страх и оглядеться. С первого же взгляда он заметил, что стены, хотя из неоштукатуренных коралловых блоков, покрыты яркими пестрыми коврами с приятным рисунком. Мебели почти нет, грубый пол чисто выметен, но пуст, за исключением одного низкого столика и груды подушек, на которых сидели четверо. Они с явным неудовольствием смотрели на ползущего Юсуфа, который расточал пышные похвалы и рассыпался в извинениях.

— Могучий господин! Возлюбленный Аллаха! Меч ислама! Бич неверных! Мир тебе!

Дориан узнал сидящего лицом к нему человека. В последний раз он видел его на палубе „Минотавра“.

Он знал, что никогда не забудет это лицо.

Под зеленым тюрбаном оно казалось высеченным из тика или иного прочного материала. Кожа плотно обтягивала череп, и казалось, что кости скул совсем близко под поверхностью. Борода, свисавшая до пояса, была расчесана надвое и выкрашена хной, но сквозь яркую краску пробивались седые пряди. Рот под вислыми усами — тонкая прямая линия.

Этот безгубый рот рептилии раскрылся. Голос, исходящий из него, звучал мягко и мелодично, противореча жестокому выражению черных глаз.

— У тебя должна быть веская причина, коль скоро ты дерзнул прервать наши размышления, — сказал аль-Ауф.

— Могучий господин, я кусок верблюжьего навоза, сохнущий под солнечным сиянием твоего лица.

Юсуф трижды коснулся пола лбом.

— Ну это по крайней мере правда, — согласился аль-Ауф.

— Я привез тебе большое сокровище, о возлюбленный пророка.

Юсуф приподнял голову, только для того чтобы показать на Дориана.

— Раб? — спросил аль-Ауф. — Я заполнил рабами рынки всего мира. А ты приводишь мне еще одного?

— Это мальчик, — подтвердил Юсуф.

— Я не мужеложец, — сказал аль-Ауф. — Куче дерьма я предпочитаю горшок золота.

— Мальчик, — лихорадочно повторил Юсуф. — Но не обычный мальчик. — Он снова прижал лоб к каменному полу. — Золотой мальчик, но он ценнее золота.

— Ты говоришь загадками и обиняками, о сын дохлой лесной свиньи.

— Не будет ли мне позволено открыть сокровище твоему благосклонному взору, о могучий? Тогда ты увидишь, что я говорю правду.

Аль-Ауф кивнул и погладил крашеную бороду.

— Только быстрей. Я уже устал от твоих бессмысленных слов.

Юсуф встал, но переломившись в поясе почти вдвое и склонив в глубоком уважении голову. Он взял Дориана за руку и потащил вперед.

Теперь он вспотел от страха.

— Делай, что я говорю, — яростно прошептал он, стараясь скрыть свой страх, — не то я оскоплю тебя и отдам своему экипажу как шлюху.

Он потащил Дориана в центр комнаты и встал у него за спиной.

— Великий господин Муссалим Бен-Джангири, я покажу тебе нечто невиданное!

Он помолчал, нагнетая напряжение ожидания, и театральным жестом откинул капюшон, скрывавший голову Дориана.

— Смотрите! Голова, предсказанная в пророчестве!

Четверо сидящих молча смотрели на Дориана.

К этому времени Дориан уже привык к такому поведению арабов, видящих его в первый раз.

— Ты выкрасил его голову хной, — сказал наконец аль-Ауф, — как я бороду.

Но говорил он с сомнением, и на его лице проступил благоговейный страх.

— Нет, господин. — К Юсуфу возвращалась уверенность. Он спокойно возражал аль-Ауфу, а ведь за такую дерзость многие умирали. — Господь окрасил его волосы, как и волосы Мухаммеда, истинного пророка.

— Хвала Господу! — машинально ответили все.

— Подведи его ближе! — приказал аль-Ауф.

Юсуф схватил Дориана за плечо и едва не сбил с ног, торопясь выполнить приказ.

— Осторожней! — предупредил его аль-Ауф. — Обращайся с ним заботливо!

Юсуф осмелел: этот выговор означал, что аль-Ауф не отвергает с ходу ценности мальчика-раба. Он мягче потянул Дориана за собой и заставил встать на колени перед корсаром.

— Я англичанин! — К сожалению, детский голос Дориана дрожал, выдавая страх. — Держи свои грязные руки подальше от меня!

— У этого еще не отнятого от груди малыша сердце черногривого льва, — с одобрением заметил аль-Ауф. — Но что он сказал?

Никто не смог ему ответить, и аль-Ауф снова посмотрел на Дориана.

— Ты говоришь по-арабски, малыш?

Гневный ответ на том же языке рвался с губ Дориана, но он справился с собой и ответил по-английски:

— Убирайся в ад и передай дьяволу мой привет, когда будешь там.

Это было одно из выражений отца, и Дориан почувствовал, что к нему возвращается мужество. Он попытался встать с колен, но Юсуф не пустил.

— Он не говорит по-арабски, — с глубоким разочарованием сказал аль-Ауф. — А ведь такова была часть пророчества святого Теймтейма, да будет благословенно его имя.

— Его можно научить, — с ноткой отчаяния предложил Юсуф. — Поручи это мне, и он через месяц будет знать на память весь Коран.

— Это не то же самое, — покачал головой аль-Ауф. — В пророчестве говорится, что из моря придет ребенок с красной мантией пророка на голове и что он будет говорить на языке пророка.

Он молча смотрел на Дориана. У Дориана родилось невероятное предположение: никто из арабов никогда не видел рыжих волос.

Он начинал понимать, почему на него смотрели как на какое-то знамение бога — у их пророка Мухаммеда был тот же цвет волос. Дориан вспомнил, что об этом бегло упоминал Уил Уилсон в одной из своих длинных лекций об исламе. Очевидно, аль-Ауф выкрасил себе бороду в подражание пророку.

— Может, все-таки его волосы искусно выкрашены, — мрачно заметил аль-Ауф. — Если так, — он свирепо взглянул на Юсуфа, — я казню вас обоих.

Дориан почувствовал, что задыхается от ужаса. Перед его мысленным взором встали несчастные жертвы на треножниках в пальмовой роще.

Юсуф снова упал на колени, клянясь в своей невиновности и норовя поцеловать ноги аль-Ауфу. Корсар оттолкнул его ногой и повысил голос:

— Пошлите за Бен-Абрамом, врачом.

Через несколько минут вошел почтенный араб с седой бородой и бровями и поклонился аль-Ауфу. Кожа у него была бледная, цвета яичной скорлупы, а глаза яркие и умные. Даже аль-Ауф разговаривал с ним уважительно.

— Осмотри этого франкского мальчишку, дядюшка. Натурального ли у него цвета волосы или выкрашены? Здоров ли он и хорошо ли сформировался?

Руки врача прикоснулись к голове Дориана мягко, но уверенно, и Дориан неохотно подчинился, напрягаясь всем телом. Бен-Абрам потер между пальцами его шелковистые рыжие волосы, тихонько цокая языком.

Потом развел волосы и внимательно осмотрел кожу, поворачивая голову, чтобы поймать свет из высоких зарешеченных окон. Понюхал волосы, стараясь уловить запах химических веществ или трав.

— Я пятьдесят лет занимаюсь медициной, но ни разу такого не видел, ни у мужчин, ни у женщин, хотя слышал, что у людей на севере Парфии бывают такие волосы, — сказал наконец Бен-Абрам. — Они не крашены, нет. — Аль-Ауф с вновь вспыхнувшим интересом наклонился вперед на подушке. — Это их природный цвет, — подтвердил Бен-Абрам.

— А остальное тело?

— Посмотрим. Прикажи ему раздеться.

— Он не говорит на языке пророка. Тебе придется самому его раздеть.

Хотя Юсуф держал Дориана, они и вдвоем не смогли выполнить приказ. Дориан сопротивлялся, как кошка, которую суют головой в ведро с холодной водой. Он царапался, лягался, кусался. В конце концов пришлось приказать двум стражникам держать его.

Наконец он остался перед ними обнаженным, стражники держали его за руки, чтобы не прикрывался.

— Посмотрите на цвет и гладкость его кожи, — удивлялся Бен-Абрам. — Она прекрасна, как тончайший белый шелк, как кожа жеребца самого султана. Ни одного изъяна. Она прекрасно сочетается с рыжими волосами и вне всякого сомнения подтверждает истинность моих слов. Цвет его волос природный.

Аль-Ауф кивнул.

— А что остальное тело?

— Держите его, — велел Бен-Абрам стражникам. Укус на его запястье еще кровоточил. Он осторожно протянул руку и начал щупать белые гениталии Дориана.

— Яички еще окончательно не сформировались в мошонке, но они нетронуты.

Он сжал пальцами белый детский пенис.

— Как видите, он еще не обрезан, но…

Он оттянул крайнюю плоть, и показался розовый кончик.

Дориан извивался в руках стражников, стыд и унижение заставили его забыть о решении не говорить по-арабски.

— Неверная свинья! — закричал он по-арабски. — Убери свои грязные руки от моего конца, или, клянусь Господом, я тебя убью!

Аль-Ауф откинулся на подушки, на лице его отразились удивление и набожный страх.

— Он говорит! Пророчество исполнилось!

— Аллах милосердный! Да будет свято его великое имя! — хором подхватили люди по обе стороны от него. — Исполнилось пророчество святого Теймтейма!

Высоко на фок-мачте Том приложил руки ко рту и закричал:

— Парус!

— Где? — крикнул в ответ Нед Тайлер.

— С правого борта. На расстоянии в две лиги.

Хэл в своей каюте услышал эти крики и так стремительно бросил перо, что забрызгал карту. Он быстро стер чернила и побежал к двери.

На палубу он вышел в одной рубашке.

— Мачта! Что видно? — крикнул он наверх.

— Маленькое судно с косым парусом! — донесся ответ Тома. — Ага. Они нас увидели. И отвернули.

— Только виновный убегает.

Большой Дэниел поднялся на палубу и остановился у руля.

— Или благоразумный, — сказал Нед Тайлер.

— Ставлю гинею против фунта дерьма, что это корабль с острова аль-Ауфа, — сказал Большой Дэниел.

Хэл посмотрел на них.

— А мы у них спросим, мистер Тайлер. Поднять все паруса и лечь на курс перехвата, кто бы они ни были.

Маленькое суденышко, старавшееся двигаться против ветра по бурному морю, не могло тягаться с „Серафимом“. Через полчаса показался весь корпус дау. Большой корабль с квадратными парусами безжалостно надвигался на нее.

— Дайте сигнальный выстрел, мистер Фишер, — приказал Хэл, и Большой Дэниел торопливо направился к носовым орудиям. Несколько минут спустя прогремел единственный пушечный выстрел. Хэл в подзорную трубу видел, как через несколько секунд в половине кабельтова от убегающей дау взвился фонтан, увенчанный белой пеной.

— Думаю, даже неверные понимают этот язык, — сказал Хэл и не ошибся: дау покорилась неизбежному. На корабле убрали единственный парус и развернули его по ветру.

— Подготовьте вооруженную абордажную команду, — приказал Хэл Большому Дэниелу, пока корабль сближался с суденышком.

Большой Дэниел возглавил группу в шлюпке. Он поднялся на палубу дау и исчез в трюме. Тем временем его люди захватили дау и под угрозой обнаженных сабель согнали экипаж в одно место. Через десять минут Большой Дэниел вернулся на палубу и крикнул на „Серафим“:

— Капитан, тут полный груз шелка, все тюки с печатями Английской Ост-Индской компании.

— Клянусь Господом, пиратская добыча. — Хэл впервые за много дней улыбнулся и крикнул: — Оставьте на дау для управления мистера Уилсона с пятью матросами. Капитана и весь экипаж перевезти под охраной сюда.

Большой Дэниел привез смущенных, испуганных арабов, а Уил Уилсон снова поднял парус и последовал на дау за „Серафимом“, который лег на прежний курс.

Арабского капитана не потребовалось уговаривать.

— Меня зовут Абдулла Вазари из Ламу. Я честный купец, — заявил он не без вызова, но в то же время угодливо.

— Где ты купил свой нынешний товар, Вазари? — спросил Хэл.

— Я добросовестно заплатил за него полновесной монетой, Аллах свидетель, — уклончиво сказал капитан.

— И ты, несомненно, не заметил, что на тюках в твоем трюме стоят печати Английской Ост-Индской компании.

— Я не вор. Я их не украл, а честно купил.

— В таком случае кто продал тебе их, о Вазари, честный купец? И где именно?

— Мне их продал человек по имени Муссалим Бен-Джангири. Я не знал, что этот товар принадлежит английской компании.

— У тебя не было никаких свидетельств, кроме того, что видели твои глаза, — сухо сказал Хэл по-английски. Потом продолжил на арабском: — Где ты встретился с Джангири?

— На острове Дверь аль-Шайтана.

— Где этот остров? Когда ты отплыл от него?

— Лигах в пятидесяти отсюда, — пожал плечами Вазари. — Мы отплыли вчера с утренним ветром.

Оценка положения острова совпадала с тем, что указывалось в отцовском судовом журнале. Хэл отвернулся и принялся расхаживать взад и вперед, обдумывая новые сведения. Похоже, аль-Ауф продает свою добычу на открытом рынке на острове Флор-де-ла-Мар. Вероятно, арабы со всех восточных морей собираются там, чтобы заполнить трюмы крадеными товарами по сходной цене. Он снова повернулся к Вазари.

— Ты видел самого Джангири или одного из его подчиненных?

— Я видел его самого. Он только что вернулся из тяжелого боя с кораблем неверных. Его собственный корабль стоит в гавани, и он сильно поврежден…

Вазари неожиданно замолчал: до него только что дошло, что он стоит на палубе того самого корабля неверных, о котором говорит. На его лице появилось хитрое выражение.

— Джангири не говорил тебе, что в бою взял неверных в плен? — спросил Хэл.

Вазари отрицательно покачал головой.

— Он не хвастал перед тобой и ты не слышал разговоров о том, что он сделал своим рабом франкского мальчика? Лет одиннадцати-двенадцати?

Хэл старался задать этот вопрос небрежно, но увидел на лице Вазари неожиданно вспыхнувший интерес. Впрочем, Вазари, умудренный опытом купец, тут же его скрыл.

— Я старик, и память мне изменяет, — сказал он. — Возможно, какой-нибудь добрый милосердный поступок освежит ее.

— Например? — спросил Хэл.

— Вот если бы ты, господин, разрешил мне и моему кораблю беспрепятственно продолжить путь… Такой добрый поступок будет навсегда занесен в золотую книгу против твоего имени.

— Один добрый поступок стоит другого, — заметил Хэл. — Прояви доброту ко мне, Вазари, и, возможно, я буду добр с тобой. Когда ты был с Джангири, известным также как аль-Ауф, ты слышал о франкском ребенке?

Араб нерешительно потянул себя за бороду, потом сказал:

— Да, теперь я кое-что припоминаю.

— Что ты припоминаешь? — спросил Хэл, невольно коснувшись рукояти кинжала на поясе.

От араба не ускользнул этот жест.

— А вот что: два дня назад Джангири предложил мне купить раба, франкского мальчика, но такого, который говорит на языке пророка.

— Почему ты его не купил?

Хэл наклонился к Вазари так близко, что ощутил запах его последней трапезы — сушеной на солнце рыбы.

Вазари рассмеялся.

— Цена была лакх рупий. — Он удивленно повторил: — Лакх рупий за одного мальчика-раба.

— Это выкуп за принца, а не за раба, — согласился Хэл. — Ты видел мальчика?

— Ценой в один лакх? — Вазари удивился. — Джангари сказал, что сначала я должен показать золото, потом увижу мальчика. Я бедный человек и так и ответил Джангири. Где я возьму лакх рупий?

— Почему он запросил такую цену? — настаивал Хэл.

— Он сказал, что это ребенок из пророчества Теймтейма, — ответил Вазари.

— Я не знаю такого пророчества.

— Святой предсказал, что из моря придет ребенок с волосами необычного цвета.

— Какого цвета?

— Рыжего, — сказал Вазари. — Рыжего, как голова пророка. Джангири сказал, что у этого ребенка волосы цвета заката.

Хэл почувствовал, как дрогнуло сердце; его надежды ожили. Он отвернулся, чтобы Вазари не видел его лица, и отошел к борту. Стоял он там долго, позволяя ветру шевелить темные волосы. Потом обеими руками пригладил их и снова повернулся к Вазари.

— Ты был поистине добр, — сказал он и с улыбкой повернулся к Неду Тайлеру. — Отвезите этого человека и его экипаж на дау. Пусть плывут своей дорогой.

Нед удивился.

— Отпустить их? Прошу прощения, капитан, но как же украденный шелк?

— Пусть оставят себе. — Хэл громко рассмеялся, и все, кто это услышал, удивленно уставились на него. Много дней они не слышали смеха капитана.

— Это небольшое вознаграждение за то, что он мне дал.

— А что он дал вам, капитан? — спросил Нед. — Хотя, конечно, это не мое дело.

— Надежду! — ответил Хэл. — Он дал мне надежду.

Ночью баркас обогнул южную оконечность Флор-де-ла-Мар. Луна не взойдет еще час, и вокруг очень темно. О приближении берега Хэл мог судить только по фосфоресцирующей полоске прибоя. Хотя парус был выкрашен в черный цвет, он убрал его, чтобы корабль труднее было обнаружить с берега.

Днем „Серафим“ оставался за горизонтом — из боязни насторожить аль-Ауфа. Он подошел, чтобы спустить баркас, только после захода солнца и теперь ждал в двух милях от берега. Хэл договорился с Недом Тайлером о сигналах ракетами. Если попадут в трудное положение, „Серафим“ подойдет и заберет их.

Пока они не встретили никаких трудностей. Южная оконечность острова казалась пустынной, хотя, когда плыли мимо северного конца, видели там дрожащие огни ламп и кухонных костров.

Если данные отца точны, Хэл должен был найти за южной оконечностью острова укрытую бухту и сейчас вел туда баркас. На баркасе двадцать человек, но Хэл собирался взять с собой на берег немногих. Он и не думал нападать на крепость и на корабли, стоящие в гавани. Это лишь разведка, чтобы оценить силы мусульманских корсаров и попытаться определить, где держат Дориана. Хэл надеялся высадиться на берег и потом снова уйти на корабль, не встревожив гарнизон и не выдавая своего появления.

Он услышал плеск лота, затем шепот с носа:

— Глубина четыре!

Измерения проводил сам Большой Дэниел, никому не доверивший эту жизненно важную задачу. Дно резко поднималось. Большая волна прошла под баркасом, высоко подняв его, и Хэл пожалел, что впереди почти ничего не видно. Прибой шумел совсем близко.

— Приготовиться, парни! — негромко сказал Хэл гребцам и, как только почувствовал, что корма приподнимается на следующей волне, приказал: — Налегай!

Баркас поймал волну и полетел вперед на ее гребне. Легкими движениями руля Хэл держал его на волне. Гребень волны кипел вокруг, баркас двигался вперед по неспокойной воде, пока его дно неожиданно не коснулось песка.

Три человека одновременно прыгнули за борт, оказавшись по пояс в воде, и, держа над головой пистолеты, направились к берегу. Большой Дэниел отвел баркас на более глубокое место, дожидаться их возвращения.

Трое остановились у верхней кромки прилива.

— Аболи, оставь здесь ракеты, — сказал Хэл, и Аболи опустил тяжелый сверток, укутанный в парусину.

— Будем надеяться, что они не понадобятся, — сказал он.

— Проверьте заряды.

Послышались металлические щелчки: Том и Аболи проверяли пистолеты. Долгое плавание в баркасе и ходьба по пояс в воде к берегу могли дать морской воде возможность подмочить заряды. Мушкеты с длинными стволами они с собой не взяли: они тяжелые, нести их неудобно, а ночью они вообще почти бесполезны.

— Как ты, Том? — спросил Хэл еще тише. Его тревожило решение взять сына с собой на берег.

— Все хорошо, — ответил Том. Теперь Хэл жалел, что дал общую с сыном клятву. Том воспользовался этим, чтобы уговорить взять его на берег.

Хэл не смог ему отказать. Но утешался мыслью, что ночью Том видит не только лучше его самого, но и лучше Аболи. И еще до конца ночи они, возможно, порадуются, что взяли с собой этого обладателя молодых глаз.

— Иди первым, — приказал Хэл Тому, и они цепочкой двинулись вперед; сам Хэл шел вторым, замыкал Аболи. Местность была открытая, ни кустов, ни водорослей, но приходилось старательно ступать след в след с Томом. Гнезда морских птиц на коралловом песке располагались так близко, что между ними почти не оставалось пространства, а черные спины птиц делали их почти невидимыми. Когда люди переступали через них, птицы раздраженно кричали, но эти крики не были слышны за низким гулом всей огромной колонии. Иногда одна из птиц больно щипала кого-нибудь за лодыжку, но обошлось без общего переполоха, и наконец они добрались до пальмовой рощи на дальнем краю колонии.

Том повел их быстрее, держась под прикрытием рощи, но над самой границей коралловых песков берега. Через полчаса он остановился и, когда Хэл подошел к нему, показал вперед.

— За этим мысом залив, — прошептал он. — Я различаю корабли, стоящие на якоре, хотя не могу сказать, который из них „Минотавр“.

Хэлу темнота впереди казалась беспросветной. Однако Вазари заверил его, что четыре дня назад „Минотавр“ был в гавани, а учитывая, какой ущерб ему нанесли пушки „Серафима“, едва ли он мог отправиться в плавание.

— Очень скоро взойдет луна, — сказал Хэл. — Тогда мы его увидим. А пока подведи нас ближе.

Они осторожно пошли вперед через заросли, прячась под деревьями.

Земля была усеяна опавшими сухими пальмовыми листьями, они шуршали под ногами.

Ступая по этой предательской подстилке, приходилось полагаться на указания Тома. Хэл поморщился, уловив запах кухонных костров и другие, гораздо менее приятные запахи поселения корсаров — от вони гнилых рыбьих голов и потрохов до смрада открытых ям с испражнениями.

Но вот он снова остановился: запах разлагающейся человеческой плоти ни с чем не спутать. Хэл слишком часто бывал на полях битвы, чтобы забыть его. Он сразу подумал о Дориане и постарался прогнать мысль об уязвимости сына и сосредоточиться на предстоящей задаче. Они медленно шли вперед.

Между деревьями замелькали огоньки; подойдя ближе, они услышали негромкие голоса. Кто-то затянул мусульманскую молитву, еще кто-то рубил дрова.

К этим звукам примешивались долетавшие с залива негромкий скрип реев, хлопанье парусов и звон якорных цепей. Дойдя до границы рощи, они увидели перед собой очертания залива.

— Вон „Минотавр“, — негромко сказал Том. — Ошибиться невозможно.

Для Хэла это было всего лишь темное пятно.

— Очень скоро взойдет луна, — сказал он, и они приготовились ждать.

Но вот забрезжило и начало разгораться серебристое сияние, в заливе материализовались очертания кораблей, и скоро на фоне звезд можно было разглядеть мачты и реи „Минотавра“. Хэл увидел три других корабля с прямыми парусами — их упоминал Вазари. Все это были суда, захваченные аль-Ауфом.

— Том, останешься здесь, — прошептал Хэл.

— Отец… — начал было Том.

— Не перечь! — решительно перебил Хэл. — Ты хорошо справился со своей работой, но теперь останешься здесь, в безопасности, ждать нашего возвращения.

— Но, отец…

Том был вне себя от гнева.

Хэл не обратил на это внимания.

— Если что-нибудь произойдет и мы разделимся, ты должен вернуться на берег, туда, где мы оставили баркас.

— А ты что будешь делать? — спросил Том.

— Мы с Аболи должны внимательней разглядеть корабли в гавани. Ты больше ничем не можешь нам помочь.

— Я хочу… — начал Том, но Хэл оборвал:

— Хватит! Встретимся здесь! Идем, Аболи.

Они неслышно встали и через несколько секунд исчезли, оставив Тома одного на краю леса. Том не боялся — для этого он был чересчур рассержен.

Его обманули, с ним обошлись как с ребенком, а ведь он уже много раз доказывал, что не дитя.

— Я связан клятвой, — бушевал он. — Я не могу сидеть сложа руки, когда есть хоть малейший шанс помочь Дорри.

Тем не менее ему потребовалось все мужество, чтобы пойти наперекор отцу, сознательно нарушить его прямой приказ.

Том неуверенно встал.

— Это мой долг, — напомнил он себе.

Он не пошел за отцом и Аболи. Напротив, он повернул в сторону от берега. Отец показывал ему карту острова и рисунки старой крепости, сделанные дедом пятьдесят лет назад, поэтому Том хорошо представлял себе местность впереди и знал, куда идет.

Луна уже поднялась над деревьями, поэтому он шел быстро. Лунный свет отражался впереди от стен крепости и, повернув в ту сторону, Том сразу наткнулся на ведущую в том направлении тропу. Он шел, а запах разлагающихся тел становился все сильнее, пока Том не вышел из леса и не остановился в тревоге.

Перед ним лежало поле мертвых тел. Нагие человеческие трупы висели на грубых подобиях виселиц и в лунном свете внушали ужас и отвращение. Том почувствовал суеверный страх и не мог заставить себя пойти между мертвецами. Вместо этого он направился под деревья в поисках прохода. И не успел отойти, как на тропе от крепости показалась длинная вереница людей в одеяниях с капюшонами. Останься Том на тропе, он бы наткнулся на них.

Они прошли. Том, не выходя из-под пальм, через несколько минут оказался под освещенными луной толстыми стенами крепости. Однако теперь его гнев утих, и он чувствовал себя одиноким и беззащитным.

Он понимал, что нужно признать глупость своего поведения и вернуться на место встречи, прежде чем отец обнаружит его отсутствие. А это произойдет очень скоро.

Том попытался оправдать свое непослушание. Он начал осторожно обходить крепость и наконец оказался почти напротив главных ворот. Они были открыты, но под аркой стояли стражники. Похоже, они спали, но Том решил не рисковать и не подходить ближе. Несколько минут он просидел, затаившись. Сбоку от ворот на стене в креплении торчал горящий факел. В его свете Том видел массивные прочные балки ворот.

Он повернул обратно и отправился по своему следу в обход. На восточной стороне лунный свет падал прямо на стену, и Том видел, что местами та разрушена; некоторые ее части вывалились, и их место заняла густая растительность джунглей. Древовидные фикусы пустили прочные корни в трещинах между камнями кладки, а по стенам поднимались стебли диких лиан, похожие в лунном свете на чудовищных питонов.

Тома вдруг посетила нелепая мысль: нельзя ли по лиане забраться в крепость и поискать Дорри?

Он обдумывал это, когда услышал негромкий кашель. Том отступил к деревьям и стал искать источник звука.

И увидел на верху стены, в углу укрепления, голову в тюрбане. Том сообразил, что на стене через определенные промежутки расставлены стражники, и его сердце дрогнуло, когда он понял, как близок был к катастрофе. Он продолжал крадучись идти вокруг крепости и на ее северовосточном углу повернул.

Том заметил в этой стене, на самом верху, амбразуры, очень узкие: в них протиснется разве что ребенок. Большая часть отверстий темные, но в одном или двух горит неяркий желтый свет — масляная лампа или фонарь. За этими окнами — комнаты или камеры.

Стоя под стеной, он задумчиво смотрел на них.

За любым из этих окон в каморке для рабов может лежать Дориан.

Том представил себе ужас и одиночество младшего брата и разделил с ним эти чувства со всей силой своей любви.

Неожиданно Том почти невольно поджал губы и принялся насвистывать начальные строки „Испанок“: „Прощайте, прекрасные испанки, прощайте, женщины Испании. Мы получили приказ плыть в старую Англию…“

Том замер и стал молча ждать ответа.

Тщетно. Немного погодя он встал и неслышно прошел вдоль стены чуть дальше. Снова просвистел мелодию и стал ждать.

И тут его взгляд уловил какое-то движение. За одним из узких окон кто-то передвинул лампу.

Том увидел, что угол теней изменился. Его сердце сильнее заколотилось в груди, и он подполз ближе. Он собирался еще раз просвистеть мелодию, но между лампой и проемом появились темные очертания головы. Кто-то всматривался в окно, однако лица Том не видел. И тут в ночи послышался негромкий, красивый, еще не сломавшийся голос: „Мы будем орать, и кричать, и петь по всему широкому океану, мы будем орать и петь по всем морям…“

— Дорри! — хотел крикнуть Том, но осекся прежде, чем звуки сорвались с его губ. Покинув укрытие густого леса, он подполз к самому основанию стены. Из трещины в коралловых глыбах росла лиана, которая проходила на расстоянии вытянутой руки от окна, где по-прежнему виднелась тень головы Дориана.

Том ухватился за лиану и проверил ее на прочность. Его руки дрожали от волнения и тревоги, но лиана оказалась прочной, с крепкими корнями. Сняв пояс с пистолетом, Том положил его у стебля вьющегося растения.

И начал подниматься. Тело его было закалено постоянными подъемами на снасти, и он лез вверх с проворством и ловкостью обезьяны.

Добравшись до амбразуры, он наклонился к ней.

— Дорри! — прошептал он.

Ответ прозвучал немедленно:

— Том! Я знал, что ты придешь. Знал, что ты сдержишь слово.

— Тише, Дорри! Не так громко. Можешь вылезти в окно?

— Нет, я прикован к стене.

— Не плачь, Дорри. Тебя услышат.

— Я не плачу.

Всхлипывания Дориана звучали жалобно, хотя он прикрывал рот обеими руками, чтобы заглушить их.

— Как думаешь, я смогу пролезть внутрь? — спросил Том. — Я залезу и заберу тебя.

— Не знаю, Том. Отверстие маленькое, а ты такой большой.

— Ничего другого не остается. Я попробую.

Том, перебирая руками, пополз по лиане, подходившей к самому окну. Он чувствовал, как сгибается стебель, но продолжал осторожно перемещаться, пока не добрался до конца. Оставалось еще не менее трех футов до подоконника и двадцать футов до земли. Том разжал одну руку и протянул ее к окну.

— Том, осторожней!

Том отыскал в стене щель, которая давала опору, и отпустил вторую руку. Он висел на правой руке, лихорадочно нашаривая левой, за что бы уцепиться. Пальцы его ног царапали гладкую поверхность стены, не находя опоры.

— Вот! — Дориан высунул в окно обе руки. — Держись!

Том старательно скрестил с ним руки в морской, „обезьяньей“, перекрывающей хватке. Его тяжесть бросила мальчика вперед, и плечи Дориана застряли в отверстии.

Том сразу понял: если окно слишком узко для Дориана, то его широкие, мускулистые от непрерывных подъемов на мачты плечи и подавно не пройдут. Он в ловушке. В окно не протиснуться, а лиана в трех футах от него, и левой рукой ему до нее не дотянуться.

— Ничего не выйдет, Дорри. — Их лица находились в футе одно от другого. — Мы вернемся за тобой.

— Пожалуйста, не бросай меня, Том!

Голос Дориана звучал высоко, истерично.

— У берега ждет „Серафим“. Отец, Большой Дэнни, Аболи, я — мы все здесь. Мы скоро вернемся за тобой.

— Том!

— Дорри, не шуми. Клянусь, мы за тобой вернемся.

Том пытался одной рукой дотянуться до лианы, но Дориан, как утопающий, вцепился в другую его руку.

— Том! Не оставляй меня одного, Том!

— Отпусти, Дорри! Я упаду!

На стене над ними послышался голос. Кто-то крикнул по-арабски:

— Кто здесь? Кто внизу?

— Это стражники, Дорри! Отпусти меня!

Том посмотрел наверх и увидел на фоне звездного неба две головы, всматривающиеся в него с укрепления. Он висел на стене, одной рукой держась за лиану. Вторую руку сжимал его брат. Том увидел, как человек наверху опустил со стены и нацелил прямо ему в лицо длинный ствол джезейла.

— Пусти, Дорри!

Том обеими ногами оттолкнулся от стены и резко отклонился назад в то мгновение, когда из ствола мушкета вырвались язык пламени и облако искр.

Пуля пролетела мимо его головы, но Том уже падал вдоль стены — падал с высоты двадцати футов, так что в животе все сжалось — и с силой ударился о землю, так что дух вон. Какое-то время он лежал, пытаясь наполнить опустевшие легкие.

Второй выстрел со стены привел его в чувство.

На этот раз он не слышал пули. Том вскочил, еще глотая воздух, хотел бежать к роще, но, когда оперся на левую ногу, боль в лодыжке пронзила его ногу до паха, словно жало гигантской осы.

Тем не менее он заставил себя побежать, преодолевая боль.

Нашел саблю и пистолет и поднял их на бегу.

Подпрыгивая, стараясь щадить поврежденную ногу, он бежал к границе деревьев. Позади он смутно слышал душераздирающие крики Дориана, пронзительные, полные отчаяния. Разобрать можно было только имя Тома. Эти крики причиняли Тому более сильную боль, чем поврежденная щиколотка.

Не пробежал он и ста шагов, как выстрелы и крики подняли весь гарнизон.

Том остановился и прислонился к стволу дерева. Завязывая перевязь, он старался сообразить, что делать.

Он знал, что в одиночку не доберется до южной части острова, где ждет шлюпка. Надо надеяться, отец и Аболи услышат шум и придут за ним.

В темноте эта надежда казалась отчаянной.

Но ему недолго пришлось отыскивать решение — вся роща словно ожила. Арабы перекрикивались и время от времени открывали огонь: стреляли по теням.

— Кто это? Что случилось?

Все новые люди прибегали с берега, отрезая Тома от места встречи.

— Это франк, неверный. Я видел его лицо.

— Где он сейчас?

— Побежал к заливу.

— Откуда он взялся? Никакого корабля неверных нет.

Голоса приближались — Том слышал, как арабы с шумом продираются через подлесок. Он оттолкнулся от дерева, ступил на больную ногу и захромал дальше. Но не прошел и пятидесяти ярдов, как сзади послышался крик:

— Вон он! Не дайте ему уйти!

Прогремел новый выстрел, и Том услышал, как пуля ударилась в ствол соседней пальмы. Он всей тяжестью наступил на раненую ногу и заставил себя бежать.

От боли Том обливался потом, который залил лицо и глаза, почти ослепив его. На каждом шагу в глазах от боли вспыхивали яркие искры, но Том не останавливался. Преследователи догоняли его; оглядываясь, он видел в лесу их белые одеяния.

Он оказался перед кустами, слишком густыми, чтобы продираться через них, и двинулся в обход, как вдруг его неожиданно схватили сзади и прижали к земле. Он отчаянно отбивался, но его руки словно попали в железные кандалы. Тяжесть человека на спине вжала его в песок.

— Том! — услышал он голос отца. — Не сопротивляйся. Не издавай ни звука.

Том с огромным облегчением выдохнул.

— Ты ранен? — тревожно спросил Хэл. — Почему ты хромаешь?

— Лодыжка! — выпалил Том. — Я упал. Думаю, она сломана.

Звуки погони раздавались совсем рядом.

— Вы его видели? — кричали арабы. — Куда он побежал?

— Я видел — он бежал сюда! — ответил кто-то.

Преследователи приближались. Аболи глухо прошептал:

— Парень не убежит от них. Я уведу их в сторону, чтобы вы могли добраться до шлюпки.

Он встал с того места, где лежал рядом с Хэлом, и устремился в ночь.

Отбежав на двадцать ярдов, он закричал по-арабски:

— Вон он! Повернул к дальней стороне острова! За ним!

Выстрелил из пистолета и побежал в лес.

Последовал взрыв криков и выстрелов.

— Вон он!

— Сюда! Загоняйте!

Хэл прижал Тома лицом к сухим листьям на земле.

— Лежи тихо. Не шевелись!

Рядом с головой Тома прозвучали шаги, но он не попробовал посмотреть вверх. Судя по звукам, погоня свернула и с треском пробивалась через кусты к восточной части острова. Крики Аболи стихали.

Постепенно наступила тишина, и Хэл отпустил шею Тома.

— Которая нога? — без тени сочувствия спросил он.

Том сел, все еще дыша с трудом.

— Эта.

Хэл ощупал лодыжку.

— Ты оставил свой пост, — обвиняюще сказал он Тому. — Из-за тебя нас всех могли убить. Твое упрямство подвергло Аболи серьезной опасности.

— Прости, но я не мог иначе. — Том отдышался и торопливо продолжил: — Я нашел Дориана.

Руки Хэла замерли, и он посмотрел на Тома. Его лицо в лунном свете, пробивавшемся сквозь ветви, было бледным.

— Ты его нашел? Где?

— В крепости. Я разговаривал с ним через окно.

— Бог мой! — прошептал Хэл, забыв о своем гневе. — Как он?

— Очень испуган, но вреда ему не причинили. Он прикован к стене в одной из камер на северо-западной стороне крепости.

Хэл задумался. Потом сказал:

— Сейчас мы ничего не можем для него сделать. Надо вернуться на корабль. — Он сильно сжал плечо Тома. — Ты хорошо поступил, Том, но больше никогда не нарушай мои приказы. — Он встал и помог встать Тому. — Обопрись на меня. Идем.

Почти весь остаток ночи ушел на то, чтобы через лес добраться до южной оконечности острова. И хотя лодыжка сильно болела, Том вслух тревожился об Аболи.

Каждые полчаса они останавливались и прислушивались, пытаясь уловить шаги Аболи или звуки погони, но было тихо.

Луна склонялась к Африканскому материку, когда они наконец вышли на открытое место к птичьей колонии. К этому времени лодыжка Тома распухла, как свиной пузырь, и Хэл наполовину тащил сына.

У них под ногами скрипели и лопались яйца, птицы, поднявшись вокруг черным облаком, кричали и кружили над ними в лунном свете, ныряли и клевали их в голову, но Том и Хэл надели шапки.

— Закрой глаза, — велел Хэл, и они руками начали отбиваться от птиц. — У них клювы как копья.

— Люди аль-Ауфа за мили услышат этот шум.

Наконец сквозь крики птиц они расслышали прибой у берега бухточки и с трудом преодолели последние несколько ярдов. Хэл увидел на песке, на том месте, где оставил ракеты, темное пятно.

— Слава Богу! — выдохнул он, потому что оба были без сил. Но тут же в тревоге воскликнул: — Берегись! Засада!

Из темноты появилась большая черная фигура. Хэл толкнул Тома на песок и обнажил саблю.

— Почему так долго, Гандвейн? Через час рассвет, — заговорил из темноты Аболи.

— Аболи! Бог тебя любит!

— Шлюпка ждет сразу за прибоем, — сказал Аболи и поднял Тома на руки, как ребенка. — Не пускай ракету. Она встревожит врага. Идемте, пора отсюда уходить.

Он свистнул, резко и высоко, и с темного моря донесся ответный свист. Потом Том услышал скрип весел в уключинах: Большой Дэниел привел за ними баркас.

Темной безлунной ночью „Серафим“ приближался к острову. Прошло два дня с высадки Тома и Хэла на остров и бегства с него.

„Серафим“ неслышно прошел последнюю милю, и по тихому приказу Хэла рулевой развернул корабль по ветру. „Серафим“ лег в дрейф. Хэл подошел к подветренному борту и прислушался. До него долетал слабый, но несомненный шум прибоя на пляжах острова Флор-де-ла-Мар.

— Мы в миле от берега, — подтвердил оценку Хэла Нед Тайлер.

— Спустить шлюпки! — приказал Хэл. — Оставляю корабль на вас, мистер Тайлер. Оставайтесь на месте и ждите сигнала.

— Есть, капитан. И удачи, сэр.

Шлюпки уже стояли на открытой палубе. Одна за другой они повисали за бортом и снижались к воде. Быстро и неслышно вооруженные люди спускались в них и занимали свои места на гребных банках.

Хэл направился к борту и лестнице. Его поджидал Том. Он опирался на костыль, изготовленный плотником.

— Я хотел бы пойти с тобой, отец! — выпалил он. — Я с радостью отрубил бы себе ногу ради возможности это сделать.

И он в досаде ударил по палубе костылем. Доктор Рейнольдс заявил, что хотя кость не сломана, Том много недель не сможет ходить.

— Да, нам пригодились бы твои сильные руки, Том, — ответил Хэл. Он простил непослушание сына, которое подвергло их такой опасности.

— Ты попробуешь отыскать Дорри?

— Ты ведь знаешь, мы только нападаем на корабли в заливе. После той ночи аль-Ауф знает, что мы на взморье, и его люди начеку. Без преимущества внезапности нам не взять крепость с таким небольшим количеством людей.

— Меня тревожит то, что эти свиньи делают с бедным Дорри.

— Меня тоже, но когда мы захватим или сожжем корабли аль-Ауфа, он застрянет на острове. И не сможет сбежать с Дорианом. А когда вернется на „Йомене“ капитан Андерсон, у нас будет достаточно сил, чтобы штурмовать крепость. Пока же приходится довольствоваться малым.

— Молю Бога, чтобы „Йомен“ быстрей вернулся.

— Да, парень. Молись! Это никогда никому не мешало. А мы подкрепим твои молитвы порохом и сталью, — мрачно сказал Хэл и спустился в ожидающий баркас.

Они отошли от борта „Серафима“. Флотилию вел Хэл на переднем баркасе, Большой Дэниел командовал вторым, а Уил Уилсон — двумя шлюпками. За ними „Серафим“ убавил паруса, готовясь долгие часы ждать возвращения моряков.

Весла шлюпок были обмотаны, экипажам строго приказано при подходе к острову соблюдать тишину. Хэл вел баркас по компасу, все время прислушиваясь к звукам прибоя. С каждым разом прибой грохотал все громче, а потом человек на носу показал вперед.

Хэл поднялся на заднюю мачту баркаса и увидел яркие огни лагеря под стенами крепости. Он сразу понял, что течение отнесло их к югу, и изменил курс, чтобы через проход в кораллах попасть в залив.

Хэл чувствовал нервное напряжение команды баркаса. Морского воина всегда особенно привлекает возможность захватить корабль, стоящий на якоре в безопасном месте. Такие смелые предприятия были специальностью англичан, новшеством, введенным Дрейком, Фробишером и Хокинсом.

У Хэла хватит людей для захвата только двух стоящих в гавани кораблей. Они с Аболи тщательно изучали их с берега, и хотя было темно, луна позволяла сделать выбор.

Прежде всего, конечно, „Минотавр“. Хотя в руках корсаров корабль пришел в плачевное состояние, к тому же серьезно пострадал в короткой схватке с „Серафимом“, это все равно была очень ценная добыча. Хэл считал, что корабль, если привести его в Лондон, будет стоить не менее десяти тысяч фунтов. Невозможно сказать, много ли груза осталось на борту, но, вероятно, много.

Второй избранный им корабль — голландец, вероятно, захваченный у ВОК. Судно с широким днищем, построено в роттердамском стиле и способно нести не меньше груза, чем „Минотавр“. Если он сумеет увести оба корабля, труды одной ночи принесут двадцать тысяч фунтов.

Хэл на сиденье у руля подался вперед и прошептал соседям:

— В заливе каждого ждут двадцать фунтов. Передай остальным.

Те радостно засмеялись и повернулись, передавая сообщение остальным по всему баркасу.

„Ничто не в состоянии пробудить в английском моряке жажду крови так, как запах золота“, — подумал Хэл и улыбнулся в темноте. Жаль, что нельзя будет привести другие корабли. Два больших судна и десяток дау разной формы и величины прибавили бы увесистости кошельку, но придется удовлетвориться дымом их погребальных костров.

Баркас приближался к проходу в рифах, остальные суда шли за ним. Здесь вся экспедиция могла бы кончиться катастрофой.

У Хэла только карта отца и чутье моряка, чтобы пройти через проход.

Он встал на банку и посмотрел вперед, следя за тем, как прибой белеет на убийственных копьях рифов, и отыскивая на севере темное пятно, где вода остается спокойной.

— Начать замеры глубины, — прошептал он и услышал всплеск: с носа баркаса сбросили лот.

Мгновением позже послышался негромкий голос лотового:

— Дна на этой линии нет.

Они еще не подошли к прибрежному обрыву. Неожиданно с носа послышался удивленный крик, и Хэл посмотрел вперед.

И увидел большую дау, идущую по проходу прямо навстречу, луна освещала ее треугольный парус, в кильватере у дау оставался длинный гладкий след. Дау шла к баркасу курсом на столкновение.

На мгновение Хэл почувствовал искушение. Большой корабль, почти несомненно набитый товарами, купленными у аль-Ауфа.

Дау ничего не подозревает, она уязвима. Потребуется несколько минут, чтобы захватить ее и подчинить экипаж. Пять его человек могли бы отвести ее туда, где ждет „Серафим“.

Хэл колебался. Если удастся захватить дау без шума, каждый на борту „Серафима“ получит золото. Но если они встретят сопротивление и на палубе завяжется бой, корсары на берегу услышат его звуки.

„Захватить или пропустить!“

У Хэла было лишь несколько секунд, чтобы принять решение.

Он посмотрел за приближающуюся дау, на середину залива, и увидел мачты „Минотавра“, гордые и высокие на фоне звезд. Потом снова посмотрел на дау. Пусть уходит. Приняв это роковое решение, он прошептал матросам:

— Налечь на весла.

Гребцы налегли на весла, уводя баркас в сторону, пока он не остановился на темной воде. Сзади остальные лодки повторили этот маневр.

Большая дау в последний раз повернула в проходе.

Она без помех прошла мимо баркаса. Часовой на ее палубе заметил их и окликнул по-арабски:

— Какой корабль?

— Рыбачьи лодки с ночным уловом. — Хэл произнес это так, чтобы не слышно было на берегу. — А вы кто?

— Корабль принца Абд-Мухаммада аль-Малика.

— Идите с Аллахом! — крикнул вслед дау Хэл, и она прошла мимо и исчезла на широкой равнине океана.

— Вперед! — приказал Хэл и стал смотреть, как длинные весла начали одновременно опускаться в воду и подниматься; с их концов лился жидкий огонь. Он нацелил баркас точно на то место, по которому прошла дау.

— Глубина десять.

Лот отыскал дно. Карта сэра Фрэнсиса снова оказалась точной; это подтвердил и проход дау. Они вошли в зазор между рифами. Неожиданно вода с обоих бортов закипела.

— Глубина пять.

Они входили в узкое место.

— Бросить первый буй! — приказал Хэл. Сидящий впереди матрос выбросил буй за борт, и привязанный к белому бочонку канат заскользил в воду. Хэл оглянулся и увидел, как бочонок покачивается в их кильватерном следе. Когда поведут захваченный „Минотавр“, этот бочонок послужит вехой. Он повернулся и всмотрелся в стены крепости впереди, которые в лунном свете казались белыми, возвышаясь над рифами. Хэл сопоставлял их с длиной рифа.

— Пора! — сказал он и выполнил первый поворот в проходе. Остальные лодки следовали за ним.

— Глубина четыре, три с половиной.

— Слишком близко к внешнему рифу.

Хэл слегка изменил курс, чтобы держаться середины пролива.

Неожиданно в голосе лотового послышалась сдержанная тревога:

— Глубина два!

Услышав это предупреждение, Хэл разглядел прямо по курсу коралловый риф, темный и угрожающий, как чудовище. Он резко повернул руль, успев развернуть баркас, который едва не встал поперек канала.

— Глубина семь! — с облегчением доложил лотовой.

Они миновали коралловые челюсти и вышли в открытую бухту, к ничего не подозревающему врагу.

— Бросить второй буй! — прошептал Хэл, и бочонок закачался на середине пролива, обозначая выход из него. Хэл оглянулся. Лодки начали расходиться.

Каждой из них он назвал цель. Сам Хэл возьмет „Минотавр“. Второй баркас под командованием Большого Дэниела захватит голландца, а шлюпки нападут на остальные суда в заливе и сожгут их. Хэл направил баркас к большому кораблю Ост-Индской компании, стоявшему на самом глубоком месте непосредственно против крепости. „Проверим, насколько внимательна их якорная вахта“, — подумал он, ожидая сигнала тревоги. Но „Минотавр“, высокий и темный, оставался тихим, когда они подошли к нему под корму и зацепили абордажными крюками.

Первым на борт поднялся Аболи. С большим обоюдоострым топором он приземлился на палубе — его босые ноги коснулись ее почти беззвучно — и легко побежал вперед, а за ним последовали другие моряки с баркаса.

На середине пути по палубе поднялся часовой — он спал под планширем.

Он нетвердо держался на ногах и явно еще не совсем проснулся.

— Кто ты? — тревожно спросил он. — Я тебя не знаю.

Он потянулся к мушкету, прислоненному к планширю.

— Иди с Богом, — ответил Аболи и широко взмахнул топором. Топор попал часовому в шею и легко перерубил ее. Голова упала вперед, прокатилась по груди, а торс стоял еще несколько мгновений, прежде чем упасть на палубу. Из рассеченного дыхательного горла вырвался воздух с кровавой пеной.

Аболи перепрыгнул через труп и в десяткок длинных шагов добрался до прочно натянутого якорного каната. Оглянувшись, он увидел, что Хэл уже у руля.

Немногочисленный оставшийся на корабле экипаж „Минотавра“ был перебит без шума, и тела арабов в белых одеяниях усеяли палубу.

Посмотрев наверх, Хэл увидел, что большинство матросов с „Серафима“ уже поднялись на мачты и реи. „Минотавр“ строили на той же верфи, что „Серафим“, и оснастка обоих кораблей была почти одинаковой.

Матросы без колебаний занялись привычной работой.

Главный парус расправился, как крылья бабочки, только что выбравшейся из куколки. Аболи обеими руками занес над головой топор и снова опустил лезвие. Топор с глухим стуком глубоко вонзился в доски палубы, и якорный канат с щелканьем разделился.

„Минотавр“ снялся с места, подгоняемый ночным бризом, но руль и расправлявшиеся паруса остановили его движение. Хэл снова повернул руль вправо, и „Минотавр“ охотно, как любовница, пошел в объятия ветра.

Только тут Хэл смог взглянуть на другие лодки флотилии. На палубе голландца шел бой; он услышал лязг сабель о ятаганы, потом предсмертный крик человека, которому пробили сердце. Паруса на реях развернулись, и большой корабль повернул к выходу из залива.

Вспыхнул свет, который быстро прибывал, пока не озарил всю палубу.

Хэл ясно увидел Аболи, идущего к нему по палубе. Он обернулся — корабль с прямым парусом, самый ближний к нему, был охвачен пламенем. Матросы со шлюпки, которой командовал Уил Уилсон, поднялись на палубу, перебили экипаж и побросали смоченные смолой факелы в оснастку корабля.

Пламя охватило корпус и поднялось по мачтам. Корабль горел, как пушечный фитиль, разбрасывая по темному небу огненные брызги. Пламя добралось до свернутых парусов и превратилось в высокий огненный столб, осветивший даже пальмы на берегу.

Люди Уила попрыгали в шлюпку и, лихорадочно работая веслами и вспенивая воду, погребли к следующему судну на якоре. Экипаж их видел, но приветствовать не спешил.

Сделав несколько случайных выстрелов, арабские моряки побросали оружие и кинулись за борт; вода покрылась белыми всплесками, и моряки торопливо поплыли к берегу.

Один за другим вспыхивали стоявшие на якоре корабли, в заливе стало светло как днем. По стенам крепости метались тени, с укреплений выстрелила пушка.

Хэл не видел, куда упало ядро, потому что как раз поворачивал „Минотавр“ и вводил его в пролив.

Бочонок, который они оставили как плавучий знак, отчетливо виднелся в свете пламени; свет был такой сильный, что можно было разглядеть даже рифы под поверхностью воды.

— Приготовиться! — крикнул Хэл и начал тонкий маневр: нужно было провести большой корабль с таким малым числом людей на борту через узкий извилистый пролив. Никакой ошибки он не мог себе позволить.

Один неверный поворот выбросит их на берег или разобьет „Минотавр“ о кораллы. Баркас шел за „Минотавром“ на буксире, его вес сказывался на управлении кораблем. При поворотах это нужно учитывать.

Теперь „Минотавр“ шел прямо на крепость, и в танцующем свете пламени Хэл видел суетящихся у орудий пушкарей. Прежде чем он добрался до бочонка, обозначающего выход из пролива, выстрелила пушка, за ней другая. Хэл видел, как в гроте каким-то чудом появилось круглое отверстие, пробитое ядром, и понял, что пушкари не позаботились опустить прицел: все ядра пролетали чересчур высоко. Оглянувшись, Хэл увидел за кормой голландца — под командой Большого Дэниела он шел в кабельтове за „Минотавром“. Он тоже тащил на буксире баркас — никакого утешительного приза врагу они не оставят.

В глубине залива завершали свою разрушительную работу шлюпки: все вражеские корабли были охвачены огнем. Якорный канат большого судна с квадратными парусами перегорел, и оно, как подвижный костер, направилось к берегу. Неожиданно огонь добрался до порохового погреба, и корабль с громовым ревом взлетел на воздух. Его грот-мачта полетела, как копье, и пронзила одну из маленьких дау, пробив ее палубы и днище, так что судно очень быстро затонуло. Взрывная волна перевернула две стоявшие поблизости дау и подняла водяную гору, прокатившуюся по заливу.

Хэл поискал шлюпки, беспокоясь, что их могло задеть взрывом, но вскоре увидел их — качаясь на потревоженной воде, они быстро догоняли „Минотавр“, гребцы отчаянно работали веслами. Хэл снова все внимание сосредоточил на том, чтобы благополучно провести корабль через проход.

Сигнальный бочонок остался справа на расстоянии в длину весла, и корабль самым малым ходом вошел в горло пролива под батареями крепости.

У Хэла было несколько секунд до следующего поворота, и он посмотрел вверх, на укрепления.

Некоторые пушкари как будто поняли свою ошибку и начали опускать стволы орудий. Они с усилием тянули тали, и Хэл видел, как опускаются стволы.

— Приготовиться к повороту на главный курс! — приказал он своему небольшому экипажу.

Каждому приходилось работать за троих, но когда Хэл повернул руль и гаркнул „Вперед к ветру!“, все с криками кинулись выполнять приказ, „Минотавр“ развернулся и поплыл по узкому проходу между кораллами, где его с обеих сторон подстерегала катастрофа. Хэл оглянулся и увидел, что Большой Дэниел вслед за „Минотавром“ выполняет тот же поворот.

„Молодец!“ — про себя похвалил его Хэл.

Батарея над ними открыла яростную пальбу; верх стены затянуло пороховым дымом, оттуда вырывались длинные языки огня. Пушкари сумели опустить стволы, и ядро подняло фонтан воды под самым кормовым подзором „Минотавра“.

Хэл ощерился. Поворот увел корабль от батареи, и теперь ее прицел был слишком низким. Пушкарям потребуется время, чтобы осознать это, а Хэл надеялся до тех пор миновать проход и уйти в открытое море.

— Готовьсь! — крикнул он, заметив при свете костров пляшущий впереди первый бочонок. Один из моряков бегом бросился на свое место. Когда он пробегал на расстоянии вытянутой руки от Хэла, его сразил преждевременный выстрел батареи. Порыв горячего воздуха едва не сбил Хэла с ног. Ему пришлось вцепиться обеими руками в спицы рулевого колеса, чтобы устоять. Каменное ядро, окруженное пороховыми парами, ударило бежавшего моряка в спину. Оно изувечило тело и раскололо череп, так что половину мозга выплеснуло в лицо Хэлу, как чашку теплой горчицы. Хэл подавился и отшатнулся от этой ужасной картины; она настолько вывела его из равновесия, что он едва не пропустил последний поворот. В самый последний миг он собрался с силами, вытер текущую по лицу желтую густую жижу и, чувствуя тошнотворный вкус на губах, крикнул:

— Ложимся на курс! — и резко повернул руль.

„Минотавр“ развернулся, огибая кораллы, и поднял нос на первой океанской волне.

Риф остался позади, и Хэл с тревогой стал наблюдать, как выполняет последний поворот Большой Дэниел. Голландец накренился под переменившимся ветром, показав плоское днище, и с достоинством престарелой аристократки последовал за более проворной и кокетливой дочерью, подойдя туда, где на глубокой воде стоял „Минотавр“.

— Прошли, — вполголоса сказал Хэл и громко, торжествующе закричал: — Получилось, парни! Поздравьте друг друга!

Матросы визжали и выли, как псы; с корабля Большого Дэниела донеслись такие же крики. Гребцы на шлюпках вспрыгнули на банки и плясали так, что шлюпки грозили перевернуться. Батарея крепости продолжала в досаде греметь, создавая тщетный затихающий аккомпанемент этой радости, а вскоре, когда корабли пошли к поджидающему „Серафиму“, стрельба прекратилась вовсе.

На следующее утро эскадра Хэла стояла десятью милями юго-западнее Флор-де-ла-Мара. Хэл вышел на палубу, переменив только рубашку, и проглотил ранний завтрак, когда верхний край солнца едва показался над горизонтом.

С юта „Серафима“ Хэл в ярком утреннем свете сразу увидел недостатки „Минотавра“.

Корабль был изуродован выстрелами, и его содержали в беспорядке, корпус был грязный и побитый. В воде он сидел высоко и легко.

Поверхностный осмотр накануне вечером показал, что все трюмы „Минотавра“ пусты, но пороховой погреб забит порохом в бочонках, и он в хорошем состоянии. Когда потребуется штурмовать крепость аль-Ауфа, этот порох пригодится Хэлу.

Однако, несмотря на столь прискорбный вид, „Минотавр“ нуждался лишь во внимании и небольшой работе, чтобы вновь превратить его в превосходный корабль.

У Хэла не было оснований пересматривать свою оценку. Корабль стоил не менее десяти тысяч фунтов призовых денег, из которых его личная доля — почти три тысячи. Он довольно улыбнулся и направил подзорную трубу на другой захваченный накануне приз.

Не вызывало никаких сомнений то, что, как и предположил Хэл, это корабль Голландской Ост-Индской компании. В подзорную трубу он прочел на транце название золотыми буквами — Die Lam, „Овечка“. Хэл подумал, что название кораблю подходит: он выглядит пухлым и послушным, но его линии изящны, искусно сработаны и на взгляд моряка привлекательны.

Построен корабль недавно и недолго пробыл в руках пиратов, поэтому почти не пострадал. Люки трюмов закрыты, но по осадке ясно, что они ломятся от груза: аль-Ауф еще не успел перевезти его на берег.

— Подзовите шлюпку, мистер Тайлер. — Хэл одним движением сложил подзорную трубу. — Я собираюсь посетить мистера Фишера на „Овечке“ и посмотреть, что мы захватили.

Большой Дэниел встретил его у трапа голландского корабля широкой беззубой улыбкой.

— Поздравляю, капитан. Корабль прекрасный.

— Вы отлично поработали, мистер Фишер. Я не мог бы просить вас и ваших мошенников о большем. — Он улыбнулся морякам, которые стояли за Большим Дэниелом. — Когда сойдете в Плимуте на берег, у всех будут тугие кошельки.

Все хрипло приветствовали эти слова.

— Сколько храбрецов убито?

Хэл понизил голос, затронув такую мрачную тему. Дэниел громко ответил:

— Ни одного, хвала Богу. Хотя молодому Питеру отстрелили палец. Покажи капитану, парень.

Молодой моряк показал обрубок пальца, перевязанный грязной тряпкой.

— В твои призовые деньги я добавлю золотую гинею, — пообещал Хэл. — Чтобы облегчить боль.

— По такой цене, капитан, можете забрать и остальные четыре.

Моряк широко улыбнулся, и товарищи подхватили его смех, расходясь по своим боевым позициям.

Большой Дэниел провел Хэла вперед.

— Этих мы нашли прикованными на баке. — Он показал на незнакомых людей в лохмотьях, стоявших у фок-мачты. — Уцелевшие из голландского экипажа. Двадцать три отличные сырные головы, всех их аль-Ауф предназначал для невольничьего рынка.

Хэл быстро осмотрел их. Худые, но не обессилевшие, и хотя на руках и ногах видны язвы от кандалов, а на спинах и боках — рубцы от арабских бичей, все кажутся относительно здоровыми. Как и сама „Овечка“, они недостаточно долго пробыли в плену, чтобы серьезно пострадать.

— Сегодня ваш счастливый день, господа, — обратился к ним Хэл по-голландски. — Вы снова свободные люди.

Лица пленников просветлели. Хэл был рад им. Ему придется управляться с двумя дополнительными кораблями, и каждый человек будет на счету.

— Поступите в мой экипаж на остаток плавания за гинею в месяц и долю приза? — спросил он.

Все заулыбались еще шире, их согласие было искренним.

— Есть среди вас офицеры? — спросил Хэл.

— Нет, минхеер, — ответил представитель моряков. — Нашего капитана Ван Орде и всех офицеров перебили язычники. Я боцман.

— Ты сохранишь свое звание, — сказал ему Хэл. — Все эти люди под твоей командой.

Если держать голландцев вместе, удастся решить языковую проблему. К тому же Большой Дэниел говорит по-голландски: научился в заключении на мысе Доброй Надежды.

— Вот вам овечки, мистер Фишер, — сказал Хэл. — Пусть подпишутся в корабельном расписании, и выдайте им чистую одежду со склада. А теперь посмотрим, что мы здесь приобрели.

И он прошел в капитанскую каюту на корме.

Каюта была разграблена корсарами. Стол и ящики капитана вскрыты и опустошены. Все ценное украдено. На столе валялись книги и бумаги, измятые и порванные, хотя многие еще можно было читать. Среди этой мешанины Хэл отыскал журнал и опись груза. Один взгляд на опись заставил его присвистнуть от удивления и радости.

— Клянусь Господом, если все это еще в трюмах, „Овечка“ поистине сокровище. — Он собрался показать Большому Дэниелу лист пергамента, но вспомнил, что тот не умеет читать и относится к этому болезненно, поэтому сказал: — Чай из Китая, мистер Фишер. Корабль так набит им, что хватит снабдить все лондонские кофейни. — Он рассмеялся и повторил рекламу, которую видел на входной двери кофейни Гарвея на Флит-стрит: „Он великолепен, и все врачи одобряют китайский чай“.

— Он чего-нибудь стоит, капитан? — мрачно спросил Большой Дэниел.

— Чего-нибудь? — рассмеялся Хэл. — Вероятно, больше своего веса в серебре, Дэнни. — Просмотрев опись груза, он добрался до итогового числа. — Точнее, на причале в Джакарте он стоил двадцать три тысячи шестьсот девяносто два гульдена. В Лондоне будет стоить вдвое больше. Скажем, тридцать тысяч гиней. Приблизительно. Больше, чем сама „Овечка“.

В тот же день в полдень Хэл собрал всех офицеров на борту „Серафима“, чтобы отдать приказы.

— Я отправляю „Минотавр“ и „Овечку“ с неполными экипажами к островам Глориетты на встречу с капитаном Андерсоном на „Йомене“. Мистер Фишер поведет „Овечку“», и за ним же — общее командование.

Он взглянул на Большого Дэниела и подумал: «Видит Бог, мне будет его не хватать».

— Мистер Уилсон командует «Минотавром».

Уил Уилсон в знак согласия кивнул темной, как у цыгана, головой.

— Большая Глориетта в двухстах тридцати милях отсюда. Не очень далеко. На южной оконечности острова хорошая безопасная бухта, есть ручей с пресной водой. Я отдам вам четверых плотников, чтобы отремонтировать «Минотавр» и вернуть ему боевую мощь. Это будет вашей главной заботой.

— Есть, капитан, — кивнул Большой Дэниел.

— По моим расчетам, «Йомен» должен прийти на место встречи в следующие три недели. Как только он придет, оставите «Овечку» с небольшим экипажем у Большой Глориетты и, если «Минотавр» будет восстановлен, приведете его и капитана Андерсона сюда для участия в нападении на Флор-де-ла-Мар.

— Понимаю, капитан, — ответил Большой Дэниел. — Когда прикажете уходить?

— При первой возможности, мистер Фишер. Возможно, капитан Андерсон уже ждет вас в месте встречи. Дориан в плену на Флор-де-ла-Мар, и ценен каждый день. Я останусь здесь, чтобы не выпустить аль-Ауфа из осады.

Когда закат окрасил западный горизонт, Хэл, стоя в одиночестве на юте «Серафима», наблюдал, как «Овечка» и «Минотавр» снялись с якоря и поплыли на юг.

Корабли уменьшились и совсем скрылись за горизонтом, и Хэл приказал вернуть «Серафим» на позицию к острову Флор-де-ла-Мар.

На следующий день с первыми лучами утреннего солнца Хэл смело подвел «Серафим» ко входу в пролив, держась вне пределов досягаемости крепостных пушек. Он хотел предупредить аль-Ауфа, что тот в осаде, и в то же время тщательно осмотреть остров.

В подзорную трубу отчетливо был виден лагерь. Толпа арабов покинула хижины и шалаши среди пальм и устремилась под защиту крепости.

Мощные тиковые ворота закрылись раньше, чем все успели войти, и те, что остались, кричали и били в них кулаками и мушкетами.

Хэл был доволен видом обезумевшей толпы; да и стрельба из пушек явственно говорила о недостатке выучки и организации.

Хэл различал головы пушкарей в тюрбанах — пушкари бежали к орудиям. Прогремел первый выстрел, и ядро упало в воду на полпути между крепостью и «Серафимом».

Затем открыла огонь вся батарея. Вскоре стены крепости затянул пороховой дым, между берегом и кораблем вздымались фонтаны морской воды. «Серафим» по-прежнему был вне досягаемости, Хэл переоценил дальнобойность арабской артиллерии.

Он переключил внимание на стоянку кораблей. В заливе не осталось ни одного судна, даже мелких рыбачьих дау. Их атака уничтожила все. Гавань и берег выше линии прибоя усеивали обломки сгоревших кораблей.

Высоко на берегу лежал остов трехмачтового судна, его вытащили и опрокинули, обнажив днище; мачты корабля сгорели.

— Он никогда больше не выйдет в море, — довольно заметил Нед Тайлер. — Вы загнали крысу в нору, капитан.

— Наша следующая задача — выкурить ее оттуда, — ответил Хэл. — Пошлите ко мне мастера Тома.

Том спустился с мачты и, хромая, подошел к отцу. Его выздоровление, похоже, шло быстрее, чем предсказывал доктор Рейнольдс. Хэл критически смотрел, как он идет по палубе. Том теперь выше большинства остальных моряков на борту, у него широкие плечи и сильные руки фехтовальщика. Волосы юноши с отплытия из Англии не знали ножниц и теперь, густые и вьющиеся, падали на спину, как темный конский хвост.

Недавно Хэл дал ему опасную бритву, поэтому щеки Тома были чисто выбриты, и поэтому сильно загорели. У него нос Кортни и пронзительные зеленые глаза. Красивый парень, подумал Хэл. С тех пор как он потерял Дориана, его отцовские чувства стали как будто острее, глубже; пришлось подавить поток переживаний, который грозил поглотить его. Хэл передал Тому подзорную трубу и сказал:

— Покажи мне точно то место, где ты поднялся на стену крепости и где окно камеры Дориана.

Через водное пространство они смотрели на остров.

Батарея продолжала стрелять, густое облако порохового дыма сопротивлялось попыткам муссона развеять его.

— Юго-западный угол, — показал Том. — Видишь три высокие пальмы? Прямо над ними в стене трещина, в которой растут зеленые кусты. Первая амбразура слева от нее. Думаю, это она, хотя не поручусь.

Хэл взял у него трубу и посмотрел на крепость. В ранних лучах солнца, косо падавших на стены, были отчетливо видны амбразуры; они резко выделялись на белых коралловых стенах. Хэл смотрел на окно, указанное Томом, и чувствовал, что едва может выдержать боль утраты.

— Если ты снова высадишь меня на остров с Аболи и несколькими хорошими матросами… — увлеченно начал Том.

Хэл оборвал его коротким движением головы.

— Нет, Том.

Он потерял одного сына и не станет рисковать вторым.

— Я точно знаю, где найти Дорри, — взмолился Том. — Там несколько мест, где можно подняться на стены.

— Тебя будут ждать.

— Но нельзя же ничего не делать! — Голос Тома звучал высоко и страстно. — Один Бог знает, что станет с Дорри, если не вырвать его из их когтей.

— Мы будем действовать, когда у нас появится уверенность в успехе. Аль-Ауф пока не причинит вреда Дорри. Кажется, его защищает какая-то религиозная легенда, пророчество исламского святого.

— Не понимаю. Пророчество и Дорри? Откуда ты знаешь, отец?

— От Вазари, арабского капитана, которого мы захватили. Все дело в рыжих волосах Дориана. Легенда утверждает, что у пророка Мухаммеда были рыжие волосы. У жителей Востока они большая редкость, и они относятся к таким волосам с набожным страхом.

— Да нельзя же уповать на цвет волос Дорри!

— Довольно, Том. Возвращайся на свою боевую позицию.

Но лицо Хэла не было строгим, и ему потребовалось все здравомыслие, чтобы не поддаться просьбам сына.

«Серафим» удалялся от крепости, и ее пушки постепенно замолкали. Ветер уносил пороховой дым. Хэл повел корабль другим галсом, и они миновали северную оконечность острова, медленно начиная огибать его. Хэл внимательно разглядывал берег, приближаясь к рифу настолько, насколько позволяло благоразумие. Он изготовил точную копию старой карты сэра Фрэнсиса, и теперь она была разложена рядом с нактоузом. На этой карте он делал пометки — рядом с отцовскими, пятидесятилетней давности. Он поставил на носу лотового и записывал глубины, а однажды отправил на берег матросов под командованием Аболи, чтобы разведать проход в кораллах. Аболи почти добрался до берега на противоположном краю лагуны, когда из пальмового леса показался отряд в сто с лишним арабов и с близкого расстояния открыл по шлюпке огонь из мушкетов. Прежде чем Аболи смог увести шлюпку назад в пролив, одного из гребцов ранили в плечо.

К тому времени как «Серафим» обошел весь остров, Хэл заметил десяток мест, где отряд можно высадить на берег, и тщательно нанес их на карту. Когда они снова оказались против залива, он положил корабль в дрейф и принялся изучать крепость и выносные укрепления, устроенные арабами под стенами.

Он также пытался примерно определить, сколько людей в распоряжении аль-Ауфа. И наконец решил, что не меньше тысячи. Хотя вполне могло быть и вдвое больше.

Каждые несколько минут подзорная труба в его руках словно оживала и сама по себе поворачивалась к амбразуре в толстой белой стене, которую показал Том.

— Нам предстоит долгая утомительная вахта, прежде чем появится Эдвард Андерсон, — мрачно предсказал он, и все люди на борту «Серафима» прониклись однообразными буднями осады.

* * *

Хэл старался поддержать бдительность экипажа непрерывными упражнениями с мушкетами, саблями и пушками, но дни все равно тянулись мучительно долго. Четырежды в последующие недели монотонное ожидание прерывали корабли, приближающиеся к Флор-де-ла-Мар с запада. Каждый раз «Серафим» поднимал паруса и, подгоняемый муссоном, бросался на перехват.

Три судна оказались легкой добычей, их брали на абордаж и захватывали без потерь. Но четвертый корабль оказался прекрасной 130-футовой дау, ненамного меньше самого «Серафима». Она заставила «Серафима» вести долгое преследование, потому что была поразительно резвой и экипаж искусно управлял ею. «Серафим» едва не потерял ее с наступлением темноты. Но Хэл угадал намерения капитана дау и в темноте вернулся к острову. На рассвете стало видно, что дау намерена войти в залив Флор-де-ла-Мар. «Серафим» прибавил ходу и поймал ее всего в полумиле от цели. Экипаж отчаянно сопротивлялся: прежде чем удалось захватить палубу дау, одного из людей Хэла застрелили, а троих других ранили. Оказалось, что дау принадлежит принцу Абд Мухаммаду аль-Малику.

Самого принца на борту не было, но его личная каюта была обставлена как тронный зал восточного властителя. Хэл приказал перенести ковры и мебель в свою каюту на «Серафиме».

Имя принца было Хэлу знакомо. Он ясно вспомнил другой корабль, который они окликнули той ночью, когда захватили «Минотавр» и «Овечку» в заливе Флор-де-ла-Мар, и которому он сознательно позволил уйти. Тот корабль принадлежал этому же человеку, и теперь, видя богатое убранство дау, Хэл усомнился в мудрости своего решения. Он приказал перебросить через рей веревку и надеть петлю на шею капитану дау. Стоя перед приговоренным, Хэл принялся подробно его расспрашивать.

— Да, эфенди. — Этот человек опасался за свою жизнь и потому отвечал охотно. — Аль-Малик богатый и могущественный человек. Он младший брат калифа в Маскате. В его флоте больше ста торговых кораблей. Они заходят во все порты Африки, Индии и земель пророка. Мы регулярно ходим к Двери аль-Шайтана торговать с Джангири.

— Вы знаете, что аль-Ауф пират, что товары, которые вы у него покупаете, украдены с христианских кораблей, что ради этих товаров многие невинные моряки были убиты корсаром, а те, кто выжил, проданы в рабство?

— Я знаю только, что господин послал меня покупать товар у Джангири — здесь невысокие цены и выгодные условия. А как Джангири их добыл, не касается ни меня, ни моего господина.

— Теперь это тебя коснется, — хрипло сказал Хэл. — Покупая у корсара награбленные товары, ты тоже становишься повинен в пиратстве. — Он повернулся к Аболи. — Тщательно обыщите корабль.

Три дау, захваченные ранее, тоже прибыли к аль-Ауфу за товарами, как и капитан этого корабля. Похоже, сведения о выгодных сделках, которые можно заключить на Двери аль-Шайтана, дошли от Персидского залива до Коромандельского побережья.

Те три корабля везли деньги и пряности — плату пирата за товары.

— Посмотрим, не внесет ли этот мошенник свою лепту в осаду острова.

Хэл расхаживал по палубе, а его люди обыскивали корабль.

Через полчаса нашли тайник с капитанским золотом. Капитан рвал бороду и одежду, когда на палубу дау вынесли четыре сундука. Сундуки были очень тяжелые.

— Смилуйся, эфенди! — взвыл капитан. — Это не мое. Это принадлежит моему господину.

Он упал на колени.

— Если ты заберешь это, ты приговоришь меня к смерти.

— Ты ее вполне заслужил, — сухо ответил Хэл и снова повернулся к Аболи.

— Есть что-нибудь ценное в трюмах?

— Трюмы пусты, Гандвейн.

— Хорошо, переправьте добычу на «Серафим». — Он посмотрел на плачущего капитана. — Эти сундуки — плата за свободу, твою и твоего судна. Предупреди хозяина, что я возьму с него гораздо больше, если он и впредь будет торговать с пиратами. А теперь ступай с богом и благодари его за спасение.

С палубы «Серафима» Хэл наблюдал, как дау уходит к африканскому побережью.

Потом он спустился в свою каюту, где у переборки стояли принесенные Аболи сундуки.

— Открой их, — приказал Хэл, и Аболи ломом сбил замки.

Там лежали небольшие холщовые мешки. Хэл распорол один мешочек кинжалом, и на стол хлынул сверкающий поток золотых монет. Хэл сразу увидел, что это мухуры, на каждом герб империи Моголов: три горы и слон. Но попадались и другие монеты: покрытые арабской вязью золотые динары исламских султанов, несколько древних тетрадрахм персидских сатрапов; эти монеты из-за своей редкости стоили дороже драгоценного металла.

— Потребуется десять человек, чтобы пересчитать все это, — сказал Хэл. — Лучше взвесим. Пусть мистер Уэлш принесет корабельные весы. Дайте ему двух человек в помощь.

Уэлш работал весь остаток дня и часть ночи, прежде чем явился к Хэлу с докладом.

— Трудно получить точный вес на плывущем корабле, — сказал он чопорно, — чашки весов не останавливаются.

— Я не поставлю вам в вину ошибку в одну-две унции в ту или другую сторону, — заверил его Хэл. — Назовите мне честный результат, и я удовлетворюсь этим до тех пор, пока мы не произведем точное взвешивание в английском казначействе.

— Вес шестьсот пять фунтов точно… вернее, неточно.

Уэлш усмехнулся собственной шутке, а Хэл изумленно воззрился на него. Такого он не ожидал. Да ведь это примерно лакх рупий! Огромное состояние в любой монете. Добавьте к этому золото и серебро, взятые на трех других дау, и общая сумма превысит стоимость двух захваченных кораблей.

— Лакх рупий, — вслух размышлял Хэл, глядя на четыре сундука со сломанными печатями, стоящие у переборки. Что-то связанное с этой суммой всплыло в его памяти. — Лакх рупий! Вазари сказал, что именно столько просил аль-Ауф за рыжую голову ребенка из пророчества. Это цена Дориана.

Чем больше он думал, тем это казалось вероятнее.

Золото — цена Дориана. Удовольствие от этой мысли намного превосходило радость обладания таким несметным богатством. Если аль-Малик посылал аль-Ауфу золото, чтобы купить Дориана, это доказывало, что его сын все еще на осажденном острове.

— Спасибо, мистер Уэлш. Вы потрудились на славу.

— Никогда не думал, что такое количество золота способно вызвать отвращение.

Уэлш подумал, что придется пересчитывать эти монеты еще раз, а Хэл поднялся на палубу и возобновил свою бесконечную вахту.

— Прошу тебя, Боже, пусть Андерсон быстрее приходит, — прошептал он, глядя через сверкающую голубую воду на изумрудно-зеленый остров в кольце белых коралловых песков. — Или по крайней мере дай мне силы сдерживаться.

Прошла еще неделя. Потом в одно сияющее утро, когда море, спокойное и маслянистое, лежало под ярким солнцем, вздымаясь и опадая в медленном ритме, словно в этой жаре занималось само с собой любовью, с мачты послышался радостный крик Тома:

— Впереди парус!

Не в силах от нетерпения ждать доклада марсового, Хэл поднялся по снастям и втиснулся в бочку рядом с Томом.

— Вон там! — показал Том на юг. Много минут Хэл думал, что сын ошибся, потому что горизонт оставался пустым, но потом засек на горизонте призрачное пятнышко, которое тотчас исчезло. Он направил туда подзорную трубу и неожиданно увидел его снова. Это был крошечный белоснежный парус.

— Ты прав! — радостно вскликнул он. — Корабль с прямым парусом.

— Два! — поправил его Том.

Два корабля. Это могут быть только «Йомен» и «Минотавр».

— Пойдем им навстречу и поздороваемся.

Приближающиеся корабли быстро превратились в «Йомен» и «Минотавр». Хэл внимательно разглядывал их в подзорную трубу и с трудом узнавал «Минотавр». За то короткое время, что у него было на ремонт и переоснастку, Большой Дэниел сотворил чудо. Корабль под слоем свежей краски был великолепен, и даже вблизи на корпусе и в снастях нельзя было усмотреть ни следа ущерба, причиненного пушечными ядрами. Старый «Йомен», напротив, выглядел усталым и красноречиво демонстрировал признаки долгого плавания.

Хэл обменялся с кораблями приветственными сигналами, и, когда все оказались рядом, корабли легли в дрейф и с «Йомена» спустили шлюпку. Ярко-красное лицо Эдварда Андерсона горело на ее корме, как портовой маяк. На борт «Серафима» он поднялся с проворством, поразительным в таком рослом человеке. Андерсон пожал протянутую руку Хэла.

— От вашего мистера Фишера я слышал, что у вас в мое отсутствие было тут много работы, сэр Генри, и что вы взяли большой приз.

Его тон и выражение лица выдавали досаду: только капитаны, находившиеся рядом с призом во время его захвата, имели право на долю прибыли.

— У меня есть для вашего корабля срочная работа, сэр, сулящая еще больший приз, — заверил его Хэл. Он подумал, что было бы слишком жестоко сейчас упоминать о добыче, взятой на арабских дау.

— Идемте в мою каюту.

Как только они сели, слуга Хэла налил обоим по стакану мадеры и оставил их одних.

— У меня для вас письма от мистера Битти и от вашего сына Гая, — сказал капитан Андерсон и достал из складок плаща завернутый в парусину пакет.

Хэл отложил его в сторону, чтобы распечатать и прочесть позже.

— Как Гай?

Вопрос был задан небрежно — Хэлу не терпелось перейти к более важным делам, но ответ Андерсона его изумил.

— Когда я видел его в последний раз, он был в добром здравии. Но, как я понял, он намеревался вскоре жениться.

— Милостивый Боже! Ему всего семнадцать! — удивленно посмотрел на Андерсона Хэл.

— Со мной не советовались.

— Вы, должно быть, ошиблись, сэр.

— Уверяю вас, никакой ошибки, сэр Генри.

Андерсон еще больше покраснел и неловко заерзал в кресле.

— И на ком же? — спросил Хэл. — Конечно, в Бомбее множество молодых леди.

Хэл возбужденно вскочил и принялся расхаживать по каюте, раздраженный теснотой. В каюте стало еще меньше места из-за роскошной мебели, принесенной с дау аль-Малика.

— Насколько мне известно, это мисс Каролина Битти. — Андерсон достал коричневый платок, утер с лица пот и продолжил: — Мне стало известно, что брак должен быть заключен срочно. В сущности, его заключили через день или два после моего отплытия из Бомбея. Так что сейчас ваш сын почти несомненно женат.

Хэл начинал догадываться, в чем дело.

— Том, — вслух сказал он.

— Нет, сэр Генри, вы меня не поняли. Не Том, а Гай.

— Прошу прощения, я размышлял вслух, — извинился Хэл.

Пережитое потрясение отвлекло его от срочных дел, но Андерсон своим следующим замечанием вернул его к ним.

— Мистер Фишер сообщил мне ужасную новость: ваш младший сын попал в руки врага. Глубоко вам сочувствую, сэр Генри.

— Спасибо, капитан Андерсон. Я рассчитываю на вашу помощь в освобождении моего мальчика.

— Тогда посмотрим диспозицию.

В распоряжении Хэла было несколько недель, чтобы подготовить план нападения на Флор-де-ла-Мар, и теперь он изложил его подробности Андерсону. Весь остаток дня они провели в каюте «Серафима», изучая предстоящую кампанию во всех подробностях: от системы сигналов флагами, которыми будут обмениваться корабли между собой и с берегом, до расстановки моряков при нападении и порядка передачи командования младшим офицерам. Еще час они изучали приготовленные Хэлом карты. Солнце уже садилось, когда Андерсон собрался обратно на «Йомен».

— Не забудьте, что я вам сказал, капитан Андерсон. Аль-Ауф владеет этой крепостью уже несколько лет. И все это время арабские купцы со всех концов океана слетались на остров, как мухи на груду навоза. Они привозили с собой множество золотых слитков для покупки рабов и краденых товаров. Призы, которые я захватил до вашего прибытия, ничтожны по сравнению с этим богатством. Я считаю, что на Флор-де-ла-Маре мы найдем сокровища, каких никогда не привозили из своих плаваний Дрейк или Хокинс.

Глаза Эдварда Андерсона при этих словах загорелись, а Хэл раззадоривал дальше:

— За участие в этом деле вы заслужите рыцарское звание, я использую все свое влияние в достопочтенной компании, чтобы вы его получили. Ваша доля приза позволит вам купить сельское поместье. После этого вам больше не нужно будет выходить в море.

Они обменялись коротким рукопожатием.

— До завтра.

Широкое красное лицо Андерсона расплылось в улыбке, пожатие его руки было искренним.

— Предупредите своих людей, что в крепости мой сын, — резко напомнил Хэл. — Пусть в пылу битвы не забывают об этом.

Хэл отдал приказ идти курсом возобновления осады острова и вернулся в свою каюту. Здесь он распечатал холщовый пакет с письмами из Бомбея.

На одном из сложенных листков он узнал почерк Гая и отложил, чтобы прочесть позже. Потом развернул письмо Битти и, хмурясь, начал читать.

Резиденция Белл, Бомбей, ноября 6-го дня.

Сэр Генри, удовольствие написать Вам отчасти омрачено обстоятельствами, диктующими мне необходимость обратиться к Вам. Обстоятельства же таковы: открылось, что моя дочь Каролина Битти ждет ребенка.

Доктор Гудвин, врач фактории здесь, в Бомбее, определил срок беременности в три месяца.

Это свидетельствует, что зачатие произошло во время нашего пребывания на берегу на мысе Доброй Надежды. Как Вы помните, Ваш сын Гай тогда гостил в нашем доме.

Рад сообщить, что Ваш сын Гай Кортни повел себя как джентльмен. Он признал ребенка и попросил руки моей дочери. Поскольку ему уже исполнилось семнадцать лет, он имеет законное право вступить в брак.

В следующую пятницу моей дочери Каролине исполняется восемнадцать, а посему возраст молодых людей не является препятствием.

Мы с женой почли за благо согласиться на брак и назначили церемонию на будущую пятницу, на тот самый день, когда моей дочери исполняется восемнадцать. Так что скорее всего к тому времени, как Вы получите это письмо, дело уже будет кончено.

Я даю за дочерью приданое в пятьсот фунтов. Компания предоставит в распоряжение новобрачных дом в своем городке.

Об их самых насущных потребностях позаботятся.

Несомненно, Вы с состоянии доставить сыну средства, чтобы дополнить его жалованье, и используете свое немалое влияние в совете достопочтенной компании, дабы обеспечить ему успешную карьеру.

В этом отношении могу сообщить Вам, что Гай освоился со своими новыми обязанностями и не раз удостоивался похвалы губернатора Ангиера.

Моя супруга присоединяется к высочайшей оценке, данной мною Вам и Вашему чувству долга.

Ваш слуга Торстон Битти.

Хэл скомкал листок в кулаке и взглянул на еще не распечатанное письмо Гая.

— Дурак! Назвал своей птицу, сбитую стрелой Тома! Да какая муха его укусила?!

Он разорвал письмо Битти в клочки, выбросил в окно каюты и глядел, как обрывки исчезают в кильватерном следе. Потом со вздохом занялся письмом Гая.

Оно ничего не добавило к тому, что уже сообщил Битти, кроме выражений полнейшего восторга, оттого что Гаю так повезло и он получил руку своей возлюбленной Каролины.

— Брат Том рыл-рыл и вырыл для тебя этот бриллиант, — с отвращением пробормотал Хэл и задумался, не сказать ли Тому о последствиях его похождений и стоит ли срывать зло на старшем близнеце. Потом снова вздохнул.

— Что это даст? — спросил он себя. — Дело сделано, и все участники, кажется, довольны исходом, хотя мнение невесты, похоже, никто не спрашивал.

Он скатал письмо Гая в комок, выбросил за окно и смотрел, как оно подскакивало на волнах, пока не ушло под воду.

В дверь негромко постучали, и матрос сказал:

— Прошу прощения, капитан. Мистер Тайлер шлет свой привет, а прямо впереди показался Флор-де-ла-Мар.

Семейные проблемы Хэла сразу ушли на такую глубину, что и письмо Гая. Он надел пояс с саблей и поспешил на палубу.

«Серафим» вел за собой «Минотавр» через пролив в кораллах. Командовал «Серафимом» Нед Тайлер, Хэла на борту не было. Как только корабли оказались на нужном расстоянии, они открыли сильный огонь по лагерю арабов под пальмами и по крепостным укреплениям. Сказались месяцы упражнений в стрельбе из пушек, и хотя число матросов сократилось, огонь они вели быстро и точно. Рассчитывая на неумение арабских пушкарей, Нэд близко подвел «Серафим» к внешнему краю рифов. Корабль очутился в пределах досягаемости огня тяжелых орудий крепости, но орудия «Серафима», откалывая куски от укреплений, привели арабов в смятение.

Ответный огонь был редким и неточным. Атакующие корабли проходили недалеко от пушек, но лишь несколько каменных ядер упали так близко, что брызги долетели до палубы «Серафима». Большая же часть просто осыпалась далеко в море.

Арабский лагерь в роще лежал в пределах досягаемости выстрела из мушкета, и половину выстрелов с корабля производили по шалашам и крытым листьями хижинам. Пушки были заряжены шрапнелью, толпу мужчин и женщин, бежавших под защиту крепостных стен, осыпали пулями. На дороге, как початки после сбора кукурузы, осталось лежать много смуглых тел.

Пройдя мимо крепости, корабли повернули назад и снова прошли как можно ближе к рифам, не прекращая огонь. Теперь арабские пушкари немного опомнились от смятения. Каменные ядра стали падать рядом с «Серафимом», одно пробило борт и оторвало обе ноги подносчику пороха, когда тот поднимался по трапу, нагруженный шелковыми мешочками с черным порохом.

Нед взглянул на безногий торс, дергавшийся в луже крови недалеко от того места, где он стоял у руля. Умирающий парень жалобно звал мать, но из обеих его бедренных артерий, как из открытых кранов, лилась кровь, и ни один человек не мог оставить свои обязанности и помочь ему. Отойти за пределы дальности боя орудий крепости, чтобы предотвратить дальнейшие потери, Неду даже не приходило в голову. Хэл просил его держать корабль как можно ближе к берегу, чтобы вызвать на себя огонь береговых батарей и как можно дольше держать арабов в крепости. Нед не собирался отказываться от выполнения этой задачи, хотя его очень опечалила потеря одного из храбрых парней.

Хэл на дальней стороне острова услышал, как стреляют корабельные пушки, и тыльной стороной ладони вытер потное лицо.

— Кремень! — похвалил он решимость Неда и снова стал наблюдать за высадкой моряков с «Йомена из Йорка». Шлюпки шли через проход в рифах, который он отметил несколько недель назад. Четыре баркаса были забиты людьми и так глубоко сидели в воде, что над ее поверхностью оставалась часть борта едва ли в ладонь шириной.

Как только киль баркаса касался песка, люди спрыгивали в чистую теплую воду лагуны и вброд шли к берегу. Там Большой Дэниел и Уил Уилсон построили их в колонны и повели под пальмы.

Даже с теми, кого мог дать с «Йомена» Андерсон, у Хэла в высадившемся на берег отряде насчитывалось едва четыреста человек против орды аль-Ауфа. У врага, по оценке Хэла, могло быть тысяча или две тысячи человек, но пока никто не препятствовал высадке. Казалось, бомбардировка с «Серафима» и «Минотавра» возымела нужное действие, и все оборонявшиеся скопились в крепости.

К берегу подошла последняя лодка с моряками, тяжело груженная оружием, фляжками с порохом и бутылками с водой, потому что бой в жару вызывает сильную жажду. Хэл посмотрел, как пустые лодки уходят назад к «Йомену», который лежал в дрейфе не более чем в полумиле от рифов, и пошел за колонной в лес.

Порядок передвижения был тщательно продуман. Авангардом командовал Большой Дэниел; от авангарда вперед и в стороны высылались разведчики, чтобы колонна не попала в засаду. На обоих флангах колонны шли люди с мушкетами. Командование основной массой Хэл оставил за собой.

От бухты, где они высадились, до крепости было не больше трех миль, и Хэл подгонял людей, заставляя быстро идти по мягкой песчаной почве. Они не прошли и мили, как впереди в лесу послышались мушкетные выстрелы и дикие крики и вопли. Хэл побежал вперед, думая, что Большой Дэниел попал в засаду, и опасаясь того, что может увидеть. По обе стороны широкого следа, протоптанного моряками, лежали девять мертвых арабов; звуки боя стихали, уцелевшие арабы убегали в крепость, а моряки Дэниела преследовали их. Один матрос сидел, прислонившись спиной к стволу, и перевязывал пулевую рану в ноге. Хэл выделил людей, которые помогли бы ему добраться до берега и вернуться на «Йомен», и поспешил за Большим Дэниелом. На дальней стороне острова по-прежнему гремели пушки, а колонна теперь была так близко к крепости, что над вершинами деревьев впереди видны были облака порохового дыма.

— Нед Тайлер не дает сынам пророка молиться, — сказал Хэл; по его лицу в бороду градом катился пот; рубашка стала такой мокрой, словно он побывал под водопадом.

Уже много минут он чувствовал нестерпимое зловоние, которое выносить в жарком лесу становилось все труднее. Когда вышли на открытое место, Хэл остановился так внезапно, что шедший следом матрос наткнулся на него. Несмотря на спешку и озабоченность, его ошеломил ужас лобного места аль-Ауфа. Почерневшие от солнца трупы, свисающие с треножников, невероятно раздулись от газов в животах, а некоторые лопнули, точно перезрелые плоды. И все были покрыты шевелящимся радужным покровом синих мух.

Хэл не удержался, поискал среди висящих фигур маленькую, с ярко-рыжей головой, и, ничего не найдя, почувствовал огромное облегчение.

Он заставил себя пройти между висящими фигурами, не обращая внимания на гудящих насекомых, которые быстро взлетали вокруг и вились у лица.

Аболи и Том ждали его под деревьями на дальней стороне поляны.

— Теперь мы можем идти? — закричал Том с расстояния в тридцать шагов. Он, Аболи и еще три человека были в арабских одеяниях, головы закутаны тканью. Хэл видел на лице сына нетерпение и решимость, в правой руке Том держал обнаженную шпагу. И снова Хэл пожалел, что поддался на уговоры сына и позволил ему пойти с Аболи. Убедило его только то соображение, что Том единственный среди нападающих побывал на стене и знал, где на нее может подняться небольшая группа решительных людей. К тому же Том знал, в какой камере держали Дориана. Одетые как пираты, они постараются отыскать Дориана и защитить его от борьбы и убийств, которые последуют за штурмом крепости.

Хэл схватил Аболи за руку и прошептал:

— Не спускай с Тома глаз. Не позволяй ему делать глупости. Всегда прикрывай его спину.

Аболи взглянул на Хэла своими дымчато-черными глазами и не соизволил ответить. А Хэл продолжал:

— Не позволяй ему лезть наверх, пока мы не отвлечем всех защитников на другую сторону.

Аболи сердито ответил:

— Делай свою работу, Гандвейн, а я сделаю свою.

— Тогда ступайте.

Хэл слегка подтолкнул его и стал смотреть, как уходит небольшой отряд. Том и Аболи шли плечом к плечу, им предстояло по лесу обогнуть крепость и выйти на другую ее сторону.

Когда они исчезли, Хэл взглянул на верх стен, которые показались впереди над деревьями, и наклонил голову, вслушиваясь в грохот бомбардировки. Хотя этот край острова был затянут густыми клубами порохового дыма и вкус горящего пороха обжигал горло, гром пушек постепенно стихал. Нед уводил «Серафим» и «Минотавр» в менее опасные воды.

Хэл оглянулся и увидел, что после долгого изнурительного бега по лесу колонна тем не менее не отстала от него; задержались лишь несколько моряков. Хэл повел колонну дальше и обнаружил под деревьями поджидающего его Большого Дэниела.

Впереди в ста пятидесяти шагах открытого пространства на пятьдесят футов возвышались белые стены крепости. Арочные ворота закрыты, тяжелые брусья из прочной древесины укреплены железными скобами. Защитников крепости на стенах не видно. Должно быть, они на восточной стене, выходящей к морю. В это время прозвучали последние выстрелы, и бомбардировка прекратилась. Хэл услышал торжествующие крики — арабы увидели, что корабли уходят.

— У нас преимущество внезапности, — сказал Хэл Большому Дэниелу, — но если мы хотим сохранить его, медлить нельзя.

За ними подходила колонна матросов, сгибающихся под тяжестью грузов. Обливаясь потом и тяжело дыша, они падали на землю, подносили ко рту бутылки с водой и жадно проглатывали их содержимое. Хэл ходил между ними, подбадривал и расставлял по местам вдоль деревьев.

— Не поднимайте головы. Старайтесь, чтобы вас не увидели. Проверьте заряды, но не стреляйте, пока я не дам приказ!

Те, что несли пять тяжелых бочонков с порохом, отстали и шли в хвосте колонны. Но вот показались и они, пошатываясь под тяжестью пятидесятифунтовых бочонков, каждый из которых, прикрепленный к шесту, тащили два человека. Бочонки сложили под пальмой, и Хэл с Дэниелом принялись готовить фитили.

Хэл старался обрезать фитили как можно короче, а это всегда деликатное дело, потому что два разных фитиля никогда не сгорают одновременно. Фитили прохлопали по всей длине рукоятями ножей, чтобы гремучий состав распределился ровно, потом просунули по фитилю в отверстие каждой бочки. Теперь дорога была каждая секунда, и некогда стало проверять, все ли фитили установлены правильно. Если один подведет, остальные четыре все равно взорвут порох.

Хэл оторвался от работы. Большой Дэниел с помощью комка мягкой смолы закреплял на месте последний фитиль.

— Все готово.

— Поджигай! — приказал Хэл, и Дэниел ударил кремнем по кресалу. Трут загорелся. Один за другим подносили они к огню короткие фитили и смотрели, как те начинают дымиться и воспламеняются.

— Бочонки на плечи! — приказал Хэл, и пять отдохнувших матросов, выбранных за физическую силу, встали с мест, где сидели в ожидании, и двинулись вперед. Еще пятеро шли за ними, готовые подхватить бочонок, если того, кто его несет, сразит случайная пуля из крепости.

Хэл извлек саблю и прошел на опушку леса. Оттуда он внимательно осмотрел открытую местность.

На стенах по-прежнему ни следа защитников. Он глубоко вдохнул и собрался.

— Тише, парни! За мной!

Без криков и возгласов, молчаливой плотной группой они двинулись вперед.

Босые ноги несущих тяжелый груз моряков при каждом шаге глубоко уходили в песчаную почву, но матросы двигались быстро и были уже почти у ворот, когда сверху послышался крик, потом выстрел. Хэл увидел в каменном отверстии голову в тюрбане и дымящийся ствол джезейла, направленный прямо на них. Расстояние было невелико, и пуля ударила бегущего моряка в обнаженную грудь. Раненый упал на песок, вытянувшись во весь рост, бочонок скатился с его плеча.

Большой Дэниел бежал всего в шаге за ним. Не останавливаясь, он наклонился и легко, как кеглю, подхватил упавший бочонок.

Держа его под мышкой, он перепрыгнул через умирающего и первым добрался до ворот.

— Сюда! Несите сюда!

Тяжело дыша, отдуваясь, подбежал первый матрос, и Большой Дэниел выхватил у него ношу.

— Назад, к деревьям! — рявкнул он и положил один бочонок на другой. — Молодцы, парни!

Он схватил следующий бочонок и стал складывать пирамиду.

Теперь на укреплении над ними толпились кричащие арабы; они открыли огонь из мушкетов по людям Дэниела, которые старались уйти под защиту деревьев. Был ранен еще один; он лежал на открытом месте и стонал; пули поднимали вокруг столбики пыли: это стрелки на стене пытались покончить с ним. Моряки из-под деревьев открыли ответный огонь.

Пули ударяли в каменные блоки, и на тех, кто пригнулся у массивных ворот, сыпались обломки кораллов.

Хэл наклонился к Большому Дэниелу. Тот уложил в пирамиду пятый бочонок. Он подул на дымящийся конец фитиля, который держал в руке: пламя ярко разгорелось.

— Убирайся, Дэнни, — велел он рослому моряку. — Дальше я сам.

Но в руке у Большого Дэниела тоже дымился фитиль.

— Прошу прощения, капитан, я помогу вам поцеловать дочь дьявола.

Он наклонился и поднес огонь к другому фитилю.

Хэл, не тратя времени на споры, продолжал выполнять ту же задачу.

Они не спеша подожгли все пять фитилей и убедились, что те горят ровно.

К этому времени на стене над ними собралась половина гарнизона крепости; арабы стреляли по краю леса. Четыреста английских моряков кричали, бранились и давали ответные залпы по укреплениям.

Хэла и Большого Дэниела защищала от них слегка нависающая стена, но на обратном пути, как только они покинут это убежище, они станут уязвимы.

Хэл бросил последний взгляд на яростно горящие фитили — каждый из них высовывался из бочонка всего на дюйм с небольшим — и встал.

— Думаю, нам пора.

— Не вижу причин задерживаться, капитан.

Большой Дэниел улыбнулся, показав беззубые десны, и они вдвоем выбежали на открытое место.

Выстрелы позади сразу загремели вдвое чаще: каждый араб на стене пытался попасть в бегущую пару. Тяжелые пули свистели у самой головы и взрывали песок у ног. Из-за деревьев моряки подбадривали бегущих и стреляли по стенам.

— «Серафим»! — кричали они. — Давай, Дэнни! Бегите, капитан!

Хэлу казалось, что время замедлило течение. Он словно шел под водой, и каждый шаг отнимал несколько минут. Граница леса не приближалась, а мушкетные пули вокруг сыпались градом.

Потом Дэниела ранили сразу двумя пулями. Одна попала под колено, раздробив кость, и нога сложилась под боцманом, как линейка плотника. Вторая угодила в бедро и расколола головку кости. Дэниел упал на песок; обе его ноги бессильно дергались.

Хэл пробежал четыре шага, прежде чем понял, что бежит один.

Он остановился и оглянулся.

— Бегите! — крикнул ему Большой Дэниел. — Вы мне не поможете! У меня отказали обе ноги.

Он ткнулся лицом в песок, который забил ему глаза и рот. Хэл повернулся и сквозь мушкетный огонь побежал обратно.

— Нет! Нет! — кричал Большой Дэниел, выплевывая песок и слюну. — Уходи, дурак! Уходи!

Хэл добежал до него и наклонился, собираясь взвалить на плечи.

Он попробовал поднять Даниела и был поражен тяжестью большого тела. С отстреленными ногами Дэниел ничем не мог ему помочь. Хэл сделал глубокий вдох и изменил хватку, потом снова поднатужился. На сей раз он оторвал верхнюю часть тела Дэниела от земли и попробовал просунуть плечо ему под мышку.

— Бесполезно, — прошептал ему на ухо Большой Дэниел, страдая от боли, которую причиняли трущиеся друг о друга сломанные кости бедра. — Уходи, спасайся!

Хэлу не хватало дыхания, чтобы ответить. Он собрал остатки сил и, напрягая каждую мышцу и сухожилие, поднял тяжелое тело. От усилий у него потемнело в глазах, перед ними засверкали и закрутились яркие огненные круги, но тяжелое тело Дэниела постепенно отрывалось от земли, и он смог правой рукой обхватить плечи Хэла. Так они стояли долго, связанные друг с другом, не в состоянии сделать ни шагу.

— Ты с ума сошел, — прошептал Большой Дэниел. Его губы почти касались уха Хэла. — Сейчас взорвется порох…

Высоко на стене над ними арабский мушкетер насыпал в ствол джезейла горсть жесткого черного пороха, положил пыж и примял его. Пулю он зажал в зубах. Это был кусок мягкого железа неправильной формы, который сам мушкетер выковал примерно по размеру ствола. Потом араб повернул оружие и пристроил ствол на каменный подоконник у амбразуры. Дрожащими пальцами он насыпал тонкую струйку пороха в затвор, закрыл его и взвел курок.

Потом поднес джезейл к плечу и посмотрел вниз, где на открытой местности двое неверных по-прежнему беспомощно стояли, вцепившись друг в друга, как любовники.

Он старательно нацелился в их головы, которые были так близко, и нажал на тугой спусковой крючок. Ударник опустился и высек при ударе кремня о сталь столб искр. Порох загорелся, пыхнул белым дымом, и на мгновение показалось, что произойдет осечка, но затем ствол в руках мушкетера подскочил и высоко поднялся.

Едва покинув ствол, слиток неправильной формы начал вращаться. Он летел туда, где поддерживали друг друга Хэл и Большой Дэниел. Нацеленный в голову Хэла, в полете он так резко снизился, что чуть не пролетел мимо, с громким хлопком ударил Хэла в левую лодыжку, оторвал пятку и раздробил кости.

Ногу словно выбили из-под Хэла, и он упал под тяжестью Большого Дэниела. Они бок о бок лежали на земле.

— Беги! Во имя Господа! — кричал в лицо Хэлу Большой Дэниел. — Сейчас взорвутся бочонки!

— Не могу! — с болью выкрикнул Хэл. — Меня ранило! Я не могу стоять!

Большой Дэниел приподнялся на локте и посмотрел на ногу Хэла. Он сразу понял, что рана не позволяет идти, потом оглянулся на пирамиду пороховых бочонков под аркой ворот всего в тридцати ярдах от того места, где они лежали. Огонь по одному из фитилей уже добрался до отверстия, ярко вспыхнула удерживавшая его смола. До взрыва оставалось несколько мгновений.

Большой Дэниел стиснул Хэла в медвежьих объятиях и перевалился на него, вдавив лицо Хэла в мягкую землю и прикрывая капитана своим большим телом.

— Слезь с меня, черт побери!

Хэл извивался под ним, но в это мгновение нижний бочонок взорвался, и сразу одновременно взорвались остальные четыре.

Разом рванули двести пятьдесят фунтов черного пороха — взрыв чудовищной силы. Он сорвал тяжелые двери с петель и швырнул их во двор крепости. Он обрушил каменную арку, и укрепление на стене рухнуло водопадом коралловых глыб, известки и пыли. Вместе с ним упали и были погребены под обломками больше двадцати стоявших на стене арабов.

Дым и пыль поднялись в воздух на двести футов и расплылись грозовой тучей. Взрывная волна пронеслась по открытой местности перед воротами и ударила по лесу, ломая тяжелые ветви и сгибая стволы. Кроны пальм тряслись, словно в ураган.

Хэл и Большой Дэниел лежали прямо на пути взрывной волны. Она пронеслась над ними массой пыли и обломков, выжала воздух из их легких и, как стадо бегущих буйволов, вдавила обоих в землю.

Хэл чувствовал, как лопаются его барабанные перепонки; потрясение почти лишило его чувств.

Сознание покинуло его, и ему показалось, что он несется сквозь черное пространство и в голове его вспыхивают звезды.

Хэл медленно возвращался из далекого темного места, в поврежденных ушах ревели отголоски страшного взрыва, но все-таки он уловил еле слышные торжествующие крики моряков, выбегавших из леса. Они толпой пронеслись мимо того места, где он лежал, и устремились в разбитые ворота. Подталкивая друг друга, они карабкались через груду обломков, перегородившую вход, пробивались сквозь тучи дыма и пыли и ворвались во двор крепости. Держа в руках абордажные сабли, рявкая, как стая псов, загнавших кабана, они в жестокой жажде битвы обрушились на ошеломленных защитников.

Ослепленный пылью Хэл попытался сесть, но огромная тяжесть лежала на его груди и прижимала к земле. Он закашлялся, поперхнулся и попытался вынуть песок из глаз. Потом неуверенно попробовал сдвинуть огромное обмякшее тело, но у него не оказалось сил освободиться. Постепенно перед глазами Хэла прояснилось, а рев в ушах стал напоминать гудение запертого в голове пчелиного роя.

Он увидел над собой лицо Большого Дэниела с широко раскрытыми глазами; голова Дэниела слабо покачивалась, когда Хэл пытался ее сдвинуть.

Беззубый рот был раззявлен, язык вывалился. Теплый ручеек крови, смешанный со слюной, капал Хэлу на шею.

Ужас подстегнул Хэла; сделал огромное усилие, Хэл выполз из-под большого обмякшего тела.

Он ошеломленно приподнялся, сел и посмотрел на Дэниела. Защищая его, Большой Дэниел принял на себя всю силу взрывной волны. Она сорвала с него одежду, остались только обувь и перевязь. Песок, который несла с собой волна, содрал кожу со спины и ягодиц, и Дэниел походил на только что освежеванного оленя. Куски и обломки камня разорвали ему спину и бока, из разрывов торчали белые обломки ребер и позвоночника.

— Дэнни? — позвал Хэл. — Дэнни? Ты меня слышишь?

Этот напрасный вопрос он задал, потому что чувства изменяли ему. Он хотел пошевелиться, но обнаружил, что ноги не слушаются. Он посмотрел на них. Это была единственная часть его тела, которую не защитил Дэниел. Ткань штанов с обеих ног сорвало, и Хэл увидел, что плоть словно побывала в челюстях вращающегося кабестана.

Из кровавой массы торчали белые осколки кости.

Боли не было, и поэтому мозг не мог принять то, что видели глаза. Хэлу не верилось, что он потерял обе ноги. Он не хотел больше видеть эту страшную картину.

Погружая локти в мягкую почву, он подполз ближе к Дэниелу. Переломанные ноги волочились за ним. Хэл лег рядом с большим телом и обнял его.

И начал мягко баюкать, как младенца, которого хотел уложить спать.

— Все обойдется. Вместе мы переживем это, как всегда, — прошептал он. — Все будет хорошо, Дэнни.

Он не сознавал, что плачет, пока не увидел, как его слезы капают на перевернутое лицо Дэниела, точно капли тропического ливня, смывая белые песчинки, облепившие невидящие глаза.

Такими их увидел доктор Рейнольдс, который с двумя помощниками пришел из леса.

— Позаботьтесь сперва о Дэниеле, — попросил Хэл.

— О нем уже заботится Господь, — мягко ответил доктор Рейнольдс; вдвоем они положили Хэла на носилки, с которых свешивались обрубки его ног.

Хэл посмотрел на залив. С того места на белой дюне, где он лежал, он видел в миле от рифов два корабля с прямыми парусами; первым шел «Серафим», за ним «Минотавр», который благодаря своим черным парусам выглядел мощным и угрожающим. На глазах у Хэла корабли повернули и заняли позиции, перекрывая вход в залив.

Том приподнялся на одном колене и поверх дюны посмотрел на крепость в двухстах ярдах от себя. Тяжелый пороховой дым рассеивался, его относил дующий с моря муссон. Верх стены усеивали сотни смуглых бородатых лиц под тюрбанами и головными повязками. Защитники крепости размахивали мушкетами и приплясывали, выражая свое торжество. Том слышал их голоса и даже разбирал отдельные оскорбления, которые они выкрикивали двум кораблям:

— Пусть Господь зачернит лица неверных.

— Аллах велик! Он дал нам победу!

Том начал вставать.

— Что-то пошло не так. К этому времени они уже должны были взорвать ворота.

Аболи схватил Тома за руку и вернул на место.

— Спокойно, Клиб! Самое трудное в битве — ждать.

И тут они услышали: на дальней стороне крепости стреляли мушкеты. Все арабы на стене повернули головы в том направлении. Через секунду парапет опустел, и Том снова вскочил.

— Вот наш случай! За мной!

Аболи опять стащил его на землю.

— Терпение, Клиб.

Том вырывался.

— Мы не можем дольше ждать. Надо забрать Дорри!

Аболи покачал головой.

— Даже ты в одиночку не справишься с тысячью человек.

Том смотрел на амбразуру в стене, за которой, он знал, томился в заключении Дориан.

— Он должен был дать нам сигнал, показать, где он. Помахать рубашкой или чем-нибудь. — Но Том тут же сделал уступку брату. — Правда, он еще ребенок. Он не всегда знает, что делать.

На дальней стороне крепости разрозненные выстрелы превратились в непрерывную стрельбу.

— Слушай, Клиб, — удерживал Аболи Тома. — Дэнни и твой отец укладывают заряд под ворота. Теперь уже скоро.

Раздался страшный взрыв, и его гром ошеломил всех. Столб пыли и дыма взвился в небо, и его верхняя часть закипела, расплываясь пухлым грозовым облаком. Вместе с пылью летели обломки, камни и горящие обрывки, оставлявшие дымные следы на фоне голубого неба. Том видел, как медную пушку подбросило в воздух на сто футов. Человеческие тела и оторванные конечности вместе с тяжелыми балками и другими обломками взлетали еще выше.

Прежде чем Том пришел в себя, Аболи вскочил и побежал к крепости. Том бросился следом, но полы одежды мешали ему, и он смог догнать Аболи только у самой стены.

Аболи наклонился и переплел пальцы рук.

Том с разбега поставил ногу в это «стремя», и Аболи высоко подбросил его к ветвям кривой смоковницы, корни которой змеились в трещинах между каменными глыбами. Том карабкался вверх как обезьяна: ни ножны шпаги, ударявшие по ногам, ни пара пистолетов за поясом не могли замедлить его продвижение.

Аболи и еще три человека последовали за ним, но Том первым добрался до парапета стены.

Он взобрался по трещине, где стена начала осыпаться, и перемахнул через верх.

И увидел перед собой удивленное смуглое лицо. Одного араба общее смятение не увлекло к воротам. С удивленным криком он отшатнулся от внезапно появившегося Тома и попытался наставить на него мушкет, который держал в руках, но изогнутый курок застрял в широком одеянии, и, пока араб пытался высвободить его, шпага вылетела из ножен Тома, как птица.

Удар пришелся противнику в горло и перерубил голосовые связки, так что следующий крик не прозвучал. Араб опрокинулся и, размахивая руками, упал с высоты в пятьдесят футов на площадь перед крепостью.

Пока Аболи и три моряка поднимались, Том быстро оглядел стены и двор крепости.

В густых клубах дыма и пыли он едва различал фигуры арабов, убегающих от развалин ворот.

На верху стены воющая толпа стремилась уйти вдоль парапета подальше от дымящихся обломков ворот.

Вдруг через эти разбитые ворота ворвалась толпа орущих английских моряков. Они перебирались через развалины и устремлялись по пандусам и переходам на стены, нападая на арабов. Прогремело несколько мушкетных выстрелов, и на глазах у Тома один из моряков упал с пандуса. Затем обе стороны встретились, смешались и превратились в толпу орущих, рубящих, дерущихся людей.

Том поискал в этой свалке отца. Обычно рост Хэла и черная борода делали его заметным даже в самой гуще схватки, но сейчас Том его не нашел. Однако у него больше не было времени на поиски.

— Сюда! — крикнул он и повел отряд по переходу к самому дальнему от ворот пандусу. Одежда маскировала моряков, арабы позволяли им пройти, толком не взглянув на них. Том бегом спустился по пандусу и беспрепятственно достиг площадки на полпути вниз.

Здесь дверь под аркой вела внутрь.

У входа стояли два стражника. Один заметил светлые глаза и европейские черты Тома и вскинул над головой ятаган.

— Неверный! — закричал он и с маху ударил кривым лезвием Тома по голове.

Том нырнул под клинок и ответил выпадом точно по линии удара противника. Его шпага глубоко вонзилась в грудь араба. Он выдернул клинок, и из раны вырвался воздух из пробитого легкого. Араб опустился на колени. Аболи так же быстро убил второго стражника. Они перепрыгнули через трупы и углубились в темный коридор за дверями.

— Дорри! — закричал Том. — Где ты?

Он сорвал с головы тюрбан и сбросил с лица ткань. Больше маскировка не нужна, а он хотел, чтобы Дориан сразу узнал его.

— Дориан! — снова закричал он. Голос его причудливо отражался от стен, и ему ответили вопли и крики на десятке разных языков.

По обеим сторонам коридора располагалось больше десяти камер. Прежние их двери, должно быть, истлели лет пятьдесят назад, но были заменены грубыми тяжелыми конструкциями из прочных бревен. Том видел в отверстиях истощенные бородатые белые лица, к нему умоляюще тянулись руки. Он понял, что это пленники с кораблей, захваченных аль-Ауфом. Дориан должен быть среди них. Том воспрянул духом.

— Дориан!

Ответом был голос, сказавший по-английски:

— Иисус вас любит, сэр, мы молились, чтобы вы пришли.

Аболи поднял тяжелый засов, дверь распахнулась и пленники начали выбираться из тесного каменного мешка в коридор. Тома едва не сбил с ног поток оборванных, дурно пахнущих людей, он с трудом вырвался и стал заглядывать в другие камеры.

— Дориан! — кричал он, перекрывая гул. Он пытался вспомнить, в какой камере видел брата, но не мог определиться.

Том схватил одного из бывших пленников и закричал, тряся его за плечи:

— Есть здесь белый мальчик с рыжими волосами?

Человек посмотрел на него как на безумца, вырвался и кинулся вслед за толпой освобожденных во двор. Том добежал до конца коридора, до самой последней камеры. Дверь была раскрыта, и он вошел в крошечную комнату с каменными стенами. Она была пуста.

У стены — тюфяк из сухих пальмовых листьев, мебели никакой. Том быстро пересек камеру, освещенную косыми лучами солнца, падавшими в окно. Выглянув, он увидел залив и два корабля на взморье.

— Это та самая камера, в которой держали Дориана. Но где он?

Том спрыгнул со ступеньки и осмотрел пустую камеру. В каменную стену вделаны железные кольца, к которым приковывали пленников. Стены покрыты словами и рисунками, вырезанными в мягком коралле. Том прочел имена и надписи на португальском языке; сделанные сто лет назад, они стерлись и поросли мхом и плесенью. Было несколько более новых добавлений арабской вязью, и Том узнал молитвы и строку из 17-й суры Корана, которую Уил Уилсон заставил его выучить наизусть: «Семь небес и вся земля, все живущие на ней существа поют Ему славу». Ниже была другая надпись, процарапанная пряжкой от пояса или каким-то другим металлическим инструментом. Надпись свежая, сделана кривым детским почерком:

ДОРИАН КОРТНИ, 3 ФЕВРАЛЯ 1669 ГОДА.

— Он был здесь! — громко закричал Том. — Аболи, Дорри был здесь!

Аболи появился в дверях, перегородив их своим массивным телом.

— Где же он сейчас, Клиб?

— Мы найдем его.

Том задержался лишь для того, чтобы сорвать мешавшее одеяние, и побежал вдоль стены.

Вместе с Аболи они промчались по коридору и выскочили на солнечный свет. Внизу во дворе и наверху, на укреплениях, еще кипела схватка, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять — защитники проигрывают. Сотни арабов уже бежали через разбитые ворота. Побросав оружие, они, вопя, устремились к лесу. Других заперли в стенах. Многие, стоя на коленях, просили пощады, но Том видел и другое: некоторые предпочитали прыгнуть со стены, нежели противостоять английским абордажным саблям. В раздувающихся белых одеяниях, с криками эти люди падали на землю.

Тем не менее считанные единицы продолжали сопротивляться. Одна отрезанная от прочих группа человек в двенадцать удерживала восточный бастион. Арабы вызывающе кричали «Аллах акбар!» — «Аллах велик!», но на глазах у Тома англичане порубили их и сбросили тела с укрепления.

Том отчаянно искал в этом смятении фигурку с огненно-рыжими волосами, но его брата не было видно. По пандусу навстречу Тому бежала женщина.

Черную чадру она потеряла, и Том увидел, что она почти ребенок.

Длинные черные волосы плескались позади, лицо было искажено ужасом, а глаза с подкрашенными веками были как у затравленного молодого оленя.

За ней с возбужденным смехом бежали четверо моряков; их рубашки были в крови тех, кого они убили, лица, вымазанные кровью, побагровели от похоти.

На краю спуска они догнали девушку и бросили ее на землю.

Трое прижали ее каменным плитам и, несмотря на сопротивление, задрали платье и обнажили стройные ноги и гладкий живот. Четвертый развязал шнурок на штанах и лег на девушку.

— Смажь для нас розовую дорожку, — подбадривали его товарищи.

Том и представить себе не мог такой ужас. Кандидата на вступление в орден Святого Георгия и Священного Грааля, его учили, что война — благородное занятие и все воины — подлинные рыцари. Он хотел вмешаться, но Аболи схватил его за руку и удержал железной хваткой.

— Оставь их, Клиб. Это право победителя. Наш долг — отыскать Бомву.

Так он называл Дориана; на языке лесов это означает «рыжий».

— Мы не можем позволить им! — крикнул Том.

— Мы не можем их остановить, — оборвал его Аболи. — Попробуй — и они убьют тебя. Давай искать Бомву.

Девушка жалобно плакала, но Аболи утянул Тома с пандуса во двор.

На краю двора они обнаружили целый лабиринт старых стен и дверей. Некоторые двери были открыты, но в большинстве прочно заперты, а на окнах ставни.

Дориан мог находиться за любой из этих дверей. Том понимал, что его младший брат сейчас в ужасе и отчаянии. Надо найти его, пока он не пострадал во время схватки и грабежа.

— Возьми дальний конец! — крикнул он Аболи, показывая на крытую террасу. — Я начну отсюда.

Он не стал смотреть, послушался ли его Аболи, и побежал к ближайшей двери. Она была закрыта. Том попытался распахнуть ее ударом плеча, потом отошел и попробовал сбить массивный железный замок. Он не поддался. Том осмотрелся и узнал одного из моряков с «Серафима»: тот бежал по террасе, держа в одной руке топор с длинной ручкой, в другой — пистолет. Руки его были по локоть в крови, а лицо искажено радостью битвы.

— Чарли! — крикнул Том, и матрос сквозь туман безумия схватки услышал его. — Разбей эту дверь, — приказал Том.

Чарли улыбнулся этому приглашению к дальнейшему разрушению.

— Отойди в сторону, Томми, — крикнул он, кидаясь к двери. Двумя мощными ударами топора он разбил дверь, и та повисла на петлях. Том пинком вышиб ее и пробежал внутрь. И обнаружил, что очутился в лабиринте маленьких комнат и коридоров. Он побежал вперед, заглядывая в комнаты.

Очевидно, их покидали в спешке: одежда и постели лежали в беспорядке.

Неожиданно Том услышал над головой громкие удары; в конце коридора он увидел шаткую лестницу. Похоже, кто-то пытался вырваться из запертой комнаты. Может, Дорри!

Сердце Тома заколотилось сильнее. Ни о чем не думая, Том бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Наверху он увидел тяжелую дверь. Она была открыта, ключ еще торчал в замке. Он вбежал в длинную узкую комнату. Окна здесь были закрыты ставнями, и в комнате было темно.

— Дорри! — крикнул Том и быстро огляделся.

Он сразу понял, что это не тюрьма. Вдоль стены напротив забранного ставнями окна стояло множество небольших деревянных сундучков.

Очень похожих на захваченные на корабле аль-Малика, на те самые, в которых хранился выкуп за Дориана.

Том понял, что попал в одну из кладовых аль-Ауфа, возможно, в ту, где пират держал самую ценную добычу.

Четыре сундучка были открыты, крышки откинуты.

Даже озабоченный поисками брата, Том был захвачен увиденным. Он узнал обычные для арабов мешочки с монетами, заполнявшие сундучки. Том взял один мешочек и взвесил в руке. Его вес и форма монет, которую он почувствовал сквозь ткань, рассеяли все сомнения.

— Золото, — прошептал он. И тут же заметил, что кто-то оставил рядом с сундучком кожаную седельную сумку.

Ее почти доверху заполняли такие мешочки. Должно быть, Том помешал кому-то набить суму перед бегством из осажденной крепости. Звуки, которые слышал Том, были ударами по сундучкам.

Кто бы это ни был, он еще здесь. И едва Том это понял, как услышал за собой осторожные шаги. Звук насторожил его, и Том повернулся к двери.

Услышав шаги Тома на лестнице, аль-Ауф спрятался за открытой дверью, и теперь Том сразу узнал его.

Он видел его на борту «Минотавра» во время боя с «Серафимом».

Аль-Ауф выше, чем казалось Тому, его глаза хищника в глубоких темных глазницах яростны, как у стервятника. Голова обнажена, на ней нет тюрбана. Густые черные пряди с нитями седины падают на плечи и смешиваются с завитками бороды.

Губы растянуты в свирепой гримасе; подняв левой рукой пистолет, аль-Ауф наставил его на Тома, целясь в голову.

Мгновение Том смотрел в зияющее жерло ствола, потом взглянул в горящие глаза аль-Ауфа, глядевшие на него поверх ствола пистолета. С металлическим щелчком, который оглушительно прозвучал в узкой комнате, ударник опустился и порох вспыхнул, выпустив облако белого дыма. Том сжался, ожидая удара пули в лицо, но его не последовало. Пистолет дал осечку.

Дым и вспышка на миг ослепили аль-Ауфа, и за это короткое мгновение Том преодолел разделявшее их расстояние. Он видел, что пистолет двуствольный и что палец аль-Ауфа лег на второй курок. И знал, что дважды ему не повезет: вторая пуля убьет его.

Том ударил шпагой по вытянутой руке с пистолетом, и лезвие рассекло запястье аль-Ауфа.

Как бритва, разрубило оно пучок вен и артерий под смуглой кожей, и пистолет выпал из потерявших подвижность пальцев.

Он ударился о каменный пол рукоятью, раздался оглушительный грохот: это выстрелил второй ствол. Пуля раздробила один из деревянных сундуков с монетами, и аль-Ауф отшатнулся, ощупью отыскивая ятаган на украшенном драгоценными камнями поясе. И успел выхватить его, чтобы парировать удар Тома, нацеленный ему в грудь.

Том не ожидал от него такой стремительности. Серебряные пряди в волосах аль-Ауфа ввели его в заблуждение. Корсар был быстрым, как леопард, его рука — сильна, как у человека вдвое моложе. Пока Том приходил в себя после удара, аль-Ауф опустился на колено и рубанул ятаганом по лодыжкам. Это удар мог искалечить Тома. Отскочить он не успевал. Вместо этого он подпрыгнул, и кривое лезвие скользнуло под подошвами его сапог. Еще в прыжке Том ударил по темной голове араба, но аль-Ауф увернулся, как змея, прячущаяся под камнем. Он оставил на каменном полу лужу крови: его запястье все еще кровоточило. Том парировал его выпад и сам сделал ложный выпад в третьей позиции, но аль-Ауф предвидел это и нырнул под лезвие, целя в живот. Тому пришлось отпрыгнуть, и его удар не достиг цели.

Они кружили, глядя друг другу в глаза, пытаясь угадать замысел противника. Каждый пытался найти брешь в защите, и их клинки гремели, соударяясь.

Том поскользнулся в крови, и в то же мгновение аль-Ауф устремился на него, как стрела из самострела; низко пригнувшись, он попытался достать до бедра. Том отбил удар, но вынужден был отступить.

Теперь он понял противника. Тот проворен и ловок, возраст не сказался на силе его руки. Если они продолжат поединок, скажется превосходящий опыт аль-Ауфа.

Том понял: надо предложить противнику соревнование в силе.

Он покачнулся в сторону, играя с аль-Ауфом, предлагая брешь в защите, но когда тот принял вызов и снова попытался ударить снизу, Том остановил его клинок своим и зажал мертвой хваткой. Теперь они стояли почти грудь к груди, скрестив оружие на уровне глаз. Том вложил в свою хватку всю силу молодых широких плеч, и аль-Ауф отступил на шаг. Том чувствовал, как он теряет силы, они с каплями крови уходили из раненого левого запястья. Том надавил сильнее, но аль-Ауф был не так слаб, как старался казаться. Он отступил так быстро, что Том, не встретив сопротивления, качнулся вперед, и снова аль-Ауф пригнулся, нанося удар.

Тому следовало предвидеть это; он уже достаточно знал противника, чтобы защититься от удара снизу. Только чудом он с невероятной быстротой и кошачьей ловкостью отклонил нижнюю часть тела, и ятаган лишь зацепил его бедро. Лезвие разрезало штаны и слегка задело упругую мышцу ноги.

Но рана не была опасна, а аль-Ауф, проведя этот удар, уже очень устал. Он отчаянно пытался восстановить силы, а Том поднял шпагу и заставил противника вращать оружие. Два лезвия кружились, прижатые друг к другу, сталь скрипела о сталь так громко, что от этого звука вибрировали нервы и дрожали рукояти в руках.

Тому удалось навязать противнику соревнование в силе: аль-Ауф не смел отсоединиться. Чтобы сделать это, он должен был открыться, а он знал, что удар будет нанесен с быстротой молнии.

Это был классический изматывающий прием, которому Тома научил Аболи.

— Этим приемом твой отец убил Шредера, — рассказал Аболи, — а этот голландец был величайшим фехтовальщиком из тех, каких мне приходилось видеть. После твоего отца, конечно.

Том вложил в запястье всю силу, и аль-Ауф сделал шаг назад. Клинки продолжали вращаться, и на смуглом лбу, который теперь был покрыт глубокими морщинами от усилий, проступил пот и потек в глаза и на бороду. Том, торжествуя, чувствовал, что противник слабеет. Из его запястья по-прежнему шла кровь, и губы аль-Ауфа искривила гримаса отчаяния. В его глазах тоже было отчаяние — и смерть.

Неожиданно Том изменил наклон запястья, острие его шпаги сверкнуло в дюйме от глаз аль-Ауфа, и он разорвал соединение. Вопреки воле аль-Ауфа длинные смуглые пальцы пирата разжались, и рукоять ятагана выскользнула из них. Том своим клинком подхватил ятаган и поворотом запястья отбросил к дальней стене, где тот со звоном упал на пол.

Аль-Ауф хотел увернуться и броситься к выходу, но Том прижал острие шпаги к его горлу под бородой и, несильно нажимая, заставил противника отступить к стене. Том тяжело дышал, и потребовалось время, чтобы он смог заговорить.

— Ты можешь сделать только одно, чтобы спасти свою жизнь, — сказал он, тяжело дыша.

Аль-Ауф сощурился, услышав, что неверный бегло говорит на его языке.

— Отдай мне франкского мальчика, которого ты здесь держишь.

Аль-Ауф смотрел на него. Раненую руку он прижал к груди и, пытаясь унять кровь, зажимал рану другой рукой.

— Отвечай, — сказал Том и сильнее надавил на его горло. — Отвечай, отродье дохлой свиньи. Отдай мальчика, и я сохраню тебе жизнь.

Араб поморщился от укола.

— Я не знаю, о каком мальчике ты говоришь.

— Хорошо знаешь. У него рыжие волосы.

Губы аль-Ауфа изогнулись в насмешливой улыбке.

— Зачем тебе аль-Амхара, Рыжий? — спросил он, и в его глазах блеснула ненависть.

— Аль-Амхара мой брат.

— Ты опоздал, — усмехнулся аль-Ауф. — Твой брат там, где ты никогда его не найдешь.

Том почувствовал, что невидимая стальная петля сжимает его грудь. Ему стало трудно дышать. Дориан умер!

— Ты лжешь. — В отчаянии он с трудом подбирал арабские слова. — Я знаю, он здесь. Я видел его собственными глазами. И я его найду.

— Ищи сколько хочешь. На острове его нет.

Аль-Ауф теперь смеялся, болезненно и хрипло.

Том оборвал этот смех, сильнее прижав острие к горлу аль-Ауфа.

Он смотрел в темные глаза араба, и ураган беспорядочных мыслей проносился у него в сознании.

— Нет. — Он не хотел верить. — Ты спрятал моего брата здесь. Ты лжешь.

Но что-то в поведении аль-Ауфа подсказывало Тому, что тот сказал правду.

Он понял, что они потеряли Дориана, и черное отчаяние медленно заполнило пустоту, оставленную в его сердце братом.

Он отнял клинок от горла аль-Ауфа и отвернулся. И пошел к двери, чтобы быстрее обыскать все уголки острова, хотя бы для того, чтобы унять боль в сердце.

Аль-Ауф так удивился, что несколько мгновений стоял неподвижно. Потом опустил здоровую руку к рукояти кривого кинжала с золотой отделкой, висевшего у него на поясе. Полированное лезвие чуть скрипнуло, выходя из ножен.

Том не настолько погрузился в отчаяние, чтобы не расслышать этот сулящий смерть звук. Когда он повернулся к аль-Ауфу, тот прыжком преодолел разделявшее их расстояние, высоко занеся над головой кинжал, чтобы вонзить его Тому в спину.

От такого коварства отчаяние Тома сменилось всепоглощающим гневом. Он прыгнул вперед, встречая нападение, и острие его шпаги погрузилось в грудь араба. Он почувствовал, как лезвие скользнуло вдоль ребра, пробило сердце и легкие и вышло из спины.

Аль-Ауф застыл, кинжал выпал у него из руки и громко стукнул о пол. Выражение ненависти в темных глазах начало гаснуть. Том надавил ногой в сапоге ему на грудь, оттолкнул араба и выдернул шпагу.

Аль-Ауф осел на колени, уронив голову на грудь, но гнев Тома еще не был утолен. Он высоко поднял оружие и с силой снова опустил его; он вложил в удар всю силу плеч, руки и запястья, и клинок свистнул в воздухе, опускаясь. Он попал аль-Ауфу в шею. Голова отскочила от туловища, выпустившего фонтан крови, мягко шлепнулась на пол и подкатилась к ногам Тома.

Том смотрел аль-Ауфу в лицо. Темные глаза были широко открыты, в них сохранилось яростное выражение. Губы раскрылись; голова словно пыталась заговорить, но вот губы распустились, огонь в глазах погас, они стали тусклыми и непрозрачными, челюсть отвисла.

— Дело сделано — и сделано отлично, — сказал от дверей Аболи. Он вошел в комнату и сбросил свое арабское одеяние. Наклонился, разложил одеяние на полу и поднял отрубленную голову за прядь длинных черных волос.

Том смотрел, как Аболи заворачивает голову аль-Ауфа в плащ. Он без всякого сожаления смотрел, как сквозь ткань проступает кровь. Аболи встал и взвалил страшную ношу на плечо.

— Отнесем это твоему отцу. Голова аль-Ауфа принесет ему титул барона, когда он представит ее управляющим достопочтенной компании в Лондоне.

С обнаженной шпагой в руке Том, как во сне, пошел за Аболи по коридору, на яркий солнечный свет.

Он не испытывал никакого душевного подъема, только страшную тяжесть от сознания того, что навсегда потерял Дориана. Они протиснулись через толпу возбужденных моряков, которые грабили крепость. Англичане громко смеялись и хвастали друг перед другом, обчищая здание.

Часто слышались крики и вопли, когда в одном из помещений находили араба и вытаскивали его во двор.

Всех пленников раздели донага. Моряки знали, как искусно арабы умеют прятать кинжал в своих просторных одеяниях. Даже с женщинами обошлись так же. Захваченное оружие грудой свалили посреди двора, а все ценности, кошели мужчин и украшения женщин побросали на разложенный парус.

Затем пленных увели туда, где у северной стены крепости уже стояли голые смуглые арабы; их охраняли улыбающиеся моряки с саблями наголо и взведенными пистолетами.

Том прошел вдоль ряда сидящих арабов и выбрал одного. Несмотря на наготу, человек этот держался с достоинством и отличался умным взглядом.

— Как тебя зовут, отец? — спросил Том, стараясь говорить уважительно.

Араб удивленно взглянул на него — он не ожидал услышать арабскую речь, — но отозвался на вежливость Тома.

— Меня зовут Бен-Абрам.

— Ты похож на ученого или святого, — польстил ему Том.

И снова старик ответил:

— Я врач.

— На этом острове есть мальчик. Ему двенадцать лет, и у него рыжие волосы. Его захватил аль-Ауф. Ты его знаешь?

— Знаю, — кивнул Бен-Абрам, и Том приободрился.

— Он мой брат. Где он сейчас? На острове? — энергично спросил он, но Бен-Абрам покачал головой.

— Его нет. Аль-Ауф продал его в рабство.

Тому наконец пришлось признать, что аль-Ауф говорил правду. С минуту ему казалось, что он не вынесет этой боли.

— Куда его отправили? Как зовут человека, который его купил?

Бен-Абрам снова отрицательно покачал головой, но отвел взгляд, и на его лице появилось выражение настороженности.

— Не знаю, — прошептал он.

Том понял, что он лжет, и его рука легла на рукоять шпаги.

Он заставит старика рассказать. Но тут он увидел решительное, сильное лицо Бен-Абрама, и чутье предупредило его, что угрозами он ничего не добьется.

Чтобы выиграть время для размышлений, он окинул взглядом внутреннюю стену крепости. На укреплениях лежало множество мертвых арабов; но было и множество раненых, они стонали и корчились в пыли. Том подозвал боцмана, командовавшего охраной.

— Этот человек врач. Верните ему одежду, и пусть займется своими ранеными.

— Есть, мистер Кортни.

Боцман поднес руку ко лбу.

Том снова повернулся к Бен-Абраму.

— Многие из ваших людей нуждаются в помощи. Можешь пойти к ним.

— Да вознаградит тебя Аллах за сострадание.

Бен-Абрам встал и надел халат, брошенный боцманом.

Том смотрел, как старик торопливо отошел и склонился к тяжело раненному арабу у начала спуска.

Теперь надо найти отца и сообщить ему страшную новость о Дориане. Том снова осмотрелся и пошел к воротам. По дороге он останавливал всех моряков с «Серафима», кого узнавал.

— Видели капитана? Где он?

Никто не мог ответить, и Том начал тревожиться. Потом он увидел у разрушенных ворот капитана Андерсона. Лицо у Андерсона было багровое, и он ревел, как раненый буйвол, стараясь навести порядок.

Часть моряков уже шли из крепости, сгибаясь под тяжестью тюков и бочонков. Добычу складывали у ворот, чтобы отнести на берег и перевезти на ждущие корабли.

Том протолкался к Андерсону. Тот увидел юношу, и его лицо смягчилось.

— Я убил аль-Ауфа. — Тому пришлось кричать, чтобы Андерсон услышал его в общем шуме. — У Аболи его голова.

Том показал на высокого чернокожего, который нес на плече окровавленный сверток.

— Святая Мария! — На Андерсона это произвело впечатление. — Отличная новость. А я гадал, куда подевался этот негодяй. В Лондоне его голова будет стоить не меньше лакха рупий.

— Там, на верху лестницы, за укреплениями, комната, полная мешочков с монетами. Один Господь знает, сколько золота собрал аль-Ауф. Капитан Андерсон, думаю, вам стоит послать надежного офицера охранять золото, пока наши парни до него не добрались.

Андерсон подозвал боцмана и отдал ему приказ. Офицер торопливо отобрал людей и увел, и Том получил возможность задать вопрос, который все время вертелся у него на языке.

— Вы видели моего отца, капитан? Я его ищу. Он должен был тут помогать вам распоряжаться.

Андерсон посмотрел на него, и радость на его лице сменилась жалостью.

— Ему досталось, парень. Я видел, как его зацепило при взрыве ворот.

Предчувствие катастрофы охватило Тома. Сердце сжала холодная рука ужаса.

— Где он, сэр?

— Когда я видел его в последний раз, он был у ворот. — В грубоватом голосе Андерсона звучало сочувствие. — Мне жаль, парень, но, судя по тому, что я видел, он почти наверняка погиб.

Том ушел от него, на мгновение забыв даже о Дориане. Он перебрался через груду обломков, перегораживавшую ворота, и увидел за нею истерзанное тело. Подбежав, он опустился возле него на колени. Тело было страшно изуродовано, одежда с него сорвана, кожа тоже, осталась только кровоточащая плоть, и Том не мог точно сказать, кто это. Он осторожно повернул разбитую голову.

— Дэнни, — тихо сказал он и почувствовал, как глаза наполняются слезами. Он и не сознавал, как сильно любил этого человека. Мигая, Том прогонял слезы.

Вблизи смерть страшнее худших кошмаров. Глаза Большого Дэниела были открыты, они смотрели, ничего не видя, и на них сидели синие мухи. Том прогнал мух и ладонью закрыл глаза. Потом неуверенно встал и обнаружил рядом с собой Аболи.

— Где отец? Капитан Андерсон сказал, он был здесь.

Том не видел другого тела, которое могло бы принадлежать его отцу. Вдоль края леса лежало тридцать-сорок мертвых арабов, убитых во время бегства.

Несколько моряков тыкали саблями в трупы, желая убедиться, что арабы не притворяются мертвыми — их любимая уловка, — и в поисках чего-нибудь ценного.

— Твоего отца здесь нет, — сказал Аболи. — Должно быть, его унесли.

Том подбежал к моряку, присевшему поблизости. Должно быть, он был с «Йомена», потому что Том его не узнал.

— Не видел сэра Генри, капитана «Серафима»?

Матрос посмотрел на него.

— Видел, парень. Старик тяжело ранен. Я видел, как лекари унесли его к заливу.

И он махнул в ту сторону руками, полными золотых украшений.

Над вершинами деревьев показались мачты эскадры. Едва на укреплениях подняли флаг, сигнализируя о взятии крепости, три корабля вошли в залив. Том ринулся по дороге между деревьями, потом по мягкому коралловому песку, добежал до берега, опередив Аболи только на шаг, и посмотрел на большие корабли, стоящие на якоре в чистой спокойной воде лагуны.

От кораблей к берегу шли несколько шлюпок, перевозя свободных от вахты моряков. Том видел шлюпку, идущую от «Серафима», и, как только лодка коснулась килем дна, окликнул:

— Где капитан?

— Уже на борту, мастер Том, — крикнул в ответ боцман.

— Мне надо к нему. Отвезите меня на корабль.

— Конечно, мастер Том, садитесь.

Когда шлюпка ударилась о борт «Серафима», Том первый поднялся по лестнице, сразу за ним — Аболи. На корабле оставались лишь немногие матросы; они выстроились вдоль борта, с завистью глядя на оживление на берегу. Им не терпелось присоединиться к бою и грабежу.

— Где капитан? — спросил Том.

— Отнесли в каюту.

Том бегом спустился с палубы и у дверей каюты услышал страшный стон, разнесшийся по всей тихой палубе. Он остановился с поднятой правой рукой, не в силах набраться мужества, открыть дверь и выяснить, какие ужасы ждут его там. Аболи прошел мимо него и неслышно раскрыл дверь.

Том смотрел в каюту отца.

Деревянную решетку под кормовым окном убрали, чтобы было светлее. Спиной на этой решетке лежал отец.

Над ним склонился доктор Рейнольдс.

На нем был черный халат, в котором он проводил хирургические операции. Саржа халата позеленела от старости и стала жесткой от высохшей крови. В жаркой тесной каюте Рейнольдс обливался потом. Он посмотрел на Тома и кивнул.

— Хорошо! Заходи, парень. Не стой, разинув рот. Мне нужна еще одна пара сильных рук, — мрачно сказал он и начал закатывать рукава по локоть.

Ноги Тома налились свинцом. Он подошел к решетке и посмотрел на изуродованное тело отца. Жаркую каюту наполнял сильный запах спиртного. Один из помощников лекаря насильно влил в рот Хэла Кортни три четверти бутылки.

Спиртное стекало по лицу и бороде Хэла.

Хэл подавился и даже почти бесчувственный попытался отвернуть голову.

Том выхватил бутылку из рук лекарского помощника.

— Помедленней, неуклюжий осел! Ты его утопишь.

— Ему нужен ром, чтобы заглушить боль, — возразил лекарский помощник.

Том, не обращая на него внимания, поднял голову отца — бережно, словно тот был младенцем. Он поил его осторожно, по глотку за раз и ждал, пока тот проглотит.

Он посмотрел на раненые ноги. Одну Рейнольдс перевязал на полпути к бедру кожаной полоской и туго закрутил этот жгут, чтобы остановить кровотечение, но рана продолжала кровоточить.

Под решеткой поставили ведро для стока крови, и постоянный звон падающих капель казался Тому ходом водяных часов, отсчитывающих минуты жизни отца.

Рейнольдс закончил приготовления и взял из парусиновой врачебной сумки, стоявшей возле искалеченной ноги, скальпель с рукоятью из слоновой кости. Он начал срезать ткань пропитанных кровью штанов Хэла. Том побледнел и почувствовал, что вот-вот лишится чувств: такое месиво открылось под тканью.

Взрыв превратил плоть в желе, обожженное до цвета рубленой печени. В этом желе было много песчинок и обломков кораллов, как будто после выстрела из мушкета, а обломки костей торчали из окровавленной плоти, как наконечники стрел.

Рейнольдс прощупал ноги. Они были мягкими, с раздробленными костями. Врач поджал губы и покачал головой.

— Придется убирать. Обе. Я не могу их спасти.

— Нет! — ахнул Том. — Вы не можете отнять ему ноги. Он никогда не сможет ездить верхом или командовать кораблем. Нельзя это делать!

— Тогда он умрет. Ноги будут гнить, и он умрет от гангрены — через неделю или раньше, если повезет. — Он кивнул двум своим помощникам: — Держите.

Аболи сделал шаг вперед, и Рейнольдс сказал:

— Да, ты тоже. Нам здесь нужны сильные руки.

Он выбрал скальпель, который Тому показался скорее ножом мясника, чем хирургическим инструментом, и проверил пальцем остроту лезвия.

Том увидел, что пятна ржавчины на лезвии, там, где раньше была кровь, не убраны.

— Мастер Том, держите голову. — Рейнольдс протянул ему деревянный брусок. — Пусть зажмет это зубами. Когда станет больно, он должен что-нибудь прикусить, не то сломает зубы.

Окунув губку в чашу с горячей водой, которую держал помощник, он смыл с левой ноги Хэла грязь и кровь, чтобы видеть место, где сделает надрез. Потом еще туже затянул жгут и провел лезвием по туго натянутой коже. Плоть разошлась, и Том, который держал деревянный брусок между зубами отца, почувствовал, как тело Хэла содрогнулось, спина выгнулась, все мышцы и сухожилия натянулись, словно на кабестане.

Хэл издал страшный крик и прикусил брусок так, что дерево хрустнуло под зубами. Том пытался удержать голову, которая металась из стороны в сторону, но отец обрел силу безумца.

— Держите! — выдохнул Рейнольдс и сделал разрез. Аболи и людей, державших отца, конвульсии Хэла расшвыряли в стороны. Том услышал, как лезвие натолкнулось на кость в глубине бедра. Рейнольдс быстро отложил нож и взял в руки кетгут — черную кишечную струну. Он пытался перевязать кровеносные сосуды. Несмотря на жгут, кровь текла обильно. Она потоком лилась в ведро под решеткой. Том не мог поверить, что ее так много.

Рейнольдс вынул из парусиновой сумки пилу и осмотрел ее мелкие зубцы. Потом левой рукой взялся за изуродованную ногу и, как плотник, разрезающий доску, вставил пилу в рану и сделал первый разрез.

Стальные зубцы визгливо заскрипели о кость, и, хотя его держали четыре человека, Хэл согнулся в поясе и принял сидячее положение. Голову он запрокинул, и на его горле и плечах проступили жгуты мышц и сухожилий.

Новый страшный крик вырвался из его рта и пронесся над всем кораблем. Потом его тело обмякло, и он вяло упал на решетку.

— Хвала Господу, — прошептал Рейнольдс. — Теперь надо работать быстро, пока он не пришел в себя.

После трех длинных движений пилы кость разделилась. Нога повисла, врач отложил пилу и снова взял нож.

— Я оставлю хорошую толстую культю, чтобы конец кости был прикрыт.

Несколькими быстрыми ударами он придал плоти нужную форму, и Тома едва не вырвало, когда он увидел, как отрезанная нога отделилась и упала на решетку. Один из помощников врача подобрал ее и выбросил на палубу. Она лежала там, как только что пойманная треска на палубе рыбацкой лодки, чуть подергиваясь по мере того, как отмирали нервы.

Рейнольдс продел длинную кишечную нить в ушко иглы парусного мастера и сложил полоски плоти над костью, торчавшей из обрубка ноги. Негромко напевая без слов, он начал протыкать иглой кожу и делать небольшие аккуратные стежки по краю надреза. Из раны свисали свободные концы нити, которой он перевязал кровеносные сосуды.

Несколько минут спустя Рейнольдс отступил и склонил голову набок, как белошвейка, разглядывающая вышивку.

— Отлично, — сказал он. — Отлично, хотя я говорю это сам.

И он негромко одобрительно поцокал. Тому культя напоминала голову новорожденного: круглую, лысую и окровавленную.

— Теперь посмотрим вторую ногу.

Рейнольдс кивнул помощнику. Тот большими волосатыми руки взял Хэла за щиколотку и распрямил ногу.

Боль вывела Хэла из темного тумана бесчувствия. Он снова душераздирающе застонал и слабо дернулся, но его держали крепко.

Рейнольдс осмотрел ногу, начав высоко, с бедра сразу под жгутом, продвигаясь к колену; сильными пальцами он прощупывал плоть в поисках сломанных костей.

— Хорошо! — подбодрил он себя. — Отлично! Я думаю рискнуть и отрезать гораздо ниже. Я спасу колено. Это очень важно. Можно будет использовать деревянную ногу. Возможно, он даже снова научится ходить.

Мысль о том, что отец, который, сколько он себя помнил, был центром его существования, больше никогда не сможет ходить, неожиданно пронзила обмершего Тома. Это было почти так же невыносимо, как ужасы, свидетелем которых ему пришлось сейчас быть. Рейнольдс взял окровавленный скальпель и сделал первый разрез. Хэл закричал и дернулся в державших его потных скользких руках; он снова впился зубами в деревянный брусок.

Том тяжело дышал, крякая от усилий, которые требовались, чтобы удержать корчащееся тело; ему пришлось бороться с волнами тошноты, грозившими поглотить его, когда вторая нога отделилась и упала на скользкую от крови палубу им под ноги. На сей раз Хэлу не было даровано благословение беспамятства. Он вытерпел всю боль, причиненную ножом и пилой. Тома переполняли страх, благоговение и странная гордость, когда он наблюдал, как отец борется с болью и сдается, когда уже не осталось сил терпеть. Но и тогда он пытался кричать потише.

Наконец Том смог наклониться к нему, приблизить губы на дюйм к уху и прошептать:

— Все позади, отец. Все позади.

Невероятно, но отец услышал и понял.

Он попытался улыбнуться, и эта его улыбка была самым страшным.

— Спасибо.

Губы Хэла сложились, чтобы произнести это слово, но из измученного горла не вырвалось ни звука. От слез все перед Томом затуманилось, но он справился с собой и поцеловал отца в губы. Он не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни так делал.

Хэл не попробовал отвернуться, чтобы избежать этого поцелуя.

Когда Том вышел на палубу, к нему торопливо направился Нед Тайлер.

— Как отец? — спросил он.

— Жив, — ответил Том, но, видя озабоченность Неда, сжалился: — Насколько можно ожидать, все хорошо. Но сказать точно нельзя будет еще несколько дней. Доктор Рейнольдс говорит, он должен отдыхать.

— Хвала Господу хотя бы за это, — сказал Нед и вопросительно посмотрел на Тома.

Несколько мгновений Том не понимал, чего он ждет. И вдруг сообразил: Нед ждет приказов. Том внутренне сжался. Он слишком устал и не был настолько уверен в себе, чтобы принять ответственность, которую на него возлагали.

Потом он с усилием собрался.

— Наша первая задача — доставить раненых на борт, чтобы мистер Рейнольдс мог им помочь.

— Есть, мистер Кортни.

Нед с нескрываемым облегчением повернулся, чтобы отдать приказы. Том поразился тому, как легко это произошло. Он больше не мастер Том, а мистер Кортни.

Командование кораблем естественным образом переходило к нему, сыну Хэла. Ему всего семнадцать, и у него нет никакого официального звания, но это не военный корабль, а Том уже не раз доказывал, что у него есть голова на плечах и что он может постоять за себя в любом бою.

Офицерам и матросам он нравился. Бесспорно.

Если Нед Тайлер признал его право командовать, признают и все на борту «Серафима».

Он попытался понять, чего хотел бы от него отец, хотя инстинкты гнали его обратно к постели Хэла, остаться там, пока отец не окрепнет настолько, что сможет сам о себе позаботиться. Но Том понимал: доктор Рейнольдс и его помощники лучше сумеют помочь отцу выздороветь.

Быстро соображая, он приказал Неду обезопасить «Серафим» и заняться обычными делами, связанными с управлением судном, а потом сказал:

— Оставляю корабль на вас, мистер Тайлер. — Слова, которые он так часто слышал от отца, легко сорвались с его губ. — Я отправляюсь на берег, принять команду там.

— Есть, сэр, — ответил Нед.

Вместе с Аболи Том вернулся в крепость. Здесь было восстановлено некое подобие порядка, но Андерсон и его люди все еще занимались грабежом. В центре двора громоздилась груда добра, вокруг толпилось множество моряков, добавлявших к ней все новые тюки и ящики.

— Капитан Андерсон, — окликнул Том, — три или четыре сотни врагов удрали в лес. Многие из них вооружены. Я хочу предотвратить контратаку.

Андерсон смотрел на него, не веря своим глазам, а Том решительно продолжал:

— Пожалуйста, передайте команду своему лучшему офицеру, пусть зарядят вражеские пушки шрапнелью и повернут так, чтобы выстрелы накрывали край леса.

Лицо Андерсона стало грозным и еще больше покраснело. Все, кто были поблизости и слышали слова Тома, прекратили свои занятия и стояли в ожидании.

— Затем, пожалуйста, перекройте ворота баррикадой, чтобы отразить нападение, — продолжал Том. Ростом он не уступал Андерсону и смотрел тому в глаза не мигая.

Андерсон долго глядел на него; казалось, он не станет выполнять приказ. Но вот он дрогнул, взглянул на открытые ворота и на своих замерших в беспорядке людей.

— Мистер Макнотон! — взревел он излишне громко: помощник стоял всего в пяти шагах от него. — Пятьдесят человек — сооружать баррикаду в воротах, сто человек — к захваченным пушкам. Зарядите их шрапнелью и прикрывайте подходы к крепости.

Он снова повернулся к Тому.

— Осталось всего час-два до темноты, — продолжал Том. — Очистим лес от беглецов на рассвете.

Он взглянул на ряды обнаженных пленников, все еще сидевших в пыли.

— По соображениям человечности я хочу, чтобы этим людям вернули одежду и напоили их. Потом можно перевести их в казематы крепости. Сколько раненых?

— Не знаю.

Андерсон виновато посмотрел на Тома, и краска начала сходить с его лица.

— Пусть ваш писец составит список погибших. Раненых переправить на борт, там о них позаботится врач.

Том быстро осмотрелся и увидел Бен-Абрама, арабского лекаря, который по-прежнему занимался ранеными.

Кто-то сообразил дать ему четверых помощников из числа пленных.

— Мертвых похороним завтра, пока они не начали отравлять воздух. У мусульман существует строгий ритуал погребения мертвых. Хоть они и пираты, следует уважать их обычаи.

Том работал с Андерсоном много позже захода солнца. При свете горящих факелов они восстановили порядок, обезопасили крепость от нападения и приставили к добыче сильную охрану. К тому времени Том валился с ног от усталости.

Неглубокая рана на бедре, нанесенная аль-Ауфом, горела, болела каждая мышца тела.

— Все теперь в безопасности, Клиб. Об остальном можно позаботиться завтра. Ты должен отдохнуть.

Аболи появился рядом с Томом как из-под земли.

— Есть одно дело, которое не может ждать до завтра.

Том прошел к воротам, где все еще лежал Большой Дэниел.

Вдвоем они завернули большое тело в обрывок паруса, и одна из команд носильщиков отнесла его на берег.

Уже заполночь Том пошатываясь спустился по трапу к каюте на корме «Серафима». Рядом с койкой, на которой лежал Хэл, сидел один из помощников врача.

Том сказал:

— Я за ним присмотрю.

Он отослал помощника и упал на жесткую палубу. Дважды за ночь его будили стоны отца. Один раз Том дал ему воды, — отец просил пить, потом держал оловянную миску, куда отец помочился. Юношу глубоко тревожило то, что Хэл стал беспомощным, как младенец. Но утомление и жалость отступили перед удовлетворением от сознания того, что он может помочь отцу.

Том окончательно проснулся перед рассветом, и на одно ужасное мгновение ему показалось, что отец ночью умер, но когда он коснулся щеки Хэла, она была теплой. Том поднес к губам отца стальное зеркало для бритья и с облегчением увидел, как затуманилась поверхность. Дыхание Хэла все еще отдавало ромом, но он был жив.

Том хотел остаться с ним, но знал, что отец ожидал бы от него другого. Он оставил Хэла под присмотром лекарского помощника и еще до восхода солнца вернулся вместе с Аболи на берег.

Было по-прежнему очень много дел. Мастеру Уэлшу и писцу с «Йомена» Том приказал составить перечень захваченной добычи. Андерсон присматривал за упаковкой сокровищ и запечатывал ящики, которые переносили на берег и оставляли под охраной доверенного офицера и вооруженных матросов.

Затем Том послал за Бен-Абрамом. Старик выглядел утомленным, и Том подумал, что он совсем не спал.

— Я знаю ваш обычай хоронить мертвых до захода солнца на второй день.

Бен-Абрам кивнул.

— Ты знаешь наши обычаи не хуже языка.

— Сколько мертвых?

Бен-Абрам помрачнел.

— Триста сорок три — это те, кого я успел сосчитать.

— Если поручишься за благоразумие ваших людей, я прикажу освободить пятьдесят из них, чтобы они выкопали могилы.

Бен-Абрам выбрал место для погребения в дальнем углу старинного мусульманского кладбища и поставил своих людей на работу. В мягкой песчаной почве могилы копали быстро.

Еще до полудня тела, завернутые в чистую, белую хлопчатую ткань, вынесли из крепости. Безголовый труп аль-Ауфа уложили в центре длинного ряда тел в мелкую могилу и забросали землей. Бен-Абрам прочел мусульманскую молитву для мертвых, потом отыскал на берегу Тома.

— Призываю на тебя милость Аллаха за твое милосердие. Без него никто из мертвых не смог бы войти в райские сады. Пусть тот, кто однажды убьет тебя, будет к тебе столь же снисходителен.

— Спасибо, отец, — мрачно ответил Том. — Но на этом мое милосердие иссякает. Живые должны ответить за преступления.

Он оставил старика и пошел туда, где во главе трехсот вооруженных людей стояли Уил Уилсон и Аболи. В эти три сотни входили и пленники, освобожденные из темниц аль-Ауфа.

— Хорошо, — сказал Том. — Займемся теми, кто сбежал из крепости.

Дул ровный муссон, и Том послал небольшие группы поджигать восточный край леса. Огонь занялся сразу, пламя пожирало подлесок, поднимая облака густого черного дыма.

Арабов, которые прятались в лесу, огонь выгнал оттуда.

Когда они выбежали из-под деревьев, желание сражаться у них уже исчезло. Они бросали оружие, умоляя о милосердии, и их уводили к их товарищам. К исходу второго дня почти все беглецы были пойманы и заключены в камеры крепости.

— Пресная вода на острове — только в дождевых цистернах крепости, — сказал Том Андерсону, когда на закате они встретились на берегу. — Если мы кого-то и упустили, завтра до полудня они сдадутся или умрут от жажды.

Андерсон разглядывал мальчика, который быстро становился мужчиной. Лицо Тома почернело от сажи костров, рубашку пятнала кровь, потому что кое-кто из арабов все же предпочел бой сомнительной милости неверных. Но, несмотря на усталость, в развороте широких плеч Тома читалась уверенность, а его голос звучал по-новому властно. Андерсон заметил, что все не задумываясь подчиняются его приказам. «Клянусь Богом, — подумал он, — щенок за одну ночь стал бойцовым псом. У него внешность и манеры отца. Не хотел бы я быть его противником».

И больше не думая о своем старшинстве, он без колебаний доложил:

— Писцы закончили перечень призов. Ручаюсь, он удивит вас. Меня определенно удивил. Одного золота по самым скромным оценкам три лакха.

— Пожалуйста, проследите, чтобы его разделили на четыре равные части, — сказал Том. — Эти части послать на четыре корабля, включая «Овечку».

Андерсон удивился.

— Неужели сэр Генри не захочет, чтобы золото было у него под присмотром? — спросил он.

— Капитан Андерсон, нас ждет долгое плавание в Англию, и опасно оставлять все золото в одном месте. Если нам не повезет и мы потеряем один корабль, то на нем может оказаться все золото. А если разделим приз, то лишимся только четвертой его части.

«Почему я сам об этом не подумал?» — удивился Андерсон и неохотно сказал:

— Вы сообразительный… — Он едва не сказал «малый», но спохватился, что отныне это неуместно.

— Я распоряжусь, мистер Кортни.

— У нас тридцать шесть раненых, пять из них — серьезно. Я хочу построить для них на берегу удобное убежище. Плотники сколотят им койки. Теперь о наших мертвых. — Том посмотрел на восемь завернутых в парусину трупов, лежавших в тени рощи. — Их нужно перевезти на «Минотавр». В море похороним их как полагается. Завтра при первом свете «Минотавр» уйдет на глубокую воду. Вы можете провести службу, капитан Андерсон?

— Для меня это будет честью.

— Я прикажу мистеру Уэлшу выдать Аболи из запасов «Серафима» бочонок бренди, чтобы сохранить голову аль-Ауфа.

Когда Том вошел в кормовую каюту, Хэл пошевелился на койке и прошептал:

— Это ты, Том?

Том быстро склонился к нему.

— Отец, как хорошо, что ты очнулся. Последние три дня ты был без сознания.

— Три дня? Так долго? Расскажи, что произошло за эти дни.

— Мы победили, отец. Благодаря вашей жертве мы захватили крепость. Аль-Ауф мертв. Аболи положил его голову в бочонок с бренди. А еще мы захватили в крепости несметные сокровища.

— Где Дориан?

При этом вопросе Том перестал радоваться. Он посмотрел в лицо отцу. Бледное, словно посыпанное мукой, под глазами большие темные тени.

— Дориана здесь нет.

Шепот Тома прозвучал не громче голоса отца. Хэл смежил веки, и Том подумал, что он снова потерял сознание. Оба долго молчали. Но, когда Том начал подниматься, Хэл снова открыл глаза и повернул голову.

— Где он? Где Дориан?

— Аль-Ауф продал его в рабство, но я не знаю, куда его увезли. Куда-то на материк.

Хэл хотел сесть, но не нашел в себе сил оторвать плечи от тюфяка.

— Помоги мне, Том. Помоги встать, я должен выйти на палубу. Надо приготовить корабль к походу. Мы должны найти Дориана.

Том протянул руку, чтобы удержать отца, и подумал: «Он не знает. — Печаль грозила затопить его. — Как ему сказать?»

— Давай, парень. Помоги мне. Я слаб, как новорожденный теленок.

— Отец, ты не сможешь встать. Тебе отняли обе ноги.

— Не говори вздор, Том. Ты испытываешь мое терпение.

Отец пришел в такое возбуждение, что Том испугался, как бы он не навредил себе. Доктор Рейнольдс предупредил, что от резких движений могут разорваться швы и кровотечение возобновится. «Надо убедить его, ради его же блага».

Том наклонился над отцом и отбросил легкое хлопчатобумажное покрывало с нижней части его тела.

— Прости, отец. Я должен тебе показать.

Очень осторожно он просунул руку под плечи Хэла и приподнял его, чтобы он мог посмотреть на свои ноги.

На тюфяке лежали гротескно укороченные конечности в повязках, на которых бурыми пятнами засохла кровь. Хэл долго смотрел на них, потом снова упал на тюфяк. Минуту Том думал, что отец опять потерял сознание. Но потом увидел, как из-под закрытых век отца показались слезы. Это для него было уже слишком. Он не мог смотреть, как плачет отец. Нужно его оставить, пусть сам примирится со своей участью. Том набросил покрывало на ужасные раны, на цыпочках вышел из каюты и неслышно притворил за собой дверь.

Когда Том вышел на палубу, его уже ждала шлюпка, чтобы перевезти на «Минотавр». Капитан Андерсон на юте негромко разговаривал с Уилом Уилсоном.

Том взглянул на восемь завернутых в парусину тел. Каждое лежало на собственной решетке, к ногам каждого савана было привязано большое круглое ядро. Том узнал Дэниела Фишера по росту — по сравнению с его трупом остальные казались карликами.

— Мистер Уилсон, пожалуйста, начинайте движение и введите корабль в проход.

Черные паруса «Минотавра» подходили для этого траурного плавания. Корабль вышел из залива и двинулся на запад. Постепенно вода под килем из бирюзово-зеленой на отмели превратилась в царский пурпур океанских глубин.

— Пожалуйста, мистер Уилсон, корабль в дрейф.

«Минотавр» повернулся носом к ветру, и Андерсон начал произносить звучные слова погребальной службы.

— Из бездны воззвал я к тебе…

Ветер скорбно шумел в снастях; Том, обнажив голову, стоял у грот-мачты и думал, как много потерял за последние дни: отца, брата и дорогого друга.

— И бездне мы предаем тела.

У каждой решетки стоял матрос. Они одновременно подняли решетки, и тела в саванах скользнули за борт и ногами вперед ушли в воду; их сразу утянули вниз тяжелые железные ядра.

Уил Уилсон кивнул пушкарям, стоявшим наготове у пушек, и в облаке порохового дыма прогремел первый выстрел салюта.

— Прощай, Большой Дэнни. Прощай, старый друг, — прошептал Том.

В тот же вечер Том сидел у постели отца и негромко рассказывал ему о событиях дня. Он не был уверен, что Хэл понимает все, что он ему говорит, потому что отец не делал никаких замечаний и как будто погрузился в беспамятство. Однако, говоря, Том чувствовал себя ближе к нему по духу, и это помогало ему справиться с одиночеством старшинства, с тягостным бременем, которое он ощутил впервые в жизни.

Когда он наконец замолк и собрался уйти на свой тюфяк на палубе, Хэл ощупью нашел его руку и слабо пожал.

— Ты хороший парень, Том, — прошептал он, — вероятно, лучший из всех из них. Хотел бы я…

Он замолчал и выпустил руку Тома. Голова его повернулась, и он негромко захрапел. Том так и не узнал, чего хотел бы его отец.

Через несколько дней Том заметил, что к отцу постепенно, мало-помалу возвращаются силы. Он мог теперь дольше сосредоточиваться на рассказах Тома, прежде чем терял сознание.

Через неделю Том мог спрашивать у него совета и получать разумный ответ. Однако когда он спросил доктора Рейнольдса, скоро ли отец наберется достаточно сил, чтобы выдержать плавание в Англию, врач покачал головой.

— Через три дня — это будет четырнадцатый день после ампутации — я смогу убрать швы. Даже отплыв через месяц, вы все равно подвергнете его серьезному риску, особенно если попадем в бурю. Ради безопасности следовало бы подождать два месяца. Ему нужно время, чтобы окрепнуть.

Том отправился на поиски Андерсона и обнаружил, что тот присматривает за погрузкой захваченного тяжелого груза.

— Капитан Андерсон, я обсудил с отцом судьбу арабских пленных.

— Надеюсь, он не собирается их отпустить? Они пираты, это очевидно. Они убили сотни честных моряков.

— Мы не можем их освободить, — согласился Том. — Помимо иных соображений, это создаст опасный прецедент. Нельзя выпускать на морские линии такую стаю тигровых акул.

— Рад это слышать, — сказал Андерсон. — Веревочная петля — вот их последний пункт назначения.

— По последним подсчетам у нас их пятьсот тридцать пять. Это уйма веревки, капитан Андерсон, и я сомневаюсь, чтобы наших реев хватило на всех повешенных.

Андерсон затянулся трубкой и задумался о проблеме казни такого количества людей.

— С другой стороны, на невольничьем рынке они стоят не меньше тридцати фунтов за голову, а может, и больше, — заметил Том.

Андерсон смотрел на него, выпучив голубые глаза. Он об этом не подумал.

— Клянусь кровью Христовой, они этого заслуживают. Но продавать их на Занзибаре нельзя, — сказал он наконец. — Султан не позволит продавать на своих рынках мусульман. Нас в таком случае ожидает новая война.

— Зато у голландцев нет таких предрассудков, — сказал Том. — И они всегда ищут рабов на коричные плантации Цейлона.

— Вы правы, — радостно прищелкнул языком Андерсон. — До Цейлона и обратно пять тысяч миль, но ветер попутный, а тридцать фунтов за голову окупят такой крюк.

Он быстро подсчитал в уме.

— Святые небеса, да это примерно шестнадцать сотен фунтов!

Он снова помолчал, подсчитывая свою долю от этой сделки, потом улыбнулся.

— В крепости аль-Ауфа найдется довольно цепей для всех его людей. В этом есть своя справедливость.

— По словам доктора Рейнольдса, мой отец еще два месяца не будет в силах перенести плавание. Я предлагаю вам погрузить пленных на «Йомен» и отвезти их в Коломбо. Там вы продадите их губернатору ВОК и вернетесь сюда к нам. Тем временем я отправлю захваченную дау на юг, к островам Глориетты, чтобы привести «Овечку». В Англию вернемся в конвое. При попутном ветре и милостью Божией мы сможем еще до Рождества бросить якорь в Плимуте.

На следующий день арабов погрузили на борт «Йомена». Потребовались кузнецы со всех кораблей, чтобы заковать в кандалы длинную цепочку пленников. Их сковали по десять человек и повели на берег.

Том вместе с Рейнольдсом в крытом пальмовыми листьями лазарете, который разбили под деревьями, навещал раненых моряков, надеясь немного подбодрить их. Двое уже умерли: их раны загноились, и началась страшная газовая гангрена, но четверо достаточно поправились, чтобы вернуться к своим обязанностям на корабле, и доктор Рейнольдс считал, что скоро к ним присоединятся и остальные.

Том вышел из лазарета и остановился, глядя на пленников, которые плелись к поджидающим их шлюпкам. Он испытывал некоторую неловкость при мысли о том, что отправляет этих людей в пожизненное рабство. Голландцы не самые мягкие хозяева — Том помнил, что рассказывали ему отец, Большой Дэниел и Аболи о своем пребывании в голландской крепости на мысе Доброй Надежды. Но он утешал себя тем, что не один принял такое решение: отец согласился и властью, данной ему королевской лицензией, подписал распоряжение об их отправке, а капитан Андерсон определенно радовался дополнительной прибыли. В конце концов, это ведь кровожадные пираты. Том подумал о маленьком Дориане, обреченном на такую же участь, и его жалость к пленникам растаяла.

Тем не менее он поспорил со старшими и убедил отца и капитана Андерсона исключить из числа приговоренных к рабству женщин и детей. Этих несчастных оказалось пятьдесят семь, в их числе — младенцы всего нескольких месяцев от роду. А среди женщин некоторые были на последних месяцах беременности.

Пять из них предпочли последовать за мужьями в рабство, нежели расстаться с ними. Остальные останутся в крепости, пока не найдется корабль, который перевезет их на Занзибар.

Том уже хотел отвернуться, когда увидел среди пленников знакомое лицо и серебряную бороду Бен-Абрама.

— Приведите ко мне этого человека, — крикнул он охранникам, и те вывели араба из рядов и потащили к Тому.

— Чтоб вы лопнули, — отругал их Том. — Он старик. Обращайтесь с ним вежливо.

Потом он обратился к Бен-Абраму:

— Как такой человек, как ты, оказался с аль-Ауфом?

Бен-Абрам пожал плечами.

— О больных надо заботиться везде, даже в шайке преступников. Когда ко мне обращался человек с просьбой о помощи, я никогда не спрашивал, добрые или злые дела он творит.

— Значит, ты лечил франкских пленников аль-Ауфа не хуже, чем истинных верующих? — спросил Том.

— Конечно. Такова воля Аллаха, Всемилостивейшего.

— Ты заботился о моем брате? Утешал его?

— Он славный мальчик, твой брат. Я делал для него что мог, — ответил Бен-Абрам. — Но Аллах свидетель, меньше, чем я хотел бы.

Том поколебался: ему предстояло нарушить приказ отца. Тем не менее он принял решение.

— Этим ты заслужил свободу. Я отправлю тебя на Занзибар с женщинами и детьми. — Он повернулся к охранникам. — Пусть с этого человека снимут цепи, потом снова приведите его ко мне. Он не поплывет на Цейлон с остальными разбойниками.

Когда Бен-Абрам, освобожденный от цепей, вернулся, Том отправил его помогать врачу в импровизированный лазарет под пальмами.

На следующее утро ушел «Йомен», нагруженный живым товаром, и Том с берега смотрел ему вслед, пока корабль не исчез на восточном горизонте. Он знал, что капитан Андерсон излишне оптимистичен, рассчитывая за два месяца пересечь Индийский океан до Цейлона и вернуться.

— Чем дольше он будет отсутствовать, тем больше времени будет у отца, чтобы поправиться, — прошептал Том, складывая подзорную трубу, и подозвал шлюпку.

И как только вошел в каюту на корме, сразу понял, что отцу хуже, чем было несколько часов назад, когда он его оставил.

В каюте стоял тяжелый запах болезни, Хэл был беспокоен, его лицо раскраснелось. Он снова впал в беспамятство и начал бредить:

— По мне ползают крысы. Черные крысы, мохнатые…

Он замолчал, потом закричал и начал бить кого-то невидимого. В панике Том отправил шлюпку на берег за доктором Рейнольдсом.

Потом наклонился к отцу и коснулся его лица. Кожа была такой горячей, что он удивленно отнял руку. Аболи принес холодной воды, и они сняли с похудевшего Хэла — жар пожирал его плоть — простыни. Когда открылись обрубки ног, в каюте сильнее запахло разложением, так что Тома едва не стошнило.

— Пусть врач поторопится! — крикнул он и услышал, как его приказ передают на шлюпку. Аболи и Том обмыли сжигаемое лихорадкой тело и обернули его влажной тканью, чтобы сбить жар. Том почувствовал облегчение, когда наконец по коридору прошел доктор Рейнольдс и торопливо подошел к Хэлу. Он снял повязки.

Зловоние в каюте сразу стало сильнее.

Том стоял за врачом и с ужасом смотрел на обрубки отцовских ног. Они распухли и приобрели лилово-красный цвет, черные стежки швов почти скрылись в распухшей плоти.

— Ага, — проговорил доктор Рейнольдс и наклонился вперед, принюхиваясь к ранам, как гурман ловит аромат хорошего кларета. — Отлично созрели. Можно снять швы.

Он закатал рукава и попросил принести оловянную миску.

— Подставь под обрубкок, — сказал он Тому. — А ты держи его крепче, — велел он Аболи, который наклонился над Хэлом и мягко взял за плечи своими большими руками.

Рейнольдс крепко взялся за конец одной сделанной из кишки нити, торчавшей из алых краев раны, и потянул. Хэл напрягся и закричал, на его лбу выступил пот. Черная струна выскользнула из раны, и оттуда хлынул поток зелено-желтого гноя, густого, как масло; он полился в миску. Хэл упал на подушки и потерял сознание.

Рейнольдс взял у Тома миску и снова принюхался к гнойным выделениям.

— Отлично. Гной доброкачественный, ни следа гангрены.

Том стоял с ним рядом, пока он по одной вытаскивал из воспаленной, разбухшей плоти нити. За каждой следовала небольшая струйка гноя и остатки разложившихся кровеносных сосудов, застрявшие в узле на конце нити. Рейнольдс бросил все это в миску. Закончив, он снова перевязал обрубки ног чистой тканью.

— Разве не нужно сначала обмыть ноги? — почтительно спросил Том.

Рейнольдс решительно покачал головой.

— Пусть залечиваются в гное. Безопасней предоставить все природе без лишнего вмешательства, — строго сказал он. — Шансы твоего отца на выздоровление значительно увеличились, и через несколько дней я удалю главные швы, которые держат кожные лоскуты культей.

Ночью отец спал гораздо спокойнее, а к утру жар и воспаление заметно уменьшились.

Три дня спустя Рейнольдс удалил остальные швы. Он ножницами перерезал черные нити и щипцами с рукоятями из слоновой кости вытащил из истерзанной плоти остаток нитей.

Через два дня Хэл уже мог сидеть, опираясь спиной на подушку, и заинтересованно слушал рассказы Тома о текущих событиях.

— Я послал захваченную дау на юг к Глориеттам, чтобы привести «Овечку». Она присоединится к эскадре самое позднее через две недели, — сказал Том отцу.

— Я буду рад снова видеть ее и богатый груз чая под защитой наших пушек, — ответил Хэл. — Без защиты она там очень уязвима.

Оценка Тома оказалась точной, и ровно четырнадцать дней спустя два корабля: маленькая дау и почтенная «Овечка» — миновали проход и снова бросили якорь в лагуне Флор-де-ла-Мар.

Том приказал привести Мустафу, капитана дау, и его пребывавший в постоянном ужасе экипаж; все они с захвата «Минотавра» сидели в казематах крепости. Когда их привели, они упали на колени на белый береговой песок, считая, что пришел час их казни.

— Я не верю, что вы виновны в пиратстве, — сказал Том, чтобы унять их страх.

— Аллах свидетель, ты говоришь правду, почтенный, — с жаром согласился Мустафа и коснулся лбом песка.

А когда поднял голову, его лоб, как сладкая булочка сахаром, был облеплен белыми песчинками.

— Я вас освобожу, — сказал Том, — но на одном условии. Вы должны отвезти пассажиров в порт Занзибара. Глава этих пассажиров, как и ты, — честный человек и сын пророка. А пассажиры — женщины и дети из крепости аль-Ауфа.

— Да будет на тебе благословение Аллаха, мудрый и великодушный!

Мустафа снова поклонился, и слезы радости оросили его бороду.

— Однако, — прервал изъявления его благодарности Том, — я не сомневаюсь, что ты приплыл сюда купить у аль-Ауфа товары и что ты знал: это добыча пиратов, обагренная кровью невинных людей.

— Призываю Господа в свидетели, я этого не знал! — страстно воскликнул Мустафа.

Том наклонил голову набок и выжидательно посмотрел в небо. Через минуту он сухо сказал:

— Господь не торопится ответить на твой зов. Поэтому я налагаю на тебя штраф — шестьдесят пять тысяч золотых динаров. По замечательному совпадению именно такую сумму мы обнаружили в сундуке, обыскивая твой корабль. — Мустафа взвыл от такой вопиющей несправедливости, а Том отвернулся от него и сказал охране: — Освободите их. Отдайте им дау, и пусть уходят. Они возьмут с собой женщин и детей. Арабский врач Бен-Абрам тоже отправится с ними, но сначала пошлите его ко мне.

Когда Бен-Абрам пришел, Том отвел его в конец белого песчаного пляжа, где они могли попрощаться без посторонних.

— Мустафа, хозяин дау, согласился отвезти тебя на Занзибар, когда поплывет туда. — Том показал на суденышко, стоявшее в лагуне. — Сейчас на борт поднимаются женщины и дети из гарнизона.

Они видели, как перевозят женщин, прижимающих к себе младенцев и жалкие пожитки.

Бен-Абрам серьезно кивнул.

— Благодарю тебя, но истинную награду ты получишь от Аллаха. Ты молод, но будешь расти и станешь сильным человеком, облеченным большой властью. Я видел, как ты сражаешься. Тот, кто в одиночку сумел одолеть аль-Ауфа, поистине воин.

И он снова кивнул, вспоминая этот подвиг.

— То, как ты обращался с теми, кто слабее тебя: с женщинами и детьми, — показывает, что в тебе есть не только сила, но и милосердие, и это сделает тебя великим.

— Ты тоже человек с большим сердцем, — сказал Том. — Я смотрел, как ты заботишься о больных и раненых, даже о тех, кто не следует учению вашего пророка.

— Бог велик, — провозгласил Бен-Абрам. — В его глазах мы все достойны милосердия.

— Даже малые дети.

— Особенно малые дети, — согласился Бен-Абрам.

— Поэтому, отец, ты расскажешь мне все, что утаил о моем младшем брате.

Бен-Абрам застыл и посмотрел на Тома, но тот ответил ему прямым взглядом, и Бен-Абрам опустил глаза.

— Ты знаешь имя человека, который купил моего брата у аль-Ауфа, — настаивал Том. — Ты знаешь, как его зовут.

Бен-Абрам погладил бороду и посмотрел на море. Наконец он вздохнул.

— Да, — сказал он тихо. — Я знаю его имя, но он могущественный человек, царской крови. Я не могу предать его. Вот почему я скрыл от тебя его имя, хотя сочувствую твоей утрате.

Том молчал, предоставляя старику бороться с совестью и чувством долга. Потом Бен-Абрам сказал:

— Ты сам знаешь, кто он.

Том удивленно посмотрел на него.

— Вы захватили один из его кораблей.

Лицо Тома прояснилось.

— Аль-Малик! — воскликнул он. — Принц Абд Мухаммад аль-Малик?

— Я не назвал имя, — сказал Бен-Абрам. — Я не предал принца.

— Значит, лакх рупий, который мы нашли на борту его дау, действительно плата за моего брата, как мы и подозревали?

— Я не могу сказать, что это правда, — погладил бороду Бен-Абрам. — Но и что это неправда, сказать не могу.

— Мы с отцом считали, что это так, но я не понимал, как Дорри могли отправить с Флор-де-ла-Мара раньше, чем плата прибыла на остров. Мне в голову не приходило, что аль-Ауф поверит кому-нибудь настолько, что отошлет ценного раба, не получив предварительно плату.

Старик ответил:

— Принц самый влиятельный человек во всей Аравии после своего старшего брата, калифа. Аль-Малик не может сосчитать свои корабли и свое золото, воинов и верблюдов, рабов и жен. Слава его гремит от могучей реки Нил до пустынь на севере, до царства Великих Моголов на востоке, до запретных лесов Африки на западе, а на юге до самых земель Монаматапы.

— Ты говоришь, аль-Ауф поверил ему в долг на лакх рупий? — спросил Том.

— Я говорю, что аль-Ауф не верил ни одному живому человеку, кроме принца Абд Мухаммада аль-Малика.

— Когда ты уплывешь отсюда, Бен-Абрам, вернешься ли ты в Ламу, где правит аль-Малик?

— Вернусь, — подтвердил старик.

— Может, ты снова увидишь моего брата?

— Это в руках Господа.

— Если Бог будет так милостив, доставишь послание моему брату?

— Твой брат — мальчик очень красивый и смелый. — Бен-Абрам улыбнулся своим воспоминаниям. — Я называл его «мой маленький рыжий львенок». За твою доброту и из любви к этому ребенку я передам ему твое послание.

— Скажи моему брату, что я выполню страшную клятву, которую дал ему. Я буду помнить эту клятву даже в свой смертный час.

Дориан сидел на тюфяке на каменном полу. Воздух в камеру проходил через узкую амбразуру в стене напротив. Легкий порыв муссона долетал до него, делая жару сносной.

Прислушиваясь, он различал голоса пленников в других камерах; их бормотание временами прерывали оскорбительные крики арабских стражников или ожесточенные споры друг с другом. Они были как собаки, посаженные в слишком тесные клетки; в такую жару агрессивные от природы, свирепые моряки становились просто смертельно опасными. Только вчера Дориан слышал звуки страшной драки: в соседней камере кого-то задушили, а остальные узники подбадривали и приветствовали убийцу. Дориан содрогнулся и вновь занялся делом, которое придумал себе, чтобы преодолеть однообразие плена. Многие из тех, кто сидел в этой камере до него, оставили на стенах из мягкого камня свой след.

— Может, когда-нибудь Том найдет здесь мое имя и узнает, что тут было, — говорил он себе, царапая камень.

Накануне утром на него надели цепи.

Вначале обходились без цепей, но вчера его застали за тем, что он пытался пролезть в узкое окно на противоположной стене.

Тридцатифутовая пропасть за окном не пугала Дориана, и он сумел протиснуть в проем торс, но позади послышались тревожные крики, тюремщики схватили его за ноги и втащили в камеру.

Они держали, он бился, как рыба на крючке.

— Аль-Ауф не пощадит нас, если неверный поранится. Принесите цепи для рабов.

Кузнец подогнал кандалы по маленьким лодыжкам.

— Убедитесь, что кандалы не натирают. Аль-Ауф убьет того, кто повредит его белую кожу или тронет хоть один волос на рыжей голове.

Если не считать ножных кандалов, обращались с Дорианом сочувственно и с уважением. Каждое утро вопреки его протестам две женщины в чадрах выводили его во двор. Они раздевали его, втирали в кожу масло, а потом купали в цистерне для дождевой воды. На борту корабля Дориан месяцами обходился без мытья — для такой роскоши нет пресной воды; к тому же все моряки знают, что слишком частое мытье лишает кожу природного жира и потому вредно для здоровья. Мусульмане были необыкновенно привержены телесной чистоте, и Дориан видел, что они пять раз в день моются, прежде чем начинать молитвенный ритуал; так что, хоть это и вредило здоровью, он смирился с ежедневным омовением. Он даже приветствовал это нарушение скуки плена, и с каждым разом ему становилось все труднее выражать свой протест.

Изредка он предпринимал неуверенные попытки укусить женщин, особенно когда те трогали самые укромные части его тела. Но они скоро научились предвидеть его поведение и с веселым смехом уклонялись от нападений. Они непрерывно удивлялись, расчесывая ему волосы и укладывая их локонами. Грязную оборванную одежду ему заменили чистым белым одеянием.

Во всех остальных отношениях о Дориане заботились так же хорошо. Поверх пальмовых листьев тюфяка набросили мягкую, замечательно выделанную овчину. Под голову дали шелковую подушку; ночью темноту в его камере разгоняла масляная лампа. Рядом с ним всегда стоял кувшин с водой: испаряясь через пористую глину, она создавала в камере прохладу. Женщины трижды в день кормили его, и хотя сначала он поклялся назло им уморить себя голодом, запахи пищи оказались слишком большим искушением для аппетита подростка.

Хотя Дориану трудно было выносить одиночество, он понимал, что должен быть благодарен за то, что его не поместили в одну из переполненных камер коридора.

Отец и Том предупреждали его, что может случиться с красивым мальчиком, если он окажется во власти низких, порочных взрослых мужчин.

Длины цепи хватало лишь на то, чтобы достичь подоконника под амбразурой, и хотя Дориан мог подняться к окну и выглянуть наружу, повторить попытку бегства он не мог. И когда не царапал свое имя на стене, часами смотрел на лагуну, где стоял флот аль-Ауфа. Он мечтал увидеть на горизонте белые топсели «Серафима».

— Том придет, — каждое утро обещал он себе, рассматривая светлеющий океан.

По вечерам он смотрел, как горизонт исчезает в винно-пурпурных тенях ночи, и подбадривал себя теми же словами: «Том обещал, а он всегда держит слово. Он придет завтра. Я хорошо это знаю». Каждые несколько дней тюремщики отводили его к Бен-Абраму. Мусульманский врач прозвал Дориана Львенком, и это ему подходило. Тюремщики научились опасаться его так же, как женщины, и с облегчением передавали его Бен-Абраму. Врач тщательно осматривал его от макушки до босых ног в поисках следов плохого обращения или побоев. Его особенно заботило, чтобы ножные кандалы не оставили следов на белой коже и чтобы Дориана хорошо кормили и заботились бы о нем.

— С тобой хорошо обращаются, маленький рыжий Львенок?

— Нет, меня каждый день бьют, — дерзко отвечал Дориан. — И жгут меня раскаленными железными иглами.

— Тебя хорошо кормят?

Бен-Абрам терпеливо улыбался его явной лжи.

— Мне дают есть червей и пить крысиную мочу.

— Ты расцветаешь на этой пище, — заметил Бен-Абрам. — Надо бы самому попробовать.

— У меня выпадают волосы, — возражал ему Дориан. — Скоро я облысею, и тогда аль-Ауф пошлет тебя на лобное место.

Дориан теперь знал, что мусульмане особенно ценят его волосы, но старик поддался на его ложь об облысении только один раз.

Теперь он снова улыбнулся и взъерошил роскошные пряди.

— Пойдем со мной, мой лысый Львенок.

Он взял Дориана за руку, и на этот раз мальчик не пытался вырваться. Из-за одиночества, которое он переносил тяжело, его неудержимо тянуло к этому доброму старику. И он пошел с ним в помещение для аудиенций, где их ждал аль-Ауф.

На этих встречах проводился особый ритуал представления Дориана перспективным покупателям. Пока они спорили и торговались, осматривали его волосы и нагое тело, Дориан стоял неподвижно, глядя на них с театральной гримасой ярости и ненависти, молча составляя самые оскорбительные фразы, какие позволял его арабский.

Во время переговоров неизменно наступал миг, когда покупатель спрашивал:

— Но говорит ли он на языке пророка?

Тогда аль-Ауф поворачивался к Дориану и приказывал:

— Скажи что-нибудь, дитя.

Дориан набирал полную грудь воздуха и произносил свою последнюю композицию:

— Пусть Аллах зачернит твое лицо и сгноит зубы в твоих кривых челюстях.

Или:

— Пусть он заполнит твои кишки червями и высушит молоко в вымени всех коз, которых ты взял себе в жены.

Покупателей после этого охватывал ужас.

Бен-Абрам уводил Дориана в камеру, по дороге строго выговаривая ему:

— Где такое прекрасное дитя научилось таким нехорошим словам?

Но глаза его в глубокой сети морщинок весело поблескивали.

Однако когда Дориан в последний раз вошел в помещение для аудиенций, он почувствовал, что атмосфера там совсем другая.

Человек, которому его показывали, не был грубым капитаном дау или толстым жирным купцом — это был принц.

Он сидел в центре комнаты на груде шелковых подушек и ковров, но спина у него была прямая, а вид властный и царственный. Хотя за ним в позах глубочайшего почтения сидели с десяток его приближенных, в этом человеке не было высокомерия. Он был величествен и полон достоинства. В семейной Библии в Хай-Уэлде был нарисован святой Петр, Камень. Сходство с этим человеком было столь разительным, что Дориан подумал: это один и тот же человек. Его охватило набожное благоговение.

— Приветствуй могучего принца аль-Малика, — сказал аль-Ауф, когда Дориан молча остановился перед этим воплощением христианского апостола.

Аль-Ауф с явной тревогой ждал слов Дориана: он беспокойно тянул себя за бороду.

— Прояви уважение к принцу, или я велю тебя высечь, — сказал он.

Дориан знал, что это пустая угроза: аль-Ауф никогда не позволит испортить безупречность его кожи, ведь это уменьшит его цену. Он продолжал с благоговением смотреть на человека перед собой.

— Поприветствуй же принца! — настаивал аль-Ауф.

Дориан почувствовал, что в присутствии аль-Малика стремление вести себя вызывающе покидает его. Он не раздумывая поклонился — низко и почтительно.

Аль-Ауф явно удивился, но решил увеличить свое преимущество. Он надеялся, что мальчик забудет о женщинах-козах и гнилых зубах.

— Говори с высокородным принцем! Приветствуй его на языке пророка, — приказал он.

Не рассуждая сознательно, Дориан вспомнил урок Уила Уилсона, полученный однажды в долгий день, когда корабль лежал в дрейфе. Уилсон пытался объяснить сходство ислама и христианской веры. И Дориан красивым мелодичным голосом прочел на память из Корана:

— Я такой же человек, как ты, но вдохновение открыло мне, что твой Бог — единственный Бог. Тот, кто желает встретиться с Господом, должен быть праведником.

Все в комнате затаили дыхание. Даже принц быстро наклонился вперед и восторженно посмотрел в чистые зеленые глаза Дориана.

Дориан упивался произведенным впечатлением. Ему всегда нравились театральные представления, которые мастер Уэлш организовывал в Хай-Уэлде и на борту корабля. В этих представлениях Дориан обычно исполнял женские роли.

Однако сегодняшнее представление удалось на славу.

В наступившей долгой тишине принц выпрямился и повернулся к человеку, сидевшему непосредственно за ним.

По его одежде Дориан понял, что это мулла, религиозный наставник, в исламе — то же, что священник.

— Объясни слова ребенка, — приказал принц.

— Это сто десятый стих восемнадцатой суры Корана, — неохотно признал мулла. Лицо у него было круглое и лоснилось от сытой жизни, большой живот лежал на коленях. Редкая бородка выкрашена хной. — Ребенок прочел стих точно, но ведь и попугая можно научить точно произносить слова, смысл которых ему не понятен.

— Что ты понимаешь под праведностью, дитя?

Уил Уилсон подготовил его к этому вопросу, и Дориан без колебаний ответил:

— Вера в истинного Бога и отказ от поклонения идолам, от обожествления людей, сил природы или в особенности себя.

Аль-Малик снова повернулся к мулле.

— Это слова попугая?

Святой человек был в замешательстве.

— Нет, господин. Это поистине мудрые слова.

— Сколько тебе лет, дитя?

Аль-Малик устремил на Дориана проницательный взгляд темных глаз.

— Одиннадцать, почти двенадцать, — гордо ответил Дориан.

— Ты мусульманин?

— Я скорее позволю, чтобы мой нос съела проказа, — ответил Дориан. — Я христианин.

Ни принца, ни муллу такой откровенный протест не рассердил. Они так же решительно отвергли бы подозрения в вероотступничестве.

— Иди сюда, мальчик, — ласково сказал аль-Малик, и Дориан подошел к нему. Принц протянул руку и взял прядь вымытых блестящих волос. Дориан терпеливо подчинился. Принц пропустил его волосы через пальцы.

— Поистине волосы самого пророка, — негромко сказал он.

Все в комнате хором сказали:

— Хвала Аллаху.

— Можешь отослать его, — сказал принц аль-Ауфу. — Я видел достаточно, и нам надо поговорить.

Бен-Абрам взял Дориана за руку, и они направились к выходу.

— Сторожите его бдительно, — сказал принц им вслед, — но обращайтесь с ним хорошо.

Бен-Абрам сделал жест уважения и покорности, прикоснувшись к губам и сердцу, и отвел Дориана назад в камеру.

Слуги аль-Ауфа принесли свежий кофе.

Один снова наполнил крошечную из чистого золота чашку принца густым смолистым напитком, второй зажег кальян.

Торговлю таким важным товаром следует вести неторопливо.

Постепенно, с долгими многозначительными паузами, со сложным обменом мнениями, облеченными в цветистые, поэтические фразы, два человека приблизились к соглашению. Аль-Ауф поднял запрашиваемую цену до двух лакхов, чтобы иметь свободу маневра, и постепенно позволил убедить себя сбавить ее.

Много позже наступления темноты, при свете масляных ламп, в ароматном дыму трубок они договорились о плате за ребенка.

— Я не беру в дорогу на корабль столько золота, — сказал аль-Малик. — Завтра утром я уплыву и возьму ребенка с собой и, как только достигну Ламу, пошлю к тебе быструю дау. Ты получишь свой лакх до восхода новой луны. Даю в этом священную клятву.

Аль-Ауф несколько мгновений колебался.

— Как прикажет великий принц.

— Теперь оставь меня: уже поздно, а я хочу помолиться.

Аль-Ауф сразу встал. Собственное помещение он уступил аль-Малику, потому что считал честью принимать у себя такого высокого гостя. Пятясь к двери, он несколько раз низко поклонился.

— Пусть райские гурии посетят твои сны, великий принц. Пусть твое пробуждение услаждает аромат фиалок, о могучий. Пусть твои молитвы летят прямо в ухо Аллаха, подобно стрелам с золотыми наконечниками, о любимец пророка.

Дориан не мог уснуть. Душевный подъем, который он испытал во время встречи с принцем, давно прошел и оставил его по-прежнему испуганным и одиноким. Он понимал, что его положение снова изменилось и что его снова уносит в темные неведомые воды. Как ни ненавистно ему было томительное заточение, он к нему кое-как привык. И даже находил в своем нынешнем положении небольшое утешение: ему нравился старый арабский врач, и он начинал привыкать к нему. Бен-Абрам был другом, Дориан чувствовал его расположение.

К тому же, пока он на острове, всегда остается шанс, что отец и Том выследят его и найдут.

Если же этот страшный принц перевезет его в какое-нибудь другое место, смогут ли они отыскать его?

Он боялся задуть пламя масляной лампы, хотя оно привлекало москитов в его крошечную камеру, и предпочитал чесаться, но не сидеть в темноте.

Под стенами крепости на не утихающем ни на мгновение муссоне негромко шелестели пальмовые листья. Дориан обхватил себя руками и слушал траурный голос ветра, борясь с искушением расплакаться.

Но вот он услышал какой-то другой звук, вначале такой слабый, что он не проник в темный туман его горестного уныния. Звук стих, но потом послышался снова, на этот раз громче.

Дориан подошел к окну и вскарабкался на него, для чего ему пришлось туго натянуть цепь. Он поставил лампу на подоконник и снова прислушался. Ошибки не было: внизу, на краю леса, кто-то негромко свистел, и, когда Дориан узнал мелодию, сердце его дрогнуло.

Том! Дориану захотелось закричать, и он отчаянно натянул цепь, чтобы добраться до отверстия в стене. Он попытался спеть следующий куплет песни, но его голос дрожал, а губы от возбуждения не слушались. Он собрался и попробовал снова, тихо-тихо, чтобы не услышали стражники в конце коридора или часовые на укреплениях над ним:

«Мы будем орать, и кричать, и петь по всему широкому океану, Мы будем орать и петь по всем морям…»

Свист внизу тотчас оборвался. Дориан напрягал слух, но напрасно. Ему хотелось позвать, но он понимал, что может насторожить кого-нибудь, и потому молчал, хотя язык во рту жег, как горящий уголь. Неожиданно снаружи, за окном, послышалось царапанье и голос Тома:

— Дорри!

— Том! О, я знал, что ты придешь! Я знал, что ты сдержишь слово.

— Тише, Дорри! Не так громко. Можешь выбраться в окно?

— Нет, Том. Меня приковали к стене.

— Не плачь, Дорри. Тебя услышат.

— Я не плачу.

Дориан закусил пальцы, чтобы заглушить плач.

В окне появилась голова Тома.

— Я здесь!

Дориан подавил последний всхлип и высунул в окно обе руки.

— Дай руку.

Том попробовал пробраться в окно, но вынужден был наконец сдаться.

— Ничего не выйдет, Дорри. — Их лица разделяло несколько дюймов. — Мы вернемся за тобой.

— Том, не оставляй меня здесь! — взмолился Дориан.

— «Серафим» ждет на взморье. Отец, Аболи и я будем здесь. Мы очень скоро придем за тобой.

— Том!

— Нет, Дорри. Не шуми. Клянусь, мы за тобой вернемся.

— Том, не оставляй меня одного! Том!

Брат уходит… это невыносимо! Дориан изо всех сил тянул Тома за руку, чтобы заставить его остаться.

— Отпусти, Дорри! Из-за тебя я упаду!

И тут наверху, из укрепления над ними, послышался голос. Кто-то по-арабски крикнул:

— Кто это? Кто там внизу?

— Это стражники, Дорри. Отпусти скорей.

Неожиданно Дориан почувствовал, что рука брата вырвалась из его рук, и одновременно над их головами грянул мушкетный выстрел. Дориан понял, что в брата попали, и услышал, как его тело скользнуло вниз по стене.

— Господи, нет! — закричал он.

Послышался удар о землю. Дориан хотел выглянуть в окно, чтобы посмотреть, действительно ли его брат убит, но цепь помешала.

Наверху раздавались крики, началась беспорядочная стрельба из мушкетов. Смятение быстро распространилось по всему гарнизону. Через несколько минут Дориан услышал внизу, у стены под его окном, голоса арабов.

— Здесь никого нет, — крикнули снизу на укрепления.

— Я знаю, я в него попал! — ответил стражник сверху. — Он должен быть там.

— Нет, здесь никого, но я вижу следы падения. Должно быть, убежал в лес.

— Кто это был?

— Франк. В лунном свете у него очень белое лицо.

Голоса удалились в лес.

Дориан услышал крики, новые выстрелы, звуки беготни меж деревьями. Постепенно звуки стихли в отдалении.

Весь остаток ночи Дориан простоял у окна, ожидая и прислушиваясь. Но последние искры надежды постепенно гасли, и когда серый рассвет озарил залив, ни следа «Серафима» не было.

Только тогда Дориан лег на овчину и зарылся лицом в шелковую подушку, чтобы заглушить плач и чтобы подушка впитала его слезы.

* * *

За ним пришли в полдень. Женщины, которые заботились о нем, плакали, теряя своего подопечного. Тюремщик расстегнул кандалы и грубовато сказал:

— Иди с миром, мартышка. Вот ты уйдешь, и нам не над кем будет смеяться.

Бен-Абрам отвел Дориана туда, где ждал аль-Ауф. Тот гневно стискивал кулаки, его борода была встрепана.

— Какие франкские псы ночью принюхивались к твоей конуре, щенок? — спросил он.

— Не знаю. — Хотя Дориану по-прежнему было страшно и он чувствовал себя покинутым, он вел себя вызывающе. — Ночью я спал и ничего не слышал. Наверное, дьявол послал тебе дурные сны.

Он ни за что не предаст Тома.

— С меня довольно твоей наглости! — Аль-Ауф шагнул к Дориану. — Отвечай, семя сатаны! Кто был у окна твоей камеры? Стражники слышали, как ты разговаривал с кем-то.

Дориан молча смотрел на него, собирая под языком комок слюны.

— Я жду! — угрожающе сказал аль-Ауф и пригнулся, так что их глаза оказались в нескольких дюймах друг от друга.

— Не жди! — и Дориан плюнул аль-Ауфу в лицо. Пират удивленно отшатнулся, страшный гнев исказил его черты, и он выхватил из-за пояса кривой кинжал.

— Больше ты никогда так не сделаешь, — выругался он. Я вырву твое неверное сердце!

Но когда он наносил удар, вперед прыгнул Бен-Абрам.

Для человека его лет он был необычайно быстр и ловок. Обеими руками он схватил аль-Ауфа за руку, державшую кинжал. И, хотя у него не было сил остановить удар, он отклонил кинжал от груди Дориана. Сверкающее острие разрезало рукав белого одеяния, оставив в ткани большую дыру.

Аль-Ауф пошатнулся: внезапное нападение едва не сбило его с ног. Потом он презрительно толкнул старика на землю.

— Ты мне за это заплатишь, старый дурак.

И он перешагнул через Бен-Абрама.

— Господин, не трогай ребенка. Вспомни о пророчестве и о золоте, — взмолился Бен-Абрам и вцепился в полу одеяния аль-Ауфа. Корсар остановился. Предостережение подействовало.

— Ты потеряешь лакх рупий, — настаивал Бен-Абрам. — Проклятие Теймтейма падет на твою голову, если ты убьешь мальчика.

Аль-Ауф стоял в нерешительности, но его губы дергались, и кинжал в руке дрожал. Он смотрел на Дориана с такой ненавистью, что мужество оставило мальчика и он прижался к стене.

— Плевок неверного! Это хуже свиной крови! Он меня осквернил!

Аль-Ауф разжигал угасающий гнев. Он снова шагнул вперед, но замер, услышав властный голос:

— Остановись! Опусти кинжал! Что это за безумие?

На пороге комнаты возвышался принц аль-Малик.

Услышав крики и шум, он пришел из своей спальни в глубине дома. Аль-Ауф выронил кинжал и простерся на каменных плитах пола.

— Прости меня, благородный принц, — взмолился он. — На мгновение шайтан отнял у меня разум.

— Мне следовало бы отправить тебя на твое лобное место, — холодно сказал аль-Малик.

— Я пыль у твоих ног, — взвыл аль-Ауф.

— Ребенок больше не принадлежит тебе. Он мой.

— Я искуплю свою глупость любым способом, каким пожелаешь, только не гневайся на меня, великий принц.

Аль-Малик не снизошел до ответа, но посмотрел на Бен-Абрама.

— Немедленно отведи ребенка на борт моей дау в лагуне. Капитан ждет его прибытия. Я приду вскоре после вас. Мы отплывем с приливом этой же ночью.

Двое людей принца отвели Дориана к лагуне; Бен-Абрам шел с ним, держа его за руку. Лицо Дориана было бледно, он стискивал зубы, храбрился. Они молчали, пока не пришли на берег, где Дориана ждала шлюпка с дау принца, стоявшей в заливе на якоре.

Тут Дориан начал умолять Бен-Абрама:

— Пойдем со мной.

— Не могу.

Старик покачал головой.

— Ну тогда только до дау. Пожалуйста. Ты единственный друг, который у меня остался на всем свете.

— Хорошо, но только до дау.

Бен-Абрам сел рядом с ним в шлюпку, и Дориан прижался к нему.

— Что теперь со мной будет? — спросил он шепотом.

Бен-Абрам мягко ответил:

— Что будет угодно Аллаху, мой Львенок.

— Меня накажут? Отправят в другую тюрьму?

— Принц всегда будет держать тебя подле себя, — заверил Бен-Абрам.

— Почему ты так в этом уверен?

Дориан положил руку на руку Бен-Абрама.

— Из-за пророчества Теймтейма. Он тебя никогда не отпустит. Ты для него слишком ценен.

— А что это за пророчество? — Дориан выпрямился и посмотрел старику в лицо. — Все говорят о пророчестве, но никто не объяснил мне, о чем оно.

— Пока тебе рано это знать. — Бен-Абрам снова прижал к себе мальчика. — Когда-нибудь я тебе расскажу.

— А сейчас нельзя?

— Это знание может оказаться для тебя опасным. Будь терпелив, малыш.

Шлюпка ударилась о борт дау, матросы наверху готовы были поднять ее.

— Я не хочу туда!

Дориан прижался к Бен-Абраму.

— Такова воля Аллаха.

Старик мягко разжал пальцы Дориана. Матросы протянули руки и подняли мальчика на палубу.

— Останься еще ненадолго, — умоляюще попросил Дориан, глядя вниз, на маленькую шлюпку.

Бен-Абрам не смог отказать.

— Я останусь, пока вы не поднимете парус, — согласился он и вслед за Дорианом прошел в маленькую каюту капитана.

Он сел рядом с ним на тюфяк и сунул руку в сумку.

— Выпей-ка.

Он достал из сумки маленький зеленый флакон и протянул мальчику.

— Что это?

— Это смягчит горечь нашего расставания и усыпит тебя.

Дориан выпил содержимое флакона и скорчил гримасу.

— Вкус ужасный.

— Как у крысиной мочи? — улыбнулся Бен-Абрам, и Дориан разразился смехом, больше похожим на рыдание, и обнял старика.

— Ну, ложись.

Бен-Абрам уложил Дориана на тюфяк, и некоторое время они негромко разговаривали.

Потом веки Дориана начали смыкаться. Всю ночь накануне он не спал, и теперь усталость и снадобье начали на него действовать.

Бен-Абрам в последний раз погладил его голову.

— Иди с Богом, дитя мое, — сказал он негромко, встал и вышел на палубу.

Топот над головой и движение корпуса дау в воде разбудили Дориана. Он осмотрелся в поисках Бен-Абрама, но не нашел его. На полу около его тюфяка сидела незнакомая женщина. В черном одеянии, под чадрой, она была похожа на сидящего стервятника.

Дориан сонно встал и подошел к маленькому круглому окошку. Снаружи было темно, в воде лагуны плясали отражения звезд. Дуновение свежего ночного ветра в лицо оживило его и немного прояснило голову. Он хотел подняться на палубу, но женщина встала и преградила ему выход.

— Нельзя выходить, пока тебя не позовет принц.

Дориан заспорил, но вскоре отказался от тщетных попыток и вернулся к окну. Он смотрел, как мимо, сверкая белизной в лунном свете, проплывают стены крепости. Дау покинула лагуну и вошла в проход. Потом Дориан почувствовал, как кренится палуба, и ощутил явственный запах океана. Дау повернула на запад, и Дориан перестал видеть остров. Он отошел от окошка и бросился на тюфяк.

Женщина подошла к окну и закрыла его тяжелыми деревянными ставнями. В этот миг впередсмотрящий прямо над головой Дориана крикнул так неожиданно, что Дориан дернулся:

— Какой корабль?

— Рыбачьи лодки с ночным уловом, — прозвучал ответ.

Голос прозвучал тихо, еле слышно из-за расстояния и толстых ставней, но сердце Дориана так и застучало о ребра.

— Отец! — ахнул он. Хотя голос говорил по-арабски, Дориан сразу узнал его. Он вскочил и попытался добраться до окна, но женщина перехватила его.

— Тетенька! — закричал он, вырываясь, но она была плотного сложения, с большими грудями и большим мягким животом. И, несмотря на полноту, очень сильна. Она ухватила Дориана поперек груди и снова уложила на тюфяк.

— Пусти! — кричал он по-английски. — Там мой отец! Отпусти меня к нему.

Женщина всей своей тяжестью легла на него, прижав к тюфяку.

— Тебе нельзя покидать каюту, — сказала она. — Приказ принца.

Дориан продолжал вырываться, но застыл, услышав, как отец снова окликнул дау.

— А вы кто?

Его голос становился все тише. Должно быть, дау быстро уходила.

— Корабль принца Абд-Мухаммада аль-Малика, — ответил впередсмотрящий сильным ясным голосом.

— Идите с Аллахом!

Голос отца звучал так слабо и уже так далеко, что показался Дориану шепотом.

— Отец! — закричал он во всю мочь, но тяжесть женщины не давала ему освободиться, глушила его голос. — Не уходи! Это я! Дорри! — кричал он, в отчаянии понимая, что его сдавленный вопль в плотно закрытой каюте не достигнет слуха отца.

Неожиданным поворотом и броском он выскользнул из-под женщины. И прежде чем та сумела поднять свое массивное тело, очутился у двери каюты.

Он открывал засов, когда она догнала его. Дориан успел распахнуть дверь, но женщина схватила его за ворот одеяния. Он бросился вперед с такой силой, что ткань порвалась и Дориан высвободился.

Дориан бросился вверх по трапу, а женщина бежала за ним и истошно кричала:

— Остановите его! Поймайте неверного!

Наверху, расставив руки, ждал арабский матрос, но Дориан упал на палубу и, быстрый, как хорек, проскочил у него между ног. И побежал по палубе на корму.

Он видел, как шлюпка с «Серафима» движется по воде в кильватерном следе дау, уходя к острову, — взлетали весла, с них стекала фосфоресцирующая вода. На корме виднелась высокая фигура. Дориан знал, что это отец.

— Не бросай меня!

Голос его прозвучал в ночи еле слышно.

Он поднялся на планширь и напружинился, готовый прыгнуть в темную воду, но сильная рука схватила его за ногу и стащила вниз. Через несколько секунд Дориана прижимали к палубе с полдесятка арабских матросов. Они потащили его, брыкающегося, кусающегося и царапающегося, назад к трюму и втолкнули в каюту.

— Если бы ты прыгнул в море, меня выбросили бы вслед за тобой на съедение рыбам, — горько пожаловалась толстая старуха. — Почему ты так жесток со мной?

Она продолжала суетиться и ворчать и наконец послала за капитаном, попросила приставить к каюте двух человек и проверила, крепко ли заперты окно и дверь, чтобы помешать новой попытке бегства. Дориан был так утомлен и расстроен, что сразу уснул, как будто вновь принял снадобье.

Женщина разбудила его почти в полдень.

— Принц послал за тобой, — сказала она. — Он рассердится на старую Тахи, если ты будешь грязным и пахнуть козленком.

Он опять покорился купанию; ему расчесали волосы, смазали кожу ароматным маслом и отвели в павильон на юте дау.

Парусиновый навес защищал его от обжигающего тропического солнца, висящего прямо над головой, но парусиновые стены были подняты и пропускали свежее дуновение муссона. Палуба была устлана шелковыми коврами; на слегка приподнятом помосте на груде подушек возлежал принц, а мулла и четверо других придворных по-турецки сидели ниже принца. Когда привели мальчика, они о чем-то серьезно говорили, но принц знаком велел им замолчать, когда Тахи остановила перед ним Дориана.

Женщина простерлась перед принцем на палубе, а когда Дориан отказался последовать ее примеру, ухватила его за ногу.

— Прояви уважение к принцу! — зашипела она. — Иначе тебя побьют.

Дориан решительно отказывался исполнять ее приказ. Он стиснул зубы, поднял голову и посмотрел в лицо принцу. Через несколько секунд он почувствовал, что его решимость слабеет, и опустил глаза. Почему-то он не мог бросать вызов этой сильной личности.

Дориан решился на жест уважения.

— Салям алейкум, господин! — прошептал он и простерся на палубе.

Лицо аль-Малика осталось строгим, но в уголках глаз появились веселые морщинки.

— И тебе мир, аль-Амхара.

Он поманил Дориана и указал на подушку подле своей правой руки.

— Садись. Тут я смогу помешать тебе прыгнуть за борт, когда тебя в следующий раз одолеет кафар — приступ безумия.

Дориан без возражений повиновался, и сидящие, не обращая на него внимания, продолжили обсуждение. Какое-то время Дориан пытался следить за разговором, но они говорили быстро, а церемонная манера выражаться мешала ему понимать. Их речь изобиловала именами людей и названиями местностей, неизвестных Дориану. Но одно название он узнал — Ламу. Он попытался сориентироваться и мысленно нарисовал карту Берега Лихорадок, которую так часто изучал на уроках навигации с Недом Тайлером.

Ламу в нескольких сотнях лиг севернее Занзибара.

Это остров, сравнительно небольшой, зато, насколько Дориан помнил указания судового журнала отца, крупный торговый порт и второй по значению центр управления империей Омана.

По направлению ветра и углу солнца в полдень Дориан понял, что дау движется точно на север. Это означает, что Ламу в той стороне. Дориан гадал, какая судьба ждет его там, потом повернул голову и посмотрел на корму.

На горизонте за ними не было ни следа острова Флор-де-ла-Мар.

За ночь они, должно быть, ушли далеко, оборвав всякую связь с «Серафимом», отцом и Томом. При этой мысли Дориан почувствовал, как его охватывает отчаяние, но решил не поддаваться. Он сделал новое усилие проследить за разговором принца с придворными.

«Отец ждет, что я запомню все, что они скажут. Это может быть очень важно для него», — сказал он себе, но в это время мулла встал и прошел на нос.

Оттуда высоким дрожащим голосом он начал созывать на молитву. Принц и его приближенные прервали беседу и принялись готовиться к полуденному намазу. Рабы принесли принцу и его свите свежую воду для омовения.

На корме рулевой показал, где север, а значит и священный город Мекка, и все на борту, кто мог оторваться от управления кораблем, повернулись в ту сторону.

Под заунывные крики муллы они одновременно выполняли ритуал вставания, преклонения колен и простирания на палубе, подчиняясь воле Аллаха, принося ему свое поклонение.

Дориан впервые видел такое массовое поклонение. И хотя сам в нем не участвовал, почувствовал странное желание присоединиться. Никогда во время службы в церкви Хай-Уэлд он не испытывал ничего подобного и сейчас с интересом прислушивался к молитвам и восклицаниям. Их местный священник никогда не мог вызвать у него такого интереса.

Он посмотрел вверх, на огромную синюю чашу африканского неба, заполненную грядами облаков, движущихся под дуновением муссона. И ему показалось, что в серебряных облаках он различает бороду Бога, а в абрисе грозовых туч — черты его грозного лика.

Принц Абд Мухаммад аль-Малик кончил молиться и встал, все еще глядя в сторону священного города, скрестив руки на груди в последнем выражении преданности. Дориан посмотрел в его бородатое лицо и подумал, что так может выглядеть Бог — благородным, страшным и в то же время доброжелательным.

Муссон подгонял дау, ее большой треугольный парус туго натянулся, как бок бурдюка с водой. Единственный гик был вырезан из кусков темной древесины какого-то тропического дерева; он был толщиной в человеческий стан и длиннее самой дау. Дау покачивалась на волнах, и тень гика перемещалась взад и вперед по палубе, то затемняя величественную фигуру принца, то позволяя тропическому солнцу залить его ослепительным сиянием. Огромный вес гика, прикрепленного к невысокой мачте, удерживал главный фал. Принц во весь рост стоял под раскачивающимся гиком. Араб-рулевой отвлекся и позволил носу корабля слишком далеко зайти под очередной порыв ветра. Парус затрясся и зловеще заскрипел.

Нед Тайлер учил Дориана, что треугольный парус неустойчив при сильных порывах ветра; Дориан чувствовал, что из-за неумелого управления корабль испытывает сильную нагрузку.

Краем глаза он вдруг заметил, как изменилась тень паруса на палубе под навесом. Быстро посмотрев наверх, на снасти, Дориан увидел, что главный фал распутывается сразу под тяжелым деревянным блоком шкива. Канат извивался, как спаривающиеся змеи, его пряди одна за другой лопались.

Дориан смотрел на это в ужасе; несколько драгоценных секунд он был слишком ошеломлен, чтобы пошевелиться или закричать. Он видел, как опускают и поворачивают гик, когда дау ложится на другой галс, и знал, какую важную роль тот играет на корабле с треугольным парусом.

Дориан начал подниматься, не отрывая взгляда от единственной мачты, но в это время с грохотом пистолетного выстрела лопнула последняя прядь каната. Гик, полтонны прочной древесины, устремился с высоты к палубе, как топор палача. Принц, погруженный в молитву, стоял точно под падающим гиком.

Дориан бросился вперед и плечом ударил принца под колени. Аль-Малик был к этому совершенно не готов — он отклонялся в другую сторону, уравновешивая качку корабля — и лицом вперед полетел с помоста на палубу. Груда ковров и подушек смягчила его падение; маленькое тело Дориана приземлилось ему на спину.

За ними тяжелый гик ударил в павильон, превратив его в груду обломков. Огромный брус раскололся в месте соединения, и передний конец, набирая скорость, устремился вниз, на палубу. Он разбил невысокий помост, на котором только что стоял принц, пробил фальшборт и раздробил доски палубы.

Единственный треугольный парус дау летел за гиком; он накрыл палубу, окутав людей парусиновым саваном.

Освободившись от давления паруса, дау решительно изменила движение. Нос ее повернулся по ветру, и она начала сильно раскачиваться на поднятых муссоном волнах.

Долгие секунды на палубе было тихо, слышался только скрип распущенных снастей и хлопанье оборванных тросов. Потом хором закричали испуганные и раненые люди. Двух моряков на корме раздавило, и они умерли сразу, еще трое были серьезно искалечены — оторванные руки и ноги, раздробленные кости.

Крики их казались на ветру болезненно тихими.

По приказу капитана дау уцелевшие матросы принялись разрубать путаницу тросов и парусины, закрывавшую палубу.

— Найдите принца! — кричал капитан в страхе за свою жизнь: вдруг его хозяина ранило или, упаси Аллах, убило тяжелым гиком.

Через несколько минут складки паруса убрали и с восклицаниями радости, вознося хвалы Аллаху, извлекли принца из-под обломков.

Принц стоял в этом аду и, не обращая внимания на крики и благодарности небу за его спасение, осматривал остатки помоста. Гик разорвал даже толстый драгоценный ковер, на котором принц совершал намаз. К нему подбежал мулла.

— Ты не ранен, хвала Аллаху! Он простер над тобой свои крыла, о любимец пророка!

Аль-Малик отвел его руки и спросил:

— Где мальчик?

Этот вопрос вызвал новые лихорадочные поиски в обломках и обрывках ткани. Наконец Дориана вытащили и поставили перед принцем.

— Ты не ранен, малыш?

Дориан с улыбкой разглядывал окружающее опустошение. Ему не было так весело с тех пор, как он в последний раз видел Тома.

— Со мной все в порядке, сэр. — От возбуждения он перешел на английский. — Но ваш корабль сильно пострадал.

Том знал, что экипаж следует занять в дни, а то и недели ожидания Андерсона с Цейлона. От безделья моряков тянет колобродить; они становятся угрозой друг другу и себе.

Он также понимал, что ради собственного душевного спокойствия и благополучия должен искать утешение в работе. Иначе ему предстоит коротать долгие тропические дни в размышлениях о судьбе Дориана и о страшных ранах отца, который постепенно сдает все больше. Он знал, что как только отец будет в силах выносить плавание, его нужно доставить домой, в покой и безопасность Хай-Уэлда, где английские врачи смогут вернуть ему здоровье и где о нем будут заботиться преданные слуги.

С другой стороны, это означает обречь Дориана на участь раба в чужом мире. Том чувствовал, как данная им клятва с непреодолимой силой тянет его к ужасному побережью Африки.

Не в силах сделать выбор, он отправился за помощью к Аболи.

— Если отец передаст мне в подчинение «Минотавр» и выделит небольшой экипаж из проверенных людей, мы с тобой могли бы отправиться за Дорианом. Я знаю, где начинать поиски. В Ламу.

— А как же твой отец, Клиб? Ты готов его покинуть — сейчас, когда он больше всего в тебе нуждается? Что ты почувствуешь, когда где-то там, — Аболи указал на запад, в сторону загадочного континента, лежащего за горизонтом, — узнаешь, что отец умер? И что если бы ты был с ним, мог бы его спасти.

— Не говори так, Аболи! — гневно вспыхнул Том, но потом нехотя покорился.

— Может, к тому времени как вернутся капитан Андерсон и «Йомен», отец настолько окрепнет, что сможет отправиться в плавание без нас. Я подожду их возвращения, прежде чем решать, а межде тем нужно подготовить «Минотавр» к любым испытаниям.

Несмотря на проделанную работу, пребывание «Минотавра» в руках аль-Ауфа еще сказывалось, и оба они знали, что корпус корабля, вероятно, сильно заражен корабельными червями, этим проклятием тропических вод.

В тот же день Том приказал накренить корабль. Он никогда раньше не делал этого и понимал, что должен довериться опыту Неда Тайлера и Уила Уилсона. С корабля сняли весь груз и тяжелое оборудование вплоть до пушек и бочек с водой. Все это перевезли на берег и сложили под навесами в пальмовой роще, а пушки расставили для защиты лагеря. Затем полегчавший корабль в прилив поставили параллельно берегу.

Ко всем трем мачтам привязали прочные тросы, пропустили их сквозь шкивы блоков и вторые концы закрепили на самые прочные пальмы на берегу. Затем, когда под килем корабля оставалось три морских сажени воды, «Минотавр» начали поднимать. За каждым кабестаном работали по двадцать человек, а остальные тянули тросы на берегу.

Постепенно корабль все сильнее накренялся на правый борт, обнажая днище с противоположной стороны. Наконец кораблю стала угрожать опасность перевернуться. К этому времени начался отлив, и «Минотавр» лег на песчаный берег; весь его левый борт был открыт.

Не успел отлив достичь высшей точки, как Том и Нед Тайлер вброд принялись обходить корпус.

«Минотавр» провел в этих водах почти четыре года, и все его днище обросло водорослями и ракушками.

Хотя они гасят скорость и ухудшают мореходные качества, сами по себе они не опасны для корабля. Однако когда с днища соскребли водоросли, обнаружилось то, чего больше всего опасались: ниже ватерлинии в корпусе повсюду темнели отверстия, проделанные корабельными червями.

Том смог на всю длину засунуть в такое отверстие указательный палец и почувствовать, как червь извивается от его прикосновения.

В некоторых местах дыры были так близко друг к другу, что корпус напоминал швейцарский сыр.

На берегу в котлах на кострах плотники кипятили смолу. Нед вылил ложку кипящей смолы в одно из отверстий.

Оттуда, дергаясь и извиваясь в смертных муках, показалось отвратительное существо. Оно было толщиной в палец, а когда Том ухватил червя за голову и высоко поднял, красное змееобразное тело свесилось до его колен.

— Старику не вернуться домой с таким экипажем на борту, — сказал Тому Нед. — Первая же настоящая буря расколет его корпус.

Том с отвращением швырнул обваренного червя в лагуну, где стая мелких рыб, вспенивая воду, принялась его пожирать.

К ним присоединились плотники и их помощники; стоя в воде, они освобождали корпус от вредителей, и работа продолжалась, пока прилив не прогнал их на берег. В течение пяти отливов подряд матросы соскребали водоросли и ракушки, потом заливали норки червей смолой и затыкали паклей.

Доски, поврежденные настолько, что уже не спасти, удаляли и заменяли свежими. Дно покрыли толстым слоем смолы, потом наложили слой смеси смолы с жиром, потом еще два раза покрыли смолой, и только тогда Том и Нед Тайлер успокоились.

В следующий прилив «Минотавр» отошел на глубокую воду и повернулся. Потом его вернули на прежнее место на берегу, но теперь наклонили в противоположную сторону.

Когда наконец корабль вернулся на место якорной стоянки, матросы отправились наверх и спустили реи.

Их тщательно осмотрели, укрепили все слабые места, потом водрузили обратно. Затем внимательно осмотрели все тросы и канаты и большую часть заменили новыми манильскими, лучшего качества, из запасов «Серафима». Старые черные паруса были в дырах; заплаты очень грубо ставили люди аль-Ауфа.

— Заменим все паруса, — решил Том и послал Неда Тайлера обыскать трюмы «Серафима». Мастера рядами сидели на палубе, готовя новые паруса; то, что нашлось в запасах «Серафима», пришлось подгонять под мачты и реи «Минотавра».

Нижние палубы «Минотавра» были в таком же беспорядке, как и оснастка. На корабле расплодилось множество паразитов и крыс, и от него несло, как от кучи дерьма. Нед составил страшное варево из пороха, серы и купороса, горшки с этой смесью разместили на нижних палубах и подожгли. Когда из горшков повалил ядовитый дым, все бросились на свежий воздух. Затем плотно закрыли все порты и люки и позволили дыму проникнуть во все щели и углы корпуса.

Через несколько минут корабль начали покидать крысы. Они протискивались через клюзы и щели в орудийных портах, и некоторые были величиной с кролика. Они лихорадочно поплыли к берегу, а матросы забавлялись, стреляя по ним из пистолетов и мушкетов и делая ставки.

Когда с корпусом и снастями разобрались, Том занялся покраской корпуса. Краска поблекла и отваливалась слоями. К бортам привесили люльки, и команды матросов отдраили корпус песком, затем до самой ватерлинии покрыли краской в три слоя. В приступе художественного рвения Том приказал все орудийные порты выкрасить в цвет голубого неба и заново позолотить фигуру на носу и резные украшения на корме. Через шесть недель непрерывной работы «Минотавр» выглядел так, словно только что сошел со стапелей верфи.

Стали видны прекрасные линии и изгибы борта корабля.

Глядя на «Минотавр» через иллюминатор своей кормовой каюты, Хэл Кортни одобрительно улыбался.

— Клянусь Иисусом, он прекрасен, как невеста в день свадьбы. Отличная работа, мой мальчик. Ты увеличил стоимость корабля на пять тысяч фунтов.

Слова отца придали Тому храбрости, и он высказал свою просьбу. Хэл спокойно выслушал: передать «Минотавр» в независимое командование Тому. Потом покачал головой.

— Одного сына я потерял, — негромко сказал он. — И не готов потерять второго, Том.

— Но, отец, я дал Дорри священную клятву.

Тень страшной боли, более мучительной, чем та, что он испытал на решетке, когда ему отрезали ноги, промелькнула в глазах Хэла.

— Знаю, Том, знаю, — прошептал он. — Но «Минотавр» не мой, и я не могу отдать его тебе. Он принадлежит Компании. Это не остановило бы меня, если бы я считал, что это поможет твоему брату. Но я не могу отдать тебе корабль и отправить навстречу страшной опасности без полного экипажа.

Том раскрыл рот, собираясь заспорить, но Хэл приподнялся на смятой постели и положил руку на руку сына.

— Послушай меня, парень. — Голос его звучал хрипло, бледная костлявая рука на руке Тома была легкой, как птичье крыло. — Я не могу отправить тебя одного. Этот аль-Малик обладает большой властью. В его распоряжении армии и сотни кораблей. В одиночку ты его не одолеешь.

— Отец… — перебил его Том, но Хэл остановил его.

— Послушай меня, Том. Мы должны вместе закончить это плавание. Я в долгу перед кораблем и людьми, которые поверили в меня. Когда мы выполним этот долг, я обеспечу твое вступление в орден. Ты станешь рыцарем-храмовником ордена Святого Георгия и Священного Грааля, со всеми преимуществами, которые это тебе даст. Ты сможешь призвать на помощь своих братьев-рыцарей, таких как лорд Чайлдс и лорд Хайд.

— Но на это уйдет целый год! — воскликнул Том; сама мысль об этом причинила ему физическую боль.

— Нет, на это может уйти два или три года. Однако мы ничего не достигнем, если без подготовки выступим против могучего властителя в чужой стране, где у нас нет ни союзников, ни влияния.

— Годы! — повторил Том. — А что за это время произойдет с Дорри?

— К тому времени я оправлюсь от ран. — Хэл взглянул на свои укороченные ноги. — Мы поплывем на поиски Дорри вместе, у нас будет флот сильных кораблей, с отличными командами бойцов. Поверь мне, Том, это лучший шанс Дориана — и наш.

Том в ужасе смотрел на отца. После ранения Хэл Кортни превратился в хрупкого старика с серебряной бородой и искалеченным телом. Неужели он действительно верит, что сможет командовать эскадрой в новом бою? Безнадежная мечта. Том почувствовал, как на глазах выступают слезы, но отогнал их.

— Поверь, Том, — говорил Хэл. — Я даю тебе слово. А ты мне?

— Хорошо, отец. — Ему пришлось собрать все мужество, но он не смог отказать отцу. — Даю тебе слово.

— Спасибо, Том.

Рука Хэла сползла с руки Тома, голова его упала на грудь. Хэл закрыл глаза, и его дыхание стало таким неглубоким, что словно бы замерло. В приступе отчаяния Том подумал, что теряет отца. Но тут он увидел, как поднимается и опускается грудь Хэла.

Том встал и направился к выходу, ступая неслышно, чтобы не потревожить сон отца.

Муссон постепенно стихал, и корабли месяцами стояли неподвижно в безветрии межсезонья. Потом пальмовые листья зашевелились, облака повернули и двинулись по небу в противоположном направлении.

— Эти два могучих ветра — великое чудо Индийского океана, — объяснил Уил Уилсон Тому, когда они сидели на юте. Он говорил по-арабски, потому что Хэл настаивал, чтобы Том ежедневно упражнялся в этом языке. А Том знал, что это знание хорошо послужит ему при поисках брата.

— С ноября по апрель ветер дует с северо-востока, и арабы называют его каскази, — продолжал Уил. — С апреля по ноябрь ветер поворачивает в другую сторону и дует с юго-востока. Тогда арабы называют его куси.

Именно куси привел капитана Андерсона назад к острову Флор-де-ла-Мар, на ярком рассвете в один из ветреных дней. Пока экипажи других кораблей эскадры выстроились у бортов и карабкались на реи, чтобы приветствовать это возвращение, Андерсон провел «Йомен» через пролив в кораллах и бросил якорь рядом с «Серафимом». Не успел корабль натянуть якорную цепь, как Том отправил шлюпку за Андерсоном.

Эдвард Андерсон поднимался на борт «Серафима», очень довольный собой и своими достижениями, но прежде всего он спросил о здоровье Хэла Кортни.

— Отец оправляется от ран, — сообщил ему Том невинную ложь. — Спасибо за заботу, капитан Андерсон.

Он провел Андерсона в каюту на корме. Том позаботился, чтобы простыни были выстираны и выглажены, а волосы Хэлу подстриг и расчесал лекарский помощник. Хэл опирался на валики подушек и выглядел здоровее, чем был на самом деле.

— Благодарю Господа, что вижу вас в добром здравии, сэр Генри, — поздоровался Андерсон и сел возле койки на стул, на который указал Хэл.

Том налил им по бокалу мадеры.

— Оставить тебя наедине с капитаном Андерсоном, отец? — спросил он, подавая бокал со стеклянной витой ножкой Хэлу.

— Конечно нет, — сразу ответил Хэл и обратился к Андерсону: — На время моей болезни команду принял на себя мой сын.

Том удивленно смотрел на него. Он впервые слышал о своем повышении.

Однако Андерсон не удивился.

— Он делает вам честь, сэр Генри.

— Хватит о наших делах здесь на острове.

Хэл попытался сесть повыше, но почувствовал сильную боль. Он поморщился и снова лег на подушки.

— Я с нетерпением жду отчета о ваших делах после нашего расставания.

— Все новости у меня хорошие. — Андерсон не был ни застенчив, ни молчалив. — Плавание к Цейлону прошло спокойно, мы потеряли лишь десяток пленных. Ван Грот, голландский губернатор Коломбо, принял нас очень учтиво и охотно вел с нами торговые переговоры. Кажется, наш расчет оказался верным: недавняя эпидемия оспы в бараках чрезвычайно сократила число рабов. К счастью, я узнал об этом заранее и смог договориться об очень хорошей цене.

— Сколько?

— Тридцать семь фунтов за голову.

Андерсон выглядел очень довольным собой.

— Поздравляю, капитан Андерсон. — Хэл пожал ему руку. — Это гораздо больше, чем мы ожидали.

— На этом хорошие новости не кончаются, — усмехнулся Андерсон. — Оспа и нападения аль-Ауфа на торговые корабли привели к тому, что Ван Грот не смог отправить двухлетний урожай корицы. Его склады переполнены.

Андерсон подмигнул.

— Вместо того чтобы взять за проданных рабов вексель голландских банкиров в Амстердаме, я загрузил свой корабль тюками корицы по местной цене. Не сомневаюсь, что, добравшись до Лондона, мы удвоим свои вложения.

— Я опять должен поблагодарить вас за благоразумие и сообразительность.

Новости заметно ободрили Хэла. После ранения Том еще не видел отца таким оживленным и полным энергии.

— Ветер благоприятствует плаванию к мысу Доброй Надежды. Отплывем, как только вы сможете снова вывести «Йомен» в море, капитан Андерсон. Когда это будет?

— У меня в команде несколько случаев цинги, но теперь мы в гавани, и я надеюсь на быстрое выздоровление матросов. Мне нужно только набрать пресной воды и погрузить кокосовые орехи. Через неделю я буду готов к отплытию.

Через четыре дня эскадра подняла якоря и цепочкой миновала проход в рифах. Выйдя в открытое море, подняли все паруса и направились на юг, чтобы, оставив позади Мозамбикский пролив, двигаться к южной оконечности Африканского материка.

Первые несколько недель сохранялись хорошая погода и попутный ветер. Свежий морской воздух и легкая качка «Серафима» благоприятно сказались на состоянии Хэла. Каждый день он много времени проводил, повторяя с Томом обряды ордена Святого Георгия и Священного Грааля, готовя сына к вступлению в круг рыцарей; Хэл был доволен успехами юноши. На второй неделе Том приказал подготовить на палубе, в наветренной стороне юта, койку; отца днем переносили на нее, и он снова чувствовал на лице солнце и ветер. Хотя теперь Том взял на себя все командование кораблем, он ежедневно проводил время с отцом. В эти дни Том чувствовал себя ближе к отцу, чем когда-либо раньше. Часто они говорили о Дориане и о том, как его найти и спасти. О Гае и его женитьбе на Каролине Битти они заговорили только раз. К удивлению Тома, отец говарил с ним как со взрослым.

— Ты понимаешь, Том, что ребенок может быть твой, а не Гая?

— Мне приходила в голову эта мысль.

Том, как мог, скрыл свое замешательство и говорил не менее откровенно, чем затронувший этот предмет отец.

— Боюсь, ты превратил своего брата-близнеца во врага. Опасайся Гая. Он не прощает обид, а его способность ненавидеть неистощима.

— Сомневаюсь, что мы встретимся. Он в Индии, а я… а я буду на другом краю океана.

— Судьба играет с нами в забавные игры, Том, и океан может быть не так широк, как тебе кажется.

Эскадра двигалась курсом зюйд, на сорок третьем градусе южной долготы повернула на запад, чтобы добраться до мыса Доброй Надежды. И вскоре моряки увидели прибой у южных утесов Африки.

В тот же день Хэл пригласил Тома в каюту на корме и показал записанный в судовой журнал приказ о его повышении.

— Этот приказ означает не только, что я тебе доверяю, но и что ты имеешь право на офицерскую долю приза, — сказал ему отец. — Она составляет не меньше тысячи фунтов.

— Спасибо, отец.

— Это все, что я могу для тебя сделать, остальное не в моей власти. Уильям мой первенец, а ты знаешь, что это означает. Все переходит к нему.

— Не беспокойся обо мне. Я проложу себе дорогу в мире.

— В этом я не сомневаюсь.

Хэл улыбнулся и стиснул руку сына.

Теперь он окреп гораздо больше, чем когда покидали Флор-де-ла-Мар. Том ощущал силу его пальцев, и солнце покрыло щеки отца новым загаром.

— Должно быть, потому что мы обогнули юг Африки и идем на север, мои мысли снова устремились к Хай-Уэлду. Не нужно ненавидеть старшего брата, Том.

— Я не питаю к нему ненависти, отец. Это Черный Билли меня ненавидит.

— Это презрительное прозвище выдает твое истинное отношение к нему, но когда меня не станет, он будет главой семьи и имеет право на твои уважение и верность.

— Ты сам научил меня, отец, что уважение и верность нужно заслужить. Их нельзя требовать.

Они встали на якорь вдали от небольшого голландского поселка на мысе Доброй Надежды. Набрали свежей пресной воды, закупили овощей и мяса, но никто не связался с голландскими чиновниками на берегу. Через неделю снова вышли в море и взяли курс на север. Как только эскадра вошла в Атлантический океан, ветер изменился, а с ним состояние Хэла.

У Кейпа на них накатывали здешние волны, большие, серые водяные хребты с глубокими долинами между ними, днем и ночью трепали они эскадру. Море пенилось у корабельных носов и отрывало слабо приколоченные доски или снасти. Ветер напоминал вой волчьей стаи и налетал безжалостно и непрерывно. Хэл с каждым днем слабел, и, войдя однажды утром в каюту отца, Том застал его раскрасневшимся и потным. Том раздул ноздри: он уловил знакомый запах разложения и, откинув простыню, обнаружил на белой ткани красноречивые желтые полоски гноя.

Он крикнул наверх вахтенным, чтобы позвали доктора Рейнольдса. Врач пришел немедленно. Он размотал повязки на том, что осталось от ног Хэла, и на его добром лице отразилось отчаяние.

Культя распухла, края раны приобрели пурпурный цвет, по ним сочился гной.

— Боюсь, разложение глубоко проникло в раны, сэр Генри.

Доктор Рейнольдс принюхался к гною и состроил гримасу.

— Мне не нравится этот запах. В нем душок гангрены. Придется еще раз вскрывать раны.

Пока Том держал отца за плечи, хирург ввел острый скальпель глубоко в рану. Хэл задергался и застонал от боли. Когда Рейнольдс убрал лезвие, обильно хлынул желтый и пурпурный гной, окрашенный свежей кровью; он заполнил дно чашки, подставленной помощником врача.

— Думаю, источник зла мы осушили.

Рейнольдс был доволен количеством и цветом выделений.

— Теперь я пущу вам кровь, чтобы уменьшить лихорадку.

Он кивнул помощнику. Рукава ночной сорочки Хэла закатали и обмотали предплечье кожаной лентой. Когда ее туго натянули, вены на внутренней стороне руки Хэла выступили под бледной кожей, как голубые веревки. Рейнольдс рукавом вытер гной и кровь с лезвия скальпеля и проверил остроту его кончика у себя на пальце, прежде чем проткнуть разбухшую вену. Темная кровь потекла в чашку, смешиваясь там с желтым гноем.

— Одного укола довольно, — сказал врач. — Думаю, мы удалили тлетворные жидкости. Хотя я говорю это сам, лучшей работы по эту сторону суши вы не увидите.

В последующие недели Хэл находился на грани между жизнью и смертью. Целыми днями он, слабый и бледный, неподвижно лежал на койке и, казалось, был на пороге смерти. Потом начинал поправляться. Когда пересекли экватор, Том смог перенести отца на палубу, чтобы он насладился жарким солнцем, и Хэл оживленно говорил о доме: он тосковал по зеленым полям и обширным болотистым равнинам Хай-Уэлда. Он говорил о книгах и документах в библиотеке.

— Там все судовые журналы ранних плаваний твоего деда. Я оставляю их тебе, Том, потому что ты единственный моряк в семье, а Уильяму они неинтересны.

Упоминание имени сэра Френсиса опечалило Хэла.

— Тело твоего деда ждет нас в Хай-Уэлде, потому что Андерсон отправил его туда из Бомбея. Мы положим его в саркофаг в склепе часовни. Он будет рад вернуться домой, как и я.

От этой мысли его лицо стало трагическим.

— Том, ты позаботишься, чтобы мне нашлось место в склепе? Я хотел бы лежать рядом с батюшкой и тремя женщинами, которых любил. Твой отец…

Он замолк, не в силах продолжать.

— До этого дня далеко, — заверил Том с отчаянием в голосе. — Нас еще ждет поиск. Мы ведь дали клятву. Мы должны искать Дориана. Тебе придется выздороветь и снова стать сильным.

Хэл с усилием прогнал дурное настроение.

— Конечно, ты прав. Хандра и нытье не помогут.

— Я приказал плотникам изготовить для тебя новые ноги. Из отличного английского дуба, — жизнерадостно сказал Том. — Ты поднимешься еще до того, как увидишь Хай-Уэлд.

Хэл как будто заинтересовался и стал вносить шутливые предложения.

— А нельзя снабдить их компасом и флюгером, чтобы облегчить навигацию?

Но, когда плотник ушел, Хэл опять помрачнел.

— Я никогда не смогу двигаться с этими бревнами вместо ног. Боюсь, тебе придется отправиться за Дорианом самому, Том.

Он поднял руку, пресекая возражения Тома.

— Но я сдержу слово. Помогу, чем смогу.

Две недели спустя, когда корабль лежал в дрейфе на краю ленивого Саргассова моря, на тридцатом градусе северной широты и шестидесятом градусе западной долготы, Том вошел во влажную духоту каюты отца и застал его лежащим на койке без движения. Кожа Хэла так обтянула кости черепа, тугая и желтая, словно пергамент, что он стал похож на египетскую мумию, которую один из предков Тома привез из Александрии. Сейчас мумия лежала в открытом саркофаге у дальней стены библиотеки в Хай-Уэлде. Том позвал доктора Рейнольдса и оставил отца на его попечение. Потом, не в силах выносить атмосферу каюты, поспешно поднялся на палубу и стал глубоко вдыхать теплый воздух.

— Неужели это плавание никогда не кончится? — посетовал он. — Если мы скоро не вернемся домой, он никогда уже не увидит Хай-Уэлд. Лишь бы ветер подогнал нас.

Он побежал к вантам грот-мачты и поднялся наверх, ни разу не остановившись, пока не добрался до клотика. Тут он повис, всматриваясь в горизонт на севере, смутный и туманный в бескрайнем море. Потом достал кинжал и вонзил его в ствол мачты. И оставил там, потому что Аболи учил его, что так можно вызвать ветер. Том начал насвистывать «Испанок», но это напомнило ему о Дориане, поэтому он перешел на «Зеленые рукава».

Все утро он свистом призывал ветер и еще до того, как солнце достигло зенита, посмотрел за корму.

Поверхность моря казалась полированным зеркалом, чью гладь нарушали только клубки саргассовых водорослей. Потом он увидел, как по сверкающей поверхности к ним быстро приближается полоска, поднятая ветром.

— Палуба! — крикнул он вниз. — Внезапный шквал! Прямо за кормой.

Сверху ему были видны крошечные фигуры вахтенных матросов, которые принялись убирать паруса, готовя корабль к шквалу. Ветер подхватил все четыре корабля эскадры и разметал их.

«Серафим» по-прежнему шел впереди, за ним «Йомен», «Минотавр» и грузная «Овечка». С этого дня дул постоянный западный ветер, не стихая даже на ночь.

Том оставил кинжал в мачте.

Они прошли в виду островов Силле у юго-западной оконечности Англии и окликнули первое за два месяца встреченное судно. Это была небольшая открытая рыбачья лодка с экипажем из трех человек.

— Какие новости? — спросил у рыбаков Том. — Мы уже восемнадцать месяцев без новостей.

— Война! — крикнули ему в ответ. — Война с Францией!

Том пригласил Эдварда Андерсона и остальных капитанов на срочный военный совет. Было бы трагедией в конце столь долгого плавания, у самого дома стать добычей французских каперов. У Хэла наступил редкий период улучшения — его сознание было достаточно ясным, чтобы он принял участие в обсуждении, поэтому Том собрал всех в кормовой каюте.

— У нас есть выбор, — сказал он. — Мы можем бросить якорь в Плимуте, а можем пройти по Каналу до устья Темзы.

Андерсон был за Плимут, но Нед Тайлер и Уил Уилсон предпочитали направиться в Лондон. Когда каждый высказал свое мнение, заговорил Том.

— Придя в Блэкуолл, мы можем сразу разгрузиться на складах Компании, и через несколько дней наши призы будут на аукционе. — В ожидании поддержки он взглянул на отца и, когда Хэл кивнул, продолжил: — А если пойдем в Плимут, можем застрять там бог весть насколько. Я предлагаю рискнуть встречей с французскими каперами и пройти по ветру к устью Темзы.

— Том прав. Чем скорей мы доставим груз, тем довольнее я буду, — сказал Хэл.

И вот, приведя экипажи в боевую готовность, зарядив пушки и удвоив количество впередсмотрящих, они вошли в Канал.

Дважды в последующие дни они замечали на кораблях без флагов незнакомые паруса, но похожие на французские. Том флагами подавал сигнал сомкнуться, и незнакомые корабли отворачивали, направляясь на восток, туда, где сразу за горизонтом лежал французский берег.

За два часа до рассвета они увидели первые огни на суше, а к полудню миновали Ширнесс. В зимних сумерках все четыре корабля встали в доках Компании на реке. Еще не успели спустить трап, как Том крикнул агенту Компании, ждавшему их на берегу:

— Передайте лорду Чайлдсу, что мы взяли большой приз. Пусть придет немедленно.

За два часа до полуночи карета Чайлдса (и два всадника, расчищавшие дорогу) с горящими фонарями влетела во двор верфи. Кучер остановил мчавшуюся галопом упряжку на краю причала, и Чайлдс едва не вывалился из кареты еще до того, как колеса перестали вращаться. Он бегом поднялся по трапу на «Серафим» — с раскрасневшимся лицом, в сдвинутом парике и с дергающимся от возбуждения ртом.

— Ты кто такой? — рявкнул он на Тома. — Где сэр Генри?

— Милорд, я сын сэра Генри Томас Кортни.

— Где твой отец, парень?

— Ждет вас внизу, милорд.

Чайлдс повернулся и показал на «Минотавр».

— Что это за корабль? Похож на нашего индийца, но я такого не знаю.

— Это старый «Минотавр», милорд, только заново покрашен.

— «Минотавр»? Вы отобрали его у пиратов? — Чайлдс не стал ждать ответа. — А тот корабль за ним? — Он показал на «Овечку». — Это что за корабль?

— Еще один приз, милорд. Голландский корабль с полным грузом китайского чая.

— Иисус любит тебя. Ты поистине приносишь благие вести, парень. Веди меня к отцу.

Хэл сидел в капитанском кресле, на его ноги, скрывая раны, был наброшен бархатный плащ. Он был в темном бархатном камзоле. На груди блестела золотом и драгоценными камнями эмблема ордена Святого Георгия и Священного Грааля. Хотя его лицо было смертельно бледным, а глаза глубоко ввалились, держался он прямо и гордо.

— Добро пожаловать на борт, милорд, — приветствовал он Чайлдса. — Прошу прощения за то, что не встаю, но я нездоров.

Чайлдс схватил его руку.

— Вам добро пожаловать, сэр Генри. Не терпится услышать о ваших успехах. Я видел в доках два приза, а ваш сын дал мне некоторое представление о грузе, который вы привезли.

— Прошу садиться. — Хэл указал на кресло. — Мой отчет займет некоторое время. Я все это изложил письменно, но хотел бы рассказать с глазу на глаз. Но сначала стакан вина.

По его знаку Том наполнил два стакана, стоявшие наготове на серебряном подносе.

Чайлдс наклонился вперед в кресле и внимательно слушал Хэла. Изредка он задавал вопрос, но по большей части слушал в восторженном молчании, особенно когда Хэл зачитывал описи груза всех четырех кораблей в эскадре. Когда наконец Хэл умолк, утомленный долгим чтением, Чайлдс взял из рук Кортни пергамент. Он внимательно изучил его, глаза его алчно горели.

Наконец он снова поднял голову.

— С начала войны с Францией цена товаров почти удвоилась. Вместе с двумя захваченными кораблями общая стоимость приза может составить не менее пятисот тысяч фунтов. Директора Компании будут более чем благодарны, и, полагаю, я могу говорить от имени его величества, утверждая, что король наградит вас за это предприятие. Еще до конца недели вы станете Генри Кортни, бароном Дартмутским.

Чайлдс поднял стакан.

— Я знал, что сделал верный выбор, когда послал вас. Позвольте выпить за ваше здоровье и удачу, сэр Генри.

— Спасибо, милорд. Я счастлив, что вы довольны.

— Доволен? — Чайлдс рассмеялся. — Нет слов, чтобы выразить мою радость, мое восхищение, мое удивление вашей изобретательностью и храбростью.

Он наклонился, чтобы положить руку Хэлу на колено, и на его лице отобразилось комичное удивление.

Он ощупью поискал отсутствующую ногу.

— Сэр Генри, я потрясен.

Он смотрел на нижнюю половину тела Хэла.

— Да, милорд, за все приходится платить. Мы, моряки, называем это счетом мясника.

— Надо перевезти вас с корабля. До выздоровления будьте моим гостем в «Бомбей-хаусе». Моя карета сейчас у пристани. Я вызову своих врачей, лучших в Лондоне. У вас будет все. Обещаю.

Поселившись в «Бомбей-хаусе», Хэл первым делом написал Уильяму, подробно рассказав о призе и о предстоящем получении пэрства. Письмо шло в Девон неделю.

Держа письмо в руке, Уильям крикнул, чтобы седлали лошадь; час спустя он галопом вылетел из ворот Хай-Уэлда и во весь опор поскакал в Лондон, меняя лошадей на почтовых станциях.

На шестые сутки после выезда из Хай-Уэлда в середине дня он под проливным дождем въехал на земли «Бомбей-хауса». Усталую лошадь он оставил на конюшне; потом, промокший и грязный по пояс, прошел к главному входу и оттолкнул управляющего и слуг, которые преградили ему дорогу.

— Я старший сын сэра Генри Кортни. Немедленно проводите меня к отцу.

Услышав это имя, выбежал один из секретарей. В последние дни имя Кортни приобрело в городе широкую известность.

Во всех листках новостей содержались подробные рассказы о приключениях сэра Генри Кортни в Индийском океане. Некоторые подробности были совершенно фантастическими, но в целом его история вытеснила новости о войне с Францией, и имя Кортни было на устах во всех тавернах и на всех светских приемах Лондона. Вдобавок повсюду были развешаны объявления о предстоящем аукционе в помещениях Компании на Лиденхолл-стрит; с молотка пойдут груз и призы, которые описывались, как «величайшее сокровище, когда-либо захваченное у врага в море». За несколько дней, прошедших после прибытия эскадры, акции «Объединенной компании по английской торговле в Восточной Индии», что было полным официальным названием достопочтенной компании, выросли в цене на 15 процентов. В минувшие пять лет компания выплачивала ежегодные дивиденды в размере двадцати пяти процентов, но скорая продажа огромных богатств неслыханно увеличила цену акций.

— Слава богу, вы прибыли, сэр, — приветствовал Уильяма секретарь. — Отец спрашивал о вас ежедневно. Позвольте, я провожу вас к нему.

Он провел Уильяма по широкой мраморной лестнице. Когда они достигли первой площадки, Уильям неожиданно остановился под портретом прапрапрадеда Чайлдса кисти Гольбейна и посмотрел на двух человек, спускавшихся по лестнице навстречу ему. Лицо его окаменело и темные глаза сверкнули, когда он увидел младшего из этих двоих.

— Добро пожаловать, дорогой брат. Кажется, мои молитвы остались без ответа и ты вернулся досаждать мне. Ты и этот большой черный дикарь.

Он посмотрел на Аболи.

Том остановился на площадке, глядя на Уильяма. Теперь он был на дюйм выше старшего брата. Он снизу вверх осмотрел его, от грязной обуви до мрачного высокомерного лица, и холодно улыбнулся.

— Твое выражение привязанности глубоко тронуло меня. Будь уверен, я отвечаю на него полной взаимностью.

Хотя Уильям этого не показал, его поразило то, как за этот год изменился Том.

Он стал сильным, высоким, уверенным в себе. Человеком, с которым нужно считаться.

— Несомненно, у нас еще будет возможность продолжить этот разговор. — Уильям наклонил голову, разрешая уйти. — Сейчас меня призывает сыновний долг первенца.

Том ничем не выдал, что понял ядовитый намек Уильяма на первородство, хотя оно его задело. Он отступил в сторону и слегка поклонился.

— К твоим услугам, брат.

Уильям прошел мимо него и, не оглядываясь, миновал длинную картинную галерею дома. Секретарь провел его в конец коридора и тростью постучал по створчатой двери. Дверь немедленно открыли, и Уильям вошел в роскошную спальню. Четыре лекаря в черном стояли у огромной кровати на возвышении.

Уильям сразу понял, кто они, по засохшим пятнам крови на одежде. Когда он подошел, лекари расступились.

Увидев фигуру на подушках, Уильям прирос к месту. Он хорошо помнил сильного, полного жизни мужчину, которого в последний раз видел в плимутской гавани. Этот хрупкий старик с седой бородой, бритой головой и искаженным болью лицом не мог быть тем самым человеком.

— Я молился Богу о твоем приезде, — прошептал Хэл. — Подойди, поцелуй меня, Уильям.

Уильям торопливо приблизился к кровати. Он наклонился и коснулся губами бледной щеки отца.

— Хвала Господу, что ты жив и так хорошо оправляешься от ран, — оживленно и весело сказал Уильям, скрывая истинные чувства.

«Он умирает, — думал Уильям со смесью тревоги и возбуждения. — Поместье почти мое, а также знаменитые сокровища, которые он привез из своего грабительского плавания».

— Надеюсь, ты чувствуешь себя так же хорошо, как выглядишь, — продолжал он, сжимая худую холодную руку, лежащую поверх вышитой простыни.

«Клянусь Иисусом, — думал он в это время, — если старый разбойник умрет раньше, чем ему пожалуют титул, не видать мне баронства. Без дворянского пояса на талии вкус даже очень богатой его добычи будет кислым».

— Ты хороший и любящий сын, Уильям, но рано оплакивать меня. Даже этим могильщикам, — он показал на четырех врачей, — будет трудно загнать меня в гроб.

Хэл слабо рассмеялся, и его смех глухим эхом отозвался в комнате.

Никто из врачей не улыбнулся.

— А еще больше я люблю тебя за ту славу, которую ты снискал. Когда ты займешь свое место в палате лордов, отец?

— В несколько следующих дней. — ответил Хэл. — И, как старший сын, ты будешь свидетелем моего награждения.

— Сэр Генри, — вмешался один из врачей, — мы не считаем разумным в вашем состоянии посещать палату лордов. Мы серьезно озабочены…

Уильям раскинул руки и перебил врача, не дав ему закончить.

— Вздор, приятель! Каждому дураку ясно, что моему отцу достанет сил, чтобы ответить на приглашение своего повелителя. Я все время буду с ним рядом. И сам позабочусь, чтобы все его желания исполнялись.

Пять дней спустя слуги снесли Хэла на носилках с лестницы. Уильям не отходил от него ни на шаг. Перед главным входом ждала карета лорда Чайлдса; Том и Аболи держались в стороне от всадников, которым предстояло сопровождать карету.

Слуги опустили носилки рядом с каретой, и на время наступило замешательство: никто не знал, что делать дальше. Том быстро подошел, отстранил старшего брата и, прежде чем врачи смогли вмешаться, легко поднял отца и вошел в карету с исхудавшим телом на руках.

— Отец, это неразумно. Ты тратишь силы на эту поездку, — прошептал он, усаживая Хэла в карету и укутывая его меховой накидкой.

— Король скоро уезжает на континент, на войну с Францией, и кто знает, когда он вернется в Англию?

— Тогда мы с Аболи должны поехать с тобой, — умолял Том, — но Уильям запретил.

— Уильям хорошо позаботится обо мне. — Хэл прикрыл плечи лоснящимся мехом. — А ты должен остаться с Уэлшем и соблюсти наш интерес на аукционе. Я доверяю тебе важное дело, Том.

Том знал истинную причину отказа: отец не хотел его стычек со сводным братом.

— Как скажешь, отец, — сдался он.

— Как только кончим дело в палате лордов и проведем аукцион, вернемся в Хай-Уэлд и займемся освобождением Дориана.

— Я буду ждать твоего возвращения здесь, — пообещал Том, выбрался из кареты и встал у заднего колеса. В карету поднялся Уильям, сел рядом с отцом, кучер хлестнул лошадей, и карета покатила к воротам.

Том повернулся к Аболи.

— Весьма скверно, что Черный Билли везет его в этой тряской карете. Я не позволю ему проделать то же самое при возвращении в Хай-Уэлд. Долгая поездка в Девон по плохим дорогам убьет его. Надо отвезти его в Плимут на корабле. Море обойдется с ним мягче, а мы с тобой сможем лучше о нем заботиться.

— У нас нет корабля, Клиб, — напомнил ему Аболи. — «Серафим» и «Минотавр» принадлежат Компании.

— Значит, надо нанять другой корабль.

— В Канале — французские каперы.

— Нам нужно что-нибудь небольшое и ходкое, достаточно маленькое, чтобы не привлекать интереса, и достаточно быстрое, чтобы уйти от погони.

— Думаю, я знаю хозяина такого корабля, — задумчиво сказал Аболи. — Если, конечно, за время нашего отсутствия ничего не изменилось.

Аукцион в роскошном помещении Компании на Лиденхолл-стрит продолжался четыре дня. Том сидел рядом с мастером Уэлшем и записывал цены, предложенные за лоты.

Главный аукционный зал был оформлен как корабельный кубрик; по всем сторонам от круглой площадки, на которой размещался аукционист, поднимались ряды сидений.

Покупателей с их секретарями и бухгалтерами было так много, что мест для всех не хватило. Многие стояли у стен, но тоже участвовали в торговле, выкрикивали свои цены и размахивали каталогами, желая привлечь внимание аукциониста.

Слушая, как неудержимо ползут вверх цены, Том думал о сундуках с золотом, которые хранились в подвале под аукционным залом. Сегодня ночью они привезли эти сундуки с пристани, где стояла эскадра, — по темным мощенным булыжником улицам кареты вели под охраной пятидесяти вооруженных моряков.

Становилось ясно, что из-за окружающей торги истерии цены, предсказанные лордом Чайлдсом, будут перекрыты. И с каждым днем торгов Том видел, как растет его доля приза.

— Боже! — поражался он, подводя итоги вычислений на грифельной доске. — Если повезет, я получу гораздо больше тысячи фунтов.

Рудокоп или крестянин в Хай-Уэлде может заработать столько за целую жизнь. Тома поражало такое богатство, но потом он задумался, какова же доля его отца.

— Почти сто тысяч фунтов! — воскликнул он. — Вместе с горностаевым плащом и драгоценной саблей барона. — Тут его рот гневно застыл. — И все это попадет в когти Черного Билли. А ведь Билли пускает от страха газы, всякий раз как под ним качнется корабль.

Он все еще думал о несправедливости судьбы, когда аукционист громким лающим голосом объявил следующий лот:

— Господа! Леди и джентльмены! Мы с удовольствием и гордостью предлагаем вам насладиться редким, удивительным трофеем, который заинтересует и обрадует даже самых искушенных и разочарованных из вас.

Он театральным жестом поднял покрывало со стоявшего на столе перед ним большого сосуда из толстого прозрачного стекла.

— Это не что иное, как заспиртованная голова знаменитого кровожадного разбойника и пирата Джангири, или аль-Ауфа, Плохого.

По рядам покупателей пробежал гул, все зашевелились, всматриваясь в отвратительный предмет — отрубленную голову, плавающую в спирте. Том испытал физическое потрясение, снова взглянув в лицо аль-Ауфу. Темные волосы, как морские водоросли, плавали вокруг головы. Один глаз был открыт; казалось, он отыскал Тома и смотрит на него в молчаливом недоумении. На губах застыла гримаса боли, словно аль-Ауф еще чувствовал поцелуй лезвия, отделившего голову от туловища.

— Давайте, джентльмены! — призывал аукционист. — Это очень ценный лот. Многие в нашей стране заплатят шесть пенсов, чтобы взглянуть на него. Мне не послышалось? Предлагают пять фунтов?

Тома медленно охватывал гнев. Он представил директорам Компании голову как доказательство своего успеха, но не для того, чтобы ее выставили на потеху публики. Натура и воспитание Тома требовали от него сочувствия и уважения к побежденному врагу. То, что аль-Ауф захватил Дориана и продал его в рабство, ничего не меняло.

Не задумываясь, Том громко крикнул:

— Десять фунтов!

У него не было таких денег, но ему предстояло получить долю приза. Все головы в зале повернулись к нему, все взгляды с любопытством устремились на него. Он слышал шепот:

— Это парень Хэла Кортни, тот самый, что отрубил голову.

— Да, это он. Он убил аль-Ауфа.

— Как его зовут?

— Том Кортни. Сын сэра Генри.

Аукционист театрально поклонился ему.

— Сам смелый фехтовальщик и палач злодея предложил десять фунтов. Кто больше?

Кто-то на передней скамье зааплодировал, и окружающие подхватили аплодисменты. Постепенно овация превратилась в гром, все вскочили и затопали.

Том хотел крикнуть: «Прекратите! Я убил человека не ради вашего одобрения!»

Но у него не было слов описать, что он чувствовал, отрубая голову аль-Ауфу, и что чувствует сейчас, когда эту голову, плавающую в спирте, предлагают на потеху зевакам.

— Десять фунтов раз! Десять фунтов два! Продано мистеру Тому Кортни за десять фунтов!

— Заплатите из моей доли, — сказал Том Уэлшу и вскочил. Ему хотелось на свежий воздух, подальше от взглядов и улыбок этой толпы незнакомых людей. Протолкавшись к выходу, он покинул зал и спустился по лестнице.

Когда он вышел на Лиденхолл-стрит, лил дождь. Том набросил на плечи плащ, нахлобучил шляпу с широкими полями и кавалерийским пером и поправил пояс, прежде чем выйти из-под навеса крыльца. Кто-то коснулся его плеча, и он обернулся. Занятый своими мыслями, он не заметил Аболи в толпе зевак у входа в аукционный зал.

— Я нашел нашего человека, Клиб.

Аболи подвел к нему высокого худого человека в непромокаемом плаще, черты его лица скрывала монмутская шапка, натянутая на самые глаза. В первое мгновение Том не понял, о чем говорит Аболи.

— Этот человек отвезет твоего отца в Плимут морем, а не по дорогам, — подсказал Аболи.

— Тогда давайте выпьем по кружке эля и все обсудим, — предложил Том, и они под дождем добежали до пивной на углу Корнхилла.

В душном переднем зале, забитом стряпчими и чиновниками и пропитанном дымом трубок и дрожжевым запахом пива в бочонках, они сбросили плащи и шляпы, и Том, обернувшись, стал разглядывать лицо человека, приведенного Аболи.

— Это капитан Люк Джервис, — сказал Аболи. — Он плавал с твоим отцом и со мной на старом «Пегасе».

Тому Люк сразу понравился. У него были острый умный взгляд и наружность бывалого моряка. Кожа загорела и задубела от солнца и соли.

— У Люка есть быстрый катер, и он знает Канал, особенно французские порты, как свои пять пальцев. — Аболи многозначительно улыбнулся. — Уйдет от любого таможенника или лягушатника. — Том не сразу понял, на что он намекает, но Аболи продолжал: — Если ищешь груз хорошего коньяка из Лимузена, тебе нужен Люк.

Том улыбнулся — он понял, что Люк контрабандист. Если так, то никто лучше его не сумеет быстро и незаметно пройти Канал. Корабль у него юркий, как хорек, он пройдет опасные воды безлунной ночью даже в бурю. Том пожал капитану руку.

— Аболи объяснил вам, что нам нужно. Сколько вы хотите, капитан?

— Я обязан сэру Генри жизнью и не только, — Люк Джервис коснулся длинного шрама на левой щеке. — Я не возьму с вас и медного фартинга. И буду гордиться, что смог ему помочь.

Том не стал спрашивать про шрам, но поблагодарил Люка. Потом сказал:

— Аболи сообщит вам, когда мой отец будет готов покинуть Лондон.

* * *

Когда лорд Кортни вернулся после первого посещения палаты лордов, Том тотчас понял, чего стоили ему это путешествие и церемония. Том осторожно отнес его по лестнице «Бомбей-хауса» в спальню, и Хэл почти сразу уснул.

Том сидел у его постели до вечера, пока слуга не принес поднос с ужином.

— Где Уильям? — слабо спросил Хэл, когда Том начал кормить его с ложки.

— Он с мастером Сэмюелем в банке. Лорд Чайлдс передал ему чек Компании на долю в призе, и он решил поместить его в банк, — ответил Том.

Он не стал говорить, как быстро испарилась забота Уильяма о здоровье отца, едва того пожаловали в бароны и переход титула к Уильяму по наследству перестал вызывать сомнения. Теперь главной заботой Уильяма было, чтобы золото оказалось в безопасности у банкиров Стрэнда, где оно будет в полном распоряжении Уильяма.

— Сейчас ты должен отдыхать, отец. Набирайся сил для поездки домой. Наши дела здесь, в Лондоне, почти окончены. Чем быстрей мы отвезем тебя в Хай-Уэлд, тем быстрей ты начнешь выздоравливать.

— Да, — вдруг оживился Хэл. — Теперь я хочу домой. Ты знаешь, что Уильям и Элис подарили мне внука? Они назвали его Фрэнсис, в честь твоего деда.

— Да, отец, — ответил Том. — Уильям говорил.

Уильям совершенно определенно дал понять, что теперь, поскольку у него есть наследник, Тому никогда не видать ни титула, ни имения.

— Я нанял корабль, чтобы уехать в Плимут. Капитан — Люк Джервис. Ты его помнишь? Он говорит, ты спас ему жизнь.

Хэл улыбнулся.

— Люк? Хороший был парень, отличный товарищ. Я рад узнать, что теперь у него свой собственный корабль.

— Это маленький катер, но быстрый.

— Я хотел бы отплыть немедленно.

Хэл схватил Тома за руку. Движения его стали энергичными.

— Надо подождать позволения врачей.

Прошла почти неделя, прежде чем врачи неохотно дали позволение перенести Хэла на борт «Ворона», корабля Люка Джервиса. От причала Компании они отплыли во второй половине дня, чтобы самую опасную часть плавания проделать ночью.

Уильяма с ними не было. Обеспечив безопасность денег в банке на Стрэнде, он торопился вернуться к управлению поместьем.

— Каждый час моего отсутствия стоит нам денег. Я не доверяю мошенникам и недоумкам, которых оставил вместо себя. Я немедленно поскачу на почтовых лошадях в Плимут. И встречу ваш корабль, когда он прибудет, отец.

«Ворон» оказался быстрым, как и обещала его слава. Они в темноте шли на юг, и Том стоял у руля рядом с Люком Джервисом.

Люк хотел знать все подробности их плавания по Индийскому океану и жадно расспрашивал Тома.

— Господи Иисусе! Если б я знал, в два счета отправился бы с капитаном Хэлом.

— А как же жена и дети? — улыбнулся Аболи, показывая в темноте белые зубы.

— Я не умру от горя, если больше никогда не услышу писк младенца или ругань славной жены.

Люк затянулся, и пламя трубки осветило его лицо. Потом он вынул трубку изо рта и показал ею на восток.

— Видите там огни? Это Кале. Я заходил туда три ночи назад за грузом бренди и табака. Кораблей на море, как блох на паршивом псе. — Он по-волчьи осклабился, глядя на звезды. — Если у человека есть каперское свидетельство, ему незачем плыть на восток в поисках приза.

— Разве торговля с французами не тревожит твою совесть? Ведь мы с ними воюем, — удивленно спросил Том.

— Кто-то ведь должен это делать, — ответил Люк. — Иначе у наших воюющих ребят не будет утешения в виде бренди и табака. Я патриот, да, — сказал он серьезно, и Тома это успокоило, но он задумался над словами Люка о множестве французских кораблей в портах Канала.

Когда «Ворон» подошел к плимутскому причалу, Уильям оказался верен своему слову. В порту ждала большая, на прочных рессорах карета, и слуги, готовые внести в нее Хэла. Спокойным шагом двинулись в Хай-Уэлд; вдоль всей дороги стояли небольшие группы мужчин и женщин: они пришли приветствовать вернувшегося домой господина. По настоянию самого Хэла его усадили так, чтобы все его видели, и когда он узнавал кого-нибудь, просил кучера остановиться, чтобы через окно обменяться с этим человеком рукопожатием.

Когда свернули в ворота и по гравийной дороге подъехали к большому дому, на передних ступеньках ждали все слуги. Некоторые женщины плакали, видя, как несут Хэла, а мужчины бормотали неловкие приветствия:

— Иисус любит вас, милорд. С благополучным вас возвращением.

Элис Кортни, жена Уильяма, ждала на верху лестницы. На руках у нее был ребенок. Том увидел крохотное существо с ярко-красным сморщенным личиком. Когда Элис на мгновение передала ребенка Хэлу, младенец капризно заплакал, но Хэл гордо улыбнулся и поцеловал внука в макушку, покрытую шапкой густых черных волос.

«Похож на обезьяну», — подумал Том. Потом он внимательнее посмотрел в лицо Элис. Когда она выходила за Уильяма, у Тома не было возможности поближе узнать ее, но она ему сразу понравилась.

Тогда это была приятная красивая девушка, но сейчас Том едва узнал ее.

Ее окутывал ореол непонятной грусти. Глаза у нее были печальные, и хотя кожа по-прежнему оставалась мягкой, персиковой и безупречной, в ней была какая-то измученность. Когда Хэла унесли внутрь, она задержалась у лестницы и поздоровалась с Томом.

— Добро пожаловать, брат.

Она поцеловала его в щеку и сделала реверанс.

— У тебя прекрасный ребенок. — Том неловко прикоснулся пальцами к лицу младенца и отдернул их, когда младенец заорал. — Красавец, в свою матушку, — кончил он, запинаясь.

— Спасибо, Том, — сказала Элис и улыбнулась, потом заговорила тихо, так, чтобы никто из слуг не услышал: — Нам надо поговорить, но не здесь, а при первой же возможности.

Она быстро отвернулась и протянула ребенка няньке, а Том пошел за отцом.

Наконец освободившись, он прошел по коридору к черному выходу и по дороге миновал комнату Дориана. Том открыл дверь, остановился на пороге и с тоской оглядел маленькую комнату.

Здесь все было так, как оставил младший брат. На подоконнике ряды игрушечных солдатиков в ярких мундирах, а над кроватью — воздушный змей, который сделал для Дориана Том.

Воспоминания оказались слишком болезненными. Том неслышно закрыл дверь и пошел к черной лестнице.

Он проскользнул через кухню, миновал конюшню и побежал к часовне. В склепе было темно и прохладно, только единственный солнечный луч пробивался через отверстие в куполообразной крыше.

Том с облегчением увидел, что ящик с телом деда стоит у дальней стены, рядом с каменным саркофагом, приготовленным заблаговременно. Ящик благополучно проделал долгое плавание из Бомбея мимо мыса Доброй Надежды. Том подошел к нему, коснулся рукой и прошептал:

— Добро пожаловать домой, дедушка. Тебе здесь будет удобней, чем в пещере в далекой варварской земле.

Потом он прошел вдоль ряда гробов и добрался до стоявшего в центре. Остановился перед ним и громко прочел надпись:

— «Элизабет Кортни, жена Генри и мать Дориана. Взята морем в расцвете лет. Покойся с миром».

— Дориана здесь нет, но он скоро вернется, — добавил Том вслух. — Клянусь.

Он подошел к гробу своей матери, наклонился и поцеловал холодные мраморные губы ее изваяния. Потом склонился рядом.

— Я снова дома, мама, и Гай здоров. Он сейчас в Индии, работает на Компанию. Женился. Тебе понравилась бы Каролина, его жена. Она красивая девушка с замечательным голосом.

Он говорил с матерью, словно она жива и слушает его, и стоял у ее саркофага, пока солнечный луч не описал полный круг и не исчез, погрузив склеп в полутьму. Тогда Том ощупью прошел к выходу и выбрался в сумерки.

Он стоял, глядя на темный пейзаж, — он хорошо помнил эту землю, но теперь она казалась ему чужой. За невысокими холмами виднелось далекое море. Оно словно манило к себе за мерцающими огоньками, обозначившими гавань. Тому казалось, что он отсутствовал целую жизнь, но он не радовался, его сжигало стремление двигаться. В той стороне Африка, и туда рвется его сердце.

— Интересно, — прошептал он, спускаясь с холма, — буду ли я где-нибудь счастлив?

Когда он спустился, разбросанные по равнине дома казались в надвигающемся тумане темными тенями. Том резко остановился у стены, увидев под раскинувшимися ветвями возвышающегося на лужайке старого дуба, темного и массивного, призрачную фигуру. Это была женщина в белом, и Том ощутил суеверный страх: фигура казалась легкой, призрачной.

Множество легенд рассказывали о призраках, населяющих Хай-Уэлд.

Когда они с Гаем были маленькие, нянька пугала их такими рассказами.

— Никакой призрак меня не испугает, — решил Том, набрался мужества и пошел к девушке в белом. Она как будто не замечала его, пока он почти не поравнялся с ней. Тогда она испуганно подняла голову, и он увидел, что это его невестка Элис. Узнав Тома, она подобрала юбки и побежала к дому.

— Элис! — позвал он и побежал следом. Она, не оборачиваясь, побежала быстрее. Он догнал ее на гравийной подъездной дорожке перед фасадом и схватил за руку.

— Элис, это я, Том, — сказал он. — Не бойся.

— Пусти! — испуганно сказала она и посмотрела на окна дома, в которых уже загорелись веселые желтые огоньки свечей.

— Ты сама хотела со мной поговорить, — напомнил он. — О чем?

— Не здесь, Том. Он увидит нас вместе.

— Билли? — удивился Том. — Но что он может сделать?

— Ты не понимаешь. Отпусти меня.

— Я не боюсь Черного Билли! — с высокомерием юности заявил Том.

— А следовало бы, — ответила она, вырвала руку и легко взбежала по ступеням. Стоя на дороге, подбоченясь, Том смотрел ей вслед. Он уже собирался повернуть обратно, когда что-то заставило его посмотреть наверх.

Старший брат стоял в высоком окне спальни на втором этаже. Свет был у него за спиной, и он казался всего лишь стройным, элегантным силуэтом. Очень долго они стояли неподвижно, потом Том нетерпеливо махнул рукой и вслед за Элис вошел в дом.

Том был в спальне, когда услышал звук, неуместный даже в старом доме с его скрипучими половицами и продуваемой ветром крышей. Он застыл, наполовину сняв чулок, и наклонил голову, прислушиваясь. Через несколько секунд звук повторился. Так кричит кролик в силках — отчаянно, тонко, жалобно. Том подошел к окну, отодвинул засов, открыл ставни, и ворвался ночной ветер с моря. Крики стали слышнее. Том узнал человеческий голос. Плакала женщина, и в ее плач вторгались более низкие ноты — мужской голос.

Том высунулся из окна. Теперь он слышал, что звуки доносились с этажа под ним, где располагались главные спальни.

Неожиданно голоса смолкли, и Том уже хотел закрыть окно, но услышал звук удара. Наверняка сильного, он был слышен так отчетливо, и сердце Тома дрогнуло — женщина снова заплакала. На этот раз в рыданиях слышалась такая боль, они звучали так ясно и высоко, что Том не мог не догадаться, чей это голос.

— Свинья! — крикнул он и бросился к двери.

В одной рубашке, в спущенном чулке с болтающимися завязками он побежал по коридору к лестнице и, перепрыгивая через три ступеньки, начал спускаться.

Добежав до спальни отца, он заколебался.

Двойная дверь спальни была распахнута, полог большой кровати отдернут. Том увидел Хэла под вышитыми простынями. Хэл приподнялся, держась за столбик кровати, и позвал Тома, когда тот проходил мимо двери.

— Нет, Том. Иди сюда!

Том не обратил внимания на этот призыв и подбежал к двери спальни Уильяма дальше по коридору. Он повернул ручку, но дверь была заперта изнутри, поэтому он заколотил по ней кулаками.

— Открой, черт тебя побери, Билли! — закричал он.

За дверью долго было тихо, и Том уже собрался снова крикнуть, но дверь вдруг неслышно отворилась. В ней стоял Уильям, своим телом загораживая проход, и Том не мог заглянуть внутрь.

— Чего тебе? — спросил Уильям. — Как ты смеешь кричать у дверей моей комнаты?

Он тоже был в одной рубашке, но лицо его багрово покраснело — от гнева или от усилий, а в глазах горела ненависть.

— Убирайся, нахальный щенок!

— Я хочу поговорить с Элис.

Том упорно стоял на своем.

— Ты уже сегодня с ней говорил. Сейчас Элис занята. Ты не можешь ее увидеть.

— Я слышал плач.

— Это не здесь. Ты, должно быть, слышал крик чайки, или ветер шумит в карнизах.

— У тебя на рубашке кровь.

Том показал на маленькое алое пятнышко на белом рукаве рубашки брата. Уильям посмотрел на него и холодно улыбнулся. Потом достал из-за спины правую руку и пососал ссадину на костяшках пальцев.

— Ударился о дверь.

— Я должен увидеть Элис.

Том попытался протиснуться мимо брата, но тут послышался взволнованный голос Элис:

— Том, пожалуйста, уходи. Я сейчас не могу тебя видеть.

В ее голосе звучали слезы и боль.

— Теперь веришь? — презрительно спросил Уильям. — Элис не желает с тобой разговаривать.

Он отступил и закрыл дверь.

Том стоял в нерешительности. Он поднял руку, чтобы снова постучать, но его остановил голос отца. Хэл опять позвал его.

— Том, иди сюда. Ты мне нужен.

Том повернулся, прошел в комнату отца и остановился у большой кровати с пологом на четырех столбиках.

— Отец, я слышал…

— Ты ничего не слышал, Том. Ничего.

— Но я слышал.

Гневный голос Тома звучал напряженно.

— Закрой дверь, Том. Я должен кое-что сказать тебе.

Том послушался и вернулся к кровати.

— Ты должен запомнить на всю жизнь вот что, Том. Никогда не вставай между мужем и женой. Элис принадлежит Уильяму, он может делать с ней все, что захочет, и если ты встанешь между ним и ею, он получит право убить тебя. Ты ничего не слышал, Том.

Отправляясь ужинать, Том все еще кипел от гнева.

Длинный полированный стол был накрыт на троих, и Уильям уже восседал во главе.

— Ты опоздал, Томас, — заметил он. Уильям улыбался, он был спокоен и красив, на шее у него висела тяжелая золотая цепь, а на груди красовалась брошь с ярко-красным рубином. — Здесь, в Хай-Уэлде, мы садимся ужинать в восемь. Пожалуйста, постарайся следовать обычаям этого дома, пока ты здесь гостишь.

— Хай-Уэлд и мой дом, — холодно возразил Том. — Я здесь не гость.

— Вопрос спорный, и я придерживаюсь противоположной точки зрения.

— Где Элис?

Том подчеркнуто посмотрел на пустое место слева от Уильяма.

— Моя жена нездорова, — спокойно ответил Уильям. — Сегодня она к нам не присоединится. Изволь сесть.

— Возможно, это покажется странным, но у меня нет аппетита. Определенные события не позволяют мне думать о еде. Я не буду сегодня ужинать с тобой, брат Уильям.

— Как пожелаешь.

Уильям пожал плечами и занялся бокалом на высокой ножке, который дворецкий наполнил красным вином.

В дурном настроении Том не доверял себе и не хотел провести ночь в доме с братом. Он набросил плащ и пошел на конюшню. Кликнул конюхов; те спустились по лестнице с чердака, где ночевали, и оседлали ему коня. Первую милю Том проскакал галопом, стоя в стременах и гоня лошадь в ночь. Но ночной воздух остудил его гнев, он пожалел лошадь и поехал шагом по дороге на Плимут.

Аболи он нашел с Люком Джервисом в закусочной в «Ройял Оук» у гавани. Они с нескрываемым удовольствием встретили его, и Том первую кружку эля выпил залпом.

В какой-то миг он по черной лестнице поднялся в комнатку с хорошенькой смешливой девушкой, которая помогала ему, когда он терял равновесие, и подхватила, не дав скатиться со ступенек.

Ее обнаженное тело в свете лампы казалось очень белым, а объятия были мягкими и поглощающими. Она прижималась к Тому, хихикая ему в ухо, и он растерял свой гнев, забравшись на нее. Позже она со смехом отказалась от протянутой монеты.

— Это я должна была бы заплатить тебе, мастер Том. — В городе почти все знали Тома с детства. — Каким отличным парнем ты вырос! Уже много месяцев никто так не размешивал мою овсянку.

Много позже Аболи помешал Тому принять вызов какого-то упившегося моряка, вытащил юношу из таверны, посадил на лошадь и повел ее в Хай-Уэлд. Том качался в седле и громко распевал.

На следующее утро Том поехал на болота с сумкой, в которой скрывалось что-то большое. На перекрестке его ждал Аболи, темная экзотическая фигура в густом тумане. Он повернул свою лошадь и поехал рядом с Томом.

— Думаю, добрые бюргеры Плимута предпочли бы твоему последнему визиту набег французских корсаров. — Он искоса посмотрел на Тома. — Все еще страдаешь от ночных тревог и усилий, Клиб?

— Я спал как невинный младенец. Отчего мне страдать?

Том попытался улыбнуться, но его глаза были покрасневшими.

— Беззаботность и глупость молодости.

Аболи насмешливо покачал головой.

Том улыбнулся, пустил в ход шпоры и заставил лошадь перепрыгнуть через живую изгородь. Аболи последовал за ним, и они поскакали через холм туда, где в складке местности высилась роща деревьев с темной листвой.

Том подскакал к деревьям, спрыгнул, привязал лошадь к ветке и прошел в круг древних камней, стоявших в роще.

Камни от старости заросли мхом. Легенды утверждали, что они стоят на могилах древних, погребенных здесь в незапамятные времена.

Том выбрал между ними подходящее место, руководствуясь советами не головы, а ног. И наконец воткнул каблук в мягкий дерн.

— Здесь! — сказал он, и Аболи подошел с лопатой в руке.

Он глубоко вонзил лопату в мягкую землю и начал копать.

Когда он останавливался передохнуть, лопату брал Том. Остановились они, выкопав яму по пояс глубиной. Том выбрался из ямы и пошел туда, где оставил лошадь. Он отстегнул седельную сумку и достал оттуда что-то, завернутое в ткань. Отнес к выкопанной яме и поставил на край. Через стекло на него одним глазом ехидно смотрел аль-Ауф.

— Скажешь молитву для мертвых, Аболи? Твой арабский лучше моего.

Аболи глубоким низким голосом, гулко отдававшимся в роще, прочитал молитву. Когда он замолк, Том снова завернул сосуд, скрыв от глаз его ужасное содержимое, и положил на дно подготовленной могилы.

— Ты был храбрым человеком, аль-Ауф. Пусть твой бог Аллах простит твои грехи, ибо они многочисленны и ужасны.

Он закопал могилу и разровнял землю. Потом покрыл срезанным зеленым дерном, чтобы спрятать раскопанное место.

Они пошли к лошадям и сели верхом. С седла Аболи в последний раз посмотрел на могилу в роще.

— Ты убил человека в схватке один на один, — негромко сказал он, — и с почетом обошелся с его головой. Ты поистине стал воином, Клиб.

Они повернули лошадей и направились к морю.

Хэл Кортни как будто понимал, что в часах его жизни сыплются последние песчинки. Он много думал о смерти и обо всем, что с нею связано. Он послал в город за мастером-каменщиком и показал ему рисунок своего надгробия.

— Я понимаю, что вы хотите, милорд.

Седой каменщик посерел от каменной пыли, въевшейся в поры его кожи.

— Конечно, Джон, — ответил Хэл.

Этот человек был настоящим художником с резцом и молотом. Он изготовил саркофаги для отца Хэла и всех его жен. И он же по праву должен был сделать то же самое для хозяина Хай-Уэлда.

Затем Хэл договорился, чтобы в последний путь его отца проводил епископ. Тело отца наконец-то упокоится в саркофаге, который каменщик Джон изготовил почти двадцать лет назад.

Церковь заполнили члены семьи Хэла и те, кто знал сэра Френсиса Кортни. Слуги и работники из поместья в своем лучшем платье заполнили задние ряды и весь церковный двор.

Хэл сидел в проходе, в особом кресле, которое приспособили для него плотники из поместья: с высокими боками, позволявшими ему сидеть, и четырьмя ручками по углам, взявшись за которые, слуги переносили кресло.

Остальные члены семьи Кортни сидели в первом ряду.

Собралось свыше десятка двоюродных братьев, дядюшек и тетушек и других родственников. Уильям сидел рядом с отцом, Элис — рядом с мужем. Она появилась на людях впервые с той ночи, когда Том пытался силой проникнуть в спальню брата.

Она была в черном траурном платье, черная вуаль скрывала лицо.

Но когда Элис чуть приподняла вуаль, чтобы вытереть глаза, Том подался вперед и увидел, что половина лица у нее распухла, на щеке шрам, покрытый черным струпом, а синяк на щеке посветлел и приобрел пурпурно-зеленый цвет. Элис почувствовала взгляд Тома и торопливо опустила вуаль.

По другую сторону прохода сидели почетные гости: четыре рыцаря ордена Святого Георгия и Священного Грааля.

Николас Чайлдс и Освальд Хайд вместе приехали из Лондона.

Отец Элис, Дон Гренвилл, граф Эксетерский, вместе с младшим братом Артуром приехали верхом из своих владений, которые примыкали к Хай-Уэлду.

После церемонии собрались в большом доме на поминки. Семья и почетные гости ели в большом обеденном зале, а для простолюдинов во дворе поставили раскладные столы на козлах.

Хэл был таким щедрым хозяином, погреба Хай-Уэлда такими обильными, что еще до полудня оба пэра Британии вынуждены были удалиться в свои комнаты для отдыха. Епископа так отягощали его обязанности священнослужителя и отличный кларет, что двоим слугам пришлось помогать ему подняться по лестнице; на площадках епископ останавливался и благословлял стоявших во дворе свидетелей этого восхождения.

Кутилы во дворе, насладившись бесплатным пенным сидром, разбрелись по живым изгородям и стогам, чтобы отдохнуть — и с другими, менее благопристойными целями. К храпу пьяных примешивались шуршание сена, смешки и счастливые возгласы молодых пар, нашедших себе другое занятие.

В сумерках четверо рыцарей ордена, в разной степени отдохнувшие после поминок, вышли из своих комнат и сели в поджидавшие их кареты. Небольшая кавалькада покинула дом и вслед за Хэлом и Томом, ехавшими в первой карете, направилась вверх по холму в церковь.

Церемониал ордена проводили в склепе. На полу уже была выложена мозаичная пятиконечная звезда, в ее центре поставили три бронзовых котла с древними элементами: огнем, землей и водой. Пламя жаровни плясало на каменных стенах и отбрасывало необычные тени в углы за рядами каменных саркофагов.

Кресло Хэла стояло наготове у входа в часовню.

Как только он сел в него, братья-рыцари понесли его вниз по ступеням в склеп и поставили в центре пятиугольника, в окружении трех котлов.

Том в простом белом одеянии новообращенного в одиночестве ждал в проходе церкви наверху, молясь перед алтарем, освещенным факелами; факелы были укреплены в бронзовых держателях на стенах. Из склепа к Тому доносились негромкие голоса рыцарей, открывавших ложу первой степени посвящения. Потом на каменных ступенях послышались тяжелые шаги: это граф Эксетерский, поручитель Тома, пришел за ним.

Том вслед за ним спустился по лестнице туда, где в священном круге ждали остальные рыцари.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа! Кто вступает в ложу ордена Святого Георгия и Священного Грааля? — спросил Хэл прерывисто, как человек, только что едва не утонувший.

— Новообращенный представляется для причащения тайнам Храма.

— Входи ценой опасности для твоей вечной жизни, — пригласил отец; мягкий тон Хэла сделал предупреждение еще более значительным. Том встал и переступил через мозаичную мраморную полосу, обозначавшую границу мистического круга. Он не ожидал ничего необычного, но вдруг содрогнулся, как будто враг пометил его могилу, вонзив в нее меч.

— Кто поручитель новообращенного? — тем же прерывистым голосом спросил Хэл.

Заговорил граф Эксетерский:

— Я.

Хэл снова поглядел на сына и мысленно перенесся на холм в дикой, свирепой земле за экватором, где много лет назад сам дал эту же клятву.

Он посмотрел мимо кольца на каменный саркофаг, в котором наконец упокоилось тело его отца. И почти мечтательно улыбнулся, думая о преемственности, о волшебной цепи рыцарства, которая связывает одно поколение с другим. Он почувствовал, как смерть подкрадывается к нему, точно свирепый зверь-людоед, караулящий во тьме. «Теперь, когда я передал судьбу семьи в руки сыновей, мне легче встретить эту тьму», — подумал Хэл, и ему показалось, что он видит, как будущее соединяется с прошлым, развертываясь прямо у него перед глазами. Он видел туманные фигуры и узнавал их: врагов, с которыми сражался, мужчин и женщин, которых любил и которые давно мертвы; они встречались с другими, тоже знакомыми, но еще не ушедшими в туман грядущих дней.

Граф осторожно положил руку на плечо Хэла, чтобы вернуть его к настоящему. Хэл очнулся и снова посмотрел на Тома.

— Кто ты? — начал он длинный перечень вопросов и ответов.

— Томас Кортни, сын Генри и Маргарет.

При упоминании имени женщины, которую Хэл так любил, слезы навернулись у него на глаза. В его сердце гнездилась глубокая грусть. Он чувствовал, что его душа устала, и хотел отдохнуть, но знал, что не вправе, пока не выполнит возложенную на него задачу. Он снова встряхнулся и протянул Тому лезвие вороненой Нептуновой шпаги, которую сам унаследовал от отца. Огонь факелов плясал на золотой инкрустации клинка и горел в глубине сапфира на рукояти.

— Призываю тебя подтвердить на этом клинке догматы твоей веры.

Том коснулся шпаги и начал произносить заученное:

— Верую: есть лишь один Бог в Троице, вечный Отец, вечный Сын и вечный Дух Святой.

— Аминь! — хором произнесли рыцари-навигаторы.

Под треск факелов вопросы и ответы продолжались.

Каждый вопрос входил в кодекс ордена, почти целиком заимствованный у рыцарей-храмовников.

Перечень вопросов и ответов описывал историю храмовников. В нем вспоминалось, как в 1312 году король Франции Филипп Красивый, сговорившись с папой Климентом V из Бордо, напал на рыцарей Христа и храма Соломона и истребил их.

Огромные богатства рыцарей-храмовников — золото и земли — были конфискованы королем, а глава ордена подвергнут пытке и сожжен, привязанный к столбу.

Однако предупрежденные союзниками моряки-храмовники снялись со своих стоянок в Ла-Манше и вышли в море.

Они уплыли в Англию и попросили защиты у короля Эдуарда.

С той поры в Англии и Шотландии их ложи открыты под новыми названиями, но основные догматы ордена остались неизменными.

Наконец все вопросы были заданы и ответы на них получены.

Том встал на колени, и рыцари окружили его. Они возложили одну руку на его склоненную голову, другую — на рукоять Нептуновой шпаги.

— Томас Кортни, приветствуем тебя в обществе Грааля и принимаем тебя братом в Храм ордена Святого Георгия и Священного Грааля.

Они поставили Тома на ноги и один за другим обняли его. Это была часть древнего ритуала, но, когда Тома целовал отец, он отошел от застывшей в веках формы. Он вложил в руки Тома рукоять шпаги и сжал на ней его пальцы.

— Отныне она твоя, мой сын. Владей ею храбро и честно.

Том знал, эта прекрасная шпага — самое дорогое, что есть у отца. И не мог найти слов благодарности, только посмотрел в глаза Хэлу. И увидел, что отец понял молчаливую клятву любви и долга, которую сын старался ему принести.

После того как скорбящие и четыре рыцаря ордена разъехались, Хай-Уэлд стал тихим и пустынным. Элис все время проводила в своих личных комнатах. Том однажды видел, как она в одиночестве едет верхом по болотистой равнине, но хотя долго наблюдал за ней издалека, не забыл последствия их предыдущей короткой встречи и потому не приблизился.

Уильям, занятый управлением поместьем, проводил дни в конторах шахт, совещаясь с управляющими или объезжая поместье и неожиданно появляясь, чтобы найти среди слуг бездельников и разгильдяев.

За мелкие проступки он наказывал кнутом и немедленным изгнанием из поместья. По вечерам возвращался в большой дом и проводил час с отцом, прежде чем ровно в восемь часов сесть за ужин. Ужинал он в одиночестве: Элис к столу не выходила, а Том находил предлоги, чтобы поесть в своей комнате или в одной из местных таверн с Аболи, Люком Джервисом, Недом Тайлером и Уилом Уилсоном. Здесь он находил более веселое общество.

Время шло, и Тома одолевали все большее беспокойство и нетерпение.

В отсутствие Уильяма Том все время проводил с отцом. Он уносил Хэла в библиотеку, усаживал в кресло во главе длинного дубового стола, потом доставал карты, которыми Хэл завалил полки, и начинал расспрашивать. Они расстилали карты на столе и разглядывали их, обсуждая подробности плавания, в которое, как понимал Том, отцу уже не суждено уйти.

Мастер Уэлш в заново купленных очках на носу сидел в конце стола и записывал то, что диктовал Хэл. Они подробно обсуждали необходимое снаряжение и припасы, составляли список матросов, с которыми отправятся в плавание по Индийскому океану.

— Нужны два корабля, — решил Хэл. — Не такие большие, как «Серафим» или «Минотавр». Быстрые, легкие в управлении, но хорошо вооруженные: ведь почти несомненно нам придется сражаться с язычниками. С не слишком глубокой осадкой, так как, вероятно, понадобится заходить в эстуарии и реки на Берегу Лихорадок.

— Я пошлю Неда Тайлера и Уила Уилсона приискать подходящие корабли, — энергично вмешался Том. — Проедут по побережью, заглядывая во все порты от Плимута до Маргейта. Но сейчас, когда идет война с Францией, найти хорошие корабли будет нелегко.

— Если у тебя есть золото, ты удивишься, как легко они отыщутся, — возразил Хэл. — Пусть я потрачу все деньги до последнего фартинга из тех, что мы взяли в качестве приза у аль-Ауфа, но если удастся вернуть Дориана, я буду считать, что издержался не зря.

— Можно развесить объявления, — предложил мастер Уэлш.

— Толковая мысль, — сказал Хэл.

— Или попросить у лорда Чайлдса корабль Компании, — оторвался от карты Том.

— Нет. — Хэл покачал головой. — Если Чайлдс узнает, что мы опять ведем эскадру в воды Компании, он сделает все, чтобы помешать нам. Компания решительно противостоит контрабандной и просто торговле на своих землях.

День за днем они строили планы и спорили. Потом, через пятнадцать дней после того как Том их отправил, Нед Тайлер и Уил Уилсон вернулись и сообщили, что нашли корабль. Он как нельзя лучше подходил для их задачи, но владельцы запросили преступно огромную плату семь тысяч фунтов. Тайлер и Уилсон привезли договор, который Хэл должен был подписать, и просьбу владельцев заплатить им банковским чеком.

Хэл тщательно расспросил обоих о состоянии корабля, потом закрыл глаза и сидел молча так долго, что Том начал тревожиться.

— Отец!

Он вскочил с места и подошел к отцу. Прикоснулся к шее и обнаружил: горячая.

— Его милость нездоров. Помогите мне, ребята. Надо перенести его в постель.

Даже мастер Уэлш взялся за ручку кресла, и вчетвером они подняли Хэла по лестнице.

Уложив отца, Том отправил Аболи в Плимут, за доктором Рейнольдсом на его городскую квартиру. Потом отпустил Неда Тайлера и остальных и попросил подождать внизу. Когда все вышли, он запер двери спальни и остался наедине с отцом. Отбросил простыни и со страхом начал снимать повязки с культей.

К этому времени Хэл горел в жару и что-то бессвязно бормотал в бреду. Сняв повязку, Том увидел, что края шва снова разошлись и из открытой раны течет желтый гной. Знакомый липкий запах разложения заполнил комнату, и Том сразу понял, что началось глубокое воспаление, на этот раз гораздо более опасное, чем раньше. Вся культя покрылась красными полосками, словно ее высекли бичом. Доктор Рейнольдс предупреждал об этом симптоме, и теперь Том дрожащими пальцами притронулся к паху отца, боясь того, что может обнаружить. Железы разбухли и затвердели, как каштаны, и Хэл застонал от боли, когда Том коснулся их.

— Газовая гангрена, — подтвердил его опасения приехавший доктор Рейнольдс. — На этот раз я не могу его спасти.

— Разве нельзя это отрезать? — закричал Том. — Разве нельзя, как раньше, выкачать гной?

— Гангрена зашла слишком далеко.

Доктор Рейнольдс прощупал кончиками пальцев нижнюю часть живота Хэла; прямо у них на глазах там появились новые красные полосы.

— Но вы должны что-нибудь сделать! — умолял Том. — Его тело горит, как сухая трава на пожаре.

— К утру твой отец умрет, — просто сказал Рейнольдс. — Ты должен послать за старшим братом, чтобы он оказал отцу последнее уважение.

Том послал Аболи на поиски Уильяма, но тот находился в главном стволе оловянной шахты в Восточном Рашволде. Аболи до вечера ждал, пока старший сын Хэла поднимется на поверхность.

Услышав о внезапном ухудшении состояния отца, Уильям поскакал домой. Он вбежал в спальню Хэла с выражением такой озабоченности, что Том подумал: это даже можно принять за искреннее выражение тревоги.

— Как он? — спросил Уильям у доктора Рейнольдса.

— К сожалению, вынужден сообщить, что его милость умирает.

Не обращая внимания на Тома, Уильям прошел к противоположному краю кровати и наклонился.

— Отец, это Уильям. Ты меня слышишь?

Услышав его голос, Хэл пошевелился, но не открыл глаз.

— Скажи, — настаивал Уильям, но Хэл дышал мелко и часто.

— Он умирает, — объявил Уильям.

Том внимательно посмотрел на брата. Ему показалось, что он услышал в его голосе нотки удовлетворения.

— Ждать осталось недолго, Билли, — сказал он без выражения. — К утру ты станешь лордом Кортни.

— Ты презренная, ничтожная жаба! — рявкнул на него Уильям. — Я заставлю тебя дорого заплатить за эту насмешку.

Они молчали целый час, потом Уильям неожиданно встал с колен.

— Уже восемь часов, и я умираю с голоду. Весь день во рту ни крошки. Пойдешь ужинать?

— Я останусь здесь, — ответил Том, не глядя на него. — Он может проснуться, и мы ему будем нужны.

— Рейнольдс позовет нас. Сюда от столовой всего минута.

— Иди, Билли. Я тебя позову, — пообещал Том, и Уильям вышел.

Он вернулся полчаса спустя, вытирая губы салфеткой.

— Как он сейчас? — спросил он с ноткой опасения в голосе.

— Тебя не спрашивал, — ответил Том. — Не волнуйся, Билли. Он не лишит тебя наследства за то, что ты хорошо поужинал.

Сидя по обе стороны кровати, они начали долгое бдение. Доктор Рейнольдс, не раздеваясь, лег в гостиной и негромко захрапел.

Большой дом, казалось, затаил дыхание, а снаружи ночь была такой тихой, что Том слышал, как отбивают время часы на церкви на холме.

Когда пробило час, Том взглянул на Уильяма по другую сторону большой кровати на четырех столбиках. Тот положил голову на кровать и похрапывал.

Том коснулся рукой лба отца. «Кажется, немного холоднее, — подумал он. — Может, лихорадка отступает, как не раз в прошлом?»

Впервые за ночь он увидел проблеск надежды.

От его прикосновения отец зашевелился и открыл глаза.

— Ты здесь, Том?

— Здесь, отец, — ответил Том, стараясь говорить бодро. — Ты выздоровеешь. И мы отправимся в плавание, как собирались.

— Без меня. — Хэл наконец признал то, что Том знал уже давно. — В это плавание тебе придется уйти одному.

— Я хочу… — начал Том, но отец ощупью нашел его руку.

— Не перечь, не трать времени, — прошептал он. — Слишком мало его осталось. Дай слово, что найдешь для меня Дориана.

— Клянусь — как дал торжественную клятву Дориану.

Хэл вздохнул и снова закрыл глаза. В тревоге Том подумал о худшем, но отец снова открыл глаза.

— Уильям? Где Уильям?

Звук собственного имени разбудил Уильяма, и он поднял голову с постели.

— Я здесь, отец.

— Дай руку, Уильям, — просил Хэл. — А ты, Том, дай твою. — Они дали ему руки, и он продолжал: — Уильям, ты знаешь, какая ужасная участь выпала твоему младшему брату?

— Да, отец.

— Я обязал Тома найти Дориана и освободить его. Том принял эту обязанность. Теперь я обязываю тебя. Слышишь, Уильям?

— Да, отец.

— Я возлагаю на тебя обязанность сделать все, что в твоей власти, чтобы помочь Тому в его поисках Дориана. Ты предоставишь ему все, в чем будут нуждаться его корабли. Ты заплатишь экипажам, оплатишь припасы и все остальное. Ты, не скупясь, используешь все то, что добыли мы с Томом.

Уильям кивнул.

— Мне понятно твое желание, отец.

— Тогда клянись, что выполнишь его, — настойчиво сказал Хэл, голос его зазвучал громче. — Осталось мало времени.

— Клянусь! — сказал Уильям искренне и ровно.

— Спасибо, Господи, — прошептал Хэл. Он немного полежал, словно собираясь для последнего усилия. Но руки сыновей держал удивительно цепко. Потом снова заговорил:

— Вы братья. Братья не должны враждовать. Забудьте старые споры, которые развели вас. Хочу, чтобы ради меня вы стали братьями в полном смысле этого слова.

Уильям и Том молчали, не глядя ни на Хэла, ни друг на друга.

— Таково мое последнее желание. Выполните его, — просил Хэл.

Том заговорил первым.

— Я готов забыть старое и в будущем относиться к Уильяму с уважением и любовью, каких он заслуживает.

— Не прошу о большем, — выдохнул Хэл. — Теперь твоя очередь, Уильям. Клянись.

— Если Том сдержит обещание, я отвечу тем же, уважением и любовью, — сказал Уильям, не глядя на Тома.

— Спасибо. Спасибо вам обоим, — прошептал Хэл. — Теперь побудьте со мной то недолгое время, что нам осталось провести вместе.

Ночь тянулась бесконечно.

Не один раз Тому казалось, что Хэл умер, но, наклоняясь к губам отца, он слышал его негромкое дыхание.

Потом он, должно быть, задремал, потому что следующим, что он услышал, был бой часов на церковной колокольне. Том виновато вздрогнул, посмотрел на Уильяма и увидел, что тот лежит поперек кровати и негромко храпит. Лампа догорела, но за оконными занавесями был виден слабый отблеск рассвета.

Том коснулся лица Хэла и с ужасным ощущением вины почувствовал холод кожи. Он приложил пальцы к горлу, отыскивая биение сонной артерии. Его не было. Никаких проблесков жизни.

«Как же я мог уснуть! В последний миг я его все-таки подвел».

Том наклонился и поцеловал отца в губы. Слезы потекли по его щекам и закапали на лицо Хэла. Том осушил их углом простыни и снова поцеловал отца.

Он ждал еще добрых полчаса, пока в комнате не стало светлее. Потом осмотрел свое лицо в зеркале на дальней стене, желая убедиться, что и в горе полностью владеет собой.

Он не хотел, чтобы Черный Билли видел его в слезах. Наконец он тронул старшего брата за плечо.

— Проснись, Билли. Отец умер.

Уильям поднял голову и сонно посмотрел на него. В тусклом свете его глаза были красными, взгляд плавал.

Потом Уильям взглянул на бледное лицо Хэла.

— Наконец все позади. — Он неловко встал и потянулся. — Клянусь Иисусом, старый разбойник не торопился. Я думал, он никогда не даст мне воли.

— Отец умер.

Тому показалось, что он не понял. Даже Черный Билли не может быть таким черствым.

— Надо позвать Рейнольдса, убедиться наверняка и побыстрей запечатать батюшку в этот новомодный гроб, чтобы не передумал.

Уильям улыбнулся собственной мрачной шутке и громко позвал врача. Тот, еще не вполне проснувшись, спотыкаясь, выбежал из гостиной. Он быстро осмотрел Хэла, наклонился к его губам, старась расслышать звуки дыхания, провел рукой под ночной сорочкой, прислушиваясь к биению сердца. Наконец он покачал головой и посмотрел на Уильяма.

— Ваш отец действительно скончался, милорд.

Том был поражен тем, как быстро и просто это произошло. Билли теперь барон Дартмутский.

— Хотите, чтобы я занялся омовением покойника и прочими приготовлениями к погребению, милорд? — спросил Рейнольдс.

— Конечно, — ответил Уильям. — Я буду занят. Много хлопот. Придется как можно быстрей ехать в Лондон. — Он говорил скорее сам с собой, чем с Томом и Рейнольдсом. — Надо отсидеть заседание в палате лордов, потом встретиться с мастером Сэмюэлем в банке…

Он замолчал и посмотрел на Тома.

— Займись похоронами. Пора тебе отрабатывать свое содержание.

— Для меня это честь.

Том хотел пристыдить Уильяма, но тот невозмутимо продолжал:

— Тихое погребение, только члены семьи. И как можно скорей. Епископ окажет нам эту честь, если удастся достаточно долго держать его трезвым. Через неделю, — неожиданно решил он. — Подробности предоставляю тебе.

Он потянулся.

— Клянусь Господом, как я проголодался! Если понадоблюсь, я в столовой.

Приглашать на погребение братьев-рыцарей не было времени. Присутствовали только жившие поблизости граф Эксетерский с братом.

Однако плававшие с Хэлом офицеры и матросы собрались со всех уголков графства и из портов побережья.

Некоторые пешком прошли пятьдесят миль, чтобы быть здесь. Нед Тайлер, Уил Уилсон и Люк Джервис нашли себе места перед самой церковью, а простые матросы и работники заполнили церковный двор.

— Я не собираюсь тратить свои с трудом завоеванные гинеи на всех бездельников и пьяниц, — решил Уильям и заплатил только за тех, кого пригласил сам. За мясо и выпивку тех, кто по своей воле пришел проститься с его отцом, Том расплатился из собственных призовых денег.

Два дня спустя после того, как тело Хэла уложили в новый каменный саркофаг в склепе семейной церкви, Уильям в карете уехал в Лондон и отсутствовал три недели. Перед отъездом он отправил Элис с ребенком к ее отцу. Том был уверен: это было сделано, чтобы помешать ему поговорить с Элис. На него пустой дом действовал столь угнетающе, что он снял комнаты в «Ройял Оук» и проводил дни с Недом Тайлером, Уилом Уилсоном и мастером Уэлшем, обдумывая окончательные подробности поисков Дориана.

Руководствуясь подготовленным списком экипажа и описью груза, он составил бюджет, чтобы представить его Уильяму, когда тот вернется в Хай-Уэлд. Время играло против Тома: снова приближалась осень.

У него оставалось меньше трех месяцев на то, чтобы оборудовать корабли, набрать экипажи, пересечь Бискайский залив и добраться до более теплых южных вод, прежде чем зимние бури сделают плавание невозможным.

— Если нас застанет зима, придется ждать еще год, — злился Том. Он заказал у лавочников продукты и обещал заплатить по возвращении Уильяма. Новому лорду Кортни доверяли не хуже, чем банку. Том снял в порту большой склад для припасов и отправил Неда и Аболи собирать нужных людей.

После триумфа их последней экспедиции набрать лучший экипаж — матросов, служивших на «Серафиме» — не составляло труда. Большинство их уже потратили призовые деньги и готовы были отправиться с Томом.

Нед Тайлер и Уил нашли второй нужный корабль и сторговались за выгодную цену. Однако владельцы отказались предоставить корабль, пока не получат всю сумму. Тому приходилось сдерживать нетерпение.

В конце сентября Уильям вернулся из Лондона в Хай-Уэлд. Приехал он торжествуя: он занял свое место в палате лордов и был представлен ко двору. Все время в городе он был гостем лорда Чайлдса в «Бомбей-хаусе». Чайлдс ввел его в лондонский свет, представил всем влиятельным людям и помог занять место в совете директоров Компании.

Используя унаследованные призовые деньги, Уильям увеличил свою долю акций Компании до семи процентов и стал одним из пяти главных акционеров после государства.

В городе говорили, что с ним вернулась от отца Элис и что она опять ждет ребенка.

Услыхав о возвращении Уильяма, взбудораженный Том отправился в Хай-Уэлд, торопясь обсудить с братом задуманную экспедицию. С собой в седельной сумке он вез две металлические коробки. В них были документы, собранные за три недели ожидания: договоры о покупке двух кораблей, счета от лавочников, перечни закупленных товаров и снаряжения.

Он приехал в большой дом в разгар утра и обнаружил, что Уильям уже закрылся в библиотеке и разговаривает с управляющим имением. Том поразился, увидев, какая толпа посетителей ждет встречи с лордом Кортни.

В прихожей яблоку негде было упасть: Том насчитал шестнадцать человек. Большинство их он знал. Здесь были семейный юрист, шериф графства Джон Энсти, надзиратели и инженеры из шахт, а также мэр города и старейшие олдермены. Некоторых Том не узнал, но вежливо с ними поздоровался и болтал с Энсти, дожидаясь встречи с братом.

В полдень, усомнившись, знает ли Уильям, что он ждет с остальными, Том послал ему записку с Эваном, дворецким. Тот вернулся почти сразу, смущенный.

— Его милость говорит, что встретится с вами, когда будет готов. А пока подождите.

День тянулся медленно. Время от времени Эван приглашал очередного посетителя в библиотеку. К вечеру остался только Том.

— Его милость готов встретиться с вами, мастер Томас, — виновато сказал Эван.

Держа коробки под мышками и стараясь скрыть досаду от оказанного ему приема, Том прошел в библиотеку. Уильям стоял перед камином, заложив руки за спину и подняв полы камзола, чтобы погреть спину.

— Добрый день, Уильям. Надеюсь, ты успешно съездил в Лондон. Я слышал, тебя представили ко двору. Поздравляю.

Он поставил коробки на стол.

— Ты очень любезен, брат, — ответил Уильям рассеянно.

Вернулся Эван с двумя кубками на серебряном подносе. Один он подал Уильяму. Потом подошел к Тому, и, когда Том взял кубок, спросил его:

— Вы останетесь на ужин, сэр?

Том не успел ответить — Уильям сказал:

— Думаю, нет, Эван. Мастер Томас зашел ненадолго. Уверен, он предпочтет поужинать в городе со своими друзьями-мужланами. — Том и Эван удивленно посмотрели на него, а Уильям спокойно продолжил: — Это все, благодарю вас, Эван. Ужин в восемь, как обычно. А до тех пор меня не беспокоить.

Он отпил глоток коньяка и вопросительно посмотрел на коробки.

— Наверняка ты явился не только для того, чтобы поздравить меня.

— Я принес тебе на утверждение список необходимого для экспедиции. А также счета. Уже начались расходы.

— Какой экспедиции? — Уильям притворился удивленным. — И не помню, чтобы я просил тебя что-то тратить от моего имени. Наверно, я тебя не понял.

— Это замысел нашего отца. — Том старался не показать, что отказ сбил его с толку. — Я почти закончил подготовку. — Он раскрыл коробки и аккуратными стопками разложил на столе документы. — Вот списки экипажей. Я нашел сто пятьдесят хороших моряков. Именно столько нам нужно. Каждый из них плавал с нашим отцом, и я их хорошо знаю. Могу ручаться за каждого.

Уильям оставался у камина. На его губах играла легкая загадочная улыбка, но глаза оставались холодными.

— Здесь — документы на покупку двух кораблей. Я осмотрел оба. Они как нельзя лучше подходят для наших целей, и я сумел сбить цену, которую за них запрашивали, почти на четыре тысячи фунтов.

Он посмотрел на брата, но тот молчал. Том подождал, не скажет ли он чего, а когда Уильям ничего не сказал, упрямо продолжил:

— Вот полный список необходимых нам припасов и снаряжения. Большую часть я уже купил и отвез на склад Пэтчли в порту. Боюсь, заплатить пришлось дорого. Сейчас Адмиралтейство закупает припасы для военного флота. Трудно найти порох и пули, канаты и паруса. С начала войны цены удвоились. — Он подождал реакции Уильяма и не очень уверенно добавил: — Я поручился, что заплачу. Деньги для оплаты этих счетов и расписки владельцам кораблей нужны мне немедленно. Остальное может подождать.

Уильям вздохнул, прошел к одному из кожаных кресел и сел. Том снова заговорил, но Уильям перебил, выкрикнув имя одной из горничных:

— Сьюзан!

Служанка, должно быть, ждала за дверью, зная, что ее позовут, поскольку вошла немедленно. Когда Том отплыл с отцом, она была еще ребенком, но за время его отсутствия превратилась в красивую девушку — из-под чепца выбивались темные локоны, а в голубых глазах мерцали озорные огоньки. Она быстро присела перед Томом и подошла к Уильяму.

Уильям поднял ногу. Девушка повернулась к нему спиной, зажала ногу между коленями, наклонилась, выпятив зад, и потянула сапог за носок и каблук. Чтобы стащить сапог, она зажимала его коленями. Когда сапог был снят, Уильям пошевелил пальцами в чулке и протянул вторую ногу.

Девушка повторила процедуру, но, когда второй сапог был снят, Уильям сунул ногу ей под юбку. Она игриво ойкнула и покраснела.

— Милорд! — воскликнула она, но вместо того чтобы отодвинуться, придвинулась ближе, чтобы Уильям мог нащупать все, что пожелает.

Через минуту Уильям рассмеялся.

— Убирайся, аппетитная шлюшка.

Он извлек ногу из-под юбок служанки, прижал к ее выпяченному заду и игриво подтолкнул девушку к двери.

Она убежала, но, выходя, лукаво оглянулась.

— Теперь, когда ты осуществил свое право владельца Хай-Уэлда, мы можем вернуться к делам экспедиции? — спросил Том.

— Пожалуйста, продолжай, Томас, — пригласил Уильям, махнув рукой.

— Посмотришь список цен?

— Черт побери, Томас! Не надоедай мне своими списками! Говори, сколько ты просишь.

— Я прошу только то, что мне обещал отец. — Том уже с трудом сдерживался. — Два корабля и расходы…

— Да говори! — рявкнул Уильям. — Выгоняй лису из норы! Сколько?

— Всего чуть больше девятнадцати тысяч фунтов, — сказал Том, — но сюда включены и товары для торговли. Я буду скупать на всем побережье слоновую кость, золото, медь и каучук. И надеюсь на большую прибыль…

Он замолчал, потому что Уильям засмеялся. Начал он со смешка, но постепенно захохотал во все горло. Том стоял и смотрел, борясь с собой. Уильям давился от смеха, и ему пришлось остановиться, чтобы отдышаться.

Наконец раздражение Тома прорвалось:

— Может, я туповат, но не пойму, что так забавляет тебя, брат.

— Да, Томас, соображаешь ты медленно. Твой толстый череп еще не впустил ту мысль, что теперь я хозяин Хай-Уэлда и каждый пенни принадлежит мне, а не тени отца.

— Мне это нужно не для себя, а для Дориана. А ты дал отцу клятву, — мрачно сказал Том. — Ты дал мне слово. Ты связан клятвой.

— Думаю, нет, Томас. — Уильям вдруг перестал смеяться. — Перед смертью отец бредил. Он был не в себе. И если я что-то сказал, то лишь из желания успокоить его. Я говорил не всерьез. Было бы глупо потерять наследство из-за капризов умирающего. Девятнадцать тысяч фунтов! Ты, наверно, спятил, если хоть на минуту вообразил, будто я дам тебе такие деньги, чтобы ты мог болтаться по морю до самого края света. Нет, дорогой брат. Выкинь это из головы.

Том молча смотрел на него.

— Ты отказываешься от торжественной клятвы? Билли, я собираюсь в море не ради собственного удовольствия. Мы хотим спасти нашего брата из рук неверных.

— Никогда больше не называй меня Билли!

Уильям поднял бокал и покрутил в нем остатки коньяка.

— Да, я согласен, для тебя есть имена получше. Обманщик? Лгун? Как иначе назвать человека, который отказывается помочь младшему брату и нарушает клятву, данную отцу?

— Не смей говорить со мной непочтительно!

Уильям бросил бокал в очаг. Полетели осколки. А Уильям встал и угрожающе направился к Тому.

— Ты должен понять, где твое место, или я вобью в тебя это.

Его лицо потемнело от гнева. Том не дрогнул.

— Как вбил в Элис? — с горечью спросил он. — Ты жесток, брат, когда речь заходит о слугах и женщинах. К тому же ты король лгунов, когда дело касается нарушения слова и отказа от своих обязательств.

— Ах ты деревенщина!

Лицо Уильяма стало багрово-красным. Он больше не казался красивым и изящным.

— Не смей говорить о моей жене!

Том нашел его слабое место, возможность уязвить брата.

— Осторожней, Билли. Элис может ответить. В честном бою ты ей не пара. Тогда тебе придется бить ее ребенка. Ты испытаешь подлинное удовольствие, когда от твоего хлыста лицо маленького Фрэнсиса станет багрово-синим.

Он следил за братом, чуть раскачиваясь, стиснув кулаки, — следил за взглядом Уильяма, чтобы угадать его намерения, готовый встретить нападение.

— Том, пожалуйста, Том.

К удивлению Тома, лицо Уильяма сморщилось. Его гнев прошел, и он выглядел смущенным.

— Не говори так. Пожалуйста.

Плечи его поникли, и он умоляюще протянул брату руку.

— Ты прав, я в долгу перед памятью отца. Мы обещали разрешить наши споры. — Он пошел к Тому с протянутой рукой. — Вот моя рука. Возьми ее, Том.

Тома сбило с толку неожиданное преображение Уильяма. Он заколебался, но его злость и возмущение уже улеглись, а Уильям улыбался очень тепло. Он сказал правду: они оба дали слово отцу.

Том заставил себя успокоиться и неловко потянулся, чтобы пожать брату руку. Уильям крепко взял его за руку и неожиданно улыбнулся прямо Тому в лицо. И резко, изо всей силы, дернул его к себе. При этом он опустил подбородок и выставил макушку, так что удар головой пришелся Тому в нос.

Перед глазами у Тома вспыхнули яркие огни, и он почувствовал, как треснул хрящ в носу. Из обеих ноздрей полилась кровь, и Том отшатнулся. Но Уильям продолжал крепко держать его за правую руку и снова дернул вперед. Уильям был левшой, и это давало ему преимущество. Том был ошеломлен, в глазах мутилось от ярких огней. Он не заметил приближающийся кулак. Удар, нацеленный в голову, отбросил Тома назад, на библиотечный стол. Лежавшие там бумаги рассыпались, как листья на сильном ветру, и Том лопатками стукнулся о пол. И хотя был наполовину оглушен, тут же, цепляясь за доски пола, начал подниматься, чтобы возобновить схватку.

Но Уильям выхватил из-за пояса кинжал и набросился на Тома, когда тот еще стоял на коленях. Сквозь туман в глазах Том заметил блеск металла и рукой снизу отшвырнул руку Уильяма, уведя в сторону кинжал, нацеленный ему в грудь. Лезвие задело плечо, разрезав рубашку. Том почти не почувствовал боли; Уильям навалился на него всем телом, и они упали грудь к груди. Уильям попытался кинжалом выколоть Тому глаз, но Том перехватил запястье брата, и они покатились по натертому полу, по очереди оказываясь наверху.

— Я вырежу твою печень, — прорычал Уильям и изменил направление удара. Тому пришлось напрячь все физические и умственные силы, чтобы отразить его. Острие кинжала было в нескольких дюймах от его лица.

Хотя последние три года Уильям вел спокойную, размеренную жизнь джентльмена, его борцовское мастерство и сила, казалось, не понесли урона.

Они ударились о книжный шкаф в глубине комнаты. В этот миг Том был наверху и использовал краткую передышку, чтобы ударить брата рукой, державшей кинжал, о край дубовой полки. Уильям закричал, и его хватка на рукояти кинжала ослабла. Том повторил удар, вложив в него все силы. Он увидел, как из костяшек Уильяма, стукнувшихся о дерево, брызнула кровь. Однако Уильям не выпустил кинжал. Том снова ударил его кулак о край полки, и на этот раз Уильям ахнул от боли, пальцы его разжались, и оружие выскользнуло из них.

Никто из них не мог до него дотянуться, не выпустив противника. Какое-то время они мерялись силой, потом Том подобрал под себя ноги и начал вставать.

Уильям поднялся вместе с ним. Теперь они стояли грудь к груди и держали друг друга за запястья. Уильям попробовал сбить Тома с ног, но тот стоял прочно. Уильям повторил попытку, и на этот раз Том поддался и, используя инерцию тела, отбросил Уильяма к книжным полкам. Уставленные тяжелыми томами, они доходили почти до потолка. Уильям грянулся о них с такой силой, что целая секция оторвалась от стены и рухнула на дерущихся. На них устремилась лавина переплетенных в кожу томов, а тяжелые кованые полки все набирали скорость. Уильям и Том успели отскочить, и полки рухнули на пол в потоках осколков стекла и дерева.

Тяжело дыша, братья смотрели друг на друга поверх этих обломков. Кровь, капая из разбитого носа Тома, окрасила рубашку на груди. Но сила и нормальное зрение вернулись к нему, а с ними и гнев.

— Ты всегда жульничал, Билли. Ты коварно напал на меня.

Он двинулся вперед, и Уильям повернулся и побежал к вывешенной на дальней стене целой выставке оружия.

Здесь были стальные щиты в окружении сотен кинжалов, сабель и мечей, образующих декоративный узор. Все это предки Кортни собрали на полях всех битв, в которых они участвовали. Уильям схватил тяжелый меч, который когда-то принадлежал офицеру кавалерии короля Карла.

— Сейчас мы покончим с этим раз и навсегда, — мрачно сказал он, поворачиваясь к Тому. И взмахнул длинным клинком, проверяя его балансировку.

Том медленно попятился. Он не мог добраться до дальней стены, чтобы самому взять оружие, не мог и уйти через двойную дверь. Это означало бы дать Уильяму шанс. Том подумал о кинжале, который выронил брат, но кинжал был погребен под книгами.

Рукавом рубашки вытирая кровь с лица, он продолжал пятиться.

— Ха! Ха! — кричал Уильям, тесня Тома быстрыми выпадами. Том вынужден был отскакивать, изворачиваясь и уклоняясь. Уильям загонял его в самый дальний от дверей угол.

Том заметил ловушку, но, когда хотел вырваться, брат преградил ему путь к бегству, делая выпады в голову справа и слева и заставляя пятиться дальше. Том оценивал стиль и опыт противника. И понял, что они не улучшились с тех дней, когда он наблюдал за упражнениями Уильяма с Аболи.

Уильям по-прежнему более искусный борец, чем фехтовальщик. Глаза выдавали его намерения, и хотя, нанося удары слева, он был стремителен, как нападающая гадюка, его слабым местом оставались удары в обратную сторону и он был слишком медлителен после удара.

Но вот он прыгнул вперед, недооценив своего безоружного противника.

Том сделал несколько быстрых шагов назад, следя за глазами Уильяма. Спиной он сильно ударился о еще не поваленную книжную полку и увидел в глазах Уильяма торжество.

— А теперь, сэр!..

Уильям нанес самый естественный в этой позиции удар, и Том, прежде чем уклониться, позволил брату почти завершить его. Клинок прошел у него под мышкой и застрял в книге на полке за ним.

На мгновение клинок потерял подвижность, но Том не допустил ошибки, не попытался вырвать его из рук Уильяма, порезав при этом ладони. Пока Уильям старался высвободить меч, Том быстро наклонился, подхватил с полу тяжелый фолиант и бросил его в лицо Уильяму. Книга попала тому в лоб, но, отшатнувшись, Уильям выдернул клинок.

Когда Том метнулся мимо него, Уильям ударил, но это была его слабая сторона. К тому же он еще не обрел должное равновесие. Меч задел бок, пошла кровь, но рана была поверхностная, а Том освободился. Он бросился к стене с оружием, но услышал за собой мягкие шаги Уильяма — тот был в чулках. Чутье подсказало ему, что Уильям догонит его раньше, чем он успеет снять оружие со стены, и что он получит смертельный удар в незащищенную спину. Он резко сменил направление и услышал, как выругался Уильям — он поскользнулся, чулки не давали достаточной опоры.

Том добежал до стола и схватил с него массивный серебряный подсвечник. Держа его перед собой, он обернулся, встречая очередной выпад Уильяма. Брат высоко поднял меч и нанес удар в голову.

Удар был плохой и стал бы для самого Уильяма смертельным, будь в руках Тома оружие. Том поднял подсвечник, и лезвие загремело о мягкий металл.

Том знал, какой удар испытала рука его брата.

Уильям сморщился и ахнул, но снова занес руку, чтобы нанести удар сверху.

Том, откликавшийся на происходящее гораздо быстрее, взмахнул подсвечником, как боевым топором, и ударил Уильяма по ребрам под занесенной рукой с мечом. Он услышал, как, словно сухая ветка, треснула кость, и Уильям закричал от боли, но, хотя его рука пошла в сторону, он не мог остановить уже начатый удар. Клинок просвистел мимо головы Тома и вонзился в стол, расколов великолепный каштан.

Том снова хватил брата подсвечником, но Уильям увернулся, и удар пришелся по нему не в полную силу. Тем не менее его швырнуло назад, и, отступая, Уильям споткнулся об упавшие книги. Он едва не свалился, но, дико размахивая правой рукой, удержался на ногах. Том бросился к выходу, Уильям за ним, нанося удары справа и слева, но они не достигали цели.

Том бежал к выходу; через открытую дверь он видел свою перевязь с Нептуновой шпагой: слуга Мэттью повесил ее там, когда Том входил в дом. Большой сапфир на рукояти приветливо блеснул, как маяк в гавани, встречающий вернувшееся из дальнего плавания судно.

Выбежав, Том захлопнул дверь прямо перед носом у Уильяма. Уильям плечом помешал двери закрыться и отбросил ее назад, но эта заминка дала Тому достаточно времени, чтобы пересечь коридор и сорвать с крюка перевязь.

Он развернулся и лакированными ножнами с гравировкой остановил очередной удар Уильяма. Потом отпрыгнул и, прежде чем Уильям успел последовать за ним, выхватил Нептунову шпагу из ножен.

Клинок выскользнул на волю с мягким шелестом и задрожал в руке Тома, как солнечный луч. Зайчики заплясали по стенам и потолку над тем местом, где стоял Том лицом к лицу с братом, на равных.

Уильям стал как вкопанный — перед его лицом, точно поднявшаяся на хвосте кобра, дрожала инкрустированная сталь, колола ему глаза золотыми искрами.

— Что ж, брат. Сейчас мы покончим с этим раз и навсегда.

Том бросил в лицо Уильяму его собственную угрозу и двинулся вперед, неотрывно глядя в темные глаза брата, выставив правую ногу и делая легкие быстрые шаги. Уильям отступал перед этим натиском, и Том прочел в его взгляде страх. Он понял то, что уже давно подозревал: Уильям трус.

«Чему тут удивляться? — мрачно подумал он. — Негодяи всегда трусы».

Чтобы испытать силу противника, он применил прием «полет стрелы», нанеся поток стремительных ударов.

В спешке, увертываясь от сверкающего лезвия, Уильям едва не упал.

— Ты проворен, как испуганный кролик, брат, — рассмеялся ему в лицо Том, но продолжал держать себя в руках, ни на мгновение не забывая о бдительности. Испуганный леопард наиболее опасен. К тому же в схватке с левшой всегда таится опасность. Все приемы проводятся «навыворот», и можно оказаться без защиты от левой руки Уильяма. К счастью, во время многочисленных упражнений Аболи подчеркивал именно эту особенность. Аболи свободно пользовался обеими руками и в разгар схватки часто перехватывал оружие из правой руки в левую, стараясь нарушить симметрию боя и сбить Тома с толку. Вначале у него это получалось, но Том был хорошим учеником.

Уильям споткнулся и опустился на колено.

Выглядело это естественно, но Том видел глаза брата и то, как клинок занял положение для низкого удара слева — этот удар, разрубив ахиллово сухожилие Тома, сделал бы его калекой.

Вместо того чтобы попасться на эту уловку, Том отпрыгнул и быстро развернулся к незащищенному боку противника.

— Тратишь талант впустую, брат, — он усмехнулся, хотя из носа текла кровь. — В «Глобусе» тебя ждала бы замечательная карьера.

Уильяму пришлось встать, потому что Том снова напал и серией яростных выпадов и ударов, постоянно меняя их направление, стал теснить его к началу большой широкой лестницы.

Уильяму становилось все труднее парировать удары — его дыхание стало прерывистым, глаза медленно наполнялись ужасом. На лбу выступила испарина.

— Не бойся, Билли, — улыбнулся Том над стремительно движущейся сталью. — Она как бритва. Ты вряд ли что-нибудь почувствуешь.

Следующим ударом он разрезал рубашку Уильяма, не задев гладкой, желтовато-белой кожи под ней.

— Вот так, — сказал он. — Совсем не больно.

Уильям добрался до лестницы и развернулся. Длинными пружинящими прыжками он побежал по ней наверх, перепрыгивая через три ступеньки за раз, но Том гнался за ним, настигая с каждым шагом. Уильям слышал его приближение и на первой же площадке вынужден был повернуться, чтобы защищаться. Он машинально потянулся к поясу за кинжалом, но ножны были пусты.

— Его нет, Билли, — напомнил брат. — Довольно грязных приемов. Тебе придется сражаться тем, что у тебя есть.

У Уильяма было преимущество высоты: Том поднимался снизу.

Уильям нанес удар сверху, но, направленный против фехтовальщика уровня Тома, такой удар был обречен на неудачу. Том остановил его, зажал клинок и встал на площадку, вровень с братом. Они стояли лицом к лицу, и их клинки были тесно прижаты один к другому у них перед глазами.

— Когда тебя не станет, Уильям, титул перейдет к маленькому Фрэнсису.

Том старался, чтобы напряжение не сказывалось на его голосе, но у Уильяма были сильные плечи, и клинки дрожали от прилагаемых усилий.

— Элис станет его опекуншей. Она никогда не оставит Дориана без помощи, — сказал Том и мощным движением плеч отбросил Уильяма.

В то же время он сделал шаг назад и опустил шпагу к горлу брата.

— Понимаешь, Уильям, ради Дориана я должен тебя убить.

И он нанес удар Уильяму в горло. Удар был смертельный, и, чтобы избежать его, Уильям в отчаянии откинулся назад.

Он ударился о перила и проломил их в облаке щепок и обломков.

Уильям упал на десять футов вниз, в прихожую, переплетя руки и ноги. Он с грохотом ударился о доски пола, и меч выпал из его руки. Дыхание от удара вырвалось из груди. Он лежал ошеломленный и беспомощный.

Том перепрыгнул через разбитые перила и, собравшись в полете, с ловкостью кошки приземлился на ноги; он согнул их и опустился на одно колено, но тут же вскочил, пнул лежащий меч Уильяма, и тот прокатился по полу и отлетел к дальней стене. А Том остановился над распростертым Уильямом.

Он прижал острие шпаги к горлу брата в том месте, где в открытом воротнике виднелись растущие на груди черные курчавые волосы.

— Как ты сказал, Билли, раз и навсегда. Между нами все кончено, — мрачно сказал Том и начал смертоносный удар. Он проколол кожу на горле Уильяма, и остановился. Попробовал еще раз, напрягая все силы, но какая-то сила извне сдержала его руку.

Он стоял над Уильямом, страшный, залитый кровью, шпага в руке дрожала, гнев превратил его лицо в страшную маску. «Сделай это!» — гремело в ушах, и он снова попробовал ударить сверху вниз, но правая рука его не слушалась.

«Ну же! Убей его! Если не ради себя, то ради Дориана!»

И тут этот убийственный приказ заглушил голос отца:

«Вы братья. Братья не должны враждовать. Забудьте старые споры, которые развели вас, станьте ради меня братьями в полном смысле слова».

Тому хотелось крикнуть: «Я должен!» Уильям лежал на спине под его шпагой, и в его глазах был ужас. Он открыл рот, чтобы молить о пощаде, но не мог произнести ни слова, только издал ужасный хрип, похожий на карканье ворона.

Том чувствовал, как от усилий напрягаются мышцы и сухожилия его правой руки — он постарался подчинить их своей воле, и острие продвинулось на дюйм и прокололо мягкую кожу. Из неглубокой царапины хлынула алая кровь, и Уильям закричал.

— Пожалуйста, я дам тебе деньги, Том, — прошептал он. — Клянусь. На этот раз я дам тебе деньги.

— Я никогда не смогу тебе верить. Ты уже нарушил священную клятву. У тебя нет чести, — сказал Том, и отвращение к трусости и вероломству брата придало ему сил.

Теперь правая рука ему подчинится.

— Том! — прозвучал в тихом доме страшный крик.

На мгновение Тому показалось, что он слышит голос матери, словно та стальными оковами удерживает его из могилы. Он поднял голову. На лестнице стояла призрачная фигура, и Тома охватил суеверный страх. Потом он понял, что это Элис с ребенком на руках.

— Нет, Том. Не убивай его, нельзя.

Том дрогнул.

— Ты не понимаешь. Он само зло. Да ты и сама знаешь, что он настоящий дьявол.

— Он мой муж и отец Фрэнсиса. Не делай этого, Том. Ради меня.

— Но и тебе и ребенку после его смерти будет лучше.

Том снова обратил все внимание на тварь, трусливо хнычущую у его ног.

— Это убийство, Том. Тебя найдут, куда бы ты ни сбежал, — найдут и потащат на виселицу.

— Мне все равно, — ответил Том. И говорил искренне.

— Но если тебя повесят, некому будет искать Дориана. Ради него, если не ради меня, тебе не следует совершать это злодейство.

Правда, заключенная в этих словах, словно ударила Тома в лицо, и он поморщился от силы этого удара. Потом сделал шаг назад.

— Уходи! — приказал он, и Уильям встал.

Том видел, что в нем не осталось боевого духа.

— Убирайся с глаз!

Его голос дрожал от отвращения.

— И когда в следующий раз поднимешь руку на жену, вспомни, что сегодня она спасла тебе жизнь.

Уильям попятился к лестнице и, оказавшись на безопасном удалении, побежал наверх и исчез в длинном коридоре.

— Спасибо, Том.

Элис смотрела трагически.

— Мы оба еще пожалеем об этом, — ответил Том.

— Все в руках Господа.

— Мне надо уходить, — сказал Том. — Я не могу остаться и защищать тебя.

— Я знаю, — ответила она покорным шепотом.

— Я никогда не вернусь в Хай-Уэлд, — упрямо продолжал Том.

— И это я знаю, — согласилась она. — Иди с Богом, Том. Ты хороший человек, как твой отец.

Она повернулась и исчезла за углом коридора.

Том немного постоял, думая о своем невероятном поступке. Он никогда не вернется в Хай-Уэлд. А когда умрет, не будет лежать в склепе рядом со своими предками. Могила его будет в далекой дикой земле. Он содрогнулся от этого знания. Потом наклонился, поднял перевязь и надел. Сунул в ножны Нептунову шпагу.

Посмотрел через распахнутую дверь в библиотеку. Его бумаги разбросаны по полу. Он вошел в старую комнату и уже наклонился, чтобы собрать их, но остановил себя. «Теперь они бесполезны», — мрачно подумал он. Медленно осмотрел комнату, полную удивительных воспоминаний об отце. Здесь рвется еще одна нить, связывающая его с детством. Потом его взгляд остановился на ряде судовых журналов отца на полке у двери. Здесь правдивые описания всех плаваний Хэла. Каждая страница, написанная его рукой, содержит навигационные указания и сведения более ценные, чем любой другой предмет в доме, который Том оставляет навсегда. «Это я заберу с собой», — подумал он. Снял тома с полки и вышел в коридор.

Здесь ждали Эван, дворецкий, и двое слуг. У Эвана в обеих руках были пистолеты.

— Его милость послал за людьми шерифа. Он приказал мне задержать вас до их прибытия, мастер Том.

— И что же вы собираетесь делать, Эван?

Том положил руку на рукоять шпаги.

— Ваша лошадь ждет снаружи, мастер Том. — Эван опустил пистолеты. — Надеюсь, вы найдете мастера Дориана. Все в Хай-Уэлде будут скучать без вас. Возвращайтесь к нам когда-нибудь.

— До свидания, Эван, — хрипло ответил Том. — Спасибо.

Он спустился по лестнице, сложил судовые журналы в седельную сумку и сел в седло. Повернул лошадь к морю и поехал по засыпанной гравием дороге в город. У ворот сдержал стремление оглянуться.

— Кончено, — напомнил он себе. — Все кончено.

Пришпорил лошадь и поскакал по темной дороге.

* * *

Том решил не ждать появления людей шерифа. Он знал, что Уильям выдвинет против него множество обвинений. Своих он отыскал в закусочной в «Ройял Оук». Они изумленно смотрели на его залитую кровью одежду и сломанный нос.

— Мы должны отплыть немедленно, — сказал он Аболи, Неду Тайлеру и Уилу Уилсону.

Потом посмотрел на Люка Джервиса, сидевшего поодаль у очага. Люк владел маленьким «Вороном» и был сам себе хозяин, но приказ принял без возражений и кивнул.

Когда они уже собирались отвалить от причала, по плимутской дороге галопом прискакал одинокий всадник. Натянув узду, он едва не перелетел через голову лошади.

— Подождите, сэр! — Том улыбнулся, узнав голос мастера Уэлша. — Не оставляйте меня!

«Ворон» вышел в открытое море, и на его палубе собралась небольшая компания верных друзей Тома.

— Какой курс, сэр? — спросил Люк, когда они отошли от берега.

Том тоскливо посмотрел на юг. Там мыс Доброй Надежды и врата Востока. «О, если бы у меня был корабль, настоящий корабль, а не эта скорлупка», — подумал он и решительно отвернулся.

— Лондон, — сказал он. Его голос из-за разбитого и распухшего носа звучал невнятно и гнусаво. — Я заплачу тебе за это плавание, — добавил он.

Большая часть его призовых денег еще лежит в Лондоне, в банке Сэмюэля.

— Об этом договоримся позже, — хмыкнул Люк и начал отдавать приказы трем своим матросам, поворачивая корабль на восток.

«Ворон» спокойно вошел в Темзу, а затем и в Лондонскую гавань, ничем не выделяясь из множества маленьких кораблей. Люк высадил всех вместе со скромным багажом на каменный причал под лондонским Тауэром.

Аболи отыскал дешевое жилище на бедной припортовой улице.

— Если повезет, эти комнаты будут нужны нам всего несколько дней. — Том осмотрел грязный деревянный дом.

— А удача нам понадобится, чтобы стерпеть крыс и тараканов, — заметил Уил Уилсон, пока Том переодевался в лучший костюм, какой захватил с собой. Темно-синие плащ и панталоны, не слишком модные, придавали ему вид серьезный, деловой.

— Я с тобой, Клиб, — вызвался Аболи. — Без меня ты, пожалуй, заблудишься.

День выдался холодный и дождливый, настоящий предвестник осени.

Путь по лабиринту улиц был неблизкий, но Аболи находил дорогу так уверенно, словно шел по родному лесу. Они подошли к Корнхиллской оконечности Лиденхолл-стрит и направились к внушительному главному зданию Компании.

— Подожду в таверне на углу, — сказал Аболи Тому при расставании.

Когда Том вошел в вестибюль, один из секретарей узнал его и почтительно поздоровался.

— Посмотрю, сможет ли вас принять его милость, — сказал он. — Подождите покамест в гостиной, мистер Кортни.

Слуга в ливрее принял у Тома плащ и принес стакан мадеры. Сидя в кресле перед горящим камином, Том повторял про себя просьбу, с которой думал обратиться к Николасу Чайлдсу. Он был в общем уверен, что Чайлдс еще не получал известий от его брата Уильяма. Уильям — если, конечно, он не ясновидящий, — не может догадаться, что Том придет сюда, и потому вряд ли послал Чайлдсу срочное сообщение с просьбой не помогать Тому.

С другой стороны, Том понимал: не стоит ждать, что Чайлдс поручит ему командование одним из кораблей Компании. Много капитанов с большим опытом, у кого за плечами долгие годы службы, ждет такой возможности. Том никогда еще самостоятельно не командовал кораблями, и Чайлдс ни за что не доверит ему один из великолепных «индийцев». Лучшее, на что он может рассчитывать, это место младшего офицера на корабле, идущем в Индию, а Дориан — в Африке.

Обдумывая эту загвоздку, Том смотрел на огонь и отхлебывал вино. Лорд Чайлдс все знает о пленении Дориана; Том слышал, как он обсуждал это с Хэлом, когда тот гостил в «Бомбей-хаусе». И если Том попросит корабль, Чайлдс поймет, что у него на уме не выгодная торговля, а поиски брата.

Более того, раздобудь Том корабль, Чайлдс сделал бы все, чтобы помешать ему обогнуть мыс Доброй Надежды. Хэл говорил, что Компания не дает никому постороннему торговать на ее территориях.

Нет, лучше сделать вид, что эта часть света его совсем не интересует. «Буду снимать шкуру с этой кошки с хвоста», — мрачно решил он.

Лорд Чайлдс заставил его ждать меньше часа, что Том счел благоприятным признаком. Председатель совета директоров Ост-Индской компании был, вероятно, самым занятым человеком в Лондоне, а ведь Том явился без приглашения и предупреждения.

«С другой стороны, я брат-рыцарь по ордену, и моя семья владеет семью процентами акций Компании. Он не может догадаться, что всего несколько дней назад я едва не перерезал Билли горло».

Секретарь провел Тома вверх по главной лестнице и через прихожую, примыкающую к кабинету Чайлдса. Обстановка говорила об огромном богатстве и влиянии Компании.

Под ногами — роскошный шелковый ковер, а на картинах, развешанных по стенам, изображены корабли Компании у экзотических берегов Карнатики или близ Коромандельского побережья.

Когда Том прошел под люстрой, похожей на перевернутую ледяную гору, и через резные позолоченные двери вошел в кабинет, лорд Чайлдс встал из-за стола и пошел ему навстречу. Это, пожалуй, рассеивало все опасения Тома.

— Мой дорогой юный Томас. — Чайлдс сжал его руку и большим и указательным пальцами надавил условный опознавательный знак рыцарей ордена. — Какой приятный сюрприз.

Том ответил таким же пожатием.

— Милорд, вы очень любезны, что приняли меня безотлагательно.

Чайлдс махнул рукой.

— Напротив. Простите, что пришлось ждать так долго. Голландский посол… — Он пожал плечами. — Я уверен, вы понимаете. — Чайлдс был в парике, на позолоченном вышитом лацкане сверкала звезда ордена Подвязки. — Как ваш любезный брат Уильям?

— Он здоров, милорд. И просил передать вам выражения его глубочайшего почтения.

— Я чрезвычайно опечален тем, что не смог присутствовать на похоронах вашего отца, но Плимут очень уж далек от Лондона.

Чайлдс провел Тома к креслу под высокими окнами, в которые поверх крыш видны были река и стоящие на якоре корабли.

— Выдающийся человек был ваш отец. Нам, всем, кто его знал, будет очень его не хватать.

Еще несколько минут они обменивались любезностями, затем Чайлдс откинулся на спинку кресла, протянул руку к своему внушительному животу и извлек из жилетного кармана золотые часы.

— Боже, одинадцатый час, а меня ждут в Сент-Джеймсе. — Он сунул часы в карман. — Я уверен, вы пришли ко мне не только для того, чтобы скоротать время.

— Милорд, если перейти сразу к делу, мне нужна работа.

— Вы пришли точно по адресу. — Чайлдс кивнул так энергично, что его щеки задрожали, словно бородка индюка. — Через десять дней «Серафим» отправляется к Карнатике. Капитан — Эдвард Андерсон. Вы, конечно, знаете и его и корабль. Ему нужен третий помощник. Место ваше, если захотите.

— Я имел в виду нечто иное, нечто более наступательное.

— Ага. Мистер Пепис — мой личный друг, и он хорошо знал вашего отца. Нисколько не сомневаюсь, что с его помощью мы найдем для вас место на военном корабле. Думаю, боевой фрегат подходит молодому человеку с вашим нравом.

— Простите, сэр, могу я говорить откровенно? — вежливо перебил Том. — В моем распоряжении есть небольшой катер. Очень быстрый и послушный, идеальный корабль для нападений на французский берег.

Чайлдс удивленно смотрел на него, и Том торопливо продолжил, не давая ему времени отказать.

— У меня на этом катере есть экипаж из бойцов-моряков, которые служили под командованием моего отца на «Серафиме». Для действий во Франции мне не хватает только каперского свидетельства.

Чайлдс рассмеялся от души, так, что его живот запрыгал на коленях, как резиновый мяч.

— Яблочко от яблони недалеко падает, верно? Как и ваш отец, вы предпочитаете вести, а не следовать. Конечно, ваши боевые приключения всем известны. Вам следовало бы поместить отрубленную голову аль-Ауфа в свой герб, когда в будущем в один прекрасный день вы станете рыцарем.

Неожиданно лорд оборвал смех, и Том увидел в его голубых глазах, как работает проницательный, расчетливый ум. Чайлдс встал и подошел к окну. Так он стоял, глядя на реку, пока Том не начал ерзать в кресле. Потом молодой человек догадался, что пауза умышленная. И сказал:

— Милорд, я хотел бы отдать вам долю приза, который я захвачу с этим свидетельством. Я думаю, пять процентов вполне выразили бы мою благодарность.

— Десять процентов выразили бы ее еще явственней, — заметил Чайлдс.

— Хорошо, десять, — согласился Том. — И, конечно, чем быстрей я отплыву, тем быстрей заработаю для вас десять жирных процентов.

Чайлдс повернулся к нему и алчным жестом быстро потер руки.

— Я сегодня же утром увижу в Сент-Джеймсе кое-кого из нужных людей, джентльменов, в чьей власти выдать свидетельство. Загляните ко мне через три дня — это будет четверг — в это же время. Возможно, у меня будут для вас новости.

Три дня ожидания тянулись, как похоронная процессия, и всех снедали страхи и опасения. Если Уильям свяжется со всеми влиятельными людьми в Лондоне, с которыми он знаком, перед Томом закроются все двери; с того дня как он покинул Хай-Уэлд, прошло достаточно времени, чтобы посыльный мог расстроить его планы.

Даже если Чайлдс доставит ему свидетельство, у Тома нет ни корабля, ни экипажа: ведь он не мог начинать разговор со своими людьми на эту тему, пока у него в кармане не будет свидетельства, подписанного королем. Люк Джервис уже отправился в одно из своих загадочных плаваний, чтобы встретиться с французским партнером где-то на середине Канала. Он может наткнуться на людей короля и не вернуться. Сомнения одолевали Тома, как стервятники, не только во время бодрствования, но и во сне. А если Люк вернется, согласится ли он рисковать своим «Вороном» в столь опасном предприятии? Он, должно быть, уже богат, а Аболи говорил, что у него жена и целый выводок детей.

Все три дня его люди выжидательно посматривали на него, но Том ничего не мог им сказать. Он даже не решался рассказывать им об обещании Чайлдса, чтобы не давать слишком больших надежд. Утром в четверг он выскользнул из квартиры, как вор, даже не сказав Аболи, куда идет.

Часы на маленькой церкви на углу Лиденхолл-стрит едва пробили десять, когда в прихожую за Томом пришел секретарь.

Одного взгляда на лицо Чайлдса Тому хватило, чтобы все кошмары рассеялись. Как только они поздоровались и сели лицом к лицу, Чайлдс взял со стола документ на тяжелом пергаменте. Том узнал внизу единственного листка печать канцлера Англии. Это было точно такое свидетельство, с каким его отец вывел в море «Серафим». Чайлдс педантично прочел вступительную фразу:

«Да будет всем известно, что наш верный и возлюбленный подданный Томас Кортни…»

Дальше он читать не стал, но поднял голову и улыбнулся Тому.

— Милостью неба, вы его получили! — возбужденно воскликнул Том.

— Сомневаюсь, что какой-либо капитан получал свидетельство так быстро, — заметил Чайлдс. — Благоприятное для нас предзнаменование.

Он подчеркнул множественное число местоимения, положил свидетельство и взял другой документ.

— Это отдельный контракт, в котором в окончательном виде изложено наше соглашение. Я не вписал название корабля, но сейчас это нужно сделать.

Он взял перо, подточил его, прежде чем окунуть в чернильницу, и вопросительно посмотрел на Тома. Том сделал глубокий вдох и обрубил концы.

— «Ворон», — сказал он.

— «Ворон», — изящным почерком вывел Чайлдс и снова посмотрел на Тома.

— Теперь нужна ваша подпись.

Том, едва взглянув на контракт, подписал его. Чайлдс тоже подписал и посыпал подписи песком. По-прежнему дружелюбно улыбаясь, он подошел к стоявшему в стороне столику со множеством бутылок и налил в два бокала ром. Один протянул Тому и сам поднял второй.

— Погибель Людовику XIV и чума на всех французов!

* * *

Аболи окликнул лодочника, чтобы тот перевез их вверх по реке туда, где у острова с совершенно не подходящим названием Илпай — пирог с угрями — обычно стоял «Ворон» Люка Джервиса.

С расстояния в кабельтов они увидели, что «Ворон» вернулся из последнего плавания и привязан к деревянному причалу.

Когда они подошли ближе, из дома среди ив вышел Джервис и пошел на причал им навстречу, оставляя за собой в воздухе тонкую струйку голубого дыма из трубки. Том спрыгнул на берег, а Аболи тем временем заплатил лодочнику шесть пенсов.

— Выгодное было плавание, мастер Люк? — спросил Том.

— Таможенники погнались за нами у Ширнесса. Пришлось выбросить за борт три бочонка коньку, прежде чем удалось уйти от них. Вся моя полугодовая прибыль ушла к Дэви Джонсу.[12] — Он печально потер шрам на щеке. — Думаю, я становлюсь стар для такой игры, мистер Кортни.

— Может, я смогу заинтересовать вас чем-то менее щекочущим нервы, — предположил Том.

Люк заметно приободрился.

— Я так и думал! У вас что-то на уме! Вы напоминаете вашего отца. Тот всегда искал возможности.

В этот миг в дверях дома появилась женщина. Ее передник ее был выпачкан сажей, а на руках она несла голого младенца с грязным задом. Ребенок обеими руками цеплялся за мягкую белую грудь, которая, как ухо спаниеля, свисала из раскрытой рубашки.

— Люк Джервис, даже не думай уйти со своими друзьями-подонками, бросив меня дома без хлеба и с шестью детьми, которых нужно кормить! — закричала она. Ее нечесаные волосы падали на лицо.

Люк подмигнул Тому.

— Мой ангелочек. Брак — прекрасное, благородное дело. Мне иногда кажется, что слишком хорошее для таких, как я.

А женщина продолжала кричать:

— Тебе пора поискать честную работу, а не ускользать по ночам и возвращаться с враньем о потерянных деньгах. Я ведь знаю, что ты все это время чалился с какой-нибудь шлюхой.

— У вас есть для меня работа, мистер Кортни? Любая, лишь бы увела меня подальше от крика жены…

— Об этом я и пришел поговорить, — с облегчением сказал Том.

* * *

Три ночи спустя «Ворон» с лоцманом на борту медленно приближался к французскому берегу.

— Глубина пять!

Лоцман произнес это негромко, потом открыл задвижку фонаря и осмотрел мазь на конце лота, чтобы увидеть, что прилипло на дне.

— Песок и раковины, — доложил он громким шепотом.

— Отмель Хётре, — кивнул в темноте Люк: его предположение о том, где они находятся, подтвердилось. — Там, с правого борта, Кале, Онфлёр за мысом.

Он свободно произносил французские названия. Том от Аболи знал, что Люк владеет французским языком как родным.

— Здесь дно поднимается очень полого, и при таком легком восточном ветре мы без труда доберемся до берега вброд, — сказал Люк Тому.

— Будьте готовы идти за борт, когда я скажу.

Том решил, что на берег, разведать якорную стоянку в Кале, отправятся только они с Люком. Ему очень хотелось взять с собой и Аболи, но чем меньше людей, тем благоразумнее; к тому же если их окликнет французский патруль, трудно будет объяснить черное лицо Аболи.

— Глубина два! — негромко донеслось с носа.

— Можно, — прошептал Люк и передал руль помощнику. Они с Томом взяли свои кожаные сумки и перешли на нос. Оба были в грубой рыбацкой одежде, в тяжелых башмаках на деревянной подошве и в кожаных куртках поверх шерстяных рубашек. На головах — шерстяные шапки. В этот момент киль «Ворона» мягким толчком коснулся дна.

— Суши весла! — прошептал Люк, и гребцы подняли длинные весла.

Люк первым спустился за борт и погрузился в воду до подмышек. Том передал ему два мешка и последовал за ним. Вода была такая холодная, что у него захватило дух.

— На воду! — негромко приказал помощник гребцам, и «Ворон» начал медленно пятиться от отмели. Люк дождался начала прилива, чтобы увериться: корабль не застрянет. Десяток гребков — и маленькое судно исчезло в темноте. Том снова вздрогнул, и не только от холода. Необычное ощущение — оказаться в одиночестве на враждебном берегу, не зная, что тебя ждет впереди.

Дно быстро повышалось; вскоре они оказались на влажном плотном песке и остановились, прислушиваясь. Слышался только негромкий плеск небольших накатывающихся на берег волн, поэтому Том с Люком распрямились и быстро пошли по дюнам и через кусты к мысу.

Через полмили они едва не наткнулись на разбитый корабль, стоящий выше границы прилива.

— Это старый «Бонёр»,[13] бретонское каботажное судно, — сказал Тому Люк. — Хороший ориентир для возвращения.

Он опустился на колени и стал копать яму в песке под побелевшими шпангоутами старого корабля.

Потом положил в яму один из мешков и забросал песком.

— Отыщем, когда понадобится.

Они пошли быстрее и поднялись на мыс.

На вершине они опять сбавили шаг, используя как прикрытие низкий просоленный кустарник и стараясь не высовываться. Укрытие они отыскали в развалинах каменного сооружения. Люк сказал, что во время войн с голландцами здесь помещалось французское укрепление. Отсюда открывался хороший вид на подходы и на стоящие в гавани корабли. Прежде чем окончательно устроиться, Том и Люк осмотрели окрестности крепости, чтобы убедиться, что следов недавнего пребывания людей нет. Из своего мешка Люк достал по паре пистолетов на каждого. Пистолеты зарядили свежим порохом, проверили заряды и положили наготове рядом. И стали ждать рассвета.

Мало-помалу горизонт на востоке окрасился лимонным и розовым, и его теплое сияние осветило местность под ними.

Даже в столь ранний час вокруг французских военных кораблей, стоящих на якоре в гавани, шла напряженная деятельность. В подзорную трубу Том насчитал пятнадцать трехпалубников с восемьюдесятью пушками на каждом и множество судов поменьше. У многих на палубах работали матросы.

На берегу тоже царило оживление, и, когда встало солнце, стали видны отряды солдат, идущие в город по дороге из Парижа. Солнце блестело на багинетах их мушкетов, перья и ленты на треуголках при каждом шаге раскачивались и развевались. За солдатами по разбитой дороге гремел обоз из множества повозок.

Из города двигался небольшой эскадрон кавалеристов — шитые золотом мундиры, синие шапки и высокие начищенные сапоги.

Тому на мгновение показалось, что всадники направляются прямо вверх, к их укрытию. Со вздохом облегчения он увидел, что на перекрестке за городом всадники повернули и двинулись на юг по дороге, обсаженной тополями. Поднятая ими пыль исчезала в направлении Онфлёра.

Солнце поднялось выше, разогнало низкие облака, вокруг посветлело, и Том смог сосредоточиться на наблюдении за пристанью. Помимо военных кораблей здесь стояли десятки судов поменьше. Лихтеры и баржи перевозили с берега людей и грузы. Одна из барж, с флагами предупреждения, медленно шла к одному из трехпалубников, низко осев в воде под грузом бесчисленных бочонков с порохом.

Другие корабли были привязаны к причалу или в беспорядке разбросаны по заливу. Многие были вооружены от носа до кормы, имея лишь единственную мачту и бушприт. Небольшие корабли с таким новым расположением парусов обладают преимуществом перед более традиционными кораблями с прямым парусным вооружением и в современных флотах становятся все более популярными. Для управления ими требуется меньше людей, и они легче отзываются на ветер. Их часто используют как разведочные и вспомогательные суда при больших военных флотах. Непрерывный поток таких кораблей и других, еще меньших судов плыл в гавань и из гавани, забирая поближе к берегу, чтобы избежать встречи с английским флотом. Англичане держали в блокаде основные порты Канала, ожидая выхода французского флота. На середине Канала Том иногда видел паруса английских военных кораблей.

«Ворон» тоже где-то там, ждет ночи, чтобы снова подойти к берегу и снять их с отмели.

С выходящих из гавани кораблей Том перенес внимание на те небольшие суда, что стояли на якорях. Многие из них были гораздо больше «Ворона» и вооружены небольшими пушками. Он приметил с десяток подходящих для его целей, но вынужден был одно за другим отбраковать их, обнаруживая изъяны. Некоторые требовали серьезного ремонта или были слабо вооружены, другие предназначались для каботажных перевозок, но не для долгих плаваний в открытом море, наконец, третьи были недостаточно велики, чтобы взять на борт людей и груза, сколько нужно Тому.

В середине дня, лежа животами на теплом песке, Том и Люк поели хлеба с ветчиной и крутыми яйцами — все это Люк достал из своего мешка; фляжку с пивом они передавали друг другу.

Том старался не отчаиваться, но, казалось, здесь ничего подходящего для него нет.

Когда солнце начало уходить за горизонт, Тому оставалось выбрать всего из двух кораблей. Но потом один из них поднял паруса и ушел в море, и у Тома осталось только неопределенного вида старое судно, знававшее лучшие дни.

— Придется брать этот, — недовольно решил он, и они собрали пистолеты и снаряжение, готовясь, как только стемнеет, уйти к отмели. Неожиданно Том схватил Люка за руку и показал на север.

— Вот! — возбужденно воскликнул он. — Тот самый!

Из-за мыса вышел шлюп; стройный и быстрый, как гончая, он аккуратно вошел в фарватер и направился к гавани.

— Ты только посмотри! Он тяжело нагружен, это видно по ватерлинии, и тем не менее способен дать пятнадцать узлов, если девственница пукнет! — почтительно прошептал Люк, пораженный красотой корабля.

Корабль с плоской палубой, без полуюта и юта.

Единственная мачта украшена изящными парусами и по длине соответствует корпусу корабля. По оценке Тома, общая длина судна превышает пятьдесят футов.

— Десять пушек, — подсчитал Том, глядя в подзорную трубу. — Достаточно, чтобы испугать любую арабскую дау.

На мачте гафель с квадратным парусом и большой топсель, на бушприте — два кливера. В убывающем свете корабль приобретал причудливые, призрачные очертания, словно становясь порождением ветра и морской волны.

— Я уже люблю его, хоть и не знаю его имени. Но мы выберем для него новое, — пообещал Том.

Шлюп круто повернул. Его паруса исчезли, словно по мановению волшебника. Том, напрягая зрение, наблюдал, как корабль причаливает. По его подсчетам, на борту девять человек, но шлюп может уйти в дальнее плавание и с экипажем в тридцать человек, хотя, возможно, придется переделать нижнюю палубу, чтобы вместить столько.

— Хорошо запомни его, Люк, — сказал Том, не отрывая подзорную трубу от глаза. — Ты должен найти его в темноте.

— Он выжжен у меня в глазу, — заверил Люк.

В последних лучах света они увидели, как шесть человек покинули борт и отправились на берег, где уже горели огни таверн.

— Даже отсюда чувствуешь их жажду, — заметил Том. — Они не вернутся до рассвета. Значит, на борту остаются трое.

Когда совсем стемнело, они торопливо пошли через дюны. Люк выкопал мешок и с помощью кремня и кресала зажег фонарь, который лежал в мешке.

Он направил фонарь в сторону моря и, приоткрыв задвижку, мигнул три раза. Немного выждал и повторил сигнал. При четвертой попытке на его условный знак ответили тремя короткими вспышками со стороны темной воды.

Они вошли в море и брели вброд, пока вода не начала плескать в лица. Услышав в ночи скрип уключин, Люк резко свистнул. Несколько минут спустя над ними навис борт «Ворона». Они забрались на палубу.

Люк, с которого еще текла вода, сразу взял руль, и они начали пятиться от отмели. Как только под килем оказалось достаточно воды, Люк поднял грот и кливер. Том разделся донага, вытерся грубой тканью, которую протянул ему Аболи, и переоделся в сухое. В лиге от берега Люк положил «Ворон» в дрейф, и все сели кружком на палубе под затененным фонарем.

— Мы нашли корабль, — сказал Том своим людям. На их лицах, освещенных фонарем, было хищное выражение. — Но увести его из-под носа у французов — это не плавание в хорошую погоду с попутным ветром. — Он не хотел лишней самоуверенности. — Мы подождем до средней вахты, когда все улягутся в гамаки. Если нас окликнут, отвечает Люк, остальные держат рот на замке. — Он нахмурился, чтобы все поняли важность молчания. — Когда окажемся рядом, я дам приказ и поведу абордажную группу. Аболи и Уил Уилсон помогут мне очистить палубу от неприятеля. Нам придется иметь дело с тремя, не больше. Никаких пистолетов, только кулаки и дубинки. Клинки используйте только в самом крайнем случае. Главная наша забота — тишина, а человек с клинком в животе визжит, как свинья в опорос. Фред забросит носовую чалку, Реджи — кормовую. Лучше их перерезать или перерубить, парни, так что у вас под рукой должны быть ножи.

Потом Том поговорил с каждым по очереди, заставив повторить приказ, чтобы в темноте не приключилось никакой путаницы. Вместе с Люком и его тремя матросами всего их будет пятнадцать человек; все опытные моряки с «Серафима», те, кого успели созвать Уил и Аболи. Более чем достаточно для такого дела.

— Ветер восточный, и Люк считает, что к полуночи он усилится. Я не заметил, чтобы они накладывали на якорную цепь сальник, поэтому мы сможем быстро уйти, потянув за фал.

Том посмотрел на Неда Тайлера; его суровое лицо озарял желтый свет фонаря.

— Мистер Тайлер, вы сразу встанете за руль, в схватку ввязываться не будете. Люк на «Вороне» поведет нас, он поставит на корме затененный фонарь.

Когда все поняли, чего хочет от них Том, он проверил их оружие и убедился, что у каждого есть дубина и нож. Том единственный будет вооружен длинным клинком. Он прикрепил к поясу Нептунову шпагу.

К исходу первой вахты Люк повел «Ворон» ближе к берегу. Ветер дул с суши, отчетливо донося береговые звуки; когда церковный колокол в городе прозвонил полночь, можно было сосчитать удары. По приказу Тома задремавших разбудили; впрочем, почти все моряки были начеку и не спали.

В гавань пришлось заходить против ветра, но Том готов был заплатить такую цену за возможность потом быстрее выйти. Вскоре они оказались среди французских военных кораблей и прошли мимо трехпалубника так близко, что слышали, как на палубе сонно переговаривается якорная вахта. Никто их не окликнул, и Люк привел «Ворон» к каменному причалу, у которого они в последний раз видели шлюп. Том скорчился на носу, чтобы быстрее разглядеть французский корабль. Оставалась возможность, что корабль ушел или переместился вдоль причала, но Том полагал, что большая часть экипажа еще пьет эль в тавернах и капитан подождет с разгрузкой до утра.

«Ворон» медленно приближался к темной пристани, проходя между двумя стоящими на якоре кораблями. Том напрягал зрение, прикрывая глаза руками, чтобы не мешал отраженный в воде свет окон на берегу. Теперь он слышал пение и смех из пивных, однако на кораблях царила тишина, хотя на мачтах горели фонари.

«Он ушел». Том пал духом: «Ворон» подошел к причалу на половину пистолетного выстрела, а корабля по-прежнему не видно. Том проклинал себя за то, что не подобрал ради предосторожности вторую, запасную, цель. Он уже собирался скомандовать Люку отход, но вдруг его сердце дрогнуло и заколотилось о ребра. Он видел на фоне тусклого свечения городских фонарей только мачту корабля и понял, что в отлив корпус шлюпа совсем не виден из-за причала.

— Он все еще здесь, ждет нас!

Том оглянулся, желая убедиться, что его люди готовы. Они тоже сидели, пригнувшись, под планширем. С зачерненными лицами они походили на неаккуратно сложенный на палубе груз. Только Люк стоял у руля распрямившись. Но вот он резко повернул стопор, его помощник, не дожидаясь приказа, потянул за фал, и грот с мягким шуршанием упал. «Ворон» замедлил ход, но продолжал двигаться вперед, пока не коснулся борта французского корабля. Палуба шлюпа была на шесть футов выше палубы «Ворона», и Том приготовился подняться на нее.

При столкновении двух корпусов сонный голос воскликнул по-французски:

— Nom de Dieu![14]

— У меня весточка для Марселя! — на том же языке крикнул Дюк.

— Здесь нет никакого Марселя! — раздраженно ответил француз. — Твоя навозная лодка ободрала мне краску с борта.

— Я принес пятьдесят франков, которые задолжал ему Жак, — не унимался Люк. — Пошлю с ними матроса.

Упоминание о такой крупной сумме оборвало дальнейшие протесты, и голос француза стал хитрым и любезным:

— Ну, давай их сюда. Увижу Марселя, отдам.

Том развернул плечи и легко взлетел на палубу шлюпа. Француз стоял у борта, перегнувшись, на голове у него была вязаная шапка, во рту глиняная трубка. Он выпрямился и вынул трубку.

— Давай сюда.

Подходя с протянутой рукой, Том увидел, что у француза великолепные подергивающиеся усы.

— Сей момент, — сказал он и оглушил француза рассчитанным ударом дубинки по левому уху. Тот молча повалился на палубу.

В следующую секунду над бортом показался Аболи и неслышно, как пантера, приземлился на босые ноги. Том видел, что один из люков на носу открыт, и оттуда пробивается слабый свет лампы. Он спустился по трапу, Аболи — за ним. На крюке висел фонарь; в его свете в дальнем углу каюты Том увидел три гамака. Он понял, что неверно определил число французских моряков. Когда он пересекал каюту, в ближнем гамаке сел человек и спросил:

— Кто здесь?

Вместо ответа Том ударил. Человек упал, а лежавший в соседнем гамаке тревожно вкрикнул. Аболи перевернул гамак и уронил моряка на палубу. Прежде чем тот сумел крикнуть снова, Том огрел его дубиной, и он затих. С третьего гамака соскочил еще один француз и попытался убежать к трапу, но Том схватил его за босую ногу и потащил обратно. Аболи огромным кулаком ударил француза в висок, и моряк упал.

— Есть еще?

Том быстро огляделся.

— Этот последний.

Аболи бросился к трапу, и Том вслед за ним поднялся на палубу. Фред и Реджи уже перерубили швартовы, и шлюп отходил от причала. Крик француза в каюте прозвучал глухо, и, должно быть, его никто не услышал. Гавань казалась тихой и сонной, как раньше.

— Нед? — прошептал Том, и от руля немедленно послышался ответ:

— Есть, капитан.

Даже в такой миг Том взволновался, услышав это обращение. Он хотел получить корабль, и вот у него есть корабль.

— Молодцы! Где «Ворон»?

— Прямо перед нами. Уже под парусом.

Матросы у грот-мачты шлюпа немного задержались. В темноте, на незнакомом, чужом корабле они не сразу разобрались в снастях: у французов другая система оснастки. Том подбежал к ним, и они занялись распутыванием тросов.

Тем временем шлюп разворачивало кормой, и он быстро сближался с одним из стоящих на приколе кораблей. Том видел, что им грозит столкновение, которое может повредить корпус.

Француз на приближающемся к ним судне закричал:

— Осторожней, олухи! Вы протараните нас!

— Готовьте багры! — сказал кто-то из людей Тома по-английски.

На том корабле немедленно послышались крики:

— Merde! Ils sont Anglais![15]

Том выхватил из путаницы канатов главный фал.

— Вместе! Навались!

На мачте поднялся грот, шлюп замедлил боковой дрейф и поймал ветер.

Он двинулся в сторону, но инерция сохранилась. Шлюп ударился о стоящий на якоре корабль и впритирку прошел вдоль его борта.

Теперь на корабле кричали:

— Англичане! Англичане нападают!

Часовой на пристани, вырванный из объятий сна, выстрелил из мушкета, и сразу на всех кораблях послышались крики. Но шлюп под управлением Неда быстро уходил. Посмотрев вперед, Том увидел «Ворон», на его корме горел фонарь, шлюп шел прямо в открытое море.

— Поднять кливера! — крикнул Том, и по палубе по направлению к носу затопали босые ноги. Матросы разобрались в оснастке, и кливера поднялись лишь с небольшой задержкой. Шлюп сразу накренился и рванулся вперед, вода зашумела под форштевнем, и корабль начал обгонять «Ворон». Но и французский флот просыпался, моряки с одного корабля перекликались с другими, кое-где на мачтах поднимали боевые фонари.

Вдохновленный нарастающим смятением, Том бросился к одной из пушек шлюпа. Она была крошечной по сравнению с большими орудиями военных кораблей в гавани. И он мог только надеяться, что она заряжена.

— Помоги! — крикнул он Аболи, и они вдвоем открыли орудийный порт и выкатили пушку.

Том поднял голову и увидел, что они проходят мимо военного корабля, огромной махины, закрывшей над ними полнеба. Можно было выстрелить из пушки не целясь, не меняя ее положения. Он выбил искру, но прошло много мгновений, прежде чем пушка выстрелила. Неожиданно она громыхнула и отскочила назад на лафете.

Том услышал удар: ядро попало в прочный борт корабля. Послышались гневные крики, но шлюп быстро уходил. Он сидел в воде низко и уже терялся во мраке.

Где-то дальше в строю кораблей прогремел ответный выстрел, но по длинному столбу пламени Том понял, что целят вовсе не в них. Он так и не узнал, куда попало то ядро.

Новые крики — и началась настоящая канонада: большие корабли палили по воображаемому английскому флоту, якобы атаковавшему их. Два уходящих небольших корабля затянуло пороховым дымом.

Теперь их почти невозможно было разглядеть, и Тому приходилось пристально всматриваться в дым, чтобы увидеть указывающий направление бледный свет кормового фонаря «Ворона».

Крики и пушечные выстрелы быстро удалялись, и два корабля выплыли из облака дыма на свежий морской воздух. Ветер донес слабые голоса — английские голоса — и Том понял, что это экипаж «Ворона» приветствует их успех. Его собственный экипаж прервал работу и ответил на приветственные крики. Было неразумно давать французам знать, куда они уходят, но Том не пытался остановить матросов. Он увидел сверкающие в темноте зубы Аболи и улыбнулся в ответ.

— Где французы? — спросил он, и из каюты вывели трех оборванных моряков. Они присоединились к своему капитану.

— На борту есть ялик, — сказал Том. — Спустим его и отправим их восвояси домой с нашим последним приветом.

Они усадили четверых французов в маленькую шлюпку и спустили ее на воду. Смекнув, что происходит, французский капитан встал на носу лодки; яростно встопорщив усы, он махал кулаками и отчаянно бранился:

— Ах, коровьи дети! Мамаша вас не родила, а высрала, навозные лепешки. Ссал я в молоко вашей матери! И яйца вашего отца топтал!

— Говори по-английски! — крикнул ему Люк. — Красота твоей поэзии теряется в ночном воздухе.

Гневные крики капитана быстро стихли во тьме.

Аболи помог Тому поставить грот, и когда ветер наполнил его, сказал:

— Корабль теперь твой, Клиб. Как ты его назовешь?

— А как назвали его французы?

Уил Уилсон наклонился за корму и прочел в свете кормового фонаря название на транце:

— Hirondelle. Что это значит?

— Ласточка, — перевел Люк. — Видит Бог, хорошее название.

Все сразу согласились.

— Летит, как птица!

— Но только будем называть ее на родном английском!

— Выпьем за ее здоровье, когда причалим на реке.

И все закричали, приветствуя «Ласточку».

Когда взошло солнце, они находились в виду Ширнесса, и, хотя на «Ласточке» убрали паруса, «Ворон» остался далеко позади, не в состоянии тягаться с ней в скорости. Шлюп шел, пеня свинцовые волны.

— Ей нравится свободный бег! — радовался Нед, и его лицо покрылось сотней радостных морщин. — Придется бросать плавучий якорь, чтобы удержать ее.

В ярком утреннем свете «Ласточка» была прекрасна, как невеста в подвенечном платье, ее паруса, новые, светлые, блестели, как перламутр. Краска на бортах была такая свежая, что Том ощущал запах скипидара, а палубы так выскоблены, что походили на снежное поле.

Том обратился мыслями к грузу, лежавшему у «Ласточки» в трюме. Он подозвал Аболи и отправил его с проверкой. Люки открыли, и Аболи и Уил Уилсон с фонарями спустились в темный трюм. Через полчаса они вышли, обрадованные.

— Она по самые жабры набита парусиной. Лучшего качества. Хватит, чтобы снабдить эскадру военных кораблей.

Том счастливо улыбнулся. Он знал, какую цену можно получить на аукционе Компании за эту ткань.

— Во время войны, — сказал он, — это все равно что золото.

Они разгрузили парусину на верфи Компании, Том отправил записку лорду Чайлдсу и отвел «Ласточку» вверх по реке к причалу Люка на острове Илпай. Сам он оставался с экипажем и начал переделку двух палуб корабля, чтобы они могли вместить больший экипаж. Следовало также выделить три каюты, для капитана и старших офицеров. Каюты будут немногим больше детских домиков для игр и вместят только койку да матросский сундук, крышку которого можно использовать как письменный или обеденный стол, — ничего больше. Потолок в них такой низкий, что обитателю каюты, входя и выходя, придется наклоняться.

Том собирался поставить ют, который вместил бы двадцать человек. Он сократил по сравнению с первоначальной оценкой число моряков, потребное, чтобы управлять кораблем и в случае необходимости сражаться — но при этом корабль сможет нести достаточно припасов и товаров, чтобы выдержать трехлетнее плавание и получить прибыль.

В ясную погоду, когда большинство матросов могут спать на палубе, на корабле будет очень тесно, а в плохую, когда все спустятся вниз, условия станут чересчур тяжкими даже для закаленных моряков, набранных Уилом и Аболи.

Когда план переделки был готов и плотники приступили к работе, Том и Аболи наняли шлюпку, чтобы спуститься по реке. Когда они явились на Лиденхолл-стрит, секретарь сообщил им, что Чайлдс в палате лордов и пробудет там весь день. Однако он получил записку Тома и ждал его. И секретарь передал Тому записку от Чайлдса:

«Дорогой Томас, не ожидал услышать о вашем успехе так скоро. Груз с вашего приза уже продан Адмиралтейству, мы получили за него хорошую цену. Мне необходимо обговорить это с вами. Пожалуйста, загляните ко мне в палату лордов, служитель передаст мне записку.

К вашим услугам, Н. Ч.»

Том и Аболи прошли по набережной туда, где на берегу Темзы стояло массивное здание Вестминстерского дворца.

У входа в палату лордов, предназначенного для посетителей, служитель принял у Тома записку, и очень скоро по лестнице сбежал лорд Чайлдс, раскрасневшийся и расстроенный, и схватил Тома за руку. Без предисловий он выпалил:

— Ваш брат Уильям в палате. Я видел его десять минут назад. Вам следовало предупредить меня о вашей ссоре. — Он подозвал карету. — Думаю, вам нужно знать, что он требует наказать вас за причиненные ему увечья.

— Виноват сам Билли, — сердито начал Том, но лорд Чайлдс вывел его из здания и подвел к карете. — В «Бомбей-хаус»! — приказал он кучеру. — Да побыстрей.

И тяжело опустился на сиденье рядом с Томом.

— Ваш брат — один из главных акционеров Компании. С таким человеком приходится считаться. Он не должен видеть нас вместе. Я сказал ему, что не веду с вами никаких дел.

— Он ничего не может мне сделать, — сказал Том уверенно, хотя не чувствовал такой уверенности.

Ему пришлось ухватиться за боковую петлю — карета сильно раскачивалась — и кричать, чтобы перекрывать грохот колес.

— Думаю, вы недооцениваете силу враждебности вашего брата, Кортни, — заметил Чайлдс и поправил на бритой голове парик. — Кто бы в сложившихся обстоятельствах ни был прав или виноват, но если даже человек моего положения — а я считаю, что обладаю определенным влиянием — не желает ссориться с вашим братом, то вы, младший сын, не имеющий права наследства, и подавно должны опасаться его мести!

Чайлдс помолчал, потом задумчиво сказал:

— Редко я встречал у человека такую злобу, такую ненависть.

Остаток пути до «Бомбей-хауса» они молчали.

Однако, когда въезжали в ворота, Чайлдс высунулся из окна и крикнул кучеру:

— Езжай к конюшне, а не к главному входу.

Он провел Тома в конюшню, а оттуда через маленькую заднюю дверь — в дом.

— Я знаю, шпионы вашего брата ищут вас повсюду. Лучше пусть он не знает о нашей сегодняшней встрече.

Том вслед за Чайлдсом прошел по бесконечному ряду коридоров и лестниц и оказался в маленьком кабинете с гобеленами на стенах и с большим позолоченным письменным столом в центре. Чайлдс знаком пригласил Тома сесть напротив него и, порывшись в документах на столе, взял один из них.

— Вот счет на продажу парусины с французского шлюпа «Hirondelle» Адмиралтейству. — Он передал бумагу Тому. — Вы увидите, что я удержал определенную сумму за посредничество.

— Двадцать процентов! — удивленно выпалил Том.

— Это обычная плата, — резко ответил Чайлдс. — Если вы намерены пересмотреть наше соглашение, это предусмотрено в статье пятнадцатой.

Том покорно развел руки.

— А как насчет «Ласточки»? От ее цены вы тоже возьмете двадцать процентов?

Они начали торговаться, и вскоре Том понял, почему Николаса Чайлдса так высоко ценят в мире торговли. У него появилось неприятное ощущение, что он сражается с фехтовальщиком, намного превосходящим его в мастерстве. Один раз Чайлдс извинился и оставил Тома одного; он отсутствовал так долго, что Том начал ерзать и наконец вскочил и принялся нервно расхаживать по комнате.

Тем временем в соседней комнате Чайлдс писал на листе пергамента длинное письмо. Закончив, он тихо сказал секретарю:

— Пришлите ко мне Барнса.

Когда кучер явился к нему, Чайлдс сказал:

— Джеймс, вот письмо лорду Кортни в палату лордов. Передай ему лично в руки. Дело жизни и смерти.

— Хорошо, милорд.

— Когда вернешься, отвезешь моего гостя и его слугу к речному причалу у Тауэра. Но поедешь ты туда не сразу. Вот что ты должен будешь сделать…

Чайлдс дал кучеру подробные указания и, закончив, спросил:

— Ты все понял, Барнс?

— Все, милорд.

Чайлдс поспешно вернулся в кабинет, где его ждал Том, и извинился.

— Прошу прощения, возникли срочные дела, которыми необходимо было заняться. — Он сердечно потрепал Тома по руке. — Вернемся к нашему делу.

К середине дня Том обнаружил, что у него на руках документ, передающий ему в собственность «Ласточку», но денег за ее груз он не получит. Вдобавок Николас Чайлдс хотел, чтобы ему отходила четверть прибыли, которую Том получит благодаря каперскому свидетельству, раздобытому для него Чайлдсом. Том понимал, что рядом с Чайлдсом он цыпленок перед лисой, но торговался отчаянно.

У него было одно преимущество: Чайлдс сам не видел «Ласточки», а описание, которое дал Том, радости не вызывало: Том не хотел разжигать алчность Чайлдса. Он упорно стоял на своем, и в конце концов Чайлдс согласился оставить шлюп в его владении без каких бы то ни было условий, получив взамен весь груз.

Чайлдс казался довольным сделкой. «Еще бы!» — мрачно думал Том. Он не представлял, как объяснить все это людям, которые вместе с ним захватили «Ласточку» в порту Кале: ведь они не получат ни гроша.

— Вы поступите разумно, Кортни, если покинете Англию, сразу как поднимете парус, и останетесь за далекими морями, пока память вашего брата не ослабеет, — великодушно улыбнулся Чайлдс. — Я предлагаю вам случай избежать опасности, сохранив шкуру в целости.

В этот миг в дверь негромко постучали, и с разрешения Чайлдса вошел секретарь.

— Вопрос решен, ваша милость. Барнс вернулся и ждет, чтобы отвезти ваших гостей.

— Хорошо, — кивнул Чайлдс. — Отлично.

Он встал и улыбнулся Тому.

— Думаю, мы закончили, Кортни. Полагаю, вы захотите сесть в лодку у Тауэра.

Он дружески проводил Тома во двор, где ждал с каретой Барнс. Во время рукопожатия Чайлдс невинно спросил:

— Куда вы поведете свой новый корабль? И когда отплытие?

Том понимал, что вопрос задан не случайно, и уклонился от ответа.

— Да я всего минуту назад стал его владельцем. — Он рассмеялся. — У меня еще не было времени подумать об этом.

Чайлдс смотрел ему в глаза, ожидая продолжения, и Том вынужден был добавить:

— Думаю, лучшим полем деятельности станут южные порты Франции на Средиземном море. А может, французская территория Луизиана в Мексиканском заливе. Я смогу провести «Ласточку» — так теперь называется корабль — через Атлантический океан.

Чайлдс с сомнением хмыкнул.

— Я искренне надеюсь, Кортни, что вам не взбредет в голову обогнуть мыс Доброй Надежды и искать в Индийском океане своего пропавшего брата.

— Боже, нет, сэр! — снова рассмеялся Том. — Я не такой дурак, чтобы пускаться к Мысу Бурь на бумажном кораблике.

— Все территории за Кейпом переданы королевским указом достопочтенной компании. Всякого нарушителя этого указа ждет самое суровое наказание, какое допускает закон.

По стальному блеску глаз Чайлдса было ясно, что никакой закон не удержит его от жестокого возмездия.

У моряков существует старинная поговорка: «Нет закона за экватором». На далеких океанских просторах законы цивилизованных стран неприменимы.

Чайлдс крепче сжал руку Тома, чтобы тот понял все правильно.

— Думаю, вам стоит бояться меня больше, чем брата, если вы пойдете наперекор мне.

— Поверьте, милорд, я считаю вас своим добрым другом и ничего не сделаю, чтобы такое ваше ко мне отношение изменилось, — искренне сказал Том.

— В таком случае договорились.

Чайлдс смягчил жесткий взгляд столь же искренней, как у Тома, улыбкой, и они снова обменялись рукопожатием. «Совершенно неважно, — самодовольно подумал Чайлдс, — что судьба этого парня теперь в руках его старшего брата». А вслух сказал:

— Ступайте, Господь с вами.

Добавил про себя: «Или дьявол!» — и помахал пухлой белой рукой.

Том легко сел в карету и знаком пригласил Аболи сесть рядом. Чайлдс отступил и кивнул кучеру, который ответил многозначительным взглядом и коснулся края шляпы кнутом. Взял вожжи, и карета покатила.

Том и Аболи были так заняты разговором, что не заметили, какой дорогой поехал кучер. Узкие улицы были совершенно одинаковы, без каких-либо примет, чтобы запомнить маршрут. Карета катила, покачиваясь, Том пересказывал Аболи подробности своей встречи с Чайлдсом.

Выслушав, Аболи сказал:

— Не такая уж плохая сделка, как ты думаешь, Клиб. У тебя есть «Ласточка» и экипаж для нее.

— Мне придется из своего кармана заплатить Люку Джервису и тем, кто был с нами в Кале, — размышлял Том. — Они ожидают своей доли приза. От моего приза с «Серафима» осталось только шестьсот фунтов, чтобы снарядить «Ласточку» и заготовить продовольствие.

— Нет, — сказал Аболи. — У тебя двенадцать сотен фунтов.

— Что за вздор, Аболи!

Том повернулся и посмотрел на него.

— У меня есть призовые деньги, заработанные за годы плаваний с твоим отцом. Добавлю их к твоим, — предложил Аболи. — Для других целей они мне не нужны.

— Ты будешь моим партнером. Я подпишу соответствующие бумаги.

Том не пытался скрыть облегчение.

— Если я не могу доверять тебе сейчас, — Аболи сдержал улыбку, — что для меня проку в клочке бумаги? Это всего лишь деньги, Клиб.

— С двенадцатью сотнями фунтов мы сможем снарядить «Ласточку», снабдить продовольствием и набить ее трюмы товаром. Ты не пожалеешь об этом, мой старый друг, клянусь.

— Я мало о чем в жизни жалею, — бесстрастно ответил Аболи. — А когда мы найдем Дориана, я вообще ни о чем жалеть не буду. Теперь же, если ты закончил болтать, я вздремну.

Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Том незаметно разглядывал его лицо, думая о простой философии и внутренней силе, которые делали Аболи таким довольным жизнью и совершенным человеком. «Он не знает пороков, — думал Том, — его не подгоняет жажда власти или стремление к богатству, он верен и честен, он стоик, обладающий природной мудростью, человек в мире с самим собой, способный наслаждаться дарами своих лесных богов, способный без жалоб сносить все горести и трудности, которыми встречает его мир».

Он рассматривал лоснящийся черный череп, на котором не было ни единого волоска, ни черного, ни серебряного, способного выдать возраст.

Потом он внимательнее взглянул на лицо. Сложная татуировка скрывала морщины, которые могла пробороздить жизнь. «Интересно, сколько ему лет». Он кажется вечным, как утес из черного обсидиана, и хотя он должен быть гораздо старше отца Тома, ни сила, ни способности не оставили его за долгие годы. «Он все, что у меня теперь есть, — подумал Том, чувствуя глубочайшее уважение и любовь к этому человеку. — Он мой отец и советник. Больше того, он мой друг».

Аболи, не открывая глаз, неожиданно заговорил, прервав размышления Тома:

— Мы едем не к реке.

— Откуда ты знаешь?

Том посмотрел в окно и увидел только темные здания, которые в меркнущем свете казались брошенными.

Узкие улицы пусты, изредка мелькают закутанные в плащи фигуры, бредущие неизвестно куда; какие-то люди, зловещие и неподвижные, стоят в темных подворотнях; лица их так закрыты, что невозможно понять, мужчины это или женщины.

— Откуда ты знаешь? — повторил Том.

— Мы едем в сторону от реки, — ответил Аболи. — Если бы он вез нас на причал под Тауэром, мы давно были бы там.

Том не сомневался в присущем Аболи чувстве времени и направления; тут Аболи никогда не ошибался. Том высунулся в окно и окликнул кучера.

— Куда ты везешь нас, приятель?

— Куда приказал его милость. На рынок Спитлфилдз.[16]

— Нет, болван! — закричал Том. — Нам нужно на причал под Тауэром.

— Должно быть, я не расслышал. Я уверен, что его милость сказал…

— К дьяволу его милость! Вези нас, куда я велю. Нам нужна лодка, чтобы подняться по реке.

Громко ворча, кучер развернул карету и направил ее в узкий переулок. Лакею пришлось тащить коренника за узду, чтобы он подчинился.

— Раньше шести мы не доберемся, — предупредил кучер Тома. — В такой час там не найти лодку.

— Мы рискнем, — рявкнул в ответ Том. — Делай, что сказано, приятель.

Недовольный кучер пустил лошадей шагом, и карета на обратном пути начала раскачиваться и подскакивать на выбоинах и булыжниках. Постепенно сгустился легкий туман, предвещая наступление вечера. Теперь здания, мимо которых они проезжали, были опутаны серыми дымчатыми щупальцами. Густое белое покрывало заглушало даже стук колес и копыт.

Похолодало. Том вздрогнул и плотнее закутался в плащ.

— Твоя шпага легко вылезает из ножен, Клиб? — спросил Аболи.

Том в тревоге посмотрел на него:

— А что?

Но положил руку на рукоять с сапфиром и зажал ножны коленями.

— Тебе она может понадобиться, — ответил Аболи. — Пахнет предательством. Старый толстяк не зря отправил нас этой дорогой.

— Это ошибка кучера, — сказал Том. Аболи негромко рассмеялся.

— Это не ошибка, Клиб.

Глаза его теперь были открыты, и он тоже приготовился вынуть саблю, чуть вытащив ее из ножен и с мягким шорохом вернув обратно.

После долгого молчания он снова заговорил:

— Теперь мы у реки.

Том открыл рот, собираясь спросить, откуда он знает, но Аболи опередил его.

— Я чувствую сырость и запах воды.

Не успел он это выговорить, как карета выехала из узкой улицы и кучер развернул лошадей на краю каменной пристани. Том осмотрелся. Поверхность реки затянул такой густой туман, что противоположный берег не был виден. Свет быстро убывал, и с темнотой возрождались зловещие ожидания.

— Это не причал, — сказал Том кучеру.

— Пройдите вон туда, — показал кнутом кучер. — Отсюда до причала не больше двухсот шагов.

— Если так близко, подвези нас, — сказал Том, охваченный растущими подозрениями.

— Узко, карета не пройдет, а объезжать по дороге долго. Пешком вы потратите не больше минуты.

Аболи коснулся руки Тома.

— Не противься. Если это ловушка, лучше защищаться на открытом месте.

Они выбрались на грязную площадку, и кучер с усмешкой сказал:

— У подлинного джентльмена нашлись бы шесть пенсов мне за труды.

— Я не джентльмен, а тебе это не стоило никаких трудов, — ответил Том. — В следующий раз лучше слушай приказы и вези нас верной дорогой.

Кучер сердито щелкнул кнутом, и карета с грохотом укатила. Они посмотрели, как ее задние фонари исчезают в боковом переулке, и Том глубоко вдохнул. Сильный запах реки, воздух влажный и холодный, зловоние отходов, которые сливают прямо в реку. Туман расходился и сходился, обманывая зрение.

Прямо перед ними проходил вдоль берега бечевник. Слева — обрыв в две или больше морских саженей к воде, справа — глухая кирпичная стена.

— Бери правую сторону, — произнес Аболи. — Я буду со стороны реки.

Том заметил, что Аболи переместил ножны на правое бедро: он поступил так, чтобы держать оружие в левой руке; иначе они мешали бы друг другу.

— Держись середины тропы.

Они шагнули на бечевник плечом к плечу, до подбородков укутанные плащами, но готовые мгновенно их отбросить, чтобы высвободить руку с оружием. Тишина и сгущающаяся тьма обступили их. Впереди в тумане брезжил слабый свет; его хватало, чтобы осветить край каменного причала. Они направились туда, и Том увидел, что свет исходит от единственного не замаскированного фонаря.

Подойдя еще ближе, Том при свете этого фонаря разглядел в тумане открытые ступеньки лестницы, ведущей к причалу.

— То самое место, — сказал он негромко, так, что только Аболи мог услышать. — Смотри, там лодка, а в ней лодочник.

Лодочник — высокая, темная фигура — стоял в начале причала. Глаза его скрывала широкополая шляпа, а поднятый воротник плаща прикрывал рот. Его лодка была привязана к одному из железных колец, вделанных в причал. Фонарь он поставил на верхнюю ступеньку, и свет отбрасывал на камень длинную тень. Том почувствовал смутные опасения.

— Мне это не нравится. Похоже на заранее подготовленную сцену с актерами, ждущими своего выхода. — Он говорил по-арабски, чтобы невидимые слушатели его не поняли. — Почему лодочник ждет? Он знал, что мы придем?

— Спокойней, Клиб, — предупредил Аболи. — Следи не за лодочником. Опасность не в нем. Есть другие.

Они шли к неподвижной фигуре, но смотрели по сторонам, пытаясь что-нибудь разглядеть в темноте. Неожиданно из мрака показалась другая фигура и встала у них на пути, сразу за пределами досягаемости шпаги. Человек отбросил капюшон, упавший ему на плечи, и обнажил сверкнувшие в тусклом свете густые золотистые пряди.

— Добрый вечер и хорошего настроения, прекрасные джентльмены.

Женский голос звучал хрипло, зазывно, но Том увидел отвратительные слои румян на щеках и густо накрашенный широкий рот, который в этом слабом свете казался синим, как у мертвеца.

— За шиллинг я покажу вам обоим райские врата.

Женщина заставила их остановиться на узкой дороге, где было очень тесно, качнула бедрами и улыбнулась Тому в ужасающей пародии на похоть.

— Сзади! — выдохнул Аболи по-арабски, и Том услышал легкие шаги по булыжникам мостовой.

— Я займусь им, а ты следи за шлюхой, — сказал Аболи прежде, чем Том смог обернуться. — Судя по голосу, у нее под юбкой яйца.

— Шесть пенсов за нас обоих, дорогая, — сказал Том и сделал шаг вперед, так, что мог достать шпагой. Он услышал, как повернулся Аболи, но не отрывал взгляда от шлюхи. Аболи сделал выпад против первого из двоих людей, надвигавшихся на них из темноты сзади. Выпад был таким стремительным, что противник не успел даже поднять оружие.

Острие вошло между ребрами и вышло с противоположной стороны, около почек. Человек вскрикнул.

Аболи использовал погруженный в тело клинок и силу своей левой руки, чтобы развернуть противника, как насаженную на багор рыбу, и бросить на того, что стоял за ним. Его оружие выскользнуло из живота, и нападающие отшатнулись, цепляясь друг за друга; раненый продолжал кричать, его дикий крик разносился в темноте, а сам он мешал напарнику использовать правую руку с оружием. Аболи поверх его плеча направил свой новый удар прямо в лицо второму.

Удар пришелся в рот; человек выронил саблю и обеими руками схватился за лицо. Между его пальцами хлынула кровь, черная и густая. Он отшатнулся и упал через край причала, со всплеском ударился о темную воду и сразу ушел на дно.

Другой противник опустился на колени, зажимая живот руками, потом повалился ничком. Аболи повернулся, чтобы помочь Тому, но опоздал.

У шлюхи под плащом была спрятана шпага, и когда женщина напала на Тома, парик слетел с нее, обнаружив стриженую голову и лицо с жесткими мужскими чертами. Том был готов к чему-то подобному и шагнул вперед, навстречу нападению. Убийца был захвачен врасплох: он не ожидал такой быстрой реакции и не оставил себе времени на защиту.

Том нанес удар высоко, под горло, где никакая кость не остановит лезвие, и перерезал дыхательное горло и крупную шейную жилу. Отскочив, он нанес второй удар, на дюйм ниже. На этот раз шпага нашла позвонок и перерубила его.

— Ты учишься, Клиб, — прошипел Аболи, когда шлюха упала, не дернувшись; ее юбки задрались, обнажив волосатые белые ноги. — Но это еще не все. Будут другие.

Эти другие появились из темных подъездов и теней, как бродячие псы, почуявшие падаль.

Том не стал считать, но их было много.

— Спина к спине, — приказал Аболи и взял оружие в правую, более сильную руку. Теперь узкое окончание тропы, которое должно было стать западней, превратилось для них в крепость.

Река защищала их с одного фланга, а темная, без окон стена трехэтажного здания — с другого.

Том догадывался, что в обоих концах тропы еще много нападающих. Но нападать они могут только по одному.

Следующий направившийся к Тому человек был вооружен длинным посохом с железным наконечником, и, когда он нацелил удар в голову Тома, сразу стало ясно, что он прекрасно владеет этим оружием. Том с благодарностью вспомнил долгие часы упражнений с Аболи во дворе Хай-Уэлда. Он нырнул под длинный, тяжелый посох, не рискуя сломать тонкий клинок Нептуновой шпаги о такое грубое оружие, но готов был к удару, когда оружие пойдет обратно, и знал, что удар будет нацелен ему в голову. Отступить он не мог, потому что прижимался к широкой спине Аболи. Посох шесть футов длиной не позволял дотянуться острием шпаги до противника. Разве только нападающий слишком вытянет посох… Острый железный конец устремился к голове Тома, как стрела из лука, но Том в последний миг отклонил голову, и острие пролетело мимо его щеки. Тогда Том левой рукой ухватился за дубовое древко и потянул на себя, так что противник оказался в пределах досягаемости шпаги. Том сделал выпад, отливающее синевой лезвие сверкнуло в воздухе и замерцало, как летняя молния.

Словно опасной бритвой, оно распороло горло прямо под челюстью, и воздух вырвался из перерезанной гортани со звуком, похожим на визг поросенка, которого оторвали от материнского соска.

Человек, обнаружившийся за ним, с ужасом смотрел, как умирающий, шатаясь, описывает круг. Его так захватило это зрелище, что он не успел отреагировать на следующий выпад Тома. Том опять нацелил удар высоко, в горло, но тот в последнее мгновение отклонился, и клинок попал в плечо. Оружие выпало из руки раненого и со звоном ударилось о булыжник. Человек сжал рану и закричал:

— О Господи, я убит!

Потом повернулся и налетел на того, кто был за ним. Образовался такой тесный клубок, что Том не мог выбрать четкую цель. Он трижды быстро и сильно ударил в этот клубок, и каждый его удар вызывал новый болезненный крик.

Один из нападавших попятился и перевалился через край причала; дико размахивая руками, он исчез из виду и с всплеском погрузился в воду, подняв столб пены. Остальные отступали, зажимая раны; их лица в тусклом свете казались грязно-серыми.

Том слышал звуки и за спиной: кто-то негромко стонал, кто-то всхлипывал от боли. Третий подпрыгивал и отталкивался от земли как лошадь со сломанной ногой. Том не смел оторвать взгляд от тех, кто по-прежнему стоял перед ним, но ему нужно было понять, по-прежнему ли Аболи прикрывает ему спину.

— Аболи, ты не ранен? — негромко спросил он.

— Это обезьяны, а не воины. Они осквернили мой клинок своей кровью.

— Не будь так привередлив, старый друг. Сколько еще осталось?

— Много, но, думаю, они потеряли аппетит, их уже не так манит то блюдо, которое мы подаем.

Перед Аболи, сразу за пределами досягаемости его оружия, стояло несколько человек. Аболи заметил их первые нерешительные шаги назад, внезапно запрокинул голову и издал такой крик, что даже Том вздрогнул.

Он, сам того не желая, оглянулся.

Рот Аболи превратился в огромную красную пещеру, татуированное лицо — в маску звериной жестокости. Его крик был воплем крупного самца гориллы, он оглушал и лишал возможности пользоваться другими органами чувств. Эхо этого крика еще гуляло над темной рекой, а противостоявшие Аболи люди уже бежали в темноту. Та же паника охватила и тех, кто стоял перед Томом: они повернулись и бросились наутек. Двое хромали и шатались от ран, но им удалось добраться до боковых улиц, и топот их бегущих ног постепенно затих в надвигающемся тумане.

— Думаю, ты вызвал стражу. — Том наклонился и вытер шпагу о платье мертвой шлюхи. — Она будет здесь с минуты на минуту.

— Тогда уходим, — согласился Аболи голосом, который казался мягким и успокаивающим после недавнего страшного крика.

Они переступили через тела и побежали к лестнице. Аболи начал спускаться к лодке, но Том повернулся и направился к лодочнику.

— Гинея за поездку! — пообещал он, приближаясь. Он был уже всего в десяти шагах, когда лодочник распахнул полы плаща и поднял пистолет, который прятал под одеждой. Том увидел, что пистолет двуствольный и два его дула подобны паре черных глазниц без глаз.

Он смотрел в эти черные глаза смерти, и время словно остановилось. Все приобрело оттенок нереальности, как во сне. Хотя зрение Тома и все прочие чувства обострились, его движения замедлились, будто он двигался сквозь густую липкую грязь.

Он видел, что оба курка пистолета взведены. Из-под широких полей шляпы поверх ствола на Тома смотрел единственный темный глаз, а бледный указательный палец, лежащий на спусковом крючке, неумолимо сгибался.

Том видел, как опустился ударник левого ствола и вспышку огня и искры, когда кремень ударил о сталь.

Он хотел броситься в сторону, но тело подчинялось слишком медленно.

Руку, державшую пистолет, высоко отбросило, грянул оглушительный выстрел. Облако порохового дыма повисло между ними. В то же мгновение Том ощутил тяжелый удар и отлетел назад. Он тяжело упал спиной на камни. «В меня попали», — удивленно подумал он, распростертый на верхней ступеньке. Грудь онемела. Том понимал, что это предвещает. «А если я убит?» — была его следующая мысль. Она привела его в ярость. Том взглянул на того, кто стрелял в него.

В правой руке Том все еще сжимал Нептунову шпагу и видел, как опускается ствол пистолета, устремляя на него ужасный пустой взгляд, как смертоносный василиск. «Если я убит, я не смогу пошевелить правой рукой».

Эта мысль возникла в его сознании и заставила направить все силы и всю решимость в правую руку.

К изумлению Тома, рука не утратила своей силы.

Она метнулась вперед, и шпага вылетела из нее, как стрела из самострела. Том смотрел, как клинок летит острием вперед, не вращаясь, летит в цель; в свете фонаря драгоценная инкрустация рассыпала золотые искры.

Лодочник стоял над Томом, его плащ распахнулся, обнажив грудь. Под плащом была только черная шелковая рубашка с кружевами у горла. Но, прежде чем второй ствол выстрелил, сталь пронзила мягкую ткань под поднятой рукой. Том видел, как сверкающий клинок на всю длину погрузился в бок лодочника.

Тот замер, застыл в смертельной спазме: клинок пробил ему сердце. Потом он повалился назад, длинные ноги в начищенных черных кожаных сапогах подогнулись. Он упал на спину и задергался в агонии. Но очень скоро перестал шевелиться.

Том приподнялся на локте и увидел, что Аболи бежит к нему по ступенькам.

— Клиб! Ты ранен?

— Не знаю. Я ничего не чувствую.

Аболи развел полы его плаща, разорвал рубашку. Стиснул плотную упругую молодую плоть, и Том воскликнул:

— Господи, осторожней! Если я еще не мертв, то от такого обращения скоро буду.

Аболи схватил фонарь, все еще горевший на верхней ступеньке, и полностью открыл задвижку. Луч фонаря он направил на обнаженную грудь Тома. Здесь была кровь, много крови.

— Справа внизу, — пробормотал он, — не в сердце, но, может быть, в легкие.

Он посветил в глаза Тому и увидел, что зрачки у того сокращаются.

— Отлично! Теперь покашляй.

Том послушался и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Крови нет, — сказал он, разглядывая незапачканную руку.

— Хвала всем твоим и моим богам, Клиб! — хмыкнул Аболи и уложил Тома на спину.

— Будет больно, — предупредил он. — Кричи, если хочешь, но я должен проследить ход пули.

Он нашел пулевое отверстие и, прежде чем Том подготовился, сунул в рану длинный палец. Том выгнул спину и закричал, как девственница, впервые познавшая мужчину.

— Пуля ударилась о ребро и отскочила, — сказал Аболи, извлекая окровавленный палец. — В грудь не вошла.

Он провел липкой от теплой крови рукой по боку Тома и нащупал под ребром твердый шарик.

— Пуля застряла между костью и кожей. Вырежем ее позже.

Он вдруг поднял татуированную голову, услышав из темного переулка властный голос:

— Именем короля — ни с места! Сдавайтесь, разбойники!

— Стража! — сказал Аболи. — Нельзя, чтобы они застали нас здесь, среди мертвецов. — Он поднял Тома на ноги. — Идем, я помогу тебе добраться до лодки.

— Отпусти! — рявкнул Том, пытаясь высвободиться. — Я должен забрать шпагу.

Согнувшись, оберегая раненый бок, Том заковылял туда, где навзничь лежал лодочник. Он поставил ногу на грудь мертвецу и вытащил длинный блестящий клинок. И уже собирался повернуться и спуститься по лестнице, как, повинуясь внезапному порыву, острием шпаги сбросил с головы покойника шляпу с широкими полями.

Он смотрел на смуглое красивое лицо, окруженное прядями нубийских черных волос, блестящих в свете фонаря. Рот расслаблен и утратил жестокую складку, а глаза, пустые и невидящие, смотрят в темное ночное небо.

— Билли! — прошептал Том. Он в ужасе смотрел в лицо мертвому брату, и только теперь его ноги подкосились. — Билли! Я убил тебя.

— Это не было убийство. — Большая рука Аболи легла на плечо Тома. — Но если нас здесь застанут, убийства не миновать.

И он потащил Тома вниз по лестнице.

Аболи усадил юношу в лодку и сел рядом.

Ударом сабли он перерезал канат, которым лодка была привязана к железному кольцу в причале, и схватил весла. Лодка, повинуясь сильным гребкам, прыгнула вперед.

— Стой! Сдавайтесь! — хрипло кричали с берега.

В тумане послышались шаги множество людей и голоса.

— Стойте, или я прикажу стрелять! Это королевская стража!

Аболи греб, крякая от усилий; клубы тумана окутывали лодку. Темные камни причала исчезли в кипящих серебристых облаках. Бухнул выстрел из бландербасса, послышался свист свинцовой пули. Пули градом посыпались на поверхность реки, и несколько ударили по деревянному борту лодки. Том лег на дно, оберегая раненый бок. Аболи продолжал грести, и лодка все дальше уходила по широкой реке.

Крики стражников быстро стихли позади, и Аболи перестал грести.

— Не надо на меня мочиться. Оставь своего черного питона в штанах, — взмолился Том в деланном ужасе перед знаменитым методом лечения ран, который использовал Аболи.

Аболи улыбнулся, отрывая полосу от рубашки.

— Ты не заслуживаешь такого удовольствия. Что за глупость — идти навстречу врагу, предлагая ему гинею!

Аболи изменил голос, подражая Тому.

— Гинея за поездку! — Он усмехнулся. — Он полностью выдал тебе на твою гинею. — Аболи свернул из полоски тампон и наложил его на рану. — Держи, — велел он Тому. — Нажимай сильней, чтобы остановить кровотечение! — И он снова взялся за весла. — Прилив нам на руку. До полуночи будем у Илпая.

Целый час они молчали, лодка скользила меж туманными берегами.

Аболи находил путь на темной реке, как днем. Наконец Том заговорил.

— Он был моим братом, Аболи.

— И твоим смертельным врагом.

— Но я поклялся у смертного одра отца…

— Один раз ты его пощадил. И все клятвы, данные твоему отцу, соблюдены.

— Я отвечу за его смерть в судный день.

— До тех пор еще далеко. — Аболи говорил в такт гребкам. — Подождем этого дня, и тогда я выступлю свидетелем, если твой бог согласится слушать показания язычника. Как твоя рана?

— Кровотечение остановилось, но рана болит.

— Это хорошо. Если рана не болит, ты мертв.

Они снова замолчали и молчали, пока Том не услышал, как часы на церкви на берегу пробили восемь. Он приподнялся, поморщившись от боли.

— Николас Чайлдс, должно быть, сообщил Билли, где нас найти, — негромко сказал он. — В середине нашего разговора он вдруг вышел из комнаты. И отсутствовал долго — достаточно, чтобы послать весточку Билли.

— Конечно. И отправил нас в карете не той дорогой, чтобы дать твоему брату с друзьями время подготовиться к встрече на причале, — согласился Аболи.

— Чайлдс покажет на нас как на убийц. Магистрат пошлет за нами бейлифов. У Чайлдса будет много свидетелей против нас. Стражники на причале, вероятно, видели наши лица. Мы кончим на виселице, если нас поймают.

Это было столь очевидно, что Аболи ничего не сказал.

— Чайлдс хочет получить «Ласточку». Вот почему он сообщил Билли, как нас найти. Я думал, эта свинья удовлетворилась нашей сделкой, но он захотел получить все: и груз, и корабль.

— Он жирный и жадный, — согласился Аболи.

— Чайлдс знает, куда послать бейлифов. Я сказал ему, что «Ласточка» стоит у Илпая.

— Ты не виноват. Ты ведь не знал, чего от него ждать.

Том поерзал, стараясь ослабить боль в ноющей ране.

— Билли был пэром Англии, важным человеком с влиятельными друзьями. Они сущие бульдоги. Не позволят нам уйти.

Аболи хмыкнул, не нарушая ритма гребли.

— Мы должны отплыть сегодня же, — решительно объявил Том. — Нельзя ждать до утра.

— Наконец ты увидел то, что и так было ясно, — сухо сказал Аболи.

Том снова опустился на дно лодки.

Теперь, когда решение было принято, ему стало легче. Он несколько раз задремывал, но неизменно просыпался от боли.

За час до полуночи он очнулся — ритм гребли изменился и, подняв голову, он увидел впереди в тумане стройные и прекрасные очертания «Ласточки». На мачте горел фонарь; за планширем показалась темная фигура вахтенного и резко окликнула:

— Кто там?

— «Ласточка»! — выкрикнул Том: таков традиционный ответ, когда на борт возвращается капитан. На борту шлюпа началась беготня. Едва лодка подошла к кораблю, протянулось множество рук, готовых поднять Тома на борт.

— Надо послать за врачом, — сказал Нед Тайлер, как только увидел кровь и узнал о присхождении и тяжести ранения Тома.

— Нет. За нами идет стража, — остановил его Том. — Отплываем через час. Уже начался отлив. Вместе с ним мы пойдем вниз по реке.

— Работа на нижней палубе еще не завершена, — предупредил Нед.

— Я знаю, — ответил Том. — Найдем на южном побережье безопасный порт и закончим. Плимут не годится: он слишком близко к дому. Там нас станут искать в первую очередь. Доктор Рейнольдс живет в Коувзе на острове Уайт. Это в стороне от главного острова. Там нас не станут сразу искать. Пошлем сообщение тем, кто захочет отправиться с нами, и закончим подготовку корабля, прежде чем отплыть к Доброй Надежде. — Он с трудом встал. — Где Люк Джервис?

— На берегу с женой и выводком, — ответил Нед.

— Пошлите за ним.

Люк пришел сразу, еще не вполне проснувшись. Том быстро объяснил ему, что произошло, как пришлось отдать груз Чайлдсу и как отчаянно необходимо отправиться вниз по течению немедленно.

— Я знаю, что должен вам вашу долю груза и призовой стоимости «Ласточки», я это обещал, но сейчас не могу заплатить. Я дам расписку. Возможно, я не вернусь в Англию, но пошлю вам деньги, как только они у меня появятся.

— Нет! — Слушая сжатый рассказ Тома, Люк окончательно проснулся. — Я не доверю вам такую большую сумму.

Голос его прозвучал резко. Том смотрел на Джервиса, не зная, что сказать, но на лице Люка неожиданно появилась хищная улыбка.

— Я должен отправиться с вами, присмотреть за своим долгом.

— Вы не понимаете, — грубо сказал Том. — Я отплываю в Африку.

— Мне всегда хотелось попробовать кокосовые орехи, — ответил Люк. — Дайте минутку, взять мешок. Не отдавайте концы, пока я не вернусь.

Том отказался идти в полуперестроенную капитанскую каюту, поэтому Аболи положил для него на палубе тюфяк, закрыв его брезентом от влажного тумана. Через десять минут к Тому подошел Нед.

— Корабль готов выйти в море, капитан, — доложил он.

— Где Люк Джервис? — спросил Том.

— Должен быть с минуту на минуту… — начал Нед, но замолчал: тишину ночи разорвал крик — женский, полный тревоги. Все испуганно вздрогнули и потянулись к оружию, и в это время на деревянном причале показались две темные фигуры, бегущие к «Ласточке».

— Это всего лишь Люк, — с облегчением сказал Уил Уилсон, — а за ним его хозяйка. Надо побыстрей убираться. А то всем несдобровать.

— Отдать концы! — крикнул Люк еще с середины причала. — За мной гонится дьяволица!

Отдали концы, и «Ласточка» начала медленно отходить от причала. Люк пробежал последние несколько ярдов; жена гналась за ним, гневно крича и размахивая длинной палкой. Люк перепрыгнул с причала на корабль.

— Люк Джервис, вернись! Ты не можешь бросить меня с выводком ублюдков, которых насовал мне в живот, и не оставить ни единой монеты и ни клочка одежды для них. Тебе не сбежать в Африку, чтобы спать там с черными шлюхами!

— Прощай, моя костлявая голубка.

Джервис встал на ноги. Теперь, когда его отделяло от берега двадцать футов воды, он осмелел и послал жене воздушный поцелуй.

— Увидимся через три года. Или через четыре. А может, и больше.

— Что станет со мной и моими невинными малютками? — взвыла она, внезапно переходя от бешенства к унынию. — Неужто в тебе нет ни капли жалости? — И она разразилась жалобными рыданиями.

— Продай «Ворон»! — крикнул ей Джервис. — Этого и тебе, и твоему выводку хватит на двадцать лет.

— Я не стану ждать твоего возвращения, Люк Джервис. — Ее тон снова изменился. — Есть много хороших мужчин, готовых занять место в моей постели.

— Все они очень храбрые люди. — Люк помахал над головой шапкой. — И достойны тебя больше, чем я, мой маленький цветочек!

Корабль остановили на реке Медина милей выше Коувза. Том приказал Неду закрасить французское название шлюпа, но не заменил его новым. Шлюп ничем не выделялся среди других небольших кораблей, стоявших на якоре. Экипаж предупредили о необходимости соблюдать осторожность, особенно — не болтать на берегу о том, откуда корабль и зачем и куда плывет.

Рейнольдс явился сразу, как получил записку Тома. Когда доктор вырезал пулю, Том лежал на решетке в своей новой каюте. Аболи держал Тома за руки, а Уил Уилсон — за ноги. Первый же надрез Рейнольдса обнажил мягкий свинцовый шар, и доктор вытащил его из распухшей, воспаленной плоти. В том месте, где пуля задела ребро, виднелась яркая металлическая полоска.

Затем, пока Том метался и истекал потом на решетке, врач проверил раневой канал, идущий вдоль грудной клетки.

— Есть! Весь пыж и кусок твоей рубашки впридачу.

Хирург гордо продемонстрировал дурно пахнущие трофеи, держа их пинцетом. Он показал их Тому, который лежал в поту, сжимая зубами деревянный брусок.

— Думаю, теперь рана быстро заживет. — Рейнольдс принюхался к гною и выделениям из раны. — Чисто, как добрый девонский сидр. Разложение еще не проникло в кровь. Однако я оставлю в ране перо, чтобы гной вытекал беспрепятственно. А через три дня приду и извлеку его.

Когда Рейнольдс извлек перо, он объявил, что проведенная им операция — шедевр хирургического искусства.

И осушил кувшин доброго сидра, предложенного Томом.

Под влиянием сидра он без протестов и размышлений принял предложенный ему Томом пост корабельного врача.

— В последний год я едва не умер от скуки. Ни приличная пулевая рана, ни удар саблей не озаряли моих дней. Ничего, кроме сопливых носов и ожогов, — признался он за вторым кувшином сидра, когда они сидели на открытой палубе у грот-мачты. — Мне часто снились теплые дни на Берегу Лихорадок.

Тут снизу донеслись тяжелые удары, и несколько минут спустя из люка показалась голова старшего плотника.

— Работа закончена, капитан. Можете плыть, куда душа пожелает.

Том нанял команду из трех местных плотников, чтобы закончить переоборудование «Ласточки». Выполняя требования Тома, они работали по сменам — весь день с утра до темноты и ночью при свете фонарей. Он заплатил им за отлично выполненную работу и распрощался с ними.

Тем временем он отправил Уила Уилсона и Неда Тайлера на пароме через Солент,[17] собрать тех моряков, которые уже согласились участвовать в плавании. Эти матросы дожидались вызова Тома в портах и рыбачьих деревушках от Плимута до Портсмута.

Том и мастер Уэлш поехали с Уилсоном и Тайлером в Саутгемптон. Они обходили купцов и торговцев, приобретая припасы, чтобы снабдить «Ласточку» на время долгого трудного пути, и товары на продажу. По опыту последнего плавания с отцом Том знал, какие товары пользуются особым спросом у черных африканских племен.

Он заказал и оплатил почти две тонны хлопчатобумажных тканей, две тысячи головок топоров, пять тонн медной проволоки, пятьсот ручных зеркал, тонну венецианских стеклянных бус, двадцать фунтов иголок, сотню дешевых мушкетов с пороховницами и мешочками с пулями и тонну разнообразных безделушек и дешевых украшений. Большая часть всего этого в течение недели была переправлена через Солент и благополучно убрана в трюмы.

Том оставил мастера Уэлша в Саутгемптоне завершить закупку товаров, а сам вернулся на корабль. Последние дни он нервничал в ожидании экипажа. Моряки собирались постепенно, поодиночке и небольшими компаниями, все с дорожными мешками через плечо.

Когда они поднимались на борт, он, здороваясь, называл каждого по имени и просил отметиться в списке экипажа. Это были лучшие моряки с «Серафима» и других кораблей флота. Том радовался каждому и каждому выдавал по серебряному шиллингу в честь возвращения на корабль и отправлял вниз отыскивать себе место и вешать гамак.

На барже, нанятой для доставки последних товаров из Саутгемптона через Солент к тому месту на Медине, где стояла «Ласточка», вернулся мастер Уэлш. Когда эти товары разместили, трюмы «Ласточки» заполнились и она низко осела в воде. Однако Нед Тайлер и Уил Уилсон еще не вернулись, приходилось их ждать. Часа не проходило, чтобы Том не поглядывал на берег, опасаясь появления бейлифов.

Он был уверен, что полицейские уже обыскивают порты на южном побережье. По его предположениям, начали они с Плимута и расходились оттуда, обшаривая каждый шлюп.

Рано или поздно они доберутся до острова Уайт, и расспросы приведут их к «Ласточке».

Были и иные причины для беспокойства. Осень была на исходе, скоро зима накроет сетью бурь морские пути, ведущие на юг, и задержит «Ласточку». Зато за эти дни его рана зажила. Том снова был энергичен и полон сил, и ему не терпелось отправиться в путь.

По ночам в крошечной каюте его преследовали мысли о братоубийстве, и он размышлял о своей вине. По Библии в потертом кожаном переплете он перечитывал историю Каина и Авеля и не находил утешения. Затем к концу второй недели вернулись Уил Уилсон и Нед Тайлер. И удивились тому, как тепло и радушно встретил их капитан.

— Джереми Комптон передумал, а Уилла Барнса и Джона Бердхема мы не могли найти, — виновато объяснил Нед.

— Не беда, Нед, — радостно заверил Том, и они принялись изучать корабельное расписание, распределяя обязанности. Нед — первый помощник, другие офицеры — Уил, Люк и Аболи; и экипаж из двадцати семи испытанных, закаленных моряков.

— Остался последний груз товаров на продажу — двести фунтов красных и зеленых венецианских бус, — сказал Том своим офицерам. — Если повезет, этот груз прибудет завтра. И со следующим отливом, как только товар будет размещен, мы отплывем.

* * *

Наступила последняя ночь перед отплытием. Когда солнце село в толстый слой серых туч, к Тому явилась депутация во главе с Люком Джервисом. Том сидел на носу и задумчиво смотрел на деревенские огни; он навсегда прощался с Англией, опечаленный неожиданным изгнанием, в котором ему предстояло провести остаток дней, и в то же время взбудораженный возможностью наконец начать поиски Дориана и вернуться в таинственные, заманчивые земли на далеком юге.

— Кое-кто из парней хочет выпить последнюю кружку эля в таверне и поцеловать хорошенькую христианскую девушку, прежде чем завтра мы отплывем. Вы разрешите на час отправиться на берег, капитан? — уважительно спросил Люк.

Том с минуту думал. Неразумно отпускать людей на берег: даже лучшие моряки, выпив, становятся буйными и ненадежными.

— Следующие три года им не попробовать доброго английского эля, — осторожно нажимал Люк.

«Он прав, — подумал Том, — и им трудно будет смириться с отказом».

Он видел освещенные окна таверны на берегу.

Матросы будут почти на расстоянии окрика.

Особого вреда в этом нет.

— Отправляйтесь с ними, мистер Джервис, и присмотрите, чтобы они вернулись не позже чем через час.

— А почему бы вам не пойти с нами, капитан? У вас на глазах они будут вести себя лучше, надерутся меньше и вернутся быстрей.

— Это лучше, чем сидеть и тревожиться о том, что может так и не произойти, Клиб, — негромко сказал Аболи со своего места у мачты. — Парни оценят, если ты угостишь их и выпьешь за успех плавания.

Том оставил за себя Неда; с ним осталось несколько человек, которые предпочли выпивке гамак. Все остальные переправились в шлюпках на берег.

В таверне шумно, здесь полно рыбаков, ловцов омаров и моряков с военных кораблей. В воздухе висел густой синий табачный дым. Том заказал своим людям по кружке эля, и они с Аболи сели у стойки, откуда были видны вся комната и вход. Джим Смайли и еще один или два матроса затеяли шумный разговор с тремя женщинами в дальнем углу и через несколько минут разбились на пары. И хотя начинался дождь, вышли в ночь.

— Далеко они не уйдут, — успокоил Аболи Тома. — Я велел им оставаться в пределах слышимости.

Том не успел и на дюйм понизить уровень содержимого своей кружки, а в двери вошли два незнакомых человека и остановились на пороге, отряхивая капли дождя со шляп и плащей.

— Они мне не нравятся, — тревожно сказал Том, отставляя кружку. Оба рослые крепкие парни с угрюмыми, малоподвижными лицами. — Они пришли не для того, чтобы пить и развратничать.

— Сиди тут, — сказал Аболи, вставая. — Я узнаю, что им нужно.

Он принялся незаметно пробираться через толпу пьющих, приближаясь к тому месту, где хозяйка и две служанки разливали эль по кружкам из двадцатигаллонного бочонка.

— Доброе утро, миссис, — сказал старший из незнакомцев. — Мне бы переброситься с вами словечком.

— Слова ничего не стоят, — ответила она, отбрасывая волосы с глаз. — Посмотрим на деньги в вашем кошельке, тогда можно будет и поговорить.

Человек бросил на стол монету, а Аболи тем временем подобрался совсем близко, чтобы слышать каждое слово, оставаясь незамеченным.

— Я ищу корабль, — сказал человек.

— Тогда вы пришли в нужное место. Поблизости много кораблей. Вон там «Спитхед» и весь проклятый флот. Выбирайте.

— Я ищу небольшой шлюп. — Человек обворожительно улыбнулся, но его взгляд оставался холодным и жестким. — Красивый маленький корабль, который называется «Хирондел». — Его французское произношение было убийственным. — Ну или «Ласточка».

Аболи не стал ждать ответа хозяйки. Он повернулся и пошел туда, где стояло большинство моряков со шлюпа, они смеялись и чокались.

Том следил за ним через полную дыма комнату. Аболи кивнул: недвусмысленный сигнал тревоги. Том встал и углубился в толпу, но не так явно, чтобы привлечь внимание; он подходил к своим людям, похлопывал их по плечу, шептал на ухо. Аболи делал то же самое, выпроваживая матросов на мелкий дождь.

— В чем дело? — спросил Люк.

— Бейлифы ищут нас, — ответил Аболи. — Где Джон Смайли и его приятели?

— Разгружаются в каком-нибудь красивом, маленьком розовом порту, скорее всего, — сказал Люк.

— Свистни им, — приказал Том. — Мы не станем ждать отлива.

Люк взял свисток из кости кита, висевший на шнурке у него на шее, и дважды резко свистнул. Почти немедленно из тени за таверной выбежал Джон Смайли. За ним, застегивая штаны и поправляя одежду, показались остальные.

— Назад на корабль, ребята, — сказал им Том, — или останетесь на берегу.

До причала, где привязаны шлюпки, не больше ста шагов, но не прошли они и половины, как сзади послышался громовой голос:

— Томас Кортни! Именем закона — остановитесь!

Том оглянулся и увидел, как из таверны выбежали два рослых человека и устремились за ними.

— У меня ордер на арест, подписанный главным судьей Англии! Вас обвиняют в кровавом убийстве лорда Кортни!

Этот крик заставил Тома прибавить ходу.

— Бегом к лодкам, парни!

Они подбежали к каменным ступеням, намного опередив бейлифов, но дальше начиналась узкая лестница, и двое рослых мужчин начали быстро их догонять.

Каждый достал из-под плаща шпагу. Тяжелые башмаки стучали по булыжникам.

— Стойте! Именем закона!

— Я их задержу, — сказал Аболи и повернулся лицом к преследователям. — Иди в шлюпку!

Но Том повернулся вместе с ним, и они плечом к плечу остановились у лестницы.

— Твоя рана. Ты еще не владеешь шпагой. Будешь ты слушаться или нет? — рявкнул Аболи.

— Только когда твои слова имеют смысл.

Том взял Нептунову шпагу в левую руку, и боль ударила его в бок.

— Я убью вас, если вы меня вынудите! — крикнул Том таким тоном, что преследователи остановились.

Теперь они неуверенно держались вне пределов досягаемости шпаги.

— Мы блюстители закона. Тронешь нас — будешь отвечать по всей строгости.

Но необычная пара, стоявшая перед ними: молодой человек с яростным лицом и кривым носом и татуированный черный гигант, — приводила их в замешательство.

— Я ведь убийца, чьи руки обагрены кровью. Еще одна смерть для меня — ничто. — Том мерзко рассмеялся. — А этот дикарь жрет людей сырыми. Особенно ему нравятся головы. Он высасывает мозг из костей.

Аболи сорвал шляпу с большой лысой головы и свирепо взглянул на бейлифов, изобразив на татуированном лице страшную гримасу. Бейлифы невольно отступили.

За спиной Том слышал, как последние из его людей садятся в шлюпки; заскрипели в уключинах весла.

— Идите на борт, капитан, — крикнул Люк Джервис.

— Отваливай! — ответил Том и прыгнул вперед, навстречу бейлифам. — Защищайтесь!

Он сделал выпад, чиркнув клинком в дюйме от глаз противника и заставив его отступить; шпага разрезала ткань плаща, но при этом не нанесла ни одной раны.

Бейлифы сразу поняли, что противник сильнее, и отступили перед объединенным натиском Тома и Аболи. Люк Джервис снова крикнул.

Том быстро оглянулся — шлюпка стояла у причала, гребцы держали весла наготове.

— Пора уходить, — сказал он Аболи по-арабски и сделал еще два стремительных выпада в лицо бейлифам; те в панике отступили. Тогда они с Аболи повернулись и побежали к причалу. Вместе прыгнули и оказались в воде, только плеснули плащи и легли на воду.

Как только они вынырнули, шлюпка устремилась к ним.

Том держал Нептунову шпагу в правой руке, а левой греб к шлюпке. Матросы вытащили его и Аболи из воды и сразу начали что было мочи грести туда, где стояла «Ласточка».

Когда они оказались в безопасности на борту, потребовалось всего несколько минут, чтобы поднять шлюпки и привязать их на палубе. Тем временем другие вахтенные поднимали якорь с илистого дна.

Бейлифы, должно быть, вызвали ялик. Он был на полдороге к гавани, когда на «Ласточке» подняли грот и поймали ночной ветер. Направляясь через узкий пролив к открытой воде Солента, они прошли совсем рядом с маленьким кораблем.

Один из бейлифов стоял на корме ялика и саблей указывал на Тома, стоящего на носу «Ласточки».

— Тебе не уйти! — крикнул он через увеличивающийся промежуток между кораблями. — У тебя кровь на руках, и мы отыщем тебя, где бы ты ни был!

Том, не отвечая, смотрел вперед.

Маленький ялик качался на поднятых «Ласточкой» волнах.

Ветер встретил их как любовник. Предвестник зимы, он дул с севера, холодный и быстрый, но недостаточно сильный, чтобы заставить брать рифы. Через неделю они миновали Уэсан.

Северный ветер пронес их по Бискайскому заливу, известному своими бурями и неспокойной водой; под этим ветром они прошли южнее Канарских островов и добрались до полосы штиля.

Они ожидали, что здесь ветер стихнет, станет переменчивым, но он устойчиво дул в прежнем направлении. Том отметил положение корабля на линии экватора в тысяче морских миль западнее массивного выступа Африканского континента.

— Новый курс юго-восток, мистер Тайлер. Круто к ветру.

Нед Тайлер коснулся лба.

— Есть круто к ветру, капитан!

Том взглянул на грот «Ласточки»: он был белый, тугой, как живот на последних месяцах беременности.

Потом он посмотрел на корму: по бурным водам Атлантического океана тянулся прямой след корабля.

— С таким ветром мы меньше чем через шестьдесят дней обогнем Кейп, а спустя еще тридцать дней бросим якорь в Занзибарском проливе.

Все опасения и дурные предчувствия он оставил за северным горизонтом и чувствовал себя сильным и неуязвимым.

На дау Мухаммада аль-Малика царил полный беспорядок.

Падение бруса, едва не убившее принца, привело к тому, что корабль беспомощно дрейфовал носом к ветру, палубы его накрывал свалившийся парус, а оснастка висела лохмотьями. Под сильными порывами муссона блоки раскачивались и ударялись о мачту и корпус, канаты натягивались и лопались, угрожая еще больше разрушить корабль.

Чтобы навести хоть какой-то порядок в этом разоре, необходимо было захватить конец главного фала. Этот тяжелый трос раскачивался на верхушке мачты. И достать его с палубы было невозможно.

Это значительно осложняло подъем треугольного паруса и возврат кораблю управляемости. Кому-то необходимо было подняться на мачту.

В отличие от корабля с квадратными парусами здесь не было других снастей и, следовательно, подняться на мачту было нелегко.

Дау со спущенным гротом тяжело раскачивалась на больших волнах. Капитан пытался с помощью руля направлять корабль в море, носом к волнам, но время от времени тяжелая волна ударяла дау в борт и едва не переворачивала ее. Мачта ходила из стороны в сторону, как гигантский маятник, и лишь усиливала дикие рывки дау. Корабль был в смертельной опасности.

Капитан не мог оставить руль, он выкрикивал приказы своим людям, а те старались держаться как можно дальше от него и не смотрели ему в глаза.

Все хорошо понимали, что нужно сделать, но никто не хотел лезть на мачту.

Дориан с жадным интересом следил за этой суматохой.

На палубе «Серафима» никогда не происходило ничего столь интересного, не было таких криков и дикой жестикуляции.

— Ахмед, сын большой коровы! — Фуад, капитан, выбрал новую жертву и дрожащим пальцем ткнул в верхушку мачты. — Если не послушаешься, я прикажу обернуть твой труп в свиную шкуру, прежде чем брошу его за борт.

Ахмед отвернулся и смотрел в море, как будто оглох.

Дориан наметанным глазом определил высоту подъема и удивился, чего все так испугались. Они с Томом танцевали хорнпайп на главной рее «Серафима», подбоченясь одной рукой, другой касаясь темени, а корабль под ними качали большие волны Кейпа под сильным юго-восточным ветром. А эта мачта втрое ниже грот-мачты «Серафима».

Он почти слышал насмешливый голос Тома: «Давай, Дорри. Покажи им, что ты умеешь. Я помогу».

Никто не смотрел на него — в эту отчаянную минуту о нем забыли. Даже принц растерял свою обычную уверенность и цеплялся за одну из стоек на юте, глядя на раскачивающуюся мачту.

Дориан выскользнул из длинного одеяния и бросил его на палубу.

Одежда лишь помешает ему. В чем мать родила, он подбежал к мачте и взлетел на нее, как мартышка, преследуемая леопардом.

Принц опомнился и закричал:

— Остановите ребенка! Он погибнет!

Дориан был далеко от протянутых рук тех, кто пытался выполнить приказ принца. Во время плавания на «Серафиме» его проворство невероятно развилось, а страх перед высотой исчез и, по его меркам, подъем был нетрудным. Он использовал качку корабля и колебания мачты, чтобы продвигаться вверх, цепляясь попеременно руками и коленями. Добравшись до верха мачты, он посмотрел вниз. Увидел запрокинутые, искаженные ужасом лица матросов и не удержался, поддался искушению подразнить их. Обхватив обеими ногами главную стойку мачты, он отпустил одну руку. Приставил большой палец к кончику носа и насмешливо пошевелил пальцами. И хотя экипаж никогда раньше не видел такого жеста, его смысл был совершенно ясен.

Обнаженное тело Дориана блестело на солнце, как белый перламутр, ягодицы были круглыми и розовыми. Он повертел ими для пущей оскорбительности.

Стон ужаса пронесся по палубе: Дориан полез выше. Все знали, что, если с ребенком что-нибудь случится, гнев принца будет ужасен и падет на их головы. Все снова застонали, когда Дориан поднял руку и перехватил болтающийся фал.

— Закрепите конец! — крикнул он, использовав английский морской термин, но капитан понял его приказ. Он уловил смысл и перевел слова Дориана на арабский. Три человека схватили болтающийся фал.

Как только они были готовы прервать падение Дориана, тот дважды обернул растрепавшийся, оборванный конец троса вокруг талии, потом пропустил его между ног.

— Остановите мое падение! — снова крикнул он, подождал нужного мгновения в раскачивании мачты, потом разжал пальцы и оттолкнулся. И полетел вниз под скрип фала в блоке.

Матросы, державшие конец фала, пропускали его через мозолистые кулаки постепенно, тормозя падение. Дориан уносился далеко над водой — он раскачивался, как маятник, и кричал от возбуждения, проносясь по воздуху.

Люди, державшие конец фала, умело, по-моряцки, рассчитали миг его приземления и позволили ему спускаться последние несколько морских саженей так постепенно, что его босые ноги коснулись палубы бесшумно. Все бросились к нему — убедиться, что он в безопасности, и закрепить конец фала, обмотанный вокруг его талии.

Как только через блок пропустили новый трос и снова подняли гик, дау повернула по ветру и с помощью треугольного паруса снова превратилась из беспомощно раскачивающейся скорлупки в морское существо, ловкое и быстрое.

Принц положил руку на плечо Дориана и осмотрел лица приближенных.

— Своей сообразительностью и проворстом этот ребенок спас мою жизнь и жизнь корабля, — сказал он. — Кто-нибудь из вас еще сомневается в том, что он рыжеволосое дитя из пророчества?

Он положил руку на блестящие кудри Дориана и по очереди, одному за другим, посмотрел приближенным в глаза. Никто не смог выдержать его взгляд.

Первым заговорил мулла.

— Это чудо святого Теймтейма! — воскликнул он. — Я провозглашаю Святое Слово! Это дитя из пророчества!

— Это пророчество! — подхватили все. — Да славится имя Господа!

По-прежнему держа руку на голове Дориана, принц отчетливо сказал:

— Да будет всем известно, что я признаю этого мальчика своим приемным сыном. Отныне он будет называться аль-Амхара ибн аль-Малик — Рыжий, сын аль-Малика.

Мулла улыбнулся хитрости своего господина. Признав мальчика сыном, тот подтвердил пророчество святого. Но должны быть выполнены и другие условия, прежде чем принц получит награду, обещанную старым святым. Несомненно, в свое время произойдет и это.

— Такова воля Аллаха! — воскликнул мулла.

И все хором подхватили:

— Аллах велик!

Впрочем, и без похвалы принца за недели, проведенные в море, Дориан сумел завоевать привязанность всех членов экипажа.

Всем было ясно, что появление мальчика стало добрым предзнаменованием, и каждый втайне надеялся, что обещанное в пророчестве коснется и его. Когда Дориан проходил по палубе, даже самые очерствевшие и злобные моряки улыбались и болтали с ним или притрагивались к его волосам, на удачу.

Кок специально для него готовил сласти и засахаренные фрукты, прочие матросы оспаривали друг у друга внимание мальчика и делали ему разные мелкие подарки. Один даже снял амулет, который носил на шнурке на шее, и надел на Дориана.

— Пусть он защитит тебя, — сказал матрос и сделал знак, отвращающий зло.

— Маленькая обезьянка с львиным сердцем, — ласково называл его Фуад, капитан, и после вечерней молитвы приглашал Дориана вместе посидеть у руля. Он показывал на путеводные звезды, встающие из моря, называл созвездия и рассказывал связанные с ними легенды.

Эти арабы были жителями пустынь и океана.

Всю жизнь они проводили под шатром небес, и звезды всегда сияли у них над головой. Они столетиями изучали их, и теперь капитан делился этими знаниями с Дорианом. Редкий дар предлагал он ребенку.

Дориан зачарованно слушал, и его поднятое лицо озарял небесный свет. Потом он в свою очередь сообщал капитану английские названия небесных тел, которые узнал от Аболи и Большого Дэниела. Другие матросы собирались вокруг и слушали легенды о Плеядах, об охотнике Орионе и о скорпионе, которые звонким мелодичным голосом рассказывал Дориан. Они любили звезды, и им нравились хорошие истории.

Теперь, получив возможность свободно бродить по кораблю, Дориан стал интересоваться так многим, что у него не оставалось времени жалеть себя. Он мог провести пол-утра, перевесившись через борт дау и наблюдая за стаей дельфинов, которые кувыркались в кильватерном следе, взмахивали хвостами и поглядывали на него умными глазами, проносясь туда-сюда под носом. Иногда один из дельфинов вдруг выпрыгивал из ослепительно голубой воды, так что оказывался вровень с Дорианом, и улыбался мальчику широким ртом. Дориан в ответ махал рукой и радостно смеялся. Арабы, оказавшиеся поблизости, прекращали работать и улыбались ему.

Но когда Дориана слишком увлекал разговор с другими матросами, Фуад говорил:

— Иди сюда, маленькая обезьянка с львиным сердцем, поведи мой корабль.

Дориан брался за руль, и глаза его сверкали, когда он направлял нос дау по ветру и чувствовал, как палуба дрожит под ногами, точно чистокровная лошадь, готовящаяся к прыжку.

Иногда принц, сидя по-турецки на шелковом ковре под навесом от солнца, прерывал беседу с приближенными и с легкой улыбкой на губах наблюдал за мальчиком.

Поскольку Дориан был еще ребенком и не был обрезан, Тахи могла в его присутствии ходить без чадры.

Это была очень ласковая женщина, в разводе с мужем, одним из конюхов принца. Тахи не могла родить ему сына, и поэтому он с ней развелся. Только милосердие и сочувствие принца спасли ее от учести побирушки на улицах и рынках Ламу.

Тахи, крупная, пухлая, круглая, с лоснящейся смуглой кожей, любила поесть, охотно смеялась и нрава была доброго. Верность и преданность принцу стали центром ее существования.

И вдруг Дориан стал сыном ее господина.

Как и всех на борту, Тахи поразили его прекрасные рыжие волосы, необычные светло-зеленые глаза и молочно-белая кожа. Когда Дориан солнечно улыбался, обрушивая на Тахи все свое очарование, та не могла сопротивляться. У нее не было своих детей, и весь ее материнский инстинкт обратился на Дориана. Вскоре она полюбила его всем сердцем.

Когда принц официально назначил ее няней Дориана, она плакала от благодарности. Однако Дориан вскоре обнаружил, что за ее простыми, почти тупыми чертами скрывается проницательный ум и острое политическое чутье.

Она понимала все течения власти и влияния при дворе принца и плавала по ним с редким мастерством. Она объяснила Дориану, кто в свите принца самый важный и влиятельный, в чем его сила и в чем слабости, а также как обращаться с каждым из этих людей. Она учила Дориана этикету двора и как вести себя в присутствии принца и его приближенных.

Единственным тяжелым временем для Дориана оставались ночи. В темноте его охватывали удручающие воспоминания о Томе и об отце.

Однажды ночью Тахи проснулась — со стороны маленького тюфяка в крошечной каюте, которую они делили, доносились приглушенные всхлипывания.

Сама одинокая, они чутьем поняла одиночество и тоску по дому маленького мальчика, оторванного от семьи, от всего знакомого и дорогого и брошенного в чуждый мир незнакомцев другой расы, веры и обычаев.

Она тихо встала, подошла к нему, легла рядом и заключила в теплые материнские объятия.

Вначале Дориан сопротивлялся и пытался оттолкнуть Тахи, но потом угомонился и тихо лежал в ее объятиях.

Она шептала ласковые слова, изливая всю накопившуюся в сердце любовь к сыну, которого ей не дано было родить. Постепенно тело Дориана расслабилось, он придвинулся к ней, пристроил голову между ее больших круглых грудей и наконец уснул. На следующую ночь он самым естественным образом подошел к ее тюфяку, и Тахи раскрыла объятия и притянула его к себе.

— Мое дитя, — шептала она, сама удивляясь глубине своего чувства. — Родной мой, мой красавец.

Дориан не помнил тепла рук своей матери, но испытывал глубокую потребность в нем. Тахи вскоре заполнила эту пустоту.

Дау все ближе подходила к порту назначения, и у принца Абд Мухаммада аль-Малика находилось время не только обсуждать государственные дела со своими приближенными, но и размышлять о пророчестве святого и незаметно, но проницательно и оценивающе наблюдать за мальчиком.

— Аль-Аллама, — обратился он к мулле, — какие откровения тебе были относительно этого ребенка?

Мулла прикрыл глаза, защищая мысли от проницательного взгляда хозяина.

— Он красив и привлекает людей, как мед пчел.

— Это очевидно, — с легкой досадой сказал принц. — Я спросил о другом.

— Кажется, у него есть признаки, описанные святым Теймтеймом, — осторожно продолжал мулла, — но пройдет немало лет, прежде чем мы сможем убедиться в этом.

— А до тех пор надлежит хорошо охранять его и воспитывать черты, необходимые для осуществления пророчества, — предположил аль-Малик.

— Мы сделаем все, что в нашей власти, великий принц.

— Твоя обязанность — наставить его на путь праведности и открыть мудрость пророка, чтобы мальчик мог сам прийти к вере и принять ислам.

— Он еще ребенок. Нельзя надеяться увидеть голову мужчины на таких молодых плечах.

— Всякое путешествие начинается с первого шага, — возразил принц. — Он уже владеет священным языком веры лучше некоторых моих родных детей и обнаружил некоторые познания в вопросах религии. Его уже учили. Твой священный долг — укреплять эти знания и со временем привести его в ислам. Только так может исполниться пророчество.

— Как прикажет господин.

Аль-Аллама жестом послушания коснулся губ и сердца.

— Я сделаю первый шаг на этом долгом пути сегодня же, — поклялся он, и принц одобрительно кивнул.

— Если такова будет воля Аллаха.

После полуденной молитвы, когда принц со своими наложницами удалился в каюту на корме, аль-Аллама отправился на поиски ребенка. Дориан был поглощен разговором с Фуадом. Капитан, показывая на птиц и клубки водорослей, которые указывают направление течения, учил его отыскивать острова. Течения он называл морскими реками и объяснял, как острова и очертания побережья влияют на эти могучие потоки, отклоняя и изгибая их и слегка меняя их оттенки голубого и зеленого.

Дориану нравились уроки навигации, которые давал ему Нед Тайлер. Самые приятные его воспоминания были связаны с тем, как они с Томом отмечали полуденное положение солнца или наносили на карту береговые ориентиры и делали об этом запись в судовом журнале. При этом Дориан смеялся и спорил со старшим братом.

Теперь Фуад знакомил его с особенностями новой части океана, называл морских птиц, морских животных и водоросли. Он показывал на маленьких птиц с белоснежным оперением, которые ныряли в воду и вились в кильватере корабля.

— Этих птиц не встретишь дальше чем в десяти лигах от берега. Следи за их полетом, и они приведут тебя к суше, — говорил Фуад.

В другой раз он подзывал Дориана к планширю и показывал за борт.

— Смотри, маленькая обезьянка! Морское чудовище, но ласковое, как не отнятый от матери барашек.

Они проходили так близко, что Дориан запрыгнул на планширь и посмотрел на пятнистую спину. Он видел, что это не кит, каких они сотнями встречали в южной Атлантике. Похоже на акулу, но длиной рыба почти с дау. В отличие от тигровой акулы и рыбы-молота, которых Дориан знал, эта двигалась в чистой воде лениво и бесстрашно. Дориан видел стаи мелких рыбок, выплывающих из ее пещерообразной пасти.

— Разве они не боятся, что их сожрут? — воскликнул он.

— Чудовище жрет только крошечные существа. Тех, что мельче рисового зернышка. — Фуаду нравилось рвение ученика. — Когда увидишь этих ласковых чудовищ, знай, что муссон готов из каскази перемениться на куси, с северо-западного на юго-восточный.

Аль-Аллама прервал их беседу и увел Дориана туда, где они могли поговорить наедине. Дориан, явно разочарованный, пошел за муллой неохотно.

— Однажды ты так ответил на мой вопрос, — напомнил ему аль-Аллама: — «Я такой же человек, как ты, но вдохновение открыло мне, что твой Бог — единственный Бог. Тот, кто желает встретиться с Господом, должен быть праведником».

— Да, святой человек.

Дориана не очень интересовал новый предмет. Он предпочел бы продолжить оживленное обсуждение с Фуадом. Но Тахи предупредила его, что мулла могуществен и в его власти защитить или наказать мальчика.

— Он слуга Бога и голос пророка. Обращайся с ним с большим уважением. Ради нас обоих, — сказала Тахи, и Дориан решил быть внимательным.

— Кто научил тебя этому? — спросил аль-Аллама.

— У меня был учитель. — Дориан, похоже, готов был расплакаться. — Когда я плавал с отцом. Его звали Уил, и он учил меня арабскому языку.

— Значит, этот человек учил тебя Корану, священной книге пророка?

— Мы обсуждали только несколько стихов. Стих из восемнадцатой суры — среди них.

— Ты веришь в Бога, аль-Амхара? — не отставал мулла.

— Да, конечно, — быстро ответил Дориан. — Я верю в вечного Бога, в его вечного Сына и в вечный Дух Святой.

В его памяти сразу возник ответ, который должен был дать Том на церемонии посвящения в рыцари.

Аль-Аллама постарался, чтобы его тревога и отвращение, вызванные таким кощунством, не отразились на его лице.

— Есть только один Бог, — торжественно сказал он, — и Мухаммад его истинный пророк.

Дориана это утверждение не заинтересовало, но ему нравилось спорить, особенно с теми, кто облечен властью.

— Откуда ты знаешь? — спросил он. — Откуда ты знаешь, что ты прав, а я нет?

Аль-Аллама не остался равнодушным этому вызову, и Дориан сел привольнее и позволил потоку религиозной риторики перекатываться через него, не мешая думать о другом.

Дориан хотел бы, чтобы на мачте корабля, как на «Серафиме», нашлось для него место — место высоко над морем, где он мог бы оставаться в одиночестве.

Однако на корабле с треугольным парусом такой возможности не было, и Дориану пришлось вместе с остальным экипажем смотреть с палубы, как Африка, загадочная, темная земельная масса, заполняет горизонт.

Он поморщился, учуяв в воздухе звериный запах этого континента. Пахло пылью, и пряностями, и мангровыми болотами. Чуждый запах вызывал легкое потрясение, но после соленого воздуха океана, который прочистил нос и обострил обоняние, этот запах манил и искушал.

Они подходили к суше. Стоя у руля рядом с Фуадом, Дориан впервые увидел остров Ламу. Фуад показывал главные ориентиры и кратко рассказывал историю этой жемчужины Оманского халифата.

— Мой народ торгует здесь со времен пророка и даже с более ранних времен, когда мы были неверными и не знали Великой Истины, — гордо объяснял он. — Здесь был важный порт, когда Занзибар еще оставался болотом, полным крокодилов.

Дау проходила пролив между островом и материком, и Фуад показал на темно-зеленые холмы над белым песчаным берегом.

— У принца на материке есть дворец, он живет там в сухой сезон, а в дожди переселяется на остров. — Он показал на белые здания, которые издали казались прибоем на коралловых рифах. — Ламу богаче Занзибара. Здесь здания прекраснее и величественнее. Султан Занзибара — подданный нашего принца и исправно платит ему дань.

У причала стояло много кораблей, и еще десятки приходили в порт или выходили в море. Тут были рыбачьи лодки, но были и большие, тяжело груженные торговые корабли и лихтеры, быстроходные работорговцы — доказательство процветания и важности этого порта.

На кораблях, мимо которых они проходили, дау принца узнавали по развевающемуся на мачте зеленому вымпелу и по внушительной фигуре Абд Мухаммада аль-Малика, который сидел на юте под навесом, окруженный свитой.

Все в знак уважения приспускали флаги и выкрикивали приветствия и благословения:

— Да будет с вами всегда любовь Аллаха и улыбка пророка!

На дау, стоявших в гавани на якоре, выстрелили из пушек и забили в барабаны. Выстрелы услыхали на берегу, и когда корабль с принцем и его свитой входил в гавань, все увидели на берегу и на причале большую толпу, собравшуюся приветствовать принца.

В крошечной каюте Тахи одела Дориана в чистое белое одеяние и покрыла его сверкающие волосы накидкой. Она обула его в кожаные сандалии, взяла за руку и вывела на палубу.

Фуад подвел дау к берегу. Вода быстро убывала — высота прилива здесь достигала двадцати футов. Корабль коснулся земли и осел, вода продолжала уходить из-под него. Толпа рабов подошла к застрявшему кораблю, чтобы перенести принца и других знатных господ на берег. Огромный черный человек в одной набедренной повязке взвалил принца себе на спину, и ожидающие опустились на колени и стали выкрикивать приветствия. Музыканты заиграли пронзительную воющую мелодию, которая оскорбляла слух Дориана. Трубы и дудки выли, барабаны гремели без намека на ритм.

Тахи хотела перенести Дориана на берег, но он увернулся и весело бросился в воду, вымокнув до подмышек. На берегу состоялась краткая приветственная церемония, потом аль-Малик сел на черного жеребца. Со спины лошади он быстро огляделся и поймал взгляд Тахи. Она стояла в толпе, держа Дориана за руку. Вместе с Дорианом она вышла вперед, и принц властно сказал:

— Ступай с аль-Амхаром в зенан. Куш отведет вам обоим жилище.

Дориан слишком заинтересовался лошадью принца, чтобы обратить внимание на эти слова, решившие его судьбу.

Лошадей он любил почти так же сильно, как корабли и море. Том научил его ездить верхом, как только Дориан научился хорошо ходить. Жеребец аль-Малика, великолепное животное, очень отличался от тех лошадей, которых Дориан знал в Хай-Уэлде. Он был меньше, более грациозен, с большими блестящими глазами и раздутыми ноздрями, с длинной спиной и сильными тонкими ногами. Дориан протянул руку и потрепал его по морде. Жеребец принюхался к его пальцам и мотнул головой.

— Красавец, — рассмеялся Дориан.

Принц сверху вниз взглянул на него, и легкая улыбка смягчила его красивые хищные черты. Мальчик — прирожденный моряк, к тому же любит лошадей, — такого он полностью одобряет.

— Хорошо заботьтесь о нем. И смотрите, чтобы не убежал, — приказал он Тахи и евнуху Кушу, который подошел по приказу принца.

Натянув узду, аль-Малик заставил жеребца поднять голову и поехал от порта по улице, устланной в честь его прибытия пальмовыми листьями. Музыканты и толпа двинулись следом; звуки музыки и приветствий начали удаляться к стенам крепости.

Куш собрал женщин, прислуживавших принцу, которые тоже сошли на берег с дау.

Это были две молодые девушки, стройные и грациозные под множеством слоев черной одежды. Руки и ноги их были прекрасно очерчены, выкрашены хной, пальцы украшены кольцами с драгоценными сапфирами и изумрудами. Женщины часто хихикали, что раздражало Дориана, а их служанки галдели, как стая скворцов. Дориан обрадовался, когда Куш всех их усадил в первую запряженную буйволами повозку.

Дориана Тахи отвела ко второй повозке. Буйволы были белые, с широко расставленными рогами и с массивным горбом за плечами, как у верблюдов, которых Дориан видел на рисунках в библиотеке Хай-Уэлда.

Он хотел бежать за повозкой, но Куш остановил его, положив на плечо пухлую руку. На каждом пальце евнуха были золотые кольца, и самоцветы, вправленные в эти кольца, ловили лучи яркого тропического солнца и слепили глаза.

— Поедешь рядом со мной, — сказал Куш высоким женским голосом. Дориан собрался возразить, но Тахи больно ущипнула его за руку. Дориан истолковал это как предупреждение: Куш влиятельный человек, и его нельзя сердить.

Процессия повозок оставила берег и, обогнув окраины порта, углубилась в сельскую местность.

По узкой пыльной дороге повозки катили в глубину зеленого острова мимо рощ колышущихся кокосовых пальм и лесов диких смоковниц.

На ветвях сидело множество ярких пестрых попугаев и диких зеленых голубей; птицы жадно поглощали спелые плоды. Дориан никогда еще не видел таких птиц. Он следил за их сверкающим красками полетом с удивленными восклицаниями. Куш внимательно разглядывал мальчика блестящими черными глазами, почти утонувшими в складках жира.

— Кто научил тебя, о франк, говорить на языке пророка? — неожиданно спросил он, и Дориан со вздохом дал ответ, который ему наскучило повторять.

— Ты мусульманин? Или правду говорят, что ты неверный?

— Я христианин, — гордо ответил Дориан.

Куш сморщил жирное лицо, как будто попробовал незрелую хурму.

— Тогда почему у тебя волосы того же цвета, что были у пророка? — спросил он. — Или это обман? Какого цвета у тебя волосы? Почему ты их скрываешь?

Дориан поправил накидку на голове. Постоянные вопросы о волосах раздражали его. Ведь вокруг столько интересного! Ему хотелось, чтобы толстяк оставил его в покое и позволил любоваться окружающим.

— Покажи волосы, — настаивал Куш и протянул руку к накидке.

Дориан попытался увернуться, но Тахи прикрикнула на него, и он позволил Кушу поднять ткань со своей головы. Куш изумленно смотрел на густые вьющиеся локоны, упавшие Дориану на плечи и сверкавшие на солнце, как огонь в высокой траве. Пассажиры, ехавшие в задней повозке, заохали, призывая Аллаха в свидетели такого чуда, и даже погонщики буйволов, шагавшие рядом с высокими колесами повозок, повернули головы и посмотрели на Дориана. Дориан торопливо прикрыл голову.

Милей дальше извилистая дорога вышла из леса, впереди показались высокие глухие стены зенана. Они были сложены из коралловых глыб и выбелены до ослепительности. Окон не было, единственным проемом оказались ворота из резного тика, украшенные сложным рисунком ягод и листьев (ислам строжайше запрещает изображать людей и животных).

При приближении маленького каравана ворота отворились, и повозки проследовали в закрытый, запретный мир зенана, в обитель женщин, их детей и охраняющих их евнухов. Ни один взрослый мужчина, кроме принца, не мог войти сюда; нарушителю грозила смерть.

У ворот встретить процессию повозок с буйволами собрались женщины и дети. Многие из них с самого детства не покидали этих стен. И любое развлечение приносило им радость. Они болтали друг с другом, возбужденно вскрикивали и разглядывали повозки, надеясь найти незнакомые лица.

— Вот он!

— Правда! Он франк!

— У него действительно рыжие волосы? Не может быть!

Здесь, в зенане, женщинам позволено ходить, не закрывая лица. Принц мог выбрать в своих владениях любую девушку, и большинство женщин были молоды и красивы. Цвет их кожи от лилово-черного через все оттенки корицы, золота и янтаря доходил до мягкого масляно-желтого. Дети плясали вокруг, захваченные общим возбуждением. Младенцы на руках у нянек вплетали свой рев в общий шум.

Женщины толпились, напирая друг на друга, чтобы лучше рассмотреть Дориана, который спрыгнул с повозки и вслед за Кушем двинулся по лабиринту дворов и закрытых садиков. Всюду были богатые мозаичные полы и сложные арки. Вделанные в стены морские раковины образовывали затейливые рисунки. Были здесь и водоемы с тростником и лотосом. Под водой плавали разноцветные рыбы, а над водой висели стрекозы и парили яркие зимородки.

Кое-кто из старших детей окружил Дориана, дразня его и распевая:

Маленький белый неверный!

С зелеными дьявольскими глазами!

Куш сделал вид, что сейчас ударит их своим длинным посохом, но он улыбался и не делал серьезных попыток разогнать сорванцов. Они быстро миновали самую роскошную и красивую часть зенана и оказались в более обветшалой части, позади главных зданий.

Очевидно было, что это настоящие трущобы. Сады неухоженные, стены грязные и не выкрашенные. Они миновали заброшенные развалины, заросшие тропической зеленью, и оказались у полуразрушенного здания. Куш провел своих подопечных к маленькой, но прочной двери и приказал войти. Они вошли в большую жилую комнату, темную и не очень чистую. Стены выпачканы сажей, пыльный пол усыпан пометом ящериц и крыс.

Куш закрыл за ними дверь и повернул в замке тяжелый ключ. Тахи через маленькую решетку в двери крикнула ему:

— Зачем ты нас запер? Мы не пленники. И не преступники.

— Могущественный принц Абд Мухаммад аль-Малик приказал не дать ребенку сбежать.

— Да куда же он сбежит!

Куш, не обращая внимания на ее протесты, ушел, уведя большинство за собой. Некоторое время кучка детей принца насмехалась над пленниками через решетку, но скоро это им наскучило, и они тоже убежали.

Когда все стихло, Дориан и Тахи принялись осматривать свое жилище. Кроме большой гостиной, здесь были спальни и небольшая кухня с открытым очагом. Рядом с ней комната для мытья с наклонным выложенным плиткой полом; наклон вел к отверстию для стока. А еще дальше уборная с накрытыми крышками бадьями.

Мебели почти не было: циновки из тростника и шерстяные ковры, чтобы сидеть. На кухне — чаны, кувшины с водой. Есть, конечно, придется пальцами, как принято у арабов. Свежая вода поступала из большой керамической цистерны для сбора дождевой воды.

Дориан посмотрел на отверстие в крыше кухни, куда уходил дым.

— Я могу легко вылезти отсюда, — похвастал он.

— Если ты это сделаешь, Куш побьет тебя своим посохом, — сказала Тахи, — так что даже и не думай. Помоги мне очистить этот свинарник.

Пока они подметали полы метлами из пальмовых листьев, а потом отскребали эти полы морскими раковинами, Тахи объясняла Дориану порядки зенана.

После развода Тахи, нянька детей принца, жила в зенане и отлично разбиралась в жизни этого закрытого сообщества. Все последующие дни она делилась в Дорианом своими знаниями.

Принцу Абд Мухаммаду аль-Малику шел четвертый десяток. Его старший брат, калиф, опасаясь своего преемника, не разрешал принцу жениться до двадцати лет. Поэтому старший сын принца был лишь чуть старше Дориана. Его звали Заян аль-Дин и, как и Дориан, он еще не достиг половой зрелости и жил с матерью в зенане.

— Запомни его имя, — наставляла Тахи. — Как старший сын принца, он очень важен.

Потом она перечислила остальных сыновей принца от разных жен и наложниц, но их было столько, что Дориан и не пытался запомнить. Девочек Тахи даже не упомянула — они никакого значения не имеют.

Шли недели; казалось, принц забыл о рыжеволосом мальчике-рабе. Дориан и Тахи ничего не знали о том, что происходит за стенами зенана. Каждый день под птичьим взглядом Куша рабыни приносили им их порцию риса, мяса и свежей рыбы и выносили мусор из кухни и бадьи из отхожего места. В остальном Тахи и Дориан были предоставлены самим себе.

В главном покое их дома забранные решеткой окна выходили в сад. Чтобы развеять скуку, Дориан и Тахи много времени проводили у них, рассматривая со своего наблюдательного пункта проходящих обитателей зенана.

Тахи удалось показать Дориану Заяна аль-Дина. Это был рослый толстый мальчишка, выше всех своих братьев и сестер. Фигура у него была нескладная, кожа желтоватая, рот капризный, губы вечно надуты. А вокруг глаз темные круги, как синяки.

— Заян любит сласти, — объяснила Тахи.

Под коленями и на сгибе локтей у мальчика синевато-серые пятна. И ходит он косолапо, расставив ноги, чтобы бедра не терлись друг о друга, раздражая кожу.

Когда бы Дориан его ни увидел, Заяна окружали с десяток братьев и сестер. Однажды утром он видел, как эта свора гнала по лужайкам маленького мальчика и прижала к наружной стене зенана. Мальчика подтащили к Заяну, который не утруждал себя погоней, но подошел вперевалку, когда все было кончено. Тахи тоже смотрела и сказала Дориану, что мальчик — сын одной из младших наложниц принца и поэтому законная добыча старшего сына первой жены.

Дориан, который по своим отношениям с Уильямом все знал о правах первенца, посочувствовал мальчику, глядя, как Заян крутит тому уши, заставляя опуститься на колени. Мальчик плакал от страха.

— В наказание за то, что ты сделал, будешт моей лошадью, — громко сказал Заян и заставил мальчика опуститься на четвереньки.

Потом он всей тяжестью плюхнулся на спину ребенку. У него в руке был хлыст, сделанный из пальмовой ветки, с которой сорвали листья.

— Скачи, лошадь! — приказал он и стегнул мальчика по заду. Ветка, гибкая и хлесткая, издала при ударе громкий звук, и мальчик вскрикнул от неожиданности и боли. Он на четвереньках двинулся вперед, а Заян подскакивал на его спине.

Остальные дети с насмешками и криками двинулись следом, подгоняя «лошадь»; некоторые побежали к ближайшим кустам за ветками. Один из них задрал одеяние мальчика и обнажил его коричневый зад в красных полосках. Они дважды прогнали малыша по всей лужайке.

Когда жертва наконец свалилась под тяжестью Заяна и лежала в жесткой траве, все лицо мальчика было залито слезами. Колени он стер до крови.

Заян небрежно пнул его и увел детей; немного погодя мальчик с трудом встал и хромая ушел.

— Ах, разбойник, — в ярости сказал Дориан. Он не мог вспомнить арабское слово и воспользовался английским. Тахи пожала плечами.

— Коран говорит, что сильные должны защищать слабых, — снова перешел Дориан на арабский.

Тахи посоветовала:

— Не говори этого Заяну аль-Дину. Ему это не понравится.

— Я бы сам на нем проехался, — сердито сказал Дориан, — и посмотрел бы, придется ли ему это по вкусу.

Тахи сделала жест, отвращающий зло.

— Даже не думай. Держись подальше от Заяна аль-Дина, — предупредила она. — Он очень мстителен. И уже ненавидит тебя за милость, оказанную принцем. Он может причинить нам много зла. Даже Куш боится его, потому что однажды Заян станет правителем.

* * *

В последующие дни Тахи продолжала объяснять Дориану иерархию гарема. По воле пророка принцу позволено иметь четырех жен. Однако он всегда может развестись и снова жениться, а ограничивать себя в числе наложниц вовсе не должен. Жены, с которыми он развелся, но которые родили ему детей, по-прежнему жили в зенане.

За этими стенами собралось почти пятьдесят женщин. Пятьдесят красивых, скучающих, раздражительных женщин, которым нечем было заполнить длинные дни, кроме интриг, вражды и ревнивых замыслов. Это было сложное сообщество, изобилующее бесчисленными подводными течениями и затаенными угрозами.

Всем этим правил Куш, его милость или немилость определяли счастье и благополучие обитателей зенана. Следующими по значимости были четыре законные жены — по старшинству.

Затем шла очередная любимица принца, но обычно это бывала совсем еще девочка, только становящаяся женщиной, и ее звезда скоро заходила. Еще ниже стояли прежние жены и, наконец, наложницы, ссорящиеся, дерущиеся и интригующие, чтобы подняться в этой пирамиде повыше.

— Важно, чтобы ты понимал все это, аль-Амхара. Важно для нас обоих. Я всего лишь бедная старая нянька. Я мало что могу сделать, чтобы защититься, и никто меня не хватится.

— Ты собираешься уйти? — с тревогой спросил Дориан. За короткое время, проведенное вместе, он полюбил Тахи, и расставание с ней испугало его. — Я буду скучать без тебя.

— Я никуда не уйду, малыш, — быстро заверила она, — но и здесь, в зенане, умирают, особенно те незначительные люди, которые не нравятся тем, кто выше их.

— Не волнуйся. Я тебя защищу, — решительно сказал Дориан и обнял ее.

— Под твоей защитой я чувствую себя в безопасности, — она не позволила себе улыбнуться, — но мы не знаем, каково твое положение. Кажется, принц к тебе милостив, но пока уверенности нет. Почему он позволил Кушу закрыть нас, как животных, в клетке? Почему не посылает за тобой? Может, он о тебе забыл?

Она вздохнула и тоже обняла его.

— Может, он не знает, как обращается с нами Куш? — предположил Дориан.

— Может быть, — согласилась она. — Поэтому нужно ждать. И быть осторожными, аль-Амхара, очень осторожными.

* * *

Время шло, и волнение, вызванное их прибытием, улеглось. Никто больше не глазел на них через решетку; детям под предводительством Заяна аль-Дина наскучило выкрикивать оскорбления под окнами, и они находили более интересные занятия. С каждым днем заключение все сильнее раздражало Дориана.

Когда он слышал крики и радостный смех других детей, играющих в саду, или их шаги во дворе за пределами его скромного жилища, он бросался к окнам, чтобы посмотреть. Но это только усугубляло его одиночество и ощущение отъединенности. Дориан чувствовал себя узником, точно как в камере на острове, где аль-Ауф посадил его на цепь.

Однажды утром, когда жемчужный свет нового дня начал просачиваться сквозь высокие окна, он голый лежал на тюфяке и грыз жесткий стебель сахарного тростника. Услышав чье-то пение в саду, он замер. Голос был милый, девичий, хотя слова все время повторялись и не имели никакого смысла — какая-то детская песенка о плодах инжира и голодной обезьянке.

Дориан лежал, слушая, вытягивая сладкий сок и выплевывая жесткие волокна.

Неожиданно послышалось визгливое бормотание обезьяны, которое ни с чем не спутаешь. Певица смолкла и серебристо рассмеялась. Эти звуки заинтриговали Дориана, он встал и подошел к окну. Выглянув в сад, он увидел маленькую девочку, одиноко сидящую на берегу водоема с лотосом. Она сидела спиной к нему, ее волосы свисали темным, почти непроницаемо черным покрывалом с серебристыми нитями в густых прядях. Дориан никогда такого не видел и был очарован.

На девочке было зеленое платье-рубашка с вышивкой — оно оставляло обнаженными коричневые руки — и мешковатые белые хлопчатобумажные штаны.

Ноги она подобрала под себя, и Дориан увидел, что ее маленькие ступни выкрашены яркой рыжей хной. Девочка держала в руке засахаренный инжир, а перед ней в траве на задних лапах стояла маленькая обезьянка и приплясывала. Всякий раз как девочка делала знак рукой, обезьянка начинала болтать и делала круг. Девочка радостно смеялась. Наконец она протянула сласть и позвала:

— Иди ко мне, Шайтанка!

Обезьянка прыгнула ей на плечо и взяла из ее пальцев плод. Сунула в защечный мешок и принялась тонкими черными пальцами рыться в волосах девочки, как будто искала блох. Девочка погладила ее пушистый белый живот и снова запела.

Неожиданно обезьянка подняла голову и увидела в окне Дориана.

Она завизжала, соскочила с плеча девочки и метнулась вверх по стене.

Уцепившись за подоконник, она просунула руку сквозь оконную решетку ладонью вверх, как нищий попрошайка, и попыталась выклянчить у Дориана стебель сахарного тростника.

Дориан рассмеялся, а обезьянка оскалила зубы, закивала головой и попробовала вырвать стебель из его руки, что-то бормоча и строя гримасы.

Девочка повернулась и посмотрела наверх.

— Заставь ее делать фокусы, — сказала она. — Ничего не давай, пока не сделает.

Дориан увидел, что и у нее забавная обезьянья мордочка и огромные глаза цвета девонского меда, когда на болотах цветет вереск.

— Сделай рукой вот так.

Она показала, и по ее знаку обезьянка перекувырнулась обратно.

— Заставь ее сделать так три раза. — Девочка хлопнула ладонями. — Шайтанка должна сделать так три раза.

После третьего сальто Дориан отдал обезьянке стебель. Обезьянка схватила его, на четвереньках пробежала по лужайке, задрав хвост, и взлетела высоко на ветки большого тамаринда. Там она села и принялась жевать; сладкий сок капал с ее губ.

— Я знаю, кто ты, — серьезно сказала девочка, глядя на Дориана огромными глазами.

— Кто же я?

— Ты аль-Амхара, неверный.

До сих пор Дориану было все равно, как его называют, но сейчас это ему не понравилось.

— Мое настоящее имя Дориан, но ты можешь звать меня Дорри. Как мой брат.

— Доули. — Она попробовала произнести это, но не могла справиться с «р». — Странное имя, но пусть я буду называть тебя Доули.

— А тебя как зовут? — спросил он.

— Ясмини, — ответила она. — Это значит цветок жасмина.

Она встала и подошла поближе, серьезно глядя на него.

— У тебя действительно рыжие волосы. Я думала, меня обманывают. — Она склонила голову набок. — Очень красиво. Вот бы потрогать.

— Не получится, — коротко ответил он, но она не обиделась.

— Мне тебя очень жалко, — сказала она.

— Почему?

Он растерялся.

— Потому что Заян говорит, что ты неверный, ты не будешь обрезан и не сможешь попасть в райский сад.

— У нас есть свой рай, — высокомерно сказал Дориан.

Обсуждение таких проблем его слегка тревожило.

— А где он? — спросила Ясмини, и они пустились в долгое оживленное обсуждение двух раев.

— Наш рай называется Джаннат, — сказала она. — Аллах сказал: «Я приготовил для своих праведных слуг то, чего не видели ничьи глаза и не слышали ничьи уши, то, чего не может себе представить ум человека».

Дориан молча обдумал это и не смог найти достойный ответ, поэтому заговорил о том, что лучше знал.

— У моего отца в Англии пятьдесят лошадей. А сколько у твоего отца?

После этого Ясмини приходила каждое утро и приносила с собой Шайтанку.

Она сидела под окном Дориана с обезьянкой на плече и с горящими глазами слушала, как Дориан пытался объяснить ей, что такое лед и как падает с неба снег, почему у англичан всего одна жена и почему у некоторых волосы цвета золотых браслетов на ее лодыжках или рыжие, как у него, как девушки завивают волосы нагретым железом, а мужчины бреют головы и надевают парики, рассказывал о цвете и покрое женских платьев и объяснял, почему английские дамы не носят штаны, как Ясмини, а ходят под юбками голые.

— Это невежество, — решительно объявила она. — А правда ли, что, как говорит Заян, вы едите мясо свиней?

— У жареной свинины хрустящая корочка, — ответил Дориан, чтобы потрясти ее. — Она хрустит на зубах.

Она еще шире распахнула глаза и притворилась, что ее вырвет.

— Отвратительно. Неудивительно, что ты не попадешь с нами в рай.

— Мы не моемся по пять раз в день, как вы. Иногда мы не моемся всю зиму. Слишком холодно, — сказал он с удовольствием.

— Тогда вы должны вонять, как свиньи, которых едите.

Она ничего не знала о внешнем мире, но была настоящим знатоком дел зенана. Она рассказала, что ее мать — одна из разведенных жен принца, но у нее есть два брата, и поэтому они по-прежнему в милости.

— Если бы родилась только я, все было бы по-другому, потому что я всего-навсего девочка, а мой отец не любит дочерей.

Она сказала это деловито, как нечто само собой разумеющееся, без тени жалости к себе.

— Зато моя мать королевской крови. Она племянница Великого Могола, а значит, я внучатая племянница самого императора, — гордо сказала она.

— Значит, ты принцесса?

— Да, но только малая, не очень значительная. — Ее откровенность обезоруживала. — Видел серебряные прядки в моих волосах?

Она повернулась, чтобы он рассмотрел получше.

— У моей мамы тоже есть такие, и у деда тоже. Это знак высокого происхождения.

Когда она объясняла отношения с другими детьми, Дориан слушал ее внимательнее, чем Тахи.

— Заян аль-Дин мой сводный брат, но я его не люблю. Он толстый и вредный.

Она задумчиво посмотрела на Дориана.

— Правда, что отец усыновил тебя?

— Да, правда.

— Тогда ты тоже мой брат. Думаю, ты мне нравишься больше Заяна, хотя и ешь мясо свиньи. А я тебе нравлюсь, аль-Амхара? Заян говорит, я похожа на Шайтанку.

И она погладила сидящую на ее плече обезьянку.

— Ты тоже думаешь, что я похожа на обезьянку?

— По-моему, ты очень красивая, — галантно ответил Дориан, и, когда Ясмини улыбнулась, понял, что это чистая правда.

— Мама говорит, что мой отец, принц, уехал в Маскат на встречу с моим дядей, калифом.

— Когда он вернется? — быстро спросил Дориан. Возможно, именно поэтому про них с Тахи забыли: принца здесь нет, некому защитить их. — Он скоро вернется?

— Мама говорит, что он может уехать надолго, на год или больше.

Ясмини склонила голову к плечу и стала разглядывать Дориана.

— Если ты правда мой брат, может, отец, когда вернется, возьмет тебя с собой на прогулки верхом и на соколиную охоту. Я бы хотела быть мальчиком и поехать с вами, — она встала с края водоема с лотосами. — Сейчас мне пора. Куш не должен видеть меня здесь. Он всем запретил разговаривать с тобой. И, если увидит меня, побьет.

— Приходи завтра, — сказал Дориан, стараясь, чтобы это не звучало как мольба.

— Может, приду, — ответила она через плечо и побежала по лужайке, а Шайтанка прыгала у ее ног.

Когда Ясмини ушла, Дориан смотрел на небо, следил за полетом чаек над головой, прислушивался к шуму прибоя и отчаянно думал о бегстве. Он представлял себе, как выбирается через отверстие в крыше кухни, перелезает через наружную стену зенана и находит на берегу маленькую лодку. «Но куда я в ней поплыву? — спрашивал он себя, и фантазия съеживалась и умирала. — Придется ждать Тома». И он старался смириться с неизбежным.

* * *

Утром пришел Куш, загремел ключами и закричал резким писклявым голосом:

— Тахи, приготовь мальчика: он поедет к святому мулле.

Он принес с собой чистую одежду.

— Я приду за тобой после утренней молитвы. Будь готов, или я изобью тебя до крови.

За воротами ждала повозка, запряженная буйволами, и Дориан почти вне себя от возбуждения и радости оттого, что ему позволили выйти из тюрьмы, забрался в нее. Тахи с ним не поедет, но ей позволили в его отсутствие сидеть на солнышке в саду.

Куш сел рядом с Дорианом в передней части повозки, улыбаясь и оглаживая его.

— Одежда тебе очень идет. Она лучшего качества. Видишь вышивку на воротнике? Это шелк! У самого принца Абд Мухаммада аль-Малика такая же. Я выбрал нарочно для тебя. Видишь — я тебя балую.

Чем ближе они подъезжали к дворцу, тем возбужденнее и миролюбивее становился Куш.

— Возьми засахаренное печенье с корицей. Мое любимое! Тебе оно тоже понравится. Я хочу, чтобы ты был доволен, аль-Амхара.

Когда впереди показались белые стены крепости, указания Куша стали более определенными.

— Если аль-Аллама, да будет благословенно его святое имя, спросит, как я обращался с тобой, ты должен сказать, что я был тебе как отец. Что тебе давали лучшую пищу, самую свежую рыбу и лучшие фрукты с нашей кухни.

— И что ты закрыл меня в вонючей каморке, как преступника? — невинно спросил Дориан.

— Это неправда. Возможно, я слишком пекся о твоей безопасности, но и только.

Хотя Куш улыбался, его глаза были холодны, как у кобры.

— Не пытайся напакостить мне, маленький неверный. Со мной лучше дружить, чем враждовать. Спроси об этом старую корову Тахи. Она скажет.

Они выбрались из повозки во внутреннем дворе крепости. Куш взял Дориана за руку и провел по лабиринту здания. Поднявшись по нескольким лестницам, они наконец оказались на высокой террасе над гаванью, откуда был виден Африканский материк на другой стороне канала.

Дориан с интересом осмотрелся. Приятно было снова увидеть море и почувствовать на лице соленое дыхание муссона: оно прояснило голову, затуманенную застоявшимися запахами зенана. Он сразу увидел муллу и почтительно поклонился, прикоснувшись к сердцу и губам.

Аль-Аллама поздоровался с ним и сказал:

— Да сохранит Аллах твою улыбку, малыш.

Рядом с муллой под сооруженным из стволов бамбука навесом от солнца сидел, поджав под себя ноги, еще один человек. Он пил из маленькой чашки густой черный кофе, рядом стоял высокий стеклянный кальян.

— Салям алейкум, отец, — почтительно сказал Дориан. Человек повернулся и посмотрел на него. Сердце Дориана дрогнуло и лицо озарилось радостью, когда он узнал его. Он бросился к этому человеку и обнял.

— Бен-Абрам! — Дориан вцепился в старого врача. — Я думал, что никогда больше не увижу тебя. Я думал, ты на острове с аль-Ауфом.

Старик мягко высвободился из его объятий и пригладил взлохмаченную бороду. Не следовало показывать окружающим силу их с мальчиком взаимных чувств.

— Дай-ка я погляжу на тебя.

Он отстранил Дориана на длину вытянутой руки и стал разглядывать. Выражение его лица изменилось.

— Ты бледен. Что с тобой случилось, дитя мое?

Он обернулся и посмотрел на Куша, который беспокойно переминался на террасе.

— Тебе было поручено заботиться о мальчике. Что ты с ним сделал, евнух?

За пределами зенана Куш был всего лишь рабом, к тому же оскопленным. Бен-Абрам не пытался скрыть свое презрение.

— Призываю в свидетели Аллаха и всех его святых. — Голос Куша дрожал, по подбородку тек пот. — Я заботился о мальчике. Его хорошо кормили и баловали, как подлинного сына нашего господина.

Бен-Абрам взглянул на Дориана, зная, что получит правдивый ответ.

— С первого дня он запер меня в грязной каморке. Кормил отбросами и не разрешал разговаривать ни с кем, кроме моей няньки.

Бен-Абрам холодно взглянул на Куша, и евнух упал на колени.

— Таковы были приказы принца, почтенный. Принц приказал не дать ребенку сбежать.

— Принц заплатил за этого мальчика лакх рупий. И официально объявил его своим приемным сыном, — ответил Бен-Абрам с угрозой в голосе. — Когда его высочество вернется из Маската, я лично расскажу ему, как ты заботился о его сыне.

— Я только выполнял свой долг, милостивый господин, — взвыл Куш.

— Я знаю, как ты выполняешь долг по отношению к детям и женщинам, порученным тебе, евнух.

Бен-Абрам многозначительно помолчал.

— Иногда мой долг — наказывать тех, кто не повинуется приказам принца.

— Я припоминаю девушку по имени Фатима, — задумчиво сказал Бен-Абрам.

— Она была гулящая девка, — оправдывался Куш.

— Ей было шестнадцать, и она была влюблена, — возразил Бен-Абрам.

— К ней через стену зенана перебиралось похотливое животное.

— Молодой военачальник из гвардии принца, — поправил Бен-Абрам.

— Это был мой долг, господин. Я не хотел убивать ее. Мне только нужно было преподать урок остальным.

Бен-Абрам поднял руку, отвергая дальнейшие оправдания и возражения.

— Выслушай меня, евнух, и поверь всему, что я тебе скажу. Если с мальчиком что-нибудь случится… нет, если ты вздумаешь обращаться с ним без величайшей заботы, я сам позабочусь, чтобы ты кричал громче маленькой Фатимы.

Аль-Аллама внимательно слушал этот разговор. Теперь он заговорил.

— Я подтверждаю все приказы Бен-Абрама. Ребенку и его няньке подлежит отвести приличную квартиру, их следует хорошо кормить. Ты не должен запирать его или налагать ненужные ограничения. Он должен обладать такой же свободой, как все остальные сыновья принца. Он каждый день будет приходить ко мне для обучения, и я буду подробно расспрашивать его о том, как с ним обращаются. А теперь уйди с глаз моих. — Он взмахом руки отослал Куша. — Жди мальчика внизу. Отведешь его, когда он освободится.

Уходя, Куш бросил на Дориана полный злобы взгляд.

Бен-Абрам повернулся к Дориану.

— Я должен многое рассказать тебе. Ты слышал о бое на острове после твоего отъезда?

— Нет! Нет! Я об этом ничего не знаю. Расскажи, отец. Расскажи все.

— Не все новости хорошие, — предупредил Бен-Абрам и негромко заговорил. Дориан внимательно слушал. Когда Бен-Абрам рассказывал о нападении на крепость Флор-де-ла-Мар и о том, как его брат собственными руками убил аль-Ауфа, Дориан возбужденно и гордо вскрикивал.

— Аль-Ауф — зверь. Я так горжусь Томом. Хотел бы я быть там и видеть все это.

Но он заплакал, услышав о ранении отца и о том, что отец потерял обе ноги.

— Он умер, отец? Пожалуйста, скажи, что он жив.

— По правде говоря, малыш, я и сам не знаю. Он был жив, когда твой брат позволил мне покинуть остров. Думаю, твой брат собирался отвезти его в Англию.

— В Англию? — Дориан был в смятении. — Это ужасно далеко. Он может не вернуться. Том бросил меня?

Слезы выступили у него на глазах. И он позволил им течь по щекам.

Бен-Абрам взял его за руки и обнаружил, что мальчик дрожит, словно в лихорадке.

— Твой брат хороший человек, человек чести. Он отнесся ко мне с большой добротой.

— Но если он вернулся в Англию…

Дориан замолчал и с трудом глотнул.

— Он забудет обо мне. Я больше никогда его не увижу.

— Тогда такова будет воля Всевышнего. Между тем ты сын принца и должен быть внимателен к его пожеланиям.

Бен-Абрам встал.

— Ты должен слушаться святого аль-Алламу: он вернулся из Маската раньше принца, а ты по приказу его высочества должен подчиняться указаниям муллы.

Пока в самые жаркие часы дня мулла наставлял мальчика в вопросах веры, Бен-Абрам пил бесчисленное множество чашечек кофе, курил кальян и ждал. Раз или два он вставлял замечания или задавал вопросы, но по большей части слушал молча. Его незаметное присутствие успокаивало Дориана.

Пальмы на берегу под крепостью уже отбрасывали на солнце длинные тени, когда Бен-Абрам испросил благословения муллы и отвел Дориана туда, где с повозкой ждал Куш, чтобы отвезти его назад в зендан.

Когда между ними и евнухом оставалось такое расстояние, что тот не мог их услышать, Бен-Абрам остановился и негромко заговорил:

— Мы будем видеться так часто, как я смогу, — пообещал он, — когда ты будешь приходить на уроки к мулле. — Он заговорил еще тише, шепотом. — Твой брат проявил ко мне большую доброту. Если бы не он, меня бы тоже продали в рабство. Поэтому я пообещал передать тебе его послание. Но в присутствии муллы я не мог. Слушать должен только ты.

— Какое послание? Пожалуйста, скажи, отец.

— Твой брат просил передать тебе, что всегда будет верен клятве. Ты помнишь ее?

— Он поклялся вернуться за мной, — прошептал Дориан. — Страшной клятвой.

— Да, малыш. Он повторил для меня это свое обещание. Он вернется за тобой. Я не должен был говорить тебе это. Это противоречит интересам моего господина, но я не мог лишить тебя утешения — слов брата.

— Я знал, что он не забудет клятву. — Дориан коснулся рукава старика. — Спасибо, что сказал.

Угрозы Бен-Абрама и аль-Алламы произвели глубочайшее впечатление на Куша. На другой день Дориан и Тахи переселились в просторные покои в лучшей части зенана. Теперь у них был собственный дворик с фонтаном пресной воды. Куш прислал в помощь Тахи рабыню — хлопотать на кухне и для тяжелой работы, например, для смены бадей в уборной.

Он также прислал Дориану свежую одежду, а Тахи получила разрешение каждый день встречать повозки, которые привозили продукты и припасы. Она теперь могла сама выбирать свежее мясо и рыбу. Но главное, в течение дня Дориану разрешили свободно бегать по всему зенану. Однако, как Дориан ни жаловался, Куш не разрешал ему оставлять пределы зенана и навещать муллу в крепости одному.

Но и это изменилось, когда Дориан пожаловался Бен-Абраму. После этого Дориану разрешили уходить в порт и в центральную часть острова, хотя один из стражников следовал за ним и ни на миг не выпускал его из виду.

Обретя свободу, Дориан снова задумался о побеге с острова.

Но его планы были скорее фантазией, чем серьезным намерением.

Когда он стал часто бывать на пляже, куда приходили с уловом рыбацкие лодки, и попробовал подружиться с рыбаками, то понял, что Куш предусмотрел это. Должно быть, он предупредил рыбаков, чтобы они не разговаривали с неверным. А так как за ним непрерывно следовал стражник, у Дориана не было ни малейшего шанса украсть лодку или получить помощь от местных рыбаков или моряков. И Дориан смирился с тщетностью своих надежд на бегство. Он стал чаще и охотнее стараться завязать дружбу с солдатами в крепости, с конюхами в конюшнях принца и его сокольничими.

Ясмини радостно встретила его освобождение из заключения, и, поняв, что Куш не возражает, тотчас стала тенью Дориана. Конечно, ей не разрешалось выходить за пределы зенана, но она всюду ходила за Дорианом по садам и часто посещала покои, где жили Дориан и Тахи.

От ее смеха и болтовни, смешивающихся с бормотанием Шайтанки, в мрачных комнатах светлело. Тахи стала учить Ясмини готовить на открытом огне. Этого Ясмини никогда раньше не пробовала; она с большим удовольствием принялась за новое дело и представляла свои произведения Дориану.

— Я сделала это только для тебя, Доули, — пищала она. — Тебе нравится, правда?

И она тревожно следила за каждым его глотком.

— Вкусно? Нравится?

Когда Дориан уходил из зенана на пляж, в гавань или крепость, Ясмини тосковала. Она ни на шаг не отходила от Тахи, дожидаясь возвращения Дориана, а когда он возвращался, ее обезьянье личико освещалось радостью и она бежала ему навстречу.

Иногда ее поклонение становилось столь навязчивым, что Дориан уходил из зенана, просто чтобы избавиться от нее. Он забирался в конюшни и часами кормил, поил и чистил великолепных лошадей принца, чтобы ему разрешили сесть верхом на одну из них. Он вспомнил советы отца и старших братьев, слышанные в Хай-Уэлде. Прохладными вечерами конюхи играли в пулу — это персидское слово означает мяч; игру любили императоры-Моголы, а от них ее переняли жители Омана. Мяч вырезали из корня бамбука и били по нему клюшками из того же материала. Когда главный конюх лучше узнал Дориана, он разрешил ему участвовать в тренировках с молодыми игроками. Дориану нравилось ощущать под собой потную спину коня, когда тот мчится по полю и расталкивает других в схватке за мяч. Вскоре его воинственная напористость и мастерство заставили старых опытных конюхов одобрительно качать головами.

— Если Аллах позволит, он станет достойным всадником.

Другим любимым убежищем Дориана стали клетки, в которых держали соколов принца. Рядом со свирепыми, но прекрасными птицами Дориан становился тих и внимателен, и вскоре сокольничие приметили этот интерес и начали учить мальчика своему делу и его премудростям. Он узнал их красочный особый язык и иногда по их приглашению уезжал с ними на край мангровых болот на севере острова, пускать соколов.

Иногда ему удавалось ускользнуть от стражника, и он отправлялся исследовать берега острова, находил пещеры и одинокие пляжи, где мог сбросить одежду, нырнуть в воду и плыть к рифам, доводя себя до предельной усталости.

Потом возвращался и лежал на песке, глядя на юг и воображая на горизонте топсели корабля Тома.

Возвращаясь в зенан, он знал, что Ясмини ждет его, и приносил с собой небольшой подарок, чтобы смягчить чувство вины. Иногда это было перо линяющего сокола или браслет, сплетенный из конского волоса, или морская раковина, прихваченная с рифа. Из таких раковин он делал для нее ожерелья.

— Я бы тоже хотела пойти, — с завистью говорила Ясмини. — Мне понравилось бы плавать с тобой или смотреть, как ты ездишь верхом.

— Да ведь ты понимаешь, что тебе нельзя, — обрывал Дориан. Он начинал понимать, какая жизнь ждет ее все будущие годы. Она никогда не сможет покинуть зенан без чадры и сопровождения мамки.

Вероятно, он ее единственный друг противоположного пола не из числа кровных родственников, какого ей вообще приведется встретить. Но и эта дружба скоро кончится: оба стояли на пороге юности. Едва она созреет, ее выдадут замуж. Тахи рассказала Дориану, что о браке договорились, когда Ясмини было всего четыре года.

— Ее отдадут замуж за двоюродного брата, в земли Великих Моголов за океаном, чтобы связать два царских дома.

Тахи видела, какие чувства вызывает у Дориана мысль о том, что его маленькую подругу отдадут мужчине, которого она никогда не видела, в землю, в которой никогда не была.

— Она моя сестра. Я не хочу, чтобы она уезжала, — порывисто выпалил Дориан и сам удивился тому, какую ответственность за нее чувствует.

— Тебе это неважно, — резко ответила Тахи, скрывая сочувствие. — Через год ты станешь мужчиной. Куш следит за этим. Он не забудет. И тебя сразу и навсегда изгонят из зенана. Но даже оставаясь здесь, после этого дня ты никогда не увидел бы лицо Ясмини. Возможно, даже хорошо, что ваша дружба окончится так же чисто, как удар ножа, который ознаменует твое превращение в мужчину.

Упоминание о ноже встревожило Дориана. Он слышал, как другие мальчики обсуждают обряд обрезания и грубо шутят на эту тему, но не подозревал, что ему самому придется через это пройти. А теперь Тахи грубо напомнила ему об этом.

— Я не мусульманин, — возразил он. — Со мной не могут так поступить.

— Но ты никогда не найдешь жену, если сохранишь этот кусок кожи, — предупредила Тахи.

— Мне не нужна жена, и я не хочу, чтобы от меня отрезали кусок.

Страх перед ножом обостряло чувство вины перед Ясмини за их принудительную разлуку.

— Что она будет делать, когда я не смогу о ней заботиться? — тревожился Дориан. — Она всего лишь ребенок.

Однажды днем, сразу после полуденной молитвы, Дориан вернулся из блужданий по острову. Его волосы еще были влажными и жесткими от морской воды. Тахи, сидевшая перед открытым очагом, подняла голову, когда он вошел. Со страдальческим выражением он отвечал на ее расспросы, где был и что делал, сообщая только то, что ей, по его мнению, следовало знать. Потом небрежно огляделся.

— Где Ясмини? — спросил он так, словно это его ничуть не интересовало.

— До молитвы была здесь, а потом пошла к Бату, у него новый любимец. Кажется, зеленый попугай.

Дориан наклонился через плечо няньки и схватил с углей перед ней один из горячих круглых хлебцев. Тахи шлепнула его по руке.

— Это на обед. Положи назад немедленно.

— Пусть пророк раскроет перед тобой врата рая, о милосердная Тахи!

Дориан со смехом побежал в сады, на ходу отламывая куски лепешки и заталкивая их в рот. У него был подарок для Ясмини — большая витая раковина с блестящим перламутровым нутром. Он знал, где найти Ясмини. В восточном конце сада стоит полуразрушенный мавзолей, построенный столетия назад в память одного из исламских святых.

На стене мавзолея была табличка с надписью, и Дориан старательно расшифровал вязь букв:

«Абд Алла Мухаммад Али, умер в год пророка 120».

Мавзолей представлял собой высокий купол с бронзовым полумесяцем на вершине; купол позеленел от времени. Под ним открытая терраса для молитв выходила в сторону Каабы в Мекке.

На одном краю террасы — открытая цистерна для сбора дождевой воды, чтобы верующие могли совершить обряд вудуг, ритуальное омовение перед молитвой. Теперь цистерной не пользовались, а по вечерам она привлекала стаи диких птиц.

Ясмини и ее подруги из числа сводных сестер любили играть на этой террасе. Здесь они сплетничали, болтали, смеялись, затевали фантастические игры, наряжали своих ручных животных в детскую одежду и нянчили их, изображали хозяйственные заботы и «варили» еду для воображаемых семей.

Дориан добрался до подножия лестницы, ведущей к террасе, когда крик наверху заставил его остановиться. Он узнал голос Ясмини, и его поразила боль, звучавшая в этом голосе. Он бросился вперед и, подгоняемый ужасными криками, все более истошными, взлетел наверх.

Шайтанка, зеленая мартышка, сидела на верху купола старого мавзолея. Когда ей надоедало изображать дитя человека и кутаться в одежду, она убегала в это свое любимое место, где Ясмини не могла ее достать.

Теперь она сонно почесывалась под мышками, прикрыв голубыми веками большие карие глаза. Каждые несколько минут она покачивалась и едва не падала со своего насеста, но просыпалась, мигала и смотрела на сад внизу.

Неожиданно она учуяла нечто такое, что заставило ее проснуться: печенье с корицей. Во всем свете не было ничего, что Шайтанка любила бы больше. Она встала во весь рост, используя длинный хвост, чтобы удерживать равновесие на закругленной поверхности купола, и жадно осмотрелась.

Сквозь кусты по тропе прошли два мальчика. Даже издали Шайтанка видела, как движутся их челюсти; более крупный мальчик нес закрытое серебряное блюдо. Шайтанке не нужны были глаза, чтобы понять, что на этом блюде. Она негромко, алчно зацокала, скользнула по куполу вниз и свесилась с ветки дерева, крона которого нависала над террасой.

Скрытый за густой листвой, Дориан наблюдал, как два мальчика сели в укромном уголке сада и поставили между собой серебряное блюдо. Заян аль-Дин поднял крышку, и Шайтанка напрягла хвост и закатила глаза, увидев груду желтых лепешек. Она разрывалась между жадностью и страхом. Обезьянка слишком хорошо знала Заяна аль-Дина. Под глазом у нее остался шрам от удара камнем: Заян отлично стрелял из пращи. С другой стороны, лепешки с пылу с жару, еще не остыли, и их аромат оказался непреодолимым искушением.

Шайтанка спустилась с дерева, стараясь, чтобы ствол был между нею и мальчиками. Добравшись до земли, она выглянула из-за ствола. Убедившись, что на нее не смотрят, она выскочила из-за ствола и метнулась по лужайке. Из глубины куста она снова посмотрела. Надула щеки и наморщила нос. Здесь запах корицы стал гораздо сильнее.

Обезьянка видела, как Заян взял лепешку и откусил от пышного желтого наслаждения.

Вторым мальчиком был аль-Малик Абубакер, один из многочисленных сводных братьев Заяна аль-Дина. Он встал, небрежно направился к казуарине — дереву, росшему у внешней стены, и показал на его ветви.

— Там гнездо ястреба, — крикнул он Заяну. Тот встал и вперевалку направился к нему. Запрокинув головы, они стояли спиной к блюду и разговаривали о гнезде вверху.

— Может, это сокол-сапсан, — с надеждой сказал Заян аль-Дин. — Когда птенцы оперятся, мы сможем их забрать.

Шайтанка набралась храбрости. Она выскочила из куста и серой молнией преодолела открытое пространство. Добралась до блюда и набрала в обе лапы липкого печенья.

Она принялась набивать печеньем защечные мешки, так что те раздулись и едва не лопались. Половина печенья все равно оставалась на блюде, и обезьянка попробовала взять его в лапы, но не сумела; она выронила те, что держала, и начала снова.

— Обезьяна! — закричал Заян, и Шайтанка поняла, что обнаружена. Торопясь убежать, она опрокинула блюдо и бросилась назад, к спасительному дереву. Шайтанка бежала, оставляя за собой след из крошек.

Поднявшись по стволу до первой ветки, Шайтанка нагнула голову и оглянулась. Мальчики были совсем близко. Они гневно кричали:

— Шайтан!

— Дьявольская обезьяна!

— Свинья!

Шайтанка поднялась на вершину и села в развилке.

Здесь она почувствовала себя в безопасности и начала жевать остатки печенья, которые пережили бегство и подъем на дерево.

Внизу Заян открыл сумку и достал пращу. Он размотал кожаные ремни и растянул их между расставленными руками, потом выбрал круглый камешек и вложил в гнездо на конце двойного ремня. Обошел вокруг ствола так, чтобы хорошо видна была Шайтанка.

Обезьянка наклонила голову, выпучила глаза и скорчила гримасу, стремясь испугать мальчика.

— Я тебя проучу — закаешься красть мое печенье, — пообещал Заян и начал вращать оружие перед броском. Праща описывала круги над его головой, набирая скорость, ремни засвистели в воздухе; затем в точно рассчитанный момент Заян выпустил камень. Камень летел со свистом, он приближался так быстро, что Шайтанка не могла увернуться. Снаряд попал обезьянке в левую лапу ниже локтя. Послышался хруст сломанной кости.

Шайтанка закричала и высоко подпрыгнула, сломанная лапа повисла. Падая, обезьянка пыталась ухватиться за ветку, но лапа не слушалась, а схватиться второй лапой она не успела и сделала это только на полпути к земле.

Мальчики кричали и возбужденно приплясывали.

— Ты в нее попал, Заян! — восторженно кричал Абубакер.

— Я убью тебя, вор, шайтан!

Заян вкладывал в гнездо пращи второй камень. Шайтанка, цепляясь одной лапой, начала снова подниматься на дерево. Добравшись до длинной ветви, которая протянулась над террасой, она завизжала от боли.

Заян выпустил второй камень. Тот просвистел в воздухе и попал в ветку прямо под грудью Шайтанки. Обезьянка подскочила и побежала к концу ветки; сломанная лапа свисала и раскачивалась. Она знала, где сможет найти защиту. Ясмини услышала ее крики и, не зная, в чем их причина, тревожно звала обезьянку:

— Шайтанка! Что с тобой, маленькая? Иди к маме.

Шайтанка с ветки прыгнула на руки к Ясмини, вопя от боли и ужаса.

— Пойдем! — крикнул Заян Абубакеру. — Найди хорошую палку! Мы ее прикончим!

У подножия лестницы садовники оставили груду бамбуковых стеблей. Мальчики схватили по палке и побежали вверх по лестнице.

Первым, пыхтя и смеясь, до террасы добрался Заян. Он остановился перед Ясмини, державшей на руках обезьянку.

— Не подходи! — закричала она. — Оставь нас в покое, Заян аль-Дин.

На мгновение Заяна смутила ярость девочки, но подошел Абубакер и подтолкнул Заяна:

— Подумаешь, Ясмини. Она еще ребенок. Я подержу ее. А ты хватай обезьяну.

Ясмини отступала перед ними, прижимая пришедшую в ужас обезьянку к груди, а мальчишки угрожающе шли за ней, размахивая бамбуковыми палками и подталкивая друг друга.

— Шайтан украл мое печенье. Я его убью.

— Раньше я убью тебя, — кричала в ответ Ясмини, но демонстрация храбрости ей не удавалась, и на ее глазах выступили слезы. Она отступила к цистерне для дождевой воды и в отчаянии стояла там, не имея возможности отступать дальше. Сводные сестры бросили ее и разбежались при первом признаке угрозы со стороны старшего брата. Ясмини осталась одна.

Губы ее дрожали, но она пыталась говорить уверенно.

— Оставьте нас в покое. Я скажу аль-Амхаре. Он накажет вас за то, как вы обошлись с Шайтанкой.

Заян усмехнулся.

— Скажешь аль-Амхаре? Как ты меня испугала! Аль-Амхара — неверный, жрущий свинину!

Они прижали девочку к цистерне. Неожиданно Абабукер прыгнул вперед и схватил Ясмини за шею.

— Хватай обезьяну! — крикнул он, и Заян поймал Шайтанку за заднюю лапу.

Втроем они боролись и возились над испуганным животным. Ясмини, отчаянно вцепившись в Шайтанку, плакала и кричала. Абубакер по одному разгибал ее пальцы, пока ее рука совсем не разжалась. Заян торжествующе выхватил у нее обезьянку.

— Отдай, — взмолилась Ясмини. — Не делай ей больно!

Заян держал Шайтанку за загривок.

— Попробуй отобрать раньше, чем я убью эту грязную тварь.

Неожиданно Шайтанка извернулась в его руке и впилась зубами в запястье. Заян закричал от неожиданности и боли, поднял Шайтанку над головой и швырнул в цистерну. Обезьянка исчезла под водой, потом вынырнула и поплыла к краю. Заян поднял окровавленное запястье и посмотрел на него. Его желтоватое лицо исказилось от ярости.

— Она меня укусила! Видишь — кровь!

Он подбежал к краю цистерны и бамбуковой палкой стал топить обезьянку. Как только Шайтанка выныривала, он толкал ее под воду, воя от садистского наслаждения.

— Посмотрим, хорошо ли она плавает.

Ясмини вырвалась из рук Абубакера и подскочила к Заяну сзади. Она с криком заколотила его по голове и плечам. Заян продолжал вопить и веселиться, не обращая внимания на нападение. Он топил Шайтанку, погружал ее в воду всякий раз, как голова зверька показывалась на поверхности.

Шайтанка быстро слабела, она наглоталась воды, шерсть ее промокла и облепила голову. У нее не осталось ни сил, ни воздуха в легких, чтобы кричать, но Ясмини кричала все громче и резче.

— Оставь! Я тебя ненавижу! Оставь мою малышку!

Дориан бегом одолел последние несколько ступенек и остановился на краю террасы. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять смысл открывшейся картины. Он панически боялся найти Ясмини тяжело раненной, умирающей, но его страх уступил место холодной ярости, когда он увидел, что два больших мальчика делают с Ясмини и Шайтанкой. И он набросился на них.

Абубакер заметил его появление и повернулся к нему лицом. Он поднял палку, намереваясь ударить Дориана по голове, но тот нырнул под удар и плечом толкнул противника в грудь, отбросив его.

Абубакер ударился о стену террасы и выронил бамбук. Потом повернулся, побежал к лестнице и исчез на ней.

Единственной заботой Дориана было добраться до Заяна и спасти Ясмини.

Он побежал к нему, и Заян повернулся навстречу, но Ясмини, оседлавшая его спину, мешала, и поэтому он неловко взмахнул бамбуком. Дориан остановил удар и обеими руками перехватил палку. Оба тянули за палку и двигались по кругу.

— Вытащи Шайтанку! — крикнул Дориан Ясмини, и девочка послушно спрыгнула со спины Заяна и побежала к цистерне. Она протянула руки и подхватила обезьянку, из последних сил державшуюся на воде. Ясмини вытащила обезьянку. Та кашляла и чихала, вода лилась у нее изо рта и носа. Девочка прижала Шайтанку к груди и присела у цистерны, стараясь не сталкиваться с мальчишками, которые пихались на террасе.

Заян был тяжелее Дориана и выше его на два дюйма. Постепенно он начинал побеждать в этом состязании.

— Я утоплю тебя, как обезьяну, неверный с глазами шайтана, — угрожал он и изо всех сил тянул к себе бамбуковую палку.

В припадке ярости Дориан забыл все, чему учил его Том, но оскорбление привело его в чувство, и он позволил Заяну подтащить себя ближе. Потом выпустил палку и сжал правую руку в кулак. Переступил, уравновешивая тело.

«Используй поворот тела и разворот плеч, — учил Том. — Бей по носу».

Руки и плечи Дориана окрепли от езды верхом и плавания. Удар пришелся Заяну в нос, который сплющился, как перезрелая слива, и выпустил поток алого сока.

Заян выронил палку и обеими руками схватился за лицо.

Глаза его от боли заплыли слезами, кровь проступала сквозь пальцы и капала на белую канзу.

Дориан приготовился к следующему удару. Том научил его находить определенное место на челюсти; он заставлял Дориана стиснуть зубы и нащупать у себя это место под ухом. И в следующий удар Дориан вложил всю тяжесть своего тела.

Заян никогда не слышал о такой драке. Превратить руку в молот и бить им по лицу противника — такая схватка была для него совершенно непредставимой.

Его учили бороться, но он всегда боролся с более слабыми и легкими мальчиками.

Удар по носу поразил его. Удивление было даже сильнее боли. И он был вовсе не готов к новому удару. Тот обрушился на его голову, как пушечное ядро, и перед глазами у Заяна все завертелось.

У Дориана еще не было силы или веса, чтобы лишить противника чувств.

Но удар пришелся точно в то место, куда был нацелен, и получился достаточно мощным, чтобы отбросить Заяна. Тот сквозь слезы ничего не видел, неспособен был защищаться, и ноги под ним подгибались.

И тут, к изумлению Заяна, последовал новый удар, пришедшийся по жирным губам. Заян почувствовал, как у него сломался передний зуб, ощутил во рту теплый металлический вкус собственной крови. Закрывая лицо обеими руками, он слепо побрел к лестнице.

Позади Дориан подобрал бамбук и начал охаживать Заяна по спине и плечам. Даже несмотря на боль во рту и носу, удары по спине заставили Заяна прыгнуть на верхнюю ступеньку.

Дориан снова взмахнул палкой, Заян заорал, как ужаленный скорпионом, и потерял равновесие. Кувыркаясь, он покатился по лестнице, приземлилился и, громко всхлипывая, пополз в сторону.

Лицо неверного превратилось в страшную алую маску ярости, светло-зеленые глаза сверкали, и он высоко поднимал бамбук обеими руками. Заян встал и в струе алых брызг выплюнул сломанный зуб.

Он хотел бежать, но что-то в его правой ноге сломалось, и он вприпрыжку заковылял по лужайке вслед за убегающим Абубакером.

Дориан бросил бамбук и позволил мальчикам удрать. Сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и взять себя в руки, потом вспомнил о девочке. И побежал по лестнице.

Ясмини все еще сидела под парапетом. Она вся дрожала и всхлипывала; мокрую обезьянку она прижимала к груди.

— Ты ранена, Ясмини? Они сделали тебе больно?

Она отрицательно покачала головой и молча протянула ему Шайтанку. Шерсть промокла и прилипла к телу, поэтому обезьянка казалась вдвое меньше обычного, как будто с нее содрали шкуру.

— Ее рука, — прошептала Ясмини. — Она сломана.

Дориан осторожно взял пальцами свисающую лапу, и Шайтанка застонала, но не сопротивлялась. Большими доверчивыми глазами она смотрела на Дориана. Дориан пытался вспомнить, что делал доктор Рейнольдс, когда матрос на «Серафиме» упал с мачты, а у другого рука попала во вращающиеся спицы кабестана.

Он осторожно распрямил лапу Шайтанки, с помощью куска бамбука закрепил ее в таком положении и перевязал полоской, оторванной от кефии.

— Я должен отнести ее к Бен-Абраму, — сказал он Ясмини и взял маленькое тело на руки.

— Хотела бы я пойти с тобой, — прошептала она, зная, что это невозможно, и Дориан не потрудился ответить. Из полы своего одеяния он сделал для Шайтанки носилки.

Ясмини дошла с ним до ворот зенана и стояла, глядя, как он уходит по дороге между пальмами в город. Через полмили Дориан поравнялся с одним из конюхов принца. Тот вел несколько лошадей.

— Мустафа! — крикнул он. — Подбрось меня до гавани.

Мустафа посадил его на спину лошади, и они проскакали по узким улицам города к самому берегу моря.

Бен-Абрам работал в лазарете у пристани. Он вышел из маленькой боковой комнаты, соскребая с рук кровь, и удивленно посмотрел на Дориана и Шайтанку.

— Я принес тебе больную, отец, — сказал Дориан. — Она очень нуждается в твоей помощи.

— А она меня не укусит?

Бен-Абрам опасливо посмотрел на обезьянку.

— Не бойся. Шайтанка знает, что может доверять тебе.

— Вправление костей — искусство, восходящее к древности, — заметил Бен-Абрам, внимательно разглядывая лапу, — но сомневаюсь, что у кого-нибудь из моих предшественников был такой пациент.

Закрепив наконец лапу на дощечке и перевязав ее, Бен-Абрам дал Шайтанке опия, и обезьянка всю обратную дорогу до зенана спала на руках у Дориана.

Ясмини ждала их за воротами. Она взяла из рук Дориана спящую обезьянку и нежно понесла в жилые помещения. Там они застали Тахи в большом волнении.

— Что ты наделал, глупый мальчишка? — набросилась она на Дориана, едва он переступил порог. — Весь зенан в смятении. Здесь был Куш. Он так сердился, что едва мог говорить. Правда ли, что Шайтанка укусила Заяна аль-Дина, а ты сломал ему зуб и разбил нос и что кость в его ноге тоже сломана? Куш говорит, что Заян на всю жизнь останется калекой, не сможет ходить как все.

— Ногу он сломал сам, по своей вине.

Дориан нисколько не раскаивался и держался вызывающе, и Тахи схватила его и прижала к своей пышной груди. Она громко разрыдалась.

— Ты сам не знаешь, какую опасность навлек на свою голову, — причитала она. — Отныне мы всегда должны быть настороже. Всегда запирай дверь в спальню!

Она перечислила множество предосторожностей, которые следовало соблюдать из опасения, что Куш и Заян аль-Дин отомстят.

— Аллах знает, что подумает об этом принц, когда вернется из Маската, — мрачно закончила она свою тираду.

Дориан и Ясмини оставили ее на кухне причитать и воображать ужасы и отнесли Шайтанку в спальню Дориана.

Уложили обезьянку на тюфяк и сели рядом.

Оба молчали, но скоро Ясмини поникла, как увядающий цветок, и уснула, припав к плечу Дориана. Он обнял ее за плечи, и много позже Тахи застала их спящими в объятиях друг друга. Она склонилась к этой паре и посмотрела им в лица.

— Они так прекрасны вместе, так молоды и невинны. Какая жалость, что это невозможно. У них могли бы быть рыжеволосые дети, — прошептала она, подняла Ясмини на руки и отнесла в роскошную квартиру ее матери у главных ворот, где передала девочку одной из нянек.

На следующее утро ни свет ни заря Куш пришел снова с угрозами и бранью. Тем не менее было очевидно, что он не станет нарушать строжайший приказ аль-Алламы и Бен-Абрама и не причинит Дориану никакого заметного вреда, но злоба окутывала его, как аура зла. У двери он оглянулся на Дориана; его лицо было искажено ненавистью.

— Если Аллах добр, скоро настанет день, когда ты больше не станешь тревожить меня в зенане.

Атмосфера была насыщена враждебностью к Дориану, как воздух электричеством во время летней грозы. Другие дети, за исключением Ясмини, сторонились его. Увидев Дориана, они прекращали свои шумные игры и хихикая разбегались. Женщины закрывали лица и подбирали платья, словно прикосновение к Дориану могло испачкать их.

Три дня спустя, возвращаясь с урока у аль-Алламы, Дориан встретил у ворот Заяна. Заян сидел с Абубакером и еще тремя своими прихлебателями и льстецами. Они пожирали сласти с большого блюда, но, как только появился Дориан, замолчали и с тревогой наблюдали за ним. Нос у Заяна еще не зажил, а на верхней губе чернел струп. Под глазами темные круги, темнее смуглой от природы кожи. Правая нога перевязана. «Может, он правда будет хромать всю жизнь», — подумал Дориан. Он в упор смотрел на Заяна. Тот не смог выдержать холодный взгляд зеленых глаз и отвернулся. Сказал что-то Абубакеру. И оба мальчика нервно захихикали.

Дориан прошел мимо них. Чем дальше он отходил, тем смелее становился Заян.

— Кожа белая, как гной, — сказал он, и воздух со свистом вырвался сквозь дыру на месте зуба.

— А глаза зеленые, как свиная моча, — подхватил Абубакер.

— Только тот, кто ее пьет, так хорошо знает, какого она цвета, — громко сказал Дориан, не оглядываясь.

На протяжении следующих недель ощущение враждебности постепенно ослабевало. Хотя Дориан стал в зенане парией, остальные просто не обращали на него внимания. Даже Заян и Абубакер больше не реагировали на его присутствие, но вели себя при встречах с подчеркнуто преувеличенной небрежностью. Заян все хромал, и со временем стало ясно, что ноге причинен непоправимый ущерб.

Однако Тахи не успокоило это враждебное перемирие между мальчиками, и она не упускала случая рассказать Дориану об опасности умереть от яда или иного способа убивать на расстоянии.

— Всегда встряхивай канзу, прежде чем надеть. Выворачивай сандалии. Есть такой маленький зеленый скорпион, от его укуса умираешь раньше, чем успеешь крикнуть. Куш все знает об этом скорпионе и о других злодействах.

Но все это не могло надолго сдержать природный кипучий нрав Дориана. Он все меньше времени проводил в стенах зенана. А когда бывал там, Ясмини становилась его постоянной спутницей.

Благодаря искусству Бен-Абрама Шайтанка быстро поправилась и, хотя берегла поврежденную конечность, вскоре уже бегала по стене зенана и взбиралась на самые высокие деревья.

Пришел долгий месяц Рамадан, и новую луну встретили пиром. Через несколько дней Заян аль-Дин исчез из зенана. Он достиг половой зрелости, стал мужчиной и, по-прежнему хромая из-за раны, нанесенной Дорианом, вступил в большую жизнь. Дориан и Ясмини радовались его исчезновению. Они слышали, его отослали в Маскат ко двору дяди-калифа.

Тахи фыркнула, когда они сказали ей об этом.

— Он отправлен заложником, чтобы обеспечить калифу верность принца.

Дориан не впервые слышал об интригах в оманской царской семье. Но Тахи все равно повторила то, что он уже знал.

— Калиф казнил шестерых своих братьев за измену, а тем, кого пощадил, не доверяет. — Она перешла на шепот. — Калиф жестокий, злой человек. Да не допустит Аллах того, чтобы он узнал о тебе, дитя из пророчества.

Она вздрогнула при этой мысли.

Через несколько недель после неожиданного исчезновения Заяна аль-Дина Ясмини пришла к Дориану, когда он еще спал, и потянула за руку.

— Вчера вечером Шайтанка не пришла поесть, а сегодня утром ее не было в моей постели.

У нее было печальное лицо, и она дрожала от горя и тревоги.

Дориан вскочил и быстро набросил канзу, а Ясмини продолжала жаловаться:

— Я думаю, с моей Шайтанкой произошло что-то ужасное.

— Мы ее найдем, — пообещал ей Дориан. — Пойдем.

Они начали с самых любимых мест Шайтанки, где она могла прятаться. Самое вероятное такое место — мавзолей святого Абд Аллы Мухаммада Али. Обыскали каждый дюйм этого древнего сооружения, звали Шайтанку по имени, предлагали печенье с корицей.

Они знали: что бы ни случилось, запах печенья выманит обезьянку из любого укрытия.

Не найдя обезьянки в мавзолее, они дотошно обыскали сады, но столь же тщетно. Ясмини была вне себя от горя.

— Ты спас ее однажды, Доули. А теперь шайтан забрал ее. Он забрал у меня Шайтанку в наказание.

— Не будь младенцем, Ясси. — Он невольно воспользовался словами, которыми увещевал его Том. — Шайтану не нужны обезьяны и маленькие девочки.

— Что же делать?

Ясмини с полнейшим доверием посмотрела на него полными слез глазами цвета меда.

— Начнем снова искать в мавзолее. Должна же Шайтанка где-то быть!

Вход в мавзолей столетия назад был заложен кирпичом и заштукатурен. Дориан внимательно осмотрел его и убедился, что отверстия, через которое могла бы пробраться обезьяна, нет. Они поднялись на террасу и снова обыскали мавзолей. И опять звали до хрипоты, но не нашли ни следа Шайтанки.

Наконец они в отчаянии уселись на край цистерны и, усталые, отчаявшиеся, избегали смотреть в глаза друг другу. И если бы не умолкли, то, вероятно, никогда не услышали бы слабое бормотание.

Услышали его они одновременно. Ясмини схватила Дориана за руку и впилась маленькими острыми ноготками ему в кожу.

— Шайтанка! — прошептала она.

Они спрыгнули с цистерны и принялись энергично оглядываться, забыв об усталости. Звук, казалось, исходил из окружающего воздуха, и никакого источника у него не было.

— Откуда он идет, Доули? — спросила Ясмини, но Дориан нетерпеливо заставил ее замолчать. Подняв руку — тише! — он пошел на этот слабый звук по террасе. Когда звук оборвался, Дориан свистнул, и Шайтанка немедленно заверещала снова, приведя их к дальнему концу террасы.

Казалось, они зашли в тупик, но Дориан опустился на колени и прополз между стеной купола и краем террасы, где крики Шайтанки слышались отчетливее.

Сорняки и ползучие растения закрывали обзор, но Дориан разглядел проход в растительности: здесь как будто кто-то недавно пробирался. Он двинулся по этому следу, раздвигая траву и поднимая свисающие вьюнки, чтобы осмотреть основание купола.

И сразу увидел, что в одном месте крупнозернистый коралловый известняк разрушился и образовалось отверстие, достаточное, чтобы в него пролезла Шайтанка. Когда он прижался ухом к этому отверстию, его последние сомнения рассеялись. Вопли Шайтанки зазвучали громче, как будто она кричала в переговорную трубу.

— Она там, внизу, — сказал Дориан Ясмини.

Девочка радостно захлопала в ладоши.

— Ты сможешь ее достать, Доули?

Она приложила губы к отверстию и закричала:

— Шайтанка, малышка. Ты меня слышишь?

Из отверстия донеслись слабые возбужденные крики.

— Отойди.

Дориан оттолкнул Ясмини и принялся голыми руками расширять отверстие.

Камни не были скреплены известкой, и куски их легко отламывались, оставаясь в руках у Дориана. Он послал Ясмини за бамбуковой палкой из груды у подножия лестницы и использовал деревяшку, чтобы выковыривать неподдающиеся куски.

Через полчаса он достаточно расширил отверстие, чтобы протиснуться в него. Однако когда посмотрел вниз, увидел только пыль, поднятую им самим, и темноту.

— Жди здесь, Ясси, — приказал он и свесил в отверстие ноги.

Поискал опору, но не нашел и не смог коснуться дна. Держась обеими руками за край отверстия, он стал понемногу, дюйм за дюймом, спускаться туда. Внезапно часть стены, за которую он держался, подалась, и Дориан, не вскрикнув, полетел вниз. Он ожидал, что пролетит сотни футов навстречу смерти, но пролетел всего несколько дюймов и шлепнулся о землю. Удар был таким неожиданным, что его ноги подогнулись и он упал. Но сразу поднялся.

Ясмини сверху тревожно крикнула:

— Что с тобой, Доули?

— Все в порядке.

— Мне можно спуститься?

— Нет! Оставайся там. Убери голову, ты закрываешь свет.

Когда пыль осела, а глаза привыкли к полумраку, Дориан осмотрелся. Сверху пробивался слабый солнечный луч, и в его свете Дориан обнаружил, что очутился в узком коридоре, который как будто пробит в массивной внешней стене мавзолея и едва позволяет ему протиснуться, а по высоте — выпрямиться во весь рост.

Крики Шайтанки теперь звучали ближе, и Дориан пошел на звук. И увидел деревянную дверь, которая преграждала проход. Дерево, покрытое влажной плесенью, раскрошилось от старости, и дверь провисла на кожаных петлях.

Шайтанка, должно быть, прыгнула на нее, и даже ее небольшого веса хватило, чтобы уронить дверь. И теперь Шайтанка оказалась в ловушке под ней.

Обезьянка сорвала ногти, пытаясь освободиться, и ее шерсть была густо покрыта пылью и щепками.

Дориан потащил тяжелую дверь вверх и наконец поднял настолько, что Шайтанка смогла выбраться. Обезьянка не была ранена, она вскарабкалась по Дориану ему на плечи и обеими руками вцепилась в шею, от радости что-то тараторя.

— Глупое животное, — отругал Дориан Шайтанку по-английски, одновременно гладя ее по голове, чтобы успокоить. — Это научит тебя не бродить там, где не следует, глупая обезьяна.

Он отнес Шайтанку к отверстию и передал Ясмини, которая всунула в дыру голову и плечи.

Потом он вернулся, приподнял один край двери и оттащил ее.

Прислонил к стене коридора и по ней, как по лестнице, выбрался из отверстия на солнечный свет.

Он был весь в пыли и грязи, и пока Ясмини успокаивала Шайтанку, обнимая ее, Дориан водой из цистерны смыл грязь.

Ясмини понесла Шайтанку вниз по ступеням, но, прежде чем последовать за ней, Дориан, повинуясь неожиданному порыву, вернулся и расправил траву и цветущие вьюнки, чтобы отверстие у основания купола не было видно.

Через несколько дней Дориан решил исследовать тайный ход. Ему не следовало говорить об этом Ясмини, потому что она настояла на том, чтобы пойти с ним, и взяла с собой Шайтанку.

Не спрашиваясь у Тахи, Дориан взял одну из ламп, а также огниво.

Они предприняли многочисленные предосторожности, чтобы убедиться, что за ними не следит кто-нибудь из шпионов или приспешников Куша; к старому мавзолею они шли разными дорогами и встретились только у цистерны.

— За тобой никто не шел? — спросил Дориан, когда Ясмини с Шайтанкой на плече поднялась по ступенькам.

— Никто! — ответила она, приплясывая от возбуждения. — Что, по-твоему, мы найдем, Доули? Много золота и драгоценных камней?

— Тайную комнату, полную костей и черепов, — насмешливо ответил он.

Она опасливо посмотрела на него.

— Пойдешь первым? — спросила девочка и взяла Дориана за руку.

Они пробрались через заросли и расправили их за собой, потом Дориан убрал растения с отверстия и заглянул в темноту.

— Все в порядке. Здесь никого не было. — Он присел и принялся работать кремнем и кресалом. Когда лампа ровно разгорелась, Дориан сказал: — Передашь ее мне, когда я велю.

Он пролез в отверстие и поднял снизу голову:

— Давай.

Взял лампу у нее из рук и поставил в стороне.

— Теперь спускайся.

Он помог ей, взяв за свешенные в пролом ноги и поставив их на наклоненную дверь.

— Ты почти на месте, прыгай!

Ясмини прыгнула и огляделась. Шайтанка спустилась за ней и вскарабкалась по ноге девочки. Слишком низкий потолок не позволял обезьянке сидеть на плече у девочки, поэтому она пристроилась на бедре.

— Как интересно! Я никогда раньше так не делала.

— Не шуми.

Дориан поднял лампу.

— Теперь не отставай от меня, но и не лезь вперед.

Он осторожно направился туда, где была дверь, но почувствовал острое разочарование, увидев, что несколькими ярдами дальше проход перегорожен кирпичной стеной.

Они оказались в тупике.

— А что за кирпичами? — шепотом спросила Ясмини.

— Похоже, когда-то проход вел в мавзолей, но кто-то его закрыл. Интересно, зачем вообще построили этот проход.

— Чтобы ангел Джибраил мог спуститься в могилу и забрать душу святого в рай, — со знающим видом ответила Ясмини. — Джибраил всегда приходит за душами праведников.

Дориан хотел посмеяться над ней, но увидел, какие у нее огромные и блестящие в свете лампы глаза.

— Может, ты права, — согласился он. — Но мне любопытно, куда ведет второй конец этого прохода.

Они повернули, миновали отверстие, через которое вошли, и углубились в пыльную тьму, которая пахла грибами и плесенью. В слабом свете лампы пол у них под ногами начал понижаться, через каждые несколько шагов встречалась каменная ступенька. Крыша была всего в нескольких дюймах над головой Дориана.

— Мне страшно, — задыхаясь, прошептала Ясмини. — Вдруг ангел рассердится на нас за то, что мы ходим его дорогой?

Она плотнее прижала Шайтанку к груди, а другой рукой крепко взялась сзади за канзу Дориана.

Они продолжали неслышно идти. Проход шел под уклон, пока Дориан не заключил, что они углубились далеко под землю. Потом пол выровнялся и дальше пошел прямо.

Дориан считал шаги.

— А что если на нас упадет крыша? — спросила Ясмини.

— Она простояла сотни лет, — уверенно ответил Дориан. — С чего бы ей вдруг упасть?

И он двинулся дальше, продолжая вслух считать шаги.

— Триста двадцать два, — сказал он и почти сразу воскликнул: — Смотри, ступеньки ведут наверх!

Они начали медленно подниматься. На каждом пролете Дориан останавливался и с помощью лампы пытался рассмотреть, что впереди.

Неожиданно он снова остановился.

— Путь перегорожен, — разочарованно сказал он.

В свете лампы они увидели, что впереди обвалились крыша и боковая стена. Они неуверенно стояли, глядя на завал.

Неожиданно Шайтанка спрыгнула с бедра Ясмини и бросилась вперед.

Прежде чем Дориан успел схватить ее за хвост, она исчезла в небольшом отверстии между невредимой частью крыши и грудой обломков.

— Шайтанка!

Ясмини протиснулась мимо Дориана и запустила руку в отверстие.

— Она снова застрянет. Спаси ее, Доули!

— Глупая обезьяна!

Дориан принялся разбирать завал, стараясь пробиться на другую сторону.

Каждые несколько минут они слышали Шайтанку, но, как ни звала ее Ясмини, обезьянка не возвращалась. Дориан упорно работал, расчищая проход. Потом остановился и забрался на груду обломков.

— Я вижу впереди свет, — ликующе сказал он. Спрыгнул и с удвоенной энергией взялся за расчистку туннеля.

Час спустя он вытер краем канзу лицо, где пот смешался с пылью, превратившись в грязную пасту.

— Думаю, теперь я пролезу.

Он на животе прополз в образовавшееся отверстие. Ясмини со страхом смотрела, как его тело, потом ноги и наконец ступни исчезают из виду. Немного погодя он позвал:

— Ясси! Все в порядке! Давай.

Она была настолько меньше его, что смогла ползти на четвереньках. Очень скоро свет усилился, и она увидела Дориана, сидящего у выхода из туннеля. Перед ними был плотный покров растительности, но за ним светило солнце.

— Где мы? — спросила Ясмини, садясь рядом с Дорианом.

— Не знаю.

Он очень осторожно развел стебли.

Они находились в углублении, окруженном рухнувшими стенами из коралловых глыб, распавшихся от времени и непогоды. Вся местность густо заросла зеленью.

— Оставайся здесь! — сказал Дориан и выбрался на солнечный свет. Осторожно поднялся на развалины и осмотрелся.

Он увидел пальмы и зеленый мангровый лес, а за ним белый песок и ярко-синий океан. Дориан узнал это место: он бывал здесь, когда выходил из зенана.

— Мы за пределами зенана, — удивленно сказал он. — Туннель проходит под стеной.

— Я за всю жизнь ни разу не выходила.

Ясмини поднялась за ним.

— Слушай, это пляж? А нельзя нам туда пойти, Доули?

Они услышали голоса и быстро спустились в углубление. Ниже их убежища, не поднимая голов, прошла группа женщин. Это были рабыни-суахили, черные девушки с открытыми лицами и большими вязанками хвороста на головах. Они удалились, и их голоса стихли.

— Мы можем пойти на берег? — взмолилась Ясмини. — Ненадолго и всего один раз.

— Нет, глупая девчонка! — строго ответил Дориан. — Рыбаки увидят нас и расскажут Кушу. И на кладбище появится еще одна могила. Ты знаешь, что бывает с девушками, которые его не слушаются.

Он снова спустился к входу в туннель.

— Пойдем.

— Может, Всевышнему угодно, чтобы я никогда не поплавала с тобой в океане, — печально сказала она, по-прежнему глядя за деревья.

— Спускайся, Ясси. Нам пора.

Слова Ясмини встревожили Дориана.

Всякий раз как он уходил и в одиночестве плавал в океане, он чувствовал себя виноватым, и, хотя девочка больше не упоминала об этом, ее просьба постоянно звучала в его памяти.

В последующие недели он незаметно разведал местность за восточной стеной зенана и обнаружил между деревьями множество заросших развалин. Они почти целиком были покрыты растительностью, а у их подножия муссон намел холмы песка. Дориану потребовалось несколько дней, чтобы отыскать кусты и коралловые глыбы у входа в туннель. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, он перебрался через развалины и оказался в углублении со входом в туннель.

Несколько часов он расчищал вход, чтобы сделать доступ к нему проще и безопаснее, потом снова закрыл его опавшими пальмовыми листьями и сухими ветками, чтобы суахили, собирающие дрова, его случайно не заметили.

У своего друга Мустафы, конюха принца, Дориан выпросил грязную потрепанную канзу, на которой заплат было больше, чем исходного материала, и такую же грязную кеффию, которую больше не носили даже конюхи. Все это он скатал и спрятал у выхода из туннеля. Подождал полнолуния и, когда все было готово, спросил Ясмини:

— Хочешь поплавать в океане?

Она удивленно посмотрела на него, и ее личико сморщилось.

— Не смейся надо мной, Доули, — попросила она.

— Сегодня вечером приходи ужинать со мной и Тахи. После молитвы Магриба поблагодари Тахи и скажи, что тебе нужно вернуться к матери. Но вместо этого приходи сюда и спрячься под цистерной.

Лицо девочки медленно просияло, глаза заблестели.

— Твоя мать будет думать, что ты с Тахи, а Тахи — что ты с матерью. Я вскоре приду сюда за тобой.

— Да, Доули.

Она энергично кивнула.

— Ты ведь не побоишься прийти сюда в темноте?

— Нет, Доули!

Она так отчаянно замотала головой, что та грозила сорваться с плеч.

— Шайтанку с собой не бери. Оставь ее в клетке. Обещаешь?

— Обещаю от всего сердца, Доули.

Весь вечер Ясмини была так беспокойна и разговорчива, что Тахи проницательно взглянула на нее.

— Что тебя тревожит, дитя? Ты болтаешь, как стая попугаев, и ерзаешь, будто у тебя в штанах горячий уголь. Ты снова ходила по солнцу с непокрытой головой?

Ясмини проглотила последний кусок и вытерла чашку пальцами правой руки. Потом встала.

— Мне пора, Тахи. Мама велела мне вернуться пораньше…

— Но ты еще не поела! У меня приготовлены твои любимые лепешки из кокоса с шафраном.

— Я не хочу есть. Мне пора. Я приду завтра.

— Сначала помолись, — остановила ее Тахи.

— Хвала и благодарность всемогущему Аллаху за то, что дал нам еду и питье и сделал нас мусульманами, — выпалила Ясмини и снова вскочила. И исчезла раньше, чем Тахи смогла ее остановить.

Дориан немного подождал, потом встал и небрежно потянулся.

— Погуляю по саду.

Тахи сразу начала заботливо поучать его:

— Будь очень осторожен, аль-Амхара. Не думай, что Куш простил тебя.

Дориан быстро ушел, чтобы избежать дальнейших наставлений.

— Ясси? — негромко окликнул он, поднимаясь по ступенькам на террасу. Голос у него ломался и звучал хрипло: так было уже какое-то время, особенно когда он нервничал или волновался. — Ясси?

На этот раз вышло совсем хрипло.

— Доули, я здесь.

Она выбралась из-за цистерны и побежала ему навстречу. Луна еще только вставала за внешней стеной зенана. В ее свете Дориан провел Ясмини к отверстию Дороги Ангела, как они стали называть между собой тайный проход. Он залез туда первым и отыскал лампу и огниво там, где их оставил.

Когда фитиль ровно разгорелся, он позвал Ясмини и подхватил ее маленькое тело, когда девочка скользнула по старой двери. Она уцепилась за его одежду, и он повел ее по туннелю.

Когда добрались до расчищенного Дорианом завала, он погасил лампу.

— Нельзя показывать свет, — предупредил он.

Последние несколько ярдов они двигались на ощупь и наконец сквозь растения, закрывавшие выход из туннеля, увидели лунное сияние. Дориан поискал сверток старой одежды, оставленный в нише в стене туннеля.

— Вот. Надевай! — приказал он.

— От нее воняет, — возразила Ясмини.

— Хочешь со мной или нет?

Она больше не возражала — зашуршала одежда; Ясмини сбросила платье и через голову надела канзу.

— Я готова, — возбужденно сказала она.

Он вывел ее на лунный свет. Одежда была ей велика, и на ходу она спотыкалась. Дориан наклонился и оторвал подол ее одеяния на уровне щикотолок, потом помог надеть на голову кеффию, чтобы скрыть длинные волосы.

— Подойдет, — сказал он наконец, осмотрев Ясмини.

Она казалась мальчишкой-обованцем, каких множество бегает по улицам города и по пляжам. Сын рыбака, может быть, или сборщик хвороста в мангровом лесу.

— Пойдем!

Они выбрались из развалин и чрезвычайно осторожно прошли по пальмовой роще к пляжу. Дориан хорошо знал эти места. Он выбрал уголок, где коралловые утесы с обеих сторон загораживали водоем, заполняющийся в прилив.

В стене утеса была неглубокая пещера, полная теней; эти тени скрывали детей, когда они сидели рядом на плотно утрамбованном влажном песке и смотрели на бухту, залитую серебряным лунным светом. Отлив обнажил коралловый песок. Он был совершенно белым, а тени от резных коралловых столбов на плоском, без единой отметины песке казались резкими, синими. С внешней стороны рифа фосфоресцировал слабый прибой, попеременно освещая их лица.

— Как красиво, — прошептала Ясмини. — Никогда не поверила бы, что может быть так красиво.

— Пойду искупаюсь, — сказал Дориан и встал. Он стащил канзу и сбросил сандалии. — Идешь?

Не дожидаясь ответа, он прошел по берегу. На краю воды остановился и оглянулся.

Ясмини вышла из пещеры. Она походила на олененка со слишком длинными для детского тела ногами. Рваное платье она сбросила и, как и он, осталась нагишом. Дориан видел на невольничьих рынках рабынь, но ни одна из них не обладала такой волшебной грацией. Волосы свисали девочке на спину, доходя до маленьких круглых ягодиц, черная полоска волос серебрилась в лунном свете.

Подойдя к нему, она невинным жестом взяла его за руку. Маленькие груди едва наметились, но соски поднялись, возбужденные прохладным дыханием муссона. Дориан смотрел на них и испытывал странное чувство, какую-то незнакомую тяжесть внизу живота.

Рука об руку они вошли в воду. Вода была теплее ночного воздуха, теплой, как их кровь.

Ясмини окунулась, и ее длинные волосы поплыли вокруг нее, словно листья лотоса. Она рассмеялась от радости.

Луна была на полпути к зениту, когда Дориан наконец сказал:

— Больше нельзя оставаться. Уже поздно, надо возвращаться.

— Я никогда не была так счастлива, — ответила она. — Никогда в жизни. Я бы хотела оставаться здесь вечно.

Но она послушно встала; серебристая вода стекала с ее стройного тела. Они пошли к пещере, и на песке за ними оставались две цепочки следов, как двойная нить бус.

У входа в пещеру Ясмини повернулась к нему:

— Спасибо, Доули.

И неожиданно обхватила его обеими руками и прижалась.

— Я так тебя люблю, брат.

Дориан неловко стоял в ее объятиях.

Прижавшееся к нему маленькое тело, тепло кожи сквозь прохладные капли воды — все это снова вызвало непривычное ощущение в паху.

Но вот Ясмини отстранилась и рассмеялась.

— Я вся промокла.

Она сжала прядь своих волос и скрутила ее. Вода закапала на песок.

Дориан подобрал свою канзу.

— Повернись, — сказал он, и она послушно подставила стройную, чуть изогнутую спину. Он растер ее полами своей одежды.

— Теперь другая сторона!

Она повернулась к нему лицом, и он вытер маленькие холмики на ее груди, а потом низ живота.

— Щекотно!

Живот Ясмини был гладким, впалым; эту гладкую поверхность нарушали только впадина пупка и маленькая вертикальная безволосая щель между ногами.

— Надевай канзу, — приказал Дориан, и она повернулась и подобрала с песка одежду. Он увидел ее ягодицы, маленькие и круглые. И почувствовал, как сжимается грудь, так что следующий вдох дался ему с трудом.

Ясмини распрямилась и через голову надела грязную канзу; когда она просунула голову в вырез, Дориан продолжал стоять и смотреть. Она улыбнулась, как маленькая фея. Потом, сворачивая волосы толстым жгутом и пряча их под головной повязкой, продолжала откровенно и без чувства вины или греха разглядывать его тело.

— Ты такой белый там, где не коснулось солнце, и посмотри! У тебя внизу тоже есть волосы!

Она удивленно показала.

— Того же цвета, что на голове. И сверкают в лунном свете, как шелк.

Как красиво, — удивлялась она.

Он совсем забыл, что за последние месяцы у него вырос мягкий пушок. И впервые почувствовал стыд, почти вину. Дориан быстро накинул на себя влажную одежду.

— Нам пора! — напомнил он, и девочке пришлось бежать за ним вдогонку, когда он направился в зенан. В безопасности туннеля она сбросила грязную канзу и переоделась в свое платье.

— Готова? — спросил Дориан.

— Да, Доули.

Но прежде чем он зашагал по туннелю, Ясмини схватила его за руку.

— Спасибо, брат, — прошептала она. — Я никогда не забуду, что мы делали сегодня вечером, никогда, никогда!

Он пытался разжать ее руку. Собственные чувства смущали его, и он почему-то сердился на Ясмини за то, что она их вызвала.

— Мы сможем прийти сюда еще раз? — взмолилась она.

— Не знаю. — Он высвободил руку. — Может быть.

— Пожалуйста, Доули. Было так хорошо!

— Посмотрим.

— Я буду хорошей. Я сделаю все, что ты скажешь. Никогда не буду дразнить тебя или твоего петушка, ты только скажи да. Пожалуйста, Доули.

— Хорошо, Ясси. Мы придем снова.

Через несколько дней после похода по Дороге Ангела, но раньше, чем Дориан сумел выполнить свое обещание, к ним в дом пришел Куш.

Он явился рано утром, еще до восхода солнца, а с ним два раба-евнуха. Тахи встретила их у входа и попыталась помешать им войти.

— Чего вы хотите от аль-Амхары? — спросила она.

— Посторонись, старая корова, — приказал Куш. — Мальчик больше не под твоей опекой.

— Вы пришли забрать его у меня?

Голос ее дрогнул, и когда Куш попытался пройти мимо нее, она схватила его за вышитый пояс.

— Я тебя предупредил, отойди!

Он ударил Тахи в живот концом посоха, и она согнулась от боли.

— Приведите неверного! — приказал Куш рабам, и те бросились в маленькую комнату Дориана. Он сидел на тюфяке, разбуженный резким повелительным голосом Куша в соседнем помещении, и тер сонные глаза. Евнухи схватили его за руки и потащили туда, где ждал Куш.

— Снимите это.

Куш посохом ткнул в ткань, которой была обернута талия Дориана. Евнухи стащили ее, и Куш похотливо заулыбался.

— Так я и думал! У тебя здесь вырос отличный маленький сад.

Концом посоха он коснулся пушистых рыжих волос, покрывавших лобок Дориана. Дориан пытался прикрыться, но его держали за руки и заставляли стоять прямо.

— Пришло время избавиться от этого. — Толстым пальцем в кольцах Куш притронулся к Дориану. — Мы избавим тебя от этого вонючего куска кожи.

— Не трогай меня! — яростно закричал Дориан, голос его срывался на хрип, щеки побагровели от гнева и унижения. — Убери от меня свои жирные белые руки, ты, тварь без яиц!

Куш перестал улыбаться и рывком убрал руку.

— Скажи салам этой старой корове, — оглянулся он на Тахи. — Ты больше ее не увидишь. Мы подождем, пока ты соберешь пожитки. Ты покидаешь зенан. Тебя ждут нож и другая жизнь.

У двери Тахи обняла его.

— Ты мой сын, которого у меня не могло быть, — прошептала она. — Я всю жизнь буду любить тебя.

— И я буду любить тебя, Тахи. Я не помню матери, но она должна была походить на тебя.

— Будь мужчиной и воином, аль-Амхара. Я хочу гордиться тобой.

— Скажи Ясмини…

Он замолчал. Что он может передать этой малышке? Пока он думал над этим, рабы выволокли его из дверей. В отчаянии он крикнул Тахи:

— Скажи Ясмини, что я никогда ее не забуду. Скажи ей, что она всегда будет моей маленькой сестрой.

Рабы вывели его и посадили в запряженную буйволами повозку, которая ждала во дворе. Посмотреть на его отъезд собралась небольшая группа детей и служанок, но Ясмини среди них не было, хотя он все время искал ее глазами, пока они не выехали за ворота.

* * *

— Чем старше мальчик, тем это трудней и опасней, — заметил Бен-Абрам. — Это следовало сделать гораздо раньше, а не в тринадцать лет, на пороге превращения в мужчину.

— Мальчик пришел из мира неверных и остается гнусным неверным, пока не совершен обряд. Это нужно сделать до возвращения принца из Маската, — ответил аль-Аллама. — Если он действительно мальчик из пророчества, Аллах защитит его.

Дориан стоял перед ними обнаженный на террасе дворца, выходящей на гавань. Кроме врача и муллы, с ними была молодая черная рабыня, язычница, которая, помогая Бен-Абраму, не осквернится.

Бен-Абрам выложил на низкий столик свои инструменты, потом посмотрел Дориану прямо в глаза.

— Для мужчины боль — ничто. Честь — все. Помни это всю жизнь, сын мой.

Я не подведу тебя, отец, — ответил Дориан.

Они много раз говорили об этом.

— Исмилля Аллах акбар! — негромко сказал Бен-Абрам, начав со святого имени Бога Всемогущего. — Аллах велик.

Одновременно мулла негромким мелодичным голосом начал читать по памяти суру Корана.

— Начинаем с имени Аллаха, самого доброго и милостивого. О Аллах, даруй ему прочную веру, вечную безопасность, изобилие всего в жизни, зрелость ума, благость знаний, руководство в праведном поведении, благородный характер, честь и спокойную смерть.

Бен-Абрам кивнул рабыне, та наклонилась перед Дорианом и взяла в руку его пенис. И начала как будто доить его. Пенис быстро разбух и отвердел, и девушка скоромно отвела взгляд, но продолжала манипулировать, пока эрекция не стала полной. Тогда Бен-Абрам взял с подноса маленький, острый, как бритва, нож и приблизился к ним. Он негромко сказал девушке:

— Достаточно, — и она отошла.

— Во имя Аллаха, — сказал Бен-Абрам и сделал первый быстрый надрез.

Дориан застыл от боли, но подавил крик, который рвался с его губ. Последовал новый разрез, и еще, а Дориан продолжал сдерживать крики. Он чувствовал, как теплая кровь течет по его бедрам.

Наконец Бен-Абрам отложил нож.

Дориан чувствовал, что ноги под ним подгибаются, но упрямо старался сохранить бесстрастное лицо и не закрывал глаза. Даже аль-Аллама высказал свое одобрение.

— Теперь ты мужчина. — И он, благословляя, коснулся лба Дориана. — И ведешь себя как мужчина.

Бен-Абрам взял Дориана за руку и отвел в заднюю комнату, где был приготовлен тюфяк.

— Утром приду перевязать рану, — пообещал он.

Утром у Дориана начался жар, он раскраснелся, рана воспалилась. Бен-Абрам сменил повязку и наложил успокоительную мазь. Потом дал выпить какое-то горькое снадобье. Через несколько дней воспаление уменьшилось и началось выздоровление. Вскоре струпья сошли, и Бен-Абрам разрешил Дориану одному ходить на океанский берег острова плавать в теплой чистой воде или на конюшни помогать конюхам ухаживать за лошадьми принца. Дориан скакал по белому песку пляжей и участвовал в буйных играх в пулу.

Вскоре в проливе показался парус, и наблюдатели со стен дворца разглядели на мачте вымпел принца. Все население острова высыпало на берег встречать возвращающегося из столицы Омана Маската принца Абд Мухаммада аль-Малика.

Под выстрелы пушек крепости, под крики женщин и приветственные возгласы мужчин принц сошел на берег. Били барабаны, завывали дудки, солдаты бросали в воздух длинноствольные джезейлы.

Дориан был с конюхами, которые стояли с лошадьми у края песка. Он помогал начистить узду, полировать бирюзу, украшавшую седло принца, и проверить все детали упряжи. Ему, приемному сыну принца, главный конюх доверил честь вывести вперед жеребца аль-Малика и держать его, когда принц будет садиться верхом.

Дориан смотрел, как принц сходит на берег. Толпа расступалась перед ним, поданные падали на землю и старались поцеловать край его одеяния, когда он проходил мимо. Дориан больше года не видел принца и забыл, какой он высокий и величественный в белоснежном одеянии, с большим, украшенным драгоценными камнями кинжалом на поясе; рукоять кинжала из полированного носорожьего рога блестит, как янтарь. Лента, придерживающая на голове кеффию принца, — из витой золотой нити. Принц подошел туда, где ждал Дориан; аль-Малик улыбался и отвечал на приветствия подданных элегантным благословляющим жестом, касаясь губ и сердца.

— Салям алейкум, великий повелитель, — поклонился Дориан. И хотя его голос потонул в шуме толпы, принц посмотрел ему в лицо, и по довольному выражению глаз Дориан понял, что принц его узнал.

Принц слегка наклонил голову, потом с легкостью опытного наездника вскочил в седло и двинулся к крепости.

* * *

Принц со своими ближайшими советниками сидел на террасе дворца, пил кофе и слушал доклады тех, кто управлял островом в его отсутствие.

— В Занзибар заходило много франкских кораблей, — отчитывался принцу визирь. — Теперь, когда куси приносит их с юга, их с каждым месяцем все больше.

Султанат Занзибара — часть владений принца, и доля прибыли с рынков Занзибара оседает в его сокровищнице. Принц не сомневался, что подвластный ему султан вытянет из неверных каждую рупию, какую они могут заплатить.

— Пусть Али-Мухаммад предупредит капитанов неверных, что я не потерплю их присутствия северней Занзибара. Я строжайше запрещаю это.

Золото и товары неверных — хорошо, но аль-Малик прекрасно знал, каковы алчность и безжалостность франков.

— Они уже основали свои фактории и поселения в империи Великих Моголов. Стоит им обосноваться, и избавиться от них невозможно. Их нельзя подпускать к Ламу.

— Али-Мухаммаду хорошо известен этот твой приказ. Если какой-нибудь корабль неверных отправится в эти воды, Али пошлет вашему высочеству весть с быстроходной дау.

Принц кивнул.

— Спрос на слоновую кость велик. Сколь изобильны наши источники на материке?

— С каждым годом слоновой кости становится меньше, а спрос неверных на нее возрастает.

Рынки Занзибара и Ламу в значительной степени зависели от языческих черных племен, поставлявших товар. У племен не было мушкетов, чтобы охотиться на огромных толстокожих. Они охотились с помощью примитивных ловушек, оборудованных острыми кольями, пытаясь загнать в эти ловушки стада слонов. Бесстрашных охотников, которые способны убить слона стрелами из лука, очень мало, и добыча этих храбрецов ничтожна.

— Может, послать вождям племен мушкеты, чтобы увеличить добычу? — осторожно спросил один из придворных, но принц энергично мотнул головой.

— Слишком опасно, — сказал он. — Как бы не подтолкнуть их к восстанию против нашей власти. Все равно что открыть клетку со львами.

Они подробно обсудили это, и принц перешел к торговле рабами.

— Мы забираем рабов в прибрежных районах, и туземцы уходят дальше вглубь континента. Не только слоны — они тоже становятся пугаными и осторожными.

Как и в случае со слоновой костью, арабы опирались на воинственных вождей, которые нападали на соседей и захватывали рабов в традиционно враждебных себе племенах, а потом приводили их в пункт сбора на берегу великих озер.

— Можно послать наших воинов в леса за рабами, — предложил кто-то.

Принц задумчиво погладил бороду.

— Послать нужно хороших, смелых людей. Мы не знаем, с чем они могут столкнуться в дикой стране. Но можно заранее сказать, что там их ждут трудности и опасности.

Он помолчал, обдумывая это предложение.

— Я сообщу о своем решении позже, а пока составьте список из пятидесяти человек, которым можно поручить руководство такой экспедицией.

Он продолжал решать торговые дела, но прежде чем перейти к другим, более серьезным вопросам, отпустил наименее важных членов совета, оставив только пятерых самых опытных и доверенных приближенных, которым собирался рассказать об итогах своей поездки в Оман.

Тема была опасная, граничащая с заговором и предательством.

Калиф Ализар ибн-Якуб, который был старше принца на сорок лет, родился от одной из жен их отца, когда тот был совсем молодым человеком.

Аль-Малик был сыном последней фаворитки своего отца и его любимцем. Каждый всадник знает: у старого жеребца и молодой кобылы рождаются лучшие жеребята. Маленькой Оманской империи серьезно угрожала империя Оттоманская, могучее государство со столицей в Стамбуле и Багдаде, которая раскинулась почти на весь арабский мир. Единственными государствами, которые еще сопротивлялись туркам, были небольшие тюркские калифаты на севере: турки считали их недостойными своего внимания. Были и такие, кто сумел защититься от натиска турок.

От нападения с моря Оман защищал сильный флот. Любой захватчик, идущий с севера, должен был преодолеть страшные пески Руб-аль-Кали, или Пустого Квадрата, и миновать воинов пустыни, из которых состояла небольшая оманская армия и для которых пустыня была родным домом.

Оман уже сто лет сопротивлялся оттоманским завоевателям и мог бы сопротивляться еще сто, если бы его возглавлял сильный и изобретательный человек. Но Ибн-Якуб не был таким человеком. Ему уже перевалило за семьдесят, и он предпочитал сложные политические интриги и заговоры лишениям и трудностям войны. Его главной заботой всегда было сохранение своей власти, а не объединение и защита небольшого народа. Из-за этого он потерял уважение племен, — а в Омане их множество, и во главе каждого стоит свой шейх. Без твердого руководства жители пустыни утрачивали решимость и понимание цели, начинали ссориться друг с другом, возрождали старинную племенную вражду и отвергали власть нерешительного, жестокого и коварного старика из Маската.

Власть Ибн-Якуба сохранялась близ его столицы, но в знойных пустынях и безбрежных водах Индийского океана она становилась слабой и незаметной. Шейхи пустынных племен и капитаны дау пойдут только за тем, кого уважают.

Кое-кто из них уже посылал тайных эмиссаров к аль-Малику, доказавшему, что он смелый человек и несравненный воин. Все знали, что калиф изгнал его в Ламу, на самую окраину империи, потому что опасался влияния и популярности сводного брата.

Посыльные говорили, что, если аль-Малик вернется в Аравию, в Оман, и возглавит восстание против брата, племена поддержат его. А когда он встанет во главе государства, они снова смогут объединиться в сопротивлении туркам.

— Это твой долг и дарованное Аллахом право. Если ты придешь к нам, муллы провозгласят джихад, священную войну, и мы пойдем за тобой и свергнем тирана, — обещали они.

Дело было страшное, связанное с огромной опасностью. Никто из шести человек, сидевших на террасе, не сомневался в том, какие последствия ждут лично их в случае поражения. Они долго обсуждали справедливость своего дела и шансы на успех.

Когда совет начался, дау внизу на берегу стояли наклонившись: отлив оставил их высоко на суше. По обнажившемуся песку длинные цепочки рабов переносили с кораблей грузы.

Пока шел совет, начался прилив, и корабли постепенно выпрямлялись и всплывали. Они поднимали паруса и уходили в пролив. Новые корабли, тяжело груженные, входили в гавань и останавливались у берега.

А шестеро на террасе по-прежнему беседовали и спорили. Прилив достиг высшей точки, и вода снова пошла на убыль.

Все это время аль-Малик слушал и почти ничего не говорил; он позволял всем невозбранно высказывать свои соображения. И тщательно выбирал среди плевел зерна мудрости.

Члены совета обсудили качество и состав боевых частей, на которые могли полагаться, перечислили шейхов, не связавших себя обязательствами или вызывающих сомнения. Сопоставили свои силы с теми, которыми командовал Якуб.

И только когда все высказались, аль-Малик принял решение.

— Теперь все зависит от племен в глубине пустыни: соар, дам и караб. Это лучшие воины во всем Омане. Без них нам не победить. Но от них еще нет вестей. Мы не знаем, против кого они направят свои копья. — Советники выразили согласие, и аль-Малик негромко сказал: — Я должен отправиться к ним.

Некоторое время все молчали, обдумывая этот смелый ход, потом заговорил аль-Аллама:

— Твой брат калиф этого не допустит. Если ты будешь настаивать, он почует опасность.

— Я совершу хадж, паломничество в Мекку, а дорога туда проходит через земли этих племен. Калиф из страха перед вечным проклятием не может запретить паломничество.

— Это большой риск, — сказал аль-Аллама.

— Больших целей без большого риска не бывает, — ответил аль-Малик, — и Аллах велик.

— Аллах акбар! — подхватили все.

— Поистине Аллах велик.

Аль-Малик жестом отпустил советников. Все по очереди подошли, обняли его, поцеловали ему руку и удалились. Последним был аль-Аллама, и принц сказал:

— Останься со мной. Уже час Магриба, молитвы на закате. Помолимся вместе.

Две девушки-рабыни принесли кувшины с чистой свежей водой, и принц и мулла совершили ритуальное омовение: омыли руки в воде, которую лили девушки из серебряных кувшинов; набрав воду в правую руку, принц и мулла поднесли ее к носу, втянули ноздрями и, зажав левой рукой нос, выплюнули воду. Затем вымыли лица, руки и ноги.

Девушки вышли. Аль-Аллама встал и обратился лицом к Каабе, в тысячах миль к северу. Положив руки на затылок, он громко начал молиться.

— Бог велик! Свидетельствую, что Мухаммад посланник Аллаха. Молитесь все. Молитесь ради вашего собственного блага.

Под ними: во дворе, под пальмовыми деревьями, на берегу — быстро собирались группами сотни людей и принимали молитвенную позу, обращаясь лицом в ту же сторону.

— Молитва началась! — возгласил аль-Аллама.

Когда молитва закончилась, аль-Малик жестом пригласил муллу сесть на подушки справа от себя.

— На берегу, когда высаживался, я видел мальчика, аль-Амхару. Расскажи, как он жил в мое отсутствие.

— Он вырос, как дерево тамаринд, сильным и высоким. Он уже отличный всадник. У него острый ум и быстрый язык, иногда чересчур быстрый. Ему часто не хватает почтительности по отношению к старшим и лучшим. Он тяжело принимает упреки и ограничения. А когда сердит или у него что-то не получается, его брань заставит побледнеть бывалого морского волка, — рассказывал аль-Аллама.

Аль-Малик за краем кофейной чашечки скрыл улыбку. То, что он услышал, заставило его еще больше полюбить своего сына-неверного.

Из него выйдет вождь, люди пойдут за ним.

Аль-Аллама между тем продолжал:

— Он стал мужчиной и был должным образом обрезан Бен-Абрамом. Когда придет время принять ислам, он будет готов.

— Это хорошо, — сказал принц. — А скажи, святой человек, принесли ли твои уроки плоды веры?

— Он теперь говорит на языке, знакомом с детства, и свободно читает по памяти длинные отрывки из Корана.

Аль-Аллама словно бы встревожился и отвечал уклончиво.

— Но продвинулся ли он к тому, чтобы принять истинного Бога? — настаивал аль-Малик. — Без этого пророчество не осуществится.

— Сам пророк сказал, что человека нельзя принуждать принять ислам насильно. Он должен прийти к этому сам и в свое время.

— Значит, твой ответ — нет.

— Он упивается спорами. Иногда я думаю, что он запоминает Коран только для того, чтобы успешнее спорить со мной. Он прославляет религию своего народа и хвалится, что когда-нибудь, как его дед и отец, вступит в христианский религиозный орден, который называет «Рыцари ордена Святого Георгия и Священного Грааля».

— Неисповедимы пути Аллаха, — сказал аль-Малик.

— Велик Аллах! — подтвердил аль-Аллама. — Но я могу рассказать об этом мальчике еще кое-что. Мы получили о нем запрос от английского консула в Занзибаре.

Аль-Малик насторожился.

— Мне казалось, консул в Занзибаре убит с год назад?

— Того человека звали Грей. Но после его смерти из Англии прислали на его место другого.

— Понятно. Что за запрос?

— Консул очень точно описывает мальчика, его возраст и цвет волос. Он знает, что ваше высочество купили мальчика. И знает, какое имя мы ему дали — аль-Амхара.

— Откуда он узнал все это?

На лбу принца появились морщины тревоги.

— Не знаю. Но Бен-Абрам много рассказывал мне о происхождении мальчика. Он знаком со старшим братом аль-Амхары и разговаривал с ним, когда франки разорили логово аль-Ауфа.

Принц кивнул.

— Что знает доктор об этом мальчике?

— Он из благородного рода, близкого к английскому королю. Несмотря на свою молодость, старший брат аль-Амхары — грозный морской воин, и он дал священную клятву найти и освободить брата. Возможно, за запросом из Занзибара стоит эта семья. Мы точно не знаем, но было бы неразумно оставить этот запрос без ответа.

Аль-Малик обдумал его слова и спросил:

— Англичане сами покупают рабов и владеют ими. Как они могут запретить это другим? Как они могут заставить нас подчиниться их желаниям? Их земля далеко, на самом краю света. Они не могут выслать против нас армию.

— Бен-Абрам говорит, что у франков есть предательские способы ведения войны. Они выдают капитанам своих торговых кораблей фирман с дозволением нападать на врагов. Эти капитаны подобны акулам или барракудам. Они всюду охотятся за добычей.

— Неужели английский король может объявить нам войну из-за ребенка?

— Бен-Абрам опасается, что может. И не ради самого ребенка, а как предлог послать корабли в наши воды и захватить земли и богатства Омана.

— Я подумаю о том, что ты сказал.

Аль-Малик отпустил муллу.

— Завтра утром, после молитвы Зур, приведи ко мне Бен-Абрама и мальчика.

Дориан шел на прием к принцу, одолеваемый тревогой и возбуждением.

Впервые познакомившись с принцем, он не испытывал таких чувств: аль-Малик был для него еще одним мусульманином, врагом, вождем язычников. Однако впоследствии он многое узнал от Бен-Абрама и аль-Алламы. Он знал, что царская кровь принца куда древнее, чем род английского короля, узнал о достоинствах и успехах принца как воина и моряка, видел, с каким уважением относятся к нему подданные. Вдобавок невидимая пуповина, связывающая Дориана с Англией и христианством, со временем (и протянутая за тридевять земель) постепенно слабела.

Лишенный возможности говорить на родном языке, он думал по-арабски и с трудом подбирал английские слова даже для выражения простейших мыслей. Тускнели и воспоминания о семье.

О своем брате Томе он вспоминал лишь изредка, а мысли о бегстве с острова Ламу давно были забыты. Он больше не считал свое положение на острове рабским. Он медленно погружался в арабский мир и усваивал арабский образ мыслей.

Теперь, перед новой встречей с принцем, его охватывали почтительность и благоговейный страх.

Когда он поклонился на коралловых ступенях террасы и испросил благословения принца, его сердце дрогнуло от внезапной радости от того, как принц ответил на его приветствие:

— Подойди и сядь рядом, сын мой. Нам нужно многое обсудить.

Этот могущественный, производящий необыкновенное впечатление человек в присутствии свидетелей подтвердил, что считает Дориана сыном. Дориан почувствовал гордость и сразу вслед за этим острый укол вины.

На мгновение он вспомнил родного отца, но образ Хэла в его сознании расплывался.

«Я всегда буду верен своему истинному отцу», — решительно пообещал он себе, но быстро и охотно принял приглашение принца.

— За время моего отсутствия ты стал мужчиной.

Аль-Малик проницательно смотрел на него.

— Да, господин, — ответил Дориан, и ему пришлось сдержаться, чтобы привычно не добавить: «Милостью Аллаха».

— Вижу, что это так.

Аль-Малик заметил под канзу, которую теперь Дориан носил вполне привычно, очертания крепких молодых мышц и ширину плеч.

— Поэтому тебе следует отказаться от детского имени и принять имя мужчины. Отныне тебя будут называть аль-Салил.

— Такова воля Аллаха, — одновременно сказали аль-Аллама и Бен-Абрам. Оба выглядели гордыми и довольными честью, которую принц оказал их подопечному. Это прибавит крупицу и к их доброй славе: принц выбрал благоприятное имя, означающее «обнаженный меч».

— Твоя милость подобна солнцу, восходящему после темной ночи, — ответил Дориан, и аль-Аллама кивнул, одобряя выбор слов и интонации.

— Тебе также следует иметь собственного копьеносца.

Аль-Малик хлопнул в ладоши, и на террасу широким пружинистым шагом вошел молодой человек. Он был, вероятно, лет на пятнадцать старше Дориана, то есть приближался к третьему десятку, и судя по одежде и походке — воин. На поясе у него висел ятаган, на плече он нес круглый бронзовый щит.

— Это Батула, — представил его принц. — Он принесет тебе свою клятву.

Батула подошел к Дориану и склонился перед ним.

— С этого дня и навсегда ты мой господин, — сказал он чистым, ясным голосом. — Твои враги — мои враги. Куда бы ты ни отправился, я буду нести у твоей правой руки твой меч и твой щит.

Дориан положил руку на плечо Батулы, принимая клятву, и Батула встал. Молодые люди посмотрели друг другу в лицо, и Дориану сразу понравилось то, что он увидел. Батула не был красив, но у него широкое честное лицо с крупным ястребиным носом. Когда он улыбался, становились видны ровные белые зубы. Густые черные волосы Батулы, умащенные маслом, были заплетены в косу и переброшены через плечо.

— Батула мастерски владеет копьем, — сказал аль-Малик. — Он воин, испытанный в битвах. Он многому может научить тебя, аль-Салил.

Копье — оружие истинного арабского всадника. Дориан не раз наблюдал за обучением новичков, и топот копыт, стальной блеск копий, которые на полном скаку пронзали подвешенное бронзовое кольцо, чрезвычайно возбуждали его.

— Я буду учиться с охотой, — пообещал Дориан.

Аль-Малик отпустил Батулу. Когда тот ушел с террасы, принц продолжил:

— Очень скоро я предприму новое долгое путешествие на север — паломничество в Мекку через пески и глушь пустыни. Ты будешь сопровождать меня, сын мой.

— Сердце мое радуется тому, что ты выбрал меня, великий повелитель.

Аль-Малик жестом отпустил его и, когда Дориан вышел, повернулся к аль-Алламе и Бен-Абраму.

— Пошлешь султану Занзибара сообщение для передачи тамошнему английскому консулу. — Он помолчал, подбирая слова, потом продолжил: — Извести его, что принц аль-Малик действительно купил аль-Амхару у аль-Ауфа. Он взял мальчика под свое покровительство и оберегал от вреда. Сообщи ему также, что, несмотря на защиту аль-Малика, год назад аль-Амхара заболел чумой и умер. Он похоронен здесь, на острове Ламу. Передай: так сказал аль-Малик.

Аль-Аллама поклонился.

— Все будет сделано как вы велите, ваше высочество.

Изобретательность решения произвела на него впечатление.

— Аль-Амхара мертв, — продолжал аль-Малик. — Ты воздвигнешь на кладбище могильный камень с его именем. Аль-Амхара мертв. Жив аль-Салил.

— Милостью Аллаха, — подтвердил аль-Аллама полученный приказ.

— Я возьму с собой мальчика в пустыню и оставлю в племени соар. Там его спрячут. Там, в песках, он научится быть воином. Со временем франки забудут о его существовании.

— Мудрое решение.

— Аль-Салил для меня больше чем сын, он мой живой талисман. Я никогда не уступлю требованиям франков, — негромко, но твердо сказал принц.

* * *

«Ласточка» прошла пролив и повернула к Занзибару. Впереди в гавани стояли десять кораблей с квадратными парусами и множество арабских дау. Том Кортни внимательно разглядывал корабли. На них были флаги многих торговых государств северного полушария, но в основном Португалии и Испании.

— Ни одного француза не видно, мистер Тайлер, — с облегчением сказал Том.

Ему не хотелось осложнений, связанных со столкновением с врагом в нейтральном порту.

— Нет, — согласился Нед. — Но по меньшей мере один корабль Ост-Индской компании.

Он показал на высокий корабль, настоящего принца океана, свидетельство могущества Компании.

— Здесь нам окажут еще более холодный прием, чем французы, — невесело улыбнулся Том. — Но мне наплевать. Вне стен английского суда они ничего не могут мне сделать, а в Англии мы появимся нескоро. — И про себя добавил: «Разве что меня привезут в цепях».

Он взглянул на свою мачту, где не было никакого флага.

Ему не хотелось объявлять о своей национальной принадлежности.

— Как только встанем на якорь, я сойду на берег и нанесу визит новому консулу, — сказал он Неду.

Когда их долгое плавание окончилось в Столовом заливе у мыса Доброй Надежды, Том из беседы с капитаном другого английского корабля узнал о новом консуле, заменившем Грея в султанате Занзибара.

— Какой-то молодой парень, присланный из Бомбея после убийства Грея, чтобы исполнять обязанности консула на Береге Лихорадок и, что, конечно, важнее, блюсти в этих морях интересы Компании.

— Как его зовут? — спросил Том.

— Не помню. Я сам с ним не встречался, но по слухам он мрачен, ужасно важничает и с ним трудно иметь дело.

Том наблюдал, как Нед вводит корабль в залив. Бросили якорь — в такой чистой воде, что видно было, как в четырех саженях под килем плавают многоцветные рыбы.

— Возьму с собой Аболи, — сказал Том, едва спустили шлюпку.

Они высадились на каменный причал под стенами старой португальской крепости и прошли по узким улицам.

Жара и зловоние были так знакомы, что Тому не верилось, что он не появлялся здесь уже больше двух лет. У арабского начальника пристани они спросили, как пройти к дому консула.

— Нет, нет, — сказал он им. — Новое консульство… это больше не в доме эфенди Грея в старом городе. Я пошлю мальчика показать вам дорогу.

И он выбрал одного из оборванных мальчишек, которые облепили ференги, выпрашивая подачки.

— Этот сын шайтана проводит вас. Не давайте ему бакшиш больше одной анны.

Мальчишка приплясывал впереди, ведя их по лабиринтам узких улочек и полуразвалившихся домов в пальмовых рощах. Они прошли по песчаной дороге и в миле или чуть дальше за последней лачугой увидели большую виллу за высокими стенами.

Хотя дом казался старым, внешние стены недавно были отремонтированы и выбелены известкой. Крыша главного дома, видневшаяся над стеной, заново крыта пальмовыми листьями. На воротах — две медные дощечки. На первой надпись «Консульство его величества». Ниже эмблема Компании — стоящий на задних лапах лев и надпись «Контора Объединенной компании по английской торговле в Восточной Индии». В ответ на звонок Тома явился слуга, и Том передал ему записку для хозяина. Через несколько минут слуга вернулся. Том попросил Аболи подождать во дворе, а сам прошел за слугой.

Вокруг главного дома располагались сады и фонтаны в восточном стиле. Потолки в доме высокие, комнаты меблированы очень скупо. Однако повсюду в комнатах, через которые слуга вел Тома, стояли вазы с тропическими цветами, и они так же, как разбросанные среди аскетической обстановки подушки, свидетельствовали о присутствии женщины. Наконец слуга ввел Тома в большую комнату с каменным полом и книжными шкафами вдоль стен.

— Пожалуйста, подождите здесь, эфенди. Хозяин скоро придет.

Предоставленный самому себе, Том посмотрел на медленно вращающийся под потолком вентилятор и на пачки документов, перевязанные красными лентами и разложенные с военной аккуратностью. Потом отвернулся от стола и прошел вдоль книжных полок, пытаясь по их содержимому определить характер владельца. Полки были уставлены тяжелыми папками и переплетенными томами с эмблемой Компании на корешке. В комнате не было ничего личного, она казалась лишенной души.

Том услышал шаги на каменных плитах открытой террасы и повернулся ко входу, когда в дверях показалась высокая фигура. Яркое тропическое солнце светило вошедшему в спину, и Том его не узнал. Консул остановился и позволил глазам привыкнуть к полумгле после яркого солнечного света снаружи. Он был в скромном черном саржевом костюме с воротником из белых кружев.

Потом он сделал шаг вперед и снял с головы широкополую шляпу. Том впервые ясно увидел его лицо. Его изумление было так велико, что он оцепенел и онемел. Потом рассмеялся и бросился вперед.

— Гай! Это правда ты?

Он порывисто раскрыл объятия брату-близнецу.

Было ясно, что Гай удивлен не меньше Тома. По его лицу пронеслась буря чувств, потом оно стало холодным, и он отстранился от Тома.

— Томас, — вымолвил он. — Я понятия не имел, что это ты. Ты подписался вымышленным именем.

— И я не знал, что это ты, — сказал Том, опуская руки и не отвечая на обвинение в использовании вымышленного имени. Ему казалось разумным не называть здесь свое настоящее имя, если по той или иной случайности весть о том, что он виновен в убийстве Уильяма, достигла Занзибара раньше его. Он следил за лицом Гая, пытаясь догадаться, не в этом ли дело, и подумал, что в поисках справедливости не может рассчитывать на брата.

Целую минуту они молча смотрели друг на друга, и эта минута показалась Тому вечностью. Потом Гай протянул руку. Том с облегчением схватил ее.

Пожатие Гая было слабым, и его рука показалась Тому холодной.

После краткого прикосновения он отпустил руку Тома и повернулся к столу.

— Пожалуйста, садись, Томас. — Он кивком указал на кресло с высокой спинкой, не глядя на брата. — Надеюсь, ты явился в эти воды не для торговли. То, что ты прикрываешься вымышленным именем, заставляет меня заподозрить тебя именно в этом. — Том ничего не ответил, и Гай продолжил: — Должен предупредить, что прежде всего я верен Компании. — Он произнес это как название страны. — Я немедленно отправлю сообщение в Лондон.

«Боже!» — думал Том, чувствуя, как вскипает гнев.

— Милосердное небо, Гай, это твоя главная забота? Разве мы не братья? Ты ничего не хочешь услышать об отце и Дориане?

— Я уже знаю о смерти отца. Корабль Компании, который стоит в гавани, привез мне письма лорда Чайлдса и нашего брата Уильяма из Англии, — ответил Гай.

Том почувствовал облегчение: Гай подтвердил, что еще не знает о смерти Уильяма.

Гай поставил перо в держатель и продолжал:

— Я оплакал смерть отца, и мне больше нечего сказать.

Линия его рта стала жестче.

— К тому же ты всегда был его любимцем. Я для него ничего не значил.

— Неправда, Гай. Отец любил нас одинаково! — выпалил Том.

— Это ты так говоришь. — Гай пожал плечами. — Что касается Дориана, то я слышал, что он пропал в море. Утонул или умер.

— Нет, не так. — Том не пытался сдерживаться. — Он попал в плен к мусульманам и продан в рабство.

Гай невесело рассмеялся.

— Ты всегда выдумывал дикие объяснения. Уверяю тебя, что как консул его величества в этих землях я имею доступ к самым надежным источникам сведений.

Несмотря на отрицательный ответ, Тому почудилась что в голосе Гая какая-то напряженность.

— Я там был, черт побери, Гай. Я видел собственными глазами!

Гай сел за стол, взял перо в руку и принялся водить им по своей щеке.

— И ты сам видел, как его продали в рабство? Что же ты не помешал?

— Не помешал? Ах ты, надутый выскочка! — крикнул Том. — Я знаю, что его захватили мусульманские пираты, что он не погиб и не утонул. Я также точно знаю, что его продали в рабство.

— Какие доказательства… — начал Гай, но Том подошел к столу и так стукнул по нему кулаком, что чернильница опрокинулась и чернила залили документы.

— Показания арабов, захваченных нами на Флор-де-ла-Мар и свидетельства моих собственных глаз и ушей. Говорю тебе: твой долг как брата и англичанина — помочь мне отыскать его.

Гай вскочил. Лицо его побледнело, глаза сверкнули.

— Как ты смеешь с прежней наглостью являться ко мне в дом, в мои владения, и диктовать мне, что я должен делать! — закричал он, брызгая слюной.

— Боже, Гай, довольно искушать меня. Я спущу с тебя шкуру, если ты не выполнишь свой долг перед нашим младшим братом.

— Эти дни давно миновали, Томас Кортни. Я здесь хозяин, я представитель его величества и Компании. И если ты будешь говорить со мной таким тоном, то окажешься в тюрьме, а корабль у тебя отберут. — Он дрожал от гнева. — Не смей поучать меня, после того как ты обошелся с Каролиной!

На этом имени его голос сорвался на визг, и Том отшатнулся. Его словно ударила в грудь пуля из мушкета.

Сам Гай сделал шаг назад. Он тоже пришел в ужас от того, что в гневе позволил себе сказать. Упрек поверг Тома в смятение. Он попал в цель. Братья молча смотрели друг на друга, и в этой тишине легкий звук от двери, ведущей в сад, заставил их обернуться.

У двери стояла женщина. На ней было светло-зеленое платье из китайского шелка, с разрезными рукавами и высоким воротником.

Юбки скрывали ее щиколотки, виднелись были только носки ее туфель. Одну руку она прижала к горлу, другой держала за руку стоявшего рядом с ней ребенка.

— Что ты здесь делаешь, Каролина? — взревел Гай. — Ты знаешь, что не должна приходить сюда, когда у меня посетители.

— Я услышала голоса, — Каролина запнулась. Ее волосы были высоко зачесаны и кольцами спускались на щеки, но Тому показалось, что она худа и бледна, как будто только-только оправилась от болезни. — И свое имя.

Каролина по-прежнему не отрываясь смотрела на Тома.

Ребенок был в детском костюмчике с лентами. Его голову покрывали светлые кудри, а его личико с прекрасными розовыми губами показалось Тому ангельским.

— Кто этот? — спросил ребенок и со смехом показал на Тома.

— Уведи отсюда Кристофера! — закричал Гай. — Сию минуту!

Но Каролина словно не слышала.

— Том? — спросила она удивленно. — Я думала, что никогда больше тебя не увижу.

Кристофер тянул мать за руку, пытаясь шагнуть к Тому, но она мягко удержала его.

— Как ты, Том? — спросила она.

— Здоров, — неловко ответил Том, — чего и вам желаю.

— Я болела, — прошептала Каролина, по-прежнему не сводя с него глаз. — С рождения нашего… — Она замолчала, покраснела и смутилась. — С рождения Кристофера.

— Бедняжка.

Тень сожаления промелькнула на лице Тома.

— А твоя семья? Как твои родители и сестры? — Он попытался вспомнить их имена. — Агнес и Сара?

— Отец назначен губернатором Бомбея. Он выхлопотал для Гая должность здесь, на Занзибаре.

Она нервно покосилась на мужа, который сверлил ее взглядом.

— Мама умерла от холеры год назад.

— Соболезную, — сказал Том. — Она была замечательная.

— Спасибо.

Каролина печально склонила голову.

— Агнес вышла замуж в Бомбее.

— Но она еще совсем молода! — возразил Том, вспомнив двух маленьких девочек на «Серафиме».

— Она давно не ребенок. Ей семнадцать, — возразила Каролина.

Они снова замолчали. Гай опустился в кресло, больше не пытаясь проявить свою власть над женой.

Том невольно взглянул на мальчика, который цеплялся за юбки Каролины.

— Какой прекрасный ребенок.

Он посмотрел в лицо Каролине.

Та кивнула, словно отвечая на незаданный вопрос.

— Да, — сказала она. — Похож на отца.

Том испытал почти неудержимое стремление подойти к улыбающемуся мальчику и взять его на руки. Но, чтобы помешать себе, сделал шаг назад.

— Каролина! — снова, яростнее прежнего вмешался Гай. — Я занят. Изволь увести Кристофера.

Каролина поникла, в ее глазах появилось отчаяние. Она посмотрела на Тома.

— Приятно было снова встретиться, Том. Возможно, ты зайдешь к нам на Занзибаре? Поужинать как-нибудь вечером с нами в консульстве?

Вопрос прозвучал печально.

— Вряд ли Томас пробудет здесь достаточно долго, чтобы ходить в гости.

Гай снова встал и мрачно посмотрел на жену, словно желая заставить ее замолчать.

— Какая жалость, — сказала Каролина. — Тогда я прощаюсь.

Она подхватила мальчика на руки.

— Прощай, Том.

— Прощай, Каролина.

С Кристофером на руках она, шелестя юбками, исчезла за дверью. Ребенок через плечо матери оглянулся на Тома.

После их ухода братья долго молчали.

Потом Гай холодным сдержанным тоном сказал:

— Держись подальше от моей семьи. Я не потерплю твоих новых разговоров с моей женой. Однажды я вызвал тебя на дуэль и вызову снова, если не уймешься.

— Мне не доставит удовольствия убить тебя. Ты никогда не был фехтовальщиком, Гай, — сказал Том и вспомнил Уильяма. Чувство вины острой болью отозвалось в животе. — Я не намерен вмешиваться в твою частную жизнь. Отныне мы будем говорить только о делах. Согласен?

— Как мне ни гадко якшаться с тобой, я согласен, — ответил Гай. — И, возвращаясь к самому важному, повторю вопрос. Намерен ли ты заниматься какой бы то ни было торговлей в этих водах? Мне доложили из гавани, что твой корабль тяжело нагружен. У тебя есть торговая лицензия Компании? И товары на продажу?

— Мы в восьми тысячах миль от Лондона. Мы за границей, сэр, и я не признаю за английским законом права выяснять мои намерения. — Том с трудом сдерживался. — Моя первая забота — Дориан. Ты запрашивал султана Занзибара о его судьбе?

Гай вспылил:

— У меня нет причин обращаться с этим к султану, и я запрещаю тебе делать это! Мне удалось установить с ним сердечные отношения. Султан настроен к Англии и Компании благосклонно. Не хочу, чтобы это положение дел нарушали обвинения в адрес повелителя султана принца аль-Малика.

Том неожиданно изменился в лице.

— Откуда ты знаешь, что именно аль-Малик купил Дориана? Я об этом не упоминал.

Гай смутился, несколько минут молчал и лишь потом ответил:

— Аль-Малик — верховный повелитель этого побережья. Разве не естественно с моей стороны предположить…

— Клянусь Господом, Гай! Любое твое предположение неестественно! Ты что-то знаешь о судьбе Дориана. Если не скажешь, я отправлюсь к султану.

— Ты не посмеешь! — Гай вскочил. — Я не позволю тебе разрушить все, чего я добился.

— Тебе меня не остановить.

— Послушай. — Гай заговорил другим тоном. — Хорошо, я скажу правду. Я тоже слышал о белом мальчике с рыжими волосами, попавшем в руки арабов. Естественно, я подумал о Дориане и расспросил султана. Он обещал послать вестника к принцу аль-Малику и узнать правду. И теперь я жду ответа от принца.

— Почему ты мне солгал? Почему сразу не открыл правду? — спросил Том. — Почему я должен вырывать у тебя ответы?

— Потому что я хорошо тебя знаю. Не хочу, чтобы ты вмешался и настроил султана враждебно. Мои отношения с ним весьма хрупки.

— Когда ты дал запрос? — спросил Том.

— Не встревай.

Несмотря на нетерпение Тома, Гай уклонился от ответа.

— Давно?

— Некоторое время назад. — Гай посмотрел на свой стол. — Общение с арабами отнимает много времени.

— Когда?

Том встал и приблизил лицо к лицу Гая.

— Когда я впервые прибыл на остров, — признался Гай. — Год назад.

— Год назад? — закричал Том. — Год назад! Поверь, я не стану ждать столько. Сегодня же отправлюсь к султану и потребую ответа.

— Я запрещаю! — закричал Гай. — Я здесь консул!

— Запрещай все что угодно, Гай, — мрачно ответил Том. — Я уже на пути в крепость.

— Я доложу о твоем поведении в Лондон лорду Чайлдсу, — в отчаянии пригрозил Гай. — Через несколько дней стоящий в гавани корабль Компании отправится в Лондон. Лорд Чайлдс обрушит на тебя гнев Компании.

— Никакие твои угрозы не заставят меня прекратить поиски Дориана. Посылай любые доносы, Гай, но пройдет не меньше года, прежде чем ты получишь ответ. А к тому времени я буду за тысячи миль отсюда, и Дориан со мной, в безопасности.

— Немедленно покиньте этот дом, сэр! — закричал Гай. — Чтоб ноги твоей тут больше не было!

— Такое радушие мне вполне по вкусу, сэр. — Том нахлобучил на голову скомканную шляпу. — Счастливо оставаться.

Не оглядываясь, он направился к двери и только улыбнулся, услышав за собой крик Гая:

— Я запрещаю тебе приближаться ко дворцу султана! Я немедленно сообщу ему, что ты самозванец и не находишься под защитой его величества, Компании или консульства!

Том шел по песчаной дороге к гавани, и Аболи приходилось поспешать, чтобы успевать за ним. Не получив ответа на несколько вопросов, Аболи затих и шел за Томом молча.

Том был в ярости. Ему хотелось ворваться во дворец над пристанью, взять султана, эту сарацинскую свинью, за горло и вырвать у него ответ. Но, к счастью, он понимал, что не владеет собой, что опять готов совершить какой-нибудь опрометчивый поступок, который может обернуться катастрофой всех его замыслов.

«Надо вернуться на борт „Ласточки“, где я не смогу наделать глупостей. Надо поговорить с Аболи и Недом, а уж потом действовать, — внушал он себе, но его рука продолжала сжимать рукоять Нептуновой шпаги, а гнев нашел новую мишень. — Клянусь Богом! Если ради спасения Дориана потребуется пустить маленькую „Ласточку“ против всего мусульманского флота, я не дрогну».

Сзади послышался крик, вначале столь слабый, что в гневе Том его не услышал. Потом топот скачущей галопом лошади и снова крик:

— Том! Подожди! Подожди! Нам надо поговорить.

Том обернулся. К нему скакала лошадь, всадник склонился к ее шее, белый песок разлетался из-под копыт.

— Том!

На этот раз он понял, что кричит женщина. Когда лошадь приблизилась, он увидел развевающиеся возле длинных ног юбки и длинные волосы, которые относил назад ветер. На мгновение забыв свой гнев, он удивленно смотрел на женщину.

Она сидела боком без седла, и он на мгновение увидел прижатые к боку лошади белые ноги, обнаженные выше колен, где она подоткнула юбку. Женщина подняла руку и помахала ему.

— Том!

Хотя она окликала его по имени, он ее не узнал. Девушка осадила гнедую кобылу рядом с ним и в шорохе юбок спрыгнула на землю. Бросила узду Аболи.

— Пожалуйста, подержи, Аболи.

Рослый чернокожий, опомнившись от удивления, взял повод.

— Том, о Том! — Незнакомая девушка подбежала к нему и обхватила за шею. — Я думала, что больше никогда тебя не увижу.

Девушка крепко обняла его, потом отстранилась и взяла за обе руки.

— Дай поглядеть на тебя.

Она смотрела ему в лицо, а он смотрел на нее.

Длинные светло-каштановые волосы, лицо не слишком красивое: сильный подбородок, широкий рот, особенно когда она улыбается, как сейчас. Из-под длинных ресниц сверкают ярко-голубые, типично английские, глаза.

Том сразу понял, что главное ее украшение — кожа. Безупречная, лишь слегка тронутая тропическим солнцем, приобретшая немодный золотистый цвет. Ростом девица почти с него, смотрит прямо в глаза и держится легко и уверенно, форма бедер и плеч мальчишеская.

— Ты не узнал меня, Том?

Она рассмеялась.

Он недоуменно покачал головой. Ее лицо показалось ему проказливым, умные глаза были полны веселья и смеха.

— Прошу прощения, мадам, — запинаясь, ответил он. — Вы застали меня врасплох.

— Мадам, скажешь тоже! — насмешливо фыркнула она. — Я Сара. — И она потрясла его руки. — Сара Битти, младшая сестра Каролины. Ты называл меня стрекозой. «Ну что же ты вечно мотаешься возле меня, как стрекоза, Сара?» — передразнила она. — Теперь вспомнил?

— Милосердное небо, как ты изменилась! — удивленно воскликнул он и, сам того не желая, посмотрел на красивую полную грудь в вырезе лифа.

— Как и ты, Том. Что случилось с твоим носом?

Он в замешательстве притронулся к носу.

— Сломал.

— Бедный Том.

Сара скорчила сочувственную гримасу.

— Но тебе идет. О Том, как приятно снова тебя увидеть!

Она взяла его за руку и повела обратно, по направлению к городу. Аболи шел за ними на почтительном расстоянии.

— Я услышала твой голос, когда ты кричал на Гая. Не могла поверить, что это ты. Хотя сразу узнала.

Она искоса проказливо посмотрела на него.

— Поэтому я стала подслушивать у двери. Гай побил бы меня, если бы застукал.

— Он тебя бьет? — Том ощетинился. — Мы с этим покончим!

— Послушай, не дури. Я сама могу за себя постоять. Давай не будем тратить время на разговоры о Гае. Я не могу оставаться долго. Меня хватятся и пошлют на поиски слуг.

— Сара, нам о многом нужно поговорить.

При мысли о столь скором расставании Том ощутил странную печаль.

Ее рука в его руке была сильной и теплой. Сару окутывал исходящий от нее легкий аромат, бередивший в душе Тома что-то глубоко запрятанное.

— Знаю. Я слышала, как ты говорил с Гаем о маленьком Дориане. Мы все любили Дориана. Я хочу помочь ему.

Она быстро соображала.

— На юге острова есть старый, разрушенный монастырь иезуитов. Встретимся там завтра в две склянки полуденной вахты. — Она рассмеялась. — Видишь? Я помню все морские тонкости, которым ты меня учил. Придешь?

— Конечно.

Она выпустила его руку, повернулась к Аболи и обняла его.

— А ты помнишь, как мы играли в лошадку, Аболи? Ты катал меня на спине.

Лицо Аболи преобразилось в улыбке.

— Мисс Сара, вы выросли и стали прекрасны.

Она взяла у него узду.

— Подсади меня!

Он подставил широкую ладонь и, когда Сара поставила на нее ногу, легко усадил девушку в седло.

Она в последний раз улыбнулась Тому.

— Не забудь, — предупредила она.

Повернула лошадь и ударила ее пятками по бокам.

Том смотрел ей вслед.

— Не забуду, — негромко сказал он.

— Эфенди, султан, мой господин, болен. Он не принимает посетителей, даже столь важных, как ваша милость.

Визирь насмехался над Томом. Гавань полна кораблей франков, все капитаны добиваются аудиенции у его хозяина, всем нужна его милость, разрешение на торговлю, позволение навестить запретные земли на севере.

— Когда он меня примет? — спросил Том.

Визирь неодобрительно поджал губы, услышав такой прямой грубый вопрос. Он знал, что этот молодой неверный командует маленьким кораблем, который не может перевозить много товаров, и золотом тут не пахнет.

Этот капитан не стоит серьезного внимания. Но в то же время он не похож на других — говорит на хорошем арабском и понимает деловой этикет, ведь он предложил ценные подарки, чтобы поскорее попасть к султану.

— Все в руках Аллаха. — Визирь неприметно пожал плечами. — Через неделю… Через месяц… не знаю.

— Я приду утром и буду приходить ежедневно, пока султан меня не примет, — заверил Том.

— Я буду каждый день ждать тебя, как земля, пораженная засухой, ждет дождя, — вежливо ответил визирь.

У ворот крепости ждал Аболи. В ответ на невысказанный вопрос Том поднял брови.

Он был слишком сердит и раздражен, чтобы говорить. Они пошли обратно через рынок пряностей, где витают ароматы гвоздики и перца, мимо места для наказаний на невольничьем рынке, где была прикована какая-то неисправимая (плоть на ее спине свисала кровавыми лоскутами), по улице торговцев золотом и к каменному причалу гавани, где их ждала шлюпка.

Усаживаясь на корме, Том взглянул на небо, чтобы определить угол склонения солнца, потом достал из кармана томпион[18] и открыл крышку.

— Подвезите меня к южной оконечности острова, — приказал он. Накануне вечером он сверился с картой и нашел обозначенные на ней развалины старого монастыря иезуитов. Рядом была удобная для причаливания небольшая бухта.

Шлюпка шла на веслах по проливу совсем рядом с коралловыми рифами, скалившими зубы сквозь пенный прибой, и Том чувствовал — от веселого солнечного света и перспективы свидания с Сарой его дурное настроение рассеивается.

Впереди, перед носом шлюпки, он видел, как волны открытого океана с силой бьют в незащищенную южную оконечность острова. Поднявшись и посмотрев на остров, он увидел русло ручья, обозначенное роскошной растительностью; пресный ручей впадал в лагуну. Там, где пресная вода мешает росту кораллов, в рифах всегда образуется проход. Минуя ручей, Том заметил глубокий проток и направил шлюпку в него. Берег пустынен, на песке ни следа киля. Том, не замочив ног, спрыгнул с носа на плотный белый песок.

— Вернусь примерно через час, — сказал он Аболи. — Ждите.

Он нашел заросшую тропу, идущую вдоль ручья, зашагал по ней в глубь острова и наконец вышел из рощи пальм. Впереди виднелись развалины монастыря. Том пошел быстрее и, когда оказался под обвалившейся стеной, крикнул:

— Сара, ты здесь?

С ветвей дерева хо, корни которого разорвали каменные глыбы, с резкими криками снялась стая попугаев, но других звуков не было.

Том пошел вдоль стены и услышал впереди ржание. Тогда он побежал, не в силах сдерживаться, и увидел кобылу, привязанную у развалившихся ворот. Седло лежало в нише стены, но всадника не было видно.

Том хотел было снова позвать, но передумал и осторожно прошел в ворота. Здание было без крыши и все заросло молодыми побегами пальм из упавших кокосовых орехов. Между камнями бегали ящерицы с синими головами, а над цветами висели бабочки с яркими разноцветными крыльями.

Том остановился посреди старинного двора и подбоченился. Он помнил, какой озорницей была Сара. Совершенно ясно, что она не изменилась и прячется от него.

— Раз, два, три, четыре, пять, — крикнул он, как бывало, когда она была совсем маленькой, — я иду искать.

Когда-то этой угрозы было достаточно, чтобы Сара с сестрой бросились на поиски убежища.

— Раз! — начал он, и тут сверху послышался ее голос.

— Гай говорит, ты бесчестишь юных девственниц.

Он повернулся и увидел Сару высоко на арке ворот. Она сидела свесив длинные ноги; из-под юбок видны были голые икры и босые ступни. Том остановился под ней.

— Он говорит, что ни одна христианская девушка не может быть в безопасности, когда ты выходишь на охоту. — Она наклонила голову набок. — Это правда?

— Гай дурак.

Том улыбнулся.

— Гай не очень тебя любит. Ни капли братской любви в его сердце.

Сара начала опускать ноги. Том смотрел. Ноги были гладкие и красивые.

— Кристофер правда твой сын?

Том едва не упал.

— Кто тебе сказал?

Он старался скрыть замешательство.

— Каролина, — ответила Сара. — Она плачет не переставая, с тех пор как вчера тебя увидела.

Том смотрел на нее. Несколько фраз девушки привели его в полное смятение. Он не знал, что сказать.

— Если я слезу, ты обещаешь не набрасываться на меня и не делать ребенка и мне? — невинно спросила она и встала.

Он почувствовал легкую тревогу, глядя, как она балансирует на непрочной стене, и обрел дар речи.

— Осторожней. Упадешь.

Сара, словно не слыша, пробежала по узкому гребню стены и запрыгала с яруса на ярус, пока наконец не оказалась на земле. Она была гибка и проворна, как акробатка.

— Я принесла корзину с едой для пикника.

Она прошла мимо Тома в глубину руин, и он вслед за ней вошел в одну из монашеских келий, которая, хоть и без крыши, давала укрытие от косых лучей солнца. Сара достала корзину из-под пальмовых листьев, где спрятала ее. Села, поджав ноги — Том находил эту чисто женскую позу очень привлекательной. Искусно расправила юбки, снова показав изумительно красивые икры.

Сара открыла корзинку и, доставая ее содержимое, спросила:

— Ты ходил к султану?

— Он меня не принял.

Том сел лицом к ней, откинувшись на каменную глыбу и скрестив ноги.

— Конечно! Гай отправил ему предупреждение о твоем приходе.

Она меняла предмет разговора с поразительной скоростью.

— Я прихватила из погреба бутылку вина. — Она показала ему свой трофей. — Французское и пришло на последнем корабле из дома. — Сара прочла этикетку. — «Картен Шарлемань». Хорошее?

— Не знаю, — признался Том. — Но звучит внушительно.

— Гай говорит, превосходное. Мой зять считает себя великим знатоком. И ужасно этим гордится. Он пришел бы в ярость, если бы узнал, что́ мы пьем. Мне позволяется только полбокала за ужином. Откроешь?

Она передала бутылку Тому, а сама достала пирог и холодное мясо.

— Мне искренне жаль, что твой отец умер, — сказала она, и ее лицо неожиданно стало печальным. — Он был ужасно добр ко мне и моим близким, когда мы плыли к мысу Доброй Надежды.

— Спасибо, — ответил Том. Открывая бутылку, он отвернулся, чтобы скрыть тень, легшую на лицо.

Сара почувствовала его печаль и снова улыбнулась, желая подбодрить.

— Если бы отец не раздобыл для Гая эту должность консула, Гай все еще сидел бы клерком в Бомбее. Он не такой уж Великий и Всемогущий Господь, каким себя считает. — Она так ловко и правдоподобно изобразила серьезность Гая, что настроение Тома изменилось; он улыбался, слушая, как Сара подражает напыщенному тону его брата: — Я самый молодой консул на службе его величества. И еще до тридцати лет стану рыцарем.

Том расхохотался. С Сарой было легко и приятно.

Но она опять сменила тему и стала серьезна.

— О Том, как же нам быть с маленьким Дорианом? Гаю все равно. Он думает только о торговле с арабами и о лорде Чайлдсе в Лондоне. Он ничего не станет делать из боязни рассердить султана или принца.

Лицо Тома снова стало мрачным.

— Я не позволю ни Гаю, ни оманским арабам заставить меня свернуть с пути. У меня отличный быстрый корабль, и, если меня вынудят, я его использую.

— Я отлично понимаю, Том, как ты страдаешь. Для меня Дориан словно родной брат. Я сделаю все, чтобы помочь тебе. Но будь осторожен. Гай говорит, что принц под угрозой ареста и конфискации запретил христианским кораблям заходить севернее Занзибара. Гай говорит, экипажи кораблей-нарушителей будут проданы в рабство.

Она наклонилась вперед и положила руку Тому на предплечье. Пальцы у нее длинные и заостренные. Он кожей ощутил их прохладу.

— Это очень опасно. Я не перенесу, если с тобой что-нибудь случится, милый Том.

— Я в силах защитить свой корабль и экипаж, — заверил он, но ее прикосновение отвлекало.

— Я знаю, знаю. — Сара отняла руку и улыбнулась. — Бедное вино Гая. — Она наполнила две оловянные чашки. — Посмотрим, так ли оно хорошо, как хвастает Гай.

Она сделала глоток.

— М-м-м! Лучше держи бутылку при себе. Каролина говорит, насильники потчуют своих невинных жертв крепкими напитками, прежде чем овладеть ими. — У нее округлились глаза. — А я не хочу ребенка, как у Каролины. По крайней мере не сегодня.

Она умела вывести из равновесия. Блузка ее сползла, обнажив плечо, но Сара как будто не заметила.

— У Агнес тоже уже ребенок. Она вышла за капитана Хикса из армии Компании в Бомбее. Похоже, обе мои сестры кровные кобылы. Это у нас в семье наследственное, так что я должна быть осторожна. Ты ведь не женат, Том?

— Нет.

Его голос звучал хрипло. Кожа на плече и руке Сары гладкая, позолоченная солнцем, на предплечье сверкали в его лучах бесцветные волоски, тонкие, как шелк.

— Это хорошо. Так что делать с Дорианом? Хочешь, я буду шпионить за Гаем и узнаю все, что смогу? Не думаю, что он много тебе сказал или скажет.

— Я был бы очень благодарен за помощь.

— Я могу просматривать всю его переписку и подслушивать разговоры с посетителями. В стене, где проходят веревки качелей, есть отверстие. Получается отличная исповедальня.

Она была очень довольна собой.

— Но, конечно, нам придется регулярно встречаться, чтобы я могла тебе докладывать.

Это показалось Тому весьма привлекательным.

— Помнишь концерты, которые мы давали по вечерам на борту «Серафима»? — спросила Сара и тут же запела «Испанок». У нее был верный от природы голос, и как ни равнодушен был Том к музыке, пение Сары задело его за живое.

Волоски у него на шее встали дыбом, и он пожалел, когда она умолкла.

— А что случилось с нашим учителем мастером Уэлшем? — спросила Сара. — Такой был забавный человечек!

— Он со мной на «Ласточке».

И он стал рассказывать о моряках, которых она помнила по «Серафиму».

Сара плакала, слушая о смерти Большого Дэниела, и ему захотелось обнять ее и утешить. Но вместо этого он повел речь о другом — о том, как они захватили «Ласточку» и о долгом плавании после этого.

Девушка восхищенно слушала, вытерла слезы и рукоплескала его храбрости и изобретательности. Вскоре она уже снова оживленно болтала, перескакивая с предмета на предмет, как будто за годы разлуки припасла для него сотни вопросов.

Том был заинтригован. Чем дольше он изучал ее лицо, тем больше уверялся, что ошибся в своей первоначальной оценке.

Может, Сара и не слишком красива, нос и рот великоваты, а подбородок чересчур квадратный, но живость и способность никогда не унывать освещали ее лицо, делая его почти прекрасным. Она щурилась, когда смеялась, у нее была привычка, задавая вопросы, задирать подбородок, и Тому это очень нравилось.

Пока они разговаривали, тени во дворе монастыря медленно смещались.

Неожиданно Сара прервала веселое описание прибытия семьи в Бомбей и своего отклика на новый, незнакомый экзотический мир.

— О Том, уже поздно. Время бежит так быстро! Я чересчур задержалась.

Она торопливо собрала тарелки и пустые чашки из-под вина.

— Мне пора. Гай придет в ярость, если заподозрит, где я была.

— Гай тебе не хозяин.

Том нахмурился.

— Он глава семьи. Когда мама умерла, отец отдал меня ему под опеку. Ради Каролины приходится угождать ему. Он ужасно с ней обращается!

— А тебе нравится жить с Гаем и Каролиной?

Он чувствовал, что, хоть они знакомы недолго, он имеет право на такой деликатный вопрос.

— Не могу представить себе лучшей жизни, — сказала Сара еле слышно, не поднимая головы от корзины для пикника.

Потом обулась и вскочила.

Том поднял корзину, а Сара положила свою тонкую кисть на его руку, как будто ей была нужна поддержка при ходьбе по неровной земле. Но ведь совсем недавно она легко танцевала на гребне стены?..

— Когда ты снова придешь, чтобы рассказать мне, что делает Гай? — спросил Том, поднимая корзину на спину лошади.

— Не завтра. Я обещала Каролине помочь с Кристофером. Послезавтра, в это же время.

Он взял ее за талию, поднял и посадил в седло. Он надеялся, что Сара понимает, какая сила для этого нужна: Сара не была хрупкой девочкой. Сегодня она ехала в седле.

Она перебросила ногу через луку седла, и Том помог ей поправить длинные юбки. Он стоял у стремени, и она посмотрела на него сверху вниз.

— О Том, — порывисто сказала она, — как было замечательно! Жизнь на острове такая ограниченная и скучная! Гай не разрешает мне в одиночку выходить даже в город. Не припомню, когда мне в последний раз было так хорошо.

Казалось, она смутилась из-за своей несдержанности и, не ожидая ответа, пришпорила кобылу и поскакала по песчаной тропе через пальмовую рощу. В седле она держалась прямо и уверенно.

Том шел по дороге из гавани. Проходя мимо подъемной решетки крепости, он заметил идущих навстречу двух человек, занятых разговором. Когда они проходили мимо, он уловил несколько слов: достаточно, чтобы понять, что они говорят по-английски — и повернул за ними.

— Да благословит вас Бог, джентльмены, — окликнул он. — Приятно слышать христианскую речь в этих языческих землях. Позвольте представиться — Роберт Дейвенпорт.

Он использовал вымышленное имя, чтобы защититься от обвинения в убийстве, весть о котором, как он не сомневался, придет следом за ним.

Англичане настороженно повернулись к нему.

Только тут Том узнал капитана и офицера со стоящего в гавани корабля Ост-Индской компании. Он видел, как раньше в этот же день они высадились на пристань.

— Надеюсь, ваше плавание проходило благополучно, — сказал Том, когда англичане неохотно представились и обменялись с ним рукопожатием, по-прежнему проявляя сдержанность и настороженность. — Вероятно, возвращаетесь с аудиенции у султана?

— Да, — коротко кивнул капитан. Больше он ничего не сказал, и Тому пришлось выуживать сведения самому.

— Что это за малый? Это моя первая встреча с ним. Он говорит по-английски?

— Он говорит только на своем Богом проклятом языке, — ответил капитан. — Желаю вам удачи в беседе с ним. Он коварный дьявол, и вам понадобится вся ваша удача. — Он поклонился. — А теперь, сэр, просим нас извинить.

Том в гневе ринулся в крепость. Слова Сары подтвердились. Визирь по наущению Гая, его родного брата, не подпускает его к султану.

Слуга визиря хотел задержать его в приемной, но Том прошел мимо: он знал дорогу в кабинет. Распахнув толстый серебряный занавес, прикрывавший вход, он ворвался внутрь.

Визирь сидел на небольшом возвышении в левой половине комнаты, пропахшей благовониями и гашишем.

Перед визирем лежала дощечка для письма, и секретарь по одному подавал ему документы на подпись. Визирь поднял голову, удивленный стремительным вторжением Тома.

— Минуту назад я разговаривал с английским капитаном, который шел с аудиенции у его величества, — заявил Том. — Я рад слышать, что султан так быстро поправился, — продолжал он по-арабски, — ведь это означает, что сейчас он может меня принять и ответить на мою просьбу.

Визирь начал вставать, но Том направился мимо него к внутренней двери за ним.

— Туда нельзя! — в страхе закричал визирь, но Том не счел нужным услышать.

— Стража! — закричал визирь. — Остановите этого человека.

Рослый мужчина в длинном одеянии и полудоспехах появился на пороге и преградил Тому путь. Руку он положил на рукоять висевшего на поясе ятагана. Том схватил его за правое запястье.

Стражник попробовал извлечь оружие, но Том держал его руку, сжимая так сильно, что тот морщился, и смотрел за его плечо, в комнату.

— Приветствую, могучий повелитель, — обратился он к человеку, сидевшему на груде подушек. — Призываю на тебя благословение Аллаха и приношу свое смиренное почтение. Обращаюсь к тебе по делу милосердия. Как сказал сам пророк, ребенок и вдова заслуживают нашего сочувствия.

Султан удивленно посмотрел на него и выпрямился.

На нем был короткий кафтан из украшенного вышивкой шелка поверх алых шаровар, свободных и собранных на талии поясом с золотой вышивкой.

Алый тюрбан, под цвет шаровар, густая и кустистая борода. Он нервно теребил ее — мог ли он ожидать, что пред ним предстанет варвар-франк, читающий по памяти священные слова Корана?

Визирь вбежал за Томом и бросился между ними.

— Прости, о повелитель, я пытался его остановить. Это злой и коварный неверный, о котором я говорил. Я призову стражу, чтобы избавиться от него.

— Пусть останется, — сказал султан. — Я выслушаю.

Том отпустил запястья стражника и оттолкнул его в сторону.

— Злой и коварный неверный почтительно благодарит могучего султана Али-Мухаммада!

Слова его представляли такой контраст с поведением, что султан невольно улыбнулся.

— Ну расскажи о своем деле милосердия, — предложил он.

— Я ищу мальчика, моего родного брата. Он пропал два года назад. У меня есть достаточно оснований подозревать, что его держат в плену на землях Оманского государства.

На лице султана появилось настороженное выражение.

— Мой брат — подданный его величества короля Вильгельма Третьего. Между твоим калифом и нашим королем существует договор, запрещающий обращать подданных обоих государств в рабство.

— Я знаю, кто ты. — Султан поднял руку, заставляя Тома замолчать. — О тебе говорил английский консул. Я также получал запрос консула относительно мальчика. Было учинено расследование. Больше я ничего не могу тебе сказать, пока не получу ответ от двора калифа в Маскате.

— С тех пор прошло больше года, — гневно начал Том, но султан остановил его.

— Я уверен, ты понимаешь, как глупо приставать к калифу с таким пустячным делом.

— Дело не пустячное, — возразил Том. — Моя семья благородного происхождения и очень влиятельна.

— Для калифа это пустячное дело. Однако у его величества большое сердце. Мы уверены — он даст нам знать, если ему будет что сказать об этом мальчике. Он ответит, когда будет что отвечать. А тем временем нужно ждать его милости.

— Сколько ждать? — спросил Том. — Сколько мы должны ждать?

— Сколько необходимо.

Султан сделал жест, отпускающий посетителя.

— В следующий раз, англичанин, когда ворвешься ко мне как враг, я обойдусь с тобой сообразно, — холодно предупредил он.

Когда Тома вывели, султан вызвал визиря, и тот простерся перед ним ниц.

— Прости, о могучий повелитель. Я пыль пред тобой. Я пытался помешать этому безумному франку…

Султан взмахом руки заставил его замолчать.

— Извести английского консула, что я немедленно хочу с ним поговорить.

— Вчера Гай ходил в крепость. Его вызвал султан, — сказала Сара Тому. — Вернулся он в дурном настроении. Избил одного из конюхов до бесчувствия и кричал на нас с Каролиной.

— Он тебя не бил? — спросил Том. — Клянусь, я превращу его в отбивную, если он поднимет на тебя руку.

— Это он попробовал всего однажды. — Сара рассмеялась и взмахнула головой, так что ее волосы подхватил муссон. — Сомневаюсь, чтобы он повторил попытку. Я разбила о его голову одну из его драгоценных китайских ваз. Крови почти не было, однако он вел себя как умирающий. Но довольно об этом!

— Приготовиться к повороту! — перебил Том, и она подскочила к фалу бизани маленькой фелуки. Она быстро училась различать снасти и уже была неплохим матросом.

Том нанял это суденышко в гавани Занзибара за несколько рупий в день, и сейчас фелука огибала южную оконечность острова. Сара вернулась и села рядом с Томом.

— Итак, приведя всех домочадцев в полное смятение, остальную часть дня он провел в своей комнате. За ужином не проронил ни слова, но выпил две бутылки портвейна и бутылку мадеры. Потребовалось двое слуг и мы с Каролиной, чтобы отнести его в постель.

— Значит, мой брат стал пьяницей? — спросил Том.

— Нет, это очень необычно, я впервые видела, чтобы он так напивался. Ты производишь на людей странное впечатление.

Это двусмысленное замечание она сделала столь беззаботно, что Том не знал, как его понять. А Сара беспечно продолжала:

— Когда мы его уложили и Каролина легла с ним рядом, я пошла в его кабинет и обнаружила, что он написал несколько писем. Я переписала те, что нас касаются.

И она достала из кармана юбки сложенные страницы.

— Это лорду Чайлдсу, а это твоему брату Уильяму.

Она протянула их Тому, листки трепетали в ее руке.

— Возьми руль.

Он передал ей руль, и Сара села на транец, подобрав юбки до колен, чтобы солнце и ветер играли на ее коже. Том с усилием оторвал взгляд от этих длинных сильных ног и сосредоточил внимание на письмах. Он нахмурился, читая первое письмо, и хмурился все сильнее.

— Коварный ублюдок! — воскликнул он и тут же пожалел о своих словах. — Прости. Я не хотел быть таким грубым.

Она рассмеялась, и у ее глаз появились морщинки.

— Если Гай ублюдок, то ты тоже. Лучше подберем другое описание. Как тебе, например, жаба или каждой бочке затычка?

Том почувствовал, что краснеет: он не ожидал, что его превзойдут в искусстве брани. Он торопливо вернулся к письму, адресованному Уильяму. Странно было читать слова, предназначенные человеку, которого он убил.

Закончив читать, он разорвал оба письма в клочья и выбросил. Они с Сарой смотрели, как клочки разлетаются, словно белые чайки на ветру.

— Расскажи об аудиенции у султана и не упусти никаких подробностей.

Прежде чем отвечать, Том встал и прошел к мачте. Он спустил треугольный парус, и характер движения фелуки сразу изменился: она больше не прыгала и не боролась с ветром, а отдалась ему, как любовница, и начала мягко опускаться и подниматься. Том вернулся на прежнее место и сел рядом с Сарой, но не касался ее.

— Мне пришлось силой прорываться в его кабинет, — сказал он, — но я вооружился словами из Корана.

Он рассказал ей о встрече, слово в слово повторяя все сказанное, а она серьезно слушала, ни разу не вмешавшись. Даже несмотря на их короткое знакомство, Том понял, что для Сары это нечто необычное.

Раз или два Том терял нить повествования и начинал повторяться. Сара слушала, широко раскрыв глаза, и их белки были такими чистыми и белыми, что казались чуть голубоватыми, как у здорового младенца. Их лица были так близко, что он улавливал легкий аромат ее дыхания. Когда он договорил, оба молчали, но никто не пытался отодвинуться.

Первой молчание нарушила Сара.

— Ты собираешься меня поцеловать, Том?

Она взяла обеими руками длинные пряди волос и отвела их с лица.

— Если собираешься, то сейчас самое время. Нас никто не видит.

Он придвинул к ней лицо, но всего в дюйме от ее губ остановился, испытывая почти набожное благоговение и одновременно сознавая себя святотатцем.

— Не хочу ничем оскорбить тебя, — хрипло сказал он.

— Не будь болваном, Том Кортни.

Хоть Сара и выбранила его, но ее голос тоже звучал хрипло; она медленно закрыла глаза, так что ее длинные ресницы сплелись.

Кончиком розового языка Сара провела по губам и выжидательно выпятила их.

Том почувствовал почти непреодолимое желание схватить ее и прижать к себе, но вместо этого лишь коснулся губами ее губ, легко, как бабочка садится на цветок. Губы ее были чуть влажными и сладкими, и Том почувствовал, что задохнется от наслаждения. Через мгновение он отодвинулся.

Ее глаза распахнулись, поразительно зеленые.

— Будь ты проклят, Том Кортни, — сказала она. — Я столько ждала, и это все, на что ты способен?

— Я не хочу причинить тебе боль или заставить презирать меня.

— Если не хочешь, чтобы я презирала тебя, исправься!

Она снова закрыла глаза и подалась вперед. Том колебался лишь мгновение, затем схватил ее, сжал в объятиях и сильно прижался ртом к ее губам.

Она удивленно пискнула и застыла, изумленная неожиданно крепким объятием, потом прянула вперед, с такой силой отвечая на поцелуй, что их рты раскрылись, их мягкость и влага смешались и языки переплелись.

Большая волна ударила в борт фелуки и сбросила их с транца. Они упали на палубу, не замечая тяжелого запаха трюмной воды и сухой рыбьей чешуи, которая покрывала твердые доски под ними.

— Том, Том! — Сара пыталась говорить, не отрываясь от его губ. — Да! Долго-долго! Я не думала, что ты такой сильный. Не останавливайся!

Он хотел пожрать ее, поглотить полностью.

Внутри ее рот был скользким, а язык мучительно неуловимым. Голова у него закружилась, вселенная вокруг сомкнулась, оставив из всего сущего только теплое ароматное тело в его объятиях.

Наконец им пришлось оторваться друг от друга, чтобы вдохнуть. Всего на мгновение, достаточно, но она успела сказать:

— Том, о Том. Я полюбила тебя в первый же миг, как увидела. Все эти годы я думала, что потеряла тебя.

Они снова набросились друг на друга, со стоном впились; Сара руками обхватила его за шею; они до крови прижимали губы друг друга к зубам.

Он слепо поискал ее груди, а когда нашел, их форма и упругая, податливая тяжесть заставили его вскрикнуть, словно от боли. Он попытался распустить шнуровку ее корсета, но был неопытен и неловок.

Она нетерпеливо отбросила его руки и сама развязала ленты. Взяла одну грудь и втолкнула ему в руку, сжав на ней его пальцы.

— Вот, — сказала она ему в рот, — она твоя. Все твое.

Он мял ее грудь, и хотя Сара застонала, боль возбуждала ее.

— Ох, тебе больно. — Он отнял руку. — Прости. Правда, мне жаль.

— Нет, нет! — Она взяла его руки и снова положила себе на груди. — Делай. Делай все, что хочешь.

Он смотрел на грудь в своей руке. Белая, словно только что вырезанная из слоновой кости, но с розовыми отметинами его пальцев. Она заполняла всю его горсть. Сосок набух, увеличился, стал твердым и потемнел от прилива крови.

— Как красиво. Никогда не видел ничего прекрасней.

Он наклонил голову и сжал сосок губами.

Сара изогнула спину, выпятив грудь ему навстречу. Она вплела пальцы в густые пряди у Тома на затылке и направляла рот. А когда Том наконец поднял голову и посмотрел на нее, она снова припала к его губам своими.

Теперь Том лежал на ней, и она вдруг поняла, что такое твердое он прижимает к ее бедрам и животу. Для нее это было впервые, хотя они с Каролиной часто говорили об этом и она выпытывала у старшей сестры все подробности. А когда поняла, у нее перехватило дыхание и она оцепенела от потрясения.

Том немедленно попытался отстраниться.

— Я не хотел тебя испугать. Давай перестанем.

Эта угроза привела Сару в ужас. Она пришла в отчаяние от того, что лишится Тома и твердости его тела.

И Сара опять притянула его к себе.

— Пожалуйста, Том, не уходи!

Он снова обнял ее, почти робко, стараясь не прижиматься нижней частью тела. А ей хотелось снова ощутить на себе это твердое мужское нечто.

Она просунула руки ему за спину, ухватилась за ягодицы и потащила вперед, отыскивая его напряженные бедра.

— Да! — Нашла. — О да!

Ее захватили сильнейшие переживания, ее чувства смешивались, ощущения путались, она была словно щепка в водовороте. Она почувствовала, как Том стягивает с нее одежду, и поняла, чего он хочет.

Она уперлась плечами и пятками, изогнулась на досках палубы и задрала юбки высоко, выше пупка.

Муссон освежал ее тело прохладой. Том склонился над ней, лихорадочно развязывая штаны. Она приподнялась на локтях, чтобы видеть его. Описание, данное Каролиной, было красочным, но Сара хотела увидеть сама. Том возился ужасно долго — она чувствовала, что не может ждать. Хотела помочь ему и протянула руку.

Но тут он одним движением спустил штаны до колен, и Сара громко ахнула. Рассказы сестры никак не подготовили ее к тому, что она увидела. Глядя на Тома, она упала на спину, и ее ноги сами собой раздвинулись, словно она не имела над ними власти.

Много времени спустя он тяжело и неподвижно лежал на ней.

Он дышал, как человек, который тонул и чудом спасся. Капли его пота дождем падали на Сару и вымочили спереди ее корсет, лицо и обнаженную грудь. Она обхватила его ногами и держала так. Фелука покачивала их, как младенцев в колыбели.

Том пошевелился и хотел встать, но Сара крепче обхватила его руками и ногами, чтобы помешать этому. Он бурно вздохнул и снова упал на нее. Она испытывала странное торжество и ощущение обладания, как будто обрела что-то необычайной, мистической важности, что-то гораздо большее, чем просто плоть. Она не могла бы описать это чувство, только погладила Тома по голове и забормотала бессвязные ласковые слова.

С бесконечным сожалением, с ощущением огромной потери она почувствовала, как он сокращается в ней, и хотя его проникновение причинило ей боль, крепче сжала мышцы и попыталась удержать Тома. Но он выскользнул, и она позволила ему сесть. Том в замешательстве осмотрелся.

— Мы уплыли на лигу в море.

Сара села рядом с ним, поправила юбки и увидела, что остров превратился в голубую линию на горизонте. Том встал на колени и натянул штаны, а Сара смотрела. Теперь она испытывала к нему материнское, покровительственное чувство, словно каким-то чудом стала взрослой женщиной, оставила девичество позади, и теперь из них двоих сильнее она, а он ребенок, которого нужно защищать и лелеять.

Том, нетвердо держась на ногах, потянул за фал. Парус поднялся, и фелука поймала ветер. Сара окончательно привела в порядок одежду и завязала ленты корсета, потом поднялась и села рядом с ним у руля. Он обнял ее за плечи, и она прижалась к нему. Уже на полпути к острову они нарушили молчание.

— Я люблю тебя, Сара Битти, — сказал Том.

Ей было радостно это слышать, и она крепче обняла его.

— А я повторю: я полюбила тебя в тот самый день, когда впервые увидела, Том Кортни. И хотя была ребенком, молилась о том, чтобы когда-нибудь стать твоей.

— Этот день настал, — сказал он и снова поцеловал ее.

* * *

Они встречались так часто, как Саре удавалось обмануть бдительность Каролины и Гая. Иногда между встречами проходило два-три дня, но эта задержка только распаляла их страсть.

Их свидания всегда приходились на вторую половину дня, потому что по утрам Сара помогала сестре по хозяйству или приглядывала за маленьким Кристофером. Да и Том не мог оставить «Ласточку» и свой экипаж: после Доброй Надежды корабль повредил корпус и вообще сильно пострадал в бурях; нужно было все это поправить, снова сделать «Ласточку» пригодной для дальних плаваний.

По утрам Том обычно уходил в крепость. Он ждал из Маската новостей о Дориане, к тому же у него по-прежнему не было торговой лицензии. И хотя он всячески льстил визирю и давал ему бакшиш, визирь по-прежнему кормил его цветистыми извинениями за задержку. Без султанского фирмана на руках Том не мог заключать сделки на рынках острова.

Драгоценные часы, которые им с Сарой удавалось проводить вместе, пролетали для них слишком быстро. Иногда они просто лежали обнявшись, не прикасаясь к лакомствам, которые приносила Сара, и любили друг друга так, словно в последний раз. А в перерывах разговаривали, торопясь высказать все, что чувствуют, строили фантастические планы на будущее, когда вместе с Дорианом смогут уплыть с острова на «Ласточке».

Иногда они брали фелуку и уплывали к внешним рифам, бросали якорь в кораллах и рыбачили простыми удочками, смеясь и крича от возбуждения, когда вытаскивали из глубины замечательных существ, которые сверкали на солнце, как драгоценные камни, когда их бросали на палубу.

Однажды Сара принесла коробку с дуэльными пистолетами, которую дал ей отец перед расставанием в Бомбее, чтобы она могла защищаться в этой земле от диких зверей и диких людей.

— Папа обещал научить меня стрелять, но так и не смог найти время, — сказала Сара Тому. — Ты меня поучишь, Том?

Это было великолепное оружие. Рукояти вырезаны из блестящей древесины ореха, а замки и длинные стволы украшены золотом и серебром. Роговые шомполы и серебряные фляжки с порохом. В коробке лежал также котелок с завинчивающейся крышкой — со свинцовыми пулями, тщательно отобранными, круглыми и симметричными. Пули были в намасленной кожаной оболочке.

Том зарядил пистолеты половиной нужного количества пороха, чтобы уменьшить отдачу.

Потом показал Саре, как расставить ноги, как целиться, полуотвернувшись и выставив вперед правое плечо. Показал, как, прижав левый кулак к бедру, плавно поднимать в правой руке пистолет, поймав цель на мушку, и выстрелить в движении, а не целиться, пока рука не устанет.

На низкую стену монастыря в пятнадцати шагах он поставил кокосовый орех.

— Сбей! — велел он и поправлял ей прицел. — Ниже. Еще ниже. Вот так!

Он быстро перезаряжал; она меняла пистолеты. Четвертым выстрелом она заставила орех вращаться, расплескивая молоко. Сара радостно завизжала и скоро стала попадать чаще, чем промахиваться.

— Я должна получать приз за каждое попадание, — потребовала она.

— Какой ты хочешь?

— Подойдет поцелуй.

С таким побудительным мотивом она попала пять раз подряд, и Том сказал:

— Умница, ты заработала главный приз.

Он поднял ее на руки и, невзирая на протесты и смех, понес через ворота в их укромное место в развалинах.

Несколько дней спустя он привез в фелуке один из лучших лондонских мушкетов и показал, как его заряжать и как из него стрелять. Перед отплытием из Англии Том купил четыре таких замечательных изделия. Купил бы и больше, кабы не их дороговизна.

Дешевые военные мушкеты — гладкоствольные, пуля входит в ствол неточно и не вращается в полете. Полет не стабилизируется, и пули разлетаются случайным образом.

А у этого нарезного оружия точность поразительная. Том каждым выстрелом уверенно попадал в кокосовый орех со ста пятидесяти шагов. Сара была достаточно высока и сильна, чтобы стрелять из тяжелого мушкета с плеча, и снова доказала, что у нее быстрая рука и верный глаз прирожденного стрелка. Через час она почти после каждого выстрела могла требовать награду.

— Вероятно, теперь пора учить тебя фехтованию, — заметил Том, когда они лежали на плетеном тюфяке, который теперь всегда ждал их в тайной монастырской келье без крыши.

— Ты уже научил меня. — Она озорно улыбнулась и показала на его пах. — Вот мой верный меч, сэр, и я хорошо знаю, как им сражаться.

В серьезные моменты они размышляли, что делать после того, как Тому удастся освободить Дориана.

— Я вернусь за тобой, — говорил Том, — и увезу тебя с острова и от Гая.

— Да.

Она кивнула, как будто никогда в этом не сомневалась.

— И мы вместе вернемся в Англию, правда, Том?

Она заметила, что он изменился в лице.

— В чем дело, дорогой? — с тревогой спросила Сара.

— Я никогда не вернусь в Англию, — негромко ответил он.

Она приподнялась и в отчаянии посмотрела на него.

— Как это — никогда не вернешься, Том?

— Послушай, Сара. — Он сел и взял ее руки в свои. — Перед отплытием из Англии произошло нечто ужасное… чего я не хотел.

— Расскажи, — попросила она. — Все, что касается тебя, касается и меня.

И он рассказал ей о Уильяме — с самого начала. Описал детство и растущую тиранию старшего брата. Припомнил множество мелких случаев, говоривших о бессердечии и жестокости Уильяма.

— Я думаю, мы с Дорианом и Гаем были счастливы только когда он учился в университете, — сказал Том.

Лицо Сары было полно сочувствия.

— Мне он не понравился, когда я познакомилась с ним в Хай-Уэлде, — согласилась она. — Он напоминал мне змею, холодную, ядовитую.

Том кивнул.

— Когда я надолго ушел из дома в плавание на «Серафиме», я почти забыл, каким мстительным он может быть. Но потом, после Флор-де-ла-Мар, мы отвезли отца домой, и вся мстительность Уильяма обрушилась на меня.

Он рассказал, как Уильям обращался с умирающим отцом, как после смерти Хэла отрекся от клятвы помочь найти Дориана.

— Мы подрались, — сказал Том. — Мы и раньше часто дрались, но так никогда.

Он замолчал. Было так очевидно, что рассказ причиняет ему боль, что Сара обняла его и попыталась остановить.

— Нет, Сара, я должен рассказать тебе все. А ты слушай, чтобы понять, как все произошло.

Иногда останавливаясь, иногда торопливо и многословно он рассказал о драке в последний вечер в Хай-Уэлде.

— Ты спросила, как я сломал нос, но тогда я не мог ответить. — Он коснулся утолщения. — Это сделал Билли.

Том простыми словами описал драку, но так живо и ярко, что Сара побледнела и сжала его руку, вонзив ногти.

— В конце концов я не смог его убить, хотя он стократ этого заслуживал. Меня растрогала Элис: она стояла с ребенком на руках и просила сохранить ему жизнь, и я не смог его убить. Я опустил шпагу и уехал, думая, что на этом все кончено. Но мне следовало знать своего брата лучше.

— Есть еще что-то? — спросила она тихим испуганным голосом. — Кажется, я больше не вынесу.

— Я должен рассказать тебе все, а ты должна выслушать, чтобы понять.

Наконец он подошел к роковой встрече на речном причале под лондонским Тауэром.

Описал схватку с шайкой наемных головорезов. Его голос становился все тише, он делал длинные паузы в поисках слов, чтобы описать ужасную кульминацию.

— Я все еще не понимал, что это Билли. Было темно. На нем была широкополая шляпа, лицо целиком закрыто. Я думал, это лодочник, и побежал к нему, прося увезти нас оттуда. И оцепенел, когда он достал пистолет. Он выстрелил, и пуля попала сюда.

Том поднял рубашку и показал розовый шрам под рукой около ребер.

Сара посмотрела на шрам, провела по нему пальцами. Она видела этот шрам раньше, но, когда расспрашивала Тома, он отвечал уклончиво. Теперь она поняла почему.

— Он мог убить тебя, — в ужасе выдохнула она.

— Да, я думал, убьет. Но, к счастью, пуля задела ребра и отскочила в сторону. Меня сбило с ног, а Билли стоял надо мной и целился из второго пистолета. Этот выстрел покончил бы со мной. Шпага была у меня в руке. Я испугался, просто пришел в ужас. Бросил ее что было сил… попал в грудь и пробил сердце.

— Милосердный Боже! — Сара смотрела на него. — Ты убил брата.

— Я не знал, что это Билли, даже тогда не знал. Пока не снял с его головы шляпу и не увидел лицо.

Они помолчали.

Сара казалась испуганной. Но потом собралась с силами.

— Он пытался тебя убить, — решительно сказала она. — Тебе пришлось это сделать. Чтобы спастись.

Она увидела отчаяние в его глазах, протянула руки, прижала его голову к своей груди и держала так, гладя по волосам.

— Ты не виноват. Тебе пришлось.

— Я тысячи раз говорил себе это, — глухо ответил Том. — Но он был моим братом.

— Бог справедлив. Я знаю, он простит тебя, дорогой. Ты должен оставить это в прошлом.

Он поднял голову, и Сара поняла, что никакие слова не смягчат его боль. Даже проживи он сто лет, от нее не избавиться. И Сара поцеловала Тома.

— Для нас все это не имеет значения, Том. Я твоя навсегда. Если мы не сможем вернуться в Англию, пусть так. Я пойду за тобой на край света. Ничто не имеет значения, только ты, я и наша любовь.

Она привлекла его на тюфяк и предложила утешение — свое тело.

* * *

«Ласточка» по-прежнему ждала в гавани. Ремонт давно закончили, и корабль снова стал стройным и изящным. Его корпус блестел свежей краской, но паруса не поднимали, и «Ласточка» беспокойно покачивалась на якоре, как ястреб на насесте.

Экипаж начинал тревожиться. Произошло несколько драк, безделье всем действовало на нервы, и Том знал, что дольше нельзя держать матросов без дела, точно пленников на собственном корабле.

Все чаще Тому хотелось нарушить указ султана и отплыть на север, в запретные моря, где держат в плену Дориана, или отвести «Ласточку» к материку и поискать, где в этой загадочной земле добывают слоновую кость, золото и гуммиарабик.

Аболи и Нед Тайлер советовали проявить терпение, но Том гневно набросился на них.

— Терпение — удел стариков. Удача никогда не улыбается терпеливым.

Муссон стих, начался период штиля, потом ветер развернулся на сто восемьдесят градусов и с легким шумом прилетел с северо-востока; этот первый мягкий бриз предвещал смену сезонов, большие дожди и каскази.

Каскази набирал силу, и тяжело груженные торговые корабли снимались с якоря, подставляли паруса новому ветру и уплывали на юг, к мысу Доброй Надежды.

«Ласточка» ждала в почти пустой гавани.

Затем, во время очередного посещения крепости, визирь встретил Тома, словно только что прибывшего, пригласил сесть на вышитые подушки и предложил крошечную, с наперсток, чашечку густого, крепкого, сладкого кофе.

— Мои старания ради тебя наконец принесли плоды. Его величество султан благосклонно взглянул на твое прошение о торговой лицензии.

Он обезоруживающе улыбнулся и достал из рукава документ.

— Вот фирман султана.

Том протянул руку, но визирь проворно убрал документ в рукав.

— Фирман распространяется только на остров Занзибар. В нем нет позволения плыть на север или заходить в порты на материке. Ослушаешься, и твой корабль будет захвачен вместе с экипажем.

Том попытался скрыть досаду.

— Понимаю и благодарен султану за его великодушие и щедрость.

— Все товары, купленные тобой на рынках, облагаются податью, которую должно выплачивать золотом до погрузки товара на корабль. Подать составляет пятую часть стоимости всех товаров.

Том с трудом сглотнул, но продолжал вежливо улыбаться.

— Его величество щедр.

Визирь протянул документ, но когда Том хотел его взять, снова убрал и воскликнул:

— А, прошу прощения, эфенди, я совсем забыл о сущем пустяке — о плате за лицензию. Тысяча рупий золотом и, конечно, пятьсот рупий мне за посредничество с его величеством.

Теперь, получив фирман султана, Том мог побывать на рынках. Каждый день он сходил на берег, взяв с собой мастера Уэлша и Аболи, и возвращался на корабль только в час Зур — ранней послеполуденной молитвы, когда купцы закрывали лавки в ответ на призыв муэдзинов.

Первые несколько недель он ничего не покупал, но каждый день часами сидел с кем-нибудь из купцов, пил кофе, обменивался любезностями, равнодушно осматривал товары, не заключал сделок, но сопоставлял цены и качество. Вначале Том считал, что ему удастся купить товары дешевле, потому что большинство европейских покупателей с началом каскази уплыли и конкуренции не будет.

Вскоре он понял, что заблуждался. Другие купцы уже перебрали товары и скупили все лучшее. Бивни слонов, оставшиеся в продаже, были в основном незрелыми, почти все — короче его руки и почти все кривые и потемневшие. Ничего даже близко не напоминало могучую пару, которую купил отец в свое первое посещение консула Грея на этом острове. Несмотря на низкое качество товара, купцы, уже получившие изрядную прибыль, держали цены, а когда Том протестовал, бесстрастно пожимали плечами.

— Эфенди, сейчас мало кто охотится на зверей. Это опасное занятие, и с каждым годом охотникам приходится уходить все дальше, чтобы найти стада. Сейчас конец сезона. Слоновую кость разобрали другие франкские покупатели, — спокойно объяснил один из купцов. — Но у меня есть отличные рабы на продажу.

Со всей любезностью, на какую оказался способен, Том отклонил приглашение взглянуть на живой товар. Аболи в детстве попал в рабство, и в его памяти сохранились все ужасы этой жизни. Еще до того как покинуть берега Англии, Том рос на его рассказах об этой отвратительной торговле.

За множество плаваний отец Тома не раз сам становился свидетелем торговли невольниками и воспитал в юном Томе отвращение к этому занятию нелюдей.

С тех пор как он в первый раз обогнул мыс Доброй Надежды, Том нет-нет да и сталкивался с работорговцами и их жертвами.

Во время долгой стоянки на Занзибаре поблизости всегда оказывались корабли работорговцев. Они проходили или стояли достаточно близко, чтобы ощутить зловоние и услышать душераздирающие звуки, которые доносились до «Ласточки».

Том ежедневно проходил по невольничьему рынку Занзибара, и ему все труднее было видеть картины чужого горя: плачущие дети, которых отрывают от матерей, рыдающие матери и тупое страдание в темных глазах молодых мужчин и женщин, лишенных свободы, угнанных с родины, посаженных на цепь, как звери, не понимающих языка, на котором с ними говорят, лежащих на колодах и избиваемых хлыстами из шкуры гиппопотама, так что в ранах на спине проглядывали белые ребра.

При одной мысли о том, чтобы получать прибыль от таких мучений, Тома мутило.

На «Ласточке» он обсуждал положение со своими офицерами. Хотя главной целью плавания были поиски Дориана и Том ни на миг не забывал о ней, у него был долг перед экипажем, и многие отправились с ним в плавание из-за обещанного вознаграждения.

Пока никакого вознаграждения никто не получил, и ничто этого не обещало.

— Здесь можно заключить очень мало сделок, — печально подтвердил мастер Уэлш.

Он раскрыл блокнот, поправил на носу очки в золотой оправе и прочитал перечень цен на слоновую кость и гуммиарабик, составленный перед отплытием из Англии.

— Цены на пряности более благоприятны, но все равно с учетом трудностей и расходов на плавание прибыль невелика. На гвоздику и перец спрос есть всегда, в меньшей степени на корицу, и, конечно, в Америке и странах Средиземноморья, где распространена малярия, постоянно требуется кора хинного дерева.

— Несколько центнеров коры нам потребуется для себя, — вмешался Том. — Теперь, когда начинается сезон дождей, будут больные и у нас.

Отвар коры хинного дерева горек, как желчь, но еще сто лет назад монахи-иезуиты обнаружили, что это превосходное средство от малярии. Именно отцы иезуиты первыми посадили на острове хинное дерево.

Теперь эти деревья растут здесь во множестве.

— Да, — негромко согласился Аболи. — Хина понадобится. Особенно если ты собираешься в глубину материка за слоновой костью.

Том пристально посмотрел на него.

— С чего ты взял, будто я безрассудно нарушу указы султана и Компании, Аболи? Даже ты решительно советовал мне отказаться от таких действий.

— Я видел, как ты по вечерам сидишь на носу и смотришь на Африку. Твои мысли были такими громкими, что я едва не оглох.

— Это очень опасно.

Том не стал отрицать обвинение и невольно повернул голову в сторону запада. В его глазах, когда в надвигающихся сумерках он посмотрел на туманные очертания побережья, появилось мечтательное выражение.

— Раньше тебя это никогда не останавливало, — заметил Аболи.

— Я не знаю, с чего начать. Это неизвестная земля, терра инкогнита.

Том воспользовался надписью с карты, висящей в его каюте; он очень внимательно изучал эту карту.

— Даже ты там не бывал, Аболи. Глупо лезть туда без проводника.

— Да, я не знаю этих северных земель, — согласился Аболи. — Я родился гораздо южнее, на берегах великой реки Замбези, и много лет там не был. — Он помолчал. — Но я знаю, где найти проводника.

— Где? — спросил Том, не в силах скрыть возбуждение. — Где нам найти этого человека? Как его зовут?

— Я не знаю ни его имени, ни лица, но узнаю, когда увижу.

На следующее утро они сошли на берег. От бараков, где живой товар запирали на ночь, на рынок двигались первые цепочки рабов.

Как и в случае всех других товаров в это время года, выбор был невелик: предлагалось всего две сотни образцов. А ведь когда «Ласточка» только пришла, ежедневно выставляли по нескольку тысяч человек. Большинство оставшихся были старыми и тощими, со следами болезней, в шрамах от хлыста. Таких рабов покупатели сторонились: это означало, что они неисправимы или необучаемы.

В рядах рабов Том заметил двух или трех человек, которые показались подходящими: высокие, сильные, с героической внешностью, несмотря на цепи. Но когда он брал Аболи за руку и вопросительно смотрел на него, тот отрицательно качал головой.

— Ничего? — уныло спрашивал Том. Мимо провели последних рабов, и Аболи ни к одному не проявил интереса.

— Наш человек здесь, — возразил Аболи, — но работорговцы следят за нами, и я не мог выказать интерес.

Рабов развели по местам вокруг площади, и каждого приковали к столбу. Хозяева заняли места в тени. Это были богатые, сытые, роскошно одетые люди; сопровождавшие их личные рабы варили им кофе и подавали кальяны. Заслонив глаза, продавцы украдкой наблюдали за Томом и Аболи, которые медленно обходили площадь.

Аболи остановился у первого прилавка и осмотрел одного из невольников, рослого мужчину, воина, судя по внешности. Работорговец открыл ему рот, чтобы показать зубы, словно это была лошадь, и пощупал мышцы.

— Не старше двадцати лет, эфенди, — сказал араб. — Посмотри на его руки. Он силен, как буйвол. Проработает еще тридцать лет.

Аболи заговорил с рабом на одном из лесных диалектов, но тот смотрел на него тупо, как животное.

Аболи покачал головой. Они прошли к следующему прилавку, и там церемония повторилась.

Том понял, что Аболи постепенно приближается к тому, кого наметил с самого начала. Он посмотрел вперед, пытаясь догадаться, кто это, и с неожиданной уверенностью узнал его.

Голый, если не считать короткой набедренной повязки, малорослый, с худым жилистым телом. Ни следа жира или мягкой плоти. Густые лохмы, как у дикого зверя, но глаза блестящие и пронзительные.

Постепенно Том и Аболи приближались к группе, в которой стоял этот человек, и Том старательно разыгрывал незаинтересованность. Они осмотрели еще одного мужчину и молодую девушку, потом, к досаде хозяина рабов, сделали вид, что уходят. Словно напоследок, Аболи повернулся к маленькому мужчине.

— Покажи мне его руки, — велел он хозяину. Тот кивнул помощнику. Вдвоем они схватили раба за запястья и под звон цепей заставили его вытянуть руки, чтобы Аболи мог их осмотреть.

— Переверните, — приказал Аболи, и они повернули руки ладонями кверху. Аболи постарался скрыть удовлетворение. Первые два пальца на обеих руках были покрыты сплошными мозолями до такой степени, что казались увечными.

— Это наш человек, — сказал по-английски Аболи Тому, но таким тоном, что это звучало, как отрицание. Они отвернулись от разочарованного хозяина.

— При чем тут руки? — спросил Том, не оглядываясь. — Почему они у него такие?

— От тетивы, — коротко ответил Аболи.

— На обеих руках?

Том удивленно остановился.

— Он охотник на слонов, — объяснил Аболи. — Не останавливайся, я объясню. Лук для охоты на слонов такой тяжелый, что ни один человек не может стрелять из него с плеча. Охотник подбирается близко… вот так близко.

Он показал на стену в десяти шагах.

— Потом ложится на спину и обеими ногами упирается в лук. Стрелу он накладывает между большими пальцами ног и натягивает тетиву обеими руками. За годы охоты у него на пальцах нарастают такие мозоли.

Том с трудом мог представить себе лук такой силы.

— Должно быть, страшное оружие.

— Стрела из него пробивает быка от плеча до плеча и убивает человека, стоящего с другой стороны, — сказал Аболи. — Этот человек принадлежит к небольшому неустрашимому братству охотников на слонов.

Они неторопливо завершили обход рынка, потом небрежно вернулись туда, где стоял маленький человек.

— Он закован дважды, по рукам и ногам, — сказал Аболи по-английски. — И посмотри на его спину.

Том увидел на темной коже спины незалеченные рубцы.

— Его жестоко били, стараясь подчинить, но по глазам видно, что успеха не добились.

Аболи медленно обошел маленького человека, всмотрелся в его мускулистую фигуру и сказал что-то на языке, которого Том не понял. Раб никак не откликнулся. Том следил за его глазами и видел, что они остаются мрачными и непонимающими. Аболи произнес два слова на другом лесном диалекте. По-прежнему ни следа понимания со стороны маленького человека.

Том знал, что, кроме языка своей матери, которому Аболи обучил его еще в детстве, Аболи владеет еще десятком лесных наречий из глубины материка. Он снова перешел на другой язык. На этот раз маленький человек вздрогнул и удивленно посмотрел на Аболи. Ответил он одним словом:

— Фунди.

— Это его имя, — по-прежнему по-английски объяснил Аболи Тому. — Он из племени лози. Племя свирепых воинов. Его имя означает Посвященный. — Аболи улыбнулся. — Вероятно, он его заслужил.

Том принял приглашение работорговца выпить кофе — такова была обязательная часть цивилизованной торговли. Вскоре Том понял, что хозяину очень хочется избавиться от маленького, но свирепого товара, и умело использовал это свое преимущество. После часа переговоров работорговец в отчаянии вскинул руки:

— Мои дети умрут с голоду. Ты своей непреклонностью разоряешь меня. Ты пустишь меня по миру, но все равно — забирай его.

Когда Фунди, Посвященного, доставили на борт «Ласточки», Том вызвал кузнеца и приказал снять цепи с его рук и ног. Маленький человек растирал онемевшую плоть и изумленно оглядывался. Потом его взгляд обратился на запад, к туманным очертаниям земли, откуда его так жестоко вырвали.

— Да, — прочел его мысли Аболи. — Ты можешь попытаться бежать домой. Но далеко ли ты уплывешь?

Он показал на широкое голубое водное пространство.

— Там тебя встретят акулы, крупнее самых больших крокодилов, каких тебе приходилось видеть, с зубами, которые длинней и острей наконечников твоих стрел. Если они тебя не сожрут, я выловлю тебя и изобью так, что удары арабов покажутся тебе прикосновениями робкой девственницы. А потом снова посажу тебя на цепь, как животное. — Фунди вызывающе посмотрел на него, но Аболи продолжал: — Но если ты человек мудрый, ты расскажешь нам о земле, из которой пришел, а потом отведешь нас туда. И пойдешь не в цепях, а снова как воин, убийца больших слонов, гордый и свирепый.

Фунди продолжал смотреть на него, но его лицо невольно изменилось, а темные глаза расширились.

— Откуда ты знаешь, что я убийца слонов? Где ты научился языку лози? Почему снова предлагаешь мне свободу? Почему хочешь пойти в землю моих отцов?

— Все это я тебе объясню, — пообещал Аболи. — А пока не считай нас врагами. Вот, поешь.

Фунди умирал с голоду и съел до крошки предложенный рис и жаркое из козьего мяса — все, что поставил перед ним Аболи.

Постепенно еда в желудке и осторожные расспросы Аболи успокоили его, и он с набитым ртом начал отвечать.

Аболи переводил его слова Тому.

— Он не знает, насколько это далеко, потому что меряет расстояние не так, как мы. Но его земля далеко, во многих месяцах пути. Он говорит, что живет у большой реки.

Потребовалось немало времени на весь рассказ, но в следующие дни Фунди дополнял его подробностями и заинтересовал Тома описанием озер, могучих рек и гор, убеленных снегами, как старцы — сединами.

— Горы со снежными вершинами? — удивился Том. — В тропиках?

Фунди рассказывал об огромных стадах незнакомых животных, среди которых есть крупнее быков зебу, каких держат арабы, черных и чудовищных, с изогнутыми рогами, способных одним ударом разорвать брюхо льву.

— Слоны? — спросил Том. — Слоновая кость?

Глаза Фунди сверкали, когда он говорил о могучих животных.

— Они для меня что козы, — хвастал он перед Аболи и показывал мозолистые пальцы. — Меня зовут Фунди, великий убийца слонов.

Он вытянул руки, растопырил пальцы, потом десять раз сжал их в кулаки, потом снова растопырил.

— Вот сколько слонов сразил мой лук. Мои стрелы пробили им сердце. И все это были могучие самцы с бивнями длиннее этого.

Он встал на цыпочки и во всю ширину развел руки.

— Много ли еще слонов в той земле? — спросил Том. — Или могучий охотник Фунди убил их всех?

Когда Аболи перевел вопрос, Фунди рассмеялся и лицо его стало озорным.

— Ты можешь сосчитать травинки на великой равнине? Сколько рыб в озерах? Сколько уток в стаях, которые в сезон дождей затмевают небо? Вот сколько слонов в земле лози.

Том слушал эти увлекательные рассказы, и его возбуждение росло. Ночами он без сна лежал на своей узкой, жесткой койке, мечтая о диких землях, которые описывал маленький человек. Дело было не только в обещании богатства и выгоды; он хотел увидеть эти чудеса собственными глазами, хотел охотиться на могучих зверей, поглядеть на горы со снежными вершинами и побывать на берегах широких пресных озер.

Но тут полет воображения прерывали мысли о Дориане и Саре и о его обязательствах перед ними.

«Сара пообещала отправиться со мной куда угодно. Она не такая, как другие девушки. Похожа на меня. Тяга к приключениям у нее в крови. Но как быть с Дорианом?»

Он думал о Дориане столько, сколько не думал за все годы их разлуки. Мысленно он видел его таким, как в ту роковую ночь, когда подобрался к окну камеры на Флор-де-ла-Мар, — видел маленького беспомощного ребенка.

Трудно было покинуть колею, по которой много лет шли его мысли. Какой теперь Дориан?

Изменили ли его перенесенные им трудности?

«По-прежнему ли он мой младший брат или стал совсем другим человеком, иным, чем я знал?» — думал он и тревожился при мысли, что на месте Дориана может оказаться незнакомец. «В одном я уверен: так, как изменился Гай, он никогда не изменится. В нем по-прежнему будет огонь. Он захочет отправиться со мной навстречу новым приключениям. Связь между нами не слабеет. Я в этом уверен».

Похоже, он бросил перчатку к ногам богини удачи, потому что ответ пришел гораздо быстрее, чем он ожидал. На рассвете следующего дня маленькая грязная лодка отплыла от каменного причала и направилась туда, где стояла на якоре «Ласточка». Лодочник был еще в половине пистолетного выстрела от корабля, когда встал на корме и окликнул моряка на борту.

— Эфенди, у меня бумага от английского консула!

Он держал в руке документ и размахивал им.

— Становись рядом, — разрешил Нед Тайлер.

Том в своей каюте услышал крики, и необычное предчувствие овладело им. Его ждет нечто зловещее. Он в одной рубашке выбежал на палубу и успел выхватить из рук лодочника письмо.

Он увидел, что адрес на сложенном листке написан почерком Гая. Почерк почти не изменился с тех пор, как они вместе учились у мастера Уэлша. Письмо было адресовано капитану Томасу Кортни, на «Ласточке», в гавани Занзибара.

Торопливо распечатав его, Том увидел короткую записку:

«Султан приглашает нас обоих на аудиенцию сегодня в полдень. Я встречу тебя у ворот крепости за десять минут до назначенного часа. Г. К.».

Как и следовало ожидать, Гай был предельно пунктуален. Подъехал он в сопровождении конюха, и поздоровался холодно.

— Я не побеспокоил бы вас, сэр, — отчужденно сказал он, не глядя Тому в глаза, — но его величество настаивает, чтобы вы присутствовали на аудиенции.

Он достал из жилетного кармана часы, взглянул на них и, не оглядываясь, прошел в ворота.

Визирь встретил их заверениями в величайшем уважении, кланяясь и чарующе улыбаясь; пятясь перед ними, он отвел их к султану. Сам визирь простерся ниц, Гай поклонился, но не слишком низко, сознавая свое достоинство представителя его величества, и вежливо поздоровался. Том последовал его примеру. Потом взглянул на человека, сидевшего по правую руку от султана: очень дородный, одежда высшего качества. Оправленная в золото рукоять кинжала — из рога носорога. Человек высокого положения, очевидно — значительный вельможа, потому что даже султан относился к нему с почтением. Этот человек с необычайным интересом разглядывал Тома, как будто знал его или слышал рассказы о нем.

— Призываю на вас благословение Аллаха, — сказал султан и жестом указал на приготовленные для них подушки. Гай сел неловко: мешала сабля.

Том много часов провел с купцами на рынке и привык к такой позе. Ножны с Нептуновой шпагой он положил поперек колен.

— Для меня честь приветствовать при моем дворе святого муллу из мечети принца Абд Мухаммада аль-Малика, брата калифа Оманского.

Султан наклоном головы показал на сидевшего рядом с ним человека.

Услышав имя принца, Том застыл и почувствовал, как участилось его дыхание. Тот самый человек, который купил Дориана у корсара! Он смотрел на муллу, а султан между тем продолжал:

— Это святой человек аль-Аллама. Он прибыл от принца.

Теперь и Том и Гай смотрели на него. Аль-Аллама сделал изящный жест. Руки у него были маленькие и гладкие, как у девушки.

— Да будет на вас благословение в глазах Всевышнего и его пророка, — сказал он, и оба гостя одновременно поклонились в знак благодарности.

— Надеюсь, ваше плавание было приятным, и когда вы покидали дом, там все было благополучно, — сказал Том.

Мулла ответил:

— Благодарю за заботу. Каскази нес нас мягко, и Аллах улыбался нашему делу.

Аль-Аллама улыбнулся.

— Должен поздравить тебя — ты великолепно владеешь арабским. Ты говоришь на священном языке, как на родном.

Последовал обмен комплиментами, но Тому трудно было выдерживать долгий ритуал. Этот человек принес новости о Дориане — другой причины у аудиенции не могло быть.

Он разглядывал лицо аль-Алламы, стараясь по мелким признакам: складке губ, интонации, выражению глаз — догадаться о характере новостей, но лицо муллы оставалось спокойным, а держался он вежливо.

— Выгодной ли была твоя торговля на рынках Занзибара? — спрашивал между тем мулла. — Пророк одобряет честных купцов.

— Главная причина моего желания посетить владения вашего калифа — не торговля, — ответил Том, радуясь возможности перейти к сути. — Я пришел по делу милосердия. Я ищу человека, дорогого мне и моей семье.

— Господин, принц аль-Малик слышал о твоих поисках и получил твое прошение, — ответил аль-Аллама. Говорил он невыразительно, а его лицо оставалось непроницаемым.

— Я слышал, что твой господин великий человек, но полон сочувствия к слабым; он справедлив и твердо поддерживает законы.

— Все это поистине можно сказать об аль-Малике. Поэтому он и послал меня поговорить с тобой, а не отправил весть, которая не способна передать его тебе сочувствие ввиду твоей утраты.

Даже в закрытой жаркой комнате, насыщенной ароматами благовоний, Том почувствовал холодок на коже. Слова муллы показались ему зловещими. Том почувствовал, как рядом пошевелился Гай, но не взглянул на него. Он ждал продолжения и боялся его. Но аль-Аллама чинно пил кофе и смотрел себе в колени. Наконец Том вынужден был поторопить его.

— Я три года ждал новостей о брате. Молю, не продлевай моих страданий.

Мулла поставил чашку и вытер губы сложенной тканью, которую подал ему раб.

— Мой господин принц просил меня сказать следующее. — Он снова замолчал, словно собираясь с мыслями. — Действительно, несколько лет назад я купил юного франкского мальчика. Из-за цвета его волос его назвали аль-Амхара. Они у него рыжие, великолепного оттенка.

Том облегченно выдохнул. Они это признали. Не отпирались, не юлили — бороться не пришлось. Дориан в руках мусульманского принца.

— Твои слова сняли с моей души огромную тяжесть, камень, который угрожал лишить меня жизни, — сдавленно сказал Том. Ему казалось, он вот-вот утратит власть над собой и снова сорвется. Это означало бы потерять лицо и вызвало бы презрение всех присутствующих.

Он сделал глубокий вдох, поднял голову и встретился со взглядом муллы.

— На каких условиях принц готов возвратить моего брата в лоно семьи?

Мулла ответил не сразу, он погладил бороду и аккуратнее разложил ее пряди на груди.

— Мой господин приказал мне передать следующее. Я, Абд Мухаммад аль-Малик, взял мальчика под свое покровительство, заплатил за него царский выкуп, чтобы защитить от тех, кто его захватил, и уберечь от дальнейших трудностей.

— Твой принц могучий и справедливый человек, — сказал Том, но ему хотелось закричать: «Где он? Где мой брат? Какую цену вы просите за его освобождение?»

— Мой господин принц считал мальчика красивым и благоприятно влияющим на его дела. Он принял его близко к сердцу, проявил к нему милость и защитил от зла, провозгласив аль-Амхару своим приемным сыном.

Том начал подниматься, на его лице отразилась тревога.

— Сыном принца? — спросил он, понимая, что на его пути возникает страшное препятствие.

— Да, сыном. Мой повелитель обращался с ним как с принцем. Мне было поручено образование мальчика, и я также нашел его достойным любви.

Аль-Аллама опустил взгляд и впервые проявил какие-то чувства.

— Я рад, что мой брат понравился столь высоким покровителям, — сказал Том. — Но он мой брат. У меня есть право крови. Порок сказал, что узы крови крепче стали и их нельзя разорвать.

— Знание святых слов ислама делает тебе честь, — сказал мулла. — Мой господин принц признает твое право крови и предлагает кровную плату за твою потерю.

Аль-Аллама подозвал слугу, который принес маленький ящик красного дерева, инкрустированный слоновой костью и перламутром. Слуга склонился перед двумя белыми, поставил ящичек на пол и открыл крышку.

Том не шелохнулся и даже не взглянул на содержимое ящика. Но Гай наклонился вперед и уставился на золотые монеты, доверху заполнявшие сундучок.

— Пятьдесят тысяч рупий, — сказал аль-Аллама. — Тысяча ваших английских фунтов. Эта сумма учитывает, что аль-Амхара был принцем королевского дома Омана.

Наконец Том обрел дар речи и способность двигаться. Он начал вставать, взявшись за рукоять Нептуновой шпаги.

— Во всей Аравии не хватит золота, чтобы купить меня! — взревел он. — Я пришел найти брата и не уйду, пока не получу его.

— Это невозможно, — ответил аль-Аллама тихим, полным сожаления голосом. — Твой брат мертв. Он умер почти два года назад от малярии. Его невозможно было спасти, хотя, видит Аллах, мы любили его и очень старались. Аль-Амхара умер.

Том упал на подушки, бледный от потрясения. Он в отчаянии посмотрел на аль-Алламу.

Он долго молчал. Единственным звуком в комнате было жужжание мухи под потолком.

— Не верю, — прошептал он, но его голос звучал безнадежно. На лице появилось выражение отчаяния.

— Клянусь любовью Аллаха и надеждой на спасение, что я видел имя аль-Амхары на могильном камне на царском кладбище в Ламу, — ответил аль-Аллама с печалью в голосе, и Том больше не мог сомневаться в его словах.

— Дориан, — прошептал он. — Он был так молод, так полон жизни.

— Аллах милостив. Мы уверены, что для твоего брата нашлось место в вечности. Мой господин принц выражает тебе сочувствие. Он остро разделяет твое горе, — сказал мулла.

Том встал. Потребовались огромные усилия, чтобы сделать такое простое движение.

— Благодарю твоего господина, — сказал он. — Прошу прощения, но сейчас я должен уйти, чтобы в одиночестве оплакать брата.

Он повернулся к выходу.

Гай встал и поклонился арабам.

— Мы благодарим вашего господина принца за сочувствие. И принимаем предложенные им кровные деньги. — Он наклонился, подобрал ящичек и закрыл крышку. — Все расчеты между принцем Абд Мухаммадом аль-Маликом и нашей семьей закончены.

И он пошел вслед за Томом к выходу, с трудом унося тяжелый ящичек с золотом.

Сара сидела на своем обычном месте высоко на стене монастыря, откуда она могла видеть Тома, как только он показывался на ведущей с берега тропе.

— Том! — окликнула она и весело помахала рукой, потом вскочила и побежала по осыпающейся стене, раскинув для равновесия руки.

— Ты опоздал. Я жду уже несколько часов. Почти потеряла надежду.

Она спрыгнула и босиком побежала по песчаной дорожке. В десяти шагах от него она остановилась и посмотрела ему в лицо.

— Том, что с тобой? — шепотом спросила она. Таким она его никогда не видела. Лицо у него осунулось, и глаза были полны страшной печали.

— Том, что случилось?

Он сделал неуверенный шаг к Саре и протянул руки, как утопающий. Она бросилась к нему.

— Том! О Том! Что?.. — Она крепко обняла его. — Том, дорогой. Я хочу помочь.

Он задрожал, и Сара подумала, что он болен, что его трясет в какой-то ужасной лихорадке. Том издал сдавленный звук, и по его лицу потекли слезы.

— Ты должен мне сказать! — умоляла она. Сара и подумать не могла, что он способен так пасть духом. Она всегда считала его сильным и неукротимым, но вот он у нее в объятиях, сломленный, опустошенный.

— Пожалуйста, Том, поговори со мной.

— Дориан мертв.

Сара похолодела.

— Не может быть, — задыхаясь, выговорила она, — этого просто не может быть. Ты уверен? Неужели сомнений нет?

— Человек, который рассказал об этом, — мулла, праведник. Он поклялся своей верой, — сказал Том. — Сомнений быть не может.

Все еще обнимая друг друга, они опустились на колени, и она заплакала вместе с ним.

— Он был мне как родной брат, — сказала Сара, прижимаясь щекой к лицу Тома, так что их слезы смешивались. Немного погодя она всхлипнула и вытерла лицо рукавом блузки.

— Как это произошло?

Он был еще не в состоянии говорить.

— Расскажи, Том, — настаивала Сара. Она подсознательно чувствовала, что надо заставить его говорить: как хирург, она должна вскрыть нарыв, чтобы выпустить гной и яд. Наконец он начал рассказывать, с трудом произнося слова, они словно застревали у Тома в горле, и ему приходилось их проталкивать. Потребовалось немало времени, но наконец он рассказал все, и Сара поняла, что это правда.

— Что же нам делать? — спросила Сара и встала. Она продолжала крепко держать Тома за руки, заставляя подняться. Нужно вытащить его из темных волн горя, в которых он тонет.

— Не знаю, — сказал он. — Знаю только, что Дориан мертв и я не смог его спасти. Это моя вина. Если бы только я пришел за ним раньше!

— Это не твоя вина! — сердито сказала она. — Я тебе не позволю даже думать так. Ты делал все, что мог. Никто не сделал бы больше.

— Теперь мне все равно, — сказал Том.

— Неправда. Ты в долгу перед собой и перед памятью Дориана. Он всегда брал с тебя пример. Он знал, какой ты сильный. И не хотел бы услышать такое от тебя.

— Пожалуйста, не брани меня, Сара. Меня измучило горе. Ничто теперь не имеет значения.

— Я не позволю тебе сдаться. Мы должны вместе обдумать, что предпринять, — сказала Сара. — Что мы теперь будем делать?

— Не знаю, — повторил он, но расправил плечи и смахнул слезы.

— Куда мы отправимся? — спросила она. — Здесь оставаться нельзя, и в Англию мы не можем вернуться. Куда, Том?

— В Африку, — ответил Том. — Аболи нашел человека, который проведет нас вглубь материка.

— Когда? — просто спросила она, не сомневаясь в его решении.

— Скоро. Через два-три дня.

Он выпрямился, на мгновение сбросив тяжкий гнет горя.

— Столько понадобится, чтобы заполнить бочки водой, купить свежее продовольствие и сделать последние приготовления.

— Я буду готова, — сказала она.

— Будет трудно. Опасное путешествие без конца. Ты уверена, что хочешь этого? Если есть сомнения, скажи сейчас.

— Не будь олухом, Том Кортни, — ответила Сара. — Конечно, я отправлюсь с тобой.

Уходя из монастыря, Сара возвращалась в консульство кружной дорогой и вначале по обнаруженной ею тропе заезжала в небольшое селение на морском берегу.

Она проехала всего с полмили, и ей показалось, что кто-то преследует ее. Ей показалось, что она слышит за собой топот копыт; натянув узду, она повернулась в седле, чтобы посмотреть назад.

Тропу с обеих сторон окаймляла густая растительность, изогнутые ветви и блестящие листья. Сара видела ее только до последнего поворота, всего в нескольких шагах за собой.

— Том? — позвала она. — Это ты?

Ответа не было, и она решила, что ей послышалось в тишине.

«Не глупи», — сказала она себе и поехала дальше.

Добравшись до деревни, она купила у одной из местных старух корзину овощей — свое оправдание длительному отсутствию, и проехала почти до самого порта, чтобы вернуться в консульство по главной дороге.

Ей было о чем подумать. Ее настроение менялось от возбужденного волнения при мысли о предстоящих приключениях к глубокой печали, когда она смотрела в лицо необходимости покинуть Каролину и маленького Кристофера. Она горячо их любила. Каролина в своем несчастном браке с Гаем привыкла рассчитывать на ее силу и стойкость, а на Кристофера Сара смотрела как на родного сына.

И ее тревожило, как они будут жить без нее.

«Нельзя ли им отправиться с нами?» — подумала она и почти сразу поняла, что глупо даже думать об этом.

«Придется предоставить их самим себе. — Она собралась с силами. — Они очень дороги мне, но Том мой мужчина и я люблю его больше жизни, поэтому должна отправиться с ним».

Она была так занята своими мыслями, что подъехала к конюшне, не замечая Гая, пока он строго не окликнул ее из полумрака длинной веранды:

— Где ты была, Сара?

Она в смятении посмотрела на него.

— Ты меня испугал, Гай.

— Угрызения совести? — обвиняя, спросил он.

— Я покупала овощи. — Она коснулась корзинки, привязанной к седлу. — И собиралась сбежать с капустой.

Она весело рассмеялась, но Гай не улыбнулся.

— Ступай в мой кабинет! — приказал он, и Сара заметила в дверях конюшни его конюха. Это был приспешник Гая, хитрый коротышка с рябым от оспы лицом. Звали его Ассам. Ей он никогда не нравился, и тем более ей не понравилось, что он насмешливо и понимающе улыбался.

Предчувствуя недоброе, Сара пожалела, что была недостаточно осторожна, когда ходила на свидания с Томом; теперь ее еще больше встревожило ощущение, что за ней следили.

— Хочу принять ванну и переодеться к ужину, — сказала она Гаю, стараясь держаться независимо и развязно, но Гай нахмурился и хлестнул кнутом по сапогу.

— Много времени я не отниму, — сказал он. — И, как твой опекун, настаиваю, чтобы ты повиновалась. Ассам возьмет твою лошадь.

Сара покорно прошла за ним по веранде в прохладную полутьму кабинета. Гай закрыл за ними дверь и оставил Сару стоять посреди комнаты, а сам сел за стол.

— Ты встречалась с ним в старом монастыре, — без предисловий сказал он.

— С кем? О ком ты говоришь?

— Не пытайся отрицать, — сказал Гай. — По моему приказу Ассам следил за тобой.

— Ты шпионил за мной! — гневно воскликнула она. — Как ты посмел?

Она пыталась разжечь свое негодование, но чувствовала, что получается не очень убедительно.

— Я рад, что ты не оскорбляешь мой разум попытками отпираться.

— Почему я должна отказываться от мужчины, которого люблю?

Сара выпрямилась, высокая и разгневанная.

— Ты стала матросской девкой, — сказал Гай. — Он получит то, что у тебя между ног, надсмеется над тобой и уплывет. Так он поступил с твоей сестрой.

— Когда он уплывет, я поплыву с ним.

— Я твой опекун, и тебе всего восемнадцать. Без моего согласия ты с места не сдвинешься.

— Я уйду с Томом, — ответила она, — и что бы ты ни говорил и ни делал, меня это не удержит.

— Посмотрим. — Он встал. — Ты будешь сидеть в своей комнате и носу не высунешь оттуда, пока «Ласточка» не уйдет из Занзибара.

— Ты не можешь обращаться со мной как с пленницей!

— Могу. У двери будет стражник, а другие стражники — у ворот. Я уже отдал приказ. А теперь отправляйся к себе. Ужин тебе пришлют.

Том был так занят подготовкой «Ласточки» к выходу в море, что едва заметил корабль с прямыми парусами, вошедший в гавань после заката. Даже в сумерках было видно, что корабль серьезно потрепали штормы. В Индийском океане была пора циклонов, и, должно быть, корабль встретился с одной из этих дьявольских бурь.

На транце было название — «Апостол». На грот-мачте — потрепанный флаг Ост-Индской компании. Когда корабль встал на якорь, Том отправил Люка Джервиса в шлюпке за новостями.

Люк вернулся через час и зашел в каюту Тома, когда тот заполнял судовой журнал.

— Корабль идет из Бомбея с грузом тканей и чая, — доложил Люк. — Попал в бурю севернее Маскаренских островов. Собирается встать на ремонт, а уж потом отправится дальше.

— Какие новости?

— По большей части давнишние, потому что «Апостол» отошел от причала Компании несколько месяцев назад, но война с Францией идет успешно. Вильгельм выпорол французов. Он хороший офицер, наш Вилли.

— Приятно слышать! — Том вскочил. — Оповести экипаж, и пусть каждый матрос выпьет за здоровье короля Вилли.

Том не мог знать, что помимо новостей о войне «Апостол» привез от губернатора Бомбея адресованный консулу его величества в Занзибаре пакет с письмами и документами, с печатью в холщовом мешочке. На следующее утро капитан отправил пакет на берег, и за завтраком, сидя за столом на веранде консульства, Гай Кортни распечатал его. Напротив сидела Каролина, но Сары не было — она сидела под замком в своей комнате.

— Здесь личное письмо от твоего отца, — сказал Гай Каролине, взяв письмо из груды газет и документов с печатями.

— Оно адресовано мне! — возразила Каролина, когда Гай распечатал письмо и стал читать.

— Я твой муж, — самодовольно ответил он.

Неожиданно выражение его лица изменилось, и листок задрожал в руках.

— Клянусь Господом! Поверить невозможно!

— В чем дело?

Каролина положила серебряную ложку. Новость, похоже, была необычной, коль скоро так подействовала на ее мужа: Гай гордился тем, что сохраняет спокойствие и хладнокровие даже в самых трудных обстоятельствах.

А он смотрел на письмо, и выражение ужаса постепенно сменялось радостью.

— Теперь я его прижучу!

— Кого? Что случилось?

— Тома! Он убийца. Клянусь Господом! Он расплатится на виселице. Он убил нашего дорогого брата Уильяма, и здесь ордер на его арест. Я должен выполнить свой долг, и мне доставит величайшее удовольствие покончить с этим мерзавцем…

Гай вскочил, сбросив со стола чайную чашку. Она разбилась вдребезги, но Гай даже не взглянул.

— Куда ты, Гай?

Каролина встала, ее лицо побледнело от потрясения, она покачнулась.

— К султану, — ответил он и крикнул слугам: — Передайте Ассаму, пусть запрягает серую, да побыстрей.

Он повернулся к Каролине и ударил кулаком по ладони.

— Наконец! Я так долго этого ждал! Попрошу у султана людей из его гвардии. Том причинил ему столько неприятностей, что он не откажет. Мы арестуем мастера Томаса и конфискуем «Ласточку». А когда продадим ее, получим не меньше двух тысяч фунтов. Я заслуживаю награды за то, что предал опасного преступника суду.

Он торжествующе рассмеялся.

— Мастер Том получит бесплатную койку на борту «Апостола», но отправится в Лондон в цепях.

— Гай, он твой брат. Ты не можешь так с ним поступить.

Каролина была в отчаянии.

— Билли тоже был Тому братом, но эта свинья хладнокровно заколола его. Теперь он дорого заплатит за свою наглость.

Каролина бросилась к двери и схватила Гая за рукав.

— Нет, Гай, ты не можешь!..

— Вот как! — Он повернулся к ней, и его лицо потемнело от гнева. — Ты просишь за него. Ты до сих пор его любишь, так? И мигом задерешь юбки и раздвинешь перед ним ноги. Грязная шлюха!

— Это неправда!

— Ты хотела бы, чтобы он начинил твое брюхо еще одним ублюдком!

Он ударил Каролину по лицу, и она отлетела к низкой стене веранды.

— Что ж, у твоего любовника никаких ублюдков больше не будет.

Он вышел и позвал лошадь.

Каролина тяжело привалилась к стене, держась за красное пятно на щеке, и стояла так, пока не услышала, как лошадь поскакала в сторону гавани и крепости. Тогда она с трудом выпрямилась.

Когда Гай рассказал ей о связи Тома с ее младшей сестрой, она пришла в ужас, ее терзала ревность. Но накануне она пошла в комнату Сары, и они разговаривали почти два часа.

Каролина поняла, как сильно любит Тома ее сестра.

Сама она давно знала, что ее чувства к Тому безнадежны, поэтому подавила их и, несмотря на сильную боль, которую доставляло такое самопожертвование, поцеловала Сару и пообещала помочь ей бежать с Томом.

— Надо их предупредить, — прошептала она, — но времени уж очень мало.

Она взяла с буфета поднос, положила на тарелку еду для Сары и понесла по веранде, а потом мимо детской, где спал Кристофер, к последней двери. Здесь сидел, полусонный от полуденной жары, один из стражников, положив мушкет на колени. Когда Каролина подошла, он проснулся и встал.

— Салям алейкум, госпожа. — Он поклонился. — Хозяин приказал никого не впускать в эту дверь и не выпускать из нее.

— У меня еда для госпожи моей сестры, — властно сказала Каролина. — Посторонись.

Он колебался: приказ не предусматривал такую возможность. Потом снова поклонился.

— Я пыль у твоих ног, — сказал стражник, достал из одежды большой железный ключ и вставил его в замок.

Каролина прошла мимо него и, как только дверь закрылась, поставила поднос на ближайший стол и побежала в спальню Сары.

— Сара, где ты?

Сестра лежала на кровати под пологом от москитов. Ее закрывала тонкая простыня, и она как будто спала. Но, услышав голос Каролины, она отбросила простыню и, полностью одетая, в сапогах для верховой езды под длинными юбками, вскочила с постели.

— Каролина! Я рада, что ты пришла. Я не хотела уходить, не попрощавшись с тобой. — Каролина смотрела на нее, а Сара подбежала и обняла сестру. — Я ухожу с Томом. Он ждет меня на берегу под старым монастырем, но я уже опаздываю…

— Как ты пройдешь мимо стражников? — спросила Каролина.

Сара сунула руку под одежду и достала пару дуэльных пистолетов.

— Застрелю любого, кто попытается меня остановить.

— Послушай меня, Сара. Пришло письмо от отца из Бомбея. Том обвиняется в убийстве старшего брата, и есть ордер на его арест.

— Я знаю. Том мне рассказал. — Она высвободилась. — Ты не остановишь меня, Каролина. Это неважно. Я знаю, что он не виноват, и все равно уйду с ним.

— Ты не понимаешь! — Каролина снова схватила ее за руку. — Я пообещала помочь тебе и Тому. И не собираюсь отказываться. Я пришла сказать, что Гай поехал в крепость к султану. Они хотят арестовать Тома и отправить его в Англию в цепях на суд и казнь.

— Нет!

Сара смотрела на сестру.

— Ты должна его предупредить, но без моей помощи тебе не выйти. — Каролина быстро соображала. — Вот что мы сделаем.

И она быстро изложила свой план.

— Поняла? — спросила она, закончив.

Сара кивнула.

— Я готова. Я уже подготовилась, но поторопись, Каролина. Том подумает, что я не приду. Он устанет ждать и уплывет.

Каролина подошла к двери и попросила стражника открыть. Когда она вышла, стражник запер за ней дверь.

Каролина отправилась прямо в конюшню и позвала Ассама.

— Оседлай мою кобылу. — Он стоял в нерешительности, и она топнула. — Немедленно! Или я прикажу тебя высечь! — рявкнула она. — Я спешу. Я обещала встретиться с хозяином в крепости.

Через несколько минут Ассам подвел лошадь, и Каролина взяла у него узду.

— Иди к воротам и вели стражникам открыть их. Я уезжаю.

Ассам, теперь не на шутку испуганный, побежал выполнять ее приказание.

Пытаясь не торопиться и не выдавать свое волнение, Каролина провела оседланную лошадь по лужайке к концу террасы. При ее появлении стражник у двери Сары встал. Она протянула письмо отца.

— Немедленно передай это моей сестре, — приказала она. Он повесил мушкет через плечо и взял у нее письмо. Подошел к двери и постучал.

Через мгновение изнутри отозвалась Сара:

— В чем дело?

— Письмо, госпожа.

— Давай.

Он отпер дверь и распахнул ее.

Сара вышла и направила ему в удивленное лицо два пистолета. Предохранители были сняты, пальцы Сары лежали на курках.

— Ложись лицом вниз, — приказала она, но вместо того чтобы послушаться, стражник сорвал с плеча мушкет и попытался взвести курок. Сара хладнокровно опустила правую руку с пистолетом и в упор выстрелила ему в колено. Стражник с криком повалился на плиты веранды. Простреленная нога под ним дергалась. Сара отпихнула упавший мушкет.

— Дурак, надо было слушаться, — хрипло сказала она стражнику. — Следующую пулю получишь в голову.

И она ткнула стволом его в лоб.

Лежа, он закрыл лицо. Сара сунула пистолет за пояс и вернулась в комнату. Взяла кожаный мешок, в который упаковала свое самое ценное имущество, и вытащила его на веранду.

Каролина подбежала и помогла ей взвалить мешок на седло. Затем сестры обнялись — коротко, но страстно.

— Иди с Богом, Сара, голубушка. Желаю вам с Томом счастья.

— Я знаю, ты тоже любишь его, Каролина.

— Да, но теперь он твой. Не обижай его!

— Поцелуй за меня Кристофера.

— Нам обоим будет тебя не хватать, но теперь уходи! Побыстрей!

Каролина соединила руки, сделав из них ступеньку, и подсадила Сару.

— Прощай, сестра! — крикнула она, когда Сара пустила лошадь галопом по лужайке.

Ассам увидел ее приближение и крикнул стражникам, чтобы закрывали ворота, но Сара неслась прямо на него, и ему пришлось метнуться в сторону, чтобы не угодить под копыта. Кобыла стрелой пролетела в открытые ворота и понеслась в лес. Сара повернула ее на тропу, ведущую на юг, через пальмовую рощу к разрушенному монастырю.

— Пожалуйста, дождись меня, Том, — шептала она. Ветер уносил слова, развевал ее длинные волосы, как флаг.

— Дождись меня, мой дорогой. Я иду.

Она гнала кобылу во весь опор, стволы пальм проносились мимо, сливаясь в сплошную полосу.

У ворот монастыря Сара резко осадила лошадь. Кобыла мотала головой и нервно потела — она не привыкла к столь грубому обхождению.

— Том! — закричала Сара, и ей насмешливо ответило эхо, отраженное от древних стен. — Том!

«Ушел», — подумала она. Кобыла под ней пятилась и кружила, а Сара, нагнувшись, всматривалась в мягкую почву. Свежие следы Тома поднимались вверх по берегу, у ворот, где он в ожидании ходил взад и вперед, была притоптанная площадка. Потом, явно потеряв терпение, он вернулся на берег.

— Том! — в отчаянии закричала она и погнала кобылу по узкой тропе через подлесок. Ветви хлестали Сару по ногам, когда она мчалась вдоль ручья и наконец оказалась на белом коралловом песке и увидела перед собой прозрачную воду лагуны.

Она увидела след, оставленный на песке у воды килем фелуки, подняла голову и разглядела крошечное суденышко. Оно медленно направлялось к проходу в рифах в полумиле отсюда. Том стоял на корме с длинным бамбуковым шестом в руках, проводя фелуку через отмели.

— Том! — закричала она и замахала руками. — Том!

Но ветер шелестел пальмовыми листьями, а прибой гудел у внешних рифов, заглушая ее крики. Крошечная фелука упрямо двигалась вперед, и Том не оглядывался.

Сара погнала лошадь в воду. Та поначалу упиралась, но это была смелая кобыла, и она двинулась вперед, погружаясь все глубже. Наконец вода дошла ей до плеч, а сапоги и юбки Сары промокли. Но фелука шла быстрее, уходя от них.

— Том! — в отчаянии кричала Сара. Она достала из-за пояса второй пистолет, направила в небо и выстрелила.

Выстрел показался ей незначительным хлопком в безмерности моря и ветра.

«Он не слышал!»

Потребовалось несколько долгих секунд, чтобы звук достиг фелуки, и Сара увидела, как далекая фигура Тома дрогнула, он повернулся и посмотрел назад.

— Слава Богу!

Она едва не заплакала от облегчения.

Искусными движениями шеста Том развернул фелуку и направил ее обратно в лагуну.

— Где ты была? Что случилось? — крикнул он, оказавшись в пределах слышимости.

— Гай знает о тебе и Уильяме! — крикнула она в ответ. — Он пошел в крепость за стражей. Они собираются схватить тебя и конфисковать корабль.

Она увидела, как лицо Тома посуровело, но, подводя фелуку к кобыле, он ничего не сказал. Отложив шест, он обхватил Сару за талию и поднял с седла. И опустил на палубу.

— Мой мешок! — закричала она.

Том снял с пояса кортик и перерезал веревку, которой был привязан мешок.

Втащил мешок на борт, шлепнул кобылу, и та повернулась и направилась к берегу. А Том схватил бамбуковый шест и снова нацелил нос фелуки на проход в рифах.

— Как давно Гай ушел в крепость? — спросил он. — Сколько у нас времени?

— Немного. Он оставил консульство часа два назад.

— Стоять наготове у фала! — мрачно приказал Том. — Придется у рифов рискнуть и поднять парус.

Треугольный парус захлопал и наполнился ветром. Фелука резко наклонилась и устремилась в проход. Она пронеслась мимо рифов, и, как только вода под килем посинела, Том взял руль и повернул суденышко в гавань, туда, где стояла на якоре «Ласточка».

— Расскажи мне все, — приказал он. Сара подошла к нему и обняла за талию. — Откуда Гай все узнал?

— Вчера вечером пришел корабль.

— «Апостол»! — воскликнул Том. — Этого следовало ожидать.

Он внимательно слушал, пока она пересказывала подробности. А когда закончила, сказал:

— Надеюсь, мы успеем, — и посмотрел вперед, на открывшуюся перед ними гавань Занзибара. Там спокойно стояла на якоре маленькая «Ласточка».

— Слава Богу! Ее еще не захватили! — радостно сказал он, и в этот миг оба увидели целую флотилию — больше десяти лодок, которые отошли от каменного причала под крепостью и устремились через залив к кораблю.

Том заслонил глаза и посмотрел на переднюю лодку. Ее отделяла от них миля водного пространства. В стоявшей на носу высокой фигуре в шляпе с перьями он узнал брата.

— У Гая резвость гончей, учуявшей лису.

Лодка под тяжестью вооруженных людей низко сидела в воде. Все остальные лодки флотилии были так же нагружены.

— С ним не менее ста головорезов султана, — подсчитал Том. — Гай не хочет рисковать.

Он взглянул на мачту и по давлению ветра на щеку определил его скорость и направление. Он достаточно долго плавал на этом маленьком суденышке, чтобы изучить все его слабости и уметь извлекать всю возможную скорость.

— Прибавь ходу, — крикнул он Саре, и та кинулась к гику паруса. Фелуке понравилось прикосновение Сары, и корабль устремился вперед быстрее.

— Едва успеем.

Том смотрел на головную лодку, просчитывая разницу в скорости и курсе. У них преимущество ветра. Гай близко, но его тяжелая лодка глубоко осела и плохо слушается руля. Том сомневался, что остальные лодки успеют дойти до «Ласточки». С другой стороны, фелуке придется пройти прямо перед носом у дау Гая.

Том прищурился, рассчитывая схождение курсов.

— Пройдем на расстоянии выстрела от передней лодки, — сказал он Саре. — Нагромозди вдоль правого борта сети и ящики для рыбы и ложись за них.

— А ты? — тревожно спросила она.

— Разве я тебе не говорил? Мушкетные пули меня не берут. — Он улыбнулся. — К тому же арабы очень плохо стреляют.

Если бы Сара не любила его так, его храбрость произвела бы на нее большее впечатление.

— Мое место рядом с тобой, — упрямо сказала она, пытаясь не уступить ему в храбрости.

— Ложись, женщина!

Сара никогда раньше не видела его таким, и это поразило ее. Она обнаружила, что покорно повинуется, и только когда легла на палубу, под защитой сетей и тяжелых деревянных ящиков, к ней начало возвращаться чувство собственного достоинства и сознание своей независимости.

«Нельзя так легко позволять ему мною командовать», — предостерегла она себя, но ее размышления прервал слабый крик. Арабы в ведущей дау заметили маленькую фелуку, летящую к ним по воде. Дау опасно накренилась: все они столпились у борта, крича и жестикулируя, размахивая длинными джезейлами и взводя курки.

— Остановись! — Голос Гая еле слышался сквозь ветер, но они были достаточно близко, чтобы Том разглядел его смуглое перекошенное от ярости лицо.

— Немедленно ложись в дрейф, Том Кортни, или я прикажу своим людям стрелять.

Том рассмеялся и весело помахал рукой.

— Помочись против ветра, дорогой брат, и получишь все обратно в лицо.

Расстояние между ними теперь составляло менее ста ярдов — дальность пистолетного выстрела; Гай что-то крикнул арабским мушкетерам, столпившимся у борта, и обнаженной шпагой показал на фелуку. В ответ они нацелили джезейлы, и, несмотря на всю свою храбрость, Том почувствовал страх при виде направленных на него стволов.

— Огонь! — крикнул Гай и взмахнул шпагой.

Последовал залп, и дау ненадолго закрыло густое облако порохового дыма.

В воздухе вокруг головы Тома свистели и жужжали пули, тяжелые куски свинца вздымали столбы воды вдоль корпуса фелуки, били в борта, разбрасывая острые щепки.

Том почувствовал, как что-то разорвало рукав его рубашки; взглянув на руку, он увидел не только разорванную ткань, но и струйку крови из мелкой раны на плече.

— С тобой все хорошо, Том? — тревожно спросила Сара с того места, где лежала на палубе. Он снова рассмеялся и повернулся так, чтобы она не увидела кровь на его рукаве.

— Я же говорил, они плохие стрелки.

Он поднял шляпу и насмешливо приветствовал Гая. Но при этом на грязную палубу упало несколько капель крови.

Сара увидела кровь и побледнела. Затем без колебаний вскочила и бросилась на корму.

— Назад! — рявкнул Том. — Это настоящие мушкетные пули. Тебя могут убить.

Сара, не обратив ни малейшего внимания на его слова, встала перед ним и загородила его своим телом. Сбросив с головы шаль, она распустила волосы; они развевались на ветру, как знамя.

— Стреляй! — закричала она. — Стреляй в меня, Гай Кортни, если посмеешь!

Они были достаточно близко, чтобы прочесть на лице Гая раздражение и ярость.

— Ложись, Сара! — закричал он. — Если в тебя попадут, будешь виновата сама.

Том попытался стащить ее на палубу, но Сара обеими руками обхватила его за шею и цеплялась за него.

Залившись гневным румянцем, она смотрела на дау.

— Если тебе нужен брат, сначала придется убить меня, — кричала она Гаю.

Лицо Гая из торжествующего стало неуверенным.

Он посмотрел на своих людей. Мушкетеры лихорадочно перезаряжали оружие. Том видел, как движутся шомполы, загоняя пули в длинные стволы.

Даже опытному стрелку требуется не менее двух минут на то, чтобы перезарядить мушкет. К следующему залпу фелука пройдет перед носом дау, и суда окажутся на кратчайшем расстоянии друг от друга.

Самые проворные и опытные мушкетеры закончили заряжать. Четверо одновременно подняли джезейлы и направили длинные стволы на пару, стоящую на корме фелуки.

Гай по-прежнему колебался, но вот его мрачное лицо дрогнуло, и он взмахом шпаги выбил оружие из рук ближайшего солдата и закричал по-арабски:

— Стойте! Не стрелять! Вы попадете в женщину.

Один из солдат не послушался приказа и выстрелил. Из ствола джезейла вырвался столб голубого дыма, и пуля ударила в руль, который держал Том.

— Прекратить! — в ярости закричал Гай и ударил стрелявшего шпагой по запястью. Хлынула алая кровь, и солдат, сжимая раненую руку, зашатался на палубе.

— Прекратить!

Гай повернулся к другим солдатам, и они один за другим стали неохотно опускать оружие. Фелука прошла мимо дау и начала уходить от нее.

— Ты еще не победил, Том Кортни! — кричал им вслед Гай. — Отныне все против тебя. И когда-нибудь ты сполна заплатишь.

Не обращая внимания на гневные крики брата, Том смотрел вперед. «Ласточку» теперь отделяло от них всего кабельтов, но стрельба с дау насторожила экипаж. Моряки бегали по палубе и карабкались на ванты. Нед Тайлер не стал ждать приказа, чтобы подготовить корабль к отплытию.

Сара обняла Тома и оглянулась на флотилию маленьких лодок, идущую за ними.

— Это горячит кровь, — сказала она, и ее глаза сверкнули.

— Не смей выглядеть такой самодовольной, девчонка. — Том обнял ее. — Ты не подчинилась моему прямому приказу.

— Привыкай, — улыбнулась она. — Когда-нибудь это может случиться снова.

Тут она приняла деловой вид и кинжалом обрезала рукав Тома. Эту полоску ткани она использовала, чтобы перевязать рану и остановить кровотечение. Тем временем они быстро приближались к «Ласточке», и Том резко сказал:

— Подожди с этим и приготовься прыгать.

Гремел кабестан на носу шлюпа: Нед Тайлер поднимал якорь; едва лапы якоря оторвались от дна, шлюп начал разворот. Сара подобрала юбки и заткнула их за пояс, так что ее ноги были свободны и обнажены, и присела у борта.

Том увидел на борту над собой голову Аболи. Корпуса соприкоснулись, и Том опустил парус. Как большая черная пантера, поджидавшая газель в засаде на ветке дерева, Аболи прыгнул вниз. Его босые ноги ударились о палубу рядом с Сарой, и он подхватил ее на руки.

Она протестующее закричала, но он тем же движением прыгнул обратно, ухватился за ступеньку трапа, свисавшего с борта шлюпа, и перенес Сару на «Ласточку».

Том схватил мешок Сары, перепрыгнул узкую полоску воды, разделявшую корпуса, отпустив фелуку в свободное плавание, и последовал за Аболи наверх. И как только перенес ногу через поручень, Нед Тайлер торжественно приветствовал его от руля:

— Добро пожаловать на борт, капитан.

— Спасибо, мистер Тайлер. Думаю, у нас больше нет причин задерживаться здесь. Пожалуйста, приведите корабль к ветру.

Он опустил мешок Сары на палубу и прошел на корму. Когда «Ласточка» развернулась, дау Гая оказалась прямо за ее кормой в двухстах ярдах, но шлюп уходил так быстро, что дау как будто стояла на якоре.

Обнаженная шпага Гая висела у него на боку, он удрученно ссутулил плечи, его лицо было перекошено от злобы и ненависти.

Его солдаты, увидев Тома, наконец открыли лихорадочный огонь из мушкетов. Но Гай словно не замечал этого. Все его внимание сосредоточилось на брате.

Корабли быстро расходились, а они продолжали смотреть друг на друга.

Подошла Сара и остановилась рядом с Томом. Рука об руку они смотрели, как удаляется дау, и вот уже не могли разглядеть высокую фигуру Гая. Затем «Ласточка» легла на другой галс, гавань Занзибара исчезла из вида, а с ней и дау.

Дориан Кортни встал. Он на коленях молился богу своих отцов. Он прошел по краю утеса, наклонился и подобрал камешек, привлекший его взгляд. Облизал и поднес к солнцу. Это был розовый агат с голубыми прожилками, увенчанный кристаллами алмазной прозрачности. Прекрасный камень.

Дориан наклонился, выпустил камень из пальцев и проследил, как он пролетает пятьсот футов с крутого утеса. Камень быстро уменьшился в размерах и исчез раньше, чем коснулся поверхности моря. Ни всплеска, ни ряби на поверхности — никакого свидетельства, что он когда-то существовал. Неожиданно впервые за семь лет Дориан вспомнил о маленькой Ясмини, которая исчезла из его жизни точно так же.

Ветер рвал и развевал его одеяние, но ноги Дориана были широко расставлены, и его не пугала открывающаяся перед ним пропасть. Справа от него суровый красный утес возвышался над прорезавшим его узким ущельем. В глубине цеплялись за берега пальмовые рощи и виднелись крыши и белые дома селения Шихр. Люди Дориана стояли лагерем среди низких колючих акаций и пальм дальше в ущелье. От их костров маслянистыми щупальцами поднимался синий дым — поднимался прямо, потом его подхватывал ветер, пролетающий над вершиной утеса, и уносил к запретным холмам и барханам пустыни.

Дориан заслонил глаза и посмотрел на море. Теперь корабли были ближе. Четыре величественные дау с высокими полуютами и плетеными парусами, флотилия принца аль-Малика. Они видны с рассвета, но ветер встречный и заставляет их все время менять галс.

Дориан сощурился, оценивая продвижение кораблей. Он видел, что пройдет еще немало часов, прежде чем они войдут в залив и встанут на якорь у берега.

Его охватывали нетерпение и тревога. Он очень давно не видел принца, своего приемного отца. Дориан повернул от края утеса по тропе к древнему мавзолею. Мавзолей стоит на вершине утеса, за сотни лет его купол побелел на пустынном солнце.

Здесь молятся аль-Аллама и шейхи племени соар, их молитвенные коврики расстелены в тени мавзолея; все они обратились в сторону священного города, который лежит в сотнях миль севернее этих пламенеющих земель. Дориан замедлил шаг: он не хотел возвращаться, пока они не кончили молиться.

Соары не знают, что он не мусульманин. По приказу принца он скрывал это все то время, что провел среди них. Иначе они не приняли бы его с такой готовностью в свое племя — если бы догадались, что он неверный. Соары считали, что он дал обет молиться только в одиночестве и должен поклоняться Аллаху в уединении. В часы молитв он неизменно оставлял их и уходил в пустыню.

Преклонив колена в дикой пустыне, в одиночестве молился он богу своих отцов, но со временем слова молитв вспоминались все с большим трудом, а поклонение становилось поверхностным. Постепенно Дориана одолевало сознание того, что Бог его родины оставил его. Он терял детскую веру, терзался сомнениями и страдал.

Спустившись с холма, он остановился, глядя на людей, простертых в тени мечети. Не впервые Дориан позавидовал непоколебимости их веры. Он ждал поодаль, пока они окончат молитву и начнут расходиться. Большинство садились верхом и уезжали в деревню внизу. Вскоре у мавзолея остались только двое.

Батула, его копьеносец, был с двумя верблюдами; с бесконечным терпением ждал он в тени, которую отбрасывали эти животные. К седлу ездового верблюда Дориана был привязан бронзовый боевой щит; в кожаном чехле — джезейл и длинное копье; острие блестит на солнце, зеленый вымпел развевается. Это все вооружение воина пустыни.

Ждал его и аль-Аллама — он сидел на камне в защищенном от ветра месте. Дориан направился к нему.

В бороде муллы блетят первые серебряные нити, но кожа у него гладкая, без морщин, и, несмотря на долгие часы езды верхом и скудную пищу, он не похудел. Глядя на подходящего аль-Салила — Обнаженный Меч, — мулла наклонил голову набок.

Аль-Салил теперь высок и под длинным просторным одеянием худ и жесток, его тощая плоть закалена пустыней. Ходит он раскачиваясь, как ходит верблюд, а в его фигуре и развороте плеч, в посадке головы видны властность и привычка командовать.

«Ему подобрали подходящее имя», — сказал себе аль-Аллама. Когда Дориан подошел, мулла сделал приглашающий жест, и молодой человек сел рядом с ним на камень. Он подогнул под себя ноги и сидел грациозно и ловко, как воин племени соар, положив на колени кривой меч в кожаных с серебром ножнах. Только глаза Дориана оставались видны, остальное лицо было прикрыто концом кефии, закрывавшей нос, рот и подбородок. Дориан медленно развернул ткань, скрывавшую лицо, и улыбнулся мулле.

— Приятно снова тебя видеть. Я скучал по тебе, святой человек, — сказал он. — Не с кем было поспорить, жизнь моя была поистине скучна.

— Скучна? — с улыбкой переспросил аль-Аллама. — Шейхи говорили мне совсем другое о твоем пребывании у них. На твоем копье — шестнадцать врагов.

Дориан погладил завитки бороды, которая заскользила под его пальцами, треща в сухом пустынном воздухе, яркая, как только что выплавленная медь.

— Воинов Оттоманской империи легко убивать, — пренебрежительно ответил он, но на его губах оставалась улыбка.

«Он по-прежнему красив так же, как тот ребенок, которого я впервые увидел на острове Двери Шайтана». Аль-Аллама разглядывал лицо Дориана: высокий благородный лоб ученого, хотя жесткая линия рта и челюсти выдавала воина и властелина.

— Зачем ты привел меня сюда, святой человек? — спросил Дориан, наклоняясь и вглядываясь в лицо муллы. — Ты ничего не делаешь без причины.

Аль-Аллама улыбнулся и вместо ответа негромко спросил:

— Ты знаешь, чья это могила?

Дориан посмотрел на обветренный купол и обваливающиеся стены.

— Могила святого, — сказал он. Таких древних могил много: одни охраняют разбросанные в пустыне оазисы, другие стоят на утесах и холмах вдоль Оманского побережья Южной Аравии.

— Да, — согласился аль-Аллама. — Могила святого.

— Не могу прочесть его имя, — сказал Дориан: большую часть надписи на стене стер ветер, насыщенный песком. Дориан знал много цитат из Корана, но другие распознать не мог. Может быть, это слова самого покойника.

Аль-Аллама встал и обошел могилу, останавливаясь, чтобы прочесть еще заметные надписи. Немного погодя Дориан тоже встал и последовал за ним.

— Вот слова святого, который лежит там. Возможно, они тебя заинтересуют.

Аль-Аллама указал место высоко на стене.

Дориан с трудом прочел часть надписи.

— Сирота придет из моря, — вслух прочел он, и аль-Аллама одобрительно кивнул. — С языком и головой пророка…

Дориан замолчал.

— Не могу прочесть дальше, слишком поблекло.

— С языком и головой пророка, но с тьмой в языческом сердце, — помог ему аль-Аллама. — Подойди ближе и посмотри внимательней.

Дориан продолжил:

— Когда свет заполнит сердце язычника, он объединит разделенные пески пустыни и его справедливый и благочестивый отец сможет воссесть на спине слона.

Дориан вернулся к аль-Алламе.

— Что это? В Коране такого нет. Это стихотворение, здесь почти рифма, но нет смысла, — сказал он. — Что за язык сироты и голова пророка? Как у сироты может быть отец? И причем тут спина слона?

— Голову пророка покрывали рыжие волосы, он говорил по-арабски, на священном языке, — сказал аль-Аллама и встал. — Во дворце в Маскате стоит Слоновый Трон Омана, вырезанный из огромных слоновьих бивней. Остальное додумывай сам. Такой ученик, как аль-Салил, должен найти разгадку пророчества святого Теймтейма.

— Святой Теймтейм! — воскликнул Дориан. — Значит, это могила святого?

Он посмотрел на почти стершуюся надпись и увидел имя святого, появившееся, как фигура из густого тумана.

— Это пророчество! Эти слова определили мою жизнь!

Дориан испытывал благоговение, но к нему примешивались гнев и негодование: он столького лишился и столько страдал из-за этих нескольких загадочных слов, написанных много лет назад и теперь едва различимых! Он хотел бросить им вызов, протестовать, доказать их несостоятельность, но аль-Аллама был уже на полпути к долине, оставив его в одиночестве размышлять над своей судьбой.

Дориан провел там много часов. Иногда он гневно расхаживал вдоль стен мавзолея в поисках других надписей и любых обрывков знания.

Он читал надписи вслух, проверял скорее звучание слов, чем их значение, пытаясь постичь их тайный смысл.

Иногда он садился на корточки и разглядывал какое-нибудь отдельное слово или фразу, потом снова вскакивал и возвращался к надписи, которую показал ему аль-Аллама.

— Если я и впрямь сирота, о котором ты говоришь, ты ошибаешься, старик. Я не гожусь. Я христианин. Я никогда не приму ислам.

Он бросал вызов древнему святому.

— Я никогда не объединю пески пустыни, что бы ты ни имел в виду.

Голос Батулы прервал его размышления, и Дориан встал.

— Корабли. — Батула указал с утесов вниз. — Входят в залив.

Батула повел верблюдов к началу тропы.

Дориан побежал за ними и легко догнал еще до того, как они начали спуск. Подбегая, он позвал своего верблюда:

— Ибрисам! Шелковый Ветер!

Верблюдица повернула голову на звуки его голоса и посмотрела сверху вниз огромными черными глазами с двойными ресницами; она негромко, любовно заревела, приветствуя хозяина.

Верблюдица была благородной чистокровной шерари. Дориан единым движением, словно это не стоило ему ни малейшего труда, взлетел в высокое седло в семи футах над землей.

Концом длинного ездового шеста он коснулся шеи верблюдицы и переместил свою тяжесть в седле вперед; седло было из тончайшей кожи, роскошно украшенное кисточками и полосками красного, желтого и синего цветов; поверх была наброшена сетка из металлических нитей, вышитая серебряными звездами.

Ибрисам, отвечая на его прикосновение и движение, двинулась изящной, нетряской походкой, какой однажды несла своего любимого хозяина со скоростью десять миль в час в течение восемнадцати часов без остановок — от языка Вади-Тауб через страшные равнины Мудхайла, усеянные белыми костями погибших караванов, до солоноватых вод оазиса Ма-Шидид.

Верблюдица любила Дориана, как верный пес. После целого дня пути по страшным пескам пустыни она не засыпала ночью, если он не ложился рядом.

Как бы ни были сильны ее голод или жажда, она отрывалась от питья и пастьбы, подходила к Дориану и тыкалась мордой, требуя ласки и утешения его голоса.

Они помчались вниз и перегнали Батулу раньше, чем он достиг долины. Поселок был в смятении — ревели верблюды, кричали люди; они стреляли в воздух и устремлялись через рощи к берегу. Ибрисам пронесла Дориана в голову этой дикой процессии и через золотые пески на самый край воды.

Когда принц аль-Малик сошел на берег, Дориан первым побежал ему навстречу. Лицо его было открыто, он упал на колени и поцеловал край одеяния принца.

— Пусть все твои дни будут украшены золотом славы, господин. Слишком долго мои глаза тосковали, не видя твоего лица.

Принц поднял его и посмотрел ему в глаза.

— Аль-Салил, я не узнал бы тебя, если бы не цвет твоих волос, сын мой.

Он обнял Дориана и прижал к груди.

— Вижу, что все вести о тебе правдивы. Ты и впрямь стал мужчиной.

Принц повернулся, приветствуя шейхов соар, которые подошли и окружили его.

Обняв всех по очереди, принц во главе триумфальной процессии начал медленный подъем. Воины пустыни бросали к его ногам пальмовые листья, призывали на него благословение, целовали край его одежды и стреляли в воздух.

В тени рощи у источника был воздвигнут кожаный шатер, способный вместить сто человек.

Бока его были раскрыты, чтобы пропускать вечерний бриз, песчаную почву покрывали ковры и подушки. Принц сел посреди шатра, шейхи собрались вокруг. Рабы принесли кувшины с водой из источника, вымыть руки. Потом разнесли бронзовые тарелки с едой, на которых высокими грудами лежал желтый рис в жирном верблюжьем молоке и баранина с пряностями.

Аль-Малик правой рукой изящно брал понемногу с каждого блюда. Кое-что пробовал сам, другое скармливал окружающим. Это была большая честь, знак уважения, и закаленные воины, которые не могли бы сосчитать шрамы на своих лицах и теле, выказывали принцу почтение и любовь, как дети отцу.

По окончании трапезы принц жестом приказал отнести полные еще горячей еды блюда рядовым воинам, сидевшим под открытым небом, чтобы и они могли принять участие в пиршестве.

Красное солнце скатилось за холмы, и на темнеющее небо пустыни высыпали звезды. Все снова вымыли руки, и рабы разнесли кальяны.

Бока кожаного шатра опустили, шейхи собрались вокруг принца и передавали друг другу мундштуки кальянов, сделанные из слоновой кости. Их головы окутались густыми облаками дыма турецкого табака. В желтом свете ламп начался разговор.

Первый шейх сказал:

— Порта отправила пятнадцать тысяч солдат, чтобы взять Маскат. Якуб открыл перед ними ворота города.

Блистательная Порта — это могучая турецкая Оттоманская империя со столицей в Стамбуле. Старший брат аль-Малика аль-Узар ибн-Якуб, слабый и развратный калиф Омана в Маскате, наконец капитулировал перед Оттоманской империей, сдался без боя. Один Аллах знает, чем его купили и какие заверения получил Ибн-Якуб, но он впустил оккупационную армию Порты в город, и теперь свобода и независимость пустынных племен оказались в серьезной опасности.

— Он предатель, Аллах тому свидетель, — сказал один из шейхов. Все заворчали, напоминая львиный прайд, и посмотрели на аль-Малика.

— Он мой брат и калиф, — сказал принц. — Я связан данной ему клятвой.

— Клянусь Аллахом, он больше не правитель Омана, — возразил шейх. — Он теперь на посылках у Порты.

— Тот, кто спал с тысячью мальчиков, сам лег под турок, — согласился другой. — Своим предательством он освободил тебя и всех нас от клятвы верности.

— Веди нас, могучий повелитель, — уговаривал третий. — Мы все преданы тебе. Веди нас к воротам Маската, и мы поможем тебе прогнать турок и посадим тебя на Слоновый Трон Омана.

Шейхи по очереди высказывались, повторяя одно:

— Мы молили тебя прийти к нам. Теперь молим возглавить нас.

— Мы, племя соар, твои верные люди. Мы можем поднять и поставить под твои знамена три тысячи воинов.

— А остальные племена? — спросил принц, не торопясь принимать такое страшное решение. — Что авамир и бейт-имани? Что бейт-катир и харасис?

— Мы, шейхи соар, не можем говорить от их имени, потому что между нами и многими из них кровная вражда. Но их шейхи ждут тебя в песках. Иди к ним, и, если Аллах будет милостив, они возьмут копья и вместе с нами пойдут к Маскату.

— Решай, — умоляли они. — Сообщи нам свое решение, и мы дадим тебе клятву верности.

— Я поведу вас, — просто и негромко сказал принц, и загорелые обветренные лица шейхов осветились радостью. Один за другим склонялись они перед принцем и целовали его ноги. Когда он протягивал свой кинжал, шейхи касались его губами. Потом взяли принца за руки, подняли и вывели из шатра туда, где в лунном свете ждали воины.

— Перед вами новый калиф Омана! — сказали шейхи своим воинам, и те принялись клясться в верности и стрелять в воздух. Забили боевые барабаны, а в темных утесах над рощей протрубили в бычьи рога.

Посреди радостного смятения Дориан подошел к отцу и обнял его.

— Я и мои люди готовы сопровождать тебя на встречу с шейхами племени авамир к источникам Мухаид.

— Тогда едем, сын мой, — согласился принц.

Дориан оставил его и прошел в рощу, созывая своих людей:

— В седла. Выезжаем немедленно!

Всадники побежали к верблюдам, каждый звал своего по имени, и вскоре вся долина загудела: воины сворачивали лагерь.

Ревели верблюды, на которых грузили мехи с водой; разбирали и складывали шатры.

Еще до восхода новой луны, в ночной прохладе, они были готовы выступить — длинная колонна всадников с закрытыми лицами, на высоких животных. Принц ехал на желтой верблюдице. Когда он сел в седло, Дориан поднял верблюдицу. Та со стоном встала. Аль-Малик сидел в седле легко: он родился в пустыне и с детства был воином; в первом свете восходящей луны он являл собой благородное зрелище.

Дориан послал вперед двадцать человек, за основной группой двигался арьергард. Сам Дориан держался поближе к принцу. Колонна начала подниматься к выходу из долины, направляясь в пустыню.

Шли быстро: все верблюды были ездовые и легко нагруженные, если не считать мехов с водой. За долиной открылась пустыня, бесконечная и неподвижная; лиловые и темные каменные холмы и сверкающие серебром барханы уходили на север. Над змеящейся колонной людей и животных раскинулось звездное небо, словно заросли диких белых маргариток после дождя. Песок заглушал топот широких верблюжьих копыт, слышался только скрип кожи и изредка негромкое предупреждение:

— Берегись! Яма!

Дориан ехал легко, ритмичный шаг Ибрисам убаюкивал, мили суровой пустыни оставались позади. Вокруг возвышались темные холмы удивительных, необычных очертаний, полные теней и загадок, а звезды и полумесяц ислама освещали путь в ночи.

Дориан смотрел на небо, не просто чтобы определять дорогу в темноте, но захваченный гипнотическим очарованием древних огненных рисунков в их неустанном движении по небу.

Как ни странно, в такие мгновения прошлое казалось ему ближе, и он почти чувствовал присутствие Тома неподалеку. Они много времени проводили вместе под ночными созвездиями, когда мальчишками сидели марсовыми на старом «Серафиме». Аболи, Нед Тайлер и Большой Дэниел называли Дориану созвездия и путеводные звезды, и теперь он шептал их имена вслух. Как много арабских названий: аль-Нилам, аль-Нитак, Минтака, Сейл… В обществе человека, заменившего ему отца, среди свирепых воинов с ястребиными лицами, которыми он командовал, Дориан размышлял над древним пророчеством Теймтейма, написанным на рушащихся стенах мавзолея старого святого. И его постепенно захватывало почти набожное предчувствие неведомой и неизбежной судьбы, ждущей его под этим небом пустыни.

Остановились после полуночи, когда большой Скорпион низко навис над холмами. Один из шейхов соар подъехал к принцу, чтобы попрощаться и еще раз дать клятву верности.

— Я отправляюсь поднимать свое племя, — сказал он принцу. — Еще до того, как эта луна станет полной, я встречу тебя у источников Ма-Шадид с пятью сотнями воинов, — пообещал он.

Они смотрели вслед его быстро уходящему верблюду, пока тот не затерялся в лиловых тенях на востоке, потом двинулись дальше. Дважды в эту ночь шейхи отделялись от колонны и, испросив благословения принца, уходили в пески, обещая в полную луну встретиться с ним снова у источников Ма-Шадид.

Колонна двигалась, пока не достигла поля роскошной зары: тут несколько месяцев назад буря оросила крошечную часть пустыни. Здесь воины остановились и пустили верблюдов пастись, а сами нарезали охапки цветков, лучшего и высоко ценимого верблюжьего корма. Верблюды, угостившись на славу, шли до тех пор, пока восход не окрасил восточный горизонт в оранжевые и розовые тона.

Они снова остановились, на этот раз разбив лагерь, уложили верблюдов и накормили их припасенной зарой. Потом на кострах, в которых горел сухой верблюжий навоз, сварили кофе и испекли лепешки. Поев, все легли, завернувшись в одеяния. И проспали часы жары, когда скалы дрожали в знойном мареве.

Дориан лежал рядом с Ибрисам, в ее тени; звуки верблюжьей отрыжки и пережевывания жвачки были знакомы и успокаивали.

Спал он хорошо и проснулся вечером, когда воздух стал прохладнее.

Пока колонна поднималась и готовилась к долгому ночному маршу, Дориан выслал вперед по предполагаемому маршруту небольшой патруль под началом Батулы. Потом сел на Ибрисам и проехал назад по их пути, чтобы убедиться — за ними не следят.

Так принято в этой суровой враждебной земле, где племена живут в постоянной вражде и войне, где набеги за верблюдами и женщинами составляют часть образа жизни, а бдительность становится главным в существовании каждого.

Дориан обнаружил, что обратный след чист. Он повернул обратно, послав Ибрисам быстрым раскачивающимся шагом, и вскоре догнал основную колонну.

Миновала полночь, и они добрались до горьких источников Гхайл-я-Ямин. Здесь уже расположилось небольшое поселение племени соар; люди выбегали из шатров и, крича от радости и стреляя в воздух, окружили верблюда принца.

Здесь, у Гхайл-я-Ямин, под редкими финиковыми пальмами, близ горьких источников, где вода такая соленая, что пить ее можно, только смешав с верблюжьим молоком, они провели два дня. Приходилось сильно углубляться под землю, чтобы добраться до этой воды и вынести ее на поверхность в кожаных ведрах, напоить верблюдов. После долгого пути без питья верблюды жадно глотали ее. Ибрисам много раз принималась пить и за следующие несколько часов выпила двадцать пять галлонов.

Здесь последние шейхи соар покинули колонну и разъехались по пустыне в поисках своих людей, оставив принца аль-Малика под защитой небольшого отряда Дориана. Предстояло преодолеть последний отрезок пути до встречи с племенем авамир у источников Мухаид.

Отряду потребовалось три ночи, чтобы преодолеть соляные равнины перед холмами Шия. Даже при луне соляные равнины были белы, как снежное поле, и ноги верблюдов оставляли на сверкающей поверхности темные следы. На третье утро впереди показались холмы — светло-голубая линия на фоне рассветного неба, неровная, как зубы тигровой акулы. День провели в неглубокой вади, где колючие кустарники давали скудную защиту от солнца.

Перед сном Дориан поднялся на край вади и стал разглядывать цепь холмов впереди.

Восходящее солнце освещало красные зазубренные скалы.

Холмы Шия отмечали границу между территориями соаров и авамиров. Дориан увидел холм, похожий на башню замка. Люди племени соар называли его Колдовской Башней. Здесь есть проход, по которому можно попасть во владения племени авамир.

Дориан довольно улыбнулся: он привел колонну по бездорожной пустыне точно к этому проходу. Он встал и спустился по склону вади, чтобы найти место для дневного сна.

Вечером, когда колонна была готова к выходу, Дориан, как обычно, проехал обратно по пройденному пути. В полмиле от лагеря он увидел след незнакомого верблюда. К этому времени он уже так хорошо знал пустыню и ее образ жизни, что узнавал след каждого верблюда в отряде. Этот свидетельствовал, что неизвестный всадник приехал с запада и пересек их путь. Дориан видел, что всадник спешился и осмотрел след, потом снова сел верхом и двигался по следу почти две мили, прежде чем свернуть и направиться к невысокому холму, который, точно слоновья спина, поднимается над плоской соляной равниной. Он оставил своего верблюда за этим укрытием и пополз к вершине холма. Дориан ясно видел извилистый след, похожий на след змеи.

Поднявшись вслед за незнакомцем, Дориан увидел, что с вершины открывается хороший обзор лагеря под деревьями гаф,[19] где колонна провела день. Дориан понял, что незнакомец некоторое время лежал здесь, потом отполз назад и побежал туда, где оставил верблюда.

Он по широкому кругу объехал лагерь и направился прямо к холмам Шия и к Колдовской Башне над проходом. Шпион опередил колонну часов на восемь и теперь уже добрался до места.

Из этого следовали неутешительные выводы. Новость о прибытии аль-Малика и о его поездке по пустыне для встречи с шейхами почти несомненно достигнет калифа в Маскате и его союзников турок. Они могут послать наперехват армию, и самое разумное место для засады — проход под Колдовской Башней.

Дориану потребовалось всего несколько минут, чтобы решить, что делать дальше.

Он сел в седло и пустил верблюдицу бегом. Они пронеслись по соляным равнинам, и очень скоро Дориан увидел впереди колонну — темную тень на сверкающей земле. Ехавший в арьергарде стражник спросил, кто идет, потом узнал Ибрисам.

— Клянусь Аллахом, это аль-Салил.

— Где Батула? — крикнул Дориан, оказавшись в пределах слышимости.

Его копьеносец подскакал к нему. Приблизившись к Дориану, он открыл лицо.

— Ты спешил, господин. Опасность?

— За нами ехал незнакомый всадник, — ответил Дориан. — Он издали следил за нашим лагерем, потом направился к проходу, возможно, чтобы предупредить поджидающих там людей.

Он быстро рассказал Батуле, что обнаружил, и послал по следу всадника с двумя товарищами.

Посмотрев им вслед, он поехал на Ибрисам к принцу.

Аль-Малик внимательно выслушал доклад Дориана.

— Врагов много. Эти почти несомненно слуги турок или моего брата калифа. Аллах свидетель, многие хотели бы помешать мне добраться до племен внутренней части пустыни. Что ты собираешься предпринять, сын мой?

Дориан показал вперед. Темные холмы Шия лежали непреодолимой преградой, поднимаясь на пятьсот футов над соляными равнинами.

— Господин, нам неведомо, сколько там врагов. У меня тридцать человек, и мы можем посмеяться над врагом, вдвое или втрое большим по численности. Однако если турки узнали о твоей поездке, они могли послать наперехват целую армию.

— Вполне вероятно.

— Проход у Колдовской Башни — самый удобный и быстрый путь через холмы к племенам авамир, но дальше на запад есть еще один проход, не столь удобный. — Дориан показал на соляные равнины. — Он известен как проход Пестрой Газели, и чтобы добраться до него, нужно отклониться на много лиг в сторону, но я не намерен рисковать и идти проходом Колдовской Башни, где нас может ждать армия турок.

Аль-Малик кивнул.

— Далеко ли до другого прохода? Можем мы добраться до него до света?

— Нет, — ответил Дориан. — Даже если изо всех сил гнать верблюдов, мы доберемся туда только к середине утра.

— Тогда поехали, — сказал аль-Малик.

Дориан подозвал передовых всадников и велел им изменить направление движения и ехать на запад. Они сомкнулись, поместив принца в середину, и стали гнать верблюдов. Все были настороже, в постоянном ожидании засады. Верблюды отдохнули и были полны сил, кристаллы соли хрустели под их ногами. За ними поднималось мягкое белое туманное облако, блестевшее в ночном воздухе. Они продолжали стремительно двигаться вперед.

Около полуночи ненадолго остановились, чтобы дать верблюдам отдышаться, а самим выпить по чашке воды, смешанной с верблюжьим молоком, и двинулись дальше.

В самое темное время ночи, за четыре часа до рассвета, из рядов замыкающих донесся тревожный крик.

Дориан повернул верблюдицу и поехал назад.

— В чем дело? — начал он, но тотчас замолчал, увидев в ночи приближающуюся к ним темную группу верблюдов. Их было немного, но, возможно, это авангард армии.

— Сомкнуть ряды! — приказал он и ослабил на древке копья кожаное крепление. Колонна быстро развернулась и заняла оборонительную позицию; принц был в центре, где его могли защитить.

Дориан послал Ибрисам вперед и выкрикнул вопрос приближающимся всадникам.

— Аль-Салил! — послышалось в ответ, и Дориан узнал голос Батулы.

— Батула! — Он поехал навстречу своему копьеносцу. Они скакали галопом, и Дориан, поравнявшись, повернул верблюдицу и поехал рядом с Батулой, чтобы иметь возможность говорить.

— Какие новости?

— Военный отряд, много людей, — ответил Батула. — Ждали у Колдовской Башни.

— Сколько их?

— Пятьсот человек, может, больше.

— Кто они?

— Турки и масакара.

Масакара — племя с прибрежных территорий вокруг Маската и Сура. Дориан не сомневался, что это люди калифа, тем более что с ними турки.

— Стояли лагерем?

— Нет, гнались за нами.

— Откуда они знали, что мы поехали другой дорогой?

— Могу предположить, что они разослали множество шпионов. Поднятая вами пыль видна за много миль. В лунном свете она блестит, как огонь маяка.

Дориан поднял голову и увидел, что пыль затянула полнеба.

— Далеко они за тобой?

Батула отбросил с лица ткань и улыбнулся в свете звезд.

— Если бы сейчас был день, ты бы ясно увидел поднятую ими пыль. Высвободи копье, аль-Салил. Завтра еще до захода солнца нас ждет добрая схватка.

Они скакали всю ночь, пока рассвет не окрасил восточный край неба; посветлело.

— Езжайте дальше! — сказал Дориан принцу, а сам повернул Ибрисам в сторону и направился к темному выступу лавы, который резко вздымался на пятьдесят футов над соляной равниной слева от них.

Добравшись до выступа, Дориан спрыгнул с верблюдицы и забрался на его вершину.

Рассвет пылал перед ним, быстро светлело — в пустыне чудесным образом рождался новый день. Впереди виднелись неровные, высокие дикие холмы Шия, роскошные, как оперение тропической птицы, ярко-золотые и красные с полосками пурпура и алого. Дориан отчетливо видел проход Пестрой Газели — темно-синее ущелье, сверху донизу раскалывающее крутые бугристые холмы. У подножия холмов пологим спуском лежали белые пески, мягкие барханы на яркой поверхности камня ветер превратил в причудливые, фантастические ступени.

Потом Дориан посмотрел назад, туда, откуда они пришли, и увидел совсем близко на соляных равнинах темные облака пыли, поднятые турками. В этот миг восходящее солнце послало первый луч сквозь прогалину в холмах. Хотя Дориана скрывала тень, вся равнина за ним осветилась, и он увидел, как солнце отражается в наконечниках копий приближающихся всадников.

— Батула ошибся, — прошептал Дориан, увидев, сколько их. — Здесь гораздо больше, чем он насчитал. Не меньше тысячи.

Они приближались широким фронтом, множество отрядов, и задних скрывала пыль, поднятая передними.

— Должно быть, среди нас предатель, — размышлял Дориан. — Они не выслали бы такую большую армию, если бы не знали точно, что принц поедет этой дорогой.

Ближайший вражеский отряд находился в центре линии; сравнительно небольшой отряд всадников обогнал остальных, оставив их позади. Они были так близко, что Дориан видел в паутинных полосах пыли очертания верблюдов и всадников на них. Точно сосчитать их он не мог, но предположил, что в передовом отряде около двухсот всадников, и, судя по тому, как они скакали, все опытные бойцы.

Он прищурился, пытаясь определить их скорость и сопоставить со скоростью уходящей колонны своих людей. Верблюды у преследователей свежие и быстрые, а их верблюды бежали всю ночь. Враг настигает их и может догнать перед самым проходом Пестрой Газели.

Дориан побежал вниз, где ждала Ибрисам, и вскочил в седло.

Верблюдица встала, ощутив прикосновение его прута, и побежала вслед за колонной. Когда Дориан показался из-за лавового выступа, преследователи увидели его, и прохладный утренний воздух огласили слабые воинственные клики. Дориан повернулся в седле и оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть облако порохового дыма: ближайший всадник выстрелил в него.

Расстояние было слишком велико, Дориан даже не услышал свиста мушкетной пули. Ибрисам, Шелковый Ветер, неутомимо бежала, и Дориан догнал свой отряд у начала песчаного склона, который вел к подножию холмов. Склон состоял из свободных кристаллических песчинок, которые подавались под тяжестью верблюдов и убегали из-под их широких ступней, как вода.

Колонна с трудом поднималась, каждый шаг вперед сопровождался полушагом скольжения назад. Верблюды ревели от страха на столь предательской поверхности. Один из передовых верблюдов осел на задних ногах, попробовал встать и покатился назад, раздавив своей тяжестью сидевшего в седле всадника. Дориан был достаточно близко, чтобы слышать крики несчастного и треск его костей, когда ломались обе ноги. Тяжелое животное катилось вниз по склону, оставляя за собой на склоне мехи с водой и сломанное снаряжение и волоча следом застрявшего в упряжи всадника.

Дориан соскочил и обрезал удерживавшие раненого ремни.

Батула увидел, что он делает, и повернул обратно, на помощь. Его верблюд скользил вниз в облаках песка; добравшись до низа, Батула спрыгнул на песок рядом с Дорианом. Вдвоем они подняли раненого на спину Ибрисам; перебитые ноги всадника свисали.

Хвост колонны был уже на полпути к вершине. Принц и передовые всадники достигли скал и исчезли в темном ущелье прохода.

Дориан схватил узду Ибрисам, повернул голову верблюдицы и повел вверх по бархану. Оглянувшись, он увидел, что преследователи на равнине догоняют их. Верблюды неслись галопом, пыль за ними вставала темным облаком, всадники на спинах животных, издавая воинственные крики, размахивали оружием, их одежды развевались. Туркам хотелось догнать уходящих, пока те с трудом поднимались по склону.

Неожиданно наверху грянул мушкетный залп. Достигнув прохода, принц собрал людей, и от крутых стен утесов отразился грохот залпа. Дориан видел, как тяжелые свинцовые пули сбили самое малое трех всадников; одному из верблюдов пуля, должно быть, попала в мозг, потому что он упал так внезапно, что перевернулся через голову и ударился о твердую землю, высоко подбросив всадника.

Нападающие потеряли разгон: пока Дориан и Батула с трудом поднимались, над их головами прозвучал второй залп.

В ответ начали стрелять снизу; там всадники спешились и обрушили огонь своих джезейлов на двоих поднимающихся по откосу. Свинцовые пули поднимали столбы пыли у ног Дориана, но его словно защищало заклятие — несмотря на град пуль, они с Батулой оставались неуязвимыми.

Обливаясь потом и тяжело дыша, они тащили верблюдов наверх и наконец поднялись на каменный карниз у начала прохода. Отдуваясь, Дориан быстро оглянулся.

Его люди уводили верблюдов под защиту высоких каменных стен за первым поворотом, укладывали там животных, а сами бежали обратно, чтобы занять позиции среди скал, откуда они могли бы стрелять вниз.

Дориан посмотрел туда и увидел, что эскадроны оттоманской кавалерии растянулись по соляной равнине на мили, но все двигались в одном направлении. Он быстро подсчитал противника.

«Определенно около тысячи!» — решил он и кефией стер с глаз едкий пот. Потом быстро осмотрел Ибрисам и провел ладонями по бокам и ногам верблюдицы, опасаясь найти кровь от пулевого ранения, но она была невредима. Он бросил узду Батуле.

— Отведи верблюдов в безопасное место, — приказал он, — и позаботься о раненом.

Батула повел верблюдов в глубь прохода, а Дориан отправился на поиски принца.

Аль-Малик с мушкетом в руке, невредимый и сосредоточенный, сидя на земле, спокойно отдавал приказания, размещая стрелков среди скал. Дориан присел рядом с ним.

— Господин, это не твое дело. Мое.

Принц улыбнулся ему.

— Пока ты хорошо справляешься. Надо было оставить этого недотепу, пусть бы сам заботился о себе. Твоя жизнь стоит сотни таких, как он.

Дориан пропустил мимо ушей и выговор, и похвалу. Он негромко сказал:

— С половиной людей я могу удерживать врага много дней, пока у нас не кончится вода. Со второй половиной я пошлю Батулу охранять тебя в проходе и в дороге к оазису Мухаид.

Принц серьезно посмотрел ему в лицо.

Защитников будет двадцать человек, а нападающих тысяча, и хотя позиция сильная, врагу не занимать решительности и изобретательности. Аль-Малик понимал, какую жертву приносит Дориан.

— Оставь здесь Батулу и поезжай со мной в Мухаид, — сказал он.

Это была просьба, а не приказ.

— Нет, мой господин, — ответил Дориан. — Не могу. Мое место рядом с моими людьми.

— Ты прав. — Принц встал. — Я не могу заставлять тебя пренебречь долгом. Но приказываю тебе не сражаться до смерти.

Дориан пожал плечами.

— Смерть сама делает выбор. И не переносит возражений.

— Задержи их на остаток дня и ночь, — сказал аль-Малик. — Это даст мне время добраться до Мухаида и поднять племя авамир. Я вернусь к тебе с армией.

— Как прикажет господин, — сказал Дориан, но принц видел в зеленых глазах жажду битвы, и это тревожило его.

— Аль-Салил, — твердо сказал он и сжал плечо Дориана, чтобы подчеркнуть свои слова. — Я не знаю, скоро ли вернусь с людьми авамир. Продержись до завтрашнего рассвета, не дольше. Потом присоединяйся ко мне так быстро, как тебя сможет нести Ибрисам. Ты мой талисман, и я не могу потерять тебя.

— Господин, ты должен отправляться немедленно. Дорого каждое мгновение.

Они вместе вернулись к верблюдам, и Дориан быстрыми распоряжениями разделил людей на две группы: на тех, кто останется и будет удерживать проход, и на тех, кто поедет с принцем. Они поделили остатки воды и пищи: четверть принцу, остальное отряду Дориана.

— Мы оставим вам все мушкеты, пять бочонков черного пороха и мешок пуль, — сказал принц Дориану.

— Мы их используем с толком, — пообещал Дориан.

Через несколько минут все было готово, и принц и Батула верхом возглавили отъезжающую группу. Принц с седла взглянул на Дориана:

— Да будет Аллах твоим щитом, сын мой.

— Ступай с Богом, отец, — ответил Дориан.

— Ты впервые назвал меня так.

— Я впервые почувствовал, что это правда.

— Ты делаешь мне честь, — серьезно сказал аль-Малик и коснулся шеи верблюда прутом.

Дориан смотрел, как они удаляются по узкому извилистому проходу между высокими каменными стенами и исчезают за первым поворотом. Потом выбросил из головы все, кроме предстоящего боя. Он прошел назад, к выходу, чтобы глазами солдата осмотреть равнину и утесы. Определил высоту солнца: чуть за полдень. Предстоит долгий день и еще более долгая ночь. Он определял слабые места в своей обороне, которыми может воспользоваться враг, и обдумывал ответ на каждый вражеский шаг. Вначале они попытаются напасть по прямой, в лоб, вверх по склону, решил он, глядя, как внизу под ним собираются враги. Он прошел между своими людьми, смеясь и болтая с ними, передвигая их на самые выгодные оборонительные позиции в скалах и проверяя, у каждого ли полны фляжки с порохом и мешочек с пулями.

Не успел он расставить последние пикеты, как у начала склона пропел далекий рог, и сразу забили боевые барабаны и послышались крики первой волны нападающих, которая устремилась вперед и вверх по откосу.

— Приготовиться! — приказал своим людям Дориан. — Не стреляйте, братья-воины.

Он хлопнул по плечу человека с длинными черными локонами, падавшими на плечи, и они улыбнулись друг другу.

— Первый выстрел самый желанный, Ахмед. Пусть он не пропадет зря.

И он прошел дальше вдоль линии.

— Жди, пока они не заглянут в твой ствол, Хасан.

— Я хочу, чтобы первый же твой выстрел убил врага, Мустафа.

— Пусть подойдут так близко, что ты не сможешь промахнуться, Салим.

Продолжая смеяться и шутить, он наблюдал за нападающими, которые поднимались по склону. Это были турки, непохожие на арабов пустыни с их ястребиными носами: длинные усы, круглые бронзовые шлемы с пластиной на носу, поверх шерстяных одеяний — кольчуга из металлических звеньев.

«Слишком тяжелая для пустыни одежда», — подумал Дориан, глядя, как турки с трудом поднимаются по склону. Он прошел вперед до края обрыва, словно приветствуя врага, и стоял, упираясь руками в бока и улыбаясь. Он не только ободрял своих людей личным примером — он хотел знать наверняка, что никто не нарушит приказа и не откроет огонь, пока он стоит перед ними.

Один из турок внизу остановился и поднял мушкет. Его потное лицо блестело, руки дрожали: подъем дался тяжело.

Дориан напружинился. Турок выстрелил. Пуля пролетела мимо головы Дориана, и ветер, поднятый ею, бросил золотую прядь волос ему на щеку и губы.

— Это все, на что вы способны, любители коз? — Дориан рассмеялся. — Идите сюда. Идите и узнайте гостеприимство воинов соар.

Его насмешки добавили сил первым нападающим, и последние несколько ярдов подъема они неуклюже пробежали. Дориан отступил в ряды своих людей.

— Готовьтесь, братья, — негромко сказал он и взвел курок джезейла.

На краю плечом к плечу показались турки. Лица их побагровели и были залиты потом; поднявшись, турки начали направлять джезейлы на воинов соар. Но большинство по пути побросало мушкеты и теперь, размахивая ятаганами, с хриплыми криками побежало к защитникам.

— Огонь! — крикнул Дориан, и соары разом выстрелили из двадцати мушкетов; раздался единый залп, повалил пороховой дым. Залп накрыл ряды наступающих.

Дориан видел, как его пуля попала в рот дородному усатому турку прямо перед ним и пробила дыру в желтых зубах. Голова турка дернулась назад. Из затылка хлынули кровь и мозг, турок выронил ятаган и повалился на человека, стоявшего за ним на краю подъема. Тот потерял равновесие, они упали и вместе покатились по песчаному откосу, по пути сбивая тех, кто продолжал подниматься, и тоже отправляя их на дно.

— Теперь в рукопашную, — приказал Дориан, воины выскочили из-за камней и напали на толпу турок на краю откоса. Этот убийственный натиск отбросил турок — спотыкаясь о своих же мертвых, они падали вниз. Карниз был очищен, и соары встретили тех, кто продолжал подниматься. У них было преимущество высоты, вдобавок турки очень устали к тому времени, когда нужно было пустить в ход оружие.

Схватка быстро закончилась, нападающие отступили, бросив мертвых и раненых. Те, кто остался невредим, скользили вниз, не обращая внимания на гневные крики своих офицеров, которые заставляли их снова идти вперед.

Соары плясали на карнизе, их одеяния и бороды развевались, воины выкрикивали вслед врагу насмешки и непристойности. С первого же взгляда Дориан понял, что не потерял ни одного человека убитым или раненым, в то время как по всему подъему на песке валялось больше десяти мертвых турок.

«Это была всего-навсего первая проба, — сдерживал свое торжество Дориан. — В этом скоропалительном нападении участвовала от силы сотня турок. Больше они так не сделают».

Он ходил среди своих людей, приказывая перезарядить мушкеты, но потребовалось немало времени, чтобы снова взять соаров под контроль.

— Десять человек должны подняться на утесы.

Он вызывал одного за другим по имени и отправлял их наверх, откуда они могли бы видеть всю цепь холмов и все шаги, предпринятые неприятелем. Дориан полагал, что теперь турки пошлют людей вверх по барханам с боков от прохода, за пределами досягаемости мушкетов защитников; потом, на карнизе, они перестроятся и нападут с флангов. Это нападение, сопровождаемое натиском в лоб, отбить труднее.

Дориан понимал, что его людей постепенно оттеснят в проход, и там, в самом узком месте, их ждет последний бой. Надеясь на то, что посланные им наверх воины предупредят о нападении, он послал шесть человек в проход выбирать лучшее место для обороны.

Прошло почти три года с тех пор, как Дориан проходил здесь в последний раз, но он помнил особенно узкое место, со всех сторон ограниченное скалами. А когда нашел его, увидел: щель так узка, что едва пропустит груженого верблюда. За ним каменная осыпь; по приказу Дориана шестеро положили оружие и укрепили проход камнями, построив поперек него бруствер; за ним обороняющиеся смогут укрываться.

Верблюдов отвели глубже в проход, за следующий поворот, и Дориан убедился, что они оседланы и готовы унести седоков, когда враг прорвет преграду.

Ибрисам любовно застонала, увидев его, и он погладил ее по голове и лишь потом вернулся к входу в ущелье.

Люди, которых он отправил в скалы, были на месте, над ним, другие расположились вдоль карниза. Они заряжали дополнительные мушкеты, оставленные принцем, и укладывали их рядом с собой.

Когда придется трудно, это даст возможность сделать лишний выстрел.

Дориан сел на карниз и посмотрел вниз на врага. Хотя солнце стояло высоко и пекло невыносимо, на белых соляных равнинах кипела деятельность. По-прежнему подходили вооруженные отряды, увеличивая число врагов, турецкие офицеры ездили взад и вперед вдоль подножия бархана, изучая местность. Их шлемы и оружие блестели, и над ними висела мерцающая пелена белой пыли.

Неожиданно прямо под местом, где сидел Дориан, началось еще более бурное движение, протрубила фанфара. Под эти звуки приближался небольшой отряд всадников с зелеными и алыми вымпелами — цвета Блистательной Порты. Командование вражескими силами! Когда всадники приблизились, Дориан стал с интересом их рассматривать. Он разглядел в центре группы двух человек, которые, судя по их великолепной одежде и богатым турецким чепракам верблюдов, были военачальниками высшего ранга. Один был с круглым бронзовым щитом и в бронзовом шлеме со стальным забралом. Турецкий генерал, решил Дориан и обратил внимание на второго человека — араба. Даже на таком расстоянии в нем было что-то знакомое, и Дориан тревожно заерзал. Этот человек закутан в тонкое шерстяное одеяние; видно, что он крупный мужчина. Лента на голове с золотой филигранью, ножны кривого кинжала на поясе тоже украшены золотом.

Даже на ногах золотые сандалии. Настоящий франт.

— Будь я проклят, если не знаю его!

Дориан рылся в памяти, пытаясь вспомнить имя, потому что уверенность в том, что он знает этого человека, становилась все сильнее.

Отряд остановился у бархана, за пределами досягаемости мушкетов людей Дориана, и турецкий командир поднес к глазу подзорную трубу и всмотрелся в устье прохода.

Он неторопливо обозрел склон, опустил трубу и заговорил с военачальниками, которые подобострастно стояли за ним. Те тут же разбежались и начали отдавать приказы ожидающим эскадронам.

Снова началась лихорадочная деятельность. Неприятель делал именно то, что предвидел Дориан: немного погодя сотни тяжеловооруженных людей уже карабкались наверх по обе стороны от прохода.

Они держались вне пределов досягаемости огня обороняющихся, но Дориан знал, что, достигнув карниза, они попытаются с обеих сторон напасть на проход.

— Аль-Салил! Пожиратели навоза турки снова поднимаются к нам.

Наблюдатели Дориана сверху, с утесов, докладывали ему, что происходит. Со своих мест они видели больше его и предупредили, когда первые вражеские солдаты добрались до карниза и начали продвигаться к центру.

— Стреляйте, когда они окажутся в пределах досягаемости, — крикнул Дориан, и в скалах сразу прозвучали выстрелы. Воины-соары стреляли сверху, турки отвечали на их огонь снизу. Изредка слышались крики раненых, но наблюдатели сверху предупреждали, что турки постепенно приближаются к позиции, откуда могут предпринять первую атаку на вход в ущелье.

Хотя военные действия отвлекали его, Дориан продолжал наблюдать за арабом в золоте, который ехал рядом с турецким генералом. Наконец из тыла показался обоз навьюченных верблюдов, с них сгрузили раскрашенный кожаный навес. Двадцать человек развернули его, установили на белой равнине и разложили в его тени ковры и подушки. Турецкий генерал спешился и занял место на подушках под навесом. Араб-франт заставил своего верблюда лечь и неуклюже слез с него. Он вслед за турком пошел под навес, и теперь Дориану были видны его плечи и вислый живот под шерстяным одеянием. Не прошел он и нескольких шагов, как Дориан заметил его хромоту: щеголь берег правую ногу. Этого хватило, чтобы память ожила. Дориан вспомнил драку на ступенях древнего мавзолея в зенане Ламу и падение, при котором его противник сломал ногу.

— Заян! — прошептал он. — Заян аль-Дин!

Старинный недруг с детских времен теперь в наряде оманского принца и во главе армии.

Дориан почувствовал, как вспыхнули старая вражда и ненависть. Заян снова его враг. Но что он здесь делает? Охотится на собственного отца? Дориан был удивлен.

«Знает ли он, что я тоже здесь?»

Он пытался разобраться в этом неожиданном, непредвиденном повороте событий. Заян так давно находится при дворе в Маскате, что, вероятно, втянут в сложный водоворот царских интриг. Возможно, его этому учил и к этому побуждал дядя-калиф.

Если Заян не изменился и остался таким, каким его помнил Дориан, он должен был охотно погрузиться в придворные интриги. Ясно, что он стал пешкой в игре Блистательной Порты. Возможно, именно с ним связана капитуляция Омана перед турками.

— Коварная свинья, предатель, — пробормотал Дориан, с отвращением глядя на Заяна сверху вниз. — Ты готов продать свою страну и свой народ, даже родного отца. А какова цена? Какую цену предложила тебе Порта, Заян? Сесть на трон турецкой марионеткой в Маскате?

Заян аль-Дин уселся в тени навеса рядом с командующим, и слуга подал ему чашку. Заян принялся пить, и Дориан увидел, что он отрастил тощую спутанную бороду, но щеки у него гладкие и полные. Он смотрел прямо на Дориана, который снял кефию и потряс золотыми кудрями. Чашка выпала из рук Заяна — он узнал Дориана.

Дориан весело помахал ему. Заян не ответил, но как будто осел, прижался к земле, точно разбухшая жаба. В этот миг справа на карнизе послышалась ружейная стрельба, и Дориан отвлекся, чтобы отразить нападение с этой стороны.

— Берегись, аль-Салил! — крикнул один из наблюдателей. — Они идут!

— Сколько их? — крикнул Дориан и присел за камнем рядом с Ахмедом.

— Много! — послышалось в ответ. — Слишком много.

С этой стороны утесы образовали равный контрфорс, который поворачивал вокруг самого себя и не давал разглядеть карниз больше чем на двадцать шагов. Но из-за этого поворота с карниза доносились голоса и шаги, когда турки двигались вперед; звякали о камень бронзовые щиты, скрипела кожа доспехов и ножен.

— Готовьтесь, — негромко сказал своим людям Дориан. — Подождите. Пусть подойдут ближе.

Неожиданно из-за поворота карниза показались турки и бросились прямо на них. Карниз позволял встать в ряд только троим, но остальные шли за ними, наступая им на пятки.

— Аллах акбар! — вопили турки. — Бог велик!

Впереди двигался высокий рябой человек в стальном сарацинском шлеме, в кольчуге, с топором в руках. Он опередил товарищей и выбрал Дориана. Глядя ему в глаза, он шел прямо на него, обеими руками держа топор над головой.

Он был на расстоянии вытянутой руки. Ствол джезейла почти коснулся его лица и тогда Дориан выстрелил. Пуля попала турку в горло, он упал на колени, зажимая рану. Между его пальцами показалась густая вязкая кровь из перебитой артерии, и турок ткнулся лицом в землю.

Дориан отбросил разряженный мушкет, схватил лежавший рядом заряженный и взвел курок. Новый турок перескочил через умирающего, и Дориан выстрелил ему в грудь. Тот упал на каменный карниз, дергаясь и корчась.

Враги появлялись по трое, но сразу за ними шли другие и спешили занять место павшего.

Дориану нравилось ощущение хорошего оружия в руках. Клинок, который он сейчас держал в руках, ему подарил принц на прощание, когда Дориан отплывал из Ламу. Это была дамасская сабля, гибкая, как ивовая ветвь, и острая, как зубы змеи.

Первого напавшего Дориан сразил наповал, уколом в темный глаз под нависающим шлемом; он разрезал глазное яблоко, как овечью почку в кебабе, и пробил острием мозг.

Быстро отступив, Дориан выдернул клинок и дал противнику возможность упасть.

Плечом к плечу, в толчее, они рубили, резали и кричали, отступая и наступая, и у них не было ни места, ни времени для искусного фехтования.

Предупреждающий окрик наблюдателей сверху почти потонул в общем шуме, звоне стали о сталь, топоте и толчках.

— Слева и спереди!

Дориан услышал, срубил противника и отступил, давая Мустафе возможность занять его место.

Осмотревшись, он увидел, что, пока он отбивал нападение справа, турки предприняли вылазки со всех сторон. Пятеро его людей отчаянно сражались, чтобы удержать дальнюю сторону входа, а враги напирали по всему карнизу.

В то же самое время около двухсот турок поднимались по бархану прямо перед входом. За несколько мгновений, которые потребовались Дориану для оценки положения, были убиты двое его людей. Салиму срубили топором полголовы, а Мустафа получил удар мечом в грудь и упал на колени, из его рта потоком лилась кровь.

Дориан знал, что не может позволить себе такие потери и что турки, поднимающиеся по склону, почти добрались до карниза.

Те, кого он разместил вверху на скалах, не стали ждать приказа, но быстро спускались, чтобы присоединиться к сражающимся. И он был благодарен, что последние десять футов до карниза они преодолевали прыжком. Оба его фланга прогибались под натиском врага, и в любой миг толпа неприятелей могла подняться на карниз.

— Спина к спине! — закричал Дориан. — Прикрывайте друг друга. Назад в проход.

Они образовали прочное оборонительное кольцо. Турки набрасывались на это кольцо со всех сторон, а защитники прохода быстро отступали в него. Но, сражаясь в такой близи от сабельных ударов и пуль, они потеряли много людей.

— Пора! — отдал приказ Дориан. — Бегите!

Они повернулись и побежали в проход, унося с собой раненых, а враги сгрудились во входе; собственная численность мешала туркам начать преследование.

Дориан первым добежал до поворота ущелья и крикнул шестерым за бруствером:

— Не стреляйте! Это мы!

Пришлось перебираться через каменный бруствер высотой по грудь. Те, что ждали на другой стороне, помогали перетаскивать раненых.

Не успели все воины-соары перебраться через бруствер, как в проходе сразу за ними показались ревущие турки. Шесть человек, до сих пор не принимавшие участия в сражении, отчаянно рвались в бой: они зарядили все оставшиеся мушкеты и расставили их вдоль утеса; когда турки приблизились к брустверу, защитники уперли в землю длинные копья.

Первым залпом весь передний ряд нападавших турок был убит, началось смятение: передние пытались отступить, задние толкали их вперед.

Второй залп в упор из заранее подготовленных мушкетов нарушил равновесие, и оставшиеся турки побежали назад по проходу и скрылись за поворотом.

Хотя стена утеса скрыла их, узкое ущелье усиливало голоса, и Дориан слышал каждое слово: турки проклинали соаров и призывали друг друга к новому нападению. Дориан знал, что передышка перед новой атакой будет краткой.

— Воды! — приказал он. — Принесите мехи с водой.

В ущелье было жарко, как в печи, а борьба была тяжелой и яростной. Воины глотали горькую солоноватую воду источников Гхайл-я-Ямин так, словно это сладкий шербет.

— Где Хасан? — спросил Дориан, пересчитав защитников.

— Я видел, как он упал, — ответил один из воинов, — но я тащил Заида и не мог вернуться за ним.

Дориан опечалился: Хасан был одним из его любимцев. Теперь осталось только двадцать человек, способных сражаться.

Удалось привести с собой пятерых раненых, но остальные были отданы на милость турок.

Раненых перенесли туда, где лежали верблюды, и Дориан разделил уцелевших на четыре одинаковых отряда.

На бруствере одновременно могли сражаться только трое. Дориан разместил три остальных отряда за первым: после первого залпа передовая группа отступит, чтобы перезарядить мушкеты, а ее место займет следующая. Он надеялся благодаря этому вести постоянный огонь по туркам, когда те пойдут в атаку. Впрочем, Дориан сомневался, что им удастся пережить ночь.

Мало кто из его бойцов еще был способен держаться на ногах, а за турками закрепилась слава страшных и доблестных воинов. Дориан понимал, что они используют какую-нибудь уловку, чтобы свести на нет усилия защитников. Он только надеялся выиграть для аль-Малика время. В конце концов им придется выбираться самим с помощью копий и сабель.

Они сидели за бруствером в жарком неподвижном воздухе прохода, сберегая силы.

— Я поменял бы свое место в раю на хорошую трубку кейфа.

Мисха улыбнулся, обматывая грязной промокшей от пота тряпкой сабельную рану на предплечье. Опьяняющий дым упомянутой травы делал курильщика бесстрашным и нечувствительным к боли.

— Я сам приготовлю для вас трубки и своими руками подам каждому, когда мы будем сидеть в залах Маската, — пообещал Дориан и умолк, услышав, как кто-то зовет его по имени.

— Аль-Салил, брат мой! — Голос эхом отдавался в скалах. — Сердце мое радуется нашей новой встрече.

Голос высокий, почти женский. И хоть тембр голоса изменился, Дориан сразу его узнал.

— Как твоя нога, Заян аль-Дин? — крикнул он в ответ. — Иди сюда, я сломаю вторую, чтобы выправить твою хромоту.

За поворотом невидимый Заян засмеялся.

— Мы придем, брат мой, поверь, придем, а тогда смеяться буду я — мои турецкие союзники задерут твое одеяние и перегнут тебя через седло верблюда.

— Думаю, ты бы наслаждалась этим больше меня, Заяна.

Дориан использовал в речи женский род имени, как будто говорил с женщиной, и Заян на время замолчал.

— Послушай, аль-Салил, — закричал он снова. — Здесь твой брат по крови Хасан. Ты бросил его, когда убегал, как трусливый шакал. Он еще жив.

Дориан почувствовал, что леденеет от ужаса.

— Он храбрый человек, Заян аль-Дин, — крикнул он в ответ. — Пусть умрет достойно.

Хасан был его другом с первых дней пребывания Дориана у соаров. У него две молодые жены и четверо маленьких сыновей, старшему всего пять лет.

Страшный крик огласил проход, крик смертной боли и гнева, перешедший в стон.

— Вот тебе дар от твоего друга.

Что-то маленькое, мягкое, окровавленное вылетело из-за угла ущелья, прокатилось по песку и остановилось перед бруствером.

— Тебе понадобится лишняя пара яиц, аль-Салил, брат мой, — крикнул Заян. — Вот они. Хасану там, куда он отправляется, они ни к чему.

Воины племени соар рычали и сыпали проклятиями, а Дориану слезы жгли глаза. Хриплым голосом он крикнул в ответ:

— Клянусь именем Господа, когда-нибудь я сделаю с тобой то же самое.

— О брат мой, — отозвался Заян, — если этот пес соар так тебе дорог, я верну его тебе. Но сначала взгляну на его печень.

Снова послышался страшный крик, и из-за угла показался Хасан. Шатаясь, он направился к брустверу. Он был обнажен, и между ног виднелась темная кровавая дыра. Ему вспороли живот, и вывалившиеся внутренности цеплялись за ноги, скользкие, ало-лиловые. Хасан наклонился к Дориану и издал звериный стон: его рот был пустой кровавой пещерой. Заян аль-Дин отрезал ему язык.

Не дойдя до бруствера, он упал и лежал на песке, слабо дергаясь. Дориан с мушкетом в руке перепрыгнул через укрепление. Он приставил ствол к затылку Хасана и выстрелил.

Череп Хасана лопнул, как спелый арбуз. При звуке выстрела турки выскочили из-за поворота, набегая, как волна прибоя.

Дориан прыгнул через стену обратно.

— Огонь! — крикнул он своим людям, и залп мушкетных пуль, как горсть камней, ударил по переднему ряду атакующих.

Несколько оставшихся до темноты часов бой шел с переменным успехом. Постепенно проход заполнили тела мертвых врагов, лежавшие грудой, почти такой же высокой, как скальная стена, а все ущелье заполнил густой пороховой дым, так что дышать стало трудно и все тяжело пыхтели, стреляя и перезаряжая мушкеты. Дым смешивался с металлическим запахом крови и газами из разорванных внутренностей, на жаре соленый пот заливал лица и ел глаза.

Используя убитых как штурмовую лестницу, турки трижды поднимались на бруствер, и трижды Дориан и воины-соары отбрасывали их. Когда стемнело, лишь семеро арабов, все раненые, еще держались на ногах. В промежутках между атаками они оттаскивали своих погибших и раненых в глубину прохода, к верблюдам. Ухаживать за ранеными было некому, и Дориан поставил рядом с теми, кто еще мог пить, мехи с водой.

Якубу по прозвищу Кошка удар боевого топора разрубил правое плечо, и Дориан не мог остановить кровотечение.

— Мне пора покинуть тебя, аль-Салил, — прошептал Якуб и с трудом встал на колени. — Подержи для меня саблю.

Дориан не мог отказать ему в этой последней просьбе, не мог оставить туркам друга, с которым сражался плечом к плечу в десятке битв. Внутренне леденея, он прочно установил саблю рукоятью в песок и поместил ее острие чуть ниже грудины — с таким расчетом, чтобы оно пробило сердце.

— Да благословят тебя Аллах и пророк, друг мой, — поблагодарил Якуб и упал вперед. Лезвие вошло в тело на всю длину и, окровавленное, вышло между лопатками. Дориан встал и побежал к стене, чтобы отразить очередной натиск турок, с воем бегущих по проходу. Им удалось отбить и эту атаку, но погибли еще двое воинов соаров.

«Я надеялся задержать их дольше, — думал Дориан, тяжело привалившись к окровавленной стене. — Дать отцу больше времени, чтобы поднять племя авамир, но нас осталось совсем мало, и конец близок».

В проходе совсем стемнело. Скоро турки смогут незаметно пробираться вдоль стен.

— Бин-Шибам, — хрипло сказал Дориан: в горле у него пересохло от жажды и непрерывных криков, — принеси от верблюдов последние мехи с водой и вязанки хвороста. Мы напьемся и осветим ночь своим последним огнем.

Прыгающее пламя озарило проход красноватым мерцающим светом, и время от времени кто-нибудь из соаров бросал за стены пылающую ветку, чтобы рассеять тени, в которых могли скрываться турки.

Наступила передышка. Слышны были разговоры турок за поворотом стены, страшно стонали раненые и умирающие, но нового нападения не было. Воины сиротливой кучкой сидели у стены, допивали воду и помогали друг другу перевязать раны, которых не избежал никто, и хотя Дориан весь день провел в гуще схватки, его раны были самыми легкими — глубокий порез на левой руке и сабельная рана на левом плече.

— У меня остается правая рука, чтобы рубить саблей, — говорил Дориан человеку, который сооружал из обрывка верблюжьей упряжи перевязь для руки. — Думаю, мы сделали здесь все, что могли. Если кто-то хочет уехать, берите верблюда и езжайте с моим благословением и благодарностью.

— Это хорошее место для смерти, — сказал кто-то рядом с ним.

— Гурии в раю опечалятся, если мы не ответим на их призыв, — отказался от предложения Дориана другой.

Все в тревоге взглянули наверх: оттуда, отскакивая от скал и выбивая крошечные искры, скатился булыжник.

— Они поднялись на скалы над нашими головами. — Дориан вскочил. — Погасите костер.

Пламя освещает их и показывает тем, кто наверху, их позицию. Но предупреждение запоздало.

Неожиданно воздух заполнился грохотом, словно рядом возник могучий водопад, и на них обрушилась лавина камней. Некоторые камни были величиной с пороховую бочку, другие с человеческую голову, но в проходе не было укрытия от этого смертоносного дождя.

В первые же мгновения погибли еще трое, остальных камни настигали, когда люди убегали по проходу туда, где лежали верблюды.

До верблюдов добрался только Дориан. Он добежал до Ибрисам и тяжело повалился на седло.

— Хат! Хат! — поднимал он верблюдицу, но когда она встала, камнепад внезапно прекратился и из-за поворота хлынули турки. Они добивали раненых арабов и, не задерживаясь, бежали вперед, окружая Ибрисам.

Дориан ударил одного из них в грудь копьем, глубоко вонзил его, преодолевая сопротивление живой плоти, но древко в его руках сломалось, и он, швырнув обломок в лицо другому врагу, выхватил саблю. Он рубил головы людям, пытавшимся стащить его с седла, и гнал Ибрисам по проходу. Верблюдица раскидывала преграждавших ей путь, лягалась, кусалась огромными желтыми зубами; одному турку она откусила пальцы, другому мощным пинком сломала ребра. И в конце концов вырвалась из окружения врагов.

Ибрисам бежала по проходу, который непрерывно изгибался и поворачивал; Дориан здоровой рукой цеплялся за луку седла. Кровожадные крики турок стихали вдали.

Проход в скалах тянулся на милю — здесь залегал слой более мягкой породы, за многие тысячелетия размытый дождями. Едва преследователи остались позади, Ибрисам перешла на ровную рысь, быстро покрывая расстояние; за этот аллюр она и получила прозвище Шелковый Ветер.

От жажды, усталости и боли Дориан впал в оцепенение. Стены прохода, уходящие назад словно в бесконечность, еще больше гипнотизировали его. Один раз он едва не упал с седла, но Ибрисам почувствовала, что он соскальзывает, и остановилась. Это привело Дориана в чувство, он сел надежнее, и верблюдица пошла дальше.

Он наконец заметил, что Ибрисам идет с трудом, но и сам едва держался в седле. Чтобы спешиться и осмотреть ее, требовалось слишком большое усилие.

Он снова задремал, а когда пришел в себя, они вышли из дальнего конца прохода и оказались на открытых землях племени авамир. По высоте луны и расположению звезд Дориан понял, что полночь уже миновала.

Ночь была ледяной — резкий контраст с жарким днем. Кровь и пот, вымочившие одежду, замерзли, и стало еще холоднее; Дориан дрожал, у него кружилась голова.

Ибрисам двигалась под ним необычно: слишком коротким шагом, изогнув спину. Наконец Дориан собрал все силы и решимость, чтобы остановить верблюдицу и заняться ею.

Проверил мех с водой, висевший у нее на холке, и обнаружил, что зловонной воды из Гхайл-я-Ямин осталось меньше галлона. Дориан достал из-под седла толстую шерстяную шаль, служившую потником, и закутался в нее. По-прежнему дрожа, он осмотрел Ибрисам, чтобы понять причину ее поведения.

Он сразу увидел, что Ибрисам сзади мокрая и блестит в лунном свете; он увидел также, что верблюдица обильно испражняется. Испражнения жидкие и окрашены кровью. Дориана охватило отчаяние. Забыв про свои раны и боль, он прощупал ее скользкие влажные бока, но когда коснулся брюха сразу за задними ногами, Ибрисам негромко застонала; Дориан увидел, что его рука в крови.

Копье турка пробило верблюдице живот и глубоко вонзилось во внутренности. Ибрисам получила смертельную рану, и то, что она несла Дориана так долго, было чудом любви и самоотверженности. Дориан был так слаб, так опечален, что по его щекам покатились слезы. Отвязав кожаное ведро, он наполнил его остатками воды из меха.

Выпил полпинты горькой жидкости и опустился на колени перед головой Ибрисам.

— Моя храбрая девочка, — сказал он и дал ей допить то, что оставалось в ведре. Она жадно выпила воду и, закончив, обнюхала дно.

— Я больше ничего не могу для тебя сделать, — сказал Дориан, гладя ей уши. Ибрисам нравилось, когда он так делал.

— К утру ты умрешь, — сказал он, — и я с тобой, если ты не пронесешь меня еще немного, потому что турки пойдут за нами. Понесешь меня в последний раз?

Он встал и негромко позвал:

— Хат! Хат!

Она повернула голову и посмотрела на него огромными глазами, полными боли.

— Хат! Хат! — повторил он, и верблюдица застонала и с трудом встала. Дориан забрался в седло.

И Ибрисам все той же хромающей походкой пошла по следу, оставленному принцем и людьми Батулы между холмами и в глубоких вади. Дориан снова едва не упал, но пришел в себя и сетью для перевозки грузов привязался к седлу. Он задремывал, просыпался, снова задремывал, медленно погружаясь в беспамятство, утратив всякое представление о времени, скорости, направлении. Так они брели — умирающее животное и человек.

Через час после рассвета, когда их снова обожгло жестокое восходящее солнце, Ибрисам в последний раз легла. Она умерла, пытаясь идти.

С последним стоном верблюдица тяжело опустилась, выбросив Дориана из седла на жесткую землю.

Дориан на коленях прополз в тень Ибрисам. Он старался не думать о ее смерти и о потере такого количества людей. Все силы тела и души он сосредоточил на том, чтобы дожить до того мгновения, когда Батула приведет воинов-авамиров ему на выручку.

Он видел на земле перед собой следы множества верблюдов и понял, что даже в предсмертных муках Ибрисам шла по следу Батулы и принца к оазису Мухаид. Это может спасти ему жизнь: возвращаться они будут по своему следу.

Правило пустыни — не покидать безопасное место и не уходить в сторону, но Дориан знал, что турки идут за ним. Заян аль-Дин не отстанет от него так легко.

Враг, должно быть, совсем близко, и, если Дориана найдут раньше, чем вернется Батула, с ним обойдутся так же, как Заян обошелся с ранеными, которых захватил в проходе Пестрой Газели.

Он должен идти навстречу Батуле и оставаться на ногах сколько хватит сил. Дориан шатаясь встал и посмотрел на груз, который несла Ибрисам. Может ли он использовать что-нибудь из этого? Дориан снял водяной мех, потряс его, поднял обеими руками и поднес горлышко к губам. Несколько горьких капель неохотно скользнули к нему в рот, и он с трудом проглотил их — горло уже распухло.

Он отбросил пустой мех.

Оружие. Он рассмотрел то, чем располагал. Джезейл в кожаном чехле, при нем фляжка с порохом и мешочек с пулями. Ложе мушкета выложено серебром и перламутром, замок тоже украшен серебром. Все вместе весит почти семь фунтов — слишком тяжело нести. Придется оставить.

Сломанное копье осталось позади, сабля будет тянуть его к земле, ее вес с каждой пройденной милей станет удваиваться. Дориан печально расстегнул оружейный пояс, и тот упал на песок. Но Дориан сохранил кинжал: он понадобится в самом конце. Кинжал острый. Дориан сам наточил его так, что мог сбривать им золотистые волосы на своем предплечье. Когда турки окружат его, он упадет на кинжал — предпочтет чистую смерть оскоплению и распоротому животу.

Потом Дориан посмотрел на Ибрисам и сказал:

— Я прошу тебя о последней услуге, дорогая.

Склонился к ней и кинжалом разрезал брюхо. Достал из желудка горсть содержимого, выжал пальцами жидкость и выпил ее. Жидкость была горькой от желчи, и Дориану пришлось подавлять рвоту, чтобы не исторгнуть ее обратно; но он знал, что это даст ему силы прожить еще несколько часов под безжалостным солнцем.

Он сменил повязку на своих ранах, обнаружив, что кровотечение прекратилось и начал образовываться черный струп. Потом крепче завязал ремешки сандалий и повязал голову шалью, чтобы защититься от горячего солнца. И, не оглядываясь на Ибрисам, пошел по следу отряда принца к горизонту, уже затянутому голубым знойным маревом.

Примерно через час он упал в первый раз. Ноги под ним подкосилась, и он упал ничком. В раскрытый рот набилась сухая земля, и Дориан едва не задохнулся, пытаясь ее выплюнуть. Во рту не осталось слюны, и когда он набирал воздух в легкие, вместе с воздухом туда пробивалась пыль. Дориан с огромным трудом сел и закашлялся, давясь. Это усилие спасло его от беспамятства. Концом кефии он вытер лицо, но на его губах не было слюны, а на лице — пота. Дориан заставил себя встать. Он покачивался, спотыкался, едва не упал снова, но держался вертикально, и в его ноги вернулось немного сил.

Он шел, а солнце жгло ему глаза; казалось, оно выжигает сквозь череп мозг Дориана. Пытаясь глотнуть, Дориан чувствовал, как трескаются пересохшие губы, словно пергамент, и во рту у него держался постоянный соленый металлический привкус крови. Жажда постепенно отступала, и он погрузился в дремотное состояние, где нет чувств. Дориан услышал музыку, красивую и мелодичную.

Он остановился и осмотрелся. Увидел на верху склона, по которому поднимался, Тома и Ясмини. Оба махали ему руками и смеялись.

— Не будь младенцем, Дорри! — крикнул Том.

— Иди ко мне, Доули.

Ясмини, как изящная фея, танцевала на вершине, развевались юбки. Он совсем забыл, как она хороша.

— Пойдем со мной, Доули. Я снова проведу тебя по Дороге Ангела.

Дориан перешел на неловкий, спотыкающийся бег. Пара на холме повернулась и, помахав ему, исчезла за барханом. Дориану казалось, что он движется сквозь вязкий песок, а когда он спотыкался о камни, приходилось размахивать руками, чтобы не упасть, но он добрался до вершины и заглянул в долину за ней.

И замер, изумленный, потому что в долине росло множество зеленых деревьев, с которых свисали свежие плоды, всю землю покрывала зеленая английская трава, а лужайка вела к озеру, полному сверкающей воды.

Том исчез, но Ясмини стоит на берегу озера, обнаженная. Тело у нее изящное и стройное, кожа прекрасного золотистого цвета, а волосы с серебристой прядью спускаются до талии. Из-под этого мерцающего занавеса стыдливо выглядывают маленькие яблочки грудей.

— Доули! — позвала она, и ее голос прозвучал сладко, как рассветный призыв пустынного дрозда. — Доули, я так долго ждала тебя.

Он хотел побежать к ней, но ноги подогнулись, и он упал. Он слишком устал, чтобы поднять голову.

— Позволь мне вздремнуть, Ясси, — попросил он, но из распухшего горла не вылетело ни звука, а язык его словно заполнил весь рот и прилип к небу.

Ценой огромного усилия он открыл глаза и с ужасным ощущением утраты понял, что Ясмини и озеро исчезли.

Перед ним были только скалы, колючие растения и пески. Дориан повернул голову назад, туда, откуда пришел, и увидел патруль турецкой кавалерии. Турки шли по его следу, пятьдесят человек на беговых верблюдах. До них еще две мили, но идут они быстро. И он знал, что эти турки — не мираж.

Он пополз на четвереньках, потом встал. Колени подгибались, но, борясь со слабостью, он начал спускаться с холма. Уклон помог ему побежать.

Он снова услышал музыку, но теперь она заполняла все небо: пели сотни голосов. Дориан поднял глаза и увидел небесный хор, множество ангелов вокруг солнца, столь великолепных, что Дориану они показались отражениями в гранях огромного бриллианта.

— Приди к Господу! — пели ангелы. — Покорись воле Господа!

— Да, — прошептал он, и собственный голос показался ему странным, он приходил словно издалека. — Да, я готов.

И едва он это сказал, случилось чудо. Перед ним явился Бог. Высокий, в ослепительно белом одеянии, лучи солнца за его головой образовывали золотой нимб. Лицо у Бога прекрасное, благородное и полное глубокого сочувствия. Бог поднял правую руку, благословляя, и когда он посмотрел на Дориана, глаза его были полны любовью. Дориан почувствовал, как сила Бога вливается в его тело, наделяет его душу бесконечной святостью и почитанием. Он упал на колени и собрался с этими новыми силами, чтобы крикнуть:

— Свидетельствую, что нет Господа кроме Аллаха и Мухаммад пророк его!

Прекрасное лицо Бога излучало благожелательность. Он прошел вперед, поднял Дориана на ноги, обнял и поцеловал в почерневшие, окровавленные губы.

— Сын мой! — сказал Бог, и говорил он голосом принца Абд Мухаммада аль-Малика. — Ты принял истинную веру, и это наполняет мое сердце радостью. Пророчество свершилось, и я благодарю Бога за то, что мы нашли тебя вовремя.

Дориан обвис на руках принца, и аль-Малик крикнул идущим за ним людям:

— Воды! Батула, принеси воды!

Батула выжал из губки в рот Дориану холодную сладкую воду и уложил его на носилки, припасенные на такой случай. Десяток воинов-авамиров подняли носилки на спину вьючного верблюда.

Лежа высоко на раскачивающихся носилках, Дориан повернул голову и налитыми кровью глазами из-под распухших век увидел на равнине множество воинов племени авамир.

На фоне неба показался турецкий патруль. В облаке пыли турки остановили своих верблюдов.

Они с удивлением и ужасом смотрели на армию авамиров.

— Аллах акбар! — прокатилось по рядам воинов пустыни, и, наклонив длинные копья, всадники устремились вперед, в бой.

Турки бежали перед ними.

Дориан осел в носилках, закрыл глаза и позволил тьме поглотить его.

В колонне племени авамир, идущей по проходу Пестрой Газели, было почти шесть тысяч бойцов. На соляных равнинах за проходом врага не оказалось. Разведчики доложили, что с приближением армии принца турки бежали на север, к Маскату.

Принц аль-Малик задержался в проходе, чтобы достойно похоронить погибших здесь воинов племени соар. Дориан был слишком слаб и болен, чтобы вставать с носилок, но Батула и четверо других воинов отнесли его к могиле, и он впервые молился как мусульманин в обществе других верующих, когда они читали молитвы для мертвых.

Затем армия прошла по соляным равнинам к горьким источникам Гхайл-я-Ямин, где уже собрались воины племени соар, добавившие к войску принца три тысячи копий.

Вечером в палатку, где лежал Дориан, пришли шейхи соаров, обступили носилки и потребовали подробного рассказа о битве в проходе Пестрой Газели. Его повествование прерывали возгласы удивления, когда он описывал смерть каждого воина; лица отцов и братьев павших светились гордостью.

— Клянусь Аллахом, Хасан был счастлив погибнуть в такой битве!

— Именем Господа, Салим был настоящий мужчина.

— Аллах приготовил моему сыну Мустафе место в раю.

Все они рвались в бой отомстить, ибо кровную вражду можно прекратить только кровью; они плевали в песок и проклинали Заяна аль-Дина и турок. Дориан в глубине души давал такие же клятвы.

Потом каждый полдень и каждый вечер, пока армия стояла у источников Гхайл-я-Ямин, они снова приходили в палатку Дориана и просили повторить рассказ; и если Дориан пропускал хоть малейшую подробность, они поправляли его, просили вспомнить каждый удар и каждый выстрел, напомнить, что именно делал каждый воин-соар перед смертью.

От источников Гхайл-я-Ямин армия начала следующий отрезок своего долгого пути на север, к Маскату. У каждого источника и прохода в горах к ней присоединялись воины других племен: балхаф и афар, бейткатир и харасис, так что, когда подошли к Мукайбару, набралось уже пятнадцать тысяч копий. Могучая армия растянулась по пустыне на десять миль.

Батула поведал одному из своих товарищей историю обращения Дориана. Ни один араб не в состоянии хранить тайну, особенно такую, и рассказ разошелся по всему лагерю, его повторяли по вечерам у каждого костра, и воины вспоминали пророчество древнего святого Теймтейма, потому что многие читали слова пророчества на стенах мавзолея святого. Они бесконечно спорили и клялись именем Бога, что аль-Салил несомненно сирота из пророчества и что с ним их победа предрешена.

Еще до начала Рамадана принц Абд Мухаммад аль-Малик воссядет на Слоновом троне в залах Маската.

За недели продвижения армии от Гхайл-я-Ямина к Мукайбару раны Дориана зажили: в воздухе пустыни нет вредных испарений, от которых раны воспаляются и загнивают. Когда он был готов занять место в рядах воинов, принц послал за ним. И когда Дориан шел по лагерю к шатру принца, все племена приветствовали его и сопровождали до самого шатра.

Воины остались у открытого шатра, а Дориан склонился перед принцем и попросил:

— Благослови, отец.

— Ты получишь мое благословение и мою благодарность, и многое сверх того.

Он хлопнул в ладоши, и Батула вывел вперед четверых великолепных беговых верблюдов. Каждый был накрыт роскошной попоной, на спине у каждого висели в чехлах копье, сабля и джезейл.

— Это мой дар тебе — небольшая плата за то, чего ты лишился в проходе Пестрой Газели.

— Благодарю за щедрость, отец, но я не жду награды за то, что выполнил свой долг.

Аль-Малик снова хлопнул в ладоши, и две пожилые женщины из племени соар, с плотно закрытыми лицами, подошли к Дориану и положили к его ногам груду шелков.

— Это матери Хасана и Салима, погибших в проходе, — объяснил аль-Малик. — Они просили меня даровать им честь вышить и украсить твое боевое знамя.

Женщины разложили знамя на полу шатра.

Длиной шесть футов, из голубого шелка, а на нем серебряными нитями вышито пророчество святого Теймтейма. Изящная надпись плыла и развертывалась на шелковом фоне, как течения и водовороты на поверхности быстрой голубой реки.

— Отец, это знамя шейха, — возразил Дориан.

— Отныне ты шейх. — Аль-Малик ласково улыбнулся. — Я возвысил тебя до этого звания. И знаю, ты понесешь его с честью.

Дориан встал и поднял знамя над головой, потом вынес на солнце. Толпа расступалась перед ним, воины шумно приветствовали аль-Салила и стреляли в воздух. Знамя плыло за Дорианом, как голубой змей на ветру. Дориан вернулся в шатер и простерся перед принцем.

— Ты оказываешь мне слишком большую честь, господин.

— В предстоящей битве ты будешь командовать левым флангом, шейх аль-Салил, — сказал ему принц. — Я отдаю под твое знамя четыре тысячи копий.

Дориан сел и серьезно посмотрел принцу в глаза.

— Отец, могу я поговорить с тобой наедине?

Принц жестом приказал опустить кожаные полы шатра, а аль-Алламе и остальным своим придворным удалиться. Они остались вдвоем.

— О чем еще ты просишь меня, сын мой? — Аль-Малик наклонился ближе к нему. — Говори, и получишь желаемое.

В ответ Дориан развернул знамя и пальцем провел по надписи с пророчеством.

— «Он объединит разделенные пески пустыни», — прочел он вслух.

— Продолжай, — сказал принц, нахмурившись. — Я не понимаю, о чем ты.

— Мне кажется, святой возложил на меня еще одну обязанность. Говоря о песках пустыни, святой имеет в виду разделенные племена, которые враждуют друг с другом.

Теперь принц кивнул.

— Возможно, это правда, — согласился он. — Хотя к нам пришли многие племена, масакара, харт и бани-бу-хасан все еще слушаются военного барабана Якуба и Блистательной Порты.

— Позволь мне пойти к ним под этим знаменем, — попросил Дориан. — Пусть увидят цвет моих волос, и я поговорю с ними о пророчестве. Потом, если Аллах будет милостив, я приведу тебе еще десять тысяч копий.

— Нет! — Принц тревожно вздрогнул. — Масакара предатели. Они вспорют тебе живот и выставят тебя на солнце. Я не могу так рисковать.

— Я сражался против них, — негромко возразил Дориан. — Они должны уважать во мне достойного противника. Если я приду к ним один и отдамся в их власть как путник, они не посмеют пойти против учения пророка. Им придется выслушать, что я пришел сказать.

Принц, явно встревоженный, беспокойно погладил бороду. Дориан говорил правду. Пророк возложил на верующих долг защищать пришедшего к ним путника.

— Все равно я не могу подвергнуть тебя такому риску, — сказал он наконец.

Дориан возразил:

— Рискуем одной жизнью, а приобрести можем десять тысяч копий. Отец, ты не можешь отказать мне в возможности выполнить то, что записано.

Наконец принц вздохнул.

— Как масакара устоять перед твоим красноречием? Я не могу. Хорошо, аль-Салил, отправляйся к ним моим посланником. Но клянусь рыжей бородой пророка, что, если они причинят тебе вред, смертей будет столько, что не смогут летать насытившиеся стервятники со всей Аравии.

На закате следующего дня принц один сидел на камне на вершине низкого холма за оазисом. Четыре верблюда вышли из лагеря армии и прошли мимо, направляясь на север, в лиловые сумерки. Дориан ехал на первом, ведя второго в поводу. Батула следовал за ним и тоже вел за собой верблюда. У обоих всадников были закутаны лица. Посмотрев на принца, Дориан приветственно опустил копье, и принц поднял в благословении правую руку.

Абд Мухаммад аль-Малик печально смотрел им вслед. Стемнело и над головой вспыхнули великолепные звезды, когда он наконец встал с камня и пошел к огням лагеря в широкой долине Мукайбара.

* * *

В сезон прохлады, когда ветры дуют с моря, за месяц до наступления Рамадана, армия аль-Малика встала под Маскатом и смотрела, как ей навстречу выходят турки и племена, верные калифу.

Аль-Малик со своими военачальниками сидел под кожаным навесом на выступе скалы, выходящем на равнину, и вся его армия находилась под ним. Он поднес к глазу длинную медную подзорную трубу и принялся разглядывать разворачивающиеся части противника. В центре располагались турки, их кавалерия — в авангарде, всадники на верблюдах сзади.

— Сколько их? — спросил принц у окружающих, и те заспорили, словно считали коз на базаре.

— Двенадцать тысяч турок, — решили они наконец. Центр сверкал бронзой и сталью, на морском ветру развевались знамена Блистательной Порты, стройные ряды кавалерийских эскадронов продвинулись вперед и остановились, готовые к атаке.

— А масакара? — спросил принц. — Их сколько?

Воины этого племени располагались на правом фланге — толпа всадников на верблюдах, неспокойная, как стая скворцов.

— Шесть-семь тысяч, — сказал шейх племени харасис.

— Не меньше, — согласился другой. — А то и больше.

Аль-Малик взглянул на другой фланг врага, где виднелись черные кефии и головные повязки воинов племени бани-бу-хасана и харта. Волки пустыни, и было их не меньше масакара.

Аль-Малик в который раз проглотил горький ком разочарования. Они уступают врагу в числе почти один к двум.

Аль-Салил не сумел привлечь на свою сторону северные племена; с самого его исчезновения в пустыне два месяца назад о нем не было вестей. Принц в глубине души понимал, что допустил ошибку: не следовало посылать туда аль-Салила. Каждый день он со страхом ждал от масакара дар — отрезанную голову своего рыжеволосого сына в кожаном мешке. И хотя страшный дар не прибыл, доказательство неудачи он видел перед собой на равнине — против него почти пятнадцать тысяч копий.

Неожиданно в центре турецких линий началось движение. Проскакали всадники с приказами из турецкого командования, роги протрубили наступление. Турецкая кавалерия двинулась вперед, ряд за рядом, металл на упряжи и оружие блестели на солнце; но ряды арабов на флангах не тронулись с места, и во фронте наступающей армии возникли бреши. Это было необычно, и принц с внезапно вспыхнувшим интересом стал наблюдать в подзорную трубу.

Снова смятение в рядах врага: на этот раз посыльные военачальников скакали от турецкого центра к флангам, они размахивали руками, явно торопя своих арабских союзников присоединиться к общему наступлению и закрыть опасную брешь в центре.

Тут наконец арабские отряды пришли в движение, но повернули направо и налево, устремляясь к центру, где, смущенные таким неожиданным развитием событий, неуверенно остановились турки.

— Именем великого Аллаха! — прошептал аль-Малик; он почувствовал, как дрогнуло и внезапно быстрее забилось сердце.

Он увидел, как в центре первого ряда воинов масакара развернулось новое знамя; его нес высокий всадник на чистокровном верблюде цвета меда. Принц направил подзорную трубу на этого всадника и увидел, что знамя лазурно-голубое и на нем серебром вышита надпись. На глазах принца всадник сбросил покрывало и поднял копье. Волосы его были рыже-золотыми, а копье он нацелил во фланг туркам.

— Аллах! Хвала Аллаху! Аль-Салил выполнил обещание. Он привлек мятежные племена на нашу сторону.

На глазах у принца арабские отряды с обоих флангов двинулись на турок, захватывая их в клещи, сжимая словно в стальном кулаке.

Принц встал и отдал приказ:

— Вперед! Наступаем!

Загремели боевые барабаны, послышались резкие, хриплые звуки рогов.

С отрядами племен соар и авамир в центре армия юга двинулась вперед, поднимая облако пыли, затмившее высокое голубое небо.

Дориан ехал в середине передовой линии, и сердце его пело.

До последнего мгновения он не был уверен, что шейхи масакара сдержат слово и выступят против турок. Его чистокровный верблюд стрелой летел вперед, и только Батула мог держаться за ним на расстоянии вытянутого копья.

Турки впереди пришли в смятение, большинство по-прежнему смотрело в долину, откуда им навстречу двигалась армия принца аль-Малика; но те, что на флангах, заметили опасность и разворачивались навстречу нападению.

С грохотом и звоном, тело к телу, щит к щиту, арабы ударили во фланг турок и прорвали его. Дориан выбрал в переднем ряду противника, громоздкого в кольчуге и бронзовом шлеме, с искаженным гневом и отчаянием смуглым лицом, старавшегося сдерживать испуганного коня. Дориан опустил копье и низко наклонился в седле. Под руководством Батулы он научился на полном скаку пробивать копьем подброшенный в воздух арбуз.

Теперь он нацелился в место, не закрытое кольчугой, под левой мышкой.

Острие безошибочно нашло цель, копье, проходя сквозь тело человека, едва не вырвалось из руки и наконец ударилось о кольчугу с противоположной стороны. Удар выбросил турка из седла, и он, корчась, повис на копье.

Дориан опустил копье; противник соскользнул с него и покатился в пыли, а Дориан снова поднял оружие и выбрал следующую жертву. На этот раз от силы удара копье в его руке сломалось, но стальной наконечник погрузился в горло намеченного противника. Турок обеими руками ухватился за древко и пытался вырвать копье из своей плоти, но умер прежде, чем сумел это сделать, соскользнул с седла, и его, запутавшегося в поводьях, унесла испуганная лошадь.

Батула бросил Дориану запасное копье, тот аккуратно поймал его, одним движением повернул и вонзил блестящее острие в живот следующего противника.

В первые же несколько минут натиска с обеих сторон ряды турок были разорваны, и, пока в них царило смятение, в потерявший стройность фронт ударила с юга основная армия.

Сошедшиеся армии поворачивались, как захваченная водоворотом масса обломков, шум стоял оглушительный: воины рубили и кололи, кричали и умирали. Так не могло продолжаться долго: слишком ошеломлены были одни и слишком яростно нападали другие. Атакованные с фронта и с флангов, повсюду уступающие в числе турки дрогнули и начали отступать. Арабы почувствовали приближение победы и усилили натиск; как волки — умирающего верблюда, они окружили противника и рвали его, выли, отгрызали куски, пока враг не дрогнул окончательно и не распался на разрозненные убегающие группы.

Первый натиск привел Дориана в самую гущу врагов, и на одно отчаянное мгновение их с Батулой окружили.

У него в руках сломалось второе копье, и он выхватил саблю и рубил и колол, пока правая рука не покрылась до самого плеча кровью турок.

Неожиданно ярость окружавших Дориана врагов схлынула, все они повернули лошадей в тыл. Дориан видел, как многие бросали оружие при виде прорывающихся сквозь бреши во фронте арабов. Турки, бросаясь наутек, пускали лошадей галопом, настегивали их хлыстами.

— Вперед! — закричал Дориан. — Все за ними! Рубите их!

Смешавшись, как вода с маслом, две армии вместе устремились назад по равнине. Арабы кричали и размахивали окровавленными саблями; битва превратилась в погоню, турки почти не пытались обороняться. Некоторые падали с лошадей и вставали на колени перед нападающими, умоляя о милосердии, но арабы на скаку небрежно пронзали их копьями и останавливали лошадей, чтобы снять с трупов украшения и оружие.

Дориан пробивался в тыл отступающих. Он видел впереди, что турецкое командование давно оставило поле боя и поспешно удалялось по равнине.

Командующий и все его военачальники верхом на лошадях и верблюдах скакали к городу. Но из всего этого множества Дориану нужен был только один человек.

— Где Заян аль-Дин? — крикнул он Батуле. Ранее в этот же день Дориан видел Заяна, когда армия выходила из ворот Маската. Заян аль-Дин был с турецкими военачальниками, он ехал за турецким командующим в доспехах и потрясал копьем, как будто рвался в бой. С ним был Абубакер, его старый приятель и приспешник еще с дней зенана. Абубакер стал высоким и стройным, отрастил длинные усы и тоже был одет как воин. И хотя два старых недруга проехали на расстоянии вытянутого копья от Дориана, они не узнали его в рядах масакара, потому что Дориан сидел верхом на незнакомом верблюде, а его лицо и рыжие волосы скрывал черный тюрбан.

— Где он? — кричал Дориан Батуле. — Ты видишь его?

Он вспрыгнул на деревянное седло на спине бегущего верблюда, небрежно демонстрируя мастерство наездника, и с высоты оглядывал равнину перед собой, покрытую не только бегущими врагами, но и лошадьми и верблюдами без седоков.

— Вон он! — закричал Дориан, так же легко вновь сел в седло и погнал верблюда вперед. В полумиле перед ним на том самом гнедом жеребце, на котором Дориан видел его утром, скакал Заян аль-Дин.

Невозможно было не узнать его пухлое тело и золотую цепь, державшую голубую кефию. Дориан гнал верблюда во весь опор.

Он обгонял множество турок, в том числе высших начальников, не обращая на них внимания: как гепард за газелью, он гнался за своей добычей.

— Брат! — кричал он, догоняя гнедого. — Подожди! Постой! У меня есть для тебя кое-что.

Заян оглянулся. Ветер сорвал с его головы покрывало, взлохматил темные волосы и бороду. Ужас окрасил лицо Заяна в цвет прогорклого верблюжьего жира, когда он увидел за собой Дориана с длинной кривой саблей в руке, с залитым чужой кровью лицом, свирепым и безжалостным.

Парализованый страхом, Заян аль-Дин вцепился в луку седла, не отрывая взгляда от Дориана, который подъехал к нему сбоку, высоко занеся кривой ятаган. Заян вдруг с криком разжал руку и упал с седла.

Он ударился о землю и покатился, как камень, по крутому склону, пока не остановился и не замер пыльной кучей, как ворох старой одежды.

Дориан развернул верблюда и остановился над ним. Заян встал на колени. Лицо его побелело от пыли, одна щека была ободрана. Он посмотрел на Дориана и взмолился:

— Пощади меня, аль-Салил. Я отдам тебе все.

— Брось мне копье, — крикнул Дориан Батуле, не отрывая взгляда от жалкого лица Заяна. Батула повиновался. Дориан опустил острие и приставил его к груди Заяна. Заян заплакал, слезы проделывали бороздки в пыли, покрывшей его лицо.

— У меня есть лакх золотых рупий, брат. Он твой, если ты пощадишь меня. Клянусь.

Его губы жалко кривились и дрожали от страха.

— Помнишь Хасана из прохода Пестрой Газели? — мрачно спросил Дориан, наклоняясь в седле и глядя ему в глаза.

— Прости меня! — закричал Заян. — Я сделал это в пылу битвы. Я был сам не свой. Прости меня, брат.

— Я бы хотел коснуться тебя. Тогда я отрезал бы тебе яйца, как ты — моему другу. Но скорее я притронусь к ядовитой змее.

Дориан плюнул в пыль.

— Ты не заслуживаешь чистой смерти от копья, но я милосерден и потому дарую тебе такую смерть.

И он нажал на копье, блестящее острие которого упиралось в грудь Заяна.

И тут Заян спас себе жизнь. Он нашел единственные слова, способные отвести от него неумолимый гнев Дориана.

— Именем нашего отца! Ради любви аль-Малика пощади меня!

Выражение лица Дориана изменилось, взгляд дрогнул, и он на дюйм отвел острие копья.

— Ты просишь суда отца, которого предал. Мы оба знаем, что это должна быть удавка палача. Если ты предпочитаешь такую смерть чистой смерти, которую предложил я, да будет так. Я дам ее тебе.

Дориан поднял копье и поставил его древко в кожаное гнездо за пяткой.

— Батула! — крикнул он и, когда копьеносец подъехал, приказал: — Свяжи этому пожирателю свинины руки за спиной, а на шею надень петлю.

Батула слез с седла, быстро связал Заяну руки и набросил на голову петлю. Конец веревки он передал в руки Дориану, и тот привязал его к луке седла.

— Встать! — рявкнул Дориан и дернул за веревку. — Я отведу тебя к принцу.

Заян дернулся вперед и побрел за верблюдом Дориана. Однажды он потерял равновесие и покатился по земле, но Дориан не придержал верблюда и даже не оглянулся, и Заян в рваной одежде, со сбитыми коленями, снова встал. Не прошли они и мили по залитой кровью равнине, которую, словно плавник — прибрежный песок после бури, покрывали трупы турок, а золотые сандалии уже сорвало с ног Заяна, его ступни превратились в открытые раны. Лицо разбухло и почернело, оттого что веревка едва не задушила его, и он так ослабел, что не мог даже молить о милосердии.

Принц Абд Мухаммад аль-Малик во главе своей свиты въехал в Маскат. Горожане и придворные калифа аль-Узара ибн-Якуба отворили ворота и вышли встречать его. Они рвали на себе одежду, посыпали себя пылью и пеплом в знак раскаяния и склонялись перед его конем, умоляя сохранить им жизнь, клялись в верности и приветствовали как нового калифа Омана.

Принц бесстрастно сидел верхом — величественная, благородная фигура, но когда к нему явился визирь его брата Якуба с грязным мешком через плечо, лицо аль-Малика стало печальным. Он знал, что в мешке.

Визирь вытряхнул мешок в придорожную пыль, и к ногам лошади принца подкатилась отрубленная голова Якуба и посмотрела на него тупыми остекленевшими глазами.

Седая борода калифа была грязной и спутанной, как у уличного нищего, и мухи жужжащим облаком садились на его открытые глаза и окровавленные губы.

Аль-Малик печально посмотрел на голову брата, потом на визиря и негромко заговорил:

— Ты ждешь, что одобрю убийство моего брата и то, что ты притащил сюда этот скорбный предмет? — спросил он.

— Великий повелитель, я хотел обрадывать тебя.

Визирь побледнел и задрожал. Аль-Малик жестом подозвал шейха племени авамир, ехавшего рядом с ним.

— Убей его!

Шейх наклонился в седле и ударом сабли разрубил голову визиря до подбородка.

— Обращайтесь с телом моего брата достойно и подготовьте к погребению до захода солнца. Я буду молиться за его душу, — сказал аль-Малик. Потом он посмотрел на склонившихся жителей Маската. — Ваш город теперь — мой город. Его жители — мои люди, — сказал он. — По моему указу Маскат не подлежит разграблению. Его женщин мое слово защищает от насилия, а его сокровища — от грабежа. — Он поднял правую руку, благословляя, и сказал: — После того как вы принесете мне клятву верности, все ваши прегрешения и преступления против меня будут прощены и забыты.

И он въехал в город, прошел во дворец и воссел на Слоновий Трон Омана, вырезанный из огромных слоновьих бивней.

Сотни знатных вельмож просили приема у нового калифа и сотни важнейших государственных дел ждали его внимания, но одним из первых, за кем он послал, был шейх аль-Салил. Когда Дориан простерся перед троном, аль-Малик сошел с него, поднял Дориана и обнял его.

— Я считал тебя мертвым, сын мой. Но когда увидел твое знамя над рядами воинов масакара, сердце мое запело от радости. Я перед тобой в долгу и никогда не узнаю, насколько велик этот долг: если бы ты не привел под наши знамена племена севера, битва могла бы закончиться совсем иначе. И я не сидел бы сегодня на Слоновом троне.

— Отец, в бою я захватил пленника из числа турок, — сказал Дориан и сделал знак Батуле, который ждал среди вельмож в дальнем конце зала. Батула вышел вперед, ведя на веревке Заяна аль-Дина.

Заян был в рваной и грязной от крови и пыли одежде, его волосы и борода побелели от пыли, а босые ноги были окровавлены, как у пилигрима. Вначале аль-Малик не узнал его. Заян, спотыкаясь, прошел вперед, бросился к ногам отца, заплакал и заюлил, как побитая собака.

— Отец, прости меня. Прости мою глупость. Я виновен в измене и неуважении. Я виновен в алчности. Меня увлекли злые люди.

— Как это? — холодно спросил калиф.

— Блистательная Порта пообещала мне Слоновий Трон, если я восстану на тебя, я же был слаб и глуп. Я сожалею об этом от всего сердца, и если ты прикажешь казнить меня, буду кричать о своей любви к тебе до последнего вздоха.

— По справедливости ты заслуживаешь смерти, — сказал калиф. — Всю свою жизнь ты видел от меня только любовь и доброту, а ответил предательством и бесчестьем.

— Дай мне еще одну возможность доказать тебе свою любовь.

Заян слюнявил сандалии отца, из его носа текла слизь, а из глаз слезы.

— Этот день уже омрачен смертью моего брата Якуба. Хватит проливать кровь, — задумчиво сказал аль-Малик. — Встань, Заян аль-Дин, я прощаю тебя. Но в наказание ты должен совершить паломничество в святые места в Мекке и попросить прощения там. И не показывайся мне на глаза, пока не вернешься с очищенной душой.

Заян встал.

— Да будет на тебе благословение Аллаха, Великий, ибо ты милосерден. Моя любовь к тебе будет подобна могучей реке, которая течет вечно.

Продолжая кланяться, изъявляя свою верность и любовь, Заян пятясь прошел через весь тронный зал, потом повернулся, протолкался сквозь ряды придворных и вышел за высокие резные двери.

После триумфального вступления армии в Маскат новый калиф десять дней праздновал свое восшествие на трон в залах дворца и на улицах города. Праздник кончился за неделю до Рамадана. Большинство воинов пустыни вернулись в свои поселки в маленьких оазисах, разбросанных по всему Оману, потому что были жителями пустыни и в городских стенах чувствовали себя неловко и непривычно. Они поклялись в верности аль-Малику и уехали на своих верблюдах, увозя добычу, захваченную при разгроме турецкой армии.

Те, кто остался, присоединились к празднеству горожан; в городе на каждом рынке и на каждой площади жарили на кострах туши верблюдов и баранов. Гремели рога, били барабаны, мужчины танцевали на улицах, а закутанные женщины смотрели на них с террас вторых этажей.

Новый калиф прошел во главе процессии по запруженным народом улицам, каждые несколько шагов останавливаясь, чтобы обнять воинов, сражавшихся в его армии. Воины восторженно кричали, стреляли в воздух и припадали к его ногам.

Далеко за полночь вернулся калиф в свой дворец, и шейх аль-Салил был с ним неотлучно весь этот день.

— Побудь со мной еще немного, — приказал калиф, когда они подошли к дверям его опочивальни. Он взял Дориана за руку и через опочивальню провел на высокий балкон, выходящий на море и улицы города. До них отчетливо доносились музыка и крики пирующих; пламя костров отражалось от стен и освещало танцующих.

— Я должен объяснить тебе, почему простил Заяна аль-Дина, — сказал наконец калиф.

— Ты ничего не должен, великий, — ответил Дориан. — Это я должен тебе.

— Заян заслужил более строгое наказание. Он изменник, и я знаю, как он обошелся с твоими товарищами в проходе Пестрой Газели.

— Дело не в моих товарищах, — ответил Дориан, — а в том, как он поступил с собой. И меня охватывает гнев оттого, что однажды он снова так поступит.

— Ты думаешь, его раскаяние ложно?

— Он жаждет Слонового Трона, — сказал Дориан. — Я был бы счастливее, если бы ты пригрел на груди скорпиона и положил к себе в постель кобру.

Калиф печально вздохнул.

— Он мой старший сын. Я не могу начинать правление с убийства. Но я подверг тебя серьезной опасности, ибо его ненависть неугасима.

— Я способен постоять за себя, отец.

— Ты это доказал. — Калиф негромко рассмеялся. — Но поговорим о другом. У меня для тебя есть еще одно дело, трудное и опасное.

— Только прикажи, повелитель.

— Торговля с Африкой наиболее важна для нашего народа. Мы, когда-то бедные кочевники, становимся народом мореплавателей и купцов.

— Я это понимаю, отец.

— Сегодня прибыл посланец султана Занзибара. Возникла новая серьезная угроза нашей африканской торговле, под вопросом само существование наших торговых крепостей на Занзибаре и Ламу.

— Как это возможно?

— Шайка разбойников грабит наши караваны на пути между Берегом Лихорадок и Большими озерами. Наша африканская торговля в опасности.

— И племена черных восстают? — спросил Дориан.

— Возможно. Мы точно знаем, что среди разбойников есть черные, но, по слухам, верховодят там неверные франки.

— Из какой страны? — спросил Дориан.

Калиф пожал плечами.

— Неизвестно. Известно лишь, что они безжалостно нападают на наши невольничьи караваны. Мы потеряли почти весь годовой доход от торговли рабами наряду с огромным количеством слоновой кости и золота из глубины материка.

— Что я должен сделать? — спросил Дориан.

— Я дам тебе фирман, наделяющий тебя полномочиями, звание командующего моей армией и столько бойцов, сколько потребуется. Тысячу, две? Я хочу, чтобы ты отплыл на юг в Ламу, пересек пролив, двинулся в глубь материка и положил конец этому бедствию.

— Когда я должен выступить?

— Ты отплывешь с новой луной в конце праздника Рамадан.

Флотилия шейха аль-Салила, Обнаженного Меча, бросила якорь у берегов острова Ламу в полнолуние. Она состояла из семи больших морских дау с армией из тысячи двухсот воинов халифата.

Дориан на рассвете сошел на берег, чтобы представиться губернатору, предъявить свой фирман и начать подготовку к размещению и снабжению своей армии. Его людям нужны квартиры на берегу, где они могли бы отдохнуть от долгого плавания, нужны свежие продукты и вьючные животные.

Верблюды пустыни долго не проживут на пагубно жарком побережье; не выдержат и лошади с севера.

Дориану нужны были животные, выросшие здесь и невосприимчивые к африканским болезням.

Потребовалось три дня, чтобы переправить людей и груз на берег, и большую часть этого времени Дориан провел на пристани или во вновь разбитом лагере над берегом. Вечером третьего дня он возвращался по улицам города в сопровождении Батулы и троих своих военачальников. Они уже почти дошли до ворот крепости, когда Дориан услышал свое детское имя. Кто-то позвал:

— Аль-Амхара!

Дориан обернулся: он узнал этот голос, хотя много лет его не слышал, и увидел закутанную женщину, которая стояла в дверях старой мечети на другой стороне узкой улицы.

— Тахи? Это ты, матушка?

— Хвала Аллаху, дитя мое. Я думала, ты меня не вспомнишь.

Дориану хотелось броситься к ней и обнять, но, поступи он так в общественном месте, это было бы серьезным нарушением приличий и этикета.

— Оставайся здесь, за тобой придут и приведут ко мне, — сказал он и пошел дальше.

Он послал Батулу за Тахи и попросил провести ее через ворота крепости в крыло, которое губернатор предоставил в его распоряжение.

Едва Тахи переступила порог, она отбросила чадру и кинулась к Дориану, плача навзрыд.

— Мой маленький мальчик, мой малыш, каким же высоким ты вырос! Борода и свирепые глаза, как у ястреба, но я узнала бы тебя где угодно. Ты стал великим человеком и к тому же шейхом!

Дориан рассмеялся, обнял ее и стал гладить по волосам.

— Я вижу здесь серебро, матушка. Но ты по-прежнему прекрасна.

— Я старуха, но твои объятия снова делают меня молодой.

— Садись.

Он провел ее к груде ковров на террасе, потом послал раба за шербетом и тарелкой инжира в меду.

— Я столько хочу от тебя услышать. — Она погладила его бороду. — Мое прекрасное дитя стало прекрасным мужчиной. Расскажи обо всем, что с тобой было после Ламу.

— На это потребуется день и ночь, — ответил он, ласково глядя на женщину.

— Я могу слушать весь остаток жизни, — сказала Тахи. Поэтому он стал отвечать на ее вопросы, не задавая своих, хотя это стоило ему больших усилий.

Наконец он подошел к концу рассказа.

— Так калиф послал меня назад в Ламу и на Берег Лихорадок, и я благодарю Бога за то, что могу снова взглянуть на любимое лицо.

Лицо у Тахи покрыли глубокие морщины — след трудной жизни, — а волосы поседели, но он любил ее так же, как раньше.

— Расскажи, как ты жила после моего ухода.

Она рассказала, что осталась в зенане.

— Главный евнух Куш давал мне разную работу. У меня была крыша над головой и еда, и за это я славлю имя Господа.

— Отныне ты будешь жить со мной, — пообещал он, — и я смогу отплатить тебе за любовь и доброту, которые ты щедро дарила мне.

Она снова заплакала от счастья. А он, стараясь говорить небрежно, задал вопрос и со страхом ждал ответа на него.

— Что слышно о маленькой Ясмини? Сейчас она, должно быть, уже женщина и давно уехала в Индию, чтобы выйти за принца из семьи Моголов.

— Принц умер от холеры до того, как она смогла к нему отправиться, — сказала Тахи, проницательно глядя в лицо Дориану.

Он постарался скрыть от нее свои чувства и отпил шербета.

— Значит, для нее нашли другого важного и благородного мужа? — негромко спросил он.

— Да, — подтвердила Тахи. — Это эмир ат-Бил Кали из Абу-Даби, богатый старик, у которого пятьдесят наложниц, но всего три жены: его старшая жена умерла два года назад.

Она увидела в зеленых глазах боль и негодование.

— Когда она вышла замуж? — спросил Дориан.

Тахи пожалела его.

— Она обручена, но еще не замужем. Должна отплыть к своему жениху, когда ветер переменится и снова подует куси. А пока печально ждет в зенане, здесь, на Ламу.

— Ясмини все еще на Ламу. — Дориан посмотрел на нее. — Я не знал.

— Сегодня утром я видела ее в саду у фонтана. Она знает, что ты здесь. Все в зенане это знают. Ты бы видел глаза Ясмини, когда она произносила твое имя. Они сверкали, как звезды Большого Креста. Она сказала: «Я люблю аль-Амхару — как брата и гораздо больше. И должна еще раз увидеть его, прежде чем стану женой старика и навсегда исчезну из мира».

Дориан вскочил с ковра и прошел в конец террасы. Он стоял там, глядя на залив, в котором стояли его дау. И испытывал странное возбуждение, словно колесо судьбы сделало новый оборот.

За суровые годы в пустыне воспоминания о Ясмини потускнели, но Дориан отвергал предложения шейхов соар подыскать ему жену из числа их дочерей. До этой минуты он и сам не знал, что ждет кого-то или чего-то. Ждет из-за воспоминаний о маленькой девочке с обезьяньим личиком и озорной улыбкой.

Но тут его охватило отчаяние. Между ними стоит так много! Она заключена в зенан и обручена с другим мужчиной. В глазах Аллаха она его сестра, а он знал, что наказание за кровосмешение — мучительная смерть. Если он осквернит девственницу царского рода и святость зенана, даже калифу не спасти его от казни — побиения камнями или отсечения головы. А что сделают с Ясмини? Он содрогнулся, вспоминая передаваемые шепотом рассказы о том, как поступает Куш, если его подопечные сбиваются с пути. Говорят, одна девушка умирала четыре дня, и все это страшное время никому в зенане не давали уснуть ее крики.

— Я не могу подвергать ее такой опасности, — вслух сказал он, раздираемый противоречивыми чувствами. Плечи его поникли.

— Но и отвергать зов своего сердца я не могу.

Он повернулся и кулаком ударил по грубой коралловой стене; боль приободрила его.

— Что мне делать?

Он прошел назад, туда, где терпеливо сидела на ковре Тахи.

— Передашь ей весточку от меня?

— Ты ведь знаешь, передам. Что мне сказать ей, сын мой?

— Скажи, что вечером на восходе луны я буду ждать ее в конце Дороги Ангела.

Он не позволил Батуле сопровождать себя, когда в сумерках взял лошадь и, закутавшись в бурнус и закрыв лицо, поехал за город на север.

Он помнил каждую тропу, каждый ручей, каждую рощу и участок мангрового леса.

В пальмовой роще он повернул обратно и вскоре увидел перед собой стену зенана, высокую, массивную и темную: луна еще не взошла. Он нашел древние развалины и стреножил лошадь в кустах поблизости, где ее не увидят с тропы, по которой ходят дровосеки. Впрочем, Дориан не ожидал в этот час встретить здесь кого-нибудь из жителей острова: суеверные, они боялись лесных джиннов.

Он поднялся на груду обвалившихся камней, пробрался через кусты и наконец оказался в скрытом углублении в центре. Вход в туннель зарос, и Дориан понял, что все минувшие годы туннелем никто не пользовался.

Дориан отыскал кусок коралла, с которого были видны и вход в туннель, и окрестности, и сел. Ждать долго не пришлось: вскоре восточную часть неба заполнило лунное сияние; взойдя, луна залила углубление серебристым светом.

Дориан услышал негромкий звук, легкие шаги и шепот от входа в туннель:

— Доули? Ты здесь?

Голос оказался более низким, чем он помнил, и у него по коже побежали мурашки, а волоски на шее встали дыбом.

— Я здесь, Ясси.

Ветви, закрывавшие вход в туннель, раздвинулись, и она вышла на лунный свет. Простое белое платье, белое покрывало на голове. Дориан сразу увидел, что Ясмини подросла, но ее тело оставалось стройным и гибким, как виноградная лоза, а шаг — быстрым и осторожным, как у испуганной газели. Увидев его, она застыла, потом медленно подняла руки и отвела вуаль, закрывавшую лицо.

Дориан ахнул. В лунном свете она была прекрасна.

Лицо уже не детское, но тонкое и изящное, с высокими скулами и огромными темными глазами.

Она улыбнулась полными губами. Зубы были белые и ровные.

Он встал и отбросил ткань с лица. Она смотрела на него.

— Ты стал такой высокий, и борода…

Она замолчала и неуверенно остановилась.

— А ты выросла в прекрасную женщину.

— О, я так по тебе скучала, — прошептала она. — Каждый день…

Неожиданно она кинулась к нему, и он открыл объятия.

Она дрожала и негромко всхлипывала, прижимаясь к его груди.

— Не плачь, Ясси. Пожалуйста, не плачь.

— Я так счастлива. — Она всхлипнула. — Как никогда в жизни.

Он усадил ее на коралловую глыбу, и Ясмини перестала плакать, отстранилась на длину вытянутой руки и посмотрела ему в лицо.

— Даже в зенане я слышала новости о тебе — как ты стал могучим воином, выиграл большое сражение в пустыне, въехал рядом с нашим отцом в Маскат и выиграл еще одну битву здесь.

— Ну, не в одиночку.

Он улыбнулся и концом пальца провел по ее губам. Они говорили быстро и возбужденно, перебивая друг друга и многое оставляя невысказанным, прежде чем перейти к другой мысли.

— Где же твоя любимая обезьянка Шайтанка? — спросил он.

— Шайтанка умерла, — прошептала она. — Куш поймал ее в своем драгоценном саду и забил лопатой. А ее тело послал мне в подарок.

Дориан сразу сменил тему, перейдя к другим, более веселым воспоминаниям детства, и скоро Ясмини снова смеялась. Потом оба замолчали, и она стыдливо потупилась. Не глядя на него, она прошептала:

— Помнишь, как ты взял меня поплавать в море, когда мы были детьми? Тогда я впервые вышла из зенана.

— Помню.

Голос его звучал хрипло.

— Сводишь меня туда сегодня? — Она посмотрела на него. — Пожалуйста, Доули.

Рука об руку они спустились на берег меж деревьями; пустой пляж блестел под луной. На песке лежали пурпурно-черные тени пальмовых листьев, вода маслянисто светилась, как черный жемчуг.

С тех пор как они были здесь в последний раз, волны прибоя углубили пещеру в известняке. Они остановились у входа и повернулись друг к другу.

— То, что мы делаем, грех? — спросила она.

— Даже если грех, мне все равно, — ответил он. — Я знаю только, что люблю тебя и быть с тобой не кажется мне грехом.

— Я тоже тебя люблю, — ответила она. — Проживи я еще сто лет, я никого не могла бы любить сильней.

Она развязала ленту у шеи, и платье упало на песок. На ней остались только шелковые шаровары.

У Дориана захватило дух, когда он посмотрел на девушку. Груди Ясмини выросли, соски потемнели и заострились. Кожа стала гладкой и блестела, как перламутр в раковине.

— Ты дразнил меня, что я похожа на обезьяну, — сказала она полувызывающе, полуробко, боясь, что он ее отвергнет.

— Больше не похожа. — К Дориану вернулся дар речи. — Никогда не видел никого прекрасней.

— Я боялась, что не понравлюсь тебе. Я хочу, чтобы ты меня любил Доули. Скажи, что я тебе нравлюсь.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Будь моей женщиной и моей женой.

Ясмини радостно рассмеялась, взяла его руки и положила себе на грудь. Она была мягкой и податливой, соски затвердели, когда он мягко сжал их пальцами.

— Я твоя женщина. Думаю, я всегда была твоей женщиной. Не знаю, как это сделать, но я хочу сегодня быть твоей женой.

— Ты уверена, дорогая? Если об этом узнают, тебе может грозить позор и страшная смерть.

— Быть без тебя — смерть хуже той, что может придумать Куш. Я знаю: навсегда это невозможно, но позволь мне одну ночь быть твоей женой. Покажи мне как, Доули, покажи, пожалуйста.

И вот он расстелил на песке одежду, уложил на нее Ясмини, и наконец медленно, с бесконечной нежностью, с тихими возгласами любви и удивления, с удивленным аханьем и потом с единственным медлительным спазмом боли, которая скоро кончилась и растворилась в последующей радости, они стали любовниками.

Все последующие дни Дориан был занят обдумыванием предстоящей кампании на материке. Он скупил почти всех предлагаемых в Ламу на продажу вьючных животных и послал три свои дау с капитанами во главе на юг в Занзибар, чтобы сделать там то же самое. Он также скупил на рынках почти все зерно и товары для торговли.

Каждый день он часами беседовал с хозяевами караванов и с теми арабскими купцами, которые были в караванах, подвергшихся нападению разбойников. Он пытался выяснить, что это за разбойники, сколько их, как они вооружены и как именно нападают. Он подсчитал потери, которые понесли эти люди, и итог поразил его. Было украдено свыше трех лакхов золотого песка, двадцать семь тонн свежей слоновой кости и почти пятнадцать тысяч только что захваченных рабов. У калифа было достаточно оснований для тревоги.

Что касается самих грабителей, сведения были неясными и противоречивыми. Одни говорили, что это белые люди, франки, а черные у них лучники и копейщики. Другие утверждали, что это исключительно дикари, вооруженные копьями и луками.

Один утверждал, что нападают они только в темноте, когда караваны останавливаются на ночлег. Другой рассказал, что его длинные ряды скованных рабов попали в засаду днем; все охранники-арабы были перебиты, уцелел только он. Третий купец поведал, что его и всех его людей пощадили и освободили, предварительно отняв все ценное. Дориан понял, что единого представления о том, кто эти разбойники и как они действуют, нет.

Одно было ясно: разбойники появлялись с дикого юга, как лесные джинны, и там же исчезали.

— Что они делают с захваченными рабами? — спрашивал он, и арабы пожимали плечами. — Может, продают где-нибудь? — настаивал Дориан.

— Для их перевозки понадобился бы большой флот. А такого флота у Берега Лихорадок никто не видел, — отвечали ему, и удивление Дориана росло.

У него было слишком мало надежных сведений, на которых можно было бы выстроить стратегию. И он сосредоточился на том, чтобы защитить караваны, снова привести их в движение, потому что торговля почти замерла. Перед лицом столь ощутимых потерь мало кто из арабских купцов на Занзибаре и Ламу соглашался идти на дальнейший риск и оплачивать новые перевозки.

Другие планы Дориана касались войны с разбойниками. Он будет преследовать их в дикой глуши, выслеживать, как диких зверей — а они и есть дикие звери — и уничтожать. Для этой цели он нанял всех следопытов и караванщиков, которые с прекращением торговли остались без работы.

Он не мог начать кампанию, пока погода на материке не изменится: стоял сезон Большой Влаги, прибрежные равнины были затоплены дождями и Берег Лихорадок оправдывал свою страшную славу. Однако когда дожди прекратятся и снова подует ветер куси, Дориан должен быть готов выступить.

Мысли о начале куси неизменно вызывали из памяти Ясмини. Этот ветер понесет ее корабль на север залива, к жениху. И эта мысль заставляла его страдать от гнева и досады.

Он подумывал написать калифу в Маскат с просьбой отменить этот брак. Он даже собирался признаться приемному отцу в своей любви и попросить позволения жениться на Ясмини. Они встречались ежедневно после наступления темноты, но когда он рассказал ей о своем замысле, Ясмини пришла в ужас и задрожала.

— Я думаю не о себе, Доули, но если отец заподозрит, что мы любим друг друга как мужчина и женщина, честь заставит его передать это дело муллам на суд шариата, как бы он ни любил тебя. И приговор для нас обоих может быть только один. Нет, Доули, в той стороне спасения нет. Наша судьба в руках Аллаха, а он не всегда милосерден.

— Я заберу тебя с собой! — объявил Дориан. — Возьмем дау и несколько моих лучших людей, уплывем и найдем место, где могли бы жить и любить друг друга.

— Такого места нет, — печально сказала Ясмини. — Мы оба мусульмане, а в исламе такого места нет. Мы навсегда станем париями и бродягами. Здесь ты большой человек и еще возвысишься. Тебя любит и уважает наш отец, любят все. Я не позволю тебе отказаться от всего этого ради меня.

Очень много драгоценного времени, проведенного вместе, они обсуждали свое положение. В лунном свете они лежали в объятиях друг друга и бесконечно шептались.

Поняв, что у них нет возможности освободиться, нет спасения, они любили друг друга со страстью почти свирепой, словно это могло отвратить нависшую над ними судьбу.

Перед рассветом Дориан отводил Ясмини ко входу в туннель, здесь она целовала его, как в последний раз, и по Дороге Ангела возвращалась в зенан.

* * *

С каждым днем девушка, прежде игривая и радостная, которую все в зенане любили, бледнела, становилась все молчаливее и безразличнее. Ее подруги и служанки встревожились. А в маленьком замкнутом мире зенана ничто не ускользало от внимания Куша.

Идиллия любви и отчаяния длилась целый месяц, до перемены муссона. Экспедиционная армия готова была отплыть на материк. Приготовления к замужеству Ясмини также завершались. Ее приданое уже было отправлено из Маската в Абу-Даби, вещи упакованы и готовы к поездке, которая переместит Ясмини на дау за тысячи миль к северу, в новый дом, в заключение другого зенана, где она проведет остаток жизни.

Я не допущу этого, — говорил Дориан. — Я освобожу тебя, даже если мне придется отказаться от всего остального в жизни.

— Нет, Доули, я не позволю. У тебя будет еще много других жен, и ты завоюешь славу и счастье без меня.

— Нет, — отвечал он. — Мне неинтересны другие. Мне нужна только ты.

— Тогда я больше никогда не приду к тебе по Дороге Ангела. Если ты не пообещаешь забыть об этом безумии, мы видимся в последний раз, Доули. Поклянись!

— Не могу.

— Тогда мы больше не увидимся.

Он видел, что она приняла решение.

— Пожалуйста, Ясси, ты не можешь быть такой жестокой к нам обоим.

— Тогда полюби меня в последний раз.

— Ясси, я не смогу уйти без тебя.

— Ты сильный. Сможешь. Люби меня. Дай мне то, за что я смогу держаться, смогу помнить.

У входа в туннель они расстались, и Ясмини, почти ослепнув от слез, побежала назад по узкому проходу. А когда выбиралась из отверстия в мавзолее древнего святого, большая рука схватила ее и подняла на ноги.

Она отбивалась, брыкалась, но Куш без труда удерживал ее и смеялся ей в лицо.

— Я много лет ждал этого, маленькая развратница. Я знал, что когда-нибудь ты окажешься в моей власти. Ты всегда была слишком смелой и упрямой.

— Оставь меня! — закричала она. — Отпусти!

— Нет, — ответил Куш. — Теперь ты моя. Никогда больше ты не нарушишь мои правила. Другие женщины будут слушать твои крики, и дрожать в своих постелях, и думать о цене греха.

— Мой отец! — закричала она. — Мой будущий муж заставит тебя дорого заплатить, если ты причинишь мне вред.

— Твой отец едва знает твое имя. У него много дочерей, и среди них нет блудниц. А твой будущий муж никогда не допустит в свой зенан гнилой полупрожеванный плод. Нет, малышка, отныне ты принадлежишь только Кушу.

Куш отнес ее в маленькую комнатку у кладбища, на краю садов, укрытую от остального зенана зарослями колючих цветущих кустов.

Здесь его ждали два помощника, тоже евнухи, рослые, жирные и очень сильные. Они много раз совершали в прошлом такую казнь и уже все приготовили.

Куш и его помощники уложили Ясмини на жесткую деревянную раму и раздели. Все трое улыбались в предвкушении удовольствия; они были в набедренных повязках и лоснились от пота: в комнатке было жарко. Они трогали ее тело, гладили шелковистые руки и ноги, нюхали волосы, щипали маленькие груди. Потом, когда она была совсем обнажена, привязали ее руки и ноги кожаными ремнями, так что она лежала распятая и не могла пошевелиться. Куш встал между ее ног и улыбнулся почти по-родственному.

— Ты выбрала разврат. Мы знаем с кем, и меня терзает то, что этот человек стал слишком могущественным, чтобы привлечь его к ответу. Его наказанием будет известие о твоей судьбе. А мир за этими стенами узнает, что ты умерла от лихорадки. Многие умирают так в это время года. Однако я позабочусь, чтобы твой любовник узнал правду. До конца своих дней он будет сознавать, что виноват в твоей необычной смерти.

По-прежнему улыбаясь, он наклонился и положил руку на ее срам, нежно погладил мягкие темные волосы меж ног.

— Я уверен, ты слышала об участи дурных девушек, которые попадали в эту комнату. На всякий случай, если ты не знаешь, я буду объяснять тебе, что мы делаем.

Он кивнул одному из евнухов, и тот подошел к Кушу с деревянным подносом. На подносе лежали два небольших свертка из тонкой рисовой бумаги и формой напоминали рыбу длиной в палец, с утончающимися концами. Пакеты блестели в свете лампы, густо смазанные бараньим жиром.

— В каждом пакете пять унций порошка жгучего перца. Я сам выращиваю стручки в своем маленьком саду. Перец острейший. Даже моголу, который всю жизнь питается острыми пряностями, мой перец сожжет кожу и плоть во рту. Когда я размалываю перец, мне приходится надевать перчатки, чтобы уберечь руки.

Неожиданно он воткнул в нее указательный палец.

— Один сверток — в это маленькое ароматное отверстие спереди.

Ясмини закричала от неожиданности, боли и унижения, а Куш продолжал улыбаться, глядя на нее. Потом вытащил палец, но снова засунул его, еще глубже.

— А второй пакет для другого отверстия, более темного, сзади.

Он вынул палец, понюхал, сморщил нос и скорчил рожу евнухам. Те радостно захохотали.

Куш взял с подноса один из пакетов. Ясмини в ужасе смотрела на него, пытаясь разорвать свои путы.

— Держите ноги, — велел Куш евнухам. Один из них насильно раздвинул ей колени. Куш развел нежные волоски и мягкие губы под ними.

Затем с уверенностью, рожденной практикой, протолкнул смазанный жиром сверток в тело девушки.

— Вижу, аль-Амхара уже прошел этим путем и облегчил мне задачу, — сказал он, отступил и вытер пальцы о тряпку.

— С передом закончили. Теперь зад, — сказал он и взял второй сверток.

Помощник просунул руки под тело Ясмини, взялся за маленькие круглые ягодицы и грубо развел их в стороны.

Ясмини прикусила губу, и ее зубы стали розовыми от крови. Она извивалась гибким золотистым телом, насколько позволяли ремни, и слезы стекали ей в волосы.

Свободной рукой Куш порылся между ее ягодицами.

— Раскрой шире, — сказал он помощнику. — Да, так лучше. Так упруго и приятно.

Всхлипывания Ясмини перешли в истошный крик.

— Да, — усмехнулся Куш. — Вот так. До конца. Насколько я смог просунуть.

Он сделал шаг назад.

— Готово! Дело сделано. Свяжите ей лодыжки и колени, чтобы она не могла выбросить лакомство.

Они проворно связали Ясмини, потом отошли и с удовлетворением осмотрели свою работу.

— Теперь идите и заканчивайте копать шлюхе могилу.

Евнухи вышли на кладбище, и вскоре стало слышно, как лопата врезается в мягкую землю. За работой они болтали и смеялись.

Куш подошел к Ясмини сбоку.

— Твои носилки готовы. Есть и ткань, чтобы прикрыть тебя, когда мы опустим тебя в землю.

Он показал на все это у дальней стены.

— Посмотри. Я даже своими руками приготовил тебе надгробный камень. — Он повернул его так, чтобы Ясмини могла прочесть. — На нем день твоей смерти, и он говорит миру, что ты умерла от лихорадки.

Теперь Ясмини молчала, тело ее было напряжено. Взгляд ее глаз, диких и блестящих от слез, устремился к лицу Куша, когда тот склонился к ней.

— Понимаешь, порошок жгучего перца столь смертоносен, что проедает рисовую бумагу, а жидкости внутри твоего тела смачивают и еще больше размягчают ее. Вскоре бумага растворится, и порошок в твоих интимных местах высвободится.

Он погладил ее волосы — от лба назад, потом с женственной нежностью большим пальцем вытер слезы с глаз.

— Сначала ты почувствуешь легкое покалывание, жжение, которое постепенно превратится в огонь, пожирающий огонь. Он заставит тебя мечтать о менее жгучем пламени ада. Я не раз видел, как на этой деревянной постели умирали развратницы, но не думаю, что существуют слова, способные описать их страдания. Порошок проест твою утробу и внутренности, как сто крыс, вгрызающихся в плоть, и все женщины в зенане услышат твои крики. И когда в следующий раз их будет искушать грех, они вспомнят тебя.

Теперь Куш дышал тяжело, лицо его исказилось: он был возбужден картиной страданий, которую сам описывал.

— Когда это начнется? — задал он риторический вопрос. — Кто знает… Через час, два, может, позже. Неизвестно. Когда закончится? Не могу сказать. Одни умирают за день, сильные могут умирать четыре дня и кричать до последнего мига. Думаю, ты сильная, но посмотрим.

Он подошел к двери и крикнул евнухам, копавшим могилу:

— Вы еще не закончили? Пока не закончите, не сможете прийти сюда и позабавиться.

— Мы скоро.

Один из них остановился, опираясь на лопату. Над краем ямы виднелись только его бритая голова.

— Мы управимся раньше, чем разорвется первый пакет.

Куш вернулся в комнату и удобно уселся на скамью у дальней стены.

— Ожидание — самое интересное, — сказал он Ясмини. — Некоторые умоляют о милосердии, но я знаю, что ты для этого слишком горда. Иногда храбрые пытаются скрыть от меня миг, когда пакет разрывается. Стараются лишить меня потехи, но ненадолго. — Он захихикал. — Совсем ненадолго.

Он сложил руки на мягкой, женской груди и откинулся на спину.

— Я буду с тобой до конца, Ясмини, буду делить с тобой острые мгновения. А потом изредка всплакну на твоей могиле, ибо я чувствителен и добросердечен.

* * *

Весть о том, что Куш забрал в маленький домик за кладбищем еще одну девушку, быстро разнеслась по зенану. И едва Тахи услышала страшную новость, она поняла, кто эта девушка.

Она также точно знала, что сделать. Не колеблясь, она набросила шаль и чадру и взяла корзину, с которой всегда ходила в город за покупками, когда ее посылали с поручениями жены принца или его наложницы. Свободная женщина, вдобавок старуха, она беспрепятственно, без досмотра выходила из зенана в открытый мир за его стенами, и среди ее обязанностей были ежедневные походы на базар.

Она вышла из своей комнатушки за кухней и кладовками и прошла через весь зенан. Тахи очень боялась, что кто-нибудь из евнухов остановит ее раньше, чем она доберется до ворот.

Над зенаном и его садами нависла глубокая неестественная тишина, словно там никто не жил.

Не смеялись дети, не пели женщины, и огонь на кухне погас. Все обитательницы женского мира закрылись с детьми в своих помещениях. Было так тихо, что когда Тахи остановилась и прислушалась, она услышала только стук собственной крови в ушах.

На страже у ворот был только один евнух, но он хорошо знал Тахи. Захваченный тишиной и ожиданием драмы, он едва скользнул по ней взглядом, когда она отвела чадру с лица, чтобы он узнал ее. Пухлой рукой с пальцами в многочисленных кольцах он сделал ей знак проходить.

Когда ее уже нельзя было увидеть от ворот, Тахи сразу бросила корзину и побежала. Пробежав милю, она так устала, что едва могла дышать. Она упала на краю тропы, не в силах сделать хоть шаг. Из полей показался мальчик-раб, он гнал перед собой двух ослов, нагруженных связками коры из мангрового леса — для дубления кожи. Тахи с трудом встала и порылась в одежде в поисках кошелька.

— Моя дочь умирает, — сказала она мальчику. — Я должна привести к ней врача. — И протянула серебряную рупию. — Отвези меня к нему, а в крепости я дам тебе еще одну монету.

Мальчик жадно посмотрел на монету и энергично кивнул. Он снял с осла одну из связок и положил ее в стороне. Потом усадил Тахи на осла, хлестнул животное, заставляя пойти рысью, и побежал следом, со смехом крича Тахи:

— Держись, матушка! Рабат быстр, как стрела. Ты моргнуть не успеешь, а мы уже будем в крепости.

* * *

Дориан сидел на террасе рядом с Бен-Абрамом. Они пили густой черный кофе и составляли список медицинских принадлежностей, необходимых для путешествия на материк. Почти с того мгновения, как Дориан ступил на берег Ламу, они радостно возобновили прерванную дружбу. Бен-Абрам каждый день присоединялся к Дориану в утренней молитве, потом они долго сидели и вели приятную беседу, как давние друзья.

— Я слишком стар, чтобы покидать остров, — возражал Бен-Абрам, когда Дориан настаивал, чтобы он участвовал в походе и заботился о здоровье солдат.

— Мы оба знаем, что ты так же силен и проворен, как в день нашей первой встречи, — говорил Дориан. — Неужели ты позволишь мне умереть на материке от какой-нибудь страшной болезни? Ты мне нужен, Бен-Абрам.

Дориан замолчал, услышав шум в конце террасы. Он встал и раздраженно крикнул стражникам:

— Что за шум? Я приказывал не беспокоить!

— Я пыль под твоими ногами, великий шейх. Но тут пришла старуха, которая кусается, царапается и брыкается, как бешеная кошка.

Дориан с досадливым возгласом вознамерился приказать стражнику вышвырнуть старуху пинком под зад, когда та закричала:

— Аль-Амхара! Это я, Тахи! Во имя Аллаха, позволь мне говорить с тобой о той, кого мы оба любим.

Дориан похолодел от ужаса. Тахи никогда не решилась бы на подобную нескромность, если бы с Ясмини не случилось что-то ужасное.

— Пропустите ее, — крикнул он стражникам и сам торопливо пошел навстречу старухе, едва живой от усталости и тревоги.

Она повалилась наземь и обняла его ноги.

— Куш знает о вас с девушкой. Когда Ясмини вернулась в зенан, он поджидал ее и отвел в маленький домик за кладбищем, — выпалила она.

По своей жизни в стенах зенана Дориан хорошо знал, что это за маленький дом. Вопреки строгому запрету мальчики зенана подстрекали друг друга пробраться через колючие кусты и коснуться страшной деревянной рамы. Они пугали друг друга жуткими историями о том, что Куш делает с женщинами, которых забирает сюда. Одним из самых ужасных воспоминаний Дориана о жизни в зенане были крики девушки по имени Салима, которую забрали туда, когда Куш узнал о ее любви к молодому воину из охраны губернатора.

Крики продолжались четыре дня и три ночи, постепенно слабея, а наступившая в конце концов тишина была ужаснее самых пронзительных воплей.

Предупреждение Тахи на долгие мгновения лишило его самообладания. Он чувствовал, что сила покинула его ноги и ими не пошевелить; сознание туманилось, словно пытаясь уйти от этого ужаса. Но он, содрогнувшись, преодолел слабость и повернулся к Бен-Абраму. Старый врач встал. Его лицо было исполнено тревоги и сочувствия.

— Я не должен был этого слышать, сын мой. Ты, должно быть, потерял рассудок. Но мое сердце разрывается от боли за тебя.

— Помоги мне, старый друг, — взмолился Дориан. — Да, я по глупости совершил ужасный грех, но это грех любви. Ты знаешь, что делает с ней Куш.

Бен-Абрам кивнул.

— Я видел плоды его чудовищной жестокости.

— Бен-Абрам, мне нужна твоя помощь.

Силой взгляда Дориан хотел побудить старика к действию.

— Я не могу войти в зенан, — сказал старый врач.

— Если я выведу ее оттуда, ты поможешь?

— Да, сын мой. Если удастся привести ее ко мне, я помогу. Если не будет поздно.

Бен-Абрам повернулся к Тахи.

— Когда он забрал ее в маленькую комнату?

— Не знаю. Часа два назад, — всхлипнула Тахи.

— Тогда у нас очень мало времени, — резко сказал Бен-Абрам. — Необходимые инструменты у меня с собой. Нужно идти немедленно.

— Тебе не поспеть за мной, отец. — Дориан надел перевязь. — Поезжай за мной как можно быстрее. С восточной стороны есть тайный ход под стеной.

Он быстро объяснил, как найти вход в туннель.

— Я проезжал там и помню старые руины, — сказал Бен-Абрам.

— Жди меня там, — сказал Дориан и, перепрыгивая через три ступеньки, бросился на конюшню. Подбегая, он увидел, что один из конюхов выводит во двор вороного жеребца, чтобы почистить. У лошади на изящной голове арабского скакуна была узда. Это был один из самых быстрых жеребцов среди тех, которых подарил Дориану на прощание калиф в Маскате.

Он выхватил повод у удивленного конюха и взлетел на голую спину жеребца. Вонзил пятки в бока, жеребец рванул с места, и, еще не достигнув ворот, они неслись галопом.

Они проносились по узким улицам, распугивая кур, собак и людей. А когда вырвались на открытую местность за городом, Дориан лег на спину жеребца, ухватил его за шею и погнал во весь опор.

— Беги! — шептал он коню, и тот водил ухом, прислушиваясь. — Беги ради моей жизни и любви.

Они промчались через мангровую рощу.

Дориан свернул с главной дороги, и сто ярдов они шли по илу, потом снова ступили на твердую почву и пробрались через пальмовую рощу, срезав почти полмили.

Впереди между стволами виднелись высокие белые стены зенана; выехав из рощи, Дориан повернул к берегу, чтобы его не могли увидеть от ворот.

Прямо впереди показались руины и, держась рукой за холку жеребца, он спрыгнул на землю. Жеребец не остановился, и Дориан использовал инерцию движения, чтобы пролететь через кусты к самому краю углубления.

Он выпростался из цепких ветвей и побежал к темному отверстию. Проход внутри был уже и ниже, чем он помнил, и в нем царила непроглядная тьма. Когда неровная поверхность под ногами начала подниматься, Дориан едва не упал.

Наконец он увидел впереди тусклый свет — выход — и смог прибавить шагу. Подпрыгнув, он ухватился за край отверстия, одним движением подтянулся и оказался на залитой солнцем террасе, где много лет назад Ясмини и ее подруги играли в куклы.

Там было пусто. Широким шагом он пересек террасу и спустился по лестнице — той самой, на которой Заян аль-Дин повредил лодыжку, — в сад.

У начала лестницы он остановился и осмотрелся. Над зенаном и садами навис полог тишины. Рабыни не занимались клумбами и фонтанами, не было никакого движения, даже птицы не пели. Ветерок стих, как будто вся природа затаила дыхание. Пальмовые листья молча повисли, и ни один лист не шевелился на высоких вершинах казуарин.

Дориан вытащил саблю, зная, что без колебаний убьет любого евнуха, какой попытается преградить ему дорогу, и направился к северному концу зенана, к мечети и кладбищу.

Он пробежал по узкой аллее между внешней стеной и мечетью. Впереди изгородь из колючих кустов окружала кладбище. Дориан пролез в отверстие, которое хорошо помнил, и оказался на кладбище. На каждой могиле стоял надгробный камень, а свежие могилы еще были украшены выцветшими лентами и флагами.

Домик стоял на дальней стороне, колючая изгородь вокруг него сильно разрослась за те годы, что Дориан ее не видел. Дверь в домик была открыта. Дориан затаил дыхание, ожидая услышать изнутри звуки страдания. Тишина была удушающей и зловещей, она казалась заряженной злом.

И тут Дориан услышал голоса — высокие голоса, бабью болтовню скопцов. Саблю он прятал под полой одежды и теперь неслышно извлек ее. Послышался смех, и Дориан увидел одного из евнухов. Тот сидел на краю только что выкопанной могилы, свесив в нее ноги, его мягкий живот лежал на коленях. Дориан подошел к нему сзади. Он видел на его спине проступающие сквозь жир бугорки позвонков: евнух наклонился вперед и разговаривал с кем-то в яме.

Дориан вонзил острый, как игла, конец своего длинного кривого ятагана между двумя позвонками, одним хирургическим ударом перерубив позвоночник. Евнух умер, не издав ни звука, и скользнул в яму; тяжесть тела сняла его с клинка.

Как мешок жира, он упал на стоявшего внизу.

Придавленный его тяжестью второй евнух гневно завизжал и попытался освободиться.

— Что ты делаешь, Шариф? Что за забавы?

Из ямы показалась его бритая голова, похожая на яйцо страуса.

Дориан взмахнул саблей и резко опустил ее, аккуратно разрезав череп пополам до самых зубов. Поворотом запястья высвободил клинок и повернулся к двери домика.

Он кинулся внутрь, и, когда приблизился, из дома показался Куш, преградив ему дорогу своим массивным телом. Они смотрели друг на друга всего мгновение, но Куш сразу узнал его. Он был в толпе на берегу, когда Дориан сошел на сушу после прибытия флотилии из Маската.

С поразительным для такого тучного тела проворством евнух отпрыгнул в комнату и схватил стоявшую у стены лопату. Другим прыжком он оказался за деревянной рамой, на которой лежала Ясмини, и занес лопату над девушкой.

— Не подходи! — закричал он. — Одним ударом я разорву свертки в ней и высвобожу яд.

Ясмини лежала обнаженная, ее лодыжки и колени были связаны, руки привязаны высоко над головой; они тянули за собой золотистые груди, потерявшие форму. Девушка посмотрела на Дориана, но даже ее огромные глаза были недостаточно велики, чтобы вместить весь ее ужас.

Дориан бросился вперед в то мгновение, как Куш с силой опустил лопату. Дориан успел под удар раньше, чем лопата вонзилась в нежный живот Ясмини, и закрыл ее своим телом. Удар пришелся по нему — было слышно, как хрустнули ребра. Страшная боль отдалась в спине.

Дориан перекатился по раме, заставляя себя не думать о боли и стараясь не наваливаться на Ясмини, чтобы не раздавить хрупкие мешочки. Куш снова занес лопату, на этот раз целясь Дориану в голову. Его жирное лицо превратилось в маску ярости, огромный живот перевесился через набедренную повязку.

Весь левый бок Дориана онемел; Дориан стоял на одном колене, не успевая подняться, чтобы встретить следующий удар.

Но в правой руке он все еще сжимал саблю и теперь выставил ее вперед и чиркнул острием по животу Куша на уровне пупка, разрезав его, как домохозяйка вспарывает брюхо морскому окуню. Куш выронил лопату, та с грохотом упала на пол. Евнух отшатнулся к дальней стене, обеими руками пытаясь стянуть края раны. Он удивленно смотрел на нее и видел, как его собственные кишки скользкими веревками просовываются между пальцами. Горячее зловоние распоротых внутренностей заполнило комнатку.

Дориан заставил себя встать. Его левая рука висела, онемевшая и бесполезная. Он склонился к Ясмини.

— Я молилась, чтобы ты пришел, — прошептала она. — Не думала, что это возможно… а сейчас уже поздно. Куш затолкал в меня ужасные вещи.

— Я знаю, что нужно сделать, — сказал ей Дориан. — Не разговаривай. Лежи тихо.

Куш испустил высокий пронзительный вопль, но Дориан даже не взглянул на евнуха, когда тот упал ничком и слабо задергался в массе собственных кишок.

Дориан просунул лезвие ятагана между лодыжек Ясмини и разрезал кожаные ремни. Потом то же самое проделал у коленей.

— Не пытайся сесть. Напряжение может разорвать мешочки.

Прикосновением острого лезвия он рассек ремни, удерживавшие ее руки, потом бросил саблю и принялся массировать онемевшую левую руку.

С облегчением он почувствовал, как в руке закололо, в нее возвращалась сила, до самых кончиков пальцев.

Он просунул руки под плечи Ясмини, осторожно снял ее с деревянной рамы и поставил на ноги.

— Садись на корточки, — приказал он. — Медленно. Не делай резких движений.

Он помог ей присесть.

— Теперь разведи колени и осторожно тужься, как в отхожем месте.

Он присел рядом с ней и обнял за плечи.

— Сначала осторожно, потом сильней.

Она набрала в грудь воздуха и начала тужиться, ее лицо исказилось и налилось кровью. Вдруг послышался булькающий звук, и первый пакет вылетел из ее тела с такой силой, что ударился о пол между ног и разорвался, высыпав на плиты пола красный порошок. Острый, едкий запах перца смешался с зловонием внутренностей Куша и ударил в нос.

— Хорошо! Умница, Ясси. — Он крепче обнял ее. — Можешь то же самое проделать со вторым мешочком?

— Попробую.

Она снова вдохнула и натужилась. Но через минуту резко выдохнула и покачала головой.

— Нет, он не движется. Не могу.

— Бен-Абрам ждет на том конце Дороги Ангела. Я отведу тебя к нему. Он знает, что нужно делать.

Он осторожно поставил ее на ноги.

— Не пытайся идти. Малейшее движение может разорвать мешочек. Медленно обними меня одной рукой за шею. Держись.

Свободную руку он просунул девушке под колени и легко поднял ее. А когда направился к выходу, Куш застонал и пробормотал:

— Помоги мне. Не оставляй меня. Я умираю.

Дориан даже не оглянулся.

Он обогнул могилу, на дне которой лежали мертвые евнухи, и быстро пошел прочь, опасаясь еще какой-нибудь встречи, потому что оставил ятаган на полу в домике и еще не мог свободно пользоваться раненой рукой. Но гораздо больше он боялся встряхнуть или сжать Ясмини.

Ему приходилось искупать спешку осторожностью, и на ходу он шептал Ясмини, пытаясь успокоить ее и внушить ей уверенность:

— Все будет хорошо, моя маленькая. Бен-Абрам сумеет избавить тебя от этого. Скоро все будет кончено.

Ровным шагом он пересек лужайку, стараясь смягчать тряску для своей драгоценной ноши, и по лестнице к могиле святого поднимался медленно, осторожно ступая на каждую ступеньку. Потом опустил Ясмини в отверстие туннеля, а когда спрыгнул к ней, тревожно всмотрелся в лицо, опасаясь увидеть признаки того, что его движения причинили непоправимый вред ее нежной женственности.

— Все хорошо? — спросил он.

Она кивнула и попыталась улыбнуться.

— Мы почти на месте. Бен-Абрам ждет.

Он снова взял ее на руки и вынужден был согнуться чуть ли не вдвое, чтобы не задевать низкий потолок туннеля.

Дориан увидел впереди свет и почти невольно ускорил шаг. Кусок упавшего коралла подвернулся ему под ногу, он споткнулся и едва не упал, ударив Ясмини о стену.

— Ах!

Ясмини ахнула при ударе, и Дориан почувствовал, что у него остановилось сердце.

— В чем дело, моя дорогая?

— Внутри жжет! — прошептала она. — О Аллах, как жжет!

Он пробежал несколько последних шагов и вынес ее на солнечный свет из развалин.

— Бен-Абрам! — закричал Дориан. — Во имя Господа, где ты?

— Здесь, сын мой.

Бен-Абрам встал со своего места, где ждал в тени, и заторопился к ним со своей сумкой.

— Началось, отец. Поторопись.

Они уложили Ясмини на землю, и Дориан почти нечленораздельно объяснил, как Ясмини избавилась от первого пакета.

— Но второй еще в ней, и он начал протекать.

— Держи ей колени вот так, — показал Бен-Абрам, а Ясмини сказал: — Тебе будет больно. Эти инструменты я использую при родах.

Инструменты блеснули в его руках. Ясмини закрыла глаза.

— Отдаюсь на волю Бога, — прошептала она и впилась ногтями в предплечье Дориана, когда Бен-Абрам принялся за работу.

Волны боли искажали ее лицо, она скривила и прикусила губы. Один раз легко застонала, и Дориан беспомощно прошептал:

— Я люблю тебя, цветок моего сердца.

— И я люблю тебя, Доули, — ахнула она, — но внутри меня жжет огонь.

— Сейчас мне придется тебя порезать, — сказал Бен-Абрам.

Мгновение спустя Ясмини закричала, и все ее тело застыло.

Дориан увидел кровь на руках Бен-Абрама, когда тот взял серебряный инструмент, напоминающий по форме двойную ложку. Минуту спустя он откинулся на корточках, и между чашечками ложки инструмента был зажат окровавленный, промокший, полураспавшийся пакет.

— Достал, — сказал он. — Но он начал протекать и оставил в ней перец. Надо быстро отнести ее к воде.

Дориан подхватил Ясмини, забыв о раненой руке и боли в треснувших ребрах. Он побежал, прижимая к груди обнаженное тело Ясмини. Бен-Абрам ковылял за ним, быстро отставая. Дориан пробежал под пальмами, выбежал на песок и опустил Ясмини в зеленую прохладную воду.

Подоспел и Бен-Абрам с большой медной клизмой в руках.

Дориан держал нижнюю часть тела Ясмини под поверхностью, а Бен-Абрам несколько раз подряд наполнял клизму морской водой и впускал воду внутрь. Прошло полчаса, прежде чем он удовлетворился и позволил Дориану вынести Ясмини на песок.

Она дрожала от потрясения и боли. Дориан закутал ее в шерстяную шаль, и они уложили девушку в тени под деревьями. Бен-Абрам достал из сумки большую бутыль с мазью и смазал повреждения.

Немного погодя Ясмини перестала дрожать и сказала:

— Боль уходит. Еще жжет, но не так сильно.

— Большую часть яда я извлек ложками. А остальное успел промыть, прежде чем был причинен большой ущерб. Мазь поможет ранам быстро затянуться. — Бен-Абрам подбадривающее улыбнулся, готовя иглу и высохшую кишку.

— Тебе повезло. Благодари Тахи и аль-Салила.

— Что нам теперь делать, Доули? — Она протянула к Дориану руку. Он взял ее и сжал. — Я не могу вернуться в зенан.

Теперь — бледная, закутанная в шаль — она снова стала похожа на маленькую девочку с лицом обезьянки, растрепанные влажные волосы падали ей на плечи, а под глазами легли тени боли.

— Клянусь, ты никогда не вернешься в зенан.

Дориан наклонился и поцеловал ее в разбитые, распухшие губы. Потом поднялся, и его лицо стало мрачным.

— Я должен тебя покинуть, пока Бен-Абрам заканчивает работу, — сказал он. — У меня осталось еще одно дело, но я скоро вернусь, как только его закончу. Будь храброй, любовь моя.

Он прошел под деревьями обратно, спрыгнул в углубление и по туннелю прошел под стеной зенана. Осторожно выбрался на террасу могилы святого и с минуту постоял, прислушиваясь и приглядываясь.

Царила мертвая тишина, поэтому Дориан спустился по лестнице и пересек лужайку. Он задержался у отверстия в колючей изгороди, убеждаясь, что тела евнухов не обнаружены и никто не поднял тревогу.

Потом осторожно пошел вперед.

Войдя в домик, он остановился, давая глазам привыкнуть к полутьме после яркого солнечного света. Куш лежал на полу свернувшись, в позе зародыша. Окровавленные руки он прижал к вспоротому животу, глаза закрыл. Дориан решил, что он умер, но, когда он сделал шаг, евнух открыл глаза. Его лицо изменилось.

— Пожалуйста, помоги старому Кушу, — прошептал он. — Ты всегда был добрым мальчиком, аль-Амхара. Ты не дашь мне умереть.

Дориан наклонился и подобрал с пола ятаган.

Куш взволнованно зашевелился.

— Нет, не убивай меня. Именем Аллаха молю тебя о милосердии.

Дориан сунул ятаган в ножны, и Куш с облегчением прошептал:

— Я ведь сказал, что ты был добрый мальчик. Помоги мне лечь на носилки.

Он попробовал подползти к носилкам, на которых Ясмини должны были отнести к могиле, но от этого движения в его животе раскрылась зияющая рана. Потекла свежая кровь, и Куш снова лег, сжимая рану.

— Помоги мне, аль-Амхара. Позови на помощь других, пусть отнесут меня к врачу.

С безжалостным лицом Дориан наклонился, схватил Куша за ноги и потащил по полу к двери.

— Нет! Не надо! Рана раскроется шире, — завопил Куш, но Дориан не обратил внимания на его протесты.

За Кушем на плитах оставался длинный скользкий след из крови и пищеварительных соков. Дориан вытащил его из двери на солнечный свет.

Куш застонал и ухватился за дверной косяк, цепляясь за него с отчаянием утопающего. Дориан отпустил его ноги, стремительным движением, за которым почти невозможно было уследить глазу, извлек ятаган и одним взмахом отрубил три пальца на правой руке, которой цеплялся Куш. Евнух завопил и прижал изуродованную руку к груди. Он в ужасе смотрел на нее.

— Ты искалечил меня, — закричал он.

Дориан спрятал ятаган в ножны, снова схватил евнуха за ноги и потащил по земле к отверстой могиле.

Они преодолели половину расстояния, прежде чем Куш понял намерение Дориана. Его крики стали высокими, бабьими, он дергался и сопротивлялся, а внутренности волочились за ним по песку.

— Женщины услышат твои вопли и подумают, что твои грязные свертки раскрылись в животе Ясмини, — сказал Дориан. — Пой, жирный мешок свиного сала. Тебе никто не поможет, кроме дьявола в аду.

Последним толчком он перевалил Куша через край ямы, и тот упал на тела евнухов. Дориан стоял наверху, подбоченясь, и смотрел на него, дожидаясь, пока выровняется дыхание и немного утихнет боль в ребрах. И в его зеленых глазах Куш увидел свою смерть.

— Милосердия!

Он попытался встать, но боль в кишках была слишком сильна, и он, поджав колени к груди, прислонился к стене только что выкопанной могилы.

Дориан вернулся в домик за лопатой. Когда первые порции земли посыпались в яму, Куш закричал:

— Нет, нет! Как ты можешь так поступать со мной!

— А как ты совершал свои чудовищные злодеяния, мучая беззащитных женщин, находившихся в твоей власти? — ответил Дориан.

Куш кричал и молил о пощаде, пока земля не заглушила его крики.

Дориан упрямо работал, пока не забросал землей яму с тремя телами. Потом утоптал землю и сделал аккуратную насыпь.

Из домика он принес могильную плиту с именем Ясмини и установил на насыпи.

Обвязал плиту лентой с поминальной молитвой о мертвых, похороненных в могиле. Потом вернул лопату в домик, собрал куски разрезанных ремней и прихватил одеяние Куша, которое евнух повесил на колышек в стене. Скатал и перевязал ремнями.

Прежде чем выйти, он огляделся, убеждаясь, что все в порядке, и мрачно улыбнулся.

— Следующие сто лет поэты будут писать стихи о таинственном исчезновении трех евнухов, после того как они убили и похоронили прекрасную принцессу Ясмини. Может, сам дьявол придет проводить их в ад. И никто ничего не узнает. Но какие чудесные легенды станут рассказывать потомки!

И он в последний раз покинул зенан по Дороге Ангелов.

Когда Дориан вернулся туда, где оставил Бен-Абрама и Ясмини, врач закончил сшивать раны Ясмини и перевязывал их, используя хлопок.

— Все сделано на совесть, аль-Салил, — заверил он Дориана. — Через семь дней я сниму швы, а через месяц она полностью выздоровеет, словно ничего и не было.

Дориан закутал Ясмини в одеяние Куша из тончайшей шерсти, осторожно помог ей подняться на жеребца, положив к себе на руки, чтобы не давить на ее раны. Они медленным шагом направились к крепости. Ясмини была закутана так плотно, что встречные не могли бы сказать, мужчина это или женщина.

— Никто за пределами зенана не видел твоего лица. И никто не узнает в тебе принцессу Ясмини, потому что она лежит под могильной плитой на кладбище в зенане.

— Я правда свободна, Доули? — с трудом прошептала она, потому что, несмотря на всю его осторожность, швы болели.

— Нет, глупое маленькое бремя. Ты теперь мальчик-раб, принадлежащий великому шейху аль-Салилу. И никогда не освободишься.

— Никогда? — спросила она. — Обещай, что я всегда буду твоим рабом. Что ты никогда меня не отпустишь.

— Клянусь.

— Тогда я спокойна.

И она положила голову ему на плечо.

Впоследствии на рынках Ламу много недель говорили об исчезновении евнуха Куша. Его хорошо знали на островах и боялись и ненавидели даже за пределами зенана. Рассказывали, что, когда Куш шел ночью по дороге, его забрал лесной джинн. В другой версии той же истории похитителем выступал сам шайтан. Более прагматичные полагали, что евнух обокрал своего господина калифа аль-Малика и, боясь наказания, нанял дау, чтобы переправиться через пролив и исчезнуть в Африке. В подкрепление этой теории шейх аль-Салил издал приказ об аресте Куша и пообещал вознаграждение в десять тысяч рупий за его пленение.

Через месяц, когда ничего нового о евнухе не появилось, сплетники на рынках потеряли к нему интерес.

Новым предметом обсуждения на островах стала смена ветров каскази на куси — начало нового торгового сезона. К тому же предстоящее отправление экспедиционной армии шейха аль-Салила заставило забыть о трех исчезнувших евнухах.

В большой свите шейха мало кто обратил внимание на нового мальчика-раба Ясси. Хотя мальчишка был хорош собой и грациозен, даже в своем длинном, до щиколоток, одеянии, вначале он казался болезненным, застенчивым и робким. Мальчика взяла под опеку новая женщина-служанка Тахи, та самая, что в детстве воспитывала шейха. Ясси поселился с ней, и скоро его красота и учтивость завоевали сердца всех слуг и рабов.

У Ясси был прекрасный, еще не сломавшийся голос, и он превосходно играл на систре. Шейх аль-Салил каждый вечер посылал за ним, чтобы послушать его пение в своих личных покоях, и никто не посчитал странным такой отдых после трудного дня, желания развеять тревоги и опасения. Через несколько недель Ясси стал явным любимцем хозяина и его личным слугой. Шейх приказал, чтобы Ясси спал за небольшим занавесом в его опочивальне, чтобы слышать призыв шейха и исполнять его пожелания и ночью.

В первый вечер такого размещения аль-Салил поздно вернулся после совещания с капитанами дау на террасе. Ясси дремал, ожидая его, и как только аль-Салил в сопровождении Батулы вошел в спальню, вскочил. На жаровне стоял кувшин с горячей водой, и, после того как Батула помог шейху раздеться до набедренной повязки, Ясси полил ему воду на голову и плечи, чтобы он мог умыться. Тем временем Батула повесил на колышки у постели оружие господина: наточенные саблю и кинжал, начищенный меч. После этого Батула сел в ногах шейха в ожидании приказаний.

— Теперь можешь идти, Батула, но разбуди меня за час до рассвета, потому что до отплытия еще очень многое нужно сделать.

Говоря это, аль-Салил вытирался тканью, которую протянул ему Ясси.

— Спи хорошо, Батула, и пусть глаза Бога смотрят за твоим сном.

Как только за Батулой упал дверной занавес, Дориан и Ясмини улыбнулись друг другу, и Дориан потянулся к ней.

— Я так долго ждал.

Но она проворно отскочила.

— Мне еще нужно выполнить свои обязанности, благородный господин. Расчесать тебе волосы и умастить тело.

Он сидел на шелковом ковре, а она растерла тканью ему волосы, так что они стали совсем сухими, потом расчесала их и заплела в толстую косу, падавшую на обнаженную спину. При этом она издавала негромкие восхищенные возгласы:

— Такие красивые и густые, цвета золота и шафрана.

Потом она помассировала ему плечи с ароматным кокосовым маслом, касаясь шрамов на теле.

— А это где случилось?

— В проходе Пестрой Газели.

Закрыв глаза, он подчинялся умелым прикосновениям ее пальцев, потому что в зенане ее учили искусству доставлять удовольствие будущему мужу.

Когда он расслабился и едва не уснул, Ясмини наклонилась вперед.

— Тебе по-прежнему щекотно здесь, Доули?

И она глубоко всунула язык ему в ухо.

Это возбудило его, и он протестующе ахнул. На его мускулистых предплечьях появились бугорки гусиной кожи, он откинулся и обхватил ее за талию.

— Тебя нужно научить должному уважению, рабыня.

Он отнес ее на постель, уложил, а сам сел верхом, прижав ей руки за головой. Какое-то время они смеялись друг другу в лицо, потом смех прекратился. Он наклонил голову и прижался ртом к ее губам. Теплые и влажные, они раскрылись, впуская его, и она прошептала:

— Я не знала, что в моем сердце может быть столько любви.

— На тебе слишком много надето, — прошептал он, и Ясмини быстро изогнула спину, чтобы помочь ему снять с нее одежду и бросить на пол.

— Невозможно выразить, как ты прекрасна, — сказал он, глядя на ее золотистое тело. — Но зажили ли твои раны?

— Полностью. Однако не верь мне на слово, господин, проверь это, к своему удовольствию… и моему тоже.

Когда ветер куси ровно и сильно задул вдоль пролива и небеса стали ослепительно голубыми, безоблачными, флотилия шейха аль-Салила отплыла из Ламу и три дня спустя причалила к Африканскому материку.

На сушу высадились солдаты под развевающимся голубым знаменем, и длинные ряды вооруженных людей и вьючных животных двинулись по дороге рабов от Берега Лихорадок в глубь материка.

Шейх ехал в первых рядах, и рядом с ним — мальчик-раб Ясси. Кое-кто замечал, с каким восторгом и преклонением смотрит мальчик на своего хозяина, и снисходительно улыбался.

* * *

После бегства с Занзибара Том Кортни несколько долгих месяцев исследовал побережье материка.

Он держался в стороне от арабских торговых маршрутов, избегая столкновений — на море и на суше — с арабами из Омана. Том искал русло реки, которую Фунди, охотник на слонов, называл Лунга.

Без помощи маленького туземца они могли никогда не найти это устье, потому что оно дважды изгибалось, создавая оптическую иллюзию, так что с моря суша казалась сплошной и корабль мог пройти мимо, не подозревая о существовании устья.

Как только корабль благополучно вошел в устье, Том спустил две шлюпки. В них он отправил Люка Джервиса и Уила Уилсона на поиски основного русла, чтобы провести по нему «Ласточку». В зарослях папируса было множество ложных проток и тупиков, но моряки продолжали продвигаться вперед. Много раз, когда проток, по которому они двигались, вдруг заканчивался, приходилось возвращаться. На то, чтобы провести «Ласточку», потребовалось много дней тяжелейших трудов, и Том не раз благодарил судьбу за мелкую осадку своего корабля. Если бы не это, им не удалось бы преодолеть многочисленные отмели. Но со временем они оказались в главном течении реки.

Заросли папируса населяли злобные крокодилы и хрюкающие, ревущие гиппопотамы. Над папирусом постоянно висел полог кусачих насекомых. Движение корабля поднимало из зарослей огромные стаи птиц.

Внезапно заросли папируса кончились, и с обеих сторон потянулись луга, похожие на заливные равнины, а по берегам росли леса. Стада незнакомых животных прекращали пастись, смотрели на проходящий мимо маленький корабль, тревожно фыркали и убегали в лес. Их количество и разнообразие ошеломляли, и матросы, стоя у бортов, дивясь глазели на них.

Там были грациозные антилопы — одни величиной с английского благородного оленя, другие гораздо крупнее, с необычными, фантастическими рогами, изогнутыми, как ятаган, или в форме полумесяца, или витыми, а не разветвленными, как у оленей, которых моряки знали по родным местам.

Каждый день они сходили на берег и охотились на антилоп. Животные были доверчивы, они явно никогда раньше не видели белого человека с ружьем, и охотники могли подойти к ним на расстояние верного выстрела из мушкета и уложить свинцовыми пулями. Теперь мяса было вдоволь, а то, что не могли съесть, моряки солили или сушили впрок.

Когда они после охоты свежевали и четвертовали дичь, полакомиться костями и остатками на берег приходили еще более необычные твари. Вначале прилетали птицы-стервятники, аисты-могильщики и десяток разновидностей других любителей падали — они заслоняли небо темным кружащим облаком, потом снижались и садились.

Грациозные и величественные в полете, на земле они становились нелепыми и отвратительными.

После птиц появлялись похожие на собак пятнистые твари, которые выли, как привидения, и маленькие рыжие лисы с черными спинами и серебристыми боками. Позже моряки увидели первых львов. Тому не нужны были пояснения Аболи, чтобы понять, кто эти большие гривастые кошки: он узнал их по гербам английских королей и дворян и по иллюстрациям из сотен книг библиотеки в Хай-Уэлде. По ночам рев и кашель этих чудовищных пожирателей мяса пугал матросов, спавших в гамаках, и Сара теснее прижималась к Тому на узкой койке в их маленькой каюте.

В лесах и на полянах они искали следы слонов — добычи, ради которой приплыли: слоновьи бивни окупят все их усилия и перенесенные трудности. Аболи и Фунди показывали на следы огромных ног, ставшие твердыми, как камень, в пропеченной солнцем глине.

— Эти остались от последнего сезона Большой Влаги, — говорили они Тому.

Они наткнулись в лесу на деревья, поваленные, словно сильным ветром, с оборванной корой и верхними ветвями. Но эти деревья давно высохли.

— Год назад, — сказал Фунди. — Стада ушли и могут еще много сезонов не возвращаться сюда.

Местность стала холмистой, путь реки Лунга по долинам — извилистым, течение убыстрилось, появились пороги.

Вскоре продвигаться вперед стало очень трудно: большие камни и острые черные выступы стерегли русло. Каждая новая миля подвергала «Ласточку» все более серьезной опасности.

Наконец попалось место, где река образовала заводь вокруг невысокого лесистого холма. Том и Сара сошли на берег и поднялись на вершину. Они сидели на выступе, и Том в подзорную трубу разглядывал местность.

— Это природная крепость, — сказал он наконец. — С трех сторон мы окружены рекой. Необходимо только построить изгородь поперек узкого перешейка, и мы будем защищены от людей и животных.

Потом он повернулся и показал на небольшой залив с ровными каменными берегами.

— Прекрасная стоянка для «Ласточки».

— А что мы тут будем делать? — спросила Сара. — Ведь слонов мы еще не нашли.

— Это будет наш основной лагерь, — объяснил он. — Отсюда мы можем уходить на шлюпках или пешком, пока не найдем стада, обещанные Фунди.

Поперек узкого перешейка поставили частокол из прочных тяжелых бревен. Сняли с «Ласточки» пушки и поместили их в земляных укреплениях так, чтобы они прикрывали скат перед частоколом. Потом соорудили деревянные хижины, обмазали их стены илом и покрыли тростником с речного берега.

В одной из хижин доктор Рейнольдс устроил лазарет, разложил свои хирургические инструменты и лекарства. Ежедневно он заставлял всех глотать по ложке горького серого порошка хины, купленного на рынке в Занзибаре, и, хотя от этого лекарства шумело в ушах и моряки протестовали и бранились, случаев малярии в лагере не было. Сара стала добровольным помощником лекаря и вскоре самостоятельно зашивала рану на ноге, оставленную неосторожным взмахом топора, давала слабительное или пускала кровь с такой же уверенностью, как ее учитель.

Сара выбрала для них с Томом хижину на отшибе от остальных. Оттуда открывался прекрасный вид на речную долину до самых далеких синих гор. Из хлопчатой ткани, взятой из тюков с товаром, она сшила занавеси и простыни. Потом по ее рисункам корабельные плотники изготовили мебель.

В Неде Тайлере проснулась тяга к земле, и он засеял привезенными из Англии семенами огород, чтобы разнообразить диету из мяса и сухарей. Огород он поливал из канав, прокопанных от самой реки. Потом ему пришлось непрерывно воевать с обезьянами, которые явились на потраву всходов, едва те показались из почвы.

Через несколько месяцев обустройство лагеря было закончено, и Сара назвала его Форт Провидения. Неделю спустя Том погрузил в шлюпки товары для торговли, порох, мушкеты и пули.

Взяв Фунди проводником, он повел охотничью и исследовательскую экспедицию вверх по течению, на поиски неуловимых слоновьих стад и туземных племен, с которыми можно было бы завязать торговлю.

В Форте Провидения остался Нед Тайлер с пятью моряками.

С Недом осталась и Сара, потому что Том запретил ей отправляться вверх по реке, пока он не выяснит, какие опасности там могут поджидать. В отсутствие доктора Рейнольдса к ней перейдут его обязанности, к тому же она и сама хотела завершить строительство домов. Она стояла на причале и махала Тому, пока шлюпки не исчезли за очередным поворотом реки.

Через три дня после выхода из крепости шлюпки остановились на ночь у слияния с небольшим притоком.

Пока собирали хворост и строили из колючих ветвей ограду от ночных хищников, Фунди и Аболи осмотрели берега ручья. Совсем скоро Фунди снова появился из-за деревьев. Он шел быстро, возбужденно блестя глазами, и разразился потоком восклицаний. Том понял лишь несколько слов.

Пришлось ждать Аболи, чтобы услышать полный отчет.

— Свежий след, — сказал Аболи. — Дневной давности. Большое стадо, может, с сотню животных. С ними несколько крупных самцов.

— Надо немедленно идти за ними.

Том был взбудоражен сильнее маленького охотника, но Аболи показал на солнце, которое выглядывало над вершинами деревьев всего на ширину пальца.

— Не пройдем и мили, как стемнеет. Выступим завтра с первым светом. За таким стадом идти легко. Слоны движутся медленно, питаясь на ходу, и оставляют за собой в лесу дорогу.

До наступления темноты Том планировал экспедицию.

На больших животных нападут четверо с ружьями: он сам, Аболи, Уил Уилсон и Люк Джервис. За каждым охотником два человека будут нести запасные мушкеты; после выстрела они будут заряжать мушкет и возвращать его стрелку. Том лично проверил оружие. Это были нарезные мушкеты, которые он купил в Лондоне перед отплытием. Он убедился, что в замках есть запасные кремни, что фляжки с порохом полны, как и мешочки с обработанными для твердости ртутью свинцовыми пулями к оружию десятого калибра.

Десятый калибр означал, что десять свинцовых пуль весят один фунт.

Пока Том занимался оружием, Аболи заполнил мехи водой и убедился, что сухарей и сушеного мяса хватит на три дня.

Даже после целого дня гребли и перетаскивания шлюпок через отмели все в лагере были слишком взвинчены, чтобы спать. Сидя у костров, они прислушивались к незнакомым звукам африканской ночи, к свисту и крикам ночных птиц, к безумному хохоту гиен и реву львиного прайда, охотящегося в дальних холмах.

За то время, что Фунди был с ними, Том наслушался его рассказов об охоте на могучих серых животных, но сейчас он попросил маленького человека повторить их. Если что-то ускользало от Тома, Аболи переводил, но Томово знание языка лози совершенствовалось, и он понимал почти все, что говорил Фунди.

Фунди объяснил, что у слона очень плохое зрение, зато острое обоняние, поэтому ветер предупреждает его о присутствии охотника за милю.

— Он ловит твой запах в воздухе, держит его в костных полостях в голове, пробегает с этим воздухом большое расстояние и через хобот выдувает в пасть другим слонам.

— В пасть? — с интересом переспросил Том. — Не в ноздри?

— Нзоу чувствует запах верхней губой, — объяснил Фунди. Слово, которым он называл слона, обозначало не «животное», а «мудрый старик», и он произносил это слово с уважением и любовью, выражая отношение охотника к добыче.

— У него во рту есть пупырышки, розовые, как цветы дерева кигилия. Этими пупырышками он пробует воздух.

Фунди веткой начертил в пыли слона, и все столпились вокруг в свете костра, послушать, что скажет человек, способный одной стрелой свалить великана.

— Вот! — Он показал на своем рисунке место за плечом. — Надо очень стараться не задеть кости ноги, которые у него как ствол дерева. Глубоко! Вогнать железо глубоко, до сердца и легких, которые спрятаны под кожей такой толщины. — Он показал на своем большом пальце. — А мышцы и ребра! — Он широко развел руки. — Чтобы убить нзоу, мудрого серого лесного старика, надо проникнуть глубоко.

Когда Фунди наконец умолк, Том попробовал уговорить его продолжить, но тот с достоинством отказался.

— Завтра нас ждет долгий утомительный путь, теперь пора отдыхать. Я поучу тебя еще, когда мы пойдем по следу.

Том лежал без сна, пока луна почти не завершила свой круг по небу: слишком он был взбудоражен.

Закрывая глаза, он мысленно видел свою добычу. Он никогда не встречал живого слона, но видел сотни слоновьих бивней на рынках островов Пряностей и то и дело вспоминал пару мощных бивней, которые его отец купил у консула Грея на Занзибаре и которые сейчас стояли в библиотеке в Хай-Уэлде.

— Я убью такого же зверя, — пообещал он себе и за час до рассвета уснул так крепко, что Аболи пришлось трясти его, чтобы разбудить.

Том оставил двух человек охранять шлюпки, и с первыми холодными лучами рассвета они двинулись по слоновьей тропе вдоль берега.

Как и обещал Аболи, разглядеть след не составляло труда, и вперед продвигались быстро. Когда рассвело, пошли еще быстрее, минуя деревья с ободранной корой и сорванными ветками. Лесную почву усеивали огромные груды желтого навоза; стаи обезьян и коричневых, похожих на куропаток диких птиц рылись в нем в поисках непереваренных семян и плодов.

— Вот! — Аболи показал на одну из груд. — Это помет очень старого самца, у него должны быть тяжелые бивни. Бивень не перестает расти до самой смерти слона.

— Как ты отличаешь этот помет от помета молодого животного? — спросил Том.

— Старик не может правильно переваривать пищу. — Аболи пальцами ноги ковырнул груду. — Видишь, ветки целые, листья на них не тронуты. А вот орехи слоновьей пальмы, и на косточке еще половина мякоти.

Том обдумывал вновь полученные сведения об охоте на слонов.

К исходу утра они добрались до места, где стадо повернуло от ручья на запад, к холмам.

Здесь оно пересекло участок, на котором поверхность была покрыта мелкой как пудра пылью.

Следы слоновьих ног на ней были настолько отчетливыми, что сохранились все морщинки и трещины.

Аболи показал на цепочку отпечатков.

— Вот след большого самца. Видишь, какого размера отпечатки? Передняя нога круглая, задняя более овальная. — Аболи приложил к отпечатку руку, используя ее от кончиков пальцев до локтя как измерительную линейку. — Такая длина означает, что это самец. Видишь, какие гладкие и потертые у него ступни? Он очень старый. Если его бивни не сломаны или не сточились, на этого зверя стоит поохотиться.

Они пересекли первую гряду холмов, и в роскошной долине за ней Аболи и Фунди определили, что стадо здесь кормилось и отдыхало в предыдущую ночь.

— Мы выиграли много часов! — возбужденно воскликнул Фунди. — Они недалеко.

Но в этот день Тому предстояло узнать, что у них с Фунди разные представления о расстоянии. К ночи они все еще шли по следу, а Фунди продолжал уверять, что слоны впереди совсем близко.

Все белые в экспедиции страшно устали: моряки не привыкли пешком преодолевать такие расстояния на суше. У них едва хватило сил проглотить сухарь, немного сушеного мяса и запить водой, прежде чем они уснули на твердой земле.

На следующее утро, еще затемно, они вновь устремились за стадом. Вскоре по следу стало ясно, что большая часть вчерашнего выигрыша во времени пропала, потому что, пока они спали, стадо продолжало при свете луны идти на запад. Для большинства белых марш превратился в бесконечную пытку жаждой, ноющими мышцами и волдырями на ногах. Том был еще молод, крепок и энергичен и легко переносил трудности, шагая за следопытами с тяжелым мушкетом на плече.

— Близко! Мы совсем близко! — радостно улыбался Фунди, и позади оставались все новые изнурительные мили. К этому времени мехи с водой почти опустели, и Тому пришлось предупредить моряков, чтобы не пили без разрешения. Вокруг голов вились облака маленьких черных мушек, заползавших в уши, глаза и ноздри. Солнце било словно молотом и отражалось в каменистой поверхности. Острые шипы впивались в ноги, рвали одежду и оставляли кровавые царапины на коже.

Наконец они нашли место, где стадо провело много часов в полоске густого леса; слоны отдыхали, катались в пыли и обламывали ветки, прежде чем двинуться дальше, и тут охотники впервые по-настоящему приблизились к добыче.

Аболи показал Тому, что слоновий помет еще не успел высохнуть, и когда Том сунул в него палец, он почувствовал остаток телесного тепла. Над теплыми грудами в поисках влаги вились тучи пестрых бабочек. С новыми силами охотники ускорили шаг и поднялись на вторую гряду холмов.

На скалистых склонах росли необычные деревья с раздутыми стволами и кроной из безлистых ветвей в пятидесяти футах над землей.

У подножия такого огромного дерева грудой лежали мохнатые стручки. Аболи раскрыл один: внутри, в мягкой желтой сердцевине, оказались черные семена.

— Пососи эти семена, — сказал Аболи. — Приятная кислинка наполнит твой рот слюной и умерит жажду.

Вереница охотников, отягощенных оружием и водяными мехами, брела на холм. Не успев добраться до вершины, все подняли головы: до них в горячем воздухе донесся жутковатый звук, далекий, но будоражащий, как призыв боевой трубы. Хотя Том никогда раньше его не слышал, он сразу понял, что это.

Он приказал колонне остановиться под вершиной.

Большинство охотников устало опустились на землю. Сам Том, Аболи и Фунди поползли вверх, к линии неба. Скрываясь за стволом дерева, они посмотрели на долину внизу, и сердце Тома заметалось в груди, как пойманный зверь.

Внизу под ними по всей долине протянулась цепочка блестящих зеленых прудов, каждый окружали заросли тростника и тенистые деревья. Вокруг прудов собралось стадо слонов; несколько больших животных стояли в тени, обмахиваясь ушами, которые казались Тому широкими, как грот на «Ласточке».

Другие расположились на песчаных желтых берегах — они опускали хоботы в зеленую воду и втягивали огромные количества воды, потом просовывали хоботы в пасть и с шумом, как мощная, большая корабельная помпа, выливали воду в горло.

Слоны помоложе забрались в воду. Они прыгали и плескались, как озорные дети, хоботами взбивали воду добела, трясли большими головами и хлопали ушами. Их мокрые, черные от влаги тела блестели. Некоторые ложились на бок, совершенно исчезая под поверхностью, так что над водой, как морская змея, извивался только хобот.

Том опустился на колено и поднес к глазу подзорную трубу.

Он впервые увидел воочию этих легендарных животных, и зрелище было столь удивительным, настолько превосходило нарисованные воображением картины, что Том растерялся. Он с восторгом рассматривал мельчайшие подробности. Слоненок не крупнее большой свиньи, озорной, шаловливый, выскочил из воды и, угрожающе размахивая хоботом и громко трубя, погнался за белыми цаплями, сидевшими на краю пруда. Птицы белым облаком поднялись в воздух, а слоненок покачнулся в воде, заскользил по грязи, упал и застрял под погруженным в воду стволом.

Его испуганные крики заставили всех самок, услышавших призыв, броситься на спасение; самки подумали, что слоненка схватил крокодил. Слоненка вытащили из воды, его гордость пострадала, и он, наказанный, побежал, спрятался под брюхо матери и стал искать утешения в разбухшем от молока соске у передних ног слонихи. Том громко рассмеялся, и Аболи показал на группу из трех огромных зверей, стоявших в стороне от шумных самок и их детенышей.

Они стояли в густом кустарнике на другой стороне пруда, плечом к плечу, и лениво помахивали ушами. Изредка какой-нибудь из них набирал в хобот пыль и обдавал ею голову и спину. Если не считать этого, они как будто спали стоя.

Том через подзорную трубу разглядывал это грандиозное трио, по сравнению с которым остальные слоны в стаде казались карликами. Он рассмотрел их длинные бивни и сразу увидел, какие они массивные; у самца в центре бивни спускались ниже губ на длину весла шлюпки и толщиной были с талию Сары. Том чувствовал, как с каждым ударом сердца в нем пульсирует охотничья кровь. Перед ним самец, о котором он мечтал; ему хотелось схватить прислоненный к дереву мушкет и бежать вниз на схватку с добычей. Но Аболи почувствовал его настроение и положил руку ему на плечо.

— Это очень умные и осторожные животные, — предупредил он Тома. — Добраться до этого самца внизу будет нелегко. Его охраняют и защищают самки. Потребуется вся хитрость, вся осторожность, чтобы обмануть их.

— Объясни, что нужно сделать, — попросил Том, и Аболи и Фунди, лежа по обе стороны от него, стали планировать охоту.

— Главное — ветер, — сказал Аболи. — Мы всегда должны оставаться против ветра.

— Но ветра нет, — сказал Том и показал на листья, которые в этот жаркий полдень безжизненно свисали с веток.

— Ветер есть всегда, — возразил Аболи и выпустил из пальцев горсть пыли. Мелкие золотистые точки медленно уплыли в солнечных лучах.

Аболи, делая легкие жесты, описывал действия внизу в долине.

— Когда они встревожены, они всегда бегут так, что ветер дует им навстречу. Тогда они делают круг против ветра и ловят запах. — Он изобразил этот маневр. — Мы разместим Уила и Люка здесь и здесь. — Он показал позиции. — Когда они будут на месте, мы с тобой спустимся здесь. — Он стебельком начертил маршрут. — Подберемся поближе. После выстрелов самцы побегут к остальным.

Том жестом велел Уилу и Люку подняться к ним на вершину. Когда те опомнились от изумления после первого взгляда на добычу, он приказал им пройти вдоль хребта и через милю спуститься в долину, так чтобы их не видели слоны и чтобы ветер дул от стада.

Почти час спустя он разглядел в подзорную трубу две группы охотников, двигающиеся к назначенным для них позициям. Хорошо иметь людей, которые тебя понимают и точно выполняют приказы.

Под предводительством Аболи они начали спуск, используя кусты и деревья как прикрытие: большие животные не настолько слепы, чтобы не заметить движения чужаков. Мучительно медленно ползли они к прудам, стараясь не наткнуться на одну из самок, которые разбрелись по всей равнине. Тому не верилось, что такие огромные животные вдруг делаются буквально невидимыми, когда стоят в густой растительности, серые на сером, и их ноги напоминают древесные стволы. Охотники медленно подбирались к трем самцам. И хотя животных по-прежнему не было видно, люди шли на звуки низкого глухого урчания.

Том прошептал Аболи:

— Это урчит у них в животе.

Аболи отрицательно покачал головой.

— Старики разговаривают друг с другом.

Изредка над вершинами кустов вздымалось облако пыли: один из самцов окатывал себя. Это помогало охотникам находить дорогу в густом подлеске. Осторожно, шаг за шагом, шли они вперед; однажды пришлось повернуть обратно и сделать большой круг, потому что между ними и добычей оказалась молодая самка с детенышем.

Наконец Фунди остановил их жестом розовой ладони и показал вперед. Том опустился на одно колено и из-под нависающих ветвей и лиан разглядел массивные передние ноги ближайшего самца. От возбуждения пот залил ему глаза и жег, как морская вода. Он стер его шейным платком и проверил заряд и кремень мушкета. Аболи кивнул, и Том отвел назад боек. Они поползли вперед.

Постепенно ближайший самец становился все виднее: свисающее брюхо, мешковатая серая шкура со складками на коленях, потом и нижняя часть толстого желтого бивня.

Они приблизились еще, и Том увидел, что бивень вымазан соком коры, которую самец содрал с ближайшего дерева. Еще ближе — и он смог разглядеть каждую трещинку и морщинку на коже, каждый жесткий волос на коротком хвосте. Том взглянул на Аболи и жестом изобразил выстрел, но Аболи решительно покачал головой и знаком велел подобраться еще ближе.

Самец слегка покачивался, и тут, к изумлению Тома, между его задними ногами показалось нечто необыкновенное. Толще бедра человека, оно бесконечно вытягивалось, пока не повисло почти до самой земли. Том с огромным усилием сдержал смех. Сонный и довольный, старик выпустил свой член и позволил ему разбухнуть.

Снова Том посмотрел на Аболи в поисках указаний, и Аболи нахмурился и опять послал его вперед, но тут самец сделал шаг назад и поднял хобот, чтобы сорвать над собой ветку. И это движение позволило увидеть второго самца, который стоял за первым.

Том шумно втянул воздух: он увидел, насколько крупнее этот патриарх. Его гигантская голова была опущена, уши слегка колыхались, рваные и истрепанные, как паруса попавшего в бурю корабля. Маленькие глаза закрыты, густые светлые ресницы переплетены, слизь из расположенных в углах глаз желез стекает по щеке длинной влажной полосой.

Голова самца опиралась на бивни. Тома поразили длина и толщина этих бивней, опускавшихся до самой земли. Толстые и тяжелые, они почти не сужались к концу. Том видел бугор под серой кожей, где бивень на четверть уходил в череп. «Даже для такого могучего животного это тяжелая ноша, а ведь ее приходится таскать всю жизнь», — подумал он.

Теперь Том был так близко, что видел металлически-синюю муху, севшую на ресницы самца. Слон моргнул и отогнал ее.

В это мгновение Том почувствовал легкое прикосновение к руке; медленно повернув голову, он увидел, что Аболи кивает ему. Он опять отвернулся и сосредоточил взгляд на очертаниях костей на плече самца под морщинистой потертой кожей. Выбрал то самое место, которое описал Фунди, сразу за плечом, в первой нижней трети могучего бочонка груди.

Он медленно поднял мушкет и осторожно взвел курок до конца, глуша ладонью щелчок механизма. А когда посмотрел вдоль длинного ствола, ему показалось, что ствол почти касается бока самца. Не нужна была даже мушка прицела. Том мягко нажал на курок, и боек опустился, выбив бело-голубые искры. Мгновенная задержка выстрела казалась бесконечной, хотя на самом деле заняла долю секунды, затем грянул выстрел, и тяжелое оружие ударило Тома в плечо, отбросив назад и ослепив облаком белого порохового дыма, который скрыл тело слона.

Мгновение спустя Том услышал выстрел Аболи. Спокойный неподвижный лес вокруг взорвался движением могучих тел. Трубя, стадо с топотом понеслось через подлесок, и деревья раскачивались и падали под этим натиском.

Том бросил пустое ружье, протянул руку назад, — человек за ним подал ему второй мушкет, — вскочил на ноги и побежал в густом облаке дыма. А когда выскочил из облака с другой стороны, увидел, что зад слона исчезает в кустах впереди.

— За ним! — крикнул за его плечом Аболи, и они бросились за убегающим самцом. Вокруг слышались крики самок и писк слонят, пробивающихся через подлесок.

Шипы и ветви хватали Тома, но, не обращая внимания на рвущуюся одежду и царапины, он бежал за ломящимся через кусты самцом.

Он выбежал на открытое место на берегу пруда. Слон находился в пятидесяти футах от него; растопырив уши, он галопом убегал от Тома, за мешковатым задом по обе стороны виделись желтые бивни. Он высоко задрал короткий хвост, и Том увидел бугорки позвонков в том месте, где тот начинался.

Он поднял мушкет и выстрелил в спину. Слон сел на задние лапы и съехал вниз по берегу к самому краю воды.

Но пуля, должно быть, лишь задела хребет, но не перебила его: слона парализовало всего на секунду. Доехав до края пруда, слон поднялся на все четыре ноги, с плеском погрузился в воду и поплыл к противоположному берегу.

Аболи бежал рядом с Томом. Он выстрелил через пруд.

Оба видели, как пуля сорвала с головы слона куски засохшей грязи, но он потряс головой, прижав уши, и исчез в густом подлеске за прудом. Том выхватил у пыхтящегося моряка третий мушкет и бросился вниз по берегу, преследуя самца.

Аболи побежал за ним. Они видели, где бежит слон: вершины деревьев там тряслись, и лес оглашали топот и треск веток, подобные выдоху кита под поверхностью воды.

Неожиданно справа, там, где находились другие охотники, загремели мушкетные выстрелы, и Аболи сказал:

— Другие самцы налетели на Уила и Люка.

Вдвоем они обогнули пруд и углубились в кусты на другом берегу.

След, протоптанный слоном, начал закрываться за ним, и они с трудом продирались сквозь растительность, оставляя на шипах клочки одежды и кожи.

— Нам его не догнать, — выдохнул Том. — Теперь он от нас убежит.

Но, выбравшись наконец на поляну, оба торжествующе закричали, увидев впереди большого серого самца всего на расстоянии пистолетного выстрела. Он был тяжело ранен и уже не бежал, а трусил неуверенным шагом, опустив голову. Бивни оставляли в мягкой земле глубокие длинные борозды, а из хобота шла кровавая пена.

— Первым выстрелом ты попал в легкие, — крикнул Аболи, и они с новыми силами устремились вперед, быстро догоняя раненое животное.

В десяти шагах за слоном Том опустился на колено. Он тяжело дышал, сердце бешено колотилось, руки дрожали, и он, вглядываясь в раскачивающийся зад слона, снова прицелился в спину.

Выстрел. На этот раз пуля из нарезного ствола попала точно в цель.

За мгновение до того, как дым закрыл обзор, Том увидел, как пуля вошла в широкую серую спину, перебив позвонки у хвоста. Слон снова сел на зад. Том вскочил и побежал в сторону, чтобы увидеть что-нибудь за облаком дыма.

Слон сидел мордой к нему, качая головой от ярости и боли, высоко подняв огромные бивни и выдувая из хобота пунцовое облако кровавых брызг. Его предсмертный крик был таким громким, что, казалось, у Тома расколется череп и лопнут барабанные перепонки.

Аболи выстрелил в голову, и, хотя оба видели, что пуля попала в куполообразный лоб, она не смогла пробить костяную крепость, в которой скрывался мозг. Раненый зверь, волоча парализованные задние ноги, пытался добраться до своих мучителей.

Оба кинулись назад, подальше от раскачивающегося хобота, и дрожащими руками принялись насыпать порох в стволы и заталкивать пыжи и пули, потом снова поползли вперед и в стороны, чтобы найти брешь, подобраться к груди слона.

Снова и снова отбегали они, чтобы перезарядить мушкеты, и шли вперед, собираясь стрелять. Силы слона постепенно утекали через двадцать ран, и наконец с последним стоном он упал на бок, протянул вперед великолепные бивни и затих.

Том осторожно подошел к нему. Вытянул руку и концом ствола коснулся маленького глаза, окруженного светлыми ресницами и наполненного почти человеческими слезами. Самец был мертв. Тому хотелось торжествующе закричать, но вдруг он обнаружил, что его охватывает необычная, почти набожная грусть и задумчивость. Аболи подошел к нему и, когда их взгляды встретились, понимающе кивнул.

— Да, — негромко сказал он. — Теперь ты постиг, что значит быть настоящим охотником, потому что понял красоту и трагедию того, что мы делаем.

Уил и Люк сумели свалить второго самца, но третий ушел из засады и, невредимый, убежал в лес с остальным стадом. Том хотел погнаться за ним, но Фунди и Аболи посмеялись над ним.

— Ты больше никогда его не увидишь. Он пробежит без остановки двадцать миль, а потом еще пятьдесят пройдет быстрей, чем ты бегаешь.

Вечером они по-царски ужинали тугим ароматным мясом — щекой слона, жаренной над углями на вертелах из веток, и пили теплую, с привкусом слоновьей мочи воду из пруда с таким удовольствием, словно это лучший кларет. А потом мертвым сном уснули у костра.

Следующие два дня они вырубали бивни двух самцов, принимая все меры предосторожности, чтобы не повредить их. Фунди показал, как извлекать из полости в основании каждого бивня длинный конический нерв, а потом заполнять эту полость зеленой травой. С помощью веревок из коры они привязали четыре бивня к жердям для переноски. И когда пустились в долгий обратный путь к шлюпкам, каждый бивень приходилось нести четверым.

Добравшись до реки, они глубоко закопали бивни в песок, так чтобы до них не могли добраться и измочалить даже гиены.

Потом в шлюпках снова двинулись вверх по течению. С каждым днем свежих слоновьих следов становилось все больше, и охотники, высадившись на берег, иногда проходили всего несколько миль до новой добычи. В других случаях приходилось идти несколько дней, чтобы догнать стадо.

Через месяц они набрали довольно слоновой кости, чтобы полностью загрузить шлюпки. Все белые были оборваны и утомлены. Остатки жира в их телах сгорели, лица осунулись, а сами они напоминали скелеты. Только на Аболи и Фунди трудности охоты словно бы не сказались. И все обрадовались, когда Том объявил о своем решении вернуться в Форт Провидения.

Вечером Аболи и Фунди подошли туда, где Том сидел и глядел на догорающий костер, думая о Саре и предвкушая встречу с ней. Они присели по бокам от него, и Том задумчиво посмотрел на их черные лица, прежде чем заговорить.

— У вас серьезное дело, — сказал он наконец уверенно. — Вижу, вы решили испортить мне настроение и радость возвращения в Форт Провидения. — Он покорно вздохнул. — Что ж, выкладывайте.

— Фунди говорит, что мы очень близко к земле его племени лози.

— Насколько близко? — подозрительно спросил Том. Теперь он свободно говорил на языке лози и знал, что такое, по мнению Фунди, «очень близко».

— Десять дней пути, — уверенно сказал Фунди, но потом, когда Том грозно посмотрел на него, опустил взгляд. — Ну, может, немного больше.

— Значит, Фунди хочет вернуться к своему народу? — спросил Том.

— Я пойду с ним, — спокойно добавил Аболи.

Том обеспокоился. Он встал, отвел Аболи в сторону и гневно обрушился на него:

— В чем дело? Ты хочешь бросить меня и вернуться в Африку?

Аболи улыбнулся.

— Я уйду ненадолго. Мы с тобой стали ветвями одного дерева. И нас невозможно разъединить.

— Тогда почему ты уходишь без меня?

— Много лет на лози охотятся работорговцы. Если там увидят твое белое лицо…

Он выразительно пожал плечами.

— Нет, с Фунди пойду я. Мы захватим с собой столько товаров на продажу, сколько сможем унести. Фунди говорит, что у его племени большой запас слоновой кости — от слонов, попавших в ловушки, и от старых животных, туши которых они находят в лесу. Когда Фунди успокоит соплеменников, а я покажу образцы товаров, возможно, мы сможем начать с лози торговлю.

— А как я снова тебя найду?

— Я приду к тебе в Форт Провидения. Фунди говорит, что в племени я смогу купить лодки. И, может быть, когда мы снова встретимся, моя лодка будет нагружена богатствами.

И Аболи покровительственно положил руку на плечо Тому.

— В последние дни ты доказал, что стал великим охотником, но теперь тебе пора отдохнуть. Вернись к женщине, которая тебя ждет, и сделай ее счастливой. Я вернусь до смены сезонов и начала Большой Влаги.

Наутро Аболи и Фунди подняли на головы, чтобы освободить руки для оружия, тяжелые тюки с бусами, медной проволокой и тканями, легко уравновесили их и двинулись по берегу на запад. Том немного прошел рядом с Аболи, потом остановился, посмотрел, как его старый товарищ исчезает среди высоких деревьев прибрежного леса, и печально вернулся туда, где на берегу ждали шлюпки.

— Отплываем, — приказал он и занял место у руля передовой шлюпки. — Возвращаемся в Форт Провидения.

Моряки весело налегли на весла, и лодки двинулись вниз по течению.

Наблюдатели на холме над Фортом Провидения заметили их, как только они вышли из-за последнего поворота реки, и когда Том сошел на берег, его встречала пританцовывающая от возбуждения Сара. Она бросилась к нему в объятия, но сразу отстранилась и посмотрела ему в лицо в ужасе от того, что увидела.

— Ты голодал! — воскликнула она. — И одет в лохмотья, как чучело! — Она наморщила нос. — Когда ты в последний раз мылся?

Она повела его на холм, но в дом не впустила.

— Из-за тебя вся моя работа провоняет.

Вначале она наполнила горячей водой, от которой шел пар, оцинкованную сидячую ванну во дворе под диким инжиром. Потом раздела Тома, бросила его лохмотья в сторону для последующей стирки и починки и усадила его в ванну, как малого ребенка. Смыла губкой накопившиеся за долгие недели охоты пыль и грязь, расчесала густые черные волосы и заплела их в матросскую косицу.

Ножницами она подрезала лохматую бороду Тома, превратив ее в аккуратную заостренную бородку, которую ввел в моду король Вильгельм. Смазала все царапины на руках и ногах мазью из запасов доктора Рейнольдса. Том наслаждался ее вниманием.

Наконец она помогла ему надеть свежие, только что выглаженные рубашку и штаны. И только тогда взяла за руку и отвела в дом. Гордо продемонстрировала все, что сделала в его отсутствие: от кресла, изготовленного корабельными плотниками специально для него, до широкой кровати в спальне и тюфяков, которые она сама сшила и набила капоком — ватой семян шелковых деревьев, растущих вдоль реки.

Том со злорадной улыбкой посмотрел на кровать.

— Работа, конечно, неплохая, но прежде чем хвалить, я бы хотел ее опробовать, — сказал он и погнался за Сарой. Она со смехом дважды обогнула кровать, прежде чем позволила поймать себя и уложить на вышитое покрывало.

После они лежали рядом и разговаривали — до захода солнца и потом еще почти всю длинную ночь. Том говорил обо всем, что сделал и что видел. Он рассказывал об охоте, описывал необычную землю, леса и далекие голубые горы, удивительных животных и птиц, которых они обнаружили.

— Земля такая огромная, бесконечная, прекрасная и дикая, — говорил он, прижимая к себе Сару.

— Возьмешь меня с собой в следующий раз? — спросила она, ревнуя к этой земле и стремясь разделить с ним все ее чудеса. Она почему-то никогда не сомневалась в том, что следующий раз будет обязательно. Она видела, что Том влюбился в эту землю не меньше, чем в нее. И поняла, что отныне они оба часть этой земли.

— Да, — сказал он. — В следующий раз ты будешь со мной и сама все увидишь.

* * *

Им столько нужно было рассказать друг другу, столько обсудить, что одной ночи не хватило. В последующие недели праздности, пока люди отдыхали и восстанавливали силы после охоты, Том и Сара ежедневно много часов проводили наедине. Он читал ей выдержки из судового журнала, который вел во время экспедиции, чтобы не упустить подробности, и когда закончил, они обсудили записи и будущее.

— Нам повезло, что мы нашли реку Лунга, точнее, повезло, что Фунди нам ее показал, — сказал Том Саре. — Должно быть, давнишние португальские исследователи не заметили ее, арабы тоже. Фунди говорит, торговые дороги рабов гораздо севернее.

Он печально улыбнулся.

— Если Фунди говорит «далеко», можно положить не меньше ста миль. Повезет, так ни арабы из Омана, ни Компания никогда нас здесь не найдут. Форт Провидения — прекрасная отправная точка для освоения местности. На стада слонов здесь никогда не охотились, и если Аболи и Фунди сумеют договориться с местными племенами, мы начнем с ними торговать и все достанется нам.

— Но где ты будешь продавать слоновую кость? — спросила Сара. — Не на Занзибаре или в другом арабском порту и не в тех местах, где у Компании есть фактории. Брат Гай не отвяжется от тебя, если узнает, где ты. А в Англию мы вернуться не можем. — Она старалась, чтобы ее слова не звучали печально, и торопливо продолжила: — Где мы сможем продать нашу добычу и купить все необходимое: порох, пули, лекарства, муку, свечи и масло, тросы, паруса и смолу?

— Такое место есть неподалеку на побережье, — заверил Том. — Как только начнется сезон дождей, Большая Влага, мы уплывем отсюда и отправимся на мыс Доброй Надежды. Голландцы там с удовольствием купят у нас всю слоновую кость и с еще большей готовностью продадут нам все, за что мы заплатим. И что лучше всего, они даже медного гульдена или куска тухлого сыра не дадут за ордер на мой арест, выданный лордом-канцлером Англии.

В те недели, пока ожидали возвращения Аболи, жителям крепости было чем заняться.

Всю слоновую кость нужно было очистить, взвесить и переложить сухой травой, чтобы предотвратить повреждения во время плавания.

Потом нужно было вытащить маленькую «Ласточку» на берег у форта и очистить ее днище от водорослей и ракушек. Червей, забравшихся в доски, выжигали расплавленной смолой. Как только корабль снова был на плаву, его корпус перекрасили, заштопали все прорехи в парусах и внесли некоторые изменения в оснастку, чтобы нельзя было узнать корабль, отплывший из Англии. Морское суеверие считает плохой приметой менять имя корабля, но тут уж ничего нельзя было поделать. Старое название соскребли с транца и написали новое.

Когда корабль снова спустили на воду, Сара разбила о его борт бутылку бренди из корабельных запасов.

— Нарекаю этот корабль новым именем «Кентавр», — сказала она. — Да благословит Бог его и всех, кто будет плавать на нем.

Затем слоновую кость перенесли на борт «Кентавра» и старательно уложили в трюм. Наполнили бочки свежей водой и приготовились к плаванию по морю.

Теперь каждый день ближе к вечеру на северном горизонте собирались тучи, постепенно затягивая небо. Закатное солнце окрашивало их в пурпурный и алый цвета, в брюхе туч сверкали молнии и гремел гром, предвещая наступление сезона дождей.

Серыми завесами пронесся над холмами первый дождь. Три дня и три ночи в небе гремел гром, и воздух был заполнен водой, как будто люди оказались под мощным водопадом. Потом грозовые тучи разошлись, и в это недолгое затишье на вздутых дождем водах Лунги показалась дюжина длинных долбленых челнов. В переднем стоял Аболи, высокий, с лицом, иссеченным шрамами.

Том закричал от радости и побежал на берег, чтобы встретить Аболи на суше.

В последнем челне сидел Фунди, но все остальные гребцы были незнакомыми.

В каждой лодке лежали слоновьи бивни, не такие крупные, как добыла экспедиция Тома, но тем не менее ценные.

Гребцы были из племени лози, родственники Фунди. Несмотря на его заверения, все они с ужасом поглядывали на белых людей из Форта Провидения, боясь, что попадут в рабство, что их скуют цепями и уведут, как уже случалось со многими в племени. Эти люди исчезали, и больше о них никто ничего не слышал.

Почти все гребцы — старики, седые и согбенные, или подростки, еще не прошедшие посвящение. На берегу они жались друг к другу, и заверения Тома на языке лози их нисколько не успокаивали.

— Они пришли к нам только потому, что так приказал Бонгола, их вождь, — объяснил Аболи. — Когда он увидел принесенные нами товары, его алчность победила страх перед рабовладельцами. Но все же он не захотел сам участвовать в торговле, а послал самых ничтожных из племени.

Слоновую кость перенесли из лодки на берег, взвесили и стали обсуждать с Фунди справедливую цену за нее.

— Я не хочу подорвать торговлю, заплатив слишком много, — объяснил Том Саре, — но обманывать и закончить торговлю еще до того, как она началась, тоже не хочу.

В конце концов в лодку погрузили мешки с венецианскими бусами, тюки тканей, корзины ручных зеркал и головок топоров, а также мотки медной проволоки. Гребцы отправились домой. Маленькая флотилия двинулась вверх по течению; туземцы были так благодарны за то, что им сохранили жизнь, что гребли с дьявольской силой и в песнях благодарили предков и племенных богов за свое спасение; с этими песнями они и исчезли за поворотом.

— Они вернутся в следующий сезон, — предсказал Аболи. — Об этом позаботится Бонгола.

Фунди и три самых смелых его соплеменника согласились остаться в Форте Провидения на время Большой Влаги и защищать дома и огороды от непогоды и диких животных. Все остальные перенесли новый груз на борт и сами переселились на «Кентавр». Как только закончился очередной ливень, они прошли по разбухшей реке, и муссон погнал маленький «Кентавр» на юг по Индийскому океану.

— Курс мимо Мадагаскара на юго-юго-восток, к Доброй Надежде. Пожалуйста, отметьте на доске, мистер Тайлер, — приказал Том.

— Есть юго-юго-восток, капитан.

— Так держать, мистер Тайлер, — сказал Том, взял Сару за руку и провел на нос. Они стояли рядом и смотрели, как летучие рыбы поднимаются из воды Мозамбикского пролива и летят в серебряных брызгах, словно кто-то бросил в голубую воду только что отчеканенные монеты.

— Если я найду на Доброй Надежде священника, ты выйдешь за меня, Сара Битти? — спросил Том.

— Конечно, Томас Кортни. — Она засмеялась и плотнее прижалась к нему. — Конечно выйду.

Солнечным утром маленький «Кентавр» встал на якорь в Столовом заливе, где юго-восточный ветер срывал с волн шапки белой пены. Сошли на берег под знаменитой горой, чья плоская вершина всегда накрыта скатертью — неуходящим белым облаком.

С последнего их посещения мыса Доброй Надежды поселок заметно вырос. Меры Голландской Ост-Индской компании против продажи земли иноземцам или поселения их на территории поселка были такими же строгими, как и меры Компании английской. Однако Том вскоре понял, что если передать в руки нужному чиновнику несколько золотых гульденов, эти законы легко обойти.

После необходимых расходов бюргеры оказали им очень теплый и доброжелательный прием, тем более что «Кентавр» был тяжело нагружен и голландские купцы чуяли прибыль.

На Кейпе они собирались пробыть до окончания сезона дождей на Берегу Лихорадок. На «Кентавре» было тесно, постоянная качка корабля неприятна, и поэтому Том нашел для них с Сарой жилище в маленьком пансионе у огородов Компании. Пансионом управляла отпущенная на свободу малайская женщина, которая оказалась замечательной поварихой и хозяйкой.

В первую неделю Том навестил всех купцов, чьи склады выстроились вдоль берега залива, и обрадовался, обнаружив очень большой спрос на слоновую кость. Он заключил несколько выгодных сделок, продавая свой груз. Экипажу раздали первую с отплытия из Англии плату и долю прибыли. В следующие несколько месяцев большинство все спустили в пивных и борделях, но Нед Тайлер и доктор Рейнольдс на свои деньги купили небольшие земельные участки в долине Константиниа за горой.

Том и Аболи потратили почти всю свою долю на покупку необходимых припасов для следующего сезона в Форте Провидения и товаров на продажу, нашедшихся на складах колонии.

Том выдал Саре из приза пятьдесят фунтов, которые она использовала для покупки себе приданого. В него вошли небольшой клавесин и детская колыбель на деревянных полозьях, которую Сара украсила венками и хором херувимов.

Весь экипаж присутствовал на службе в маленькой церкви в огородах, где обвенчались Том и Сара. После церемонии новобрачных на руках отнесли в их дом, всю дорогу пели и усыпали их путь лепестками роз.

В одной из береговых таверн Аболи отыскал голландца по имени Андриес ван Хотен: тот приехал из Амстердама искать золото для Голландской Ост-Индской компании.

— Я прочесал горы вплоть до Стелленбоша, — рассказал Хотен Аболи после того, как третья кружка эля без усилий проскользнула в его желудок, и его кадык запрыгал вверх и вниз на красном сморщенном горле. — В этой проклятой дьяволом колонии нет золота, но я чувствую его запах на севере. — Он принюхался. — Если бы только найти корабль, который отвезет меня выше по побережью. — И он с надеждой посмотрел на Аболи. — Но у меня в кошельке нет ни гульдена, чтобы заплатить за провоз.

Аболи привел его к Тому, и каждый вечер в течение недели они рядились. В конце концов Том согласился закупить все оборудование, необходимое Ван Хотену, и взять голландца с собой в Форт Провидения, когда они туда отплывут.

Приятные дни на Доброй Надежде пролетели быстро, и вскоре экипаж начал погрузку, с особенным вниманием отнесясь к Сариным клавесину и колыбели. Когда время года снова изменилось и с дубов на улицах поселка облетела листва, «Кентавр» поднял якорь и отплыл на север, обогнул мыс Кейп и снова вошел в Мозамбикский пролив.

Очутившись в русле Лунги и поднимаясь вверх по течению, они увидели отметки воды высоко на берегах и обломки, свисающие с ветвей деревьев: все это говорило о том, каким сильным был паводок во время Большой Влаги. А когда добрались до холмов, покрывавший их лес зеленел новыми побегами.

Верный своему слову Фунди встретил их на причале под Фортом Провидения и гордо показал Тому, как хорошо он обо всем заботился в их отсутствие. Все принялись перекрывать прохудившиеся крыши и укреплять слабые места в ограде. Сара водворила свой новый клавесин в гостиной и каждый вечер после ужина пела и играла для Тома.

Разукрашенную колыбель она поставила возле их кровати в спальне. В первый вечер, садясь на кровать и снимая штаны, Том посмотрел на нее.

— Я усматриваю в этом вызов, миссис Кортни, — сказал он. — Давай посмотрим, сумеем ли мы ее заполнить.

Времени на это у них было немного, потому что несколько недель спустя Том готов был вести первую охотничью экспедицию.

Ван Хотен сидел в передней лодке на деревянном ящике с химикалиями и держал под рукой лотки для промывания породы. Он разведывал все гравийные отмели и песчаные берега, мимо которых они проплывали. Когда охотники высаживались на берег и уходили на поиски слонов, Ван Хотен не присоединялся к ним, но с двумя помощниками-лози осматривал холмы и ручьи — нет ли следов драгоценного металла.

Охота шла удачно. За месяц шлюпки заполнились бивнями, и пришлось возвращаться в Форт Провидения.

Во второй экспедиции Тома сопровождала Сара; она прихватила с собой краски, купленные на Доброй Надежде, и заполняла страницы альбомов зарисовками увиденного.

Они прошли вверх по реке дальше, чем в первый раз, и наконец достигли земли лози. В первой деревне все население сбежало в лес, и потребовалось несколько дней, чтобы туземцы начали робко показываться из-за деревьев. После того как Фунди и Аболи победили их первоначальный страх и подозрительность, с племенем установились дружественные отношения.

Моряки увидели, что лози в большинстве своем приятные и веселые люди. Несмотря на маленький рост, у них были прекрасные складные фигуры. Некоторые женщины были попросту очень красивы, с изящными нилотическими чертами лица. Ходили они с обнаженной грудью, и осанка у них была грациозная и гордая.

Аболи долго и серьезно разговаривал со старейшинами деревни и в итоге за несколько мотков медной проволоки и небольшой мешочек стеклянных бус купил себе двух жен, самых красивых и пышных девственниц. Девушек звали Фалло и Зете. Трудно было сказать, кто больше доволен этой сделкой — жених или маленькие невесты. Они гордо ходили в украшениях, подаренных Аболи, и смотрели на мужа с благоговением и почтительностью.

Доктор Рейнольдс с помощью Сары успешно лечил больных лози, и это окончательно упрочило добрые отношения с племенем. Когда экспедиция отправилась выше по реке, к главному загону для скота, барабаны разнесли весть о ее прибытии. Верховный вождь лози Бонгола вышел на пристань встречать ее и провел моряков в две новые хижины, построенные специально для них.

Деревня Бонголы состояла из нескольких сот хижин, расположенных вдоль реки и на склонах холмов и окруженных деревьями манго, бананами и посадками маниоки.

В бревенчатом загоне племя держало коров и коз: там они были надежно защищены от ночных набегов леопардов и гиен.

К тому времени Том и Аболи свободно говорили на языке лози и каждый день своего пребывания подолгу беседовали с Бонголой. Бонгола был необычайно словоохотлив и рассказывал Тому историю племени.

Когда-то лози владели богатыми землями на берегах большого пресного озера на севере, но потом на них, как гепарды на газелей равнин, напали работорговцы.

Уцелевшие бежали на юг и уже почти два десятилетия избегали нападений. Но они жили в ежедневном страхе перед работорговцами; они знали, что на просторах материка колонны невольников постепенно появляются все дальше от моря.

— Мы знаем, что когда-нибудь нам снова придется бежать, — говорил Бонгола Тому. — Поэтому мы так встревожились, когда впервые узнали о вашем появлении.

Том вспомнил рассказы Аболи о том, как его в детстве угнали в рабство. Вспоминал он и несчастных, которых видел на рынках Занзибара, — вспоминал с глубочайшим отвращением к той торговле и злостью из-за своей неспособности помочь тем людям.

Сейчас у Бонголы торговля шла удачно, и он вынес из своей сокровищницы на продажу много отличных бивней. Потом вернулся из очередного похода Ван Хотен и гордо показал Тому пять игл дикобраза, заткнутых с одного конца. Он вынул одну пробку и высыпал содержимое иглы на чашку своих весов. Том смотрел на горстку металлических песчинок и кусочков, желто блестевших на солнце.

— Золотой песок? — спросил он. — Я слышал рассказы о пирите. Вы уверены, что это настоящее золото?

Ван Хотена оскорбило такое сомнение в его профессионализме, и он показал, как проверить песок с помощью химикалий из его ящика.

— Кислота разъест простые металлы, но не подействует на благородные, — объяснил он. Кислота кипела и шипела, когда Ван Хотен опускал в нее частички, но когда их достали, металл оставался ярким и неповрежденным.

Он отвел Тома туда, где намыл золотой песок, и показал на цепочку отмелей и гравийных откосов вдоль ручья, петляющего по долине.

По просьбе Тома Бонгола прислал пятьдесят женщин из племени: по традиции мужчины не могли заниматься такой работой, как рытье ям в русле ручья.

Каждой женщине Ван Хотен дал лоток и показал, как им пользоваться: набирать воду с песком и вертеть, постепенно выпуская осадок через край, пока на дне не останется только блестящий «хвост». Женщины быстро овладели этим мастерством, а Том пообещал за каждую иглу дикобраза, полную благородного песка, меру бус.

Аллювиальное золотое поле, открытое Ван Хотеном, оказалось столь богатым, что одна женщина за день работы заполняла иглу, и промывка золота стала главным занятием племени. Но когда кое-кто из мужчин пожелал присоединиться к такой выгодной работе, женщины с негодованием прогнали их.

Приближался сезон дождей, и пора было снова отправляться вниз по реке.

Шлюпки низко сидели в воде под тяжестью слоновой кости, а у Тома в корабельном несгораемом ящике было заперто почти сто унций золотого песка.

Когда Аболи сказал Фалло и Зете, что оставляет их у родичей до своего возвращения в следующем сезоне, они разразились воплями отчаяния и ручьями лили слезы.

Сара ругала Аболи за такое обращение.

— Почему ты так жесток, Аболи? Ты заставил их полюбить тебя, а теперь разбиваешь их маленькие сердца.

— По пути к мысу Доброй Надежды они умрут от ужаса и морской болезни, а даже если выживут, каждый день будут тосковать по своим матерям. И сделают мою жизнь такой же несчастной. Нет, пусть остаются здесь и ждут меня, как пристало хорошим женам.

Горе двух девушек волшебным образом развеяли прощальные подарки: бусы, ткани и ручные зеркальца, которыми оделил их Аболи. Эти подарки делали их самыми богатыми женщинами в деревне. Обе улыбались, махая вслед высокой фигуре за рулем первой шлюпки.

Когда в начале следующего сухого сезона они вернулись в землю лози, Фалло и Зете были на сносях — их гладкие черные животы выпирали из набедренных повязок, а груди стали похожими на спелые дыни. Они родили с разницей в несколько дней.

Сара служила повитухой и приняла двух здоровых мальчиков.

— Клянусь Богом! — воскликнул Том, разглядывая младенцев. — Никакого сомнения, что они твои, Аболи. Беднягам не хватает только татуировки, чтобы быть такими же уродливыми, как их отец.

Аболи совершенно переменился. Его отчужденное достоинство и величественная королевская осанка исчезали, когда он держал на коленях слюнявых сыновей. Татуированное лицо, внушавшее ужас тысячам врагов, стало довольным и почти красивым.

— Этого зовут Зама, — сказал он Тому и Саре, — потому что он будет великим воином. А этого Тула, потому что он будет поэтом и мудрецом.

Этой ночью, в темноте их хижины, Сара прижалась щекой к Тому и прошептала ему на ухо:

— Я тоже хочу сына. Пожалуйста, Том. Пожалуйста, мой дорогой, подари мне сына, чтобы я могла обнимать его и любить.

— Я постараюсь, — пообещал он. — Постараюсь от души.

Но годы шли — в Форте Провидения ли, в экспедициях в землях лози, на мысе ли Доброй Надежды, — а Сара оставалась крепкой, высокой, с плоским животом; чрево ее не росло, грудь не набухала.

Зама и Тула быстро росли и превратились в крепких мальчишек; они пошли в отца и были высокими для своих лет, гораздо выше других мальчиков деревни, их ровесников. Они проводили дни в лесу или на травянистых равнинах, где пасли скот племени, учились пользоваться луком и копьем, узнавали повадки диких зверей леса. По вечерам они сидели у костра у ног Аболи и, широко раскрыв глаза, слушали рассказы о море, о битвах и приключениях в далеких местах.

— Возьми нас с собой, отец, — упрашивал Зама.

Как и предсказывал Аболи, он был выше и крупнее брата.

— Пожалуйста, достопочтенный отец, — подхватывал Тула. — Возьми нас с собой и покажи эти чудеса.

— Вы должны оставаться с матерями и выполнять свои обязанности, пока не будете обрезаны и не пройдете посвящение в мужчин, — говорил Аболи. — Тогда хозяин Клиб и я возьмем вас с собой в мир за пределами земли лози.

Охота на слонов в земле лози приносила изобильные плоды, Ван Хотен открыл еще одно аллювиальное золотое поле в трех днях пути к северу от первого, и в Форт Провидения непрерывным потоком шел золотой песок. Племя и Том процветали, и каждый год в сезон больших дождей «Кентавр» с полным трюмом отправлялся на юг к Кейпу.

У слывшего надежным амстердамского банка было отделение на Хееренграхт над самой бухтой. У Тома на счете в этом банке лежало уже две тысячи фунтов, и после нового сезона эта сумма удвоится. Наконец он разбогател.

Но ему пришлось испытать и горькое разочарование. Когда настало время возвращаться на север, Нед Тайлер заявил, что слишком стар для плавания. Его волосы поредели и стали белыми, как только что собранный хлопок, спина согнулась, а некогда ясные глаза помутнели и покраснели.

— Оставь меня на моей земле в долине Константиниа, — попросил он. — Буду выращивать цыплят и овощи.

— Я останусь с Недом, — решил доктор Рейнольдс. — С меня хватит приключений.

И только внимательно посмотрев на красное, обрюзгшее лицо врача, Том понял, как тот постарел. Не меньше Неда.

— Довольно мне перевязывать и штопать твоих головорезов. Хочу посадить несколько виноградных лоз и, может, успеть до смерти сделать доброе вино.

— Но кто будет о нас заботиться? — возразил Том. — Вы не можете бросить нас умирать от малярии в дикой глуши.

— У тебя есть отличный врач, — ответил старый доктор. — Я научил миссис Сару всему, что знаю сам о сломанных ногах и о приготовлении лекарств. Отдаю вас в ее умелые руки, и, верьте или не верьте, с нею вам будет лучше. Бог свидетель, она красивей меня, и у нее доброе сердце.

Уил Уилсон занял место первого помощника на «Кентавре», и, когда в начале следующего охотничьего сезона они входили в устье Лунги, был у руля.

Все на борту были захвачены этим ежегодным возвращением в Форт Провидения. Всем хотелось увидеть, как Фунди сохранил поселок в сезон дождей, узнать, что на холмах в земле лози слоны по-прежнему многочисленны и сколько золота накопили женщины за время их отсутствия.

Аболи безуспешно пытался скрыть стремление поскорее увидеться с женами и детьми — к этому времени его потомство увеличилось: появились еще два маленьких сына и две дочери.

Как всегда, на причале ниже поселка их встретил Фунди и приветствовал сошедших на берег Тома и Сару. В форте все в порядке, ущерб от дождей незначительный.

Сара распаковала клавесин, взяла аккорд и улыбнулась: инструмент не фальшивил. И она принялась исполнять «Испанок».

Аболи потребовал от Фунди новостей о своей семье, но их не было: дожди в этом году шли очень сильные и сделали плавание по реке невозможным. Из деревни Бонголы в форт не пришла ни одна лодка. Аболи не находил себе места от беспокойства в течение всей разгрузки «Кентавра», починки форта и подготовки к экспедиции вверх по реке в землю лози. Когда все были готовы покинуть Форт Провидения, он стоял у руля первой шлюпки.

Впервые они заподозрили что-то неладное, побывав в деревнях на окраине земли лози. Все деревни были пусты.

Обыскав все пространство вокруг хижин, они не нашли ни души и никаких указаний на то, что произошло с жителями.

Опасаясь того, что увидят дальше, они направились к деревне Бонголы так быстро, как могли грести, перетаскивали шлюпки через отмели и не останавливались, пока свет позволял видеть берега и огибать камни в русле.

К деревне подошли утром. Зловещая тишина нависла над холмами, барабаны и рога молчали, никто не приветствовал гостей. Они сразу увидели, что огороды за деревней заросли сорняками. Потом миновали первую хижину. Тростниковая крыша сгорела, стены стояли голые, всю обмазку из глины вымыли дожди.

В шлюпках царило молчание, но лицо Аболи, который вкладывал в гребки длинным веслом всю силу, превратилось в маску отчаяния. Моряки смотрели на развалины деревни, на сгоревшие хижины, заброшенные огороды и пустые загоны для скота. На ветках деревьев сидели рядами стервятники — мрачные, нахохленные, с кривыми клювами. В воздухе стоял густой сладковатый запах смерти и тлена.

На причале лежал единственный челн, но его дно было пробито. Стойки, на которых рыбаки развешивали рыбу, упали, сети лежали неаккуратными грудами. Аболи выпрыгнул из лодки, еще когда вода доходила ему до пояса, добрался до берега и бегом бросился по заросшей тропе к хижинам Фалло и Зете.

Том пошел за ним, но не старался его догнать, пока не добрался до небольшого скопления хижин, окруженных изгородью из колючих веток.

Аболи стоял в открытых воротах, глядя на сожженные дома своих жен и детей.

Том остановился рядом с ним. Оба молчали. Затем Аболи прошел вперед и наклонился. Из мягкого серого пепла он поднял маленький человеческий череп и взял в обе руки, как священную чашу. Череп был разбит тяжелым ударом. Аболи смотрел в пустые глазницы, и слезы текли по его лицу в шрамах.

Но когда он посмотрел на Тома, голос его звучал ровно:

— Работорговцы всегда убивают маленьких детей, потому что они слишком слабы и не переживут путь к побережью. Они только обременяют матерей, которым приходится их нести.

И он коснулся глубокого пролома в своде черепа.

— Видишь: они держали мою дочь за ноги и ударили ее головой о косяк. Это была моя прекрасная девочка Касса, — сказал он, поднес череп к губам и поцеловал.

Том не мог смотреть на его горе. Он отвел взгляд и увидел, что кто-то арабской вязью углем написал на стене сгоревшей хижины «Аллах велик. Нет бога, кроме Аллаха».

Стало ясно, кто повинен в этой жестокости. Том смотрел на надпись, стараясь взять себя в руки. Но когда наконец заговорил, в его голосе звучал ужас:

— Когда это случилось? — спросил он.

— С месяц назад, — ответил Аболи. — Может, чуть раньше.

— Колонна рабов движется медленно? — спросил Том. — Ведь они идут в цепях с женщинами и детьми.

— Да, — согласился Аболи. — Идут медленно, а до берега далеко.

— Мы сумеем их догнать, — голос Тома прозвучал сильнее и увереннее, — если выступим немедленно и пойдем быстро.

— Да, — сказал Аболи, — мы их догоним. Но сначала я должен похоронить своих мертвых. Готовься к походу, Клиб, а я буду готов сразу после полудня.

Среди развалин и сорняков Аболи отыскал еще два крошечных скелета. Кости были разбросаны и изгрызены пожирателями падали, но он опознал детей по браслетам из бус, которые сам им дал; браслеты валялись среди костей. Это были два его младших сына, еще не достигшие двух лет. Аболи собрал их останки и сложил в кожаный мешок.

В полу хижины, где были зачаты эти дети, он выкопал могилу и похоронил их вместе. Потом вскрыл себе жилу, окропил могилу кровью и помолился предкам, чтобы те ласково встретили души его детей.

Когда он спустился на берег, где ждал Том, приготовления к выступлению были почти закончены. За многие годы участия в экспедициях и охоте на слонов каждый усвоил свои обязанности. Всего в поход отправлялись три группы по пять человек в каждой.

Командовали ими Том, Уил Уилсон и Люк Джервис. Три моряка оставались караулить шлюпки.

Каждый участник похода нес свое оружие, порох, пули, бутылку с водой и одеяло, а также запас продуктов на неделю. Всего набиралось шестьдесят фунтов, а когда еда и вода кончатся, моряки перейдут на то, что предоставляет природа.

— Ты должна остаться у шлюпок, — сказал Том Саре, доставая вороненую шпагу из ткани, в которой держал ее. Он не брал с собой на охоту на слонов длинный клинок: шпага мешала при ходьбе. Но сейчас она ему понадобится.

— Будет опасно, нас ждут схватки, — объяснил он, надевая перевязь.

— Потому я и должна пойти с вами. Иначе кто позаботится о раненых? Я не могу остаться, — ответила Сара, и он увидел решимость на ее лице и холодный блеск глаз. Она уже собрала лекарскую сумку и взяла одеяло. Из долгого опыта Том знал, что спорить с ней бесполезно.

Он сдался.

— Не отходи от меня. Если встретим опасность, делай, что я скажу, женщина, и хоть на это время перестань перечить.

Под предводительством Аболи и Фунди они гуськом прошли через разрушенную деревню. Вдоль тропы лежало множество скелетов: останки стариков, старух и маленьких детей, которых работорговцы сочли слишком слабыми, чтобы вести к побережью. Миновав эту картину смерти и опустошения, все почувствовали облегчение и двинулись по следу, оставленному колонной пленных лози, которых гнали по холмам на север.

Аболи и Фунди шли изнуряюще быстрым шагом. Фунди нес на одном плече большой слоновий лук, на другом — колчан со стрелами. В этой бойне он тоже потерял семью.

По расчетам Тома, в первый день они покрыли десять миль, и он приказал остановиться, только когда безлунной ночью стало так темно, что не видна была земля под ногами. Спал Том тревожно, рядом под одеялом лежала Сара. Вскоре после полуночи он вскочил, услышав зловещий крик с вершины холма над ними. Голос был человеческий, кричали на языке лози.

— Кто вы такие?

— Я Клиб, ваш друг, — крикнул в ответ Том.

— Я Аболи, муж Фалло и Зете.

Аболи подбросил дров в костер. Огонь загорелся ярче.

— Я Фунди, охотник на слонов. Спускайтесь к нам, люди лози.

Среди деревьев возникли неслышные тени и воплотились в человеческие фигуры. После набега уцелело меньше ста человек, среди них много женщин, но и свыше пятидесяти воинов, вооруженных метательными копьями и тяжелыми слоновьими луками с отравленными стрелами.

Они сели у костра, и старейшины по очереди описали нападение, заставшее деревню врасплох, убийства и угон в рабство.

— Кое-кто из нас смог убежать в лес, другие в это время охотились или собирали дикий мед, поэтому мы уцелели, — объяснили они.

— Что с моей семьей? — спросил Аболи.

— Они забрали Фалло и Зете и твоих сыновей Заму и Тулу, — ответили ему. — Мы видели их в цепях, когда издалека подсматривали за караваном работорговцев.

Сидели до утра, перечисляя погибших и тех, кого увели в рабство.

На рассвете, когда пришла пора идти дальше, Том приказал старикам и женщинам вернуться в разрушенную деревню, похоронить мертвых и засадить огороды, иначе за бойней последует голод.

— Там остались мои люди. Они будут охотиться и снабжать вас дичью, пока не созреет урожай.

Лози послушно ушли, а Том собрал оставшихся воинов. Большинство их он знал по имени, со многими охотился.

— Мы идем за караваном, чтобы освободить тех, кого захватили, — сказал Том. — Пойдете с нами?

— Мы хотели пойти за ними, но у арабов есть огненные палки, и мы боялись, — ответили воины. — Однако у вас тоже есть эти ужасные огненные палки, поэтому мы пойдем с вами.

Фунди отобрал среди воинов самых смелых и искусных охотников и послал вперед на разведку — на поиски засады или западни, которую могли приготовить работорговцы. Когда выступили, остальных лози Том держал при себе. По хорошо видному следу они двинулись на север.

Весь первый день шли быстрым шагом, пока не стемнело, и, хотя след был слишком старым, чтобы даже Аболи и Фунди могли читать его, они знали, что за этот день преодолели такое же расстояние, какое длинные цепи скованных рабов — за шесть дней.

На следующий день, едва рассвело, они уже снова были в пути и к полудню нашли останки первых погибших рабов.

Рядом с тропой лежало несколько сырых костей и обрывки окровавленной набедренной повязки: арабы сняли с мертвых цепи, а стервятники пожрали остальное.

— Это были слабые, — сказал Фунди. — Они умерли от усталости и горя. Мы найдем еще много таких, прежде чем догоним караван.

С каждым днем похода след становился все отчетливее и понятнее. Дорогу обозначали места привалов, где караван проводил ночь, и останки тех, кто не вынес тягот пути.

Через десять дней они вышли к слиянию двух дорог, где колонна рабов из земли лози встретилась с другой, более многочисленной, шедшей из страны великих пресных озер на западе.

Фунди и Аболи осмотрели покинутый лагерь, где два каравана провели первую ночь после встречи.

— В колонне свыше двух тысяч рабов. Я пересчитал места, где они спали.

Аболи показал Тому, где ночью рабы примяли траву.

— Большинство несли тяжелый груз — припасы, зерно и сушеную дичину.

— Откуда ты знаешь? — спросил Том.

— Глубокие отпечатки пяток в пыли говорят, что они тяжело нагружены. Потом они бросили несколько пустых корзин из-под пищи, в них осталось немного зерен и кусочков мяса, — объяснил Аболи. — Но арабы заставляли их нести и тяжелые слоновьи бивни.

— Слоновая кость? — заинтересовался Том. — Но где они ее взяли?

— Арабы разграбили деревни, в которых захватывали рабов, к тому же они сами охотники, как и ты.

К обсуждению присоединился Фунди.

— Откуда ты знаешь, что у них была слоновая кость?

Аболи отвел его на другой край лагеря и показал следы на земле.

— Здесь складывали на ночь бивни.

Даже Том мог бы объяснить длинные, изогнутые следы на земле.

— В караване примерно сто шестьдесят арабских стражников и купцов.

Аболи провел их к изгороди из колючего кустарника, за которой ночевали стражники, и показал на охапку срезанной травы.

— По одной на каждого. К тому же я сосчитал следы.

— Разве ты можешь различить следы араба и раба? — спросил Том.

— Арабы ходят в сандалиях. Многие ведут на поводке больших собак, вот тут видны отпечатки их лап. Собак они используют, чтобы пугать рабов и ловить сбежавших.

— Мы потратили здесь почти час, — прервал обсуждение Том. — Теперь мы знаем, сколько врагов. Идем за ними.

* * *

Огромное скопление тяжело нагруженных мужчин и женщин двигалось все медленнее, и гораздо меньшая группа преследователей, закаленных годами охоты на слонов, быстро нагоняла его.

В середине семнадцатого утра после выхода из деревни Бонголы два разведчика подбежали к голове колонны преследователей. Там рядом с Томом не отставая шла длинноногая Сара.

— Мы видели впереди дым их костров, — крикнули разведчики, еще не добежав до головы колонны.

— Останься с Люком и Уилом, — сказал Том Саре и подозвал Аболи. Они пошли вперед привычным скорым шагом, как если бы начиналась решающая часть охоты на стадо слонов. Разведчики-лози привели их на вершину небольшого гранитного холма, откуда открывался хороший обзор на многие мили вперед.

В нескольких милях впереди к безоблачному небу поднимался дым сотен лагерных костров.

— Мы их догнали! — воскликнул Том и первый, все тем же быстрым шагом, начал спускаться с холма.

Через час они достигли покинутого лагеря, где еще дымились костры. В гущу деревьев уходила широкая тропа, утоптанная тысячами босых ног, и они побежали по ней.

И невольно остановились, услышав далекий звук: тысячи голосов пели печальную погребальную песню. В полуденный зной песня звучала негромко, но была потрясающе прекрасна. Рабы оплакивали потерянную родину, свой дом и любимых, которых больше никогда не увидят.

Том осмотрел местность впереди.

— Обойдем их справа, — показал он. — Надо опередить колонну и понаблюдать, как она пройдет мимо нас; тогда мы будем знать их точное число и строй, которым они движутся.

Они вышли на опушку леса. Перед ними до самого горизонта простиралась открытая равнина, светло-зеленая трава блестела от миража солнца.

Одиночными островами в этом море травы виднелись небольшие рощи, тут и там росли древовидные акации с плоскими кронами. По всей равнине паслись стада зебр, газелей и других травоядных.

Жирафы вытягивали длинные шеи, срывая листья с верхушек акаций; кое-где стояли носороги — массивные, темные на фоне светлой травы, самки с детенышами.

В двух-трех милях левее облако пыли обозначало караван рабов, и Том с Аболи быстро договорились о следующем шаге. Прямо на пути далекой колонны стоял конический гранитный холм. Его вершина представляла собой идеальный наблюдательный пункт, но медлить было нельзя. Разведчиков-лози они оставили под деревьями, а сами побежали по равнине.

Силы почти оставили их, когда они добежали до подножия холма по другую сторону от приближающегося каравана и бросились на землю, тяжело отдуваясь. Как только смогли сесть, сделали несколько глотков воды. Потом встали и поднялись на холм.

На самой вершине они снова легли и осторожно выглянули за край. Начало каравана рабов находилось на равнине в миле от них и колонна должна была пройти непосредственно под холмом.

Тысячи маленьких фигур вытянулись в линию, уходящую к дальнему лесу почти на три мили. Все было точно, как представлял себе Том по словам Аболи. В голове колонны ехал на арабском жеребце внушительный всадник в длинном зеленом одеянии, его голова и лицо были закрыты тканью того же цвета. Незакрытыми оставались только глаза. Рядом с его лошадью бежали две совершенно обнаженные рабыни. Они держали над головой всадника зонт от солнца.

Остальные арабы двигались с боков от колонны.

Том насчитал в подзорную трубу сто пятьдесят четыре человека. Сто тридцать шесть — пешие солдаты, остальные верхом. Всадники ездили вдоль колонны туда и обратно, подгоняя.

Рабов было слишком много, чтобы точно их сосчитать, но Том решил, что первоначальная оценка Аболи — две тысячи — близка к истине.

Большинство — и мужчины, и женщины — нагишом. На некоторых рваные набедренные повязки. И все скованы цепями.

Дети связаны по пять-шесть, и на шею им накинуты веревки из коры или невыделанной кожи. На них работорговцы не тратили цепей.

Головы и тела всех рабов покрыты слоем серой пыли с проделанными потом бороздками, что придавало людям неестественный вид.

Все что-нибудь несли, даже у детей на головах возвышались бутылки из тыквы или корзины с едой. Женщины несли подстилки, чтобы спать, и имущество хозяев или мехи с водой и корзины.

Мужчины тащили слоновьи бивни. В подзорную трубу Том видел сотни бивней. Некоторые такие большие, что их несли четыре человека.

Колонна подползала к холму, на котором они лежали, все ближе и ближе и теперь можно было разглядеть подробности и расслышать траурное пение. Одна из женщин в голове колонны выронила корзину и упала на землю, потянув за собой еще трех, с которыми была скована. Окружающие пытались поднять ее, но она была слишком слаба, чтобы держаться на ногах.

Суматоха привлекла внимание хозяев, подбежали четверо стражников. Они собрались вокруг упавшей, и Том услышал их сердитые крики: ее заставляли встать. Потом один из них взялся за хлыст. Стегнул по ногам и, когда это не возымело действия, стал бить по спине и ягодицам. Удары хлыста по голой коже отчетливо разносились в нагретом воздухе.

Наконец стражники смирились с потерей очередной единицы ценного товара. Один наклонился и снял с девушки кандалы, потом схватил ее за ноги и стащил с тропы. Его товарищи погнали колонну дальше, бросив пыльное обнаженное тело девушки у обочины.

Теперь колонна проходила так близко к холму, что можно было невооруженным глазом разглядеть лица. Неожиданно Аболи напрягся и схватил Тома за руку. Он показал в центр ряда, и Тому потребовалось лишь несколько мгновений, чтобы понять, почему Аболи так разволновался. Здесь шли дети, мальчики и девочки, связанные длинной веревкой, обернутой у них вокруг пояса.

Каждый ребенок нес на голове тюк или корзину, их размер и вес соответствовали возрасту и силе носильщика. Впереди шел самый высокий мальчик. Он шел гордо, пружинистой походкой, тогда как другие спотыкались от усталости и отчаяния.

— Это Зама, — сказал Аболи. — Мой старший сын. За ним Тула.

Голос его звучал ровно, но в глазах горел жгучий гнев.

— А дальше, в ряду за ними, Зете и Фалло.

Женщины были обнажены, закованы в цепи, их груди тяжело свисали, полные молока, не выпитого их убитыми младенцами.

Тому нечем было утешить старого друга, и они молча смотрели на проходящую под ними процессию. Продвижение ее было столь медленным, что заняло почти два часа, хотя работорговцы подгоняли рабов криками и щелканьем хлыстов.

За колонной шла стая гиен и шакалов.

Они пожирали экскременты рабов, которых мучил кровавый понос, и отбросы. Том подумал, что брошенная девушка, наверно, умерла, но он ошибался.

Когда гиены окружили ее, взлаивая, словно смеясь, и возбужденно воя, она приподнялась на локте и попыталась встать, но ей не хватило сил. Она снова упала и поджала колени к груди, закрывая голыми руками пыльную голову.

Стая гиен отступила, но потом снова стала придвигаться, окружая девушку. Один зверь вытянул шею и попытался цапнуть ее за ногу.

Девушка схватила камень, бросила, и гиена отступила.

Тут на нее набросилась сзади другая большая гиена, похожая на собаку, и впилась зубами ей в плечо. Девушка извивалась в пыли, рвалась, а гиена, дергая массивной головой, терзала ее плоть, потом вырвала кусок и проглотила. Девушка в слезах упала на пыльную землю. Запах свежей крови оказался слишком сильным искушением для остальных. Еще одна гиена метнулась вперед и схватила девушку за ногу. И потащила ее, лежащую на спине, как санки. Том вскочил, готовый бежать вниз, на выручку, но Аболи заставил его снова лечь.

— Арабы еще слишком близко. — Он показал на хвост колонны в миле от них. — Тебя увидят. Мы ничего не можем для нее сделать.

Конечно, Аболи был прав. Том снова опустился на землю и смотрел, как третья гиена бросилась вперед и впилась в живот девушки, которая выгнулась, стараясь избавиться от первого зверя.

Гиены тянули свою жертву в разные стороны, ее дикие крики долетали до вершины холма. Но тут к первым присоединился еще десяток животных, они рвали девушку, перекусывали мощными челюстями ей кости, глотали плоть, а она сопротивлялась все слабее и наконец окончательно затихла.

Через несколько минут от нее не осталось ничего, кроме влажных кровавых пятен на земле. Стая побежала вслед уходящему каравану.

Том и Аболи спустились со своего наблюдательного пункта и последовали за стаей; они шли за караваном, пока продолжался день и солнце двигалось к горизонту. Когда работорговцы приказали колонне остановиться на ночь и стали разбивать лагерь, Том и Аболи подобрались ближе.

Скрываясь в рощице акаций, они оценивали расположение лагеря, старательно отмечая, где держат лошадей, а также где окруженные колючими изгородями бомы — навесы, под которыми ночевали арабы.

Когда солнце село и стало темно, они оставили лагерь, быстро отправились назад и через час встретились с основной группой, которая шла за ними. Разожгли костер; заслонив его, приготовили ужин, и пока все ели, Том созвал военный совет и дал каждому из своих командиров приказы для ночного нападения на арабский лагерь. Сразу по завершении ужина снова двинулись вперед.

Огни бивачных костров они увидели на равнине еще за две мили и приближались к ним осторожно. Аболи расположил лучников-лози на отведенных для них позициях и повторил приказы, чтобы не было никакого непонимания. Остальные тоже заняли свои позиции, и началось долгое ожидание. Том хотел напасть в самое темное время, между полуночью и рассветом, когда арабы будут спать глубоким сном.

Бивачные костры медленно догорали, превращаясь в красные угли. По небу, опустив хвост, полз великий звездный Скорпион, потом он ушел за горизонт. Затихли голоса и пение рабов, и глубокая тишина объяла лагерь.

— Пора, — сказал наконец Том и встал. Они подошли к лагерю еще ближе и в последний раз осмотрели его, чтобы убедиться: никто не встревожился.

Оставался единственный горящий костер — в роще акаций сбоку, где держали лошадей.

Пламя очерчивало трех сидящих арабов, они пили кофе и негромко разговаривали, глядя на огонь. «Он ослепит их», — мрачно подумал Том и прошептал Аболи:

— Бери ближайшего к тебе.

Они двинулись дальше и оказались на краю освещенного пространства. Оба прикрывали оружие одеждой, чтобы в нем не отразился огонь.

— Пора!

Том извлек шпагу из ножен и неслышно подбежал к сидящему арабу сзади. Он убил его бесшумно, одним ударом в шею. За костром Аболи убил второго. Мертвец упал лицом в огонь, и его тюрбан и длинные густые волосы вспыхнули, словно факел.

Третий араб со сдавленным возгласом удивления начал подниматься, но Том ударил его в горло. Вороненая шпага пронзила его легко, и следующий возглас сменился бульканьем крови.

Том и Аболи склонились к телам своих жертв, прислушиваясь, не поднялась ли тревога, но лошадей разместили в стороне от основного лагеря, а умирающий араб произвел не больше шума, чем человек во сне. Тогда Том и Аболи прошли к лошадям. Темная тень вышла им навстречу из-под деревьев.

Том издал негромкий, в две ноты, свист — крик ночного козодоя.

Послышался ответный сигнал, и вперед выступил Люк Джервис.

— Все в порядке, — прошептал он, давая понять Тому, что об остальных арабах, ночевавших с лошадьми, «позаботились».

Том побежал к лошадям. Он выбрал жеребца, на котором днем ездил предводитель арабов — поскольку заранее приметил его место в ряду коней. Сейчас он отвязал повод и негромко заговорил с жеребцом, гладя его по голове, успокаивая рукой и голосом. Потом взлетел на его голую спину.

Аболи выбрал другую лошадь, и когда он тоже сел верхом, Том негромко свистнул Люку.

Люк побежал обратно, туда, где его люди окружили одну из бом со спящими арабами. Почти немедленно по всем границам лагеря раздались громкие выстрелы, языки мушкетного пламени на короткие мгновения освещали ночь: это моряки стреляли по арабам с близкого расстояния. В просыпающемся лагере возник негромкий гул, который быстро перешел в рев и крик.

Не вполне проснувшиеся, арабы выбирались из-под навесов, хватались за оружие и наталкивались на непрерывные залпы огня из мушкетов и стрелы воинов-лози.

Рабам некуда было деться, потому что их приковали к металлическим кольям, которые работорговцы вогнали в землю, и теперь невольники лежали на земле и в страхе вопили, увеличивая смятение.

Некоторые арабы открыли ответный огонь, сопротивление нарастало. Том проскакал вдоль линии к навесу, куда на закате ушел предводитель каравана. В одной руке у Тома была горящая ветвь, прихваченная из костра; он бросил ее на тростниковую крышу. Та мигом занялась, взметнулось пламя, искры разлетелись на сотни ярдов. Спасаясь от жара, предводитель арабов выбежал с джезейлом в руке, без тюрбана; седые промасленные волосы падали ему на плечи. Борода была всклокочена. Том развернул лошадь и понесся на старика. Араб встретил его, вскинув джезейл.

Том лег на спину жеребца и поскакал прямо на ствол.

Араб выстрелил, и в облаке порохового дыма Том услышал, как пуля пролетела рядом с его головой. Он ожидал, что, выстрелив, старик повернется и побежит.

Но тот гордо стоял, беспомощный, безоружный, вскинув голову, яростным взглядом встречая смерть. Чувствуя невольное восхищение и уважение, Том наклонился и пронзил шпагой его сердце; удар был такой силы, что араба подбросило в воздух и он умер, еще не коснувшись земли. Том обернулся и посмотрел на него. Серебряная борода шевелилась под ночным ветром. Том испытал было угрызения совести, но вспомнил убитых арабами детей, девушку, заживо сожранную гиенами, и чувство вины растаяло.

Он снова повернул лошадь и с ее спины осмотрел лагерь. В двух местах укрепились и отбивались небольшие группы работорговцев. Том крикнул Аболи:

— Нужно их сломить. Поезжай за мной.

Выхватив сабли, они набросились на арабов и рубили их, крича в яростном упоении битвой. Те арабы, что уцелели, дрогнули под этим натиском. Они бросали разряженные мушкеты и убегали в темноту.

— Пусть уходят!

Том остановил своих людей, пытавшихся преследовать арабов, и сказал, оправдываясь:

— Они далеко не уйдут, а как только рассветет, я пошлю за ними Фунди с лучниками.

В бою он потерял Аболи и теперь поехал по лагерю на его поиски. Бой закончился, но в лагере царил хаос.

Многие рабы сумели вытащить колья из земли и теперь с криками и воем ковыляли мимо костров. Шум стоял оглушительный, и Том не слышал собственных приказов. Когда он пытался привести рабов в чувство, ударяя их ножнами, они в ужасе только сильнее кричали. Тогда Том отказался от попыток их успокоить и поехал дальше на поиски Аболи. Увидел его лошадь, но без всадника. И испугался, что Аболи могли выстрелить в спину. Том послал лошадь вперед, но тут же увидел Аболи в толпе: тот нес на руках двух маленьких мальчиков, прижимая к груди их обнаженные пыльные тела.

— Они невредимы, Клиб, оба, — крикнул Аболи. Том помахал ему рукой и повернул назад в поисках Сары. Он знал, что она где-то здесь, в море черных тел, пытается помочь тем, кто в этом нуждается, и по-настоящему испугался: в этой опасной сумятице Сару легко может затоптать толпа, или она натолкнется на араба с кинжалом.

Он увидел ее золотые волосы, казавшиеся маяком в свете костров, и начал пробиваться к ней через толпу. Наклонился, обхватил ее за талию, поднял на лошадь и поцеловал.

Она обеими руками обхватила его шею и сжала до боли.

— Получилось, дорогой. Они свободны.

— И нам от арабов досталось много слоновой кости.

Он улыбнулся.

— Ты приземленное создание. — Она улыбнулась в ответ. — Это все, о чем ты можешь думать в такой великий миг? Почему?

— Отец учил меня: «Делай людям добро, но не забывай брать за это плату».

Весь остаток ночи они наводили порядок среди толп рабов. Большинство было в цепях, но едва рассвело, цепи начали снимать.

Том снял с пояса убитого им предводителя арабов огромную связку ключей. Ключи подошли к замкам, и как только рабов освободили от цепей, Том приказал разделить их на группы по племенам и деревням. Потом передал ответственность за них вождям и старостам.

Сара занялась семьей Аболи. Мальчики были здоровы и относительно невредимы, Фалло и Зете — вне себя от ужаса, но Аболи строго поговорил с ними, и они успокоились. Убедившись, что они больше не нуждаются в ее помощи, Сара занялась другими.

Предпочтение она отдавала нуждающихся в медицинской помощи детям.

Многие мучились кровавыми поносами, и она давала им вяжущие средства, потом смазывала ссадины, оставленные цепями и веревками.

И хотя Сара трудилась не покладая рук весь остаток ночи и весь следующий день, она со своей маленькой лекарской сумкой не могла подойти к сотням нуждающихся.

Тем временем Том отправил Фунди с лучниками на поиски сбежавших арабов. Они не могли далеко уйти, и большинство их не были вооружены.

Люди Фунди быстро выследили их и прикончили стрелами с острыми, зазубренными наконечниками. Яд, которым смазывали эти наконечники, окрашивал плоть вокруг раны в пурпурный цвет и, как жидкий огонь, растекался по жилам. Страшная смерть, но когда охотники в доказательство того, что убили врагов, принесли их отрубленные головы, Том посмотрел на них бесстрастно. Он хорошо помнил деяния этих мертвецов, и его гнев еще не был утолен.

Моряки под руководством своих командиров обыскали лагерь и собрали добычу в груду, чтобы Том смог сосчитать ее и составить опись. Помимо целой горы слоновой кости, они отыскали на пепелище шатра предводителя каравана небольшой железный ящик. Он выдержал огонь, а когда крышку взломали, выяснилось, что в нем золотые динары, почти на триста фунтов.

— Неплохое воздаяние за один день добрых дел, — довольно сказал Том Саре.

Собрали корзины с продуктами и мушкеты, бочонки с порохом и свинцовые бруски, из которых льют пули, тюки ткани на продажу, мешки бус и груды других ценностей.

— Как ты собираешься отнести все это в Форт Провидения? — спросила Сара. — Тебе кое-что придется оставить.

— Посмотрим, — мрачно ответил Том и попросил Фунди и Аболи собрать всех старост и вождей освобожденных рабов. Он объяснил им, что разделит запасы пищи между разными племенами и что дети и женщины могут вернуться в свои деревни. Но мужчины в обмен на свободу должны отнести добычу в Форт Провидения.

После этого они смогут вслед за женщинами вернуться домой.

Он объяснил также, что за работу им заплатят товарами, предназначенными на продажу. Вождей такое предложение обрадовало: естественно, что вся плата за работу пойдет им.

До сих пор они не понимали, что им вернули свободу, и считали, что у них просто поменялись хозяева.

Потребовалось несколько дней, чтобы поделить пищу и подготовить отдельные караваны, и лишь тогда Том наконец отправил женщин восвояси. Они уходили и пели песни благодарности белым, которые их спасли. Затем тяжело груженная колонна мужчин двинулась на юг; во главе колонны на захваченных у арабов лошадях ехали Том и Аболи.

Том оставил Фунди с двадцатью самыми смелыми охотниками до конца сухого сезона патрулировать дороги работорговцев. Фунди получил приказ: заметив новый караван арабов, послать вестников в Форт Провидения, предупредить Тома.

Когда пришли в Форт Провидения, Том понял, что для перевозки на маленьком «Кентавре» слоновой кости достаточно.

— Можно больше не охотиться, — сказал он Саре. — По крайней мере в этом сезоне. Я смогу сосредоточить усилия на спасении несчастных рабов из когтей злобных мусульман.

Выражение его лица было благочестивым и добродетельным, но Сара заметила блеск его глаз и не поверила.

— Хотела бы я, чтобы ты сейчас не кривил душой, Томас Кортни, но я чересчур хорошо тебя знаю. Ты рад получить слоновую кость и хорошо подраться.

— Ты слишком строго судишь, моя дорогая, — возразил он с улыбкой, — но почему бы и тебе не признаться? Ты хочешь заботиться об этих отродьях, а я поставляю тебе их. Таким образом, мы оба исполняем свои желания.

— В следующий раз будет труднее, — предупредила она. — Арабские купцы будут тебя ждать.

— А! У меня есть несколько соображений на этот счет.

Они захватили почти двести арабских мушкетов и большой запас пороха и свинца. Вместо того чтобы отправиться на охоту, Том и его экипаж взялись готовить мушкетеров из пятидесяти воинов-лози. Они отобрали самых сообразительных, но и этим воинам трудно было научиться обращению с оружием, совершенно чуждым их культуре. Они так и не сумели перебороть страх перед огнестрельным оружием и невольное желание закрывать глаза перед выстрелом. Том вскоре понял, что из них никогда не выйдет хороших стрелков. Он смирился с этим и стал учить воинов вместе давать залп на близком расстоянии, заряжая джезейлы не пулей, а разлетающейся картечью.

Несколько недель спустя с севера в Форт Провидения прибежал гонец от Фунди с известием, что от озер на юг опять движется караван рабов.

— Пора проверить, на что годна моя новая стратегия, — сказал Том Саре. — Я, конечно, вряд ли уговорю тебя остаться в Форте Провидения, вдали от опасности?

Вместо ответа она улыбнулась и принялась собирать медицинские припасы.

Встретив караван, они поняли, что он больше и богаче первого, но и лучше охраняется арабской пехотой и всадниками. Арабов было почти вдвое больше, чем людей Тома.

Том и Аболи несколько дней шли за караваном, вырабатывая план нападения.

Вскоре стало очевидно, что арабские работорговцы знают о судьбе первого каравана. Они были гораздо бдительнее. Во время переходов вперед высылали разведчиков и при первых же признаках опасности привычно создавали оборонительный строй. По ночам они уходили в старательно сооруженные бомы и окружали лагерь бдительными караулами на случай ночного нападения.

Том и Аболи опередили караван и нашли брод через широкую реку. Каравану поневоле придется переправляться здесь. Они подтянули туда свои силы и сосредоточили их в густом лесу на противоположном берегу. Когда караван достиг реки, длинная нестройная колонна начала переход. Том позволил голове колонны переправиться беспрепятственно.

Потом, когда половина рабов и их охрана оказались в реке, Том отсек их и напал на голову колонны.

Из своего укрытия воины-лози стали залпами стрелять в арабских стражников. Стреляли картечью. С небольшого расстояния даже лози не могли промахнуться. Результат был убийственный. Некоторое время шла напряженная схватка, но арабских стражников было меньше, а первые залпы нанесли им тяжелый урон.

Их товарищи на другом берегу хотели прийти на помощь, но, вынужденные по пояс погружаться в быстрое течение, в беспорядке отступили под огнем более опытных моряков Тома.

К ночи бой на этом берегу закончился. Том и его люди захватили голову каравана, уничтожили всю арабскую стражу и захватили весь запас черного пороха.

Теперь у Тома было численное превосходство, а арабам на противоположном берегу не хватало пороха и пуль.

Том перевел своих людей через реку и предпринял несколько стремительных нападений на арабские позиции, заставляя работорговцев обороняться, растрачивая последний порох. Как только мушкеты арабов замолкли, Том начал настоящее нападение и смел линию обороны арабов.

У арабов совсем не было пороха. Они перешли к рукопашной, и здесь лози на горе арабам пустили в ход свои копья. Последних арабов оттеснили в реку, где их ждали привлеченные запахом крови крокодилы.

В этом бою Том освободил три тысячи рабов и двинулся на юг, в Форт Провидения, во главе длинной колонны носильщиков с огромной добычей.

Хотя разведчики Фунди продолжали следить за дорогами рабовладельцев, это был последний караван, рискнувший в сухой сезон пройти к Берегу Лихорадок.

— Надо молиться, чтобы в будущем году дела пошли еще лучше, — сказал Том Саре, когда в начале сезона Большой Влаги они вместе стояли на юте маленького «Кентавра», уходящего в океан.

— Если дела пойдут еще лучше, ты утопишь корабль, перегрузив, — ответила она. — Я не могу пользоваться своей каютой: даже она забита слоновьими бивнями.

— Это твои дети так нас обременяют, — упрекнул Том.

Сара не смогла противиться искушению взять на себя заботу о четверых самых трогательных сиротах из освобожденных караванов. Она обрушила на них свой материнский инстинкт, и теперь малыши в сшитых ею одежках, сунув в рот большой палец, вечно цеплялись за ее юбки и путались у Сары под ногами.

— Томас Кортни, да вы ревнуете к несчастным детям!

— Приплывем на Добрую Надежду, куплю тебе красивую шляпку, чтобы вернуть твою любовь, — пообещал Том.

Она открыла рот, собираясь сказать, что предпочтет сына, но для обоих это была чересчур болезненная тема.

Вместо этого она улыбнулась.

— И красивое платье. Последние месяцы я хожу в лохмотьях. — Она сжала его руку. — О Том, как приятно будет снова вернуться в цивилизацию! Даже ненадолго.

Абд Мухаммад аль-Малик, калиф оманский, умирал в своем дворце в Маскате, и даже лучшие врачи не могли понять причины его загадочной болезни. Они очищали ему желудок, пока из заднего прохода не закапала кровь. Они вскрыли ему жилы на руках и выпускали кровь, пока лицо правителя не осунулось, а глаза не ввалились. Ему обожгли грудь и спину горячим железом, чтобы выжечь болезнь, но все было тщетно.

Болезнь обнаружилась вскоре после возвращения принца Заяна аль-Дина из долгого паломничества в Мекку и другие святые места ислама, в которое его отправил отец в наказание за предательство.

Вернувшись в Маскат, Заян аль-Дин самым жалобным образом принялся молить отца о прощении. Он рвал свою красивую одежду и резал себе щеки и грудь острым ножом. Он посыпал голову пылью и пеплом и в присутствии отца ползал на четвереньках, умоляя о прощении.

Аль-Малик сошел со Слонового Трона, поднял сына на ноги и полой своего одеяния вытер с его лица кровь и грязь.

А потом поцеловал его в губы.

— Ты мой сын, и хотя однажды я едва не потерял тебя, ты ко мне вернулся, — сказал он. — Иди умойся и переоденься. Надень синюю одежду царского дома Омана и займи свое место по правую руку от меня.

Вскоре у калифа начались ужасные головные боли, после которых он чувствовал себя слабым, сонным и не вполне ориентировался в происходящем. Затем начались судороги и приступы рвоты. У калифа болел живот, и его испражнения были черными и густыми, а моча красной от крови.

Врачи лечили калифа, стараясь добиться улучшения, но болезнь обострялась. У него посинели ногти. Волосы и борода лезли клочьями. Он погружался в беспамятство, и плоть его таяла, так что вскоре лысая голова стала напоминать череп.

Зная, что конец близок, тридцать сыновей калифа собрались у его ложа в темной спальне с закрытыми ставнями. Старший сын Заян аль-Дин сидел ближе всех и молился Аллаху о выздоровлении батюшки.

Однажды между молитвами Заян аль-Дин поднял полные слез глаза и печально взглянул на своего сводного брата. Ибн аль-Малик Абубакер был сыном одной из наложниц калифа. С дней отрочества в зенане на острове Ламу он был верным товарищем Заяна аль-Дина. Ввиду незначительного положения Абубакеру грозила опасность совсем погрузиться в забвение. Но в пустыне говорят: каждому человеку нужен верблюд, чтобы нести его по пескам. Заян аль-Дин стал верблюдом Абубакера. Абубакер намерен был на спине старшего сводного брата дорваться до власти. Он также понимал, что Заян аль-Дин нуждается в нем, ведь Абубакер был верным слугой, умным и изобретательным, преданным брату. Он был рядом с Заяном аль-Дином в битве под Маскатом и пытался защитить его, когда были разгромлены оттоманские турки, но получил удар копьем в грудь и был сброшен с коня.

После битвы он оправился от раны и получил прощение нового калифа: аль-Малик всегда был щедр и великодушен к своим сыновьям. Но вместо того чтобы быть благодарным за милосердие, Абубакер исходил злобой и негодованием. Как и Заян аль-Дин, он был честолюбив и коварен, прирожденный заговорщик, жадный до власти. Он знал, что, несмотря на прощение, калиф будет помнить о его предательстве до конца своих дней. «Пусть же этих дней будет немного», — подумал он, посмотрел через заполненную людьми и дымом курений спальню и поймал взгляд Заяна аль-Дина. Брат едва заметно кивнул, и Абубакер опустил глаза и погладил усы в знак того, что понял.

Именно Абубакер раздобыл горький белый порошок, который теперь делал для них свое дело. Один из врачей, лечивших больного калифа, был человеком Абубакера.

Принимаемый малыми дозами, яд накапливался в теле жертвы, так что недомогание становилось все острее. Абубакер про себя согласился с братом: пора дать калифу смертельную дозу и покончить с ним.

Абубакер прикрыл лицо черной кефией, словно скрывая горе, и улыбнулся. Завтра в этот час его старший брат Заян аль-Дин воссядет на Слоновый Трон. А он, ибн аль-Малик Абубакер, станет во главе армии и флота Омана. Заян аль-Дин пообещал ему это, а также титул имама и два лакха рупий из сокровищницы калифа. Абубакер всегда видел себя могучим воином и знал, что наконец его звезда поднимается и начинает ярко гореть.

— И все благодаря моему святому брату Заяну аль-Дину, да ниспошлет Аллах на его голову десять тысяч благословений, — прошептал он.

Вечером врачи дали калифу лекарство, чтобы облегчить ему сон и защитить от нападения демонов ночи. Аль-Малик кашлял, лекарство текло по подбородку, но врачи держали его голову и влили снадобье ему в горло до последней капли.

Он бледный лежал на подушке так тихо, что врачи дважды за долгую ночь поднимали ему веки, светили лампой в лицо и смотрели, сокращаются ли зрачки.

— Хвала любви и доброте Аллаха, калиф еще жив, — всякий раз произносили они.

Потом, когда сквозь закрытые ставни восточных окон начали пробиваться первые медные лучи рассвета, калиф неожиданно вздрогнул, громко и внятно выкрикнул: «Аллах велик!» — и упал на примятые, пропотевшие подушки. Струйка крови из носа потекла по лицу в простыни.

Врачи бросились к нему, окружили тело, и хотя все сыновья пытались взглянуть на отца, тот был скрыт от них. Главный врач что-то печально прошептал на ухо визирю.

Визирь посмотрел на сидящих принцев и голосом, не предвещавшим ничего хорошего, произнес:

— Абд Мухаммад аль-Малик, калиф Омана, мертв. Аллах принял его душу.

— Именем Аллаха, — ответили они хором, и лица многих окрасились печалью.

— Согласно желанию отца, Заян аль-Дин наследует Слоновий Трон Омана. Да благословит его Аллах и дарует ему долгое и славное правление.

— Именем Аллаха! — повторили принцы, но никто из них не проявил радости.

Они понимали: грядут черные времена.

За городскими стенами прямо в море выдается скалистый мыс. Утес круто обрывается на глубину, вода здесь такая чистая, что все мелкие детали на коралле внизу видны словно узор на мраморе.

Новый калиф приказал построить на этом мысе павильон из глыб розового гранита. Он назвал его Дворцом Возмездия. Со своего места в тени под колоннадой он видел поверхность моря и наблюдал за длинными гибкими тенями акул, скользящих меж рифов внизу. Когда дворец строили, акул не было, но теперь они расплодились, и их хорошо кормили.

Заян аль-Дин ел спелый гранат, когда к нему привели еще одного военачальника его отца. Привели босого. Ему обрили бороду и голову, а на шею надели цепь, символ проклятия.

— Ты не был добр ко мне, Бин-Набула, — сказал калиф, — когда я был в немилости у моего отца, да благословит Аллах его святую душу!

Он выплюнул зернышко граната, и оно попало в лицо гордому старику. Тот даже не моргнул и продолжал холодно смотреть на своего мучителя. При прежнем калифе Бин-Набула командовал армией и флотом, у него была гордость воина.

— Ты называл меня толстым щенком. — Заян аль-Дин печально покачал головой. — Грубиян!

— Ты и есть толстый щенок, — ответил осужденный. — А с тех пор стал еще толще и отвратительней. Я благодарю Аллаха за то, что твой благородный отец не видит, какую чуму напустил он на свой народ.

— Старик, ты всегда был брюзгой, но я припас лекарство от этого порока. — Заян аль-Дин кивнул новому командующему армией. — Мои подружки внизу проголодались. Не будем заставлять их ждать.

Абубакер поклонился. Он был в сверкающих доспехах с вышитым шелковым клапаном на груди и в островерхом шлеме. Выпрямляясь, он улыбался. Улыбка на его лице с кривыми, как у барракуды, зубами была ужасна. Но Бин-Набула не дрогнул.

— Многие славные люди прошли этой дорогой до меня, — сказал он. — Предпочитаю их общество твоему.

Казни проводились ежедневно с первого дня воцарения нового калифа. Сотни некогда могущественных и влиятельных людей падали с утеса в поджидающую их стаю акул. У Заяна аль-Дина оказалась долгая память на малейшие обиды, и ни ему, ни его военачальнику Абубакеру не приедалось это развлечение.

— Снимите цепь, — приказал Абубакер своим людям.

Он не хотел, чтобы Бин-Набула утонул слишком быстро. Со старика сняли тяжелые цепи и провели к плахе.

— Обе ноги, — приказал Абубакер, и ноги старика положили на плаху. Абубакер сделал казнь еще более изощренной: с отрубленными ногами человек мог держаться на воде, но не мог плыть к берегу, а кровь привлекала и раззадоривала акул.

Он извлек саблю и взмахнул ею над ногами Бин-Набулы, оскалив в улыбке кривые зубы. Старый воин смотрел на него без тени страха.

Абубакер мог передать эту обязанность любому из своих людей, но действовать по приказу брата доставляло ему удовольствие. Он приложил острие сабли к лодыжкам старика и прищурился, рассчитывая удар.

— Одним ударом, — поторопил его Заян аль-Дин, — или я накажу тебя самого, брат мой.

Абубакер занес клинок, задержал вверху и резко опустил. Сталь свистнула в воздухе, разрубила плоть и кость и вонзилась в дерево плахи. Белая нога с синими жилами упала на полированный гранитный пол, и Заян аль-Дин захлопал в ладоши.

— Отлично! Сможешь повторить?

Абубакер вытер саблю шелковой салфеткой, которую протянул ему раб, и примерился ко второй лодыжке. Свист в воздухе, удар — и сталь глубоко вонзилась в дерево плахи.

Заян аль-Дин затрясся от хохота.

Солдаты отнесли Бин-Набулу к краю утеса, оставляя кровавый след на блестящем гранитном полу. Заян аль-Дин соскочил с подушек и, хромая, подошел к низкому парапету, предохранявшему от падения. Он наклонился и посмотрел вниз.

— Мои рыбки ждут тебя. Иди с богом, Бин-Набула.

Солдаты сбросили старика с края утеса, и одежда вздулась вокруг него при падении.

Некоторые кричат в течение всего падения — Заян аль-Дин наслаждался этими криками. Но Бин-Набула молча ударился о воду. Инерция увлекла его на глубину, потом потревоженная поверхность успокоилась, и они увидели, как жертва всплывает. Он барахтался, пытаясь не нырять с головой, вода вокруг него покраснела.

Заян аль-Дин дрожащим пальцем показал вниз и возбужденно закричал:

— Посмотрите на моих любимых рыбок!

Из глубины поднимались темные тени, ускоряясь при приближении, кружили возле барахтающегося старика.

— Да, мои маленькие, сюда! Сюда!

Первая акула устремилась вперед, и Бин-Набулу утащили в глубину. Но вода была такая прозрачная, что Заян аль-Дин видел все подробности пиршества, которое сам и устроил.

Когда развлечение закончилось и смотреть больше было не на что, Заян вернулся на подушки и приказал подать шербет. Потом подозвал брата.

— Славная работа, Абубакер, но мне больше нравится, когда они кричат.

— Бин-Набула всегда был упрямым старым козлом, — согласился Абубакер. — В списке, который ты мне представил, было шестьсот двенадцать имен. Грустно об этом говорить, о великий, но Бин-Набула значился там шестисотым. Мы почти исчерпали перечень.

— Нет. Нет, дорогой брат, еще не все. С одним из моих злейших врагов мы еще не покончили.

— Назови мне имя этого негодяя. — Абубакер оскалил кривые зубы в гримасе, которую трудно было назвать улыбкой. — Скажи мне, где его найти, и я отыщу его для тебя.

— Но, брат мой, ты хорошо его знаешь. У тебя тоже есть с ним счеты.

Заян аль-Дин наклонился вперед — живот свесился ему на колени — и задрал край одеяния. Осторожно помассировал искалеченную ногу.

— Даже спустя столько лет нога у меня болит перед грозой. — В глазах Абубакера мелькнуло понимание, а Заян аль-Дин негромко продолжил: — Мне не понравилось, что меня на веревке провели в ворота Маската.

— Аль-Салил, — кивнул Абубакер. — Рыжеголовый зеленоглазый дьявол. Я знаю, где его найти. Наш святой батюшка, да благословит Аллах его память, послал его в Африку, расчистить торговые маршруты наших караванов.

— Бери столько кораблей, сколько нужно, Абубакер. Отправляйся в Африку. Найди его. И приведи ко мне, сломленного, если хочешь, но живого. Ты меня понял?

— Сломленного, но не мертвого. Я хорошо тебя понял, о великий.

Ясмини вошла с берега в воду. Она выпятила свой плоский живот и подняла руки над головой. Дориан лежал на чистом белом песке и смотрел на нее.

Хотя всего несколько минут назад они занимались любовью, ему никогда не надоедало смотреть на ее тело, словно вырезанное из слоновой кости. Покинув удушающие стены зенана, Ясмини расцвела. Ее волновало все, что она видела вокруг, в ней кипел бурный интерес; а когда они оставались одни, ее чувство юмора и умение забавляться очаровывали Дориана.

Стоя по пояс в озере, Ясмини набрала в горсть воды и поднесла к губам, а когда глотнула, несколько капель проскользнули у нее между пальцев и упали на грудь.

В них отразилось солнце, и они засверкали на гладкой коже, как бриллиантовое ожерелье.

Соски Ясмини разбухли от холода и встали торчком.

Она помахала ему, потом с дрожью окунулась в холодную воду так, что видна была только голова. Волосы с серебристой прядью черным облаком плыли вокруг ее лица, подобного бутону лотоса.

— Смелей, господин. Наберись храбрости. Иди сюда! — позвала она, но Дориан лениво махнул рукой, отказываясь. Уж очень славно было отдыхать после месяцев трудного похода с побережья.

— Неужели великий шейх, могучий воин, победивший в битве под Маскатом, боится холодной воды? — насмехалась она.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Я не боюсь воды, но ты истощила мои силы, бесстыдница.

— К этому я и стремилась!

Она звонко рассмеялась, потом неожиданно встала и обрызгала его холодной водой.

— Злобная женщина! — Дориан вскочил. — Ты истощила и мое терпение.

Он бросился в озеро в туче брызг и, хотя Ясмини попыталась убежать, схватил ее, и они вместе погрузились под поверхность. И выскочили, держась друг за друга и смеясь.

Немного погодя ее лицо стало серьезным.

— Боюсь, ты обманул меня, мой господин, — сказала она. — Готова поспорить на свою правую руку, что твои силы далеки от истощения.

— Достаточно, если я попрошу прощения за обман?

— Нет, недостаточно. — Она обняла его за шею тонкими руками. — Вот как рыбы и крокодилы наказывают своих супругов за ошибки.

Она подпрыгнула и под поверхностью обхватила его бедра ногами.

Немного погодя они выбрались на берег, по-прежнему цепляясь друг за друга и задыхаясь от смеха. Остановились у края воды, и Дориан посмотрел на солнце, определяя его высоту. Он с сожалением сказал:

— Утро почти прошло. Пора возвращаться, Ясси.

— Еще немного, — взмолилась она. — Иногда я устаю играть роль мальчика-раба.

— Пойдем, — приказал он и поднял ее на ноги. Они направились туда, где лежал ворох их платья, и быстро оделись. Маленькая парусная дау была вытянута на песок, но прежде чем ступить на борт, Ясмини остановилась и медленно огляделась, прощаясь с замечательным местом, где хоть час они были свободны и счастливы.

На вершине самого высокого на острове дерева сидела пара белоголовых коршунов-рыболовов — стройные, черные, чуть тронутые коричневым. Одна из птиц закинула голову и испустила резкий крик.

— Никогда не забуду этот крик, — сказала Ясмини. — Вот голос самой этой дикой земли.

Холмы на противоположной стороне озера были всего лишь полоской чуть светлее воды. Над тем берегом низко пролетела цепочка розовых фламинго. Первая птица взмыла в потоке теплого воздуха, потом снова снизилась.

Точно в том же месте, что и первая, поднимались и снова снижались все прочие птицы.

Впечатление было необыкновенное: словно длинный розовый змей разворачивался над лазурной водой.

— И никогда не забуду эту красоту, — прошептала Ясмини. — Я хотела бы навсегда остаться тут с тобой.

— Это страна бога, где человек ничего не значит, — сказал Дориан. — Однако идем. Такие мечты не для нас. Меня призывает долг. Завтра мы покинем это место и начнем поход обратно к Берегу Лихорадок.

— Еще мгновение, господин, — взмолилась она и показала на необычное темное облако в миле от того места, где они стояли. Облако поднялось от поверхности озера вертикально на пятьсот футов в безупречно голубое африканское небо.

— Что это? Вода словно в огне и шлет в небо облако дыма.

— Крошечные насекомые, — пояснил Дориан. — Они выводятся на дне озера, во множестве поднимаются на поверхность и сплетают паруса из паутины. На этих парусах они поднимаются в воздух, и ветер уносит их.

— Пути Аллаха неисповедимы, — сказала она, блестя глазами.

— Идем, — снова поторопил он. — И не забудь, что ты опять Ясси, мальчик-раб, и должна быть послушна и выказывать мне уважение.

— Да, хозяин.

Она поклонилась, коснувшись ладонями губ, и ее манера держаться полностью изменилась. Она была прирожденной актрисой и, когда выпрямилась, держалась как слуга, а не как принцесса, и, сталкивая дау в озеро и забираясь на борт, двигалась, как мальчик.

Сидя в разных концах маленького суденышка, они обогнули остров и увидели на материке деревню, до которой по воде миля. Но даже из такого далека на них были устремлены многие взгляды.

Хотя эти воды столь безграничны, что кажутся океаном, они в нескольких месяцах пути от Берега Лихорадок, и климат здесь, на высоком континентальном плато, более сухой и здоровый. Деревня Ганду вытянулась вдоль берега озера на несколько миль: здесь сосредоточена вся торговля Омана с материком.

Отсюда начинается долгий путь рабов к побережью.

Теперь стали видны больше десяти лодок и парусных дау, идущих к порту Ганду. Они уходили на сотни миль вдоль берега озера и теперь везут сушеную рыбу, слоновую кость, рабов, шкуры и гуммиарабик, собранные на диких просторах.

Когда Дориан и Ясмини приблизились к деревне, девушка с отвращением сморщила нос. Воздух был отравлен зловонием стоек для копчения рыбы и бараков с рабами.

На берегу Дориана встречали Башир аль-Синд, его главный помощник, и все советники. Ясси почтительно держалась позади, а Дориан сразу погрузился во множество дел и обязанностей, связанных с его положением, — долгом, о котором он на несколько драгоценных часов забыл на острове с Ясмини.

— Женщины прибыли, господин, — сказал ему Башир, — и купцы собрались, чтобы выслушать твои распоряжения касательно похода.

Дориан шел по деревне между бараками, набитыми рабами, среди шума, среди горя, так отличавшихся от красоты и спокойствия, которые окружали их с Ясмини совсем недавно. На главном соуке, на мягких стульях, под пестрыми шелковыми зонтиками, окруженные собственными свитами из стражников и домашних рабов, его ждали пять купцов. В руках этих людей сосредоточивалась вся торговля, проходящая через Ганду. Все это были набожные и образованные люди, речь их была культурной, комплименты, которые они рассыпали, цветистыми, осанка — достойной и благородной, и все они были исключительно богаты.

Но за то короткое время, что Дориан пробыл в Ганду, он увидел все варварство их занятия и проникся к ним презрением.

Дориан сам когда-то был рабом, но аль-Малик никогда не обращался с ним как с рабом, и потому, постоянно сталкиваясь с рабством во взрослой жизни, он мало о нем задумывался.

Большинство рабов, которых он знал, научились покоряться или вовсе родились в рабстве, и с ними почти всегда обращались бережно, как с ценным имуществом. Но со времени прибытия в Ганду он познакомился с жестокой реальностью рабства. Он вынужден был наблюдать за только что пойманными и приведенными рабами, а это зрелище было не из приятных.

Дориан разрывался между своим представлением о человечности и любовью к приемному отцу, калифу, и долгом перед ним. Он понимал, в какой мере благополучие и процветание государства зависят от этой торговли. И не уклонялся от обязанности защищать ее, но не находил в этом удовольствия.

Был час полуденных молитв, и все совершили омовение. Ясси полила воды на руки Дориану, и он помолился вместе с купцами, склонившимися на шелковых коврах лицом к святым местам на севере. Когда все снова расселись под зонтиками, Дориан почувствовал сильное желание отказаться от выслушивания вступительных речей купцов, от обмена комплиментами и сразу перейти к делу. Однако он так давно и прочно усвоил арабский образ жизни, что не смог заставить себя допустить подобную бестактность. Солнце давно миновало зенит, когда один из купцов упомянул, словно невзначай, что они собрали по просьбе Дориана двести рабынь.

— Приведите их ко мне, — велел он, и купцы приказали провести перед ними женщин. Дориан сразу увидел, что ему всучили самых старых и больных. Многие не переживут тяжелый поход на побережье. В нем закипела злоба. Он пришел спасти этих людей от разорения. По приказу калифа они послушны, но тем не менее скаредничают и препятствуют ему. Однако он сдержал гнев. Состояние женщин не повлияет на успех его замысла. Он намеревался поместить их в караван только для того, чтобы приманить разбойников и заставить их напасть. Колонна рабов, состоящая исключительно из мужчин, будет выглядеть подозрительно.

Однако Дориан с ходу отбраковал пятьдесят женщин: старух и тех, что на сносях.

Трудности похода доконают старух и вызовут у беременных роды задолго до срока, а Дориан не хотел отягощать свою совесть неизбежной смертью младенцев. По той же причине он отказался от детей, которых предлагали купцы.

— Когда мы выйдем из Ганду, я хочу, чтобы на этих несчастных были самые легкие цепи, — предупредил он купцов. И встал, давая понять, что встреча завершена.

Какое облегчение покинуть ненавистную деревню и уйти в холмы над озером, где воздух свежее и прохладнее, а вид великолепен! Дориан разбил лагерь выше на склонах. Он по собственному опыту знал, что люди будут здоровее, если держать их вдали от перенаселенных деревень, выгребные ямы устраивать подальше от источников воды и строго соблюдать правила приготовления пищи. Он часто думал, что ритуал омовения перед молитвами также способствует здоровью солдат.

Несомненно, его солдаты болели меньше, чем моряки на переполненных английских кораблях, на которых он ребенком плавал с отцом.

Хотя полдень давно миновал, у Дориана в этот день оставалось еще очень много дел. Завтра начнется поход, встать придется рано, а ему еще нужно проверить построение каравана.

Пятьсот его людей вместе с рабынями станут приманкой. У захваченных рабов кожа почти лилово-черного цвета. Даже у самых смуглых арабов нет такой кожи. Поэтому для того, чтобы воины окрасили свои тела в естественный для африканцев цвет, Дориан приказал применить настой коры, которую используют для дубления и в которую рыбаки окунают сети. Конечно, полного сходства не было, но Дориан надеялся, что дорожные пыль и грязь сделают сходство более убедительным.

Были и другие трудности. Он знал, что религиозная скромность не позволяет его людям обнажаться в чужом присутствии, и ему пришлось разрешить им набедренные повязки, но он удостоверился, что они грязные и рваные. Арабы также противились стрижке, но у африканских рабов не бывает длинных волос, и здесь Дориану пришлось проявить строгость.

На воинов наденут легкие цепи, но без замков, так что их можно быстро снять. С огромной неохотой пятеро купцов Ганду предоставили сто слоновьих бивней, чтобы подсластить приманку.

Конечно, бивни были самые маленькие и легкие, так что в тюках на головах кроме бивней его люди несли и оружие.

Дориан в длинном одеянии, с закрытым лицом, поедет верхом в голове колонны, чего и ожидают разбойники. Ясси постоянно будет возле него. Во время перехода от побережья она научилась ездить по-мужски. Колонну будет охранять небольшой отряд, не такой слабый, чтобы вызвать подозрение, но и не такой сильный, чтобы отпугнуть нападающих.

В двух-трех милях от них, так чтобы пыль не выдала их присутствие разведчикам врага, Башир аль-Синд поведет арьергард — еще тысячу бойцов. Сигналом к нападению на колонну послужит красная китайская ракета. По этому сигналу Башир двинется вперед и окружит нападающих; Дориан и его люди будут сдерживать разбойников до подхода Башира.

— План достаточно прост, — решил Дориан, после того как вместе с Баширом в десятый раз обсудил его. — Мы многого не можем предвидеть, но такова война, и каждую неожиданность мы будем встречать, когда она возникнет. Возможно, физи вообще не придут.

«Физи» на суахили значит «гиена» — так они называли между собой разбойников.

— Они придут, аль-Салил, — предсказывал Башир. — Они попробовали кровь Омана и пристрастились к ней.

— Молю Аллаха, чтобы ты оказался прав, — сказал Дориан и пошел в свой шатер, где мальчик-раб Ясси приготовил для него ужин.

— Что-то в нем меня беспокоит, — сказал Аболи, разглядывая в подзорную трубу далекий караван.

— Поделись, — попросил Том с едва скрытым сарказмом.

Аболи пожал плечами.

— У этих людей тонкая кость, они деликатного сложения. И походка у них необычно грациозная, они поднимают ноги высоко, как кошка. Никогда не видел таких караванов рабов.

В трех милях от того места, где они лежали, караван рабов спускался с холмов, извиваясь, как огромная змея.

— Они идут из района озер всего несколько недель, — объяснил Том — скорее себе, чем Аболи. — Поэтому они свежи и сильны.

Он не хотел принимать во внимание никаких свидетельств против нападения.

Это был первый в сухом сезоне караван, который им удалось перехватить, и Том опасался, что такой источник богатства и благосостояния может иссякнуть. И не собирался упускать добычу.

— Да, мужчины молоды и сильны, но посмотри на женщин.

Том взял у Аболи подзорную трубу и принялся разглядывать женщин. У него возникло какое-то неприятное чувство. Женщины цветом кожи, возрастом и сложением слишком отличались от мужчин.

— Они из другого племени, — сказал Том с уверенностью, которой не чувствовал.

— И детей нет, — заметил Аболи. — Где дети?

— Бог тебя любит, Аболи! — раздраженно сказал Том. — Иногда ты и свежесрезанную розу заставишь пахнуть, как свежее дерьмо.

Они какое-то время молчали. Том наставил подзорную трубу на голову каравана.

Передовой араб ехал на богато украшенной лошади. С первого же взгляда Том понял, что это отличный наездник, вероятно, молодой. На спине у него висел длинный джезейл, через плечо щит.

Справа от него ехал копьеносец, готовый передать ему оружие, с другой стороны — мальчик. «Домашний раб или любовник», — подумал Том. На арабе был синий тюрбан царского дома Омана, лицо обернуто концом кефии, так что виднелись только глаза.

— Хотелось бы проверить его сталь. — Том заставлял себя подавить дурные предчувствия. — Клянусь Господом, он как будто бы может постоять за себя.

— Бивни маленькие и, судя по тому как их несут, легкие, — негромко сказал Аболи.

Том напустился на него:

— Я проехал сотни миль, чтобы раздобыть слоновую кость, и я получу ее. И не собираюсь убегать домой из-за того, что ты видел плохой сон.

«Я никогда не рассказывал ему о своих снах», — напомнил себе Аболи, а вслух сказал:

— Я участвовал во всех твоих диких безрассудных затеях, Клиб. Возможно, это каприз старика, но я намерен умереть рядом с тобой. Так что, если ты настаиваешь, давай спустимся и возьмем эту легкую добычу.

Том захлопнул подзорную трубу и улыбнулся.

— Вначале пройдем по их следу, потом обгоним колонну и подберем подходящее для наших целей место.

Они спустились к подножию холма, где Фунди держал их лошадей.

Батула подъехал к голове длинной извилистой колонны, двигавшейся по редкому лесу, и приветствовал аль-Салила.

— Физи взяли наш след, — доложил он.

Дориан повернул лошадь и выехал из колонны. Лошадь подняла голову.

— Когда?

— После того как мы вчера вечером разбили лагерь. С юга появились два всадника в сопровождении двух пеших.

— Что о них можно сказать?

— Они спешились и стали изучать наш след. У обоих всадников есть обувь. Хотя с ними дикари, я думаю, это франки. Они походили взад и вперед, потом снова сели верхом и двинулись за нами. С холма они разглядывали наш лагерь, потом снова уехали на юг.

— Они узнали, что Башир аль-Синд идет за нами?

— Нет, господин, мне кажется, они об этом не подозревают.

— Именем Аллаха, началось, — довольно сказал Дориан. — Дай знак Баширу аль-Синду, пусть знает, что физи рядом, и подойдет поближе.

Три совершенно невинные груды камней, помещенные в определенном порядке на дороге за ними, ничего не будут значить ни для кого, кроме аль-Синда. Батула проехал в хвост колонны. Вернувшись, он сказал Дориану:

— Твой приказ исполнен, господин.

— Теперь возьми с собой трех человек, поезжай вперед и найди место, где физи скорее всего на нас нападут, — приказал Дориан. — Поезжай открыто и не предпринимай никаких подозрительных шагов.

Был уже полдень, когда патруль вернулся.

Батула спокойно подъехал к Дориану.

— Господин, впереди есть место, подходящее для замысла наших врагов.

Дориан ждал продолжения. Батула заговорил:

— Голова колонны достигнет этого места через час. Дорога спускается в ущелье и тянется узкой тропой между двумя каменистыми склонами. С обеих сторон могут лежать в укрытиях лучники. С середины ущелья начинается еще более крутой спуск. Здесь тропа, как лестница, идет каменными уступами. В этом месте они могут разбить нашу колонну на две части.

— Да, — кивнул Дориан, — я помню это место по нашему походу с побережья. Внизу в долине река с омутом, у которого мы четыре дня отдыхали.

— Это то самое место, — подтвердил Батула.

— Именно здесь они и нападут, — уверенно сказал Дориан. — Потому что за рекой на много дней пути равнина, непригодная для их целей.

* * *

Природная лестница из красного, поросшего мхом камня, вся в расселинах, спускалась на сто футов. Она была расколота длинными вертикальными трещинами, и над узкой тропой нависали каменные уступы. Том сидел на одном таком уступе, свесив ноги, и смотрел вниз, на узкий проход. Он обнаружил это место два года назад, после первого успешного нападения на караван, и запомнил его.

Пройти здесь в ряд могут не больше пяти лошадей, подумал он, и дорога слишком неровная, чтобы ехать верхом. Им придется спешиться и вести лошадей в поводу. Это хорошо, потому что лози доказали свою ненадежность при нападении кавалерии.

Однако в стрельбе из укрытий они великолепны и очень опасны. На сотни миль по всей невольничьей дороге нет другого места, которое так подходило бы для засады и нападения того сорта, при котором его люди чувствуют себя лучше всего.

Десять человек под руководством Люка Джервиса осторожно шли по неровной поверхности за тем местом, где сидел Том.

Каждый нес на спине пятидесятифунтовый бочонок с черным порохом.

Том встал и показал им трещину в каменной стене у входа в ущелье. Они сложили возле нее бочонки и легли отдыхать.

Аболи быстро соорудил из доски и веревки боцманское кресло. Три человека постепенно стравили веревку, и Аболи опустился в трещину.

Когда он достиг дна, к нему спустили бочонки с порохом. Том знал, что Аболи справится с этой работой лучше любого другого, поэтому оставил его и по краю обрыва отправился на очередной обход своих позиций, желая убедиться, что путь к отступлению в случае неудачи открыт. Сара с лошадьми будет ждать в заросшей кустами расщелине вдали от места схватки, но достаточно близко, чтобы обеспечить отход в случае провала.

Вернувшись ко входу в ущелье, Том обнаружил, что Аболи закончил размещать взрывчатку и его подняли обратно.

— Я проложил три отдельных запальных шнура, — сказал Аболи Тому и показал на три длинные извилистые змеи, уходящие в ущелье, — на случай если один откажет.

— Двести пятьдесят фунтов, — улыбнулся Том. — Это откроет им глаза и заставит стучать зубы.

Они снова поднялись по неровной поверхности к наблюдательному пункту, откуда могли следить за приближающимся караваном. Задолго до появления колонны они увидели на открытой местности между деревьями облако пыли. Рабы по-прежнему шли по три и четыре в ряд, позванивая цепями.

По бокам шагали арабские стражники, а вожак в синем тюрбане, как и раньше, ехал впереди.

— Не слышно пения, — заметил Аболи.

Действительно, понял Том. Караваны рабов всегда идут с песней.

— Должно быть, не в настроении. Работорговцы их побили.

Но Аболи не унимался:

— Придумай причину получше, Клиб.

Том потер сломанный нос.

— Мы столкнулись с самыми мягкосердечными мусульманами во всей Аравии. Ты зря сотрясаешь воздух, Аболи, и испытываешь мое терпение. Они мои, и я их получу!

Аболи пожал плечами.

— Твоей вины тут нет, Клиб. Твой отец был упрям, и твой дед тоже. Это передается по наследству.

Том сменил тему.

— Думаешь, они остановятся перед ущельем на ночлег или войдут?

Аболи оценил высоту солнца.

— Если попытаются пройти сегодня, когда они доберутся до выхода, будет темно.

— Темнота нас устроит.

— Убери подзорную трубу, Клиб. Они близко.

Дориан остановил лошадь и приподнялся в седле, разглядывая вход в ущелье. Проход открывался постепенно; чем больше понижалась тропа, тем круче и выше становились бока. Дориан хорошо помнил это место: он запомнил его опасности, еще когда проходил по нему впервые. Самое подходящее место для засады. Он чувствовал, как покалывает шею сзади. Этому предчувствию опасности он по опыту привык доверять.

— Батула, возьми двух человек и разведай проход.

Именно так должен поступить благоразумный хозяин каравана.

— Делай вид, что ищешь признаки опасности, но если что-нибудь обнаружишь, не подавай виду. Возвращайся ко мне. Еще издалека крикни, что дорога свободна и безопасна.

Дориан спешился, и длинная колонна за ним остановилась, рабы легли на землю и опустили свою ношу. Мальчик-раб Ясси раскрыл для шейха зонт от солнца, потом раздул угли в медной жаровне, которую вез с собой за седлом.

Угли разгорелись, и Ясси поставил на них котелок с кофе.

Кофе закипел. Ясси с поклоном подал чашечку хозяину.

— Когда начнется бой, держись ближе ко мне, — прошептал Дориан Ясси. — Ни при каких обстоятельствах не бери оружие и не делай воинственных жестов. Если тебе будет угрожать враг, бросайся на землю и моли о пощаде. Если попадешь в плен, не давай им понять, что ты женщина, иначе тебя так и используют.

— Как прикажешь, хозяин. Но когда ты рядом, я ничего не боюсь.

— Помни, что я люблю тебя, малыш, и всегда буду любить.

— А я люблю тебя, хозяин.

Их прервал крик от входа в ущелье:

— Дорога чиста, и опасности нет.

Дориан поднял голову и увидел, что Батула машет копьем, на котором развевается голубой вымпел.

Дориан сел верхом и приподнялся в стременах, отдавая приказ. Больше ему ничего не нужно было делать: каждый человек знал свои обязанности. Караван тяжко двинулся в пасть из красного камня.

Каменные стены сомкнулись вокруг него. Это была старая слоновья дорога, и за долгие века ноги огромных животных выровняли каменный пол.

Дориан плотнее закутал рот и нос синей тканью и, не наклоняясь вперед, чтобы это не стало заметно, принялся разглядывать поверхность в поисках следов разбойников.

На камне следов нет, но это ничего не значит: эти опасные люди не могут быть столь беззаботными, чтобы оставлять заметные следы.

По мере сужения тропы ряды рабов сжимались, и вскоре люди шли плечом к плечу. Никто не разговаривал и не пел, потому что никто из арабов не умел подражать ритмам дикой Африки.

Высоко на стене прохода Дориан уловил движение, легкий промельк серого. Сердце его забилось быстрее. Потом он понял, что это всего-навсего маленькая газель из тех, что живут в горах. Газель стояла на камне, составив вместе все четыре крошечных копытца, подняв прямые рога и насторожив уши; большими испуганными глазами она смотрела вниз, на людей.

На половине прохода начинался крутой спуск. Там тропа проходила между двумя высокими порталами из выветренного камня и дальше тянулась по пролету естественных каменных ступеней. Дориан спрыгнул с седла и повел серого жеребца вниз по опасной тропе. Добравшись до дна, он оглянулся. Его чутье солдата протестовало против того, чтобы загонять людей в такую опасную тесноту: они сгрудились так плотно, что с трудом смогут взмахнуть оружием или поднять мушкет.

Он свел лошадь с тропы и прижался к стене, пропуская ряды рабов и стражников.

Теперь он осматривал стены ущелья в поисках блеска металла или движения головы на фоне неба. Ничего, а половина колонны уже спустилась по каменной лестнице. Вторая половина проходила мимо каменного портала. Сейчас должно начаться.

Момент выбран верный: они в настоящей ловушке. Дориан посмотрел на Ясси. Она стояла сразу за ним, сведя свою лошадь с тропы. И жалась к большому камню, чтобы пропустить идущих.

Дориан снова посмотрел на небо. В голубой вышине на распростертых крыльях плыл одинокий стервятник. Повернув голову, он смотрел на людское море.

«Терпение, мерзкая птица, — подумал Дориан. — Не успеет день угаснуть, как ты насытишься плотью».

Только он подумал это, как воздух с такой силой ударил по его барабанным перепонкам, что Дориан пошатнулся. Грудь зажало словно в гигантских тисках, а прочный камень под ногами задрожал.

Он увидел, как высоко в небо, к кружащему стервятнику, поднялся столб дыма, пыли и обломков красного камня. Потом земля разошлась, скала раскололась. Утес вздрогнул и накренился вперед. Он кренился так медленно, что Дориану хватило времени подумать: «Черный порох! Мне следовало догадаться. Они взорвали проход».

Рухнувший утес теперь падал быстрее, с грохотом покатились камни. За этим грохотом крики людей казались слабыми, тихими. Камни падали на идущих и заглушали их тщетные воззвания к богу. Проход был перегорожен, а длинный караван, словно питон, одним ударом разрублен надвое.

Дориан еще цеплялся за коня, в ушах у него звенело, голова кружилась. Но он уже увидел тучи стрел, которые сыпались на его людей, как стаи саранчи. Со стен по обе стороны прохода загремели мушкетные выстрелы. Горячий неподвижный воздух заполнил пороховой дым, и Дориан слышал, как свинцовые пули ударяют в камень и в плоть.

Сто или больше его людей погибли под лавиной.

От еще окутанных пылью камней спаслось менее пятидесяти его солдат. А прочие его силы отрезаны, на другой стороне ущелья. Дориан мгновенно понял, что преимущество перешло к нападающим; он знал, что в следующее мгновение они нападут, чтобы закончить свою кровавую работу, которую так удачно начали. Он сел в седло и выхватил ятаган.

Их с Батулой разделили, но это неважно: в такой тесноте драться трудно; когда физи спустятся, в ход пойдут только сабли и кинжалы.

Рабы, как он и приказывал, упали на землю.

Делая вид, что в ужасе жмутся к камням, они незаметно снимали цепи и вытаскивали оружие из тюков, которые несли на головах.

С высоты седла Дориан видел, что физи выбираются из засады и устремляются вниз по крутым стенам — чернокожие в боевых уборах из перьев на голове размахивают легкими щитами и ловко перепрыгивают с камня на камень, издавая свирепый воинский клич. Они были вооружены короткими копьями и тяжелыми дубинами. Затем, к своему изумлению, Дориан увидел за ними белого, потом еще одного и еще.

— Бог велик! — закричал Дориан.

Пригнувшиеся полуголые арабы, выпрямляясь навстречу нападающим и размахивая ятаганами, ответили на его крик.

— Бог велик! Аллах акбар!

Дориан поскакал вперед, чтобы занять позицию, с которой можно руководить боем, но тяжелая пуля из мушкета с глухим звуком ударила его коня в плечо, и тот, дергая ногами, упал.

Дориан сумел соскочить и легко приземлился. Вокруг стоял страшный шум, но сквозь него он услышал голос:

— На них, парни! Отрубим сарацинские головы!

Голос англичанина, с девонским акцентом, и это поразило Дориана больше взрыва.

— Англичане!

Он много лет не слышал родного языка. Неожиданно все эти годы куда-то исчезли. Здесь его соотечественники! Его подхватил водоворот противоречивых чувств. Он огляделся, отыскивая способ остановить бой, спасти жизнь и своим людям, и соотечественникам.

Но копье войны было пущено, и он опоздал менять направление его полета. Дориан поискал Ясси: та по-прежнему прижималась к камню. Но предупреждающе крикнула, показывая ему за спину:

— Сзади, господин!

Дориан развернулся навстречу человеку, напавшему на него.

Это был рослый широкоплечий разбойник с кривым носом и кудрявой черной бородой. Лицо у него загорело и обветрилось, но в его глазах было что-то такое, какой-то зеленый блеск, что затронуло самые глубины памяти Дориана. Однако ему некогда было задумываться над этим: разбойник набросился на него с невероятной быстротой и силой.

Дориан отразил первый выпад, но он был так силен, что рука онемела до самого плеча. Он сделал контрвыпад, стремительный и изящный, и англичанин, остановив его, захватил оружие Дориана в классическое длительное удержание; оба лезвия завертелись, так что сталь зазвенела и запела.

В это мгновение Дориан осознал три обстоятельства: англичанин — лучший фехтовальщик, с каким ему приходилось встречаться; если он попытается разорвать это соединение, он мертвец; и он узнал шпагу, не дающую двинуться его клинку. Он видел эту шпагу на боку отца, когда тот стоял на юте «Серафима». Вороненая сталь и золотая инкрустация слепили глаза. Это та самая шпага, несомненно.

Тут противник в первый раз заговорил, и его голос не был глухим от усилий, с которыми он сдерживал ятаган Дориана.

— Давай, Абдулла, позволь мне срезать еще клок с твоей бритой головы!

Он говорил по-арабски, и Дориан узнал этот голос.

«Том!» — хотел он закричать, но потрясение было столь велико, что слова не шли с языка, и с его губ не сорвалось ни звука. Мышцы правой руки расслабились, и он опустил клинок.

Опустив клинок, никто не оставался в живых, если этот клинок удерживал особым приемом Том Кортни, и смертельный удар последовал, как гром среди ясного неба. В последнее мгновение Дориан отстранился, всего на дюйм изменив направление движения руки брата, и почувствовал, как клинок вонзается в правую сторону его груди. Ятаган выпал из его переставших слушаться пальцев, и он опустился на колени; шпага по-прежнему оставалась в его груди.

«Том!»

Он снова попытался произнести это имя, но не сумел издать ни звука. Том откинулся, и шпага с мягким чмоканьем, словно ребенок оторвался от соска, вышла из тела.

Дориан повалился ничком. Том переступил через него и опустил клинок, чтобы закончить дело. Но прежде чем он смог нанести смертельный удар, кто-то маленький бросился между ними, закрыв собой тело Дориана.

— Будь ты проклят! — рявкнул Том, но сдержал удар. — Убирайся!

Мальчик, использовавший как щит собственное тело, был совсем юным, и такое самопожертвование тронуло Тома даже в разгар битвы. Он одним ударом мог бы убить их обоих, проткнуть насквозь. Но не мог заставить себя сделать это. Он шагнул назад и попробовал ногой спихнуть мальчика с неподвижного тела вожака арабов, но тот прирос к хозяину, как устрица к камню.

И жалобно кричал по-арабски:

— Милосердия! Во имя Аллаха, милосердия!

В это мгновение Аболи предупреждающе крикнул:

— Сзади, Клиб!

Том повернулся, высоко подняв острие шпаги, и встретил нападение двух полуголых людей. На мгновение ему показалось, что это рабы чудесным образом освободились от цепей и наседают на него с ятаганами, непонятно где взятыми. Но тут он увидел, что у них лица не негров, а арабов. «Клянусь Господом, это не рабы, а мусульманские воины!» Том отразил удары справа и слева, заставив нападающих остановиться, потом убил одного, а второго заставил отступить с раной в обнаженном плече.

— Клиб, это ловушка! — снова крикнул Аболи, и у Тома появилось мгновение на то, чтобы оглядеться. Все бывшие рабы освободились от цепей, и все были вооружены. Их контратака была стремительной и целенаправленной.

Лози с копьями уже отступали перед их натиском, многие просто бежали, отчаянно карабкаясь наверх по сторонам ущелья.

Том увидел, как из передней части колонны в небо взвилась красная китайская ракета с длинным хвостом белого дыма, и понял, что это, должно быть, сигнал арабским подкреплениям.

Через груду красного камня, перегородившую проход, хлынула новая волна мусульман. Кто в арабских одеяниях, кто в набедренных повязках, размахивая оружием, они спешили вниз, принять участие в схватке. Теперь враг числом во много раз превосходил Аболи с небольшой группой английских моряков. Еще несколько минут, и они будут отрезаны и затоплены этой новой волной воинов.

— Уходи, Клиб! Мы проиграли! Уходи!

— Ко мне! — крикнул Том. — Ко мне, «Кентавр»!

Он созывал к себе остальных. Уил Уилсон и Люк Джервис прорвались сквозь нападающих и подбежали к нему. Вместе с Аболи и остальными моряками они образовали стальной круг и стали отступать в строю, который много раз использовали в прошлом.

Предводитель арабов в бою не участвовал, и они потеряли решимость и не спешили напирать на преграду из сабель. Том добрался до подножия стены там, откуда можно было подняться наверх, и рявкнул:

— Все уходим, парни! Каждый за себя, и последний попадет к дьяволу!

Они поднимались, цепляясь за камень руками, потные, тяжело дыша и бранясь. Но не успели добраться до верха, как арабы внизу собрались и произвели первый залп. По камням вокруг моряков застучали пули, каменные осколки посыпались им на головы, зазвенели рикошеты. Один англичанин был ранен: пуля попала ему в спину. Он выгнулся, разжал руки и лицом к скале съехал вниз.

Том оглянулся в тот миг, когда раненый достиг дна, и увидел, как окружившие моряка арабы рубят его на куски.

— Мы не можем помочь бедному Дэви, ребята. Наверх!

Том и Аболи одновременно поднялись на вершину, защитившую их от огня снизу. Они остановились, чтобы перевести дух и собрать остальных.

Пот струился по татуированному лицу Аболи; он посмотрел на Тома и покачал большой лысой головой; ему не нужны были слова, чтобы красноречиво выразить свои чувства.

— Ничего не говори, Аболи. Ты снова доказал, что мудр, как Бог, только не так красив, — рассмеялся Том; он по-прежнему тяжело дышал. — Пойдем, парни. Возвращаемся к лошадям.

Сара держала лошадей в густых зарослях в ущелье. Она взглянула на их лица — моряки несли с собой двух раненых — и не стала ничего спрашивать. Большинство были ранены и окровавлены, все мокры от пота. Лошадей не хватало, и Том посадил Сару за собой.

Одного из раненых прихватил Люк, второго — Уил Уилсон, остальные моряки ухватились за поводья, и все направились на юг.

Воины-лози давно разбежались по кустам.

— Вихрь вернулся и захватил нас. Они выслали против нас целую армию, — сказал Аболи.

— Наши дни в Форте Провидения подошли к концу, — согласился Том, ехавший рядом с ним. — Слава Богу, «Кентавр» не загружен. Река обмелела, но корабль высоко сидит в воде, и мы сможем пройти вниз по течению до того, как нас догонят мусульмане.

Дориан лежал в колее в проходе, куда упал, раненный. Бен-Абрам, старый врач, не разрешал поднимать его, пока не наложил на рану примочку и не перевязал ее, чтобы остановить кровотечение.

— Сердце и легкие не задеты, — мрачно сказал он, — но он все равно в смертельной опасности.

На изготовление носилок пошли древки копий и кожаный клапан палатки. Восемь человек осторожно понесли Дориана по неровному полю битвы, где стонали и просили воды раненые.

Ясмини шла рядом с носилками. Она плотно прикрыла лицо тканью, чтобы скрыть слезы и всхлипы.

Когда добрались до рощи высоких тенистых деревьев, слуги уже разбили шатер шейха, принесенный от реки у начала подъема.

Аль-Салила положили на тюфяк и обложили шелковыми подушками. Бен-Абрам дал ему выпить маковый отвар, и Дориан погрузился в неспокойный сон.

— Он не умрет? — умоляюще спрашивала Ясмини Бен-Абрама. — Пожалуйста, отец, скажи, что он не умрет.

— Он молод и силен. Милостью Аллаха, он будет жить, но ему потребуется время на выздоровление и на то, чтобы снова начать пользоваться правой рукой.

— Я останусь с ним рядом и не буду знать покоя, пока он не выздоровеет.

— Знаю, дитя.

* * *

Через час за палаткой послышались громкие голоса. Ясси вскочила, чтобы защитить своего господина и прогнать пришедших. Но Дориан даже в полуобмороке узнал голоса Башира аль-Синда и Батулы.

— Пусть войдут, — тихо вымолвил он, и Ясси пришлось отступить.

Башир, входя, поклонился.

— Господин, призываю Аллаха защитить тебя.

— Что с врагом?

— Мы пришли, как только увидели ракету, но было уже поздно. Они бежали.

— Сколько врагов убито?

— Много черных кафиров и три франка.

— Есть ли среди франков рослый мужчина с черной бородой?

Башир отрицательно покачал головой.

— Нет. Двое низкорослых и худых, третий высокий неверный с седой бородой.

Дориан почувствовал прилив облегчения: Том уцелел. Но тут без спроса заговорил Батула, его голос прозвучал резко и настойчиво.

— Господин, я прошел по следу физи, бежавших с поля битвы. У них поблизости были спрятаны лошади. Они идут на юг, уходят быстро. Прикажи, и мы двинемся за ними.

Башир энергично подхватил:

— Аль-Салил, у меня готова тысяча всадников, они рвутся в погоню. Жду только твоего приказа, и тогда, волей Аллаха, ни один физи не уцелеет.

— Нет!

Восклицание вырвалось у Дориана с тоской, и Башир замигал, удивленный таким категорическим отказом.

— Прошу простить мою дерзость, о великий господин, но я не понимаю. Мы думали уничтожить всех разбойников-неверных…

— Ты не будешь их преследовать. Я запрещаю.

Дориан собрал все силы, чтобы подчеркнуть настоятельность своего приказа.

— Но если немедленно не начать преследование, они уйдут!

Башир видел, что у него отнимают возможность отличиться, и искоса взглянул на Бен-Абрама.

— Возможно, тяжелая рана помутила твой разум, великий господин.

Дориан приподнялся на локте.

— Клянусь именем Аллаха! Если ты нарушишь мой приказ, я насажу твою голову на свое копье и похороню тебя в свиной шкуре.

Наступило долгое молчание. Наконец Башир сказал:

— Не согласится ли великий господин повторить свой приказ в присутствии четверых старших военачальников, чтобы они стали свидетелями: не моя трусость помешала нам догнать побежденного противника?

Четверо старших военачальников вошли в шатер, и Дориан при них повторил приказ, потом отослал их. Когда Башир собрался выйти за ними, Дориан остановил его.

— Это настолько тайное дело, что я не могу объяснить даже тебе, Башир. Прости, если обидел. Знай, я по-прежнему высоко тебя ценю.

Башир поклонился, приложив руки к сердцу и губам, но его лицо, когда он выходил из шатра, было холодным и враждебным. Снаружи послышался его гневный голос: он приказывал остаться на месте.

Дориан как будто уснул. В шатре повисла тяжелая тишина. Ясмини вытирала мокрой тканью пот со лба Дориана.

Немного погодя Дориан пошевелился и открыл глаза. Он поглядел сначала на Ясмини, потом на Бен-Абрама.

— Мы одни? — спросил он, и они кивнули. — Садись поближе, отец. Я кое-что должен тебе сказать.

Когда Ясмини хотела встать и выйти из палатки, Дориан задержал ее руку. Оба наклонились к нему, и Дориан негромко заговорил:

— Человек, ранивший меня, — мой брат. Поэтому я не мог послать за ними Башира.

— Разве это возможно, Доули?

Ясмини смотрела ему в глаза.

— Да, — ответил за него Бен-Абрам. — Я знаю его брата. Это возможно.

— Расскажи ей, отец. Мне трудно говорить. Объясни ей.

Бен-Абрам с минуту собирался с мыслями, потом заговорил тихо, чтобы за пределами шатра никто не мог его услышать. Он рассказал Ясмини, как Дориана ребенком захватили и продали в рабство, как аль-Малик купил его у пиратов и усыновил.

— Я встречался с ним лицом к лицу, с братом аль-Салила. Я хорошо узнал его на острове, после того как он уничтожил гнездо пиратов. Его зовут Том. Я был его пленником, но он отпустил меня и отправил с известием к аль-Салилу. Он пообещал, что никогда не откажется от поисков брата и когда-нибудь найдет его и освободит.

Ясмини в поисках подтверждения взглянула на Дориана, и тот кивнул.

— Тогда почему он не сдержал клятву, этот твой верный брат? — спросила она.

Дориан смутился.

— Не могу ответить, — признался он. — Брат Том никогда не отказывался от клятв. Вероятно, за столько лет он просто забыл меня.

— Нет, — сказал Бен-Абрам. — Есть нечто такое, чего ты не знал, а я не мог тебе сказать. Твой брат, разыскивая тебя, вернулся на Занзибар.

Принц аль-Малик не хотел расставаться с тобой. Он послал к твоему брату муллу аль-Алламу. Аль-Аллама сказал, что аль-Амхара умер от лихорадки и на кладбище есть могильный камень с его именем.

— Так вот почему отец изменил мне имя на аль-Салил, — сказал Дориан. Он понял. Голос его зазвучал сильнее и увереннее. — Чтобы скрыть истину от Тома. Неудивительно, что брат отказался от поисков.

Он закрыл глаза и замолчал. Ясмини подумала, что он лишился чувств, но потом увидела, что из закрытых глаз Дориана выкатилась единственная слеза. Ее сердце сжалось от жалости к нему.

— Что ты будешь делать, любовь моя?

Она погладила его горячее раскрасневшееся лицо.

— Не знаю, — ответил он. — Все это так жестоко. Мне словно сердце режут саблей.

— Ты теперь мусульманин, — сказал Бен-Абрам. — Сможешь ли ты вернуться к своим корням?

— Поверит ли твой брат, что ты жив, если столько лет считал тебя мертвым? — спросила Ясмини.

— И как ты можешь обнимать его, зная, что он заклятый враг твоего отца калифа аль-Малика, враг твоего бога и твоего народа?

Бен-Абрам повернул нож в его сердце.

У Дориана не было ответа на эти вопросы. Он отвернулся лицом к кожаной стене палатки и нашел убежище в слабости, вызванной раной. Он то терял сознание, то приходил в себя, его терзала физическая боль, но еще больше — сила чувств, угрожавших разорвать сердце. Все это время Ясмини не отходила от него.

Армия много дней простояла лагерем под подъемом, пока шейх лежал в уединении своего шатра.

Под руководством Башира раненых собрали и соорудили для них навес под тенистыми деревьями. Раненых лечил Бен-Абрам. Мертвых похоронили, но тех, кто уже был погребен под камнями лавины, не тронули. Потом починили то, что было разбито и поломано, и наточили сабли. И все время ждали приказа. Но приказа не было. Башир аль-Синд гневно бродил по лагерю, набрасывался на каждого, кто попадался ему на пути, и люди разделяли его досаду.

Все жаждали возможности отомстить за товарищей, погибших в узком проходе, но не могли — без приказа аль-Салила.

По лагерю распространялись слухи, что Башир поднимет мятеж и откажется повиноваться раненому шейху. Говорили, что шейх умер, что он выздоровел, что он ночью сбежал, бросив их на произвол судьбы.

Потом по рядам поползли другие, еще более необычные слухи: будто с побережья на соединение с ними идет вторая экспедиционная армия под командованием принца царской крови. Объединив силы, они смогут наконец уничтожить неверных в их логове. Этот слух распространялся всего несколько часов, а потом все услышали далекий глухой грохот боевого барабана, вначале такой тихий, что его можно было спутать с туканьем собственного сердца. Арабские солдаты толпились на высоких местах, смотрели на равнину, слышали звуки рогов. Они увидели приближение великолепной армии. Впереди ехала группа военачальников.

Все в страхе смотрели, как незнакомые воины въехали в лагерь. Предводитель армии был в доспехах турецкого стиля, в шлеме, похожем на котел, с острием наверху, с прошитым клапаном на горле. Звонким голосом этот великолепный воин обратился к собравшимся:

— Я принц ибн-аль-Малик Абубакер. Люди Омана, верные и преданные солдаты, я принес вам печальное известие. Абд Мухаммад аль-Малик, мой отец и ваш калиф, умер в своем дворце в Маскате, сраженный мечом черного ангела.

Стон прокатился по рядам: большинство сражалось у Маската, чтобы посадить аль-Малика на Слоновий Трон, и все любили калифа. Солдаты опускались на колени и восклицали:

— Да помилует Аллах его душу!

Абубакер дал им выразить свое горе и поднял руку в перчатке, призывая к молчанию.

— Воины калифа, я принес вам приветствие от вашего нового правителя, Заяна аль-Дина, любимого старшего сына аль-Малика. Он теперь калиф. Он просит вас присягнуть ему на верность.

Все во главе с Баширом аль-Синдом рядами встали на колени и дали клятву верности, призывая в свидетели Аллаха. Ко времени окончания церемонии солнце уже садилось. Тогда Абубакер распустил всех и подозвал к себе Башира.

— Где этот трус и предатель аль-Салил? — спросил он. — У меня есть к нему срочное дело от имени калифа.

Дориан, лежа в своем шатре на тюфяке, слышал объявление о смерти приемного отца: слова Абубакера отчетливо доносились сквозь кожаные стены. Ему показалось, что разом рухнули все основы его жизни.

Он был слишком слаб и болен, чтобы преодолеть это потрясение и новые трудности.

Потом он услышал имя Заяна аль-Дина и новость о его восшествии на Слоновий Трон и понял, что положение гораздо хуже, чем он считал. Огромным усилием он подавил горе, постарался забыть о своей слабости, взял Ясмини за руку и привлек к постели. Ее тоже потрясло известие о смерти аль-Малика, но не так глубоко, как Дориана, потому что она едва знала отца как человека. И когда Дориан встряхнул ее, она быстро справилась с горем.

— Мы в большой опасности, Ясси. Теперь мы оба в полной власти Заяна. Я не буду объяснять тебе, что это значит, потому что Куш — святой по сравнению с твоим братом.

— Как нам бежать от него, если ты прикован к постели, Доули? Что нам делать?

Он негромко и настоятельно объяснил ей, что она должна сделать ради них обоих, и заставил повторить каждую подробность.

— Я дал бы тебе письмо, но не могу сейчас писать этой рукой. Ты должна будешь передать сообщение устно, но хорошо запомни его, иначе он не поверит.

У Ясмини был острый ум, и даже в смятении она все запомнила с первого раза, хотя ей трудно было выговаривать некоторые слова, которым Дориан ее научил.

Однако времени совершенствовать произношение у них не было.

— Годится. Он поймет. Теперь уходи! — приказал он.

— Я не могу оставить тебя, господин! — взмолилась она.

— Если ты останешься, Абубакер тебя узнает. В его когтях ты не поможешь ни мне, ни себе.

Она поцеловала его один раз, нежно, с любовью, потом встала, собираясь выйти, но снаружи послышался тяжелый топот, и Ясмини едва успела вернуться и накрыть голову и лицо шалью. В этот миг клапан шатра откинули, и вошел Башир аль-Синд. Бен-Абрам попытался ему помешать, не подпустить к постели, на которой лежал Дориан.

— Аль-Салил тяжело ранен, его нельзя беспокоить.

Башир презрительно оттолкнул его.

— Идет военачальник Абубакер, посланник калифа! — сказал он Дориану, и выражение его лица было холодным и злобным.

Дориан понял, что Башир переметнулся на другую сторону и больше не друг ему и не союзник.

За ним в шатер вошел Абубакер и остановился, подбоченясь.

— Значит, изменник еще жив. Это хорошо. Аль-Салил, некогда аль-Амхара в зенане, где мы вместе играли. — Он саркастически усмехнулся. — Я отвезту тебя к калифу, ответить за измену. Мы выступим к побережью завтра на рассвете.

Снова вмешался Бен-Абрам:

— Благородный принц, его нельзя перемещать. У него тяжелая рана. В опасности его жизнь.

Абубакер подошел к постели и сверху вниз посмотрел на Дориана.

— Рана, говоришь? А откуда мне знать, что он не притворяется?

Неожиданно он протянул руку, схватил повязку, покрывавшую грудь Дориана, и одним резким движением сорвал ее. Ткань прилипла к свежему струпу, и, когда его содрали, Дориан напрягся и охнул от боли. Из раны пошла кровь и потекла по его груди. В углу Ясмини сочувственно вскрикнула, но никто не обратил на нее внимания.

— Всего лишь царапина, — постановил Абубакер, делая вид, что осматривает открытую рану. — Этого недостаточно, чтобы уберечь предателя от правосудия.

Он схватил Дориана за густые рыжие волосы и стащил с постели.

— Вставай, свинья! Предатель!

Он заставил Дориана подняться.

— Видишь, доктор, как силен твой пациент. Он тебя обманывал. С ним все благополучно.

— Благородный принц, он не выдержит такого обращения и долгого похода к побережью.

— Бен-Абрам, старый упрямый козел! Если он сдохнет раньше, чем мы достигнем побережья, я сниму с тебя голову. Пусть это будет состязание между тобой и мной. — Он улыбнулся, оскалив кривые зубы. — Ты должен делать все, чтобы сохранить аль-Салилу жизнь. А я постараюсь угробить его. И посмотрим, кто победит.

Он толкнул Дориана на тюфяк, повернулся и вышел из шатра. Башир последовал за ним.

Ясмини вскочила и подбежала к Дориану. Хотя его лицо перекосилось от боли, он свирепо прошептал:

— Ступай, женщина. Не теряй больше ни минуты. Найди Батулу и поезжай с ним.

За три дня быстрой скачки Том и его отряд добрались до Форта Провидения и сразу начали готовиться к отплытию из поселка.

Аболи послал Фунди с тремя его людьми вверх по реке, за своей семьей.

— Я не могу уплыть без них, — просто сказал он Тому.

— Я этого и не ожидал, — ответил Том. — Но пусть поторопятся. Мусульмане наверняка идут по нашим следам.

Том разослал во все стороны от крепости патрули, которые должны были предупредить о приближении арабов. Потом начали торопливо грузить «Кентавр» для плавания вниз по реке Лунге. Сняли со стены крепости легкую девятифунтовую пушку и вместе с лафетом разместили на верхней палубе.

Слоновой кости на этот раз не было, но на корабль погрузили товары, которые приобрели на Доброй Надежде в начале сезона на продажу. Сара собрала и перенесла на борт свои сокровища: ткани и тарелки, котлы и сковороды, медицинские припасы и книги заполонили ее крошечную каюту. Том заспорил из-за клавесина.

— Я куплю тебе другой, — пообещал он, но, увидев особенное выражение ее лица, понял, что напрасно тратит силы. Скрывая неудовольствие, он разрешил двум морякам отнести клавесин по трапу на борт и спустить в трюм.

Как ни странно, никаких признаков преследования с севера не было, и Том послал Аболи убедиться, что патрули в той стороне не утратили бдительности и остаются начеку. Это было неестественное спокойствие. Несомненно, возмездие было не за горами.

Шли дни. Потом наконец от верховьев реки из земли лози вернулся Фунди; в двух челнах сидели Зете и Фалло, мальчики Зама и Тула и два новых младенца. Сара приняла их всех под свое крыло.

Том послал за Аболи вестника с просьбой привести обратно патрули, потому что все готово к отплытию.

Два дня спустя часовой на сторожевой башне над крепостью крикнул:

— Всадники с севера!

Том поднялся на башню с подзорной трубой в руке.

— Где? — спросил он и, когда часовой показал, направил туда подзорную трубу. Вслед за ним на башню поднялась Сара.

— Кто это? — с тревогой спросила она.

— Аболи. Он ведет с собой патрули. — Том негромко свистнул, с облегчением и удовлетворением. — И ни следа преследования. Похоже, удастся уйти спокойно, без боя. Не думал, что это возможно. Не понимаю, почему мусульмане так легко отпускают нас. Загони-ка своих огольцов на борт. Как только Аболи вступит на борт, мы отправляемся вниз по реке.

Сара начала спускаться, но он просвистел снова, и она остановилась.

— Аболи ведет с собой двух незнакомцев. Клянусь Богом, это арабы. Судя по внешности, пленники, потому что Аболи прочно их связал. Он захватил вражеских разведчиков. Хотят они того или нет, но скажут, где их главные силы.

Том и Сара дождались, пока Аболи приведет пленных на борт «Кентавра».

— Что за рыбу ты поймал в сети, Аболи? — спросил Том, разглядывая их. По виду арабы, причем один — воин и, судя по всему, опасный. Второй — мальчишка, красивый парень с огромными темными глазами, робкими и испуганными.

— Они как-то не подходят друг к другу, — сказал Том.

Легкий тон Тома как будто приободрил мальчика.

— Эфенди, ты говоришь на моем языке? — негромко спросил он, и его голос прозвучал мелодично, он еще не начал ломаться.

— Да, мальчик, я говорю по-арабски.

— Тебя зовут Том?

— Черт побери, маленький негодяй! — Том нахмурился и угрожающе шагнул к нему. — Откуда ты это знаешь?

— Том, подожди! — остановила его Сара. — Это девушка.

Том посмотрел в лицо Ясмини, потом рассмеялся. Он сорвал с ее головы покрывало, и длинные темные волосы упали ей на плечи.

— Верно, и хорошенькая. Кто ты?

— Я принцесса Ясмини и принесла тебе послание от Доули.

— От кого?

— От Доули. — Она оглянулась в отчаянии. — Доули, Доули.

Она несколько раз с разной интонацией произнесла это имя, но Том смотрел на нее, не понимая.

— Я думаю, она пытается сказать «Дорри», — вмешалась Сара, и на лице Ясмини появилось облегчение.

— Да! Да! Доули! Доули! Твой брат.

Лицо Тома перекосилось и налилось кровью.

— Ты пришла насмехаться надо мной. Мой брат Дорри мертв уже много лет. Что ты задумала, тварь? Это ловушка? — кричал он ей в лицо.

Глаза Ясмини наполнились слезами, но она выпрямилась и запела. Вначале неуверенный, голос мало-помалу зазвучал ровно, приятно и верно, однако Ясмини пела куплеты на арабский манер, и для слуха европейца они звучали незнакомо. Мелодия была искажена, слова звучали пародией на английский язык. Все смотрели на девушку, ничего не понимая.

И вдруг Сара ахнула:

— Том, это «Испанки». Она пытается петь «Испанок».

Она бросилась к Ясмини и обняла ее.

— Это правда. Дориан жив, и песня — знак, что девушка пришла от него.

— Дориан! Возможно ли это? Где он? — Том схватил Ясмини за руку и яростно затряс. — Где мой брат?

Полился поток слов. Ясмини начинала новое предложение, еще не закончив предыдущее, запинаясь в спешке, пытаясь рассказать все и многое пропуская, так что постоянно приходилось останавливаться и возвращаться назад.

— Дорри нуждается в помощи. — Том усвоил самое необходимое и повернулся к Аболи. — Дорри жив, он в опасности и послал за мной.

— С лошадей еще не сняли седла, — спокойно ответил Аболи. — Можно выехать немедленно.

Том повернулся к Ясмини, которая продолжала рассказывать Саре.

— Хватит, девушка! — остановил он ее. — Остальное послушаем позже. Можешь отвести нас к Дорри?

— Да! — с готовностью ответила она. — Мы с Батулой отведем тебя к нему.

Том наклонился с седла, чтобы торопливо поцеловать Сару. На сей раз она не настаивала на том, чтобы сопровождать его.

По ее необычному поведению и молчаливости в последние дни Тому следовало бы догадаться — что-то не так, но он был страшно занят и даже не подумал об этом.

— Убедись, что Уил Уилсон всех держит на борту и все готово. Мы будем возвращаться в спешке, и, возможно, за нами будет идти половина арабской армии.

Он взял повод, заставил лошадь вскинуть голову и посмотрел на остальных.

Ясмини и Батула уже выступили и были на полпути к первому холму над рекой Лунга. Люк и Аболи задерживались, поджидая, пока Том их догонит. Все были в арабской одежде, и каждый вел в поводу запасную лошадь. Том пришпорил лошадь пятками и помахал Саре, когда лошадь под ним рванулась вперед.

— Возвращайся благополучно и побыстрей! — крикнула Сара и прижала руку к животу.

Им потребовалось четыре дня быстрой езды; они каждый час меняли лошадей, ни разу не останавливались с рассвета до темноты и наконец догнали арабскую колонну.

Том все время ехал рядом с Ясмини, и они разговаривали, пока в горле не пересыхало от пыли и жары. Она рассказывала обо всем, что происходило с Дорианом с их встречи в зенане и до его ареста Абубакером несколько дней назад. Иногда ее рассказ был связным и плавным, полным веселья и воодушевления, и тогда Том смеялся, в другое время он готов был заплакать. Она нарисовала ему, каким мужчиной стал Дориан, и внушила Тому гордость за брата.

Она рассказала об их с Дорианом любви и завоевала любовь и уважение Тома. Он был очарован ее живостью и солнечным характером.

— Значит, теперь ты моя младшая сестра, — ласково улыбнулся он.

— Мне это нравится, эфенди. — Она улыбнулась в ответ. — Я рада.

— Если я твой брат, зови меня Томом.

Когда Ясмини напомнила ему о бое в проходе и о том, как он ранил брата и едва не заколол ее, Тома охватили угрызения совести.

— Он не показал мне лицо! Откуда мне было знать?

— Он понимает, Том. Он тебя по-прежнему любит.

— Я мог убить вас обоих. Словно что-то извне сдержало мою руку.

— Пути Господни неисповедимы, и не нам в них сомневаться.

Она объяснила Тому сложный мир оманской политики, рассказала, какое место в нем занимали они сами и чем грозит Дориану то, что трон занял Заян аль-Дин.

— И вот теперь Абубакер везет его в Маскат, чтобы он предстал перед мстительным и полным ненависти Заяном, — сказала она, и слезы потекли по ее пыльному лицу.

Том наклонился и по-братски потрепал ее по руке.

— Мы об этом позаботимся, Ясмини. Пожалуйста, не плачь.

Они нашли широкий след арабской колонны и приблизились, так что над лесом стало видно поднятое армией облако пыли. Батула поехал вперед, остальные ждали наступления ночи. Только Батула мог проникнуть в ряды всадников с закутанными лицами, не привлекая внимания.

Батула вернулся к заходу солнца.

— Слава Аллаху, аль-Салил жив, — были его первые слова. Тому звук этого арабского имени показался странным. — Я видел его издалека, но не пытался приблизиться. Его везут в носилках-волокуше за лошадью.

— Насколько сильным он кажется? — спросил Том.

— Он кое-как может ходить, — ответил Батула. — Я видел, как Бен-Абрам помог ему встать с носилок и отвел в шатер. Там они и сейчас. Его правая рука на перевязи. Двигается он медленно и скованно, как старик, но голову несет гордо и высоко. Сил у него больше, чем когда мы его оставили.

— Слава Аллаху, — прошептала Ясмини.

— Ты можешь отвести нас к его палатке, Батула? — спросил Том.

Батула кивнул.

— Могу, но его хорошо сторожат.

— Он в цепях?

— Нет, эфенди. Должно быть, считают, что ему достаточно мешает рана.

— Заберем его сегодня же ночью, — решил Том. — Вот как мы это сделаем.

Они подошли к лагерю с наветренной стороны, чтобы их лошади не учуяли арабских коней и не заржали. Ясмини оставили держать лошадей и прошли на край леса. Лагерь гудел, как улей, воздух помутнел и посинел от дыма сотен костров. От лошадей и к лошадям без остановки сновали конюхи и слуги, солдаты отлучались по нужде в ближайшие кусты и возвращались к своим тюфякам, повара разносили по лагерю котлы с дымящимся рисом и раздавали ужин. Было всего несколько часовых и не ни следа порядка.

— Абубакер плохой воин, — презрительно сказал Батула. — Аль-Салил никогда бы не допустил такого разброда.

Том послал Батулу в лагерь первым, остальные через некоторые промежутки последовали за ним, по одиночке, двигаясь небрежно, с закутанными лицами, и спрятав оружие. Батула прошел к площадке в середине лагеря, где отдельно от прочих стоял кожаный шатер.

В свете костров Том заметил, что кусты вокруг шатра не расчищены, но его охраняют не меньше трех стражников. Они сидели на корточках, положив ятаганы на колени.

Батула уселся под ветвистым деревом марула в сотне ярдов от шатра пленника. Остальные незаметно подошли к нему и сели рядом. Они сидели кружком, расправив одеяния, и ничем не отличались от других оманских солдат, которые повсюду негромко разговаривали, пили кофе и передавали друг другу трубки.

Вдруг все зашевелились: приблизились три роскошно одетых араба, окруженные стражей. Тома охватила паника — он был уверен, что их присутствие обнаружено, но эти люди прошли мимо них к шатру.

— Тот, что в голубой кефии и в золотой одежде, — принц Абубакер, о котором я тебе говорил, — прошептал Батула. — Другие двое — аль-Синд и Бин-Тоти, хорошие воины и преданные Абубакеру люди.

Эти трое вошли в шатер, в котором лежал пленный Дориан. Том был достаточно близко, чтобы слышать неясные голоса за стенками шатра.

Послышался удар и крик боли. Том полупривстал, но Аболи схватил его за руку и усадил.

В шатре снова заговорили, потом Абубакер вышел, оглянулся и сказал внутрь шатра:

— Сохрани ему жизнь, Бен-Абрам, чтобы он мог умереть в больших мучениях.

Он рассмеялся и прошел так близко, что Том мог бы коснуться полы его одеяния.

— Салям алейкум, великий господин, — сказал Том, но Абубакер даже не взглянул в его сторону и удалился в собственный шатер в центре лагеря.

Шум постепенно улегся. Затихали голоса, люди заворачивались в шали и ложились у костров, костры догорали до угольев. Том и его люди лежали, закрыв головы, вокруг маленького костра, который развел Батула, но не спали. Костры гасли, и становилось все темнее.

Том следил за звездами, определяя, сколько прошло времени. А оно тянулось бесконечно медленно. Наконец он коснулся спины Аболи:

— Пора.

Он встал и неторопливо направился к шатру Дориана.

Понаблюдал за часовым позади шатра. Тот сидел опустив голову; иногда, вздрогнув, он поднимал голову и снова опускал.

Том неслышно подошел к нему сзади, наклонился и ударил в висок рукоятью пистолета. Хрустнула тонкая кость; часовой молча осел и повалился ничком. Том сел на его место и принял такую же позу, с мушкетом на коленях.

Он ждал целую долгую минуту, убеждаясь, что тревогу не подняли.

Потом на четвереньках пополз вперед и приблизился к стенке шатра.

Он не знал, есть ли в шатре еще часовой. Облизнул губы, набрал в грудь воздух и негромко засвистел начало мелодии «Испанок».

За кожаной стеной кто-то пошевелился, и раздался голос, которого Том не помнил. Это не был детский голос Дориана, каким тот говорил, когда они расстались. Теперь же откликнулся мужчина.

— Том?

— Да, парень. Внутри безопасно?

— Со мной только Бен-Абрам.

Том достал карманный нож, и кожаная стенка шатра разошлась под его лезвием. В разрез просунулась рука, бледная в звездном свете. Том схватил ее, крепко сжал, и Дориан втащил его через разрез в шатер. Они крепко обнялись.

Том попробовал заговорить, но у него сдавило горло. Он с силой сжал Дориана, потом снова вдохнул.

— Бог любит тебя, Дориан Кортни. Не знаю, что еще сказать.

— Том! — Дориан здоровой рукой запустил пальцы в густые пропыленные черные волосы на голове брата. — Как приятно снова тебя увидеть!

Английские слова казались ему чуждыми, и он заплакал, побежденный слабостью из-за раны и радостью.

— Не надо, Дорри, заразишь, — запротестовал Том и отстранился, чтобы вытереть слезы.

— Давай убираться отсюда, парень. Тяжело ты ранен? Можешь идти, или нам с Аболи тебе помочь?

— Аболи? Он здесь, с тобой?

Голос Дориана дрожал.

— Я здесь, Бомву, — прогудел у него над ухом Аболи, — но поговорим позже.

Он через разрез втащил мертвого часового в шатер. Вдвоем с Томом они уложили его на тюфяк и укрыли шерстяным одеялом Дориана.

Тем временем Бен-Абрам помог Дориану одеться и скрыть блестящие рыжие волосы под тюрбаном.

— Ступай с богом, аль-Салил, — прошептал он и повернулся к Тому. — Я Бен-Абрам. Ты меня помнишь?

— Я никогда не забуду тебя и твою доброту к моему брату, старый друг. — Том пожал ему руку. — Да благословит тебя Господь.

— Ты выполнил свою клятву, — негромко сказал Бен-Абрам. — Теперь свяжите меня и заткните мне рот. Абубакер может жестоко обойтись со мной, когда увидит, что аль-Салил исчез.

Они оставили связанного Бен-Абрама и вынесли Дориана через разрез в задней стенке. Снаружи его поставили на ноги и, поддерживая с обеих сторон, повели по спящему лагерю. Батула и Люк Джервис шли впереди, точно черные призраки, и обогнули один из костров. Спящий араб зашевелился, сел и проводил их взглядом, когда они прошли мимо, но ни о чем не спросил, снова лег и закрыл голову.

— Держись, Дорри, — прошептал брату на ухо Том. — Мы почти выбрались.

Они прошли к краю леса и, когда деревья за ними сомкнулись, Том едва сдержал возглас облегчения, но тут резкий голос совсем рядом обратился к ним по-арабски:

— Кто вы такие? Остановитесь, именем Аллаха, и покажитесь.

Том потянулся за шпагой, но Дориан перехватил его руку и ответил на том же языке:

— Да ниспошлет тебе Аллах мир, друг мой. Я Мустафа из Мухаида и скорбен животом. Друзья ведут меня в укромное место в кустах.

— Ты не одинок в своих страданиях, Мустафа. В лагере много таких, — сочувственно сказал часовой. — Мир тебе и твоему желудку.

Они медленно пошли дальше. Неожиданно из темноты показался Батула.

— Сюда, эфенди, — прошептал он. — Лошади близко.

Они услышали топанье лошадей, и неожиданно из темноты показалась маленькая фигурка Ясмини и бросилась к Дориану. Они порывисто обнялись, обмениваясь негромкими словами любви. Наконец Том разъединил их и повел Дориана к самой сильной лошади. Вдвоем с Аболи они усадили его в седло. Дориан неуверенно покачнулся. Том связал ему лодыжки кожаным ремнем, пропустив его под брюхом лошади, и посадил Ясмини у него за спиной.

— Держи его крепче, сестричка, — сказал Том. — Не позволяй сползать.

Он вскочил на своего коня и взял повод лошади Дориана.

— Домой, Аболи, — сказал он и оглянулся на спящий лагерь за деревьями. — В лучшем случае у нас всего несколько часов. Потом они потянутся за нами, как рой ос.

Лошадям досталось. После скачки от Форта Провидения они почти не отдохнули и не имели возможности пастись, за исключением коротких ночных остановок. Теперь точно так же пришлось возвращаться. Полдневный зной грозил испепелить, расстояния между источниками воды были слишком велики. Жесткая земля и острые камни калечили животным ноги.

Первую лошадь, ту самую, на которой сидели Дориан и Ясмини, потеряли, не покрыв и двадцати миль. Она сбила на камнях все четыре копыта и едва хромала.

Том отпустил ее, понимая в глубине души, что ночью львов и гиен ждет пир. Дориана посадили на одну из запасных лошадей и двинулись дальше в прежнем темпе. На третий день запасных лошадей не осталось, только те, на которых они ехали. И когда после короткого полуденного отдыха у мутного источника пришла пора снова садиться верхом, Аболи тихо сказал:

— Мушкеты против целой армии не помогут, а их тяжесть убивает лошадей.

Мушкеты и фляжки с порохом, мешочки с пулями и вообще почти весь багаж бросили, оставив только холодное оружие и мехи с водой. Том отвернулся, чтобы никто не видел, что он делает, и сунул за пояс под рубашку заряженный пистолет.

Оружие было двуствольное. Со слов Ясмини Том знал, какая участь ждет ее и Дориана, если арабы их схватят. Пистолет предназначался для них, по стволу на каждого.

«Дай мне силы сделать это, когда придет время», — молча молился он.

Хотя они избавились почти от всего груза, в тот же день лишились еще двух лошадей. Люк, Аболи и Том по очереди бежали рядом со всадниками, держась за кожаную сбрую, чтобы не отставать.

Вечером они впервые увидели преследователей — колонну арабов. Они как раз пересекали одну из гряд холмов, проходящих по этой дикой местности.

А когда оглянулись, увидели в трех лигах за собой облако пыли.

Ночью остановились всего на час и пошли снова при свете звезд, ориентируясь по большому кресту в созвездии Центавра. И хотя двигались всю ночь, и лошади арабов должны были утомиться, на рассвете выяснилось, что расстояние между ними и преследователями не увеличилось. Облако пыли, в лучах рассвета красное, как кровь, по-прежнему виднелось в трех лигах за ними.

После ночных маршей даже Аболи потерял представление о том, сколько они прошли и где находятся среди этих диких холмов. Вечером они пересекли еще одну гряду холмов, надеясь увидеть внизу реку Лунгу, но их надежды пошли прахом: впереди открылась новая цепь зеленых холмов.

Они пересекали долину между грядами холмов, лошади почти падали, силы и выносливость у всех были на пределе. Даже Аболи страдал, пытаясь скрыть хромоту, вызванную растяжением сухожилия в колене. Лицо его посерело и покрылось пылью, вся влага выходила с потом, к которому липла пыль. Дориан исхудал, тело под одеждой, казалось, состоит из одних костей, из-под грязной повязки на ране выступила свежая кровь. Ясмини выбивалась из сил, стараясь удержать Дориана в седле. Последняя лошадь спотыкалась под их тяжестью.

Она пала у подножия холма, свалилась внезапно, словно пуля пробила ей мозг. Том разрезал ремень, связывавший лодыжки Дориана, и снял брата с лошади.

— Дальше на своих двоих. Сможешь, парень? — спросил он.

Дориан попытался улыбнуться.

— Смогу не хуже тебя, Том.

Но когда Том попытался его поднять, колени у Дориана подогнулись и он упал на каменистую землю.

В долине, которую они только что пересекли, поднималось красное облако пыли. Вырезали короткий шест, и Том с Аболи взялись за его концы.

Дориана посадили на шест, его руки положили себе на плечи и, шатаясь, понесли вниз с холма.

Ночью останавливались всего на несколько минут, потом поднимали Дориана на шесте и несли дальше, пока не падали на землю, не в силах сделать больше ни шага. Им потребовалась целая ночь, чтобы пересечь широкую долину. Они могли лишь надеяться, что преследователи на ночь остановились, неспособные отыскать их след.

Рассвет застал их во время подъема на противоположный склон долины. Когда они оглянулись, арабы были так близко, что утренний свет, отражаясь в остриях их копий, весело подмигивал беглецам.

— Они сократили расстояние вдвое, — сказал Том, когда они в очередной раз опустили Дориана на землю, чтобы передохнуть. — При такой нашей скорости они догонят нас через час.

— Оставь меня здесь, Том, — прошептал Дориан. — Спасайся сам.

— Ты спятил! — воскликнул Том. — В последний раз стоило мне отвернуться от тебя, и ты исчез на многие годы. Больше я рисковать не буду.

Дориана подняли и пошли дальше. Ясмини плелась, отставая на несколько шагов. Ее кожаные сандалии порвались и почти слетели с ног, на ступнях там, где лопнули волдыри, выступала кровь. Она упала раньше, чем они поднялись на вершину, и хотя подползла к ближайшему дереву и цеплялась за него, была слишком слаба, чтобы устоять на ногах.

— Люк, займи мое место. Батула, помоги ему.

Том передал им конец шеста и пошел туда, где у дерева, неслышно всхлипывая, сидела Ясмини.

— Я слабая глупая женщина, — заплакала она, когда он остановился рядом с нею.

— Да, — согласился он, — но слишком красивая, чтобы бросить.

Он поднял ее, и хотя она была хрупка и легка, как птица, ему потребовалось напрячь все мышцы и сухожилия ноющей спины и плеч. Он прижал Ясмини к груди и собрался с силами, чтобы сделать следующий шаг наверх.

Сзади послышался крик, и Том оглянулся. Передовые всадники арабской колонны достигли подножия холма под ними. Один поднял джезейл, и из длинного ствола вырвался столб порохового дыма. Секунду спустя они услышали выстрел. Но расстояние было слишком велико, и пуля не долетела.

— Почти на вершине, — сказал Том, старясь говорить бодро и весело. — Еще одно усилие, парни.

Он поднялся на вершину. Пот заливал глаза, мешая видеть. Том знал, что идти дальше не сможет. Он опустил Ясмини на землю и вытер глаза, но перед ними не прояснилось, только плавали яркие пятна. Том покачнулся, посмотрел на остальных и увидел, что им тоже конец. Даже Аболи подчистую истратил свои исполинские силы. И едва сумел сделать последние несколько шагов к вершине.

«Здесь мы умрем, — подумал Том. — У меня есть шпага, чтобы сразиться в последний раз, а потом — пистолет для Дориана и Ясмини». Он сунул руку под рубашку и нащупал рукоять.

Неожиданно Аболи оказался рядом с ним. Не в силах говорить, он показывал вниз, в долину.

На мгновение Том подумал, что это мираж, но потом понял, что ослепительный свет, от которого болят глаза, — это отражение солнца от широкой поверхности реки Лунги и что у берега стоит маленький «Кентавр».

Они так близко, что можно разглядеть фигуры на палубе.

Том почувствовал прилив новых сил к ногам. Он достал пистолет и дважды выстрелил в воздух.

На корабле началось движение, и Том увидел блеск стекла направленной на них подзорной трубы. Он замахал руками, и высокий Уил Уилсон замахал в ответ.

Том оглянулся. Передовые всадники-арабы скакали галопом и были уже на полпути к вершине холма.

Без единого слова Том поднял Ясмини и устремился с холма. Его подхватила сила тяготения, и он едва успевал переставлять ноги. Каждый шаг отдавался болью в спине, земля летела под ногами. Он слышал, как за ним бегут Аболи и остальные, но не мог оглянуться. Все его силы, всю способность мыслить поглощала только необходимость оставаться на ногах. Ясмини в страхе закрыла глаза и обеими руками держалась за его шею.

Неожиданно сзади послышались крики и выстрелы из мушкетов. Арабы поднялись на вершину холма. Пуля сорвала кусок коры со ствола рядом с Томом, брызнули белые щепки. С Ясмини на руках он не мог бежать быстрее и не мог остановиться. Одна нога под ним подвернулась, и Том упал. Они с девушкой кубарем покатились вниз, ударились о камень и остановились, ошеломленные.

Мимо них с Дорианом на спине прыжками пронесся Аболи, не в состоянии сбавить ход, Батула и Люк Джервис старались не отстать.

Аболи не мог остановиться, чтобы помочь Тому, но Люк схватил его за руку и поднял, а Батула подхватил Ясмини и с ней на руках сделал несколько шагов вниз по холму.

Застучали копыта: к ним сверху скакали арабы. Они уже выставили копья, и Том читал на их смуглых лицах торжество. И тут услышал, как Сара окликает его:

— Том! Мы идем!

Он повернулся и увидел, что она скачет на гнедом жеребце, ведя за собой под уздцы двух запасных лошадей. За ней на черной кобыле из их табуна несся Уил Уилсон. Он тоже вел двух запасных лошадей. Сара остановилась рядом с ним, Том выхватил из рук Батулы Ясмини и перекинул ее легкое тело через холку лошади Сары. Сара подхватила девушку с другой стороны и не дала упасть.

— Уходи! — выдохнул Том. — Убирайся отсюда!

Сара молча бросила ему поводья и поскакала вниз с холма; Ясмини, как мокрый мешок, тряслась перед ней.

Том оставил одну лошадь Люку и Батуле, а сам сел на вторую. Он быстро догнал Аболи и снял с его спины окровавленного, побитого Дориана.

— Возьми лошадь у Уила! — крикнул он Аболи, проносясь мимо, и поскакал за Сарой. Он слышал близко за собой крики арабов и стук копыт их лошадей и каждое мгновение ожидал удара копья в спину.

Но он был слишком занят, удерживая Дориана, чтобы оглянуться. В отчаянии он чувствовал, что Дориан выскальзывает из его рук, что у него нет больше сил его удерживать. Неожиданно рядом появился Аболи. Наклонившись с седла, он поднял Дориана в рост, так что Том мог схватить его за плечи.

Достигнув ровной поверхности на берегу, Том и Аболи поскакали рядом сразу за Сарой, которая везла Ясмини.

Далее тесной группой двигались Уил, Батула и Люк. А сразу за ними — арабские всадники. Они догоняли, вытягивая длинные копья.

Добравшись до реки, Сара не колебалась. Она погнала лошадь вперед. Та прыгнула с высокого берега, ударилась о воду, подняв тучу брызг, и погрузилась. Том и Аболи, не останавливая галопа, последовали за ней с обрыва, и сразу, почти на них, прыгнули остальные. Вынырнули рядом с лошадьми и поплыли по течению к «Кентавру».

На берегу за ними арабы останавливали лошадей; те упрямились, закидывали головы и мешали всадникам достать джезейлы.

Прогремела девятифунтовая пушка «Кентавра», и картечь выкосила половину всадников, люди и лошади падали вместе. Остальные в панике повернули и поскакали вверх по холму; второй залп с «Кентавра» оборвал ветки деревьев над ними.

Плывущие лошади добрались до корабля, и моряки втащили всадников на борт. Едва поднявшись на палубу, Том бросился к Саре; они обнялись, вода текла с их волос и мокрой одежды.

— В минуту опасности ты стоишь десятерых, моя красавица. — Том оторвался от нее. — Дориан тяжело ранен. Ему понадобится вся твоя забота. Ясмини тоже плоха. Присмотри за ними, пока я увожу корабль.

Он прошел к рулю и взглянул на оснастку.

Уил Уилсон привел корабль в полную готовность.

— Мистер Уилсон, отправляемся вниз по течению, прошу! — приказал Том и поискал Аболи.

— Нам понадобятся лошади, перетаскивать корабль через мели. Уведи их на южный берег, на другую сторону от мусульман. Ты сможешь не отставать от корабля.

Аболи подозвал своих сыновей Заму и Тулу.

— Для вас есть мужская работа. Идите со мной.

Они вместе спустились с борта, чтобы помочь ему перегонять лошадей.

Том чувствовал, как корабль у него под ногами оживает и устремляется по течению. Берега заскользили назад. Том посмотрел на южный берег и увидел, что Аболи и его сыновья собрали лошадей тесным гуртом и рысью гонят их вдоль берега.

Повернувшись, он взглянул на север и успел увидеть, как передовые воины арабской армии переваливают через вершину холма и потоком сверкающих доспехов, наконечников копий и стволов джезейлов устремляются вниз, к реке. Том выхватил из рук Уила Уилсона подзорную трубу и направил ее на голову приближающейся колонны. Он разглядел турецкий шлем Абубакера и за ним желтый тюрбан аль-Синда.

— Думаю, на всем пути до океана у нас будет почетный караул, — мрачно сказал он Али. — Но пока мы не достигнем отмелей, они не смогут причинить нам вреда.

Прежде чем выйти в море, предстояло преодолеть несколько мелей, где река на своем пути в океан разливалась. Эти песчаные отмели постоянно меняли свое положение и глубину. При таком уровне воды «Кентавр» с трудом мог их преодолеть. Можно было ожидать, что Абубакер и аль-Синд станут преследовать их на всем пути к морю, всячески мешая.

До опасного места оставалось плыть всего несколько часов, и Том всех отрядил готовить корабль к преодолению песчаных отмелей и к защите в столь уязвимом положении от вражеских нападений.

Он выкроил минуту и для того, чтобы побывать в каюте, куда Сара поместила Дориана и Ясмини. И с облегчением увидел, что брат спокойно лежит на узкой койке. Сара заново перевязала ему рану и кивком дала Тому знать, что все в порядке. Ясмини достаточно пришла в себя, чтобы помогать ей; она кормила Дориана супом из оловянной чашки. Том провел с ними всего минуту и сразу вернулся на палубу.

Переступив через комингс, он сразу увидел на северном берегу колонну арабской кавалерии; всадники двигались за кораблем.

— Человек пятьсот или даже больше, — прикинул он, и Уил Уилсон согласился.

— Достаточно, чтобы доставить нам большие хлопоты, капитан.

— Лучше обойтись без этого. — Том улыбнулся с уверенностью, которой не испытывал. — Сколько до отмелей?

— При такой скорости часа два.

— Хорошо. Надо разгрузить корабль. Выбросить за борт все, что не важно для плавания, — приказал он. И понизив голос, чтобы не услышала Сара в каюте, добавил: — Можете начать с клавесина.

Груз с плеском начал падать за борт.

За клавесином последовали тюки с товарами на продажу, они плыли по течению вслед за кораблем, который быстро приближался к отмелям. За борт пошло и большинство бочонков с порохом и мешков с пулями; Том оставил пороха и шрапнели лишь на час напряженного боя.

— Вылить половину воды из бочек. Оставить столько, чтобы с урезанной выдачей хватило до мыса Доброй Надежды, — крикнул Том.

Для женщин и детей это тяжелое испытание, но попасть в руки оманских арабов гораздо хуже, утешал он себя.

Пока экипаж работал, Том наблюдал за преследующей их кавалерией. В узких местах с сильным течением «Кентавр» уходил вперед, но когда река замедлила течение и ветер в середине дня стал переменчив, паруса лениво повисли и арабы догнали корабль.

Том зарядил пушку на корме двойным количеством пороха и шрапнели. Когда голова колонны оказалась в пределах досягаемости, он выстрелил. Особого вреда он не причинил, но лошади шарахнулись и арабы стали почтительно держаться на удалении.

Аболи и его мальчики на южном берегу не отставали. Их лошади отдохнули и набрались сил, а у арабов они проделали долгий путь и не могли держаться наравне.

Корабль преодолел последний участок быстрины, пройдя между выступами черного камня, и течение почти исчезло — впереди всю ширь занимали песчаные отмели, увенчанные желтыми грудами гравия.

— Посадить женщин и детей в шлюпки, — приказал Том. — Теперь важен каждый лишний фунт веса.

Дориан был слишком слаб, чтобы спуститься в шлюпку, и Ясмини осталась ухаживать за ним.

Сара встала к рулю, чтобы освободить мужчин для более тяжелой работы.

Все прочие пассажиры отправились на южный берег под начало Аболи. Потом шлюпки вернулись и приготовились буксировать корабль через отмели.

Том стоял у руля. Тревожная тишина окутала «Кентавр»; корабль вошел в извилистую протоку, и сквозь чистую зеленую воду стало видно дно. Колонна арабской кавалерии почувствовала удачный поворот событий и стала быстро приближаться. Том поглядел: арабы близко, стреляй — не промахнешься, но он слишком занят, чтобы обслуживать пушку, поэтому он подпустил их еще ближе.

«Кентавр» легко миновал поворот, и Том облегченно вздохнул. Но, как оказалось, преждевременно: неожиданно корабль вздрогнул и накренился, коснувшись дна, но высвободился и поплыл по зеленой реке.

— Еще бы чуть-чуть… — выдохнул Том и сказал стоявшей у руля Саре: — Держи прямо по зеленому протоку дальше.

Приближался следующий поворот, и корабль двигался медленно. Арабы были уже на расстоянии в половину мушкетного выстрела, они строем скакали по ровному песку северного берега, блестели их копья, развевались на ветру накидки на головах.

«Кентавр» задел килем песок и остановился так резко, что люди на палубе едва не попадали.

Том ухватился за нактоуз, чтобы не упасть. «Кентавр» прочно застрял.

— Спустить шлюпки! — крикнул Том, и все стали спускаться.

Том крикнул Саре:

— Держи руль на середине!

И спрыгнул в шлюпку.

Старшины шлюпок на корме взяли лежавшие наготове буксирные тросы и закрепили их. Гребцы изо всех сил налегли на весла, и две шлюпки начали обгонять «Кентавр», тросы натянулись. Моряки делали мощные гребки, стараясь стащить корабль с отмели.

На южном берегу Аболи завел свою лошадь в воду, подхватил конец длинного троса, который ему бросила Сара, повернул коня, вывел на берег и прикрепил трос к упряжке ждущих лошадей.

— Йа! Йа! Вперед!

Он бил лошадей хлыстом по спинам, и они всей своей тяжестью налегли на трос.

«Кентавр» со скрипом пополз по гравию, потом снова встал. Арабы на берегу пустились галопом, разворачиваясь на ходу. Когда они поравнялись с кораблем, первый ряд повернул, всадники выставили копья. В туче белой пены всадники погрузились в воду и направились прямо к шлюпкам.

Вода дошла лошадям до брюха, потом поднялась по плечи. Первые лошади поплыли, но всадники вытягивали копья, окружая первую шлюпку, как стая акул мертвого кита.

Моряки в упор стреляли в арабов из пистолетов, потом встали и принялись отталкивать их длинными веслами.

Обе шлюпки сильно раскачивались; вскоре они перевернутся под тяжестью врагов.

На северном берегу выстроился для нападения следующий ряд кавалерии, сплошной массой занимая прибрежный песок.

В центре шеренги был Абубакер, его доспехи и шлем блестели на солнце. Размахивая ятаганом, он вел всадников вперед сначала шагом, потом рысью, потом быстрым галопом.

Сара не могла оставить руль. Она видела шлюпки, окруженные массой лошадей и людей. На корме с вороненой шпагой в руке стоял Том, он рубил головы арабам в воде. Пытаясь перерезать буксирный трос, арабы пилили его ятаганами. Другие всем своим весом и весом лошадей наваливались на планширь. Шлюпка наклонилась, вода хлынула через борт.

Эскадрон Абубакера устремился в реку, и даже Сара поняла, что скоро все будет кончено. Они ничего не могла сделать. Пока не увидела, что из каюты, держась за плечо Ясмини, поднимается Дориан. Опираясь на девушку, Дориан, хромая, добрался до ближайшей пушки. Схватил свайку и стал поворачивать короткий черный ствол. Потом взял из кадушки с песком дымящийся фитиль и прижал его конец к отверстию в затворе.

Пушка отскочила назад на лафете, и туча шрапнели ударила по первому ряду всадников, которые только что добрались до края воды. Ясмини увидела, как на другом берегу протоки свинцовая пуля весом в две унции ударила Абубакера в рот. Из его губ сверкающими осколками вылетели зубы, а пуля пробила челюсть и вышла из затылка. Шлем с острием слетел с головы и, вращаясь, поднялся высоко в воздух.

Всадники вокруг Абубакера попадали с седел, и арабы попятились от края воды.

Дориан прошел к следующему орудию и нацелил его. Всадники увидели, как ствол поворачивается к ним, и в панике обратились в бегство. Туча шрапнели догнала их, с десяток лошадей упали. Мгновенно все ряды пришли в смятение.

Арабы видели, как отлетела голова Абубакера; теперь упал и Башир, лошадь под ним была убита.

Всякое желание преследовать у арабов пропало. Они пустили лошадей в галоп, отступая, чтобы не попасть под следующий выстрел.

Дориан пошатнулся и едва не упал, но Ясмини подхватила его и повела к следующей пушке. Когда та выстрелила, «Кентавр» из-за отдачи накренился и неохотно сполз с песка. Арабы в воде видели, что товарищи на берегу отступают, оставляя их без поддержки. И повернули лошадей к берегу.

— Гребите! Гребите так, чтоб кишки лопались! — закричал Том морякам, и те снова взялись за весла. «Кентавр» пополз вперед и снова застрял. Дориан выстрелил из пушки, и, когда корабль покачнулся, Аболи стегнул упряжку. Медленно и неохотно «Кентавр» перебрался через отмель и свободно поплыл по глубокой воде за ней.

— На борт! — торжествующе закричал Том. — Вернуть на борт детей и женщин.

Едва киль шлюпки коснулся берега, Аболи погрузил в нее своих женщин и детей. Потом перерезал постромки, хлопнул лошадей по спине, и те поскакали в лес. Сам он побежал, перепрыгнул через планширь шлюпки, и гребцы повели ее к кораблю.

Корабль быстро уходил вниз по течению, и им пришлось налечь на весла, чтобы догнать его.

— Отсюда до самого устья река свободна, — сказал Аболи Тому, подходя; Том стоял у руля.

Оба посмотрели на беспорядочное скопление всадников на северном берегу. Арабы не пытались перестроиться и продолжать преследование.

— Примите людей на борт, мистер Уилсон, — сказал Том. — И выдайте им по двойной порции рома за пережитые неприятности.

Уил Уилсон коснулся шапки.

— Прошу прощения, капитан, но ром вы выбросили за борт. Хотите повернуть корабль и вернуться за ним?

Спрашивал он серьезно, но его губы изогнулись.

— Думаю, придется подождать, пока не доберемся до Доброй Надежды, — так же серьезно ответил Том.

Когда «Кентавр» вышел в море и темная масса африканского материка медленно таяла позади, Том стоял на корме. На палубе за ним послышались легкие шаги. Он повернулся, развернул Сару, так что ее спина прильнула к его груди. Прижал ее к себе, потянулся через плечо и поцеловал в ухо. Она с наслаждением вздрогнула, когда его борода защекотала ей шею.

— Тебя зовет Дорри, — сказала она.

— Сейчас пойду к нему, — ответил он, но не отошел от нее ни на шаг.

После долгого молчания она спросила:

— Что с нами теперь будет, Том?

— Не знаю, девочка. Сначала Добрая Надежда, а потом посмотрим.

— Ну, одно точно. У меня будет для тебя небольшой сюрприз, когда придем к Доброй Надежде.

— Да? — Он заинтересовался. — Что же это?

— Если я скажу, какой же это сюрприз?

Она протянула руки за спину, взяла его ладони и прижала к своему животу. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы понять. Он радостно рассмеялся.

— Господь благослови тебя, Сара Кортни! Не знаю, что и сказать.

Она знала, что у него это высшее выражение радости.

— Тогда не суетись, орясина, и поцелуй меня.

~

Wilbur Smith MONSOON

First published in 1999 by Macmillan an imprint of Pan Macmillan Ltd.

Печатается с разрешения литературных агентств Charles Pick Consultancy Limited и Permissions & Rights Ltd.

© Wilbur Smith, 1999

© Издание на русском языке AST Publishers, 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Примечания

1

Прозвище Елизаветы I (1533–1603). — Здесь и далее примеч. пер.

2

Я живу в Аркадии (лат.).

3

Старинное ружье с коротким расширяющимся стволом, заряжающееся с дула.

4

Пожар 1666 г. уничтожил половину Лондона, в том числе старое здание собора Святого Павла.

5

Главный собор англиканской церкви построен архитектором Кристофером Реном в 1675–1710 гг.

6

«Судебные Инны» — четыре корпорации барристеров Великобритании; расположены в четырех зданиях в центре Лондона.

7

Побережье Южной Индии.

8

Каналом англичане называют пролив Ла-Манш.

9

Лондонская верфь.

10

Матросский танец.

11

Джезейл — афганский кремневый мушкет.

12

К морскому дьяволу.

13

«Удача» (фр.).

14

Черт побери!

15

Черт. Это англичане!

16

Лондонский оптовый рынок овощей, фруктов и цветов.

17

Пролив между островом Уайт и Англией.

18

Старинные часы, соединенные с барометром и названные по имени мастера-изготовителя.

19

Вечнозеленое колючее дерево цинерария.

Content

Уилбур Смит
Муссон

~

~

Примечания