Николас Конде

Щупальца веры

Мы, современные люди, живем в эпоху хаоса. Наше понимание мифа полностью извращено, но откровения нового века богов уже начались…

Ученый подобен первопроходцу, взбирающемуся на гору: его голова кружится от высоты и разреженного воздуха, он испытывает преждевременный восторг и ему кажется, что стоит протянуть руку — и можно достать до звезд. А затем он добирается до вершины и видит, что еще более высокие пики ждут его вдали, а звезды настолько далеки и недосягаемы, что им никогда не стать светом под ногтями его пальцев, царапающих Небеса.

Уильям Ирвин Томпсон

«Время, когда падающие тела указывали путь к свету: мифология, сексуальность и истоки культуры».

Книга первая

YAGUO

(Обратившийся к вере)

Глава 1

— Посмотри, папа! — воскликнул Крис Джемисон, подбегая к отцу и протягивая ему раскрытую ладошку. — Наконечник стрелы!

Кэл Джемисон наклонился и взглянул на предмет, лежащий на ладони его семилетнего сына. Это был самый обычный камушек, обточенный и отполированный водой, неправильной треугольной формы. Тысячи таких камней можно найти в Центральном парке. Но Кэл заметил, что глаза сына блестят от радости, и одобрительно кивнул.

— Мохауки проходили через Нью-Йорк, когда переселялись на север, — сказал Кэл. — И сеники тоже.

— Повезло, правда? — продолжал Крис. — Я нашел его только что. — Крис отправил камушек в бумажный пакет, сохранившийся у него с той поры, когда он почти всегда был в хорошем настроении, и убежал разыскивать новые сокровища в пыли возле дорожки.

«Пусть он верит в это»— подумал Кэл. Вспышки энтузиазма вроде той, которую вызвала эта находка, были в последнее время так редки. Куда чаще мальчик сидел молчаливый, угрюмый, в долгих приступах апатии глядя за окно или уставясь в стену.

Был ли этот переезд в Нью-Йорк ошибкой?

В сотый раз с тех пор, как они перебрались сюда: двенадцать дней назад, Кэл задавал себе этот вопрос, — Хотя сама по себе перемена обстановки вряд ли могла послужить причиной угрюмости мальчика, но, безусловно, привыкнуть к ней ему было нелегко. Крис чувствовал себя лучше, погруженный в беззаботный ритм жизни в Нью-Мексико. В пять лет он научился ездить верхом, причем держался в седле, как прирожденный наездник. Он любил походы на каменистые плоскогорья и в пустыни, окружавшие Таос, где он жадно разыскивал настоящие индейские древности. Там Крис мог бродить, исследовать, там у него была своя, самостоятельная жизнь — не то, что в этом городе, в котором рискованно было хоть на минуту выпустить ребенка из виду.

Кэл посмотрел в направлении асфальтовой дорожки, чтобы убедиться, что его сын в безопасности, у него на. глазах. Мальчик, встав на колени у куста, укладывал в свой пакет еще один камушек. Солнце освещало четкие черты его лица, светло-каштановые волосы, прямо ниспадающие на лоб. В эту минуту он был так, похож на Лори! Очень похож. Видя это сходство, Кэл испытывал почти физическую боль: та же светлая кожа, та же хрупкость и даже худоба и, самое главное, глаза — такие же большие, широко распахнутые зеленые глаза.

Кэл едва удержался, чтобы не окликнуть сына, но Крис был всецело поглощен своим занятием. Что ж, по крайней мере эту часть дня он спланировал правильно.

Утром они пошли в зоопарк. Кэл рассчитывал, что это будет лучший способ провести выходной на свежем воздухе, хорошая возможность показать Крису привлекательную сторону переезда на новое место, дать ему какой-то отдых от неустроенности. Но вид животных плохо подействовал на Криса. Он стал рассеянным и замкнутым, резко отверг все попытки Кэла развеселить его воздушным шариком, поездкой на пони или коробкой печенья.

Перед клеткой с двумя азиатскими буйволами Крис поднял на отца затуманенные невыплаканными слезами глаза и прошептал одно-единственное слово:

— Помнишь?

— Помню что, Орех?

— Ты знаешь, — выдавил Крис, отворачиваясь.

И тут до Кэла наконец дошло то, что ему следовало понять еще раньше: и обезьяны, и буйволы, и все другие экзотические животные напоминали Крису о ней — о том времени, когда каждое лето они все вместе отправлялись в экспедиции в Бирму, или Цейлон, или на Филлипины, и, пока Кэл собирал свои данные, Лори и Крис вдвоем осматривали эти удивительные места.

Да, он помнил. Он помнил все: образ Лори, смеющейся когда старик из племени магалуков показывал ей маленькую обезьянку, которую научил играть в кости; замороженный шоколадный торт, который, раздобыв Бог знает где ингридиенты, она приготовила на день рождения Бибо, их переводчика в Бирме; и то, как она всегда умела подружиться с замечательными стариками на базарах и в вестибюлях отелей, лучшие дни славы которых приходились еще на времена Империи. Фактически Крис обязан своим прозвищем именно уцелевшему жителю колонии, не-слишком-великому-Белому Охотнику по имени Экклес. У того была привычка называть всех находившихся рядом «старый орех». Когда он обратился так к Крису, тогда еще четырехлетнему, Лори заявила этому англичанину, что тот заходит слишком далеко: четырехлетнее дитя вряд ли уместно называть «старым» — хоть и орехом. Отныне, настаивала она в шутливом гневе, Криса следует звать «Орешком» или по крайней мере просто «Орехом». И это прозвище так и пристало к нему.

Кэл на какое-то время перестал называть его так после смерти жены, пока однажды Крис не пожаловался, что скучает по этому прозвищу. Это, конечно, был лишь способ сказать, что он скучает по матери. Прозвище было еще и частью ее самой, той частью, которую Крис не хотел позволить похоронить. Поэтому они тали вновь его употреблять — как бы в память о ней, умершей.

— Я помню, Орех, — сказал Кэл тихо, пока они стояли, наблюдая за водяным буйволом.

Затем они сразу покинули зоопарк и начали прогулку по Центральному парку.

Шесть месяцев назад Кэл Джемисон был профессором этнографии в университете штата Нью-Мексико в Альбукерке. Кэл находился на этой должности уже пять лет, имел репутацию серьезного специалиста по азиатским и тихоокеанским культурам и считался ведущим ученым кафедры этнографии и влиятельной фигурой на факультете, где почти все прочие занимались в основном американскими индейцами. В будущем году профессор Джемисон будет свободен от чтения лекций, и до его ушей доходили слухи, что его собираются избрать на административную должность, так что у него и в мыслях не было когда-либо оттуда уезжать. Лори, его жена, была довольна жизнью ничуть не меньше. Художественно одаренная женщина, она находила в темно-коричневых красках юго-западного ландшафта вдохновение для своих акварелей, и в прошлом году ее картины покупали чуть ли не за четырехзначные суммы. Она к тому же увлеклась ковроткачеством, превращая свои декоративные композиции в рисунки для гобеленов. В университетских кругах их с Кэлом считали идеальной парой, которую судьба наградила не только талантом, умом и вкусом, но и редкой внешней привлекательностью: оба светловолосые, причем высокий, атлетически сложенный Кэл прекрасно смотрелся рядом со стройной, гибкой Лори. Порою, сидя на крыльце, слушая стук лориного ткацкого станка и глядя, как Крис играет у ее ног, Кэл сам удивлялся, чем он заслужил такое счастье. Его брак представлялся ему почти таким же совершенным, каким его считали и все остальные.

Но все это вдруг кончилось, жизнь Лори внезапно оборвалась по причине, которую страховые компании регистрируют в своих отчетах как «бытовой несчастный случай».

Кэл не смог больше оставаться там, где он был так счастлив, где они были счастливы вместе. Их дом был построен из необожженного кирпича и стекла по их собственному проекту. Цвет почвы был похож на краски картин Лори, а виды из окон постоянно мучили его напоминанием о том, какую длинную жизнь она могла бы прожить. Здесь Кэла постоянно преследовала одна и та же мысль, давя на него невыносимым грузом вины: «Этого могло не случиться!»

Были к тому же и практические соображения. В малолюдном, растянувшемся на мили Альбукерке перспектива самому воспитывать ребенка сулила немилосердное одиночество. Это было бы проще сделать в большом городе, особенно в Нью-Йорке, где он мог бы ожидать некоторой помощи и душевной поддержки от лориной старшей сестры Рики.

Еще одно, самое важное, обстоятельство способствовало его решению перебраться в Нью-Йорк. Там была Кэт — Кэтрин Клей, знаменитая женщина-этнограф, у которой он сам учился, когда был студентом Колумбийского университета. Кэт побудила его выбрать эту специальность, сделала его своим протеже и впоследствии относилась к нему, как к сыну. После смерти Лори Кэл, естественно, обратился за помощью к Кэт. Учебный год давно начался, и все вакансии были уже заняты. Кэт была теперь лишь почетным профессором, но, тем не менее, она сохранила свое влияние. Она смогла, учитывая блестящие заслуги Кэла, устроить так, что для него нашлось место в Колумбийском университете.

Нет, он не ошибся, что приехал сюда. Не стоит рассуждать о том, как лучше было поступить, если на самом деле выбора у него не было. Он просто находится там, где ему приходится быть, куда жизнь и смерть поместили его.

Большую часть дня Кэл позволял Крису собирать камушки везде, где ему вздумается, а сам лишь присматривал за ним и рассеянно созерцал красочное зрелище воскресного многолюдья. Площадку перед оркестровой раковиной заполнила толпа. Здесь были катающиеся на роликовых коньках, их шорты украшали разноцветные блестки, а шляпы — сатиновые накрахмаленные крылья, как у Меркурия; были любители бега трусцой всех возрастов и какого угодно телосложения; фокусник в клоунском гриме; жонглер в необъятных красных шароварах с синими подтяжками. Были здесь и ямайские музыканты с волосами, собранными в узел; они исполняли на стальных барабанах мелодию «Лунная река» перед статуей Алисы в Стране Чудес.

И в самом деле, страна чудес, подумал Кэл, остановившись послушать игру этого диковинного оркестра. Что подумают о нашей культуре будущие археологи, если когда-нибудь займутся раскопками свидетельств нашего времени?

Кэл взглянул на кусты, под которыми Крис искал свои камушки.

Его сердце замерло. Исчез! Где Крис?

Кэл завертелся на месте, быстро обшаривая глазами все вокруг, и примерно в двадцати ярдах от себя заметил сына, который, глядя себе под ноги, удалялся по обочине тропы, круто ныряющей вниз между двумя шеренгами деревьев.

— Орех! — крикнул он. — Стой на месте!

Но оркестр, должно быть, заглушил его слова, потому что Крис продолжал удаляться.

Кэл пустился бежать вниз по тропе и снова закричал, но Крис уже скрылся за поворотом аллеи.

Кэл ускорил бег, кляня себя за то, что, прежде чем отправиться в парк, он не предупредил сына, как вести себя вне дома: оставайся там, где я в любое время могу тебя видеть, никуда не уходи без спроса. Кэлу не хотелось сразу после переезда представлять город в слишком мрачных красках. У Криса и так хватало страхов, с которыми ему приходилось справляться, и незачем было пугать его рассказами о грозных опасностях и насилии, подстерегающих ребенка в большом городе. Поэтому предостережения были отложены до лучших времен. Как глупо, подумал Кэл, излишняя осторожность никогда бы не помешала. Всего пару дней назад в «Таймc» была напечатана история о том, как ребенок днем вышел на улицу, чтобы просто перейти через дорогу и войти в дом напротив, где у него был урок музыки. Маленький мальчик словно растворился в воздухе. Три месяца полиция безрезультатно занималась этим случаем, но не было ни одной зацепки, ни одного полезного свидетеля.

Поворот Кэл пробежал на всех парах, в уме уже сочиняя маленькую лекцию, которую он прочтет Крису, когда его догонит.

Но на совершенно прямой аллее на тридцать ярдов вперед были только женщина с детской коляской и две молоденькие девушки, вызывающе размалеванные в стиле «панк», с выкрашенными в фиолетовый цвет волосами.

Кэл немного успокоился. Крис двигался не настолько быстро, чтобы достичь следующего поворота аллеи. Значит, он обследует землю под деревьями. Но по какую сторону аллеи? Кэл начал метаться взад и вперед, заглядывая за деревья по обеим сторонам и тщательно высматривая, не мелькнет ли среди листвы желтая футболка Криса. Он приблизился к женщине с коляской и двум девушкам и спросил у них, не видели ли они маленького мальчика свернувшего с дорожки, «вот такого примерно роста, каштановые волосы, желтая майка»?

Никакого толку.

Теперь паника и в самом деле начала охватывать его. Если в поисках Криса он неправильно выберет направление, они могут совсем разминуться.

Погоди-ка минутку, подумал Кэл. Это Центральный парк, вокруг тысячи людей. Какой-нибудь добрый самаритянин возьмет потерявшегося, плачущего ребенка под свое крылышко и передаст его полицейскому. Но в этом случае Крису будет нелегко перенести сам факт, что он потерялся. Его мать внезапно исчезла из жизни — для него вдвойне важно, чтобы отец всегда был рядом.

Кэл выбрал направление наугад и шагнул в заросли направо от дорожки.

Он не продвинулся вперед более чем на несколько ярдов, как заметил, что кусты перед ним редеют. Впереди была поляна. Еще несколько шагов, и он увидел людей, целую группу, и ярко-синюю боковую панель машины, над ней вращающийся красный фонарь. Полиция!

О Боже, нет! Неужели что-то случилось?

Кэл неистово продирался сквозь кустарник, зацепился манжетом за сучок и порвал его. Ветка спружинила и хлестнула его по щеке.

Затем он вырвался на поляну, покрытую пожухлой и вытоптанной травой, размером примерно с теннисный корт. Поляна была почти полностью окружена зеленью, хотя с одной стороны кустарник был пореже и смятые кусты отмечали место, через которое па поляну въехала патрульная машина, стоявшая прямо перед Кэлом.

За машиной были видны двое полицейских и несколько зевак — их внимание было приковано к чему-то лежащему на земле.

Кэл бросился вперед, обежал вокруг машины — и чуть не врезался прямо в Криса, стоявшего чуть поодаль от толпы. Гнев и облегчение одновременно нахлынули на Кэла, с его губ уже готовы были сорваться ругательства. Но когда он протянул руку, чтобы схватить Криса за плечо, его глазам открылось место, вокруг которого собралась толпа.

Его рука застыла в воздухе, а слова застряли в горле.

На куче зеленых веток лежали трупы нескольких животных. Самый крупный из них, козел с угольно-черной шерстью, был обезглавлен, а его отрезанная голова торчала на невысоком шесте, воткнутом в землю посреди кучи веток. Вокруг основания шеста валялись другие мертвые животные: две большие черепахи, серый кот и белый петух. Все они были умерщвлены тем же способом, что и козел, но их головы валялись на земле.

Кэл сжался от ужаса при виде этого зрелища. Полчища муравьев кишели на застывших трупах животных и на маленьком кровавом холмике, который, как вдруг понял Кэл, состоял из внутренностей козла. На жарком послеполуденном июньском солнце смрад разложения уже начал отравлять воздух.

Один из полицейских отошел к багажнику патрульной машины, достал металлические стойки и кусок веревки и теперь был занят установкой ограждения вокруг места происшествия. Второй полицейский стоял за открытой дверцей машины, держа в руке микрофон автомобильной рации.

— Да-да, та же самая идиотская чертовщина, — говорил он в микрофон. — На этот раз с козлом.

Громкое бульканье, которое невозможно было разобрать даже в непосредственной близости от машины, раздалось в ответ из динамика автомобильной рации.

— Нет, сержант, этому дерьму уже несколько часов, — сказал полицейский. — Два паренька нашли это примерно пятнадцать-двадцать минут назад. — Он взглянул на двух стоящих поблизости подростков, держащих в руках ракетки и нервно переминающихся с ноги на ногу. — Да, я это сделаю. Вы сами вызовете сюда уборщиков? — Динамик снова издал скрежещущие звуки. Полицейский выслушал их и бросил микрофон на сиденье машины. Затем, вытащив из кармана блокнот, отозвал подростков с ракетками в сторонку и начал записывать их показания.

— Пойдем, Орех, — позвал Кэл, тронув сына за плечо. — Мы видели достаточно.

Зрелище зарезанных животных могло лишь расстроить ребенка, и Кэлу не терпелось увести сына прочь.

— Подожди, папа, — ответил он, не поворачивая головы.

Кэл не знал, что делать. Настаивать? Увести его силой? Это лишь придало бы происшествию ненужную значимость. Пока Крис не проявляет признаков нервозности или отвращения, может быть, лучше позволить ему удовлетворить свое любопытство?

Настроение зевак — закаленных наблюдателей уличных происшествий — стало шутливым и насмешливым, когда шок начал проходить.

— Не слабый, наверно, был пикничок, — сказал загорелый мужчина, подойдя к Кэлу сзади — Я уже несколько лет говорю, что в парке должны быть установлены жаровни для мяса.

— Как вы думаете, что здесь было? — спросила маленькая несимпатичная женщина, державшая на поводке маленькую несимпатичную собачонку.

— Заседание комитета по выработке проекта государственного бюджета, наверное, — ответил ей седовласый старик, куривший трубку.

Полицейский у ограждения повернулся к толпе, взмахами рук над головой предлагая всем разойтись.

— Ну, давайте покончим с этим, — сказал он. — Представление окончено. — Однако люди упрямо продолжали стоять, и он повысил голос: — Ну-ну, граждане, день такой чудесный! У вас наверняка найдутся более приятные занятия, чем пялиться на эту помойку!

Зеваки начали расходиться.

— Вот и все, Крис, — Кэл осторожно положил руку на плечо сына.

Крис высвободился и подошел к полицейскому.

— Зачем это сделали? — спросил он.

— Делай со мной, сынок, что хочешь, — не знаю, — ответил тот и направился к своему напарнику.

И тогда откуда-то сзади Кэл услышал голос, произнесший очень тихо:

— Для богов…

Кэл обернулся. Худощавый человек с шоколадного цвета кожей, одетый в черные брюки и простую белую рубашку, похожий на отдыхающего официанта, стоял в одиночестве: прочие зеваки разошлись.

— Это было сделано для богов, — повторил этот человек, как бы отвечая на вопрос Криса, но он говорил слишком тихо, чтобы Крис мог его услышать, — Comprende, señor?[1] — Он криво улыбнулся Кэлу, не размыкая губ, и пошел прочь.

Кэл провожал незнакомца пристальным взглядом, пока тот не скрылся за деревьями. «Да, — подумала он, — это, вероятно, так и есть — какое-то ритуальное убийство. В наши дни полно безумных культов».

Он обернулся и увидел, что Крис нырнул под ограждение и ползал на четвереньках вокруг мертвых животных, чтобы рассмотреть все получше.

— Кристофер! — строгим голосом позвал Кэл. — Хватит! Пойдем отсюда!

Крис обернулся, глядя на отца широко открытыми глазами, моргнул, но не выказал никакого сопротивления. Он свернул пополам свой пакет с «наконечниками стрел», засунул его в карман и послушно протянул Кэлу руку.

Возвращаясь на аллею, Кэл ожидал вопросов и продумывал ответы, которые могли бы удовлетворить вечное детское «почему?».

Должен ли он хотя бы попытаться объяснить, что такое культ? Крису приходилось видеть во время экспедиций достаточно подлинных ритуалов, и уразуметь что-то он вполне мог. Но это значило бы, что он слишком серьезно относится к этой разновидности аномального поведения.

Но никаких объяснений и не потребовалось. Крис больше не вспоминал об этой дикой сцене, не задал ни одного вопроса на эту тему. Ни за оставшуюся часть дня, ни во время долгой поездки автобусом домой к Кэт.

Ни одного вопроса.

Глава 2

Кэтрин Клей было двадцать четыре года, когда она отплыла из Нью-Йорка на грузовом пароходе, отправлявшемся на острова Токелау, расположенные в южной части Тихого океана. На фотографиях, сделанных ее друзьями перед этим путешествием, запечатлена молодая женщина с вьющимися волосами, одетая в брюки цвета хаки, улыбка которой кажется одновременно застенчивой и решительной. Америка была парализована Великой депрессией, но аспирантка третьего года обучения из Седалии, штат Миссури, вооруженная лишь коробкой чистых записных книжек и неукротимым любопытством, имела лишь одну цель: пожить в одном из самых изолированных и примитивных обществ на Земле и вернуться обратно с новым взглядом на то, как живут люди. Никто до этого не делал подобной попытки, и у Кэт не было ни карт, ни путеводителей, ни специальных журналов, которые могли бы подсказать ей, где ей следует искать и что она может найти.

Восемнадцать месяцев спустя она возвратилась с исписанными записными книжками и написала книгу о том, что увидела. Так появилась монография «Уроки первобытных людей: любовь и секс среди невинных». Она составила из своих записок научную работу — исследование ухаживания и брачных обычаев неизвестного племени в далеком уголке Земли. Она рассчитывала привлечь внимание других антропологов, продать несколько тысяч экземпляров библиотекам колледжей и, может быть, найти преподавательскую работу в мире, в котором женщины-профессора были столь же редки, как та коллекция первобытных орудий, которую она привезла домой.

Ее скромные надежды осуществились с блеском. Ее яркие описания общества, совершенно свободного в своих плотских вожделениях, в котором детей учили не стесняться своих естественных желаний, сразу стала национальной сенсацией. «Любовь и секс среди невинных» запретили в Бостоне, осудили в редакционных статьях газет и поносили с кафедр всех крупных городов Америки как книгу, призывающую к моральному разложению. Одновременно эта работа была высоко оценена ее коллегами как важная веха, как классический труд, и за первый год после опубликования работа выдержала девятнадцать изданий.

Кэтрин Клей исполнилось тогда двадцать семь лет — и она была мировой знаменитостью.

Кэла всегда поражало, что Кэт, начав свою карьеру с такого высокого достижения, сумела затем подняться к еще более высоким вершинам. Экспедиции на другие первобытные острова, в сердце Африки и в горные деревушки Южной Америки принесли ей данные, составившие целую библиотеку наблюдений над племенными обществами. За полстолетие, прошедшее после ее первого шумного успеха, она написала двадцать две книги, но, в отличие от других ученых, большинство из которых становились специалистами по какому-то одному племени, или стране, или теории, интересы Кэт охватывали весь земной шар. Она посвятила себя изучению всех «невинных», как она назвала тех, чьи древние обычаи не были затронуты цивилизацией. Именно Кэт выдвинула тезис, который она вновь и вновь утверждала своей работой: современная цивилизация в своем слепом стремлении к Прогрессу виновна в игнорировании и даже уничтожении бесценных древних философий и обычаев. «Мы и в самом деле полагаем, что звезды принадлежат нам, — писала она, — просто потому, что их достигают наши ракеты. Мы утратили понимание того, какая роль предусмотрена для нас Великим Планом». Было ли это истиной или заблуждением, но такая мысль у многих вызывала сочувствие в то время, когда так называемый прогресс современной жизни, казалось, вел человечество к самоуничтожению. Кэт Клей так горячо верила в свои идеи, что ее не удовлетворяло создание книг, которые читали миллионы. Она неутомимо путешествовала, читала лекции повсюду, где могла найти желающих ее послушать; она пользовалась своей славой как инструментом, а искренностью — как торговой маркой. Возможно, никому не удалось сделать больше, чем ей, в разъяснении широкой публике трудной научной дисциплины.

Конечно, ей приходилось сталкиваться с клеветой и недоброжелателями, утверждавшими, что она преуспела в популяризации себя и своей работы только потому, что слишком много говорила и писала о половой жизни туземцев. И ее частная жизнь, и ее политическая деятельность создавали определенные проблемы. Она открыто высказывала феминистские взгляды еще до того, как Джейн Фонда пошла в школу. Она организовывала кампании в защиту сексуальных прав женщин и пропагандировала контроль рождаемости задолго до того, как любая из этих идей стала модной. У нее было четыре мужа, все старше ее: литературный критик, знаменитый этнограф Квентин Кимбелл, президент университета и фабрикант обуви. «Я эксперт в том, что делает брак счастливым, — в шутку говорила она журналистам, бравшим у нее интервью. — У меня было четыре замужества, и все идеальные». Разумеется, ее идеал счастливого брака состоял в том, чтобы позвонить по телефону через океан откуда-нибудь с Борнео и сказать, что она вернется домой через шесть месяцев, так что ужин можно на плите не оставлять.

Самое удивительное было то, что она с годами, казалось, ничуть не снижала темп своей кипучей деятельности. В возрасте семидесяти семи лет, в котором большинство людей стремятся упростить свою жизнь и греться на солнышке, пока не наступит окончательная тьма, Кэт объездила полмира, снимаясь в телесериале компании Пи-би-эс под названием «Культуры». Появление на телеэкране этой похожей на бабушку, но все еще энергичной и привлекательной женщины, показывающей и комментирующей репортажи, сделанные по следам ее прошлых экспедиций, вызвало много шума, и пока она писала литературную версию этого документального сериала, она позвонила Кэлу в Нью-Мексико, чтобы поговорить и о работе, и о внимании к ней прессы. «Мне угрожает серьезная опасность превратиться в харизматическую фигуру», — пожаловалась она.

Угрожает? Кэл все еще помнил тот день, когда он впервые увидел ее. Это было вскоре после его поступления в колледж, и уже тогда, двадцать лет тому назад, она уже стала этой редчайшей разновидностью знаменитых людей — живой легендой. Кэл на самом деле пришел послушать ее не потому, что он испытывал какой-то особый интерес к этнографии, а из чистого любопытства, желания увидеть столь знаменитую и, как говорили, скандальную личность. На лекции Кэлу, однако, открылось одно — ее страстная любовь к своей работе. Она делала доклад о месяце, проведенном в джунглях Новой Гвинеи среди племени, которое считалось каннибальским. Она рассказала завороженным студентам младших курсов, что слово, которым каннибалы называют человеческую жертву, переводится как «длинный поросенок». Затем она использовала этот простой факт для того, чтобы дать простой для понимания урок сравнительной этнографии. «Не во всех культурах существует понятие славы, — сказала она. — Мне всегда помогает спуститься с небес на землю напоминание, возникающее всякий раз, когда я оказываюсь слишком толстой для своих брюк, когда я думаю, что я важная персона, что для булунгунди я всего лишь еще одна, довольно жирная, „длинная свинья“».

С этой первой встречи с Кэт Кэл знал, что он нашел свое призвание — или что оно нашло его. Он ходил на все курсы лекций, какие были доступны, чтобы подготовиться к получению научной степени по этнокультурологии, и старался добиться самых высоких оценок на экзаменах ради одной цели: поступить в аспирантуру к Кэтрин Клей. Его план увенчался более драматическим успехом, чем он мог надеяться. Кэт приняла его в качестве своего любимого ученика. Она помогла ему защитить докторскую диссертацию и рекомендовала его всякий раз, когда он искал работу. Она присутствовала на его свадьбе и была крестной матерью его сына.

Она была его учителем, научным руководителем, его вдохновением и его другом.

Кэл стоял в центре просторного зала с высоким потолком, восхищаясь его воздушным современным убранством и видом из громадных окон, выходящих на набережную нижнего Манхэттена. Сама комната была больше сорока футов в длину и производила впечатление спортивного зала. Кэт переехала с того времени, когда Кэл последний раз приезжал в Нью-Йорк, и теперь жила в районе, застроенном старыми промышленными и складскими зданиями, превращенными в жилые помещения.

— Комната такая огромная, — сказал Кэл. — А что здесь было раньше?

— Шляпная фабрика — ответила Кэт. Она постарела и стала крупной, широкоплечей женщиной с голубыми глазами, по-прежнему полными удивления, со все той же застенчиво-решительной улыбкой, в течение пятидесяти лет очаровывающей американцев. На ней был узорчатый красный кафтан, один из многих ставших ее опознавательным знаком. Кафтаны и тоги были теперь в моде, но Кэт носила их уже десятилетия; возможно, она способствовала возникновению этой моды.

— Мне нужно было больше места, — продолжала она, — для всего, что я собрала в экспедициях, а у этой квартиры площадь пять тысяч квадратных футов. Теперь у меня на антресолях одна комната занята только моими африканскими коллекциями, а другая — тихоокеанскими. Мне приходится совершать сюда вниз маленькие путешествия.

Кэл был поражен размерами квартиры.

— Только ты могла отыскать такую старую шляпную фабрику, — сказал он, — и сделать из нее нечто столь уютное.

Кэт расхохоталась.

— Сразу видно, что ты в этом городе новичок. Здесь осталось так мало места для жилья, что под квартиры переделывают даже старые пожарные каланчи. Трудно поверить, но это факт: этот район понемногу становится престижным.

Поразительная женщина, подумал Кэл. В ее возрасте она все еще настолько энергична, что готова переехать на новую квартиру; даже устройство собственного дома для повод пережить еще одно приключение.

Крис бродил по квартире, рассматривая развешанные на стенах фотографии — год за годом, жизнь Кэт в иллюстрациях, — их были сотни. Кэт бросилась в другой конец зала к кухне, которая представляла собой подковообразный прилавок, как у мясника, сбоку у стены жилой комнаты, открытый так, чтобы Кэт могла общаться со своими гостями, занимаясь стряпней.

— Ты благополучно устроился на новом месте? — спросила она, бросая в кастрюлю с рыбой пригоршню специй. — Ну и как тебе твоя новая квартира?

— Прекрасно, — ответил Кэл. — Но к Нью-Йорку всегда приходится заново привыкать.

— Разве это не потрясающе? — сказала она, помешивая в кастрюле. — Здесь столько всего можно увидеть, что я всегда чувствую себя тут, как на раскопках. Чтобы раздобыть нужные продукты для ужина, мне пришлось побывать в пяти разных магазинах. — Она понизила голос. — Как Крис перенес все это?

— Всякое с ним бывает. То развеселится, то опять мрачен, — ответил Кэл. — Он порой бывает необщительным, погруженным в себя. Ему нелегко пришлось.

— Полагаю, вам обоим нелегко пришлось, — сказала она понимающе и затем крикнула через всю комнату: — Крис, не хочешь ли чего-нибудь попить? Сока, содовой?..

Крис не ответил: он был поглощен изучением стены с фотографиями.

— Теперь понимаешь, что я имел в виду? — прошептал Кэл на ухо Кэт, а затем, обращаясь к Крису: — Кристофер! Кэт у тебя что-то спросила.

На этот раз Крис ответил, не оборачиваясь:

— Нет, я не хочу ничего.

Кэл пересек комнату и подошел к нему. Крис стоял перед старым снимком Кэт, сделанным в южноамериканской деревне. Кэт сидела перед соломенной хижиной, ее второй муж Квентин Кимбелл стоял позади нее, положив руки ей на плечи, а на коленях она держала их маленького сына Скотта. Из всех виденных им снимков Кэт счастливее всего выглядела на этом; всегда было больно вспоминать, что менее чем через год после того как он был сделан, Скотти умер от какой-то детской болезни. Кэл с грустью вспомнил о тех временах, когда он сам, Лори и Крис были вместе, как на этом снимке. В Маниле, прошлым летом. В Шри Ланке, позапрошлым. Лори и Крис — все они втроем вместе.

— Орех, — сказал Кэл, — мы у Кэт в гостях. Она столько всего сделала, чтобы нам угодить. Постарайся быть повежливее, ладно?

— Ладно, — ответил мальчик немного обиженно.

— Орех…

— Ладно, папочка, ладно, — ответил Крис и двинулся дальше вдоль стены.

Кэл вернулся к кухне, где Кэт снимала пробу со своей стряпни.

— Это очень вкусно, — сказала она, облизывая губы, — если только мне самой позволительно так говорить.

Кэл прислонился к краю прилавка, глядя себе под ноги на плиточный пол, огорченный настроением Криса.

Кэт положила руку ему на плечо.

— Это нелегко, — сказала она.

Кэл кивнул.

— Но перемена обстановки в конце концов поможет. Он справится с этим.

— Надеюсь, что да, — тихо проговорил Кэл.

— Похоже, ты в этом сомневаешься. Ты не жалеешь о переезде, или же?..

— Нет-нет, вовсе нет, — ответил Кэл, стараясь убедить ее. — Я действительно признателен тебе за все, что ты сделала. Мне только хочется, чтобы Крис… Ну, он раньше был таким потрясающе счастливым ребенком, энергия била из него ключом. А теперь…

Кэт на минуту замолчала, помешивая в кастрюле.

— Кэл, как ты справляешься с этим? Потерять Лори, должно быть…

Кэл вскинул голову, его лицо внезапно стало застывшим и напряженным.

— Знаешь, — продолжала она, — ты никогда мне ничего просто не рассказывал. Ты что-то держишь в себе, Кэл; это не идет тебе на пользу. Лори бы…

— Пожалуйста, Кэт, не будем об этом. Просто не надо. Я не хочу говорить на эту тему.

Кэт помолчала, потом протянула руку, чтобы снова коснуться его плеча, но Кэл повернулся и вышел из кухни. Она стояла, удивленно глядя ему вслед, напуганная его внезапным уходом.

На обед была тушеная рыба под названием «вулливоу» — рецепт Кэт вывезла из одной своей тихоокеанской экспедиции, она подробно описывала диковинные способы, с помощью которых туземцы ловят рыбу и собирают травы. Ее рассказ, очевидно, был предназначен ля того, чтобы развлечь Криса, но мальчик отделывался лишь самыми краткими и банальными ответами, когда она к нему обращалась. Не было и следа от его обычного жадного любопытства, но Кэт продолжала попытки заинтересовать его. Она рассказывала о своих приключениях. одну захватывающую историю за другой, но не добилась большего, чем довольно поверхностного внимания. Тогда она попыталась возбудить в мальчике интерес к будущему — к радостной стороне переезда на новое место.

— Тебе понравилось в городе, Крис? Здесь есть на что посмотреть, не так ли?

— Тут нормально, — ответил он.

Кэл попробовал поддержать эту тему:

— Мы сегодня были в Центральном парке.

— Вы нашли карусель? — спросила Кэт.

Крис молча кивнул, рассеянно водя по тарелке кусочком рыбы.

— А еще мы побывали в зоопарке, — быстро предложил новую тему Кэл.

Крис внезапно поднял голову.

— И видели зверей, — сказал он со странной интонацией.

Кэт улыбнулась:

— Львы сегодня были вне клеток?

— Нет, — ответил Крис, — Мертвых животных.

Кэт на секунду посмотрела на него изучающим взглядом, потом, заинтригованная, переключила свое внимание на Кэла.

Пока они ехали в автобусе к Кэт, Кэл размышлял о том, что они видели в парке, и теперь он понял, что эта история могла бы ее заинтересовать, поскольку представляла интерес даже как некий этнографический факт. Но прежде чем он успел открыть рот, Крис опередил его рассказав все в подробностях.

— Там их была целая куча, — воодушевленно говорил мальчик. — Мертвые цыплята и большие черепахи, и козел. У всех были отрезаны головы. Там было много крови, и все это покрыто муравьями, и все они пахли.

— По-видимому, это было какое-то жертвоприношение, — сказал Кэл, когда Кэт повернулась к нему за подтверждением рассказа Криса. — Можешь себе пред ставить такое? В самом центре города поклонники какого-то культа устраивали свое собрание при лунном свете и исполняли первобытный ритуал. И это не в первый раз. Я слышал, как один из полицейских сказал, что он видел такое прежде.

Кэт кивнула.

— Я читала об этом в газетах. Честно говоря, меня это не удивляет. Я считаю, что это просто замечательно.

— Замечательно? — повторил Кэл смущенно. Правильно ли он расслышал ее?

— Ну, я имею в виду, что этот город вовсе не такой уж плавильный тигель, как полагают социологи. Народы и даже самые странные народы, не теряют здесь свои традиции, и это меня радует. Мы оба видели ритуальные убийства животных в примитивных обществах. Если бы мы были в экспедиции, ты бы не имел ничего против этого?

Кэл покачал головой.

— Кэт, это не было молитвенное собрание на свежем воздухе. Это был кровавый ритуал прямо в центре города. Тебя это не беспокоит?

Кэт беззаботно отмахнулась от его вопроса.

— Дорогой, меня мало что может удивить. Я видела все, что бывает на свете.

Она поднялась и пошла на кухню за десертом. Кэл смотрел, как она пересекает комнату, ее кафтан развевался вокруг нее. Да, это правда, она действительно видела все, но он все равно удивлялся ее блаженному безразличию. Может быть, с возрастом она начинает становиться несколько эксцентричной?

Она возвратилась с блюдом, на котором возвышался торт-мороженое оранжевого цвета, напоминавший шлем швейцарского гвардейца.

— Особый рецепт, — провозгласила она, — бомба из папайи.

Пока Кэт убирала со стола, Крис бросил недоеденный десерт и поплелся в угол комнаты, где вытряхнул на пол пакет с «наконечниками стрел».

— Крис, разве не хочешь доесть свое мороженое? — крикнула Кэт.

Никакого ответа.

Кэл вздохнул и подошел к нему с блюдцем.

Ты хочешь это или нет, Крис? — спросил он.

Но Крис по-прежнему молчал, занятый своими камушками. Кэл посмотрел на кучу на полу, затем на камушек, который Крис держал в руке. Это был вовсе не камушек, а какая-то раковина.

Крис показал раковину Кэлу.

— Она принадлежит вождю Черное Облако, — произнес он торжественно.

Кэт подошла к Кэлу сзади, улыбаясь.

— Его воображение все еще при нем. Это хороший знак, — сказала она.

— У вождя Черное Облако есть армия, — продолжал Крис. — Он все время воюет. Он воюет во время дождя. Когда гремят сильные грозы.

Кэт наклонилась, чтобы разглядеть раковину получше.

— Можно, я возьму ее на минутку? — спросила она, — Знаешь, люди пользовались раковинами тысячи лет для самых разных целей. Индейцы использовали их вместо денег, жители островов в Тихом океане — для изготовления украшений.

Я знаю, — ответил Крис, протягивая ей раковину, — Но это особенная раковина, раковина желаний. Вождь Черное Облако оставил ее специально для меня.

Кэл непроизвольно улыбнулся, удивляясь фантазии мальчика. Кэт на минуту задержала в руке раковину, глядя на нее пристально, печально. Затем она повернулась и пошла прочь через комнату. Она остановилась перед фотографией, на которой она была сняла с Квентином Кимбеллом и их сыном. Кэлу показалось, что он слышит, как она всхлипывает, и он увидел, как она провела ладонью по щеке. Неужели она плачет? Каким эгоцентричным ослом он был, думая только о своих собственных проблемах и забывая о сокрушительных потерях, которые приходятся на долю других. Он целый День провел на воздухе, играя с Крисом, а теперь Кэт в результате получила еще одно напоминание о том, что она лишена этого простого счастья — поиграть с сыном. Может быть, именно поэтому Кэт приняла в нем участие, из-за этого она всегда относилась к Крису как к своему внуку. Но разве могут они оба заменить ей собственную семью, которую она потеряла и которую никогда уже не вернет?

— Папа, — зашептал Крис, — разве тетя Кэт хочет оставить у себя мою раковину желаний?

— Нет, Орех. Просто потерпи, дай ей еще минутку.

Кэт отвернулась от фотографии и медленно пошла обратно, глядя под ноги. Она еще раз дотронулась до раковины и возвратила ее Крису.

Остаток вечера она казалась расстроенной. Наливая Кэлу спиртное, она пролила бренди на пол и залила свой костюм. Потом, загружая посудомоечную машину, уронила тарелку и бокал. Разговор был вымученным. Она расстроилась, подумал Кэл, из-за нахлынувших воспоминаний о своем сыне.

Некоторое время казалось, что она не может дождаться, когда же они наконец уйдут, но не прошло и часа, как хорошее настроение вернулось к ней. Когда у двери она поцеловала их на прощанье и пожелала доброй ночи, она снова была старой доброй Кэт, которую он знал всегда.

— Я тебе не говорила, что появлюсь в шоу Джонни Карсона на следующей неделе? Смотри, не пропусти. Я буду выступать вместе с Джойс Бразерс — с ней я делала передачу о культуре Мерва в прошлом году — и с неким Бо Дереком. Не знаешь ли ты, дорогой, что за птица, Бога ради, этот Бо Дерек, черт возьми?

Глава 3

Университет подыскал ему квартиру на Западной 23-й улице, в Челси. Эта квартира, занимавшая весь первый этаж старого особняка, находилась довольно далеко от кампуса Колумбийского университета. Кэла раздражала и высокая квартирная плата: в Альбукерке за вдвое меньшую сумму можно было найти дом втрое большей площади. Но Нью-Йорк испытывал самую острую нехватку жилья со времен Второй мировой войны, и Кэлу пришлось признать, что, по здешним меркам, ему чертовски повезло: семь сотен долларов в месяц за две комнаты-недомерки по фасаду, кухня размером с чулан посередине и большая гостиная в задней части дома. Ее окна до пола выходили на задний дворик — единственное преимущество, отчасти искупавшее прочие недостатки квартиры. Кэл мельком встречал своих соседей сверху — юриста, которого он почти не видел, и Милли и Джека Берке, пару пенсионеров, работавших прежде на Бродвее сценографами и занимавших двухъярусную квартиру на втором и третьем этажах.

Когда Кэл Крис вернулись домой после вечера, проведенного у Кэт, Крис сразу бросился к телевизору.

— Ну а теперь, Орех, тебе уже пора укладываться спать — сказал Кэл.

В гостях у Кэт Крис начал смотреть полицейский сериал — бешеные гонки на автомашинах, таранящих друг друга, с обычным соотношением два к семи насильственных смертей в каждом эпизоде. Именно такого сорта зрелища Лори всегда запрещала мальчику смотреть, считая их переходящими всякие границы допустимого.

Крис надулся и попытался настоять на своем:

— Разве мне нельзя посмотреть, чем это кончится?

— Сожалею, дружок. Ты знаешь, что я не люблю, когда ты смотришь такие вещи. Ты не забыл, что тебе завтра нужно рано вставать?

Крис был на лето записан в дневной лагерь, и каждый будний день в восемь утра на ближайшем углу его ждал автобус.

— Ты мне почитаешь?

— Хорошо. А теперь иди и почисти зубы.

Кэл вздохнул. Воспитание ребенка требует бесконечных уговоров, компромиссов и уступок, по сравнению с которыми согласование окончательного текста Договора о сокращении стратегических наступательных вооружений может показаться детской игрой. По крайней мере если имеешь дело с таким партнером по переговорам.

Кэл вошел в спальню мальчика. Крис и не подумал начать раздеваться. Он сидел на своей кровати, перебирая камушки, собранные им в парке.

— О Боже! — пробормотал Кэл, теряя терпение. — Ты можешь и завтра поиграть своими наконечниками стрел. А сейчас ты наденешь пижаму. Быстро! — Он сделал шаг к кровати и протянул руку, чтобы собрать камушки.

— Не смей! — воскликнул Крис с резкостью, заставившей Кэла внезапно остановиться. У него с языка готов был слететь привычный упрек: «Нельзя, молодой человек, так разговаривать со своим отцом!»

Но от реплики Кэла остановило выражение лица сына, который с напряженным вниманием смотрел на одеяло. Кэл снова взглянул на коллекцию камушков и увидел, что все они отодвинуты в сторону, и отдельно от них лежит раковина.

Кэл потянулся за ней, чтобы рассмотреть ее вблизи но Крис закрыл раковину ладонями, словно хотел защитить ее.

— Она моя, — заявил он.

— Конечно, она твоя. Находка принадлежит нашедшему. Не каждый день в Центральном парке удается найти морскую раковину. Ближайший океан находится от него в пятнадцати милях. Можно мне посмотреть на нее?

Крис заколебался, затем протянул отцу раковину на ладони.

Это была не плоская, мелкая раковина, какие бывают у двустворчатых моллюсков, а часть спирально закрученного конуса. На ее внешней поверхности была заметна гравировка в виде ряда треугольных штрихов. Сперва Кэлу показалось, что раковина сломана, но, рассмотрев ее более пристально, он увидел, что наружный край был аккуратно сточен, так что стал виден волнистый профиль поперечного сечения раковины, и теперь она напоминала маленький рот с двумя рядами крохотных зубов.

Кэл вернул раковину Крису, тот положил ее на подушку и разделся. Пока мальчик надевал пижаму, неожиданная мысль пришла в голову Кэлу.

— Интересно, Орех, в какой части парка ты нашел эту раковину? — спросил он сына.

— Ну, я точно не помню. Она красивая, вот и все. — Его голова высунулась наконец из пижамы. Что-то в заданном вопросе встревожило мальчика. — Я могу оставить ее у себя, правда?

— Почему же нет? Я просто подумал, что…

Кэл оборвал фразу. Ему пришло в голову, что амулет мог иметь какое-то отношение к этой странной выставке мертвых животных. В конце концов и жертвоприношения животных, и практические применения раковин являются первобытными обычаями. Но стоит ли углубляться в это? Зачем омрачать радость Криса от найденного им сокровища, связывая его в сознании мальчика с кровавым безумием?

Крис отправился чистить зубы, и Кэл начал собирать рубашки, носки и игрушки, разбросанные по комнате. Он положил одежду в висевший за дверью мешок для грязного белья, а игрушки разложил по полкам встроенных шкафов. Возвращаясь к кровати, он увидел на подушке раковину и положил ее к камушкам на подоконник. Затем взял со столика у кровати книгу, которую начал читать несколько дней назад. Он рассеянно глазел на обложку, где были изображены животные, пара за парой входящие в Ковчег.

Он нашел эту книжку, озаглавленную «Истории из Ветхого Завета для детей», когда, готовясь к переезду, упаковывал вещи в Альбукерке. Прежде он никогда ее не видел; должно быть, Лори купила ее, собираясь дать Крису какое-то представление о религии. Кэл и Лори обсуждали эту тему несколько раз, и хотя раздора между ними по этому поводу не было, прийти к согласию им оказалось нелегко. Родители Кэла считались христианами и были доброжелательными людьми с высокими моральными принципами, но ни один из них не был усердным прихожанином. К тому же профессия Кэла требовала постоянного критического изучения и сравнения самых разных, порой причудливых обычаев и верований, и он решил для себя, что религия — это просто форма суеверия, возможно, необходимая для некоторых людей, но не для всех. Кэл всегда считал, что, если у Криса возникнет потребность в вере, он сможет сам решить это для себя, когда станет достаточно взрослым, чтобы понять сложные концепции, связанные с подобным выбором.

Чувства Лори были совершенно иными. Она происходила из семьи немецких евреев, которые оказались среди тех немногих счастливчиков, достаточно мудрых, чтобы эмигрировать, когда Гитлер был провозглашен канцлером в 1933 году. Они спаслись, тогда как многие их соплеменники погибли. Потому-то они и стали считать строгое соблюдение всех религиозных традиций священной миссией, никак не меньше. Ритуалы ортодоксального иудаизма были неотъемлемой частью их повседневной жизни. Их благочестие было столь бескомпромиссным, что, когда Лори вернулась из колледжа домой и сообщила, что аспират, за которого она собралась выйти замуж, был пресвитерианином и3 Огайо, ее отец отнесся к этому как к наихудшей форме предательства. Видеть, как кровь их предков растворяется в результате замужества дочери среди иноверцев, было для него не меньшей утратой, чем если бы кровь была пролита в нацистском лагере смерти. В ответ отец Лори совершил ортодоксальный ритуал отречения. Он объявил свою заблудшую дочь умершей, он сидел, оплакивая ее и читая молитвы об ее отлетевшей душе над символическим гробом. Ни мать Лори, ни ее сестра не захотели, однако, участвовать в столь крайней форме остракизма. Позже, когда Крис уже родился, они навещали Кэла и Лори, что отчасти залечило эту рану. Но отец Лори так и умер, ни разу не заговорив с ней, и не оставил ей в наследство ничего из того скромного состояния, которое он нажил как фабрикант сумок. Все это могло бы оттолкнуть Лори от религии, побудить ее отрицать веру из-за удушающих тисков, в которые она может захватить разум, разжигая нетерпимость, разрушая любовь между людьми во имя любви к Всевышнему. Но она никогда не принадлежала к людям, нянчащим свои обиды. Она ни на секунду не пожалела, что вышла замуж за Кэла. Тем не менее, поскольку у него не было какой-то определенной религиозной традиции, которую ему хотелось бы продолжать, она попросила его позволить ей учить Криса иудаизму, и Кэл не стал возражать.

Теперь он читал Крису библейские истории, потому что именно это делала бы Лори, если бы была жива. Само это чтение давало Кэлу какое-то ощущение связи с душой Лори: это была единственная форма молитвы, доступная ему. В этой жестокой пустоте, которую он ощутил после смерти Лори, он был вынужден пересмотреть свое мнение о религии как о суеверии. Впервые в жизни он пожалел, что его собственное воспитание было почти полностью лишено веры, и понял, насколько отчаянно можно нуждаться в вере в высший смысл человеческого существования, вере в Божественный Замысел. Возможно, он никогда не сможет в достаточной степени избавиться от своего прагматизма, чтобы броситься в объятия каких-либо богов, но без веры в потустороннюю жизнь, душу, Божественную Волю его скорбь была почти непереносимой. Он стонал по ночам, закусывая подушку, чтобы не разбудить Криса, спавшего в соседней комнате, боясь, что тот может услышать его. Как она могла уйти так внезапно, так нелепо? Как могло от теплой плоти, в которой уже находилось семя его собственной, не остаться ничего, кроме платьев, висящих в шкафу, плоских изображений на фотокарточках?

Он нуждался в объяснении этого блистательного акта исчезновения, называемого смертью. Ему хотелось верить в какой-то космический разум, у которого есть свои причины давать и забирать обратно.

Но он был человек науки — он не мог позволить себе душевного комфорта.

Однако он не хотел, чтобы его сын обходился без всякого утешения, поэтому он сказал Крису, что мамочка находится на небесах. Он также сказал ему, что это мамочка купила для него эту книгу и что, может быть, когда они читают ее вместе, как сейчас, перед сном, она там, наверху, слушает их.

«…и на третий день их путешествия, — читал Кэл, — Авраам увидал это место. Тогда он сказал двум слугам, сопровождавшим их в дороге: „Останьтесь здесь с ослом. Мальчик и я отправимся дальше, чтобы принести жертву вдвоем“».

Кэл замолчал и хотел уже закрыть книгу.

— Эй, читай дальше, — запротестовал Крис. — Ты прочел только одну страницу.

Кэл заколебался. Как всегда, он начал читать с того места, на котором они остановились в прошлый раз. Он машинально прочитал несколько абзацев, прежде чем понял, какая именно история из Ветхого Завета пересказывается здесь. И ему захотелось остановиться: Крису совсем ни к чему слушать эту историю, он и так был сейчас очень раним, его тревожила непрочность человеческих отношений. Сюжет о человеке, которому Бог приказал убить собственного сына, мог стать причиной кошмаров.

— Уже поздно, Орешек. Мы лучше продолжим чтение завтра. — Может быть, завтра удастся пропустить этот кусок и начать с другого места.

Крис вцепился в него:

— Папочка, ну пожалуйста! — В его голосе слышалась такая мольба, что Кэл не мог устоять. Раз дело зашло так далеко, он продолжит чтение, и Крис будет меньше расстроен, надо ему только все правильно объяснить. Кэл снова раскрыл книгу, ища глазами следующую фразу.

«Тогда Авраам взял дрова для всесожжения со спины осла и дал их Исааку, чтобы тот нес их. Затем он взял угли для костра и нож, и они с сыном пошли дальше вместе. Тогда Исаак спросил: „Но, отец, разве мы не должны заклать агнца? Где же агнец для жертвы?“»

Кэл замолчал, внезапно пораженный таким совпадением: этот рассказ, сцена в парке. Он взглянул на Криса и увидел, что мальчик замер, как загипнотизированный, ожидая продолжения.

«И Авраам сказал: „Не бойся, сын мой. Бог найдет себе жертву для всесожжения“».

Кэл дочитал историю до конца. Глас Божий воззвал к Аврааму и приказал ему пощадить сына; и тогда Авраам увидел овна, запутавшегося рогами в кусте, и животное было принесено в жертву вместо сына.

«И они пошли вниз, прочь от горы вместе», — закончил чтение Кэл и отложил книжку.

— Ух, — сказал Крис с облегчением. — Вот ужас-то! Я думал, что Исаак умрет.

— На самом деле ему совсем не грозила опасность, — быстро вставил Кэл. — Его отец очень любил его. Ты ведь и сам понимаешь это?

— Конечно. — Крис заполз поглубже под одеяло. Кэл изучающе посмотрел на мальчика. Тот уже закрыл глаза. Они могут поговорить завтра, если что-то в этой истории растревожило его. Кэл нагнулся, поцеловал сына в щеку и погасил лампу.

— Папа? — Крис приподнялся, опершись на локоть.

— Да, сынок?

— А если бы Бог не сказал Аврааму не трогать Исаака?

— Но он это сделал, Орешек. И Авраам знал, что он это сделает.

— Но откуда он мог знать? Он просто делал то, что Бог ему велел. Он взял нож и пошел вверх на гору вдвоем с Исааком и…

— Но это было только… что-то вроде испытания. Бог хотел проверить, действительно ли этот человек доверяет ему настолько, что готов сделать все, о чем Он попросит. Поэтому Он приказал Аврааму сделать действительно трудную вещь.

Крис упорствовал.

— Но если бы Бог не притворялся, а в самом деле захотел, чтобы Исаак был принесен в же… жертву?

— Жертву.

— Что бы тогда сделал Авраам? — жалобным голосом спросил Крис.

В темноте Кэл прикрыл глаза, раздосадованный и. в то же время почему-то обрадованный тем, как он попался в паутину неумолимой логики этого ребенка. Если ты там, наверху, дорогая, подскажи, как мне из этого выпутаться.

Кэл оперся на кровать поудобнее и заговорил так уверенно, как только мог.

— Послушай, Орех, он никогда не причинил бы своему сыну никакого вреда, и я уверен, что ему никогда и не пришлось бы этого делать. — Забудь о логике, напомнил себе Кэл, дети своими отчего-да-почему кого угодно заговорят до смерти. — Все в порядке, Орех?

— Мм, — промычал Крис.

— Тогда укройся получше и спи.

Кэл снова поцеловал его, взъерошив его каштановые волосы. На этот раз Крис обхватил отца за шею и крепко обнял.

Кэл был уже у двери, когда Крис снова остановил его, воскликнул сердито:

— Эй! Что ты с ней сделал?

Кэл вздохнул.

— С чем?

— Моя раковина желаний. Она была тут, на этой подушке.

— Я положил ее к твоим наконечникам стрел. Не думаю, что тебе было бы очень удобно на ней лежать.

Объяснения не интересовали Криса. Он подскочил к подоконнику, схватил раковину и снова забрался в постель.

Кэл покачал головой.

— Спокойной ночи, Орех, — сказал он и вышел из комнаты.

Стоя в холле и улыбаясь про себя, он чувствовал странную отцовскую гордость из-за привязанности Криса к своему новому приобретению. Парнишка, размышлял он, уже проявляет страсть к коллекционированию — замашки настоящего этнографа.

Глава 4

В следующий четверг, посадив Криса в автобус, отвозивший детей в дневной лагерь, Кэл вел взятый напрокат фургон в верхнюю часть города по переполненным машинами в этот утренний час улицам, чтобы подобрать по дороге свою невестку, Рэчел Ханауэр. Именно Рики, как она предпочитала себя называть, настояла на том, что уже давно пора забрать принадлежавшую ему и Лори мебель со склада в Бруклине, где она хранилась. «Ты не можешь бесконечно платить восемьдесят долларов в месяц за хранение», — сказала Рики свойственным ей категоричным тоном.

Она поджидала его перед своим многоквартирным домом в Лексингтоне, на 73-й улице. Кэл заметил ее, когда был еще за полквартала до ее дома. У Рики были прямые черные волосы, и ее стройную фигуру выгодно подчеркивал белый пуловер и узкие джинсы. Она была настолько непохожа на Лори, насколько это возможно для родной сестры — нахальная и всезнающая, в ней не было ни капли Лориной стыдливости и деликатности. Ее городская самоуверенность и безапелляционность действительно подавляли ее младшую сестру и побудили Кэла в шутку называть ее Рэчел — Королева Асфальтовых Джунглей. Но Рики была способна смеяться над этим прозвищем, и за это она нравилась Кэлу. Какими бы ни были Рикины недостатки, она была веселой, великодушной и доброжелательной. Благодаря своей работе редактором в журнале «Ныо-Йорк мэгэзин», она имела доступ к невероятному количеству информации обо всем, что было в городе самого лучшего. Она знала лучшего дантиста, лучшую французскую булочную, лучшее место, где можно почистить одеяла, и ей хотелось, чтобы Кэл обязательно воспользовался этой информацией.

— Я надеюсь, ты взял этот фургон не в фирме «Херц», — сказала она, забираясь в кабину. — В том месте, которое я тебе рекомендовала, берут на десять баксов в день меньше, и не надо платить за бензин и пробег.

— Я воспользовался твоим советом, — ответил Кэл благодарно. — Спасибо за рекомендацию.

Кэл остановился на перекрестке, как только сигнал светофора сменился на желтый. Рики тут же со значением сообщила, что ей абсолютно необходимо вернуться в Манхэттен к назначенному на два часа собранию редакции. Затем она стала разговорчивой.

— Ну, так как Крису понравилось в лагере? Я знаю, он один из лучших: дети Дасти Хоффмана посещают его.

— Два дня назад он его ненавидел, — сказал Кэл, поправляя щиток от солнца. — Позавчера ему там понравилось. Бог знает, что он думает сегодня. По правде сказать, я плохо понимаю его теперь. Это и гак было не просто в последнее время, но его настроение, похоже, изменилось к худшему. Только что был веселый, счастливый и разговорчивый — а в следующую минуту слова из него не вытянешь.

Рики закурила сигарету и изобразила на лице материнскую заботу.

— Ты не хуже меня знаешь, что нужно мальчику, — сказала она.

Кэл вздохнул, услышав вступительную фразу хорошо знакомой лекции.

— Право, шесть месяцев — это и в самом деле долгий срок. Кэл, — продолжала она. — Тебе необходимо перестать оплакивать ее. Она была моей сестрой, и я тоже скучаю без нее. Но если думать о Крисе…

— Хорошо, Рики, — сказал он.

Но остановить ее было невозможно.

— Я только что читала книгу Шарлотты Форд об этикете — мы собираемся привести в нашем следующем номере отрывки из ее переработанного издания, — и она считает, что траур благоразумно ограничивать тремя месяцами. — Рики бросила беглый взгляд на Кэла. — Сколько времени прошло с тех пор, как ты последний раз был с женщиной?

О Боже, она может быть надоедливой, подумал Кэл, и ему пришлось резко нажать на тормоз, чтобы не врезаться в багажник идущего впереди такси. Он решил ничего не отвечать на ее вопрос, но Рики продолжала, как если бы он ответил.

— В этом-то и проблема, — заявила она. Затем начала перечислять одну за другой «шикарных» свободных женщин, которых она знала. Какую-то Маффи Данцигер, собирающуюся получить ученую степень по юриспруденции в Нью-Йоркском университете, и старую школьную подругу Салли Как-ее-бишь.

Кэл потерял терпение.

— Еще слишком рано, — прервал он ее. — Мне сейчас не нужна женщина, Рики. Плевать я хотел, что скажет Шарлотта Форд или кто угодно другой. Книги об этикете не имеют никакого отношения к чувствам. — Его голос перешел в крик. Рики отвернулась с обиженном видом.

Вскоре, в качестве единственного извинения, на которое он был сейчас способен, Кэл добавил:

— Дай мне время, Рики. Мне нужно время…

Чем ближе Кэл подъезжал к складу, тем больше ему не хотелось забирать Лорины вещи. Если его будет окружать все то, что составляло обрамление ее жизни, это сделает ее отсутствие еще более болезненным.

Он проезжал вдоль окраин Красного Крюка, слегка обшарпанного района Бруклина, где было много заброшенных фабрик для упаковки продовольствия и пустующих морских Причалов. Глядя на обветшавшие здания, Кэл вспомнил, что сказала Кэт о покорении человеком природы; это речное устье, наверно, было прекрасным до того, как сюда вторглась промышленность.

— Вот там, — вдруг сказала Рики, указывая пальцем.

Кэл посмотрел туда. Два квартала занимали открытые автостоянки, а дальше — высокая кирпичная стена, на ней надпись:

БРАТЬЯ ФАЙН. ПЕРЕВОЗКА И ХРАНЕНИЕ

ПОГРУЗКА, МОРСКИЕ ПЕРЕВОЗКИ, УПАКОВКА

Он не понял, что значит «погрузка», и начал обшаривать взглядом склад в поисках въездных ворот или погрузочной площадки. В сплошной стене высотой в три этажа не было ни окон ни дверей.

Он проехал до конца строения и завернул за угол. Почти сразу ему пришлось остановить фургон. Заграждение из серых деревянных переносных барьеров тянулось поперек улицы. Цепочка из пятнадцати или двадцати человек расположилась у барьеров, облокотясь на них, — мужчины с бутылками в бумажных сумках, женщины в тускло-коричневых рабочих халатах. Все они, должно быть, покинули какой-то сборочный конвейер, чтобы поглазеть на что-то интересное. Дальше за ограждением стояли несколько пожарных машин, тянущиеся из них пожарные рукава, змеясь по земле уходили в широкий погрузочный пролет одного из кирпичных зданий. За пожарными машинами стояли два полицейских автомобиля.

— О, черт возьми! Как раз то, что мне нужно! — воскликнула Рики.

— Это ведь не «Братья Файн», правда? — спросил Кэл, словно надеялся, что реальность может зависеть от его желания. Он выключил зажигание и выпрыгнул из фургона, затем подбежал к заграждению и был готов нырнуть под него, когда полицейский, стоявший у барьера, громко окликнул его:

— Эй, ты! Сюда нельзя!

Кэл приблизился к полицейскому и вежливо объяснил ему, что он приехал забрать со склада принадлежащие ему ценные вещи. Он почувствовал облегчение, когда полицейский сообщил ему, что пожар произошел не на складе братьев Файн, а в подвале соседнего здания. Однако, как пояснил полицейский, улица какое-то время должна оставаться перекрытой; Кэлу не будет разрешено подъехать на своем фургоне для погрузки, пока пожарные не закончат свою работу — может быть, сегодня, а может быть, и до завтра.

Кэл стоически выслушал эти новости и повернулся, чтобы возвратиться к фургону. Но Рики теперь тоже вылезла из кабины, и Кэл объяснил ей, что происходит, когда она подошла к нему.

— Возвратиться завтра? — заорала она. — Ты что, рехнулся? Ты же не собираешься платить еще за один день пользования этим фургоном, а я не собираюсь снова сюда тащиться. — Нетерпеливо обшарив свою холщовую сумочку, она извлекла розовую закатанную в пластик карточку в форме щита, прикрепленную к длинной цепочке. Цепочку она надела себе на шею.

— Что это такое?

— Аккредитационная карточка журналиста. Полиция обязана по ней пропускать. Мне она положена по должности. — Затем, обойдя Кэла и направляясь к полицейскому, она промурлыкала: — Я об этом позабочусь.

И она позаботилась.

Через полторы минуты, которых Рики хватило для беседы с полицейским, он уже отодвигал в сторону барьер, чтобы Рики не пришлось подлезать под него. Она обернулась к Кэлу, махнула рукой, чтобы он присоединился к ней, и направилась вниз по улице к пожарным машинам. Молодой рыжеусый начальник преградил им дорогу, но когда Рики показала ему свою журналистскую карточку, кивком головы разрешил им пройти дальше.

— Можно мне сделать снимки для репортажа? — спросила Рики начальника.

Тот пожал плечами.

— Насколько мне известно…

Рики поблагодарила его и проворно продолжала идти к входу на склад братьев Файн.

Кэл был заинтригован.

— Что это еще за ахинея насчет снимков? — спросил он.

— Репортерские хитрости, — ответила Рики. — Я сказала им, что в фургоне оборудование для съемок, и они позволили нам пригнать его сюда. Но сначала дай мне как следует обработать этих братцев Файн, чтобы мы могли отсюда по-быстрому смыться. — Она подмигнула Кэлу и вошла внутрь.

Он позволил ей действовать в одиночку, чувствуя, что его наивность может помешать ее интригам.

Пока он ждал на улице, его внимание привлекло происходящее вокруг пожарных машин. Очевидно, пожар уже был потушен, потому что пожарники вытягивали рукава из брошенного здания и наматывали их на большие катушки, вращаемые от мотора. Одна группа пожарных стояла у машины-насоса, сняв свои тяжелые доспехи и потягивая кофе, который они наливали из металлического бачка.

Кэл прошелся мимо пожарных машин. Красный фургон начальника, две полицейские патрульные машины, карета «скорой помощи» и пара обычных седанов стояли рядом. Пока Кэл наблюдал за всем этим, человек в обычной уличной одежде появился в проходе, из которого вытягивали пожарные рукава.

— Его вынесут через минуту, — крикнул он водителю «скорой помощи», который стоял, прислонясь к своей машине и куря сигарету. Водитель швырнул сигарету на мостовую и пошел открывать заднюю дверцу.

Кэл подошел поближе. Никто не пытался ему помешать. Он приобрел ту неприкосновенность, которая приходит после проникновения на территорию, доступную лишь для избранных, его принимали за своего в силу того факта, что он здесь находился.

Из ворот опустевшего помещения теперь появилась группа людей. Двое пожарных с закопченными лицами и запачканными сажей желтыми нагрудниками несли за углы что-то, напоминавшее длинный зеленый пластиковый мешок для мусора. Еще два человека в темных костюмах и галстуках шли рядом с пожарными, сопровождаемые третьим, одетым в легкий летний плащ. Он нес в руке черный докторский саквояж. Зеленый пластиковый мешок посередине провисал, и Кэл понял, что это было тело, а человек с саквояжем, видимо, был кором[2]. Каким бы небольшим и несложным для тушения был этот пожар, он потребовал жертвы. Кэл подошел к «скорой помощи» поближе, влекомый обычным неизбежным любопытством, которое всегда вызывает смерть.

Тело погрузили в карету «скорой помощи», и пожарные пошли прочь. Трое мужчин разговаривали около кареты.

— Ну что, док, — спросил более высокий из парочки в штатском, — все те же дела, так?

— Насколько я могу судить, лейтенант, да, — ответил коронер. — Сначала произведем вскрытие, а затем я представлю официальное заключение.

— Послушайте, док, вам и в самом деле необходимо это вскрытие? Много в вашей практике было убийств, совершенных таким способом? Это, должно быть, связано с тем делом. Мне просто хотелось бы, чтобы вы включили в ваш отчет…

Кэл чувствовал неловкость от того, что нечаянно подслушал разговор полицейских. Два человека рядом с коронером, очевидно, были сыщиками; тело в пластиковом мешке было жертвой не пожара, а убийства. Кэлу хотелось скрыться, но если бы он сдвинулся с места, это могло бы лишь привести к тому, что сыщики быстрее его заметили и могли бы подумать, что он здесь что-то вынюхивает.

— Лейтенант Мактаггарт, — возразил ему коронер, — все, что касается расследования, — это действительно ваше дело. Моя же обязанность — дать обоснованное медицинское заключение, и прежде чем я смогу это сделать, я хочу располагать всеми необходимыми фактами. Я проведу патологоанатомическое исследование и доложу вам его результаты.

— О'кей, док, — ответил сыщик миролюбиво.

— Мой отчет будет у вас на столе завтра, — сказал коронер и направился к машине.

Сыщик пониже ростом повернулся к своему напарнику, которого коронер называл лейтенантом. Он уже собирался ему что-то сказать, как вдруг заметил Кэла.

— Эй, парень, — произнес он угрожающим гоном, — тебе что здесь надо?

Кэл попытался изобразить улыбку и попятился назад.

— Нет, ничего, спасибо, я просто… жду.

Теперь лейтенант тоже обернулся к нему.

— Ждете чего? Как вы здесь оказались?

— Пресса, — произнес Кэл загадочно, снова полагаясь на продемонстрированный Рики «сезам-откройся».

Но на этот раз номер не прошел. Лейтенант сделал шаг вперед, лицо его стало суровым. Высокий и худой, узколицый, с тяжелым подбородком, с впадинами на щеках, но не лишенный мягкости, он напоминал Кэлу портреты средневековых монахов-аскетов. Это было лицо человека, подвергшего себя испытанию каким-то духовным подвижничеством.

— Если вы репортер, — спокойным тоном начал он, — то где ваш пропуск?

— Ну, я вообще-то не репортер…

Еще один человек в штатском, весь взмокший, держащий в руках что-то завернутое в тряпку, подбежал к ним.

— Только что нашел это среди углей, лейтенант, — сказал он многозначительно, как если бы говорил о какой-то важной новости, и развернул тряпку. В ней лежало ожерелье из цветных бус и небольшая раскрашенная статуэтка, на первый взгляд, похожая на приз из тира.

Мгновенно забыв о Кэле, лейтенант схватил статуэтку и повертел ее в руках. Кэл понял теперь, что это гипсовое изображение святого в красной мантии, с нежным блаженным ликом и нарисованным нимбом.

— Такая же чертова хреновина, — пробормотал лейтенант и вернул статуэтку человеку, который принес ее. — Отнеси это в мою машину, — сказал он.

Взмокший человек в штатском поспешил выполнить приказ.

Тогда, снова вспомнив о Кэле, лейтенант грубо спросил его:

— Так как, говоришь, ты здесь очутился?

— Моя свояченица, она…

— Я обо всем договорилась, — послышался голос Рики. Она выбрала именно этот момент, чтобы вмешаться и заговорить с Кэлом, как будто сыщика вовсе не существовало.

— А вы кто такая, черт побери? — спросил лейтенант, еще больше распаляясь.

Рики снова предъявила ему карточку «Нью-Йорк мэгэзин».

Сыщик уставился на нее долгим испепеляющим взглядом.

— Никакая пресса сюда не допущена, мисс, — произнес он затем, ясно показывая своим тоном, кто здесь хозяин, — Я требую, чтобы вы немедленно убрались отсюда и прихватили с собой вашего приятеля. Если я замечу, что вы что-то записываете или задаете вопросы, я вас арестую и прослежу за тем, чтобы ваши журналистские привилегии были прекращены, притом бессрочно.

Рики секунду смотрела ему в глаза, плотно сжав губы, но сумела удержать язык за зубами. Взяв Кэла под руку с напускной беззаботностью, чтобы сохранить лицо, она потащила его прочь.

— Какого черта он так взъелся на тебя? — пробормотала она, когда они прошли половину пути до фургона.

— Здесь произошло убийство, — ответил Кэл.

— Подумаешь, велика новость! Но если они так расстроены из-за этого, нам лучше погрузиться побыстрее.

Кэл попытался возразить. Наверняка сейчас было бы разумнее позабыть о мебели и вернуться сюда в другой раз.

Но Рики настаивала на своем.

— Не волнуйся. Этот фараон сейчас слишком занят, чтобы возиться со мной. Тебе нужно научиться жить в этом городе. Угрозы здесь в порядке вещей, но никто никогда и не собирается их выполнять. Теперь подгони сюда фургон, я обо всем договорилась.

Он послушался, фургон загрузили мебелью, и полчаса спустя они уже отъезжали от этого места, как если бы здесь ничего не случилось.

Глава 5

Его кабинет в Колумбийском университете был просторным и светлым, целую стену занимали книжные полки, в его распоряжении были шесть новых металлических картотечных шкафов, а три высоких окна выходили на корпуса главного кампуса. В академической иерархии такой кабинет соответствовал весьма почетному рангу. Книги и картотеки, отправленные им из Нью-Мексико, сегодня ждали его, аккуратно сложенные в углу и снабженные этикетками-указателями: «Литература», «Конспекты лекций, мифол.», «Конспекты лекций, этнограф.».

Кэлу потребовалось два часа, чтобы разместить все это по полкам и шкафам. Завтра он, наверное, будет готов приступить к своей книге.

Если можно было бы сказать, что событие, разрушившее его счастье, привело к чему-то полезному, то польза была только в том, что теперь у Кэла не было иного выбора, как сидеть на месте и писать, приступить к проекту, который должен сделать для его карьеры то, что для карьеры Кэт сделала ее первая работа. Два года назад во время экспедиции на Филиппинские острова он набрел на небольшое племя, всего 137 человек, называвших себя зоко и все еще живших по законам и обычаям каменного века. Кэл был растроган тем, что такая крохотная горстка людей сумела выжить и сохранить образ жизни, уходящий в прошлое более чем на миллион лет.

Прошлым летом он снова навестил их и собрал достаточно материала для книги. Зоко жили в пещерах и занимались охотой; их язык насчитывал всего одну десятую количества слов, имеющихся в английском. Поразительнее всего было то, что они производили впечатление мягких и довольных жизнью людей, совершенно не склонных к насилию. Кэл хотел передать в форме бесхитростных историй удивление и радость, испытанные им от знакомства с народом, незатронутым хаосом космической эры. В самой этой теме, разумеется, не было ничего оригинального: французский философ Руссо написал еще два столетия тому назад, что «нет ничего более благородного, чем человек в своем первобытном состоянии». Но Кэл полагал, что этому утверждению можно придать новизну и оно будет с симпатией встречено всеми, кто чувствует себя потерянным и раздраженным в мире все ускоряющегося технического прогресса, где скоро единственным благородным существом может оказаться робот. Если ему повезет, он сможет написать книгу не менее важную, чем первая работа Кэт или «Приход старости на Самоа» Маргарет Мид, или «Голая обезьяна» Десмонда Морриса.

В чем встреча с зоко убедила Кэла, так это в общности всех людей. У них была классическая по своей форме мифология. Племя жило вблизи небольшого и временами подающего признаки активности вулкана. Однажды, столетия тому назад, один из старейшин племени спустился в кратер, чтобы пожить внутри и понять его назначение. Он пробыл там двенадцать дней, когда вулкан неожиданно проснулся. Немедленно у племени появился миф: глубоко внутри вулкана под землей живет человек в виде огня — короче, бог, посылающий сигналы тем, кто находится на земле. Это был миф, в котором было видение и поиски явленного в видении — поиски Высшего Существа. Моисей отправился на гору, Иисус — в пустыню, Будда — на холмы, а зоко спустился в вулкан.

Да, именно так он и начнет свою книгу. Можно даже назвать ее «Человек в вулкане».

Под конец рабочего дня, когда Кэл уже заканчивал разборку последних коробок своего научного архива, в его приоткрытую дверь постучали.

— Ну что? Тебе принесли все твое хозяйство? — Это была Кэт.

Для Кэла было неожиданностью видеть ее здесь.

— Я думал, ты уже уехала представлять свою книгу, — сказал Кэл. Он убрал с кресла стопку старых номеров «Нэшнл Джиогрэфик» и пригласил ее присесть.

— Я отправляюсь завтра, — ответила Кэт, — но я подумала, что мне стоит порыться в моих старых записях и откопать еще несколько забавных историй для Мерва и Джонни, — Усаживаясь в кресло, Кэт взволнованно размахивала руками. — Никак не могу перестать беспокоиться. Перед каждым моим выступлением по телевидению начинаю паниковать: мне все кажется, что я уже Рассказала все истории, которые когда-либо со мной случались.

Кэл рассмеялся.

— Кэти, если бы ты каждый вечер в течение года выступала со своими рассказами, то и тогда бы ты не смогла рассказать о всех своих приключениях.

Она улыбнулась.

— Надеюсь, ты прав. Знаешь, мне так хочется объяснить людям, что такое этнография, но в наше время, если ты хочешь чему-то научить людей, тебе приходится их развлекать — быть отчасти коммивояжером, отчасти клоуном. Думаю, что Эйнштейн это понимал. Эта прическа! Эти мешковатые брюки!

— Ты хочешь сказать, что из-за этого ты начала носить такую одежду — тоги, кафтаны?

— Нет, это я стала делать, чтобы скрыть свою толстую задницу. Но я допускаю, что мне следует сознаться в том, что я иногда работала над своим имиджем, чуточку придумывая какие-то черточки, чтобы понравиться публике.

Наступила долгая пауза, и Кэл вдруг почувствовал: визит Кэт не был случайным. Одно дело у них оставалось недоделанным — та самая тема, которая спровоцировала его вспышку в тот вечер.

Оба заговорили одновременно:

— Кэл, мне не хотелось бы уезжать, прежде чем…

— Послушай, Кэт, мне не следовало так себя держать, извини…

Они остановились и заулыбались. Общие усилия исправить положение — для извинения друг перед другом ничего больше и не требовалось.

Кэт была первой, кто попробовал заговорить вновь:

— Наверное, я была слишком настойчивой там, где не следовало.

— Вовсе нет, — прервал ее Кэл, но взмахом руки она заставила его замолчать.

— Кэл, какими бы близкими людьми мы ни были, у меня все равно нет никакого права вмешиваться в твою скорбь. Если для тебя лучший способ очистить свою душу — это скорбеть в одиночестве, то никто не должен мешать тебе делать это. Но мне показалось, что… — Кэт смерила его оценивающим взглядом. Она приняла решение поговорить с ним об этом наконец, понял Кэл, и теперь Кэт не остановить, но ступала она осторожно.

— Я заметила, — продолжала она, — что всякий раз, как упоминается Лорина смерть, ты тут же уходишь от этой темы. Я не думаю, что это правильно, — так туго закрутить гайки.

Кэл кивнул, опустив голову, как грешник перед исповедником.

— Может быть, ты права, — согласился он покорно.

— Знаешь, Кэл, когда я в прошлом году была на Яве, я провела некоторое время среди племени голоум. Это рыбаки, плетущие сети. Когда у них умирает кто-то из их молодых мужчин или женщин и у него или нее остается овдовевший партнер, то оставшийся в живых уходит в специально для этого предназначенную хижину, используемую исключительно для этой цели, и остается там, оплакивая потерянного им партнера и рассказывая все, что он помнит о нем, все, что он может рассказать, вспоминая все, что они делали вместе. Другие члены племени, по очереди сменяя друг друга, сидят вместе с оплакивающим и слушают его, пока он не выскажется полностью, не выплачет все до последней слезинки. Тогда плакальщик покидает хижину, и с этой минуты он никогда больше не говорит об умершем. Никогда даже не думает о нем. — Она пожала своими широкими плечами. — Я считаю, что это означает уж слишком большое усердие и в оплакивании, и в забвении, но мне кажется, что ты тоже не нашел правильного равновесия между этими необходимыми реакциями, Кэл. Ты слишком долго был наедине с этим. Ты даже не рассказал мне ни разу, как это случилось. Все, что я знаю с того вечера, как ты позвонил мне, что это был несчастный случай, и с тех пор было… ну, это можно назвать отключением информации.

Отключение, подумал Кэл. Перегоревший предохранитель. Подходящая метафора. Он отвернулся от Кэт и смотрел в окно, ему хотелось больше света.

Кэт продолжала.

— На самом деле это не вполне честно, — сказала она, — по отношению к тем, кто любил Лори. Нам тоже необходимо поговорить об этом. Это часть процесса примирения со смертью. И по тому, что я видела, наблюдая за Крисом, я могу предположить, что ему не было предоставлено достаточных возможностей разобраться в своих чувствах… вместе с тобой.

Кэл разглядывал прохожих, пересекающих большую лужайку. В течение минуты он не сказал ни слова.

— Ты права, — наконец произнес он, обернувшись к ней. — Мне тысячу раз хотелось, чтобы я мог кому-то рассказать, но… — Он замолк, снова побежденный стыдом и чувством вины.

— Кэл, если ты не можешь говорить об этом со мной, тогда с кем же? Я тоже любила ее.

— Вот именно поэтому! — воскликнул он в сердцах. — Именно поэтому мне так трудно быть честным с тобой. Или с Крисом. Особенно с Крисом.

Кэт задумалась. Потом спросила мягко:

— Почему, Кэл? Почему ты не ожидаешь сочувствия от тех, кто тоже любил ее?

Время пришло. Это должно быть рассказано.

Он повернулся к окну и посмотрел вниз на кампус. Вдруг картина перед его глазами начала расплываться, и только тогда он понял, что его глаза наполнились слезами. На минуту он вцепился в спинку кресла, будто боялся упасть. Воспоминания и чувство вины овладели им, разрывая его изнутри, как сжатый газ, и долго удерживаемое признание наконец вырвалось наружу.

— Потому что, — сказал он, — я убил ее.

В то утро они поднялись поздно — во всяком случае, поздно для них. Обычно они вставали в половине восьмого: Лори — чтобы отправить Криса в школу, Кэл — чтобы отнести кофе в свой рабочий кабинет перед утренней лекцией. Но накануне вечером была вечеринка у Бернеттов, их лучших друзей среди других молодых пар на факультете. Хороший ужин, приятная беседа и наконец, когда все уже были навеселе от выпитого вина, забавная игра в шарады со множеством дурацких интеллектуальных шуток и розыгрышей, популярных в академических кругах. Джей Бернетт, преподававшая литературу и драматургию, загадала фразу: «Кто боится Вирджинии Хэм?», которую Кэл как-то ухитрился донести до членов своей команды за шестьдесят четыре секунды. Поскольку за их сыном присматривал один из студентов-старшекурсников, им удалось побыть в гостях до трех часов утра.

Он вспомнил, как проснулся на следующее утро, в воскресенье, и ощутил, как ее теплая рука легко растирает его поясницу.

— Чудесно, — промурлыкал он в одеяло. Ее рука переместилась ниже, поглаживая его бедра. Он почувствовал на своих щеках прикосновение ее длинных, шелковистых волос и открыл глаза. Опершись на локоть, она смотрела на него сверху, наслаждаясь блаженством, написанным на его лице. Как он любил ее черты, белокурую челку над кошачьими зелеными глазами! Она просунула свою руку между его ног, лаская, затем начала скользить по его телу вниз, и ее голова нырнула под одеяло.

До Кэла внезапно дошло, что телевизор внизу включен, он услышал какой-то диалог о кораблях, испускающих лучи смерти и лазерные пучки, доносящийся через лестничный марш в открытую дверь спальни. Крис смотрел воскресную утреннюю передачу для детей.

— Подожди, милая, — сказал он. — Дай я закрою дверь.

— Не беспокойся, он полностью поглощен своим занятием, — приглушенный голос Лори ответил ему из-под простыни. — Как и я.

Кэл рассмеялся и попробовал расслабиться. Поразительно, насколько застенчивой внешне выглядела Лори и насколько раскованной она могла порой быть в том, что касалось секса. Ему нравилось это сочетание.

— Милая, в любую минуту он может вбежать сюда и попросить завтрак.

— Ты когда-нибудь умолкнешь? — мягко попросила она. — Он уже сам его приготовил.

— Приготовил сам? — Кэл не мог удержаться, чтобы не среагировать на это: важная веха! — С каких пор он уже в состоянии это сделать?

Ее голова и плечи показались из-под простыни.

— Сделать что? Насыпать в чашку кукурузных хлопьев? Добавить немного молока и сахара? Кэл, ему уже шесть лет. Для этого не нужно быть вундеркиндом.

— До меня как-то не доходило, что он уже настолько… независимый.

— В следующий раз он попросит, чтобы у него была своя машина.

— Ты понимаешь, милая, что я имею в виду. Значит, он уже больше не малыш.

Она растроганно улыбнулась.

— Вот именно. — Прижавшись к нему, добавила: — Может быть, поэтому мне так хочется тебя.

— Не понимаю, какая тут связь?

Она нерешительно помедлила с ответом.

— Кэл, давай заведем еще одного ребенка. Мы и так ждали слишком долго.

Время от времени они говорили об этом, затем разговор забывался. Кэл привык, что в экспедициях его сопровождают они оба: и жена, и сын. Новый ребенок означал бы другой образ жизни на два-три года, а может быть, навсегда. Путешествовать так, как они это делали раньше, с двумя детьми было бы невозможно. Хлопот с двумя почему-то в десять раз больше, чем с одним.

— Тогда нас ждут большие перемены, — напомнил он.

— Вот этого ни одной женщине говорить не нужно.

Они еще немного поговорили, но ей не потребовалось много времени, чтобы убедить его, что она готова, что в своем сердце она уже все решила. Она призналась, что уже две недели не принимает противозачаточных пилюль. Она объяснила, что думает не только о себе.

— Если ты на какое-то время прекратишь носиться по свету, то сможешь наконец написать свою книгу. А если бы у Криса была маленькая сестренка, он уже сейчас мог бы там, внизу, готовить ей завтрак, вместо того чтобы торчать перед этим идиотским ящиком и забивать себе голову всяким вздором.

Кэл встал и запер дверь.

После того как они кончили, она нежно обняла его и прошептала:

— Знаешь, я чертовски уверена, что тебе удалось попасть в самую точку.

Крис по-прежнему сидел перед телевизором, когда они спустились вниз, хотя, как с радостью отметил Кэл, он больше не смотрел мультфильмы. Он переключился на другую программу — документальный фильм о редких птицах, некоторые его кадры были сняты на острове Маул.

— Эй, папа, посмотри, мы здесь были! — воскликнул Крис изумленно.

Память мальчика поразила Кэла. Сколько ему было лет, когда они проезжали там? Не больше трех. Кэл стоял рядом с креслом Криса и вместе с ним следил за передачей, когда Лори направилась на кухню.

— Сегодня ты заслуживаешь завтрака, достойного настоящего мужчины, — сказала она Кэлу. — Сок, яичница с ветчиной, тосты и кофе сейчас будут готовы.

Лишь через минуту Кэл сообразил, что тосты из этой программы ей придется исключить. Он любил их к завтраку — У него никогда не было проблем с излишним весом, скорее уж он был чересчур костляв, но он пару месяцев назад купил для дома новый тостер, и у этой чертовой штуковины оказался дефект в механизме выталкивания ломтиков. Каждый третий или четвертый раз от хлеба оставались одни угольки. Кэл собирался вернуть его в магазин, но ему было как-то лень этим заняться, он терпел неудобство и зря переводил хлеб. В прошлую среду, однако, он получил разосланное по почте уведомление от фирмы-изготовителя, в котором было написано, что именно в этой модели был обнаружен конструктивный дефект, и всем покупателям было предложено либо получить свои деньги обратно, либо обменять тостер на новый. В письме также рекомендовалось прекратить пользоваться тостером, поскольку указанный дефект мог привести к поражению током. Кэл упомянул о письме в разговоре с Лори и пообещал заменить тостер в субботу. Но затем, позавчера, он задержался, втянутый в обсуждение диссертаций со своими двумя аспирантами, и забыл об этом.

Он пошел на кухню.

— Лучше обойдемся без тостов, дорогая. Помнишь, это письмо от фирмы.

— Никаких проблем, тосты уже там и прекрасно поджариваются. — Лори протирала шваброй пол на кухне. — Не сваришь ли ты яйца, пока я здесь прибираюсь?

— А в чем дело?

— Похоже, что нашему маленькому кулинарному гению не помешает еще один урок о том, как приготовить чашку кукурузных хлопьев. Половину молока он пролил на пол.

Кэл рассмеялся.

— Ну разве он не умница? Догадался не беспокоить нас по этому поводу.

Он начал класть яйца в кастрюлю, когда почувствовал запах горелого хлеба. Он посмотрел на кухонный стол и увидел, что из тостера идет дым. Лори была ближе к нему, у раковины: она выжимала тряпку.

— Эй, дорогая, у тебя горит, — заметил он.

До этого момента она не видела, что происходит. Повернувшись к тостеру, она дернула вверх рычажок, с помощью которого ломтики вручную выталкивались из прибора.

— О черт! — пробормотала она. — Ручку заклинило.

— Тебе помочь?

— Сама справлюсь, — ответила она.

Что именно случилось в следующие несколько секунд, он знал лишь отчасти. Он слышал звук выдвигаемого ящика, звон столового серебра. На секунду оторвав взгляд от кастрюли, он видел, как она начала шарить вилкой внутри тостера, выуживая подгоревший ломтик. Он снова посмотрел на яйца, уже почти готовые.

И тут он услышал легкий щелчок, как будто что-то лопнуло. Он удивленно оглянулся на звук и увидел, что она замерла в странной позе, наклонившись вперед, ее голова еле заметно подрагивала вверх и вниз, а глаза были плотно закрыты.

Последовал еще один щелчок, и на этот раз он разглядел крохотную синюю искру, проскочившую между гладкой кожей ее живота в том месте, где полы халата разошлись, и металлической окантовкой кухонного стола. Теперь его мозг мгновенно собрал вместе все детали, извлек из памяти нужные факты и вычислил результат.

Босые ноги, влажный пол, мокрые руки, металлическая вилка, спирали под напряжением, изготовитель настоятельно рекомендует воздержаться от какого-либо дальнейшего использования!..

— О Боже! — прошептал он. Он шагнул к ней и сразу почувствовал покалывание через подошву ноги в том месте, где ступня коснулась влажного пятна на полу. Теперь он тоже попал под напряжение. Если он коснется ее…

Прошла ли только еще одна секунда, прежде чем он вспомнил, что полагается делать в подобных случаях, или больше? Больше, больше! Но, черт побери, это ведь было так очевидно!

Он выдернул провод из розетки.

Она рухнула на пол, как поникает флаг, когда вдруг стихает ветер. Встав позади нее на колени, он обхватил ее за плечи и попытался поднять, ощущая лишь вес безжизненного тела. Его пальцы бестолково шарили по ее запястью, ища пульс и не находя его, как он был уверен, только потому, что он не может отыскать нужной точки. Он вскочил и бросился к телефону вызвать «скорую помощь». Позвонив, Кэл беспомощно огляделся и вдруг увидел проклятый тостер. Он схватил его и со всей силы швырнул через всю кухню в угол.

Услышав шум, в кухню прибежал Крис. Он безмолвно замер на пороге.

Но Кэл его не заметил. Он низко склонился над Лори, отчаянно пытаясь каждым своим вздохом, каждым движением вернуть ее к жизни.

После того как он закончил свой рассказ, наступило долгое молчание. Он не упустил почти ничего, лишь самые интимные подробности. Если он хочет, чтобы Кэт поняла, как все это подействовало на него, она должна знать все, должна понять безумие судьбы, как понял его он. Только что они собирались дать начало новой жизни — и вот, минуту спустя, самый росток этого создания был уничтожен. Какая логика могла бы оправдать такое наказание?

— Но почему? — сказала наконец Кэт. — Почему ты винишь себя?

— Почему?! — пораженно повторил Кэл. Похоже, она ничего не поняла. — Бога ради, Кэти, моя жена не умерла от болезни, она не погибла от урагана или от того, что ее сбил поезд. Ее убил электрический тостер! Я знал, что эта штука опасна. Я знал это несколько недель, но не сделал ничего, чтобы отвести беду. Даже после того, как был предупрежден. Я обещал заменить его, но я попросту, как последний дурак, отложил это дело. Я оставил эту штуку подстерегать свою жертву, как иногда шутники ставят ловушку для неосторожного прохожего! — Чувство вины изливалось из него потоком, который он не мог остановить. — И даже тогда у меня была дюжина способов предотвратить это. Если бы я не был столь легкомыслен насчет того письма. Почему я сразу не отнес тостер обратно в магазин? И почему я занимался своими делами, наблюдая, как она жарит тосты? Если бы я сам занялся этим, когда тост начал гореть, если бы я двигался быстрее, если бы…

Вдруг он услышал свой голос, без конца повторяющий одно и то же, все о том же смертельном тостере. Его монолог звучал, как речь безумца.

— Боже мой, кто бы мог поверить, что дело дойдет До этого?! Она умерла, потому что тост подгорел. Как, черт возьми, мне к этому привыкнуть? Безумие… идиотство. Вроде какого-то фильма ужасов по сказке «Красавица и чудовище».

Он рассмеялся, мягко, но с какими-то визгливыми интонациями. Это был приступ истерии. Затем смех сменился рыданиями, и он закрыл лицо руками.

— Послушай, Кэл, — сказала Кэт, — знаю, как это все ужасно для тебя. Ты не можешь удержаться, чтобы не представлять себе эту сцену вновь и вновь, и каждый раз как ты это делаешь, ты говоришь себе, что есть еще что-то, что ты мог бы тогда сделать. Но это не так, Кэл. Все происходит так, как тому суждено быть. Если бы ты мог спасти ее, ты бы это сделал. Это жизнь… это карма, вот и все. Лорино время пришло.

Кэл убрал ладони от лица. Он изумленно смотрел на Кэт, его наставницу, ничем не утешенный в своей печали, а, скорее, отвлеченный от нее.

— Кэти, не можешь же ты и в самом деле верить в это?! Ты что, думаешь, что наша судьба — записана в маленькой черной книжке, которую Бог таскает с собой в кармане? — Он отвернулся. — Если ты хочешь мне помочь, по крайней мере уважай мои чувства. Не думай, что меня можно исцелить, погладив по голове и рассказав пару детских сказок.

— Но я действительно верю в судьбу, Кэл. — Ее голос был мягок, но в нем звучала глубокая убежденность.

Кэл был изумлен. Ему никогда не приходилось сталкиваться с такой Кэт — с женщиной, исполненной благочестия и фатализма. Она была «деятелем» — силой, уверенной в своей правоте и не признающей никаких внешних ограничений. Как могла она принять философию, утверждающую, что люди не властны даже над своими собственными жизнями?

— Я не понимаю тебя, Кэт. Как ты можешь верить в неуловимое, нелогичное, иррациональное?

— Должен ли ученый верить результатам своих собственных исследований? — ответила она вопросом на вопрос.

— И в какой же лаборатории ты проверила существование судьбы?

Кэт улыбнулась.

— Во всех первобытных обществах, которые я изучала, самой бросающейся в глаза особенностью было естественное, не подлежащее сомнению принятие мира как он есть, каким он нам дан. Возможно, это нельзя назвать экспериментальным подтверждением понятия «судьбы», но ценность простого, без всяких сомнений принятия своей судьбы доказана, на мой взгляд, вполне удовлетворительно. Первобытные люди были, и по сей день остаются, более счастливыми, чем мы, Кэл. Они знают границы своих возможностей, понимают свою зависимость от сил, которым противостоять невозможно. Все блага, которые им удается получить от погоды, приливов и отливов, от звезд, они принимают с благодарностью, ничего не считая причитающимся им по праву. И все невзгоды, падающие на них, принимаются без жалоб и протеста. У них есть, — она на минуту замолчала, видимо, стараясь подобрать слова, способные передать ее восхищение этими древними воззрениями, — ощущение своей гармонии со всей Вселенной, верность завету, существующему между человечеством и силами природы. Я завидую им, Кэл, и горюю, что мы утратили способность так воспринимать жизнь. Мы так дьявольски самоуверенны, считая себя хозяевами своей судьбы! Вот чему наука научила нас — эгоизму и самовлюбленности. Все науки, кроме одной — нашей, Кэл, этнографии. Мы обязаны учить обратному — что человек не всемогущ. Мы должны вернуть утраченное знание, позабытые уроки, и мы должны напомнить самим себе о нашем месте в общем мироздании…

Слушая ее, Кэл мысленно перенесся в те времена, когда он в первый раз услышал ее лекцию. Он вспомнил, как она вдохновила его. Но согласиться с ней сейчас он не мог. У него были свои причины восхищаться первобытными людьми, сокровищами их изобретательности и воображения, благородством их борьбы за выживание. И он тоже оплакивал их постепенное исчезновение с лица земли. Но он не мог бы сказать, что прогресс нужно обратить вспять. Первобытный человек испытывал уважение к силам природы, но ему были свойственны и страх, и суеверия.

Кэт, похоже, предвидела его возражения.

— Но, ради Бога, дорогой, я пришла сюда не для того, чтобы обсуждать этнографические теории. Мне просто хотелось немного приободрить тебя.

Кэл чуть было не ответил ей, что он не может стать суеверным ради того, чтобы ему легче жилось, но вместо этого он нагнулся над креслом и поцеловал ее в щеку.

— Спасибо за попытку, мое сокровище.

Кэт поднялась с кресла, и они обнялись, потом она попрощалась с ним и быстрым шагом вышла за дверь, ее накидка развевалась вокруг нее, как разноцветное облако.

Кэл минуту постоял неподвижно, погруженный в раздумье. Если бы он мог оставить страдание в прошлом, остановить бесконечные повторения этого короткого фильма ужасов, снова и снова прокручивающегося в его голове!

Он взял стопку номеров «Нэшнл джиогрэфик» со своего рабочего стола и запихнул их на полку.

Карма.

Судьба.

Слова Кэт звенели в его мозгу, как обещание его прощения и искупления.

О Господи, да, как славно было бы, если бы он мог верить…

Глава 6

Ему удалось дозвониться до Санта-Фе, как только он вернулся домой.

— «Ульрих, Хейг и Марки», — услышал он в трубке.

— Билла Марки, пожалуйста, — сказал Кэл секретарю в юридической конторе.

Билл Марки был тот самый молодой адвокат, который согласился поддерживать судебный иск Кэла против Универсальной Электротехнической Компании. За проявленную ими небрежность в изготовлении и продаже орудия убийства электротоком его жены Кэл добивался возмещения ущерба в размере двух миллионов долларов. Ему хотелось бы, чтобы он мог предъявить иск на сто миллионов. Это не было вопросом денег; он пользовался цифрами как языком скорби.

Марки подошел к телефону с горячими приветствиями и заботливыми расспросами о том, как себя чувствуют Кэл и Крис и как они приспосабливаются к жизни на «диком, диком Востоке». Кэл нетерпеливо, скороговоркой ответил на все эти вопросы.

— Что у тебя там происходит? — наконец спросил он. — От тебя не было никаких известий.

Кэлу послышался тихий вздох, прежде чем Марки ответил:

— Ты не получал вестей от меня, Кэл, потому что они продолжают увиливать.

Компания, объяснил Марки, предприняла ряд шагов и ответных ходов, чтобы дело не дошло до суда. Это была обычная практика в подобных случаях. Марки предупредил Кэла, что процесс может тянуться шесть-семь лет и стоить тысячи долларов, потраченных на борьбу, прежде чем Кэл сможет добиться хоть каких-то результатов, если он вообще сможет чего-либо добиться. Затраты времени, сил и душевного спокойствия могут оказаться неоправданно огромными. Были люди, здоровью которых был нанесен непоправимый ущерб от тяжбы с компаниями-гигантами, и Марки с самого начала советовал поберечь деньги и нервы и жить дальше, позабыв о мести.

— Итак, что ты хочешь, чтобы я предпринял? — спросил Марки теперь, предлагая Кэлу снова все взвесить.

— Я хочу, чтобы ты боролся с ними, — ответил Кэл.

— Значит, ты не собираешься послать все это к черту?

— Я не могу, — сказал Кэл. Это, только это, могло удовлетворить его.

Марки предупредил его, что счета за юридические услуги уже достигли крупной суммы.

— Просто продолжай это дело, — сказал Кэл твердо. — Я где-нибудь достану денег. — Аванс за его книгу, может быть, если он сможет закончить ее к осени.

— Об этом я не беспокоюсь, Кэл, — сказал Марки. — Ни о чем не беспокоюсь, только о тебе самом.

Теперь уже два человека беспокоились о нем, подумал Кэл, вешая трубку.

Не проявляет ли он стремления к самоуничтожению? Был ли Марки прав? В Альбукерке был один пожилой профессор, который семь лет вел тяжбу по делу о плагиате в отношении одного из своих учебников и даже продал свой дом, чтобы оплатить счета за услуги адвокатов. И в конце концов проиграл тяжбу.

Если в скором времени в этом деле не случится перелом, Кэл, возможно, прекратит борьбу.

Его взгляд остановился на стене над камином. До сегодняшнего утра она была голой, но теперь там висел любимый Лорин гобелен «Плакучая ива», абстрактное панно в серых и голубых тонах. Рядом с камином стояло кресло с подголовником в стиле Эдуарда VII. В нем она проводила часы, когда читала «Ткацкие станки и гобелены Барнетта» или хихикала над романом Эрики Джонг «Страх полета». А рядом с окном находился детский старинный ткацкий станок, подобранный Лори где-то по пути, когда они возвращались из Пэйнтид Дезерт.

Нет. Он не может бросить эту тяжбу, сколько бы ни длился процесс, чего бы он ему ни стоил.

— Пора обедать, — позвала миссис Руис, и Кэл отвлекся от своих воспоминаний.

Кармен Руис, его экономка, которая жила по соседству, была упитанной, добродушной женщиной пятидесяти с лишним лет. Предыдущий квартиросъемщик, приглашенный профессор экономики из Швеции, горячо рекомендовал ее, и Кэл нанял ее на полный рабочий день. Каждый вечер она встречала Криса из дневного лагеря на остановке автобуса, убирала квартиру с тщательностью, доходившей до одержимости, ухаживала за садом и несколько вечеров в неделю готовила обильно приправленные специями кулинарные шедевры, от которых у Кэла все внутри горело.

За обедом Крис был в удивительно хорошем настроении. Кэл ожидал, что, увидев Лорины вещи, мальчик снова впадет в меланхолию. Однако тот бойко сосчитал до двадцати по-испански, чтобы порадовать миссис Руис, и с волчьим аппетитом набросился на еду.

После обеда миссис Руис драила кухню с такой тщательностью, словно это была операционная. Было что-то слегка комичное в том, как туго ее яркие ситцевые платья обтягивали складки жира на животе, и в том, как мелодично позвякивали ее браслеты и серьги, когда она все скребла и чистила, протирая каждую поверхность по нескольку раз и оставляя в воздухе резкий запах нашатырного спирта. После того как она забирала из чулана со швабрами свой мешок из рогожи и собирала свои вещи, она еще раз обходила всю квартиру, чтобы окончательно проверить, не осталось ли где-нибудь незамеченного раньше пятнышка. И прежде чем уйти, она зажигала специальную душистую палочку, чтобы отбить запах нашатырного спирта, и отправлялась домой.

В эту ночь Кэл долго не мог заснуть. Полчаса он смотрел «Ничего святого» по одиннадцатому каналу, но призванный рассмешить зрителей сюжет о том, как Кэрол Ломбар оставалось жить всего шесть месяцев, не показался ему забавным. Когда он лежал в темноте, его вдруг охватило странное чувство, что Лори тоже находится в комнате рядом с ним. Это впечатление было настолько явственным, что он протянул руку и потрогал соседнюю подушку. Ничего под рукой, кроме грубоватого полотна. Но чувство, что она лежит рядом с ним, осталось — такое живое, такое острое, что ему почудилось, что ее волосы касаются его щеки, когда он, наконец, уплыл в беспамятство сна.

Его разбудило хныканье Криса. На часах рядом с кроватью горели цифры: 1.25. Минуту Кэл вслушивался, приходя в сознание. Строго говоря, это был не плач. Стоны. Болезненные стоны.

Кэл отбросил простыню и вскочил. Рывком распахнув дверь, ушиб большой палец ноги и вскрикнул от боли. В коридоре он нащупал выключатель.

— Иду, Орех!

Мальчик свернулся калачиком в уголке кровати, закрыв лицо простыней.

— Нет, нет! Пожалуйста, не надо! — всхлипывал он.

Кэл стащил с него простыню, и свет из коридора упал на лицо мальчика. Его губы дрожали, и он был смертельно бледен.

— Проснись, Крис! — сказал Кэл твердо.

— Стой! — закричал Крис. Кэл сел на кровать и обнял его, убрав с его глаз потные пряди волос.

— Орех! Это я!

Крис моргнул.

— В чем дело, Орешек?

Мальчик чихнул, дрожа, и Кэл закутал его в простыню. Всхлипывания продолжались, слезы катились по щекам мальчика, и его лицо выражало страх и замешательство.

— Все в порядке, Орех, я здесь, — сказал Кэл, крепче обнимая сына. Но Крис отшатнулся, прикрыл лицо руками, защищая глаза, и его всхлипывания перешли в тяжелые вздохи.

— Расскажи, что случилось, Орех, чего ты испугался?

Медленно мальчик опустил руки.

— Я был на слоне, — медленно начал он, пытаясь подобрать слова, — ехал верхом на слоне…

— Ну хорошо, — сказал Кэл мягко. — И что насчет слона? Куда ты ехал?

— Ты шел впереди него, — сказал Крис, — ты держал в руке веревку, наброшенную на слоновью шею, с такими… такими большими бусинами, красными и желтыми, нанизанными на эту веревку, и мы поднимались все выше и выше.

— Куда же мы шли, Орешек?

— Мы поднимались вверх по склону горы, — ответил Крис. — Мы шли вверх до самого неба. Это было как будто слон летел, потому что потом не было никакой горы, и мы висели в воздухе.

— И ты боялся, что мы упадем вниз?

— Нет! — ответил Крис. И замолчал.

— Ну, давай же, Орех, — настаивал Кэл. — Расскажи мне остальное.

Очень тихо Крис продолжал:

— Мы собирались увидеть мамочку и оказались там, наверху, и ты… Ты держал в руке… — Он отвернулся.

— Что я держал в руке?

— Это… Ты собирался меня… Ты собирался сделать со мной что-то ужасное!

— Что я держал в руке? — настаивал Кэл.

Мальчик не ответил ничего.

— Орех, ты знаешь, что я никогда не сделаю ничего, что могло бы тебе повредить. — Кэл ласково дотронулся рукой до лица Криса и повернул его голову так, чтобы он мог посмотреть мальчику в глаза. — Ты знаешь это, не так ли?

— Но я знаю, ты хотел это сделать, — ответил Крис.

Кэл еще двадцать минут держал сына в объятиях, укачивая его на руках. В конце концов, не произнеся больше ни слова, мальчик уснул.

Кэл укрыл его простыней и помедлил уходить из спальни, опасаясь, что мальчик опять проснется. Но Крис дышал ровно, не проявляя никаких признаков беспокойства.

Кэл прошел через гостиную и из двери, ведущей в сад, шагнул наружу, на теплый летний воздух. В квартире на втором этаже дома напротив в разгаре была вечеринка. Два человека, стоящих на террасе, громко спорили о последнем выступлении президента и его влиянии на кредитные рынки. Сад благоухал цветами и травами.

Чувствуя слабость в ногах, Кэл прислонился к забору-Он подумал о кошмаре, приснившемся Крису, и вдвойне пожалел о том, что прочел ему историю про Авраама и Исаака. Ему следовало бы предвидеть последствия. Если смешать вместе Библию с воспоминаниями о Бирме, взболтать в эту смесь зверей, увиденных в зоопарке, и добавить лорины вещи в квартире — что же, наверняка мальчику приснится страшный сон. Но мысль о том, что ему приснилось, когда он увидел во сне, как Кэл поднял на него руку, мучила его.

— Похоже, нас ждет полный крах системы кредитования, — говорил человек на террасе.

Кэл вернулся в гостиную.

«Ты держал в руке…»

Что же такое он мог держать в руке, что его сын так испугался?

Из дома напротив донесся другой голос, вступивший в разговор:

— Если хочешь знать мое мнение, весь этот проклятый мир идет к концу.

Глава 7

Это произошло на следующий день: совершенно случайно он наткнулся на ключ к разгадке убийства на складе.

Кэл был дома, занимаясь выписыванием из полевых книжек заметок для своей книги, когда обнаружил, что у него кончились каталожные карточки. После двух часов дня он вышел на улицу купить новые.

Несмотря на все минусы района Челси, Кэл любил гулять по округе. Кэт была права: жизнь в этом городе чем-то напоминала полевые исследования. Для Челси была особенно характерна колоритная уличная жизнь, которая совершенно отсутствовала в богатых пригородах Альбукерке, где он жил прежде.

В конце прошлого века Челси считался фешенебельным районом, его городские особняки из коричневого песчаника и кирпича населяли торговцы и банкиры. В Челси жили финансовые тузы Джей Гоулд, Босс Твиди Эдит Уортон. Но потом этот район стал приходить в упадок; некогда роскошные особняки были превращены в доходные дома, многоквартирные здания в стиле рококо стали обветшавшими трущобами. Вновь прибывавшие иммигранты, в основном испаноязычные, поселились здесь за несколько десятилетий, прошедших после Второй мировой войны.

Но теперь Челси был, как выражались торговцы недвижимостью, районом «в переходном состоянии». Многие его здания из коричневого камня снова стали особняками для одной семьи или, после реконструкции, перешли в собственность небольших жилищных кооперативов. Все больше ресторанов и модных магазинов обслуживали эту новую волну поселенцев, принадлежащих к среднему классу. Однако в целом этнический колорит, укоренившийся здесь за многие годы, удерживался здесь довольно прочно. На углу квартала, в котором жил Кэл, рядом с новой сверкающей хромированными панелями парикмахерской располагалось заведение Рауля Бодеги — обшарпанная бакалейная лавка, где продавались испанские специи, маринованные овощи и горячие фаршированные перцы. В жаркие дни перед лавкой всегда можно было видеть людей, сидящих на раскладных стульях и болтающих по-испански. Кэл как-то прочитал в «Таймс», что свыше пятнадцати процентов населения города составляли испаноязычные — почти два миллиона человек, больше, чем все население некоторых республик Карибского бассейна. Из-за иностранной речи на улицах и национальных испанских мелодий, доносившихся из открытых окон, Кэлу казалось, что он находится в какой-то другой стране.

На углу квартала он остановился и огляделся. Это была Восьмая авеню. Кажется, где-то здесь он видел писчебумажную лавку. Севернее отделения сберегательного банка? Он повернул вверх по улице и, пройдя два квартала, нашел то, что искал.

Возвращаясь домой, Кэл решил пойти окольным путем, чтобы лучше представлять район.

Едва свернув с авеню на 22-ю улицу, он оказался рядом с витриной какой-то небольшой лавки, над которой висела бросающаяся в глаза вывеска. «Botánica Del Arco Iris»[3] — было написано на ней черными с золотом буквами на фоне по-детски неровного рисунка радуги. Кэл заглянул в витрину, но солнечные лучи, отражаясь от ее грязной, почти непрозрачной поверхности, не позволяли ничего рассмотреть. Что это было за заведение? Цветочный магазин? Кэл прикрыл рукой глаза от солнца и вплотную придвинулся к витрине, пытаясь что-то разглядеть через пыльное стекло.

Причудливый набор всякого барахла заполнял витрину, делая ее похожей на произведение сумасшедшего скульптора, работающего в стиле поп-арт: статуэтки, метелки из перьев, окрашенных в кричащие тона розового и пурпурного цвета, нити разноцветных бус дюжины различных сочетаний цветов — желтые с зеленым, желтые с красным, красные с черным, зеленые, коричневые, белые. Были ли это ожерелья? Или четки? Рядом с ними стояла вереница гипсовых фигурок. Кэл присмотрелся внимательней. Святые. Бусы.

Кэл вспомнил полицейского с лицом аскета, стоявшего неподалеку от склада в Бруклине. Вещественные доказательства, обнаруженные на пожарище.

Ключ к убийству.

Он вошел.

Колокольчик тихо звякнул, когда он открыл дверь. Лавка была тесной и загроможденной по обеим сторонам шкафами, тянувшимися от пола до потолка, и повсюду стоявшими на полу витринами с образцами товаров. Но она была ярко освещена люминесцентными лампами и содержалась в безукоризненной чистоте. Ни одной пылинки на полках. Деревянный пол блестел.

Кэл оглядел выставленные товары. Сразу за дверью на проволочном стенде располагался набор грубо отпечатанных брошюр. Здесь была толстая пачка «Звездные карты Пола Бенуа — ответы на все вопросы о здоровье и счастье», а также «Нумерология: ваши собственные ключи к жизненным проблемам, здоровью и обетам» в подозрительной ярко-желтой обложке с каймой из цифр.

Ну конечно, подумал Кэл, сложите цифры вашей даты рождения, разделите на два, добавьте ваш вес, разделите на три, и окажется, что вам нужно заключить обет с Квиниэлей Хиалейской. Стенд рядом с брошюрами был уставлен пузырьками и флаконами с цветными жидкостями. Кэл прочел этикетки. «Масло для ванн „Драконья кровь“», масло «Сияние притягательности», «Бальзам святого Исидора».

Он оглядел шкафы. Здесь были разукрашенные бутылки с цветными жидкостями, но этикетки были написаны по-испански. Банки с высушенными пестиками цветов, нова нитки бус, висящие на деревянных штырьках.

Бруски мыла в цветных обертках. И свечи — сотни свечей, может быть, тысячи. Толстые восковые свечи в стеклянных цилиндрах размером со стакан для виски. Свечи всех цветов радуги, а также белые и черные. И еще один вид свечей, судя по всему, пользующийся наибольшим спросом и целиком заполняющий отдельный шкаф, — свечи из разноцветных слоев воска. «Это свечи, которые ставят, давая обет», — подумал Кэл. На стеклянных цилиндрах со свечами он увидел нанесенные по трафарету имена святых. На каждом стакане, заполненном многоцветным воском, были слова «Свеча Семи Могучих».

Кэл перевел взгляд вглубь лавки. Перед облицованным белым пластиком прилавком с кассовым аппаратом стояли двое покупателей — кривоногая пожилая женщина в поношенном пальто и молодая девушка в брюках в обтяжку и красной блузке-болеро. Их обслуживала хозяйка лавки, женщина лет за пятьдесят, в розовом вязаном джемпере и в очках с украшенной искусственными бриллиантами оправой на цепочке, висевшими у нее на шее. Ее черные волосы были зачесаны на макушку и накручены на валик, закрепленный несколькими черепаховыми гребнями. Хозяйка внимательно слушала пожилую женщину, чей голос походил на жалобный плач.

— Son mis venas varices, — говорила старуха, нагнувшись, чтобы дотронуться до икры одной из своих покрытых синими венами ног. — Los medicos no me pueden hacer nada. Tiene la pocion?[4]

Кэл достаточно хорошо знал по-испански, чтобы понять, что покупательница рассказывала что-то про свои варикозные вены и про то, что доктора ей не помогают.

Хозяйка надела свои очки с «бриллиантами» и повернулась, чтобы открыть стеклянный аптечный шкаф, стоящий рядом с кассовым аппаратом. В шкафу стояло несколько дюжин стеклянных банок. Кэл припомнил, что в таких банках его мать консервировала фрукты. К каждой банке клейкой лентой были прикреплены этикетки с названиями, и все они были заполнены чем-то вроде измельченных трав и дикорастущих цветов. Хозяйка вынула одну из банок и отсыпала из нее чашку зеленого порошка в кулек из оберточной бумаги. Затем из другой банки она добавила пригоршню сушеных листьев. Базилик должно быть, или ольха? Кэл подошел поближе к прилавку, чтобы рассмотреть получше.

Теперь он увидел святых — множество гипсовых статуэток всех размеров и обличий, заполнивших высокие шкафы у задней стены лавки. У некоторых было обычное для такого рода изображений одеяние в виде длинных ниспадающих мантий. Головы многих статуэток были увенчаны нимбами, но у некоторых на головах были короны. Одна фигура изображала молодую девушку, держащую на руках ягненка. Еще одна — женщина в мантии словно меч сжимала в руке молнию. Кэл заметил группу фигур, идентичных той, которую он видел в руках у сыщиков, обследовавших склад. Что это был за святой? Франциск или, может быть, Христофор? Он недостаточно знал литургию, чтобы узнать какие-либо фигуры. Но все же ему показалось, что это не обычные предметы культа. Черты лица статуэток были переданы довольно грубо, кроме глаз, которые отличались от привычных ему изображений: их взгляд не был устремлен к небесам в традиционном благочестивом смирении, а направлен прямо вперед. Кэл чувствовал, как глаза фигурок пронзают его насквозь, и отвел взгляд, как если бы его поймали в автобусе глядящим в упор на незнакомого человека. И тогда на полках сбоку у задней стены он увидел ряды аэрозольных баллончиков. «Аэрозоль Святой Варвары» — было написано на лимонно-желтой обертке одного из баллончиков. Кэл удивился. Может быть, святая Варвара была покровительницей домохозяек? На всех аэрозольных баллончиках были написаны имена святых. Во всем этом не было никакого смысла. Чего ради называть в честь святых аэрозольные баллончики?

— Чем я могу вам помочь?

Хозяйка бросила обслуживать других покупателей и, пройдя вдоль прилавка, встала прямо перед Кэлом. Когда он замешкался с ответом, она повторила:

— Чем я могу быть вам полезна? — И улыбнулась.

— Я… я недавно сюда переехал, — ответил Кэл. — Я никогда прежде не видел такой лавки. Мне просто было любопытно узнать, что здесь такое.

— Мы продаем предметы религиозного культа и лекарственные травы, — ответила женщина сухо, без всякого выражения. Ее улыбка была настолько неподвижна, что казалась приклеенной. «В этой улыбке есть что-то устрашающее», — подумал Кэл. Широкая, сладкая, приветливая, но в то же время пугающе-холодная. Улыбка говорила: «Добро пожаловать», но смысл, который угадывался за ней, заключался в словах: «Тебе здесь делать нечего». Ее черные глаза глядели прямо на Кэла, как бы выражая готовность его обслужить, но наклон ее головы говорил о чувстве царственного превосходства.

Кэл еще раз оглядел шкафы, полки, будто выбирая, что купить, затем взглянул на шкаф с банками трав. Ему удалось прочесть некоторые надписи на этикетках, сделанные чернилами. «Травка св. Иоана» — прочел он на одном из них, «Корень Длинного Джона Завоевателя», «Трава Пяти Пальцев», «Семена Джамби», «Корень Шнурка Ботинка Дьявола», «Бучу», «Слезы Иова». Лекарственные травы? Кэл никогда не слышал о таких.

— Да, — сказала хозяйка, еще выше проталкивая очки вверх по своему носу. — Вы уверены, что здесь нет ничего, что было бы вам нужно?

Ее улыбка оставалась все такой же враждебной. Вся обстановка была слишком уж странной, и Кэлу вдруг захотелось поскорее убраться отсюда.

— Благодарю, мне действительно ничего не нужно, я зашел посмотреть, — сказал он.

Она продолжала улыбаться замороженной улыбкой, когда он выходил из двери.

Ее лицо запечатлелось в его мозгу вместе со святыми, и бусами, и странными названиями на ярлыках. Он должен позвонить этому сыщику, думал Кэл, и всю дорогу домой пытался вспомнить фамилию этого человека.

Он вернулся в свою квартиру и прошел в гостиную, где на столе у окна были разложены полевые журналы. Дойдя до середины комнаты, он посмотрел, что делается в саду. Там, стоя на коленях лицом к забору, миссис Руис склонилась над плоским куском камня, вероятно, взятым из старой разрушенной стены, проходившей через несколько дворов от их квартала. На руках миссис Руис были большие резиновые перчатки, какими пользуются при работе в саду, левой рукой она плотно прижимала к коленям этот камень. В правой руке она держала небольшой камень, которым скребла взад-вперед по поверхности большего камня. Пока Кэл смотрел на нее, она перестала растирать то, что было на большом камне, и смахнула с него немного порошка в пластиковую сумочку для бутербродов. Затем обернулась к грядке позади нее и вырвала оттуда крупный стебель какого-то растения. Она методично оборвала с него листья и, набрав небольшую кучку этих листьев, принялась растирать их в порошок с помощью своей импровизированной ступки. На мгновение Кэл представил себе, как крестьянин стирает одежду в реке. Потереть, сложить, опять потереть, сложить.

Она вновь остановилась, держа свою пластиковую сумочку у края плоского камня, и тщательно смахнула туда порошок. Вытерев пот со лба тыльной стороной ладони, начала обрывать листья с другого вырванного стебля.

Удивленный увиденным, Кэл направился к двери, ведущей в сад.

— Что ты там делаешь, Кармен? — спросил он миролюбиво.

Она подняла голову и в испуге замерла. Увидев его, поднялась на ноги, поспешно запихивая пластиковую сумочку в карман своего передника.

— Извиняюсь, извиняюсь, — забормотала она, суетливо направляясь в квартиру.

— Что в этой сумочке? — спросил Кэл.

Она остановилась и провела языком по пересохшим губам. Ее взгляд заметался по комнате, затем остановился на сумочке, лежавшей в кармане ее передника.

— Las yerbas[5] — произнесла она почти беззвучно.

— Простите, я не расслышал. Что вы сказали?

— Solo… solo las yerbas, только yerbas. — Она нервно потирала ладони друг об друга, пытаясь найти нужные слова на малознакомом языке. — Como… como mostaza. Entiende?[6]

— Mostaza? — повторил недоуменно Кэл, покачав головой.

Она наморщила лоб. Затем ее лицо прояснилось.

— Гор-чи-па, — выговорила она. — Yerbas. — Чтобы есть.

— А-а, — понял наконец Кэл. — Горчица.

— Si, si, — с облегчением закивала головой миссис Руис.

Кэлу все стало ясно: она собирала травы для приготовления пищи. Но почему она так занервничала, была так явно смущена тем, что он увидел ее за этим занятием? Она продолжала глядеть себе под ноги, избегая встречаться с ним взглядом, и все время крепко сжимала в руках сумочку в кармане передника. Кэл подумал, что она, должно быть, собиралась забрать эти травы к себе домой. Ну хотя бы и так, что ж тут было скрываться? Это ведь именно она сажала и поливала сад в конце-то концов.

— Кармен, — сказал он, — я ничуть не против того, чтобы ты собирала для себя в саду все, что хочешь. Тебе вовсе не нужно скрывать это от меня.

На секунду она недоуменно уставилась на него. Затем напряженность исчезла с ее лица.

— А-а, si. Это готовить для моего Эдуардо. Вы не против?

Эдуардо был ее муж, который мыл автобусы в Порт Ауторити.

— Вовсе нет, — ответил Кэл, показывая рукой на сад. — Берите там все, что вам нужно. Возьмите домой также немного помидоров. Пожалуйста.

— Вы, правда, не сердитесь?

Кэл улыбнулся.

— Нет, я не сержусь. — Горько, подумал он, что она могла даже вообразить, что я способен преследовать ее за попытку унести домой горсть сухих листьев.

Кармен поблагодарила его, вычистила кухню, и прежде чем уйти, поставила на слабый огонь тушиться свое фирменное блюдо arroz con pollo.[7]

Вечером того же дня Кэл открыл холодильник, чтобы взять яблоко на ужин. Роясь в ящике для овощей, он увидел за кучкой сельдерея запечатанную пластиковую сумочку, наполненную зеленым порошком. Она была похожа на ту, которую Кармен наполняла в саду. Должно быть, она ее забыла.

Интересно, как это сказалось на сегодняшнем обеде Эдуардо?

Глава 8

— Купи мне свечу, папа, — сказал Крис.

Кэл отправил Кармен домой пораньше и сам встретил Криса с автобуса из лагеря Хавторн — возможность подольше побыть с сыном. Вместе они сходили в китайскую прачечную забрать рубашки Кэла. На обратном пути они проходили мимо этой лавки — «Радужной ботаники».

Крис наклонился вперед, прижавшись носом к витрине.

— Ну пожалуйста, папочка, — умолял он. — Купи мне одну из этих свечей.

— Нет, Орех. Тебе она совершенно ни к чему. — Кэл обнял сына за плечи, чтобы увести его от витрины, но Крис продолжал прижиматься к стеклу, ускользая из объятий Кэла.

— Но, папа, посмотри вот на ту, в ней все цвета! Пожалуйста, купи мне ее.

Кэл сопротивлялся. У него в глазах стояла неприветливая улыбка этой женщины. Святые, и бусы, и банки, наполненные всякой ерундой со странными названиями. «Шнурок Ботинка Дьявола»? Ребенку нечего делать в этом месте. Ему и в самом деле следует позвонить этому полицейскому, снова вспомнил Кэл. Но как найти человека, если ты не можешь вспомнить, как его зовут?

— Папа, зайдем, — сказал Крис, и прежде чем Кэл успел удержать его, мальчик забежал в лавку. Кэл бросился за ним.

Хозяйка в одиночестве сидела за прилавком, читая дневной выпуск «Пост» через свои украшенные фальшивыми бриллиантами очки. Она выглядела совершенно безобидно: женщина, продающая гипсовые фигурки святых набожным и отчаявшимся беднякам. При звуке зазвеневшего колокольчика она подняла голову. На мгновение ее лицо выразило недоумение, затем ее губ коснулась улыбка, на этот раз вполне доброжелательная. Крис остановился перед стеной из свечей, глазея на высокий шкаф.

— Тебе помочь? — спросила женщина, обращаясь к Крису.

— Я хочу свечу, — горячо сказал Крис.

Женщина сняла очки, и они упали ей на грудь, повиснув на цепочке.

— Ну конечно. — Она начала вытаскивать стремянку из-за прилавка.

Кэл сделал шаг вперед, как будто хотел вмешаться, но женщина быстро взглянула на него как-то дружелюбно и ободряюще, в ее взгляде были мягкость и терпение. Забавно, чего только не попросят дети, будто говорила она. Неужели это была та самая женщина, которую он видел прошлый раз? С ее стороны не было никакого намека на то, что она его узнала, и никакой враждебности.

— Какая именно тебе понравилась? — спросила женщина, установив лестницу.

Крис подпер подбородок кулаком и оглядывал полки, закрыв один глаз, как ушлый оценщик бриллиантов.

— Как насчет этой зеленой? — спросил Кэл наугад, чтобы мальчик поскорее сообразил, чего он хочет.

— Нет, — наконец вымолвил Крис и указал пальцем на верхнюю полку. — Мне хочется вот эту, в которой есть все цвета.

Женщина взобралась вверх по лестнице и спустилась к Крису, держа в руке стеклянный цилиндр.

— Она очень красивая, не правда ли? — сказала она, передавая свечу мальчику.

Крис кивнул и поднял свечу к свету. Кэл снова увидел слова, нанесенные на стеклянный контейнер: «Свеча Семи Могучих». Кэл не знал, почему — ведь это был просто разноцветный воск, — но ему не хотелось, чтобы у Криса была эта штука.

— Я могу оставить ее себе, правда, папа? — сказал Крис.

— Сколько это стоит? — спросил Кэл у женщины.

— Пять долларов.

— Ну, Орех, это слишком дорого, — сказал Кэл. — Давай пойдем домой.

— Папа, — запротестовал Крис, — мы то и дело тратим по пять долларов на всякую ерунду.

— Эта свеча изготовлена вручную, сэр, — сказала хозяйка. — Сделана специально для «Радужной». Она будет гореть две недели.

Крис зажал свечу в руке и повернулся к Кэлу, ожидая его решения. Кэл сдался.

— Хорошо, Орех, она твоя.

Он вытащил бумажник и достал оттуда пятидолларовую купюру. Женщина взяла свечу у Криса, вернулась к прилавку и положила ее в бумажный пакет. Кэл дал ей деньги и протянул руку за пакетом, но женщина снова вышла из-за прилавка и прошла мимо него.

— Цвета будут очень красивы, когда ты зажжешь ее, — сказала она Крису и положила пакет в его жадно протянутые ладони.

Они остановились перекусить, съели жареных цыплят по-кентуккски, а затем отправились поесть мороженое «Баскин-Роббинс». Кэл взял себе вафельный стаканчик кофейного, а Крис тем временем объедался двумя порциями с двойным количеством шоколадных хлопьев. Кэлу это напомнило о том, что хорошо бы узнать у Рики, кто в городе лучший стоматолог. Наверняка она в наилучших отношениях с тем, кто лечит зубы Халстону и Лайзе Миннели, и Дастину Хоффману тоже, кто бы этот человек ни был.

Они пришли домой, и он позволил Крису посмотреть телепрограмму «Счастливые деньки». Когда пришло время укладываться в постель, Кэл продолжил чтение библейских историй. Они уже добрались до сказания о потопе, но неприятная сторона этой истории, похоже, не тревожила Криса. Ему понравилось, как спасали животных.

Когда пришло время гасить свет, Крис сказал:

— Зажги мою свечу, папа.

— Не сейчас, Орех. Ты собираешься спать, а вдруг огонь…

— Но помнишь ту тыкву на празднике Хэллоуин? Ты разрешил мне оставить свечу горящей, когда я отправился спать.

— Орех, эта свеча в стеклянном сосуде, и когда стекло нагреется, оно может лопнуть и…

— Я хочу, чтобы она была зажжена, папа, — заявил Крис, садясь в постели.

Кэл смягчился. Крис был уже сонный; если сейчас начать с ним спорить, он разволнуется и не уснет еще час или два.

— Хорошо, Орех, — ответил он, — но ненадолго.

Кэл вышел на кухню, нашел спички и вернулся в комнату Криса. Свеча стояла на подоконнике. Кэл зажег фитиль, и дрожащее пламя озарило комнату мягким светом. Семицветный воск, казалось, стал светящимся; преломление света в стекле отбрасывало на пол и стены маленькие радуги.

— Спасибо, папа, — сказал Крис и юркнул под одеяло.

Кэл прождал с полчаса, пока дыхание спящего мальчика не стало шумным и ровным, и снова вернулся в спальню. Он удивленно смотрел на сияющую корону вокруг свечи на подоконнике. Какая странная эта лавка. Минуту Кэл размышлял, а не взять ли эту свечу и попросту выкинуть ее в мусорный бак.

Но передумал и, послюнявив пальцы, погасил пламя.

Глава 9

На следующий день после полудня он попытался из своего служебного кабинета дозвониться до сыщика, расследующего убийство на складе. Может быть, это было глупо — в таком большом городе придавать столь серьезное значение гражданскому долгу, но в Санта-Фе целую цепочку загадочных убийств удалось раскрыть в результате одного телефонного звонка, когда один человек пренебрег советами своих друзей не впутываться в это дело.

Кэл начал с того, что позвонил в полицейский участок, расположенный вблизи того склада. Трубку поднял человек с типичным бруклинским произношением: «Девяносто второй. Параселла у телефона».

Кэл сообщил полицейскому, что у него есть информация относительно убийства на Фаррел-стрит.

— Подождите.

Пока он ждал, линия оставалась включенной, и он мог слышать какие-то голоса, произносившие: «этот парень на телефоне», «кончик ниточки к этому делу на складе». Ему представилось, что там пытаются определить, откуда он звонит, полагая, что это убийца делает анонимный телефонный звонок.

Но вскоре полицейский снова взял трубку и сказал:

— Человек, который вам нужен, работает в участке два-три, в Манхэттене. Его зовут Мактаггерт.

Правильно, именно это имя он тогда и слышал.

— Да, это мне и нужно было узнать, — ответил Кэл, и связь оборвалась, прежде чем он успел поблагодарить.

«Два-три». Кэл решил, что на полицейском жаргоне это означает двадцать третий участок в Манхэттене, что было странно. Его удивило, какие бюрократические формальности привели к тому, что убийство, совершенное в Бруклине, расследует полицейский из Манхэттена.

Он стал листать голубые страницы телефонной книги Манхэттена. Нужный ему участок, заметил он, выписывая номер, был расположен на Восточной 103-й улице.

Он снова набрал номер.

— Двадцать третий, отдел расследований.

— Лейтенанта Мактаггерта, пожалуйста.

— Он у телефона.

Кэл не знал, что говорить дальше.

— Лейтенант, меня зовут Кэлвин Джемисон. Может быть, вы помните меня. Мы встречались у этого склада в Бруклине, когда кого-то убили…

— Да, — просто ответил сыщик. Он ничем не показал, что помнит об этой встрече.

— Это дело еще не раскрыто? — спросил Кэл.

— А почему вы об этом спрашиваете, мистер Джемисон? — Сыщик разговаривал вежливо, но сразу сумел дать понять Кэлу, что здесь вопросы задает он.

— Возможно, у меня есть для вас полезная информация, — ответил Кэл.

— И что же это за информация, мистер Джемисон? — Не чувствовалось, что полицейского заинтересовало это заявление.

— Я случайно зашел в лавку неподалеку от моего дома и увидел некоторые вещи, которые напомнили мне то, что вы держали в руках на… — он помедлил, прежде чем произнести шаблонное выражение, — месте убийства. Эта религиозная статуэтка и разноцветные бусы. Они были так похожи, что я подумал, что вам следует об этом знать.

— Что за лавка, мистер Джемисон?

— Это не так просто описать… Что-то вроде религиозной аптеки, называется «Botánica». Я думаю, они в основном обслуживают испанских иммигрантов, живущих неподалеку.

— Испанских? Вы имеете в виду испаноязычных — вроде пуэрториканцев?

— Да, именно так.

— Хорошо, — сдержанно произнес сыщик. — Спасибо за звонок, мистер Джемисон.

Очевидно, следующей фразой сыщика должно было быть «до свидания».

— Разве вам не нужен адрес этой лавки? — быстро вставил Кэл. — Тут должна быть какая-то связь. Эти предметы удивительно похожи…

— Мистер Джемисон, — прервал его сыщик, — пожалуйста, не думайте, что полиция не ценит общественное содействие. Но на случай, если вам это неизвестно, сообщаю, что в этом городе имеется несколько сотен таких диковинных маленьких лавочек, и в любой из них продается один и тот же набор всякого хлама любому кубинцу или пуэрториканцу, принадлежащему к Сантерии — а таких наберется примерно семьсот или восемьсот тысяч.

— Простите, я этого не знал, — ответил Кэл, не очень-то понимая, за что он должен извиняться, разве что за то, что сыщик вдруг заговорил голосом разочарованного и усталого человека.

— Да, я тоже не знал об этом… раньше. Но теперь, когда мы оба об этом знаем, вы понимаете, что связь, о которой вы упомянули, не слишком-то сужает круг поисков. Но все равно, спасибо за звонок, мистер Джемисон. Желаю хорошо провести вечер.

Сыщик повесил трубку.

Конец урока хорошему гражданину, подумал Кэл.

Он достал из шкафа несколько своих записных книжек, которые ему нужно было просмотреть, чтобы найти материалы для книги. Но так и не открыл их. Его мысли крутились вокруг разговора с Мактаггертом; он был заинтересован тем, что он услышал от сыщика об этих «botánicas». В городе их были сотни, и их клиентура вся связана с этой «Сантерией», что бы это название ни означало. Он думал о женщине за прилавком, рассказывающей ему, что с этой лавкой не было связано ничего, кроме того, что было видно и так: там продавались травы и предметы культа. Сантерия, очевидно, была своего рода культом, смесью веры и народной медицины. По-видимому, побочная ветвь традиционной религии: все статуи святых были явно христианскими. Испанская версия Христианской Науки, наверное. Нет, не испанская, поправил он себя. Испаноязычная. Этнографу нельзя быть столь неразборчивым в отношении подобных различий.

Он наконец открыл записную книжку, но снова отложил ее.

Сантерия. Это слово застряло в его мозгу. Этнический культ с несколькими сотнями тысяч практикующих последователей. Странно, что он никогда прежде не слышал о нем, подумал Кэл; эта тема должна была когда-нибудь попасть в этнографический журнал. Или это новое явление? Даже полицейский, который должен быть знаком с городскими субкультурами, признался, что ему было неизвестно об истинной популярности этого культа, пока он не занялся расследованием убийства.

Возможно, это заслуживает более тщательного изучения, подумал Кэл. Если никто пока этого не сделал, он, возможно, сам напишет об этом статью в «Журнал этнологии».

Он начал читать дневник экспедиции, в которой он впервые встретился с зоко. Вскоре он уже был вдали от этого города и снова жил в каменном веке.

Он почувствовал запах краски, как только открыл дверь в квартиру. С досадой Кэл вспомнил, что именно на сегодняшний день он договорился со своей домовладелицей, миссис Хэлоуэлл, что она может прийти и начать ремонт. Он шагнул внутрь, ожидая худшего — полного беспорядка.

Виктория Хэлоуэлл приветствовала его дружеским «Ай!» Почему-то — наверное, из-за слова «домовладелица» — Кэл ожидал увидеть располневшую особу средних лет со стриженными седыми волосами: до сих пор он разговаривал с ней только по телефону. На самом деле она оказалась чрезвычайно привлекательной женщиной лет, как подумал Кэл, около тридцати. Ростом она была чуть-чуть пониже его, с длинными каштановыми волосами и большими карими глазами. Она выглядела, как девушка, кончившая школу и потратившая следующие десять лет на то, чтобы сгладить все острые углы в своем облике и манерах, в чем вполне преуспела. Она была из тех женщин, которых окружает аура принадлежности к «хорошему обществу», и вот она стояла здесь, перед ним, в рубашке мужского покроя и испачканных краской джинсах.

Она, судя по всему, направлялась в комнату Криса, чтобы водрузить на место туалетный столик. Нести стол ей помогал ее помощник, которого Кэл встречал около своего дома, молодой человек лет двадцати со смуглой кожей, свойственной латиноамерикацам, курчавыми черными волосами и пробивающимися над верхней губой усами.

С туалетным столиком они скрылись в спальне Криса, и Кэл с изумлением оглядел гостиную. Кроме нескольких банок из-под краски, кучки запачканных кусков мешковины, которыми во время ремонта закрывали мебель и пол, и стоявшей у двери стремянки, единственным свидетельством кипевшей весь день работы были стены, выкрашенные в приятные тона цвета беж и слоновой кости.

Виктория Хэлоуэлл вновь появилась из комнаты Криса и начала свертывать холсты, закрывавшие пол у двери.

— Как это вам удалось так быстро со всем справиться? — спросил Кэл, показывая на стены. — Должно быть, колдовство?

Она рассмеялась.

— Просто обычный быстровысыхающий латекс, — ответила она. — Мы пришли сразу после вашего ухода сегодня утром, и я рассчитала, что мы сможем провернуть это за один день, если немножко постараться. — Она кончила сворачивать один холст и взялась за следующий.

Кэл заверил ее, что он чрезвычайно признателен за столь молниеносный ремонт.

— Я надеялась сделать это менее обременительным для вас, — сказала она сочувственно. — Вторжение маляров — неудобство для любого человека, но я сочла, что после всего, что вам и вашему сыну пришлось пережить…

Она разговаривала свободно, пока свертывала холсты, но теперь внезапно замолчала, глядя на него смущенно, как если бы по неосторожности она сказала что-то бестактное. Кэл понял теперь, что либо от чиновников университетского квартирного бюро, либо вследствие соседских сплетен, разносимых миссис Руис, Виктория Хэлоуэлл знала всю его историю — «трагически овдовевший профессор». В конце концов и он именно от миссис Руис узнал о несчастливом замужестве и разводе его домовладелицы.

Она закончила свертывать холсты и прервала неловкое молчание, заметив, что эти чудесные новые краски, к счастью, так облегчили ремонт в последнее время.

Молодой помощник вышел из спальни.

— Рикардо, ты знаком с мистером Джемисоном?

Помощник в качестве приветствия улыбнулся и затем заговорил на стремительном испанском.

Она обернулась к Кэлу.

— Он просит вам напомнить, что, хотя краска уже не пачкает, она должна еще набрать прочность, так что нужно быть поосторожнее некоторое время.

Снова перейдя на испанский, она выпалила целый поток приказаний Рикардо, который немедленно начал выносить банки из-под краски в прихожую.

Легкость, с которой Виктория Хэлоуэлл говорила по-испански, возбудила любопытство Кэла. Может быть, фамилия Хэлоуэлл, оставшаяся у нее от неудачного замужества, скрывает ее латиноамериканское происхождение? Он собирался спросить ее об этом, но все холсты были уже свернуты, и она начала выносить их за дверь. Кэл слышал, как в прихожей они снова быстро обменялись с Рикардо фразами на испанском. Помощник, помахав на прощанье руками, сказал: «Buenas tardes»[8] и исчез вместе со стремянкой.

— Мне еще нужно отмыть пару кистей на кухне, — сказала Виктория Хэлоуэлл, возвращаясь в квартиру. — После этого я уже не буду вас ничем беспокоить.

— Я нисколько не спешу. — Он последовал за ней на кухню. — Я могу чем-нибудь помочь?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, это уже все.

Она стояла у кухонной раковины, подставив кисти под струю воды, пока Кэл ждал, прислонившись к косяку входной двери. В этой сцене была какая-то странная интимность — наблюдать, как женщина занимается таким домашним делом, отмывает кисти от краски. Ему пришло в голову, что со времени смерти жены он в первый раз находится в своем доме вдвоем с привлекательной женщиной. Обычно в таких ситуациях оказываются близкие люди — муж и жена, вместе устраивающие свой дом

— Не хотите ли чего-нибудь выпить, миссис Хэлоуэлл?

— Зовите меня просто Тори, — сказала она и посмотрела на свои руки и одежду. — Нет, спасибо, — ответила она с улыбкой.

Дурацкий момент он выбрал, сообразил Кэл, когда ее руки еще липкие от воды и краски. Но ему не хотелось так быстро расставаться с ней.

— Ну прошу вас, — уговаривал он. — Послушайтесь совета семи гномов: промочите глотку, когда работаете.

Она рассмеялась.

— Ну хорошо. У вас есть пиво?

Он поморщился.

— Простите, но так случилось, что…

— Неважно. Все сгодится.

Оказалось, что все, что нашлось у него дома, — это недопитая бутылка шампанского из холодильника, принесенная Рики к новоселью. Она зашла к нему в гости после переезда, чтобы проверить, как он устроился. Он предложил Тори шампанское с извинениями: «Боюсь, оно немного выдохлось», но она приняла этот знак внимания, и он налил два бокала. Она закончила мыть кисти и вытерла их о полу рубашки.

— Похоже, по такому случаю нужно произнести тост, — сказала она, поднимая свой бокал. — Но как вы думаете, это не рискованно?

— Рискованно?

— Я имею в виду выдохшееся шампанское. Я суеверна насчет таких вещей. Никогда не произноси тост над лимонадом или вином в бумажном стаканчике.

Удивительная порода людей, подчиняющихся тирании мелких ритуалов. Тори Хэлоуэлл была так явно благоразумна в других отношениях.

— Я никогда не слышал предостережений относительно выдохшегося шампанского, — сказал Кэл. — С другой стороны, я уверен, что «Титаник» крестили безукоризненно новой бутылкой, ни один пузырек не улетучился раньше времени. Так что я рискну доверить свою судьбу вашему тосту.

Она нерешительно помедлила, затем подняла свой бокал.

— Ну, за что же еще можно пить? Будьте счастливы в вашем новом доме!

Он кивнул ей в знак признательности, и они выпили. Опустив свой бокал, она продолжала смотреть в него. Она избегает встречаться с ним взглядом, она стесняется его? Неужели это так очевидно, что он забыл, как надо вести себя наедине с женщиной?

— Эй, вы же весь день провели на ногах, — сказал он. — Давайте присядем.

Он провел ее в гостиную. Они уселись в кресла лицом друг к другу, и он сделал ей комплимент за удачный подбор цветов для стен. Затем снова наступила пауза.

— Где вы так научились говорить по-испански? — спросил он.

— Мой отец служил в государственном департаменте, — ответила она. — Когда мне было два года, он был назначен управляющим делами нашего посольства в Гаване, и мы провели там двенадцать лет. Затем Кастро пришел к власти и выгнал вон всех американцев.

Кэл быстро подсчитал даты. Революция Кастро: 1959 год. Ей тогда было четырнадцать. Теперь ей тридцать шесть, хотя она выглядит гораздо моложе.

— Я никогда полностью не порывала эти связи, — продолжала она. — Именно поэтому мне понравился этот район, когда я переехала в Нью-Йорк. Я чувствую себя дома здесь, ведя дела и общаясь по-испански, вот в чем причина, должно быть.

— Куба так сильно повлияла на вас?

— Это было чудесное время в моей жизни, — ответила она. — То, что я выросла за границей, привило мне определенную ностальгию, а также, — добавила она с вызывающей улыбкой, — вкус к латинскому темпераменту, ну, знаете, весь этот огонь и перец.

Внешне, подумал он, она выглядела холодной и практичной, но внутри в ней было что-то ветреное и легкомысленное. Или он слишком многое захотел прочесть в ее словах. Может, он стал излишне чувствителен после своего долгого воздержания?

— Да, конечно, это интересный район, — сказал он, мысленно проигрывая разные варианты продолжения разговора. — Когда я прогуливался здесь, у меня возникало ощущение, что я нахожусь в каком-то иностранном городе. Здесь за углом есть такая загадочная маленькая лавочка, там продаются какие-то религиозные предметы, и травы, и…

— «Botánica», — сказала она.

— Да, я никогда раньше не видел ничего подобного.

Он не случайно затронул эту тему, он понял это после того, как произнес эти слова. Судя по тому, что она рассказала ему о своем прошлом, она могла бы сообщить ему что-то новое об этой лавке. От разговора с сыщиком его любопытство — более того, подозрительность — нисколько не уменьшились.

— Во всех этих botánicas нет ничего необычного, — ответила она. — Для испаноязычных, по крайней мере. Пройдитесь по любому кварталу города, где живут кубинцы или пуэрториканцы — если уж на то пошло, иммигранты с любого из островов Карибского бассейна или из Южной Америки, — и вы встретите одну или две такие лавки. В barrio их десятки.

— Что такое barrio?

— Так по-испански называется район.

— А какая именно часть города относится к barrio?

Тори задумчиво поджала губы.

— Отсюда в направлении верхней части города, — ответила она. — Точных границ на самом деле не существует, но я бы сказала, что вы окажетесь в barrio, если пересечете 96-ю улицу и Парк-авеню и пойдете в верхнюю часть города.

В верхнюю часть города? Кэл почувствовал, что он нашел ответ к маленькой загадке, удивившей его сегодня утром. Полицейский участок, в котором работал Мактаггерт, находился на Восточной 103-й улице. Так что полицейский, которому было поручено расследование убийства на складе, работал в той части города, где находились десятки лавок, подобных той, в которой, как думал Кэл, он увидел улики к этому убийству. В каком-то неясном пока смысле это, казалось, подтверждало его подозрения. Но что это доказывало, кроме того, что полиции уже известно все, что он мог бы им рассказать?

Все же он не мог упустить шанса выяснить больше, и Тори была именно тем человеком, который, очевидно, что-то об этом знал.

— Ну а вы когда-нибудь бывали в этой botánica?

— Разумеется, — ответила она небрежно. — Я довольно часто захожу в ту, что за углом. Это самое удобное место, где можно купить некоторые вещи.

— Какие вещи?

Она подняла свой бокал, отпила немного и помедлила, ее карие глаза впились в него из-за кромки бокала. Он чувствовал, что она пытается понять, чего ради он так ее расспрашивает.

— В основном травы, — ответила она.

— Что это за травы? — настаивал он. — У всего, что там продается, такие дикие названия.

Она рассмеялась.

— Некоторые из них весьма странные, не правда ли? Но это очень эффективные средства народной медицины. Одна из тех вещей, которые я покупаю, например, «Трава святого Иоанна». Это растертый в порошок корень, и он является самым эффективным средством из всех, которыми я лечила свою сенную лихорадку, — очищает набухшую слизистую носа при насморке. К тому же я покупаю там более привычные вещи. Вроде настоя ромашки, который прекрасно помогает от расстройства желудка. Кроме того, там продаются некоторые замечательные душистые вещества или масла для ванн…

Кэл прервал ее:

— Там также есть религиозные статуэтки и бусы, и метелки из перьев. Это такое странное сочетание товаров, что мне непонятно, что общего между всем этим. — Он замолчал, не зная, как дальше продолжать эту тему. — Один человек сказал мне, что это связано с… ну, с чем-то вроде религиозного культа, который называется «Сантерия». Вам что-нибудь известно про это?

Она снова посмотрела на него изучающе, на этот раз еще пристальней.

— А почему вы об этом спрашиваете? — сказала она.

— Потому что меня это интересует профессионально. А также, — признался он, — потому что меня немного беспокоит это место.

— О… — выдохнула она и встряхнула головой, как бы отметая древнее заблуждение — Допускаю, что это может показаться — как вы сказали? — подозрительным, особенно тому, кто не знаком с обычаями, лежащими в основе всего этого, но бояться тут совершенно нечего. Все, что продается в botánica, предназначено, для помощи людям, духовно или физически. Сантерия — это старинная традиция этих людей, особый способ подхода к их проблемам. Вот и все, что можно об этом сказать.

Наверное, было бы разумнее оставить эту тему. Виктория Хэлоуэлл призналась в том, что испаноязычная культура близка ей и восхищает ее. Она может оскорбиться, если он застрянет на опасениях и выискивании негативных аспектов этой культуры, может подумать, что он человек ограниченный и нетерпимый.

— Наверное, я беспокоюсь из-за ерунды, — сказал он. — Вероятно, мне не следовало бы так подозрительно к этому относиться, но мой сын, кажется, в восторге от этой лавки. Положение, в котором я оказался… Я имею в виду, что теперь я остался один с ним и полностью за него отвечаю… ну, и я чувствую дополнительную…

Он умолк, не вполне уверенный, что сказать дальше. Вину? Тревогу?

Тори Хэлоуэлл тихо сказала:

— Я понимаю.

И Кэл почувствовал, что она и в самом деле все поняла.

То ли снаружи стемнело, то ли солнце зашло за здания по ту сторону сада, но в комнате воцарился полумрак. И в этом полумраке Кэла, глядевшего на женщину, сидевшую напротив него, охватило странное ощущение: ему показалось, что это Лори сидит там. Они однажды сидели так вместе, отдыхали и пили вино, она в джинсах и в одной из его старых рубашек, как раз после Того, как они выкрасили детскую для Криса.

Затем видение побледнело и исчезло. Он ясно видел, что перед ним Тори Хэлоуэлл.

Что с ним происходит? Была ли это просто физическая тяга, потребность в облегчении? Как выразилась Рики, он не может всю оставшуюся жизнь трахать призрак. Ему нужна женщина, любая женщина, лишь бы она была из плоти и крови.

Она снова подняла бокал, осушила его и несколько секунд сидела, сжимая пустой бокал в ладонях. Хочет ли она, чтобы он предложил ей еще вина?

Он не мог этого сделать. Ему вдруг стало неловко при мысли о возможности физической близости. Ему хотелось, чтобы она ушла. Лори все еще была слишком живой для него. Другая женщина — это было бы изменой. У него было странное чувство, что дух Лори был сейчас здесь — как свидетель. И еще более нелепая мысль, что у духа было сердце, которое могло разбиться. Он уже был готов попросить Тори уйти, когда она отставила бокал и встала со стула.

— Ну, мне пора по своим делам. Большое спасибо за вино.

Он встал вместе с ней.

— Мне было очень приятно угостить вас. И снова благодарю, что вы так позаботились о моем удобстве. — Он показал на свежевыкрашенные стены.

— Если я еще чем-то могу вам помочь, — сказала она, когда он провожал ее до двери, — пожалуйста, позвоните мне. — Она оглянулась на него, уже выйдя за дверь. — И не надо так тревожиться, — добавила она. — Я уверена, что с вами и с вашим сыном все будет в порядке.

Он почувствовал приступ раздражения, когда она ушла. Еще одна упущенная возможность. Он потратил время, проведенное с ней, копаясь в дурацких страхах, вместо того, чтобы попытаться получше узнать ее.

Но для него еще не наступило время узнать ее получше. Он вернулся в гостиную и собрал пустые бокалы и бутылку. Немного шампанского еще оставалось, слишком мало, чтобы имело смысл оставлять его. Ему не хотелось выливать его в раковину, и он слил остатки в один из бокалов.

Это был ее бокал, понял он, отхлебнув из него. Он будто источал ее запах; смесь краски с кончиков пальцев и аромат какого-то душистого вещества, может быть, ее губной помады или одной из тех эссенций, которые, по ее словам, она покупала в botánica. Ему понравился этот запах, и он немного подержал бокал у своих губ уже после того, как тот опустел.

Глава 10

После обеда Кэл увлек Криса игрой в «монополию». Они играли на полу в гостиной, заражая друг друга иллюзией быстрого обогащения. После того как квартира была заново покрашена, и вся мебель стояла на своих местах, они почувствовали себя снова дома. Кэл наслаждался игрой и действительно старался выиграть, но каждый бросок игральной кости лишь увеличивал принадлежащую Крису долю денег и отелей.

— Все это без толку, — наконец сдался Кэл, просматривая свою стопку карточек заложенной собственности. — Я просто стегаю сдохшую лошадь.

— Что, папочка? — Крис бросил на него испуганный взгляд.

Что встревожило мальчика? Упоминание о смерти? Мне следует быть осторожней. Невозможно угадать, что вызовет еще один кошмар.

— Это просто такое фигуральное выражение, Орех. Оно значит, что у меня нет никакой надежды выиграть, когда тебе сегодня так везет. Ты чемпион.

В качестве наказания за проигрыш Кэл согласился убрать на полу. Когда через несколько минут он отправился вслед за Крисом в спальню помочь мальчику надеть пижаму и уложить его в постель, он был удивлен и расстроен открывшейся его глазами сценой. Крис сидел посередине комнаты на ковре, скрестив ноги, лицом к окну. На подоконнике горела семицветная свеча.

Кэл подскочил к окну, задул свечу и с досадой обернулся к сыну.

— Кристофер, что, черт возьми, ты делаешь?

Крис оставался неподвижно сидеть на полу.

— Ничего. Я просто сидел… размышляя.

— О, и это все, что ты делал? — Кэл схватил свечу, с фитиля которой еще поднималась струйка дыма. — С каких это пор тебе разрешается пользоваться спичками? Ты же знаешь, как это опасно. Что происходит, Орех?

Крис даже не шевельнулся.

— Не сердись, папочка, — сказал он сонным, вялым голосом.

Он уже почти спит, понял Кэл. Утомленный после бурно проведенного дня в лагере, загипнотизированный глазеньем на свечу. Даже ругань не вызвала у него никакой реакции. Кэл подавил желание схватить и встряхнуть его как следует, чтобы он проснулся, и преподать ему жизненно важный урок безопасности. Он решил ограничиться устранением источника опасности, мораль он прочтет ему завтра.

Кэл протянул ему руку ладонью вверх.

— Просто отдай их мне, Орех. Немедленно.

— Что, папочка?

— Спички.

Крис посмотрел на него сонным взглядом. Он выглядел удивленным. Это было уже слишком. Кэл схватил его за руку и поднял на ноги.

— Я не собираюсь играть с тобой в игры насчет этого, Крис. Дай мне эти спички!

— Но у меня нет никаких спичек, — ответил Крис.

Кэл был изумлен спокойствием мальчика. Он бы предпочел всякие оправдания, хитрость и увертки. Но Крис продолжать играть роль с законченной наглостью опытного лгуна — это было куда серьезнее.

— Бога ради, Орех, — сказал Кэл, — не упорствуй. Свеча горела, и я могу поклясться, что я ее не зажигал. Последний раз, когда…

— Но это вот как было, папочка. Она горела, когда я вошел, поэтому я сел и стал смотреть…

Ну что можно с этим поделать? Обычным порядком военной дисциплины — полковник Кэл и рядовой Крис? Ну хорошо, молодой человек, мне наплевать, если для этого потребуется вся ночь, но ты… Он до сих пор ни разу не шлепал Криса. Лори однажды сделала это пару лет назад; она вышла из себя, когда Крис нарочно, в приступе злобы, залил чернилами один из ее гобеленов, но и тогда она корила себя за это и поклялась больше ни разу не ударить его. Это была ее клятва, но Кэл был намерен чтить ее. Мальчик нуждался больше в сочувствии, чем в наказании.

— Ну хорошо, Орех, пока оставим это. Ты нарушил правило, и я зол, как черт, на тебя за это. Но я хотел бы надеяться, что у тебя хватит ума никогда больше не делать этого. Ты можешь дать мне слово хотя бы насчет этого — больше никаких игр со спичками?

Крис надул губы и посмотрел в пол.

— Обещай мне, Орех! — с жаром потребовал Кэл, снова начиная терять выдержку.

— Я обещаю, — пробормотал Крис.

— Тогда живо в постель.

Крис медленно добрался до кровати и залез в нее, словно карабкался по северному склону пика Эйгер.

Кэл быстро справился с ежевечерним ритуалом. Подоткнуть одеяло, выключить лампу, поцеловать в щечку. Крис лежал неподвижно, повернувшись к стене. Усмиренный наказанием, подумал Кэл. Он колебался, не довести ли конфискацию до конца. Но Крис дал ему слово, и знак доверия может подкрепить этот договор. Кэл на цыпочках пересек комнату и поставил стеклянный подсвечник туда, где он прежде был — на подоконник около раковины.

Кэл немного посидел в гостиной, потягивая бренди. Эта ложь тревожила его: Крис прежде никогда не обманывал. Была ли эта перемена еще одним признаком глубинной борьбы с печальными реальностями? Или это обычная реакция для мальчика возраста Криса — прибегать к простейшей защите, будучи пойманным на нечестности?

Через несколько минут после одиннадцати он включил телевизор, до предела убавив громкость, так что мог время от времени посматривать на экран и при этом звук не мешал бы ему. Сегодня вечером Кэт собиралась появиться в ток-шоу Карсона, беседуя о культурах, и ему не хотелось пропускать эту передачу.

Но одиннадцатичасовые новости привлекли его внимание. На беззвучном экране появились изображения прошитых пулями детских тел, разбросанных внутри развороченного взрывом здания. Новый кадр. В саду, среди фруктовых деревьев мужчины и женщины, сбившись в кучу, плачут. Новый кадр. Ведущий программы сидит за своим столом, о чем-то рассказывая перед фотографией огромной баллистической ракеты, заснятой в полете. Это все — одна история? Или три разные?

Кэл подошел к телевизору, включил звук и услышал вторую половину сообщения о том, что «ядерная тревога третьей степени» была случайно объявлена сегодня во второй половине дня на военно-воздушной базе в Омахе; представитель ВВС заявил, что причиной этого «инцидента» послужила неисправность микросхемы компьютера, детали стоимостью сорок девять центов. Военно-воздушные силы не пожелали сообщить, насколько ракета была близка к тому, чтобы и в самом деле быть запущенной.

Кэл смотрел один сюжет за другим, каждый следующий еще более удручающий, чем предыдущий. Нет ничего лучше порции вечерних новостей, чтобы твои проблемы предстали перед тобой в их истинном масштабе. Он тревожился о том, чтобы вырастить сына правдивым. Но неисправность грошовой детали электронного оборудования может вскоре сделать все наилучшие планы лишенными всякого смысла.

— Вы слышали о последней ядерной тревоге? — спрашивал Джонни Карсон свою аудиторию. Он взглянул на доктора Северинсена, подмигнул, сделал шутовскую гримасу и снова повернулся лицом к телезрителям, ожидавшим продолжения анекдота.

— Расплавилась одна важная деталь в костюме для прыжков Долли Партон.

Аудитория покатилась со смеху, и Карсон загоготал вместе с ними.

Среди гостей Карсона была телевизионная актриса, певец, исполнявший песни в стиле «кантри», и молодой комик. Кэл почти никогда не смотрел телепередачи, построенные на обмене репликами ведущего и его гостей. Сам жанр таких передач он считал печальным свидетельством господства посредственности в современной жизни. На что могло надеяться общество, в котором миллионы людей готовы слушать болтовню знаменитостей шоу-бизнеса, вместо того чтобы обмениваться собственными мыслями? И все же Кэл питал слабость к Карсону, который был ярким и изобретательным, а его программа предоставляла редкую возможность психологам, представителям точных наук и писателям пообщаться с массовой аудиторией.

Кэт прибыла на передачу поздно, и Карсон представил ее с уважением и восхищением.

— Феномен — это одно из тех слов, которыми, как мне кажется, слишком часто пользуются, — сказал он, — но это действительно единственно возможный способ выразить кратко, кем является наша следующая гостья. Она изучала мир в течении пятидесяти лет, и я полагаю, что нет сомнения, что она одна из самых интересных и выдающихся женщин этой страны. Давайте поприветствуем ее — Кэтрин Клей.

Доктор Северинсен дал знак оркестру играть «Он держит весь мир в своих руках» — очевидно, специально для Кэт. И Кэт появилась на экране, сияя своей неотразимой улыбкой. Она прекрасно выглядела в одном из своих персидских одеяний, все в том же строгом стиле, но сшитом из ткани, простеганной сверкающими нитями.

Она поцеловала Джонни, заняла кресло рядом с ним, и вскоре он вовлек ее в разговор об одном из эпизодов, показанных в документальном фильме из серии «Культуры». Это был свадебный пир одного из племен, на котором она присутствовала во время экспедиции на остров Борнео. Главным блюдом на празднике была запеченная змея — по старинному брачному обычаю. Карсон отличался умением всюду находить темы для своих шуток, при этом, казалось, нисколько не мешая восприятию тех основных идей, которые хотел донести до своих слушателей его очередной собеседник. Затем вдруг направлял рассказ в неожиданное русло, и вся история поворачивалась забавной и часто не слишком пристойной стороной, что, вероятно, вряд ли допустили бы цензоры, если бы передача шла в более ранний час. На этот раз он начал вытворять свои штучки, когда Кэт объяснила происхождение этого обычая.

— Перед свадьбой все мужчины племени отправляются на охоту за змеей, в том числе и жених. Устраивается что-то вроде соревнования: кто поймает самую большую змею. Среди мужчин племени бытует старинное поверье, что если удастся поймать длинную змею — особенно если это сделает жених, — то это будет знаком, что брак окажется счастливым.

Джонни оставалось лишь вставить здесь пару слов.

— Да, мне кажется, я понимаю, в каком месте тут причинная связь, — произнес он с видом полнейшей невинности, чтобы привлечь внимание к двойному смыслу своей реплики.

— И они говорят, что чем она длиннее, — продолжала Кэт с самой простодушной интонацией, — тем счастливее будет брак.

После всего этого Карсону было достаточно лишь состроить одну из своих гримас, уставившись на Кэт вытаращенными глазами, чтобы аудитория снова покатилась со смеху. Когда первая волна хохота затихла, он спросил Кэт, не знает ли она случайно, какой была рекордная длина.

— Рекорд мне неизвестен, — ответила она, — но когда я была там, жених вернулся с сорокафутовой змеей.

— Каким, наверное, счастливым должен был быть этот брак, — сказал Джонни, и последовавший за этим взрыв хохота продолжался почти минуту.

Все это глупо и банально, подумал Кэл, но все равно смеялся. Кэт ничего не сделала, чтобы переломить такое легкомысленное отношение к теме, и смеялась вместе с остальными. Ее подход к таким ситуациям состоял в том, чтобы принимать шутки как способ доведения своих мыслей до аудитории.

— А знаешь, Джонни, любопытно, что твоя шутка попала прямо в цель. Та ассоциация, которая у нас возникла, — это именно то, что было на уме у древних людей, от которых берет начало этот обычай. Съедение змеи гарантирует успешный брак в точности потому, что змея здесь является символом плодовитости, символом секса как такового. Ты просто вдумайся, что символизирует змей в райском саду…

Итак, под конец ей удалось протащить свой тезис о том, что обычаи первобытных людей являются вовсе не столь нелепыми, как кажется на первый взгляд. Все люди братья. Сам Карсон, казалось, прекрасно провел время, а не просто отрабатывал свой хлеб в качестве интервьюера. Он явно восхищался ею.

— Что заставляет тебя действовать, Кэт? — спросил он. — Я имею в виду, что большинство людей в твоем возрасте сидят себе во Флориде, попивая свой стаканчик.

— Я обязана продолжать свою работу, — убежденно и серьезно ответила Кэт, — потому что я участвую в сумасшедшей гонке со временем. Первобытные люди во всем мире вымирают, Джонни, — и индейцы Амазонки и африканские племена, и те, что живут на отдаленных островах Тихого океана, — и скоро они исчезнут, все до одного. И я считаю, что это будет трагедия для всех нас, если вся их мудрость умрет вместе с ними.

— Это очень интересная постановка вопроса, — заметил Джонни. — Мы привыкли думать, что они знают меньше нас. Но ты говоришь об их мудрости… как если бы они знали о чем-то намного больше, чем об этом известно нам.

Кэт кивнула.

— Мы так торопимся навстречу нашему самоуничтожению, никогда не останавливаясь, чтобы оглянуться назад, что мы утратили многие важные истины. Это одна из причин, по которой я всерьез считаю, что наш мир находится в опасности.

На лице Карсона на мгновение появилась растерянность, которая выглядела у него всегда как задумчивость.

— Но ведь в целом ты оптимистично настроена, Кэт, разве нет?

— О Джонни, дорогой, я стараюсь быть оптимисткой. Но теперь, мне кажется, так многое изменилось… Даже будущее уже перестало быть тем, чем оно было раньше.

Карсон рассмеялся и, точно зная, когда надо прервать разговор, объявил рекламную паузу.

Кэл выключил телевизор и начал готовиться ко сну. Неудивительно, что Кэт удачно выступила: она знала свой предмет и то, как привлечь к нему внимание, вплоть до того, чтобы придумать запоминающийся лозунг. Изучайте прошлое, потому что будущее уже не то, чем оно было прежде. Вспоминая ужасы, виденные им в программе новостей, Кэл вынужден был признать, что это очень Удачный подход, идеальный для сегодняшнего дня. У него была своя собственная ностальгия, тоска по более простому миру, но он не мог понять, что Кэт имела в виду, говоря об утерянных истинах древних. Было ли в этом нечто большее, чем рекламная уловка? Проблема была в том, что теперь люди будут покупать то, что она написала, по той же причине, по которой они покупают книги о диете и трактаты о лучших способах сделать то или иное. Ради ответов, объяснений, разгадок. Они будут читать о путешествиях Кэт в надежде отыскать способ снова сделать будущее тем, чем оно было прежде, — машиной, предназначенной для работы.

Но что, как и вправду думала Кэт, первобытные люди знали такое, что могло бы предложить какое-то решение, дать какую-то надежду повернуть вспять ужасную разрушительную инерцию ядерного века?

Глава 11

На следующей неделе Американская Этнографическая Ассоциация проводила свою ежегодную конференцию в «Уолдорф-отеле». Единственное заседание, на котором Кэл собирался присутствовать, должно было состояться в среду утром. Основным докладчиком был Питер Бичэм, знаменитый специалист по мифологии.

Кэл приехал рано и затерялся в многочисленной толпе пришедших выпить по рюмочке в фойе, примыкающем к Большой биллиардной. Он увидел там нескольких старых знакомых — Хью Кернера из Принстона, одного из учеников Кэт; толстяка Джильберта Хансекера, развлекавшего окружающих своей новой теорией о структуре японской семьи, — и стал бродить по залу, слушая сплетни коллег-этнографов. Он пересекал фойе, направляясь к бару за второй порцией водки с тоником, когда услышал за спиной голос, выделявшийся из общего шума и произнесший слово, сразу приковавшее его внимание.

— …а пуэрториканцы называют это Сантерия…

Сантерия? Тот самый культ, о котором упоминал полицейский?

Кэл обернулся, пытаясь отыскать глазами говорившего. В стоявшей неподалеку группе людей он увидел бледного и худощавого человека, о чем-то беседующего с тремя другими. Он был моложе Кэла, лет под тридцать, плотно сжатые губы и очки в золотой оправе с круглыми стеклами делали его похожим на священника.

— …и в Майами, конечно, среди кубинцев — они называют это lucumi. Во всем этом самое поразительно? то, что, похоже, это один и тот же культ. Тот, что мы изучали в Новом Орлеане, Обейа, не слишком отличается от остальных.

Один из прочих членов группы сделал жест в сторону говорившего, держа в руке сигарету.

— Джон, мне кажется, ты считаешь это настоящей религией.

— Конечно, — ответил говоривший. — Вуду и есть настоящая религия.

Вуду?

Кэл подошел к этой группе поближе и встал рядом с беседующими, слушая и стараясь прочесть имя говорившего на карточке участника конференции, прикрепленной у него на груди.

— Сколько существует разновидностей этой религии? — спросил другой собеседник, низкорослый пожилой человек с седыми кустистыми бровями.

— Трудно сказать, — ответил Джон. — Пожалуй, с полдюжины в Южной Америке, по крайней мере, насколько мне известно. Гаитянская ветвь называется водун, есть еще бразильская майомбе, шанго на острове Тринидад. Прямо сейчас я не мог бы назвать их все. Я собирался изучить это как следует, но столкнулся с некоторым сопротивлением у себя на факультете и… — Он пожал плечами.

Кэл мгновенно почувствовал симпатию к этому человеку, независимо от того, какой именно факультет так к нему отнесся; он прекрасно знал, как угнетающе может повлиять на исследования такое противодействие.

Человек, похожий на священника, продолжал свой рассказ:

— Если вы обратите внимание на то, какую роль сыграла в этом миграция невольников, и каким образом католические святые превратились в водуистских богов…

Официант в белой куртке прошел через фойе, ударяя в гонг и приглашая собравшихся на ланч. Группа, к разговорам которой прислушивался Кэл, рассеялась, и все двинулись в банкетный зал. Кэл на секунду замешкался, затем остановил человека, который с таким знанием дела рассказывал о Сантерии, и представился ему. Рассказчик оказался младшим сотрудником кафедры этнографии в Тулэнском университете, его звали Джон Винер, и с самоуничижительной улыбкой он охарактеризовал себя как «младотурка». Винер сразу понял, кто перед ним, как только услышал имя Кэла.

— Я очень рад познакомиться с вами, профессор Джемисон, — сказал Винер с уважением. — Я читал вашу работу в «Журнале этнологии» — ту, в которой вы описали племя зоко. Она производит сильное впечатление. Я надеюсь вскоре ознакомиться с этим исследованием, как только оно будет полностью опубликовано.

Кэл поблагодарил его, искренне тронутый вниманием к своей работе, и попросил уточнить, правильно ли он расслышал. Винер действительно сказал, что Сантерия имеет отношение к Вуду?

— Да это же одно и то же, — ответил Винер. — Сантерия является одной из разновидностей Вуду.

— Но ведь Вуду — африканская религия.

— Первоначально она была таковой, — ответил Винер, — но, как я понимаю, теперь она распространилась по всему миру.

— Я случайно услышал, как вы сказали, что ваш факультет тормозит работу в этом направлении, — продолжал расспросы Кэл. — Как вам удалось обо всем этом узнать?

— Это произошло случайно, — ответил Винер. — Я разговорился с пареньком-креолом, который работает на ксероксе в нашей комнате приема и отправления корреспонденции. Он как-то связан с культом Обейа — это разновидность Вуду, практикуемая в Новом Орлеане, — и тогда я начал его расспрашивать.

Два или три человека из группы, которая недавно окружала Винера, вернулись и позвали его, сказав, что они заняли для него место за столиком.

Кэл сказал:

— Мне бы хотелось еще поговорить с вами об этом.

Они договорились встретиться после ланча, и Винер отправился в банкетный зал и присоединился к своим друзьям. С минуту Кэл стоял, размышляя над тем, что он услышал от Винера.

Вуду.

Сантерия была на самом деле Вуду и практиковалась здесь, в Нью-Йорке.

— Сейчас я спешу, — сказал Винер после ланча, когда они вместе спускались в лифте. — Я обещал жене взять ее с собой на прогулку на катере вокруг Манхэттена.

— Большой круг, — заметил Кэл. Он сказал, что тоже был на этой экскурсии вместе с сыном. Наверно, все туристы ее совершают.

— Хиллари — архитектор, — объяснил Винер. — Она прежде никогда не была в Нью-Йорке и ей действительно хочется увидеть его. Я не могу опоздать, иначе Хиллари будет в ярости. Я вечно всюду опаздываю.

— Вы окажетесь на месте вовремя, — пообещал Кэл, сгорая от любопытства, что еще удалось узнать Винеру Вы можете с полдороги взять такси. Вы не могли бы подробнее рассказать мне о Сантерии?

— Я знаю не слишком много, — ответил Винер, когда они вышли из отеля и пешком двинулись на запад, — У меня не было возможности достаточно глубоко зарыться во все это.

— Что мне действительно хочется знать, так это каким образом африканская религия нашла последователей в Нью-Йорке или в Новом Орлеане среди людей, которые не являются по своему происхождению африканцами, — спросил Кэл.

— Это и в самом деле самая интересная часть загадки, — ответил Винер. — Я начал рассказывать об этом своим коллегам перед ланчем. Все это началось, когда, рабы завезли свою религию из Африки. Работорговцы, как вы знаете, люди цивилизованные, считали рабов просто стадом диких чернокожих скотов. Животными. Но истина состояла в том, что у племен с африканского побережья была невероятно сложная религия. Очень изощренная и утонченная. Сотни богов…

— Пантеизм, — сказал Кэл. — Как у греков.

— Что вы, по сравнению с африканцами греки выглядят Жалкими любителями. Вуду был куда более сложным культом. Во-первых, он гораздо древнее, возможно, это вообще самая древняя религия на Земле. И дело не только в том, что у них были все эти боги, а в том, что они обращались к ним непосредственно. Ну, вы знаете, вроде «пошли нам хороший урожай или победу в этой войне», и для каждого бога и каждой молитвы был особый ритуал и специальные заклинания, которые нужно произносить, когда ты обращаешься с просьбой. Это классическая религия первобытной культуры, только она глубже, чем все, о чем я до сих пор слышал. У них есть священные книги и скрижали, как в любой другой религии. Но в Вуду есть действительно все, что каждому хотелось бы в религии найти. Это попытка управлять судьбой, непосредственно общаясь с богами. Они верили и продолжают верить, что могут попросить богов непосредственно вмешаться в их судьбы.

— Что вы имеете в виду? Кто продолжает верить?

— Последователи этой религии, рассеянные по всему свету, — ответил Винер. — В этом-то и состоит вся необычность ситуации. Ничего в их вере не изменилось. Она столь же сильна, как и пять тысячелетий тому назад. Это настолько сильная штука, что независимо от того, как ее называют посторонние в том или ином месте, и какую бы страну вы не взяли, они всегда называют ее одним и тем же словом: «Религия». Единственная религия. Они игнорируют все другие вероисповедания. — Винер замолчал, глядя на Кэла. — Ну а вас-то почему это интересует?

У Кэла сначала мелькнула мысль рассказать об убийстве на складе, но он решил умолчать об этом.

— Мне просто любопытно, — ответил он. — Я видел одну из их маленьких лавочек. — Они продолжали идти вперед. — Что меня смущает, — сказал Кэл, — это то, что увиденные мной атрибуты этой религии — этой Сантерии, которая, как вы говорите, то же, что и Вуду, — вовсе не выглядят африканскими. Все религиозные символы, которые я видел, это святые. Христианские святые.

— Вы правы, это действительно любопытно, — сказал Винер, — Меня поначалу это тоже сбило с толку. — Кэл заметил, какое удовольствие доставляла Винеру возможность в чем-то просветить старшего и более известного в научном мире коллегу. — Когда рабов привезли из Африки, первое, что попытались сделать их владельцы, это уничтожить их религию. Почему? Да потому, что колонии принадлежали католическим странам. Луизиана, страны Карибского бассейна. Французская и испанская культуры. Но чего меньше всего хотелось рабам — это лишиться своей религии как раз тогда, когда они больше всего в ней нуждались. И тут, конечно, за дело берется церковь, пытаясь истребить все их верования и добиваясь этого весьма жестокими методами. Они приняли законы, запрещающие практиковать Вуду под угрозой смертной казни. И они буквально пытались вышибить дьявола — то, что они считали дьявольским, — из африканцев. Французы были почти так же решительны: они хлыстом загоняли рабов в церкви и пороли их до тех пор, пока те не принимали христианство.

— Что они в конце концов и сделали, — заметил Кэл.

— А вот и нет, — ответил Винер, — По внешним признакам они стали христианами, почитали святую Троицу и все такое прочее. Но на самом деле они продолжали исповедовать свою собственную религию. Полагаю, что было бы правильно сказать, что они замаскировали своих богов под христианских святых и поклонялись им как своим собственным.

Тут Кэл наконец понял, что же он видел в лавке.

— Вы имеете в виду, что каждый святой на самом деле представляет одного из вудуистских богов?

— Совершенно верно. Фактически Сантерия переводится как «почитание святых», — ответил Винер и нервно посмотрел на часы. — Скажите, вы уверены, что я все-таки успею на катер?

— У вас еще останется в запасе немного времени, — заверил его Кэл. — Итак, я хочу выяснить это до конца. Когда кто-то заходит в лавку, продающую предметы культа для Сантерии, и покупает фигурку святого, то она на самом деле является изображением одного из африканских богов?

— И да, и нет, — ответил Винер не слишком решительно. — Как я понимаю, статуэтка изображает обоих — и святого, и божество. Это форма религиозного синкретизма, две религии, соединившиеся в одну. Это официальная религия, и в то же время это Вуду. Клод — парень, работающий на факультетском ксероксе, — рассказал мне, что его мать ходит в церковь, молится, а выходя из церкви, набирает в маленький флакончик святой воды, чтобы использовать ее при чтении заговора, когда вернется домой.

— Заговора? Это звучит как какое-то колдовство.

— Но это не колдовство. Вовсе нет. Заговор в вудуизме — это не магическое заклинание, действующее само по себе, это своего рода молитва — обращенная к богу просьба, чтобы что-то случилось или не случилось. Смешайте вместе несколько трав со святой водой, и тогда, может быть, один из богов сделает так, что вы найдете работу, или что умрет ваш злейший враг.

Они стояли на углу 49-й улицы и Седьмой авеню, со всех сторон обтекаемые непрерывным потоком прохожих. Жар волнами поднимался от асфальта. Итальянец, продавец мороженого, предлагал свой товар из блестящего металлического ящика на колесах.

— Не хотите ли чего-нибудь холодного? — предложил Кэл, ища мелочь.

— Нет, спасибо, — ответил Винер. — Полагаю, мне и в самом деле пора поспешить. Когда Хиллари бывает сердита… — Он начал искать глазами такси, заметил свободную машину и помахал ей рукой.

— Вот ваш экипаж, — сказал Кэл, когда такси подъехало, и придержал дверцу открытой. — Большое спасибо, Джон, вы мне очень помогли.

Рука Кэла оставалась на дверце. Винер забрался в такси, и они обменялись обычными обещаниями когда-нибудь встретиться вновь. Кэл на минуту подумал, не спросить ли ему еще о некоторых вещах, которые он хотел бы знать: к кому еще может он обратиться с вопросами о Сантерии? какие книги ему следует об этом прочитать? — но Винер явно начинал нервничать, и Кэл захлопнул дверцу.

Такси отъехало, и Кэл постоял, глядя ему вслед, пока оно не скрылось за углом.

Это был знаменательный день для Криса, его первый «взрослый» ужин в ресторане.

Рики пригласила их в «Русскую чайную» познакомиться с ее женихом, Уэйном Миллменом. Он был юристом с Уолл-стрит, выглядевшим как все они: редеющие светлые волосы, небольшое брюшко, одетый с ног до головы в магазине братьев Брукс — серый костюм с жилеткой и черные туфли. Поначалу он показался Кэлу старомодным и консервативным — очки, которые он надел, чтобы прочесть меню, были в стиле «Бен Франклин» — половинки линз, а Кэл неизменно видел такие лишь у гораздо более пожилых людей, — но он непринужденно и легко держался с Крисом, и понемногу предубеждение Кэла растаяло. Когда они покончили с ужином и официант начал убирать со стола, чтобы принести десерт, Рики рассказала Кэлу, что она познакомилась с Уэйном, когда брала у него интервью для статьи о слиянии многих корпораций. Уэйн многозначительно посмотрел на нее, заказав бутылку шампанского.

— Продолжай, — сказал он. — Расскажи им.

Рики просияла.

— Сегодня у нас праздник. Мы назначили день свадьбы.

— Это здорово, — сказал Кэл, широко улыбнувшись. Он поцеловал Рики и пожал руку Уэйну.

— А я могу быть шафером? — спросил Крис без всякого смущения.

Кэлу стало неловко, но Уэйн и Рики рассмеялись. Уэйн извинился перед Крисом, что эта роль уже занята его братом, но Крис, казалось, был вполне удовлетворен, когда ему сказали, что он может быть в свите жениха и идти рядом с цветком в петлице.

— Через пять недель, считая с этой субботы, в «Сент-Реджисе», — сказала Рики. — Потом будут ужин и танцы.

— Вы собираетесь играть свадьбу в отеле? — спросил — А почему не в церкви? — Он не забыл благочестивых возражений семейства Ханауэр против его собственной женитьбы на Лори.

— Так будет проще, — ответила Рики, — устроить все в одном месте. Но, конечно, это будет религиозная церемония.

Разговор о религии напомнил Кэлу его беседу с Джоном Винером, и когда улеглось возбуждение, вызванное объявленной Рики новостью, и наступила пауза, Кэл спросил, не слышали ли они, что вудуизм широко практикуется в Нью-Йорке.

— Вудуизм? — Уэйн поставил на стол свою чашку кофе. — Это правда?

— Да, конечно, — сказала Рики. — Я слышала об этом. Один человек предложил в наш журнал статью о здешних последователях Вуду. Но эта тема нас не заинтересовала.

Крис оторвал взгляд от своего блюдца с шоколадным кремом.

— Вуду. Это когда втыкают булавки в кукол. Как в фильме «Живешь только дважды».

— Здесь есть кое-что, Орех. Это религия. — Он обернулся к Уэйну и Рики. — Я разговаривал сегодня на конференции с одним человеком. Он сказал, что это, возможно, самая древняя религия в мире. Я полагаю, что из этого может получиться хорошая тема для исследования.

Рики посмотрела на него широко открытыми глазами.

— Для твоего исследования?

— А почему вы заинтересовались этим? — спросил Уэйн.

— На самом деле это произошло случайно. Помнишь тот пожар на складе, Рики? — Кэл вкратце описал последовательность событий, приведшую его к разговору с Джоном Винером: как он увидел ритуальные предметы в руках у полицейских, узнал похожие предметы в botánica, позвонил полицейскому, который упомянул о Сантерии.

Рики сказала:

— Не понимаю, зачем тебе связываться с чем-то, имеющим отношение к уб… — Она осеклась, украдкой бросила взгляд на Криса и увидела, что он сосредоточенно копается в своем креме. — Тебе совершенно ни к чему с этим связываться, Кэл. Пусть фараоны сами расследуют.

— Рики, — ответил Кэл, — исследование культовой практики вовсе не означает, что я окажусь хоть как-то связанным со случаем на складе. Наоборот, когда я разговаривал с полицейским, я понял, что он вовсе не заинтересован в какой-то помощи со стороны. — Кэл замолчал. — Я почти уверен, честно говоря, что ему не хотелось обсуждать это дело — независимо от того, могу ли я чем-либо ему помочь.

Уэйн вынул из нагрудного кармана две сигары и предложил одну Кэлу, который поблагодарил и отказался.

— Я могу понять, почему фараоны должны быть щепетильны, — сказал Уэйн, освобождая свою сигару от целлофановой обертки.

— Что вы имеете в виду?

— Первую поправку, — ответил Уэйн; его слова прозвучали невероятно, так как он обхватил губами сигару, чтобы раскурить ее.

— Скверную травку? — переспросила Рики, повторяя то, что ей послышалось в словах Уэйна.

Крис весело хихикнул.

Уэйн кончил раскуривать сигару, держа свою золоченую зажигалку «данхилл» на полдюйма ниже кончика сигары, чтобы не подпалить обертку.

— Первую поправку, — снова произнес он и торжественно продекламировал: — «Конгресс не должен принимать никаких законов, касающихся установлений религии или запрещающих свободное отправление религиозных обрядов». Ну а из того, что сказал Кэл, понятно, что это убийство имеет какое-то отношение к религии. Это означает, что полицейским приходится проявлять крайнюю осторожность в том, как они собираются это расследовать. Они, например, не имеют никакого права допрашивать кого-либо насчет религиозной практики. Я могу вообразить, что все эти ограничения могут превратить такого рода дело в почти безнадежное, и нетрудно представить, что они не очень-то будут рады обсуждать его по телефону с посторонним человеком.

Кэл наклонился вперед.

— Но ведь речь идет об убийстве. Будут ли они осторожничать, если информация приведет к раскрытию такого преступления?

— Они будут предельно осторожны, — сказал Уэйн. — Верховный суд будет столь же тверд в этом случае, как и в отношении любого вопроса, затрагивающего конституцию: вы имеете право исповедовать любую веру и исполнять любые обряды, какие сочтете нужными. — Уэйн изучил кончик своей сигары, чтобы убедиться, что она правильно горит. — Конечно, это порождает некоторые трудности в обеспечении исполнения законов. Религиозные объединения не облагаются налогами, так? Поэтому теперь появляются такие группы, которые объявляют вас священником, а значит, вы можете не платить подоходный налог. Пошлите куда надо сто долларов, и вы получите листок бумаги, где сказано, что вы являетесь священнослужителем, а ваш дом церковью, и тогда вы можете требовать всевозможные налоговые льготы и прочие привилегии. Или возьмите эти культы любви, которые сманивают детей из семей в расположенные в сельской местности приюты и подвергают их идеологической обработке, внушая им свои убеждения. Последователи секты Муна обратились в Англии в суд, когда одна газета обвинила их печатно в похищении детей и промывании мозгов этим детям. Сектанты вчинили газете иск о клевете в печати — и проиграли. А, смею вас заверить, когда речь идет о клевете в печати, английские суды бывают очень строги. Стало быть, у суда были прямые доказательства промывания мозгов, поскольку это обвинение было подтверждено. Но в этой стране недостаточно назвать преподобного Муна и его последователей опасными похитителями детей. Вы не можете сделать так, чтобы полиция или ФБР обыскали один из их приютов и вытащила оттуда ребенка, родители которого заявляют, что он был похищен.

Кэл покачал головой.

— И все же, когда дело связано с убийством…

— Я уверен, что полиция делает все, что может, для расследования этого случая, — сказал Уэйн. — Я не утверждаю, что они не стремятся расследовать каждый случай.

Но им приходится работать очень осторожно, в строго ограниченных рамках.

Рики, видимо, была сыта по горло разговорами на столь мрачную тему.

— Эй, здесь еще осталось шампанское, — сказала она, вытащив из ведерка бутылку. — Давайте прикончим его.

— Разве можно убить шампанское? — серьезно спросил Крис.

Кэл тут же пожалел о том, что разговоры об убийстве велись в присутствии мальчика.

— Как насчет еще одного из этих пирожных, Орех?

Глаза Криса засияли, и Уэйн предложил взять его с собой наверх посмотреть, что еще можно заказать на десерт.

— Итак, — сказала Рики, когда они остались вдвоем, — ты все еще не нашел себе женщину?

Еще один раз Кэл готов был потерять терпение, сказать ей раз и навсегда, чтобы она больше к нему с этим не приставала. Но кое-что иное было у него на уме, и он просто отрицательно покачал головой.

Глава 12

Хриплый голос ответил Кэлу по телефону, что лейтенант Мактаггерт сейчас занят расследованием в городе, но попозже он должен появиться в участке.

— Я перезвоню ему сам, — сказал Кэл, отказавшись оставить дежурному свое имя и номер телефона.

Он вернулся в сад, где стоял металлический столик, за которым он завтракал, и допил оставшиеся полчашки кофе. Наверное, к лучшему, что ему не удалось связаться с этим полицейским. Предложение, которое он хотел ему сделать, было поспешной и плохо продуманной идеей, о которой лучше всего было просто забыть. Сейчас не время начинать поиски в новых направлениях. У него есть книга, которую он должен написать. У него есть работа, и он должен ее сделать.

Но эта мысль не оставляла его. Она уже застряла у него в голове, когда он проснулся сегодня утром: заняться изучением этой неведомой земли, древней племенной религии, возможно, древнейшей в мире, процветавшей здесь, в 'самом сердце современной технической цивилизации. Обнаружить эту botánica, повстречаться с Джоном Винером, услышать историю о синкретизме и о том, как самая языческая религия укрылась за ложной личиной, чтобы избежать преследований, — все это было удивительной цепочкой случайных совпадений, из тех, на которых люди делают себе имя.

Но все это не вызвало ничего, кроме пустого любопытства. Лишь беседа с Уэйном Миллманом, упомянувшем о конституционных ограничениях на расследования, связанные с религией, действительно навела его на мысль позвонить сыщику. Занимаясь своими исследованиями, подумал Кэл, он сможет помочь полиции. И такое сотрудничество может оказаться полезным обеим сторонам: если он поможет им, они захотят поделиться с ним любой информацией, которую сумеют получить о вудуизме в этом городе.

Таким по крайней мере был его план. В первом порыве вдохновения, проснувшись, он готов был отложить в сторону любые другие дела. Это новое исследование могло облегчить никогда не покидавшие его разочарование и горечь от того, что этим летом он прикован к городу и не может путешествовать. Теперь не было нужды лететь куда-то в джунгли на другой конец света. Он может предпринять свою экспедицию прямо здесь.

Кэл поудобнее развалился на солнышке и предался мечтам, как он достигнет такого же признания, какое принесло Кэт ее первое исследование. Было ли это его истинным побуждением или всего лишь амбицией? Возможность ухватиться за сенсационный материал? Он знал, что должен написать книгу о племени зоко, сделать то, чего ждала от него Лори, — его памятник ей.

Все утро после завтрака он пытался сосредоточиться на своих полевых журналах. Он делал выписки, даже попробовал набросать пару абзацев первой главы, но не мог целиком уйти в работу. Он все время поглядывал на часы.

В одиннадцать тридцать он снова позвонил в полицейский участок, и его соединили с Мактаггертом.

— Да, мистер Джемисон, — ответил полицейский. — У вас есть для нас какая-то новая информация?

На Кэла произвело впечатление, что полицейский так быстро вспомнил об их предыдущем разговоре, но у него осталось ощущение, что в вопросе Мактаггерта проскользнула нотка издевки — отмахнуться от звонившего как от очередного надоедливого психа.

— Никакой новой информации, лейтенант, — ответил Кэл, — но, возможно, я смогу раздобыть ее для вас.

— И каким же образом вам это удастся, мистер Джемисон?

— Меня зовут профессор Джемисон, — ответил Кэл, раздраженный покровительственным тоном полицейской го. — Я этнограф, и я собираюсь предпринять некоторые исследования по Сантерии. Я подумал, что их результаты могут быть вам полезны. Не могли бы мы встретиться, чтобы потолковать об этом?

Последовало непродолжительное молчание. Мактаггерт, очевидно, раздумывал, стоит ли серьезно отнестись к этому неожиданному предложению незнакомца.

— Этнограф… — сухо произнес он наконец. — Хорошо, профессор, я дежурю до четырех. Здесь пока что многовато всяких дел, но если вы придете к концу моего дежурства, я вас выслушаю.

Таксист подозрительно глянул на него через плечо, когда Кэл сказал, что ему нужно добраться до Восточной 103-й улицы, но молча включил счетчик и вырулил в поток машин.

За пять недель, прошедших после их приезда, Кэл успел увидеть лишь небольшую часть города. Слишком много было всяких дел: переезд в квартиру, устройство Криса в лагерь и в школу к началу учебного года, посещение собрания на кафедре. Кроме нескольких случайных прогулок с Крисом, в основном его знакомство с городом ограничивалось поездками на работу и обратно домой. Но не нужно было быть хорошо знакомым с городом, чтобы знать, что большая часть верхних кварталов представляла собой гетто — место, куда чужаку было лучше не соваться.

И все же он без колебаний решил отправиться в этот район. Сидя в такси, едущее вверх по улицам Манхэттена, он чувствовал себя, как турист на экскурсии, предвкушающий встречу с диковинным старым кварталом чужеземного города. Ему всегда нравилось наблюдать, как разные этнические группы придают привычный им облик тому, что их окружает, воспроизводя ритмы и краски покинутой ими родины. Исходя из его названия, Кэл ожидал от barrio того же завораживающего ощущения соприкосновения с чужой культурой, как от прогулки по китайским кварталам. Он совершенно не задумывался о своей безопасности. Рики прочла ему краткую лекцию на эту тему, проинструктировав, какие места можно, а какие нельзя посещать, каким транспортом пользоваться, и как эти графики зависят от времени суток. Но Кэлу и в голову не приходило, что он направляется на запретную территорию — здание полицейского участка, в котором размещался служебный кабинет Мактаггерта, находилось всего в нескольких кварталах от престижных жилых районов верхней Пятой авеню и Парк-авеню.

Действительно, оставшуюся часть пути они ехали прямо по Парк-авеню. Кэл смотрел из окна на проносящиеся мимо шеренги довоенных роскошных многоквартирных домов, где у каждого подъезда стоял на страже швейцар в ливрее. Откуда берутся все эти деньги? Ему приходилось слышать, что в этой части города стоимость квартиры с двумя или тремя спальнями была не ниже трехсот тысяч долларов. Вдоль боковых улиц стояли ряды особняков, стоивших в среднем миллион долларов каждый. Они тянулись от одной улицы до другой, эти золотые башни, квартал за кварталом, от Центрального парка до реки, вверх от среднего города, образуя улицы с номерами, начинающимися на 60, 70, 80, 90… Кем они были, эти люди, владеющие такой первоклассной недвижимостью? Да, это были победители, сильные мира сего, исполнительные директора корпораций и юристы Уолл-стрит. Но Кэл всегда думал, что это всего лишь горстка избранных. Проезжая по этой части города, он убедился в обратном. Здесь были десятки тысяч королей и делателей королей, и их дворцы занимали целые акры земли, окруженные модными магазинчиками, дорогими ресторанами и фешенебельными спортивными клубами, доступными лишь очень богатым. Только между 88-й и 93-й улицами они проехали мимо, как прикинул Кэл, по крайней мере двадцати длинных лимузинов, припаркованных У тротуаров.

А затем, совершенно неожиданно, мир перед его глазами сразу изменился. Это произошло так быстро, как если бы такси вдруг взлетело над мостовой и приземлилось в другом городе, или если бы прекрасный принц мгновенно был превращен колдовским заклинанием в безобразную лягушку.

Мир богатых исчез, и вместе с ним исчез и прежний пейзаж. Кэл моргнул, как будто хотел отогнать наваждение.

Но видение не исчезло: картина мерзости и запустения. Как только такси пересекло 96-ю улицу, вдоль авеню замелькали кварталы грязных многоквартирных домов с выбитыми стеклами, глядевшими на вынырнувшие из под земли железнодорожные рельсы.

Кэл оглянулся. Через заднее стекло такси все еще были видны высокие роскошные здания, уходящие вдаль по ту сторону от перекрестка.

Кэл оцепенел. Это было как если бы они пересекли границу.

Он снова посмотрел вперед и обнаружил, что с каждым кварталом, мимо которого они проезжали, зрелище становится все более удручающим. Barrio напоминал ему район боевых действий. Здания были не просто обветшавшими и давно не ремонтировавшимися, но уже наполовину разрушившимися и покинутыми. В некоторых домах все стекла были выбиты и оконные проемы забиты листами картона или жести. Повсюду встречались опрокинутые мусорные баки, содержимое которых было разбросано по тротуару, развороченные кузова автомашин валялись здесь и там, обгоревшие и брошенные. Подъезды были заделаны бетонными блоками, что придавало покинутым трущобам вид огромных мавзолеев. Тем не менее, разглядывая мрачные фасады, Кэл увидел, что даже в эти запечатанные здания проникли сквоттеры. Там, где картон был сорван или жесть отодрана от окон верхних этажей, можно было высмотреть белье, сохнущее на веревке, костлявое сморщенное лицо старика, бессмысленно глазеющего вокруг, женщину, отшлепывающую ревущего ребенка. Еще один или два квартала в глубь этого района, и разруха стала еще более гнетущей. Среди остовов уцелевших зданий зияли пустые места, как будто следы бомбежки, где из куч пыли и щебня вздымались вверх лишь разрушенные куски стен. Кругом было полное запустение.

Берлин, подумал Кэл. Ни разу после того, как он побывал в Европе семнадцать лет назад во время студенческой туристской поездки, не видел он подобного столкновения враждующих обществ. Но там сверкающее изобилие было отделено от упадка и безобразия Стеной. Здесь контраст был сильнее, причем никакой осязаемой разделительной линии не было видно. Хотя было столь же несомненно, что граница существовала: Кэл чувствовал, что он через невидимый контрольно-пропускной пункт попал в другую страну. Даже вывески, видневшиеся здесь и там над маленькими обшарпанными лавками, были написаны на другом языке. Среди этих лавочек на протяжении всего лишь нескольких кварталов он заметил с полдюжины таких, которые он определил как уже знакомую ему лавчонку — botánicas.

Прямоугольная современная архитектура здания полицейского участка усиливала впечатление, что он попал в чужой мир. Конструкция здания — ни одного окна, выходившего на улицу, сплошная прямоугольная коробка из бетона и кирпича — напоминала казармы — форты Иностранного легиона, что-то из старых черно-белых кинофильмов вроде «Красивый жест». Внутри на первом этаже у входа на видном месте висело крупными буквами написанное объявление:

ПОСЕТИТЕЛИ

ДОЛЖНЫ ИЗЛОЖИТЬ СВОЕ ДЕЛО

ДЕЖУРНОМУ

Кэл остановился у стола дежурного полицейского и спросил, где он может увидеть лейтенанта Мактаггерта. Его направили на второй этаж в отдел расследований.

Помещение, занимаемое отделом, было простым залом, ярко освещенным люминесцентными лампами, вмонтированными в потолок, а не тесным и захламленным, как ожидал Кэл, знакомый с подобными заведениями только по телевизионным сериалам. Окна, расположенные вдоль одной стены, хотя и небольшие, пропускали обильный поток солнечного света, и рядом с окнами был расположен ряд незанятых столов. Помещение было пусто.

Тут из стеклянного бокса в дальнем конце зала донесся приглушенный взрыв смеха. Кэл пересек зал и заглянул в бокс. За стеклянными стенками собрались пятеро мужчин в штатском, в одном из которых Кэл признал Мактаггерта. Сыщики веселились вовсю, отпуская шуточки, неслышные через дверь, хотя Кэл легко мог представить себе их содержание, исходя из того, что он видел: Мактаггерт, стоявший у стола, к рубашке и галстуку надел не брюки, а шерстяную шотландскую юбку в сине-зеленую клетку.

Не желая прерывать дружеское веселье, Кэл еще минуту подождал у двери. Смех непрерывно доносился из бокса, глядевшие на это представление постоянно жестикулировали, указывая на голые ноги Мактаггерта. И тут Мактаггерт пустился в пляс, продемонстрировав полный изящества фрагмент горского флинга, что положило конец шуткам и превратило кружок критиков в благодарных зрителей. В конце танца они зааплодировали.

Кэл нерешительно постучал в дверь. Мужчины растерянно обернулись, но именно Мактаггерт пошел открыть дверь; из всех он казался наименее смущенным.

— Извините, если я пришел не во время, — сказал Кэл, — но мне было назначено…

Мактаггерт узнал его.

— Все в порядке, профессор, — сказал он без капли неловкости. Носивший свой килт[9] с гордой осанкой владетельного лорда, он обернулся к остальным сыщикам. — О'кей, джентльмены, представление окончено. Любой из вас, кто хочет увидеть его еще раз, покупайте заранее билеты.

Его коллеги один за другим вышли за дверь. Мактаггерт захлопнул ее, и оттуда донесся новый взрыв хохота. Подходя к шкафчику для одежды, он сказал:

— На следующей неделе назначен обед для полицейских, и состоится любительский концерт, в котором я участвую. Сегодня у меня репетиция в костюме. Я вовсе не собирался подшучивать над вами. — Пара серых фланелевых брюк и измятый пиджак были брошены на дверцу шкафчика. — Подождите минуту, я переоденусь.

— Это подлинная вещь? — спросил Кэл, пока Мактаггерт расстегивал килт и аккуратно складывал его.

— Ойе, парень, это он, — ответил сыщик, шутливо изображая сильный шотландский акцент. — Тартан клана Мактаггертов.

— Я слышал, что в нью-йоркской полиции служит много ирландцев. Но о шотландцах никто никогда не упоминал.

— А с чего им было это делать? Я первый и единственный принадлежащий к горским кланам шотландец в полиции.

Мактаггерт кончил застегивать брюки и уселся за своим столом, указав Кэлу на кресло напротив.

— Теперь посмотрим, правильно ли я вас понял, профессор. Вы хотите помочь нам в расследовании этого убийства. Вы предлагаете сообщать нам информацию — когда вы ее добудете, если это вообще вам удастся сделать. Не так чтоб уж очень захватывающее предложение, но ведь здесь важна сама добрая воля, не так ли? Это действительно высокоморальный гражданский порыв. Но что мне хотелось бы знать, профессор, — это ваши мотивы. Что вы рассчитываете с этого получить?

Кэл встретил жесткий взгляд Мактаггерта своим твердым взглядом. Он подавил желание протестовать против намека сыщика, что за его предложением помощи скрываются эгоистичные соображения. Он ведь и в самом деле хотел нечто с этого получить.

— Меня профессионально заинтересовало изучение вудуизма в городской среде, этого множества культов, которые, похоже, имеют общие корни в африканской племенной…

— Мы не в вашей университетской аудитории, профессор. Пошлите к черту этот академический вздор. Вас заело любопытство насчет Вуду, так что ли?

Кэл был удивлен явной потребностью полицейского заставить его оправдываться. Заело любопытство? Как если бы он искал какие-то шокирующие истории? Нет. Но Мактаггерт давал ему понять, что его нельзя одурачить наукообразной болтовней, он не был тупицей-фараоном, автоматически готовым простереться ниц перед экспертами.

— Меня это интересует, — сказал Кэл. — Я хочу исследовать этот культ, выяснить, насколько широко он распространен. Но я не ищу сенсаций. Что меня привлекает, так это тот поразительный факт, что некая религия, выдуманная дикарями — людьми, которые действительно верили, что солнце — это пылающий факел, перемещаемый по небу сверхчеловеком, — что эта религия оказывается процветающей здесь и сейчас. Люди, ездящие на скоростных автомобилях и питающиеся концентратами, способны поклоняться богам, которые, как они считают, могут включать и выключать солнце. Почему люди в поисках веры обращаются к такому далекому прошлому?

Мактаггерт медленно покачал головой.

— Так чего вы от меня хотите?

— Честно говоря, я надеялся, что вы поможете мне, — станете одним из моих источников информации. Занимаясь расследованием убийства на складе, вы должны были понять…

— А откуда вы знаете, что Вуду как-то связано с этим убийством? — быстро перебил его сыщик, как если бы произошла утечка секретной информации.

— Лейтенант, — спокойно ответил Кэл, — я видел предметы, найденные рядом с телом, а мне теперь известно, что такие фигурки святых являются изображениями африканских богов. Убийство было совершено в Бруклине, но расследовать его поручили вам, хотя ваш участок находится здесь, в barrio. Все это означает, что там было не просто убийство. Я полагаю, что мы можем заключить сделку. Вы поделитесь со мной тем, что вам известно, а я взамен сообщу вам результаты моих исследований. Я даже могу натолкнуться на что-то, позволяющее продвинуть ваше расследование, раскрыть это преступление. — Заранее готовясь отразить неизбежные возражения полицейского против участия дилетанта, Кэл добавил: — Я в курсе тех трудностей, с которыми сталкивается полиция, когда ей приходится заниматься делами, связанными с религией.

Мактаггерт откинул голову, и одна из его кустистых бровей поползла вверх. Теперь он выглядел не столько раздраженным, сколько озадаченным.

— И вы действительно думаете, что вам будет проще это сделать? Профессор, наши трудности вовсе не сводятся к тому, что это религия. Все гораздо серьезнее. Вы даже не представляете, с чем имеете дело. И вы отнюдь не начали это понимать оттого, что случайно забрели в одну из этих жульнических лавчонок. Попробуйте, расспросите тех, кто их посещает. Черт побери, они даже не захотят признать, что такая вещь вообще существует! «Вуду? А что это такое?» — вот все, что от них услышишь. Единственный способ выяснить, что на самом деле там происходит, это стать одним из них — стать верующим.

Кэлу было странно слышать от полицейского такое откровенное признание своей полной беспомощности. Разве это не было его прямой обязанностью — собрать всю нужную информацию, невзирая ни на какие трудности?

— Значит, вы собираетесь прекратить расследование? — спросил Кэл и сразу понял, что зря он это сказал.

Длинное худое лицо сыщика стало еще более замкнутым и бледным, теперь оно было похоже на гладкий, полированный камень. Сомнение тут было неуместно: не тот человек был Мактаггерт, чтобы что-то оставить не доведенным до конца. Но никакого протеста против оскорбительного предположения Кэла он не высказал, и это молчание было красноречивее любых слов.

Когда он снова заговорил, в его тоне уже не было никакого вызова. Очень спокойно, глядя на зеленое сукно своего стола, он спросил:

— Почему вы надеетесь, что это ваше исследование может дать больше, чем можем сделать мы?

— У меня есть одно преимущество перед вами. Я не полицейский. Люди не будут столь настороженно относиться ко мне с самого начала.

Последовало долгое, напряженное молчание. Кэл ощущал, как мысль сыщика работает все быстрее, когда тот поднял на него оценивающий взгляд, снова и снова взвешивая, стоит ли связываться с этим человеком, — беззвучное крещендо, стремящееся к развязке, к окончательному решению. Наконец Мактаггерт покачал головой и глубоко вздохнул.

— Забудьте об этом, профессор. Подыщите себе какую-нибудь другую тему для исследований. Разве вы не заметили, мимо каких местечек вам сегодня пришлось проехать, чтобы добраться сюда? Со здешними охотниками за головами не так просто подружиться, как с их коллегами с островов Паго-Паго или Бора-Бора, или из какой-нибудь другой чертовой дыры, в которой вам пришлось побывать. Просто ступайте к себе домой. Вы не понимаете, в какое дикое дерьмо вы готовы вляпаться.

— Послушайте, я знаю, что Вуду — необычная, даже эксцентричная религия, — ответил Кэл. — Но я этнограф. Для меня в любых формах мышления и поведения людей, какими бы непривычными они ни были, есть некий смысл. Нет таких людских представлений или верований, от которых я когда-нибудь в ужасе отвернусь или презрительно назову их «диким дерьмом». — Он чувствовал, что его заносит, но не смог совладать со стремлением выразить свою страсть к познанию, а также свое раздражение явным расизмом сыщика. Но Кэл понимал, что его несдержанность взорвала уже возникавшее между ними взаимопонимание, и поднялся, чтобы уйти.

Мактаггерт встал одновременно с ним.

— Хорошо, профессор, — произнес он зло. — Вы хотели сотрудничества? Вы его получите.

Полицейский направился к выходу из кабинета. Кэл плелся за ним, словно его тащили на невидимой веревке.

Проходя через помещение отдела, Мактаггерт обратился к одному из сотрудников, склонившемуся над рабочим столом:

— Я еду в Нижний город, Пит. Вы тут с Чико будьте на связи насчет того ограбления бакалейной лавки.

Мактаггерт задержался у доски рядом с входной дверью, чтобы забрать свои ключи.

— Пойдемте, профессор. Пора начинать ваше исследование.

— Где вы будете? — окликнул его другой полицейский.

Мактаггерт обернулся и ответил:

— В морге.

Глава 13

На машине сыщика не было полицейской маркировки, и Мактаггерт не включал сирену или мигалку, но мчался к центру города вдоль Ист-Ривер, не обращая внимания на ограничения скорости, гудком расчищая себе путь среди потока медленно текущих машин. Скрючившись за баранкой, сжав челюсти, он явно показывал всем своим видом, что дальнейший разговор неуместен. Кэл был озадачен такой реакцией полицейского.

Спустя десять минут они уже были в нижней части Манхэттена. Мактаггерт вырулил на съездную эстакаду и проехал несколько кварталов вдоль боковой улицы неподалеку от реки. Он остановился у здания, облицованного белым камнем, припарковав машину рядом со скоплением других машин — полицейских патрульных автомобилей, «скорой помощью» и фургоном, на боку которого было написано:

ГОРОД НЬЮ-ЙОРК

СЛУЖБА МЕДИЦИНСКОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ

Кэл последовал за Мактаггертом внутрь здания. Сыщик быстро обошел ряд окошек, обменявшись несколькими фразами с дежурными клерками и с человеком в белом халате. Наконец он пригласил Кэла войти в лифт, доставивший их вниз, в подвальный коридор. Безжизненный свет люминесцентных ламп отбрасывал серые тени на облицованные серым кафелем стены и линолеумный пол какого-то неопределенного цвета. Подземный мир, в котором отсутствуют краски, бесцветный, как сама смерть. Возле двери лифта покатывались со смеху двое молодых людей в белых комбинезонах; рядом с ними стояли две каталки с носилками из нержавеющей стали. На одних носилках лежало тело, голые синеватые ступни торчали из-под покрывавшей его простыни.

Едва Кэл и Мактаггерт вышли из лифта, эти двое разошлись, катя свои носилки в противоположные стороны но коридору. Тот, что вез тело, наткнулся на Кэла, задев его за руку ступней мертвеца.

— Виноват, Джек, — нагло проговорил служитель и двинулся дальше.

Прикосновение трупа горело на коже Кэла. Но он не пытался избавиться поскорей от этого ощущения, он был почти рад ему, как прививке от ожидаемого шока, как приготовлению к тому, что ему предстоит увидеть — что бы это ни было — и ради чего Мактаггерт пригласил его сюда.

Сыщик подошел к двойным дверям в конце коридора, прошел внутрь и придержал одну створку, дав Кэлу пройти.

Они стояли в просторном холодном помещении, все стены которого занимали передние стенки выдвижных ящиков, величиной с дверцу духовки. Еще один служитель, склонившись над длинным столом из нержавеющей стали, листал спортивные страницы газеты «Дейли ньюс». Он взглянул на Мактаггерта, когда тот вошел, и снова уткнулся в газету.

Мактаггерт помахал листком бумаги.

— Извини, что побеспокоил тебя, Фредди, но не мог бы ты…

— Думаете, я не знаю, какой номер вам на этот раз нужен, лейтенант? Четыреста восемьдесят первый, так? Четыреста восемьдесят первый, выходи!

Служитель встал, оттолкнувшись от стола, и засеменил к ряду ящиков. Он выкатил один из этих длинных выдвижных ящиков и отправился обратно к своей газете.

До сих пор Мактаггерт все время шел впереди. Кэл ждал, что и теперь он проводит его. Но сыщик не шевельнулся. Он стоял позади Кэла, скрестив руки на груди, и кивком головы показал на открытый ящик.

— Вперед, профессор. Смотрите и исследуйте.

Кэл помедлил, пытаясь понять причину, побудившую полицейского бросить ему такой резкий вызов. Мактаггерт снова кивнул на открытый ящик. Кэл подошел сбоку и заглянул внутрь.

Он считал себя подготовленным к тому, что ему придется увидеть. Может быть, если бы это была просто смерть, просто убийство, это не подействовало бы на него так сильно. Но, кроме всего этого, здесь было и кое-что еще: зверская жестокость. Сжав зубы, вонзив ноготь большого пальца в ладонь, Кэл подавил тошноту, поднявшуюся из желудка и подступившую к горлу.

Смотрите и исследуйте. О Боже!

Посередине маленького обнаженного тельца зияла дыра. Большой пласт мяса на животе был неровно вырезан, и внутренности полностью вынуты, как если бы мякоть лимона ложкой вынули из кожуры. Сердце, желудок, кишечник, печень — всего этого не было. Тело было куда сильнее искромсано, чем это могло быть сделано при обычном посмертном вскрытии.

Но было и еще нечто, даже еще более ужасное, чем изуродованное тело жертвы. Этому маленькому мальчику было не более семи или восьми лет. К тому же он был красив — нежный, прекрасно сложенный, с чистой, без единого пятнышка кожей, шелковистыми светло-каштановыми волосами, пряди которых прикрывали его закрытые глаза. На нетронутом лице можно было прочесть прирожденное благородство, как на посмертной маске, снятой с какого-нибудь древнего царственного ребенка. Но самым шокирующим было выражение безмятежного покоя на лице мальчика. На нем не было и следа боли или страха, ни один мускул не был напряжен, ничего, что могло бы напомнить наблюдателю, что жертва должна была испытать предельное душевное или телесное страдание перед смертью. Весь вид ребенка выражал чистое блаженное удовлетворение, какой-то мистический экстаз, достижимый лишь за пределами земного существования. Все это совершенно сбивало с толку; Невозможно было поверить, что это лицо принадлежало тому же телу, искромсанному с такой кровожадной жестокостью.

— Так что вы об этом думаете, профессор? — холодно спросил Мактаггерт. Он не сдвинулся с места, стоя в нескольких ярдах от Кэла. — Вы по-прежнему так же чертовски уважаете все, что делают человеческие существа?' Вы все еще не хотите заклеймить это как дикость?

Кэл с изумлением глядел на сыщика.

— Это? Конечно, я вижу, что это дело рук психопата.

Но я пришел к вам не потому, что это убийство само по себе интересует меня. Я пришел только потому, что полагал, что вы можете сообщить мне нечто о предмете, который я собираюсь изучать.

— Но именно это я и делаю, профессор. Я показываю вам большую часть того, что мне известно об этом предмете. Это как раз то тело, которое мы нашли на складе.

— Мы говорим о разных вещах, Мактаггерт. Я хочу исследовать некую религию. Устаревшую, возможно, изобретение первобытных людей, но подлинную религию, подлинную в том же смысле, как буддизм, или иудаизм, или всякая другая. Но вы идете по следу маньяка, видимо, приверженца какого-то кровавого культа, вроде Мэнсона.

Мактаггерт хмыкнул.

— Мне бы тоже хотелось в это верить. Но, к несчастью, никак не получается. Из того немногого, что нам удалось собрать по крохам, выходит, что способ, которым был убит этот ребенок, является неотъемлемой частью того, что вы называете «подлинной религией».

Кэл недоуменно покачал головой, не понимая, что имеет в виду полицейский.

— Конечно, я не этнограф, не антрополог, — продолжал Мактаггерт своим жестким сардоническим тоном, — но даже я помню из истории Древнего мира достаточно много, чтобы знать, что этот способ убийства одно время был в большой чести среди верующих. Да, профессор, я думаю, что это было бы как раз по вашей специальности — изучать подобные вещи.

Кэл снова повернулся к телу. Последовала еще секунда замешательства, не столько незнания, сколько нежелания признать факты. Но как только Мактаггерт снова заговорил, до Кэла дошел весь ужас того предположения, которое высказал сыщик.

— Я представляю, что, с вашей точки зрения, — начал Мактаггерт, — кажется вам захватывающе интересным, и тут вы абсолютно правы. Прямо здесь, в маленьком старом Нью-Йорке, есть группа людей, верящих в человеческие жертвоприношения.

Кэл попятился прочь от тела, не в силах оторвать от него взгляд. Он почувствовал, как на его плечо мягко легла чья-то ладонь.

— Вы видели достаточно, профессор. — Голос был неожиданно сочувственным, в нем ощущалась уязвимость самого сыщика. — Пойдемте отсюда к чертям собачьим и оставим этого несчастного маленького щенка в покое.

Может быть, дело было в заглушающей все звуки акустике пустой холодной комнаты, но Кэлу показалось, что голос Мактаггерта дрогнул на последнем слове.

Они отправились в бар на углу улицы рядом с моргом. Бар был отделан в стиле старого салуна, мрачный и скудно украшенный, одинаково сумрачный днем и ночью, с длинной стойкой, у которой тут и там сидели с полдюжины посетителей, уставившись в свои всегда наполовину пустые стаканы. Наверное, это было место, где служители переводили дух, чтобы прийти в себя после привычной работы с трупами.

— Снова побывал в холодильнике? — приветствовал Мактаггерта бармен, которому было достаточно услышать от Кэла его заказ на виски «Джек Даниэлс», чтобы поставить на стойку два стакана; Мактаггерту он налил двойную порцию водки.

Они взяли свои стаканы и пошли в заднюю часть бара, где уселись за столик в кабинке.

— Я надеюсь, вы примете мои извинения, профессор, — начал разговор Мактаггерт. — Зря я столкнул вас с этим лицом к лицу, заранее не подготовив.

— Извинения тут излишни, — ответил Кэл. — Я для этого и пришел.

— О да, вы это сделали, точно, — согласился лейтенант с раскаянием в голосе, — Наверное, поэтому-то мне и захотелось уколоть вас. С той самой минуты, как я взялся за это дело, мне все время хотелось от него сбежать. А ведь до этого у меня никогда не возникало подобных чувств. Я люблю свою работу, я всегда ее любил. Но в этот раз… — Он покачал головой, словно удивляясь собственному отвращению. — Так что можете себе представить, что я почувствовал, когда вы, какой-то штатский, сваливаетесь неведомо откуда на мою голову и заявляете, что хотите помочь. Именно поэтому я так жестоко с вами обошелся. Но это было несправедливо.

— Забудьте об этом, — сказал Кэл.

Они вместе выпили, как бы скрепляя этим достигнутое взаимопонимание.

Кэл спросил:

— Что делает этот случай таким трудным для вас?

— Да все, что с ним связано, начиная с того, что мы только что с вами видели.

— Но вы должны были и раньше сталкиваться с насильственной смертью.

— Я видел несколько сотен жмуриков, — сказал Мактаггерт, — куда сильнее изуродованных, чем этот. Но дело не в крови и увечье, дело в том, что их сопровождает. Вроде выражения лица этого паренька.

— Да, мне самому это надолго запомнится, — тихо произнес Кэл, и лицо ребенка всплыло в его памяти.

— Это еще куда бы ни шло — просто помнить его, — сказал Мактаггерт. — Но оно мне чудится. Я никогда не видел ничего подобного лицам этих детей. Медицинский эксперт заявил нам, что они должны были испытывать ужасную боль — но в их крови нет никаких следов наркотиков. Тем не менее они умерли, выглядя счастливыми. — Мактаггерт проглотил остатки своей двойной порции водки и громко потребовал налить ему еще. Тут он заметил смущенное выражение на лице Кэла. — Я закончил дежурство в четыре часа, — сказал он.

Но Кэл был смущен не тем, что полицейский пил.

— Этих детей? — спросил он. — Значит, таких случаев было несколько?

— Три. Точнее, о трех нам известно. Никто не знает, сколько их было еще. Нам бы не удалось найти даже этих, если бы не слепое везенье. Тот, что был на складе, — чисто случайная удача. Несколько зажженных свечей было оставлено в подвале — это характерная особенность всех этих убийств, — и одна из них, должно быть, упала и подожгла помещение. Пожарники приехали, увидели, что это «нечто необычное», и вызвали нас. Вот так мы и добрались до тела всего через пару часов после убийства. В противном случае труп так и остался бы там навсегда. Эта часть здания совершенно не использовалась. — Его второй стакан был тихо принесен и поставлен на стол. Он опустошил его наполовину одним глотком. — Два других ребенка тоже были найдены в заброшенных зданиях. Первый в многоквартирном доме в barrio, почему я и занялся этим делом, а второй в Восточном Бронксе. Но эти тела были обнаружены не так быстро. Тот ребенок, которого нашли в моей части города, был убит семь или восемь месяцев до того, как его нашли, так что мы знаем, что это продолжается по крайней мере не меньше этого срока. — Он поднял стакан, но затем остановился, глядя в него, как в огромное и бездонное море. — Это заставляет задуматься, как много таких убийств уже было совершено. Раз в месяц? Или раз в неделю?

Плечи сыщика вздрогнули, и было непонятно: это жест или его просто передернуло; он выпил.

Значит, именно этот город, подумал Кэл, снился тебе в твоих худших снах, когда ты жил вдали, в безопасном тихом месте, каким было Нью-Мексико. Джунгли, место, где то и дело убивают детей. Место, куда ты привез своего собственного сына. Кэл почувствовал, что его брюшной пресс напрягся, инстинктивные защитные рефлексы начали срабатывать, будто он в любой момент должен был кинуться на защиту Криса от опасности. Где сейчас Крис?

Кэл опомнился. Где его сын? В дневном лагере, конечно. Плавает, играет в волейбол, мастерит маленькие шедевры искусства и ремесла. Как легко утратить перспективу, здравый взгляд на вещи. Скверные дела творятся повсюду, и там, где больше людей собрано вместе, творится больше скверных дел. Но, живя посреди всего этого, легко позабыть про такое нехитрое рассуждение. Возможно, Мактаггерт тоже про него забыл, тоже слишком мрачно все воспринимает?

— Разве обязательно жертв должно быть больше, чем эти трое? — спросил Кэл. — Может быть, вы нашли всех.

— Профессор, я же вам сказал, что этих мы нашли чисто случайно. Пьяный искал место, где уснуть. Женщина побежала вслед за своей удравшей собакой. Я не верю, что нам так фантастически повезло — отыскать их всех таким способом. В этом городе существуют пустыри с таким количеством чертовых дыр, что нам никогда не обыскать их все. В последнее время были два случая, когда мы получили заявления о пропавших детях, и мы даже не можем вести по ним расследование, нет никаких ниточек. Только что ребенок шел по улице к школьному автобусу, а в следующую минуту его нигде нет, и это все, что кому-либо известно.

— И вы думаете, что эти исчезновения следует добавить к расследованию этих убийств?

— Я не могу это исключить. Хотя в качестве и. л. они не вписываются в нашу картину.

— Что такое и. л.?

— Исчезнувшие лица. Но те дети, которых мы нашли, к таковым не относятся.

— Не относятся? Как так? Если они мертвы, значит, они исчезли.

— Верно. Но только никто не заявлял об их исчезновении.

— Лейтенант, вы сказали, что один из этих детей мертв уже более полугода. Вы хотите сказать, что за эти полгода никто даже не заметил…

— Я вам говорю, что заявления об исчезновении этого ребенка не было. Ни одно из описаний и. л. в нашем центральном компьютере, ни даже в общенациональном регистре сведений о сбежавших детях не совпадает с нашими данными ни об этом ребенке, ни о двух других.

Смущенно, как будто делать выводы ему самому означало вмешиваться не в свое дело, Кэл произнес:

— Но это должно было подсказать вам, кем были убийцы.

— О, конечно, — ответил Мактаггерт слишком легкомысленным тоном, — те самые люди, которые должны были заявить о пропавшем, которые должны были бы по крайней мере хотеть получить тело, чтобы его оплакать, вместо того чтобы рыдать над пустой могилой. В любом случае, это уличает их хотя бы в соучастии. Вся беда в том, — голос сыщика помрачнел, — что у нас нет никаких намеков на то, чьи это дети — кто их матери, отцы, тети, дяди, соседи. Нет никаких способов это выяснить. Тела были найдены голыми, лишенными всего, что можно использовать для идентификации. Они были слишком молоды, чтобы их можно было опознать по пломбам и коронкам, как обычный труп неизвестного. Одно тело разложилось до такой степени, что бесполезно было пытаться опознать его визуально, скажем, прочесывать окрестности, показывая всем подряд фотографию. Мы делаем это с последним из тел, но пока что слышим в ответ только nada![10] как говорят пуэрториканцы. — Он отпил глоток из своего стакана и громко повторил это слово несколько раз со все возрастающей яростью: — Nada, nada, nada!

— Как насчет того, чтобы опубликовать эту фотографию в газетах? — предложил Кэл. — Мне попадались в газетах такие фотографии исчезнувших людей.

— Эту фотографию вы никогда не увидите опубликованной, — решительно произнес Мактаггерт, как будто давал клятву. — Стоит подпустить к этому делу прессу, и мы никак не сможем ограничить информацию, которую они будут давать. А мне страшно даже подумать, что случится, если кто-нибудь скажет, будто полиция в этом городе действует исходя из предположения о причастности некой группы его жителей к жертвоприношениям детей. Отношения между разными общинами здесь и гак достаточно напряженные.

— Я полагаю, испаноязычная община набросится на вас за один только намек, что такое возможно.

— Она уже это сделала, — ответил Мактаггерт. — Всякий раз, как я посылаю парочку своих людей порасспрашивать в округе о чем-то, связанном с этими случаями, об этом тут же становится известным какому-нибудь боссу из местных, который немедленно устраивает скандал комиссару или мэру. — Мактаггерт вздохнул. — Так что я хожу на цыпочках, тихо, как мышонок. И в результате получаю nada. — Он опять поднял свой стакан. Но эта доза алкоголя подействовала на него совсем иначе, чем предыдущая. Когда Мактаггерт со стуком опустил стакан на столик, Кэл почувствовал перемену в атмосфере их беседы. Эта выпивка наконец возымела действие, начала заглушать то разочарование и безнадежность, в которых сыщик признался, подлила масла в огонь, побуждавший его исполнять свой долг перед обществом невзирая ни на какие личные неудачи и дрязги. Он не потребовал еще водки, а сидел, вертя в руках пустой стакан и внимательно его разглядывая. Ему хочется поговорить серьезно, почувствовал Кэл.

— Я вижу, вы полностью убеждены, что эти убийства были в некотором смысле ритуальными, — сказал Кэл.

— Не в некотором. — Мактаггерт откинулся назад. — до вполне определенном смысле. Семьи этих детей принадлежали некой секте, или религии, как хотите называйте, которая требовала от них, чтобы они это сделали, и они исполнили то, что от них требовали. Поэтому никто не заявляет об исчезновении этих детей. Все сходится, профессор, все сходится. — Мактаггерт смотрел прямо перед собой через разделявший их столик, и в глазах этого человека, поклявшегося утверждать закон, Кэл с ужасом увидел вспышку дикого, необузданного гнева и ярости, которая была бы более уместной в глазах убийцы.

— Эти разнесчастные маленькие щенки, которых мы нашли с улыбками на личиках, — произнес затем сыщик, — эти дети, которых мы нашли выглядящими так дьявольски счастливыми умереть… эти дети были принесены в жертву.

Глава 14

Жертвоприношение. Мог ли Мактаггерт в полной мере понимать, что означает это слово? Кэл в этом сомневался.

Человеческие жертвоприношения. Совершенные здесь, в Нью-Йорке. Дети, зарезанные в жертву… в жертву чему? Древним божествам, вудуистским богам?

Кэл вспомнил маленькую речь, со всем адвокатским пылом произнесенную им накануне в кабинете Мактаггерта: во всяких, мол, людских обычаях есть нечто, заслуживающее уважения. Кредо этнографа, кредо ученого. Теперь ему стало понятно, почему у Мактаггерта лопнуло терпение, почему тому захотелось так жестоко швырнуть ему в лицо главную улику — истерзанное тело ребенка.

Но даже теперь Кэлу не захотелось взять назад слова, произнесенные им тогда. Ни один этнограф, знакомый с происхождением этого обычая, не может отмахнуться от жертвоприношения как от всего лишь разновидности безумия. Этот обычай был рожден в колыбели великих Цивилизаций. Разве кто-нибудь когда-нибудь отрицал величие народа ацтеков на том основании, что их религия требовала от них вырывать сердца из груди лучших воинов в качестве жертвы богам? Ацтеки единодушно признавались одним из наиболее творческих народов в истории. А жители полинезийских островов, общины которых изучались как образцы умиротворенности и довольства жизнью, — разве не бросали они некогда в море с самых высоких скал своих прекраснейших девушек, так как их боги требовали этого дара в обмен на счастливую судьбу? Приношение человеческих жизней с целью умиротворить жаждущих богов было обычаем, глубоко укорененным в традициях первобытных племен.

Но этот обычай принадлежал тем временам, когда действовала хотя и жестокая, но по-своему разумная логика, в рамках которой кровавые ритуалы рассматривались как часть борьбы за выживание. Какой логикой можно оправдать человеческие жертвоприношения теперь?

— У вас есть какие-либо серьезные доказательства вашей теории?

— Множество, — ответил Мактаггерт. — Вы уже видели часть из них.

— Бусы и статуэтку…

Мактаггерт кивнул.

— Бусы были зажаты в руках жертвы, а эти маленькие фигурки святых находились в ногах и у головы тела. Всякий раз то же самое, только фигурки слегка отличались. Там было и еще кое-что. Небольшие кучки фруктов рядом с телом. И, конечно, само тело — способ, которым было совершено убийство. Как назвал его медэксперт, эвисцерацией, то есть удалением всех жизненно важных внутренних органов. Именно так осуществлялись жертвоприношения в старые времена. Правильно, профессор?

— Некоторые именно так, — подтвердил Кэл.

— Затем способ, которым были положены тела. Прямо на спине, обнаженные, они лежали на плоском возвышении, сделанном из дерева редкой породы.

— Какой породы?

— Неизвестно. Мы посылали образцы в оба городских ботанических сада, и в Бронкс, и в Бруклин, но никто так и не смог их определить.

Кэл на минутку задумался.

— Но разве нет другого объяснения? Ведь любой псих мог купить все эти штуки в одной из лавчонок и попытаться с их помощью замаскировать убийство иного рода, скажем, на сексуальной почве?

— Тогда бы на телах остались следы, а их нет, — мрачно ответил Мактаггерт, искоса посмотрев на Кэла.

— Знаете что, профессор, мне что-то начинает казаться что вы просто не хотите мне верить.

Кэл покачал головой.

— Не то чтоб не хочу, но мне просто очень трудно поверить, что эти дети были воистину принесены в жертву.

— Воистину. — Мактаггерт повторил это слово издевательским тоном. — Что это значит, черт возьми? Они воистину мертвы, уж в этом можете ни хрена не сомневаться.

Кэл терпеливо кивнул головой.

— Но убийцы наверняка были психопатами. Это не могли быть люди, верящие, что жертвоприношение является осмысленным действием, люди искренне заблуждающиеся.

Мактаггерт посмотрел на Кэла, будто пытаясь разглядеть какие-то привычные очертания в густом облаке дыма.

— Умерщвление людей — это убийство, — спокойно произнес он. — И всегда им было.

Кэл снова покачал головой.

— Вы не поняли, что я имел в виду. Чтобы действительно понять, что такое жертвоприношение, вы должны вспомнить, в каком мире жили люди, когда оно в самом деле практиковалось. В первобытных обществах жизнь людей целиком и полностью зависела от милости природы, и их обычаи и верования отражали эту абсолютную зависимость. У них были божества, управляющие солнцем, луной, землей, дождями, морскими приливами, — сотни богов, каждый из которых отвечал за какой-то аспект природы. Чтобы повлиять на эти силы, люди были готовы сделать все что угодно. Человеческие жертвоприношения были их способом показать предельную преданность божественным силам, снискать их благосклонность. На самом деле этот обычай Доказывает, насколько глубоко первобытные люди уважали и ценили человеческую жизнь: они верили, что богов можно умилостивить лишь этим, самым драгоценным приношением. С их точки зрения, жертва одной жизни может заставить богов ниспослать им победу в войне, например, или исцелить чуму, которая может унести тысячи жизней. На самом деле это не такая уж кровожадная идея. Скорее это форма самозащиты.

— Спасибо за лекцию по истории, — ехидно ответил Мактаггерт. — Но мы сейчас говорим не о старых добрых временах. Эти дети были убиты в наши дни.

— Вот об этом-то я и говорю. Когда человеческие жертвоприношения действительно совершались, они были искренней попыткой управлять силами природы. Но очень трудно вообразить, что кто-нибудь, знающий о том, что дождь можно вызвать засевом облаков, или хоть раз видевший по телевизору лунную экспедицию, может по-прежнему думать, что пролитие человеческой крови — это способ управлять судьбами людей.

Морщины вокруг горящих карих глаз Мактаггерта постепенно разгладились.

— Есть множество вещей, совершаемых во имя той или иной религии, которые мне не нравятся, — сказал он. — Тем не менее они все равно делаются, неизменно ради чьего-то представления о том, что такое добро. Относительно большей части из них никто не вправе и не обязан судить, хорошо это или плохо, и тогда я просто говорю себе, что это не мое дело. Но вот это дело — мое, оно относится к моим прямым обязанностям; я не должен ни верить в это, ни изучать это, ни понимать это. Но я обязан это прекратить. — Он наклонился через стол к Кэлу. — Вот почему я принимаю ваше предложение, профессор.

Кэл был захвачен врасплох. Хотя полицейский и хотел откровенно поговорить с ним в чистилище мрачного бара, Кэл отнесся к этому всего лишь как к симптому усталости старого служаки, столкнувшегося с трудным случаем: вроде как посетить исповедальню, прежде чем снова отправиться самому решать свои проблемы. А чем больше новых подробностей Кэл узнавал об этом деле, тем сильнее ему хотелось с ним завязать. Изучение «городского примитивизма» выглядело привлекательной абстрактной идеей, но тогда он еще не задумывался о том, что ему самому придется принимать участие в расследовании целого ряда диких и страшных убийств. Допустим, ему удастся все же отыскать какую-то важную информацию, но не станет ли он сам тогда мишенью для убийц? Сейчас не время ему заниматься чем-либо опасным. Крис нуждался в нем, у него ведь никого нет, кроме отца.

И к тому же Крис тоже для него все, что у него есть, подумал Кэл. Не может ли случиться так, что попытка раскрыть убийства детей подвергнет его собственного сына какому-то дополнительному риску? Риску стать…

Эта мысль была настолько чудовищной, что он не позволил ей оформиться до конца. Он отпил глоток из своего стакана и начал перебирать в уме предлоги, чтобы отказаться от своего собственного предложения и извиниться перед Мактаггертом.

И все же он этого не сделал. Он продолжал взвешивать, что важнее — опасности, которым могут подвергнуться он сам и его сын, или нечто иное — знание, которое он мог бы получить в качестве награды за смелость. Предположим, что человеческое жертвоприношение было совершено — не как всплеск безумной религиозной одержимости, но по заранее обдуманному плану, не однажды, а несколько раз, не сумасшедшим-одиночкой, а общиной истинно верующих, богобоязненных людей Суметь понять, как такое могло произойти, значило сделать прорыв в самую сердцевину темной стороны человеческой природы.

Мактаггерт пристально смотрел на него, ожидая ответной реакции. Затем снова заговорил:

— Ты знаешь, Кэл, — знакомые, наверное, так тебя зовут, не могу вообразить, что они называют тебя Кэлвином, — я ведь и в самом деле могу воспользоваться твоей помощью. Эти дела с Вуду, которые мы расследуем, — этот культ не просто какая-то религия. Это больше похоже на… на некое тайное общество. Вроде того, каким была мафия лет тридцать тому назад. То здесь, то там находят трупы, и невозможно схватить за руку, кто это сделал. Никогда. То же самое с этой Сантерией. Мы знаем, что она существует, и мы можем найти массу людей, которые к ней принадлежат, группы по сто и больше человек, которые регулярно собираются и служат своим богам. Такие группы называются «семьями» — даже это совсем как в той чертовой мафии. Но совершенно неважно, что именно мы знаем. Когда мы пытаемся собрать в целостную картину все, что мы знаем, то не видим ничего, кроме тумана. Здесь даже языковый барьер не дает нам проникнуть внутрь этого сообщества.

— Но разве в полиции нет испаноязычных сотрудников? — спросил Кэл.

— Конечно, есть, двое непосредственно мне подчинены. Но с того самого времени, как стало понятно, что у нас на крючке, все наши латиноамериканцы избегают участвовать в этом расследовании. Они боятся. И порой мне самому бывает страшно.

— Боятся чего?

Мактаггерт взял свой стакан, но, увидев, что он пуст, обернулся к бару, как будто хотел заказать еще. Но промолчал и через несколько секунд снова обратился к Кэлу:

— Я уже рассказал тебе про семьи. Во главе каждой из них стоит некто, называемый «сантеро» — что-то вроде священника. Нам удалось узнать имена некоторых из них — они известны повсюду, где живут испаноязычные. Ну и парочка моих людей отправилась навестить одного из этих типчиков, и пока один сыщик заговаривал ему зубы, другой сумел пробраться в соседнюю комнату и быстро обыскать ее. Он нашел нож — необычной формы, с кривым лезвием и резной деревянной ручкой, — который выглядел так, будто на нем запеклась кровь. Поэтому он сунул этот нож себе в карман. — Кэл недоуменно поднял брови, и Мактаггерт это заметил. — Конечно, забирать без ордера на обыск возможные вещественные доказательства неразумно, их потом наверняка нельзя будет использовать в суде как улики. Но этот мой сотрудник был очень огорчен нашим бессилием, как и все мы. Нам нужны были ответы, неважно, каким образом они будут получены. К тому времени, когда мы смогли бы добиться ордера, кровь уже могла быть смыта. Поэтому он просто положил его в карман. Этот человек потом клялся, что заметить кражу было совершенно невозможно. Сантеро находился в другой комнате, спиной к двери, и смотрел в противоположную сторону, на стену. Но когда беседа закончилась и сыщики уходили, этот маленький пуэрториканец с обезьяньей мордочкой сказал: «Я знаю, что вы сделали». Вот и все. Никаких протестов, никаких угроз или проклятий. Но когда мои люди позже рассказывали мне об этом, они оба заявили, что были до смерти напуганы. А Лецке — тот, кто украл нож, у которого он лежал в кармане, — сказал, что как только сантеро заговорил, он совершенно определенно почувствовал болезненное жжение у себя на бедре, будто нож в его кармане был раскален докрасна.

Мактаггерт замолчал. Кэл произнес:

— Не так уж это удивительно на самом деле. Может быть, на стене, на которую смотрел сантеро, было зеркало, а что касается жжения, то это могло быть следствием вины, чисто психологическая реакция…

— Погодите, это еще не все, — мягко перебил его сыщик. — Мы сделали лабораторный анализ. Кровь принадлежала какой-то птице, возможно, курице. После этого Лецке не знал, что ему делать с украденным ножом, чтобы очистить свою совесть. Он мог выбросить его или оставить в полиции на складе, но Лецке считал, что он должен его вернуть. Так что в конце концов он положил его в конверт и оставил в своей машине в ящичке для перчаток, рассчитывая отправить его хозяину по почте, как только ему случиться проезжать мимо почтового отделения. Целую неделю он о нем не вспоминал. Затем однажды ночью, после позднего дежурства, он возвращался к себе домой по Лонг-Айленду, шел дождь, и его машину занесло. — Мактаггерт запнулся и моргнул. Затем набрал воздуху в легкие и скороговоркой выпалил остальное, комкая фразы: — И он врезался в столб, крепко врезался, машина в гармошку, и Лецке так чертовски зажало, почти расплющило, что медикам пришлось оттяпать ему обе ноги выше колен, чтобы вытащить его оттуда живым, оттяпать прямо там, на месте.

Кэл помолчал, давая Мактаггерту возможность оплакать горестную судьбу своего сослуживца.

— Лейтенант, — сказал он наконец, — вы уже не допускаете…

— Нет, конечно, нет! — горячо воскликнул Мактаггерт, защищаясь от невысказанного упрека. — Человек устал, дорога была мокрой, тысячи аварий на дорогах происходят ежедневно — почему бы такому не случиться с полицейским? — Мактаггерт понизил голос. — Но после несчастного случая весь отдел стал уклоняться от расследования этого дела. Они ссылаются на загруженность другой работой, но это лишь отговорки. Я знаю это, я борюсь с тем же самым. Словно что-то держит нас на расстоянии вытянутой руки, как магнит, который отталкивает. Мы знаем, что истина где-то тут, но мы не можем до нее добраться. Поэтому сворачиваем в сторону.

Кэл был ошеломлен неожиданным признанием сыщика. Насколько же отчаянно Мактаггерт в нем нуждался! Полицейский открыто признал, что успех расследования мог зависеть от Кэла. Любителя просили подхватить мяч, который упустили профессионалы.

— Послушайте, лейтенант… — начал возражать Кэл.

— Дэннис, — вставил Мактаггерт, переходя на дружеский тон.

— Дэннис, я не уверен, что смогу сделать то, что ты от меня хочешь.

Взгляд Мактаггерта стал смущенным.

— Но ты сам пришел ко мне, Кэл, — сказал он.

— Я помню об этом. Но, знаешь ли, у меня маленький сын. Моя жена недавно умерла, и он нуждается во мне. Мы оба с ним нуждаемся друг в друге. Если это становится опасным…

— Ты получишь полную защиту полиции.

— Нельзя доводить до этого. Я не беру назад свое предложение. Я сказал тебе, что собираюсь всерьез заняться исследованием Сантерии и готов поделиться с тобой всей информацией, которая может быть тебе полезной. Но этим и ограничивается все, что я могу сделать. Я не могу себе позволить играть роль тайного агента полиции. Я не буду красть улики или…

Мактаггерт улыбнулся.

— Этого вполне достаточно, Кэл. Просто занимайся своим исследованием. Полностью согласен с тем, что ты мне недавно сказал: люди, не подпускающие к себе фараонов, запросто могут открыться тебе. — Он помолчал. — Я полагаю, однако, что ты не будешь против, если я наведу тебя на одного-двух человек, которым есть что рассказать тебе.

Мактаггерт достал из кармана записную книжку. Он написал имя и адрес, вырвал страничку и протянул ее Кэлу.

Кэл прочитал: «Оскар Сезин. Район Восточной 107-й улицы».

— Сезин руководит организацией, которая называется «Асосиасьон кооператива пара»… — Мактаггерт попытался произнести название по-испански, затем сдался. — Пара чего-то там. Нечто вроде клиники, объединенной со школой. Туда принимают испаноязычную молодежь, юношей и девушек, пристрастившихся к наркотикам или просто запутавшихся в жизни, подлечивают, вправляют им мозги и учат, как в школе, чтобы выпустить их на улицы как добропорядочных граждан.

— А почему это должно заинтересовать меня?

— Потому, — объяснил Мактаггерт, — что Сезин не делает никакого секрета из того факта, что в своей работе он использует Сантерию. Он видит в ней позитивную силу, подобную всякой другой религии, применяет ее для исправления заблудших, учит ей.

— Тогда почему бы Сезину не поговорить с тобой?

Мактаггерт покачал головой.

— Он говорит, что все это расследование — грязная клевета. И подкрепляет свою позицию весьма вескими аргументами, кстати. Указывает на свои собственные достижения как доказательство того, что Сантерия безвредна. Приводит статистику своей реабилитационной программы. Она чертовски впечатляюща — девяносто два процента тех, кто употреблял сильные наркотики, полностью излечились. Он наставил на путь истинный множество скверных парней, чем облегчил нашу работу. Так что у нас есть целая куча причин не слишком давить на него. Но, — добавил Мактаггерт лукаво, — если бы можно было разговорить его, не оказывая никакого давления…

Пока Кэл складывал бумажку и прятал ее в карман, сыщик улыбался. Это была улыбка благодарности, но Кэл уловил в ней оттенок торжества. Мактаггерт сумел получить от их встречи как раз то, что хотел получить, понял теперь Кэл. Ему пришло в голову, что весь ход их сегодняшней встречи, начавшейся с попыток намеренно шокировать его, сменившихся признаниями в собственной беспомощности и биением себя в грудь, сопровождаемыми стремлением установить дружеские, конфиденциальные отношения, — что все это с самого начала было продуманной схемой, способом манипулировать им и закрыть эту единственную брешь в расследовании. В конце концов Мактаггерт был опытный полицейский ветеран, который, конечно, не побрезговал бы никакими стратегическими уловками, если бы это могло помочь ему раскрыть убийство.

Но Кэл устыдился своих подозрений. Ведь разве не по собственной воле он отыскал этого сыщика, разве не сам он вызвался помогать ему? Кэл с самого начала планировал это как сделку, предполагал, что они будут использовать друг друга. Почему же теперь у него возникло ощущение, что им манипулируют, что он дал согласие на это не вполне добровольно?

Они немного поспорили, кому платить за выпивку. Чувствуя себя виноватым из-за своих нелепых подозрений, Кэл проявил больше настойчивости и оплатил счет.

После того как они вышли из бара, Мактаггерт сказал, что он возвращается в свой участок, и предложил подбросить Кэла на своей машине.

— Нет, я направляюсь домой, а это не по пути.

— Но это самое меньшее, что я могу сделать, — настаивал Мактаггерт. — Вы доброволец-спасатель, может быть, даже в буквальном смысле.

Кэл заверил его, что не собирается никуда ехать, до Челси можно добраться пешком, это почти рядом.

— Челси, — повторил Мактаггерт. — Там тоже полно латиноамериканцев.

— Вот так я и оказался втянутым в это дело, помнишь, — проходил мимо botánica.

Мактаггерт кивнул и снова улыбнулся. Они расстались, и Кэл пообещал, что свяжется с ним, как только узнает что-нибудь, что могло бы помочь сыщику. Мактаггерт, со своей стороны, настоятельно советовал звонить ему без всяких колебаний, если Кэл почувствует какую-нибудь потребность в помощи или защите.

Кэл пошел на запад. Солнце опускалось, оно было круглым и золотым; его лучи, как небесная метла, подмели городские улицы дочиста. Кэл неторопливо шагал мимо витрин магазинов, заставляя себя время от времени останавливаться и разглядывать их содержимое. Ткани в магазине драпировок, безделушки в магазине подарков.

Он глазел на все подряд, но это не помогало. Где бы он ни брел, на что бы ни глядел, изувеченное маленькое тельце стояло у него перед глазами, застилая все остальное.

И даже еще навязчивее, чем искромсанное тело, всплывало в памяти лицо — это ужасающе неуместное выражение чистого восторга.

Может быть, это было просто ошибкой памяти или каким-то извращенным внутренним стремлением мучить себя, но были минуты, когда Кэлу казалось, что это утонченно-блаженное улыбающееся лицо в его видении было похоже на лицо его сына.

Глава 15

На следующее утро Кэл отправился в библиотеку Колумбийского университета порыться в картотеке систематического каталога. На слово «Сантерия» он не нашел ни одной публикации; видимо, оно не фигурировало в названиях статей и книг. Кэл стал искать дальше: в указателе микрофильмов, в этнографических журналах, затем в перечне межбиблиотечных обменов. Там тоже не было ничего.

Как странно, подумал он. Естественно было бы ожидать, что кто-нибудь хоть что-то да напишет об этой религии. Тут Кэл понял свою ошибку и стал искать литературу на слово «Вуду». В соответствующей карточке было перечислено с полдюжины названий, причем два из них имелись в нескольких экземплярах. Наверняка в одном из этих изданий должна быть какая-то информация о Сантерии.

Он поднялся наверх, воспользовавшись своим новым факультетским пропуском, чтобы пройти через контрольный пункт у забранных металлической сеткой запертых ворот. На месте оказалась только одна книга, «Вуду на Гаити» Альфреда Метро. Не густо, подумал Кэл, но хоть какое-то начало.

У стола библиотекарши он отметил эту книгу и передал девушке список остальных названий, попросив ее отложить для него указанную там литературу. Девушка подвинулась к терминалу компьютера, набрала перечисленные в списке каталожные номера и код резервирования и немного подождала.

— Простите, — сказала она, отвернувшись от экрана и покачав головой. — Я не могу зарезервировать для вас ничего из этого списка.

— Но я сотрудник факультета, — сказал Кэл и полез за пропуском.

— О, тут нет никаких ограничений, — ответила она. — Вся беда в том, что сейчас с кражей книг такие проблемы, и все названия, которые вы мне дали, утеряны.

— Утеряны? — переспросил Кэл.

— Украдены, — ответила библиотекарша.

Пересекая кампус, Кэл размышлял о том, как фанатично, по словам Дэнниса Мактаггерта, эта религия охраняла свои тайны. Мы знаем, что она существует, но все, что нам удается увидеть, это сплошной туман. Неужели их конспирация столь эффективна, что могла даже привести к изъятию книг из библиотек? Возможны ли организованные попытки уничтожить все письменные источники?

Нет, вряд ли, решил Кэл. В конце концов он ведь нашел одну книгу на эту тему; остальные могли пропасть по случайным причинам. Сказала же библиотекарша, что в последнее время кража книг из библиотек стала обыденным явлением.

В тот же вечер, уложив Криса спать, Кэл налил себе стакан вина и вышел с книгой в сад. Отпив глоток, он растянулся в шезлонге, положил книгу к себе на колени и начал читать биографические сведения об авторе «Вуду на Гаити», которыми открывалась эта книга. Альфред Метро прожил такую жизнь, о которой большинство этнографов могут только мечтать. Ранняя карьера этого француза забрасывала его то в Высокие Анды, где он изучал перуанских индейцев, то на равнины, тянущиеся вдоль западного побережья Южной Америки, то на остров Пасхи. А затем, сразу после Второй мировой войны, на Гаити, где по поручению ООН он должен был изучать жизнь и быт крестьян и помогать им в улучшении питания и общего благосостояния. Метро и прежде бывал на Гаити, помогая правительству организовывать государственную этнографическую комиссию, но именно в этот свой второй приезд сюда он решил подробнее изучить народную религию этой страны, и ему стало открываться всепроникающее влияние вудуизма на жизнь туземцев. Метро увлекся изучением этой религии, увлечение вскоре переросло в одержимость, и вскоре он оставил все другие свои интересы и провел следующие пятнадцать лет, занимаясь исключительно исследованиями Вуду.

Кэл оторвался от книги. Это воодушевляло, что еще один серьезный этнограф счел Вуду настолько стоящей темой для исследования, что ради нее отложил в сторону всю другую работу — как Кэл собирался поступить со своим исследованием племени зоко.

Но эти пятнадцать лет, которые Метро провел на Гаити, оказались для него последними, оставшимися у него для какой бы то ни было работы. Он закончил свою книгу в 1963 году и увидел ее опубликованной во Франции под названием «Le Vaudou Haitien». Книга эта была признана его крупнейшим достижением. Вскоре после выхода книги, как если бы публикация его главного труда подвела некий окончательный итог его жизни, Метро умер.

Кэл начал читать предисловие автора. «Некоторые слова, — писал Метро, — заряжены магнетической силой, способной вызывать духов. „Вуду“ — одно из таких слов. Оно обычно вызывает видения загадочных смертей, тайных ритуалов или мрачных сатурналий, справляемых кровожадными, сексуально одержимыми и фанатичными туземцами».

«Моя цель, — продолжал Метро, — состоит в том, чтобы рассеять подобные предрассудки и суеверия. Вуду — это настоящая религия, заслуживающая серьезного изучения». Даже если это и так, заметил Кэл, прочитав эти строки, Метро все же предвидел, что его взгляды будут оспорены. Другие говорили ему, что Вуду опасно, что в нем есть нечто демоническое, или связанное с черной магией, что сам этнограф может быть совращен языческими суевериями. Но Метро был убежден, что ученый может «осветить факты холодным светом науки, освободить эту религию от скрывающих ее теней и кошмарных видений, все еще вызываемых ею у многих честных, но плохо информированных людей».

Шаря свободной рукой по земле рядом с шезлонгом во время чтения, Кэл нащупал свой стакан с вином, поднес его к губам и отпил. Он проделал это не отрывая глаз от текста: чтение захватило его.

Все это было совершенно фантастично, куда сложнее любой первобытной религии, о которой он когда-либо слышал: миф на мифе, причудливые легенды и сказания. Гаитянские туземцы верили не только в то, что у растений и трав есть души, но что эти души можно поймать и использовать, чтобы изгнать злых духов, ответственных за болезни человека. Вроде как если бы у аспирина или пенициллина была душа. Туземцы верили, что могут управлять своей судьбой с помощью заклятий, разнообразных зелий и кровавых ритуалов, принося в жертву богам зарезанных зверей из джунглей. Культ предков был широко распространен, но он был чем-то большим, чем абстрактная идея уважения к мертвым: туземцы верили, что духи их усопших родственников всегда присутствуют где-то рядом и могут общаться с живыми с помощью снов.

Причины, по которым эта религия сохранилась на Гаити, были именно те, на которые ему указал Джон Винер. Рабы, привезенные из Африки, придерживались своих обычаев, несмотря на попытку церкви эти обычаи искоренить. И само слово «вуду» пришло из дагомейского языка, на котором «водун» было всеохватывающим понятием, означающим бога, духа или священный предмет.

Самыми интересными кусками текста были описания полевых наблюдений Метро: тех случаев, когда, потратив годы на то, чтобы заслужить доверие крестьян, этнограф наконец получил приглашение своими глазами посмотреть на вудуистские обряды, тайные ритуалы, к которым не допускали никого, кроме верящих. Кэл крепче вцепился в книгу, когда дочитал до следующего места:

«Обряды всегда совершаются в уединенном месте, закрытом от глаз профанов. Жрец и жрица занимают свои места у алтаря, под которым стоит клетка с заключенной в ней змеей. После разнообразных ритуалов верующие подходят к алтарю и рассказывают змее, чего они больше всего желают. Затем змея помещается на алтарь, и каждый приносит ей какую-либо жертву. Козел или какое-нибудь другое крупное животное может быть зарезано, и его кровь, собранная в чашу, затем подносится к губам каждого из присутствующих в знак клятвы скорее умереть, чем раскрыть что-нибудь об этом ритуале, или даже убить любого, кто нарушит эту клятву».

Кэл был восхищен наблюдательностью француза, от глаз которого не ускользнула ни одна подробность, но то, что последовало за этим, показывало нечто большее, чем просто наблюдательность. Во время некоторых водуистских церемоний, как сообщал Метро, в тело одного из верующих вселяется дух одного из водуистских богов. Не дьявол, в которого верят приверженцы многих религий, а бог. Благая одержимость, которая несет добро, а не такая, которой нужно бояться — какая поразительная идея! Метро писал:

«Это явление происходит во время особых праздников, посвященных богам. Считается, что духи принимают участие в торжестве и действительно получают предлагаемые им жертвы. Они участвуют в богослужении и присутствуют на нем, вселяясь в тела верующих.

Вселение духа происходит в тот момент праздника, когда вызванный танцами и магическими заклинаниями экстаз охватывает участников церемонии. Внезапно один из верующих ощущает внутри себя полную пустоту, как если бы он был близок к обмороку. Он становится не просто сосудом, наполненным божественным присутствием, а инструментом этого божества. С этого момента он становится воплощением бога, а не самим собой. Он приобретает черты этого бога, и весь его вид, голос, все его действия в точности выражают характер того бога, который снизошел на него и вселился в него.

Объяснение этого мистического транса, которое дают изучавшие доктрину верующие, просто. Прежде чем войти в голову человека, бог изгоняет оттуда „благого ангела“ — одну из двух душ, которые, согласно представлениям верующих, каждый человек носит в себе. Изгнание этой души и вызывает дрожь и конвульсии, которыми сопровождается наступление состояния одержимости».

Кэл продолжал читать дальше, знакомясь с несколькими описаниями случаев одержимости, свидетелем которых был Метро. С каждым новым случаем тон автора становился все более убедительным, описание более подробным. Кэлу показалось, что Метро начал верить в то, что он описывает — что одержимость не была актерской игрой. Кэл задумался о том, может ли что-нибудь когда-нибудь заставить его поверить, что дух божества может вселиться в тело человека.

К часу ночи он прочел большую часть книги — описания вудуистских эквивалентов причастия и крещения; рассказы об утонченных, высокообразованных белых людях, живущих в Порт-о-Пренсе, убежденных, что колдуны могут оживлять мертвых, и клявшихся, что они были свидетелями таких случаев; о жажде и гневе божественных духов.

И Метро также написал, что однажды было совершено человеческое жертвоприношение.

Но все это происходило в иной, иностранной культуре. Отложив книгу в сторону, Кэл глядел на задние окна зданий, возвышающихся над садом. Он пытался представить себе, как городские жители могут по-прежнему быть восприимчивыми к первобытным верованиям, рожденным в джунглях и взлелеянных деревенским образом жизни. Это могло бы стать самой большой прелестью его исследования: выяснить, как Вуду удается выжить в мире бетона, компьютеров и «кадиллаков».

На следующее утро Кэлу позвонила жена Харви Рэйберна Эллен. Кэл уже начал обзаводиться друзьями на факультете, и Харви, который занимался развитием языков, оказался особенно полезен, помогая Кэлу освоиться в новой среде. Рэйберны устраивали вечеринку и пригласили на нее Кэла.

— Это будет просто компания друзей, — сказала Эллен Рэйберн. — Морис Бассани собирается прийти с Джорджией, придут и Дик Берман, и Лео Стоун. Ты всех знаешь.

Когда Кэл с радостью согласился, Эллен предложила пригласить для него одну из своих приятельниц. Это было неизбежно, подумал он: подходящий молодой вдовец в городе, в котором полно подходящих незамужних женщин. Но Кэл сказал, что у него есть приятельница, которую он хотел бы привести с собой.

Он позвонил своей домовладелице Тори Хэлоуэлл. Он так давно не просил женщину встретиться с ним, что нервничал, как мальчишка, ему даже пришлось несколько минут постоять у телефона, прежде чем он решился набрать номер. К его облегчению, она с радостью согласилась прийти.

— Мне будет очень приятно встретиться с вами, — сказала она с явным удовольствием. — Похоже, там будет очень весело.

Так что он не ошибся насчет взаимного притяжения, которое он почувствовал в тот день, когда увидел ее красившей его гостиную. Она понравилась ему, а он понравился ей.

В этот вечер она встретила его у двери своей квартиры. На ней было белое шелковое платье и льняной жакет. Со своими каштановыми волосами, свободно ниспадавшими на плечи, она выглядела даже еще привлекательнее, чем запомнилась ему по их первой встрече. Она предложила ему выпить и показала свою квартиру, которую, как она с гордостью объявила, она отделала сама. Внизу была гостиная, занимавшая два этажа, со снежно-белыми стенами и большими кушетками, обитыми ворсистой хлопковой тканью. С галереи, нависающей над гостиной, можно было пройти в одну из трех спален; в самой большой из них был устроен ее офис — она была консультантом по искусству для разных фирм. Воздух был наполнен запахом ароматических свечей, горевших в главной спальне. Полуоткрытые плетеные корзины с крышками, из которых торчали пучки соломы, стояли вдоль верхней галереи. На одной из ее стен висел коптский крест, должно быть, из Египта, решил Кэл, а на другой — несколько больших африканских масок с длинными черными лицами, обведенными оранжевой краской глазами и длинными, похожими на птичьи клювы носами. Вся эта коллекция, как объяснила ему Тори, была вывезена из Ганы и предназначалась для фойе электронной компании в Коннектикуте.

Внизу она угостила его паштетом и крекерами с рюмкой вишневой наливки, расспросила, кто приглашен на эту вечеринку, и сумела рассеять его смущение и заставила расслабиться. В ее голосе то и дело вспыхивали искры веселья, с ней приятно было находиться рядом, и Кэл не мог отогнать от себя мысль о том, что именно в такую образованную, уверенную в себе женщину он мог бы однажды влюбиться, если бы ему только удалось оправиться от тоски по Лори.

— Мы живем в эпоху страха, — говорил Харви Рэйберн, пока его жена раскладывала гостям закуску из холодных спагетти pesto. — Мир находится в ужасном состоянии, и люди ныне уже не знают, во что им дальше верить. Они готовы поэтому поверить во что угодно.

Просторная гостиная Рэйбернов была отделана по последней моде, что не было принято среди ученых и преподавателей. На стенах вместо обычных любительских произведений друзей и знакомых висели фотоэтюды издательства «Стелла»; один из них, панорамный вид Риверсайд-Драйв, был просто захватывающим. Модульные кушетки из коричневого велюра окружали низкий стол в центре гостиной; из перевернутого мусорного бака парижского метро был сооружен журнальный столик со стеклянной столешницей и торшером.

Кэл и Тори появились в восемь часов, Морис и Джорджия Бассани на несколько минут позже.

— Приходящие няни в Вестсайде теперь берут по три доллара в час, — возмущенно объявила Джорджия.

На кухне Дик Берман и его жена Кики разговаривали о политике с Харриет Стоун, которая в возрасте сорока трех лет была на седьмом месяце беременности.

Эллен Рэйберн оторвалась от обслуживания гостей, чтобы представить Тори: — Это Тори Хэлоуэлл, вот Дик и Кики, это Лео Стоун, берегитесь его, он кровожаден, — и увела ее с собой в рабочий кабинет, чтобы показать ей свою коллекцию китайских кукол.

— Все дело в условиях жизни в современном мире, — сказал Морис Бассани, которого слушали собравшиеся в гостиной. — Атомная бомба изменила все наши представления о жизни. Лифтон сказал, что она разрушила наше представление о бессмертии, надежду на то, что созданное нами останется жить после нас.

Разговор шел то о разводах среди молодых сотрудников факультета, то об угрозе забастовки мусорщиков то о несуразно высокой квартирной плате на Манхэттене. Из кухни были принесены тарелки с кусками баранины в томатном соусе, рис и салат «эскариоль». Тори порекомендовала Кики Берман свое травное снадобье от сенной лихорадки.

— Вы с Харриет такие смелые, что отважились завести еще одного ребенка, — сказал Харви Рэйберн Лео Стоуну, вытряхивая пепел из своей трубки. — Тяжело думать о том, как вводить детей в мир, готовый развалиться на куски.

Эллен Рэйберн суетливо поспешила из кухни с новыми бутылками вина.

— Опять разговоры о конце света, — неодобрительно сказала она, нагнувшись, чтобы наполнить бокал Кэла. — Как продвигается твоя книга о зоко? Что-нибудь уже удалось сделать?

— Я заинтересовался кое-чем другим, — ответил Кэл, стараясь удержать тарелку у себя на коленях и одновременно протягивая ей свой бокал.

— Профессиональный риск, — громко прокомментировал это высказывание Дик Берман, выходя из кухни. — Если ты умеешь работать, то быстро сможешь закончить свою книгу. Чему ты позволил себя отвлечь?

— Вуду, — ответил Кэл. — Вуду в этом городе.

Тори бросила помогать Эллен обслуживать гостей, застыв с бутылкой вина в руке, и секунду пристально смотрела на Кэла, затем отвернулась и наполнила свой бокал.

— Ты смеешься, — сказал Харви. — Вуду?

— Я поразмышлял, не написать ли мне об этом, — ответил Кэл. — Что-нибудь о городском примитивизме, о выживании древних африканских традиций посреди современной повседневной жизни. По-видимому, эта тенденция распространена по всему Югу. Здесь есть сотни тысяч верующих в это, испаноязычные иммигранты с островов Карибского бассейна, и у них есть такие небольшие лавчонки, где…

— Мне это не кажется серьезной этнографией, — прервал его Дик Берман.

— Мне тоже, — сказал Харви. — Тебе нужно следить за собой, Кэл. Ты проделал прекрасную полевую работу и должен довести ее до публикации, пока она еще свежая. Оставь Вуду журналистам.

— Послушай, Харви, — возразил Кэл, — Метро полагал, что это достаточно серьезная вещь, чтобы написать о ней целую книгу. Ты ее читал? Он действительно верил в одержимость.

— Одержимость? — спросила Джорджия Бассани. — Как в фильме «Экзорцист»?

— Нет, — ответил Кэл, — там была одержимость дьяволом. В Вуду это совершенно иное понятие. В человека вселяется, овладевает им не дьявол и не злой дух, а бог. Метро действительно наблюдал, как это происходит; он верил в это. И такое может происходить здесь, рядом с нами. И если это не материал для интересного исследования, то тогда я не знаю, какой еще материал вам нужен.

Харви Рэйберн пыхтел своей трубкой.

— Метро писал о целостной культуре, — сказал он резким тоном. — Не о пуэрториканцах в Нью-Йорке.

— Харви, — ответил Кэл, — ты рассуждаешь, как расист.

— Вуду, — сказала Кики Берман, нахмурясь. — Это не про то, как втыкают булавки в кукол и режут животных в Центральном парке?

Эллен Рэйберн вступила в разговор:

— Верно. Я читала об этом в «Нью-Йорк пост». У них бывают такие обряды в парке, когда они убивают животных. А как насчет той женщины в Бронксе, которая сунула своего ребенка в духовку, разве она не сказала, что ей посоветовал сделать это какой-то знахарь?

— Послушайте, я говорю совсем не об этом, — сказал Кэл, повысив голос. — Африканская религия, наверно, древнейшая в мире. Подумайте, Юнг отнесся к книге «И-цзинь» достаточно серьезно, чтобы написать предисловие к принстонскому изданию, а ведь это древнекитайская гадательная книга. Вуду существует гораздо дольше, и эта религия куда сложнее, чем все, что было у китайцев, или, если уж на то пошло, сложнее всей греческой мифологии. У африканцев был пантеон из более чем сотни богов, каждый из которых играл свою особую роль. — Кэл повернулся к Харви. — Ты специалист по языкам, Харви. Знаешь ли ты, откуда происходит слово «зомби»? Оно — производное от африканского слова, которое звучит почти так же и обозначает блуждающий дух мертвого человека. Много ли в английском языке слов, заимствованных из какого-нибудь африканского языка, Харви? Я бы сказал, что это очень важная культура, и она заслуживает серьезного изучения.

На минуту воцарилось неловкое молчание. Харви Рэйберн снова вытряхнул пепел из своей трубки. Все шарили глазами по комнате, избегая смотреть на Кэла. Харриет Стоун вышла из кухни, держа в руке пиалу с мороженым, которое она ела на ходу. Эллен Рэйберн рассказала шутку про мороженое и пикули, Дик Берман рассказал про путешествие своей тещи к Стене плача, и напряженная атмосфера рассеялась.

В углу Лео Стоун беседовал с Тори. Что бы она ни говорила, это заставляло Лео, обычно уравновешенного и важного, смеяться, как дитя. Через некоторое время он поймал Кэла и шепнул ему:

— Она восхитительна, где ты ее нашел?

Когда подали десерт, Кэл и Тори стояли у окна, любуясь видом через Гудзон. Эллен Рэйберн прошла мимо них с подносом, уставленным стопками с бренди; оба взяли по одной, чокнулись и выпили.

Затем, взглянув на остальных гостей, Тори мягко сказала:

— Они немножко скучноваты, не правда ли?

— Они станут более раскованны, когда с ними познакомишься поближе.

— О, я не имею в виду стиль общения, — быстро ответила Тори. — Все они очень дружелюбны. Я говорила о том, как они отнеслись к твоей работе. Они довольно-таки крепко набросились на тебя за то, что ты заявил о желании изучать нечто чуточку… необычное.

Кэл пожал плечами.

— С учеными, похоже, это вечная проблема. Они всегда думают, что каждый должен выбирать только такую тему, к которой все остальные относятся серьезно — и о которой поэтому почти все уже известно.

Тори рассмеялась.

— Ну, из того, что я услышала, мне кажется, что ты взялся за нечто стоящее.

— Ты действительно так считаешь? — Это было приятно услышать после града критических замечаний и неодобрительных косых взглядов университетских консерваторов.

— Я имею в виду, что некоторые люди позволяют зажать себя в тиски условностей, боясь, что про них подумают другие, а ты, похоже, не такой. Если ты что-то считаешь интересным, ты хочешь с этим разобраться и не позволяешь никому отговорить тебя. Это замечательное качество.

Кэл удивлено посмотрел на нее в упор, и вдруг она стыдливо отвела взгляд. Ее реакция на то, что сказали остальные, была такой искренней, что он неожиданно почувствовал себя растроганным. Тори тонко чувствовала, как он думает о себе самом. Он всегда полагался на подобную поддержку от Лори — но ведь она же была его женой.

Тори теперь снова смотрела на него, улыбаясь.

Джорджия Бассани подошла к ним сзади.

— Жарко здесь, не правда ли? Почти невозможно поддерживать нормальную температуру в таких больших квартирах.

Затем к ним присоединилась Харриет Стоун, и разговор пошел о том, как трудно и опасно растить детей в городе; Тори сказала, что тем не менее она собирается когда-нибудь родить ребенка. Харви Рэйберн слегка опьянел, и Эллен Рэйберн в конце концов уселась за фортепиано и начала играть старинные народные песни.

Позже, когда Кэл и Тори уже собирались уходить, Харви отвел Кэла в сторонку и сказал ему:

— Не трать зря время на эту вудуистскую муть. — Обняв его рукой за плечи, он продолжил: — Тебе нет никакой нужды шляться повсюду, вынюхивая, чем занимаются эти цветные. Держись того, что ты знаешь лучше всего. Мы все хотим, чтобы ты работал здесь. Закончи свою книгу.

Эллен Рэйберн придержала дверь открытой, провожая их, и пожелала спокойно ночи.

— Вы теперь официальные члены Клуба Страшного Суда отделения этнографии. Заходите в любое время, не стесняйтесь.

Они поймали такси, доехали до квартиры Тори и теперь, чувствуя неловкость, стояли на ступенях перед входной дверью. Ночь была теплой и благоухающей, ветерок мягко шевелил ее волосы.

— Я чудесно провела время, — сказала она, подав ему руку. — Не хочешь зайти на минутку, выпить чашечку чая?

Кэл не знал, что делать. Он чувствовал, что она приглашает его не только на чашку чая.

— Нет, я думаю, мне лучше…

Она улыбнулась.

— Ты очень привлекательный мужчина, — сказала она с очевидным разочарованием, — и мне действительно этот вечер, проведенный с тобой, доставил большое удовольствие. Но ты еще не готов к этому, не так ли?

Кэл, тронутый тем, как хорошо она его понимала, покачал головой.

— Нет. Пожалуй, не готов. Но как я жалею об этом!

Она выглядела немного печальной, когда он позволил ей убрать из его руки свою.

— Я не свободен от своего прошлого, — сказал он. — Просто это было, ну…

— Не объясняй. Я понимаю, — сказала она, нагнулась со ступеньки, на которой стояла, и поцеловала его в щеку. — Спокойной ночи, и спасибо.

Она поднялась по ступенькам и проскользнула в дверь. Кэл задержался на секунду на ступеньках, затем повернулся и перешел через дорогу на другую сторону улицы, к себе домой.

Она позвонила через два дня, чтобы пригласить его на открытие художественной выставки, а затем, после выходных, в кинотеатр неподалеку. Оба раза он отказался, почти готовый сказать «да», но зная, что будет чувствовать себя виноватым перед Лори, и, что еще важнее, зная, что он не испытывает желания к другой женщине.

В понедельник она снова позвонила. В последнюю минуту, сказала она, подруга достала ей два пропуска на просмотр нового фильма.

Он сказал, нет, возможно, в другой раз, но они очень приятно поговорили.

Вполне возможно, он это знал, она не сделает новой попытки, и ему было трудно представить, когда он сам будет способен ей позвонить.

Глава 16

Был День Независимости, четвертое июля, и все ребята в округе с ума сходили от фейерверков, бенгальских огней и вишневых пудингов. Сидя с Крисом за столом в гостиной и доедая ужин, Кэл едва расслышал стук в дверь из-за доносящегося снаружи шума ракет и хлопушек.

Первое, что он увидел, открыв дверь, было маленькое солнце, висящее в воздухе перед его глазами и разбрасывающее искры. За солнцем он увидел Тори Хэлоуэлл. Она была в белых брюках и яркой полосатой блузе, а ее блестящие волосы были схвачены сзади красной, белой и синей резинками. Не ожидая ее увидеть, Кэл почувствовал, кроме удивления, прилив счастья, что-то вроде внутренней дрожи, как у подростка. Как она прекрасна, подумал он, и как глупо с его стороны было пренебрегать ею.

— Привет! — сказала она и улыбнулась собственным мыслям, глядя на бенгальский огонь, который держала в руке. — Я подумала, а не попробовать ли мне распространить вокруг немножко Духа Семьдесят шестого года.

— Рад, что тебе пришло это в голову. Заходи.

Наступила пауза, и они смотрели друг на друга, пока бенгальский огонь не погас. Тогда она шагнула через порог, но замешкалась у двери.

— Я не хочу задерживаться здесь, — сказала она. — Я собираюсь пойти к реке посмотреть фейерверки. Их устраивают там ежегодно в этот день, они очень красивы, и я подумала, не захочешь ли ты с сыном пойти посмотреть со мной.

— О, это было бы замечательно, — ответил Кэл. Он обернулся к гостиной, где Крис возился со своим гамбургером. — Эй, Орех, как насчет пойти поглядеть на фейерверк?

Крис появился из-за угла и медленно двинулся к двери, во все глаза разглядывая Тори.

— Кто она? — спросил он настороженно.

— Это миссис Хэлоуэлл. Она наша… — Он оглянулся на Тори. — Вы не против, если я назову вас домовладелицей.

Она пожала плечами.

— Так оно и есть, хотя звучит несколько архаично. В наше время, наверное, меня следовало бы называть «лицо, владеющее домом».

— Ну, это уже что-то из научной фантастики, — сказал Кэл, и Тори улыбнулась. Кэл снова обернулся к Крису. — Согласен, Орех? Пойди, надень куртку — на реке, наверное, холодно.

Крис нахмурился, по-прежнему глядя на Тори.

— Я не пойду, — сказал он, просто извещая о своем решении.

— Послушай, Орех, — Кэл старался не спорить с мальчиком, чтобы не драматизировать ситуацию, — сегодня Четвертое июля, День Независимости — Америка сегодня празднует свой день рождения. Ты просто обязан выйти на улицу и посмотреть на фейерверк — это патриотический долг. Теперь пойди и…

— Я не хочу! — воскликнул Крис. Он произнес это громко, почти крикнул. — Я не пойду. Я не хочу никуда идти с ней. — Он сердито посмотрел на Тори и убежал к себе в спальню.

Кэл сделал один шаг вслед за мальчиком, намереваясь притащить его обратно и потребовать, чтобы тот извинился, но затем со вздохом уронил руки. Необходимо терпеливо сносить его выходки. Он обернулся к Тори.

— Послушай, мне очень жаль. Он… Ну, он еще не оправился…

— Ты вовсе не должен извиняться. Кэл, — сказала она тихо. — Никто из вас не должен. — Она улыбнулась и пошла к двери.

Он открыл дверь медленно, ему не хотелось, чтобы Тори уходила.

— Может, в другой раз, — сказал он. — Я в самом деле этого хочу. Не оставляй нас совсем.

— Я не оставлю, — сказала она и ушла.

Кэл поднялся в спальню Криса. Лампы были погашены, Крис лежал в постели. Кэл подошел и склонился над ним.

— Орех, тебе незачем было вести себя так. Я не потащил бы тебя с собой, если тебе этого не хотелось.

Крис не пошевельнулся. Кэл наклонился поближе и в рассеянном свете из коридора разглядел, что его глаза были закрыты. Притворяется, конечно. Но все равно, что он мог бы ему сказать? Ты не вправе ненавидеть другую женщину только потому, что она — не мамочка, потому только, что она жива, а мамочка — нет? Прекрасно. Таковы правила. Это легко сказать, но он тоже не слишком-то хорошо следует этим правилам. Жизнь должна продолжаться. Что плохого в том, что его тянет к Тори Хэлоуэлл?

Абсолютно ничего. Он ей позвонит. Лори должна будет понять. Уже пришло время…

О Боже, почему он все еще чувствует себя обязанным извиняться перед духом умершей?

У него в ящике письменного стола лежала стопка писем с соболезнованиями. На каждое из них он ответил вскоре после похорон по крайней мере одной или двумя строчками вроде: «Благодарю за выражение сочувствия в это трудное время моей жизни». Но у него были друзья, заслуживающие более личного ответа, и он перебрал всю стопку, чтобы выбрать несколько таких писем.

Он написал письмо на шести страницах Фернандо Палару в Коломбо, Шри Ланка, и еще одно Дьюку Мазеру, университетскому приятелю из Акрона, с которым он продолжал поддерживать близкие отношения. Усталый и грустный после того, как покончил с ответом Дьюку, Кэл подумывал, не лечь ли ему спать. Но взглянул на часы, увидел, что еще только десять, и продолжил возиться с письмами. Он хотел разделаться с ними, со всеми этими делами, связанными с долгом памяти и скорби. Он выбрал письмо от Карла Хессига, немецкого профессора, два года проработавшего в Альбукерке, прежде чем вернуться в Гейдельберг. Каким образом все эти люди узнали о смерти Лори?

Кэл положил перед собой еще один листок почтовой бумаги и начал писать.

«Дорогой Карл.

С твоей стороны было так любезно написать мне после смерти моей жены. В тот момент я был не в силах ответить тебе так, как того заслуживало проявленное тобой внимание. Некоторое время, полагаю, я совсем слетел с катушек».

Он вычеркнул «слетел с катушек», подумав, что такие просторечия могут быть незнакомы Карлу, и, мучительно ища замену, отсутствующим взглядом посмотрел из окна в дальний конец сада.

Листья рододендрона у дальней стены сада слегка зашелестели, и он увидел, что за ними стоит она. Улыбающаяся, обнаженная, ждущая, чтобы он пришел к ней.

Он протер глаза, и видение исчезло.

Усталость. Он снова посмотрел на письмо с соболезнованиями и подумал, не кончить ли ему на сегодня возиться с этим.

Нужная фраза наконец пришла ему на ум:

«…честно говоря, я был в полной прострации. Но теперь я понемногу прихожу в себя и снова работаю над…»

Снаружи раздался громкий хлопок. Кэл обернулся к окну, когда по небу внезапно разлилось зарево. Кто-то запустил римскую свечу с крыши соседнего дома, и цветные искры брызнули во все стороны из маленькой падающей звезды. Он проследил взглядом зеленое сияние, опускающееся вниз, до самой земли, и тут заметил новое движение в саду.

Она лежала на шезлонге в саду, не дальше пятнадцати футов от его кресла. Шезлонг был обращен в сторону от него, спинка поднята, так что он не мог видеть ее лица, а лишь ее длинные ноги, загорелые, как всегда бывало летом, рыжеватые волосы на внутренних сторонах бедер были аккуратно сбриты до паха. Он вспомнил, что ему казалось немного вызывающим, что она бреется там, что это делают только женщины, занимающиеся стриптизом, или красотки из журнала «Плейбой». Но когда он в первый раз увидел ее голой и обратил на это внимание, она просто спросила, нравится ли ему это. Он ответил утвердительно, и она сказала, что у нее такая привычка, она всегда так делала.

При этом воспоминании он почувствовал возбуждение, и на этот раз он не пытался отогнать видение прочь. Он наблюдал, как она слегка подняла ноги, так, что сквозь волосы в паху он мог видеть розовую щель, и одной рукой начала трогать себя. Затем ее рука ушла прочь, передвинулась вбок от шезлонга и, казалось, поманила его.

Возбуждение полностью охватило его.

Все было так реально.

Вскочив со стула, он вышел в сад, сложил металлический шезлонг и прислонил его к забору.

Еще одна римская свеча, как маленький реактивный снаряд, взлетела откуда-то неподалеку и взорвалась в воздухе. Вспышка света озарила сад, явив глазам его пустоту.

Но он хотел ее прямо сейчас, жаждал заняться с ней любовью. Он все еще чувствовал возбуждение, биение крови в паху.

Боже, Боже, он нуждался в ней!

Или ему просто была нужна любая женщина? Может быть, он стал таким возбудимым, ощутил сексуальный голод после того, как Тори Хэлоуэлл появилась у его двери.

Он вернулся в квартиру и взглянул на телефон. Позвонить ей, пригласить сюда. Выпить с ней, нести всякий вздор, затащить ее в постель. Добраться до ее…

Ты никогда не думал так! Ты никогда так цинично не относился к женщине!

Ты не можешь продолжать трахать призрак.

Может быть, все дело только в этом. Просто прошло столько времени с тех пор, как…

Но он весь трепетал от желания, все его тело стало чувствительным. Он ощущал прикосновение белья к коже и продолжал представлять себе иного рода прикосновения.

Он подошел к столу, схватил записную книжку и отыскал телефон Тори Хэлоуэлл.

Это не я, подумал он.

И набрал номер.

— Алло?

— Привет, это Кэл Джемисон.

— О, Кэл…

— Как тебе понравился фейерверк? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и нормально, и думая о том, что предательская нервная дрожь в голосе выдает его. Она тоже могла услышать…

— Восхитительно, — ответила она. — Мне и в самом деле обидно, что ты это пропустил. И Крису было бы…

Не могу больше терпеть пустой треп. Нет сил.

— Послушай, — сказал он, — я только что закончил… Я сделал тут небольшую работу, и мне подумалось, не… не захочешь ли ты немножко выпить со мной.

Как следует выпить. Размягчить ее. Чтобы трахнуть.

Он был почти готов извиниться за звонок — придумать какую-нибудь внезапную головную боль и повесить трубку.

— Это было бы чудесно, — сказала она. — А ты не хочешь прийти ко мне?

У тебя или у меня. Удобнее, если сын не будет спать в соседней комнате.

— Дай я выясню, не сможет ли миссис Руис придти посидеть с Крисом, — сказал он. Он обещал перезвонить через несколько минут и затем позвонил миссис Руис.

— Нет проблем, — ответила та. — Я сейчас буду.

Он снова позвонил Тори, сказал, что придет через десять минут, и вышел прогуляться по саду, стараясь успокоиться. Выпить с ней было бы чудесно. Но, чувствуя себя так, как сейчас, он боялся, что набросится на нее в ту же секунду, едва она откроет дверь.

Миссис Руис пришла, открыв дверь своим ключам.

— О'кэй, вы можете идти! — сказала она, увидев его в саду. Он извинился за такой поздний звонок, но она рассказала ему, что в это время бранилась с Эдуардо, и звонок был очень кстати — самый подходящий момент уйти из дома. Кэл может не приходить хоть до самого утра, если хочет, она вовсе не спешит вернуться домой.

Он пошел в ванную и плеснул в лицо холодной водой, затем подумал, не принять ли душ. Еще не поздно перезвонить и извиниться…

Он желал ее.

Торопливо подойдя к двери, он бросился вниз по ступенькам.

Идя к ее дому, он чувствовал, что все вокруг него чуть-чуть изменилось. Свет уличных фонарей, падающий на портики из белого камня, шероховатые бетонные поверхности, даже доносящиеся издали ритмы музыки salsa, отдающиеся эхом от окон дома. Все было таким же, как прежде, и все же другим, наполненным ощущением неотступной, безотлагательной необходимости, как если бы эта улица, весь этот город вибрировали в такт биению его сердца.

Он дошел до двери ее дома, поднял руку, чтобы нажать на кнопку домофона, и замер. Даже его собственная кожа выглядела другой, более розовой, чем обычно, и странно светящейся. Я покраснел, подумал он, как подросток в ожидании первой настоящей близости с женщиной.

Нет, это было гораздо сильнее: он ощущал себя уносимым прочь собственной чувственностью, захваченным в водоворот сексуальной потребности, как если бы все его тело и душу наполнила какая-то неведомая сила, с которой он не мог бороться, и толкала вперед к единственной цели.

С полминуты его палец нерешительно лежал на кнопке. Затем он нажал ее.

Ответный сигнал зуммера прозвучал почти немедленно, и он вошел в подъезд.

Она ждала его, стоя у открытой двери своей квартиры на первом этаже. На ней уже не было того костюма, в котором она пришла к нему недавно; она переоделась в белую юбку и блузку из тонкого, как паутинка, бледно-зеленого шифона. Сквозь полупрозрачную ткань Кэлу были видны очертания ее грудей, ее соски. Черт, он глазеет на нее! Он заставил свои глаза смотреть ей в лицо, но и тут он мог остановить свой взгляд только на том, что выглядело сексуально привлекательным — на ее губах, мягких и блестящих, когда она заговорила.

— Быстро ты добрался, — сказала она.

— Одно из удобств навещать домовладелицу, живущую через дорогу.

Проходя в квартиру, он слегка коснулся Тори, и от этого прикосновения почувствовал, будто его дернуло током. Он снова ощутил нарастающую эрекцию и остался стоять спиной к ней, пока она закрывала дверь.

Она подошла к нему сбоку и взяла его за руку, словно хотела провести его в гостиную, но теперь он попятился назад, сражаясь с водоворотом. Она обошла вокруг него и стала перед ним, пристально глядя ему в лицо. Висящий над ними светильник бросал вниз поток света, осветив ее голову сияющим нимбом.

Ему хотелось овладеть ей прямо здесь, в прихожей, прижать ее к стене, проникнуть в ее лоно.

— Ну, — сказала она, и голос ее выдал нервную дрожь. — Пойдем внутрь?

Внутрь.

Было ли это лишь его искаженным восприятием ситуации, или. она также нервничала, так же жаждала, как и он?

Мгновение они оба стояли, не шевелясь. В прихожей было тихо, как в пустом туннеле.

Ее рука беспокойно потянулась к верхней пуговице блузки, нащупала ее и стала вертеть, как жемчужину. Он не отрываясь смотрел на ее длинные, тонкие пальцы, представляя, как они касаются его. Красный камень, украшающий кольцо на ее указательном пальце засверкал. Его чувства обострились, его овеяло дуновением ее пахнущих мускусом духов.

Больше он не мог себя сдерживать. Он протянул руку, притянул Тори к себе и поцеловал. Прикосновение ее губ обожгло его, он задрожал и почувствовал, как ее руки обхватывают его плечи, чтобы успокоить его. Она была с ним, прижавшись своим телом к нему, скользя по нему, ее рот открыт, ее язык облизывал его язык. Вихрь желания затянул его. Он тоже прижался к ней, и они повалились назад, пока не наткнулись на стену.

Столкновение заставило его разжать объятия. Боясь себя, он оторвал ее от груди.

— Тори… — забормотал он. — Я не… я не понимаю, что со мной происходит. Может быть… потому что я так давно…

Она провела ладонью по его щеке, погладила его подбородок.

— Все в порядке, Кэл. В этом нет ничего плохого.

Держа его за руку, она повела его наверх.

Стоя у кровати, она начала раздеваться. Расстегнув пояс юбки, она позволила ей упасть на пол и переступила через нее. Затем расстегнула первую пуговицу блузки.

Но он уже разделся и ждал, его член торчал в темноте, ища теплую плоть. Больше ждать он уже не мог. Он понял, что бросается к ней и вцепляется в ее пуговицы.

Потише, будь нежным, умолял он сам себя.

Но в тот же момент блузка оказалась в его руке, разорванная. Он отшвырнул ее прочь и потянулся к Тори, чтобы поцеловать ее груди, большие, полные и набухшие. Прижав ее спиной к кровати, он схватился за резинку ее трусиков и потянул вниз. Она застонала.

Боже мой, я насилую ее!

Он замер, оторвав губы от ее соска.

— Тори, я…

— Нет-нет, дальше, Кэл, дальше, — задыхаясь, прошептала она. — Я хочу тебя!

Он навалился на нее, проник в нее, чувствуя, как чудесное теплое влажное прикосновение затягивает его внутрь. Боже!

— Дальше, дальше, — продолжала она шептать.

Глубже и глубже входил его жаркий пылающий жезл. Все тверже, все неистовей. Трахая так, как никогда прежде ему не приходилось, самую длинную нору, которая схватила, и сжала, и отпустила, и снова напряглась. Но он хотел еще глубже, всю ее собой заполнить, надвое разорвать. Это не я, услышал он свой тихий голос, нашептывающий в далеком уголке сознания: нет, не так, я так не должен. Но снова и снова он всем своим весом пригвождал ее к ложу. Он слышал, как она застонала, затихла, застонала громче, высоким, взмывающим вверх голосом. Подожди, еще рано, не… Ее рука обхватила мошонку и, нащупав длинный, твердый корень, сжала его. Внезапно по всему его телу прокатились одновременно волны жара и озноба. Он открыл глаза. Во мраке были видны неясные очертания ее разметавшихся волос, плюмаж из раскрашенных перьев, ярко размалеванная маска. Это сон. И началось изверженье, словно хлынула потоком горячая магма. Спазм пронзил все его тело, и, как буйвол, он снова изверг семя. Тогда ее охватила дикая дрожь, и она закричала: «О боже, о боже, о боже, оо — ооох!» — и рухнула под ним замертво.

Он откатился на спину и распластался рядом с ней.

Так они пролежали беззвучно, не шевелясь, несколько минут.

— Славно, — сказала она наконец.

— Божественно, — ответил он. Он не привык произносить подобные слова, ему они казались слишком выспренними. Но почему-то только это слово он счел подходящим для описания того, что произошло.

Она прильнула к нему, положив ему руку на грудь.

— Ты слишком долго был одинок, — сказала она.

— Дело не только в этом. Все было так необычно. Я такого никогда не испытывал прежде.

Никогда. Было ли это правдой? Безусловно, до Лори у него не было недостатка в женщинах. И хотя в начале их супружества она многого стеснялась, ей удалось потом преодолеть излишнюю стыдливость. Их интимная жизнь была очень хорошей.

Но не такой.

Никогда.

Они полежали рядышком совсем немного, когда ему снова захотелось ее, и он почувствовал, что может опять. Годы прошли с тех пор, как повторная эрекция наступала у него так быстро.

Во всем этом он чувствовал опасность, ту же самую опасность, которую каждый ощущает, столкнувшись с непредвиденным катаклизмом. Это было, как если бы однажды утром, проснувшись, увидеть у себя на заднем дворе извергающий пар гейзер. Слишком реально, чтобы отмахнуться, и слишком необъяснимо, чтобы поверить.

Тори смотрела на него испытующе, насупив брови, молчаливо вопрошая, о чем он думает.

— Мне страшно, — ответил он. — Я имею в виду, что я боюсь самого себя. Я не знаю, зачем мне нужно было…

— Хватит извинений, Кэл, — сказала она нежно, но твердо. — Мне понравилось это. Я была в восторге от этого.

— Но я пришел сюда и набросился на тебя.

— Мне следовало бы вызвать полицию, — сказала она легко, приблизила губы к его уху и зашептала: — Помогите! Полиция! Спасите меня!

Они снова занялись любовью, на этот раз не спеша, но кончили не менее волшебно.

Успокоенные и притихшие, они целовали друг друга повсюду, и когда были готовы снова, пустили в ход рты, и этим способом ублажили друг друга.

Желая большего, еще большего, она позволила ему сделать то, что Лори никогда не хотела ему позволить, и это получилось хорошо и естественно.

Опять и опять он удивлялся самому себе, и ей, и им обоим вместе. Ему все время приходилось напоминать себе, что это не сон. Часы у ее кровати показывали три тридцать, когда он произнес:

— Я должен идти.

Она лежала обнаженная, вытянувшись на кровати, смотрела на него и улыбалась, пока он одевался. Наконец она накинула на плечи махровый халат и вместе с Кэлом спустилась вниз, к входной двери.

Он держал ее за руку, чувствуя себя очень странно.

— Боже, это нелепо, но мне хочется сказать… спасибо.

Она засмеялась.

— Ты самый желанный гость.

— Мне хочется снова с тобой встретиться.

— Вскоре, я надеюсь.

Они еще раз поцеловались, и он опять почувствовал желание. Невероятно. Но ему надо быть дома, когда Крис проснется, а он и так уж чересчур злоупотребил любезностью миссис Руис.

— Спокойной ночи, — сказала Тори, стоя в дверях, чтобы посмотреть, как он уходит. — Приятных снов.

Это был сон, думал он, идя к себе домой.

Глава 17

Он вернулся домой, все еще ошеломленный пережитым. Такое бывает только в кино. Трейси смотрит на Хэпберн, раз — и готово, это любовь.

Он открыл дверь и бросил кольцо с ключами на столик в прихожей. И тут уловил в воздухе посторонний запах, терпкий аромат дезодоранта.

Убирает квартиру? Ночью, в этот час?

Кэл услышал шум льющейся из-под крана воды в кухне и, войдя в холл, увидел миссис Руис, согнувшуюся над мойкой, яростно оттирающую форму для выпечки. Ее полные руки описывали в воздухе круги, в одной она держала форму, в другой мочалку. Зачем она наводит чистоту так поздно? В пять вечера она ушла, вычистив все до блеска.

— Кармен, простите, что я так задержался.

Она обернулась на его голос, застигнутая врасплох, и быстро сказала:

— Не надо проблем, я грела вам.

Кэл подошел к мойке.

— Вам совсем не обязательно было заниматься уборкой среди ночи, я просил только посидеть с ребенком.

— О, нада была делать, — ответила она. — Чистить дом — это как чистить душу. Дом должен быть чист для… — Она осеклась.

— Для чего, Кармен?

Ее взгляд упал на форму в раковине. Она перестала тереть и оторвала мокрую руку от посудины, прикоснувшись пальцами к губам, чтобы сосредоточиться.

— Миссер Джемис, — сказала она. — Кристофер, у него был сон. Дух приходил к нему.

Теперь Кэла по-настоящему охватила тревога.

— Какой сон?

— Madre.

— Его мать?

Миссис Руис кивнула утвердительно.

Последствия недавней выходки, когда Крис вспылил, увидев Тори, подумал Кэл.

— Si, madre, — повторила Кармен с дрожью в голосе. — Дух, она пришла, разбудила его, рассказать историю.

— Он проснулся? Вы имеете в виду, у него был кошмар? — сказал Кэл. — Дурной сон?

— Не дурной сон. Мальчик видел madre, и он dichoso.

Кэл покачал головой, и миссис Руис снова попыталась объяснить:

— Contento…

— Счастлив? — подсказал Кэл.

— Si. Он видеть madre…

— Вы уверены, что он был счастлив? — с сомнением произнес Кэл — Он не был расстроен?

— Si. Но когда он проснулся и я сказала ему, что вас нет дома, тогда он очень беспокоился. Я дала ему de sopa, — добавила она, показывая на чашку в мойке. — Суп горячий. Я петь ему, он спать скоро. И тогда я чистить.

Кэл помолчал, смущенный ее рассказом.

— Чистить для чего, Кармен?

Она отвела глаза в сторону и тихо сказала:

— Для духов.

Теперь Кэл понял. Кармен была верующей, принадлежала к Сантерии или как-то была связана с ней, а это должно включать в себя культ предков. Для нее сны были проявлением духов, навещающих спящего. Не удивительно, что она придала такое значение сну Криса и начала все чистить; видимо, у последователей связанных с Вуду культов было убеждение, что чистота приближает к святости.

— Что произошло в этом сне, Кармен? — спросил он. — Крис не рассказывал?

Она снова взялась за посуду.

— Нет, — сказала она едва слышно, — он нет говорить.

Миссис Руис кончила вытирать посуду и забрала с кухонного стола свою книжку в желтой обложке. Кэл попытался сунуть ей в руку десятидолларовую бумажку, но она отказалась ее взять. — Нет, вы платить мне в этой неделе, — сказала она. — Это хватит. Я люблю работать для тебя и Крис.

Проводив ее до выхода, Кэл постоял у двери. Он размышлял, не опасно ли оставлять ее рядом с Крисом. Может, следует позвонить ей утром и сказать, чтобы она больше не приходила? Затем он устыдился такого нерассуждающего, бездумного расизма. То, что Кармен Руис почти не умела говорить по-английски и верила в Сантерию, вовсе не означало, что она не была прекрасной экономкой. К тому же она могла оказаться ценным источником для его исследования.

Он на цыпочках пересек холл и вошел в комнату Криса. Предутренний легкий ветерок вливался в спальню через подоконник и шелестел рисунками, которые Крис нарисовал в лагере, прикнопленными над кроватью. Крис спал. Он лежал совершенно неподвижно, обхватив рукой подушку, другая рука свисала с кровати. Вдруг он беспокойно шевельнулся и повернулся к стене. Пальцы его вытянутой руки разжались, и свет из коридора упал на что-то, что он сжимал в кулаке. Кэл присмотрелся. Это была раковина, которую мальчик нашел в парке.

Было чуть больше четырех утра, когда Кэла разбудил какой-то звук, донесшийся из коридора.

— Эй, Орех, — негромко позвал Кэл. — Это ты?

Мальчик не останавливаясь прошел мимо открытой двери в комнату Кэла.

— Орех! — окликнул Кэл громче.

Но Крис продолжал идти, звуки его шагов удалялись прочь, дальше по коридору. Кэл нащупал свой купальный халат на стуле у кровати. Он подумал, что мальчик направляется в ванную комнату, и ему захотелось встретить и успокоить его.

Кэл выскользнул в коридор и направился к ванной. И тут, в потоке света, проходящего через двери в сад, он увидел силуэт своего сына, стоящего посреди гостиной. Руки мальчика были вытянуты по бокам и немного отведены в стороны, они свисали, слегка колеблясь, как плавники. Кэл двинулся к нему.

Теперь Крис тоже пошел вперед, очень медленно, лениво. Он наткнулся на стул, но не остановился, обошел его.

— Орех, — снова окликнул его Кэл.

Крис подошел к двери в сад, секунду стоял лицом к ней, затем повернулся назад.

Тут Кэл увидел, что глаза мальчика были закрыты.

Крис ходил во сне.

Кэл попятился и наткнулся на край стола, случайно задев рукой стопку книг. Они с шумом посыпались на пол. Но Крис был по-прежнему спокоен, его глаза закрыты — во сне? в трансе? Его руки опустились, они просто висели по бокам, а голова мальчика была чуть откинута в сторону, словно он прислушивался к какому-то шуму, доносящемуся сверху, через потолок.

Кэл не знал, что и делать. Кажется, он где-то читал, что опасно будить лунатиков.

— Да, я сделаю, — вдруг пробормотал мальчик.

Кэл осторожно подошел к нему. Глаза Криса по-прежнему были закрыты.

— Я помню, — произнес Крис грустно. — Он был сломан.

С кем он говорит? Что он помнит?

Голова Криса оставалась в том же положении, наклоненной и откинутой назад. Он продолжал сонно бормотать, проглатывая некоторые слова. Кэл напряженно вслушивался, пытаясь разобрать, что он говорит.

— …но я знаю, что он не хотел… я его не виню. Ты часто пользовалась им до этого, и все было в порядке…

У Кэла перехватило дыхание. Крис во сне разговаривал с Лори! Она рассказывала ему про тот несчастный случай.

Крис продолжал:

— Я буду… Обещаю. Но когда ты вернешься? Всегда? — Голос Криса дрогнул. Затем он внезапно хихикнул. — О, конечно, я буду. Я тоже люблю тебя…

У Кэла замерло сердце. Его глаза жгли слезы, которые никак не могли пролиться.

Разговор был окончен. Крис повернулся, его руки поднялись, чтобы нащупывать препятствия, которые могли встретиться на пути, глаза по-прежнему закрыты. Он скользящей походкой прошел по ковру, вышел в коридор и повернул к своей спальне. Кэл на цыпочках крался за ним, проследил, как Крис проскользнул в свою кровать, и укрыл его. Он долго стоял в дверях, прислушиваясь к еле слышному, ровному дыханию сына.

Затем вернулся в свою спальню и сел на кровать. Не в его характере было считать своего сына больным. Это дети других были больными или невротичными. Но не Крис. Это дети других мочились в постель, швырялись игрушками или были патологическими лгунами. Но не Крис.

Ходит во сне. Разговаривает со своей мертвой матерью.

Ему нужна помощь.

А может быть, они оба нуждаются в помощи?

Глава 18

Софи Гарфейн была лучшим в городе детским психиатром, по крайней мере так ему сказала Рики, когда утром он первым делом позвонил ей.

— Послушай, Кэл, не жди, когда это зайдет слишком далеко, — посоветовала ему Рики. — Позвони ей сегодня же и скажи, что это срочно. Ее считают блестящим специалистом, она наблюдает всех свихнувшихся детей из лучших семей города.

Кэл вообще не доверял психиатрам — он знал, что это его «заскок», нелепый предрассудок, и был убежден, что хорошие родители способны сами вырастить своих детей, не обращаясь к специалистам. Но он условился о встрече с Софи в два часа в тот же день.

Офис Софи Гарфейн располагался в небоскребе к югу от Центрального парка, занимая угловой кабинет рядом с приемными гинеколога и дантиста. Ей было сорок с небольшим, ее каштановые волосы были тронуты преждевременной сединой. По виду ее можно было принять за управляющего косметической фирмы или за одну из тех светских женщин, фотографии которых можно было увидеть на страницах газеты «Таймc». Она пригласила в свой кабинет только Кэла. Крис в это время возился с какими-то игрушками в приемной.

— Вы выглядите не так, как я вас себе представлял, — сказал Кэл, когда Софи Гарфейн закрыла дверь.

Она улыбнулась, как будто ей часто приходилось это слышать.

— Не все детские психиатры похожи на бабушек с европейским акцентом. — Она указала ему на кресло, удобное, в современном стиле. — По телефону вы сказали что-то о лунатизме?

Кэл рассказал ей о сцене, которую он наблюдал прошлой ночью. Затем она задала несколько общих вопросов о поведении Криса вообще. Он рассказал о внезапных резких сменах настроений, вспышках гнева, странных демонстративных отказах подчиняться. Затем психиатр расспросила о его собственных проблемах, связанных со смертью Лори, и Кэлу пришлось рассказать, что в течение долгого времени он соблюдал что-то вроде обета целомудрия, который он сам на себя наложил, но о нарушении этого обета минувшей ночью он умолчал. Софи Гарфейн, видимо, обдумывала все это некоторое время, затем задала еще несколько безобидных вопросов о его работе, а затем пригласила в кабинет Криса, оставив Кэла ждать снаружи.

Ожидание было для Кэла мучительным. О чем она может расспрашивать ребенка? Что если она решит, что он ужасный отец?

Через сорок минут дверь внутреннего кабинета открылась, и показался Крис. Он вышел довольный, веселый, держа в руках альбом для раскрашивания.

— Я только хочу еще несколько минут поговорить с твоим папой, — сказала ему Софи и жестом пригласила Кэла.

Он снова уселся в то же кресло и, оглядевшись, увидел на полу россыпь игрушек, которых здесь прежде не было: модели машин, поезда, черный пластмассовый пистолет.

Софи Гарфейн села за стол напротив него.

— Вы не возражаете, если я закурю? — спросила она, прикрыв рукой пачку сигарет на боковом столике.

— Вовсе нет.

Она закурила сигарету.

— Я не могу курить, пока в кабинете дети, а спустя час бывает трудно выдержать без сигареты.

Разговор о пустяках?

— Ну и что с ним не так? — выпалил Кэл.

Она улыбнулась.

— А почему вы так уверены, что с ним что-то не так?

— А разве нет?

— Профессор Джемисон, я полагаю, что Крис вполне здоровый ребенок.

— Который ходит во сне и разговаривает со своей умершей матерью, — сказал Кэл с горечью, — и которому снятся кошмары про то, как я собираюсь ранить его.

Софи Гарфейн положила сигарету на край хрустальной пепельницы и наклонилась вперед.

— Он очаровательный мальчик, и очень сообразительный. Вы должны гордиться им. Он к тому же прошел через самое трудное испытание, которое может выпасть на долю ребенка. Смерть матери может нанести глубокую травму в любом возрасте. Есть немало пятидесятилетних, у которых из-за этого возникают серьезные психологические проблемы. Но в том возрасте, в котором находится Крис, это подлинная катастрофа. Крис не желает признавать смерть матери, он просто не может это сделать. Должно пройти время, пока он наконец сумеет это сделать, а до тех пор он будет поступать так, как ему велит его потребность верить в то, что она жива. Его кошмар, в котором ему снилось, что вы намеренно раните его, — это чрезвычайно широко распространенное явление. Он боится быть оставленным вами, покинутым, подобно тому, как, по его убеждению, поступила его мать. — Она снова взяла свою сигарету.

— Но почему он ходил во сне?

Она взглянула на него с сочувствием.

— У вас есть полное право тревожиться, но не надо преувеличивать проблему. Давайте вернемся к событиям прошлой ночи. Мне не кажется случайным совпадением, что это все произошло, когда вас не было дома.

— Но он даже не знал, что меня не было дома, — возразил Кэл.

— Ну как же! Он проснулся, а вас нет, — ответила она. — Затем он снова отправился спать, чувствуя себя покинутым, брошенным в одиночестве. И его мамочка пришла, чтобы составить ему компанию-.

— Вы хотите сказать, что мне не следовало уходить из дома? — спросил Кэл.

Она снисходительно улыбнулась.

— Безусловно, я не хочу сказать ничего подобного. Вам нужна своя собственная жизнь. Но я действительно считаю, что было бы лучше, если бы вы сказали ему, что собираетесь уйти, и рассказали почему. — Она затянулась. — Правильно я угадала, что вы пошли на свидание с женщиной?

Кэл помедлил с ответом, странно смущенный.

— Да, именно так. Но это было в первый раз с тех пор, как умерла моя жена.

Софи Гарфейн просто смотрела на него и ждала.

— Наверное, я действительно чувствую себя немного виноватым из-за этого, — сказал он.

— Вот это совершенно напрасно. Фактически вы, вероятно, посылаете Крису некий сигнал своим чувством вины. У детей есть поразительно чуткий радар, даже если они не умеют выразить то, что восприняли.

Кэл громко вздохнул.

Доктор посмотрела ему прямо в глаза.

— Профессор Джемисон, как вы считаете, до какой степени вы сами не смогли примириться со смертью вашей жены?

Он глубоко задумался над вопросом и вдруг почувствовал, что больно прикусил губу. Он дернул плечами.

— Вы хотите сказать, что его проблемы порождены моими?

— Конечно, нет. Я просто задаю вам вопрос. Я здесь не для того, чтобы вас осуждать.

Она взяла с бокового столика листок бумаги и передала его Кэлу. Крис нарисовал на нем цветными мелками схематичную фигурку женщины, окруженную сиянием. Вокруг фигурки были штрихи красного, синего и зеленого цвета, изображавшие лучи света, исходившего от нее. Справа находилась фигура покрупнее, бесформенная и более темная, набросанная желтыми и оранжевыми штрихами, с расплывчатыми золотыми глазами. На темной фигуре было что-то вроде развевающегося черного плаща.

— Я попросила Криса, чтобы он нарисовал для меня свою мать, — объяснила Софи. — Вот что он нарисовал.

— А что означает эта черная с желтым штука?

— Крис сказал мне, что это некто, кого он называет «вождь Черное Облако».

— И кто это такой?

— Вы, я полагаю.

— Я?

— Отчасти вы, а отчасти его представление о Боге. Помните, у него был сон, в котором вы раните его. Он считает, что в вашей власти давать и отнимать жизнь. Возможно, что он действительно винит вас в смерти матери, может быть, потому, что он воспринял эту идею от вас — потому что вы вините себя самого. Разговаривая с матерью во сне прошлой ночью, он услышал от нее, что не должен думать так. Мне это представляется отражением внутреннего конфликта, в который он оказался вовлечен. Прошлой ночью он разыграл его, выведя тем самым вовне. Сегодня он нарисовал его.

Кэл обдумал услышанное. Он должен быть более внимательным к чувствам мальчика, более тщательно следить за своим собственным поведением.

— Доктор Гарфейн, все, что вы сказали, звучит убедительно. Но как он узнал про тостер, что он был неисправен? Я никогда ему про это не говорил. — Он замолчал. — Мне было стыдно моей… — Он горестно махнул рукой.

Но она, казалось, не заметила этой последней реплики.

— Дети более восприимчивы, чем мы думаем. Они подмечают разные факты и хранят их, пока не найдут им применение. Он мог слышать, как вы разговаривали по телефону. Вы же сказали мне, что обсуждали этот случай со своим адвокатом?

— Да, но только тогда, когда Криса не было поблизости.

— Раньше, в Альбукерке, Крис мог слышать сколько угодно разговоров на улице об этом несчастном случае и запомнить все это.

— В вашей интерпретации все это выглядит как вполне нормальное поведение, — заметил Кэл.

— Таковым оно и является, — сказала она.

— Как вы считаете, ему нужно какое-нибудь лечение? — спросил Кэл.

— Возможно. Но пока не будем спешить с этим. Крису нужно дать немного времени, чтобы разобраться в своих чувствах самостоятельно. Все симптомы, которые вас тревожат, могут в результате исчезнуть сами собой. — Она встала, и он поднялся с кресла одновременно с ней. Прежде чем открыть дверь, она добавила: — В любом случае не стоит корить себя по всякому поводу. Быть единственным родителем всегда трудно для кого угодно.

В приемной Крис играл с набором деревянных вагончиков детской железной дороги. Внезапно Кэлу показалось, что этот трудный ребенок, за которого он так боялся, с его кошмарами, приступами дурного настроения, с его хождением во сне, выглядит таким хрупким и одиноким. Кэл подошел, нагнулся над ним, взял его на руки и крепко обнял.

Крис плотно прижался к его шее, тоже обнимая его, и Кэл удивился: как мог Крис хотя бы во сне вообразить, что отец способен ранить его?

Вечером того же дня он позвонил Тори Хэлоуэлл.

— Мне бы хотелось снова увидеться с тобой, — сказал он. — И побыстрее.

— Я рада, — ответила она. — Мне тоже этого хотелось бы.

— Надеюсь, ты не против, — продолжал он, — но я сначала хочу познакомить тебя со своим сыном, придумать какую-нибудь прогулку для нас троих.

— Я отнюдь не против, но как насчет чувств Криса? Не надо заставлять его любить меня, Кэл.

Он ценил ее терпение и понимание и на секунду подумал, не лучше ли будет не форсировать события. Что если Крис снова устроит сцену вроде той, которая произошла вчера вечером? Но в прошлый раз он понял, что ему, возможно, придется немало времени провести в обществе Тори. Лучше всего подчиниться предписанию Софи Гарфейн и прояснить отношения с Крисом.

— Тори, — возбужденно начал он, — ты мне очень нравишься, и я хочу быть честным с Крисом насчет этого. Конечно, у него должно быть время самому все решить — если оно ему потребуется. Я ручаюсь, что он привыкнет…

Так же быстро, как я, собирался сказать он, и вдруг смутился, вспомнив, как он вел себя прошлой ночью.

— …как только узнает тебя получше, — закончил фразу Кэл.

— Надеюсь, что так и будет, — ответила она. — Мне определенно хотелось бы попытаться.

Они еще несколько минут поговорили обо всех местах в городе, в которых мальчику в возрасте Криса стоило бы побывать, назначили встречу на вторую половину дня в субботу и попрощались. О чувствах, выплеснувшихся наружу прошлым вечером, никто не сказал ни слова.

Понравится ли она Крису? Кэл мог только гадать об этом. Может быть, если только он узнает ее получше…

Пока Кэл стоял у телефона, размышляя над этим, он понял, насколько мало он сам знал о Тори, и снова удивился тому, как странно и внезапно он был захвачен неодолимым влечением к ней.

Глава 19

Кэл вышел из такси и в раздумье постоял на тротуаре, изучая реконструированные особняки из коричневатого песчаника. Сколько труда и денег было потрачено на то, чтобы превратить эти бывшие трущобы в единое здание. В обоих особняках были разобраны ступеньки у входа и встроен один центральный вход на уровне тротуара, прогнившие оконные коробки заменены на новые, каменная кладка отчищена от грязи пескоструйным аппаратом и все швы между камнями расшиты заново. Впечатляющий подвиг веры в этом районе, El Barrio, где у всего, что еще сохранилось, была одна судьба — упадок и разрушение.

Длинная разрисованная вывеска висела над главным входом:

ASOCIACIONS COOPERATIVA PARA HABILITACION Y EDUCACION

Ярко-желтые буквы на черном фоне. У каждого края вывески красовалась эмблема — дерево, искусно нарисованное так, что его главные ветви образовывали начальные буквы названия организации: A, C, H, E. Эта аббревиатура позабавила и удивила Кэла. Ведь если прочесть ее как английское слово, то оно означало «болеть», «изо всех сил стремиться». Было ли это ироническим намеком на отчаянную тоску обитателей barrio по лучшей жизни? Что это могло сказать ему об Оскаре Сезине — человеке, которого Мактаггерт превозносил как спасителя пораженной наркоманией молодежи гетто? Вероятно, это указывало, что он был человеком, не лишенным чувства юмора. Или же это была просто аббревиатура, и не нужно было пытаться вычитать в ней какой-то скрытый смысл?

Кэл направился к входу в здание. Две молодые женщины, шедшие по тротуару, болтая друг с другом по-испански, свернули туда как раз перед ним. Обе были привлекательными юными латиноамериканками, им наверняка не было и двадцати лет, с кремового цвета кожей, выразительными темными глазами и блестящими черными волосами, аккуратно убранными назад. Они не пользовались косметикой и были довольно скромно одеты в белые блузки и прямые темные юбки ниже колен. Каждая держала в руках несколько книг; если бы не окружающий пейзаж, их можно было бы принять за студенток, идущих по зеленому газону кампуса в аудиторию.

Кэл вошел в небольшой пустой вестибюль. На стенах не было никаких украшений, только доски объявлений с печатными заголовками и от руки написанными короткими записками. Большинство из них были на испанском, но некоторые на английском или на обоих языках: «Собрание жителей квартала на 109-й улице в субботу вечером»; «Потеряно: пара темных очков, в синей пластмассовой оправе». Могло ли это заведение иметь какое-то отношение к Вуду?

— Lo pueda ayudar, señor?[11]

Повернувшись, Кэл увидел молодого человека, сидевшего за столиком в кабинке у входа. Как и те две женщины, дежурный был тоже опрятно одет и тщательно причесан.

— Простите, — сказал Кэл, пытаясь припомнить хоть несколько нужных испанских слов, — Yo… no comprende…[12]

— Извините, — произнес дежурный на чистом английском языке. — Я спросил, не могу ли я чем-нибудь помочь.

— У меня назначена встреча с мистером Сезином, — ответил Кэл и назвал свое имя.

Дежурный кивнул и воткнул штекер в панель коммутатора. Он объявил, что приехал профессор Джемисон, вытащил штекер из гнезда и затем указал Кэлу на лестницу.

— Пожалуйста, поднимитесь наверх. Это на четвертом этаже.

Лестничная клетка находилась в центре здания. От площадки на каждом этаже коридоры вели налево и направо. Из некоторых открытых дверей доносились звуки — мужской голос, читающий лекцию, шум и скрежет, похожие на те, что издают инструменты в механической мастерской, стук задвигаемого металлического ящика. Обычные для школы звуки.

Как только Кэл повернул на последний лестничный марш между третьим и четвертым этажами, он увидел Сезина, ожидающего его на лестничной площадке наверху. Это был человек высокого роста, превосходно сложенный, с крупной головой на широких плечах. Его смуглое лицо было притягательно красивым, свет и тени резко вырисовывали сильные, рельефные черты. Жесткие черные волосы, коротко подстриженные, отступали со лба, оставив узкий полуостров лысины, тянущейся через темя, а рот и подбородок окаймляли ухоженная короткая бородка и усы. Его большие, светло-зеленые, как вода в мелководном Карибском море круглые глаза за очками в золотой оправе казались еще больше.

Сезин схватил Кэла за руку, когда тот добрался до площадки, и энергично затряс.

— Здравствуйте, профессор Джемисон, добро пожаловать. — Оскар Сезин так горячо приветствовал его, как будто Кэл был его старый знакомый,' а не совершенно посторонний человек.

Кэл тщательно отмерил теплоту ответного приветствия. Он не хотел быть завоеванным так легко.

— Как поживаете?

Сезин предложил:

— Давайте пойдем туда, где мы могли бы присесть и побеседовать в удобной обстановке.

Он повел Кэла по коридору, и они вошли в большую комнату с высоким потолком. Минуту мужчины молча рассматривали друг друга, как дуэлянты прежде чем начать считать шаги. На взгляд Кэла, Сезин был приблизительно его ровесник, может быть, на год или два постарше, хотя в его одежде было что-то от молодежного стиля: серые брюки, пиджак из легкой ткани в синюю полоску, белая сорочка с потайными пуговицами темно-бордовый галстук — «профессорский» вид, более популярный среди студентов элитарных университетов, чем среди работающих в гетто сотрудников социальных служб. Кэл подумал, что это почти подходящий костюм для того, чтобы играть роль невинного простака из академических кругов. Полная экипировка, вплоть до щегольских белых туфель.

— Присядем? — Сезин указал Кэлу на кушетку и удобные кресла, окружавшие кофейный столик с мраморной столешницей. Дверь в одной из боковых стен комнаты была открыта, и Кэлу удалось увидеть часть кровати и ночной столик, заваленный книгами. Сезин, видимо, жил «у себя над лавкой».

Кэл сел на край кушетки, а Сезин в кресло напротив.

— Весьма любезно с вашей стороны, что вы так быстро нашли возможность встретиться со мной, — сказал Кэл.

— Ну а почему бы мне этого не сделать?

Кэл на секунду задумался. Его удивило, что не было никакого настороженного расспрашивания с целью выяснить, каковы его намерения. Либо Оскару Сезину нечего было скрывать, либо он был уверен в своей способности скрыть все, что должно остаться в тайне.

— Ну, — сказал наконец Кэл, — я не знаю, что сказал вам ваш секретарь насчет причин, которые привели меня к вам, но я действительно пытаюсь изучать предмет, который, похоже, окутан туманом секретности. Честно говоря, я не был уверен, что вы вообще станете со мной встречаться.

Глаза Сезина цвета морской волны глядели на него безмятежно. Кэл отдыхал, когда смотрел в них, как если бы он смотрел на гладкую поверхность воды в лагуне в безоблачный день.

— Я вполне понимаю, что вы имеете в виду, — ответил Сезин. — Вы хотите узнать побольше о Сантерии, и где-то вы узнали о том, что я являюсь заслуживающим доверия источником сведений по этому предмету. В данных обстоятельствах у меня нет никаких причин уклоняться от встречи. Напротив, совсем напротив, профессор Джемисон. Я жажду поделиться тем, что я знаю, сделать так, чтобы как можно больше людей знали о моей работе и о религии.

Кэл был поражен прямотой и откровенностью Сезина. Тот даже не потрудился спросить, где и как Кэл узнал о нем. Неужели он был вполне осведомлен об исследованиях Кэла или его репутации? Или кто-то из верующих, работающий под началом Мактаггерта, знал о связи Кэла с сыщиком и предупредил Сезина, что ему следует ждать этого визита?

— Ваш подход безусловно воодушевляет, — сказал Кэл. — Я слышал, что ваши единоверцы не любят разговаривать с чужаками.

— Вас это в самом деле удивляет? — спросил Сезин. — Почти любой верующий, к какой бы религии он ни принадлежал, может почувствовать неприязнь и даже воспринять как оскорбление, если чужак подойдет к нему и скажет: «Расскажите мне о своей религии». Нет более деликатной темы для разговора между незнакомыми людьми, чем способ религиозного служения, который каждый из них предпочитает. Но проблема даже еще серьезней, когда речь идет о Сантерии. — Он секунду помолчал. — Вы ведь знаете, не так ли, что другое название этой религии — Вуду.

Кэл кивнул, чувствуя облегчение от того, что это слово наконец произнесено.

— Не могу отрицать, что источник моего интереса к Сантерии — вся тематика синкретизма, переплетение новых вер с древними африканскими обычаями.

Сезин понимающе улыбнулся.

— Здесь и вправду есть чем заинтересоваться этнографу, — согласился он. — К сожалению, слишком немногие уважаемые ученые обратили свое внимание на этот предмет. Метро сделал свою работу на Гаити, но это было более чем двадцать лет тому назад. Кроме его труда, большая часть того, что было написано о Вуду, — это постыдный вздор. Спросите на улице первого встречного, что это такое, и он скажет, что это шаманы, втыкающие булавки в кукол. Результат подобного невежества — это, разумеется, враждебность. Наши верующие сейчас чувствуют на себе то же клеймо отверженности, что и христиане во времена Пилата или евреи всего сорок лет назад. — Сезин вздохнул. — Может быть, просто настал наш черед. Всегда были времена, когда та или другая религия оказывалась, если можно так выразиться, выброшена из дома Бога и помещена в собачью конуру. Вы не можете осуждать людей за то, что они чувствуют необходимость защищать свою веру, отказываясь разговаривать о ней.

На Кэла произвела впечатление взвешенная рассудительность Сезина.

— Но сами вы не чувствуете необходимости в этой защите?

— О, я чувствую, — ответил Сезин. — Совершенно определенную — от некоторых враждебно настроенных людей. Но не от вас.

Снова тот же странный тон дружеской фамильярности. Кэл ощущал смутное раздражение, когда к нему так обращался человек, которого он никогда прежде не видел.

Оскар Сезин прочитал все это на лице Кэла и улыбнулся.

— Не думаете же вы, что я согласился встретиться с вами, не проверив, что вы собой представляете как ученый? Моя секретарша просмотрела главный каталог научной периодики в Публичной библиотеке. Она сообщила мне, что ваш вклад в этнографическую литературу весьма значителен. Поэтому я знаю, что вы будете слушать то, что я собираюсь рассказать, без предубеждений, и могу быть уверен, что вы сможете выполнить то, что вы были посланы сделать.

«Посланы!» Кэл глядел на Оскара, стараясь скрыть свое замешательство. Не было ли произнесенное Сезином слово доказательством того, что он знал о роли Кэла в расследовании убийства? Осталась ли какая-ни-будь надежда узнать правду, если ему не удастся рассеять мнение Сезина о нем как о полицейском шпике?

— Я здесь не потому, что меня кто-то послал, — сказал Кэл так убежденно, как только смог. — Я пришел, потому что это нужно мне самому. Потому что я хочу узнать, хочу учиться.

— Да, да, несомненно, — сказал Сезин. — Я уверен, что так оно и есть. Но если вы хотите изучить нашу религию, то первое, что вы должны понять: мы верим в то, что ничего, абсолютно ничего в жизни не происходит без замысла и вмешательства богов. И, согласно этому правилу, если вы сейчас находитесь здесь, то это тоже потому, что вы должны здесь быть — чтобы исполнить некий божественный замысел. — Сезин указал рукой вверх столь же привычным жестом, каким туристский гид в Нью-Йорке показывает на небоскреб. — Когда я сказал, что вы были посланы, я имел в виду — посланы ими.

Значит, Сезин не знал о Мактаггерте. И все же в этом был некий диссонанс: слушать, как кто-то, столь ясно мыслящий и явно интеллигентный, как Оскар, — человек, подумал Кэл, в чем-то похожий на него самого, — говорит о богах, глядящих с небес на землю и манипулирующих людьми, как марионетками. Тем не менее Кэл старался сохранять беспристрастность исследователя, стремление понять, воздерживаясь от оценочных суждений.

— У вас есть какая-нибудь идея, в чем состоит эта цель? — спросил он. — Какую божественную миссию я предназначен исполнить? — У него не было намерения иронизировать, но вопрос прозвучал именно так.

Оскар, однако, никак не показал, что чувствует себя оскорбленным.

— Лучшее, что я могу сделать, это сообщить вам мое мнение информированного человека, — ответил он.

— Я внимательно слушаю.

— Мы живем в такое время, когда люди чувствуют себя растерянными, они охвачены неуверенностью в будущем, и волнует сама возможность дальнейшего существования этой планеты. Более чем когда-либо мы нуждаемся в контакте с богами, в возможности положиться на их бесконечную мощь и мудрость. И такой путь существует — наш путь. Но слишком многие пренебрегают им. И теперь, — заключил Оскар зловеще, — боги уже не могут больше терпеть пренебрежение к ним. Они хотят, чтобы неверующие были просвещены.

Прошла, наверное, еще секунда, прежде чем Кэл понял сказанное. Затем он не смог сдержать головокружительного прилива радости, как будто услышал, что он объявлен выигравшим автомобиль или бесплатную поездку в Париж.

— Через меня? — воскликнул он, хлопнув себя ладонью по груди. — Вы полагаете, что я был избран… распространять слово богов?

Взгляд Оскара остался невозмутимым.

— Разве вы не собираетесь написать о том, что вы узнаете? Разве это не то, что вы всегда делали раньше? А когда вы это напишете, это будет прочитано.

— Да, но…

Но что? Кэл осекся. Как можно логически оспаривать мечты верующего? Достаточно ли будет сказать, что число читателей даже самого популярного этнографического журнала не превышает пятидесяти или шестидесяти тысяч?

— Вы просили меня высказать мое мнение, — заметил Оскар.

Кэл саркастически хмыкнул.

— Послушайте, это очень лестно слышать, когда тебе говорят, что ты являешься частью божественного плана, цель которого — удержать человечество от самоубийства. Мне самому хотелось бы в это верить. Но факты гораздо проще.

— А каковы эти факты? — просто спросил Оскар.

«Полицейский дал мне твое имя». Кэл обратился дальше в прошлое за безопасным ответом, который не был бы лживым.

— Я проходил мимо лавки на углу неподалеку от дома, в котором живу, — сказал он, — которая называлась botánica. Так я заинтересовался Сантерией, я начал всматриваться в это… и одно влекло за собой другое.

— Как это обычно и происходит, — сказал Оскар. — Но что, как вы думаете, заставило вас пройти мимо этой лавки?

— Я просто гулял возле своего дома. Это было неизбежно, что я пройду мимо нее рано или поздно.

— Но почему вы решили поселиться именно в этом районе? — настаивал Оскар. Его голос был ровен, но тверд.

Кэл начал злиться.

— Послушайте, я не выбирал, куда мне переезжать. Произошли события, которые заставили меня перебраться в Колумбийский университет, и я поселился в той квартире, которую университет подыскал для меня.

— И какие же события заставили-Вас переехать в этот город? — продолжал Оскар свою атаку.

Ее имя промелькнуло в сознании Кэла, как электрический разряд, и он отвел глаза в сторону.

Должно быть, Оскар заметил, что задел за больное место; в его голосе прозвучали нотки извинения, когда он подвел итог:

— Конечно, рационально мыслящий человек сказал бы, что это просто дурацкие интеллектуальные игры. Слишком уж просто задним числом делать вид, что за цепочкой случайных событий скрывается сознательный замысел. Тем не менее, дружище, это пробный камень для понимания нашей религии. На наш взгляд, вся механика мироздания, последовательность событий ото дня ко дню, от одного мгновения до другого, управляется богами.

Тогда в какой момент, задумался Кэл, эта последовательность началась для него? В день, когда он родился? Он немножко поиграл этой мыслью. Было ли ему суждено еще в момент его зачатия сидеть в этой комнате, встречаться с этим человеком? Или эта цепочка началась со смертью Лори, оставившей его в жизненном тупике, ищущим какой-то собственной веры, чтобы заполнить пустоту отчаяния? Сидел ли пантеон африканских богов на своей Валгалле, Олимпе — как бы там ни назывались их небеса — и принимал решение, что Лори должна умереть?

Может быть, глупо было сюда приходить. Оскар Сезин оказался просто еще одним религиозным фанатиком, торгующим на улицах самым ходовым и самым дешевым товаром, в котором так отчаянно нуждались в этих кварталах бедняков, — надеждой.

Кэл вдруг ощутил бешеное желание встать и уйти, потребность доказать Сезину, себе, что его воля принадлежит ему самому. Никакая божественная сила не приводила его сюда, и никто не может помешать ему удалиться.

Но прежде чем Кэл успел пошевелиться, Сезин сказал:

— Я не знаю, сколь многое успели вы почерпнуть из ваших исследований, профессор, но я подумал, что лучшим способом расширить ваши познания было бы показать вам, как я использую религию в своей работе. Так что если вы согласитесь составить мне компанию, я покажу вам наши классы и мастерские, здесь, в Аше.

Он действительно сделал из этой аббревиатуры название, заметил Кэл. Но не известный английский синоним для слова «боль», однако; он произнес это название мягче, с ударением на последнем слоге, как в слове «кафе». Похоже на чихание, как его передают по-французски.

Сезин уже стоял у двери, держа ее открытой, приглашая Кэла следовать за собой. Кэл встал и шагнул к двери. Желание уйти погасло, уступив место любопытству. Незачем сомневаться, что его привело сюда что-нибудь еще, кроме профессионального интереса. Никаких богов, тянущих за ниточки. Просто одно вытекало из другого.

Как это обычно и происходит.

Глава 20

Пройдя с Кэлом по коридору, Оскар остановился рядом с открытой дверью. Внутри в помещении примерно две дюжины юношей и девушек, все латиноамериканского происхождения, сидели за школьными партами, внимательно глядя на доску. Всем им не было и двадцати лет. У доски стоял молодой человек в темном костюме, в очках, и писал на доске мелом цитаты, одновременно комментируя их на быстром испанском языке.

Кэл взглянул, что было написано на доске.

«алейо ягуо иялоша окони модду суе…»

— Это один из наших уроков йорубского языка для начинающих, — объяснил Оскар. — Йоруба — одно из самых многочисленных племен в прибрежном районе Африки, откуда корабли работорговцев вывозили свой груз. Предназначенный выполнить миссию распространения религии за моря, диалект этого племени остается особым языком всех практикующих Вуду.

«Предназначенный выполнить миссию…» Эта фраза говорила о многом. Согласно священному писанию Вуду, даже работорговля рассматривалась как предопределенная свыше миссия. Постыдный период истории, когда черных людей продавали белым людям в качестве рабов, интерпретировался как один из приемов, к которому прибегли боги, чтобы распространить религию за пределы Африки. Перевернутый вариант обычной истории о принесении Слова Божия язычникам.

— Что значат эти слова? — спросил Кэл, кивком головы показав на доску.

Сезин начал подряд объяснять смысл каждого написанного слова:

— «Алейо» — так мы называем неверующего. «Ягуо» означает инициированного, того, кто приобщается к вере, как эти молодые люди. «Иялоша» — слово, означающее женщину, практикующую религию. «Окони» — это учитель, а «модду суе» значит «благодарю вас».

Учитель закончил писать еще одно слово на доске — «ориша». Затем, с новой строки, он написал его опять, разбив на части: О/ри/ша.

— А это? — спросил Кэл.

— Боги племени йоруба, вудуистские боги называются «ориша». Сеньор Бентарес объясняет вероятное происхождение этого слова. На йорубском ри означает «видеть», а ша — «выбирать». Так что это слово определяет наших богов и как тех, кто видит нашу судьбу и выбирает ее для нас, и как ту инстанцию, обращаясь к которой, мы, смертные, можем увидеть эту судьбу и сделать собственный выбор. Чудесный язык, не правда ли?

Они еще на секунду задержались у двери. Ученики с восторженным вниманием слушали учителя, быстро записывая его слова.

Дверь в соседнее помещение была закрыта, но сквозь маленькое стеклянное окошко Кэлу удалось мельком увидеть, как занималась другая группа учеников в соседнем классе.

— Продвинутая группа, — сказал Сезин и прошел дальше, направляясь к лестнице. — Язык — основная часть нашей программы.

— Значит, йорубский — что-то вроде того, чем является латынь для католической литургии? — спросил Кэл.

— Не совсем. Для нас это нечто гораздо большее, чем просто вопрос традиции. Во время наших религиозных церемоний мы часто непосредственно общаемся с ориша — что-то вроде диалога действительно может иметь место между обращающимся и ориша, который входит во время церемонии в тело смертного. Разумеется, ориша всеведущи и поэтому могут понимать любой язык, используемый на земле. Но мы верим, что им особенно приятно слышать язык племени йоруба; легче умилостивить и снискать их благосклонность звуками именно этого языка.

Они спустились по лестнице и оказались на нижнем этаже как раз в тот момент, когда прозвенел звонок, и коридоры начали наполняться учениками. Занятия в классах закончились. Подростки пробегали мимо них — чистые, опрятные, хотя и воодушевленные, но сдержанные. И это дети трущоб? Адская работа, проделанная Оскаром Сезином, явно давала плоды. Даже в этой сумятице, как заметил Кэл, многие ученики задерживались, чтобы приветствовать его.

— Эй, Оскар!

— Как дела, приятель?

— Оскар, крошка!

Приветствия неизменно произносились на уличном жаргоне, раскованном и эмоциональном. Оскар отвечал в том же духе — сияющей улыбкой, громко выкрикнутым прозвищем, встречным ударом ладони о ладонь. Оскар — даже про себя Кэл уже не мог называть его иначе — был полностью доступен для своих подопечных, как обожаемый любимый тренер в летнем лагере.

Коридоры опустели, поток учащихся схлынул, все они отправились заниматься другими делами.

Кэл покачал головой.

— Мне приходится все время напоминать себе, что все это как-то связано с Вуду, — сказал он.

— А я никогда не забываю об этом даже на минуту, — серьезно ответил Оскар. — Без религии, профессор, мне бы не удалось добиться ничего. Эти милые дети, которых вы видели, — все они, прежде чем попасть сюда, принимали и продавали наркотики, воровали, торговали краденым, занимались попрошайничеством и проституцией — одним словом, влачили бессмысленное, животное существование, как бродячие собаки. Но, приобщив их к религии, я наконец дал им то, что может все это изменить. Теперь они знают, что с помощью богов они сами могут управлять своей судьбой. В этом и состоит волшебная сила религии, профессор. Она предлагает им поездку из ада экспрессом.

Кэл услышал торжествующие нотки убежденности в голосе Оскара. Если в начале их встречи у него возникло искушение считать Оскара не более чем религиозным фанатиком, то теперь Кэл чувствовал, что такая характеристика была бы пошлой и глупой. Как ни относиться к его странным убеждениям, Оскар Сезин, несомненно, сочетал их с позитивным мышлением, со жгучей жаждой делать добро.

Они на короткое время заглядывали в другие классные комнаты, в которых учили различным аспектам религии: особенностям африканской мифологии и пантеона йорубских богов, рассказывали о том, как религия распространялась в Западном полушарии, в одной затемненной комнате демонстрировались слайды с изображением резных деревянных африканских масок.

— Восприятие искусства, — прошептал Оскар.

Они спустились еще на один этаж, и Кэл оказался среди стерильной белизны большого аптечного склада. Эта часть Аше больше походила на клинику, чем на школу. Ряды длинных полок были заполнены тем же набором трав, корней, измельченных листьев, порошков и масел растительного происхождения, которые Кэл уже видел в botánica рядом со своим домом. Почти все эти снадобья, пояснил Оскар, входили в фармакопею африканской народной медицины, многие из них были незаменимы для преодоления наркотической зависимости.

— Кроме того, — добавил Оскар, — они также используются для приготовления приворотных и иных магических зелий и наложения заклятий.

— Заклятий? — не поверив, повторил Кэл. Оскар говорил о таких обыденных вещах большую часть времени; это постоянно сбивало Кэла с толку, заставляло его то и дело забывать, что важнейшие принципы деятельности Оскара были совершенно алогичны.

— Но ведь вы, должно быть, знаете, — терпеливо заметил Оскар, — что магия столь же существенная часть нашей религии, как… как чтение молитв по четкам для католиков.

— Да, конечно, — ответил Кэл, — но мне все еще трудно сохранять ориентацию, когда я имею дело с вами. Едва я начинаю воспринимать вас как Альберта Швейцера из гетто, вы тут же говорите что-то такое, что мог бы произнести только волшебник Мерлин.

Оскар рассмеялся. Но не сказал ничего, что могло бы прояснить понимание подобных вещей.

А затем настал черед черной мадонны.

На первом этаже, рядом с библиотекой и служебными помещениями, находилась «часовня», как Оскар назвал это помещение, в котором члены Аше встречались для проведения религиозных обрядов Вуду.

Это была обычная учебная аудитория: ряды кресел с откидывающимися сиденьями, сцена, на которой стоял стол и два кресла, а также большой, похожий на гардероб шкаф, дверцы которого были открыты. Внутри шкафа стояла резная деревянная статуя святого, или мадонны, высотой в человеческий рост.

Кэл подошел к шкафу, чтобы рассмотреть статую вблизи. Резьба была удивительно тонкой, складки одежд так искусно покрыты гравировкой и отполированы, что ниспадающая ткань казалась настоящей, легкий ветерок, проникающий через открытое окно, словно шевелил складки мантии.

Самое необычное в этой статуе было то, что материалом для нее послужило эбеновое дерево. Она была совершенно черной, что выходило за рамки принятого изображения вудуистских богов в образах христианских святых. Одна условность маскировки была решительно отброшена. Черный лик делал статую похожей на африканского идола, облаченного в черную мантию скорбящей мадонны.

Странный набор из трех предметов лежал на полке, выступающей из шкафа на уровне ступней мадонны. Чаша с водой, яйцо и на блюдце — сигара, кончик которой длиной в четверть дюйма превратился в серебристо-серый пепел: сигара была раскурена. Кэл не удержался и прочитал надпись на бумажной полоске, все еще окружавшей один конец сигары, — это была самая лучшая кубинская сигара марки «Монтекристо», стоившая несколько долларов.

— Это самые обычные приношения, — сказал Оскар, заметив, что взгляд Кэла остановился на полке. — В праздничные дни или тогда, когда у богов испрашивают особых милостей, могут быть принесены более изысканные дары. Но каждый день неукоснительно по крайней мере эти три предмета должны быть принесены в качестве благодарственного приношения.

— А почему именно эти? — спросил Кэл.

Оскар подошел и стал рядом с Кэлом.

— Они сами за себя говорят. Вода для утоления жажды, яйцо — утолить голод, а сигара, — он пожал плечами, — для удовольствия.

— Вы имеете в виду, что ей нравится курить импортные гаванские сигары? — насмешливым тоном заметил Кэл.

— Мы верим, что богам действительно не чужды земные вкусы, — ответил Оскар. — Любимые цвета, кушанья, одежда. Конечно, сигара это только символ, выражающий нашу готовность удовлетворить эти желания. В данном случае, кстати, более уместный символ, чем вы думаете. Это божество, — он взглянул на статую, — мужского пола.

— Но ведь статуя изображает…

— Да, это действительно изображение святой Варвары. Но в Сантерии половые различия несущественны. В этом смысле, можно сказать, мы скорее современны, нежели архаичны. Святая-женщина может представлять божество мужского пола. Это один из тех богов, которых мы называем Семь Африканских Владык, — Шанго, бог-покровитель Аше.

Кэл снова ощутил, как трудно ему принять сосуществование этих странных идей и такой повседневной, привычной обстановки, безжизненная статуя женщины — мужчины — святой — бога, принимающая подношения пищи, питья и контрабандных сигар.

Наконец Оскар повел его в подвал здания.

Кэл все никак не мог понять, откуда же Оскар черпает деньги на содержание заведения подобных масштабов, и здесь он нашел по крайней мере частичный ответ на свой вопрос.

Вся площадь подвальных помещений была переоборудована в мастерские, в которых изготавливали самые различные предметы, используемые в практике Сантерии. За выстроившимися в длинные ряды столами сидели юноши, нанизывающие цветные бусы, наполняющие травами склянки, а также работающие с формами для изготовления восковых свечей и гипсовых фигурок святых всех цветов и размеров. Продукции этого «надомного производства» продавалась оптом поставщикам товара в botánicas. Еще одним источником финансовых поступлений были пожертвования частных лиц.

Конечно, подумал Кэл, нетрудно было бы отнестись к этому бизнесу скептически — заподозрить Оскара в том, что он обогащается, манипулируя впечатлительными юношами. Но Кэл уже успел достаточно хорошо узнать, что такое barrio, чтобы не сомневаться в том, что эти подростки, сумевшие вопреки всему выжить здесь, были не настолько просты, чтобы их можно было водить за нос. Обстановка в мастерской была благостная. Из репродукторов доносилась знакомая мелодия. Некоторые из работающих оживленно переговаривались друг с другом.

За большим столом несколько девушек собирали в пучки яркие перья и закрепляли их в отверстиях деревянных ручек. Кэл вспомнил, что миссис Руис пользовалась такой метелкой из перьев, убирая его квартиру.

— Эти метелки — предметы культа? — поинтересовался Кэл. Все было возможно там, где священным символом могла служить сигара.

— Строго говоря, нет, — ответил Оскар. — Но чистота чрезвычайно важна в религии, и есть много особых обычаев, связанных с тем, как мы убираем свои дома и содержим в чистоте себя самих.

Кэл подумал о миссис Руис, чистившей квартиру в ту ночь, когда он вернулся от Тори.

Они было принялись идти дальше, но Оскар вдруг резко остановился и пристально посмотрел на одну из девушек, собирающих метелки из перьев.

— Тереза! — строгим тоном окликнул он ее.

Девушка подняла голову, и все остальные внезапно притихли. Оскар, не спуская с девушки глаз, резко сказал ей что-то по-испански. Девушка ответила извиняющимся тоном, но то, что она ответила, разъярило Оскара еще больше. Подойдя к краю стола, он грубо схватил девушку за руку, вытащил ее из-за рабочего места и поволок в угол.

Мастерская замерла в молчании, пока Оскар не крикнул что-то сидящим за верстаками, приказывая возобновить работу. Подростки послушно вернулись к своим занятиям.

Кэл наблюдал за Оскаром и девушкой, стоя в другом углу помещения. Она была совсем юной, на вид лет четырнадцать или пятнадцать, и очень привлекательной. Ее большие темные глаза смотрели на Оскара со страхом и мольбой. Что она могла сделать такого, что привело его в бешенство?

Теперь, заглушаемый шумом мастерской, свистящий звук оскаровой брани, произносимой шепотом, доносился, как струя вырывающегося наружу горячего пара. Девушка стояла перед Оскаром с поникшей головой, вся сжавшись от стыда.

Наконец Оскар иссяк, и его сердитый шепот прекратился. Девушка подняла руки вверх и завела их назад. Расстегнув цепочку, которую носила' на шее, она сняла ее и уронила в требовательно протянутую ладонь Оскара. Гневный Оскар немедленно уступил место доброжелательному воспитателю; он протянул руку и погладил девушку по голове жестом любви и прощения, а затем, подталкивая сзади, проводил ее на рабочее место.

Поднимаясь по ступенькам на первый этаж, Оскар молчал. Кэл посмотрел на него и увидел, что его брови насуплены, губы сжаты в недовольной гримасе. Руку с зажатой в ней цепочкой девушки он сунул в карман.

Прежде чем они вышли в вестибюль, Оскар удержал Кэла за рукав.

— Я думаю, вам следует узнать о том, что сейчас произошло, — сказал он хриплым голосом. — Это поможет вам лучше разобраться в наших делах.

Кэл не ожидал, что Оскар заговорит об этом инциденте. Но, как и предполагал Мактаггерт, Оскар, похоже, был готов поделиться секретами, которые он утаил бы от полиции. Он вытащил руку из кармана и высоко поднял перед Кэлом цепочку девушки. На тонкой золотой цепочке висел крошечный коготок какой-то птички.

— Коготь ласточки, — сказал Оскар. — Это талисман, который носят последователи майомбе. — Он с презрением смотрел на него еще секунду, затем спрятал в карман. — Я честно сказал вам, что Буду ошибочно воспринимается многими как злая сила. Однако верно и то, что не все направления Буду столь же благонамеренны. Сантерия — это сила, направленная на добрые дела, это так, но есть еще, кроме того, и майомбе — зловещая разрушительная ветвь религии, стремящаяся покорить, поставить себе на службу отрицательные силы Вселенной и использовать их для злых дел.

Кэл был озадачен.

— Но эта девушка производила впечатление вполне довольной своим положением здесь.

— Я думаю, что так оно и есть, — согласился Оскар. — Но, наблюдая за этими подростками, можно вывести один парадокс: им пришлось стать жестокими и хитрыми, чтобы выжить, и все же при этом они могут быть опасно наивными относительно других вещей. Перед тем как Тереза пришла ко мне, она была проституткой. Она рассказала мне, что бывали дни, когда она обслуживала по двадцать клиентов, и что она могла мгновенно определить, является ли клиент безопасным или у него есть садистские наклонности. Но это понимание человеческих характеров не помогло ей понять различия между одной и другой формами Вуду. Поэтому она подвержена искушению пересечь эту черту.

— Искушению с чьей стороны? — спросил Кэл. Злая форма Вуду? Может быть, эта та ниточка, которая нужна была Мактаггерту?

Оскар повел плечами.

— Я не знаю. Конечно, я спросил Терезу, где она достала эту цепочку. Она мне ответила, что ее подарил на счастье один ее друг, который, как она думает, принадлежит к Сантерии.

— А на самом деле этот «друг» принадлежал к майомбе?

— Или так, или он был столь же неосведомлен о значении талисмана. Обман часто используется для привлечения новых последователей. Майомберос, их жрецы, могут даже притворяться, что они сантерос. Какая-нибудь девушка вроде Терезы может, сама того не ведая, попасть в их сети и принять участие в новых и новых обрядах майомбе… пока она не окажется потерянной. Сама ее душа может оказаться пойманной колдунами. — Оскар взмахнул рукой. — Утащена, как ягненок в когтях орла.

Как ни удивительно, подумал Кэл, но пока Оскар рассказывал о майомбе, ему открылись не столько новые элементы своеобразия, сколько сходство между Вуду и более цивилизованными религиями. Разве не отвечали они тем же нуждам — определить место человека в системе Творения, дать людям веру в их собственную ценность, выразить на мифологическом языке дилемму выживания, сражение между Добром и Злом? В самом деле, так ли велика разница между борьбой за души, которая велась внутри Вуду, и вечным состязанием Бога и Дьявола?

А заклинания? Так ли уж странно было верить в них? Для чего в конце концов предназначались все молитвы?

Они направились в кабинет Оскара — простую комнату с окном, глядевшим на темную аллею. Комната была обставлена конторской мебелью из металла, которая, казалось, была куплена из вторых рук. На стене за письменным столом было много фотографий. Кэл взглянул на них: вот Оскар пожимает руку мэру; Оскар стоит вместе с лидерами общины перед еще не отремонтированными зданиями Аше; Оскар, намного моложе чем сейчас, с группой других молодых людей машет мачете в зарослях сахарного тростника.

Усевшись в кресло напротив Оскара, Кэл сказал:

— Осталось еще кое-что, о чем мне бы хотелось узнать. О мифологии, обрядах…

— Я бы с удовольствием ответил на все ваши вопросы, — сказал Оскар, взглянув на часы, — но через пару минут я должен идти на занятия в свой класс. Но я думаю, мне удастся устроить так, чтобы вы могли узнать больше.

— Каким образом?

— Присутствуя на одном или двух богослужениях.

— Буду весьма признателен, — сказал Кэл.

— Посмотрим, как это устроить, — пообещал Оскар. — Ну а сейчас, чем еще могу быть полезен?

У Кэла оставался лишь один вопрос. Это был, как только сейчас осознал Кэл, тот самый вопрос, ради которого он пришел сюда. Но как спросить у человека, предусматривает ли его религия человеческие жертвоприношения?

Он подбирался к этой опасной теме осторожно.

— Любопытно узнать, насколько строго Вуду, практикуемое в наши дни, следует древним обычаям. В какой степени они оказались разбавлены в результате процесса смешения с другими традициями и с течением времени?

— Они полностью совпадают, — ответил Оскар. — Ритуалы в конце концов были предписаны самими богами.

— А как насчет жертвоприношении? — спросил Кэл наконец. — В прошлом ведь существовали приношения живых жертв, закалываемых перед богами, и такое заклание было частью ритуала.

Без малейших признаков смущения, неловкости или сожаления Оскар ответил:

— Они происходят и по сей день.

Наступило тяжелое молчание. Кэл не знал, как продолжать разговор.

Оскар заговорил первым:

— Я знаю, что именно этот аспект религии всегда более всего отпугивает любого алейо.

Неверующего, припомнил это слово Кэл.

— Но без него, — продолжал Оскар, — никакой религии просто не было бы. Боги жаждут и требуют этого. Жертвоприношение символизирует признание смертными права богов отнимать жизнь, так как они ее дали. Стоит лишить их того, что им принадлежит по праву, — и мы нарушим договор с ними, благодаря которому мы выжили.

Бог дает — и Бог отнимает. Да, по Библии это именно так.

— Наши формы богопочитания, — добавил Оскар, — включают и ритуальное заклание.

Кэл все еще не мог найти подходящих слов.

Тогда Оскар рассмеялся коротким и добродушным смехом.

— Но, Кэл, уж вы-то наверняка не будете нас осуждать за это — из всех людей меньше всего именно вы. Вы не могли не наблюдать, как подобные вещи делаются где-нибудь — как режут курицу или поросенка в качестве жертвы богам. О небо, это совершается каждый день в тысячах деревушек по всему свету.

Животные! Оскар говорил только об этом, и ни о чем другом! Почему потребовалось столько времени, пока до него это не дошло? Образ мальчика в морге застрял у него в голове, затемнив восприятие.

Но была ли форма, о которой рассказал Оскар, приемлема в наше время?

— Я знаю, что это делается в джунглях, — сказал Кэл, — людьми, живущими в самых примитивных условиях. Там это естественно. Но здесь… это неуместно.

Перемена выражения лица Оскара была едва заметной, но этого было достаточно, чтобы Кэл пожалел о сказанном. Чтобы вести исследование по всем правилам, он должен быть беспристрастным. Оценочные суждения с его стороны могут легко подорвать доверие Оскара к нему.

— Но не здесь, считаете вы. — Голос Оскара оставался спокойным и бесстрастным, хотя теперь Кэл услышал в нем саркастические нотки. — Я могу предположить, что сама мысль о кровавых ритуалах просто обязана оскорбить чувства рядового горожанина. Мертвая плоть животных для него — это только то, что можно купить в супермаркете, завернутое в пластик и разложенное на мясном прилавке. У горожан нет никакого представления о непрерывности, о естественной связи между жизнью и смертью. Поэтому не следует обижаться на то, что о нас слишком сурово судят. — В голосе Оскара появилась жесткость: — Но так ли уж значительно их ритуалы отличаются от наших? Разве они не требуют, чтобы каждое Рождество у них на столе была индейка? Разве эту птицу не убивают для того, чтобы удовлетворить их представление о традиции? А как насчет евреев — ведь мясо, которое они едят, — это животные, зарезанные в соответствии с древним законом человеком, специально назначеным читать молитвы перед тем, как перерезать горло жертве? Конечно, это ритуальное убийство, независимо от того, что оно не совершается на глазах всех верующих. В самом деле, какое право имеет кто-либо высказывать суждения о том, каким способом другие чтут свои святыни?

Нужно ли ему сейчас уйти, подумал Кэл, или он все же осмелится задать вопрос, который все еще неотступно мучил его?

Кэл осторожно двинулся вперед.

— Каждый имеет право иметь свои убеждения, — сказал он, — но если эти убеждения противоречат законам и обычаям цивилизованного общества, то вряд ли можно ожидать, что это общество, все целиком, просто… подставит другую щеку.

Оскар кивнул и улыбнулся.

— Так что, считаете вы, религия должна подчиняться закону. Но кто будет решать, не является ли закон всего лишь орудием дискриминации, направленным против тех форм религиозности, которых просто боятся? Английские короли издавали законы против религиозных диссидентов, ставших основателями этой страны, французские короли преследовали гугенотов, Гитлер объявил вне закона евреев. Кто из них был прав, Кэл? Скажите мне. Законы, которые придумывают люди, не могут иметь большую силу, чем законы, установленные богами.

— А как насчет человеческих жертвоприношений? — вырвалось у Кэла, который уже не мог сдерживать себя. — Если ваши боги этого потребуют, вы подчинитесь?

Оскар слегка откинул голову назад, как боксер, получивший удар в челюсть. Он в упор глядел на Кэла, его тело напряглось и оцепенело. Затем он стал очень медленно отклонять корпус назад, к спинке кресла, его спина изогнулась, как натянутый лук перед пуском стрелы.

— Послушайте, вы сказали, что религия не изменилась, — отчаянно попытался Кэл вернуть разговор в русло научной дискуссии. — И вы, и я знаем, что частью древних обрядов было принесение в жертву человеческих жизней. И в ходе моих исследований я столкнулся… со слухами…

— Да, я понимаю, — мягко сказал Оскар. — Было бы невозможно сохранять в тайне нечто столь сенсационное и чтобы никто ни о чем не пронюхал. Особенно если принять во внимание количество совершаемых нами жертвоприношений. Каждую среду и пятницу, регулярно, как часы. Младенцы большей частью. В полночь, конечно. Мы отцеживаем кровь и пьем ее. Целебная до последней капли и абсолютно непревзойденная для лечения некоторых нервных расстройств и мигреней.

Эта речь производила тем большее впечатление, что она была произнесена ровным спокойным голосом. Но Кэл мгновенно понял, что такой едкий сарказм мог родиться только в раздираемой яростью душе.

— Послушайте, Оскар, это не было обвинением. Исследователь обязан…

Плотину прорвало, Оскар потерял самообладание.

— О, небо! — прорычал он. — Какая, к черту, обязанность! Какое у вас право задавать мне подобный вопрос?! Я говорил вполне откровенно, предполагая, что вы, как профессионал, должны быть свободны от идиотских предрассудков. А' потом вы, Кэл, бросаете в меня то же дерьмо, которым нас поливает каждый расист из Нижнего города! После всего, что я вам показал, все, что вы можете из этого извлечь — что мы кучка кровожадных убийц и дикарей!

— Нет, Оскар, — запротестовал Кэл. — Я клянусь вам, черт, я не знаю… Но то, как вы говорили об остальном… Словом, этот вопрос не кажется мне таким уж диким. Я хочу сказать, что вполне могу предположить, куда может завести следование традициям. — Он замолк. Желая загладить неловкость, он лишь по-другому сформулировал свое обвинение. Отодвинув кресло, Кэл встал. — Вы были очень откровенны и честны со мной, Оскар. Жаль, что наша встреча кончается на горькой ноте.

Оскар долго смотрел на него изучающим взглядом, затем тоже встал и, выйдя из-за стола, обратился к Кэлу:

— Я тоже должен извиниться. Мне известно о некоторых слухах и мне не следовало бы быть таким тонкокожим. Религия — странная вещь для тех, кто не инициирован, и нам следует терпимее относиться к их невежеству. — Он посмотрел в окно на безотрадный пейзаж и вздохнул. — Но как раз сейчас эта тема о жертвоприношениях является особенно щекотливой. — Он больше ничего не объяснил, но снова обернулся к Кэлу, и они пожали друг другу руки. — Я рад, что встретился с вами, Кэл. Я по-прежнему думаю, что боги послали вас… и что они сделали мудрый выбор. Я свяжусь с вами.

Он снова посмотрел на часы и, извиняясь на ходу, заспешил к двери.

Секретарша Оскара появилась через несколько секунд и сказала, что проводит его к выходу на улицу.

— Не беспокойтесь, я найду сам, — ответил Кэл.

Он засмеялся, когда представил себе, что сказал бы об этой фразе Оскар. Ему не нужно искать выход самому. Боги укажут его ему, как они указали ему путь сюда.

Книга вторая

NGANGA

(Магия)

Глава 21

Палубы «Уэйвертри», 293-футовой шхуны, оснащенной четырехугольными парусами, которая стояла у причала на Ист-Ривер, были заполнены толпами туристов, разговаривающих на немецком, японском и еще каком-то языке, звучавшем для Кэла как сербско-хорватский.

Они с Тори выбрали для субботней прогулки с Крисом морской порт на Южной улице. Когда Кэл впервые сказал об этом сыну, упомянув корабли, морскую прогулку и пикник, Крис весь загорелся. Но когда Кэл упомянул, что с ними будет и Тори, мальчик стал энергично протестовать, повторив, что он не желает куда-либо идти вместе с ней. Лишь после того как Кэл пригрозил по крайней мере на неделю запретить ему смотреть телевизор, Крис пошел на попятный и смирился.

Тори пришла к ним утром в одиннадцать часов. Угрюмо поздоровавшись, Крис не сказал ей больше ни слова. Пока они ехали по городу к пристани, она безуспешно пыталась разговорить его.

— Как тебе понравилось в Нью-Йорке, Крис?

— Нормально.

— Ты когда-нибудь бывал на таком большом корабле? — еще раз попыталась она, рассказав что им предстоит увидеть.

— Может быть.

Бесполезно приставать к нему с этим, подумал Кэл, он рассердится, и будет только хуже.

Но когда они приехали на набережную, настроение Криса начало меняться. У основания одной из высоких мачт шхуны он остановился и задрал голову вверх, стараясь рассмотреть верхушку мачты.

— А почему они называют ее «вороньим глазом»? — спросил он, и это был его первый вопрос, адресованный не только к Кэлу.

— Потому что она находится так высоко, — ответила Тори.

— А почему тогда они не назвали ее «орлиным гнездом»? — снова спросил он.

— Уверена, что так бы они и сделали, — сказала она, — если бы додумались до этого.

Крис повернулся к ней, наморщив лоб. Секунду он пристально смотрел на нее, затем, в первый раз за все время, едва заметно улыбнулся ей.

В самых больших салонах «Уэйвертри», увешанных рисунками и гравюрами шхун и шумной гавани Нью-Йорка в начале века, они бродили от стенда к стенду. Задержавшись у одной коллекции старых фотографий, Крис подергал Тори за рукав.

— Почему дети работали на старых кораблях?

Она со знанием дела ответила ему, объяснив, что законы, запрещающие детский труд, были приняты сравнительно недавно и что даже очень маленькие дети некогда работали почти всюду вместе со взрослыми.

В следующий раз, когда Кэл посмотрел на него, Крис держал Тори за руку, пока они переходили от одного стенда к следующему.

Тори прихватила с собой корзинку для пикников, заполнив ее домашними жареными цыплятами, пончиками с цукини и кексами с шоколадной глазурью. Они ели за деревянным столом на площадке, с которой открывался вид на гавань. Крис сказал, что цукини выглядят «склизко», и не притронулся к ним, но кексы ему понравились, и он съел целых три штуки.

Пока Тори укладывала в корзину остатки еды, она вопросительно посмотрела на Кэла, желая узнать его мнение о том, как она справилась со своей задачей, и тот одобрительно подмигнул.

Крис перехватил этот обмен взглядами.

— Тебе очень нравится мой папа, правда? — вдруг спросил он, когда они выходили из дока.

— Эй, Орех! — одернул его Кэл.

Но Тори, ничуть не смутившись, ответила ему прямо:

— Да, он мне нравится. Даже очень.

— Это хорошо, — сказал Крис. — Он тоже тебя любит. И моей маме ты тоже нравишься. Она сказала мне, чтобы я хорошо себя вел с тобой.

Ну вот, приехали! Кэл сконфуженно посмотрел на Тори и попытался, сурово покачав головой, сообщить ей, что он не считает возможным мириться с этим.

— Я рада, — поспешила с ответом Тори. — Мнение твоей мамы очень важно для меня.

Кэла передернуло: зачем она разыгрывает с ним этот нелепый спектакль? Когда они дошли до конца пирса, он тихо сказал ей:

— Я не уверен, что это правильно — идти у него на поводу. Ему вряд ли полезно, чтобы ты поддерживала его фантазии насчет его матери.

Тори взяла его под руку.

— Я вовсе не подлаживаюсь под него. Верить, что душа любимого человека не исчезает вместе с ним, что она остается с нами, совсем не кажется мне чем-то вредным. Почему не дать ему возможность справиться со своим горем так, как ему хочется? Ему явно легче на душе от того, что он так считает.

Софи Гарфейн сказала ему тогда что-то вроде этого, разве нет? «Дайте ему возможность самому справиться с этим…» Но Кэла тревожило другое. Тори говорила так, будто она сама верила в реальность существования душ умерших. Однако Кэл не стал с ней спорить об этом. Уже и то хорошо, что Крис начал лучше к ней относиться; может быть, она достаточно мудра и знает, как завоевать его дружбу.

Они прошлись по Нижнему городу до южной оконечности острова Манхэттен, мимо биржи и здания Федерального Собрания.

— Здесь состоялась церемония инаугурации Джорджа Вашингтона, — сказал Кэл, припомнив подходящую цитату из туристского справочника. Потом она купили билеты для поездки на остров, на котором стоит Статуя Свободы. Во время поездки через гавань катер сильно качало, и Кэл по памяти читал выученную в школе речь об иммиграции и Американском Эксперименте.

Крис, нисколько не утомленный поездкой, продолжал сыпать вопросами: «Что означает факел?.. Как ее построили?.. Почему она похожа на Моисея?..»

Если не считать внезапного раздражения кожи, беспокоившего Криса, — Тори предположила, что он где то ожегся сумахом, — экскурсия в целом оказалась неожиданно успешной и полезной.

Когда они вернулись домой в начале шестого, звонил телефон. Крис подбежал, чтобы ответить, сказал «алло» и протянул трубку Кэлу.

— Это тот полицейский, папа.

Кэл взял трубку и услышал хриплый баритон Дэнниса Мактаггерта.

— Как продвигается твое исследование? — спросил полицейский.

— Оно оказалось очень интересным, — сказал Кэл. — Я узнал массу нового.

— Интересным, да? — повторил Мактаггерт неожиданно укоризненно. — Узнал что-нибудь для меня?

— Ничего, Дэннис. Честно говоря, я все еще сомневаюсь в твоем…

— Ты был у Оскара Сезина? — перебил его сыщик на полуслове, не желая слышать ничего, кроме прямых ответов на свои вопросы.

— Да. Он и в самом деле был очень приветлив и откровенен относительно…

— Откровенен с тобой, — сказал Мактаггерт сердито.

— Право, Дэннис, этот парень кажется мне совершенно честным. Насколько я могу судить, ему нечего скрывать. А когда я упомянул о возможности… ну, насчет твоей теории, про этих детей, он чуть не оторвал мне башку. Он безусловно верит в Вуду, но не имеет отношения к жертвоприношениям детей.

Сыщик молчал. Кэл слышал, как он вздохнул и прочистил горло.

— Дэннис, — сказал Кэл серьезным тоном, — в ту же минуту, как я услышу что-либо полезное, я позвоню тебе. Обещаю.

— Хорошо, Кэл. И я надеюсь, что это случится как можно скорее, — сказал сыщик хрипло. — Потому что мы только что нашли еще одного.

Полицейский бросил трубку.

В воскресенье утром ожоги от сумаха проявились у Криса еще сильнее. На руках у мальчика появились сухие красные пятна, припухлости, рубцы, кожа словно высохла и шелушилась. Крис изнемогал от зуда и от того, что не мог участвовать в игре в волейбол, на которую собрались все его друзья. Кэл сделал ему холодные примочки из чайной заварки — средство, которым пользовалась его мать, и собирался бежать в аптеку за каладрилом, когда зазвонил телефон.

Это была Кэт, вернувшаяся из своего турне, посвященного рекламе ее новой книги.

— Потрясающий успех, — сообщила она. — Ты знаешь, на следующий день после моего выступления в шоу Джонни, в магазине Дальтона были распроданы все имеющиеся у них экземпляры. И еще я купила подарок для Криса, — добавила она. — Могу я принести его к вам сегодня вечером?

— Конечно, — ответил Кэл. — У него ожоги от сумаха. Это развеселит его.

— Сумаха? — быстро переспросила Кэт. — Я сейчас приеду.

Кэл засмеялся.

— Кэт, это пустяки, ничего серьезного.

— Это достаточно серьезно, дорогой. У меня есть одно средство, от которого мгновенно все пройдет.

— Каладрил прекрасно помогает. Я как раз собирался выйти за ним, когда ты позвонила.

— О, не делай этого, — настаивала Кэт. — То, что есть у меня, гораздо лучше. Так что сиди и никуда не отходи, я схвачу такси и буду у тебя через минуту.

В своем любимом амплуа доброй бабушки она появилась через несколько минут, как и обещала, бодрая и веселая, как двадцатилетняя, несмотря на шесть недель, проведенных в разъездах, и, как всегда, одетая в вычурный ярко-розовый кафтан, сшитый из разных тканей несовместимых оттенков.

— Как ты думаешь, где он мог ожечься сумахом? — спросила она, едва войдя в квартиру.

— В дневном лагере, должно быть, — ответил Кэл.

— Я полагала, что они должны были бы внимательней присматривать за детьми, чтобы такое не могло случиться.

— О, они так и делают, — тоненьким голосом вставил Крис. — Никто, кроме меня, не пострадал.

Кэт внимательно посмотрела на него, потом достала белую фарфоровую баночку из своей огромной сумки.

— Сними пижаму, моя цыпочка, — сказала она и начала втирать ему в кожу мазь из баночки.

— О-о! Холодно, — сказал Крис.

— Приятное ощущение, не правда ли? — спросила Кэт.

— Больше не чешется, — ответил Крис, с изумлением рассматривая свои руки.

— Что это за штука такая? — спросил Кэл.

— Это рецепт, который я узнала от индейцев ксочи. Я все время им пользуюсь от моей потницы. Действует в десять раз быстрее каладрила. К завтрашнему дню Крис должен почти полностью поправиться.

Она кончила намазывать Криса и сказала ему, чтобы он полежал спокойно, пока мазь не впитается. Снова взяв свою сумку, она достала оттуда сверток, завернутый в желтую упаковочную бумагу, и дала его Крису.

Подарок, который был внутри, оказался футболкой. Она была черного цвета с блестящей, отливающей золотом молнией на груди.

— Ой, как здорово! — воскликнул Крис.

— Я подумала, что она должна тебе понравиться. Она совсем как та, что носит вождь Черное Облако. — Кэт подмигнула Кэлу. — Ну а теперь надень ее прямо сейчас.

— Но она вся запачкается мазью, — запротестовал Крис.

— Ничего подобного, дорогой. Весь бальзам уже впитался.

И это действительно было так, увидел Кэл. Лекарство было просто поразительным; не прошло и пятнадцати минут, как оно было наложено, а от припухлостей не осталось и следа, и краснота заметно побледнела.

— Как ты сказала, из чего сделана эта мазь? — спросил он у Кэт.

— О, я сама точно не знаю — кора какого-то дерева, кактус и лук, чуточку спирта и некоторые листья, которые я попросила прислать мне из Гвадалахары. Ты слышал мое выступление в шоу Дины, в котором я рассказывала о народной медицине первобытных племен? Она прямо набросилась на меня, когда я предложила ей эту тему.

Когда они пили в саду кофе с рогаликами, Кэт сказала:

— Твои розы просто великолепны. За садом приходится так много ухаживать, удивляюсь, как ты все это успеваешь?

— А я тут ни при чем, — ответил Кэл. — Это все делает Кармен.

— О, это замечательно, — Кэт прошлась по саду, разглядывая плоды трудов миссис Руис. Она внимательно рассматривала посадки бирючины, акантуса и петуний, все время при этом болтая про Мерва, Джонни и Дину — «У нее в детстве был полиомиелит, ты знаешь об этом? Разве она не замечательная женщина?» — про газетных репортеров и презентации в книжных магазинах. Кэл пропустил передачу, в которой она выступала с Диной Шор, но разговор о народной медицине первобытных племен позволил ему задать Кэт несколько вопросов в связи с его исследованием.

Кэт задумчиво размышляла, когда он спросил, что она думает о его планах изучения городского примитивизма и проведения «экспедиционной работы» в городе. А насчет Сантерии и Вуду? И считает ли она, что сейчас, в наше время, может существовать обычай человеческих жертвоприношений?

Она поставила свою чашку кофе прямо на землю и пристально посмотрела ему в лицо.

— Скажи мне, дорогой, как случилось, что тебя заинтересовала эта тема?

Кэл начал с тела, обнаруженного при пожаре на складе, рассказал о своей поездке в морг, о долгой беседе с Мактаггертом. Он признал, что это звучит дико, что совершенно невероятно, чтобы человеческие жертвоприношения происходили и сейчас здесь, в Нью-Йорке, но полицейский был в этом убежден. Он рассказал ей о своей встрече с Оскаром Сезином, который убежденно описывал ему Вуду как позитивную силу, как нечто хорошее, и был очень тверд и настойчив в защите своих взглядов.

— Сезин, — задумчиво сказала Кэт, — Высокий такой парень? Выглядит как Джеймс Эрл Джонс?

— Это он, — ответил Кэл.

— Я с ним встречалась. Мы вместе работали в комиссии мэрии по этническому возрождению. Как ты нашел его?

— Мактаггерт послал меня к нему. Сезин не стал бы разговаривать с полицией, но меня он принял с распростертыми объятиями. — Кэл помешал свой кофе. — Кэт, видишь ли, источников очень мало, но из того, что мне удалось прочесть… Короче говоря, на Гаити действительно было совершено человеческое жертвоприношение не так давно, в 1883 году. Тогда уже строился Панамский канал. Паровая машина существовала к тому времени уже сотню лет. Дело в том, Кэт, что… возможно, Мактаггерт прав.

Кэт задумалась; сосредоточившись на своих размышлениях, она прижала палец к губам. Кэл никогда не видел прежде, чтобы свойственная ей кипучая активность так быстро куда-то улетучилась. Она целую минуту сидела неподвижно, с бесстрастным лицом, не говоря ни слова.

— Кэт, что с тобой?

— Ничего, дорогой. Я просто немножко устала, вот и все. Последние две недели были очень напряженными, и теперь это наконец начало сказываться на мне. — Она нагнулась к цветочной клумбе и выдернула сорняк. — Кэл, ты знаешь, заниматься Буду — это не просто этнография…

Кэла удивило, с какой неожиданной серьезностью она это сказала.

— Ты что, не советуешь мне этим заниматься? Мне уже говорили это факультетские ученые зануды. Но мне казалось, что ты не похожа на этих ограниченных и узколобых посредственностей, что тебе захочется поддержать меня.

Кэт поднялась и начала обходить сад по краю.

— Я это и делаю. Но я просто считаю, что тебе нужно быть очень уверенным в том, чем ты собираешься дальше заниматься. Из всех аспектов первобытной культуры племенная религия — то, что нам труднее всего понять. Ее изучение может оказаться, скажем так, проблематичным.

— Я нахожу это захватывающе интересным, и я намерен двигаться дальше в этом направлении. Я уверен, что мне удастся сохранить рациональный взгляд на вещи.

Она остановилась и обернулась к нему.

— У тебя есть книга, которую ты собирался написать, — напомнила она.

— Я считаю, что это может оказаться гораздо важнее.

Она еще немного помолчала.

— Тогда у меня есть нечто, что может тебе помочь. Когда в конце тридцатых годов мы с Квентином жили в Новом Орлеане, его заинтересовала одна религия, которую там называли Обейа. Из того, что ты сказал, мне кажется, что это похоже на Сантерию.

Кэл попытался вспомнить, публиковал ли Квентин Кимбелл когда-нибудь хоть одну статью о Вуду. Он был уверен в том, что читал все книги и монографии Кимбелла.

— Я никогда не видел ни одной его работы об Обейа, — сказал Кэл.

— Он хотел написать об этом книгу, — объяснила Кэт, — но так и не закончил ее. Но я могу подарить тебе его записи.

— Ты думаешь, они мне могут помочь?

— Я не уверена. Я никогда их не читала.

Кэлу было трудно поверить, что женщина с таким интеллектуальным любопытством, как Кэт, могла оставить нетронутыми наблюдения собственного мужа.

— Никогда? Но почему?

Она рассеянно глядела на розовый куст, потрогала шип, как будто хотела пораниться, и внезапно отдернула руку.

— Я же сказала тебе, что это необычная тема, Кэл. Это стало проблемой для Квентина. Тут было… Некоторое расстройство и душевный кризис стали результатом этой работы, и после этого я никак не могла решиться… — Она оборвала фразу и покачала головой.

Кэл подошел к ней.

— Кэт, ты что, в самом деле стараешься отговорить меня этим заниматься?

— Вовсе нет, — заявила она, выпрямившись. — Нет, я была бы последним человеком, который попытался бы это сделать. Я верю, что чем больше мы понимаем поведение людей и чем глубже мы вникаем в тайны человеческого опыта, тем лучше для нас. Ты отличный этнограф, Кэл. Я уверена, что тебе удастся сделать на этом материале ценную работу.

— Спасибо, Кэт, — сказал Кэл. Благодарность за ее поддержку переполнила его, и он чуть было не протянул руки, чтобы обнять ее. Но она, словно предчувствуя его порыв и смутившись от этого проявления эмоций, повернулась и пошла вдоль цветочной грядки, внимательно всматриваясь в посадки, будто твердо решила выполоть даже самые мелкие сорняки до последней былинки.

Кэл начал убирать посуду, оставшуюся после их позднего завтрака.

— Так это он и есть! — вдруг вскрикнула Кэт.

Кэл обернулся и увидел, что Кэт склонилась над каким-то кустом у задней стены сада и внимательно рассматривала низкое растение у своих ног.

— Это сумах, — уверенно заявила она.

Кэл подошел к ней, и сразу же узнал знакомый стебель с тремя листьями и красно-зелеными ягодами.

— Где твое садовые перчатки? — требовательным тоном спросила Кэт.

— Не беспокойся, Кэт. Кармен позаботится об этом…

— Дай мне перчатки, — перебила его Кэт.

Кэл принес перчатки. Кэт подобрала полы кафтана и начала выдергивать из земли ядовитое растение. Затем она сложила все вырванные стебли в полу кафтана и осторожно отнесла их в мусорный бак.

— Ну, я рада, что это сделано, — сказала она наконец. Сняв перчатки, Кэт отнесла их на кухню и осторожно опустила в мойку. — Непременно замочи их в хлораксе, — распорядилась она. — Ну, мне пора! Не забудь намазать Криса бальзамом на ночь, а потом еще раз утром. И позвони, как только сможешь зайти за этими записями.

После ее ухода Кэл вернулся в сад, чтобы убрать оставшиеся кофейные чашки. С каждой минутой становилось все жарче, и в соседнем дворе ребята плескались в пластиковом бассейне. С молочником и чашками в руках Кэл взглянул на угол сада, в котором, поработала Кэт. Он подошел поближе и посмотрел на свежевзрыхленную землю. Границы этой полоски голой земли, на которую так коварно прокрался сумах, образовывали почти прямые линии.

Как будто, подумал Кэл, его здесь специально посадили.

Отеки от ожогов сумахом у Криса были почти незаметны, когда Кэл проверил их в понедельник утром. Осталось лишь несколько шелушащихся сухих пятнышек. Он наложил новый слой волшебного бальзама и стал обсуждать с сыном, стоит ли тому ехать сегодня в лагерь, но Крис добровольно согласился остаться дома и почитать «Вилли Вонка и шоколадную фабрику».

Ровно в полдень, минута в минуту, появилась миссис Руис, и Кэл, теперь свободный от присмотра за Крисом, стал собираться к себе на факультет. Вскоре из комнаты Криса он услышал испанские восклицания. Он вошел туда попрощаться.

Миссис Руис стояла на коленях перед Крисом, изучая следы ожогов на его теле и что-то лопоча по-испански.

— Это просто ожоги от сумаха, — сказал Кэл, — и он почти…

Он умолк, заметив, что она держала у руке бумажную салфетку и тщательно вытирала остатки бальзама, наложенного им сегодня утром.

— Кармен, эта мазь еще нужна Крису. Ожоги не совсем зажили. — Он взял баночку с бальзамом из тумбочки Криса и взял немного мази на кончики пальцев.

— Все в порядке, папа, — сказал Крис, — Мне уже лучше. Кармен только хотела…

— Думаю, мне известно, что будет лучше всего для тебя, Крис. — Кэл подошел к кровати.

— Нет-нет, — сказала Кармен и схватила его за руку.

— Кармен, — сухо сказал Кэл. — Это лекарство. Оно лечит…

Кармен поднялась с колен, отталкивая Кэла от кровати и преграждая ему путь. — Нет, guao — спасать, guao — хороший.

— Что, черт возьми, вы делаете здесь? — раздраженно сказал ей Кэл. Он обошел ее сбоку и нагнулся над Крисом.

Кармен запротестовала еще ожесточеннее:

— Но, миссер Джемис, духи говорить, я спасать.

Кэл прервал свое занятие и взглянул на Кармен.

«Духи говорить…» Итак, ее религиозность начинает создавать трудности.

— Кармен, — сказал он, пытаясь сохранить терпение. — Это бальзам, который залечивает ожоги Криса. Не будете ли вы столь любезны отойти от кровати?

Губы Кармен зашевелились, как будто она хотела что-то сказать, но затем она плотно сжала их и немножко подвинулась в сторону. Кэл снова наклонился к Крису, чтобы наложить бальзам.

Вдруг перед ним промелькнула рука Кармен и выхватила баночку из его руки.

Кэл стремительно обернулся, но Кармен уже выбегала из комнаты. В своем ярко-зеленом ситцевом платье, нелепо ковыляющая, она выглядела бы забавно, если бы Кэл не был столь разъярен.

— Кармен, черт тебя побери! — крикнул он, бросившись за ней. — Отдай это! Какой бес в тебя вселился?

— Я спасать! — крикнула она ему, удирая в ванную. — Хороший!

Он погнался за ней по коридору, но она захлопнула дверь ванной прямо у него перед носом. Он услышал, как щелкнул шпингалет.

— Кармен! — скомандовал он. — Выходи отсюда!

Он услышал, как зашумела вода в унитазе, один раз, потом другой.

Он прислонился к стенке. Она не собиралась выходить. Ему оставалось только ждать или взламывать дверь.

Она продолжала спускать воду. Кэл в нетерпении зашагал по коридору. Направляясь к гостиной, через стеклянные двери он посмотрел в сад.

Сумах!

Ну конечно! Это Кармен посадила его, а теперь старалась не дать зажить ожогам.

Кармен была опасна.

Дверь открылась. Кармен стояла посередине ванной комнаты, на ее лице было написано огорчение, в глазах — мольба о прощении и в то же время решимость настоять на своем. На полу лежала баночка из-под бальзама, она была пуста. Рядом валялся обрывок туалетной бумаги. Кармен весь бальзам до последней капли спустила в унитаз и вытерла баночку, чтобы в ней не осталось ни капли снадобья.

Он знал, что взорвется за пять секунд до того, как это произошло.

— Ты уволена, Кармен! Прямо сейчас! Забирай свои шмотки и уходи.

Она начала протестовать:

— Но мальчик…

— Это не твое дело. Просто уходи.

Она снова открыла рот, как будто собиралась что-то возразить, но, увидев решимость в глазах Кэла, сомкнула губы и поплелась прочь.

Она зашла в кухню, посуетилась там минуту или две, затем собрала свои вещи и вышла из дома, тихонько прикрыв за собой дверь.

Кэл сидел в гостиной, пока она не ушла. Вдруг он почувствовал запах чего-то горелого. Он бросился в кухню.

На плите на слабом огне стоял ковш с кипящей смесью воды, чеснока и чего-то еще, что Кэл не смог определить. Он провел пальцем по следам какого-то коричневого порошка, оставшимся на кухонном столе, понюхал палец, нерешительно коснулся его языком.

Жженый сахар.

Поворачиваясь к крану, чтобы ополоснуть руку, он заметил что-то необычное на подоконнике. Прямо посередине него стояла красная свеча в стеклянном стакане, ее фитиль горел ровным пламенем.

Свеча Вуду.

Пыталась наложить на меня заклятье, ну-ну.

Он пожал плечами, погасил плиту, затем схватил кипящий ковш, чтобы вылить его в раковину. Добела раскаленная ручка ковша немилосердно обожгла ладонь. Отшвырнув его в раковину, Кэл открыл холодную воду. Ты достала меня, Кармен, я обжегся, подумал он.

Тут он снова заметил свечу.

В ярости он широко распахнул окно, задул свечу и швырнул ее в сад.

Глава 22

Кэл отпил глоток кофе и развернул утренний номер «Таймс». Все та же невеселая мозаика новостей на первой странице. Группа врачей опубликовала заявление, в котором говорилось, что сама идея ограниченной ядерной войны была нелепостью: никто не сможет выжить вследствие радиоактивного заражения. Оскар Сезин был безусловно прав в одном отношении, в том, что если люди нуждаются в помощи свыше для того, чтобы выбраться из этой ямы, то сейчас самое время богам вмешаться.

Он пролистывал страницы городских новостей и уже собирался отложить газету, когда небольшая заметка на девятой полосе привлекла его внимание. Она была озаглавлена:

РЕЙД В БРОНКСЕ СПАСАЕТ БРОДЯЧИЙ ЗВЕРИНЕЦ.

ОЗЖ ЗАЯВЛЯЕТ, ЧТО ЖИВОТНЫХ РАЗВОДИЛИ

ДЛЯ РИТУАЛЬНЫХ ЗАКЛАНИЙ

Заметка была краткой, и в ней было мало серьезной информации. Члены общества защиты животных, которым помогала полиция, проникли в дом в Восточном Бронксе и обнаружили дюжины цыплят, козлов и много других животных. Цитировались слова представителя ОЗЖ: «В последнее время подобные случаи стали более частыми. В городе имеются много культов, практикующих жертвоприношения, и у них есть средства для разведения животных. Считается, что этих животных надо выращивать особым образом и корм их должен содержать определенные виды трав. Каждый из взрослых ритуальных козлов продается за двести или триста долларов, а козленок может стоить вдвое больше». Но никаких названий культов приведено не было — не упоминались ни Сантерия, ни Вуду, никакие другие культовые группы.

Знали ли в «Таймс», на что они наткнулись, или они придержали какую-то известную им информацию, потому что, как сказал ему Мактаггерт, эта тема была слишком деликатной, чтобы выносить ее на суд широкой общественности?

Кэл снова перечитал статью и допил свой кофе. Подобрав с тарелки последние кусочки рогалика, он пошел к телефону.

— Вот она прямо здесь, наша хата, — сказал Айра Ландерс, тот самый представитель ОЗЖ, которого цитировала «Таймс». Он остановил свой старенький «датсун» у края тротуара по другую сторону улицы от ветхого деревянного домишки с темно-коричневой дощатой обшивкой и покосившимся передним крыльцом. Ландерсу было лет пятьдесят, он был лыс и носил канареечно-желтую рубашку для гольфа и панаму с разноцветной лентой. По телефону он представился Кэлу как Дж. Эдгар Гувер в области преступлений, связанных с животными, но, подумал Кэл, по виду он был больше похож на завсегдатая ипподрома.

Они находились в обширной окраинной части Бронкса, где кварталы новостроек с огромными многоэтажными зданиями без всякой системы были разбросаны среди узких улочек, застроенных ветшающими деревянными домишками. По обеим сторонам улицы, на которой Ландерс припарковал машину, дома спереди и по бокам были окружены маленькими двориками, но прогресс ясно обошел этот район стороной. Приметы упадка и запустения проступали повсюду, как лишайник на скалах. Посреди квартала на ржавых ободах от колес стоял кузов раскуроченного автомобиля. Крыши и дощатая обшивка облупившихся домов были небрежно залатаны толем, выбитые окна заткнуты тряпками. Не было видно никаких признаков того, что здесь кто-то живет, лишь собака-дворняжка пробегала вдоль сточной канавы, что-то вынюхивая.

Дом, на который указал Ландерс, отличался от соседних домов разве что новым забором из штакетника, окружавшим дворик. Заброшенный и негостеприимный на вид, он если и был чьим-то жилищем, то ничьей крепостью он явно не был.

Итак, вот что, оказывается, газета громко называла рейдом, подумал Кэл. Парочка полицейских и этот замотанный вынюхиватель нарушений из ОЗЖ. Когда Кэл позвонил, Ландерс сказал ему, что это не было простой случайностью, что новый рейд должен был вот-вот начаться. Фактически за последние несколько месяцев чуть ли не каждый день Ландерс находил новые «фермы», на которых разводились животные для жертвоприношений.

— Если бы только мы могли выследить их все, — сказал Ландерс, пока они ждали в машине, — то каждый день в течение года нам пришлось бы прикрывать как минимум по одной такой лавочке в день. Они есть повсюду — в Бронксе, Бруклине, на Вашингтон-Хейтс, Лонг-Айленде. Животных разводят тысячами. Свиньи, козы, черепахи, ящерицы — да все, что хотите! И все для этого идиотизма с жертвоприношениями. В одном доме в Квинз я нашел газель. Без шуток! Самую настоящую африканскую газель, ждущую, когда ее зарежут.

Ландерс посмотрел через плечо.

— Они всегда опаздывают, эти мальчики в синем. — Он забросил в рот жевательную резинку. — Я говорю вам, этого никогда не было вокруг в таких масштабах. Внезапно эти зверинцы появились повсюду, особенно за последнюю пару месяцев. Вам известно, что стоит за этим, не так ли? Вуду, черт возьми, прямо здесь, на этом пупе земли. Все эти люди, приехавшие сюда с побережья Карибского моря, кубинцы, гаитяне, пуэрториканцы, иммигранты с Ямайки, и каждый из них практикует какой-то культ, названия у них разные, но для меня все они одно и то же чертово дерьмо. Выше, в barrio, я слышал, теперь есть нечто особо крутое, называется это «майомбе». Предполагают, что у этих людей, входящих в майомбе, есть свой храм, в котором они собираются и режут пару сотен животных за одну встречу. Затем они пьют их кровь. Круто, а?

— А вы знаете, где находится этот храм? — спросил Кэл.

— Кто, черт подери, может это знать? Они держат это в тайне. Все, что мне удалось услышать, что он там, в barrio, и хозяйничает там некий шарлатан, которого они называют Доктор Тата. Хотя, наверное, есть еще дюжина других парней вроде него, судя по тому, сколько животных мне пришлось увидеть. Это потоп, говорю вам, настоящий потоп.

Ландерс начал браниться по поводу того, что из всех сил охраны правопорядка только его организация смогла хоть что-то сделать для того, чтобы ограничить крайности отправления культов.

— Это прискорбно, — сказал он, — Раз это религия, то, видишь ли, не по-американски поднимать вокруг этого шум. У нас даже нет ни одного закона, направленного против жертвоприношений животных. Единственное, за что мы можем их прижать, — это за разведение скота в жилых помещениях, ну, знаешь, санитарный кодекс.

ОЗЖ, сказал Ландерс, попыталось найти руководителей различных вудуистских культов, надеясь прекратить злоупотребления в отношении животных, убедив этих лидеров научить своих последователей более цивилизованным формам религиозной практики. Но добраться до главарей оказалось невозможно: огромное большинство верующих понятия не имеет, кто их вожди, а те немногие, кто это знают, хранят это знание в тайне от непосвященных как некий священный секрет.

— Насколько мне удалось выяснить, — рассказал Кэлу Ландерс, — в городе имеется два или три верховных жреца. Их называют особым словом — «бабалао». Фокус в том, что хозяевами представления являются именно они. Но поскольку мы не знаем, кто они, то мы не можем с ними связаться. Нет способа остановить это все, потому что никто не признает себя ответственным.

Они продолжали ждать в машине прибытия полиции. В убогом коричневом доме напротив не было заметно признаков чьего бы то ни было присутствия. Он был столь безжизненным на вид, что казался нарисованным на театральном заднике.

— Трудно поверить, что там полно животных, — скачал Кэл.

— О, можете поспорить на собственные яйца, они там, — ответил Ландерс. — Если бы мы находились с подветренной стороны, когда дует бриз, то от запаха у вас бы носки слетели.

Кэл внимательно смотрел на дом.

— Мистер Ландерс, — неторопливо проговорил он, — как по-вашему, можно ли предположить, что эти люди способны также совершать человеческие жертвоприношения?

Ландерс поджал губы и надвинул на лоб свою панаму. Он выглядел так, как будто обдумывал что-то не более серьезное, чем шансы фаворита на очередных бегах.

— Я слышал об этом, — сказал он наконец. — Все это Вуду — такая дикая муть, что поневоле начинаешь задумываться: где та черта, которую они никогда не переступят? Но из того, что я слышал, выходит, что они не могут это делать.

— Не могут?

— Это официально запрещено, — сказал Ландерс.

— В отличие от большинства убийств, — съязвил Кэл.

— Нет, я имел в виду теми парнями, что наверху, — пояснил Ландерс. — Самими бабалао.

— Откуда вы почерпнули эту информацию? — недоверчиво спросил Кэл. Откуда Ландерс мог знать, в чем состояла официальная догма, если никто из не входящих в узкий круг доверенных лиц не знал, кто отдает приказы?

— От того парня из «Таймс», — ответил Ландерс, — который написал заметку, да вы ее и читали. Он проделал небольшую работу по поиску источников и рассказал мне о большом сборище в Гаване в 1940 году, конвенции всех верховных жрецов вудуистских культов. Вроде бы они собрались там, чтобы привести свою политику в соответствие с требованиями времени — ну, как наши кардиналы собирались в Риме пару лет назад, — и одно из главных решений, принятых на этой встрече: больше никаких человеческих жертвоприношений. — Ландерс покачал головой и щелкнул языком. — Какие прогрессивно мыслящие люди, а? Они наконец решили, что приносить в жертву людей — это заходить слишком далеко… И когда — уже в 1940 году!

Позади них внезапно раздался автомобильный гудок. Подъехала полицейская машина. Полицейский за рулем показал жестом на дом напротив. Ландерс высунул руку из окна и утвердительно махнул рукой, затем повернул ключ зажигания.

— Вы просто войдете в дом? — спросил Кэл. — Без всякого плана?

— Я присутствовал при обысках на территории этого полицейского участка раз шесть, и с теми же фараонами, — ответил Ландерс. — Они знают, что им делать.

Две машины двинулись вниз по улице и въехали на подъездную дорожку к коричневому дому. Их прибытие мгновенно вызвало движение внутри. Кэл увидел, что темная ткань, которой было завешено одно из окон на первом этаже, слегка отодвинулась в углу окна, и на секунду там промелькнуло чье-то лицо. Ткань упала снова, и изнутри раздался голос, громкий, жалобно вопящий:

— Мама! Мама! — Словно ребенок, ушибший колено, искал ласки и утешения. Однако это был мужской голос, низкий, в нем слышалась такая же мольба и беспомощность.

Они вышли из машины. И тогда Кэл почувствовал запах — едкую вонь зверинца.

Ландерс дал Кэлу и двум полицейским подняться по ступенькам крыльца перед ним. Запах стал гораздо резче.

— Фу! — хмыкнул один из полицейских, сморщив нос. Он выглядел, как ветеран, с морщинистым лицом и прядями седых волос на висках. Второй полицейский, намного моложе, был, наверное, новичком.

Ветеран постучал в дверь.

— Разве не должен один из них прикрывать дом сзади? — прошептал Кэл Ландерсу.

Ландерс покачал головой.

— Они никогда не пытаются убежать. А зачем им? Заплатив пятьдесят долларов штрафа, они могут отправляться на все четыре, подыскать где-нибудь другой свинарник и снова начать дело.

Дверь открылась. Вонь выплеснулась наружу, такая сильная, что ее, казалось, можно пощупать, удушливая, как старое одеяло бродяги. Кэл перестал дышать, глаза его наполнились слезами. Прошло какое-то время, прежде чем он смог рассмотреть парочку, открывшую дверь.

Женщина была очень старой и морщинистой, маленького роста, коричневая кожа ее лица высохла и обтянула скулы, как мятая бумага. На ней был халат и шлепанцы из розового искусственного меха, в волосах черная пластмассовая тиара с гранеными стеклышками, ироде тех бесплатных премий-сюрпризов, иногда вкладываемых в коробки с кукурузными хлопьями. На шее висело ожерелье из коричневых и черных бусин. Она держала за руку здоровенного детину, как будто это был ребенок, нуждающийся в опеке. На молодом человеке была надета нижняя рубашка, вылинявшие шорты-бермуды, которые были ему велики, и точно такое же ожерелье, как у его матери. Он был умственно отсталым, понял Кэл. Они стояли, слушая, что им говорил полицейский-ветеран.

— У меня имеется ордер на обыск с целью досмотра помещений, — сказал полицейский безразличным тоном. — Вы имеете право сопровождать нас. Вы можете, если хотите, вызвать адвоката.

Старуха и ее сын не выказали никаких эмоций. За этой парочкой Кэлу был виден центральный холл, тускло освещенный свисающей с потолка лампочкой без абажура. Холл был обшарпанный, повсюду валялись газеты, тряпки, мешки с кормом для животных, содержимое которых высыпалось прямо на пол.

Кэл с Ландерсом ждали на крыльце, и через несколько минут полицейские вернулись, завершив свою проверку. Ветеран держал за руку женщину, новичок — ее сына, и они начали спускаться по ступенькам.

Затем внезапно, в тот момент, когда вся группа уже была внизу, старуха уперлась пятками, отказываясь сдвинуться с места. Это выглядело совершенно невероятно, но ей хватало сил остановить дюжего полицейского. Он попытался протащить ее вперед, но осторожно, чтоб его не обвинили в жестоком обращении с задержанными, но крохотная ведьма словно приросла к месту. Затем она медленно повернула голову и посмотрела через плечо прямо на Кэла. Ее глаза, глубоко утонувшие в коричневых морщинистых складках век, широко открылись, яркие и желтоватые, как маленькие вулканчики, извергнувшиеся, чтобы излить расплавленную магму. Разлепив губы, она начала жутко вопить, причитая высоким, пронзительным голосом:

— Агуаниллео Оггун Агуаниллео Оггун

Егун Еко Маре Егун Еко Маре

Агуаниллео Оггун…

Кэл не мог понять ни слова из этой абракадабры. Но безотчетный страх охватил его, его сердце бешено заколотилось, горло пересохло.

…Аререре Аререро Аререрре Аререо

Агуаниллео Оггун…

Сбитые с толку ее необъяснимой силой и гипнотизирующим пением, полицейские оставались неподвижными и безмолвными, позволяя старухе продолжать свой фокус несколько секунд. Но наконец они пришли в себя и поволокли ее прочь. Сын-идиот семенил за ней вприпрыжку, издалека казалось, что он выделывает па какой-то дикой пляски.

Когда эту парочку усаживали на заднее сиденье патрульной машины, старуха все еще продолжала бубнить нараспев свои причитания.

— Святый Боже, — сказал Ландерс, когда полицейская машина дала задний ход и выехала с подъездной дорожки. — Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь из них проделывал этот номер прежде.

Кэл глубоко дышал, стараясь унять волнение.

Ландерс уставился на него.

— Ты в порядке, приятель?

Кэл медленно выпустил воздух из легких. — Д-Да.

Ландерс помедлил.

— Можешь остаться здесь, если хочешь. То, что ты увидишь внутри, воспринять будет нисколько не легче.

— Я уже в полном порядке, — заверил его Кэл.

Они вошли вовнутрь. Смрад сразу стал еще гуще, спазм сжал Кэлу горло.

Все двери, ведущие из центрального холла, были закрыты. Ландерс распахнул первую из них по правую сторону. В комнате, которая в нормальном доме, наверное, была бы гостиной, было совершенно темно, все окна наглухо заделаны. Только тусклый свет из холла немного рассеивал мрак. Ландерс стоял в дверях, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте, но Кэл сделал пару шагов через порог. И тут его нога наступила на что-то твердое. Он попытался сохранить равновесие, подался назад, но было уже поздно.

Его нога нашла опору. Раздался неприятный хруст, его подошва заскользила на какой-то липкой гадости.

Он замер.

— Подождите! — резко крикнул Ландерс. — У меня и машине фонарь. Всегда забываю эту проклятую штуку…

Он бросился прочь.

Спустя полминуты Кэл услышал быструю дробь шагов на ступенях крыльца. Ландерс снова появился в дверях и направил внутрь свой фонарь. Луч пробежался по голым стенам и забитым толем окнам и коснулся пола. С первого взгляда Кэлу показалось, что он был вымощен черным булыжником — тысячи камней свалены без всякого порядка. Кое-где камни лежали кучками в четыре-пять слоев. Когда свет фонаря остановился, один из булыжников слегка шевельнулся, и вся куча снова улеглась вокруг него, вроде камнепада в замедленной съемке. Теперь Кэл увидел, что у некоторых камней были отростки, увенчанные на концах черными бусинками, сверкавшими, как карнавальные блестки.

Некоторые бусинки двигались. Отростки втягивались в камни.

Головы, понял Кэл, прячутся обратно в панцири.

Черепахи! Вся комната была заполнена ими. Они теснились на полу, взбирались друг другу на спины, образуя блестящие черные волны.

— Дерьмо господне! — прошептал Ландерс.

Под ногой Кэла мягкое тело дохлой черепахи вылезло из раздавленного панциря.

Ландерс поспешил пробраться к окну, раздвигая черепах носками своих щегольских сапожек. Он сорвал толь и попробовал открыть окно. Оно не открывалось, и Ландерс вышиб стекло металлическим торцом своего фонаря.

При дневном свете черепахи представляли собой странное, но не такое зловещее зрелище.

— Ну, хватит с вас? — спросил Ландерс.

Они побывали во всех остальных помещениях дома. В другой комнате на первом этаже они нашли восемнадцать козлов. Животные в намордниках стояли в ряд, их ноги привязаны к тяжелой железной цепи, оба конца которой были прикреплены к привинченным к стене железным кольцам. Их экскременты покрывали истертый линолеумный пол. В углу под кусками мешковины лежа разлагающийся трупик преждевременно родившегося козленка.

На втором этаже была комната, полная клеток с голубями, а еще в одной комнате носились тридцать или сорок кошек, в третьей несколько белых петухов сидели на насестах. Чтобы они не кричали, рассказал Кэлу Ландерс на основании предыдущего опыта, им в глотки заливали слабую кислоту. На чердаке были голуби, обезьяны, поросята, белые мыши, два опоссума и зайчиха.

Они опустились в подвал. В яме, выкопанной в земляном полу, лежали кости и скелеты всевозможных животных, наполовину засыпанные белым порошком. Поскольку условия разведения были столь скверными, объяснил Ландерс, падеж был очень высок. Сдохших: животных сбрасывали в яму, и их трупы засыпали негашеной известью.

В доме не было телефона, так что Ландерс уехал позвонить из автомата и вызвать нужное количество фургонов ОЗЖ. Кэл сидел в одиночестве на ступеньках крыльца, подавленный и обескураженный. Как ловко Оскар сумел представить ему в выигрышном свете обычай жертвоприношения животных; ему почти удалось убедить Кэла, что в этом есть нечто… разумное, что ли. Но, конечно, Оскар никогда не говорил о том, что приходится делать, чтобы иметь необходимое количество животных для жертвоприношений. То, что увидел Кэл, бросало иной свет на хитроумную апологетику Оскара. Можно ли было сравнивать этих животных и тех, которых убивали для удовлетворения иных традиций?

Нет, подумал Кэл, это не рождественские индейки.

Утренний номер «Таймс» по-прежнему лежал на столе рядом с оставшейся от завтрака посудой, когда он привел домой. Неужели только сегодня утром он прочел эту историю. Погружение в необычайный мир Вуду дезориентировало его, исказило восприятие времени. Кэл чувствовал себя так, как будто он мог отсутствовать год, век, пропутешествовать зоны лет через другое измерение, искривление времени, на далекую планету — Планету Черепах! — вернуться обратно и обнаружить, что ничего не изменилось.

Статья в «Таймс» была подписана неким Джорджем Салливаном. Кэл позвонил ему и застал его за рабочим столом в отделе городских новостей. Он рассказал репортеру о своем расследовании и о том, что он слышал от Айры Ландерса о гаванском Конгрессе Вуду в 1940 году. Может ли Салливан добавить к этому какие-нибудь подробности?

— Сожалею, профессор, — ответил репортер. — Я рассказал Айре все, что мне известно. — Помолчав, он добавил с нетерпением в голосе: — Что-нибудь еще? У меня тут статья, которую необходимо срочно сдавать.

— Только еще один вопрос, — сказал Кэл. — Почему вы не написали подробнее, что происходит с Вуду в городе?

— Мы уделили некоторое внимание историям с животными, но нельзя же без конца писать о домах, превращенных в зверинцы.

— Но тут есть и другие интересные аспекты, — сказал Кэл и умолк. Ему хотелось было упомянуть про возможность человеческих жертвоприношений, но он вспомнил, как Мактаггерт предупреждал его о необходимости избегать огласки, не подпускать к полицейскому расследованию журналистов.

Но репортер уже был заинтригован.

— Какие аспекты вы имеете в виду?

— Ну, те сведения, которые вы сообщили Ландерсу, Конгресс в Гаване, на котором были запрещены человеческие жертвоприношения. Это чрезвычайно любопытный материал.

— Я полагаю, что в свое время он действительно был интересным, — сказал Салливан. — Поэтому-то он и наделал тогда много шума. Но это было в 1940 году. Теперь это уже больше не новость.

Кэл секунду помедлил, затем поблагодарил Салливана и повесил трубку.

Он снова взял в руку газету. Что еще должно произойти на свете, прежде чем человеческие жертвоприношения смогут конкурировать с ядерными тревогами и локальными войнами за маленький кусочек места на первой странице?

Глава 23

Дверь открыла экономка Кэт, которая была родом с Ямайки. Она сказала ему, словно пропела мелодию: «Мадам Клей в дальней части мастерской». Кэл направился в глубь мастерской и вошел в чулан.

Кэл забыл, насколько чулан был обширен. В провинциальных музеях хранилища были меньше. Сводчатое помещение было завалено таким огромным количеством вещей — среди них были скульптуры, вазы, тотемические фигуры и даже ее собственное боевое гвинейское каноэ, — что Кэт невозможно было сразу увидеть. Кэл остановился рядом с грудой гончарных изделий, которая загораживала дверь, и крикнул:

— Кэти!

Из дальнего угла раздался голос:

— Я здесь!

Она высунулась из-за ряда картотечных шкафчиков, которые стояли в дальнем углу. Кэл пробрался к ней, пройдя мимо резных предметов из дерева и слоновой кости, ящиков с орудиями труда каменного века, ярких масок.

— Я не понимаю, почему ты не отдашь большую часть всего этого музеям, — сказал он. — За такое культурное пожертвование тебе намного снизят налоги.

— Дорогой, я отдала им кучу всяких вещей, — ответила Кэт, — но так или иначе они все равно накапливаются.

Кэл добрался до картотечных шкафчиков. Он обошел их спереди и оказался в узком проходе между стеной и шкафчиками, где и стояла Кэт. Там было семь шкафчиков старого образца с четырьмя металлическими выдвижными ящиками с карточками. Все ящики были выдвинуты и большинство из них были пусты, вынутые оттуда бумаги валялись на полу. Кэт буквально по щиколотку стояла в этой куче и что-то искала в своей картотеке. Одетая в старые джинсы и изъеденный молью вязаный свитер вместо своего обычного домашнего платья в гавайском стиле, она была похожа на члена аварийной бригады.

— Я доставил тебе много хлопот, — сказал Кэл. — Я не мог предположить, что…

— Нет-нет, дорогой, все в порядке. Когда ты рассказал мне о своем проекте, я подумала об этой работе Квентина, но… — Она отвела от него взгляд и слабым сдавленным голосом сказала: — Но тяжело ворошить прошлое. — Минуту она молчала, затем, спохватившись, что впала в какую-то мечтательность, подняла глаза. — Квентин был самым замечательным человеком, которого я когда-либо знала. Самым добрым, самым умным, самым жизнерадостным. Я полагаю, ты можешь сказать, что он был именно таким мужем, какого я заслуживала, на которого мне хотелось бы опереться.

Она взяла Кэла за руку. Он никогда раньше не слышал от нее таких горьких сожалений. К своим супружеским делам она всегда относилась с легкостью, сама над ними подшучивала. Но то, как она сейчас разговаривала, указывало Кэлу на крайнее смятение, в которое ее ввергли поиски записок Кимбелла.

— Кэт, действительно очень любезно с твоей стороны делать это.

— Забудь об этом, — сказала она и протянула ему пачку бумаг, перехваченную резинкой. — Вот они.

Кэл взвесил пакет в руке, удивленный тем, насколько он был легок и как непривлекательно выглядел. Сверху лежали несколько сложенных листков писчей бумаги, снизу лежали два исписанных снаружи конверта, несколько разрозненных листков бумаги, а в середине лежал дневник в кожаном переплете.

— Это все, что я смогла найти, — сказала Кэт, — но ты можешь все это оставить себе.

Кэл поднял глаза.

— Нет, Кэт, я прочту его, но не могу принять в подарок.

— Пожалуйста, — настаивала она. — В некотором отношении, я думаю, эти записки больше принадлежат тебе, чем мне. Может быть, тебе предназначено продолжить с того места, где остановился Квентин.

Кэл улыбнулся на ее сентиментальное замечание. Он предложил свою помощь, чтобы привести в порядок бумаги, и они начали складывать их в стопку. Она спросила о Крисе, и он рассказал ей о том, что Кармен Руис спустила целебную мазь в туалет и что он подозревает, что это она посадила сумах в саду.

— О, Боже! — воскликнула Кэт — Это чудовищно! Я надеюсь, что ты сразу же выгнал ее.

Кэл ответил, что именно так он и поступил, но теперь он обременен домашним хозяйством, пока не найдет ей замену.

— Тебе не нужно никого искать, — сказала Кэт. — Челестина приходит только три раза в неделю, я обедаю и провожу много времени вне дома. Я уверена, что у нее найдется время и для тебя.

— Это мне сам Бог послал, — сказал он и обнял ее, — но только если ты уверена, что…

Кэт улыбнулась.

— Знаешь, существует неписаный закон среди женщин из высших кругов общества. Они могут поверять друг другу свои секреты, делиться парикмахерами, иногда даже любовниками, но никогда, никогда домработницами. Это ни к чему хорошему не приводит. Но в нашем случае, дорогой, я не беспокоюсь ни о чем, потому что между нами ничего такого не может произойти. Может быть, — ухмыляясь, добавила она, — только потому, что ты не женщина.

На обратном пути Кэт повела его на кухню, и они обсудили новое расписание работы Челестины. Лицо девушки с Ямайки озарилось лучезарной улыбкой, когда она услышала, что будет заботиться о Крисе.

— О, я помню его, он приходил, — весело сказала она. — Очаровательный, милый мальчик.

Какое облегчение, что не надо больше беспокоиться о домашнем хозяйстве, подумал Кэл, когда спускался в лифте. Слава Богу, что у меня есть Кэт, которая всегда готова прийти на помощь. Он надеялся, что в один прекрасный день он сможет отблагодарить ее за ее доброту.

В четверг был день рождения Тори, и Кэл предложил ей прийти к ним, чтобы отпраздновать вместе с Крисом. После морской прогулки они виделись всего два раза, один раз обедали в ресторане «У Сандолино» в Гринвич-Виллидж, а на следующий день вечером смотрели обновленную версию фильма «Полет в Рио». Он был удивлен, что она никогда раньше не видела фильмов с участием Фреда Астера. После двух встреч была эта фантастическая страсть в ее квартире. И это все, из чего складывались их отношения? Необыкновенная страсть? Несмотря на угрызения совести и чувство вины перед памятью Лори, он все больше хотел быть с Тори.

Но он очень старательно обдумал все за и против этого приглашения. Хотя Крис начал привыкать к ней, фантазии мальчика насчет его матери, наверное, еще не прошли. Вечеринка с Тори, на которой будут только они трое, могла вызвать у мальчика вспышку недовольства: день рождения — это все же семейный праздник.

Крис, однако, не подавал никаких признаков недовольства. Он надел свою новую черную футболку, подаренную ему Кэт, — его собственное представление о парадной одежде, — и вечеринка прошла очень удачно. Тори приготовила великолепный шоколадный торт («Я должна предстать в выгодном свете», — сказала она), и, после юго как Крис наблюдал за церемонией вручения Кэлом своего подарка — портфеля ручной работы, купленного им в «Марк Кроссе», мальчик слишком демонстративно направился в свою комнату, сказав им, чтобы они подождали. Он появился со своим подарком Тори. Это была керамическая пепельница, которую он сделал сам в детском лагере.

Тори была взволнована до глубины души, и когда Кэл пошел на кухню, чтобы загрузить посудомоечную машину, Крис утащил ее в свою комнату, чтобы показать свою коллекцию наконечников стрел. Такой поворот событий напомнил Кэлу, насколько он сам стосковался по семейной жизни.

Он закончил свои дела на кухне и собирался присоединиться к ним, но дверь спальни Криса была закрыта. Он протянул руку, чтобы открыть дверь, но остановился. Это был хороший признак — Крис стремился побыть с ней наедине.

Кэл вернулся в гостиную и взял записки Квентина Кимбелла, которые по-прежнему были перехвачены резинкой. У него впервые появилась возможность взглянуть на них более внимательно, и он сел за секретер. Затем он услышал, как Тори пыталась загнать Криса в ванную. Она готовила его ко сну. Еще один пробел восполнен.

Кэл обнял ее, когда она вошла в гостиную.

— Ну как он? — спросил Кэл, целуя ее.

Она рассмеялась, откидывая голову.

— Я получила три звездочки за торт, — сказала она. — Он показал мне свои наконечники стрел и несколько фотографий матери, когда вы все участвовали в сафари.

— Это было в экспедиции, — слегка раздраженно сказал он, — не сафари.

Она отошла от него. Кэл огорчился, что Тори так остро среагировала, но она задела его за живое. Он пока еще не мог заставить себя бесстрастно разговаривать о Лори с женщиной, которая могла занять ее место.

Тори просто переменила тему.

— Он показал мне свою большую свечу, — сказала она.

— Я ни в коем случае не должен был покупать ее, — сказал Кэл. — Крис увидел ее в лавке Ьо1агаса и заставил меня зайти и купить ему эту свечу.

— Это безобидная штука, — сказала она.

— Ну, я не думаю, что мальчику его возраста полезно вникать в такие вещи, — сказал Кэл, — или находиться среди людей, которые занимаются подобными вещами. Именно поэтому я рад, что избавился от Кармен. По-моему, она совершала заклинания Вуду против него.

Тори повернулась к нему спиной, глядя на задний дворик.

— Но ты это изучаешь, — сказала она, — а он находится рядом с тобой.

— Я исследую это явление, — ответил Кэл, — а не исповедую религию.

Крис позвал его из спальни:

— Накрой меня одеялом, папа.

Когда Кэл вошел в комнату, Крис уже лежал под одеялом. Кэл поправил одеяло и поцеловал сына.

— Спасибо, папа, — с жаром сказал Крис.

За поцелуй перед сном? Но ведь это само собой разумеется.

— За что? — спросил Кэл.

— За Тори, — ответил Крис. — За то, что она стала частью нашей семьи — меня, тебя и мамы. Она замечательная.

Кэл на секунду заколебался. Должен ли он упоминание о Лори оставить без внимания? Может быть. Даже после смерти она продолжает входить в уравнение.

— Я рад, что она тебе нравится, Орех, — сказал он, — очень рад.

Когда он вышел из комнаты, Тори стояла у парадной двери с сумкой в руках.

— Ты не останешься? — с явным разочарованием спросил Кэл. Он рассчитывал на это — их первая совместная ночь в его квартире.

— Нет… я хочу пойти домой. Я немножко устала.

— Послушай, ты можешь остаться здесь.

— Будет лучше, если я пойду. — Она сделала паузу, повернулась к двери, а затем снова взглянула на него. — Кэл, нам нужно поговорить о… о том, куда мы идем. Мне… мне нужно сегодня ночью подумать об этом. Поговорим завтра вечером, ладно?

Друг из Народного Театра дал Тори пригласительные билеты на Шекспировский фестиваль в Центральном парке на следующий вечер, и Рики согласилась оставить Криса ночевать у себя. Впервые Кэл и Тори проведут всю ночь вместе без Криса. Он не хотел растрачивать драгоценное время на разговоры.

— Почему мы не можем поговорить сейчас? — сказал он. — Через несколько минут Крис заснет, и мы…

Она покачала головой.

— Мне действительно надо идти. Все равно я должна рано вставать, чтобы успеть на деловую встречу.

Она быстро и беззаботно поцеловала его и двинулась к двери.

Он медленно закрыл за ней дверь. Она же приносила с собой сумку, значит, явно намеревалась остаться, подумал он. Что заставило ее передумать? Он ничем ее не обидел. Может быть, Крис? Нет, Крис весь вечер просто замечательно вел себя.

Может быть, нервы. В наши дни для всех непросто навязывать тесные отношения. Ничего не стройте, все это может быть разрушено, казалось, предупреждал всех некий коварный голос. Да, наверное, в этом дело. Тори хочет от него определенности, но не знает, как его об этом попросить. Он держался отстраненно, некоторые чувство вины за смерть Лори все еще мучило его, но он просто должен был продолжать, должен был оставить скорбь позади и начать новую жизнь. Он взглянул на телефон и едва не позвонил ей, чтобы сказать, что он прекрасно понимает, что ей нужно нечто большее от него, но она не хочет на него давить.

Но завтра наступит очень скоро. Завтра он развеет все ее опасения.

Глава 24

Он вернулся обратно на кухню, отрезал себе тонкий кусок шоколадного торта, а затем направился в гостиную и сел за секретер, где были разложены рукописи и записки Квентина Кимбелла.

При мысли о том, что никто до него не читал неопубликованный труд великого этнографа, Кэла охватывало волнение первооткрывателя. Как если бы музыкант наткнулся на утерянную сонату Моцарта и исполнил бы ее на рояле впервые, или же ученый-физик обнаружил неизвестный вариант уравнения Эйнштейна E =mc^2 + T, который мог бы стать причиной научных споров на долгие годы.

И тот простой факт, что человек кимбелловского масштаба полагал, что тема Вуду может служить достойным продолжением его эпического труда «Письма в песках», в котором он проследил историю письменных алфавитов, тоже способствовал такому его настроению. Кэл смотрел на лежащую перед ним рукопись. Какие бы чувства ни испытывала Кэт относительно чтения записок Кимбелла, ее уважение к их значимости было очевидно: она сохранила не только его личный дневник, но каждый клочок бумаги, относящийся к нему, не только два конверта, исписанных с обратной стороны, но и несколько маленьких листков бумаги, по всей видимости вырванных из блокнота.

Кэл взял больший из конвертов. Он был послан Кимбеллу из Ново-орлеанского банка и на почтовом штампе значилась дата — май 1939 г. Уведомление о размере его вклада? Несколько строк, нацарапанных на обороте, были почти неразборчивы. Кэл вгляделся в надпись и буквально расшифровал ее:

«Старуха на Б-стрит торгует рубленной болотной травой обеа

вуду, буду

Святой Петр-Оггун?»

Сама форма записок давала ключ к эволюции интересов Кимбелла. Кэл мог вообразить, как он выходит на прогулку, обращая внимание на какие-то детали, удивившие его, задает какие-то вопросы, вынимает из кармана конверт, чтобы записать на нем что-то его заинтересовавшее.

Конверт поменьше не был исписан с обратной стороны, на нем стоял английский штамп, на котором можно было прочесть: Лондон, июнь 1939 г. Оно также было адресовано Кимбеллу и послано из библиотеки Британского Музея, которая тогда, как, впрочем, и теперь, была самым крупным в мире источником информации. В конверте лежало письмо, подписанное главным библиотекарем. Оно свидетельствовало о том, что Кимбелл попытался сначала найти источник информации ближе к дому и только потом обратился за границу.

«Дорогой доктор Кимбелл!

Благодарю вас за ваше письмо от 29 мая, С сожалением сообщаю вам, что в нашем собрании не содержится ничего более специального относительно предмета вашего изучения, чем то, что вы пытались отыскать в американских библиотеках. Я был бы счастлив вам помочь. Директор Музея просил меня справиться у вас о том, собираетесь ли вы быть в Лондоне в ближайшее время, и пожелаете ли вы или ваша супруга прочесть здесь лекцию. Конечно, при существующей ситуации в Европе мы понимаем, с какими трудностями сталкиваются всякие планы путешествий. Тем не менее мы продолжаем верить, что благодаря усилиям м-ра Чемберлена нам удастся преодолеть все трудности.

Самые наилучшие пожелания мадам Кимбелл».

Кэл засунул письмо обратно в конверт, размышляя о неосуществившихся надеждах прошлого. Мир в наше время. Нацисты вошли в Польшу в конце лета 1939 года. Так даже мотивы, побудившие Кимбелла заняться этим исследованием, перекликались с его собственными, подумал Кэл. Легко, доступно. Лишенный возможности путешествовать из: за надвигающейся войны, — как и Кэл, оставшийся один с сыном на руках, — Кимбелл был увлечен исследованием обычаев и нравов на своих собственных задворках.

Затем Кэл изучил узкие полоски бумаги. На одной из них Кимбелл написал: «Мари Лаво, Сент-Луис № 1». Это женское имя еще раньше встречалось Кэлу. Мари Лаво была так называемой Королевой Вуду Нового Орлеана сто лет назад; эта бывшая парикмахерша торговала заговорами и лекарственными травами и в некотором смысле внесла свою лепту в популярность Обеа. Связь с Сент-Луисом ничего не говорила Кэлу.

На второй полоске бумаги Кимбелл набросал: «Поклонение духу реки — крещение?» Должно быть, это была одна из его гипотез, устанавливающая аналогию с другими синкретическими моделями.

И наконец был листок из блокнота, который Кимбелл, возможно, взял на заправочной станции. Вверху листка была напечатана давно забытая эмблема компании «Голф Ойл» и под ней лозунг: «ЧТОБЫ ЖИЛ ВАШ АВТОМОБИЛЬ, ИДИТЕ В ГОЛФ». Кэл припомнил, что он слышал эту рекламу в раннем детстве по радио. Под эмблемой четким почерком, отличающимся от каракулей Кимбелла, было написано имя и адрес: «Раймон Д'Аркандесс, 427, Понтшартрен, телефон 5487». Возможно, это была зацепка, но уже давно устаревшая. Сколько лет назад там были четырехзначные номера телефонов?

И напоследок Кэл обратился к страницам большого формата, на которых Кимбелл набросал вступительную часть книги. Они начинались конспектом предисловия, определением цели, который читался так, будто он был написан до того, как Кимбелл приступил к своему исследованию. В легком непринужденном стиле Кимбелл описал, как он был заинтригован тем, как изображали африканские религиозные обряды в голливудских фильмах «Кинг-Конг», в сериях «Тарзана» и во многих других.

Он писал, что, по-видимому, существует в человеческом сознании некоторая потребность верить в мрачные и дикие культы и солидаризироваться с ними. Но в действительности, продолжал он, Вуду, о котором он хотел писать, происходил из безобидного поклонения антропоморфным духам — духам, которые имели человеческий облик, смешанного с народной медициной и волшебством. Даже практика втыкания иголок в куклы была интерпретирована европейскими исследователями, а затем и Голливудом, как символическое убийство, тогда как на самом деле была, вероятно, ближе к народному целительству, в магии являясь эквивалентом древнекитайскому искусству акупунктуры.

Эти вступительные заметки остались незаконченными, но очевидно, что Кимбелл намеревался «сорвать маску» с Вуду. Так почему же, подумал Кэл, Кэт так явно придерживала бумаги Кимбелла?

В чем состояла «неразбериха и несчастье», причиной которых, как упоминала Кэт, была его работа? До сих пор заметки Кимбелла казались абсолютно нормальными, именно такими, каких вы и ожидаете от ученого, начинающего работать над новой темой.

Кэл увидел, что манускрипт представлял собой начала двух глав. Первая была посвящена миграции вудуизма из Африки по путям работорговцев.

В общих чертах эта теория была знакома Кэлу, но Кимбелл обнаружил такие моменты в истории работорговли, которых Кэл раньше не знал. Среди капитанов кораблей работорговцев, писал Кимбелл, была установлена юрисдикция, в соответствии с которой — как гласит древний документ — они собирали живой товар. Испанцы, англичане, французы раздобывали свой груз в различных племенах. Этим объяснялось многообразие культовых обычаев в различных колониях Нового Света, а также и варианты терминологий. Вуду на Гаити назывался Водун, что означает дух, а Вуду южной части Соединенных Штатов имел название на аканском языке Обейфо, что является производным от Обеа.

Именно на этом месте, когда он читал объяснение, которым Кимбелл снабдил это слово, Кэл почувствовал, что его пульс участился.

Слово Обейфо, обычно используемое для обозначения колдуна или ведьмы, имеет более буквальное значение у племен Акан: «тот, кто забирает детей».

Начало второй главы Кимбелла снова приковало внимание Кэла. Здесь Кимбелл уже расстался с Африкой и занялся описанием того, как Вуду попал в Новый Орлеан. В конце XVIII века жестокое и кровавое восстание рабов потрясло находящийся под управлением французов остров Сан-Доминго, и тысячи сбежавших черных рабов пересекли Наветренный пролив, отделяющий их от Кубы, испанской колонии. Наполеоновское нашествие и Испанию в 1805 году привело к бегству франкоязычного населения Кубы, как свободных, так и рабов, прочь с острова. Они переселились в Новый Орлеан, по-прежнему остающийся городом-гибридом — принадлежащим Америке, но с преобладанием французского населения. Для подобной смеси культур была характерна терпимость, с какой были встречены последователи Вуду, и бывшие рабы обнаружили, что они могут открыто исповедовать эту религию. На самом деле Вуду вошло в моду, его исповедовали не только черные, но также и многие зажиточные и уважаемые белые граждане. Получили распространение жертвоприношения животных и поклонение змее, производимое публично как часть групповых церемоний на Конго-сквер.

Однако общественное мнение неизбежно должно было измениться. И снова последователей Вуду начали преследовать. По городу поползли слухи о похищении и ритуальных убийствах детей. Но все эти слухи оставались беспочвенными, пока в 1860 году, после того как два маленьких мальчика из известных в городе семей были найдены убитыми и изуродованными, пятерых черных попавших под подозрение в поклонении Вуду линчевали.

После этого религия перешла в подполье. И вплоть до появления Мари Лаво, Королевы Вуду Нового Орлеана, никто публично не решался признать свою связь с Вуду. Благодаря тому, что среди тайных обожателей Лаво было немало представителей городской элиты, она избежала преследований. Королеву Вуду даже стали считать святой, и когда она умерла, ее похоронили как католичку на самом известном кладбище Святого Людовика.

На этом месте хронологическое описание событий прерывалось. Оно закончилось неразборчивым замечанием в середине страницы: «Прод. ист. в.» Очевидно, Кимбелл намеревался написать историю Обеа вплоть до последнего времени, но ему для того, чтобы сделать это, необходимо было собрать материал обо всех ритуалах, существующих в Новом Орлеане в 1939 году.

И поэтому Кэл не был удивлен тем, что последний предмет, входящий в документы Кимбелла, — записная книжка дневникового формата, переплетенная в сафьян, представлял собой своего рода журнал, в который Кимбелл вносил день за днем различные сведения, но не успел обработать и записать их соответствующим образом. В нескольких начальных записях упоминались усилия, которые Кимбелл приложил, чтобы обнаружить источники, могущие дать ему информацию о Вуду, назывались люди, которые согласились с ним разговаривать. Он бывал в старом «черном» квартале Нового Орлеана и за пределами его, совершал поездки по протокам дельты реки и посещал старух, живших в неотапливаемых хижинах, беседовал с бывшими полицейскими и напал на след одного уже пожилого человека, работавшего раньше репортером в газете «Тайм-Пикайон». В свое время этот журналист писал репортажи о серии нераскрытых убийств детей в 1911 году, которые приписывались последователям Вуду.

Ничего убедительного не почерпнул Кимбелл из этих встреч. Но вот следующая запись, датированная 19 июля:

«Это заняло у меня некоторое время, но я нашел наконец человека, который меня всему научит. Другого выхода у меня нет. Из книг почти ничего не узнаешь. Обычаи и ритуалы передаются из поколения в поколение. Поколения, которые не умели писать, рассказали поколениям, которые не желали писать. Следовательно, мне придется узнавать все самому и научиться всему, что ют и умеют они. Я научусь, как это сделал первый человек, когда все это началось».

Со следующей записи, сделанной двумя днями позже, Кимбелл начал отмечать даты встречи с человеком, который стал его учителем и «проводником» — человеком, Которого в своем дневнике он называет только по имени — Раймон (предположительно Раймон Д'Аркондесс, чье имя было нацарапано на листке в блокноте компании «Голф»).

По всей видимости, в начальный период, длившийся дне недели, Кимбелл встречался для бесед с Раймоном каждый день. Первые четырнадцать записей начинались очень похоже: «Ходил к Раймону», «Снова виделся с Раймоном», «Сегодня был у Раймона». Каждая запись содержала специфические детали об Обеа, которые выяснялись в ходе их бесед. Каждая страница была заполнена информацией, записанной неровным почерком Кимбелла. Перечислялся пантеон африканских богов и описывалась та область, на которую распространялась власть каждого из богов. Были здесь боги солнца, луны, гор, войны, грома, удачи, урожая, садов, пальмовых ветвей, дверей!

Здесь было не только множество богов, но каждый из них имел свой особый характер (Кэл припомнил, что Оскар Сезин говорил об этом, но не уточнял степень различий между ними). Если верующий считал какого-нибудь бога своим покровителем, он надевал на себя ожерелье из бусин определенного цвета или комбинации нескольких цветов, подобные тем, что Кэл видел в лавке botánica. Даже то, как они сочетались между собой, могло иметь значение — три бусины одного цвета, затем семь бусин другого и т. д. Даже ритуальные приношения различались в зависимости от бога, для которого предназначались и того, какую милость верующий просил у бога. Для одного бога убивали петуха, для второго — козла, а для других — либо овцу, либо поросенка, либо утку. В зависимости от причины жертвоприношения убивали тех или иных животных в различных сочетаниях.

По обилию подробностей и деталей Кэл понял, что Кимбеллу повезло встретить необыкновенного наставника, человека, который раскрывал перед ним секреты, недоступные для чужих. Но какие же мотивы были у этого наставника, удивлялся Кэл. Раймон раскрывал Кимбеллу назначение трав в целительстве и при совершении заклинаний. Были заклинания для исцеления, для получения денег, для завоевания любви, для успеха в судебном процессе, для уничтожения домовладельца — сотни различных мотивов. Каждое из них требовало смешения некоторых ингредиентов и получения настойки, и почти каждое встречающееся в природе вещество использовалось для того или иного заклинания: корица, роза, чеснок, кораллы, жженый сахар, мед, вербена, кукуруза, гранат, менструальная кровь…

Кэл никак не мог объяснить себе, почему этот Раймон был так откровенен с Кимбеллом. Чего он ждал взамен? Может быть, он был заинтересован в восстановлении запятнанной репутации своей религии?

Наконец, сделав передышку, Кэл откинулся назад и почувствовал, как затекли мускулы спины. Он встал, потянулся и пошел на кухню. Часы на стене показывали половину первого ночи. Он устал, его внимание притупилось. Однако он понимал, что не уснет, пока не прочтет все до конца. Пока все написанное Кимбеллом было только первым этапом его работы, записью со слов другого человека. Но важнейшей целью исследования всегда служит непосредственное наблюдение и опыт. Это — следующий этан:

Кэл ополоснул глаза холодной водой из-под крана и вернулся в гостиную.

Это было как если бы он настроился на длину волны прошлого, точно предчувствуя заранее, когда исследование Кимбелла изменит свою направленность. Следующая запись начиналась так:

«Сегодня Раймон сказал мне, что мы больше не будем вести разговоры. Он сказал, что я уже изучил все, что можно узнать из беседы. Если я желаю продолжить обучение, мне понадобятся не только уши, но и глаза. А после этого, сказал он, я смогу узнавать не только умом, но и сердцем».

До этого момента каждая страница в дневнике была исписана, и почти все записи были датированы. Но теперь перед Кэлом были две пустые страницы на развороте, и когда Кэл их перевернул, он увидел, что следующая запись была помечена началом сентября. Что же прервало порыв Кимбелла, удивлялся Кэл. Оскорбил ли он Раймона, потерял его доверие, высказав вслух какое-нибудь скептическое замечание? Или наставник познакомил Кимбелла с чем-то, что Кимбелл не решился доверить дневнику?

Кэл перевернул страницу. Следующая запись поразила его. Кимбелл, ученый, пишущий научные заметки, стал записывать нечто личное:

«Моя привязанность к Скотти помешала мне сосредоточиться на этой работе, но Кэт настаивала на том, что я слишком сильно беспокоюсь, и самое лучшее для нас всех было бы, если бы я продолжил эту работу».

Журнал научных исследований Кимбелла превратился в личный дневник. Скотти был его сыном, он страдал детским заболеванием. По словам Кимбелла, именно и этот период был установлен диагноз, болезнь входила и завершающую стадию. Этого было достаточно, чтобы объяснить пробелы в исследовании культов Обеа.

Но по мере того как Кэл читал дальше, после этих печальных личных записей, становилось очевидно, что Кимбелл вступил в наиболее волнующую стадию своей работы. Он добился полного доверия своего наставника и заслуживал, чтобы ему показали самые тайные обряды пой религии.

«Раймон был рад, что я вернулся. Его участие ко мне и даже к Скотти меня трогает. Он стал моим другом. Он дал мне особые лекарства, сказав, что посоветовался с жрецом Обеа о болезни Скотти, и эти, лекарства только часть его предписаний. Кроме них надо взять черного кота, варить его до тех пор, пока мясо не будет отставать от костей, затем связать кости в пучок пеньковой веревкой и положить Скотти под кровать. Я почувствовал, что почти обязан сделать это, потому что консультация со жрецом обо мне обошлась ему в целое небольшое состояние, а он и слышать не хотел о компенсации. И он полагал, что я непременно воспользуюсь этими предписаниями. Он не делал различия между моим чисто научным интересом к Обеа и причастностью к этой религии того, кто обращается к ней за помощью, чтобы восстановить здоровье, получить богатство или власть. Очень важно не попасть в ловушку, не поверить в чудеса, не утратить мою объективность ученого, особенно потому, что сейчас я так озабочен состоянием Скотти. Однако уверенность Раймона в том, что я ничем не отличаюсь от настоящего верующего, пошла мне на пользу. Завтра вечером он возьмет меня с собой на какую-то религиозную вудуистскую церемонию. Это будет, как он мне сообщил, один из редчайших и тайных ритуалов в этой религии — чтение пророчеств „Скрижалей Ифа“. Он объясняет С. И. как метод, с помощью которого священники Вуду угадывают волю богов, а затем предписывают, какие приношения следует совершить, чтобы завоевать их благосклонность. „Скрижали“ включают в себя восемнадцать морских раковин…»

Кэл задумчиво поднял голову, вспомнив внезапно о неприятной сцене в парке, о раковине, найденной Крисом поблизости от того места. Он снова опустил глаза к страницам дневника.

«…специально отобранных и подготовленных. Любые шестнадцать из них выбрасываются священником на соломенную циновку, а рисунок, по которому они ложатся, интерпретируется. Раймон описывает раковины как маленькие „ротики“ (Да, совсем как ракушка Криса) и говорит, что они считаются рупорами богов, через которые те говорят со священниками. Таким способом угадывается будущее и прошлое, и первое отражается в зеркале второго. Раймон говорит, что „Скрижали Ифа“ обычно „читают“ для того, чтобы помочь верующим, нуждающимся в помощи, однако церемония, которую я увижу, не является обыденной. Это будет гадание, которое производится лишь один раз в десять лет и будет проведено верховными жрецами. Это предсказание должно указать, какая ложь ожидается в ближайшие десять лет, оно должно предписать, какого наилучшего жизненного пути должны придерживаться простые смертные».

Запись окончилась. Кэл размышлял. Морские раковины, похожие на «ротики». Должно быть, во время церемонии в парке производилось предсказание по «Скрижалям Ифа». Согласно заведенному порядку? Ведь еще немного времени прошло с начала десятилетия.

Кэл перевернул страницу с такой поспешностью, что она слегка надорвалась в месте скрепления, и погрузился в чтение записи следующей ночи.

На поле посреди плантации, где-то за городом, Кимбелл присоединился к группе в дюжину человек, собравшихся для «чтения предсказания на десятилетие». Влажной южной ночью при лунном свете появилась процессия жрецов, одетых в разноцветные мантии. Они окружили соломенную циновку, постеленную прямо на землю, и произвели «заклинание на раковинах». Затем по рисунку, который образовали раковины при броске, они сделали серию предсказаний. Кимбелл сформулировал некоторые из них в нескольких загадочных фразах:

«Земля сотрясется от великого грома, и вихри огня сожгут многие страны.

Дурной воздух и пламя обрушатся на желтые звезды, и люди пустынь превратятся в дым.

Глаз вселенной падет на людей Востока, и их деревни обратятся в пепел».

Общий смысл не вызывал сомнений. Кимбелл написал: надвигается война. Но ничего больше он не предчувствовал.

Однако для Кэла эти предсказания имели сугубо конкретный смысл. Он понял, насколько те жрецы были проницательны и могущественны.

То, что говорилось о дурном воздухе, желтых звездах и людях, превращающихся в дым, без сомнений ассоциировалось с концентрационными лагерями, с уничтожением евреев нацистами в печах крематориев. «Глаз вселенной», обрушивающийся на деревни и обращающий их в пепел, — это атомная катастрофа, стершая с лица земли Хиросиму и Нагасаки.

Но никто не подозревал о чем-либо подобном в 1939 году, поэтому Кимбелл скептически отнесся к этим предсказаниям:

«Было ли это пророчество или обман ярмарочных цыган? Это предсказание не более чем отголосок первых страниц газет.

Кто мог знать, что война неизбежна?»

Как свидетельствовало последнее изложение событий в записках Кимбелла, его скептицизм подвергся серьезным испытаниям. Закончив свое гадание, жрецы объявили о мерах, которые следует принять, чтобы изменить планы богов, поскольку, согласно этой религии, ничто не является неизбежным. Боги могут сердиться на смертных и готовиться опустошить землю, но, если сделать соответствующие жертвоприношения, можно снова завоевать их благосклонность, и они отвратят жестокую поступь судьбы.

Однако силы, которые боги готовились напустить на землю, были столь яростны, что для того, чтобы умилостивить богов, от смертных требуется крайнее смирение и преданность.

Кэл поднял глаза от дневника. Ему казалось, что он сам наблюдал церемонию, описанную Кимбеллом, сам присутствовал там той влажной ночью. Только теперь он почувствовал, как занемело все его тело, напряглись мускулы груди и живота, и дыхание стало сдавленным. Он весь покрылся потом, и его рубашка промокла, несмотря на кондиционер, работающий в квартире.

Наконец он снова опустил глаза к дневнику и дочитал описание церемонии до конца.

Опираясь на свое гадание на следующее десятилетие, верховные жрецы Обеа объявили, что катастрофу можно предотвратить, только принеся в жертву богам самые чистые и ценные человеческие жизни — жизни детей.

Было очевидно, что Кимбелла глубоко потрясло и смутило все, чему он был свидетелем. В дневниковой записи, очевидно, сделанной поздней ночью, он пришел к такому заключению:

«Безусловно, это зло. Но зло, которое окружено гипнотизирующим сиянием добра, которое утверждает, что оно совершается во имя гуманности. Я не знаю, как я дальше буду действовать. Я пытался уснуть, но каждый раз вставал и начинал ходить по дому. Должен ли я пойти в полицию? Никакого преступления еще не совершено. Поверят ли мне? История свидетельствует. Но если мне поверят, какие начнутся преследования! В 1860 году, когда в этом городе убили двоих детей, были линчеваны пятеро негров. (Раймон утверждает, что дети были принесены в жертву после гадания на „Скрижалях Ифа“, предсказавшего Гражданскую войну. Из-за этого линчевания жертвоприношения не были принесены, так что планы богов не изменились). Таким образом, теперь мне остается только ждать. Но каждый раз, когда я закрываю глаза, я слышу плач ребенка. Я обхожу весь дом, не в силах уснуть, без конца замирая перед дверью комнаты Скотти, чтобы убедиться, что он мирно спит».

Кэл поднял голову от дневника и захлопнул его. Этой ночью он больше не мог читать. Его глаза горели от усталости и странным образом он почувствовал некоторое напряжение — как бы от сдерживаемых слез. Он почувствовал у себя в желудке противную тошноту.

Тревога за Криса пронзила его, и он устремился в комнату сына. Минуту спустя, стоя у изголовья кровати мальчика, он слегка успокоился. Он оставался у кровати минуту или две, наблюдая за глубоким сном ребенка, — олицетворение всего самого дорогого и нежного.

Лежа в своей кровати, Кэл был готов к тому, что ему не удастся заснуть. Он смотрел, в темноту, и вопросы роились в его мозгу. Какие секреты он раскрыл, погрузившись в старый труд Кимбелла? Секреты прошлого или секреты будущего?

А может быть, это одно и то же, как утверждают жрецы, одно отражается в другом, как в зеркале?

Поле было огромным и простиралось далеко за горизонт в бесконечность, и на миг он почувствовал пугающее одиночество и заброшенность. Затем он повернулся и увидел сзади себя площадку для игр и Криса, который бежал, размахивая руками, высоко задирая ноги и смеясь. Он успокоился и наблюдал за процессией, показавшейся из-за горизонта и внезапно оказавшейся на расстоянии вытянутой руки. Люди в длинных развевающихся мантиях всех цветов радуги, усыпанных желтыми звездами. Он присоединился к процессии, держа Криса за руку, когда они начали взбираться в гору, потому что ноле стало уходить вверх. Над вершиной сияла рубиново-красная корона, красноватый отсвет восхода или заката — нет, это было и то, и другое разом. Корона, казалось, была бесконечно далека от них, но вскоре они очутились около нее. Кэл знал, что они в раю, потому что на берегу на расстеленном полотенце сидела Лори, не заботясь о том, чтобы застегнуть лифчик купального костюма, и махала им руками, а Крис бросился в ее объятия.

Затем небо раскололось, и вспыхнуло сияние, и они оба исчезли.

Раскат грома наполовину вывел Кэла из глубокого сна. Он вздрогнул и открыл глаза. За окном шел дождь. Яркая беззвучная вспышка на мгновение посеребрила капли дождя, текущие по стеклам. Он услышал тихий гром, мелодичное пианиссимо, и затухающий звук снова погрузил его в сон, так что он даже не осознал, что закрыл глаза.

Семь фигур выстроились перед ним, на них были маски, вырезанные из дерева и изображавшие примитивных животных и духов, большие, как щиты. Все смешалось перед ним, все было в беспорядке — опрокинутые вазы, открытые ящики стола и выкинутые из них бумаги, кроссовки и майка Криса на соломенной циновке. Кэл хотел просить жрецов отодвинуться, чтобы привести все в порядок, но они вдруг оказались статуями. Теперь он сидел на подстилке для пикников рядом с Тори и ел кусок шоколадного торта, а фигура перед ним была вовсе не статуя, не та статуя, а черная мадонна, показавшаяся из-за одной из масок. Она приблизилась к нему и дала ему нож, чтобы он разрезал торт. Он встал, чтобы взять его, и поблагодарил ее, затем поднял руку и занес нож над алтарем. Он почувствовал облегчение, когда опустил лезвие вниз, и его охватило торжество, когда оно легко разрезало кожу, и под ней обнажились сердце, желудок и внутренности. Кэл коснулся их и почувствовал, как сердце пульсировало в его руке, а Крис, умирая, улыбался ему чудесной улыбкой. У него в голове раздавался беззвучный крик Криса, заверявшего его в своей любви.

К нему вернулось сознание, пробудив его к глухой неподвижной реальности его темной спальни, как будто он на бегу слепо врезался в бетонную стену. Он задыхался, каждый выдох вырывался из горла подобно собачьему лаю. Каждая мышца и каждый нерв были напряжены так, что он чувствовал себя разбитым. Он с такой силой вцепился в край кровати, что пальцем прорвал простыню. Он стремился встать, чтобы снова не оказаться в плену этого кошмарного сна.

Только через несколько минут он смог сделать это и дотянуться до выключателя настольной лампы. Светло, слава богу. Он исследовал взглядом сотни незначительных деталей, которые помогли бы ему убедиться в реальности окружающего мира. Флакон одеколона «Олд Спайс» на туалетном столике, мокрое пятно на ковре от натекшего через открытое окно дождя, одежда, свисающая со стула.

Паника прошла.

Господи, помилуй, ну и кошмар! Снилось ли ему что-нибудь подобное раньше? Сон был таким реальным. Он знал все теории сновидений, в которых подсознание получает возможность «проиграть» подавленные желания. Но разве могло оно скрывать в себе захороненную ярость против его собственного сына, ярость такого масштаба, чтобы оправдать сон-убийство?

Да, если он думал об этом. Он мог бы себе представить кипящий гнев, сознательно отрицаемый. Крис был тем судьей и судом, который признал его виновным в убийстве Лори. Именно Криса он считал своим обвинителем. Это чувство он испытал скорее всего из-за связи Тори. Несмотря на всю привязанность к Тори, которую внешне проявлял Крис, его фантазии о том, что его мама жива, продолжались. И, конечно, чтение дневников Кимбелла послужило импульсом для Кэла разыграть метафору ножа на свой собственный лад.

Чтобы объяснить этот сон, ему не требовалась Софи Гарфейн. Психология ночного кошмара легко понятна.

Однако страшный момент, когда он увидел умирающего Криса, со вскрытыми внутренностями, улыбающимся подобно тому ребенку в морге, произвел на него впечатление очень реального воспоминания, а не иллюзии. Он ненавидел себя за то, что был способен даже представить себе подобный сон.

Ему понадобилось много времени, чтобы заставить себя снова лечь спать. И когда он это сделал, то оставил горящей свою настольную лампу, как это делают дети, чтобы отпугнуть чудовищ.

Глава 25

Утром он все еще был возбужден.

— Ты очень крепко сжимаешь мою руку, папа — пожаловался Крис, когда они шли к школьному автобусу. А Кэл боялся ее отпустить.

Когда Кэл вернулся в квартиру, он долго сидел за чашечкой кофе в саду. Лениво проглядывал «Таймс», читая почти каждую страницу — отчеты о четвертьфинальных матчах по теннису, события в рекламном бизнесе, письма редактору. Он отбросил газету в сторону, не дочитав до конца некролог о бывшем восьмидесятилетнем президенте Американской Конфедерации Страховых Маклеров. Что за глупость избегать дневника Кимбелла из-за дурного сна, как будто опыт другого человека может оказаться заразным. Конечно, бесспорно, что это странно, волнующе и даже пугающе. Но что он должен делать? Бросить записки Кимбелла в корзину, вернуть их обратно Кэт, оставить свои попытки понять бессмертные тайны первобытных верований, перенесенных в современный мир? Ты не можешь повернуться спиной к знаниям. Ты не можешь отгородиться от правды. Даже если сжечь книги.

Он вошел в дом, сел за секретер и открыл дневник на том месте, где остановился прошлой ночью.

На каждой из следующих страниц, датируемых последовательными числами, было написано по одной строке:

Я жду.

Я ничего не сделал.

Ситуация не изменилась.

Замешательство, в которое пришел Кимбелл после бессонной ночи, казалось, сменилось апатией: у него не было никакой воли действовать, анализировать свое собственное поведение или описывать какие-либо события своей жизни.

Наконец появилась недатированная длинная запись:

«Тело мальчика, который исчез на прошлой неделе, было найдено вчера в водах реки Миссисипи ниже Бернардсвиля. Я был у Раймона, и он ничего не отрицал. Он был невозмутим, когда я сказал ему, что больше не могу молчать. Ты должен поступить так, как тебе следует поступить, сказал он. Но затем он спокойно возразил, что я должен понять, что поставлено на карту. Невероятно, но когда я с ним, он может почти убедить меня в том, что ход истории будет зависеть от нашей сделки с богами. Бог помогает мне, ему удалось соблазнить меня испытать волшебство, которое поможет Скотти, если я в дальнейшем не буду вмешиваться. Когда я согласился, он принес маленький пучок костей, связанных пеньковой веревкой, и отдал их мне, чтобы я положил их под подушку Скотти».

Затем снова короткая запись:

«Состояние Скотти немного улучшилось».

Кэл сделал паузу. Кимбелл попал в ту самую ловушку, от которой он сам себя предостерегал. В отчаянии, поверив в чудеса, он сделал первый шаг к вере: он сделал заклинание со связкой кошачьих костей. Ирония заключалась в том, что он дал себя опутать самообманом. Скотти все равно умер.

Но когда Кэл взглянул на следующую страницу и прочел небрежно написанные большими буквами слова, то он понял, что это была только часть трагедии.

«Совершено еще одно убийство. Я чувствую себя виновным не меньше, чем если бы сам держал нож. Но, несмотря на это, я не чувствую стыда. Когда я оглядываюсь назад, я знаю, что моя работа является моим посвящением. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы выполнить…»

Последняя фраза была не закончена. Кэл быстро перелистал страницы. Пусто. В дневнике больше не было ни одной записи. Записи внезапно закончились, словно Кимбелл пошел отвечать на телефонный звонок или открывать кому-то дверь и больше не вернулся.

Незаконченная мысль имела эффект остановившегося времени в тот самый момент прошлого.

Выполнить… что?

…волю богов.

Эта фраза целиком пришла на ум Кэлу, как будто какой-то дух прошептал это ему на ухо. Он знал, что >го было гак. Кимбелл действовал сгоряча. Значит, поэтому Кэт хотела забыть об этих записках. Во всяком случае она должна была знать, что Кимбелл потерял объективность, и это само по себе уже было достаточно, чтобы причинить вред его репутации. Кимбелл знал о жертвоприношениях, но молчал. Это невыносимо печально.

Кэл отложил в сторону книгу, встал из-за секретера и вышел в сад. Он почувствовал, что ему не хватает свежего воздуха и солнца. В смятении, мелкими шагами он направился в глубь сада, снова размышляя о жертвоприношениях, упомянутых в дневнике. Едва ли случайный факт, что три упомянутых жертвоприношения произошли в 1860, 1911 и 1939 годах. Каждое из них предшествовало или происходило в начале десятилетий, которые были отмечены самыми разрушительными военными конфронтациями с огромными человеческими жертвами. Война между Севером и Югом в Америке, Первая и Вторая мировые войны. В каждом случае, когда начинались жертвоприношения, возрастало общественное негодование, и они прекращались. Но не слишком ли рано?

Это, несомненно, была интерпретация верующих Вуду. Боги не изменили своих гневных планов только из-за того, что остались неудовлетворенными.

Но еще более огорчающим, чем трагедии прошлого, были сегодняшние преступления. По-видимому, для восьмидесятых годов снова было проделано «Предсказание по раковинам». Для нашего времени. Должно быть, предсказание содержало что-то ужасное и, чтобы умиротворить богов и предотвратить катастрофу, было предписано совершить человеческие жертвоприношения.

Существовал ли какой-нибудь способ, который мог бы блокировать начало таких мощных событий в истории? Это чисто умозрительный вопрос. Предположим, что летом 1939 года, перед тем, как немецкие войска вторглись в Польшу, перед тем, как по Восточной Европе начали колесить поезда смерти — предположим, что «мерседес» в котором ехал Адольф Гитлер на один из своих уик-эндов в Берхтесгаден, занесло на мокром отрезке горной дороги? Разве не могли бы боги устроить такую малость? Разве это не изменило бы весь сценарий истории?

Безумие! Так это и началось! Вы соблазнились возможностью контролировать судьбу — ведь для смертного нет более привлекательной мечты. На самом деле это заложено в каждой религии. Верь, и твои молитвы будут услышаны.

И, конечно же, мечта никогда не могла быть более соблазнительной, чем сейчас. Не требовалось большой проницательности, чтобы понять, что раковины должны были сказать жрецам, которые читали предсказания по «Скрижалям Ифа» на это десятилетие. Не нужны даже «рупоры» богов, чтобы услышать приближающийся натиск Судного Дня. Распространение ядерного оружия, международный терроризм, экономический упадок во всем мире, концентрация жизненно важного топлива в самых нестабильных регионах мира. Надвигающаяся катастрофа должна была с неизбежностью разразиться.

Неизбежно?

О да, как соблазнительна мысль о том, что существуют силы, которые могут похлопотать за лучшее будущее, которые могут перекроить историю с такой же легкостью, как портниха исправляет плохой шов в своем шитье! Было очень соблазнительно поверить точно так же, как Кимбелл:

Моя работа — это мое посвящение.

Кэл задавал себе вопрос: может ли это произойти с ним?

Разумеется, нет. Они с Кимбеллом разные люди, и времена другие…

Будущее как в зеркале отражает прошлое…и разные обстоятельства на них влияли.

«Миссия», — говорил Оскар.

Должен ли он сейчас остановиться? Если он все бросит из-за иррационального страха, то это только докажет, что он потерял перспективу. Он был благоразумным человеком. С языческими предрассудками можно обращаться лишь одним способом — изучить их, и этим сделать вклад в науку. И он должен был продолжать идти дальше, изучать эти религии и ничего не опасаться.

Слабый раскат грома оторвал Кэла от его мыслей. Он взглянул на небо. Солнце стояло высоко в безоблачном небе.

Затем он снова услышал слабый рокот грома. Он догадался, что кто-то резко стучал в его парадную дверь, как будто хотел сообщить, что его дом горел. Заметавшись в саду, он, вероятно, не услышал звонка. Но кто же, черт побери, был так уверен в том, что он дома?!

Он побежал к двери и открыл ее.

Маленький смуглый мужчина с набриолиненными волнистыми волосами, зачесанными назад, стоял на крыльце. Грудь его вздымалась, будто он боролся за каждый вздох.

— Venga, Venga![13] — запыхавшись, сказал он, схватил Кэла за запястье и начал тянуть его через дверь.

Кэл вырвал руку.

— Эй, что же, черт возьми…

— Favor, senor Jomis…[14] — мужчина с шумом набрал воздух, чтобы продолжить. — Кармен, пропро…

Испанский, йорубский? Что это был за язык? Он уловил только имя: Кармен. Что-то касается миссис Руис.

Послушайте, — сказал Кэл. — мне очень жаль, но я ничего не понимаю. Успокойтесь и постарайтесь…

Нет время объяснить. Она удирает, — хрипло сказал мужчина. Он снова потянулся к Кэлу и взял его за руку. На этот раз он мягче схватил его, и Кэл не стал вырываться — Пожалуйста, вы идти. Кармен звать тебя. Она очень болеть. — Теперь глаза мужчины наполнились слезами.

Вдруг Кэл все понял. Не «удирает», а умирает.

Маленький мужчина потянул Кэла за рукав.

Как мог он отказать?

Едва Кэл успел закрыть за собою дверь, как маленький мужчина уже бросился вперед по улице. Он только раз оглянулся, чтобы удостовериться, что Кэл следовал за ним, и быстро помчался вниз по улице. Несмотря на свои короткие ноги и коренастое телосложение, избыток адреналина заставил его бежать с поразительной скоростью. Кэл вынужден был поднажать, чтобы не отстать.

По мере того как гонка продолжалась за углом улицы, а затем через один, два, три квартала, через улицы и авеню, с опасностью попасть под едущий транспорт, так как маленький мужчина не обращал внимания на светофоры, легкие Кэла начали сдавать. Сколько же еще он сможет продержаться?

Они пробежали несколько кварталов по направлению к Верхней части города, пересекли Десятую авеню и прошли мимо таксопарка. Наконец в середине квартала мужчина остановился перед многоквартирным домом. Перед зданием на тротуаре стояла пустая полицейская машина, и маленькая гудящая толпа соседей собралась на тротуаре. Кэл увидел, как одна женщина из толпы протянула руку к маленькому мужчине, который привел его сюда, и утешительно похлопала его по спине. Озабоченный, он не обратил на это никакого внимания.

— Вверх, — запыхаясь, сказал мужчина, когда Кэл нагнал его и вбежал в здание.

Они быстро пробежали по грязному длинному коридору и вверх по трем лестничным маршам. В воздухе стояли непонятные запахи, облупленные стены были исписаны каракулями и непристойными надписями, сделанными несмываемыми синтетическими красками.

О Боже, что я здесь делаю? Кармен, наверное, попала в какую-нибудь аварию, ее ранили при какой-нибудь разборке или в нее стрелял ночной взломщик, предположил он. Зачем, задавал себе вопрос Кэл, они привели его сюда?

На площадке третьего этажа стояла еще одна толпа. Женщины в бесформенных халатах, мужчины в майках пытались заглянуть в открытую дверь квартиры, которая находилась в дальнем углу. Когда появился Кэл, они замолчали и подозрительно стали смотреть на него. Он увидел, как две женщины перекрестились.

Его спутник провел его прямо через открытую дверь и квартиру. В маленькой передней комнате стены были покрашены в яркий бирюзовый цвет; одна из стен была украшена большим рисунком индейца с головным убором из перьев, заключенным в рамку, очень похожим на тот, что был на одноцентовой монете старого образца, только этот был нарисован на бархате светящимися красками. Рядом с дверью толпилась еще одна взволнованная группа людей, пожилая пара и дети разных возрастов. Грудной ребенок и малыш постарше сидели на диване, но остальные тихо стояли в ряд, словно позировали для семейного портрета. Они пристально взглянули на Кэла широко открытыми и печальными глазами, и он тоже в ответ растерянно взглянул на них.

— Señor? — прошипел его спутник, снова привлекая к себе его внимание, — вы идти, пожалуйста. — Он жестом указал на узкий коридор, ведущий в спальню.

Кэл остановился у дверей и заглянул в спальню. Кармен Руис лежала в кровати под серым одеялом. Двое полицейских, склонившись над нею, находились по обе стороны кровати. Один, уже снявший свою куртку, закреплял кислородную маску на ее лице. Кармен слегка корчилась, и приглушенные стоны слышались из-за под маски.

Маленький мужчина, стоящий сзади него, слегка подтолкнул Кэла, и он оказался в комнате. Полицейский в куртке, стоящий лицом к двери, поднял глаза.

— Да? — резко сказал он, как часовой, спрашивающий пароль.

Кэл, растерявшись, всплеснул руками, не зная, как объяснить свое вторжение.

— Я… гм, она работала у меня. — Он кивнул через плечо. — Этот мужчина сказал, что она хотела меня видеть.

Когда он заговорил, Кармен повернула голову в сторону двери. Ее глаза расширились, и из-под кислородной маски послышались пронзительные крики. Она изо всех сил напряглась, чтобы приподняться.

Полицейский, который закреплял маску, осторожно вернул ее в прежнее положение.

Второй полицейский обошел кровать, и подошел к Кэлу.

— Послушай, приятель, ты же видишь, что она не в состоянии сейчас разговаривать. Может быть, будет лучше, если ты…

— Она хотеть его видеть, — сказал маленький мужчина, медленно появляясь из-за спины Кэла с протянутыми к полицейскому руками, как будто он просил милостыню.

Два полицейских обменялись взглядами, в то время как Кармен снова приподнялась и так резко покачала головой, что кислородная маска съехала с ее лица.

— Мистер Джемис… — хрипло крикнула она, вынула из-под одеяла руку и протянула, чтобы ухватиться за него, как будто она проваливалась под тонкий лед и он был единственным, кто мог ее спасти.

Кэл подошел поближе к кровати. Последнее усилие, казалось, до такой степени лишило Кармен сил, что ее передернула судорога, и она, вскинув ноги, сбросила с себя одеяло.

— Кармен, — Кэл наклонился к ней. — Что происходит? Почему ты хотела меня видеть?

Схватившись за живот, Кармен жалобно завопила:

— Ой, madre mia… las culebras… las culebras…[15]

Кэл взглянул на одного из полицейских.

— Что с ней случилось? Что она говорит?

— Кто знает? — ответил полицейский, — Мы приехали по вызову. Мы здесь не для того, чтобы изучать испанский язык.

Кэл посмотрел вокруг в поисках мужчины, который привел его, но его больше не было в комнате. Повернувшись назад к Кармен Руис, он стал на колени рядом с ней, положил руку ей на плечо и слегка потряс ее.

— Пожалуйста, Кармен. Постарайся сказать мне.

— Кристофер… sieño… он слышит…

Ее голос постепенно затих, и затем она издала слабеющий крик в тот момент, когда какая-то ужасная боль пронзила ее. Она открыла глаза, но они были тусклыми и затуманенными. О Боже, подумал Кэл, она действительно умирает.

Ее губы еще что-то прошептали — что-то похожее на «место» и «дорога». Кэл наклонился поближе, приложив свое ухо к ее губам.

— Повтори это, Кармен.

— …bromista…[16]

— Кармен, я не понимаю, ты должна…

— El engañador…[17] bromista… — Шепот ослаб, глаза ее стали еще более тусклыми. Кэл даже не был уверен в том, что она его узнала.

Внезапно из другого конца квартиры послышался шум, и через секунду два молодых фельдшера в белых халатах были уже в спальне. Один держал в руках черную медицинскую сумку, а другой — маленький черный чемоданчик. Они подошли к кровати, оттеснив в сторону Кэла и двух полицейских. Фельдшер с сумкой большим пальцем оттянул веко Кармен и внимательно посмотрел на ее значок. Это был молодой длинноволосый блондин, но в его голосе не было и тени сомнения, когда он взглянул на своего напарника и сказал:

— Она в шоке. Состояние критическое.

Второй фельдшер, маленький и смуглый, рванул ворот платья Кармен так, что полетели пуговицы, и прижал к ее груди стетоскоп. Слушал он очень недолго.

— У нее аритмия, — сказал он, — сердце пляшет румбу.

— Дефибриллятор? — спросил блондин.

Фельдшер со стетоскопом утвердительно кивнул, наклонился над принесенным им чемоданчиком и откинул крышку. Там был какой-то электрический прибор с циферблатами и ручками настройки. Он обшарил взглядом комнату, ища розетку, затем так поспешно отодвинул ночной столик с лампой, что тот опрокинулся, и фарфоровый корпус лампы разбился вдребезги. Он включил прибор в сеть, достал из другого отделения чемоданчика нечто похожее на электрический миксер без венчиков, от которого к прибору тянулись длинные провода. Затем он повернул одну из ручек настройки, и аппарат загудел.

Кэл стоял, потрясенный этими манипуляциями фельдшеров. Все происходящее было нелогично и нереально. Зачем он здесь торчит, наблюдая, как умирает Кармен Руис?

Один фельдшер схватил руки Кармен и прижал их к матрацу, а второй приставил к ее груди дефибриллятор.

— Готово? — спросил он. Его напарник кивнул и повернул рычажок.

Тело Кармен дернулось и замерло. Конвульсия была такой сильной, что тело на дюйм или два подбросило над кроватью.

Прибор отключили, и тело расслабилось. Фельдшер, державший Кармен за руки, наклонился над ней и приложил ухо к ее груди. Затем он покачал головой.

Прибор включили снова.

— Ничего, — сказал блондин, пытавшийся расслышать ее сердцебиение. Маленький смуглый фельдшер снял с нее дефибриллятор, затем взобрался на кровать и, встав на колени над телом, с силой ударил кулаком по грудине.

Полицейские, до сих пор спокойно наблюдавшие за происходящим, тревожно взглянули на Кэла.

— Оставим их с ней, — сказал один из них, и они вышли из комнаты вслед за Кэлом.

В коридоре стоял низенький мужчина, который привел сюда Кэла.

— Что она вам сказать? — умоляюще спросил он.

Кэл помолчал. Это, наверно, муж Кармен, подумал он.

— Я не понял ее, — ответил Кэл, — что-то вроде culebras… sueño…[18]

— Culebras, si, sueño, — уверенно подтвердил мужчина, не переводя.

В гостиной группа стариков и детей все еще не расходилась. Казалось, что они давно примирились с этой смертью и все это время ждали, когда начнутся похороны.

Кэл подошел к одному из полицейских, который уже надевал куртку.

— Вы больше ничего не можете мне рассказать?

— Женщине потребовалась неотложная медицинская помощь, — устало сказал полицейский. — Это все, что нам известно, и я не уверен, что нам удастся узнать об этом побольше, пока мы не найдем кого-нибудь, понимающего по-испански.

Кэл медленно прошел по коридору, спустился по лестнице и вышел на улицу.

Расстроенный, он присоединился к толпе, окружившей машину «скорой помощи» в надежде увидеть, что произойдет дальше. Ему не хотелось уходить, поставить на этом точку, так и не узнав, зачем его позвали к умирающей.

Через десять минут блондин вышел из подъезда и подошел к открытой задней двери машины «скорой помощи». Кэл поспешил к нему.

— Вам удалось ее спасти?

Фельдшер повернулся к Кэлу, держа в руках объемистый сверток из черного винила, который он достал из машины.

— Если бы удалось, зачем бы мне это понадобилось? — ответил тот, показав Кэлу сверток.

— Что с ней произошло?

Фельдшер захлопнул дверь машины и начал подниматься по ступенькам.

— До вскрытия тела невозможно ничего сказать. Пока что все, что полицейские могут вытянуть их тех, кто наверху, это какая-то идиотская история о том, что она считала, будто ее поедают живьем.

Кэл изумленно уставился на него.

— Поедают?

— Да. Изнутри, — сказал фельдшер. — Змеи. Утром у нее заболел живот, и она почему-то подумала, что ее желудок наполнен змеями, поедающими ее изнутри. — Он остановился у дверей. — Я полагаю, что это могло случиться…

— Что? — не веря своим ушам, переспросил Кэл. — Не можете же вы и вправду…

— О нет, конечно, не на самом деле, — прервал его медик. — Но бывают случаи, когда люди внушают себе такие вещи. Если именно это с ней произошло, то есть она в самом деле в это поверила, у нее мог развиться смертельный психогенный шок. — Он издал печальный сухой смешок и, мотнув головой, отбросил со лба свои гладкие белокурые волосы. — Бедная женщина буквально до смерти напугала себя, — добавил он и исчез в подъезде, небрежно перекинув через плечо мешок для тела.

Кэл дошел до угла улицы и остановился; он был потрясен и не знал, куда идти. Домой? Сидеть в саду и читать? Прелестно. Тебя вытащили из дома с небольшим поручением посидеть у постели женщины, умирающей странной смертью, а когда все кончилось, ты снова волен вернуться к прерванным занятиям.

Но ему необходимо было узнать, зачем она послала за ним.

Он пошел было в центральную часть Челси, собираясь купить словарь испанского языка. Но, проходя мимо бакалейной лавки, заметил в витрине выведенные золотой краской буквы объявления:

«Habla español»[19]

Он вошел в лавку и остановился у прилавка рядом с кассой. Высокий седой мужчина поднялся, чтобы обслужить его. Он не похож на латиномериканца, подумал Кэл, беря со стойки у кассы пакетик мятных лепешек и протягивая мужчине доллар.

Когда тот вернул ему сдачу, Кэл кивнул на надпись на стекле витрины и спросил:

— Вы говорите по-испански?

— Как бы я мог здесь торговать, если бы не знал языка?

— Вы не могли бы мне подсказать значение нескольких слов?

Бакалейщик пожал плечами.

— Попробую, может быть, смогу.

— Culebras, — сказал Кэл.

— Змеи, — ответил бакалейщик.

— Sueño? — спросил Кэл.

— Сон.

Она во сне видела змей? Но ведь она считала, что это происходило наяву.

— Bromista? — снова спросил Кэл.

Бакалейщик задумался и стал искать словарь, но потом вспомнил:

— Это кто-то вроде… трюкача, ловкача, ну, понимаете, кто над всеми подшучивает, всех разыгрывает.

Это ли слово произнесла Кармен? Ее бормотание было таким слабым, неразборчивым, что он мог и ошибиться.

— А что такое enganador?

Бакалейщик снова помедлил с ответом. На этот раз он все же достал из-под прилавка словарь. Быстро пролистав его, он ткнул пальцем в какое-то слово.

— Вы имеете в виду engañador — сказал он, выделив голосом ñ, что придавало слову другое звучание.

— Наверно, так.

— Похоже на это слово, — согласился бакалейщик. — Означает то же самое, что и bromista. Кто-то, кто шутит.

Кэл поблагодарил лавочника и вышел.

Вот, значит, что это было. Объяснение, которое не объяснило ничего. Свой последний вздох Кармен Руис потратила на то, чтобы сказать ему, что она над ним подшутила, или над ней кто-то подшутил, и от этого она умирает.

Глава 26

Глубокое потрясение не проходило до конца дня. Приняв беззаботный вид, Кэл встретил Криса у школьного автобуса и проводил его домой, затем позвонил Рики, чтобы сообщить, что заедет в семь часов и оставит мальчика на ночь. Но все это время Кэл не мог забыть мольбу во взгляде Кармен. Печальные и ужасные слова приходили ему на ум снова и снова: она испугалась до смерти.

Разве такое возможно? Но почему, чего она боялась? И была ли связь между тем, что Кармен околдовала его своими свечками и сожженным чесноком и тем, что она послала за ним, находясь на смертном одре?

Он не знал ответов на эти вопросы, и это выводило Кэла из себя.

Вечером он все же пошел с Тори в парк на Шекспировский фестиваль и высидел первый акт «Бури». Но волнующее действие, происходящее на сцене, не смогло развеять ощущение ужаса, которое он испытывал, — образ Кармен Руис, судорожно глотающей воздух, вздрагивающая от электрошока грудная клетка, безвольно вытянутая рука, как бы ищущая то ли утешения, то ли какого-то необъяснимого контакта в последний момент жизни.

Что она хотела ему сказать?

Во время антракта он проследовал за Тори в буфет, там они купили две кока-колы. Кэл попытался вести обычный разговор, соглашаясь, что специальные эффекты на открытом воздухе выглядят поразительно и что Мерил Стрип прекрасна в роли Миранды.

На этом разговор закончился.

— В чем дело? — спросила Тори.

Кэл избегал ее взгляда. Ему ужасно не хотелось портить вечер.

— Кэл, что-нибудь случилось? Тебя не очень-то захватил спектакль.

Он бросил свой бумажный стаканчик в корзину для мусора.

— Сегодня умерла Кармен Руис, — сказал он— Я видел, как она умирала.

Она пристально посмотрела на него.

— Кармен? — изумленно спросила она.

— О Господи, Тори, это было ужасно! Пришел какой-то мужчина, кажется, ее муж, и попросил меня пойти с ним… и затем я видел ее… — Он внезапно замолчал, заново переживая все увиденное. Тори взяла его руку.

Ее прикосновение помогло ему, вернув его к реальности.

— Она просила, чтобы я пришел. Она хотела поговорить со мной.

— Почему?

— Я не знаю, — сказал Кэл, качая головой. — Она сказала несколько слов. Bromista и engañador. (обманщик) Я ничего не могу понять, это лишено всякого смысла.

Тори слушала, опустив голову. Она долго молчала.

— Я думаю, нам пора, — сказала она. — Я хочу тебе кое-что показать.

Придя домой, она бросила свою сумку на столе в холле.

— Пожалуйста, пойдем наверх, — решительно сказала она.

Он последовал за ней в спальню. Она зажгла лампу и открыла шкатулку с косметикой, стоящую на туалетном столике. Шкатулка, похоже, была китайской, лаковая, с перегородчатой эмалью. Она что-то достала изнутри и повернулась к нему.

— Я хотела рассказать тебе об этом, — сказала она извиняющимся тоном, — но не знала как.

— О чем рассказать?

Она пересекла комнату.

— Здесь, — сказала она.

Он пристально взглянул на предмет, который она сунула ему в руку. Это было яблоко.

— Что это значит?

— Посмотри внимательно, — сказала Тори.

Тогда он увидел тонкую линию на кожуре яблока — круговой разрез чуть выше середины. Он коснулся одной рукой верхушки и почувствовал, что она свободно двигается, как крышка банки для хранения печенья. Он поднял верхушку. Мякоть внутри яблока была выскоблена, а на ее место была налита вязкая жидкость. Вглядываясь в эту густую, янтарного цвета жидкость, Кэл увидел что-то синее на дне. Он медленно поднял глаза на Тори.

— Что это?

— Это мед, — сказала она. — И кусок бумаги. Вынь его оттуда и прочит, что на нем написано.

Он пристально глядел на нее, пока она резко не кивнула головой, указывая на яблоко. Затем он погрузил пальцы в мед и вынул свернутую в трубочку синюю бумажку. Он передал яблоко Тори и развернул липкую бумажку. На бумажке расплывшимися красными чернилами было что-то написано печатными буквами. Всего два слова: Кэл Джемисон. Он заставил себя улыбнуться.

— О'кей, сдаюсь. Я все еще ничего не могу понять.

— Заклинание, — откровенно сказала она. — Я околдовала тебя.

В первый момент до него не дошло. Он просто услышал слова. Бумажка выпала у него из рук на пол, мгновенно прилипнув к ковру. Он изумлено уставился на бумажку.

— Заклинание, — повторил он. — Ты имеешь в виду… заклинание Вуду? — Он взглянул ей прямо в глаза.

Она спокойно смотрела на него.

— Нет, — сказал он. — Я не верю этому. Почему?

Она взяла его под руку. — Потому что ты меня привлекал, Кэл. И более того. Я почувствовала… сострадание к тебе, и я видела, что тебе было трудно открыть себя для любви. И поэтому я попросила… богов о помощи.

Он почувствовал, как она сжала его руку, и высвободился. Он прошел через всю комнату. Теперь ярость поднималась в нем, как пар по трещинам, образовавшимся в основании его головы.

— Я не верю в это, — сказал он. — Заклинание, Боже мой!

— Кэл, пожалуйста, выслушай меня, это ведь так же, как если бы люди в церкви зажигали свечи, это…

— Ты наложила на меня заклятье, — сказал он, — и ты думаешь, что я здесь потому, что какие-то боги Вуду…

— Кэл, — сказала она умоляющим голосом. — Дай мне шанс. Садись и позволь мне…

— Не хочу садиться! — Кэл раздраженно оборвал Тори. Заклинание Вуду. Как она могла поверить!..

— Это не так уж отличается от любой другой молитвы, — оправдывалась она. — Ведь можно и так себе представить. Кэл, ты это изучаешь. Ты больше чем кто-либо другой должен…

Он повернулся к ней.

— Я это изучаю. Но это не значит, что я это принимаю.

Внезапно он почувствовал себя опустошенным. Он сел на край кровати и обхватил голову руками.

— А тебе, — глухо сказал он, не отнимая рук от лица, — зачем тебе это нужно?

— Ты хочешь, чтобы я тебе объяснила? — спокойно спросила Тори. — Ты хочешь дать мне шанс?

Он не смог ничего сказать. Хотел ли он услышать оправдания ее веры в… языческих богов? Что для нее значила их любовь, если она считала ее наградой, посланной ей богами Вуду. неким призом? Что для нее значили его чувства, если она их считала не свободным даром его сердца, а предметом божественных интриг?

— Кэл, пожалуйста, выслушай меня.

— Я слушаю, — сказал он, продолжая сидеть, обхватив голову руками.

— Я уже говорила тебе, что жила на Кубе. В то время меня волновали важнейшие вопросы о смысле жизни, о вечности, о том, существует ли кто-нибудь могущественнее нас. Так вот, на Кубе была распространена религия, и я подверглась ее воздействию, когда я начала задавать себе эти вопросы… Она давала мне ответы на них. Ты можешь это понять?

Он поднял голову.

— Почему ты мне раньше не сказала? Если ты думаешь, что это так разумно, почему ты ждала до сих пор?

— А если бы я тебе сказала? Тебе тогда так же не понравилось бы это слушать, как сейчас. Но я считала, что ты сначала должен получше меня узнать, так было бы легче. А кроме того, ты начал этим заниматься. Я думала, что когда ты побольше узнаешь, тебе будет легче принять это… как другую концепцию Вселенной.

— Заклинание, — иронически сказал он. — Концепция!

Тори отвернулась к окну.

— О Господи! — прошептала она. — Я все делаю неправильно, я сначала должна была напоить тебя после того, как мы всю ночь занимались любовью. — Она снова повернулась к нему. — То, что у нас есть, — это хорошо, Кэл, это следует сохранить, даже если тебе придется допустить возможность того, что не…

— Я не могу допустить такую возможность, — сказал он.

— А почему нет? Я это сделала. — В ее голосе звучала мольба, а не вызов.

Кэл встал. Неужели он любил эту женщину? Ему показалось, что ее образ начал раздваиваться в его сознании — от любовницы до незнакомки, от незнакомки до любовницы. Которая из них она? Кто она?

— Тори, — сказал он, и в его голосе послышались усталые нотки. — Десять минут назад я любил тебя. Черт, по-моему, я все еще влюблен в тебя! Но я не могу понять, почему ты веришь в эту чушь. Ты — сообразительная, талантливая, красивая, чувствительная, хорошая, добрая, поэтому я влюбился в тебя. А не потому, что ты возилась с этим липким яблоком и написала мое имя на клочке бумаги. Как ты могла подумать, что это может иметь к нам какое-то отношение?

— Я бы хотела объяснить тебе, как, — сказала она, — если только ты готов выслушать меня.

Либо он должен сейчас же уйти, либо выслушать.

— Валяй, — сказал он, — рассказывай.

Она села на стул у туалетного столика.

— Двенадцать лет тому назад, когда я приехала в Нью-Йорк, я была совсем без денег. Я приехала с двумя, может быть, с тремя сотнями долларов. Мы с Гэвином уже были в разводе почти год, но он все еще не расплатился со мной по постановлению о разводе. Никакие не алименты, ничего в этом духе. Он должен был мне долю от того имущества, которое мы продали, когда разошлись. Но это был неприятный развод, и Гэвин выразил свое раздражение, заставив меня сражаться за каждый цент. Мне нужна была дешевая квартира, и из всех дешевых мест, куда я могла бы переехать, это было единственное место, где по крайней мере я почувствовала себя спокойно с людьми. Так что я переехала сюда, в эту отвратительную квартиру, в доме с холодной водой, без лифта, за двенадцать долларов в неделю. Замечательные соседи: пять наркоманов, три проститутки и бандитская малина в цокольном этаже. Я не могла найти работу, потому что я ничего не умела делать. Секретарши получают сто долларов в неделю, но я даже не умела печатать на машинке.

Кэл удивлено прервал ее:

— Но ты говоришь на двух языках…

— Работа, которую мне предлагали, была совсем неперспективной, — ответила Тори, — Я решила рискнуть. Я расспрашивала тут и там, пока не нашла santero. Ты знаешь, что это такое, не правда ли?

Кэл кивнул.

— Мне нужно было, чтобы для меня сделали заклинание, — сказала она. — «Aceite intranquilo» — заклинание называется «неугомонные масла» и приносит удачу в делах. Я знала людей на Кубе, которым это заклинание помогло разбогатеть. Так я потратила свои последние двести долларов. Вообще-то я раньше никогда не платила за заклинание, но раз сантеро это требуют, я заплатила… — Она сделала паузу, нервно сжимая крышку флакона от духов. — Через два дня я получила чек от Гэвина на шесть тысяч долларов.

— Но это были деньги, которые ты должна была получить, — быстро вставил Кэл. — Ты же не хочешь сказать, что…

— Подожди, — твердо сказала она. — Это еще не все.' На следующий же день я случайно услышала, как мой домовладелец разговаривал с агентом по реконструкции о продаже дома. Он просил шесть тысяч наличными, именно столько я получила от Гэвина. Я убедила домовладельца продать дом мне, взять в оплату чек, а на остальное предоставить кредит.

— Ты просто оказалась в нужном месте в нужное время, — сказал Кэл. — По-твоему, такое никогда раньше ни с кем не случалось?

Тори продолжала:

— К тому времени, когда я закончила обновление здания, вокруг все пришло в движение, всюду были агенты по покупке недвижимости. Дом подорожал в три раза. Под залог этого дома я купила еще один, тот, в котором живешь ты.

Не скрывая жеста отчаяния, Кэл сказал:

— Тори, ты только доказываешь то, что я сказал. Ты умная, талантливая, ты могла бы это сделать без всяких заклинаний или…

— Ты, правда, считаешь, что такое везение было случайным? Чек от Гэвина, дом, который продавался, возможность заключить сделку, даже несмотря на то* что у меня не было никаких средств и перспектив? Даже тот факт, что я переехала в этот район. Я выбрала его потому… потому что я почувствовала себя здесь как дома. Кэл, это не просто везение. Это судьба, предопределение, некая закономерность. А предопределение должно быть выполнено. Религия помогла мне сделать это, Кэл. Я сделала aceite intranquilo, и это было услышано Айе-Шалунгой, богом удачи. После этого мне все стало удаваться. — В ее голосе слышалась убежденность.

До сих пор он все еще не мог до конца понять, что случилось. Тори была верующей. Женщина, которую он, казалось, знал как здравую и рассудительную. Женщина, в которую он влюбился, пытаясь освободиться от своего одиночества и чувства вины. Но она верила, что его чувства, вообще их отношения, были организованы по заказу космическими силами.

Кэл понял, что она поставила его перед тяжелым выбором. Остаться и принять эту женщину, которая верит в Вуду, или уйти и покинуть свою любовь. Он повернулся к двери.

— Я должен уйти, — сказал он. — Я должен прогуляться и проветрить мозги.

Она вскочила со стула и вцепилась в него.

— Кэл, не надо, — воскликнула она, — останься!

Он попытался высвободиться и уйти, но она все еще его держала.

— Кэл, я люблю тебя. Если ты чувствуешь то же самое ко мне, не перечеркивай этого. Разве так трудно принять то, что мы должны быть вместе? Потому что это предначертано силами, которые выше нас. Ведь все, кто влюблен, верят в это. Тебе не нужно верить в то, что боги спланировали эту встречу, но не отказывайся от меня из-за того, что я в это верю.

Спланировано богами.

Вдруг эта фраза напомнила ему Оскара, который сказал то же самое. Оскар. Снимок на стене, на котором он на сборе сахарного тростника. Мог ли Оскар быть на Кубе? Тори тоже была там.

Он медленно повернулся к ней, пораженный догадкой. Они заманили его в ловушку, обложили со всех сторон. Встреча со всеми этими верующими не могла быть простым совпадением.

— Что происходит? — спросил он. — Что вы от меня хотите?

На лице Тори появилось выражение полного недоумения. Она отступила на шаг.

— Я хочу твоей любви, Кэл, это все, это…

— Нет, это не все. Ты и Оскар, вы как-то связаны…

Тори в замешательстве покачала головой.

— Кэл, о чем. ты говоришь?

— Все планируют боги. Боги свели нас вместе. Конечно, все человеческие судьбы уже расписаны. Как это получается, что я решаю изучать Вуду, и в то же самое время женщина, которую я… ну, ты оказываешься верующей, кем-то, кто сможет работать надо мной изнутри.

— Работать над тобой?

— Это заговор, не так ли? — крикнул он, указывая на нее пальцем.

— О Кэл, как ты можешь!.. — Она энергично помотала головой. — Разве ты не видишь логической связи? Ты переехал жить сюда, потому что я заключила соглашение с университетским жилищным управлением. Когда ты переехал в этот район, частично из-за того, что я…

— Но ты же не веришь в случайные совпадения. Ты веришь, что все спланировано. — Он подошел к ней и схватил ее за руки. — Так каков же план? Скажи мне!

Он так сильно сжал ее руки, что она вздрогнула от боли, и слезы выступили у нее на глазах, но он не услышал от нее жалобы.

— Я не знаю, дорогой, я клянусь, что не знаю. Может быть… может быть, боги хотели, чтобы мы встретились, так… так чтобы я смогла тебе помочь с работой, помочь понять…

Кэл на мгновение еще безжалостнее сжал ее руки. Ярость, недоверие, разочарование и ненависть поднимались в нем разрушительной волной. Он почувствовал себя совсем одиноким. Он оттолкнул от себя Тори и вышел из ее дома в ночной город.

На углу Девятой авеню он остановился перед ночным кафе. Бездомные женщины, бродяги, пропойцы, проститутки — потерянные души — сонливо клевали носом у стойки за чашкой кофе, резкий свет неоновых ламп выхватывал из тьмы их унылые поникшие фигуры. Кэл едва ли мог вспомнить два квартала, пройденные им за последние пять минут. Все ушло на второй план кроме одного-единственного вопроса. Кто такая Тори Хэлоуэлл? Любовница и подруга, на которой он предполагал жениться и хотел, чтобы она стала матерью для его сына? Или заклинательница, религиозная психопатка?

А может быть, что еще опаснее, участница заговора, некоего скрытого плана, цель которого — каким-то образом его использовать? Это почти то же, что проснуться в один прекрасный день и обнаружить, что полицейские увозят твоего отца, объявив его русским шпионом, или узнать, что твой лучший друг тайно торгует краденым оружием. Людям полагается жить в установленных им местах, им полагается быть теми, кем они кажутся.

Но люди никогда не были теми, кем они кажутся.

Он бесцельно пошел мимо витрины кафе вверх по Девятой авеню, ему не хотелось никуда идти.

То, что сначала показалось ему шуткой, затем предательством, затем кошмаром, теперь предстало перед ним жутким переплетением противоречий. Этот мир крутился вокруг своей оси, увлекая его за собой. Вряд ли обретет он снова способность видеть отчетливо.

Я наложила на тебя заклятье.

Он продолжал идти. Миновал заправочную станцию фирмы «Мобил» и взглянул на ее светящийся символ в виде Пегаса, — крылатого коня из греческой легенды, который выбил копытом Иппокрену — «конский источник» на горе Геликон. А в самом деле, выбил ли конь источник? Это вопрос веры. И если кони лягают горы, мусульмане поклоняются Мекке, католики проглатывают вино и облатки, то и Тори Хэлоуэлл может написать на клочке бумаги его имя, положить его в наполненное медом яблоко и тем самым породить любовь. Ритуалы непреложны, говорил Оскар Сезин, они предписаны богами.

На 23-й улице он повернул на восток. Сойдя с тротуара, заметил парочку пуэрториканцев, обнимавшуюся у входа в метро.

— Эй ты, пошевеливайся! — крикнул водитель грузовика, и Кэл отпрыгнул назад перед промелькнувшим перед ним кузовом. Он снова думал о первой ночи с Тори. Даже тогда его сексуальная страсть показалась ему не совсем естественной. Даже тогда он почувствовал в себе всепоглощающее влечение, которое никогда раньше не было ему знакомо. Заклинание? Быть может, в этом было замешано колдовство?

Вздор!

Но в мыслях его снова возникло видение яблока, и он почувствовал приторно-сладкий привкус меда.

Кэл ходил несколько часов вверх до Коламбия-серкл и вниз по Седьмой авеню, прошел мимо всех ночных бакалейных магазинов и порнографических заведений никогда не засыпающего города. В закусочной «Бургер Кинг» на Бродвее он съел гамбургер, выпил горячего кофе и потолковал с уборщиком о слишком высоких ценах. Он понаблюдал за игрой в китайский бильярд и пинг-понг в крытом проходе на Таймс-сквер; в игре, как и в жизни, все подчинялось случаю. Но была миссис Руис с ее ядовитым плющом, была болтливая женщина и дом, наполненный отвратительными животными, был Оскар Сезин, были мертвые дети — какая между всем этим существует связь? Тори была частью какого-то плана. Плана, чтобы манипулировать им. Но почему? По какой причине?

Будь благоразумным, напомнил он себе. Прими на веру слова Тори. Да, университетское жилищное управление подыскало ему квартиру, и домовладельцем оказалась обаятельная красивая женщина; она поселилась в этом районе, потому что ей была близка по духу латиноамериканская культура; живя в Челси, он едва ли мог пройти мимо лавки botánica; по случайному стечению обстоятельств он познакомился с Мактаггертом, который и привел его к Оскару Сезину.

Все так логично. А он превратил эти события в зловещий план! А никакого плана на самом деле не существовало.

И он по-прежнему любил ее.

— Ты выглядишь ужасно, — сказала она, впуская его и завязывая пояс халата.

Было уже пять часов утра.

— Я ходил всю ночь, — сказал он.

Они продолжали стоять в дверях.

— Я не была уверена, что ты когда-нибудь вернешься.

— Я тоже.

Она провела его в гостиную.

— Тори, я люблю тебя, — начал он, — Это самая важная вещь, которую я должен тебе сказать. Я люблю тебя и хочу быть с тобой. Но это… О Боже, мне так трудно это принять! Я не… я не могу. Так что, если ты меня хочешь, если ты меня любишь, то скажи, что ты отказываешься от этого.

Она минуту с любопытством его изучала, затем повернулась и направилась через всю комнату к окну. Она долго стояла и наблюдала, как солнце медленно поднималось над зубчатым городским горизонтом. Затем повернулась к нему.

— Я докажу тебе, — сказала она, — я докажу, что это срабатывает. Только скажи мне, чего ты хочешь.

— Я тебе сказал. Я хочу, чтобы ты отказалась…

— Нет, я не могу отказаться, — вспыхнула она. — Но я могу доказать, что ты не прав, требуя это от меня. Скажи мне, чего ты хочешь от богов!

Он ничего не ответил. Нет, он не будет ее поддерживать, став соучастником ее фантазий.

— Скажи мне, Кэл, — повторила она, — что бы это ни было, я наложу заклятье и добьюсь этого ради тебя.

— Почему бы тебе просто не дать мне лампу, которую надо потереть, чтобы вызвать джинна, летающий ковер-самолет и…

Она бросилась к нему.

— Кэл, пожалуйста, не отказывайся!..

Хорошо, подумал он. Сделаем, как она хочет. Может быть, это будет наилучшим способом разделаться с ее системой.

— Ладно, — сказал он. — Я хочу славы, богатства и, может быть, в один прекрасный день Нобелевской премии и…

— Не надо шутить, Кэл. Я постараюсь выполнить это.

А если серьезно, на минуту задумался он. Что бы он попросил, если бы джинн был здесь? На самом деле только одно.

— Я хочу, — медленно сказал он, — чтобы все, кто имеет отношение… к тому тостеру — прибору, который убил Лори, — заболели, страдали и умерли.

— Это срабатывает не совсем так, — сказала она, — Боги не выполняют злых желаний. В нашей религии, если ты совершаешь заклинание со злыми намерениями, то зло оборачивается против тебя. Любой, кто просит богов сотворить зло, сам становится жертвой зла. Ты уже видел это.

— Где?

— Я думаю, именно это произошло с Кармен Руис.

— Что? Откуда ты знаешь?

— Она ведь призналась тебе, — сказала Тори, — те последние слова о которых ты мне рассказал. Еngañador… bromista. Это была ее исповедь.

Ничего не понимая, Кэл покачал головой.

Тори объяснила:

— Когда кто-нибудь делает злое заклинание и это оборачивается против него, в религии это называется «подлость вернулась». Один из богов, которого зовут Легба, отвечает за наказание тех, кто пытается использовать заклинание со злыми намерениями. Легбу еще называют Божественным Ловкачом. — Тори слегка пожала плечами. — Это всего лишь предположение с моей стороны: миссис Руис, наверное, пыталась наложить на тебя заклятие, потому что боялась быть уволенной. Боги поняли, что она была неправа. И поэтому они наказали ее.

Или, подумал Кэл, Кармен Руис просто верила, что была за это наказана. Конец один и тот же.

Солнце совсем взошло, и комнату заполнил золотистый свет. Древние греки верили, что день наступает, когда Аполлон поднимает солнце в небо и везет его на своей колеснице. Кэл бросил взгляд на гостиную. Обычная комната. Он подумал о спальне, которая была наверху, там он видел свидетельства причудливых религиозных обрядов Тори — китайскую шкатулку, выскобленное яблоко. Крайнее напряжение опустошило его, он был полностью истощен, у него не осталось никаких сил сопротивляться этим необъяснимым вещам.

Как сформулировать свое желание, чтобы оно удовлетворяло требованиям ее богов? Но он по-прежнему хотел отомстить за смерть Лори.

Возможно, если попросить не о возмездии, а о справедливости…

И он рассказал Тори о своем судебном процессе против компании, выпускающей тостеры. Была ли компания, выпускающая неисправные тостеры, ответственна за смерть Лори? Не должна ли она в наказание проиграть процесс?

Тори подумала минутку.

— Я думаю, что боги выполнят твою просьбу, — сказала она, — хотя для этого, наверное, нужно несколько дней.

Он подавил нервный смешок.

— Дней? Тори, слушание этого судебного процесса должно происходить в следующем году. А может быть, и позже, если они будут тянуть время.

— У богов есть свое собственное расписание. Вот увидишь.

С минуту он колебался, затем подошел к ней и положил руки ей на плечи.

— Хорошо, я даю тебе шанс, — сказал он, — но хочу, чтобы ты мне взамен кое-что обещала.

— Что же?

— В том случае если твоя магия не сработает, ты откажешься от своей религии. Тотчас же. И навсегда.

Она колебалась всего долю секунды.

— Я обещаю, — сказала Тори. Она казалась ни капли не обеспокоенной.

Глава 27

Магазин скобяных изделий находился в верхней части Коламбия-авеню. Это был недавно реконструированный магазин, он был битком набит субботними покупателями, нагруженными банками красок, пакетами и пакетиками со стальной проволокой, бритвенными лезвиями, скребками. За прилавком стоял круглолицый, коренастый, с лицом цвета кофе мужчина в синем халате с фирменным девизом «Шервин-Уильямс» на нагрудном кармане: «Мы охватываем весь мир».

— Его зовут Вото, — сказала Тори, войдя с Кэлом в магазин.

— Что это за имя? — спросил он.

— Это значит «голос», — сказала она. — Так мы его называем в нашем кругу. Его настоящее имя Рамон Суарес, и он здесь хозяин.

Мужчина за прилавком подозвал помощника, стоящего на стремянке:

— Галлон «Латекса 56–20» и четыре банки «Петерсон-7». — Он провел одной рукой по своим черным кудрявым волосам, а второй продолжал что-то писать.

Кэл пристально взглянул на Суареса.

Он? Мысль, что этот поставщик кистей и отверток молодым адвокатам, отделывающим заново свои квартиры в верхнем Вест-Сайде, этот предупредительный подвижный лавочник с детским личиком мог быть колдуном, была смехотворна.

Нет, это не смехотворно! Это вовсе не смехотворно! Кармен Руис и Квентин Кимбелл. После вчерашней ночи все это уже не смехотворно.

Когда они приблизились к прилавку, Суарес поднял глаза от квитанции за краску, которую он выписывал покупателю.

— Виктория, приятно тебя видеть, — сказал он. — Я через минуту подойду к тебе.

Тори почтительно ждала, пока Суарес заканчивал обслуживать клиента.

— Вам очень понравится, как ложится краска, одного слоя будет достаточно, если что не так, вы придете и скажете мне.

Суарес позвал своего помощника, чтобы тот стал за прилавок, и Кэл и Тори последовали за ним через вращающиеся двери в заднюю комнату, где метлы и вантузы торчали из проволочной мусорной корзинки. Они поднялись на один лестничный пролет, освещенный единственной голой электрической лампочкой.

Обстановка уютной квартиры Суареса состояла из туго набитой кушетки, трех кресел, обитых набивным ситцем, двух торшеров с новыми белыми абажурами и кофейного столика, на котором лежали потертые экземпляры журнала «Ньюсуик», похожие на те, что годами лежат в приемной дантиста. В каждом из четырех углов комнаты были двери, а старомодный камин, облицованный плиткой, занимал одну стену. На каминной полке стояла шкатулка с двумя дверцами размером с большой чемодан. Кэл не мог удержаться от мысли, что для человека, имеющего прямую связь с богами, Вото живет в удивительно простой обстановке.

Войдя в комнату, Вото прямо направился к одной из четырех дверей, ведущей вниз в прихожую.

— Он пошел мыть руки, — сказала Тори, — мы сделаем то же самое.

Чистый дом — это чистая душа. Он опять подумал о Кармен Руис.

Тори провела его в ванную, и, когда они вернулись, Вото их уже ждал. Свой синий халат он сменил на халат с золотистой каемкой, покрытый драгоценными камнями. На шее у него был надет крест, красный рубин, яркий изумруд и несколько топазов блестели в серебряной оправе. Кэлу драгоценности показались слишком хорошими, чтобы быть подделками.

Они заняли три кресла, стоящие у камина.

— Чем могу быть полезен? — прямо спросил Вото.

Тори ответила:

— У моего друга некоторые проблемы, связанные с судебным процессом. Он хотел бы попросить Ошоси помочь его урегулировать.

Вото перевел взгляд с Кэла на Тори, а затем обратно.

— Вы верующий? — спросил он Кэла.

Кэл заколебался. Он не хотел с самого начала обижать его.

— Я уважаю вашу веру.

Вото задумчиво кивнул. Затем встал и открыл настольный алтарь — шкатулку, стоящую на каминной полке. Она осветилась изнутри. В середине стояла статуэтка святого, облаченного в розовую мантию. В руках он держал цветы, его черные глаза смотрели пристально и сурово. Освещенная сзади фигура, казалось, парила в пространстве.

Тори нагнулась к Кэлу:

— Это Ошоси, его покровитель, — прошептала она.

По обе стороны от синкретического божества находились отделения с полками. Вото взял сигару из левой средней полки, зажег ее и выпустил дым, затем положил ее на пепельницу из оникса. Не сказав ни слова, он скрылся на кухне. Кэл мог видеть его через открытую дверь. Кэл услышал, как открылся и захлопнулся холодильник, а затем Вото вернулся, держа в руках грушу, две морковки и горсть соломы. Солому он положил в вазу, стоящую рядом с пепельницей, а грушу и морковь на овальный поднос, стоящий перед статуэткой. С правой полки он снял книгу в красном переплете и углубился в ее чтение.

— Это его libreta,[20] — тихо сказала Тори Кэлу. — книга заклинаний, которую ему дал его жрец.

— Ты имеешь в виду babalao?

Она с изумлением взглянула на него, удивленная его знаниями.

Сантеро закрыл книгу и положил ее. Он три раза поклонился статуэтке. Затем взял кусок груши и тщательно его пережевал, достал пережеванную мякоть изо рта и положил ее у ног фигуры святого.

Кэл наблюдал за каждым его движением. Его реакция колебалась между состраданием и страхом. Он подумал, что для пришельца с другой планеты это выглядело бы не более странно, чем католическая месса. В комнате стоял дым от зажженной сигары. Странно, что дым не рассеивается, подумал он.

Вото стоял с закрытыми глазами, словно медитировал. Он стоял так минуту. Две. Три.

— Ошочи одобряет, — сказал он и указал пальцем в сторону Тори. — Иди со мной, Виктория.

Они зашли в другую комнату. Через открытую дверь Кэл мог видеть офис Вото. На бюро с откинутой крышкой бумажные свитки высовывались из гнезд для бумаг. Каталоги красок и скобяных изделий были навалены кучей. Над бюро висела картина, изображающая распятого Христа огненно-красного цвета, пылающая фигура Христа на фоне темно-оранжевого неба. На противоположной стене висела картина, изображающая темного мужчину, окруженного коленопреклоненными рабами в набедренных повязках у алтаря с окровавленной козой, связанной ремнями. Надпись на испанском языке на медной дощечке гласила: «Луис де Андреа. 1611. Поклонение козе».

Вото набросал несколько строк в маленьком блокноте, оторвал страницу и протянул ее Тори. Она положила двадцатидолларовую банкноту на бюро и, встав, поцеловала протянутую руку Вото. Она вышла и закрыла за собой дверь, держа бумажку в руке.

— Что это такое? — спросил Кэл.

— Предписание.

— За двадцать долларов, — сказал Кэл. — Неплохая цена за такое представление.

Она не обратила внимания на его замечание и направилась к лестнице.

— И что теперь? — спросил он.

— Мы должны его выполнить, — ответила она.

Они поехали на такси в жилой квартал города в магазин Botánica Siete Potencias на пересечении 117-й улицы и Лексингтон-авеню. Кэл узнал название — «Семь африканских владык».

Магазин был просто супермаркетом по сравнению с Del Arto Iris, с шестью проходами между полками, со взводом клерков и бутылочками со снадобьями, которых хватило бы, чтобы заколдовать пол-Манхэттена. Очень мило, подумал Кэл, оглядев магазин: знахари А. и П. — головы известных знахарей и прорицателей А. и П. Шранкенов в четвертой секции, козлиное сердце в мясном отделе.

Даже мрачный юмор покинул его. Это было грустно, а не смешно. А самое грустное было то, что она в это верила.

Тори взяла пакеты с нескольких полок и подошла к переднему прилавку, чтобы взять два последних предмета — свечку и маленькую статуэтку. Ожидая вместе с ней, пока клерк заворачивал все покупки в пакет, Кэл пробежал взглядом по названиям бутылочек с травами, которые стояли на полке. Вишневый корень, bilda, xanthan,guao, guanine…

«Guao? Guao — это хорошо», — кричала ему Кармен.

Кэл напрягся, чтобы разглядеть содержимое бутылочки. Она была наполнена мелким зеленоватым порошком.

— Тори, что такое guao?

Тори взяла пакет.

— Измельченный в порошок сумах, — сказала она.

— Для чего он используется?

— Guao — одна из самых сильных составных частей, используемых при заклинании. Я никогда не делала заклинаний, для которых он нужен, но я знаю наверняка, что он используется в самых крайних случаях.

— Каких случаях?

— В случаях, когда надо рассеять злое влияние.

Кэл задержался, посмотрев на бутылочку.

— Кармен выращивала это в саду, — сказал он. — Она использовала это для Криса.

Тори ошеломленно уставилась на него.

— Боже мой! — задыхаясь сказала она. — С какой стати…

— Я не знаю. Но. ты же сказала, что она умерла, потому что подлость обернулась против нее.

— По-видимому, это были ее последние слова перед смертью.

— Но то божество, как его зовут?

— Легба.

— Ты сказала, что он причиняет вред только тем, кто пытается сделать зло. Как это сочетается с guao? Я имею в виду, почему же она умерла, почему боги убили ее, если она делала заклинание, которое защищало от зла?

Тори в глубоком раздумье уставилась в пол.

— Я ничего не понимаю, — наконец сказала она. — Это лишено всякого смысла.

Мысленно Кэл снова задал себе этот вопрос. Затем неожиданно он поймал себя на мысли, что пытается спорить с логикой религии, как будто бы он принял ее, как будто бы он верил, что Кармен стала жертвой некой божественной кары.

Кармен умерла от шока, потому что она слишком сильно верила. До смерти себя испугала. Так сказал доктор.

Но здесь, на полке, лежало guao, то же самое вещество, которое Кармен выращивала в саду и использовала, чтобы наложить заклятье на Криса. Перед тем как умереть.

От какого зла, гадал Кэл, хотела эта женщина защитить Криса?

Он стоял, пока Тори не обняла его, нежно ведя к двери.

— Не все, что делают боги, объяснимо, — спокойно сказала она, когда они вышли из магазина под названием «Семь владык».

Кэл стоял у ванны в ее прохладной ванной комнате и наблюдал, как она размешивала в струе воды часть принесенных из магазина снадобий. Красный порошок, желтые бутоны цветов и масло зеленого цвета из маленького флакончика. Тошнотворный сладкий запах поднялся в воздух.

— Это despojo, — сказала она, — ритуальное омовение. Теперь залезай.

Кэл снял туфли и носки и оперся о ванну нарочито бесстрастным жестом.

— Ты не могла бы мне сказать, зачем я это делаю? — спросил он.

— Травы и цветы в этом заклинании посвящаются Элеггуа, богу, который открывает и закрывает двери случая. Входя в воду, ты посвящаешь ему себя в признательность за открывание двери.

— В воду, — сказал Кэл, — это что-то вроде крещения.

— Вот именно.

Кэл сбросил одежду и повесил ее на перекладину для полотенца. Он взглянул на воду. Что-то зеленое пенилось на поверхности. Ему не хотелось залезать в ванну крепиться. Но под терпеливым взглядом Тори он вспомнил об их уговоре.

«Я не полезу в эту ванну», — подумал Кэл.

Он полез.

Вода обволакивала его, как масло, покрывая пленкой кожу.

— На секунду погрузись с головой, — сказала Тори, держа в руке бумажку с предписанием Вото. — Все твое тело должно быть погружено в воду.

Он погрузился с головой. Когда вынырнул, Тори открывала крышку маленькой бутылочки. Она медленно вылила ее содержимое — масло янтарного цвета — ему на голову.

— Богу Элеггуа, — нараспев мягко произнесла она, — стражу великих дверей, мы посвящаем себя и просим о помощи, об открытии дороги к честному решению суда.

На бутылочке из-под масла, лежащей на краю ванны, он прочел надпись: «Кипи».

Чушь!

Но затем ему на память пришли такие строки: «…умастил елеем голову мою, чаша моя переполнена…» Двадцать второй псалом.

Тори полезла в свою сумку с покупками и достала оттуда мыло ядовито-красного цвета.

— Как называется эта компания, выпускающая тостеры? — спросила она.

— «Юнайтед Эплайанс», — пробормотал Кэл.

Кончиком пинцета она вырезала название компании

на одной стороне мыла.

— И какой суд ведет процесс? — спросила она, переворачивая мыло.

— Ты собираешься вырезать целиком все название?

Она вздохнула и повторила вопрос.

— Федеральный окружной суд в Санта-Фе, — вздыхая, ответил Кэл. — Южный отдел.

Она старательно вырезала буквы на мыле, вертя его в руках, чтобы уместились все буквы. Закончив, положила мыло в воду, где через несколько мгновений оно начало растворяться. Вода приняла цвет красного вина.

Затем в углу за дверью ванной Тори поместила статуэтку с нимбом золотого цвета, в синей мантии В руках фигурки было что-то похожее на трубу.

— Кто это? — спросил Кэл.

— Архангел Гавриил.

— Какое отношение он к этому имеет?

— Он же и есть Элеггуа, — ответила Тори. — Он будет стоять у дверей, пока твоя молитва не будет услышана. А теперь, — прибавила она, — плюнь в воду.

У него пересохло в горле, и понадобились некоторые усилия, чтобы сделать это.

— А теперь что?

Тори сняла с вешалки махровое полотенце.

— Вылезай.

— Это все?

— Не совсем.

Минуту они не шевелясь смотрели друг на друга. Из

крана шумно вытекала вода. Маслянистая ванна, волосы в масле и исчезнувший кусок мыла, подумал Кэл. Компания «Юнайтед Эплайанс» вряд ли понесет ответственность. Он поискал затычку, затем протянул руку, чтобы задвинуть штору, и собрался принять душ.

— Нет, — сказала Тори, — ты не должен принимать душ в течение двадцати четырех часов.

— О Боже! — прошипел Кэл, хватая полотенце и крепко вытирая свои маслянистые волосы. — Я не знаю, зачем я…

— Но ты сделал это, — спокойно сказала Тори. — Ты согласился попробовать. Вытирайся и одевайся.

Она пошла в спальню. Кэл оделся и посмотрел на часы. Было самое начало третьего, и Рики ждала его, чтобы он забрал Криса не позднее трех. Она сто раз напоминала ему, чтобы он не заставлял ее ждать: свадьба должна состояться на следующей неделе, и им с Уэйном предстояла сегодня встреча с раввином в половине четвертого.

— Я должен идти, — надев туфли, крикнул он Тори.

— Всего несколько минут еще, — услышал он в ответ.

Войдя в спальню, он увидел, что перед ней лежала

шкатулка, а в руке она держала круглый камень серого цвета. Она протянула ему камень.

— Это мой отан, — сказала она. — У всех последователей нашей религии есть свой камень. Я нашла его в смоляной яме близ Гаваны, когда мне было четырнадцать лет.

— Что в нем такого особенного? — Он взял камень и стал его рассматривать.

— Только то, что я его нашла, — сказала она. — Какая-то сила заставила меня подобрать его. Мы верим, что боги разбрасывают отаны на земле для каждого человека. Если люди находят и хранят этот священный камень, опознав его благодаря особой привлекательности, тогда у них появляется могущественный амулет для заклинаний. Когда я обращаюсь к Элеггуа, он вкладывает камень в душу моего врага, или кого бы то ни было, кто будет наказан заклятьем, — в нашем случае это компания, выпускающая бытовые приборы, — Она указала на пятно на полу у его ног.. — Положи камень на пол.

Он заколебался, но положил камень.

— А теперь ударь его ногой, — сказала она. — Погоняй отан по комнате.

Он колебался.

— Давай, — настаивала его, — сильно ударь его.

Кэл пристально посмотрел на камень. Сердце его

стучало. Он сначала для пробы коснулся его носком своей туфли.

— Сильнее, Кэл, — настаивала Тори, — со всей силы!

Он дал себе волю. Камень полетел по полу, отскакивая от плинтусов, ударяясь обо все, что встречалось на пути. Он погнался за ним, снова и снова нанося удары. Удивительно, но он почувствовал странное облегчение, его ярость при мысли о беспечности компании, из-за которой погибла Лори, удивительным образом утихла. Он подумал о терапии для шизофреников, когда их помещают в глухие комнаты, дают им бейсбольные биты и позволяют колотить по стенам. И читал же он где-то о японских компаниях, которые использовали тот же прием, чтобы снять напряжение от работы у своих служащих. Смысл битья камня тот же самый.

— Довольно, — сказала Тори и подняла камень. Она положила его в шкатулку и из сумки с покупками, сделанными в botánica, вынула черно-красную свечку в длинном стеклянном футляре.

— Когда свеча сгорит, Элеггуа ответит на твою молитву. — Она поставила свечку рядом со шкатулкой и зажгла ее. — Ну, теперь все сделано, — усталым голосом сказала она, пристально глядя на пламя.

«Что я должен сказать? Спасибо?» — подумал Кэл.

— Послушай, Тори, я… — Слова не шли у него с языка.

— Иди, — сказала Тори. — Я думаю, лучше будет, если ты сейчас уйдешь.

Он на миг остановился, затем повернулся и вышел из спальни.

На нижних ступенях он задержался и оглянулся. Мерцающий отблеск свечи падал на подставку.

Это было так несправедливо! Единственная женщина, которую он смог полюбить после смерти Лори… и она должна быть во всем этом замешана.

Я люблю тебя.

Он хотел сказать эти слова вслух, крикнуть ей. Но не смог. Не сейчас.

Не раньше, чем она будет готова сдержать свое обещание.

В понедельник днем он принял душ за два часа до истечения срока. Кожа у него на голове начала яростно чесаться, и, кроме того, какая разница?

Он неподвижно простоял под душем, затем вымыл руки и ноги, два раза помыл голову шампунем и соскреб какие-то красноватые остатки из-под ногтей. Даже после растирания тела до красноты он все еще не чувствовал себя чистым.

Он все время думал о Тори. Под каким предлогом он мог позвонить ей? Сколько времени пройдет до того момента, когда она поймет, что ее боги проигнорировали ее просьбу — что не существует никаких богов?

Прошел вторник, затем среда, затем четверг. Позвонили из Делтонской школы, чтобы напомнить ему, что у Криса собеседование на следующей неделе, и не мог бы он проследить, чтобы мальчик не забыл захватить теннисные туфли. Звонила Кэт, чтобы узнать, как чувствует себя Крис и удостовериться, что в их саду больше нет никакого сумаха. Заехала Рики, чтобы забрать свадебное платье Лори, в котором выходила замуж и их мать. Она решила надеть его в субботу.

В пятницу утром вышел из строя холодильник. В принципе он мог бы позвонить Тори. Он проверил предохранитель, с ним все было в порядке. Он несколько раз крутанул взад-вперед ручку регулировки температуры. В конце концов нашел в желтых страницах нужный ему телефон, и через час у него уже был мастер, который заменил деталь в конденсаторе, и это обошлось ему в шестьдесят два доллара. Он ни разу не звонил Тори. И она ни разу не позвонила ему.

В полдень он был в своем кабинете в Колумбийском университете, приводя в порядок свои заметки к осеннему курсу лекций. Его старые заметки были сделаны наспех перед отъездом из Альбукерке, и задача разобраться в них была утомительной и вызывала раздражение. Когда зазвонил телефон, у него было скверное настроение.

Звонил Оскар Сезин.

Они обменялись несколькими фразами о погоде, о влиянии последнего сокращения федеральных расходов на программы помощи бедным и о проекте нового здания университета в Гарлеме. Кэл еще раз поблагодарил Оскара за экскурсию.

Послушайте, Кэл, — сказал Оскар. — Я звоню, чтобы пригласить вас на вечеринку, которую мы устраиваем для спонсоров с целью пополнения нашего фонда. Один из моих покровителей, Виктор Гринлиф, юрист-трудовик, оказывает нам существенную поддержку, и у него много интересных друзей. Встреча с ними может быть интересной и полезной для вас. Она поможет вам в понимании нашей религии.

— Спасибо, что вы вспомнили обо мне, Оскар, — сказал Кэл, — но я больше ее не изучаю.

До того как он произнес эти слова, он еще не был уверен в том, как он поступит. Но в течение последней недели в его голове созрела эта мысль. Он не мог продолжать эти занятия.

— Ну что же, мне жаль это слышать, Кэл, — сказал Оскар, — мне было приятно познакомиться с вами. И, по-моему, вы могли бы написать хорошую работу…

Для человека, который раньше говорил, что его занятия Вуду были предопределены свыше, подумал Кэл, Оскар отнесся к новости удивительно хладнокровно.

— Но послушайте, — вдруг продолжил Оскар, — почему бы вам не записать адрес, так, на всякий случай, если вы…

— В этом нет никакой необходимости, Оскар. Я уверен, что не приду.

— Да-да, но не будет никакого вреда, если вы будете знать, где это находится, — в случае, если переду, маете.

Кэл согласился выслушать адрес и записать его на своем календаре.

Затем ему в голову пришла запоздалая мысль:

— О, Оскар, перед тем как вы повесите трубку, я хотел бы спросить, не знаете ли вы одну женщину?

— Кто бы это мог быть, Кэл?

— Виктория Хэлоуэлл.

На другом конце провода наступила тишина.

— Нет, боюсь, что я не знаю ее.

— Но разве вы не были на Кубе? — спросил Кэл.

— Да, в конце шестидесятых я там провел несколько месяцев. Почему вы спрашиваете?

— Я видел фотографию в вашем офисе.

— А, да. Я вам работал на сборе сахарного тростника, в поддержку революции. Знаете, это было то время, когда наше поколение утратило иллюзии.

— Вот, тогда, — настаивал Кэл, — вы и могли встретиться с мисс Хэлоуэлл. Друзья обычно зовут ее Тори. Ее отец служил в посольстве в Гаване.

Наступило более долгое молчание.

— Нет. Я уверен, что никогда не встречался с ней, — послышался в трубке глубокий голос Оскара. — И кроме того, я впервые был на Кубе в 1968 году, намного позже того, как закрыли посольство. Если она ваша подруга, то обязательно приходите вместе с ней на вечеринку к Гринлифам. Мы будем рады видеть вас обоих. Не забудьте: двадцать девятого вечером, в восемь часов. Постарайтесь не опаздывать.

Казалось, что Оскар проигнорировал то, что его предложение отклонено, удивился Кэл.

— Еще раз спасибо, что вспомнили обо мне, — сказал Кэл. — Я надеюсь, что вам удастся собрать необходимую сумму для вашей дальнейшей работы.

Он повесил трубку.

Решив отказаться от своего исследования и не ходить на вечеринку, Кэл с удивлением не обнаружил чувства удовлетворения и легкости, на которые он рассчитывал.

Глава 28

В самых лучших апартаментах гостиницы «Сент-Реджис» собрались люди, которых Кэл не видел со дня своей свадьбы девять лет тому назад. Клан Ханауэров собрался в полном составе, чтобы присутствовать на свадьбе Рики с Уэйном Миллменом. Когда Кэл вошел вместе с Крисом, родственники обступили их, пожимая руки, суетясь над Крисом и вспоминая Лори.

— Такая красотка! Как жаль, что она умерла такой молодой, — сказала тетя Элен из Кливленда, — прямо душа разрывается.

Дядя Хеши поправил Крису галстук. — У него материнские глаза, глаза Ханауэров. Я прав или я не прав?

И этому не было конца. Дядя Мо с Лонг-Айленда, близнецы Козловы из Атланты и из Лос-Анджелеса, кузен Саул Пепер в сопровождении красотки со светло-платиновой кожей, которая, несомненно, была на двадцать пять лет моложе его, — все трепали Криса по щеке и говорили, какая замечательная женщина была Лори.

Крис уже выглядел расстроенным. Он оттащил Кэла в сторонку и кивком головы попросил нагнуться.

— Папа, — прошептал он ему на ухо, — где Тори?

— Она не придет, Орех.

Крис выглядел удрученным.

— Почему?

Кэл сделал паузу. Он подумал о том, как он был разочарован обманом Криса насчет спичек.

— Она больна, — солгал он. — Она сильно простужена.

Апартаменты состояли из двух комнат, разделенных раздвигающейся перегородкой. Половина Миллмена была заполнена родственниками Уэйна: степенными старыми женщинами с подсиненными седыми волосами и пузатыми горделивыми мужчинами, которые тихо беседовали между собой. В дальнем конце стоял алтарь, покрытый множеством цветов, традиционным пологом, под которым пара прочтет вслух клятву. От стены до стены были расставлены около ста складных стульев, в середине был оставлен проход. Женщина около шестидесяти лет, в темном платье и с жемчугом на шее, нанятая для этого случая, стояла у двери, раздавая молитвенные брошюры и бумажные ермолки и собирая подарки.

«Вот в чем сила религии, — размышлял Кэл, — в номерах гостиницы на Пятой авеню, даже отдаленно не напоминающей храм, все еще носят традиционные шапки, даром что бумажные».

Церемония была короткой, но трогательной. Когда Рики прошла по проходу в том же самом платье кремового цвета и в той же вуали, в которых была Лори, Кэл сжал руку Криса и ему пришлось стереть слезу, выступившую в уголке глаза. Рики подмигнула ему, когда проходила мимо, бросив на него вопросительный взгляд: «Ну где же твоя подружка?» Раввин, кузен из Коннектикута, провел Рики и Уэйна под покрытый цветами полог для проникновенного чтения обетов, и затем Рики семь раз обошла вокруг Уэйна — символический пережиток старой традиции, согласно которой пара должна была на семь дней разлучиться до свадьбы. Это называлось «Шева Берошот». Лори однажды рассказала об этом Кэлу на свадьбе своей подруги, и означало «Семь Благословений».

Раввин протянул чашу. — Vayin miseomaoch levov enosh, — сказал он нараспев: «Вино радует сердца людей». Он благословил вино и передал чашу Уэйну. Уэйн сделал глоток, и он с Рики дали друг другу клятву верности, любви и послушания,

Наконец раввин положил на пол маленький сверток, завернутый в белую льняную салфетку. Уэйн поднял правую ногу и с силой наступил на сверток. Послышался звон разбивающегося вдребезги стекла. Кэл знал, что по традиции нужно было разбивать бокал из ценного хрусталя, однако он видел, как один из служащих гостиницы завернул в салфетку обыкновенную лампочку. В средние века разбивание бокала символизировало отвращение злых духов, затем, позднее, то же самое означало лишение невесты девственности, и во все времена это служило напоминанием о разрушении Первой Церкви в 76 году н. э.

Невеста и жених поцеловались. Приглушенно послышались ахи и охи, Кэл также растрогался, но только потому, что это напомнило ему о Лори. Это была идея соблюдения древней традиции. Еврейские ритуалы могли показаться странными — покрытый цветами полог, бумажные ермолки, разбитый бокал, — но тогда все ритуалы покажутся странными, особенно когда они не принадлежат твоему собственному народу.

Какое право он имел просить Тори отказаться от ее убеждений? Во всем мире в мечетях, в кафедральных соборах, в синагогах, в пагодах, в святых местах, в хижинах и просто под открытым небом люди поклоняются разным богам. Даже в комнате этой гостиницы Рики и Уэйн просили благословения у своего бога.

Гарантирует ли счастье разбитый ногой завернутый в салфетку бокал в большей мере, чем горящая свечка, стоящая перед гипсовой фигурой святого?

Может ли задобрить бога Израиля семикратное хождение по кругу в большей мере, чем ванна из трав поможет заслужить милость у семи африканских владык?

Какую дань предпочтут боги? На какой символ падет их выбор?

А есть ли там, наверху, боги, чтобы выбирать?

Разлили шампанское.

Гостиничная прислуга свернула алтарь, прислонила стулья к стенам и принесла длинный обеденный стол, накрытый скатертью. На столе разложили нежное филе, копченую рыбу и паровую курицу, столы заставили паштетами из печени, рубленой сельдью и вазами с фруктами. Семьи перемешались. Брат Уэйна, который был его шафером, произнес тост, а Уэйн и Рики протанцевали соло фокстрот под музыку «Как раз такая, как ты».

Ослепленный всей этой роскошью, Крис перепробовал все яства, выпил два глотка шампанского и очаровательно потанцевал с тетей Эстел, женой Хеши, и с белокурой красоткой Саула.

Кэл не танцевал, и у него не было аппетита.

— Ну, как тебе нравится твой первый большой прием? — спросил он, когда нашел Криса отдыхающим на стуле у стены.

— Замечательно, — сказал Крис, — но мама думает, что свадьбы на открытом воздухе лучше, и что лучше жениться под яблоней, чем в таком месте, как это.

Кэл глубоко вздохнул.

— Орех, ты знаешь, что я не хочу слышать о том, что ты якобы разговариваешь…

— Но, папа, это правда. Мама говорит…

— Ладно, Орех, — твердо сказал Кэл, — хватит.

Когда это кончится? Родственники разговорами о Лори, очевидно, напомнили ему о матери. Это следовало ожидать, это было неизбежно.

Крис бросил сердитый взгляд на Кэла, затем вскочил со стула и подошел к столу с едой. Кэл не пошел за ним.

В восемь часов прозвучали фанфары, а затем кларнетист сыграл сольную импровизацию на тему ближневосточных мелодий. Вскоре образовался большой круг: тети, дяди, кузены, женщины с подсиненными волосами и все дети танцевали энергичную хору, — переступая нога за ногу, — это продолжалось пятнадцать минут, пока Рики и Уэйн не разделили веселящихся людей, и оркестр не перешел к медленному исполнению «Какими мы были».

Кэл налил себе еще один бокал шампанского и опрокинул его одним махом.

И тут он увидел Криса в центре помоста для танцев. Тот, раскачиваясь, танцевал что-то вроде фокстрота, обхватив воображаемую партнершу.

— Он просто восхитителен! — крикнула Кэлу одна из тетушек, сидящих за столом — Лиа или Ида, он не различал их.

— Прекрасный мальчик, — сказала другая.

Кэл кивнул и засмеялся, а затем заметил, что Крис ведет оживленную беседу со своей невидимой партнершей. Да. это выглядело восхитительно. Но затем Крис остановился на полушаге, поднялся на цыпочки и поцеловал воздух. И продолжал танцевать.

Кэл знал, с кем танцевал Крис. Он взошел на помост.

— С кем ты разговариваешь, Орех?

— С мамой.

— Орех, я сказал тебе, что не хочу слышать…

— Но, папа, она здесь. Она сказала мне, что ты не можешь видеть…

— Иди сюда. — Кэл взял Криса за руку, чтобы увести его с помоста.

Крис сопротивлялся, уставившись вверх, как бы моля духа о помощи.

— Покажи ему, — сказал Крис в воздух, — покажи, что ты настоящая.

— Черт побери, Орех, больше ни слова!

— Но ты должен это слышать, папа! Она говорит…

Кэл больше не мог себя сдерживать. Он еще сильнее

сжал Крису руку и грубо дернул его к себе, сбив его с ног, и начал оттаскивать его в сторону.

— Черт возьми, Кристофер, я довольно долго это терпел. Ты сейчас же прекратишь эту ерунду, слышишь? Прекрати это раз и нав…

Кэл внезапно остановился, потому что почувствовал, как люди со всех сторон глядят на них, образовав вокруг свободное пространство. Оркестр, набрав темп, играл очень громко. Тетя Элен стояла, прижав ладони ко рту.

Кэл отошел от танцевального помоста, таща за собой Криса. Проходя мимо Рики, он извинился, а затем увел Криса к стулу, стоящему в углу.

— А теперь послушайте меня, молодой человек, — тихо сказал он, — этому надо положить конец.

Крис начал плакать.

— Но она… — задыхаясь от рыданий, проговорил он.

Кэл был уничтожен. Он сел рядом с Крисом и обнял

его за плечи.

Затем в промежутках между рыданиями Крис сказал:

— Папа, пожалуйста, не сердись. Пожалуйста, не… Но мама хотела, чтобы я кое-что тебе сказал.

Безнадежно. Отчаявшись, он спросил:

— Что, Орех?

— Она поздравляет тебя. Поздравляет с победой.

— С победой? — спросил Кэл. — С какой победой?

Крис вытер глаза и пожал плечами. — С победой,—

повторил он, — Это все, что она сказала. Поздравления с победой.

Им пришлось посадить его в такси. Он никогда так не напивался, даже в колледже. До конца свадебного вечера он только пил шампанское, единственный, по его мнению, возможный способ, чтобы скоротать остаток вечера.

У входной двери он долго возился с замком, но не смог открыть дверь. Боль в голове усилилась и превратилась в мучительную мигрень с галлюцинациями.

Крис схватил Кэла за руку.

— Давай я тебе помогу, папа.

Кэл, спотыкаясь, вошел в дом и сразу же направился в ванную. Увидев, куда он направляется, Крис побежал вперед и открыл перед ним дверь.

Кэл плеснул себе в лицо холодной водой и вытер глаза.

— Извини, Орех, — сказал он сквозь пальцы. — Я сегодня вечером не хотел кричать на тебя.

В голове у него раздался звон.

— Это телефон, папа, — сказал Крис, — принести его тебе?

Кэлу вдруг стало стыдно за свою беспомощность перед сыном.

— Нет, Орех, все в порядке. Я сам подойду. — Он, шатаясь, вышел из ванной комнаты, наткнулся на стену и кое-как добрался до кухни, схватил трубку.

— Да?

— Кэл, это ты?

— Кто это? — пробормотал он.

— Кэл, это Билл Марки.

Он оперся рукой о стену, и комната завертелась вокруг него. Сквозь пьяный туман он целую минуту не мог сообразить, с кем он разговаривает. Марки. Адвокат. Альбукерке.

— Эй, Кэл, ты слышишь меня?

— Да. Привет, Билл.

— Кэл, с тобой все в порядке?

— Да, все в порядке.

— Кэл, я сегодня весь день старался разыскать тебя. Ты победил.

— Победил, — повторил Кэл. Это ему ни о чем не говорило.

— Кэл, я тебя разбудил? У тебя такой голос…

— Нет. Я только что вернулся… со… со… — Откуда же он вернулся? — Очень много выпил.

— Кэл, послушай, ты выиграл процесс.

— Какой процесс? — глупо спросил он. И затем до него дошло. — Но я не мог. Я имею в виду… еще даже не было… слушанья дела на суде…

— Слушай, я лучше позвоню тебе завтра утром и расскажу во всех подробностях.

— Нет, — оборвал он, быстро сосредоточиваясь. — Я хочу это услышать сейчас. Пожалуйста, Билл, продолжай.

— Ну ладно, если ты так считаешь. Верховный суд просто отказался от истребования дела из нижестоящей инстанции в очень похожем на твой случае. Жюри присяжных заседателей приняло решение в пользу потребителя. Оно было утверждено. Это устанавливает прецедент для всех подобных случаев, и «Юнайтед» хочет все урегулировать. Они сделали нам предложение и, по-моему, мы должны согласиться.

— Что за… предложение?

— Они предложили деньги, Кэл. Двести пятьдесят тысяч… За выигрыш. Мои поздравления.

Крис подошел к двери на кухню. Он кивал головой и мило улыбался.

— Алло, Кэл, куда ты пропал?

— Я здесь, Билл.

— Это полная победа, и я не думаю, что ты добьешься большего с любым другим составом присяжных. Я даже не предполагал, что мы такого добьемся. Возможно, мне даже удастся заставить «Юнайтед» взять на себя твои судебные издержки. Могу я начать переговоры с ними?

Она поздравляет тебя.

— Как хочешь, Билл, — пробормотал Кэл.

— Я перезвоню тебе через несколько дней. А теперь ложись спать.'

— Спасибо, Билл.

— Спокойной ночи, Кэл. И, — Кэл услышал, как адвокат добавил в конце: — поздравляю!

Глава 29

Все воскресенье он думал о том, чтобы позвонить Тори. Но это означало, что его неверие сломлено.

Он не хотел верить.

В понедельник утром он поехал в университет и, оттягивая звонок, совещался с секретарем отделения, радушно принимал других профессоров, слушая рассказы об их летних экспедициях.

Создавший прецедент случай, безусловно, был потрясающим совпадением. Он произошел за несколько лет до смерти Лори. Шли нескончаемые дискуссии, с ходатайствами и апелляциями с той и с другой стороны. Это длилось многие годы. Так почему же одна сторона пришла к победе именно сейчас?

Потому что боги так захотели.

Потому что их имена были написаны на куске мыла, растворенного в розовой ванне.

Если будешь продолжать думать в этом духе, закончишь свои дни в торжественной тишине психиатрической больницы, сказал себе Кэл.

Он отказывался верить.

Если бы не Денни Уильямc, то Кэл не позвонил бы Тори.

Денни и Кэл были однокурсниками в Колумбийском университете, и в течение многих лет они поддерживали между собой связь письмами, телефонными звонками и редкими встречами. В университете Денни был застенчивым фермерским сыном из Кентукки, ростом в шесть футов четыре дюйма, с глупой улыбкой и безобразными очками в черной оправе и с портативной оптической трубой. Теперь он был одним из самых выдающихся астрономов в мире и кандидатом в Нобелевские лауреаты за открытие новой Галактики, которая находится на расстоянии трех триллионов световых лет от Земли.

В полдень после звонка Марки Денни нанес визит Кэлу в его кабинете в Колумбийском университете. Денни остановился в Нью-Йорке по дороге с места своей основной работы в Стенфордском университете на сенатское слушание в Вашингтон.

Он по-прежнему был таким же неуклюжим гигантом — ковбойские ботинки, безобразные очки, глупая улыбка, — но теперь это был тонко продуманный образ «деревенского простофили», его умение не дать своему исключительному интеллекту отгородить его от остального мира.

Кэл был рад его видеть и, взяв напитки в баре «Уэст Энд» в нескольких кварталах от кампуса, они разговаривали о своей работе. Кэл обдумывал про себя, насколько откровенно он может делиться своими мыслями с Деном. И решил, что все же не должен говорить ему про Вуду. Ден почувствовал его волнение, и после небольшого нажима с его стороны Кэл рассказал ему об обстоятельствах, которые привели его к изучению Сантерии и возможности существования современных человеческих жертвоприношений. Он допускал, что любовное заклинание Тори и победа в судебном процессе породили у него сомнения относительно его психического здоровья.

— Денни, мысль о том, что судьба может быть повернута сегодня в одну сторону, а завтра в другую — а если мы попросим как следует, то и по нашему заказу… Черт побери, это приводит меня в замешательство!

Денни задумчиво сделал большой глоток своего «Шиваса», положил десятидолларовую бумажку на стойку бара и встал со стула.

— Давай прогуляемся, — сказал он.

— Куда?

— Повидаемся с богом, — сказал Денни.

Они поехали вверх по Бродвею к университетской обсерватории, где известность Денни дала им возможность беспрепятственно пройти внутрь. Покрытый куполом главный зал обсерватории был пуст, и Денни провел туда Кэла.

Зал был похож на кабину космического корабля из фильма о звездных войнах. В центре стоял семидесятидвухдюймовый оптический зеркальный телескоп, который прорезал глубокой щелью крышу, а по бокам были расположены семь компьютеров, управляющих его движением с пультов. Денни усадил Кэла в кресло наблюдателя. Кэл прижал глаз к окуляру, и центральная часть Млечного Пути засияла перед ним — скопления ярких звезд и величественных туманностей и ярко светящееся Магелланово Облако.

О небо, подумал Кэл. Ты, наверное, забыл, что оно существует. Но если боги существуют, то понятно, почему они выбрали небо для жилья.

Денни положил руку на плечо Кэла.

— Я не знаю, откуда это все происходит, Кэл, — сказал Денни, и его голос отразился эхом под куполом зала, — но никто не может мне сказать, что для того, чтобы устроить это световое шоу, не понадобился кто-то вроде бога.

Кэл долго разглядывал Солнечную систему в поле своего зрения, а затем повернулся к Денни:

— Если ты думаешь, что Бог сотворил все это, то как же наука?

.— Наука, — сказал Денни, — помогает нам представить себе, как Бог, или кто-то другой, соединил все это в одно целое — в жизнь. Знаешь, что сказал старик Эйнштейн? «Бог не играет в кости со Вселенной». — Денни сделал паузу. — Знаешь, сколько взрывов происходит в космосе каждый день? Миллионы. Триллионы. Звезды сгорают и умирают постоянно. Они сталкиваются друг с другом, они падают в черные дыры. Но мы живы. Мы до сих пор живы не только потому, что у нашей планеты есть атмосфера, защищающая и поддерживающая разумную жизнь, но она еще сжигает все небесные обломки, которые летят в нашем направлении. Я думаю, что это больше чем простое совпадение. Ты должен поверить, что именно так все было спланировано.

— Денни, если ты веришь в Бога, то в какого?

— Я не вдаюсь в такие подробности, Кэлли.

— Но мог бы ты когда-нибудь вообразить, что это африканские боги?

Денни пожал плечами.

— Не ты ли говорил, что вудуизм — самая старая религия в мире? Может быть, у ее богов есть какое-то преимущество перед другими? Знаешь, я никогда не интересовался первопричиной подобных вещей. Но я скажу тебе, во что я действительно верю. Я согласен с теорией Большого Взрыва — так авторитетные ученые объясняют возникновение Вселенной. И знаешь, Кэл, если был Большой Взрыв, то я готов биться об заклад, что кто-то должен был поджечь фитиль.

Когда он услышал ее голос по телефону, то почувствовал, как будто они и не расставались. Он начал извиняться, затем подробно излагать события нескольких последних дней, но она прервала его:

— Я просто хочу тебя видеть, Кэл. Я очень скучала без тебя.

Он сидел на стуле перед камином в гостиной, она, устроившись у его ног и взяв его за руку, слушала его рассказ о телефонном звонке Билла Марки и о замешательстве, в котором он пребывал после него.

— Это, безусловно, просто невероятное совпадение, — заставил себя добавить он в заключение. — Завтра все может развалиться на куски.

Даже тогда она продолжала сохранять спокойствие.

— Не развалится, — вот и все, что она сказала, и они больше это не обсуждали.

Кэл сознавал, как много иррациональности допускал он в своей жизни. Но главное было то, что он хотел ее и не мог от нее отказаться из-за ее убеждений. Встреча с Денни заставила его осознать, что Вселенную невозможно полностью постичь логически. Тори, как любой другой человек, просто искала ответы. Эти ответы уже существовали в течение тысячелетий, и никто до сих пор не смог их опровергнуть. Ее личная манера поклоняться богам не означает, что она оправдывает самые худшие проявления веры фанатиков, поклоняющихся тем же богам, точно так же, как принадлежность к католической вере вовсе не означает стремление вернуть Инквизицию.

Итак, Кэл был готов принимать ее такой, какая она есть, и верить ее словам.

Он не закрывал глаза на то, что любовь к ней в какой-то степени означает допущение в свою жизнь странных, даже немного пугающих вещей. Но даже при самом благоприятном стечении обстоятельств любовь — это безоговорочное подчинение себя кому-то еще — потребовала бы сложнейшей притирки, что было бы в самом деле ужасно. Нет никакого смысла бороться с чувствами. Тори и он должны быть вместе, и его больше не волновало, боги ли спланировали их любовь, или она зародилась по другим причинам.

Они пошли наверх, и она спросила, не хочет ли он принять душ вместе с ней, перед тем как заняться любовью. Он догадался, что она имела в виду despojo, и отказался. Но она не обиделась. Они медленно и нежно раздели друг друга и легли в кровать, и это было так же замечательно, как и раньше. Кэл был убежден, что никакая другая женщина не могла бы дать ему почувствовать себя таким сильным, и страстным, и возвышенно необыкновенным, как это умела она.

Затем они долго лежали молча, обнявшись в темноте. В его голове проплывали мысли, которые он должен был ей высказать, перед тем как снова уйдет от нее сегодня ночью.

Он не знал, как это может происходить между ними, — его рациональность постоянно подвергается испытаниям ее религией. Он пришел к единственно возможному ответу — это происходит потому, что должно происходить. Сколько различий и противоречий преодолеваются или игнорируются ради любви? Умные люди влюбляются в глупых, толстые в худых, старые в молодых, красивые в некрасивых, белые в черных, северяне в южан, коммунисты в капиталистов, слепые в глухих; люди, разговаривающие на разных языках и поклоняющиеся разным богам. Людей разъединяют миллионы различий, но любовь может сделать их несущественными.

— Я не хочу тебя потерять, — под конец сказал он в темноту.

Она еще крепче его обняла.

— Ты никогда меня не потеряешь, — сказала она, — если ты примешь меня такой, как есть.

— Боги и все такое, — беспечно сказал он, и она рассмеялась.

Так или иначе, в этот момент невозможное вдруг показалось простым.

Теперь они каждый день проводили время вместе, чаще всего по вечерам. Иногда они шли на какое-нибудь представление или в кино, или обедали где-нибудь по соседству. Но чаще всего она приходила к нему, стряпала на кухне, а потом они обедали все вместе, играли с Крисом, а после того как он засыпал, читали, разговаривали или смотрели телевизор.

Однажды вечером, когда он сидел за своим письменным столом, составляя рекомендательное письмо для одного из своих бывших студентов, Кэл сделал паузу и взглянул через комнату на Тори, которая читала свернувшись калачиком на диване. В этот момент с абсолютной ясностью, при которой простейшая из истин кажется ярким откровением, он понял, что счастлив. Впервые после смерти Лори он был спокоен, полон надежд и ощущения радости бытия. Чудо! Он не верил, что когда-нибудь снова может быть счастлив.

— Что? — спросила Тори,

А он и не знал, что разговаривает вслух.

— Я что-нибудь сказал?

Она кивнула.

— Это было похоже на «благословляю тебя».

— Возможно.

— Но я не приняла это всерьез.

Он улыбнулся.

— Ты и не должна была.

Крис также подавал все признаки спокойного состояния. Часто перед сном он просил Тори помочь ему надеть пижаму или почитать сказку. По утрам он всегда обнимал ее и заявлял, что любит ее. Однажды ночью, после того как Тори укрыла его, она вышла из его спальни со слезами на глазах.

— Что случилось? — спросил Кэл.

— Ничего, — сказала она, — он просто… хотел узнать, не буду ли я возражать, если он будет называть меня мамой.

Как бы ни было это трогательно, Кэл забеспокоился. Всего две недели назад Крис прикидывался, будто его настоящая мама ходила вокруг него, как живой, говорящий дух. А теперь казалось, что он готов ее забыть. Такая непоследовательность могла быть опасным сигналом. Из всего того, что он читал о проблемах, возникающих между детьми и приемными родителями, Кэл понял, что такая быстрая перемена в его отношении к Тори была не совсем обычной. А не может ли он снова настроиться против нее?

Подобного рода опасения не были чужды и Тори. Она действительно сказала Крису, как важно всегда помнить и чтить свою настоящую мать. Он может называть ее мамой при условии, что они оба будут понимать это как что-то вроде почетного поощрения. В то же время она сумела убедить Кэла, что он напрасно беспокоится. Она была уверена, что привязанность к ней мальчика искренняя и прочная.

Увидев такую уверенность, Кэл шутя спросил:

— Ты его тоже околдовала?

Замечание привело к неожиданно неприятным последствиям. Тори была так обижена и возмущена, что отказалась принимать его извинения, сразу же пошла домой и сняла трубку с телефонного аппарата. Они помирились только на следующее утро, когда он постучал в ее дверь.

Кроме одного этого случая их отношения были свободны от каких-либо трудностей, связанных с ее религиозными воззрениями, — это несмотря на то, что она вовсе не отошла от своих убеждений. Каждый день она выполняла необходимые ритуалы. Но делала это осторожно, у себя дома, и избегала этого вопроса, если только Кэл сам не поднимал его. Он также был ей признателен за то, что она никогда не упоминала об этом в присутствии Криса.

Однажды вечером, когда они договорились встретиться, чтобы пойти в кино, она опоздала, и Кэл с трудом добился от нее признания, что она ходила к Вото. Она предполагала большой контракт на оформление интерьера нового отделения крупного банка и хотела посоветоваться с сантеро, как лучше это сделать.

Кэл отнесся к этому хладнокровно. Он был раздражен тем, что она опоздала, но не более того, чем если бы она проспала или засиделась в баре с подругой. Но теперь ему казалось, что ее связь с Сантерией не очень-то отличается от привычки набожного христианина часто ходить в церковь или по всякому поводу спрашивать совета у священника. Если бы он узнал, что она буддистка и должна часами медитировать, сидя перед каменным бодисатвой, то он мог бы к этому привыкнуть. Так почему же она не может исповедовать африканскую религию? Безусловно, были верующие, которые становились фанатиками, вели себя как безумные, оправдываясь при этом своей религией. Но это случалось и с последователями других конфессий. Как Кэл мог заметить, в своих убеждениях Тори, несомненно, не впадала в опасные крайности. И так как он стал спокойнее относиться к ее убеждениям, он был вынужден снова переоценить свое собственное профессиональное отношение к этой религии.

С началом осеннего семестра Кэл стал больше времени отдавать преподавательской деятельности: он мог пренебрегать своим исследованием, оправдываясь, что у него просто нет на него времени. Хотя в конце концов Кэл признался себе, что это была просто отговорка. Он отклонил приглашение Оскара Сезина не из-за каких-либо неотложных дел и не из-за отсутствия любопытства. И если до конца быть честным с самим собой, он просто испугался. Слишком много потрясений — ребенок в морге, миссис Руис, дневник Кимбелла и, наконец, открытие того, что Тори верующая, и, подобно ученому-микробиологу, работающему над какой-нибудь культурой бактерий, он почувствовал, что его сопротивляемость ослабла, и понял, что он может быть заражен этой самой бактерией, которую он исследует. Но теперь, когда он все урегулировал с Тори и приспособился к ее убеждениям, его увлечение этой религией снова усилилось.

Это было в среду в конце сентября, когда он посмотрел на свой календарь, чтобы назначить семинар аспирантов, и увидел пометку, которую он сделал три недели назад. Сегодня вечером был прием у Оскара Сезина. Он не должен был его пропустить.

Он договорился с Челестиной, чтобы она посидела с мальчиком, так что он смог взять с собой Тори.

Глава 30

По адресу, данному ему Оскаром, Кэл нашел содержащееся в безупречном виде здание довоенной постройки, находящееся в верхней части Пятой авеню. На каждом из семнадцати этажей этого здания было по одной квартире.

Внизу перед лифтом к Кэлу и Тори присоединились две другие пары. Мужчины и женщины были привлекательны и одеты как для вечерних торжественных приемов — дорого и нарядно. Запах изысканных духов явно свидетельствовал о благосостоянии. Кэл почувствовал себя неловко в своем традиционном университетском твидовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях и пожалел, что не позвонил Оскару, чтобы подробнее расспросить о вечеринке. Но по крайней мере Тори поддержала равновесие, так как была одета в простое, но элегантное черное платье.

Как только они оказались в лифте, создалось нелепое ощущение близости, та иллюзия сопричастности незнакомых людей, направляющихся в одно и то же место, словно все эти пары были посвящены в некий секрет, о котором никто не упоминает на людях. Все обменялись улыбками и дружескими кивками, и Кэл в одном из мужчин узнал знаменитого спортивного обозревателя местной телевизионной программы новостей.

Лифт открылся прямо перед длинной, устланной ковром галереи, ведущей в гостиную размеров с гостиничный холл. Квартира была отделана в современном стиле, при этом хозяева не останавливались перед затратами. Лестница, ведущая на второй этаж двухэтажной квартиры, представляла собой «плавающую конструкцию» с медными перилами. Обширное пространство нижнего этажа было уже заполнено гостями. Оскар, заметив Кэла, прервал разговор и поспешно направился к нему. Кэл моментально почувствовал себя непринужденнее, заметив, что Оскар был одет небрежно, на нем даже были его белые кроссовки.

— Кэл, — шумно приветствовал его Оскар, — я очень рад, что вы смогли прийти! — Они пожали друг другу руки, и Кэл почувствовал, что тепло было подлинным.

— Я искренне забеспокоился, когда узнал, что вы, возможно, прекратите ваше исследование.

— Я не прекратил его, — просто сказал Кэл.

— Чудесно, чудесно. Как вы знаете, я надеюсь, что из этого получится что-то замечательное. — Тори терпеливо стояла рядом, Оскар повернулся и широко улыбнулся ей.

— А это… Виктория Хэлоуэлл… Оскар Сезин. — Знакомя их, Кэл внимательно наблюдал за ними в надежде обнаружить какой-то признак того, что они раньше были знакомы, но ничего не заметил.

— О да, мисс Хэлоуэлл, — сказал Оскар, он запомнил имя, которое упомянул Кэл по телефону. Когда они пожимали друг другу руки, Оскар наклонился к Тори и спросил ее полушепотом: — Мы впервые с вами встречаемся, не так ли? Я понимаю, что у нас обоих есть опыт жизни на Кубе. Профессор полагал, что наши пути, возможно, пересекались раньше.

Тори бросила взгляд на Кэла, едва сдержав вспышку ярости. Затем она что-то тихо сказала по-испански Оскару. Оскар улыбнулся, ответил по-испански, и Тори громко рассмеялась.

Кэл ничего не мог расслышать и едва сдерживал раздражение.

— Я ничего не имею против ваших секретов, но здесь нигде нельзя прочесть субтитры.

Тори перевела:

— Я сказала сеньору Сезину, что я не могла бы забыть встречу с таким обаятельным мужчиной, а он ответил мне, что тщетно старался бы забыть женщину, которая беззастенчиво льстит ему.

Кэл понял, что она умышленно перешла на испанский в отместку за то, что он не оставлял своих подозрений в каком-то заговоре. Но тем не менее дружеский тон общения расстроил его. Возможно, у них не было секретов, и Тори не встречалась с Оскаром раньше, но Кэл почти был готов поверить в то, что ничего не происходит по случайному стечению обстоятельств.

Оскар повел их через галерею к группе людей, с которыми он разговаривал до их прихода. Виктор и Сиси Гринлифы, хозяин и хозяйка, и пара, которую он представил как мистера и миссис Педро Эскобар. Гринлифы с головы до пят выглядели как владельцы фешенебельной квартиры. Он, влиятельный адвокат по трудовым вопросам, с превосходно подстриженными белыми волосами, в темном костюме из плотного шелка, его жена, брюнетка с гладкой прической, в ниспадающем платье от известного модельера. Эскобары представляли поразительный контраст с предыдущей парой. Они оба были невысокими и смуглыми и были одеты в готовые костюмы, которые были выбраны из-за дешевизны, а не потому, что шли им. Представляя их, Оскар упомянул о том, что Педро Эскобар в настоящее время занимается объединением латиноамериканских рабочих против эксплуатации на предприятиях. По-видимому, это объясняло, каким образом Эскобары оказались на этой дружеской встрече у богатого адвоката в его двухэтажной шикарной квартире.

Но Кэл был в недоумении. Он ожидал, что на подобной вечеринке все гости должны быть богатыми потенциальными спонсорами.

— Кэл говорил мне, — сказала Тори Оскару, после того как было покончено с церемонией знакомств, — о том, как вы используете Сантерию для вашей программы в barrio. Приятно слышать, когда кто-нибудь что-то делает, чтобы показать позитивную сторону Вуду.

Кэл затаил дыхание, предполагая, что Оскар должен был бы преуменьшить значение Вуду, а может быть, даже умолчать о нем, чтобы сочувствующие ему избранные люди, такие как Гринлифы, поддерживали его программу социальной реабилитации.

По быстрому ответу Оскара он понял, что тот ничего не скрывал.

— Спасибо, мисс Хэлоуэлл, хотя я не могу ставить все это себе в заслугу. Здесь все работают с одной целью — помочь людям понять значение этой религии.

— Помочь людям — и точка, — вмешалась Сиси Гринлиф.

Кэл теперь понял, что другие гости были либо верующими, либо подобно ему, пришли сознательно с намерением узнать побольше об этой религии. Когда они вместе с Тори пробирались сквозь толпу людей в гостиную, Кэл еще раз подивился разнообразию гостей. Наряду с несколькими такими же невзрачными парами, как Эскобары, явными представителями неимущих городских слоев, встречались серьезные мужчины средних лет в традиционных строгих костюмах, которых Кэл причислил либо к бизнесменам, либо к врачам и адвокатам. Среди них мелькали люди, чьи фото часто появляются на обложках иллюстрированных еженедельников, — манекенщицы, молодые люди в джинсах и ковбойских ботинках и кучка знаменитостей, включая и спортивного комментатора. Большинство из них узнали Тори. Она дергала Кэла за рукав и сообщала, что это за знаменитости: известный поп-музыкант, ведущая фигура последнего бродвейского музыкального хита, молодой предприниматель, занимающийся недвижимостью, который выступал недавно в программе новостей, чтобы объявить о разработке проекта планового строительства домов на Ист-Ривер… под водой.

В огромной гостиной стояли два длинных стола, один с роскошными цветами, окруженными подносами с тропическими фруктами, другой с необычной чашей для пунша, которая выглядела, как выдолбленный изнутри ствол дерева.

Продвигаясь вместе с Тори через комнату к бару, Кэл узнал еще одного гостя — длинноногую рыжеволосую женщину такой ослепительной красоты, что один только взгляд на нее заставил его внезапно остановиться. Он узнал ее лицо — оно в этом году было повсюду, на обложках модных журналов, приветливо улыбалось со страниц «Пипл» и «Ньюсуик», и, рекламируя полдюжины различных продуктов, по телевизору.

— Кто это? — спросил он Тори, указывая кивком головы в сторону этой красавицы, которая, прислонившись к стене, разговаривала с хмурым симпатичным мужчиной, одетым в ярко-красный бархатный пиджак и в фланелевые брюки цвета слоновой кости.

— Шэрон Лейн, — сказала Тори. — Не говори мне, что ты ее раньше никогда не видел.

— Конечно, я ее видел. Но я не мог припомнить ее имени.

Тори улыбнулась и еще крепче сжала его руку.

— Пока ты не запоминаешь имена таких красоток, я думаю, что мне не следует быть ревнивой.

В баре Кэл нечаянно услышал отрывок разговора, свидетельствующего о разнообразии этой толпы. Двое мужчин обсуждали лечение «простого фронтального прикуса». «Оба дантисты», — подумал Кэл. Но если в начале было трудно воспринимать тог факт, что все эти чужеродные группы людей объединяет их увлечение Вуду, присутствие здесь Шэрон Лейн — «лица года» — так или иначе позволяло увидеть явление в настоящем свете. Это была всего лишь еще одна тенденция, осознал Кэл, наимоднейшее увлечение для людей, которые привыкли быть на шаг впереди толпы. В шестидесятые годы это был рок, ЛСД и хиппи, а также мода на «левый радикализм». В семидесятые это были роликовые коньки, электрошоковая терапия и кокаин. А теперь, в восьмидесятые, вот это — еще на шаг дальше по сравнению с шоковым лечением, натуропатией, групповым сексом и восточными религиями: новый примитивизм, Вуду. Новые ощущения, новый способ словить кайф, новая тема, чтобы придать пикантность колонкам «Что нового» в популярных журналах.

Кэл и Тори подошли к столу, и официант в белом пиджаке начал разливать для них темно-оранжевую жидкость из чаши для пунша в чашки, которые также были выдолблены из дерева.

У Кэла не было настроения пить сладкий пунш.

— Я бы с большим удовольствием выпил неразбавленного виски, — сказал он бармену.

— Мне очень жаль, сэр, — сказал человек в белом пиджаке, — это все, что у нас есть сегодня. — Он протянул чашки Кэлу и Тори.

Кэл уже хотел отказаться, но Тори внезапно протянула руки, взяла обе чашки и быстро отошла от стола.

— Разве тебе не говорили, — сказала она через минуту Кэлу, — что это за вечеринка.

— Определенно — нет. Оскар только сказал, что это прием пожертвований, и что это мероприятие также поможет мне лучше понять эту религию.

— Это поможет, — согласилась Тори. — Это güemilere.

— Что?

— Это особый религиозный праздник Вуду. Обычно он отмечается в знак благодарности за благосклонность богов… или перед тем, как обратиться к ним за милостью.

— Какого рода?

— Я точно не знаю, — ответила Тори.

— Тогда откуда ты знаешь, что это…

— Güemilere, — помогла ему Тори, — я узнала в тот момент, когда нам дали chekete. — Она взглянула на чашки, которые держала в руках, и протянула одну из них Кэлу. — По традиции, это единственный напиток, который подается на таких религиозных праздниках. Чаша и чашки — это также дань традиции. Они сделаны из дерева ceiba, священного дерева Вуду.

Упоминание о дереве смутно пробудило его воспоминания.

Мактаггерт.

Детектив сказал ему, что убитые дети были найдены на алтарях, сделанных из неизвестного дерева. Кэл запомнил название: информация, которая позволит продвинуться в расследовании.

— Попробуй, — сказала Тори, поднимая свою чашку.

Кэл выпил. Напиток был одновременно сладким и горьковатым, со множеством тонких привкусов и доминирующим вкусом перебродивших апельсинов. Первый глоток не доставил ему удовольствия, но когда он ненадолго подержал напиток во рту, вкус изменился, и он почувствовал обычный вкус алкоголя и то, как приятное тепло разлилось по всему телу.

Он сделал еще один глоток, в то время как Тори рассказывала ему о старинном рецепте: кукурузная мука, коричневый сахар, тростниковый сироп, гвоздика и некоторые цветочные экстракты вместе с апельсиновым соком. Затем Кэл пришел к заключению, что ему больше не хотелось выпить виски. Сделав третий глоток, он почувствовал, что слегка опьянел. «Если Оскар собирался пустить шапку по кругу, — подумал он, — то это самый подходящий напиток, чтобы заставить людей раскошелиться…»

— Значит, ты бывала на многих этих… религиозных праздниках? — спросил он у Тори.

— Раз или два в году. Но не на таких тщательно подготовленных. Вото проводит их у себя дома для семьи.

— Что вы праздновали, когда ты была в последний раз? — спросил Кэл, обводя взглядом комнату.

Тори на минуту задумалась. Затем слегка смущенно ответила:

— По-моему, это было сразу после того, как Вото расширил свой магазин. Он благодарил богов за процветание своего бизнеса.

Кэл едва не рассмеялся: странное переплетение этих тщательно разработанных традиций с прозой современных будней показалось нелепым. Эта религия просто была неуместна в современном мире. Священникам Вуду не пристало жить над хозяйственным магазином и проводить традиционные празднества в честь успешного года в торговле красками. Внезапно эта вечеринка Оскара показалась ему такой же абсурдной. Он просто использует традицию, чтобы увеличить фонды своей организации Аше.

Дым в комнате стал тяжелым и удушающим, и когда кто-то позади Кэла выпустил густую струйку дыма через плечо Кэла, он быстро обернулся в раздражении. Обидчиком оказалась знойная блондинка, она изящно держала во рту только что зажженную сигару. Затем Кэл заметил, что и остальные женщины закуривали сигары наравне с мужчинами. Четверо из пяти присутствующих в комнате людей курили сигары, взяв их из открытых коробок, лежащих на столиках.

Он удивился только на мгновение. Затем вспомнил о значении сигар как общепринятого символа в ритуалах Вуду-

Наполнение комнаты крепким дымом, по-видимому, означало переход к некоторым церемониальным этапам собрания.

Он обернулся к Тори, чтобы спросить ее об этом. Она как раз брала сигару из протянутой ей молодым человеком коробки для сигар, которая лежала на серебряном подносе. Молодой человек прикурил ей зажигалкой, работающей на бутане, а затем предложил сигару Кэлу. Кэл заколебался.

Тори сказала: — Это не обязательно.

Кэл отказался от сигары, и мужчина пошел дальше.

— Что происходит? — спросил Кэл.

— Многие из богов особенно любят вкус и запах крепкого табака. Сигарный дым в воздухе привлекает их, у них появляется желание присутствовать на вечеринке.

— Присутствовать на вечеринке? — сказал Кэл. — Не хочешь ли ты сказать, что бог может прийти сюда и выпить свою чашку chekete?

Тори мгновение смотрела на него, затем решительно сказала:

— Ты увидишь.

— Что увижу? — нетерпеливо спросил Кэл.

Но перед тем как она смогла ответить, слабый звук барабанов послышался в комнате, заглушая гомон толпы. Звук вначале был тихим, но быстро набирал силу. Все повернулись в сторону, откуда шел звук, — ко входу в гостиную, и увидели трех чернокожих мужчин, которые вышли с африканскими барабанами разных размеров, по которым они били одинаковыми медленными и настойчивыми ударами.

Многие из гостей начали хлопать в ритм барабанов. Затем, когда эти трое прошли один раз по кругу по комнате, все больше людей начали хлопать. Когда Тори подхватила аплодисменты, Кэл сделал тоже самое. Вскоре это захватило каждого.

Закончив круг по комнате, трое барабанщиков выстроились в ряд в конце комнаты рядом с буфетной стойкой. Они перестали барабанить, и вместе с ними люди тоже прекратили хлопать.

Затем Оскар появился в комнате из галереи, как будто «сделал выход» из-за кулис на сцену. Чтобы придать больше театральности своим действиям, он надел одноцветную синюю мантию, которая больше подошла бы для церемонии вручения аттестатов средней школы.

— Добрый вечер, — сказал он своим сладкозвучным баритоном. — Позвольте мне сначала поблагодарить вас за то, что вы пришли сегодня вечером, показав тем самым вашу поддержку и интерес, и, конечно же, я хочу особо поблагодарить Гринлифов, которые предоставили нам эту прекрасную квартиру для встречи. — Он кивнул в сторону пары, которая стояла поблизости, и хозяева в ответ улыбнулись.

— Я уверен, что большинство из вас раньше уже бывали на таких празднествах. Вы знаете, что это такое и понимаете значение этого торжества. Но здесь присутствуют несколько наших друзей, которые сегодня впервые присоединились к нам… — Оскар окинул взглядом-комнату и на мгновение его взгляд остановился на Кэле, а затем он продолжил: — Вас, безусловно, не было бы здесь, если бы вы уже не были готовы разделить и оценить одно из самых важных и величественных событий этой религии. Я знаю, однако, что в первый раз это может быть трудным, даже немножко… тревожным. Так что позвольте мне сейчас заверить вас: в этом совершенно нет ничего такого, чего можно бояться, если вы держитесь уважительно и проявляете великодушие, доброту и покорность — короче говоря, если вы просто проявляете все лучшие качества человеческой натуры. Боги ничего большего от нас и не требуют.

Он сделал паузу, чтобы слушатели смогли прочувствовать, то, что он сказал, и Кэл наклонился к Тори, чтобы спросить, о чем это он говорит. Но раньше чем он успел что-то сказать, она поднесла свой палец ко рту, показывая, чтобы он молчал.

— Я тем не менее должен, — продолжал Оскар, — добавить одно предостережение. Если здесь есть кто-нибудь, кто сомневается в своей смелости, то разумнее будет, если он сейчас уйдет отсюда. Если он чувствует себя неуютно, если он боится чего-то, то он может выдать свой испуг — а это может быть воспринято богами как оскорбление. — И вновь Оскар окинул взглядом собрание, ища на лицах признаки сомнения.

Кэл постарался выдержать его пристальный взгляд. Но он почувствовал, что это не так-то просто. Предостережение Оскара было так или иначе зловещим, вежливый приказ вести себя хорошо, а иначе… И Кэл не знал, сможет ли он. Он понятия не имел, о чем его просили, свидетелем чего ему придется быть. Он же почти был готов высказать свои сомнения вслух, когда почувствовал, как Тори ободряюще пожала ему руку.

Кэл ничего не сказал, и Оскар отвел взгляд. Никто из находящихся в комнате не воспользовался возможностью уйти. В конце концов Оскар подал знак трем барабанщикам, и они начали слегка постукивать кончиками пальцев по туго натянутой на барабан козлиной коже. Минуту они играли в унисон, а затем начали солировать, как джазовые музыканты.

Тори наклонилась к Кэлу.

— Это «бата», — шепнула она, — ритуальные барабаны, которые разговаривают непосредственно с богами. Сейчас они обращаются к Элеггуа, прося у него, чтобы он открыл ворота между мирами. После, когда они закончат, они начнут вызывать.

— Кого вызывать?

— Они попросят Оришу присоединиться к нам.

Ритмы участились, музыка стала более замысловатой.

Кэл окинул взглядом комнату. Гости были внимательны, хотя и чувствовали себя расслабленно. Спортивный комментатор щелкал пальцами. Очаровательная рыжеволосая Шэрон Лейн стояла, обняв за талию мужчину в ярко-красном бархатном пиджаке, качая головой, как будто слушала музыку на площадке дискотеки. Все выполняемые ритуалы Тори объясняла; в комнате царила атмосфера изысканной нью-йоркской вечеринки с еще одним новым развлечением для толпы, которой нравилось думать, что она все повидала.

Вдруг наступило еще одно временное затишье. Оскар выступил вперед и поднял деревянный кубок, держа его в одной руке. С торжественным видом он предложил следующий тост:

— В честь Ошун, богини любви и богини золота. Сегодня вечером мы посвящаем себя ей и просим о ее божественном вмешательстве в наше будущее. С благодарностью за божественный дар ее могущества мы торжественно клянемся накануне шестого посвятить ей наше следующее приношение. — Оскар отпил из кубка. Повсюду в публике гости тихо произносили что-то похожее на благословение: «Moddu cue, Ошун».,

Кэл вспомнил эти слова, «моду ку» — слова благодарности на языке племени йоруба, которые он видел на доске в аудиториях Оскара. Но другие слова, произнесенные во время тоста озадачили его. Оскар что-то сказал о своей организации Аше, связав напрямую название своей организации с богом.

И еще была упомянута дата: «накануне шестого», а сегодня было двадцать девятое сентября.

Кэл быстро наклонился и спросил об этом Тори.

— Aché — означает «сила, мощь», — прошептала она. — Сила богов.

Кэл понял, что Оскар, должно быть, сознательно выбрал акроним своей организации, но Тори только пожала плечами насчет несоответствия в датах. Канун шестого? Это ей ничего не говорило. И у них не было времени это обсуждать.

Снова начали играть на барабанах, и женщина с большой шалью, накинутой на голову, которая скрывала ее лицо, вышла из толпы и встала рядом с барабанщиками.

— Она — akonvin, — тихо сказала Тори, — вызыватель Ориша.

Снова упоминание Тори о вызове божества с изменением грамматической формы слова, будто бы ритуал был банальным и будничным и бог мог бы на самом деле появиться, как опоздавший гость. Но Кэл понял, что она говорила метафорами; пение этой женщины не очень-то отличалось от пения кантора в синагоге или от церковного хора; создавало духовный настрой, иллюзию божественного присутствия. Церковные хоры пели мессы Баха и Генделя, чтобы вызвать дух цивилизованного бога, однако музыка этой церемонии не оставляла никакого сомнения в том, что вызываемый дух должен оказаться примитивным и языческим — древнее божество возникшее у истоков человечества. Это была музыка тех времен, когда не было никаких инструментов, кроме барабана и человеческого голоса, эхо мрачных первобытных долин, песня пещеры.

Низкие ноты певицы, казалось, исходили из ее чрева, а не из груди. Выходя на свободу быстрыми вспышками, они звучали подобно реву возбужденного животного. Высота звука постепенно возросла, колеблясь от ужасного стаккато до протяжного крика. Затем певица широко раскрыла рот, и песня превратилась в крик. Кэл никогда раньше не слышал, чтобы такие звуки исходили из человеческого рта. Это представление должно было показаться гротескным, но не показалось. Оно гипнотизировало. Пыхтение, хрюканье, вой, крик. Все это переплеталось вместе, и скользящие звуки перемещались вверх и вниз по диатонической гамме. Вся эволюция, агония человека, рожденного от животного, были в этой песне.

И все это происходило под медленные, зажигающие звуки барабанов. Теперь уже не было слышно никакого щелканья пальцев, никто не стоял в расслабленных позах. Все раскачивались под звуки барабанов, слегка подпрыгивая на цыпочках, с глазами, подернутыми пеленой, и отвисшими челюстями, загипнотизированные звуками барабанов.

Кэл почувствовал, что внутри него что-то происходит, транс охватывает его. Его разум приятно затуманился от chekete, дыхание стало неглубоким в насыщенном дымом воздухе, ощущение времени и места улетучилось. Был ли это туман на море? Или это был дым от костра, горящего в пещере?

Удары барабанов участились, и его сердце в предвкушении начало биться под их ритм. В предвкушении чего? Охоты, празднества, плотской оргии? Звук становился все сильнее и громче, пока не превратился в монотонную пронзительно звучащую ноту, которая, казалось, продолжалась и продолжалась — вспышка звука, распространяющаяся на многие световые годы до самых отдаленных уголков Вселенной.

Кэл изо всех сил постарался сфокусировать свой взгляд на источнике этого звука и увидел женщину, которая пела, чуть откинув назад голову. Звук медленно угас, и она откинула шаль. Кэл увидел, что это была миссис Эскобар; магический голос принадлежал приземистой жене профсоюзного лидера.

А затем мужчина, стоящий перед Кэлом, повалился на пол. Кэл попытался ему помочь, но Тори резко оттащила его.

— Не надо, — быстро прошептала она. — Ты не должен к нему прикасаться. Святой сел на свою лошадь. — Он — omo-orisha.

— Что?

— Это то, что мы говорим, когда бог овладевает кем-то: subirse el santo a su caballo — «святой сел на свою лошадь». Верующий становится человеком-богом, омо-оришей.

Теперь Кэл увидел, что все отступили к стенам, создав большое кольцо вокруг упавшего мужчины. Кэл позволил Тори ввести себя в это кольцо. Певица и барабаны молчали. Упавший мужчина не двигаясь лежал на боку, свернувшись в позе зародыша и закрыв глаза. Никто не сделал ни одного движения в его сторону, затем он пошевелился, напрягся и встал на колени. Минуту он оставался в этой позе с наклоненной головой и с прижатым к груди подбородком. На вид ему было около сорока, у него были седеющие каштановые волосы с намечающейся лысиной на макушке; одет он был в коричневый вельветовый костюм. Это был один из дантистов, чей разговор Кэл нечаянно услышал.

Дантист встал на ноги, поднял голову и окинул взглядом наблюдающую за ним толпу.

Кэл был ошеломлен выражением его лица. Раньше его черты казались мягкими и безобидными. Но они как-то изменились: стали мрачными и резкими. Кэл не мог с уверенностью сказать, что именно изменилось — несмотря на то, что теперь лицо было грубым, диким и похожим на лицо аборигена. Широко открытые глаза ярко сверкали, устремляя на всех сверкающий взгляд. Но глаза были не просто дикими. Кэл почувствовал во взгляде мужчину лукавую и надменную уверенность сокрушительной силы, это был взгляд психопата.

Кэл понял, в чем заключалось превращение. Он читал об этом у Метро — возбуждающий образ Вуду, когда человек так исступленно впадает в транс, что начинает верить, что дух бога вселился в его тело. Разновидность истерического самогипноза. Это продолжается недолго, а затем человек возвращается в нормальное состояние.

Дантист закончил пристально рассматривать окружающих, затем нагнулся и стал медленно и тщательно закатывать брюки, пока не дошел до колен, обнажив свои тощие икры. Он выглядел нелепо.

Никто не рассмеялся.

Оскар шагнул в центр круга. В одной руке он держал короткий хлыст — кнут для верховой езды. Метро тоже упоминал о том, что человека, которым, казалось, овладел бог, иногда сильно избивали в наказание за симуляцию ложной одержимости. Дантист холодным взглядом уставился на него, затем перевел взгляд на хлыст и разразился высоким, громким, пронзительным смехом.

— О нет, мой друг, — сказал он, перестав смеяться, — вам не понадобится addanico для меня. Я — Ошун. Я — здесь. Я действительно пришла.

Голос, как и смех, был женским. Не искаженный, фальцет и не просто имитация мужчиной женского голоса. Это было мягкое, нежное и безупречно женское звучание.

Кэл вспомнил, как Оскар говорил ему, что разница между полами не имеет большого значения в Сантерии. Святая женского пола может представлять африканское божество мужского пола. А здесь происходит обратное — божество женского пола вселяется в живого мужчину.

Знание теории тем не менее не делало это зрелище менее шокирующим.

— Добро пожаловать, Ошун, — церемонно сказал Оскар омо-орише. — Ты голодна или хочешь пить? Скажи мне, что ты хочешь, и я обслужу тебя.

— Мне ничего не надо, я лишь хочу быть вместе с вами, — ответил одержимый дантист мелодичным женским голосом, — Пожалуйста, продолжайте ваше празднество, наслаждайтесь, и я буду счастлива.

Оскар кивнул и повернулся к гостям, стоящим в круге, указывая им жестом, что они могут рассеяться и что вечеринка продолжается. Гости снова образовали группки и начали разговаривать, есть и пить.

И снова это была обыкновенная вечеринка с одним-единственным отличием: один из приглашенных был бог.

Дантист со своими закатанными брюками вместе с Оскаром вертелся в толпе, переходя от группы к группе, чтобы поболтать. Время от времени пронзительный с высоким тембром смех заглушал веселый шум, стоящий в комнате. Движения омо-ориши также были подлинно женскими: мягкая кошачья походка, экспансивные, но тем не менее грациозные движения рук. Кэл видел, как омо-ориша беседовала со спортивным комментатором, лениво опираясь рукой на плечо мужчины и нежно поглаживая его затылок.

Кэл не мог оторвать взгляда от этого зрелища, хотя Тори неоднократно одергивала его. Ошун — богиня любви, нежная и ласковая, когда ее не трогают, объяснила Тори. Но как только ее обидят, она становится одной из самых безжалостных и беспощадных богов Вуду.

Кэл продолжал наблюдать, стараясь оставаться незамеченным, за продвижением одержимого мужчины по комнате. Многие гости дарили ему маленькие подарки — цветок с лацкана пиджака или даже какую-нибудь драгоценность.

— Это обязательно, — сказала Тори, — если бог выражает свое восхищение каким-нибудь украшением. Но, разумеется, все эти подарки будут возвращены, когда Ориша покинет тело мужчины.

В конце концов Оскар и омо-ориша переместились в угол комнаты неподалеку от места, где стояли Кэл и Тори. Кэл почувствовал растущую тревогу как предвестник столкновения. Тревогу не от страха, а от желания разоблачить обман дантиста, попытаться справиться с этой задачей. Если есть какая-нибудь надежда освободить Тори от этого нелепого идолопоклонства, — а может быть, и его самого, — то случай предоставляется здесь; надо лишь доказать, что это представление не что иное, как обман. Возможно, честный обман, обман, при котором разум сыграл с ними злую шутку, но тем не менее это обман.

Омо-ориша приблизился к Кэлу и Тори, а затем остановился. Стоя у стены вместе со своим другом, Шэрон Лейн смотрела на него. Омо-ориша медленно повернулся к ней, а затем направился в ее сторону. Она судорожно вздохнула от напряжения, и ее друг успокаивающе обнял ее за плечи.

— Ты великолепна, — сказал омо-ориша холодным вкрадчивым голосом. — Нет ничего, что доставляет Ошун большее удовольствие, чем смотреть на красивых женщин. Поскольку я — богиня любви, а ты — вдохновение для всех любовников.

В комнате наступила тишина. Все повернулись и стали наблюдать.

— Спасибо, — дрожащим голосом ответила Шэрон Лейн. Вся выдержка и изящество, которым обладала преуспевающая манекенщица, покинули ее. Подобно неуклюжей девочке-подростку, она стояла, скрестив ноги.

Пробравшись к ней поближе, омо-ориша вытянул руку и коснулся ее блузки из воздушного шелка с глубоким вырезом и застежкой спереди.

— Твой наряд тоже прекрасен, птичка, — сказал одержимый дантист; тон его голоса становился более мягким и соблазнительным. Он слегка пробежал кончиками пальцев вверх и вниз по пуговицам блузки, затем опустил руку за вырез ее блузки, касаясь округлостей груди манекенщицы.

Шэрон Лейн бросила взгляд в сторону своего друга, прося о помощи. Он нахмурился и слегка покачал головой, как бы призывая ее сохранять спокойствие и предостерегая от резкой реакции.

— Как ты думаешь, она мне пойдет? — спросил омо-ориша застенчивым голосом.

Шэрон Лейн колебалась.

— Тебе кажется, что нет? Не так ли? — Теперь голос был по-детски вкрадчивым, — Она такая очаровательная. Я бы хотела ее иметь.

Друг Шэрон слегка подтолкнул ее локтем, но она уставилась на одержимого дантиста, не шелохнувшись и не в силах произнести хоть слово.

Наконец ее друг заговорил вместо нее:

— Ты дала нам все, что у нас есть, Ошун, Все, что мы можем дать тебе в ответ, мы дадим с удовольствием. — Он снова слегка подтолкнул Шэрон локтем. Она по-прежнему не двигалась. — Давай, куколка, — с беспокойством прошептал он, — сделай это!

Шэрон Лейн повернулась к своему другу.

— Что сделать? — спросила она. — Снять блузку? Джонни, у меня ничего под ней нет. Я ношу ее на голое тело.

Ее друг посмотрел на Оскара, который стоял позади омо-ориши.

— Послушай, не может же она…

— Ты раньше бывал с нами, Джон, — ответил Оскар, — ты знаешь обычай.

— Дорогая, — тихо сказал Шэрон Лейн ее друг, — ты должна это сделать. Желтый — это любимый цвет Ошун. И это часть…

— Чушь! — взорвалась манекенщица. — Я этого не сделаю!

Омо-ориша холодно рассмеялся.

— Моя птичка не может сорвать свои перышки? Она отказала мне…

— Нет-нет! — быстро сказал ее друг, затем схватил ее за блузку и начал расстегивать пуговицы.

— Пошел ты знаешь куда, Джонни! — сказала манекенщица и оттолкнула его руку.

Но ее друг еще грубее схватил ее.

— Черт возьми, Шэр, ну подумаешь, проблема! О Боже, ты же позировала на прошлой неделе с обнаженной грудью для Авендон. Это просто…

— Меня тошнит от этого! — вырываясь, вскрикнула она. — От всей этой ерунды! Боже мой, Джонни, ты не говорил, что здесь будет такое. Ты сказал, что это поможет тебе. — Она повернулась к омо-орише. — Нет, идиоты! Будь я проклята, если понимаю, почему я должна раздеться, чтобы этот дурак мог порезвиться!

Ее друг, который вначале пытался ее удержать, теперь отпустил ее и отошел в сторонку, держа свои ладони так, словно отражал какой-то смертоносный луч, который она излучала.

Шэрон Лейн в замешательстве уставилась на него, затем посмотрела вокруг и увидела омо-оришу. Человек-бог стоял неподвижно, как статуя, и одной рукой указывал на нее. Его лицо являло собой ужасную маску ярости.

— Ладно, — хрипло сказала она слабеющим голосом. — Извините меня. Я не должна была говорить…

— Ты отказала мне в том, что принадлежит мне, — словно напевая вполголоса, мрачно сказал омо-ориша. — По закону Обаталы я даю тебе два irole!

Бог больше ничего не сказал, но по-прежнему указывал пальцем на манекенщицу. Она медленно отступила, качая головой, не зная, что за неприятность ее постигла, хотя все же сознавала, что это было что-то ужасное.

— Пожалуйста, — бормотала она трясущимися губами, — пожалуйста… пожалуйста…

Никто в комнате не пошевелился и не произнес ни слова. Шэрон Лейн взглянула на своего друга умоляюще и протянула к нему руки.

— Джонни?!

Ее друг отвернулся от нее.

Ее страх и замешательство достигли крайней степени. Не находя ни утешения, ни понимания, она выразила все свое разочарование последней вспышкой гнева и продемонстрировала полное неповиновение. Сжав кулаки, изогнув свое тонкое тело, она пронзительно крикнула:

— Вы все идиоты! Сумасшедшие идиоты! — Затем в смятении повернулась и стрелой выбежала из комнаты, направившись вдоль длинной галереи к лифту. Там она стучала по двери, пока лифт не открылся. Она вошла в лифт, и дверь закрылась за ней.

Наступило долгое молчание, пока омо-ориша не заговорил:

— Я сейчас уйду. Я никого из вас не виню за это оскорбление, я просто хочу удалиться.

Оскар кивнул головой и мгновенно подал знак одному из гостей, который принес стул и поставил его в центр комнаты. Толпа снова образовала круг и дантист сел на стул.

Вынув из кармана большой белый льняной носовой платок, Оскар положил его на голову одержимого, затем наклонился и дунул сквозь ткань платка в ухо дантисту, в то время как барабаны выбивали дробь. Кэл увидел, как платок всколыхнулся три раза от дыхания Оскара.

Барабаны смолкли.

Через мгновение дантист поднял руку и сбросил платок со своей головы. Он окинул взглядом круг, в котором стояли пристально смотрящие люди, застенчиво улыбнулся и встал со стула. Затем, заметив, что его брюки закатаны до колен, нагнулся и аккуратно расправил обе штанины.

Одержимость прошла.

Бог возвратился домой.

Незамедлительно его окружили люди, требующие обратно брошки, ожерелья и другие личные вещи, которые он собрал за время гипноза.

— Что это означало? — спросил Кэл Тори. — «Законы Обатала»… Две ироле?

— Обатала — это отец богов, создатель всех вселенских законов. «Ироле» означает день. Ошун дала бедной женщине два дня.

— Два дня чего? Одиночества?

— Это не шутка, — строго сказала она, — бог дал ей два дня, а затем с ней что-то произойдет. Что-то ужасное… — Лицо Тори выражало глубокую жалость к Шэрон Лейн. Когда она поняла, что Кэл пристально смотрит на нее, она отвернулась и присоединилась к группе гостей, которые прощались с Оскаром. Вечеринка заканчивалась.

Минуту Кэл наблюдал за людьми, когда они приближались к Оскару. Перед тем как пожать ему руку, они давали ему бумажку или конверт. Чеки, подумал Кэл, а в конвертах, наверное, наличные. В конце концов Оскар так собирал деньги для своего Аше. Поднимал ли он «плату» с помощью демонстрации могущества религии, внушая страх людям? Это просто искусство организации публичных зрелищ, подумал Кэл, и не могло быть ничем большим.

Он присоединился к Тори, когда она подходила к Оскару.

— Спокойной ночи, мисс Хэлоуэлл, — сказал Оскар, — Я рад, что вы смогли прийти. Может быть, и в следующий раз?

Тори бросила примирительный взгляд на Кэла.

— Может быть, — сказала она.

Оскар повернулся к Кэлу.

— Профессор, я надеюсь, что сегодняшний опыт в ка-ком-то отношении вас просветил.

— Полагаю, что да, — уклончиво ответил Кэл, — если, по-вашему, мрачное зрелище может просветить.

Оскар слегка улыбнулся:

— Я сожалею, если то. как это закончилось, расстроило вас. Я вначале попытался всех подготовить, чтобы избежать такого рода инцидента. Я надеюсь, что вы, тем не менее, не забудете то, что я всем показывал и говорил в прошлом… что все это делается ради того, что намного выше нас.

Кэл ничего не сказал. Оскар говорил все это убедительным тоном, но Кэл больше не был уверен в его искренности. Оскар мог быть просто режиссером замечательно поставленного и сыгранного представления.

Когда они вышли из здания, Кэл наблюдал, как шикарно одетые гости садились в свои лимузины. Он понял, что для многих из них сегодня почти ничего нового не произошло. Что все это они уже видели раньше.

Но в этом была какая-то связь с визитом к сантеро над хозяйственным магазином.

Кэл каким-то необъяснимым образом почувствовал, что вечеринка так или иначе была устроена для него, словно Оскар имел в виду нечто большее, чем просто поучительный опыт, как если бы это было что-то вроде приобщения.

К обочине подъехал джип, чтобы забрать троих мужчин, которые тащили с собой три огромных ящика. Они погрузились через заднюю дверцу джипа, и в этом было что-то комичное. Это ведь барабанщики со своими инструментами, догадался Кэл.

Тори тоже остановилась, наблюдая за Кэлом.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

Я думал, — ответил он через мгновение, — куда они едут, — домой или на другое представление?

Глава 31

Весь следующий день вчерашняя вечеринка у Оскара Сезина тревожила мысли Кэла. Теперь он знал, что будет нелегко выручить Тори из сетей Сантерии. А может быть, и его самого. Он был заинтригован как никогда раньше. Он хотел разыскать того дантиста и расспросить его. Он хотел знать, что такие люди, как Виктор Гринлиф, думают о своем модном увлечении Вуду.

А еще его волновало предположение Мактаггерта: действительно ли там могло быть человеческое жертвоприношение?

В тот полдень, во время второго часа заседания попечительного совета, Харви Рейборн намекнул Кэлу, что его кандидатура намечена в члены Гугенхеймовской отборочной комиссии.

— Успех не так уж грандиозен, — сказал Харви, — учитывая то, что они мне не дали бы Гугенхейма.

Некоторое время после этого Кэл наслаждался мыслью о том, что ему присудят большой грант для написания его книги. Какое заклинание нужно проделать, думал он, чтобы получить грант? Написать название своей работы на куске мыла?

Невольно он опять вспомнил о пятнице. Возвращаясь домой темным осенним вечером, он попал под проливной, льющий как из ведра дождь. Дождь казался немного сверхъестественным. Вы ведь не в Нью-Мехико, чтобы привыкнуть к жестоким осенним бурям. Промокшие до нитки пешеходы, которые понадеялись на утренний прогноз погоды, стояли в дверных проемах и под навесами газетных киосков. Кэл тоже искал какое-то укрытие. Ближайшая станция метро была в шести кварталах отсюда, и не было видно никаких признаков того, что дождь скоро прекратится. Он начал искать такси и увидел, как пассажир на Лоу Лайери-плаза выходил из машины.

Он помчался по тротуару. Но когда подбежал к такси и схватил ручку дверцы, водитель наклонился назад, чтобы закрыть дверь.

— Рабочий день закончен, — крикнул он через поднятое стекло двери.

— Довезите меня только до станции метро, — крикнул в ответ Кэл.

— Даже не думай об этом, — сказал шофер и нажал на газ.

Кэл по-прежнему держался за ручку двери, и когда машина отъезжала, он ногтем задел ручку.

— Подлец! — вскрикнул он. — Я наложу на тебя заклятье, и это…

Это уже второй раз за два дня. Он хотел наложить заклятье на людей! Кэл покачал головой.

На платформе метро, чтобы успокоиться, он купил горячий кренделек и выпуск «Пост». Новичок филадельфийской команды, играющий левой рукой, подал мяч, который невозможно отбить; президент приезжал в город, чтобы поговорить с мэром; согласно информации ЦРУ, и Пакистан, и Иран проводили испытания своих атомных бомб, которых у них и быть-то не должно.

Поезда, идущие в центр города, казалось, непрерывно останавливались, и на платформах было очень много народа. Кэл прислонился к стойке и пробежал взглядом газетные шапки. Заголовок на пятой странице гласил:

«ЗНАМЕНИТАЯ МАНЕКЕНЩИЦА — ТРАГЕДИЯ В ОГНЕ».

В центре страницы была помещена фотография Шэрон Лейн, когда ее выносили на носилках из ее квартиры в Ист-Сайде. Затем следовала статья:

«В драме, которая произошла рано утром, серьезно пострадало лицо Шэрон Лейн, знаменитой манекенщицы, зарабатывающей до тысячи долларов в час. Мисс Лейн готовила себе завтрак в своей роскошной двухэтажной квартире на Парк-авеню, когда на сковородке вспыхнул бекон. Мисс Лейн получила серьезные ожоги и была срочно доставлена в ожоговое отделение больницы „Ленокс Хилл“, где она находится в критическом состоянии. На вопрос о том, будет ли карьера манекенщицы окончена, представитель агентства „Фам Моделинг“ ответил: „Никаких комментариев“».

Кэл взглянул на фотографию, а затем снова прочел статью.

Дрожь пробежала по его телу. Но более ужасным было для Кэла то, что это не было для него неожиданностью.

В тот вечер Тори вернулась домой поздно, после десяти. Она обедала с руководителями какой-то немецки стальной компании после заключения сделки о поставке произведений перуанского искусства для их офисов в Штуттгарте.

Она крикнула из холла: — Привет, дорогой, как прошел день?

Он ничего не ответил, и Тори поспешила в гостиную.

— Кэл?..

Он раскрыл «Пост» на статье о Шэрон Лейн и сунул ей.

— Взгляни на это, — сказал он.

— На что?

— Прочти это. — Он указал на статью под фотографией. Тори бегло просмотрела ее и подняла глаза.

— Это ужасно, — сказала она. — Это очень печально.

— И это все, что ты можешь сказать?

— Что ты хочешь, чтобы я сказала? Мы знали, что это произойдет. Она сама навлекла на себя беду.

— Так вот что твои боги делают с теми, кто выходит за допустимые пределы. Она однажды сказала «нет» и теперь она где-то в больнице без лица. Если это то, что делает Вуду, то как ты можешь быть к этому причастна? Что же это за боги такие?

Она положила газету на кофейный столик и взглянула на него.

— Это такие же боги, — сказала она, — как те, которые потопили «Титаник», допускают войны и сбросили бомбы на Хиросиму. А так же как те, которые дают жизнь, позволяют расти деревьям и сиять радуге. Они делают все это — хорошее и плохое. И у них есть свои причины, которые мы не всегда можем понять. Но таковы боги, а каких богов предпочитаешь ты?

Кэл отвернулся от нее и положил руки на каминную доску, уставившись в стену. Безусловно, ее доводы неоспоримы. Она просто охарактеризовала природу божественных сил. Если вы верите, что боги существуют, то вы принимаете все, что происходит, — принимаете с благоговением, как выражаются теологи, и чудеса, и катастрофы. Боги дают как свет, жизнь, солнце и определяют времена года, так именно боги навлекают страдания на людей.

Кэл снова посмотрел на Тори, не зная, что сказать.

Первой заговорила она:

— Кэл, я хотела бы, чтобы этого не случилось. Пожалуйста, поверь мне. Но то, что сделала Шэрон Лейн, было явно богохульством. Она прокляла Ошун и ее последователей. Если бы только я могла предупредить! Я иногда даже хочу, чтобы боги не были такими могущественными. Но они могущественны, и ничего с этим не поделаешь.

Он хотел опровергнуть все, что она сказала. Ее вера, само понятие веры, остро нуждались в тех же самых доводах, которыми пользовался рационально мыслящий человек эпохи Просвещения. Он хотел сказать ей, что наука объясняет природные явления, но не мир богов, не абсурдное понятие божественного возмездия.

Но это возражение застряло у Кэла в горле. Он не был уверен в том, насколько убедительно прозвучат его слова.

Тори начала расстегивать блузку.

— Ну ладно, — сказала она, — я устала. Идем спать.

Он последовал за ней в спальню, и они залезли под

одеяло. Кэл выключил ночник, но остался сидеть, прислонившись к изголовью кровати и уставившись в темноту. Тори в своей светлой фланелевой ночной рубашке лежала рядом и, вероятно, старалась понять, в каком он настроении. Обоим было ясно, что ни она, ни он не были в настроении заниматься сексом. Между ними явно чувствовалось напряжение, и Кэл желал рассеять его заверением в своей любви. Но он не мог найти в себе силы, чтобы извиниться за то, что он набросился на нее, обвиняя ее в несчастном случае, который судьба уготовила Шэрон Лейн.

Он неподвижно лежал на своей половине кровати на боку, пока она не прошептала в темноте:

— Ты не собираешься спать?

— Мне просто надо немножко поразмыслить, — сказал он.

Затем он молча обратился к ней, надеясь, что она почувствует его угрызения совести и замешательство. Внезапно, словно это был ее ответ, он почувствовал, как она положила руку ему на грудь и своей ногой коснулась его ноги. Он повернулся к ней, и они обняли друг друга, и тепло ее тела, ее неповторимый аромат помогли ему забыть о своем раздражении. В конце концов должны же они понять друг друга!

Она бормотала в темноте:

— Я люблю тебя, Кэл.

— Я люблю тебя, — сказал он и еще крепче обнял ее, его ладони лежали на ее плечах, его подбородок упирался в ее мягкую грудь. Они несколько раз поцеловали друг друга и лежали обнявшись; вскоре он услышал ее размеренное дыхание: она спала.

Но, несмотря на то, что спор был разрешен и напряжение исчезло, он не мог заснуть. Он сел и прислонился к изголовью кровати, он ждал, затем, все еще сидя в кровати, в конце концов закрыл глаза.

Он увидел вспышку. Один из электрических импульсов, которые от нервного окончания пронеслись через его сетчатку глаза. Затем ему приснился эпизод, навеянный записками Кимбелла; но не в словах, а в образах, ему приснилась целая картина: мужчины в длинных мантиях, совершающие гадание на раковинах посреди поля. А затем эта картина сменилась другой — блестящим ножом.

Кровь.

Клубящееся черное облако.

И возникший из красного и черного сверкающий золотистый глаз.

Кэл открыл глаза.

Он сидел еще два часа, прислушиваясь к ветру.

Дэннис Мактаггерт снова позвонил.

И причина была все та же: было найдено изрезанное на куски тело еще одного ребенка, плавающее в воде под железнодорожным мостом «Чертовы ворота». На этот раз не было никаких четок, никаких свечей, но причина смерти была та же: извлечение внутренностей. Сыщик звонил, потому что думал, что у Кэла появилась какая-нибудь новая информация. На следующий день после вечеринки у Оскара Кэл звонил Мактаггерту и рассказал ему о дереве сейба. Мактаггерт отправил запрос в Ботанический сад Бронкса, и теперь подтвердилось, что алтарь, на котором было найдено тело в бруклинских складах, был сделан из дерева сейба. Мактаггерт требовал дальнейшей информации. Кэл сказал, что он больше ничего не знает, что могло бы относиться к тем убийствам.

Но Мактаггерт задавал множество вопросов. Откуда Кэлу известно название дерева? Кто были те люди, с которыми Кэл разговаривал о своей научно-исследовательской работе, как их имена и где они живут? Уверен ли Кэл в том, что он действительно ничего не видел и не слышал, ни малейшего намека на то, что приверженцы Вуду готовят новое человеческое жертвоприношение?

Кэл больше ничего не сказал, он не очень-то был расположен рыться в памяти. Он боялся, что Тори несправедливо могла бы быть втянута в расследование.

Наконец Мактаггерт прямо заявил, что хочет немедленно встретиться с Кэлом и подъедет к дому Кэла через полчаса.

— Ждите меня на улице, — сказал он. Это звучало скорее как угроза, чем просьба.

— Послушайте, Дэннис, я извиняюсь, но…

Возражение Кэла не было услышано: Мактаггерт бросил трубку.

Автомобиль плавно остановился у тротуара. Мактаггерт помахал рукой, указывая, чтобы Кэл сел на заднее сиденье.

Когда Кэл, нагнувшись, садился в машину, он был поражен видом детектива. Мактаггерт выглядел совершенно больным; глубокие морщинки избороздили его лоб, кожа была сероватого оттенка. Кэл попытался прийти в себя, отделаться от ощущения того, что он находился вместе с человеком, который умирал и не знал об этом.

Как только Кэл закрыл дверцу, Мактаггерт рванул машину.

— Эй, Дэннис, куда мы едем? — без всякого энтузиазма спросил Кэл. Он ожидал, что они посидят в машине и поговорят.

— Ко мне домой, — сказал Мактаггерт.

— Это где?

— Эджуотер.

Кэл тупо посмотрел на него.

— Это в Нью-Джерси, — сказал Мактаггерт, — по ту сторону реки.

— Нью-Джерси? Дэннис! Послушай, я должен…

— Это всего десять минут езды по тоннелю. Ты будешь дома через тридцать-сорок минут. — Он бросил на Кэла извиняющийся взгляд. — Извини, приятель. Но я уже двадцать восемь часов на ногах, с тех пор как обнаружили последнее тело, и я должен сегодня вечером заехать еще в одно место. Мы просто свихнемся, если не найдем время, чтобы заехать домой и освежиться. Надо обязательно сделать наши четыре «п» — побриться, помыться, почиститься, покакать. Я думал, что ты не будешь против того, чтобы составить мне компанию.

Кэлу было трудно возразить на такое проявление дружеского расположения.

Мактаггерт вынул из кармана плитку шоколада и отогнул уже надорванную обертку. Он отломил кусочек и положил его в рот, затем протянул плитку Кэлу.

— Хочешь кусочек?

Кэл покачал головой. Он почему-то вспомнил полицейские допросы, которые он видел в телевизионных полицейских сериалах. То, как они предлагают сигареты и ведут дружескую беседу, когда пытаются добиться признания.

Он еще больше забеспокоился, когда Мактаггерт искоса бросил на него взгляд и неожиданно спросил:

— Что ты утаиваешь от меня, Кэл?

Это был удачный момент для вопроса, подумал Кэл. Машина только что въехала в туннель под рекой Гудзон, и ощущение было такое, словно тебя поместили в одиночную камеру. Но Мактаггерт вез Кэла к себе домой не ради того, чтобы разделить с ним одиночество. Ему нужно было нечто большее.

— Дэннис, я ничего не утаиваю. Если бы я мог сообщить тебе что-нибудь, что помогло бы…

— Послушайте, профессор, — прервал его Мактаггерт, дружеский тон уже исчез. — Я двадцать лет читаю по лицам и задаю вопросы, и я знаю, когда человек что-то скрывает от меня. Вы обманываете меня. Вы знаете больше, чем говорите. Вы провели ваше исследование и вы многое узнали. То, что вы делаете, вы делаете хорошо, так же, как я. Вы все время изучаете. Вы сообщили нам название этой породы дерева, в то время как наши люди не смогли ничего добиться. А теперь я хочу, чтобы вы мне рассказали все остальное.

— Лейтенант, — раздраженно сказал Кэл, — вы меня подозреваете?

— Разумеется, нет, — проворчал Мактаггерт.

— Тогда, черт возьми, не разговаривайте со мной так, будто вы меня в чем-то подозреваете. Если я сумею, то я вам помогу.

Но даже когда Кэл услышал, как убедительно звучат его слова, он удивился собственной вспышке возмущения. Может, и в самом деле ему есть что утаивать от Мактаггерта? А что если он расскажет Мактаггерту о дневнике Кимбелла, о жрецах, предсказывающих события на десять лет вперед по раковинам, о жертвоприношениях, которые совершены в прошлом, чтобы изменить людские судьбы? Все это подтверждало теорию. Но ведь, в действительности это не было доказательством. Это было не то, чего ждал от него полицейский…

Мактаггерт смягчил тон:

— Извини, Кэл, я так долго и упорно занимаюсь этим… И я просто выхожу из себя, когда снова и снова нахожу растерзанных детей и не могу остановить все это. Я держу конец этой веревки. Я никогда не распутаю это дело. Только если мне повезет, причем в ближайшее время.

Может быть, стоит упомянуть о Суаресе, подумал Кэл. Мактаггерт говорил, что полиции уже известны имена некоторых сантеро, но еще одно имя не помешало бы. Или, может быть, если Мактаггерт побеседует с Гринлифами или Эскобарами и со всеми другими, которые присутствовали на güemilere… Кто знает, где и когда Мактаггерту может «повезти»?

Однако Кэл ничего не сказал. Он сам был озадачен своим молчанием.

— Ублюдки! — взорвался Мактаггерт, когда машина выехала из тоннеля в Нью-Джерси. — Знаешь, что мне следует сделать? Мне следует просто взять и допросить их. Мне нужно очистить от них улицы. От каждой проклятой обезьяны, которая верит в Вуду. Они заговорят, когда я доберусь до них.

Все, кто верит. А относится ли это к нему? — задал себе вопрос Кэл. Боже, он скрывает и хранит в тайне секреты, как если бы сам был членом этой большой «семьи». Как если бы он был одним из тех поклонников, о которых писал Метро: которые под конец церемонии мазали губы кровью змеи — знак клятвы, что они никому не расскажут о том, свидетелями чего были.

Мактаггерт продолжал говорить, словно Кэла не было в машине:

— Я это сделаю. Я должен был это сделать несколько месяцев назад. Надо было плюнуть на все эти права и законы. Это стоило бы того, если бы мне удалось спасти жизнь хоть одного ребенка! Я сгоню этих идиотов, всех до последнего, кто замешан в этом дерьме, в тюремную камеру и буду давить на них, пока не расколятся.

Кэл посмотрел на сыщика. Мактаггерт был в исступлении. Не сходит ли он с ума?

— Дэннис, ты не сможешь так поступить!

— Нет? Почему?

— Потому что ты не такой человек.

— Я не был таким человеком. Но мы не всегда знаем, кто мы такие, а? Я надеялся, что ты смог бы мне помочь, Кэл. Но поскольку ты не можешь мне помочь, то придется мне помогать самому себе. Разве не они всегда говорят, что таким людям помогает бог?

Мактаггерт жил на ранчо в доме, построенном на разных уровнях, с гаражом для двух машин. Газовый фонарь «под старину» украшал фасад дома.

Это был район семейных домов, где на лужайках дети играли в мяч и велосипеды беспечно брошены на газонах. Дом Мактаггерта не выглядел так безупречно, как другие дома. Похоже, что газон не стригли уже несколько недель. Когда Мактаггерт заехал в гараж, Кэл увидел, что для второй машины там не было свободного места. Пустой пролет был забит мебелью и коробками, старой детской кроваткой, несколькими трехколесными велосипедами и ржавыми рамами детских самодельных качелей.

Счастье уже давно покинуло этот дом, понял Кэл. Возможно, симпатия, которую он испытывал к Мактаггерту, объяснялась схожестью их ситуации.

Из гаража они вошли в кухню, которая со всей очевидностью демонстрировала то, что здесь живет холостяк. Наполовину пустая кастрюля на плите, пустая бутылка из-под пива и немытый стакан на кухонном столике.

— Здесь ужасный беспорядок, — смущенно сказал Мактаггерт. — Я не должен был тебя сюда приводить, Кэл.

— Я и раньше бывал в подобных домах, Дэннис.

— Я имел в виду другое, — сказал Мактаггерт, когда вел Кэла через кухню в холл. — Я использовал полицейские приемы по отношению к тебе. Надо взять его, когда он один, и вывести его из равновесия. Ты этого не заслуживаешь.

«Заслуживаю», — подумал Кэл. Он решил сказать Мактаггерту все, что знал, позволить ему самому решить, что будет для него полезно, а что нет.

Они вошли в рабочий кабинет, отделанный деревянными панелями. Мебель была обита такой же клетчатой тканью, как та шотландская юбка, в которой Кэл видел Мактаггерта в полицейском участке. На одной стене висели волынки, а на другой — картина с изображением шотландского замка, выполненная маслом в грубой, кричащей манере.

Комната была в полном порядке, но на всем лежал тонкий слой пыли.

— Давай я тебе налью чего-нибудь выпить, — предложил Мактаггерт, — а потом пойду приму душ. — Он открыл бар в углу комнаты и достал два стакана и бутылку. — Виски?

Кэл не хотел пить, но согласился, чтобы поддержать компанию. Пока Мактаггерт наливал, Кэл осмотрел комнату. Стоящий у окна стол был заставлен фотографиями в пластмассовых рамках. Самые большие из них были семейными — Мактаггерт с красивой блондинкой и с двумя улыбающимися мальчиками и отдельно с каждым из мальчиков.

Мактаггерт указал на одного мальчика на фотографии, затем на другого.

— Это Эрик, а это Питер, — сказал он, затем он кивнул в сторону женщины на групповом фото: — Мари. Она бросила меня два года назад. — Он передал Кэлу стакан. — Твое здоровье!

Мактаггерт поставил бутылку на стол и пошел принимать душ. Кэл остался разглядывать семейные фотографии, волынки — эти явные свидетельства, помогающие получить представление о жизни, которая стояла на втором месте после работы в полиции. Он почувствовал жалость к Мактаггерту и желание помочь ему.

Кэл выпил виски и налил себе снова. Для храбрости, внезапно осознал он. Предстоит сложный разговор о религии, может быть, и ему самому предстоит перейти на новый уровень в своей вере. Разбираться со всеми этими вопросами и отвечать на них.

Мактаггерт вернулся через пять минут, он переоделся, но вид у него был по-прежнему утомленный и нездоровый. Он сел и налил себе новую порцию виски.

— Итак, Кэл, — начал он, — ты так и не рассказал мне, что ты узнал в ходе своих исследований. Проясни все, что тебя интересовало?

Допрос по-прежнему продолжался. Следующая фаза, подумал Кэл, допрашиваемому дали возможность поразмыслить в одиночестве. Кэла привела в негодование ловкость Мактаггерта, его профессионализм. Негодование? Почему? Почему просто не сказать ему…

— Это было интересно, Дэннис. Тебя удивит одна вещь — люди, с которыми я столкнулся, те, кто исповедует эту религию, все… все очень разумные, очень милые.

Мактаггерт кивнул головой.

— Это действительно так? — сказал он. — Что это за люди, Кэл?

Наступила пауза. Они секунду смотрели друг на друга. Оба понимали, что это первый шаг, и знали, что каждый из них понимает это.

— Разные люди, Дэннис. Абсолютно нормальные. Такие же люди, как ты… или я. Профессионалы. Дантисты, адвокаты, обычные трудяги. Они не просто люди с улицы, и это не просто культ. Это религия, такая же важная часть их самобытности… — Кэл посмотрел вниз, потирая рукой подлокотник кресла, — как для вас ваш клан. Точно так же, как вы определяете себя в рамках некоторых традиций, истории. Религия — это их индивидуальность.

Мактаггерт напряженно уставился на него и снова кивнул. В комнате было очень тихо. На улице дети с криками играли в мяч, и откуда-то слышался гул мотора газонокосилки.

Мактаггерт сделал глоток виски, затем уставился на свой стакан. Он очень спокойно сказал:

— Они чем-то держат тебя, не так ли, Кэл?

Кэл хотел возразить. Но не мог произнести ни слова.

— Поэтому ты молчишь, не правда ли? — продолжал Мактаггерт. — Тебя каким-то образом взяли на крючок. Ты! Ты, который готов — Боже, как ты это называешь! — уважать все обычаи людей. Ты довел это уважение до такой степени, что готов отстаивать интересы всей этой шайки.

— Но это срабатывает, Дэннис, — проговорил Кэл, — Я…

— Срабатывает? — повторил Дэннис. — Каким образом, Кэл? Что ты имеешь в виду? — Мактаггерт медленно встал со стула, подошел к Кэлу и встал перед ним. — Как это срабатывает?

Шэрон Лейн. Одержимость. Заклинания. Наполненное медом яблоко. Судебный процесс. Поздравления. Духи умерших. Тори. Лори. Голова его была полна всем этим.

Он должен рассказать обо всем.

Он попытался заговорить.

Вибрирующий звук зазвенел у него в ушах, это был низкий монотонный гул. Подобно гортанной песне akonrin.

Нет, это просто шум от газонокосилки за окном.

— Как бы тебе понравилось оказаться задержанным, Кэл? Ты знаешь, я мог бы это сделать — держать тебя как важного свидетеля. Твой босс в колледже горячо бы это одобрил, а?

Кэл покачал головой.

Мактаггерт с презрительным выражением отвернулся и пересек комнату.

Кэл встал. «Я скажу тебе все, что я знаю», — произнес он про себя. Но только про себя.

Он не смог заставить себя говорить.

Кэл с ужасом и недоумением наблюдал за тем, как Мактаггерт бурно, но беззвучно жестикулировал, и, когда Дэннис обернулся, обращаясь к Кэлу, его губы шевелились. У него было красное лицо, глаза горели, пот выступил на лбу. Мактаггерт кричал.

А Кэл ничего не слышал. Он оглох.

Нет, не оглох. Шум от газонокосилки доносился с улицы. Кэл выглянул в окно. Он слышал крики детей на улице, слышал звуки от ударов клюшки по мячу. Но сам он находился в некоторой временной и пространственной плоскости, далекой от Мактаггерта. Сыщик словно был помещен в герметический куб со стеклянными стенами.

Но вот Мактаггерт опустил руки. Гнев прошел, сорванный отсутствием реакции у Кэла, сыщик махнул рукой.

— Я даю тебе несколько дней, чтобы ты смог хорошенько подумать, Кэл. Я рассчитываю на то, что ты расскажешь мне, — сказал Мактаггерт, и теперь его голос прозвучал совершенно отчетливо.

— Дэннис, — сказал Кэл.

— Что? — выжидательно сказал полицейский.

— Дэннис, мне… теперь надо вернуться домой.

На обратном пути они не сказали друг другу ни слова. Только когда остановились перед квартирой Кэла, Мактаггерт заговорил:

— Я не могу себе представить, Кэл. Такой парень, как ты! Мужчина, у которого есть ребенок. Как ты можешь что-то скрывать?

Кэл в ответ уставился на него и ничего не сказал.

— Давай, — сказал Мактаггерт, открывая дверцу машины, — уматывай с глаз моих.

Кэл наблюдал, как машина скрылась из виду на углу Девятой авеню. И только тогда он понял, почему он не мог сказать Мактаггерту ни слова.

Глава 32

Он хотел провести обыкновенный вечер. В старом воскресном номере журнала «Тайм» прочитал статьи о Чарлтоне Хестоне и о ситуации в Ливане, но не мог сосредоточиться, посмотрел вместе с Тори смешное шоу Лили Томлин, но не мог смеяться.

Тимми, новый школьный друг Криса, остался ночевать у них. Вечер был довольно теплый — стояло бабье лето, и ребята устроились на ночь в походной палатке в саду. К восьми тридцати они уже лежали в своих спальных мешках, обложенные журналами с комиксами, термосом с горячим шоколадом и пакетом чипсов.

Кэл и Тори засиделись на кухне за кофе и домашним яблочным пирогом, испеченным Челестиной. Тори несколько раз пыталась завязать разговор, но Кэл был не в состоянии его поддержать. Была только одна вещь, о которой он хотел поговорить, но с чего начать? Он никогда ничего не говорил Тори о своих контактах с полицией, о своих подозрениях насчет человеческих жертвоприношений. Возмущенная реакция Оскара в ответ на обвинение Кэла отбила у него охоту снова поднимать этот вопрос с Тори. Но Кэл находился под впечатлением своей встречи с Мактаггертом. Побуждение довериться ей, испытать ту хрупкую связь с реальностью, за которую можно было ухватиться, в течение всего вечера назревало в нем.

Он все еще сидел и ел свой пирог, когда она сама дала ему повод начать разговор.

— Кэл, ты не слышал ни одного слова из того, что я сказала. Сегодня ты похож на зомби. Что происходит?

Он отодвинул от себя тарелку.

— Сегодня мне звонил полицейский, — сказал он. — Я с ним познакомился на складе, когда ездил, чтобы забрать вещи Лори, я и потом встречался с ним в полицейском участке в barrio.

— Это в связи с твоим исследованием? — сказала она.

— Да.

Затем наступила пауза.

— Что он от тебя хотел сегодня? — спросила Тори.

— Он хотел… задать мне несколько вопросов. — Кэл снова замолчал.

— Да? О чем же?

— О деле, которое он расследует, — сказал он. — Он детектив, который расследует убийства. Тогда на складе нашли тело, и… — он с трудом выдавливал из себя слова, — полиция подозревает, что это человеческое жертвоприношение.

Тори взглянула на него, затем отвернулась и начала машинально поглаживать стол. Почти неслышно она сказала:

— Нет, Кэл, я не хочу это слушать.

— Тори, — сказал он. — Кажется, должна быть по крайней мере хоть какая-то возможность…

Она подняла голову и пристально посмотрела на него.

— Кэл, прекрати! Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты мне говорил, что моя религия убивает людей.

— Но мы должны поговорить об этом, Тори. Я не могу молчать. Это разрывает меня на части.

По-видимому, его слова произвели на нее впечатление, выражение досады исчезло с ее лица. Она была готова выслушать его.

Он рассказал ей, как познакомился с Мактаггертом, об убитом ребенке на складе, рядом с которыми нашли четки, статуэтки святых, алтарь из дерева сейба, о своей поездке в морг и о том, что сообщил ему Мактаггерт насчет других умерщвленных детей.

Он рассказал ей, что отказался поверить предположениям Мактаггерта о том, что эти убийства были ритуальными.

И наконец он рассказал ей, как его подозрение начало усиливаться. Он рассказал, что прочел в дневнике Кимбелла записи о том, чем обернулся скептицизм одного человека.

Когда он закончил, Тори минуту покачивала головой.

— Кэл, — сказала она наконец, — я не могу себе представить, что ты действительно в это веришь. Если бы ты рассказал это любому из своих коллег в Колумбийском… они здорово посмеялись бы над тобой.

— Я рассказал об этом Кэт, — спокойно сказал Кэл, — ей вовсе не было смешно.

— Значит, ты убежден, что это происходит. Ты в самом деле думаешь, что детей приносят в жертву богам Вуду.

— Я думаю, что да.

— И ты сказал это своему сыщику Мактаггерту?

Кэл помедлил с ответом.

— Нет.

— Почему же? Если ты…

— Я не смог.

— Не смог?

Он вскочил со стула и ухватился за раковину, словно какая-то часть его тела хотела убежать от нее, от этого признания, и он должен был ухватиться за что-то, чтобы удержаться в комнате.

— Я не смог говорить, — сказал он, — потому что… потому что что-то не позволило мне это сделать.

— Не позволило?

Он снова посмотрел ей в лицо.

— Тори, я был одержим.

— Ты? — Она покачала головой, а затем слегка улыбнулась: — Кэл, ты действительно…

— Тори, я хотел поговорить с Мактаггертом. Но это было так, будто что-то остановило меня. Можно было бы подумать, что это была просто… слабость воли, или страх, или, может быть, сомнения по поводу того, стоит ли вовлекать в это дело невинных людей. Но затем Мактаггерт начал кричать на меня, стараясь пристыдить меня и заставить говорить, и вдруг я перестал его слышать. Я хочу сказать, что я слышал все, кроме того, что говорил он. Я чувствовал, что он за какой-то незримой стеной или завесой. Поэтому я и не слышал его и не мог говорить с ним.

— Ты не мог?

— Это сделали боги, — сказал Кэл.

Тори встала и подошла к нему.

— Дорогой, одержимость — вовсе не то, что происходит, когда находишься в комнате и разговариваешь с полицейским. Ты видел, что это такое. Это чисто религиозное ощущение, подобное «голосам» у христианских фанатиков, или же перевоплощение, или что-то в этом духе. Может быть, ты не мог разговаривать с этим сыщиком потому, что уважаешь мои убеждения, не хочешь оклеветать веру, какой бы она ни была.

— Нет, Тори. Это было вовсе не то. Я знаю. Я был одержим. Религия защищала сама себя.

Она отошла и пристально взглянула на него с выражением беспокойства и сострадания.

— Кэл, я не могу в это поверить. Если ты не мог разговаривать, то проблема заключается в тебе самом… '

Она остановилась на середине фразы, удивленная чем-то, что происходило за спиной Кэла.

Кэл обернулся и увидел Тимми Хаккета, стоящего в пижаме в дверном проеме. Он выглядел испуганным.

— В чем дело, Тимми? — спросил Кэл.

— Крис, — заплакал мальчик, — что-то с Крисом. Он разговаривает во сне.

Кэл бросился к походной палатке в саду. Полотнище, служащее дверью, было откинуто, и Крис лежал, растянувшись по диагонали, на резиновом матрасе; его спальный мешок был обернут вокруг крайнего столба. Кэл сгорбился и на коленях заполз в палатку. Он слышал слабое бормотание Криса. Кэл наощупь нашел фонарь под спальным мешком. Он зажег его и направил на лицо Криса. Мальчик пошевелился, но продолжал бормотать.

Кэл встал на колени и склонился над мальчиком.

— Я иду, я иду, — услышал он возбужденный голос, — иду, мама. Помоги мне, Шанго, помоги мне…

Шанго!

— Крис! — крикнул Кэл. — Проснись!

Но Крис продолжал бормотать:

— Да, Шанго…

По-настоящему испугавшись, Кэл схватил сына за плечи и начал трясти.

— Крис, проснись! Черт возьми! Проснись!

Тори просунула голову в палатку. Тимми Хаккет держался за нее.

— Что происходит, Кэл?

Кэл не ответил, он продолжал трясти Криса.

— Слушай меня, Крис! Крис! Крис!

Тимми Хаккет начал плакать. В этом маленьком пространстве шум был невыносимым.

Кэл повернулся к Тори.

— Убери его отсюда! — завопил он и продолжал трясти Криса, крича ему в ухо.

Но мальчик не отвечал.

Кэл дал ему пощечину. Сперва по левой щеке, а потом по правой.

Тимми Хаккет завопил.

— Кэл! Прекрати! — Тори поспешно залезла в палатку.

Кэл снова еще сильнее шлепнул мальчика, еще раз, еще.

Тори схватила Кэла за плечи, чтобы остановить его. Но он продолжал. Он был взбешен.

Внезапно Крис открыл глаза, у него был изумленный взгляд и широко раскрытые от потрясения глаза. Минуту мальчик был спокоен, затем начал стонать и хныкать. Кэл обнял его, прижал свое лицо к его. Затем Крис стал плакать.

— Все в порядке, Орех. Теперь все в порядке, все в порядке, — нежно сказал Кэл, запустив свои пальцы в волосы сына.

— Все в порядке.

— Дай его мне, — сказала Тори.

— Нет, ему нужен я! — резко отрезал Кэл. Он взял дрожащего мальчика на руки, понес его через сад в квартиру. Кэл сел на диван и, держа ребенка на коленях, укачивал его, как младенца, пока тот не успокоился.

Тори хлопотала над Тимми Хаккетом, который отказался оставаться один в палатке. Она перенесла его спальный мешок в комнату Криса, уложила его там, а затем вернулась в гостиную.

— Могу я теперь взять его? — спросила она, протягивая руки в сторону лежащего ничком Криса. Он снова спал.

Кэл кивнул.

Тори унесла Криса в его комнату.

Кэл сидел на диване. Что с ним случилось?

Он отшлепал Криса, он просто избил его. Чтобы разбудить, или в наказание за сновидение…

Тори вернулась и села на другой край дивана.

— Ну что, Кэл? — спросила она. — Ты был… казалось, будто ты хотел избить Криса.

— В какой-то момент я потерял рассудок, — признался он, глядя прямо перед собой. — Когда я понял, что они им тоже овладели.

— Им?

— Он сказал «Шанго», Тори. Он во сне разговаривал с Шанго. Разве ты не понимаешь, что это значит? — Он повернулся к ней и схватил за руку. — Боги овладели им так же, как они это сделали со мной.

— О чем ты говоришь, Кэл? Может, Крис и в самом деле произнес во сне имя одного из богов, но он мог это услышать от тебя.

— Я никогда не разговаривал с ним ни о чем подобном.

— Может быть, ты оставил свои записи на столе… или тот дневник, о котором ты мне говорил. Крис мог прочесть это имя там. — Ее голос звучал глухо и неуверенно.

— Нет, — сказал Кэл. — Я бы хотел, чтобы это так просто объяснялось, но это не так. Это ничуть не легче объяснить, чем заклинания, которые ты делала, или одержимость. Когда я сталкивался с этими вещами, когда происходили чудеса, — я не хотел в них верить. Но под конец у меня не было выбора. И теперь мне приходится верить в то, что… боги овладели Крисом, они разговаривают с ним.

— Из-за того, что Крис назвал во сне это имя? Кэл, ты знаешь, что Крис был очень огорчен смертью матери, это не первый его ночной кошмар…

— И разговаривал со своей матерью… Я знаю. И все это теперь имеет смысл, я имею в виду как часть плана. Лори, ее дух был… чем-то вроде связного, готовящего Криса к тому, чтобы быть призванным.

— Призванным? Что ты…

— Послушай, Тори, пожалуйста. Когда я только начинал изучать религию, Оскар Сезин сказал мне, что это не было простой случайностью. Он сказал мне, что боги избрали меня для выполнения некоей миссии и все происходит в соответствии с этим предначертанием. Даже смерть Лори — из-за чего я оказался здесь, свободным, чтобы влюбиться в тебя, — была предопределена судьбой. Позднее ты тоже сказала что-то похожее: что нам было предназначено встретить друг друга. Я тогда отвергал все это — мысль о том, что история спланирована и что все определяется судьбой, роком или кармой. И я по-прежнему пытаюсь противиться этому, но вряд ли смогу и дальше противостоять. Теперь я видел и знаю, что события контролируются. Я слышу, как Крис разговаривает с богом, я знаю, что именно за ним они охотятся все это время с тех пор, как он наткнулся на это жертвоприношение в парке. Я знаю, что причина того, что я начал изучать эту религию, заключалась в том, что меня заставили изучать ее. Меня подвели к тому, чтобы я понял это и был готов отдать богам то, что они потребуют.

Он почувствовал, как паника в его голосе нарастала, и понял, что и Тори тоже это услышала. Он пристально взглянул на нее, но не нашел никакого понимания, ни единого признака того, что она поняла его и согласилась с ним.

Она очень спокойно спросила:

— Что, по-твоему, боги хотят от тебя, Кэл?

— Разве ты не видишь? Они хотят Криса. Его жизнь. Они хотят от меня, чтобы я согласился принести в жертву Криса.

Произнесенные им слова ошеломили его самого, и он ужаснулся тому, что говорил. От произнесенного Крисом во сне имени до веры в то, что боги требуют жизнь его ребенка, — огромная пропасть, подобная расстоянию между здравым смыслом и безумием.

Он напряженно посмотрел на Тори и увидел на ее лице замешательство и неверие, но увидел и решимость быть с ним, что бы ни случилось.

Кэл сильно сжал ей руку.

— Может быть, мы должны увезти Криса из города, — сказал он. В его голосе слышалось нарастающее отчаяние. — Может быть, я должен… должен увезти его отсюда. Мы поедем…

Он замолчал, уставившись в одну точку. Разумеется, сама мысль о бегстве была нелепа. От чего он собирается убегать? Неужели он на самом деле поверил в то, что боги могут отнять у него сына?

Она положила свою руку на его.

— Кэл?

Он поднял глаза.

— Кэл, я поеду с тобой, куда бы ты ни поехал. Я сделаю все, что ты захочешь. Но я не думаю, что, уехав из города, мы решим этот вопрос. Ты должен… поверить в то, что с Крисом ничего не произойдет. Я уверена, что должен существовать кто-то в этой религии,

кто скажет тебе, что все в порядке, что не о чем беспокоиться.

Кэл медленно поднял голову и вздохнул. Он почувствовал, что улыбка появилась на его губах; это была печальная улыбка, в которой ирония смешалась с признанием своего бессилия. Некогда он полагал, что может излечить ее от религиозных предрассудков, а теперь начинал верить не только в то, что ее суеверия оказались правдой, но и в то, что они оказались намного более могущественными, чем она сама это утверждала, — более могущественными и более зловещими.

Может, он все это выдумал? Может, это было просто его разыгравшееся воображение? Он снова наклонился к ней.

— Помоги мне, — сказал он, чувствуя себя опустошенным, — помоги мне, Тори. Помоги мне спасти Криса.

Она долго сидела, молча держа его руку, и испытующе смотрела ему в глаза. Наконец сказала:

— Ты просто скажи мне, что ты хочешь, чтобы я для тебя сделала.

Глава 33

На следующее утро он сидел в своем кабинете и размышлял — это было единственное, что он мог делать.

Он поверил.

Но если ты на самом деле веришь в то, что детей приносят в жертву богам, которые могут овладевать людьми, если ты действительно Принимаешь это, то тогда ты также должен верить в то, что можешь взывать к ним, прося об их вмешательстве в судьбу, в события, происходящие в мире. И тогда ты должен поверить, что дети, принесенные в жертву, спасут мир.

Это означало, что ты сошел с ума.

Стал ли Квентин Кимбелл сумасшедшим?

Кэл постарался нормально провести свою первую лекцию в то утро. Но он не мог сосредоточиться. Несколько раз он упоминал об островах, находящихся в южной части Тихого океана, которые объединены под названием «Океания», и заметил, что каждый раз, когда он произносил это слово, беспокойный шепот проносился по аудитории. Наконец одна симпатичная первокурсница подняла руку и спросила, было ли слово «ориша», которое он произносил, эквивалентом «Океании» на полинезийском языке, и попросила произнести по буквам, чтобы записать.

Потрясенный своим невольным промахом, Кэл неуклюже оправдался:

— Вы, должно быть, неправильно расслышали, что я сказал, — ответил он.

Но все сорок восемь студентов слышали это.

Он вернулся к себе и попросил секретаршу факультета найти двух его аспирантов и попросить их провести за него дневные занятия, и сел ждать звонка от Тори. Когда она позвонила, он рассказал ей об утреннем инциденте. Она предложила проконсультироваться с Вото. Сначала Кэл отверг эту мысль. Он не хотел больше обращаться к помощи этой религии. Но Тори привела довод в пользу этого решения: если Кэл верит, что у богов есть какие-то намерения насчет Криса, тогда никто лучше сантеро не сможет дать ему предписания для спасения Криса. Тори обещала перезвонить ему, когда она договорится обо всем.

Она не звонила.

В половине одиннадцатого наконец раздался звонок, и Кэл схватил трубку, уверенный в том, что это звонит Тори, чтобы сообщить, что она условилась о встрече.

Звонил его аспирант, прося о консультации. Кэл назначил встречу на конец недели и повесил трубку.

Действительно ли он с таким беспокойством ожидает, что человек, который заведует магазином скобяных изделий, согласится объяснить ему, почему боги так часто посещают его сына во сне.

В одиннадцать часов телефон вновь зазвонил. Это была Беверли Хаккет, она хотела знать, что же на самом деле произошло в ту ночь и правда ли, что Кэл избил Криса на глазах у Тимми, ведь нельзя же так обращаться с детьми…

Кэлу удалось успокоить ее, бесстыдно играя на ее сочувствии, описав Криса как ребенка, который страдал от ужасных ночных кошмаров после смерти своей матери. «Тимми немножко все преувеличил, — сказал Кэл, — не беспокойтесь, Крис чувствует себя прекрасно, он сегодня утром пошел в школу счастливым и полным энтузиазма». Чувствовал ли Крис себя нормально? Если бы он так остро не прореагировал, может быть, не было бы всего этого шума прошлой ночью, подумал Кэл. Может быть, Тори была права, может, Крис случайно вычитал имя бога из записей Кэла, которые он оставил у себя на письменном столе, и затем это вошло в его сон?

Такое, конечно, возможно.

Только в случае Криса это было невозможно. Боги были внутри Криса. Они звали Криса в его снах.

Если он заставит Тори отказаться от этой религии, спасет ли это Криса? Или он сам больше ничего с этим не должен делать? Перестанет ли мир — или боги — существовать, когда ты закрываешь глаза? Имеет ли смысл просить совета у торговца скобяными изделиями? Эти вопросы сводили его с ума. Он хотел увидеться с другими людьми, услышать, как Харви Рейборн скажет ему, что Вуду — просто пустая трата времени и ничего серьезного.

Был уже полдень, но Тори все еще не звонила. Кэл пошел вниз в столовую факультета, и звук оживленной беседы и стук столовых приборов подействовали, как лекарство, на его встревоженную душу.

Когда он с подносом отходил от кассы, его окликнул Харви Рейборн, который сидел вместе с Леоном Фарбером, одним из самых выдающихся людей факультета. Фарбер уехал в научную экспедицию в июне еще до того, как прибыл Кэл, и Харви познакомил их, когда Кэл подсел к столу.

— Кэл Джемисон? — спросил Фарбер. — Молодой человек, которого очень хвалила Кэт?

Фарбер только что вернулся из Иньянга и Дло-Дло в Зимбабве, где в течение десяти недель изучал каменные развалины, раскопки которых были произведены совсем недавно. Он рассказывал о своих приключениях. Это был короткий человечек с бочкообразной фигурой, узким лицом и высоким лбом, увенчанным седой кудрявой шевелюрой. Кэл слушал его яркие описания и был рад, что смог отвлечься от своих мыслей. Фарбер закончил свой монолог веселым рассказом о встрече с мулатом, охотником на слонов, который утверждал, что является сыном Эрола Флина и женщины из племени банту.

— Я почти поверил ему, — со смехом сказал Фарбер.

Харви поднялся.

— Я должен бежать. У меня консультация.

Кэл тоже собрался уходить, но Фарбер повернулся к нему и спросил:

— Ну как, вы привыкаете? Кэт рассказала мне о вашей книге о зоко. Она сказала, что вы намеревались написать ее летом.

— Да, я собирался, — сказал Кэл — но кое-что другое…

Он замолчал. У него не было никакого настроения разговаривать о Вуду.

«Они здорово посмеются над тобой на факультете».

Но было слишком поздно.

— Да? — с любопытством спросил Фарбер. — И чем вы занимаетесь теперь?

Кэл колебался.

— Я изучаю примитивные африканские религии.

— О, — с пониманием сказал Фарбер, — а в каком именно аспекте?

Кэл твердо решил не упоминать о Вуду.

— Специфически, — сказал он, — способ синкретизма примитивных верований в религиозной практике групп людей, живущих в современном городе.

Фарбер с любопытством взглянул на него.

— Если я вас правильно понял, — сказал он через мгновение, — то вы имеете в виду вудуизм?

Кэл был поражен, насколько быстро Фарбер разгадал его уловку. Затем он вдруг подумал о том, что Фарбер ничем не отличается от тех людей, которых он видел на güemilere.

— Вы… хорошо знаете этот предмет? — спросил Кэл.

— На самом деле нет, — ответил Фарбер. — Разумеется, я знаю достаточно об основах африканских религий, и мне известно, что они проникли в этнические группы латиноамериканцев, живущих в городе. Но мне неизвестны подробности. Как вы пришли к этой теме?

Кэл кратко ответил, избежав какого-либо упоминания о Мактаггерте и о человеческих жертвоприношениях. Но Кэл сомневался, что сможет сказать что-либо, что не будет звучать как бред сумасшедшего, что-то вроде того, что он боится за жизнь собственного сына.

— Я думаю, что это интригующее исследование, — сказал Фарбер. — Тем не менее Кэт говорила, что ваша другая книга очень захватывающая. Что она сказала, когда вы принялись за это новое исследование?

Фарбер вел себя дипломатично, но Кэл уловил в его голосе оттенок неодобрения.

— Она очень меня поддержала, — сказал Кэл, зная, что это подействует на Фарбера. — Она даже дала мне записки Квентина Кимбелла, сделанные, когда он изучал примерно то же в Новом Орлеане.

Фарбер широко раскрыл глаза.

— Квентин? Я не знал, что он когда-либо писал что-нибудь о Вуду.

С сожалением Кэл подумал, что он, должно быть, выдал секрет Кэт. Она, наверное, никому кроме него не говорила насчет записок, так как это могло очень повредить научной репутации Кимбелла.

— Ну, — сказал Кэл, стараясь прекратить обсуждение этого вопроса, — это только результаты несистематических наблюдений. Они не предназначены для публикаций.

— О, — как бы размышляя, медленно проговорил Фарбер, — Кимбелл был замечательным человеком. Блестящий ум и очень славный человек.

— Вы знали его?

— О да. Он все еще преподавал в Оксфорде, когда я поехал туда в качестве родсовского стипендиата в тридцать восьмом. Тогда же я и познакомился с Кэт. К тому времени они были женаты уже пять или шесть лет. Это была очаровательная пара, замечательная история любви. Рассказывали, что они встретились в какой-то дикой местности, где-то в центре Африки. И после этого никогда не расставались. — Фарбер покачал головой. — Очень печально, что все так закончилось. Ужасная трагедия.

Сначала Кэл подумал, что Фарбер, должно быть, имеет в виду конец их супружеской жизни, смерть Кимбелла. Но упоминание о трагедии имело более мрачный смысл.

— Какая трагедия? — спросил Кэл.

В глазах Фарбера промелькнула вспышка удивления.

— Я думал, что вы с Кэт очень близки. Разве она не рассказывала вам о том… что потеряла ребенка?

— Из-за его болезни, да.

Наступила тишина. Тонкие губы Фарбера задергались — рефлекс заговорщика, который склоняется к тому, чтобы выдать секреты.

— Я думаю, что она предпочла так вам это объяснить, чтобы избежать лишних вопросов. Но это была не болезнь.

— Это была не болезнь? — недоверчиво пробормотал Кэл. Было ли в дневнике упоминание о болезни ребенка, о беспокойстве Кимбелла о состоянии здоровья сына?

Голос Фарбера прервал его размышления:

— В действительности не было никакой болезни. Мальчик был нормальным здоровым семилетним ребенком.

— Но он умер.

— Его похитили и убили, — сказал Фарбер.

Кэл медленно опустился на стул. Слова снова и снова стучали в его голове, словно адский дождь по тротуару, наводя на еще более мрачные размышления.

Фарбер продолжал:

— Я действительно удивлен, что вы об этом не знали. Они души не чаяли в мальчике — единственный ребенок и прочее. Можете себе представить, какой это был для них удар. Кэт каким-то образом сумела это выдержать — как бы то ни было, все-таки феноменальная женщина, — но только богу известно, как. Но для Кимбелла все было по-другому. Все разлетелось на куски. Через несколько месяцев после того, как тело было найдено, он встал рано утром, сделал себе омлет, омлет с грибами — чертовски жуткий способ самоубийства. Грибы, которые он где-то раздобыл, содержали различные яды — медленная мучительная смерть без какой-либо надежды на спасение.

— О Господи! — прошептал Кэл.

— Может быть, он избрал такой способ самоубийства, чтобы дать Кэт возможность выдать это за несчастный случай — ну, знаете, съел не те грибы. Но не было никакого сомнения в том, что после смерти ребенка он все время был в подавленном состоянии.

— Поймали убийцу?

— Нет. Очевидно, это был маньяк. Это, безусловно, было одно из самых чудовищных убийств. — Фарбер вздрогнул, затем отодвинулся вместе со стулом от стола, явно собираясь уйти, не желая больше говорить об этом преступлении. — Ну, это было так давно, что, очевидно, Кэт предпочла не возвращаться к этому. Наверное, мне не следовало бы ничего рассказывать…

— Каким именно образом был убит мальчик? — вдруг настойчиво спросил Кэл. Его мысль продолжала следовать своим собственным путем.

Фарбер взглянул на Кэла, не скрывая осуждения за неуместное любопытство, говорившее скорее о его жестокости, чем о сочувствии.

— Послушайте, — настаивая на ответе, сказал Кэл, — это очень важно для меня. Как и где это происходило?

Фарбер на одну или две секунды сделал паузу.

— Они нашли его в поле в какой-то сельской местности. Он был изуродован. — Фарбер встал, обеспокоенный собственной неосторожностью. — А теперь, если позволите…

— Что вы подразумеваете под словом «изуродован»? Что с ним сделали?

— О Боже, Джемисон…

— Пожалуйста, расскажите мне, — настойчиво сказал Кэл.

— Разрезан, вот что! — Фарбер наклонился к Кэлу и прошептал, словно над могилой: — У него был разрезан живот… Знаете, как разделывают на бойне скот.

— А сердце и желудок были вынуты, — размышляя вслух, сказал Кэл.

Фарбер изумленно взглянул на него.

— Да, по-моему, именно так. А теперь, я думаю, достаточно. Так что извините меня, у меня назначена встреча.

Пренебрегая вежливостью, Фарбер поспешно удалился, его неприязнь к Кэлу теперь была совершенно очевидной.

Услышав холодный и равнодушный голос Тори на автоответчике, Кэл ничуть не успокоился. «Говорит Виктория Хэлоуэлл. Извините, что не могу с вами поговорить, но если вы оставите свое имя и номер телефона, я позвоню вам, как только это будет возможно. После гудка оставьте ваше сообщение. Спасибо».

Он оставил на автоответчике сообщение о том, что находится у себя. Он знал, что Тори носит в сумке маленькое дистанционное устройство, которое позволяет ей звонить домой и прослушивать сообщения, оставленные на автоответчике.

Он ходил взад и вперед по кабинету, думая о Кэт и Кимбелле и о том, что произошло с их ребенком.

Он был принесен в жертву.

В 1940 году его похитили последователи Обеа. Они убили мальчика, чтобы умилостивить богов, перед тем как те начали опустошать мир.

Обайфо — тот, кто похищает детей.

Его забрали боги?

Или он был отдан богам?

Кимбелл был захвачен этой религией. Но можно ли было предположить, что он принимал участие в жертвоприношении собственного сына? Что он отдал свою плоть и кровь, того, кто был ему дороже всего, ради спасения миллионов жизней?

Но существовало более приемлемое объяснение. Из дневниковых записей ясно, что Кимбелла мучила мысль о том, что он не рассказал полиции все, что ему было известно о предыдущих жертвоприношениях. Может быть, в конце концов он решил все рассказать, и тогда они похитили его ребенка, чтобы заставить Кимбелла молчать.

Но, разумеется, на самом деле все могло быть иначе. Получился хороший рассказ, но он не объясняет страшного финала. Так можно объяснить похищение, но не убийство. Чем больше Кэл размышлял, тем больше убеждался в том, что Кимбелл был замешан в убийстве своего собственного сына.

И Кэт тоже?

Она лгала ему, она заставила его поверить в то, что ее ребенок стал жертвой болезни. Логическое объяснение Фарбера не было лишено здравого смысла: она не сказала ему правду, потому что не могла заставить себя снова вспомнить все эти ужасные подробности. Разве не предостерегала бы она Кэла от этого исследования, если бы знала, что случилось с ее сыном? Знала ли она, как Вуду разбило вдребезги психику Кимбелла? Очевидно, она также хранила секрет от себя самой. Она знала, что Кимбелл занимался изучением Вуду, но отгородилась от немыслимого. Она не могла поверить, что убийство ребенка не было дело рук маньяка. Было ясно, что она думала, что Кимбелл покончил с собой не в наказание, а чтобы избавиться от невыносимой тяжести горя.

Мысль о смерти Скотти Кимбелла была бы невыносима, даже если бы это была лишь история, лишь часть трагического прошлого одного из его ближайших друзей.

Но Кэл потрясен вдвойне: он знал историю пророчества. И сейчас, понимал он, все происходит точно так же, как было тогда с Кимбеллом.

Происходит с ним.

Он скрыл от Мактаггерта то, что ему было известно.

Он стал верующим.

Симптомы нарушения умственного равновесия, которые Кэл наблюдал у Криса, должно быть, так же порази ли Скотти Кимбелла. Теперь Кэл знал, что Кимбелл имел в виду, когда писал о своих переживаниях по поводу своего сына.

Резкий телефонный звонок оторвал его от размышлений. Он схватил трубку, подобно тому, как человек, находящийся без воздуха, может схватить кислородную маску, — свою соломинку, чтобы выжить.

— Тори! — закричал он. У него не было сил разговаривать ни с кем, кроме нее.

— Дорогой, что случилось?

Слава Богу!

— У тебя ужасный голос, — продолжала она. — Даже на автоответчике твой голос…

— Я не могу сейчас объяснить, — прервал он ее, — но я знаю, что я прав.

— Насчет чего?

— Насчет Криса. Его избрали. Я уверен в этом, избрали для того, чтобы принести в жертву. Мы должны…

— Дорогой, пожалуйста, ничего с Крисом не произойдет. Я обещаю тебе, он будет в безопасности. Мы сделаем все, что будет необходимо.

Он заметил, как медленно она говорит, делая упор на примирительные слова, словно она успокаивала ребенка, который боится темноты.

— Ты разговаривала с Вото? — спросил он. — Он поможет нам?

— Он согласился сделать предписание, — ответила она. — Сегодня вечером, как только закроется магазин.

— Он не может с нами встретиться пораньше?

— Но это же будет всего через четыре часа, — сказала она. — По-моему невозможно надеяться на большее.

Да, это будет довольно скоро, подумал он. Боги, если они существуют, планируют все на десятилетия, тысячелетия, на вечные времена. Четыре часа — ничто в их расписании.

— Хорошо, — сказал он, — вечером. Я встречу тебя там.

— В шесть, — согласилась она. — И, Кэл, он сказал, чтобы ты взял с собой яйцо.

— Яйцо, — повторил он. — Как приношение?

— Нет. Это ему нужно, чтобы сделать особого рода предсказание.

— Значит, он знает, о чем идет речь.

— Он знает, что отец беспокоится о жизни своего сына, — ответила Тори. — Я об остальном… не упоминала.

— Не упоминала! — вспыхнул Кэл. — Тори, откуда же, черт возьми, он может…

— Послушай, Кэл, — перебила она, ее голос стал жестче. — Как бы ты ни был убежден в своем предположении о человеческих жертвах, найдутся верующие, которых оскорбит подобное обвинение. Если Вото может сделать предсказание, из которого будет ясно, что Крису нечего бояться, что он вырастет сильным и здоровым и проживет долгую и счастливую жизнь, это удовлетворит тебя, не так ли?

— Да, — сказал Крис, — это то, что я хочу услышать от него.

— Ты это услышишь, дорогой, — сказала она, смягчив тон. — Надеюсь, что услышишь. Увидимся в шесть.

Когда он уже почти повесил трубку, ему показалось, что она произнесла еще три слова. Он знал, что они значили и что они должны были помочь.

Но они не помогли.

Глава 34

Он был у магазина скобяных изделий без двадцати шесть. Он больше не мог сидеть взаперти в своем кабинете, терзая себя мрачными фантазиями. Расхаживая взад и вперед у магазина, он искоса бросал взгляды через стеклянную дверь. Рамон Суарес-Вото стоял за прилавком, заворачивая покупки своих клиентов и рассчитываясь с ними.

Эта картина раздражала Кэла. Он снова спросил себя, как он может верить в то, что этот торговец поможет Крису, что Крису нужна именно такая помощь?

Точно в шесть часов помощник Вото перевернул табличку с надписью «закрыто», которая висела на двери с внутренней стороны. Через минуту Тори уже выходила из такси. Она выглядела эффектно в шляпе с опущенными полями и в сшитом на заказ шерстяном пальто — дань прохладной октябрьской погоде. Кэл удивился, что она так шикарно оделась из почтения к сантеро, но вдруг заметил, что из ее сумки торчат свернутые чертежи, и понял, что она пришла прямо с деловой встречи.

— Привет, дорогой, — она его поцеловала. — Давно ждешь? — спросила она таким тоном, как будто они встречались у ресторана или у театра, а не у священника Вуду, чтобы выслушать прорицание.

— Несколько минут, — сказал он, не желая показать свое волнение.

Но она все прочла по его лицу.

— Все будет в порядке, дорогой, — сказала она, взяв его под руку.

Они пошли по тротуару.

— Ты не забыл про яйцо?

Он остановился.

— Черт, забыл! — Такая простая вещь вылетела у него из головы из-за всех этих переживаний.

— Ничего, — сказала она и огляделась вокруг. — Здесь где-то есть небольшой магазин. — Она указала на противоположную сторону улицы. — Мы сейчас его купим.

— Подойдет ли любое яйцо из магазина?

— А ты можешь раздобыть какое-нибудь другое? — беспечно спросила она. — Важно то, что ты должен его принести.

Они купили дюжину самых крупных яиц. Кэл вынул из коробки одно яйцо, и Тори убрала коробку в свою сумку.

Они снова перешли улицу к магазину скобяных изделий, и Тори постучала в дверь. Рамон Суарес подметал метлой в одном из проходов между рядами. Увидев Тори, он улыбнулся и открыл им дверь.

Наверху, в его квартире, они сначала, как и в первый раз, помыли руки. Когда Кэл и Тори вернулись в маленькую гостиную, сантеро уже ждал их, сидя по-турецки на полу. Гибкий пуэрториканец сменил свои джинсы и хлопчатобумажную рубашку, в которой он был в магазине, на темно-бордовый шелковый халат с аляповатым слоном на спине. Он выглядит, подумал Кэл, как будто он боксер по имени Кид Джамбо.

Перед ним на полу была постелена квадратная тростниковая циновка шести-семи футов по краю. На циновке прямо перед сантеро рядком лежали несколько морских раковин. Кэл уставился на них. Он насчитал двенадцать штук, и все они были очень похожи на ту, которую Крис принес из парка, только на их поверхности была видна гравировка и их отверстия были обработаны. По одну сторону от циновки стояла большая пустая глиняная чаша. Сантеро жестом указал, чтобы они сели по обе стороны от него. Тори села рядом с циновкой, с правой стороны от Вото, Кэл — с левой. Затем Вото сказал Тори:

— Твой друг раньше уже был здесь. Он теперь yaquo?

Кэл помнил это слово, оно было написано на доске в Аше; по-йорубски это означает «посвященный».

— Нет, Вото, — ответила Тори. — Он все еще aleyo.

Неверующий. В любом случае это была правда, поскольку он не подвергался ритуальному посвящению.

— Он знает, что я буду делать? — спросил Вото. — Если нет, пожалуйста, объясни ему.

Тори кивнула и взглянула на Кэла, сидящего по другую сторону циновки.

— Вото собирается сделать registro de los caracoles. — чтение по раковинам. Благодаря этому способу мы угадываем волю богов.

— «Скрижали Ифа», — непроизвольно шепотом сказал Кэл, размышляя о дневнике Кимбелла. Тот же самый способ использовался, чтобы предсказывать события на десятилетия вперед.

— Значит, ты уже знаешь об этом? — сказал Тори.

— Немножко, из моего исследования. Я знаю, что раковины считаются рупорами богов, но я не знаю, каким образом они говорят.

Кэл взглянул на Вото, надеясь, что сантеро вмешается в разговор и объяснит. Но его глаза были закрыты, скулы были туго обтянуты кожей. Он, по-видимому, посоветовал Тори провести этот урок, чтобы знать своего клиента, в то время как он будет входить в транс.

Тори понизила голос, чтобы не нарушать настрой — Вото будет делать заклинание на раковинах estera[21] — она жестом показала на циновку, — четыре раза. Каждый раз при выбрасывании они образуют некий «ордун», комбинацию: сколько-то из них лягут отверстием кверху, сколько-то — отверстием вниз. Каждый ордун представляет определенных богов, общающийся с ними, и связан с определенным изречением. Все четыре изречения вместе составят «диллогун» — предсказание.

Вся система гадания, осознал Кэл, несмотря на свое беспокойство, была удивительно похожа на Ицзин, древнюю китайскую «Книгу перемен». Гадание по этой книге основано на предсказании по трем монетам и, в более точной форме, на сорока девяти бамбуковых тростинках, которые образуют диаграммы, связанные с определенными пророчествами. При всем скептицизме, с которым можно относиться к подобной древней магии, тот факт^ что две настолько далекие культуры, как китайская и африканская, обе использовали почти одинаковые способы предсказания будущего, не может не впечатлять.

— Я готов начать, — отрывисто объявил Вото, уставившись своими черными глазами на Кэла. — Яйцо, пожалуйста. — Он взял в руки глиняную чашу и протянул ее вперед.

Кэл положил яйцо в чашу, которую Вото поставил обратно на циновку. Но священник продолжал пристально смотреть на него.

— Виктория говорит мне, вы беспокоитесь за своего сына, боитесь за его жизнь. Почему?

Кэл опустил глаза. Насколько ему можно открыться?

— У мальчика были сны, — наконец ответил Кэл. — В этих снах он видит богов. Прошлой ночью я слышал, как он говорил с одним из них. То есть я слышал, как он во сне произнес имя бога.

— Какого бога?

— Шанго.

Вото поджал губы, словно врач, который поставил неправильный диагноз.

— Как вы думаете, что хочет Шанго от вашего сына?

Снова наступила тишина. Черные глаза Вото были

устремлены на Кэла.

— Я не знаю, — наконец ответил Кэл, — я не уверен, что он что-нибудь хочет. Тори… Виктория привела меня сюда, потому что она сказала, что вы узнаете.

Вото продолжал неотрывно смотреть на Кэла. Впервые он почувствовал, что этот внешне обычный человек обладал неким внутренним огнем, способностью воспринять его ложь и полуправду через кристально чистую призму своей добродетели. Он признал Вото священником.

Наконец Вото отвел взгляд от Кэла и одним взмахом руки собрал в кулак все раковины с циновки. Он потряс рукой подобно игроку в кости, затем раскрыл пальцы, накрыл другой рукой свою открытую ладонь и начал быстро вращать раковины обеими руками. В то же самое время он начал напевать — более утробные звуки Кэл слышал только на güemilere:

Шанго Ману Коте Шанго Ману Коте

Оле Маса Шанго Оле Маса Шанго

Арабансиони Шанго Арабансиони Шанго

Кэл подумал, что, должно быть, это язык йоруба, но единственное слово, которое он смог понять, было имя бога. Три или четыре раза Кэл смотрел в сторону Тори в надежде на молчаливую подсказку или по крайней мере на ободряющий взгляд. Но ее глаза все время были направлены на поющего священника.

Через несколько минут пение закончилось, и в тот же самый момент сантеро раскрыл свои руки и разбросал раковины по циновке. Кэл начал считать, сколько из них были отверстием кверху и сколько книзу. Но едва он начал считать, сантеро, которому было достаточно лишь бросить взгляд на раковины, объявил: — Это двенадцатый ордун, по имени Эллила. Изречение гласит: «Человека побеждают его собственные преступления».

У Кэла было только одно мгновение, чтобы обдумать, что это могло означать применительно к нему или к Крису. Вото снова запел и, мгновенно собрав раковины, начал быстро трясти их в ладонях. Они издавали громкий звук, напоминающий стрекотанье гигантского кузнечика.

Они снова устремили свои взгляды на циновку.

Вото только на секунду взглянул на комбинацию.

— Это Окана Соде, — сказал он, — самый первый ордун в «Скрижалях Ифа». Изречение гласит: «Мир сотворен одним человеком».

Он ловко собрал раковины и повторил всю процедуру в третий раз.

На этот раз сантеро не так быстро объявил о результате. В течение долгого времени он пристально глядел на разбросанные раковины, словно бы ему было трудно истолковать смысл комбинации. Кэл подвел свой собственный итог: только одна из двенадцати раковин лежала отверстием вверх.

— Ну? — напомнил ему Кэл.

— Это опять Окана Соде, — ответил священник Вуду, явно подавленный.

— «Мир сотворен одним человеком», — процитировал Кэл изречение. — Так что же это значит?

Вото ничего не сказал. Он снова начал собирать раковины, но теперь делал это медленно и обдуманно.

Кэл с беспокойством взглянул на Тори.

— Он ничего не может тебе сказать до четвертого раза, — успокоила она Кэла, но в ее голосе слышались нотки беспокойства. Она явно была взволнована реакцией священника.

Вото снова начал петь, вращая раковины в руках, чтобы в последний раз бросить их.

Кэл закрыл глаза. Он молился. Он не знал, чему и кому, но он был напуган. Внезапно в комнате сгустилась атмосфера, как бывает в воздухе перед грозой. Он почти поверил в то, что если в четвертый раз выйдет плохая комбинация, то на небесах сверкнет молния и уничтожит всех.

Пение окончилось, стрекочущий звук затих, и послышался легкий стук от рассыпающихся по тростниковой циновке раковин.

Кэл открыл глаза. Он сразу запомнил комбинацию раковин. Они легли почти по кругу, кроме одной, лежащей в центре, и только эта раковина лежала отверстием кверху. В третий раз получился один и тот же ордун, одни и те же слова. «Мир сотворен одним человеком».

Как могло случиться, что при бросании двенадцати раковин они выпадали одинаково три раза подряд?

Кэл устремил взгляд на сантеро.

Вото сидел неподвижно, бледный, с отяжелевшими веками, и пристально глядел на раковины.,

— Говори же, в конце концов, — взорвался Кэл, — что это значит?

— Кэл! — предостерегающе окликнула его Тори.

Священник поднял глаза на Кэла.

— Это невозможно истолковать, — сказал он.

— Невозможно?

— Я ничем не могу вам помочь, — тихо проговорил сантеро.

— Что вы имеете в виду? Вы прочли предсказание, бросили раковины. У вас должна быть интерпретация. И я прошу, чтобы вы мне об этом рассказали.

— Извините меня, — сказал сантеро, — но смысл лежит за пределами моего понимания. — Он наклонился вперед и начал собирать раковины одну за другой, словно собирал голыши после прилива.

Кэл ринулся вперед и схватил его за запястье.

— Одну секунду. Мы пришли сюда за предсказанием, черт возьми!

— Кэл, — на этот раз робко сказала Тори.

Сантеро пристально взглянул на Кэла.

— Отпустите мою руку, сеньор.

Голос был спокойным, но, несмотря на это, в нем ясно слышалась угроза. Кэл еще мгновение держал его руку, а затем отпустил.

Сантеро закончил собирать раковины, подошел к шкатулке, которая стояла на каминной доске и положил их в нее.

Кэл вскочил и бросился к нему. Схватив Вото за плечи, он повернул его к себе лицом.

— Послушайте, я пришел к вам, потому что напуган. Я боюсь, что боги отнимут у меня сына. Если то, что вы видели, подтверждает мои опасения, то вы по крайней мере должны мне хоть сказать это.

Священник молча и твердо смотрел на Кэла.

Кэл старался сохранять самообладание. Желание прибегнуть к насилию усиливалось в нем, и он почувствовал, что способен схватить сантеро и задушить его.

— Я должен знать все, чтобы уберечь его! — крикнул Кэл. — Я никому не позволю забрать у меня сына! — Его голос оборвался. Он почти рыдал от отчаяния.

Вото заговорил:

— Ваш сын не может быть в большей безопасности, сеньор. Никто не собирается забирать его у вас.

Через мгновение эти слова дошли до сознания Кэла. Он понял, что это были те слова, которые он хотел услышать. Но, может быть, сантеро сказал это, чтобы успокоить его.

— Тогда что же означало ваше долгое молчание? — спросил он. — Я по-прежнему хочу, чтобы вы растолковали мне комбинацию раковин.

Сантеро ничего не сказал. Кэл почувствовал, как напряглись его мускулы на руках.

Тори теперь стояла позади него. Она взяла его за рукав, стараясь оттащить. Он в ярости обернулся к ней и сказал:

— Он скажет мне! Я не уйду, пока он этого не сделает! Он делал эти предсказания тысячу раз, не так ли? Держу пари, что всегда с песнями и танцами. Я хочу получить то, что мне причитается!

Тори, умоляя, обратилась к сантеро:

— Разве ты не можешь ответить ему, Вото? Почему ты так поступаешь?

— Извини меня, Виктория, — ответил он. — Я вам сказал все, что мог.

— Ничего! — заревел Кэл. — Вы нам ничего не сказали!

Его голос постепенно замолк, эхом отражаясь в углах комнаты. Он знал, что уже невозможно было ничего изменить.

— Боже мой, я не знаю, почему же я согласился на это! — с горечью пробормотал он. — Идем же, черт возьми, отсюда!

Он схватил Тори за руку, но она, как прикованная, стояла на месте, негодуя на него за грубость и обвинения в ее адрес. Когда Кэл наконец ее отпустил, она бросила на сантеро извиняющийся взгляд и последовала за ним.

На полпути к дверям Кэл подошел к тростниковой циновке и заметил яйцо, которое лежало в чаше.

— А как насчет яйца? — резко спросил он Вото. — Зачем вы просили меня его принести?

Вото пожал плечами.

— Оно оказалось ненужным, — проговорил он.

Почему-то это яйцо снова привело Кэла в ярость, он вдруг именно в нем увидел символ бессмысленности всей этой затеи. Решив не оставлять яйцо здесь, Кэл нагнулся, чтобы взять его.

Сантеро выступил веред.

— Не обращайте внимания, сеньор. Я использую его потом.

Он успокаивающим жестом поднял руку, и Кэл увидел, как напряжен Вото. По какой-то причине яйцо было очень важно для священника. Использует его? А может, он собирался использовать яйцо, чтобы наложить заклятье на Криса? Кэл быстро наклонился и схватил яйцо. Едва его пальцы коснулись скорлупы, как она распалась, превратившись в белый порошок, похожий на тальк. Внутри скорлупы находилось красноватое желеобразное вещество. Секунду оно сохраняло форму яйца, а затем по глиняной чаше медленно растеклась тягучая жидкость кровавого цвета.

Тори пристально, с видимым отвращением наблюдала за всем этим и что-то невнятно шептала.

Кэл снова обернулся, чтобы взглянуть на Вото. Лицо сантеро представляло собой ничего не выражающую маску. Ясно было, что никаких объяснений Кэл здесь не сможет получить.

Кэл обнял Тори и вывел ее из квартиры.

На улице была ночь. Они стояли на тротуаре перед магазином под розовым светом неоновой вывески и молчали.

— Ты хочешь поехать домой? — спросила наконец Тори.

— Нет, я не могу. Я должен помочь Крису.

— Кэл… — Она потянулась к нему.

Кэл отшатнулся.

— Что? — резко спросил он. — Ты снова собираешься сказать мне, что я зря беспокоюсь? Черт побери, ты же сама все видела! Неужели на самом деле нужно это растолковывать? Богам нужна жизнь моего сына!

— Но он сказал, что Крис в безопасности, — напомнила она ему.

— Он лгал. Или говорил загадками. Может быть, он имел в виду — в безопасности с богами.

— Он сказал, что никто не собирается забирать его у тебя.

— Я не верю ему, — сказал Кэл и отступил в сторону.

— Куда ты идешь? — спросила она, следуя за ним. — Боже мой!

— Я не знаю. — Он так глубоко запустил руки в волосы, словно хотел проникнуть в собственный мозг, чтобы распутать свои мысли.

— Тогда идем со мной, — попросила она.

— Куда?

— Домой. К Крису.

Он продолжал идти вперед.

Она плелась за ним, пока они шли до следующего квартала.

— Послушай, дорогой, — наконец сказала она, — может быть, ты прав. Может, нам действительно ненадолго уехать? Если это поможет тебе почувствовать, что он в безопасности… Мы могли бы попутешествовать… Может быть, поехать в Европу или…

Он повысил голос, чтобы прервать ее:

— Как далеко нам надо уехать, — резко спросил он — чтобы удрать от богов?

— О Кэл, право же! — Она не сдержала своего раздражения. — Ты не можешь считать, что этот трюк с яйцом что-либо доказывает. Я видела всякого рода трюки во время священных ритуалов. Волшебство — это часть этой религии, всех древних религий. Тебе это должно быть так же хорошо известно, как любому другому. Это вовсе не означает, что должно случиться какое-то несчастье.

Он остановился и посмотрел ей в лицо.

— Тори, это было нечто большее, чем простой трюк. Яйцо все время находилось в поле нашего зрения, с тех пор как мы его купили. Одно из обычных двенадцати яиц, и оно превратилось в кровавое желе. — Он схватил ее за руки. — Тори, теперь я верю. Я чертовски хотел бы, чтобы я не верил. Я ужасно хотел бы, чтобы я никогда не слышал о Вуду, не изучал его. Но это невозможно, и теперь я не могу стереть из своей памяти то, что я видел, я должен поверить, что существуют значения, предсказания и тайные обряды, которые надо просто принимать, независимо от того, можно их объяснить или нет. И я знаю, что теперь должно произойти, потому что все это раньше уже произошло.

Она уставилась на него, не находя, что сказать. Мерцающий свет скользил по его лицу, постоянно смешивая свет и тени, так что лицо казалось то сердитым, то нежным и сочувствующим. Кэл оглянулся вокруг и увидел, что они стоят перед магазином электрических приборов, в витрине которого стояла целая серия широкоэкранных телевизоров; все они работали на одной и той же программе — на экранах был горящий многоквартирный дом.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что все это раньше уже произошло? — спросила Тори.

Он снова посмотрел ей в лицо.

— В начале каждого десятилетия главные священники делают особое предсказание по раковинам — что-то вроде долговременного прогноза. Для этого десятилетия, должно быть, предсказано нечто вроде ужасной мировой катастрофы. Может быть, ядерная катастрофа. Сейчас делается все возможное для умиротворения богов, чтобы они изменили ход судьбы. И детей отдают в качестве приношения.

— Откуда тебе известно об этом особом предсказании?

— Я читал об одном из этих предсказаний, которое было сделано в 1939 году. Тогда была предсказана Вторая мировая война, концентрационные лагеря, Хиросима, смерть миллионов людей и все разрушения. И тогда было принято то же самое решение: возврат к человеческим жертвоприношениям. Но тогда вокруг этого поднялось столько шума, что babalaos отменили это решение и прекратили человеческие жертвоприношения. Я думаю, что есть верующие, которые утверждают, что если бы этого не случилось и если бы жертвоприношения продолжались, то боги услышали бы молящихся. И именно поэтому на этот раз их не удалось прекратить.

— Но даже если это правда, — сказала Тори, — почему ты думаешь, что одним из этих детей должен быть Крис?

Кэл покачал головой.

— Я не могу ответить на этот вопрос. Так же как я не могу объяснить тебе причины большей части из миллиарда на вид случайных событий, которые так или иначе составляют историю. События происходят. Одно событие влечет за собой другое, и образуется определенная система. Каким-то образом Крис и я попали в эту схему, мы стали ее частью — или, может быть, мы всегда были, — и теперь я знаю, куда это ведет…

Одно событие влечет за собой другое. Так это бывает.

Ему вспомнился один разговор — это было, когда он в первый раз встретил Оскара. Это Оскар с самого начала сказал, что ничего не происходит случайно, что интерес Кэла к Вуду предопределен судьбой и служит определенной цели.

Оскар все знал уже тогда.

Вдруг Кэл подбежал к краю тротуара и остановил проезжающее такси.

— Куда мы едем? — спросила Тори.

— Ты едешь домой, — сказал Кэл, открывая дверцу машины, — а я иду к Оскару Сезину, и, по-моему, будет лучше, если я пойду туда один.

— Но я хочу помочь тебе.

— Ты поможешь мне, если будешь с Крисом. Садись.

Тори поцеловала его и села в такси. Машина медленно двинулась, Тори смотрела на него через заднее стекло.

Кэл стоял, глядя вслед отъехавшей машине. Мерцающий свет от телевизоров снова привлек его внимание. Сквозь стекло витрины он видел, как на шести экранах ракеты запускались в небо. Послали ли они сегодня космический «челнок»? Или сегодня комментировали новый оборонный бюджет?

Человека побеждают его преступления.

В то время как он на нескольких экранах наблюдал, как летели ракеты, он думал об ордуне; странным было то, что он думал не о том, который повторился, а о том, который выпал один раз, — вначале.

Кэл отступил к кромке тротуара, и стал ловить такси.

Не было никакой тайны в том, что именно боги в будущем готовили миру, если они сердились. Это вовсе не было тайной.

Глава 35

Парадные двери Аше были открыты. Вестибюль здания был полон самых разнообразных звуков. Музыка в стиле «диско», бормотание голосов, взрывы смеха и резкий ритмичный стук, будто кто-то стучал по примитивному деревянному инструменту или, может быть, по высушенной тыкве.

В приемной никого не было. Кэл направился к офисам в задней части здания и обнаружил, что дверь была закрыта. Он пять раз постучал и подождал, но дверь не открыли.

Ритмичный стук здесь звучал громче, и Кэл пошел на звук по коридору в сторону открытой Двери. Заглянув внутрь, он увидел, что это была игровая комната. — A.C.H.E, казалось, соответствовал своему назначению культурно-спортивного центра, ограждая детей от влияния улицы и от неприятностей. Девочка и мальчик лет пятнадцати играли в пинг-понг. Ток-ток-ток. Несколько более взрослых ребят, склонившись над маленькими столиками, играли в шахматы.

— Кто-нибудь знает, где я могу найти Оскара? — крикнул Кэл.

— На втором этаже, — небрежно ответил кто-то из ребят, склонившихся над шахматами.

В коридоре второго этажа было темно, если не считать полоски желтого света, пробивающегося через стеклянное оконце двери. Кэл подошел к окну и замер, потрясенный тем, что увидел внутри. Все парты и стулья были придвинуты к стенам, образовав посреди комнаты широкую арену. В центре, спиной к окну, Оскар сидел на ком-то верхом. Кэл видел только ноги Оскара. Оскар наклонился вперед над торсом человека, лежащего на полу, и Кэл не мог явно различить, что он делал. Но по очертанию его плеч и мельканию рук можно было предположить, что он колотил или чем-то колол человека, лежащего под ним.

Около двадцати юношей и девушек стояли по обе стороны от Оскара, бесстрастно наблюдая за тем, как он мучил свою жертву.

Кэл был ошеломлен этим зрелищем. Понадобилось время, прежде чем к нему вернулась ясность мысли. Найти телефон. Позвонить в полицию. Уйти отсюда.

Он уже собирался броситься прочь, когда Оскар отклонился назад, опустив руки, — его работа была закончена. Он медленно поднялся, и Кэл смог увидеть тело с кукольным выражением на нарисованном лице.

Это был муляж человека в натуральную величину.

Могло ли это быть наглядной демонстрацией жертвоприношения?

Едва он задал себе этот вопрос — разум Кэла упорно цеплялся за его болезненное представление о реальном, — как увидел, что Оскар жестом показал одному из зрителей, молодой девушке, чтобы она подошла к чучелу. Кэл наблюдал, как девушка кулаками колотила муляж по груди. Та же самая техника, подумал он, которую он видел у медработников, когда они пытались оживить миссис Руис.

Оскар обучал своих подопечных приемам первой медицинской помощи.

Кэл с шумом выдохнул — ему показалось, что воздух навсегда задержался у него в легких, — а затем негромко постучал в дверь.

Оскар бросил хмурый, обеспокоенный взгляд, потом узнал Кэла. Он ненадолго задержался в комнате, устанавливая очередность, в которой каждый из студентов должен проделать упражнение, затем вышел в коридор.

— Какая приятная неожиданность, — сказал Оскар, положив руку на плечо Кэлу. — Но по вашему виду, мой друг, я понимаю, что это все что угодно, только не визит вежливости.

Переводя дыхание, Кэл ответил:

— У меня неприятности, Оскар. Я не могу обратиться за помощью ни к кому, кроме вас. Правда, я не уверен, что вы сможете или даже захотите мне помочь.

Оскар оглянулся — по-видимому, он хотел сохранить в тайне их разговор.

— Вы явно взволнованы, Кэл. Давайте поднимемся в мою комнату и что-нибудь выпьем, пока вы будете мне рассказывать, что произошло.

Когда они поднимались по лестнице, Кэл честно признался, что он выглядел потрясенным отчасти от того, что, увидев через окно происходящее в классной комнате, вначале испугался и только потом понял, что на полу лежало чучело.

— О Господи! — сказал Оскар. — Да, могу себе представить, как это Должно было выглядеть со стороны, — А затем, когда ярко представил себе эту картину, добродушно начал фыркать от смеха. — О Боже мой, что же вы должны были подумать о происходящем там?

Кэл слабо улыбнулся в ответ.

Оскар сообщил ему, что техника, которую он демонстрировал, была частью курса, проводимого Красным Крестом, и представляла собой сердечно-легочную реанимацию.

— У многих наших молодых людей по-прежнему есть знакомые или даже члены их семей, которые употребляют сильные наркотики, — объяснил Оскар. — Ясно без слов, что наши ребята могут оказаться в ситуации, когда кто-то из их знакомых примет сверхдозу наркотиков. В таких ситуациях знание приемов — вопрос жизни или смерти.

В гостиной Оскара Кэл согласился выпить бренди. Однако, несмотря на настоятельные просьбы Оскара, отказался сесть в кресло. Оскар уселся со стаканом в руке на стоячей книжной полке, потягивая спиртное, а Кэл стал беспокойно ходить взад и вперед по комнате.

— Когда я пришел сюда в первый раз, — начал он, — вы сказали, что у богов была причина заставить меня изучать Вуду. Тогда я сомневался в этом, я отделался шуткой. Но теперь мне уже не до шуток. Теперь я знаю причину.

Кэл остановился и посмотрел на Оскара, который наклонился вперед, как студент на лекции. Кэл допил остаток бренди, и когда рассказывал о последних событиях, в нем вновь разгорелась ярость против сил, которые заманили его в ловушку и угрожали Крису. Когда он рассказывал это Оскару, для которого боги были не мифом, а реальностью, доводы Кэла набирали силу. Не было никакой необходимости в том, чтобы говорить уклончиво или извиняться, говоря о своих опасениях, и все его сомнения рассеялись. Теперь он в душе был убежден, что ничего не преувеличивал и не исказил. Он был просто напуган сверхъестественной правдой, которая была известна лишь узкому кругу людей.

Оскар слушал его, не прерывая, даже когда Кэл обвинял его религию в том, что она занимается кровавыми языческими ритуалами.

— Оскар, я не знаю, насколько вы знакомы с этой стороной вопроса. Я допускаю, что, возможно, вы никогда ничего об этом не слышали — что эти убийства совершаются маленькой отколовшейся группой людей. Я знаю, что было время, не так уж давно, когда babalaos запретили подобные ритуалы. — Он перестал ходить взад и вперед и посмотрел Оскару в лицо; по мере того как он говорил, его голос становился все громче: — Но также возможно, что ваше возмущение — сплошная липа, и вы знаете не хуже меня, что то, о чем я говорю, — правда. Но, черт побери, теперь это не имеет никакого значения. Меня не интересует, — Кэл заколебался, осознавая значение того, что он собирался сказать, но тем не менее продолжил: — Я здесь не потому, чтобы наказать или преследовать вас или кого-то другого за то, что сделано. Я предоставлю заняться этим другим людям. Мне нужно только одно: спасти моего сына, освободить его от этой угрозы. И вы единственный, кто, возможно, в состоянии мне помочь.

Наконец Оскар заговорил.

— Чем я могу вам помочь? — искренне спросил он.

— Скажите мне имя babalao: только главный священник может знать заклинание, которое защитит Криса.

Оскар пристально взглянул на Кэла.

— Личность babalao — один из самых строго охраняемых секретов.

— Но кому-то это должно быть известно! — крикнул Кэл. — И вы, человек, который так тесно связан с этой религией, не в состоянии найти этого кого-то?!

Оскар допил спиртное и поставил стакан. Он поднялся, пересек комнату и встал лицом к окну, несмотря на то что шторы были задернуты.

— Вы настаиваете на том, что эти жертвоприношения совершаются, — сказал он, — для того, чтобы предотвратить некоторую большую катастрофу…

— Да, — твердо сказал Кэл, — потому что «Скрижали Ифа» на текущее десятилетие предсказали Армагеддон.

Оскар кивнул.

— А если бы можно было это сделать, — спросил он, по-прежнему повернувшись к Кэлу спиной, — что вы тогда могли бы сказать?

— Насчет чего?

— Насчет жертвоприношения нескольких людей ради спасения огромного количества жизней — ради сохранения человеческой цивилизации.

Кэл медленно пересек комнату.

— Значит, вы признаете это. Вы хотите мне сказать…

Оскар обернулся, его зеленые глаза сверкали, подобно

молнии над тропическими лагунами. — Нет, это же вы говорите! И вы настаиваете на том, чтобы я поверил в это. Хорошо. Я поверю, что наша эпоха — самая сложная, самая конфликтная в истории нашей планеты. Но что же я, по-вашему, должен делать? Выбрать вас и ваше личное спокойствие и предпочесть всему остальному. Противопоставить одну жизнь… или даже десять, двенадцать, сто, тысячу — жизням миллиардов?

Кэл молчал, ошеломленный заявлением Оскара. На одной чаше весов — жизнь горстки людей, на другой — выживание всей планеты. Это была чудовищная нелепость. Однако если бы он не стал верующим, он никогда бы не пришел сюда просить, чтобы пощадили Криса.

Оскар по-прежнему пристально смотрел на Кэла, как бы требуя ответа. Кэл отвел взгляд.

— О Боже, Оскар! — судорожно пробормотал он. — Я пропал! Я не понимаю, что происходит на самом деле. Я не знаю, во что верить. Я не знаю, что правильно, а что нет. Я уверен только в одном… я люблю своего сына. Я не могу от него отказаться. Если это просто плод моей фантазии, что его… боги призвали к себе, то я нуждаюсь в лечении или в заклинании, чтобы рассеять этот кошмар. А если это не плод моего воображения…

Его голос затих. Он покачал головой, снова взглянул на Оскара и шепотом добавил:

— Я взываю к милосердию.

После короткой паузы Оскар сказал:

— Я постараюсь что-либо разузнать. Я поговорю со знакомыми, посмотрю, что я могу сделать, чтобы облегчить ваше душевное состояние.

Облегчить мое душевное состояние, подумал Кэл. Словно проблема заключалась только в его душевном состоянии. Отчего Оскар так быстро «поверил ему», может, оттого, что посчитал его неспособным вести разумный спор?

Оскар же, положив ему руку на плечо, уже вел его к двери. Вдруг Кэл ясно представил себе, что точно так же Оскар успокаивает соседских парней и девчонок, которые просят у него совета насчет более будничных дел — о нежелательной беременности, о неприятностях с представителями закона.

— Не откладывайте это надолго, Оскар, — сказал Кэл, когда они прощались у двери. — Пожалуйста.

— Конечно, конечно. Я сейчас же начну звонить друзьям.

— И через сколько времени вы сможете мне что-нибудь сообщить?

— Откуда я могу знать, Кэл? Я даже не уверен, смогу ли я разузнать о том, о чем вы просите. Все, что я могу сказать, это то, что я вижу, как вы страдаете. Я бы не хотел, чтобы вы страдали хоть одну лишнюю минуту.

Оскар открыл дверь. Когда они в последний раз обменялись взглядами, Кэл увидел на лице Оскара столь же искреннее и глубокое сострадание, какое паломник мог бы увидеть на лице святого.

Оскар позвонил на следующий день. Он нашел того, кто смог бы наложить заклятье для защиты его сына от всех неприятностей.

— Даже от угрозы со стороны богов? — спросил Кэл.

— Это заклинание гарантирует, что никто — ни человек, ни бог — не заберет у нас вашего ребенка.

Однако Оскар не ответил прямо, когда Кэл спросил его, исходит ли это заклятье от babalao.

— В ответ на все, что вы мне рассказали, Кэл, и что я мог сообщить другим, мне было сказано, что вам необходимо заклинание. Это исходит от человека, который понимает вашу боль и знает, как ее излечить.

«Излечить». Снова двусмысленность. Оскар, вероятно, под заклинанием понимает просто лекарство, средством чтобы очиститься от воображаемых демонов, может быть, это ему посоветовал один из его друзей-психиатров.

Но тщетно Кэл выпытывал подробности того, каким образом удалось получить это предписание.

— Вы просто не должны это требовать от меня, — повторял Оскар. — Я сделал то, о чем вы меня просили. Вы должны мне доверять.

Церемония состоит из жертвоприношений Семи Африканским Владыкам, самым могущественным божествам в пантеоне Вуду. Все вместе они определяют ключевые моменты судьбы. Оскар разъяснил, какие жертвоприношения должны быть совершены: нужно особым способом убить три вида животных, затем смешать их кровь в глиняной чаше, и человеку, ищущему благосклонности богов, надо выпить эту кровь. Перед убийством животных надо выполнить несколько других жертвоприношений — надо зажечь свечи и рассыпать ароматические травы на месте, где будет совершаться жертвоприношение. И все это должно происходить в «nefinda kilungo» — на поле смерти, месте, где сходятся духи мертвых. Это должно быть сделано рано утром, до того как свет и тепло солнца рассеют ауру духов.

Кэл с карандашом в руках поспешно записывал все, что говорил Оскар, и не прерывая слушал его. Как если бы он записывал рецепт, он записал все компоненты, нужные для заклинания, — названия ароматических трав, порядок действий, — не останавливаясь и не задумываясь о смысле того, что ему следует делать: «Купить одну голубку, одну черепаху, одного петуха…» И только когда Оскар закончил, истинный смысл всего дошел до него, он ощутил, как мурашки пошли у него по коже, как если бы ее коснулись высоковольтным проводом. Пойти на кладбище и принести в жертву трех разных животных!

— Я не смогу этого сделать! — крикнул он в трубку, бегло просматривая то, что записал в блокноте.

— Я не говорю, что вы должны это сделать, — холодно и решительно ответил Оскар, — то, что я вам сказал, нужно вам, а не мне.

Кэлу оставалось только поблагодарить его, выразив также свою признательность за советы, ведь Оскар объяснил ему, где купить ароматические травы, животных и особый нож для их убийства.

Довольно долго после этого звонка Кэл размышлял, говорить ли об этом Тори. Ведь это была его проблема, его личный страх, с которым нужно было покончить. Кэл не имел никакого права просить ее пролить кровь, для того чтобы освободить его от этого кошмара.

Но в конце концов он один не мог с этим справиться. Он в ней нуждался. Ему нужна была ее вера в этих богов, чтобы укрепить свою собственную. Ему нужна была ее вера в него.

Глава 36

Петух снова закукарекал.

В ограниченном пространстве Ториной «шеветты» этот звук действовал Кэлу на нервы. Петух кричал через каждые семь или восемь минут. В зоомагазине в отделе домашних птиц на Амстердам-авеню, где они купили птицу, на клюв петуха была надета резинка, но каким-то образом ему удалось от нее избавиться. Когда Кэл снова попытался надеть ему на клюв резинку, большая черная птица злобно щипнула его за палец. Палец стал так кровоточить, что ему пришлось завязать рану носовым платком.

— О Боже, — пробормотал Кэл, сжимая руль изо всех сил, словно боялся, что каждую секунду он мог расплавиться от жары и соленого пота и исчезнуть, — Этот крик сводит меня с ума!

Тори обернулась и посмотрела на две клетки на заднем сиденье. Потом перевела взгляд на Кэла.

— Мы скоро приедем. — Это все, чем она могла его успокоить.

Они ехали вдоль широкого бульвара где-то в Бруклине. Кэл не мог точнее определить их местонахождение. Тори объяснила ему, как выехать из Манхэттена, и говорила, когда съехать с шоссе или свернуть направо с авеню, следя за маршрутом по подробной карте пяти районов Нью-Йорка, которая лежала у нее на коленях. Вдоль бульвара были расположены обветшалые доходные дома и стоянки подержанных автомобилей, мрачные и безлюдные в предрассветный час. Время от времени мелькали деловая закусочная или открытая круглые сутки бензоколонка — островки яркого света, рассеивающие сумрак раннего утра.

— Почему, черт возьми, мы должны ехать так далеко? — спросил Кэл. — Можно найти подходящее место и поближе к городу.

Она ответила с подчеркнутым спокойствием, не желая вступать с ним в спор:

— Потому что это единственное кладбище, которое я знаю. Как ты понимаешь, у меня под рукой не было справочной книги с полным списком кладбищ.

Наступила напряженная пауза. В более миролюбивом тоне, стараясь разрядить атмосферу, она сказала:

— Я читала статью об этом кладбище в «Таймc». Это историческое кладбище. В начале века многие богатые люди хоронили именно там своих умерших. Это по-прежнему довольно известное кладбище. Знаешь, в статье говорилось о том, что до сих пор некоторые люди ходят туда устраивать пикники…

— Нас не интересуют достопримечательности, — огрызнулся он. — В любом другом месте мы бы уже все закончили.

Через минуту она сказала:

— Мне это доставляет точно такое же удовольствие, как и тебе, Кэл. Я просто стараюсь найти такое место, где бы мне было не так страшно.

В ее голосе послышалась дрожь. Кэл снял с руля руку и нежно погладил оголенную руку Тори.

— Прости меня, дорогая, все в порядке. Уж если я и собираюсь сойти с ума, то мне все равно, где это произойдет.

Она не двигалась, а только положила свободную ладонь поверх его руки.

Снова закричал петух. Она открыла «бардачок» и поднесла карту к свету.

— Это, должно быть, уже близко. — Она подняла глаза, всматриваясь вперед через ветровое стекло.

— Вот здесь, — сказала она и напряженно наклонилась вперед.

Он кивнул.

Справа показалась высокая металлическая ограда, которая тянулась вдоль бульвара. За оградой покрытые травой холмики уходили вверх до невидимой границы между небом и вершиной холма. В темноте тысячи мраморных надгробных памятников и часовен смутно белели, как островки снега весной. Восемьдесят лет назад здесь, должно быть, царила сельская идиллия. Теперь напротив кладбища через шесть рядов автострады с треснувшим асфальтом находилась закусочная «Макдональдс» и автоматическая мойка машин. Оба заведения были закрыты на ночь, хотя гигантские неоновые стрелки-указатели на мойке, включались и выключались, непрерывно мигали, указывая на темный тоннель в противоположной стороне от кладбища, как бы конкурируя с самой смертью, зазывая к себе своих клиентов.

Кэл остановил машину у главных ворот кладбища и увидел, что они были закрыты. За высокими воротами был виден каменный домик сторожа.

— Нам придется перелезать через ограду, — сказал Кэл.

— А что если подкупить сторожа, чтобы он нас

впустил?

— Нам придется заплатить черт знает сколько за это, и он еще подкрадется, чтобы подсмотреть, чем мы будем там заниматься.

Они поехали дальше. Ограда повернула вправо перпендикулярно бульвару и теперь тянулась вдоль боковой улицы. Кэл свернул на нее и дальше ехал вдоль обнесенного изгородью участка кладбища. Теперь они находились в жилом квартале, состоящем из старых викторианских домов с парадными входами по фасадам. Дома были построены на невысоких холмах, возвышающихся напротив кладбища. В одном из домов в мансардном окне на третьем этаже за занавесками слабо горел свет, но во всех остальных домах было темно. Жители этого квартала жили в таком близком соседстве друг с другом, что постороннюю машину могли немедленно заметить и сообщить о ней в полицию. Кэл выключил передние фары и поехал медленно, приглушив шум мотора.

Проезжая мимо одного из домов, они разбудили спящую собаку, и она залаяла. Кэл затаил дыхание. Однако собака не погналась за машиной и через минуту умолкла. Свет нигде не зажегся.

У тупика, где ограда кладбища делала еще один поворот, Кэл заглушил мотор, и машина бесшумно остановилась.

Они сидели в машине молча. Никто из них не двигался.

— О Боже! — вздохнул наконец Кэл. — Тори… Мне кажется, мы сходим с ума, делая…

— Нет, дорогой. — Она повернулась и нежно погладила его по щеке. — Верить — это не сумасшествие. Мы никогда не узнаем, что планируют боги, но ты тем не менее должен это сделать, мы должны это сделать. Потому что, когда мы это сделаем, мы больше не будем бояться. И сможем вместе строить нашу жизнь.

Он обнял ее и поцеловал долгим и нежным поцелуем.

И вдруг закукарекал петух, и вся с таким трудом собранная смелость улетучилась.

Кэл бросил взгляд в сторону домов. Все окна оставались по-прежнему темными.

— Лучше поторопиться, — сказал он, — пока он снова не начал кукарекать.

Они взяли обе клетки с животными и хозяйственную сумку, в которой лежали другие атрибуты ритуала, и положили их на крышу машины, а сами начали карабкаться на ограду. До верха ограды оставалось всего несколько футов. Хотя каждый прут изгороди оканчивался острием, ограду можно было преодолеть.

Кэл осторожно взобрался на ограду — это было нетрудно сделать благодаря тому, что он был в кроссовках на мягкой и упругой подошве. Он нашел место, куда поставить ногу между остроконечными пиками ограды, осторожно переместился и спрыгнул на землю с высоты одиннадцати футов. Он мягко приземлился на рыхлый дерн.

Тори передавала ему вниз сумку и клетки. Она могла дотянуться до верхушки ограды, находящейся только на расстоянии вытянутой руки от нее, но тогда она все должна была перебрасывать, чтобы Кэл смог поймать. Тори оставила петуха напоследок: она опасалась, что он начнет кукарекать, когда упадет клетка.

Удивительно, но птица не закричала, вероятно, от страха.

Тори начала перелезать через верхушку ограды. Когда она была уже готова прыгать, отворотом брюк она зацепилась за острие решетки. К счастью, она вовремя заметила это и успела освободиться.

— Согни колени… Прыгай! — громким шепотом скомандовал Кэл.

Она спрыгнула и, не удержавшись на ногах, упала, но не ушиблась.

Подобрав клетки и сумку, они начали поспешно удирать между рядами надгробий, пока не очутились в маленькой лощине. Ограду и улицу уже не было видно.

В центре лощины находился мавзолей, его островерхая крыша держалась на столбах, весь мавзолей представлял собой уродливую копию Парфенона. Старая ива цвела рядом на маленькой лужайке. Кэл жестом указал под дерево.

— Здесь расположимся.

— Рядом с греческими храмом? — спросила Тори.

Он не мог понять, серьезно ли она протестовала

или иронизировала над положением, в котором оказалась, стараясь разрядить напряжение. Кэл не принял ее тон. Кто знает, не уязвят ли эти интонации тщеславие богов?

Он сказал Тори, чтобы она продвигалась вперед.

Повсюду были религиозные символы — кресты на верхушках памятников, фигурки Богоматери, стоящие в маленьких часовнях. В конце концов он понял, что надо остановиться в любом месте, где можно найти кусочек свободной земли.

Они подошли к небольшой рощице. Пока Тори разгружала сумку, Кэл при лунном свете попытался прочесть надпись на маленькой металлической табличке на столбике, вбитом в землю. «Эти деревья посажены в память Лайла и Кевина Конвеев, близнецов, родившихся 10 августа 1922 года и погибших в бою на борту крейсера „Аризона“ 7 декабря 1941 года».

Подходящее место для заклинания, подумал Кэл. Если существуют какие-либо духи, которые могут помочь донести послание до богов, то он не мог бы найти ничего лучше духов последней мировой войны.

— Все готово, — сказал Тори, разгрузив сумку.

Они поставили на землю семь больших «святых свечей», по одной для каждого божества из Семи Африканских Владык.

Обатала — отец богов, ему была поставлена его любимая белая свечка.

Для Йомайи, дочери Обаталы, богини всех морей и вод, была поставлена синяя свеча.

Орунле — богу, который владеет «Скрижалями Ифа», была поставлена зеленая свеча.

Элеггуа — вестнику богов, который стоит во всех дверях и воротах, открывает двери благоприятному случаю, была поставлена красная свеча.

Для Оггуна — бога войны и железа, была поставлена коричневая свеча.

Для Ошун — богини любви и золота, была поставлена желтая свеча.

И для Шанго — бога огня, войны, грома и света, была поставлена черная свеча.

Восьмая свеча была сделана из многоцветного воска, в ней смешались все эти цвета — она была поставлена как дань сразу всем семи богам. Точно такая же, какую выбрал когда-то Крис.

Кэл установил свечи по кругу диаметром в семь футов, затем зажег их с помощью длинной лучины из дерева сейба, которую он поджег зажигалкой фирмы «Бик».

При первой попытке зажечь черную свечу она погасла, как только он убрал лучину.

Свеча Шанго — бога, который хотел Криса. Сердце Кэла забилось учащенно. Шанго старался не допустить заклинание. Он с испугом бросил взгляд на Тори, и ему показалось, что она точно знала, о чем он подумал.

— Фитиль, наверное, покрыт воском, — сказала она. Взяв свечку, она ногтем поскребла фитиль. — Попробуй теперь.

На этот раз свеча загорелась, пламя задрожало, а затем ярко вспыхнуло и поднялось вверх необычной оранжевой волной, как будто в воздухе загорелось маленькое облачко летучего газа. Тори вздохнула с облегчением. Свеча горела ярким пламенем только секунду, затем пламя уменьшилось и свеча загорелась ровно.

Но это произошло: он видел знак присутствия Шанго.

Они тихо стояли в темноте, прислушиваясь, как будто бы могли услышать другое предзнаменование. Но ничего не было слышно, кроме шелеста сухих осенних листьев, которые гнал легкий ночной ветерок по дорожкам, усыпанным камнями.

Наконец Тори поставила в круг клетки, пакеты с разными ароматическими травами, две глиняные чаши и термос. Сами они сели друг перед другом, оставив небольшое пространство между собой.

Кэл взял термос. Он был наполнен особым козьим молоком из botánica, которая находилась неподалеку от его квартиры. Он разлил молоко в глиняные чаши. Затем добавил туда разных ароматических трав, высыпая их по очереди из коробок для завтраков с наклеенными на них этикетками с названиями трав. Все названия, кроме измельченного чеснока и гуао, были ему незнакомы, это были просто названия из списка, продиктованного ему Оскаром. Кэл сверил названия, небрежно записанные на бумажке, с этикетками, когда высыпал содержимое из пачек: Анаму… касоте… тартаго… парайсо… альбахака… гуао… ромпе зарагуей… И под конец чеснок.

Все, кто участвовал в обряде, должны были выпить этот настой. Кэл начал первым. Он задержал дыхание, в надежде, что меньше почувствует вкус. Но он чувствовал этот вкус на языке, когда вдохнул, усилив его воздействием воздуха. Не слишком неприятный — кисловатое молоко с земляным привкусом, похожим на вкус заплесневелого хлеба.

Кэл заколебался, перед тем как передать чашу Тори.

— Ты же знаешь, достаточно того, что ты здесь. Ты в самом деле не должна делать все то, что я…

— Я часть этого, — сказала она, взяв чашу из его рук.

Она выпила то, что оставалось в сосуде.

Кэл обратился к своим записям. Следующим шагом было рассыпание в кругу порошка, который назывался «афоше». Когда он спросил этот порошок в botánica, женщина, которая его обслуживала, так подозрительно на него посмотрела, что он поспешил спросить, что это такое. Афоше, сказала она, сделан из пепла разных животных — змей, кур, ящериц, сов.

Рассыпав мелкий черный порошок на землю, Кэл затем помазал свою правую руку мазью bálsamo tranguilo — успокаивающим бальзамом. В правой руке он должен был держать нож для убийства, рукоятка этого ножа была сделана из дерева сейба, а лезвие — из кованного железа, оно выглядело грубым, но было острым, как бритва.

Этот нож он также купил в botánica — только одна эта вещь ему встала в двести долларов. Нож был завернут в кухонное полотенце и лежал в сумке. Кэл развернул полотенце и взялся за рукоятку правой рукой. Маслянистый бальзам не давал возможности крепко ухватиться. «В этом, может быть, и заключается его назначение, — подумал Кэл. — Так затруднить убийство, чтобы только человек с непоколебимой решимостью мог выполнить эту задачу».

А теперь время наступило.

Сердце так колотилось и удары так громко отдавались в ушах, что Кэлу казалось, будто где-то рядом в темноте лопата могильщика трамбовала дерн на свежевырытой земле.

— Сначала черепаху? — спросила Тори, напоминая ему.

— Да, — прошептал он в ответ.

Черепаха сидела в одной клетке с голубем. Тори просунула руку в клетку и вынула оттуда животное. Черепаха тут же спрятала голову под панцирь.

Кэл заколебался перед тем, как взять ее в руки. Уставившись на черепаху, спрятавшуюся под свой панцирь, следуя инстинкту самосохранения, он снова потерял решительность.

И это был двадцатый век!

И он был восприимчивым, рассудительным человеком, рожденным в мире логики и науки.

Как он мог…

Но он знал, что если не сделает этого, то его страх никогда не кончится. Лишь бы одолеть эту близость к безумию, существующую потому, что он ввязался во все это, занялся этой религией. Другого пути у него нет.

— Я должен отрезать ей голову, — сказал он.

— Надо подогреть панцирь, и она высунет голову, — сказала Тори, кивая на одну из свечей.

— О Боже! — Он почувствовал сильную тошноту. Отвернувшись, чтобы не видеть, медленно протянул левую руку, в которой держал черепаху, к свече. Он сжал зубы и закрыл глаза, борясь с тошнотой. Рука, в которой он держал черепаху, дернулась, и он почувствовал, как пламя опалило ему большой палец, но он не пошевелился, перенося острую боль как наказание.

— Сейчас ты можешь это сделать, Кэл, — тихо сказала Тори.

Он опустил левую руку, пока не коснулся земли. Его Глаза по-прежнему были закрыты, и чтобы открыть их, ему понадобилось огромное усилие воли.

Морщинистая шея черепахи была полностью высунута. Черепаха открыла рот, будто испускала бесшумный крик агонии.

Он занес лезвие над ее шеей.

Ему самому хотелось испустить вопль агонии, в крайнем случае что-нибудь проговорить, прочитать молитву — он чувствовал, что должны были быть какие-то слова, которые подтвердили бы, что это ритуал, а не просто злая проделка извращенного существа. Но Оскар не дал ему никаких слов, никаких заклинаний. В этой религии действия означали молитвы. Эти кровавые действия.

Жертвоприношение.

Его рука окаменела. Он был не в силах двигать ею. Он знал, что убить это живое существо означало бы заплатить дань диким древним богам, перейти последнюю границу, разделяющую его мир и вселенную истинно верующего.

— Я не могу, — прошептал он.

— Ты должен это сделать, Кэл, — сказала она, — ради нас. Чтобы покончить со всем этим раз и навсегда. Давай.

Ради нас, подумал он. Ради Криса. Он повторил это, как молитву. Ради Криса. Ради нас.

Он опустил руку и лезвие перерезало чешуйчатую шею черепахи. Голова лежала на земле, рот по-прежнему был открыт. Кровь текла из обрубка, свисающего из-под панциря.

— Быстрее, Кэл, подставь скорее, — Тори протянула вторую глиняную чашу.

Он автоматически сделал так, как она сказала. Его руки и ноги окоченели. Никаких ощущений — во всем теле только тошнота, пока еще контролируемая, но растущая в нем, как нечто твердое, как опухоль, заполняющая его…

Кровь перестала капать в чашу.

Затем она взяла голубя, убаюкивая его в руках с прижатыми крыльями и выпяченной грудью. Он хотел взять его у нее.

— Я подержу его вместо тебя, — сказала она.

На этот раз все было легче. Постыдно легко. Как и было предписано, он вонзил кончик ножа в грудь голубя. Белые крылья окрасились в красный цвет. Тори держала птицу над глиняной чашей, в которой уже была кровь черепахи. Через минуту она положила обмякшую тушку рядом с панцирем черепахи.

Осталось одно животное. Тори повернулась к клетке.

Черный петух стоял боком, в центре, одним золотистым глазом уставившись прямо на Кэла. Его поразило, что птица не кукарекала — не издала ни единого звука с тех пор, как они пришли на кладбище. Это молчание было зловещим и пугающим.

Кэл слегка приоткрыл дверцу и медленно просунул руку внутрь. Петух не шевельнулся. Никакого крика или трепета, когда рука Кэла приблизилась к его шее. Он даже не моргнул своим золотистым глазом.

Кэл раскрыл пальцы, готовясь к захвату.

Внезапно голова петуха дернулась в сторону, и он клювом коснулся кончика одного из пальцев Кэла. В тот же самый момент Кэл почувствовал легкий укол, как будто это была игла, и рефлекторно вынул руку из клетки. Осматривая палец, он убедился, что крови не было. |

— Кэл, — сказала в тишине Тори. — Смотри!

Кэл отвел взгляд от пальца.

Петух сделал два шага по направлению к дверце, которая осталась открытой, после того как Кэл вынул руку. Птица шагнула в третий раз и остановилась около дверцы. Петух покрутил головой в одну и другую сторону, сверля по очереди Кэла и Тори глазами.

Он осторожно поднял одну ногу, шагнул к дверце и опустил голову, как бы готовясь выпрыгнуть из клетки.

— Хватай его! — пробормотала Тори. — Он улетит!

Кэл ничего не сказал, только покачал головой. Птица

не улетит. Это было так же очевидно, как то, что поведение петуха больше не было похоже на поведение домашнего животного: в том, как он выбирался из клетки, было нечто почти человеческое. Кэл знал, что петух отдал себя на заклание.

Освободившись, он прошагал по земле между Кэлом и Тори и сел.

Не было никаких особый инструкций, каким именно образом надо было убить эту птицу. В предписании было сказано только о том, что он должен был умереть последним, затем надо было вырезать сердце и, сжав его, капнуть семь капель крови прямо из сердца в чашу. Кэл читал в записях Кимбелла, что при ритуалах Вуду сантеро часто убивали петухов, откусывая им голову. «От меня нельзя этого требовать, — подумал он. — Должен быть какой-то предел».

Черная птица уселась на землю, теперь ее глаза были закрыты, странным образом создавалось впечатление, что она готова с изяществом принять смерть.

Кэл поднял правую руку над головой, в верхней точке на секунду сделал паузу, а затем вонзил нож в тело, покрытое черными перьями.

Птица закинула назад голову, бросив последний пристальный взгляд, из открытого клюва вырвался пронзительный резкий звук, похожий на глухой человеческий крик, может быть, на крик ребенка. Неземной крик пронесся эхом над всем кладбищем, отражаясь от плоских надгробий.

— Прекрати это! — крикнула Тори. — Прекрати!

И вдруг он пришел в бешенство. Демон проснулся в нем. Он снова и снова вонзал нож в птицу и продолжал кромсать кровавые перья еще долго после того, как крики затихли. До тех пор, пока голос отдавался в его голове.

— Кэл, хватит!

Перед ним на земле было кровавое месиво. Он на мгновение взглянул на него и больше не мог сдерживать тошноту. Пошатываясь, отбросил нож и зашел за угол усыпальницы, где его вырвало.

Он хотел остановиться, не продолжать, оставить это незаконченным и стоял, прислонившись к холодному мрамору, пока Тори не окликнула его:

— Кэл, они могут услышать крик… увидеть машину. Дорогой, если мы не поторопимся… то кто-нибудь может прийти сюда и помешать нам.

Нет, теперь это нельзя бросить. Единственный способ пережить все, что он уже наделал, — это верить, что все это не бесцельно.

Он вернулся назад в круг, образованный свечами, и опустился на колени рядом с Тори, которая уже рылась в тушке петуха, чтобы извлечь сердце. Она нашла его и вырезала.

Держа его над чашей, она сжимала его, как маленькую губку, до тех пор, пока семь капель крови не вытекли оттуда.

Она подняла чашу, минуту повертела ее и затем взглянула на Кэла. Он двинулся, чтобы забрать у нее чашу, но она выпила из нее первой, подавая ему пример.

Кэл смотрел в сторону. Он пожалел, что взял ее с собой. Он знал, что она с ним, чтобы помочь, но ему хотелось быть достаточно сильным, чтобы проделать все самому без посторонней помощи. Ему будет противно вспоминать, что она принимала в этом участие, что она запомнила его таким. Это было похоже на то, будто они вместе совершили преступление. Насколько это их связало, настолько может посеять семена подозрения и отвращения между ними.

— Кэл… ты должен это сделать!

Он почувствовал, как она чашей прикоснулась к его груди и взял чашу в руки. Закрыв глаза, сделал глоток.

Кровь трех существ, которых он принес в жертву. Теплая, слегка солоноватая, не очень-то отличающаяся от вкуса крови, когда он полизал порезанный палец. Он | попытался думать, что это так и есть.

Как того требовало заклинание, он осушил чашу, а затем разбил ее вдребезги о землю.

Все было закончено.

Он встал и взглянул на небо, чувствуя себя, как никогда в жизни, безнадежно и одиноко. Он осквернил себя, свой разум, свою душу ради каких-то странных богов, и теперь он ждал знака от них, что они видели его жертвоприношения и ответят ему. Но звезды над головой были такими же, какими они были тысячелетия, их свет содержал послания, недоступные пониманию людей.

— Нам лучше уйти, — сказала Тори. — Что мы должны сделать со всем этим? — Она посмотрела на следы ритуала.

В инструкции ничего не было сказано, но Кэл знал, что нужно было делать. Знал с тех пор, как в тот день в парке они с Крисом наткнулись на останки животных, принесенных в жертву.

— Оставить, — пробормотал он. — Их просто надо оставить здесь.

Книга третья

ASIENTO

(Одержимость)

Глава 37

Он чувствовал себя, как после приступа малярии или какой-нибудь другой тяжелой тропической лихорадки. Все, что происходило в течение последних недель, теперь, в ретроспективе, ему казалось просто галлюцинациями, убедительными, пока они длятся, но по прошествии времени и после выздоровления ему становилось ясно, чем они были на самом деле, — игрой его воображения.

Это заклинание действительно его вылечило. Это было вовсе не волшебство, подумал Кэл, но событие, которое заставило его осознать, с какой легкостью человек может поддаться на обман в тяжелый момент своей жизни. Даже на следующее утро после ритуала жертвоприношения он почувствовал, что его взгляд на вещи не изменился.

Тем не менее он продолжал испытывать к Тори смешанное чувство. Когда они почти на рассвете вернулись домой с кладбища, он сказал, что будет лучше, если она пойдет к себе домой. Ему нужно было побыть одному. Она подчинилась ему без возражений, и в течение последующих двух дней они не звонили друг другу. Кэлу показалось, что прекращение их отношений становится возможным. Он вспомнил, что как-то вычитал у Томаса Эдисона: «Никогда не делай одолжения своему другу — он может не простить тебе этого». Тори сделала для него все, что было возможно, но теперь она напоминала ему о событии, которое он хотел забыть. Его привязанность к ней, сексуальная свобода, которую он нашел в общении с ней, смягчили его неприязнь к ее вере. Смерть Лори и переживания по поводу психологического воздействия этого на Криса сделали его беззащитным, но именно Тори убедила его в силе своей религии. И где-то в глубине души он считал ее ответственной за то, что эта религия в такой степени вторглась в его жизнь. Если бы он не влюбился в нее, то, может быть, все, что он узнал, осталось бы для него лишь предметом научного исследования.

Разрыв продолжался уже три дня, когда перед сном Крис спросил:

— Почему здесь нет Тори? Что случилось, папа?

Он подыскивал, как бы помягче выразиться.

— Ну, Орех, иногда между людьми просто случаются разные размолвки. — Но пристальный изучающий взгляд мальчика вывел его из себя, и он отделался отговоркой: — Пора спать, Орех.

Несколькими минутами позже, находясь в гостиной, он услышал, как Крис тихо убаюкивает себя перед сном.

И ему тоже ее не хватало.

Он прождал всю ночь, боясь, что его решение будет омрачено плачем Криса или его собственными мыслями об их с Тори особой сексуальной совместимости.

На следующее утро он позвонил ей и попросил пообедать с ним.

Они встретились в маленьком бистро, находящемся в их квартале, который по вечерам был заполнен, но днем пустовал. Кэл заметил ее сразу, как только вошел. Она не смотрела в его сторону, и у него была возможность в течение минуты понаблюдать за ней со стороны: красивая женщина, которая непринужденно сидела в ресторане и ждала.

Со временем, понял Кэл, после того как он увидит ее в миллионе обычных ситуаций и мест, в которых мужчина видит свою жену, он сможет стереть странные и отвратительные воспоминания о той страшной ночи.

Когда он садился, они улыбнулись друг другу улыбкой радости, огорчения, и их руки встретились над столом.

Она первая отважилась заговорить:

— Я… я один или два раза склонялась к тому, чтобы сделать заклинание, которое вернуло бы тебя…

— О, пожалуйста, дорогая, пожалуйста. — Он готов был упасть на колени и умолять ее. — Я хочу быть с тобой, но невозможно больше…

— Я знаю, — сказала она, — И именно поэтому хочу, чтобы ты выслушал меня. — В ее голосе была настойчивость, требовавшая его внимания. — Я была склонна сделать это, но не поддалась искушению. Я сказала себе: это поддерживает. Это способ смотреть на вещи, к которому вы можете обратиться, когда вы в отчаянии. Я была в таком положении, когда начала…

«Я тоже», — подумал он.

Она продолжала:

— Но теперь я поняла, что хочу быть вместе с тобой, но так, чтобы у наших отношений была всего лишь одна основа, и этой основой не может быть колдовство, а то, что находится внутри тебя, то, что ты испытываешь ко мне. И вот я избавилась от всего — от шкатулки, чаши, камня, от всего. Я положила их в ящик, поехала за город и похоронила их. И сегодня утром ты позвонил. — Она еще крепче сжала его руки. — Я не говорю, что сразу же перестану верить, Кэл, но я больше никогда не буду исповедовать эту религию. Самое важное для меня — это ты. Только ты. И Крис. — Она сделала паузу, глубоко вдохнула и подняла глаза к потолку. — И я считаю, что если там, наверху, есть какие-то боги, то им непременно известно о божественности настоящей любви между мужчиной и женщиной, и они, подумав, простят мне все, что я сделала ради любви. — Она опустила глаза, в которых блестели слезы, и затем смущенно пожала плечами. — Ну вот, я сказала все.

Он попытался сказать что-то, что шло бы от сердца. Но потом просто поднес ее руки к губам.

Они заказали шампанское — «отпраздновать примирение», как он выразился, — и когда чокнулись, он сказал:

— За нас.

— За нас троих, — сказала она.

И тогда он понял, что снова стал верить — исповедовать самую важную веру. Веру в будущее— обычную жизнь с ее радостями, смехом, любовью и с каждодневными проблемами. И он понял, что ему хотелось, чтобы она всегда была частью всей этой жизни.

Когда он разлил все до последней капли, он уже больше не мог сдерживать слова:

— Выходи за меня замуж, Тори. Пожалуйста.

Она подняла глаза, наполненные слезами.

— О, Кэл! Я очень этого хочу. Но ты уверен?

— Настолько уверен, насколько возможно в этой жизни.

Они решили, что со свадьбой подождут несколько недель, чтобы Крис как-то привык к этому. Они поцеловались через стол и заговорили о своих будущих планах.

Они снова были вместе, и не было никакого напряжения.

Крис ликовал оттого, что Тори снова вошла в его жизнь. Огорченный тем, что, возможно, он был причиной ее короткого отсутствия, он вел себя почти идеально, был послушным, заботливым и любящим ребенком. Кэл воспользовался периодом необычайного послушания, чтобы избавиться от семицветной свечи. Он поискал ракушки, чтобы выбросить их тоже. Но их не было в сумке Криса, и нигде в комнате он не смог их найти. Крис таскал их с собой и, как это свойственно детям, должно быть, потерял. Он перерос их и уже не нуждался в амулете. Его привязанность к этим талисманам исчезла вместе со снами о Лори и о богах, вместе со всеми другими признаками нервного расстройства. Как будто все это было лишь реакцией на волнения Кэла.

И как только Кэл на самом деле начал беспокоиться, что его сын вел себя неестественно хорошо, как мальчик в один прекрасный вечер накричал на Тори за то, что она хотела уложить его спать и не дает ему досмотреть по телевизору длинный фильм.

— Я больше не люблю тебя, — закричал он, когда выходил из гостиной, — ты не моя мама, и я ненавижу тебя.

Когда Крис с шумом захлопнул дверь своей комнаты, Тори вернулась на кухню и прислонилась к раковине.

— О Боже, — сказала она. — Я думала, что он этого никогда не скажет.

— Ты рада этому?

— Конечно, рада. Наконец я знаю, что он принимает меня: он может рисковать мной.

Через несколько минут Крис жалобно просил Тори, чтобы она пришла и поцеловала его перед сном.

Семья, с радостью подумал Кэл. Теперь они были настоящей семьей.

Через несколько дней он снова заговорил о свадьбе, и на этот раз она захотела определить день. Они решили пожениться после Дня Благодарения. У Криса будут каникулы в школе, и они все вместе смогут куда-нибудь съездить. «Семейный медовый месяц», как выразился Кэл.

На следующий день, сидя в столовой факультета, Кэл услышал сплетню о Лоуренсе Крайгере. Это был довольно известный этнограф, преподающий в Амхерсте. Несколько недель назад Крайгер сбежал с одной своей студенткой и немедленно был уволен с работы: его невеста — внучка банкира, который завещал несколько миллионов долларов колледжу. В академических кругах шли слухи о том, что подыскивали замену на освободившееся место.

Эти слухи заинтересовали Кэла, потому что Крайгер специализировался по культурам народов Азии и южной части Тихого океана. Эта счастливая случайность была очень кстати. Его новая жизнь с Тори заслуживала нового начала, тихого убежища, в котором они отгородились бы от зловещего влияния, едва не погубившего их надежды.

Вечером он рассказал Тори об этой возможности, о красоте сельской местности в Массачусетсе, о прелестях спокойной сельской жизни с овощами с собственного огорода летом и живописными чередованиями времен года…

Она рассмеялась:

— Тебе не нужно все это так расхваливать, дорогой. Я тоже думала о том, чтобы уехать из города, — продать мои дома. Деньги, которые я получу вместе с теми, которые ты получишь по твоему судебному иску, обеспечат нам безмятежную жизнь куда бы мы не поехали. Ты можешь отдохнуть от твоей преподавательской работы и от работы над своей книгой. — Она поймала его хмурый взгляд. — Я имею в виду книгу про племя зоко.

Они объявили о продаже домов. Он написал в Амхерст. Как только Кэт вернется из Европы, где она начинает публикацию «Культур», он попросит ее, чтобы она послала рекомендательное письмо в Амхерст.

Когда агенты по недвижимости приехали, чтобы осмотреть владения Тори, перед тем как установить точные цены, они сообщили ей, что она может рассчитывать на миллион долларов за оба дома. Перспектива того, что возможно на некоторое время оторваться от преподавания, может быть, попутешествовать в районах Тихого океана, превратилась в более привлекательную идею. Если не так давно казалось, что судьба не благоволила ему, что теперь ему не на что было жаловаться. Внезапно все встало на свои места.

Он избегал думать о том, когда и как наступил перелом.

«Прекрасный покупатель» пришел осматривать дом.

Как-то к вечеру в первую неделю ноября Кэл приехал домой из университета и обнаружил Тори в саду вместе с молодым врачом по фамилии Вайнзенфельд. У доктора уже был один дом в другом квартале в Челси, где он жил с семьей, но так как его врачебная деятельность расширялась, то он рассматривал возможность покупки нового дома, чтобы перестроить первый этаж под кабинет и приемную. Тори мечтала именно о таком покупателе, чтобы старые квартиросъемщики Берксы имели возможность остаться.

После того как Тори представила Кэла, настал момент, когда доктор задумчиво начал ходить взад и вперед по саду, очевидно, обдумывая, начать разговор или нет. Тори шепнула Кэлу:

— Развесели его, пожалуйста, предложи ему выпить. Я скоро вернусь.

— Куда ты идешь?

— Я иду, чтобы привести в порядок лицо.

— Это заключительная часть сделки, — поддразнил Кэл. — Старый женский прием под названием «роковая женщина».

— Не совсем, — сказала она приглушенным голосом. Она показала пальцем на красное пятно, которое было у нее на щеке; оно было почти незаметно, и Кэл его бы не увидел, если бы она сама не обратила его внимание.

— Я ничего не могу поделать, но чувствую себя так неуютно. Так чешется, будто оно размером с футбольный мяч. Я пойду наложу на лицо немножко косметики и сразу вернусь.

И, разумеется, сразу же как только Тори ушла, доктор начал задавать вопросы о скидке за изношенность отопительной системы, о вентиляции и о других подобных вещах, полностью сбив Кэла с толку. Кэл пожимал плечами, признавая свою полную неосведомленность, и сказал в конце концов, что через пять минут вернется Тори и ответит на все его вопросы. Но доктор оказался неугомонным и нетерпеливым человеком, и когда он ушел, не высказав ничего определенного, Кэл почувствовал себя отчасти виноватым в том, что в решающий момент не смог сделать все необходимое.

Тори успокоила его, и ее уверенность оправдалась на следующей неделе, когда агенты по недвижимости прислали более двадцати потенциальных покупателей на оба дома. К воскресному вечеру большой дом, в котором жила Тори, был уже продан без всякого осмотра за 520 тысяч долларов, и ее беспокойство насчет Милли и Джека Берков оказался напрасным: они позвонили и сказали, что все равно намеревались переехать в район Санбелт и что она не должна волноваться, что их аренда каким-то образом задержит продажу дома.

Ни Кэл, ни Тори ни слова не говорили друг другу о том, как она переехала в этот квартал или сколько она заплатила за эти дома. Они тихо радовались удаче.

В понедельник, когда Кэл вернулся к себе в кабинет после ланча, позвонила Тори. Она назначила встречу на четыре часа с молодым биржевым брокером по фамилии Саутер и с его женой. Пара осмотрела дом в субботу и вернулась к обсуждению о покупке дома за 492 тысячи долларов.

— Это великолепно, — сказал ей Кэл. — Поздравляю тебя, дорогая.

— Поздравишь меня после того, как все будет подписано, — сказала она. — «Пока стакан не осушил, не говори, что не пролил», особенно когда имеешь дело с недвижимостью.

Стакан. На мгновение перед ним появился образ Тори, когда она пила свою долю крови. Он попытался отделаться от этого воспоминания и сконцентрировать свое внимание на том, что она говорила.

— Слушай, я хочу попросить тебя, чтобы ты встретился с Саутерами.

— О, тогда я должен отменить консультацию со студентами. Ты уверена, что мне тоже необходимо там быть? Я думаю, что твое мнение о них…

— Нет. Я имела в виду, что не смогу быть там. Я должна быть на приеме у врача и самое раннее, когда он может меня принять, это в половине четвертого. Я могу опоздать на встречу с Саутерами и не застать их.

— О, конечно, в этом случае…

Он стремился помочь ей и уменьшить ее беспокойство. К концу недели красное пятно на ее лице еще более воспалилось. Из маленькой точки, которая была у нее два дня тому назад, пятно выросло до размера десятицентовой монеты. Помимо физической боли, Тори испытывала также психологический дискомфорт. Их свадьба должна была состояться через три недели, и она не сможет выглядеть «прекрасной невестой» с этим пятном на лице.

— По-твоему, у меня аллергия к браку? — спросила она прошлой ночью, храбро превращая все в шутку. Но было очевидно, как глубоко она переживала, когда сказала, что, вероятно, зайдет в лавку botánica, чтобы купить мазь из трав. Она сказала, что пользовалась народными лекарствами в течение многих лет и всегда со здоровьем у нее все было в порядке.

Это, очевидно, означало нечто вроде испытания. Кэл умолял ее не возвращаться к старым привычкам, даже когда это касалось терапии. Она не стала возражать и согласилась пойти к дерматологу.

Точно в четыре Кэл был дома, чтобы встретить Саутеров. Они оказались неприятной скучной парой, и через полчаса уже было заметно их раздражение тем, что Тори не пригласила агента по недвижимости, чтобы обсудить сделку о продаже дома.

Кэл спрашивал себя, сколько времени он может терпеть, чтобы не испортить еще одну сделку.

Наконец в пять часов приехала Тори. После первого непринужденного приветствия и обсуждения контракта о продаже стало ясно, что ее визит к врачу успокоил все ее волнения. Через двадцать минут она уже пожимала им руки, поздравляя с заключенной сделкой.

Проводив Саутеров, она сбросила туфли и разлила вино в два бокала.

— Какое облегчение! — вздохнула она.

— А доктор, там тоже все прошло нормально?

— Гм. Доктор сказал, что это обычный фурункул. Он сказал, что надо поставить горячий компресс и через несколько дней все пройдет. Понятия не имею, какого черта я так беспокоилась. Я догадываюсь, может быть, из-за того, что я подумала… — Она сделала паузу, пожала плечами и отделалась смехом, не закончив то, что собиралась сказать. Он хотел знать.

— Что ты подумала?

— Это не важно, дорогой. Действительно не важно. Давай будем думать о приятных вещах.

И, подняв бокал, она выпила за их будущее.

Глава 38

В среду они были приглашены на обед в новую квартиру Рики и Уэйна. Это был не только дружеский визит. Кэл ранее сообщил Миллменам, что он собирается жениться на Тори, и так как у них были дружеские отношения, Тори попросила Уэйна составить контракты о продаже ее домов. Хотя он знал, что дома были очень выгодно проданы, Уэйн все же настоял на том, чтобы сделать это бесплатно, как благородный семейный жест и как «свадебный подарок».

Но начало вечера было омрачено. Рики открыла им дверь и как только увидела Тори, съежилась и отступила назад, уставившись на ее щеку.

— О боже! Что это такое? — громко спросила она, неотрывно глядя на фурункул. Тори старательно накладывала компрессы и несмотря на заверения врача, что это выведет инфекцию на поверхность и удалит ее, когда фурункул лопнет, его внешний вид вызывал тревогу. Фурункул стал выпуклым и был уже размером с серебряный доллар.

Уязвленная до крайности, Тори покраснела и закрыла лицо руками.

Рики сразу же начала неуклюже извиняться:

— О Тори, извини меня. Я и Уэйн, у нас есть новости… Я имею в виду, что вчера я узнала, что мы беременны, я хочу сказать, что я беременна, и, по-моему, моя первая реакция… ну, ты понимаешь. Я не хотела подвергать ребенка… никакой опасности…

Тори оправилась от своего смущения. Она сказала, что беспокойство Рики понятно и объяснила, что ей не о чем волноваться.

В остальном вечер прошел довольно сносно. Они отпраздновали приятные новости, и Тори детально обсуждала с Уэйном контракты, в то время как Кэл отвечал на вопросы Рики о детях и рассказывал все, что помнил о том, какие процедуры делала Лори во время беременности.

Но несколько раз Кэл уловил озабоченный взгляд Тори и понял, что после бестактности Рики она снова начала беспокоиться. На самом деле его беспокойство тоже выросло. Может быть, она казалась такой из-за резкого освещения в гостиной Рики, но все же Тори выглядела бледнее, чем обычно, у нее были утомленные глаза и видны были синие круги под глазами.

Так что он не стал вмешиваться, когда под конец вечера, собираясь дать совет, Рики отважилась снова заговорить на эту щекотливую тему.

— Знаешь, Тори, ты должна меня простить, но эта штука на твоем лице выглядит, как гора святой Елены. По-моему, тебе нужно пойти и узнать мнение еще одного врача.

— Я не против, — сказала Тори. Для Рики не нужно было долгого знакомства, чтобы высказать свое мнение по любому вопросу. — Ты можешь мне кого-нибудь порекомендовать?

Разумеется, она могла.

— Ну, я могу порекомендовать Петерсона. Он проделал со мной поразительную вещь — убрал маленькую родинку, которая у меня была под пупком и с которой в бикини я чувствовала себя уродкой. Он, несомненно, один из двух самых лучших специалистов-дерматологов в городе.

Спускаясь в лифте, Кэл настоял на том, чтобы она прислушалась к совету Рики.

— Ты позвонишь этому доктору, не так ли? *

— Я подумаю, — коротко ответила она.

Когда на следующее утро он встал с постели, она была в ванной. Он окликнул ее через закрытую дверь:

— Тори?

Ответа не последовало. Он постучал и снова окликнул ее.

Дверь открылась. Она остановилась перед ним, у нее были красные и испуганные глаза. В течение ночи кожа воспалилась еще больше, красное пятно покрыло почти всю щеку, растянув кожу так сильно, что все черты лица казались искаженными.

— Где номер телефона, который дала тебе Рики? — спросил Кэл встревоженно. — Нам нужно узнать мнение другого врача.

— Ты думаешь, это поможет? — тихо спросила она.

От Кэла не ускользнули нотки отчаяния в ее голосе.

— Разумеется, поможет! Послушай, у тебя… аллергическая реакция или что-то в этом роде. Как только доктор определит, что это…

— Может быть, это не так-то легко вылечить, — сказала вдруг она. Кэл был поражен этим жалким капитулянтским тоном, который он сейчас услышал, как будто уже был поставлен диагноз какой-то смертельной болезни.

— Кэл, — продолжила она, — у меня никогда раньше ничего подобного не было. Никогда. Я боюсь.

— Конечно, это ужасно, когда происходят такие вещи. Но нет ничего, что не может быть…

— Ты не понимаешь, Кэл. Я боюсь, что… — Она заколебалась.

— Что?

Она вплотную подошла к нему.

— Что это заклинание. Кто-то сделал против меня заклинание.

Это предположение на мгновенье повисло в воздухе.

— О Боже, Тори, нет! — сказал Кэл, заключая ее в объятия. — У них нет причин так поступать с тобой, они должны были это сделать со мной. Так что не думай так. Мы теперь вне опасности. Навсегда. — Она крепко обнимала его, прижавшись лицом к его груди. Он в течение минуты гладил рукой ее волосы и почувствовал, как ее напряженное тело расслабилось.

— Идем, позвоним этому доктору и начнем что-то делать с этим с помощью старой доброй медицины. Где его номер телефона?

Она подняла на него глаза и, казалось, ее отчаяние немножко утихло. Ей удалось улыбнуться.

— Я знаю, я сумасшедшая, — сказала она. Тори подошла к туалетному столику и взяла листочек бумаги. — Тебе не нужно звонить за меня, дорогой. Я сама об этом позабочусь.

Она набрала номер, но. было еще довольно рано, и ответила секретарша. Она сказала, что доктор Петерсон будет у себя в офисе в десять часов, и Тори сказала, что позвонит попозже.

За завтраком она воспрянула духом. Она, очевидно, была ошеломлена, когда увидела себя утром в зеркале после того как проснулась, но теперь снова была спокойна. К тому же она выглядела намного лучше, скрыв под косметикой красноту своего лица.

Когда Кэл в десять часов уходил в университет, он услышал, как Тори снова пыталась дозвониться доктору.

Совещание на факультете задержало его до вечера и он приехал домой в семь часов. Крис обедал с Челестиной, которая передала Кэлу, что Тори просила позвонить ей домой.

— Дорогой, я сегодня останусь ночевать здесь, — сказала она и вполне разумно все объяснила. Все это время она показывала дома покупателям и не успела сделать другие дела: ей нужно было распаковать два ящика с импортными товарами для своих клиентов и отложить отдельно все те вещи из шкафов и ящиков, которые можно будет выбросить, когда она будет переезжать. Вполне разумное объяснение. Но Кэл уловил напряженные нотки в ее голосе и понял, что это была отговорка.

— Что сказал сегодня доктор? — спросил он.

— Ничего. То есть я пока еще не была у него. Наверное, он действительно так хорош, как говорит Рики, потому что он очень занят. Он может принять меня только послезавтра.

Кэл встревожился.

— Но ты не можешь ждать? Как эта штука на твоей щеке?

Наступила пауза.

— О Кэл, я совершенно ужасно выгляжу. — Она начала плакать. — И она еще ужасно болит.

— Я сейчас же приду.

— Нет, — сказала она и тут же прекратила рыдать. — Я не хочу, чтобы ты приходил. Со мной все будет в порядке, и я не хочу, чтобы ты видел меня в таком состоянии.

— Дорогая, это неважно. Я хочу быть рядом с тобой… помочь…

— Я знаю, Кэл. Все будет в порядке. — Она заколебалась, а затем добавила: — Я только хочу, чтобы я смогла пойти и… купить то, что помогает.

Он понял, что она имела в виду и куда хотела пойти. Дойти всего до угла улицы — но это так отдалит ее от него. Так далеко, что он, возможно, никогда больше не сможет вернуть ее.

— Тори, не делай этого, — умолял он. — Пожалуйста, не надо. Потерпи до завтра. Я поговорю с этим Петерсоном, чтобы он принял тебя завтра утром, или найдем кого-нибудь другого. Только, пожалуйста, не сдавайся.

— Я попытаюсь, — сказала она, снова обретая самообладание. — Но, Кэл… Я хочу, я так хочу, чтобы это прошло.

— Это пройдет, любимая, — успокоил он ее.

Он снова сказал ей, что хочет прийти, но она твердо стояла на своем, и он не стал больше ее уговаривать. Однако ему удалось убедить ее принять аспирин или какое-нибудь снотворное, если только найдет его и, не делая ничего дома, лечь спать.

Из окна спальни через улицу Кэлу был виден дом Тори. После того как повесил трубку, Кэл сел у окна и стал наблюдать. Он ожидал, что она поспешно выйдет из дома и направится вниз по улице в лавке Ьо1ашка. Но хотя он в течение последующих двадцати минут неотлучно наблюдал за домом, Тори не вышла. Он предположил, что она нашла таблетку снотворного и легла спать.

Звонок ворвался в его сон, подобно взрыву бомбы над спящим городом.

Телефон!

Он встал и в темноте так схватился за телефон, как если бы хотел заставить его замолчать. Светящиеся цифры на электронных часах показывали 4:27.

Он еще не успел сказать «алло», когда услышал ее голос:

— Кэл?

— Да… Что случилось, дорогая? — Одурманенный сном, но быстро приходя в себя, он услышал панику в ее голосе.

— Прости, что разбудила тебя… но ты можешь прийти? Ты мне нужен…

Через мгновенье он полностью проснулся. Из-за ее слабого голоса и прерывистого разговора он понял, насколько она была больна. Это проклятая инфекция быстро захватила ее. Теперь он тоже испугался.

— Я сейчас же буду у тебя, дорогая, — успокоил он ее. — Только лежи спокойно.

— Я не хотела… тебя беспокоить, — продолжала говорить она. — Я знаю, что это проблема… оставить Криса…

— Эй, все нормально, — сказал он. — Я буду через минуту. — Он повесил трубку.

Что ему делать с Крисом? Взять с собой? «Берки помогут», — подумал он, быстро хватаясь за одежду.

Он уже стучал в дверь Берков, когда понял, что сначала должен был им позвонить, но он был слишком взволнован, чтобы думать об этом. Джек Берк в халате открыл дверь и предложил свою помощь еще до того, как Кэл попросил его об этом. Он сказал, что не стоит будить мальчика, чтобы отвести его наверх и что он сам спустится вниз и посидит с ним. Кэл должен позаботиться о Тори и ему не нужно волноваться за мальчика.

У него были ключи от ее квартиры, но в спешке он забыл их дома и ему пришлось звонить в дверь с парадного входа. Она стояла в дверях, прислонившись к косяку. Трудно было поверить, что натворила с ней за один день эта лихорадка, с тех пор, как он ее видел. Это выглядело особенно ошеломляющим, потому что раньше Тори всегда оставляла впечатление хладнокровной и сдержанной женщины. Теперь у нее были тусклые и запавшие глаза, ее влажные от пота волосы прилипли ко лбу и спутанными прядями свисали на плечи, гибкое тело под мятым атласным пеньюаром казалось не просто стройным, а изнуренным.

Но больше всего его потрясла припухлость на ее щеке. Она чрезвычайно увеличилась и покрывала половину лица. Верхняя часть полусферы приняла зеленовато-белый цвет из-за накопившегося под кожей гноя. Входя в дверь, Кэл в какой-то момент увидел опухоль с очень близкого расстояния. Казалось, что под поверхностью ее верхней части гной шевелился, словно он закипал от собственного жара.

Она упала ему в объятия — отчасти это было объятие облегчения и благодарности, но, несмотря на это, она также свалилась от слабости, как будто все ее силы ушли на то, чтобы она смогла встретить его. Он минуту держал ее в своих руках, и она рыдала, уткнувшись лицом в его шею.

Он отнес ее в кровать и сказал, чтобы она спокойно лежала, пока он будет звонить доктору.

— Ты не сможешь вызвать… никого… Никто не придет в это время ночи. Кэл, посиди со мной…

— Конечно. — Он поправил ей одеяло. — Но кто-то должен посмотреть тебя сейчас. Где телефон Петерсона?

Она не могла найти, куда положила бумажку, на которой был номер телефона, но вспомнила, что его звали Ховард, и жестом показала на телефонную книгу, которая лежала на тумбочке, стоящей у ее кровати.

В книге было два номера телефона, один рабочий, а другой домашний. Кэл пошел вниз, чтобы позвонить.

Он долго ждал, пока наконец ему ответили. Кэл готовил себя к неизбежной грубости, когда услышал невнятный мужской голос.

— Доктор Петерсон?

— Да?

Кэл перешел к делу. Он понимал, как необычно просить, но дело касалось жизни и смерти…

Клятва Гиппократа не та, что была раньше. Доктор обрушился на него за то, что он его разбудил в пять часов утра. Не существует ничего такого серьезного — особенно в дерматологии, — что не могло бы подождать несколько часов.

Но Кэл разразился своей собственной тирадой против доктора. Он подробно описал ему инфекцию, затем уговаривал, умолял, требовал, напомнил доктору о его долге. Кэл отказался отступать. Он уже потерял одну женщину, которую любил, сделав меньше того, что он должен был бы сделать, сделав позднее, чем он должен был бы сделать. Это больше не повторится!

Тем или иным образом ему удалось разбудить в докторе Петерсоне чувство ответственности.

— Послушайте, мистер Хэллоуэл…

— Джемисон.

— Мистер Джемисон. Как насчет компромисса? Женщина, о которой вы говорите, способна передвигаться? Вы можете посадить ее в такси? — Кэл ответил утвердительно. — Тогда привезите ее ко мне в семь тридцать. Обычно я приезжаю в девять, но я приду раньше. По-моему, это справедливо. Если вы действительно не можете подождать два-три часа, то вы должны были звонить в больницу, а не ко мне.

— Спасибо, доктор Петерсон. В семь тридцать, это прекрасно. Спасибо. Извините, что я…

— Ничего, — резко сказал доктор и повесил трубку.

Когда он вернулся в спальню, Тори спала, сидя в кровати. Голова ее была повернута так, что выпуклость на щеке не была видна в тени. Здоровую часть ее лица освещал свет от ночника, она не казалась такой больной. Кэл положил ей руку на лоб. У Тори не было жара.

Разумеется, ее охватила паника. Что еще может случиться с женщиной, когда болезнь разрушает ее внешность? И к тому же перед свадьбой. Но теперь он был уверен, что все будет в порядке.

Он не думал, что сможет заснуть и поэтому выдвинул стул туалетного столика, который стоял у кровати. На туалетном столике лежал свежий номер «Нью-Йоркера», и он сел читать очерк о микробиологе. Он взглянул на Тори. Она поменяла позу, перевернувшись на бок лицом к нему. Теперь была видна гнойная выпуклость, но Тори продолжала мирно спать.

Свет первых лучей восходящего солнца окрасил спальню в багровый цвет. Кэл пробегал страницу журнала, не вдумываясь в значение слов. Он уже начинал дремать, когда какой-то слабый звук донесся до него.

Еле слышный хлопок, как если бы лопнул мыльный пузырь. А затем короткое шипение, как будто воздух устремился в только что распечатанную вакуумную упаковку кофе. Он встал и оглянулся вокруг.

Вероятно, это включился подогрев в радиаторе.

А затем еще раз была нарушена тишина. Едва уловимый щелчок донесся со стороны кровати. Могла ли Тори скрипнуть зубами во сне? Он раньше никогда этого не замечал.

Кэл обернулся. Из-за усталости он не мог ясно видеть и протер глаза руками.

Затем он увидел, как струйка густой жидкости побежала вниз к ее подбородку. Фурункул вскрылся.

Он кинулся к тумбочке в поисках бумажного платка или чего-нибудь другого, чтобы вытереть гной. Но ничего не нашел. Он уже направлялся в ванную, когда снова услышал едва различимый щелчок и вновь бросил взгляд в сторону кровати.

Вытекало ли это из нарыва? Верхушка фурункула широко раскрылась, и он увидел, как гной еще быстрее начал вытекать оттуда, как будто это была желтоватая лава, которая текла из крошечного красного вулкана. Кэл теперь чувствовал этот гнилостный запах болезни, от которого его тошнило, но он заметил еще что-то в этом гнойном ручейке, какую-то тонкую темную нить. Она слабо подрагивала. Это движение приковало его взгляд. Кэл подошел поближе. Волосинка, нитка, что это было? Он склонился над Тори.

Крошечная черная ниточка исчезла, ее скрыла вытекающая из гнойной раны жидкость. Импульсивно Кэл схватился за угол простыни и вытер гной с ее лица.

Он был там. Да, волосок…

Но пока он наблюдал, крошечная ножка поднялась вверх. Удлинилась и он увидел, как она согнулась, начала дергаться подобно… Подобно…

Какое-то живое существо?

У него вырвался стон ужаса, отвращения и страдания. Крошечная членистая ножка тщательно исследовала кожу вокруг раны, пытаясь зацепиться за что-нибудь. Она нашла зацепку, а потом пошла дальше. Через секунду другая извивающаяся ножка появилась из трещины в коже. Две ножки быстро вытянули живое существо, частями которого они являлись.

Серо-коричневый паук размером не больше семени помидора. Ножки были липкие от гноя, это крошечное пятнышко инертно ползло по коже. Затем паук остановился, вытянул ножки, потер их друг о друга — он их почистил.

Кэл изумленно смотрел на лицо Тори. Он был уверен, что воспринимал каждую деталь как часть нереального изображения, которую сотворил его мозг. За окном утреннее небо, спящая женщина и… паук.

И пока он, застывший и онемевший, наблюдал, уверенный в том, что это продукт его безумия и что он должен хранить это в секрете, появился еще один паук. Поток гноя уменьшился, и крошечный паук начал вылезать еще быстрее.

За ним следовал еще один.

И еще один.

Кэл от ужаса отступил назад, закрыл глаза, чтобы отделаться от этой чертовщины.

Но когда он открыл глаза, они продолжали вылезать из-под ее кожи.

Прыгнув вперед, он рукой хлопнул по пятну, откуда вылезали серо-коричневые пауки.

Пощечина разбудила ее.

— Что?

Увидев, что она проснулась и осознав, что он уже не один, что она была рядом, он вернулся к действительности.

Но пауки не исчезли.

А она этого не понимала и смотрела на него сонным вопросительным взглядом.

— Не шевелись, — сказал он в тишине, наклоняясь к ней, чтобы вытереть ее щеку.

Озадаченная этим его жестом, она тоже медленно подняла руку к щеке и прежде всего почувствовала влажность.

— Он вскрылся, — с облегчением сказала она.

Затем, ощутив, что ее ладонь что-то щекочет, она

отняла руку от щеки и увидела маленькие пятнышки, которыми были покрыты ее пальцы. Она внимательно на них посмотрела. На мгновение она не поверила своим глазам, а затем начала царапать лицо так, как будто хотела разодрать кожу до кости. Кэл одной рукой схватил ее за руку, а другой сильно ударил по лицу, отбросив пауков. Их было теперь несколько дюжин. Они упали на ковер и на пол и начали расползаться.

Тори в состоянии полной беспомощности наблюдала за ними.

А затем у нее вырвался дикий, безысходный крик страха и отчаяния.

Крик не смолкал, она кричала так пронзительно, будто с этим криком душа ее покидала тело. Кэл дрожал, не зная, закрыть ли ему уши или ударить ее.

Но крик прекратился до того, как он успел сделать какое-либо движение, и Тори, свалившись на бок, упала с. кровати.

В машине «скорой помощи», которая мчалась со всей скоростью, он наблюдал за тем, как врач делал ей укол.

— Она не умрет?

Врач взглянул на него.

— Мы сделаем все, что в наших силах. Но все-таки что с ней случилось?

Кэл заколебался.

— Я не знаю. Я думаю, что это инфекция…

Врач пристально смотрел на него, явно сомневаясь в его искренности.

— Если это была бы инфекция, то у нее должен быть жар. А у нее нет жара. У нее другие симптомы. Низкое кровяное давление и слабый пульс. Что-то внезапно поразило ее организм, приятель. — Он понизил голос, как будто хотел поделиться с ним каким-то дружеским секретом. — Если вы знаете, что это такое, то вам следует сказать мне об этом. Любая информация помогает лечению, и вы будете вне подозрения.

Значит, они думают, что он с ней что-то сделал. Но что он мог сказать, чтобы рассеять их подозрение?

Она упала в обморок из-за пауков.

Каких пауков?

Тех, которые вылезали из-под ее кожи, из раны в щеке.

Он ничего не сказал. Врач пожал плечами и отвернулся.

Затем Тори что-то пробормотала, открыла глаза и попыталась подняться с носилок.

— Лежите, мисс, — успокоил ее врач. — И не пытайтесь разговаривать.

Но она не успокоилась.

— Кэл, — тихо сказала она. Кэл оттолкнул врача в сторону и наклонился к ней.

— Попытайся расслабиться, дорогая. Я здесь. Мы едем в больницу. — Он отбросил прядь волос с ее лица.

Она пристально смотрела на него, у нее по-прежнему были тусклые глаза. Рот искривился, когда она постаралась что-то произнести. Это было похоже на пантомиму. Он приложил ухо к ее губам.

— Нога, — прошептала она. А затем слабым голосом произнесла еще одно неоконченное слово.

Кэл обернулся к врачу скорой помощи.

— Она жалуется на боль в ноге.

Врач стянул одеяло, чтобы взглянуть. Что бы там ни было, с виду ничего нельзя было определить. Он снова накрыл ее.

Тори слабо покачала головой. Кэл снова нагнулся к ней.

— Нога, — повторила она, стараясь говорить громче. И вновь он различил приглушенный слог — похожий на отдаленное блеяние овцы. — Баааа… — вероятно, она хотела сказать «болит».

— Должно быть, болит нога, — настаивал Кэл, обращаясь к врачу.

— Мы будем в больнице через минуту, — сказал врач.

Тори умоляюще посмотрела на Кэла.

— Не по… не по…, — пробормотала она. И еще раз повторила эти два слова о том, что у нее болит нога.

Машина «скорой помощи», подавая резкие сигналы, подъехала к больнице. Вокруг Кэла развернулась вся эта беспорядочная деятельность по приему больных, находящихся в критическом состоянии: распахнутая дверь, люди в белых халатах. Через несколько секунд Тори везли на каталке в операционную. Кэл попытался идти рядом с ней, но доктора оттолкнули его в сторону, затем медсестра решительно взяла его за руку и указала на дверь.

— Подождите за дверью, — приказала она.

Он в течение сорока минут ходил взад-вперед, пока не появился высокий врач в белом халате. У него было длинное узкое лицо, такие лица всегда кажутся суровыми.

— Мистер Джемисон, я доктор Меранзе.

— Как чувствует себя миссис Хэлоуэлл?

— Она не теряет присутствия духа, — сказал Меранзе.

Эти докторские разговорчики!

— Что это значит, черт возьми? — раздраженно спросил Кэл.

— У нее тяжелое повреждение центральной нервной системы, — объяснил доктор. — Последствия серьезные. У нее низкое кровяное давление и нервное сердцебиение. Ее состояние стабилизировалось, но она все еще в опасности. Разумеется, — печально добавил он, — нам было бы намного легче, если бы вы смогли нам сказать, что способствовало этому.

Затем наступила пауза. Кэл посмотрел в конец коридора, где медсестра помогала передвигаться хромому старому человеку.

— Наш врач «скорой помощи» упомянул о том, что вы отказались рассказать нам подробности. — Доктор Меранзе продолжал: — Я должен сообщить вам, мистер Джемисон, что если вы будете продолжать утаивать такую информацию, то мы будем вынуждены… обратиться в другие учреждения.

Они в любом случае будут его подозревать, подумал Кэл. Лучше сказать правду.

По крайней мере сначала все звучало вполне разумно: описание внешнего вида нарыва, его созревание, боль, заставившая ее позвонить и попросить о помощи. Затем он начал описывать такие невероятные вещи — что-то похожее на божью кару, о которой можно прочесть в библейских сказках, где божий гнев обрушивается на злых людей. Нашествие саранчи. Океан, срывающийся с места, чтобы преследовать войска.

И нашествие пауков, вылезающих наружу из тела.

Доктор с длинным лицом внимательно, без всякой насмешки слушал его. Кэл подумал, что доктор, вероятно, изучал его как какой-то исключительный случай: каким надо быть человеком, чтобы придумать такой рассказ? Разумеется, не было никакой надежды на то, что он поверит ему.

Несмотря на это, рассказывая, Кэл снова переживал этот ужас и не заботился о том, что подумает доктор.

После того как Кэл закончил, доктор примерно минуту молчал, а затем задумчиво покачал головой.

— Не слишком много ли вы нарассказали, чтобы кто-нибудь вам поверил, мистер Джемисон?

— Я знаю.

— Но вы настаиваете на том, что вы сейчас рассказали?

— Это все — правда, — ответил Кэл.

— И что вы теперь собираетесь делать? — спросил доктор.

Значит, им нужно знать, куда прислать полицию, подумал Кэл.

— Я хочу подождать, пока миссис Хэлоуэлл будет вне опасности, — сказал Кэл. — Ничего, если я здесь задержусь?

— Пожалуйста, — сказал доктор, — столовая для персонала находится на третьем этаже, она работает всю ночь. Вы можете там подождать. Как только будут какие-нибудь изменения, я вам сообщу.

В то время, когда Кэл снова и снова подходил к стойке, чтобы взять очередную чашку кофе, доктора и медсестры, закончившие смену, санитары, забежавшие во время короткого перерыва, приходили и уходили.

Уставившись в черную кофейную жидкость, он был не в состоянии думать о чем-либо другом, кроме заклинания. Кто мог наложить заклятие на Тори? И за что? Было ли это возмездием? Было ли это возмездием? Что могла совершить Тори, чтобы заслужить такое наказание? Согласно этой религии, не должна ли она заслужить, чтобы ее заклинание сработало?

Эта религия не терпит заклинания, которые сделаны только из-за злой воли.

— Мистер Джемисон.

Доктор Меранзе стоял у стола. Он был один, никаких полицейских с ним не было. Кэл жестом указал ему на стул, который стоял напротив.

— Миссис Хэлоуэлл чувствует себя намного лучше. Вы пока не сможете с ней увидеться, она все еще находится под наркозом. Но после наркоза с ней все будет в порядке. Я имею в виду физическое состояние. А что касается ее душевного состояния, то я думаю, что все образуется, как только она поймет, что произошло.

— Поймет? — иронически сказал Кэл. — Я скажу вам, что случилось. Кто-то наложил на нее заклятие. — Кэл увидел, как глаза доктора расширились от изумления. — Заклятие, — продолжал Кэл. — Как, черт возьми, она справится с этим? Боги помещают змей и пауков внутрь…

— Мистер Джемисон, — прервал его доктор, затем сделал паузу, чтобы пристально изучить Кэла взглядом. — Я надеюсь, вы понимаете, что сами тоже пережили шок. И если то, что произошло с миссис Хэлоуэлл, произошло бы с вами, то я думаю, что вы бы прореагировали так же, как и она. Итак, я настоятельно вам советую пойти домой и попытаться расслабиться, отдохнуть. И я хочу, чтобы вы поняли следующее: нет ничего сверхъестественного, даже если не было медицинских прецедентов, в том, что вы видели сегодня утром.

— О, разумеется, — сказал Кэл колко. — Это просто такая новая разновидность угря.

Доктор поднял бровь в ответ на бестактную ремарку Кэла.

— Когда мы первый раз разговаривали, — сказал он, — вы были абсолютно уверены в том, что я решил внимательно выслушать ваш рассказ. Но по мере того как вы рассказывали, мне все стало ясно: нет ничего необычного в том, что паразиты используют кожу теплокровных животных как средство для того, чтобы класть и выводить яйца. Я позвонил нашему специалисту по паразитологии, вытащил его из постели, и он посоветовал мне обратиться за помощью к крупнейшему авторитету, к врачу по фамилии Трейнор, он работает во Всемирной Организации Здравоохранения. Я только что говорил по телефону с доктором Трейнором.

— Только не говорите мне, что это обычный случай, — саркастически сказал Кэл.

— На самом деле для некоторых стран это действительно так. Миссис Хэлоуэлл недавно была в Южной Америке, не так ли?

— Нет. Она там не была.

Доктор выглядел озадаченным.

— Когда вы заполняли анкету, разве вы не сказали медсестре, что миссис Хэлоуэлл занимается импортом товаров? Вы уверены в том, что она в последнее время не ездила в Южную Америку?

Разве он теперь в чем-нибудь мог быть уверен? Могла ли Тори за один день успеть уехать, а затем вернуться?

— А почему вы спрашиваете?

— Потому что доктор Трейнор хорошо знаком с видами паразитического паука, который распространен в некоторых тропических странах. Этот паук обычно кладет свои яйца в коже домашних животных, но известны также случаи, когда он паразитировал в коже человека. В Бразилии и в Перу такие случаи вполне обычны, и поэтому сразу же устанавливается диагноз, вместо того чтобы доводить до состояния… как это произошло с ней. — Доктор покачал головой. — Но все равно непонятно, где она могла заразиться.

Кэл моментально сообразил: во время отгрузки произведений декоративного искусства, которые прибыли из тропиков. Ящики для упаковки и целлюлоза — это обычные переносчики паразитов. Он сказал об этом доктору.

— Вот, оказывается, в чем дело, — сказал Меранзе. — Один из этих пауков-паразитов прибыл сюда на пароходе, и, к несчастью, миссис Хэлоуэлл заразилась. — Он встал. — Мне нужно идти на мой этаж. Я надеюсь, что мое расследование помогло перенести это тяжелое испытание вам и вашей подруге. Она очаровательная женщина.

Кэл поблагодарил доктора и ушел.

Так вот что это было, согласно экспертам: крайний случай невезения.

Но Кэл поставил другой диагноз.

Он поднял глаза на потолок столовой, на котором были трещины, и в течение минуты почти сдерживал себя, чтобы не поднять кулак в сторону неба. Что такое сделала Тори, почему на нее обрушился гнев божий? Что сделал он, или Крис, или Лори?

— Ответь мне! — вдруг крикнул он.

Стул заскрипел, и Кэл понял, что медсестра, которая сидела напротив него за другим столом, повернулась в его сторону. Увидев ее подозрительный взгляд и напряжение, которое охватило ее тело, Кэл моментально понял, какое профессиональное заключение она сделала: перед ней был истеричный, сумасшедший человек. Кэл поднял свои открытые ладони, неуклюжим жестом извиняясь и как бы успокаивая ее. Затем настолько устойчивым шагом, насколько мог, Кэл вышел из столовой.

Разумеется, можно было сказать, что он сумасшедший, подумал Кэл, когда выходил из больницы. Потому что теперь окончательно и бесповоротно он был верующим. Но как объяснить, что они сумасшедшие, все те, которые не верят в богов, в их гнев и в то, что человеческая жизнь балансирует на тонкой невидимой грани… и держат ее в равновесии могущественные силы с такой же прихотливой легкостью, с какой жонглер подбрасывает мяч кончиком пальца.

Кэл ускорил шаги. Он не понимал, за что была наказана Тори, какое преступление она совершила с точки зрения безжалостных, всевидящих глаз?! Несмотря на это он знал, что так или иначе единственная надежда спасти Криса будет зависеть от понимания этой тайны.

И тогда он ускорил шаг, который затем перешел в бег, в отчаянной попытке достичь того места, где он мог бы найти ответы на свои вопросы.

Глава 39

Такси пересекло границу barrio, проходящую по 96-й улице и въехало в бедные кварталы. Кэл сидел на заднем сиденье, всматриваясь в зловещие запустевшие дома. Доходные дома с металлическими рамами окон. Заваленные мусором мостовые. Клочья газетной бумаги, которые плавно летали по серым пустынным улицам, как лебеди в утреннем тумане. Полосы солнечного света, пропитанные пылью, разрезаемые железнодорожными рельсами, проходящими высоко над землей, освещали своды под обветшалыми стойками надземки. И здесь, и там Кэл мельком замечал силуэты спящих людей.

Спящих или мертвых?

Что Вуду сделало с этими людьми? Дали им их боги богатство? Взгляд его безумных глаз словно магнитом притягивали магазины со стальными дверями: витрины были полны свечами, в другом магазине — статуэтками святых, а в третьем — пакеты ароматических трав были расставлены в ряд, а кожи животных свободно свисали в темноте укромных уголков. От четок, статуэток и блестящих бутылок у него голова шла кругом.

Безобидные предметы.

Безобидные, но имеющие достаточную силу, чтобы перевернуть его жизнь вверх дном.

Почему эта болезнь поразила Тори? Почему?

Кэл почувствовал головокружение от недосыпания. У него заболел затылок.

Такси свернуло с Парк-авеню, проехав мимо углового магазина, в витрине которого были аккуратно выставлены гипсовые статуэтки святых. Святой Исидор в коричневой мантии — Очоси, святой Христофор с крестом — Бакосо, голубоглазая святая Варвара — Чанго.

Боги, скрывавшиеся под обличьем святых, были изображены в христианской одежде.

Синкретизм. Маски. За чьей личиной спрятался бог, который наказал Тори? Кэл подумал о ней и снова вспомнил, как она лежала на носилках в машине «скорой помощи». Вспомнил ее бледное лицо, протянутую руку и то, как она слабо бормотала что-то насчет боли в ноге:

— Нога болит…

Затем какая-то сила откинула его назад на сиденье, и он все понял.

Она не говорила «нога болит», а повторяла слово «Легба».

Она говорила, что в ее несчастье повинно божество-трикотер, Божественный Обманщик, бог Вуду, который наказывает всех, кто пытается использовать эту религию с недобрыми намерениями. Тот, кто поворачивает колдовство, как говорят верующие. Тори сказала почти то же самое, что говорила перед смертью миссис Руис: engañador.

Но почему колдовство обернулось против Тори? Какое зло она сотворила? Да, Кармен Руис пыталась наложить заклятье на Криса. Но Тори любила Криса и помогала Кэлу уберечь его. Если колдовство обернулось против Тори, это означало, что заклинание, которое было использовано, чтобы спасти Криса, было недобрым.

Но этого не могло быть.

— Легба, — пробормотал про себя сбитый с толку Кэл.

Он посмотрел на проясняющееся небо. Солнце пробивалось сквозь легкий туман. Теперь, когда головоломка представилась в увеличенном размере, он все больше думал о ней и старался иначе объяснить ее. Миссис Руис тоже любила Криса. Предположим, что ее заклинание, как и заклинание Тори, было сделано не для того, чтобы повредить Крису, а чтобы его защитить. И за попытку защитить его колдовство обернулось против нее.

Она была наказана за добро? Следуя логике этой религии, в этом не было никакого смысла. По какой логике защита жизни мальчика может считаться злом?

Круги сужались и становились все темнее. Могло ли это быть заклинанием Оскара? Предположим, что Оскар обманул его и заставил совершить злое заклинание вместо заклинания, направленного на то, чтобы уберечь Криса, — а затем боги наказали тех, кто совершил его?

Но тогда почему они не наказали также Оскара? Почему не был наказан он? Почему только Тори? — задавал себе вопросы Кэл. И что двигало Оскаром, когда он согласился совершить злое заклинание?

Вопросы, рождающие вопросы.

Такси, взвизгнув тормозами, остановилось перед роскошным особняком. Кэл протянул шоферу двадцатидолларовую банкноту и, не дожидаясь. сдачи, вышел из машины.

Передняя дверь здания была заперта. Кэл постучал в стеклянную дверь, сотрясая ее. В течение минуты в холле никого не было, а затем откуда-то появился сонный подросток с пробивающейся ниточкой усов. Он внимательно и с подозрением посмотрел на Кэла через стекло, его глаза потемнели.

— Мне нужно увидеть Оскара, — крикнул Кэл.

После недолгого колебания молодой сторож открыл

дверь.

— Мистера Сезина нет…

Кэл промчался мимо него и взбежал вверх по лестнице, развеяв последний сон у потрясенного мальчика.

Он бежал через две ступеньки и остановился, чтобы перевести дыхание, когда уже был на четвертом этаже. Сначала, взглянув по коридору налево, затем направо, Кэл попытался вспомнить, где находится квартира Оскара.

Где-то в утренней тишине играло радио, передавая новости вперемешку с музыкальным припевом: «Дайте нам двадцать две минуты, и мы дадим вам весь мир». Казалось, что звук шел с дальнего конца коридора справа от него. Он пошел по коридору, и звук радио стал слышен еще громче. «В Нижнем Манхэттене прошлой ночью машина потеряла управление, и два человека погибли…»

И за что только они были наказаны, подумал Кэл. Ни за что. Хорошие и невинные люди каждый день погибают от несчастных случаев, от болезней или становятся жертвами преступлений.

Но и эта жизнь предначертана богами. Несчастный случай и удача являются ее неотъемлемой частью. Жизнь идет своим чередом… пока боги не решаются вмешаться.

Кэл остановился перед дверью в конце коридора. Внезапно дверь открылась. Перед ним в халате, с полотенцем через плечо стоял Оскар.

— Вы не на шутку напугали этого мальчика внизу — он позвонил мне по интеркому, чтобы предостеречь. Сказал, что какой-то опасный человек поднимается наверх. — Он отошел от двери, чтобы дать Кэлу возможность войти. Кэл вошел в квартиру.

— Но это никак вас не обеспокоило, а? Вы прямо идете и открываете дверь. Вы не думали, что у меня могла быть причина прийти сюда и…

— Кэл, я никоим образом не предполагал, что это будете вы. Не знаю, что, по-вашему, я мог совершить. — Он закрыл дверь. — А что касается опасения за себя, то моя жизнь всецело находится в руках богов. И они помогут или навредят мне, когда сочтут нужным!

— А Тори? — воскликнул Кэл. — Почему они «сочли нужным» навредить ей? Черт бы вас побрал, Оскар, что за заклинание вы мне дали!?

Только что проснувшись, в своем выцветшем махровом халате, Оскар был похож на полоумного старика. Медленно покачивая головой, он сказал:

— Что произошло, Кэл? Почему вы здесь? Примчались в такую рань… нападаете на меня с обвинениями…

— Оскар, Тори Хэлоуэлл чуть не умерла несколько часов назад. Здоровая молодая женщина — и чуть не умерла. Из-за тропического паразита, как говорят врачи. Но мы знаем, отчего это случилось, а? Колдовство обернулось против нее.

Оскар пристально смотрел на Кэла и медленно двигался по комнате. Его губы слегка шевелились, когда он про себя шептал эти слова: «Колдовство обернулось против…»

— Это значит, что заклинание, которое мы сделали, было недобрым. Вы и не пытались помочь мне спасти Криса, не так ли? Заклинание, которое вы мне дали, было для чего-то другого — это было что-то, что оскорбило… богов.

— Нет, Кэл, — сказал Оскар, по-прежнему медленно шагая по ковру мимо Кэла, — Я хотел помочь вам. Поверьте мне. Я старался помочь.

У Кэла все кипело внутри, и лицемерный тон Оскара, его призыв поверить ему только еще больше взбесил Кэла. Он подошел к Оскару, схватил его за халат и повернул лицом к себе.

— Не морочьте мне голову, Оскар. Я не верю ни одному вашему слову. Ни в вашу доброту, ни в великодушие, ни в доброжелательность. Вы знаете, что вы один из них. Aché означает «Могущество богов». Чтобы вы ни делали, вы используете это, чтобы навредить женщине, которую я люблю.

— Нет, Кэл, нет! — ответил Оскар с такой горячностью, что снова почти разубедил Кэла. — Я всегда говорил вам правду. Вы видели правдивость моей работы. Я использовал эту религию только ради блага людей barrio, на самом деле ради блага всех людей, ради блага всего мира!

Это было безумно претенциозное заявление. В устах любого другого человека это прозвучало бы как приступ мании величия, бред сумасшедшего. Несмотря на серьезность заявления Оскара, его всепоглощающая искренность казалась совершенно неподдельной, и ярость Кэла смягчилась.

— Хорошо, Оскар, — спокойно сказал Кэл. — Если я неправ и вы действительно хотите мне помочь, то дайте мне другое заклинание, которое поможет.

Оскар беспомощным жестом поднял руки вверх.

— Кэл, не существует такого заклинания!

Кэл угрожающе сделал еще один шаг в сторону Оскара.

— Не существует? Чушь! Существуют заклинания для любых случаев. Приворожить любовника. Выиграть судебный процесс. Сделать деньги. Снизить арендную плату, избавиться от боли в спине, убить врача, расширить бизнес. Черт побери, Оскар! Откройте свою чертову книгу заклинаний и дайте мне…

— Простите меня, Кэл. Но, видите ли, вас предупредили. То, что случилось с миссис Хэлоуэлл, — это знак. У богов свои планы, и мы не должны вмешиваться.

— Нет, Оскар! Они не могут забрать его. Если в их план входит принести в жертву моего сына, то я никогда не позволю им сделать это. — Кэл отошел назад, качая головой в знак несогласия.

Оскар шагнул вперед и осторожно положил руку на плечо Кэла.

— У нас нет никакой силы. Она у них, только у них. Но вы скоро это поймете. Вы увидите, что то, что они просят, это на самом деле совсем немного, и они желают нам только добра. Они добрые, Кэл. Но они на самом деле рассчитывают, что мы будем их уважать.

— Тем, что будем приносить в жертву людей? — Кэл снова вскипел от ярости. Он сбросил с плеча руку Оскара, — Я не позволю это! Если вы мне не поможете, то я пойду в другое место. — Он повернулся к двери.

— Куда вы пойдете, Кэл? Сантеро не смогут вам помочь, вы уже были у них, прежде чем прийти ко мне.

Куда бы он мог пойти? Когда Кэл сказал, у него в голове мелькнула неясная мысль еще об одной возможности.

Какое оружие он имел против богов Вуду, кроме их собственного колдовства? А затем он вспомнил: колдовство, которое нужно было ему, это то, о чем однажды Оскар сам упомянул, и оно должно быть сильнее Вуду. Майомбе.

— Я найду майомберо, — сказал Кэл и протянул руку к двери.

Оскар поспешно подбежал к нему.

— Вы не должны этого делать, Кэл! Для вашего же блага! Майомбе — это черная магия. Вверив себя богам Майомбе, вы предаете свою душу.

Кэл вызывающе посмотрел Оскару в лицо.

— И это спасет моего сына? Сделка с дьяволом? Тогда я благословляю эту сделку. Я не беспокоюсь за мою душу, Оскар, — я даже не уверен в том, что она у меня есть. Я хочу только спасти Криса.

— Нет, Кэл, это нечто большее. Это в миллиард раз больше. Разве вы не понимаете? Эти жертвоприношения делались, чтобы спасти мир.

Кэл изумленно взглянул на Оскара. Он это знает, он всегда это знал — и отрицал это. Это снова происходит, как во времена Кимбелла, как в самые темные времена человечества. Человеческие жизни приносятся в жертву богам, детские жизни.

— Посвящение почти закончено, — продолжал Оскар. — Уже принесли в жертву шестерых, остался один. Семь.

Для Семи Африканских Владык. Осталось только одно жертвоприношение для Шанго. Затем боги смягчатся. Рок, о котором мы прочли в «Скрижалях Ифа», может быть изменен…

Все то, о чем ему было известно. Седьмая жертва — это Крис. Накануне шестого — это фраза прозвучала в его мозгу, и теперь он понял ее смысл. Одно жертвоприношение было сделано тогда после güemilere.

И одно осталось.

Но он не позволит им принести в жертву Криса.

Никогда!

Кэл кинулся к двери и открыл ее.

Вдруг Оскар обхватил его своими сильными руками и начал оттаскивать назад. Кэл сильно толкнул его локтем в ребра и вновь сумел высвободиться. Но Оскар довольно быстро пришел в себя, бросился к двери и закрыл ее на ключ, прежде чем Кэл успел убежать.

— Я не позволю вам уйти, Кэл. Майомбе — это дорога к несчастью. Священники Майомбе хотят остановить нас. Они хотят, чтобы наши боги рассердились и разрушили все хорошее. Но нельзя допустить этого. — Оскар снова подошел к Кэлу.

Доведенный до отчаяния, Кэл поднял руку, сжав кулак, и изо всех сил размахнулся. Он никогда раньше не бил человека, никогда даже и не пробовал. Он только мог приблизительно повторить то, что видел в кино или по телевидению.

Но в жизни это оказалось не так просто. Он промахнулся на несколько дюймов, так как Оскар успел увернуться от удара. Кэл потерял равновесие, увлеченный собственной инерцией, и пошатнулся, тогда Оскар рукой оттолкнул его. Неуклюже спотыкаясь и цепляясь одной йогой за другую — или пяткой зацепившись за ковер, он точно не знал, — Кэл свалился на пол. Головой он ударился об острый угол кофейного столика, и боль пронзи-а его, и волна мучительной боли прошла через весь его мозг, достигла лба, и он почувствовал, что она как нечто осязаемое вышла из его глаз. На мгновение боль ослепила его. Затем зрение возвратилось, но несколько затуманенное. Он различил фигуру Оскара, который подошел и наклонился к нему.

— Извините меня, Кэл, — послышался голос, исходящий от расплывающейся в глазах Кэла фигуры, всегда заботливый и искренний голос. — Но когда вы попытались ударить меня, я… я должен был вас остановить.

Цели были прежними. С обеих сторон. Оскар по-прежнему хотел остановить его. По-прежнему хотел отдать богам Криса.

Волна тошноты и головокружения накатила на Кэла. Темное неясное очертание Оскара поплыло вниз, опустившись на него.

Кэл отполз назад, скользя по ковру, и протянул руку к краю кофейного столика.

— Я не сделаю вам ничего плохого, Кэл. Я только хочу, чтобы вы на некоторое время остались здесь, пока не почувствуете себя лучше.

Кэл рукой коснулся какого-то предмета на кофейном столике.

Он пальцами ощупал его и определил, что это было. Это была пепельница.

Гладкие края. Острые углы. Он и раньше заметил здесь хрустальную пепельницу, подумал Кэл. Нащупав ее рукой, Кэл крепко обхватил ее пальцами. Поднял. Массивная. Тяжелая.

Оскар теперь был прямо перед ним, очень близко.

— Вы скоро поймете, Кэл. Вы поймете, что это нужно было сделать.

Напрягая каждый мускул, движимый желанием спасти своего сына, плоть от плоти своей, Кэл поднял холодную и тяжелую пепельницу и обрушил ее на голову Оскара.

Оскар вскрикнул. Кэл увидел нависающее над ним лицо, которое было искажено от боли, а затем Оскар всем телом обрушился на него.

В течение минуты Кэл лежал неподвижно и глубоко дышал. Безжизненное тело Оскара давило ему на грудь, мешая дышать. Кэл попытался сдвинуть Оскара в сторону. Когда это удалось, теплая струйка крови покатилась вниз по его шее. На мгновение он подумал, что кровь, наверное, шла у него самого из раны на голове, пробитой при падении. Но потом он понял, что она текла из глубокой раны над ухом Оскара. О Боже, не убил ли он Оскара?

Кэл еще сильнее толкнул тело, и оно опрокинулось на пол лицом вверх.

Оскар застонал,

Слава Богу, жив. Кэл минуту пристально смотрел на Оскара, загипнотизированный результатом своего собственного насилия.

Оскар открыл глаза.

— Не… — прошептал он. — Пожалуйста, Кэл, не уходите… — Он начал приподниматься.

Через несколько секунд, подумал Кэл, Оскар может прийти в себя и позвать на помощь своих учеников или сторожа.

Он медленно сделал шаг назад, оставаясь еще несколько секунд в нерешительности, затем повернулся и без оглядки выбежал из комнаты.

Глава 40

Когда Кэл достиг Лексингтон-авеню, он уже совершенно выдохся. Он обогнул угол и прислонился к стене здания, чтобы перевести дыхание. Сколько у него еще времени в запасе до того, как Оскар соберет своих учеников и пустит их вслед за ним? Или он этого не сделал? Кому еще Оскар доверил тайну ритуальных убийств? Кэл посмотрел в сторону здания Аше. Никто его не преследовал. На улице было спокойно.

У него кололо в боку. Боль в голове не проходила и сердце бешено билось, но тем не менее он продолжал идти вниз по улице. Один квартал. Затем Кэл обогнул угол и пошел по боковой улице. Он сделал несколько глубоких вдохов и снова остановился, то и дело оборачиваясь, чтобы убедиться, что никто его не преследовал. Через минуту острая боль прошла.

Куда он теперь пойдет? Он сказал Оскару, что пойдет к майомберо, он будет искать более могущественное колдовство для спасения Криса. Но как найти колдуна черной магии в этом незнакомом месте?

Вид полуразрушенных зданий и заваленных мусором переулков не внушал ему никаких надежд. К кому он может тут обратиться?

Оранжевый «кадиллак», за рулем которого сидела женщина, выехал на улицу из ворот полусгоревшего доходного дома. Кэл увидел, как бородатый мужчина в зеркальных солнечных очках вышел из ворот и подошел к машине. Он передал женщине конверт, а она протянула ему деньги, и машина отъехала.

Кэл снова почувствовал головокружение. Он закрыл глаза. В темноте перед глазами возникли извивающиеся пауки. Он слышал громкие крики. Спать! — подумал он. Мне нужно поспать. Но я должен найти колдуна.

— Эй, приятель, тебе плохо?

Кэл открыл глаза. Два его изображения смотрели на него, отражаясь в зеркальных солнечных очках сутенера.

— Мне хорошо, — сказал Кэл. И увидел в маленьких зеркалах, что это вовсе не так. Он выглядел как угодно, только не хорошо.

— Убирайся отсюда, приятель, — сказал сутенер. — Ты разве не знаешь, что белым здесь опасно находиться? — Он пожал плечами и отошел.

Кэл чуть было не позвал его обратно. Творение этих трущоб, обитатель темных закоулков barrio. Этот сутенер, вероятно, знает… Но он сразу опомнился, поняв всю нелепость и бесцельность обращения к нему. Кэл выпрямился, восстановил равновесие и пошел за угол улицы. Колдовством не спасти Криса. Решение гораздо проще. Надо вернуться домой, собрать вещи, уехать из города, увезти отсюда Криса. Прочь от этого безумия.

Он бродил по улицам в поисках такси. Но никакого такси здесь не было. Таксисты не разъезжают по этому кварталу. Они привозили своих пассажиров, а затем поспешно уезжали. Легче будет найти такси ближе к центру за пределами этого квартала. Кэл повернул на авеню и сделал несколько шагов.

— Сеньор…

Свистящий шепот послышался совсем близко от него. Кэл обернулся, но никого не увидел. Он уже собирался продолжить путь, когда краем глаза уловил какое-то мелькание. И он увидел эту девушку. Она вовсе не была близко, двадцать или тридцать ярдов от него. Это она его окликнула? Казалось, прошептала над самым его ухом. Он не мог оторвать от нее взгляд. Она была одета в белое платье с цветами, которое было похоже на конфирмационное и сияло при ярком утреннем солнце. Ослепительная белизна резко контрастировала с черными волосами и глазами и смуглой кожей.

Она медленным вызывающим жестом подозвала его к себе.

Одна из девушек сутенера. Нет, подумал Кэл; что-то в ней ему показалось знакомым.

Теперь она двигалась к нему раскачивающейся походкой с наивным и вместе с тем вызывающим видом.

Ей, наверное, не больше четырнадцати или пятнадцати, подумал он, совсем молодая, но уже привлекает к себе взгляды мужчин.

Когда она довольно близко подошла к нему, он увидел амулет на ее шее.

Это был небольшой звериный коготь.

Майомбе.

Он теперь вспомнил: эта была девочка, которую отчитывал Оскар, ее звали Тереза.

Она подошла на расстоянии восьми-девяти футов и остановилась. Взглянув ему в лицо, она слегка улыбнулась и снова жестом подозвала его.

Откуда она появилась? Может быть, сегодня утром она была в школе и услышала, как он дрался с Оскаром? Почему бы еще ей здесь быть?

— Ты отведешь меня к майомберо? — спросил он вдруг.

Словно ничего не понимая, она продолжала улыбаться и жестикулировать.

Он должен был идти за ней. Но куда? Насколько далеко?

На углу улицы стояла застекленная телефонная будка. Кэл направился к будке и вошел в нее. Девушка, делая круги вокруг телефонной будки, продолжала смотреть на него. Кэл бросил десятицентовую монету в автомат и набрал номер Рики.

Рики ответила сонным голосом.

— Рики, это Кэл, — настойчиво сказал он.

— Кэл?

— Послушай, Рики. Ты должна выручить меня. Прошлой ночью Тори забрали в больницу…

— О Боже! — выдохнула она. — Что случилось?

— Я сейчас не могу объяснить, — быстро продолжал он, — но с ней все будет в порядке. Дело заключается в том, что я не могу вернуться домой, и мне нужно, чтобы кто-нибудь был с Крисом. Он у соседей, но будет прекрасно, если ты сможешь поехать туда, пока он не проснулся.

Наступила короткая пауза.

— Хорошо, Кэл. Если я тебе нужна. Но, по-моему, мне необходимо знать, что с Тори, я имею в виду, на случай, если Крис спросит об этом.

— Просто скажи, что… она чем-нибудь отравилась. Самое главное, чтобы ты была с Крисом, пока я не вернусь. Не выходи с ним на улицу и никого не пускай в дом.

— Кэл, что происходит? Мне не нравится твой голос…

— Рики, — умоляюще сказал он, — пожалуйста, сделай это для меня. Я не могу объяснить, могу только сказать, что от этого может зависеть жизнь Криса.

— Жизнь Криса? Кэл…

— Пожалуйста, Рики, просто сделай это! Я не могу ответить больше ни на один вопрос. — Кэл не отрывал взгляд от девушки, которая снова жестами подзывала его и сделала шаг назад, словно собиралась уходить. — Скажи мне только, что ты это сделаешь.

— Я это уже сказала, — крикнула Рики обиженным и рассерженным голосом, — я только хочу знать…

— Я должен идти, — сказал Кэл и повесил трубку, прежде чем Рики успела задать очередной вопрос.

Девушка в белом платье улыбнулась и отошла.

И он последовал за ней.

Она направилась на север, где улицы были еще более заброшенные и неприглядные. Уже нельзя было подумать, глядя на многоквартирные здания, что там кто-либо жил: у этих домов не было ни дверей, ни окон, они даже не были обшиты железными листами, чтобы туда не проникали бездомные. В проломе на третьем этаже, где когда-то было окно, мальчик раскачивал кота, ухватив его за хвост. Кэл отвел взгляд и поспешил за девушкой. Кровь стучала у него в висках, а в глазах был туман. Была ли она на десять или на сто футов впереди него? Он не мог этого сказать.

Она ни разу не обернулась.

На улицах было полно собак, детей и женщин с грудными младенцами. Похоронная процессия повернула с авеню; за обшарпанным черным катафалком шли люди, все они были одеты в темную одежду, а женщины были в плоских белых шляпах. Рябой и костлявый мужчина протягивал коробку от сигар всем, кто останавливался на тротуаре, чтобы понаблюдать за процессией, — собирал деньги на похороны.

Девушка пробиралась сквозь похоронную процессию, и Кэл, вероятно, потерял бы ее из виду, если бы не ее белое платье, которое белело в темной толпе похоронной процессии.

Она провела его мимо площадки, усыпанной разбитыми кирпичами, через целый квартал, где босые дети танцевали между кучами разбитых бутылок и играли в какую-то жестокую игру.

Она провела его через улицу в какой-то переулок. Тонкие лучи света высветили нищего в рваных пестрых лохмотьях. Кэл вгляделся в этого человека и увидел, как он ржавым ножом вырезал куски мяса из тела мертвой собаки.

Девушка внезапно нырнула в здание сквозь полуразрушенную арку готического стиля. «Свободу Пуэрто-Рико!» было написано светящейся краской на двери. Кэл ускорил шаг, чтобы догнать девушку. Она промчалась стрелой вниз по коридору, где воняло мочой и протухшей пищей. В темноте бегали крысы. Куски штукатурки отваливались и падали с глухим стуком.

Один раз девушка остановилась, оглянулась и улыбнулась той же самой неуместной улыбкой, которую он уже видел на ее лице, — вызывающей и вместе с тем наивной.

Коридор заканчивался у провала в стене. Следуя за своим проводником, Кэл вышел в другой переулок. Он посмотрел по сторонам, но девушки нигде не было видно. На мгновение его охватила паника, но в ту же минуту он увидел, как ее белое платье мелькнуло за углом. Кэл бросился за ней и увидел, как она стрелой помчалась вниз по узкой лестнице.

Металлические ступеньки вели вниз в тускло освещенный железнодорожный тоннель. Сломанные искореженные куски рельсов перегородили ему путь. Он споткнулся о них и остановился, чтобы сориентироваться. Он услышал голоса и пошел туда, откуда они исходили, шлепая по застоявшимся лужам. Голоса звучали все громче, затем они превратились в крики на испанском. Кэл прошел в дверь, ведущую в тоннель и заглянул внутрь.

В куполообразной комнате шел петушиный бой. Деньги лежали на земле, и крики возбужденных зрителей сотрясали каменные стены. Два петуха дрались друг с другом, их радужные перья кружились в воздухе. На мгновенье петухи разъединились, пронзительно закричали и замахали своими подрезанными крыльями. Один петух впился когтями в другого, и Кэл увидел, как окровавленный глаз взлетел в воздух. Кэл двинулся дальше.

Из широкой части тоннеля девушка свернула в каменный коридор, в котором были ниши и камеры не больше нескольких квадратных футов. Проходя мимо одной из них, Кэл увидел группу мужчин, обступивших девочку, которая казалась еще почти ребенком. Один из мужчин взобрался на нее, в то время как другие наблюдали, и из ниши послышался звук, похожий на хихиканье ребенка.

Ад! — подумал Кэл. Он был в аду.

Внезапно из тоннеля они вышли на солнечный свет. Кэл прищурился, его глаза начали медленно привыкать к свету. Где была девушка? Там.

Она взобралась на груду булыжников на пустой площадке и, стоя, звала его жестами с невысокой вершины. Затем она исчезла, спустившись вниз с другой стороны.

Кэл начал карабкаться вслед за ней, и когда он достиг вершины, перед его глазами возникло похожее на собор здание. Высоко над землей находился пустой трехсторонний шатер. Гранитные окна-розетки украшали подпираемый столбами вход, и два бетонных чудовища — горгульи, обветшавшие за десятилетия, украшали громадный фасад.

Театр, большой старый дворец водевилей, давно пришедший в упадок.

Девушка исчезла за углом здания и, обойдя его, вошла в узкий дверной проем, над которым была надпись: «Вход на сцену».

Он последовал за ней. Дверь со скрипом закрылась за ним. Он стоял во флигеле большого дома, где пахло вечностью. Наверху над ним на высоте в несколько этажей сомкнулся купол. Когда-то это был сотворенный из гипса шедевр, медальоны с цветками подсолнуха соединялись лучами семиконечной звезды. А сейчас гипс был весь в трещинах, а рисунок едва можно было разглядеть. Над похожим на пещеру залом угрожающе нависали три яруса балконов, их перила были покрыты потускневшей латунью. Зеркала в рамах, увенчанных резвящимися купидонами, украшали стены.

Кэл вспомнил, что это место похоже на то, где он, будучи ребенком, днем по субботам смотрел серии «Флэш Гордона», — храм, где показывали фильмы. Там была тысяча или больше мест.

Сцена была длинная и широкая и, казалось, была оборудована для гастрольных представлений Тарзана. Горшки с деревьями и тропическими растениями были выстроены в ряд в глубине сцены, пол был покрыт кожей разных животных. В центре лицом к залу стояло похожее на трон кресло. Подлокотники кресла были сделаны из костей, а верхушку спинки украшал отполированный череп животного.

Голова болела меньше, но ему было холодно. Он дрожал и еще туже запахнул свой пиджак. Внезапно девушка, появившись из полумрака, направилась к нему. Двигаясь с какой-то неземной грацией, она взяла его за руку и нежно потянула к сцене. Из невидимых репродукторов послышался звук барабанов.

Внезапно из темных кулис в дальнем конце сцены возникла фигура высокого человека, который был закутан в кожи и шкуры животных. Кэл узнал этот костюм: это было традиционное одеяние племенного шамана.

Лицо этого человека скрывала африканская овальная маска, вырезанная из черного дерева. Глаза маски были обрамлены корой дерева коричневого цвета. Губы были окрашены в переливчатый желтый цвет, и в центре выступал большой, черный, похожий на вороний клюв. Руки этого человека покрывали лоскуты кожи животного, завязанные на плечах и на талии.

Шаман, извиваясь, направился вперед и, кружа вокруг Кэла, изучал его, а маска двигалась вокруг Кэла как в танце.

Тереза дрожащим голосом сказала:

— Padrino Tata, este el hombre que bussa la verdad de mayombe. El quiere que usted baga un trabajo porque ellos lo han insultado[22].

Значит, это был доктор Тата, легендарный жрец, о котором Кэл слышал от Ландерса, занимающегося Азиатско-Тихоокеанским регионом. Он был верховным жрецом майомбе. Кэлу захотелось увидеть его лицо, спрятанное за неподвижной раскрашенной маской.

Доктор Тата сел в похожее на трон кресло и разразился быстрым потоком испанских и каких-то других непонятных слов, как показалось Кэлу, на диалекте какого-то африканского племени. Йоруба.

Кэл повернулся к Терезе.

— Что он сказал?

— Он спросил, что тебе нужно.

— Мне нужно защитить моего сына, — сказал Кэл. — Они хотят его… Боги хотят его. — Он сделал паузу, услышав неземное эхо своего голоса, которое шло из дальнего конца зала. — Они хотят принести его в жертву Шанго.

Тереза перевела жрецу, но в течение нескольких минут он молчал. Словно ему было известно, зачем пришел к нему Кэл, словно он уже знал о всех других жертвоприношениях. Наконец он сказал несколько слов в ответ. Кэл понял только одно слово. «Шанго».

— Он согласен, — сказала девушка. — Он поможет тебе.

Сквозь прорези маски Кэл увидел, как он моргнул. Это был человек. Обыкновенный человек.

Девушка продолжала говорить по-английски. — Жрец, — сказала она, — совершит заклинание ndoki nganga, чтобы вызвать mbua — самое могущественное заклинание, которое используется только для того, чтобы вызвать самых могущественных духов Майомбе. Воля Семи Африканских Владык может быть слишком сильна, чтобы на них повлияло даже мбуа. Выступая против Шанго, самого могущественного из этих африканских владык, даже эти духи подвергаются весьма серьезной опасности. И на этой неделе Шанго силен, как никогда. Завтра его праздник, день, когда он родился на звездах.

Праздник. Как güemilere. Накануне шестого. Это было также накануне дня рождения какого-то бога.

Так что сегодня будет канун седьмого. Они заберут Криса сегодня.

— Но, — сказала девушка, — есть еще нечто, что ты должен отдать доктору Тата, прежде чем он приступит к заклинанию.

— Все что угодно, — быстро согласился Кэл.

— Доктор Тата просит в подарок твой ово.

Кэл тупо покачал головой. Ово? Душу? В буквальном смысле колдун просил…

— Деньги, объяснила девушка.

Кэл чуть было не рассмеялся от облегчения. Оскар сказал, что майомберо за услугу требуют душу.

— Сколько? — беспокойно спросил Кэл.

— Тысяча пятьсот долларов, — ответила девушка.

Тысяча пятьсот долларов? Чтобы повернуть назад силы Вселенной? Несомненно, он был в руках шарлатана, а вовсе не у избранного богами представителя Мойомбе.

Кэл заколебался.

— У меня нет с собой таких денег, — сказал он, уже думая о том, как выбраться отсюда.

Девушка перевела. Доктор Тата протянул руку к тонкому жезлу, который был привязан к креслу и указал им на золотые часы Кэла, а затем на его обручальное кольцо. Он что-то сказал Терезе, и затем она повернулась к Кэлу.

— Он хочет узнать, сколько стоит ваше золото, — сказала она.

— Часы стоят пятьсот долларов, — резко ответил Кэл. — А кольцо он ни за какие деньги не получит.

Тереза перевела и затем снова обернулась с ответом доктора Таты.

— Ему нравится кольцо. Если вы хотите, чтобы он совершил заклинание, то вы должны отдать кольцо. Он примет кольцо и часы вместо тысячи долларов.

А на остальные пятьсот долларов, как сказала она, Кэл мог выписать чек. Она сходит в банк и получит по нему деньги. Доктор Тата сделает заклинание, когда она вернется с деньгами.

В течение долгого времени Кэл ничего не говорил. Простое золотое обручальное кольцо было для него самым драгоценным символом его любви к Лори. Настойчивость доктора Тата была необъяснимой жестокостью и произволом, и у Кэла возникло желание уйти.

Но он был слишком уязвим. Он должен был все довести до конца. Может быть, суровые условия доктора Таты были лишь доказательством его близости к богам, которые могли быть в такой же степени жестокими и деспотичными. Кэл расстегнул ремешок своих часов и передал их Терезе. Затем он с некоторым усилием снял кольцо. Его сердце разрывалось от боли, когда он видел, как Тереза бросила его вместе с часами в отделение, которое было в одном из подлокотников кресла.

Дурак. Жертва. Одураченный, как какая-нибудь отчаявшаяся вдова, которая верит в предсказание цыганки о высоком симпатичном незнакомце. Но затем он выписал чек и отдал его Терезе, которая тотчас же ушла.

И все это время он чувствовал суровый пристальный взгляд колдуна из-под маски.

Ожидание казалось бесконечным.

Доктор Тата жезлом указал Кэлу, чтобы он сел в первом ряду стульев в оркестре, пока девушка не вернется из банка.

Кэл беспокойно ерзал на своем стуле подобно завсегдатаю кино, который с нетерпением ожидал начала фильма. Он нервно поглаживал бархатную обшивку стула, пока не натер кончики пальцев.

Но доктор Тата абсолютно неподвижно сидел в кресле. Ни одного движения, только глаза из-под маски сверкали, как золотые монеты.

Один раз Кэл попытался вызвать его на разговор.

— Сколько еще нужно ждать?

Но человек в кресле ничего не сказал, он даже не пошевелился.

Из глубины донесся какой-то шум. Когда Кэл обернулся, он увидел четырех молодых мужчин, двух женщин и одну совсем юную девушку. Они сели через несколько рядов позади него. Кэл попытался разглядеть их лица, но в царящем полумраке это было невозможно.

Все молча сидели в ожидании. С той лишь разницей, что они знали, чего ожидали.

Оставшись без часов, Кэл потерял счет времени. Прошел, наверное, час или, может быть, четыре часа, когда наконец девушка вернулась. Она решительно вышла из-за кулис, пересекла сцену и подошла к доктору Тате. Она протянула руку, держа в ней банковский конверт. Доктор Тата кивнул, и девушка бросила конверт в то же отделение в подлокотнике. Затем она стала на колени.

Теперь колдун встал. Он медленно начал сбрасывать с себя свое меховое одеяние, под которым на мускулистом черном теле ничего не было, кроме набедренной повязки из кожи животного.

Четверо мужчин, которые сидели позади Кэла, направились вниз по проходу между рядами. Они остановились у его стула и молча стояли, пока он не понял, что должен следовать за ними.

После того как они проводили Кэла на сцену, эти четверо окружили колдуна, в то время как Тереза и другие девушки принесли глиняные горшки и кисточки и начали расписывать тело жреца оранжевыми, зелеными и красными полосами.

Кэл наблюдал за этими действиями со смешанным интересом. Потеряв надежду на помощь, он несмотря на это был не в состоянии оторваться от реальности и, оставаясь этнографом, запоминал все мелочи, проводя параллели с сотнями других племенных обрядов, очевидцем которых он был.

Как только девушки закончили раскрашивать тело колдуна и отнесли горшки, один из мужчин выступил вперед. Он держал в руках прозрачный мешок из кожи, который был явно сделан из высушенных и растянутых внутренних органов какого-то животного. Тата вынул из мешка горсть тщательно отполированных костей разных видов и размеров. Затем он сел на корточки и разбросал их по покрытому лоскутами кожи полу. Один раз, два раза, а затем снова до семи раз он бросал кости, которые образовывали некий рисунок; процедура была похожа на ту, которую проделывал сантеро с раковинами. Число бросаний не было случайным, подумал Кэл. Магическое число. Семь, как при игре в кости. Семь дней недели. Семь смертных грехов.

И семь Африканских Владык.

И дети, он понял это теперь, — каждому из них было по семь лет, когда их принесли в жертву.

Из-за кулис принесли жаровню, зажгли огонь, и колдун смешал над огнем порошки с маслами. Тереза и еще три женщины пошли за кулисы. Они собрались там вместе. Кэлу показалось, что он услышал хихикание, и бросил взгляд в их сторону. Самая молодая из женщин была голая, а остальные держали чашу между ее ногами. Доктор Тата подал им знак, и они пронесли чашу мимо Кэла и вылили ее содержимое красновато-коричневого цвета в настой, который стоял на жаровне.

Колдун положил руки на плечи Кэла и сжал их, заставляя стать на колени перед теперь уже кипящим горшком. Быстрее, чем Кэл успел осознать это, майомберо размахнулся белым остроконечным предметом и внезапным резким движением провел его наконечником по лицу Кэла.

Кэл почувствовал резкую боль. Он провел рукой по щеке. Она была в крови. Он отшатнулся.

Но доктор Тата снова схватил его, обхватив руками его шею. С поразительной силой он заставил Кэла держать голову над кипящим горшком, так чтобы кровь из раны капала в него. Кэл почувствовал, как поднимался пар и капли влаги выступали на его коже. Он услышал, как колдун пробормотал над жидкостью какое-то заклинание. Затем, схватив раскаленный горшок голыми руками, он медленно поднял его с жаровни и отставил в сторону.

Теперь он на быстром испанском обратился прямо к Кэлу. Тереза перевела:

— Чтобы забрать твоего сына, Шанго сперва должен сесть на свою лошадь. Есть единственный способ остановить его. Другой бог должен занять его место. Наш бог, дух Майомбе, Мбуа. Лошадь должна быть недоступна Шанго, она должна быть доступна только Мбуа. Ты понимаешь?

Кэл попытался понять. «Сесть на лошадь» означало одержимость. Только тот, кто одержим, может убить Криса. Но если боги Майомбе смогли бы отстранить Шанго и занять его место в этом человеке, то жертвоприношение может быть остановлено.

Тереза продолжила:

— Духи будут бороться за лошадь, а Шанго силен. Ориша применит всю свою хитрость, чтобы сохранить Шанго его омо. Он может выиграть. Или проиграть. Но это единственный путь.

Доктор Тата поднял дымящийся глиняный горшок и поднес его к губам Кэла.

— Омо! — завопил он.

— А теперь, — сказала Тереза, — ты должен выпить это, таким образом духи Мбуа смогут войти в тебя, наполнить твою душу и не оставить место для Шанго!

Доктор Тата протянул руки и поднес горшок к губам Кэла.

Что сказала девушка? Слова снова возникли в голове Кэла. Наполнить его душу? Значит, духи могут войти в него?

Значит, Шанго не сможет войти в омо?

Он должен стать омо-оришей.

Если у него есть душа, то, кажется, она была выжжена дотла страшным осознанием.

Силы Вселенной хотели, чтобы он принес в жертву собственного сына!

Доктор Тата перевел свой взгляд с Кэла на жидкость. Он еще сильнее ткнул глиняным горшком в губы Кэлу.

Кэл выпил, нечувствительный ко всему, кроме того ужаса, который ему теперь открылся.

Он предназначен для принесения Криса в жертву.

Леон Фарбер, Квентин Кимбелл, фотография мальчика в детских брючках и в форменной фуражке на стене у Кэт — все это всплывало перед ним по мере того, как он пил.

Никто не сможет отнять у него мальчика. Теперь ему стало ясно значение слов сантеро. Криса не заберут. Кэл сам отдаст мальчика богам.

Горшок был пуст. Доктор Тата убрал его. Холод вонзился в сердце Кэла.

Он с напряжением глотнул воздух. По коже пробежала дрожь, руки онемели, в голове оглушительно пульсировала кровь. Затем он почувствовал головокружение.

О нет, это был наркотик. Он меня одурманил наркотиком, успел подумать Кэл и тяжело опустился на колени. Свет над сценой дробился подобно мерцающим звездам. Он шарил руками по разбросанным на полу лоскутам кожи, но руки его не выдержали тяжести тела, и он растянулся на полу. Он боролся с надвигающимся оцепенением. Все восемь фигур вокруг него исчезли. Доктор Тата вынул из конверта деньги, а золотое кольцо и часы из кресла и засунул их в свое меховое одеяние, мужчина и женщины унесли кресло, как декорацию, не нужную в следующей сцене.

Кэл уперся руками и поднял голову. Нечто более важное, чем простое желание наблюдать за происходящим, вынудило его встать на колени. Он должен был найти Криса.

Как в тумане видел он доктора Тату, который наблюдал за ним из-за кулис, сложив на груди свои одетые в кожу руки. Колдун улыбался.

Это была жестокая улыбка.

А затем колдун скрылся за кулисами.

Кэл снова растянулся на полу, не в состоянии подняться. Он очнулся с ужасной головной болью и сел. У него чесались глаза. Он попытался встать, ноги онемели и болели. Театр был пуст. На сцене ничего не было. Никаких деревьев, никаких шкур животных, никаких реквизитов колдуна. Может, все это ему приснилось?

Он потрогал щеку. На ней был порез и запекшаяся кровь.

Шатаясь, Кэл вышел наружу. Было темно. Но в конце переулка он увидел свет. Кэл пошел по переулку. В окне аптеки на углу улицы он увидел неоновые часы. Они показывали десять минут восьмого.

Он проспал целый день? Или, может, два дня? Он остановил проезжающее такси, фактически ему пришлось преградить дорогу машине, чтобы заставить водителя остановиться, и выкрикнул свой адрес еще перед тем, как закрыл за собой дверцу.

— Побыстрее, пожалуйста.

— Да здесь все торопятся, — сказал шофер, и такси нырнуло во тьму, разгоняя пешеходов на своем пути.

Глава 41

Квартира была пуста. Где Рики? Кэл зажег настольную лампу в спальне Криса. Желтая ветровка Криса висела на стуле. Раковина лежала на письменном столе.

Крис ушел.

Куда ушел? Кэл приказал себе не поддаваться панике. Это можно было объяснить вполне понятными причинами. Рики могла взять Криса к себе домой или пойти с ним куда-нибудь поблизости, чтобы пообедать. Он просил ее не выходить из дома, но, может быть, в их спешном разговоре она не придала этому достаточного значения.

Он позвонил Рики домой. К телефону никто не подходил. Но почему не отвечал автоответчик? У нее всегда включен автоответчик. Может быть, она принимала душ? Но тогда Крис должен был взять трубку. В голове Кэла быстро пронеслись ужасные мысли. Они ее тоже взяли. Дикая идея пришла ему в голову: в то время, когда доктор Тата развлекал его, они убили Рики, мучили и убили ее. Они? Кто они? Он набрал номер в редакции журнала «Нью-Йорк», но линия была занята. Он схватил листок с телефонными номерами, который висел на стене над аппаратом и начал искать там. Халстед. Хаммерман. Ханауэр — рабочий номер телефона Рики.

После четырех гудков она ответила:

— Редакция.

— Рики, это я, — задыхаясь, сказал он. Он так задыхался, как будто только что пробежал сто ярдов. — Где, черт возьми, Крис? Он с тобой?

— Кэл, где ты был? Я звонила тебе в офис и….

Он пронзительно крикнул:

— Черт возьми, где Крис?!

— Кэл, успокойся, все в порядке. Я была с Крисом до того, как появилась твоя новая экономка, как ее зовут? Миссис Грифин? Крис замечательно чувствовал себя с ней, и я подумала, что могу уйти.

Кэл начал быстро соображать. Челестина Грифин была с Ямайки. У них, наверное, есть что-то свое вроде Вуду.

Тишину заполнил голос Рики:

— Кэл, я что-то сделала не так? Я имею в виду, что миссис Грифин работает у тебя…

— Я сказал тебе быть с ним, — просто сказал он, но голос выдавал весь его гнев, ужас и даже угрозу.

— Кэл, извини меня, — заплакала Рики, — но, ради Бога, объясни, что происходит?

Он ничего ей не ответил, он не мог простить ей этого. Он повесил трубку и направился на кухню в поисках записки от Челестины Грифин…

Не может же она быть…

Но на кухне ничего не было.

Крис ушел.

Его забрали.

Для жертвоприношения.

Был момент, когда Кэл полностью растерялся, он абсолютно не знал, что делать. Страх, затаившийся в нем, стал такой тяжелый, что в какой-то момент Кэл испугался, что страх может свалить его с ног.

Мактаггерт!

Надежда.

Мактаггерт может помочь, тщательно прочесать город, поставить вверх дном весь район.

— Двадцать третья, Андерсон.

— Пожалуйста, лейтенанта Мактаггерта.

Он услышал щелчок, а затем несколько гудков.

— Капитан Блейн, — ответил голос.

— Я хочу поговорить с Мактаггертом, — резко сказал Кэл, — я просил Мактаггерта.

На другом конце провода наступила пауза.

— Я могу вам помочь? — сказал голос.

— Я сказал, мне нужен Мактаггерт.

— Кто его спрашивает?

— Могу я по какому-нибудь номеру поговорить с ним? Это срочно.

— Кто его спрашивает? — повторил голос.

— Просто передайте ему, — сказал Кэл, — что звонил Кэл и что он мне нужен…

— Одну минуточку, — начал успокаивать его голос.

Полицейский накрыл рукой трубку, и Кэл услышал

заглушённый разговор, но не смог разобрать слова.

— Боюсь, что я не смогу это ему передать, — сказал полицейский непривычно примирительным тоном. — Если вы мне скажете ваше имя и что вы хотите, то, может быть, я смогу быть…

— Меня зовут Кэл Джемисон. Я профессор Колумбийского университета. Вы можете сказать, где я могу его найти? Это срочно.

— Мистер Джемисон, я капитан Эдвард Блейн. Я работаю на месте лейтенанта Мактаггерта. Вы его друг?

— Мы вместе… расследовали одно дело.

— О, понятно, мне очень жаль говорить вам это, сэр, но лейтенант Мактаггерт вчера скончался. Если вы хотите быть на похоронах, то они состоятся…

— Дэннис? Умер? Но как это произошло?

— От кровоизлияния в мозг. Мне очень жаль вам это сообщать.

Мактаггерт. Мертв. Он закрыл глаза и вспомнил все его добродетели: хороший и порядочный человек, который довел себя работой до крайности, почти на грани срыва, и это оказалось ему не по силам.

Нет. Он знает всю эту логику. Но логикой больше не объяснить эту смерть, так же как и смерть тех детей.

— Вы знакомы с делом, которое он расследовал? — спросил Кэл. — Пропавшие дети? Убийства…

— Да, теперь я занимаюсь этим. Это одно из…

— Я думаю, что похитили моего сына, и это связано с другими убийствами, и мы должны его найти, прежде чем они…

— Какой у вас адрес? — быстро прервал его Блейн.

Кэл дал ему адрес.

— Я выезжаю.

К тому времени, когда приехал полицейский, Кэл уже успел позвонить Хаккетам и большей части родителей всех друзей Криса. Никто из них не видел ни Криса, ни Челестину.

Капитан Эдвард Блейн был здоровенный рыжеволосый мужчина с приятным лицом. Кэл провел его в гостиную. Блейн сел в кресло и положил блокнот себе на колени.

— Расскажите мне, — сказал он, — когда вы в последний раз видели вашего сына?

Кэл рассказал все — о заклинании, о миссис Руис, об его исследовании и о том, что он вместе с Тори делал на кладбище. Он неподвижно сидел, чтобы не поддаться искушению и не начать ходить взад и вперед, и старался не показаться душевнобольным. Он знал, что насколько бы ясно все ни объяснил, все равно он действительно произведет впечатление сумасшедшего, и поэтому он время от времени напоминал Блейну, что он этнограф из Колумбийского университета, что он пользуется уважением в своей области и что его знания примитивных религий убедили его в возможности такого объяснения происходящего.

— А теперь, если я вас правильно понял, — сказал полицейский, когда Кэл начал все рассказывать снова, — вы полагаете, что вашего сына могут убить?

— Принести в жертву, — сказал Кэл. — Мы с Тори пытались спасти его, так же, как и Кармен.

— С помощью заклинания, — сказал Блейн, — я это понял.

— Да, и поэтому колдовство обернулось против. Все это берет начало от предсказания.

— Раковины, — сухо сказал Блейн. — Скрижали… чего-то.

— Ифа, — сказал Кэл. — Вот видите, это не обычное похищение.

Полицейский внимательно слушал.

— Мистер Джемисон, если вы не возражаете, теперь займемся другими вещами. Вы можете мне дать какую-нибудь фотографию вашего сына, можете сделать снимок с фотографии, описать мне вашу экономку и сказать мне, где она живет.

Кэл глубоко вздохнул. Казалось, детектив поверил ему.

— Капитан Блейн, пожалуйста, вы не понимаете, с чем имеете дело. Сейчас нет времени для того, чтобы рассылать фотографии. Вы должны привезти сюда Оскара Сезина и заставить его говорить. Вы должны допросить его, сломать его. Мактаггерт знал, как это сделать. Он бы…

— Мистер Джемисон, — прервал его полицейский, — у вас есть фотография вашего сына? — Полицейский говорил спокойным тоном, как психиатр с душевнобольным.

Это было бесполезно. Блейн никогда не поймет.

Кэл опустил голову и начал плакать. Полицейский дотронулся до Кэла.

— Мистер Джемисон, я действительно стараюсь вам помочь. Если у вас есть…

Раздался телефонный звонок. Блейн взглянул на телефон, но Кэл вскочил со стула и уже успел пересечь комнату.

— Алло?

— Привет, папа.

Глаза Кэла снова наполнились слезами, слезами облегчения и благодарности. Крис жив! Он в безопасности!

Кэлу пришлось перевести дыхание, прежде чем он смог говорить:

— Орех, где ты?

— Я у Кэт.

— С тобой все в порядке?

— Конечно. Все прекрасно. Мыс Кэт сходили в кино, а потом ели китайские блюда и…

— Орех, ты можешь позвать Кэт? Скоро увидимся.

Кэт. Ее не было в городе. Внезапно она вернулась и,

ничего не сообщив ему, забрала Криса…

В телефонной трубке послышался какой-то шум, а затем он услышал ее обеспокоенный голос:

— Кэл, дорогой, Крис рассказал мне о Виктории, и я пыталась разыскать тебя в больнице, но тебя там не было…

— Кэт, — резко прервал он ее, — я схожу с ума, беспокоясь о Крисе, ты не могла оставить записку или что-нибудь?

— Понимаешь, я никак не могла предположить, что будет так сложно разыскать тебя. Пожалуйста, не сердись. Я рано заехала к тебе, и Крис был с Челестиной. Она сказала мне, что ей нужно идти. Я подумала, что этим окажу тебе помощь. Я на самом деле звонила тебе домой, но до сих пор линия все время была занята.

Разумеется. Все это не лишено здравого смысла.

Но он по-прежнему беспокоился.

— Кэт, я немедленно приеду, — сказал Кэл. — Теперь слушай меня. Я хочу, чтобы ты закрыла на замок дверь и никого не впускала. Кроме меня. Хорошо?

— Ну, дверь уже закрыта, и я, разумеется, не открою ее, пока ты не приедешь.

Кэл поблагодарил ее и повесил трубку. Капитан Блейн встал и положил блокнот обратно в карман.

— Вы нашли вашего сына, — сказал детектив, словно раньше уже тысячи раз попадал в такую ситуацию, и направился к двери.

— Нет, подождите, — попросил его Кэл, — я прошу вас поехать со мной. Ему нужна защита.

Полицейский сделал паузу.

— Защита? — спокойно сказал он. — Но он же у вашей подруги, не так ли?

«Но боги по-прежнему хотят его», — хотел сказать Кэл. Но затем он понял, что это было бесполезно. Полицейский стоял у двери.

— Поезжайте за своим сыном, мистер Джемисон, и привезите его домой и хорошенько выспитесь. Когда у вас будет время, можете прийти в полицейский участок, и мы поговорим о том, над чем вы работали вместе с Дэннисом.

Он надел фуражку и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь.

Кэл чуть было не закричал, затем покачал головой, сел в кресло и в течение минуты неподвижно сидел, он был не в состоянии думать. Наконец он встал и направился через холл в свою спальню, снял рубашку и бросил ее в корзинку для белья. Одевая новую рубашку, он думал о Кэт. Она постаралась помочь ему тем, что увезла Криса от Челестины. Она просто помогла. Как она это делала всегда. И это она посоветовала взять Челестину на работу.

Он разгладил галстук и повесил за петлю на вешалку.

Затем он вспомнил, как заинтересовалась Кэт раковиной Криса. В тот первый день, как только увидела ее.

Нет, конечно же, это не могла быть Кэт.

Он застегнул рубашку.

Но благодаря Кэт он переехал в Нью-Йорк, она использовала свое влияние, чтобы найти для него работу. Кэт, ученый по своей сути, сказала, что она верит в судьбу, даже в неизбежность смерти Лори.

Но она то же самое сказала миллионам людей с экрана телевизора. Разве не она отговаривала его заниматься Вуду? Разве не она говорила, что это опасно?

Он надел коричневый вельветовый пиджак и, посмотрев в зеркало, поправил воротник.

Действительно ли она отговаривала его?

У Кэла учащенно забилось сердце. Разве не записки Кимбелла заставили его еще глубже заинтересоваться Вуду? Квентин Кимбелл убил своего собственного сына. Могла ли Кэт не знать об этом? Кэт, чей собственный сын был убит?! Как удалось ее мужу скрыть от нее правду?

У Кэла были холодные и влажные ладони. Он взял свой бумажник.

Но может ли Кэт причинить вред Крису? Во всяком случае она всегда беспокоилась о нем и относилась к нему, как к внуку. Она даже прибежала в тот день с целебной мазью от сумаха.

Кэл посмотрел в зеркало. Он был непохож на самого себя, у него было бледное восковое лицо. Он протер лоб.

— Сумах! Что сказала Кармен? Гуао — это хорошо. Сумах использовался верующими, чтобы отвращать зло. Кармен хотела спасти Криса. А Кэт вылечила сыпь, с корнями вырвала растение и выбросила его.

Кэл выключил настольную лампу в спальне и неподвижно стоял в темноте. Он знал.

Кэт была верующей.

Она верила, что жертвоприношение семи детей спасет мир.

Несмотря на это, все его существо, испытывающее любовь, уважение и обладающее интуицией, восстало против тревожных сигналов его разума. Кэт? Невозможно!

Он был потрясен, и ему было стыдно из-за собственного подозрения.

Однако же шесть детей были убиты, и оставался один. И это должно было случиться сегодня ночью, накануне праздника Шанго.

А где был Крис?

Кэл стремительно подбежал к парадной двери. Затем, уже приоткрыв дверь, Кэл остановился.

Боги хотели, чтобы он сделал это, чтобы он отдал им своего собственного сына. Он был тот конь, на которого должны были сесть. Омо.

Но если он не пойдет…

Ход судьбы может измениться. Если его не будет рядом с Крисом, то тогда он никак не сможет причинить ему вред.

Но может ли он бросить своего сына? Оставить его с Кэт? Он секунду — целую вечность — стоял у дверей, решая, что ему делать.

Он был нужен Крису. Крис ждал его.

Он должен был идти.

Глава 42

Чтобы доехать до Кэт, нужно было проделать сложное путешествие вниз по Седьмой авеню к району промышленных зданий, и даже теперь, после полугода жизни в этом городе, этот район казался незнакомым. Марс. Он поехал вниз по Западному Бродвею через фешенебельный район Сохо, где промышленные здания превратились в дома банкиров, а продуктовые склады морского флота — в рестораны с такими названиями, как «Сентрал Фоллс» и «Одеон». В Нью-Йорке можно найти Париж. Или Монтану.

Или Африку.

Могла ли Кэт на самом деле быть частью этого? Он не мог даже думать об этом. Он не мог даже вообразить такое предательство, такое зло.

Такси проехало мимо какого-то лестного склада. Кэлу показалось, что он слышал гром.

Гром?

Но небо было безоблачно, на нем видны были первые звезды. Малая Медведица. Он готов был поклясться, что слышал гром. Может быть, этот звук шел со стороны Нью-Джерси — шторм над Гудзоном?

— Ровно шесть долларов, — сказал шофер такси, и Кэл заплатил.

Он вышел из машины и на несколько секунд задержался на тротуаре, глядя на запад. Он снова услышал гром. На небе не было ни единого облака.

Кабина грузового лифта медленно ползла наверх, она сильно скрипела, казалось, развалится в любой момент. Если лифт разобьется о цоколь, он мгновенно умрет. Будет ли это нечестно? Видел ли кто-нибудь, как он разговаривал с Блейном?

Кабина лифта с шумом остановилась, но двери не открылись. Кэл уговаривал себя не паниковать — лифт был старый и давно мог выйти из строя. Он нажал на кнопку «открыто», дверь открылась, и он оказался перед квартирой Кэт, пристально вглядываясь в коридор, оштукатуренный в псевдодеревенском стиле.

Он закрыл глаза.

Никто не хочет причинить тебе вред. Или Крису. Кэт — твой самый давний и самый дорогой друг на свете.

Он вдруг понял, что держит палец на звонке, и дверь открылась. Он все это время непрерывно звонил.

Кэт была ошеломлена, как это только возможно для пожилой женщины; ее седые волосы были зачесаны назад, и ее приветливое морщинистое лицо было обращено к нему с участием. На ней был восточный халат черного цвета, украшенный блестящим серебряным позументом, который выглядел более изысканно, чем обычно.

— Кэл, дорогой, ты выглядишь ужасно истощенным! Входи, входи!

Он почувствовал, что с подозрением смотрел на нее, но она улыбнулась в ответ и провела его в свою просторную мастерскую. Стена с пятнадцатифутовыми окнами была почти полностью затенена тяжелыми занавесками. Слабый лунный свет проникал через зазоры между занавесками, отражаясь ярко-золотым отблеском на полированном полу.

Кэл услышал звук телевизора из дальнего конца мастерской и вгляделся в темноту, ища Криса. При свете мерцающего экрана телевизора он различил неясное очертание фигуры, — да, это был Крис, который лежал на животе, опершись на локоть одной руки.

У Кэла колотилось сердце, он пристально вглядывался в сына. Слава Богу, с Крисом все было в порядке. Крис был в безопасности, с ним не произошло ничего страшного, он лежал перед телевизором, подпирая рукой голову, и смотрел на экран, и все было в порядке, и рядом с ним стояла банка газировки, и вокруг него не было ничего такого, что могло бы причинить ему вред.

Широкими шагами Крис пересек комнату и подошел к мальчику. Кэт последовала за ним.

— Ты, должно быть, в ужасном состоянии, — сказала она мягким и обеспокоенным голосом. — Я три раза звонила в больницу и справлялась насчет Виктории, но они ничего мне не сказал. Что с ней, дорогой?

Кто-то наложил на нее заклятие.

— У нее… какая-то инфекция, — удалось сказать ему, когда он был уже рядом с Крисом и присел около него. Все внимание мальчика было приковано к особой игре под названием «Семейная вражда», в, которой две семьи состязались, чтобы выиграть деньги. Крис перевернулся на спину, когда услышал, как приблизился Кэл.

— Папа!

— Орех, ты в порядке?

— Конечно.

Кэл положил руку Крису на лоб, на мгновение заколебался, а затем нагнулся и обнял его, переполненный счастьем от простого факта, что мальчик в безопасности и что он цел и невредим.

— Папа, где ты был целый день?

— Я был в больнице с Тори.

— Тетя Рики сказала мне, что она съела какую-то плохую пищу. Но скоро с ней все будет в порядке, да?

— С ней все будет в порядке, Орех.

— Я сегодня пропустил занятия в школе, — сказал Крис. — Тетя Рики сказала, что я не пойду в школу. Но я должен был читать «Паутину Шарлотты». Так здорово прогуливать занятия!

Кэл улыбнулся, затем поднял глаза и увидел, что Кэт доброжелательно наблюдала за ними, полная гордости и удовольствия, сияя любовью. Что он такое еще подумал о ней? Он еще на секунду задержал на ней пристальный взгляд, но ее безмятежное поведение напугало его.

Он снова повернулся к Крису.

— Идем, Орех, одевай свою куртку, и я отвезу тебя домой.

— Ты это не сделаешь, — решительно сказала Кэт. — Держу пари, что ты сегодня целый день ничего не ел. Иди, съешь чего-нибудь горяченького. Я оставила кое-что для тебя.

Она взяла его за руку и, не обращая внимания на его возражения, повела на кухню. Он все же хотел уйти. Сколько времени прошло с тех пор, когда он в последний раз спал? Он взглянул на запястье.

Часы… ах да, их уже нет. Они пошли на оплату колдуну.

Кэл почувствовал отвращение к самому себе за то, что его дурачили. Его обобрали. Он оглянулся через плечо, несмотря на боль при повороте шеи. Крис снова спокойно лежал на животе.

— Боже мой, дорогой, ты вспотел, — сказала Кэт. — Давай мне твой пиджак. Здесь довольно тепло.

Она уже была сзади, снимая с него пиджак. Она суетливо побежала с его пиджаком к стенному шкафу в коридоре. Когда она вешала его на крючок, Кэл бросил взгляд в коридор. Двери всех комнат были закрыты.

Они пошли на кухню. Кэл почувствовал резкую судорогу в ноге и болезненную тяжесть в спине. Напряжение. Истощение. Он сел за стол, скрестив руки на груди. Вынимая тарелку из посудомоечной машины, Кэт взглянула через стол на него.

— Где твое обручальное кольцо, Кэл? Разве ты не носил золотое кольцо?

— Я… я перестал его носить, — тихо сказал он.

— О, — улыбнулась она, — из-за Виктории. Это очень тактично. — Она стояла у плиты над кастрюлей, в которой варилось тушеное мясо, и помешивала его деревянной ложкой.

— Кэт, когда я ехал сюда на такси… ну, я понимаю, что это звучит не совсем разумно… но у меня было такое чувство, что…

Она закончила наливать какой-то бульон из кастрюли в большую тарелку и повернулась, посмотрев на него лучезарным взглядом.

— Да, Кэл?

Что ты приносишь в жертву детей.

Боже, как он мог оказаться в такой ситуации? Он действительно думает так или это лихорадочное воображение его усталого мозга?

Он молча покачал головой, а Кэт снова обратилась к кастрюле, словно он вслух ответил на ее вопрос.

— Тебе понравится эта paella, — сказала она. — Устрицы, омары и морские моллюски — это бесподобно! Через минуту я приготовлю тебе кофе. Может, хочешь кофе с бренди? А затем мы поговорим.

Кэл сидел напротив большого окна в углу. Сквозь стекло был пропущен тонкий пучок проводов — напоминание о том времени, когда этот дом был промышленным зданием. В оконном стекле, за которым была ночная тьма, он увидел свое отражение. Его лицо, отраженное в стекле, поразило его, заставило его ощутить себя телесным, укрепило в нем чувство реальности. Прожитый день показался ему таким нереальным, последние двадцать четыре часа, возвращение вызывающего галлюцинации кошмара, который, как ему казалось, уже кончился.

Да, он должен противостоять ей.

— Кэт, — сказал он, — почему ты мне не сказала правду о Скотти? Что он… он не умер от болезни?

Она медленно повернулась, держа в руках наполненную паэллой и рисом тарелку, и поставила ее на стол на льняную подстилку вместе с салфеткой из камчатной ткани и с серебряной вилкой с рукояткой из кости. Все с шиком. Затем она снова отвернулась к плите, налила две чашки кофе и добавила в чашки немного «Реми Мартина».

Слышала ли она Кэла? Он вспомнил Мактаггерта, когда полицейский чувствовал себя заключенным в невидимую капсулу.

— Кэт, — повторил он, повышая голос, — почему ты не сказала мне правду о том, что случилось с твоим ребенком?

Она поставила чашки с кофе на стол, одну перед Кэлом, и села напротив него. Она улыбнулась ему, а затем молча уставилась на свою чашку. Кэл был уверен, что она ничего не слышала.

Она вдруг сказала ровным голосом:

— Я думаю, что ты поймешь, дорогой. Мне всегда было очень тяжело разговаривать об этом.

Словно она просила его о снисхождении, чтобы он теперь прекратил этот разговор, подумал Кэл.

Но он не мог этого сделать.

— Квентин покончил жизнь самоубийством, — сказал он, — ты мне об этом тоже ничего не говорила.

Она глубоко вздохнула, затем взглянула на него.

— Кто тебе сказал об этом? — спросила она.

— Фарбер, — сказал он. — Он рассказал мне о том, что произошло в Новом Орлеане, когда ты и Квентин жили там. Когда он изучал Вуду, написал записки, которые ты мне дала. Ты действительно читала эти записки, не так ли, Кэт? Ты точно знала, что произошло с Квентином и Скотти?

Она в течение нескольких секунд пристально смотрела на него. Потом лицо ее исказилось болью, подобно тому, как туман искажает очертания морского побережья.

— Я люблю тебя, Кэл, — сказала она. — Ты это знаешь. Ты мне как сын.

Она продолжала пристально смотреть на него, и Кэл увидел, как сквозь боль в ее глазах проступило нечто вызывающее.

— Кэт, — сказал он, и голос его дрогнул: он почувствовал себя раздавленным нарастающей волной любви, страха, омерзения и отчаяния. — Кэт, — повторил он, и его голос превратился в шепот, — что ты натворила?

Наступило долгое молчание. Она отвернулась и по выражению ее глаз Кэл понял, что она вспоминала прошлое, всю свою прошлую жизнь.

— Я должна рассказать тебе о том лете, — наконец сказала она, и ее голос стал буднично ровным, — о том времени, как раз перед тем как я встретила Квентина. В действительности тогда все и началось. — Она сделала паузу, нахмурила брови, словно старалась все вспомнить точнее. — Да, это было летом 1931 года. Моя первая книга уже была опубликована, и я целый год наслаждалась славой. Но пора было снова приниматься за работу. И у меня были слава и деньги, которые я в любой момент могла использовать, и я подумала, почему бы мне не поехать куда-нибудь. И вот тогда я решила, что не буду специализироваться только на одной культуре, мне не нужно было возвращаться туда, где я уже была. Я хотела увидеть их все, чтобы рассказать людям о поразительных вещах, присущих древним народам. «Ну и что дальше, Кэти?» — сказала я себе. — Она бросила на Кэла сверкающий и нежный взгляд. — Это произошло следующим образом, дорогой. Вертишь глобус и смотришь, куда ты ткнула пальцем. Я решила ехать в Африку, в неизведанные джунгли Дагомеи. По крайней мере тогда я думала, что это мое собственное решение.

Кэла на мгновение поразило то, что она начала рассказывать так издалека, чтобы ответить на его вопросы насчет Скотти и Квентина — или чтобы уклониться от ответов на них. Но он не прервал ее. Как всегда, с того дня, когда он впервые увидел ее, она умела очаровать его рассказами о своих приключениях.

— Я вначале остановилась в прибрежном городе, и французы, которые управляли этой территорией, дали мне охрану, Это был майор Дрейфус. Очаровательный мужчина, который всегда шутил, что это его судили военным трибуналом в деле Дрейфуса и что ему присудили отслужить свой срок в Порто-Ново. Я несколько недель провела там, пока готовили экспедицию в глубинные районы, а также чтобы изучить языки местных народов. И вот тогда у меня впервые появилось подозрение, что это путешествие было… было частью моей кармы. — Она снова бросила взгляд на Кэла, словно припомнила его удивление, когда она прежде произносила это слово, и ожидала новых возражений.

Но Кэл просто слушал.

— Я всегда изучала языки, — продолжала Кэт. — Конечно, это непросто, но я везде изучала местные диалекты, куда бы я ни направлялась — безнадежно стараться понять примитивные народы без знания их языков. В то время у меня с диалектами африканских племен не было никаких проблем. Как будто я родилась со знанием этих диалектов, словно они были выгравированы где-то в моей памяти и ждали момента, когда я ими воспользуюсь. Я только должна была стереть пыль с выгравированных слов, чтобы разговаривать. Этого было достаточно, чтобы я начала подозревать, что это нечто вроде перевоплощения, как если бы какая-нибудь жена вождя племени возродилась, — она встряхнула рукой под своим восточным кафтаном, — в этом старом теле.

Кэл смотрел на нее с восхищением, странным образом смешанным со страхом. Она по-прежнему могла очаровывать.

— Итак, в конце июня мой майор Дрейфус повел меня вглубь страны; вместе с ним было сорок мальчиков-носильщиков. Было ужасно жарко, и через неделю после начала экспедиции майор заболел. Я намеревалась вернуться и отвезти его обратно, но он сказал, что если мы продолжим путь, то не более чем через день достигнем какой-то деревни, где он сможет отдохнуть — и, может быть, вылечится. Майор сказал мне, что там есть какой-то знахарь, у которого хорошая репутация, и что он творит чудеса. Мы думали, что у него была легкая форма дизентерии. Итак, мы продолжали путь, шли в течение дня и ничего не нашли. Майору было уже намного хуже, и оставался только один-единственный шанс, нужно было как можно быстрее найти эту деревню. Мы шли еще полдня, а затем Дрейфус умер. — Она покачала головой: почтительное мгновение скорби о своем компаньоне. — Так что я оказалась посреди джунглей вместе с сорока мальчиками-носильщиками. Дрейфус немного знал эти места, но я-то абсолютно их не знала. Может быть, ты не поверишь в то, что я тебе скажу, дорогой, но сила воли почти покинула меня. Я подумывала повернуть назад, заново организовать экспедицию или, может быть, вовсе оставить свои мысли о ней. И тем не менее что-то меня сдерживало. Мы похоронили Дрейфуса, — мы не могли везти его обратно в такую жару, — и я помню, как на минуту опустилась на колени, читала «Отче наш» над его могилой, потому что это было все, что я могла придумать для церемонии в тот момент. Когда я закончила, у меня было… нечто вроде откровения. «Это переломный момент в твоей жизни, Кэти, — подумала я, — прямо здесь, с этого места и с этого времени, начинается твоя настоящая миссия». И это на самом деле было так: я просто знала, что если поверну обратно, все будет обыкновенно — предсказуемо и банально. А если я пойду дальше, то я завоюю… нечто вроде славы. Ты можешь что-нибудь понять из этого, дорогой? — сказала она Кэлу.

— Полагаю, что мне знакомы те чувства, о которых ты говоришь, — сказал он.

Она продолжила:

— Итак, я сказала носильщикам, что мы продолжим путь. Естественно, некоторые повернули назад: мысль о том, что женщина одна будет руководить экспедицией на неизвестной территории, наводила на них больше страха, чем если бы они оказались в одной яме с кобрами. Но тех, кто остался, было много. И после двух часов ходьбы с того места, где мы похоронили Дрейфуса, мы дошли до какой-то деревни. Я думаю, что теперь это место больше похоже на город, но тогда там почти ничего не было. Это место называлось Акойю — на языке йоруба это значит «мудрый человек». Я не думаю, что там было больше двадцати соломенных хижин. Но люди, Кэл, — это были самые замечательные люди, которых я когда-либо видела. Когда наш караван вошел в деревню, они выстроились в ряд, чтобы приветствовать нас, и я была поражена их… их благородным обликом. Мужчины были худые и мускулистые, у женщин были безупречные фигуры, очаровательные круглые лица. И больше всего поражал черный цвет их кожи, можешь себе представить, глубокий синевато-черный цвет. Как будто сам бог их покрасил.

Это упоминание привлекло внимание Кэла: она в первый раз упомянула богов.

Снова послышались раскаты грома, и Кэл повернулся к окну. Кэт бросила на него выжидательный взгляд и продолжила рассказ, только когда он снова посмотрел на нее.

— Меня встречали в деревне с таким гостеприимством, с каким меня никогда нигде не встречали ни прежде, ни потом. Сначала я подумала, что это, может быть, из-за того, что я — белая женщина, что это могло быть из-за любопытства, может быть, они особенно ценили то, что я говорила на их языке. Но затем я обнаружила что-то другое в их поведении… глубокое уважение и в то же время чувство настоящего родства. Как будто они ожидали меня. О да, я знаю этнографов, у которых тоже были такие чувства, это эгоистическое желание, чтобы тебя приняли за своего. Но это было нечто другое. Эти люди любили меня, давали мне почувствовать почтение. Вождь, дети, старики, охотники, хранители огня — все они откровенно разговаривали со мной, так никогда еще никто со мной не разговаривал. Все… кроме одного. Это был старик, живущий в отдаленной от деревни хижине. Сначала я даже не подозревала о его существовании. Затем в один прекрасный день я увидела, как он пришел в деревню и зашел в хижину вождя; через некоторое время он вышел оттуда.

Я знала, что вождь болел, но после того, как старик посетил его, он выздоровел. Как только я увидела старика, я спросила о нем у других. Но они отделались от меня. Они ничего не хотели о нем говорить. После того как они были так откровенны со мной во всем, я подумала, что это было странно, что они ничего не захотели сказать мне. Но я не настаивала. Я начала наблюдать за хижиной старика; на самом деле я старалась, чтобы он меня заметил. Казалось, это его не беспокоило. Он обычно часами неподвижно сидел, поджав ноги, перед своей хижиной — своего рода дзен-буддизм по-африкански, — просто наблюдая за рекой, которая протекала неподалеку от его хижины. Он там сидел, а я стояла за деревьями — а позднее я тоже сидела, — и я не знаю, как это объяснить, но у меня было ощущение абсолютной… духовной связи. Я знала, что ни в коем случае не должна была пытаться заговорить с ним, пока он сам не захочет этого, не подзовет меня жестом подойти к нему поближе. И несмотря на то, что дни проходили один за другим, а он ничего не говорил, я была абсолютно уверена, что этот момент наступит.

Кэл был заворожен рассказом. Даже несмотря на то, что его изнеможение в некоторые моменты давало о себе знать. Мускулы его шеи были напряжены. И он почувствовал нечто похожее на стремительный порыв ветра или на металлический шум, который слабо ощущался его барабанной перепонкой, подобно звону металлической брони на далеком расстоянии.

— И затем это произошло. Это случилось в конце дня, после того как я провела там несколько недель. Это был великолепный вечер. Солнце садилось за рекой, при оранжевом свете соломенные хижины казались сплетенными из золота. Одним словом, красота этого дня, простор горизонта — я никогда не чувствовала себя настолько близкой… к самому мирозданию. Казалось, это было самое начало сотворения мира, и я находилась вместе с одним из первых человеческих созданий, которые населяли нашу планету. Племя закончило ужинать, и все они расселись по кругу в центре деревни, как это обычно делали, когда не было дождя, и начали петь. Невозможно описать эту песню. Медленная и более мелодичная, чем большинство других африканских песен, которые ты слышал, это было… о Боже, невозможно описать, это было просто сверхъестественно. И когда они пели, я знала, Кэл, я знала, что в ту ночь старик позовет меня. Этот час, это место, все здесь происходящее были предназначены мне судьбой, предписаны звездами, как если бы я прочитала это на небе по Большой Медведице. Солнце село, появились звезды, один за другим члены племени медленно удалились. Но я оставалась сидеть там. И когда облако закрыло луну, и наступило самое темное время ночи, сквозь деревья я увидела мерцающий свет, который шел от хижины старика. Его силуэт вырисовывался в дверях хижины, и он жестом показывал мне, чтобы я подошла к нему.

Когда я вошла в хижину, он уже сидел на полу и кивком головы указал мне, чтобы я села напротив него. Между нами горел костер. Затем мы начали разговаривать. Он сказал, что он бабалао, жрец этой деревни, и что с того дня как я приехала, он расспрашивает богов обо мне. Они сказали, что я часть ире, — судьбы — большого Племени людей, и что я мануто менделе, самый точный перевод, который я могу тебе дать, — это «благородное животное». Он также сказал мне, что за всю свою жизнь он только один раз слышал, чтобы богами была кому-то предназначена подобная судьба, и что это было сорок лет назад. Затем он сказал, что мы вместе должны были произвести какой-то ритуал. Жрец попросил меня, чтобы я срезала с головы три волоска, и передал мне особый ритуальный нож. Когда я отдала ему волосы, он положил их в три чаши, которые на самом деле были сделаны из наполовину разрезанных бутылочных тыкв. Затем руками взял из костра три уголька и один за другим бросил их по одному в каждую чашу. Первый уголек с треском развалился. Затем второй тоже. И третий взорвался, вспыхнув ярким светом. Но мой волосок вовсе не сгорел. Он лежал в золе на дне чаши и даже не был опален. Затем старик погрузил пальцы в золу, которая лежала на дне чаши, и провел ими три линии по моему лбу. Он сказал мне, что я, без сомнения, вестница богов и через меня и тех, кого я больше всего люблю, боги будут осуществлять свою власть и донесут до всех на земле весть о своем славном и безжалостном присутствии. Все это время я молчала, я была наполовину поражена и наполовину просто… спокойна, так или иначе принимая все это без вопросов. Но когда он сказал, что боги через меня дадут о себе знать, я воскликнула: «Каким образом? Скажите мне, каким образом?».

Говоря это, она издала восклицание, такое же, как, должно быть, издала тогда, жалобное и настойчивое,

Кэл ясно представил себе, что он тоже находился вместе с нею в той хижине и что он тоже слышал это послание бабалао.

— Но он мне не сказал, — продолжала Кэт, снова успокаиваясь. — Он сказал, что у меня нет выбора. Что это моя судьба и что в один прекрасный день мне все станет ясно.

Она замолчала, и долго смотрела на свои руки.

— А затем… — Она снова сделала паузу, закашлялась, и слезы медленно полились- из глаз. Она вытерла слезы, расправила плечи, и, когда снова заговорила, голос ее был тверд:

— Затем я покинула деревню. Я знала, что должна была уйти, как раньше знала, что должна была прийти. Я прошагала назад до Порто-Ново, и там я встретила Квентина. На некоторое время жизнь стала такой прекрасной и нормальной — на самом деле это продолжалось несколько лет, — что я подумала, что все случившееся со мной было… Ну, может быть, это была та же самая лихорадка, от которой умер майор. Но затем мы с Квентином переехали в Новый Орлеан, и он начал изучать Обеа… И тогда-то прояснился весь смысл слов старика. Весь их ужас… и, как я постепенно поняла, все их волшебство.

Кэт замолчала. Кэл почувствовал, что он что-то должен был сказать, но слов у него не было. Он понял.

И он верил.

Он теперь хотел только одного — бежать. От своей собственной судьбы.

Но он не мог двигаться. Воздух вокруг него стал густым, и он снова еще яснее услышал звук брони, звук наступающего войска. Затем громкие металлические звуки сменились сначала тихим шумом прибоя, а потом грохотом волн, светящаяся стрела ворвалась в его поле зрения, его глаза широко открылись, и молния превратилась в поток вспышек, которые дрожали и мерцали в воздухе, совершенно его ослепив.

Он закрыл глаза. Молнии остались — желтые полоски, разрываемые красными вспышками. Вокруг них стала обрисовываться какая-то форма, клубящееся облако сине-черного дыма.

И затем оно внезапно исчезло.

Он открыл глаза. Перед ним сидела Кэт.

— Ведь Шанго только что посетил тебя? — сказала Кэт.

Кэл увидел свое отражение в окне, белое лицо на черном фоне. И в тот же самый момент снова образовалось черное облако. Посреди него вспыхнула молния, и облако стало более густым, казалось, это было чье-то лицо. Нет, не лицо, это были только глаза, золотистые сверкающие глаза. Звуки бряцания металла исходили из самого облака и были похожи на речь.

Кэт не шевелилась. Кэл почувствовал, как качался его стул и тряслись его руки, словно он находился под электрическим разрядом.

— Да, — сказала Кэт, — он сейчас с тобой. — Она провела рукой по щеке. У нее на глазах были слезы. — Кэл, я хочу, чтобы ты знал, ты должен поверить мне, что если была бы какая-нибудь другая возможность… Но выбора не было. Я узнала, что Криса призвали в тот момент, когда он нашел свой отан — эту раковину, по которой гадают по «Скрижалям Ифа». Я знала, что боги хотели его, знала, что у меня нет никакого выбора, кроме как отдать его им. Никто из нас не может ничего поделать. Ты же знаешь, что случилось, когда мы в последний раз отвергли богов.

И затем она ушла. Черное облако стало еще чернее, и золотистые глаза сверкали еще ярче.

Кэл крикнул в пустоту беззвучные слова: «Спаси меня!», но они прозвучали только в его мозгу.

И вдруг какая-то тяжесть упала на его плечи, столкнула его со стула и бросила на пол, и он оказался на четвереньках, подобно собаке. Его голова качнулась вперед, затем назад, затем вверх, туда-сюда. Его спина выгнулась и дернулась.

Он знал, что сейчас происходило. Происходило с ним.

Бог взобрался на свою лошадь.

Глава 43

Он был в безбрежном океане, бездонном море.

Он был песчинкой, пылинкой, крошечной частицей во Вселенной. А затем он разделился на две части, а затем снова и снова, пока не превратился в ничто. Океан нахлынул на него, и он стал трупом, и вода вокруг него расходилась кругами от его рук до тех пор, пока круги не скрывались из вида. Мандела, Мир. Перед ним была огромная крепость с семью углами и с семью башнями и над крепостью пульсирующая энергия, которая не была ни звуком, ни светом, ни теплом, а лишь скоплением бесконечных форм, которые, постоянно меняясь, всегда оставались узнаваемыми. Кэл знал, что очень скоро он увидит свою душу. Он никогда не верил в душу и даже теперь не мог видеть ее или прикоснуться к ней, но он стоял на берегу океана у подножия крепости и наблюдал за тем, как вода вихрями неслась вверх и глубоко внутрь него, и там он мог найти все самое чистое, невинное и вечное, что может быть в душе человека. Он увидел, что она вытекает из него и что его душа просачивается вместе с водой и вытягивается в бесконечную серию форм над крепостью, постоянно меняющихся, но остающихся узнаваемыми.

Он терял свою душу. И нечто другое, чему он не знал названия, занимало ее место.

У него заболела голова.

На мгновение он потерял сознание.

Я Шанго.

Он лежал с открытыми глазами, следя за вспышками света на волосках своей руки. Он моргнул глазами и увидел стоящую над ним Кэт, которая с обеспокоенным видом смотрела вниз.

Его спина снова выгнулась.

Он инстинктивно сопротивлялся, словно пытаясь побороть противника в схватке. Темная туча закручивалась в водовороте перед его глазами. Или она была внутри него самого? Вокруг него? Он был поражен той силой, которая сжимала его тело, как будто змея обвилась вокруг него, питон, который все крепче и крепче сдавливал его тело.

Он, вращаясь, вслепую ухватился за стол и снова крикнул в пустоту.

Он услышал свой собственный голос, который громко звал на помощь. Это был крик ярости. Обвинения. Страдания. Крик отдавался непрекращающимся многократным эхом, крик умирающего человека, раздавленного живьем на дне ямы.

— К-э-э-э-э-э-э-т!

Он держался за стол, но затем снова эта ужасная сила оторвала его от стола и бросила на пол. Он был брошен в пустоту, в пространство. Он двигался по тоннелю, который был проложен сквозь время. Он не мог вспомнить ни то, каким образом попал в это место, ни сколько времени он там провел. Это был длинный тоннель, а за ним виднелось вспаханное поле, восходящее солнце, или, может быть, заходящее? Перед ним была какая-то армия, какая-то древняя армия, которую вело за собой черное облако с пылающими глазами и лязгом брони. Кэл взглянул на себя и увидел, что у него не было тела. Он был чистым воздухом, чистым разумом.

Душа.

Он крикнул: Нет!

И вот он снова возле стола, и Кэт осторожно помогает ему сесть на стул.

— Кэл?

Он увидел свое отражение в окне, но черты его лица непрерывно двигались, меняя форму, становясь аморфными и неясными. Затем его лицо стало превращаться в черное облако, и оно было у него перед глазами. Изнутри облака раздался голос, в котором слышался звук ветра, летящего по тоннелю:

моя лошадь

сильнее

во имя Олофи правителя

небес творец Обатала

— не слова, но ритм. Откуда шли эти звуки? Какой это был язык? Это было на бессознательном уровне.

Из тоннеля появилась еще одна фигура — высокая стена огня. Языки пламени плясали прямо перед его глазами, казалось, что стена двигалась —

НА ЗЕМЛЕ

МАЛЬЧИК

МБУА СКАЧЕТ

— и говорила громким шепотом, пронзительным шепотом:

ИЗ ПЛОТИ

ОН МАЛЬЧИК ИЗ ПЛОТИ

ИЗ ШАНГО

ИЗ

ИЗ

— и затем послышался звук облаков, воющий ветер —

Олофи прогнал тебя

Я скачу на лошади

— свирепствовало в тоннеле, облако окружило пламя. Звук, исходивший от огня, постепенно смолк. Огонь

со всех сторон окутал черное облако.

Свет на кухне потускнел. Кэл снова увидел свое отражение в окне, на мгновение это было его лицо, затем оно слилось с огнем и дымом, и его глаза засверкали золотом. За ним в отражении в окне он увидел Оскара Сезина, Челестину, Раймона Суареса и других гостей с güemilere. Оскар поднимал его со стула, что-то набрасывая на него. У Оскара была забинтована голова. Он вспомнил, что ударил его. В другой жизни?

Он услышал голос Оскара:

— Кэл, ты встречаешься со своей судьбой. Эту миссию тебе назначили боги.

Кэл почувствовал, что снова теряет с ним связь. Теперь перед ним было изображение комнаты, коридора, гостиной, и, двигаясь вместе с ним, как движется луна вместе с вами, когда вы идете, плыли черное облако и огонь. Пока он боролся, чтобы не потерять с ними связь, их голоса потонули в шуме его дыхания. Но мираж остался и увеличился, заполнив все поле его зрения. Черное облако и пламя слились в одно целое, разъединились, соединились, отделились друг от друга, и между ними Кэл увидел распростертое тело спящего Криса: ноги его были вытянуты, голова прислонена к ножке стула, а рядом лежала банка газировки. Остаток древней и исчезнувшей цивилизации.

Он взял сына на руки. Передняя дверь мастерской манила его к себе, звала его уйти прочь.

ПРОЧЬ ШАНГО

ОН ПРИНАДЛЕЖИТ ЗЕМЛЕ

БОГ ЛЮ БОГ ОГУ ПОСЛАЛ ТЕБЯ

ПРОЧЬ С ЗЕМЛИ

МАЛЬЧИК НЕ ТВОЙ МАЛЬЧИК

ПРИНАДЛЕЖИТ ЗЕМЛЕ

ИЗ ПЛОТИ

И облако обрушилось на пламя, окутывая его, и послышался пронзительный звук ветра

нет нет нет нет

отдай Шанго

отдай Шанго

плоть кровь

кровь

— церковное пение, песня, ритмы, а не слова.

Крис лежал перед ним в бассейне с водой. В ванне. Оскар что-то напевал и добавлял травы и разноцветные

масла.

Пламя промчалось по облаку.

Глаза Криса были закрыты. Он широко и исступленно улыбался. По поверхности воды в ванне над его розовым телом плыли ароматические травы. Его волосы блестели, ароматная мыльная пена стекала по его телу.

Мальчик открыл глаза.

— Папа, я иду к маме. Возьми меня. Ты и Шанго.

Кэл искупал его.

Боги боролись. Пламя Мбуа и Шанго. Кэл следил, как их духи боролись в воздухе перед ним, затем внутри его головы, затем внутри него.

Он боролся сам с собой.

Высоко над его головой, под потолком. Он покинул свое тело, оставив пламя и облако бушевать внутри него. Полем их сражения был он сам.

Он наблюдал за тем, как он сам понес Криса в заднюю часть квартиры. Над серединой прохода из деревьев и

моя! кровь! моя!

ПРОЧЬ ШАНГО ПРОЧЬ

дайте его мне

Владыки! Разрежь его разрежь разрежь

Я СОТВОРЮ ЗАКЛИНАНИЕ ПРОТИВ ШАНГО

растений, картотечные шкафчики отодвинуты в сторону. В глубине прохода алтарь. Над ним маски, подвешенные на цепях. Они были в упаковке от ваз. Но вазы исчезли. Теперь на их месте был стол, ломившийся от блюд с пищей. В центре стола стоял большой деревянный горшок.

Кэл направился к алтарю, находящемуся в конце прохода. Очень далеко. Рядом с собой он увидел женщину в коричневом платье, миссис Эскобар. Мужчина с серебряными волосами, дантист. И приятель манекенщицы. Их было около дюжины, и они толпились по углам комнаты.

Кэл, пошатываясь, дошел до конца прохода. Он посмотрел вниз. Теперь глаза Криса были закрыты. Кэл посмотрел вверх. На верхней части алтаря он увидел несколько черных и желтых четок, а среди них бутылки, банки и горшки.

Он мог видеть себя сверху.

Крик сорвался с его губ:

— Нет, я не дам его, нет!

Это был его голос, теперь он входил в пространство между облаком и огнем, он выглядел как… как белый обелиск, окутанный огнем и дымом.

Облако окутало обелиск.

замолчи!

Кэл боролся. Обелиск пробился сквозь облако.

отдай отдай его

Я это ты мы одно целое

Алтарь был широкий и глубокий, он был сделан из камня. К ножкам алтаря была привязана соломенная циновка, золотистая с черным. Кэл посадил Криса на алтарь, но мальчик, растянувшись, лег снова, открыл глаза и улыбнулся блаженной улыбкой, предчувствуя святость. Оскар, стоящий сзади Кэла, поднял кубок. На его мантии красные мечи были вышиты на черном фоне.

— За Шанго, — нараспев произнес он, — за бога войны, бога молнии и грома, бога страсти и бога врагов, бога меча мы приносим наши пожертвования. Мы услышали твой приказ. Мы даем тебе то, что ты просишь и ничего не просим взамен кроме твоего благословения.

У тебя мощь Олодомаре, у тебя царство Обаталы, у тебя сила.

Собравшиеся повторили: — У тебя мощь и царство, у тебя сила…

Отдай его Шанго

останови последний

останови последний огонь

Да, подумал Кэл, отговорить богов от разрушения. Спасти землю. Миллионы жизней. От разрушения.

ОСТАВЬ ЕГО

ОСТАВЬ ЕГО

Шипенье огня слышалось в тоннеле.

Оскар передал кубок. Кэл выпил обжигающую жидкость и передал деревянный сосуд Кэт, которая, пригубив, передала его дальше. Кэл следил, как кубок двигался по кругу, передаваемый из рук в руки. Каждый делал по глотку.

Оскар положил отделанный бахромой длинный

кровь кровь

кусок ткани поперек тела Криса, черная ткань, отделанная золотом, какое-то трудно читаемое африканское слово, вышитое золотом. Кэл посмотрел вниз и увидел вышитый на ткани лик черного облака с золотыми глазами, лик Шанго —

Нет, это было его собственное лицо. Нет.

НИКАКОЙ СИЛЫ ОТ ШАНГО

СИЛА ТВОЯ

дай мне! дай мне! на меня

НИКАКОГО ДАРА ОН ИЗ

ЗЕМЛИ ВЛАДЕНИЕ МБУАЯ

Нет, сказал про себя Кэл. Нет!

Оскар засунул руку под алтарь и достал оттуда сверкающий нож, на рукоятке которого был роскошный резной орнамент, инкрустированный полосками из золота. Это было как во сне, закат и восход солнца, звук грома, нож в его руке. Дым поднялся над собравшимися. Сигары. Нож был у Кэла в руке, с его плеч спадала мантия.

теперь теперь

он готов

отдай

отдай

отдай

отдай

— Нет, — Кэл шептал вслух.

Он крепко сжал обеими руками переливающуюся рукоятку ножа и держал нож на расстоянии вытянутой руки над телом своего сына. Крис лучезарно улыбнулся — воплощение радости. Его грудь ритмично вздымалась, он вдыхал и выдыхал ароматный воздух. Огонь шептал.

КРОВЬ ЧЕЛОВЕКА

ЭТО КРОВЬ ЗЕМЛИ

НЕТ ПОСЛЕДНЕМУ ОГНЮ

НЕТ ПОСЛЕДНЕМУ ОГНЮ

он звал Кэла. Кэт присоединилась к пению Оскара. Она держала Кэла за руку. Он обернулся, чтобы взглянуть на нее. Она плакала. От радости? От горя?

Нож опускался сам по себе. В отполированном маслом стальном лезвии Кэл увидел отблеск свечей, серебристые волосы Кэт и блестящее смуглое лицо Оскара с прыгающими на нем красными и черными отсветами.

Звуки в его- голове стали более отчетливыми, огонь и облако, бряцание брони, шепот и вой ветра, треск огня, кружащиеся вокруг друг друга,

чтобы жить в доме богов

чтобы жить

чтобы жить во веки веков

во веки веков во веки веков во веки

веков во веки веков

все мое

а нож продолжал опускаться вниз. Кэл сопротивлялся. Он направил нож в сторону.

— Я люблю тебя, папа, — нараспев вполголоса сказал Крис. — А теперь пошли меня к маме.

Крик Кэла смолк в его голове, но преодолел границы самой идеи звука.

Нож завершил свое движение.

Оскар пел, и звуки достигли Кэла, нарастая, как звук прибоя и звон металла,

НЕ ТВОЙ ШАНГО

НЕ ДАВАЙ КРОВИ НЕ ДАВАЙ

ВОЗЬМИ ЕГО ОТСЮДА СЕЙЧАС СЕЙЧАС СЕЙЧА

но не были слышны. Он описал ножом большую дугу, прежде чем начать опускать его к телу Криса. Теперь Кэл мог видеть нож. Что-то в нем, что-то, чего он не мог ни слышать, ни найти, ни видеть обожгло его руки. Нож изменил свой путь, поднялся вверх, направленный острием за край алтаря.

Кэл почувствовал в руках свою собственную силу, отводящую лезвие от его сына. Нож пролетел высоко мимо его лица,

МОЙ!

и он услыхал, как охнула толпа. Послышались крики, вопли.

— Остановите его! Остановите его!

Кэл застыл, смутно отдавая себе отчет в том, что нож пролетел мимо его глаз; каждую секунду в его мозгу возникала все новая картина. Нож. Рука. Лицо Оскара. Свеча.

Усилием своей воли, своей силой он опустил нож вниз и, повернувшись на носках ботинок, отправил его куда надо — в человека, стоящего рядом с ним.

Оскар. Его рот широко раскрылся, обнаружив внутри черноту.

Распоров ему живот, он стал двигать нож вниз, разрезав ему кишки. Кровь брызнула прямо ему в руки, целые реки крови. Темно-красное пятно появилось на груди Оскара. Оскар качнулся вперед и схватился руками за живот. Его внутренности просачивались сквозь пальцы из раны в кишках. Жизнь его вытекала на пол.

Кэл ослабил свою хватку, споткнулся, наклонился назад и натолкнулся на Кэт.

Она мгновение держала его, смотря на него с невыразимой печалью.

— Могут ли они сжалиться над тобою, Кэл? Можешь ли ты простить себя за то, что свершил?

Кэл обернулся. Остальные собравшиеся молчали. Глядя на него пустыми глазами. Они были в трансе. Никто не пошевельнулся, чтобы схватить его. Он убил их верховного жреца, обрекая их всех на божий гнев. Лица онемевших людей, оказавшихся участниками несказанной, невероятной драмы. Воспользовавшись моментом удивления и ужаса, Кэл схватил Криса с алтаря и прижал к своей груди.

Сначала он шел медленно, пробираясь сквозь толпу вверх по проходу. Все со страхом расступались, давая ему дорогу.

Кэл вошел в гостиную.

Банка газировки на полу.

Телевизор продолжал работать.

Все происходило на самом деле. Он еще крепче обнял Криса.

Затем он потерял самообладание и в панике побежал к парадной двери, промчался вниз по лестнице мимо лифта и выбежал на улицу. На ней было пусто. Магазины закрыты. Миру не было до них никакого дела, он не знал, какие тайные ритуалы совершались на небесах.

Он бежал и бежал — вдоль бетонного ущелья улицы, не думая, куда бежит, зная только, что бежит прочь от этого места и что это хорошо. Крис спокойно лежал в его объятиях и спал, несмотря на то, что ночь была прохладна, а он был совсем раздет. Кэл все еще не мог остановиться. Он бежал огромными прыжками, хотя ощущал не только вес своего сына, но еще какую-то тяжесть на спине и плечах. Бог все еще сидел на нем верхом, бог-спаситель. Легкие Кэла горели, и время от времени у него болели бока, будто его пришпоривали. Он все бежал и не мог остановиться.

Затем внезапно тяжесть исчезла с его плеч, и, оказавшись без этой ноши, Кэл почувствовал, что может летать. Побежал еще быстрее.

Но почти в тот же момент он понял, что раздающийся эхом звук шагов — это его собственные шаги.

За ним никто не гнался. Разумеется, они должны были его отпустить.

Он остановился и встал на колено на краю тротуара. Теперь Крис дрожал, хотя его глаза по-прежнему были закрыты. Кэл положил мальчика на колени, снял свой забрызганный кровью пиджак и укутал им Криса. Затем он снова пошел вперед, прочь от того места.

Он услышал бормотание Криса, которого держал в объятиях, и остановился под уличным фонарем. Глаза Криса были открыты.

— Где мы, пап? — сонным, спокойным голосом спросил он.

Кэл еще крепче обнял его.

— Мы… мы вместе, Орех. — Это было все, что он мог сказать. — Не волнуйся, мы в безопасности и мы вместе.

Но он чувствовал себя незащищенным в свете уличного фонаря. Он отошел в тень, но больше уже не бежал.

На углу он остановился, обдумывая, куда идти. На мгновение он поднял глаза кверху. Его внимание привлекла промелькнувшая вспышка падающей звезды, прочертившая темно-синее небо. Кэл долго стоял и смотрел вверх, его взгляд был прикован к небесам, к окутанной тайной Вселенной.

Затем он сделал шаг вперед.

Эпилог

ACHÉ

(Могущество)

Глава 44

Кэл остановился у задней двери, вытер ботинки о толстый коврик из сизаля и вошел в кухню. Площадка за большим домом в колониальном стиле уже не была грязной из-за весенней оттепели, но в этот час утра была сильная роса, и толстые резиновые подошвы его ботинок были покрыты мокрыми травинками.

Он встал на колени перед камином и подкинул в него охапку бревен, которую принес. Наверное, в последний раз приходится топить камин утром, до следующей осени, подумал он. Погода становилась все теплее, едва ли еще будут заморозки. На самом деле можно было перестать топить камин уже неделю или две тому назад, но впечатление от современного камина в старомодной кухне еще не стерлось. Ему нравилось пользоваться камином, и он знал, что Тори очень нравилось, чтобы камин был растоплен, когда она спускалась вниз завтракать. Горящий камин создавал ощущение безопасности, защищенности, может быть, это был атавистический импульс, переданный через гены современным людям от их первобытных предков, для которых огонь был источником тепла, защитой от тьмы и путеводной звездой жизни.

Он закончил укладку дров в камине, зажег скомканные страницы журнала «Амхерст рекорд» недельной давности и наблюдал, как поднимались языки огня. Запах дымящейся древесины пополз по кухне. Кэл начал готовить кофе. Сверху послышались быстрые нервные шаги.

— Крис? — крикнул Кэл.

Шаги закончились прыжком на деревянные перила лестницы, затем топот понесся дальше, потом дверь со стуком захлопнулась.

Должно быть, прошел через веранду и вышел через боковую дверь, подумал Кэл. Действительно, через мгновение Крис уже был на только что подстриженном газоне на задней площадке, одетый в свою новую форму «Малой лиги». Разумеется, он не смог удержаться, чтобы не надеть ее: первая игра должна была состояться сегодня.

Кэл открыл окно на кухне и крикнул:

— Эй, Орех, как насчет завтрака перед тренировкой?

— Одну минуту, отец. Сначала только немножко разогрею себя.

Отец, а не папа. Только три недели прошло с тех пор как исполнилось восемь лет, и в чем-то он уже казался двенадцатилетним.

Кэл закрыл окно и стал наблюдать. Крис устроил целый спектакль, швыряя мячи в сетку дровяного сарая, аффектированно выполняя все приемы подающего мяч профессионального бейсболиста. Нагибался, вглядывался из-под своей кепки, чтобы рассмотреть знаки, подаваемые воображаемым игроком, который должен был ловить мяч, и затем начал выполнять замах. Широко расставив руки, выкинул вперед ногу. Резиновый мяч полетел в стену сарая. Крис побежал, чтобы отбить его. «Первый пропущенный мяч», — сказал про себя Кэл. А затем на него нашло. Волной, застав его, как всегда, врасплох. Как близко он был от того, чтобы потерять Криса и потерять себя. Погрузиться в безумие, в языческую религию. Дать захватить себя хаосу идей, в которых не было ни смысла, ни содержания.

Он услышал какие-то звуки. Заскрипела доска, когда Тори прошла по комнате. Он услышал звук воды, спущенной в туалете, а затем резкий звук старого радиатора парового отопления, когда она открыла воду в раковине. Ее, наверное, с утра тошнит, и она выйдет в холл и позовет его, чтобы он помог ей, подумал Кэл. Но затем он услышал шарканье ее домашних тапочек — она спускалась вниз. Он вышел в холл и взглянул на нее.

Волосы падали ей на глаза. Она была не причесана, но все равно выглядела восхитительно.

Они приблизились друг к другу и поцеловались на нижней ступеньке лестницы. Он отбросил назад ее волосы.

— Все в порядке, — сказал он.

— Я в добром здравии. — Она погладила себя.

— В добром «толстом» здравии.

Он обнял ее, и они направились на кухню.

— Ты сегодня рано встал, — сказала она.

— Ты тоже.

— Пахнет кофе. И как ты это объяснишь?

— Я не знаю… не мог заснуть. Ты же знаешь, деревенский воздух…

Он увидел, что кофе почти готов, подошел к плите, чтобы вовремя снять кофейник. Затем он заметил, что Тори испытующе смотрит на него.

Он знал, о чем она думала. Он снова видел этот сон. Это были ужасные сны, и он предполагал, что они снова повторятся. Он не мог ожидать, что сможет забыть, что убил человека. Он мог оправдывать это перед самим собой как правосудие или как неизбежность ради спасения Криса. Несмотря на это он мог только притворяться, что не был в некотором роде беглецом. У него не было другого выбора. Должен ли был он признаться в том, что убил Оскара Сезина? Попытаться убедить полицию, что у него была на это веская причина? Не помогли бы никакие объяснения. Кэт, безусловно, поняла это. Она полагала, что не нужно, вовсе не нужно скрываться. В газетах было сообщено, что Оскар Сезин погиб при пожаре, и это все улаживало. Кэт по-прежнему преподавала в Колумбийском университете и выступала в телевизионных ток-шоу. На днях она сообщила по телевидению еще более ужасное послание, сказав, что мир находится на краю пропасти, но она не будет убегать. Нет, он был единственным, кто должен был убежать. Убежать к действительности, к счастью, к покою.

Большую часть времени он имел все то, из-за чего он сюда и приехал. Но всегда его преследовали ночные кошмары. Хотя прошлой ночью этого не было.

— Я прекрасно себя чувствую, дорогая, — успокоил он Тори. — Я рано встал, чтобы проверить контрольные. Я хотел бы закончить их до того, как мы поедем с Крисом на матч «Малой лиги». Ты же помнишь, сегодня первая игра? Он уже встал, погляди. — Кэл кивнул на окно.

Тори подошла к окну и стала наблюдать за тем, как Крис делал один из своих «профессиональных» замахов, затем тихо рассмеялась.

— Мне кажется, ты ему подал кофе на завтрак, — пожурила она Кэла и открыла окно. — Эй, десятый номер! Завтрак будет на столе через пять минут. Яичницу с грудинкой или с сосисками?

— Я не хочу яичницу, мама, — крикнул в ответ Крис. — Только хлопья.

Тори повернулась.

— Что еще?

— Мне яичницу с грудинкой, — сказал Кэл. Он сел за стол, на котором со вчерашнего вечера лежала стопка контрольных.

Тори начала готовить завтрак. Она разлила в три стакана апельсиновый сок и положила шесть тонких кусков грудинки на сковородку. Вынула яйца из холодильника и, проходя мимо кухонного стола, включила радио, а затем быстро подошла к кухонному шкафчику и достала миксер. Она разбила яйца и уже собиралась вылить их на сковородку, когда вдруг поняла, что ничего, кроме слабых помех, из радиоприемника не исходило. Радио было настроено на ее любимую станцию, где передавали классическую музыку. Со сковородкой в руке Тори подошла к радиоприемнику и протянула руку к настройке. Прежде чем успела дотронуться до нее, она задела сковородкой стакан с апельсиновым соком, и сок пролился на пол.

— О черт, — пробормотала она. Поставив сковородку, взяла с раковины губку и вытерла пол. Когда пол был уже чист, Тори принялась готовить яйца, а затем снова подошла к радиоприемнику. Она прокрутила настройку с начала до конца, но ничего, кроме помех не было слышно. — Черт возьми!

— Что случилось? — рассеянно спросил Кэл.

— Радио испортилось.

Она взяла маленький радиоприемник, повертела его в руках.

— Наверное, порвался привод, — сказала она. Поставив приемник на стол, Тори осмотрела его, затем выдвинула ящик с инструментами.

Шум заставил Кэла поднять глаза. Воспоминания обрушились на него. Мокрый пол. Босые ноги. Неисправность электрического бытового прибора.

Он слетел со стула.

— Не трогай!

Напуганная Тори попятилась и посмотрела удивленно на Кэла.

— Он работает на батарейках, — спокойно сказала она и одной рукой взяла радиоприемник. — Там всего девять вольт.

Кэл покачал головой, попытался рассмеяться, но тщетно.

— Извини меня… Я…

— Знаю, дорогой!

Сковородка на плите уже дымилась. Тори поставила радиоприемник и подошла к плите.

— Ну вот, — сказала она, с досадой глядя на подгоревшую яичницу. — Я надеюсь, что с нами ничего не произойдет, если нам придется обойтись «Завтраком чемпиона». — Она положила сковородку в раковину и достала кукурузные хлопья.

Из радиоприемника по-прежнему раздавался только треск. Теперь это уже и Кэлу показалось странным. Он подошел и взял его в руки. Повертел настройку на всех частотах. Ничего. Нигде не было ни новостей, ни музыки.

«Nada», — подумал он и вспомнил Мактаггерта. Он удивился, что все еще помнил это слово. Столько времени прошло с тех пор, как он в последний раз слышал этот испанский…

Его мысли были прерваны на высоких нотах.

Кэл продолжал крутить настройку. Что это за радиостанция, передающая только свист?

Пронзительный свист внезапно прервался и послышался какой-то голос. Он говорил медленно и ровно: «Это аварийная передающая система. В соответствии с правилами гражданской обороны все обычные радиопередачи прекращены. Пожалуйста, настройте ваши радиоприемники на вашу аварийную радиостанцию на отметках 850 и 1130 на вашей шкале, и вы получите инструкцию по правилам гражданской обороны в чрезвычайных обстоятельствах. Это не учения. Повторяю. Это не учения. Немедленно настройте ваши радиоприемники на частоты аварийной радиостанции».

Мгновение Кэл и Тори смотрели друг на друга. Затем обнялись, крепко прижались друг к другу, и Тори заплакала тихо и безутешно.

Во дворе на зеленой и солнечной площадке Крис приготовился к подаче и, еще раз захватив мяч, сделал превосходный бросок.

Выходная информация издания

Примечания

1

Понимаете, сеньор? (исп.)

2

Коронер — следователь, производящий дознание в случае насильственной смерти; здесь: судмедэксперт.

3

«Радужная (т. е. многоцветная) ботаника» (исп.).

4

Дело в моих варикозных венах… Врачи уже не велят ничего делать. Вы пьете что-нибудь? (исп.)

5

Трава (исп.).

6

Вроде… горчицы. Понимаете? (исп.)

7

Цыпленок с рисом (исп.).

8

Добрый вечер (исп.).

9

Юбку шотландского горца.

10

Букв. — Ничего, ничто (исп.).

11

Я могу вам помочь, сеньор? (исп.).

12

Я… не понимаю (исп.).

13

Пошли, пошли! (исп.).

14

Пожалуйста, сеньор Джамис… (исп.).

15

Мамочка… живот… (букв. — змеи шевелятся) (исп.).

16

Шутник (исп.).

17

Обманщик (исп.).

18

Сон (исп.).

19

«Говорите по-испански» (исп.).

20

Книга, книжечка (исп.).

21

Циновка, рогожа (исп.).

22

Крестный Тата, это человек, который ищет истину майомбе. Он хочет, чтобы вы что-то сделали, потому что его оскорбили (исп.).

Content

Николас Конде
Щупальца веры

Книга первая YAGUO (Обратившийся к вере)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Книга вторая NGANGA (Магия)

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Книга третья ASIENTO (Одержимость)

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Эпилог ACHÉ (Могущество)

Глава 44

Выходная информация издания

Примечания