Посвящается таксистам,

моей семье

и

Эрику Эмблеру, Кингсли Эмису, Мартину Эмису, Анируддхе Бахалу, Дж. Г. Балларду, Айену Бэнксу, Питеру Бенчли, Джону Бардетту, Энтони Берджессу, Реймонду Чагдлеру, Луи де Берньере, Шону Дулиттлу, Джону Эрли, Дэну Феспермену, Чарльзу Г. Финни, Алану Фишеру, Алану Ферсту Уильяму Гибсону, Питу Хэмиллу, Дэшиллу Хэммету, Томасу Гаррису, Колину Гаррисону, Джозефу Хеллеру, Карлу Хиасену, Мо Хайдер, Дж. Роберту Джейнсу, Джозефу Кэнону, Томасу Келли, Филиппу Керру, Дайне Ли Кюнг, Джону Лоутону, Денису Лехейну, Элмору Леонарду, Майклу Мелоуну, Доминику Мартеллу, Колему Макканну, Леону Мейеру, Джиму Нисбету, Чаку Паланику, Орхану Памуку, Клэю Рейнолдсу, Джону Сэндфорду, Стивену Шеррилу, Дэниелу Силве, Шейну Стивенсу, П. Дж. Трейси, Джону Тревеньяну, Эндрю Вахссу, Джозефу Уимбоу, Эдварду Уиттмору и Роберту Уидсону за то, что сказали мне, каждый по-своему, чтобы я сочинял.

Данн Адам

Реки золота

Часть первая

Харибды в чайных пакетиках

Выход в свет

Мы в трех светофорах от границы.

Граница, конечно же, определяется как последний зеленый светофор, за которым тянется непрерывная цепочка красных огней, напоминающих китайские фонарики. Эта граница — моя цель, степень возможности, переменная, от которой будет зависеть: а) сколько времени я проведу в такси, и б) сколько придется заплатить водителю. Она помогает определить, опоздаю я или нет, если да, то насколько, и придется ли мне звонить, посылать текстовое сообщение или просматривать дисплей. Если получу работу, граница определит, смогу ли я заснять витрину для второстепенного материала, поскольку скорость такси обычно пропорциональна расстоянию до границы. Для моих целей плавная езда со скоростью около тридцати миль в час, по крайней мере в течение часа после захода солнца, создает нужный эффект расплывчатого динамизма. Нью-Йорк поистине никогда не замирающий город, и особенность моей профессии — запечатлеть его движение в самые будоражащие — и доходные — моменты.

Если развлекаюсь с подружкой на заднем сиденье, граница дает мне понять, каким временем я располагаю до того, как машина замедлит ход и водитель посмотрит в свое зеркало на наши затеи, — это влияет на сложный алгоритм секса в такси: на прямых длинных дорогах лучше всего оральный; скрытные поглаживания предпочтительны на малой скорости, когда рядом едут другие, более высокие машины, или на узких улочках под взглядами пешеходов; о полном обнажении паховой области при частых остановках не может быть и речи, если не делаешь это умышленно. Лично я предпочитаю подобное при езде ночью через мосты.

Кроме того, иногда в одиночестве наблюдать на заднем сиденье такси бесконечные потоки и извивы города, проносящиеся мимо, подобно галактикам, предпочтительнее, чем заниматься сексом. В конце концов город может попытаться убить тебя, но по крайней мере не досаждает слезными жалобами. Во всяком случае, долгими.

Таксист успешно рассчитывает время, сохраняет перед собой расстояние в два-три светофора, замедляет ход, чтобы не тормозить, — это означает, что, исключая стройки, несчастные случаи, полицейские конвои или вагоны канатной дороги, мы приедем на место с умеренной скоростью, минимальной суммой на счетчике и приятным отсутствием осложнений. Хороший стимул для щедрых чаевых.

И кроме того, такси удобное. Моя колесница сегодня вечером — почтенный «форд»-«телка». Вам эта машина известна как «краун-виктория». Она спроектирована так, чтобы на заднем сиденье можно было вытянуть ноги, и достаточно просторна для размещения снаряжения. Я почти не помню, как это было до появления в городе длинных такси, и не представляю, как люди терпели машины поменьше — нет, как они там помещались. Когда я был еще помощником, возил взятые напрокат прожекторы наряду с камерами, объективами, сошками, треногами, аккумуляторами, проводами и запоминающими устройствами, никто не мог сесть на заднее сиденье вместе со мной, хотя совместная оплата проезда сберегала несколько долларов. Теперь, имея свободные деньги, я, разумеется, и не думаю ездить на такси с кем-то. Разве что манекенщица незаурядна и готова отдаться. В этой игре я участвую только с одной целью и неохотно терплю тех, кто отнимает у меня время. Я и так уже потерял его много.

Это такси хотя бы чистое. Основываясь на мучительно приобретенном опыте, я говорю, что водителей, содержащих такси в чистоте, нужно награждать — не знаю, как именно, возможно, бесплатным бензином: при цене девять долларов за галлон они определенно не откажутся, и это будет хорошим стимулом для остальных убирать из машин скомканные квитанции, брошенные бутылки из-под воды, волосы, фольгу от сигаретных пачек, жвачку, окурки, использованные презервативы, рвоту, зажигалки, ампулы и прочий мусор, от которого мы избавляемся как от перхоти, куда бы ни ехали. Если хотите заняться экстремальным развлечением — навалиться на женщину на заднем сиденье такси (говорю это не для дилетантов), — примите мой совет: не становитесь на пол коленями.

Мы на Коламбус-авеню, проезжаем мимо старого Музея естественной истории — он в конце концов разделил судьбу остальных и в прошлом году временно закрылся. Улица представляет собой темное пространство, почти не освещенное теми немногими витринами, которые мы видим по пути на юг. Было время, когда эта часть города изобиловала ресторанами, барами, клубами, магазинами и рынками. Сейчас эта сцена гораздо более гнетущая, чем та, которую Брюс Уэбер мог заснять в те дни. Две трети коммерческих предприятий в каждом квартале забиты фанерой, размалеванной неразборчивыми граффити и забросанной внизу мусором. На улице освещено лишь несколько оставшихся ресторанов, но и их огни заслоняют барьеры безопасности и громадные швейцары. Над ними в квартирах все еще горит свет, хотя нижние окна прикрывают решетки — такие некогда устанавливали на первых этажах особняков. Ньюйоркцы даже в двадцати футах от земли не хотят рисковать.

— Извини, приятель. Можно я поеду по Бродвею и пересеку Пятьдесят седьмую улицу? По Пятой авеню сейчас ездить трудно.

— Да, конечно. Никаких проблем.

Водитель произносит «Бродвею» — с раскатистым «р», — а не «Бводвею». Судя по этому, по его короткому, изобилующим гласными имени, поставленному прежде фамилии в лицензии, подвешенной на поцарапанной пластиковой перегородке между сиденьями, по бархатистой коричневой коже, так хорошо выглядящей под галоидными фонарями, по отсутствию едкого телесного запаха, это африканец, а не гаитянин. Он хочет узнать, нельзя ли высадить меня не прямо у нужного мне места на Пятой авеню, а напротив него, что способно меня рассердить, но мы так хорошо едем, я воспользуюсь возможностью размять ноги перед встречей, покурить, может, ознакомиться с вечерними развлечениями в «Нобу-57». Девицы там гладкотелые, но избалованные, изнеженные, темпераментные и жадные, мечтающие найти богатого покровителя. Болтаться в баре, чтобы выпить перед встречей, нет нужды. Я выпил сколько нужно — не больше и не меньше.

Будьте ко мне снисходительны. Пятое правило Ренни: должная подготовка. Для меня это значительный вечер, сулящий превратить грядущий скучный, тусклый декабрь в очень веселое Рождество, если все пойдет как спланировано. Это означает, что я потратил время на аксессуары. Навел блеск на стекло швейцарских часов. Заправил серебряную зажигалку. Открыл новую пачку сигар «Давидофф». Все это перемежалось глотками превосходного коктейля «Манхэттен»: бурбонское виски Бэзила Хэйдена, немного сладкого вермута «Трибуно» и, самое главное, три чайные ложечки горькой апельсиновой настойки — их нужно сбивать с большим количеством льда до появления пены, — такой подавали только в закрывшемся «Уотерфорде». Одного мало, два — слишком много, три — только начало.

Все это нужно, чтобы подготовиться, расслабиться в достаточной степени, стать до необходимого предела бесчувственным и суметь вынести невыносимое без этого время. Просто кошмар разыгрывать благодарность людям, которых презираешь, улещивать их, чтобы получить достаточно денег за ненавистную работу.

Но вести себя так необходимо — во всяком случае, если хочешь двигаться вперед и дальше. Я делаю то, что делаю, потому что это нужно и дает мне возможность вести тот образ жизни, который я до сих пор считал само собой разумеющимся. Думаете, существует награда за верность, заслуга в усердной работе, уважение руководства? В этом городе уже нет. Здесь есть процветание и есть выживание.

Нет никакого сравнения между квартиркой с линолеумом на полу на Тридцать седьмой авеню в Куинсе, где моя мать сидит у окна, постепенно теряя разум, и моей, занимающей целый этаж на Манхэттен-авеню в Манхэттене, где я потягиваю коктейль «Манхэттен». Может, думаете, что я тщеславен или мелок? Я бы назвал себя реалистом, живущим в нереальные времена и использующим их наилучшим образом. Carpe diem,[1] простофиля.

Выбоина на дороге возвращает меня к реальности. Мы выехали на площадь Коламбус-серкл. На пространстве между отелями «Трамп интернэшнл», «Тауэр» и «Мандарин ориентл» некогда все радовало глаз. Но сейчас положение изменилось. «Тайм — Уорнер сентер» был достроен несколько лет назад, только незавершенная реконструкция станции метро «Коламбус серкл» оставила на прилегающих улицах груды мусора. Фонтан отполировали заново как раз вовремя, чтобы он вновь стал одним из самых больших общественных туалетов Нью-Йорка. По всему южному краю городки из лачуг окаймляют заколоченные фасады магазинов. За оградой входа в метро на углу Пятьдесят восьмой улицы и Девятой авеню почти ежевечерне действует черный рынок, где можно купить что угодно — от бензина до пистолета. Сегодня вечером улицы пустынны. Все люди в четырех стенах.

Или в такси.

Ньюйоркцы в отличие от глазеющих туристов сидят в такси, слегка приоткрыв рот, чтобы не откусить язык, когда водитель задается целью въехать в каждую выбоину на проезжей части. Туристы, толкущиеся у надежных убежищ перед большими, хорошо охраняемыми отелями, уверяют друг друга, что Сан-Ремо — это Дакота, а Дакота — это Бересфорд. У входа в «Мандарин ориентл» стоит несколько карет «скорой помощи» — должно быть, какая-то особо важная персона подавилась осетриной. Они только что подъехали; медики вылезают из машин, приветствуют друг друга вялыми взмахами рук и одновременно закуривают. Они не торопятся: пострадавшего на носилках нет — значит, придется спустить мешок с трупом, может быть, не один. Вот такие нью-йоркские мгновения превосходно засняты моим надежным узкопленочным «Марафон сайбер-шесть». Четыре кадра: выносите своих мертвецов.

Машины еле ползут, мне очень хочется закурить, но повсюду стоят полицейские, и моего водителя, возможно, хватит удар, если они увидят, что я закуриваю. Теперь курить в помещениях запрещается, поэтому в точках есть портативные воздушные фильтры (кроме них, там почти ничего нет). Пока что об этом хватит; сначала серьезное дело, потом серьезное удовольствие.

Водитель, искусно объехав Коламбус-серкл, высаживает меня, как и обещал, на Пятьдесят седьмой улице, у светофора посередине между Пятой и Шестой авеню — несообразное место для бессмысленных дорожных сигналов (если светофор установили здесь для того, чтобы ликвидировать пробки, это прискорбная неудача). Водитель оказался превосходным — быстрым, с хорошей ориентацией в обстановке, — значит, пытаться завербовать его не имеет смысла. Либо он здесь недавно, либо уже работает на кого-то, и попытка его сманить может повлечь серьезные последствия в зависимости от того, кто еще использует это такси и для какой цели. Провожу карточкой «Урбанк электрум» через прорезь, оставляя щедрые чаевые. Делись тем, что имеешь (или по крайней мере что тебе светит), с неимущими.

Первая встреча сегодня — для заключения выгодного договора с журналом «Раундап». Вторая касается «особого». Полагаться на один источник доходов нельзя ни в коем случае.

Этот отрезок Пятьдесят седьмой я мысленно именую улицей Грез. На его восточной границе — уцелевшие: «Тиффани», «Булгери», ведущий магазин «Луи Витон» с изящной лестницей (я не раз говорил Л, что хочу обладать ею на этой лестнице, и она не раз обещала мне это, если позволят обстоятельства). Повернемся на запад: новый магазин Троба в старом здании «Аскот Чанга» — я освещал его открытие для «Рэйда», что на другой день принесло две с половиной тысячи на мой счет в «Урбанке»; напротив него здание «Найн-Уэст» (на ресторан, находящийся под ним, можно не обращать внимания); уже упомянутое «Нобу-57» (никакого сравнения с его предшественником в деловой части города в блюдах, декоре, клиентуре) и мой любимый магазин «Риццоли», мое убежище от хаоса. Я молю Бога, чтобы этот книжный магазин не закрылся, как остальные. Когда поднимается деловая суета, а мне нужно немного побыть в покое, я прячусь на несколько часов наверху в отделе фотографии. Каждому человеку нужно иметь убежище от харибд необходимости, и вот это — мое.

Первая встреча назначена в ресторане Шелли, заведении в итальянском духе с достойным смеха интерьером, но отличными блюдами из даров моря. Там есть еще потайной кабинет в винном погребе, куда Маркус Чок (главный редактор журнала «Раундап», в настоящее время мой работодатель) спускается для серьезных переговоров. Видимо, там будут Маркус; его кроткая, но толковая помощница Диана; администратор Джонетта, лесбиянка, моя главная помеха во всех работах для этого журнала, и Фэбрайс из отдела распространения (надеюсь избежать его неизменных заигрываний, хотя, подозреваю, он был бы хорошим клиентом-потребителем «особого»).

Потайной кабинет Шелли: отделанный деревом террариум с мраморным полом и стенами из винных бочек. Маркус Чок сидит за круглым столом на месте двенадцати часов, Фэбрайс справа от него, Джонетта — слева, Диана на месте шести часов, ближе всего к застекленной двери (очевидно, на тот случай если босс прикажет выбежать и броситься под грузовик), а примерно на половине пятого, недалеко от угла с поставленной не без намека табуреткой, пустой стул для меня. (Мерзавец.) Улыбки, мягкие рукопожатия, только хватка Джонетты наводит на мысль о тисках. Я сажусь и настраиваюсь на свои подобострастные сетования.

Пусть игры начинаются.

Непременные шутки, анекдоты, рассказы о мелких безобразиях сменяют друг друга. Еда заказывается небрежно, почти все блюда овощные или из морепродуктов, только Джонетта требует тальяту с кровью. (У меня сжимается желудок. Угольно-черные волосы Джонетты с челкой на лбу и веерообразным хвостом, беспощадно обрезанным на середине шеи, напоминают эсэсовскую каску. Уже один ее испепеляющий взгляд может испортить аппетит, но то, как она режет куски кровавого мяса, вызывает беспокойство.)

— Ренни, мы выбрали для статьи, иллюстрация к которой будет помещена на обложке, Джонни Ретча и Миюки. На будущий год Дольче, Канали и Джованни Квана, — нараспев произносит Чок своим характерным баритоном, потолок отбрасывает на его гладкую лысину превосходную патину.

Я зарабатывал на жизнь фотографией мод. Во всяком случае, у меня был такой план, пока рынок искусства не рухнул четыре года назад — что стало предвестием еще худшего положения вещей. У меня был талант, связи, было портфолио, состоявшее из девиц, которых я знал и подцепил. Однако взгляд таких типов, как Маркус Чок, привлекали мои городские пейзажи, игра света и тени в долгом движении, оживление фасадов и перекрестков. Эту технику я разработал с X, но думать об этой девушке сейчас не хочу. Иначе потянет пропустить стаканчик. Потом другой. Ладно, еще успею помучить себя воспоминаниями. Сейчас нужно заниматься делом. Ежемесячный тираж журнала «Раундап» доходит до миллиона. Как мне эти люди ни противны, нужно зарабатывать деньги.

— Что именно вы ищете?

— Нам требуется нечто такое, что ты сделал для «Диазинона», голливудского выпуска, — шепелявит Фэбрайс и переводит взгляд к своему пейджеру.

«Диазинон» — собрат журнала «Малатион», издаваемого для Западного побережья. Прошлой весной меня отправили туда в недельную командировку. Мне повезло получить деньги до того, как главного редактора обнаружили в чужом доме с двумя голыми подростками, один был уже в ступоре от передозировки наркотика. Отношения между журналами после этого изменились, хотя об официальном разрыве слухов не было.

— Только чуть поменьше… движения, — ледяным голосом брюзжит Джонетта, отрывая последнее слово.

— Да, Ренни, мы ищем тот же эффект проносящегося города, но он не должен отвлекать от Джонни и Миюки. Чуть поменьше движения на заднем плане, чуть больше контраста, чтобы сосредоточить фокус на актерах и одежде. Ты понимаешь? — властно говорит Чок, подбавляя профессиональной искренности.

«Мерзавец! — хочется мне прорычать ему. — Можешь ты хотя бы произнести слово „фотография“, или тебе нужны люди, которые будут делать это за тебя?»

Но я говорю:

— Конечно. Вам нужно что-то несколько более смягченное, менее светлое; может быть, поменьше световых пейзажей?

— Нам не нужно никаких световых пейзажей, — говорит Джонетта холодным, неженственным голосом.

Приятно видеть, что Джонетта не прониклась ко мне теплыми чувствами. Нужно иметь возможность рассчитывать на что-то в жизни.

Джонетта безжалостно продолжает:

— Да и как ты их делаешь, просто снимаешь из окошка едущего так…

Приносят еду — это позволяет мне отвлечься. Глаза бы мои не смотрели на поданную брускетту, но я делаю несколько глотков, чтобы казаться занятым. Кроткая Диана, выглядящая так, будто целую неделю не спала и не ела, готова впиться зубами в свое каламари, но тут Чок внезапно отправляет ее с каким-то бессмысленным поручением. Фэбрайс никак не перестанет возиться со своим пейджером — возможно, назначает встречу на Сплэше. Джонетта свирепо смотрит из-под черной челки, зазубренный конец ее ножа, с которого каплет кровь, обращен в мою сторону. Я был бы рад находиться где угодно, только не здесь.

Вот так это происходит.

Существуют мгновения такой неожиданной синхронности, что заставляют тебя верить в Бога. Это хорошее мгновение. Мой телефон в кармане пиджака два раза вздрагивает — значит, Принц Уильям готов увидеться со мной, и у него есть адреса точек на будущую неделю. Это оправданный повод побыстрее закончить данную встречу, если она станет совершенно непереносимой. Бизнес есть бизнес.

Тут Маркус Чок говорит:

— Ладно, Ренни, сентябрьская обложка твоя. Двадцать тысяч. Распишись здесь.

Тут мой телефон издает негромкий звук индонезийского гамелана. Должно быть, звонит Л. Время эта женщина угадывает до жути точно. (Думаю, она настоящая ведьма.)

Теперь мне просто необходимо убираться отсюда. Я делаю вид, будто читаю договор, но мой взгляд привлекает лишь сумма гонорара. Ставлю своей титановой авторучкой подпись внизу каждой страницы и отдаю их Маркусу Чоку; тот молча расписывается и возвращает мне мой экземпляр договора. (Пожалуй, цифровым подписям пора уже стать официально приемлемыми; чертовы юристы!)

Дальнейший разговор становится пустопорожним; главное дело сделано, мое присутствие необязательно, возможно — даже нежелательно. Это ощущение обоюдно. Обед заканчивается словно в тумане. Я оказываюсь снаружи на тротуаре, пытаюсь остановить такси, проверяю сообщения по мобильнику и вволю затягиваюсь сигарой. Мне везет; я останавливаю «форд»-«фризскую корову». Самое лучшее такси, когда я один. Хотя они хороши, безупречны и все такое прочее, эти раздельные сиденья делают развлечения позади почти невозможными. Если садишься на сиденье третьего ряда с женщиной, то рискуешь навлечь на себя гнев обозленного водителя, которому известны твои намерения, и он: а) боится из-за вас быть оштрафованным полицейскими, б) опасается, что вы там нагваздаете и ему потом придется убирать, или в) хочет понаблюдать. Поскольку в такси появляется все больше и больше видеокамер, не стоит нарываться на скандал из-за чего бы то ни было, кроме оплаты (если только ты не в деле с водителем).

Прежде всего главное. Недолгий разговор с Принцем Уильямом, и мы уславливаемся встретиться в баре на Брум-стрит в десять. Мне это удобно — оттуда почти прямой путь через город от того места, куда я сейчас направляюсь, и бар приличный, но не фешенебельный, недорогой, но классный. Принц скажет адрес новой точки, я сообщу его своим клиентам — потребителям «особого» и добавлю «легкие сорок» к тем двадцати, за которые только что расписался у Маркуса Чока. Люблю, когда дни получения легальных и нелегальных доходов совпадают.

Уделив внимание доставке, я обращаюсь к незабываемому удовольствию. Л хочет попозже избавиться от человека, считающего себя ее женихом, и не сможем ли мы встретиться на своем обычном месте примерно в половине одиннадцатого?

Вот так это происходит.

«Фризская корова» с ревом мчит по Пятьдесят седьмой улице, резко сворачивает на Седьмую авеню, бросив меня с моей эрекцией в неудобную позу на подлокотник дверцы, и мы едем через неоновый ад Таймс-сквер.

«Капитале» — современный храм для развлекающихся снобов; как он держится на плаву, не представляю. Остановившись перед этими колоннами с каннелюрами, этими величественно высеченными буквами, гласящими «Сберегательный банк „Бауэри“» (очаровательное наследие прошлого — никто больше не сберегает при нулевом процентном доходе), проходишь мимо каменных львов и каменнолицых охранников в замечательный главный зал с коринфскими колоннами, фризами, мозаиками и гелевыми пятнами.

Здесь дети привилегированных папаш хихикают, рисуются, сопят и флиртуют, их освещает сотня лампочек для удовольствия плотоядно глядящей публики постарше, которой по карману такое заведение. Здесь каждый банкир — паша, каждый управляющий фондом — хан. Это территория носителей фамилий, пишущихся через дефис, уединенных мест и гектаров изнеженной, пышной, полуобнаженной плоти. Она либо вызовет у вас тошноту, либо возбудит. Либо то и другое.

Здесь я и обитаю, как по желанию, так и по необходимости. Может, мне это не всегда по душе, но я научился плыть по течению.

Здесь средоточие безграничных возможностей.

Пусть игры начинаются.

После встречи у Шелли мне нужно высокооктановое горючее, поэтому я присоединяюсь к шумной толпе у длинной стойки, становлюсь за девицей в сандалиях, ремешки которых поднимаются под подол короткой плиссированной юбки. К тому времени, когда мы получаем свои напитки, я уже забываю ее имя. Она размахивает кивиритой, а я бережно держу двойную порцию мартини для необходимого обмена цифровых карточек. Здесь в отличие от улицы пялиться можно, это даже поощряется (а на улице мы все старательно избегаем смотреть друг другу в глаза; в нынешнее время за это могут убить). Поэтому мой не такой уж тайный взгляд на ее декольте и ягодицы не приносит мне кивиритового душа.

Вскоре появляется первое знакомое лицо; девице, видимо, не нравится это общество, потому что она уходит с громким «Приятно было познакомиться» и тихим «Позвони», перед тем как я усаживаюсь за один из столиков вдоль периметра танцплощадки (там одни диджеи, но толпа еще не достигла нужного градуса для представления среди публики). Сегодня это обычная галерея проказников: здесь Луиджи и Чэс, Юэн и Тимо, Джосс, Тори, Дилан и Сиобен. Они мои клиенты в горе и в радости.

— Не думал я, что все вы будете здесь во вторник, — говорю я из-за бокала с мартини.

— Вторник — это новый четверг, — язвительно замечает Тори.

— Понедельник — это новая пятница, — добавляет Чэс.

— Среда — это новая суббота, — вставляет Дилан, чтобы не отставать от других.

— И каждый час — счастливый час! — выкрикивают они хором, смеясь, чокаясь и невольно смешивая напитки. Блаженный визг резвящихся взрослых детей.

— Пришел, ребята, взглянуть на вас, — произношу я нараспев, наконец начиная расслабляться.

— Значит, — пищит Тимо, — доктор Кайф еще не получил нового адреса?

Тимо — избалованный сопляк, понятия не имеющий об осторожности, но, кроме того, он клиент, а бизнес есть бизнес.

— Ты первый об этом узнаешь, — заверяю я его с кривой улыбкой члена команды. — Я должен получить его попозже.

— Ты всегда получаешь его попозже! — гогочет Луиджи, потягивая свой негрони. (Он тоже клиент, но больше интересуется сексом, чем наркотиками, а я, как ни странно, не имею отношения к этой стороне бизнеса.)

— Свинья, — вздыхает с отвращением Джосс. (Интересно, спал ли с ней и Луиджи? Джосс не на шутку разъярилась бы, узнав, с кем он путался. Я бы сам попробовал подкатиться к ней, но второе правило Ренни гласит: «Никаких шашней с клиентками».)

— Но ты дашь знать первым нам? Твоим благодетелям? — медлительно спрашивает Тимо и, подчеркивая это, протягивает ко мне свой бокал с коктейлем.

Этот самодовольный дурак разыгрывает перед своими друзьями босса, пытается показать, что я имею доступ к этой и другим подобным группам благодаря его покровительству. Он видит во мне человека, занимающегося грязной работой и общающегося с манхэттенской элитой, случайную находку, добавляющую остроты его легкой, благополучной жизни. Или что-то еще. Приказываю себе расслабиться. Я не хочу неприятностей, которые наверняка выпадут на мою долю, если потеряю постоянных клиентов, но и не желаю терпеть обиды от сопляка, хоть он и клиент. Без меня они не найдут точек, а не найдя их, не смогут купить моего «особого». Подаюсь вперед и негромко говорю:

— Я сказал, вы узнаете первыми.

Это краткая, мимолетная фраза, но она вызывает ощутимую перемену. Тимо хлопает глазами, все переводят затаенное дыхание, Джосс бросает на меня оценивающий взгляд, говорящий: «Не сегодня, но вскоре».

Но не сегодня. Я прощаюсь, стараясь не выказывать торопливости. На Брум-стрит меня ждет еще одно дело.

Принца Уильяма я называю так, поскольку: а) он англичанин, и б) способен делать деньги из воздуха. Как он стал работать у нашего босса Резы, не представляю, но взаимопонимание у них полное.

Я не занимался бы тем, чем занимаюсь, если б мы не познакомились на вечеринке в баре «Флэтирон» по случаю открытия парфюмерной фабрики; финансировал вечеринку журнал «Пайритрем». Я делал снимки для журнала, Принц находился там потому, что у него был наркотик. (Он заранее узнает о любой вечеринке.) За бокалами мартини с имбирем-грушей-базиликом-лавандой (коктейли с наркотиком подают не за стойкой) я сообщил ему, что оплачиваю занятия по цифровому телевидению в Институте Пратта, работая для журналов. Он сказал, что нужно бы заниматься в Школе Парсонс или в Институте искусств (будто мне тогда это было по карману). Акцент его был завораживающим, речь — гипнотической. Он рассказал, как с помощью двух не погашенных в срок закладных приобрел перестроенный склад площадью три тысячи квадратных футов в Минк-билдинге в Гарлеме, не истратив ни цента наличными, вот такой он ловкий. Сейчас с переизбытком жилья на рынке многие игроки могут делать деньги на перепродаже, но Принц Уильям изрядно нажился, будьте уверены.

Мне не раз предлагали торговать наркотиками, но Принц оказался на голову выше всех остальных. За один вечер он мастерски склонил меня работать у Резы. И когда потекли деньги, я оказался на крючке. Так было тогда, так обстоят дела теперь, и колеса этого автобуса вертятся и вертятся. В Нью-Йорке две тысячи тринадцатого года не до гордости и принципов, все озабочены выживанием. Прежде чем преуспеть, нужно выжить.

Сегодня вечером Принц сидит у дальнего конца стойки под классной доской, болтает с двумя пташками в рубашках с бретельками, возможно, планирует провести ночь с обеими. Если даже они лесбиянки, для него это не проблема, он просто увидит в этом еще один вызов. Принц Уильям смог бы уговорить самого дьявола отдать свои вилы, он определенно способен убедить двух лесбиянок, слишком юных, чтобы окончательно утвердиться в своих склонностях, провести с ним ночь. Англичанам присуща сдержанность, вот почему им сходят с рук такие эксцессы. Не только в речи, но и в печати: макеты журналов в английском стиле намного приятнее глазу — с тире, без кавычек, перегружающих диалог.

Только мое появление нарушает это соотношение, и лесбиянки выходят, постукивая каблучками, в дверь (однако та, что пониже, делает мне комплимент по поводу прически — не промелькнул ли едва заметно в ее глазах интерес к мужчине?), любезно оставляя нам свои табуреты. Принц Уильям занимает стоящий у стены и садится лицом ко мне. Я устраиваюсь рядом с кем-то похожим на бродягу (или студента Нью-Йоркского университета), откуда мне виден Принц Уильям и частично задняя комната, из которой доносятся любопытные звуки.

— Я не хотел прогонять потенциальных партнерш.

— Не беспокойтесь, добрый сэр. Они знают, как меня найти. Не одна, так другая, возможно, обе.

Мы с ним всегда разговариваем подобным образом. Это не притворство. Принц Уильям говорит так, как хотелось бы мне в иной жизни. Люди всегда считают меня веселым, потому что я изъясняюсь завершенными фразами и говорю громко. Или же из-за прически. В эпоху возрастающего общения прежде всего страдает речь.

Принц, хоть он и весельчак, выглядит сегодня унылым, обеспокоенным. Пьет свой обычный джин «гимлет», я беру себе джин с тоником и большим количеством льда. Уголком глаза поверх кромки первого бокала вижу, как он пускает спичечный коробок по скошенному краю стойки, наши тела заслоняют эту передачу от чужих глаз. Я ставлю бокал рядом с коробком — это поможет мне тайком сунуть его в карман при очередном глотке. Принц Уильям говорит о чем-то сказанном Резой, о возрастающем объеме, но я не слышу всего, поскольку за окном прямо напротив нас назревает ссора — видимо, из-за места на стоянке, — а в дверях задней комнаты стоит рыжеватая блондинка в полосатом, завязанном на шее лифчике, с серебряным кольцом в пупке посреди самого мускулистого живота, какой я только видел у белой женщины. Ее частично затеняет затянутый в кожу громадный мужчина неопределенного типа (байкер? профессиональный бейсболист?), но она проверяет свой сотовый телефон. К сведению мужчин: женщину с мужчиной и с сотовым в руке нужно классифицировать как Не Торопящуюся С Выбором, поэтому достижимую цель. Я достаю свой айфон.

— Ренни, приятель, ты слушаешь? Это важно, — серьезно говорит Принц.

— Это тоже, — отвечаю я, включая большим пальцем айхук. Этот маленький удобный аппарат (включение анонимное, пересылка бесплатная) изготавливается по заказу для тех, кто хочет тайком установить связь на виду у важных для него людей — или, как в данном случае, стоящих рядом. Женщина с мускулистым животом явно скучает со своим кавалером, а джентльмен должен постоянно развлекать леди. Вскоре наши взгляды встречаются. Что не вышло из моды, так это давняя техника встречи взглядами в зеркалах бара — таким образом избегаешь возможных побоев или убийства за то, что пялишься на чужую подружку. Правило — дважды в две минуты, и я вижу насмешливое удивление, возникшую связь и прекрасный миг зарождения тайны, существующей лишь между двумя в многолюдном помещении. Я отправляю вводное сообщение (айхук способен действовать на расстоянии до двадцати футов между телефонами, не делая вызова и не раскрывая тебя, удобное возвращение старой технологии): «Скучаешь?» (Текст обычно сопровождается файлом с твоей фотографией и сведениями для установления контакта.) Женщина слегка вздергивает подбородок, чтобы скрыть улыбку, поворачивается лицом к своему мужчине и складывает руки с телефоном под грудью, глядя в мою сторону. Я допиваю свой бокал до половины и получаю ответ: «Не одна. Может, потом». Она бросает на меня быстрый взгляд, дабы убедиться, получил ли я сообщение (и я вновь испытываю восхитительное чувство, что мы говорим на языке, понятном только нам двоим), потом поворачивается к своему затянутому в кожу любовнику.

Принц Уильям, естественно, следивший за этой сценой в зеркале, опускает голову, втягивает носом воздух, его сжатые губы растянуты в улыбке, и поднимает бокал.

— Мой дорогой Ренни, ты поистине неисправим. В мужчине это меня восхищает.

— Все дело в возмутительном обществе, в котором я вынужден вращаться, — отвечаю я, чокаясь с ним.

— Слушай, постарайся порадовать Резу, — говорит Принц Уильям, и я удивляюсь, потому что в его голосе слышится искренняя озабоченность. — Характер, как ты знаешь, у него отвратительный. Нам нужно сбывать больше продукта, вот и все. Точка.

— Не беспокойся, приятель, — отвечаю я сквозь сжимающие сигару зубы и оставляю на стойке двадцать долларов. — A bientôt.[2]

Мне нужно перейти улицу — такси всегда лучше останавливать на дальнем углу, чтобы не терять деньги, сидя в машине перед красным огнем светофора. К тому же ссора перед баром разгорается, два пестро разодетых бегемота с татуированными шеями (один негр, другой латиноамериканец) извергают друг на друга бесконечный поток ругательств. Это уличная глупость — на них, возможно, обращено сейчас шестнадцать видеокамер, и камеры безопасности на светофоре, и телефоны глазеющей толпы. Поток машин не дает мне перейти улицу, прямо передо мной стоит «форд»-«телка», но водитель говорит по своему телефону и машет рукой, чтобы я отошел. Скотина. К счастью, позади «телки» останавливается пустой «форд»-«фризская корова», я слышу, как уличная потасовка приближается, потом раздается вопль (мужской? женский?), кто-то выкрикивает нечто похожее на «позор», дверцы машин распахиваются, и теперь вопят несколько женщин (Садись в такси), мужчины орут и бранятся (Садись в такси, Ренни), а водитель «телки» вышел на тротуар, валит негра на землю, слышатся сирены (Ренни, садись в такси, черт возьми), и я в машине, водитель запирает дверцы, жмет на газ, мотор начинает работать, я вижу агрессивного латиноамериканца, замершего с опущенными руками, глядящего на лазерный луч, идущий из-под ствола причудливого пистолета, его твердо держит в руках бродяга/студент, рядом с которым я сидел в баре, «фризская корова» с ревом пересекает Западный Бродвей, едет к реке и шоссе, и я скрываюсь.

— Что это за пистолет? — спрашивает Л, потягивая коктейль.

— Не знаю. Какой-то футуристический. Вроде того, что был у Уилла Смита в фильме «Я, робот».

Мы уютно устроились за столиком у фасадного окна в баре Квеста. Как бы ни был бар переполнен, Л всегда удается занять этот столик. Он ей нравится, потому что можно спрятаться за шторы и при этом смотреть на улицу. Из-за своей характерной красоты она всегда чувствует себя на людях слегка неловко, однако на самом деле ей приходится следить, не появится ли человек, считающий себя ее женихом. Она не объясняет, и я не спрашиваю. Л говорит, он много разъезжает. Возможно, она тянет с него деньги или он служит ей прикрытием, чтобы семья оставила ее в покое. Не знаю и знать не хочу. Пока могу трахаться с ней без всяких условий, мне все равно, с кем она и какие истории рассказывает. Вам тоже было бы все равно, поверьте.

Меня все еще слегка трясет от недавнего. Мне так и не ясно, что там случилось, может, то был просто один из тех случайных, беспричинных актов насилия, которые сейчас происходят столь часто — неуместный взгляд или подслушанное высказывание приводят к драке. Полицейские прекратили потасовку быстро, но что они там делали? Бар на Брум-стрит легальный, был таким еще до моего рождения, это не точка.

Однако, сидя теперь здесь с Л, утопая в ее глазах, глядя на ее изящные губы, зная, какое блаженство они могут доставить, я успокаиваюсь. Человек, считающий себя ее женихом, должен понимать, что, имея возможность надеть кольцо ей на палец (я ни разу не видел, чтобы она его носила), не может даже надеяться быть у нее единственным. В ней слишком много страсти, сексуального огня за стильной элегантностью (она работает в инвестиционном банке — во всяком случае, так говорит). После нашего слишком краткого первого свидания она повела меня в магазин Джейми Хирса в Уэст-Виллидже, вошла за мной в примерочную, когда я переодевался, и сделала мне минет, по которому я с тех пор мерил все остальные. На заднем сиденье «телки» в тот вечер по пути ко мне мы достигли всего, кроме проникновения в стиле святого Георгия (и не потому, что не старались). С ней я себя чувствую древним европейским принцем крови, а не фотографом-внештатником из Куинса. Принц Уильям, Реза, мои клиенты — потребители «особого», жалкая команда «Раундапа», управление полиции и все бандиты в городе могут идти к черту. Со мной Л, она моя. По крайней мере на несколько ближайших часов.

Мы легко читаем сигналы на лицах друг друга и не так скоро, как хотелось бы, оказываемся на заднем сиденье «тойоты»-«джерсейской коровы» по пути ко мне, не замечая за крепкими поцелуями окружающего мира, наши пальцы шелестят под тканью, и нарастающий жар ее тела вливается в мое. Я с восторгом обнаруживаю, что на ней трусики с разрезом, которые я купил для нее в магазине «Кики де Монпарнас» в Сохо. (Человек, считающий себя ее женихом, определенно не знаком с ее коллекцией белья и потому заслуживает своей участи.) Мы вылезаем из такси, осторожно входим в вестибюль и идем по коридору к моей квартире. У двери Л молча прижимается ко мне сзади, пока я нашариваю эти чертовы ключи, плавно спускает «молнию» на моих брюках и умело берет в руку мой мучительно-твердый болт (выходя вечером, я никогда не надеваю белье), одобрительно хмыкает, обнаружив отсутствие волос на лобке и присутствие презерватива, который я надел в туалете у Квеста (когда я с Л, бесконечно сохранять эрекцию нетрудно).

Едва мне удается открыть эту проклятую дверь, как Л толкает меня к стене, захлопывает створ своим великолепным задом, ее язык прокладывает путь от моего рта к моим яйцам, к стволу мозга. Теперь я прижимаю Л к двери, ее юбка задрана до талии, одна из сильных ног крепко обвивает мой зад, трусики спущены, и между нами жидкий огонь. Я чувствую приближение ее первого оргазма, и она начинает негромко постанывать на чешском языке:

— Prosim nezastavit.[3]

Теперь главное — оттягивать свой оргазм как можно дольше (Л кончает по нескольку раз, мой рекорд — четыре ее оргазма при моем одном, и когда мы вместе, я все время стараюсь побить его). Разумеется, у каждого мужчины свой способ это делать, от разумного (читать алфавит с конца) до нудного (вести обратный счет от ста семерками). Я пользуюсь песней «Махна махна» из фильма «Маппеты» — этот метод ни разу меня не подводил. Попробуйте как-нибудь, увидите.

Мах-на мах-на (ду ду ду-ду-ду…)

— Slyste![4]

О Buh! Zamyslim prijet jedna tisicina easy!!![5]

И мы вновь ненадолго улетаем из этой юдоли слез к одной из мерцающих золотых звездочек.

На территории

Сантьяго нравился вид с угла бульвара Вернон и Пятнадцатой улицы. Сидя у остановки седьмого трамвая в маленьком парке, последнем разбитом до того, как программу «Зеленые улицы» свернули ради экономии денег, он смотрел через реку из Куинса на панораму Манхэттена и думал, попытается ли снова город его убить.

Сантьяго не сомневался, что скорее всего нет. У него был выходной, значит, он успеет поехать с отцом на север и вернуться вовремя, чтобы не опоздать на вторую работу. Если плотность движения на шоссе и другие условия позволят, путь туда и обратно займет около четырех часов, может быть, пять. Поскольку было еще четыре утра, он, как обычно, отправится прямо на работу, потому что магазин открывается в десять, и предоставит отцу ехать домой и разгружать машину. Как и многие другие полицейские, Сантьяго на второй работе занимался охраной, на нее был спрос, уцелевшие магазины и рестораны нуждались в любой помощи, какую только могли теперь найти. Сантьяго работал в магазине «Барни», в течение двенадцатичасовых смен высматривал угрозу богатым или тем, кто еще пользовался кредитом.

Эта поездка будет спокойной; для нее он загрузил свой айфон музыкой Мансанита и Томатито. Единственным его вкладом в отцовский автофургон был адаптер для приемника на приборном щитке, установить который отец, так уж и быть, согласился, после того как Сантьяго проиграл ему запись Хуана Луиса Герры со своего телефона. Сантьяго всегда планировал наперед.

С реки подул прохладный ветерок, донеся легкий запах проплывающей баржи с мусором. Сантьяго повернулся в другую сторону и передвинулся так, чтобы пистолет не давил на поясницу.

Он не особенно нуждался в оружии, сидя в одиночестве в четыре часа утра в парке, поскольку бары закрывались и пьяные, шатаясь, шли домой (или куда они там держали путь). Рост у детектива (третьей ступени) Сиксто Фортунато Сантьяго был шесть футов пять дюймов, и весил он от двухсот двадцати до двухсот двадцати трех фунтов, в зависимости от того, давно ли обедал в родительском доме. Самой его броской чертой, помимо больших глаз, являлись громадные руки. Они стали такими из-за многолетней работы в механической мастерской отца на стальном прессе, английском колесе, токарном станке. Там работали все члены семьи, но Сантьяго трудился гораздо больше остальных. Гладкие мозоли тянулись от основания ладоней до кончиков пальцев. Одна женщина; когда он ласкал ее тело, сказала ему, что ощущает его руки словно полированное дерево. Эта женщина давно ушла в прошлое, но ее замечание сохранилось в памяти прощальным подарком.

Будучи младшим из четырех детей, Сантьяго перенес много издевательств от сестры и двух братьев. Особенно жестоким был его дрянной брат Рафа, он видел в младшем слугу-козла-отпущения-боксерскую грушу, существующую для его личного пользования. Сантьяго всегда давал сдачи, как мог, но разница в возрасте и весе благоприятствовала старшему. Это переменилось на четырнадцатом году жизни Сантьяго, когда отец нашел ему через приятеля работу по развозке воды «Поленд спринт». Неуклюжий Сантьяго, быстро взрослевший и не привыкший к переменам в росте и весе, по двенадцать часов в день носил пятигаллоновые бутыли и ящики с тридцатью шестью бутылками в конторы и продовольственные магазины по всему городу. Тогда он впервые начал узнавать Нью-Йорк, его поражающие огни, транспортные схемы, кратчайшие пути между районами для использования в часы пик. Город раскрылся перед ним, расширив его взгляд далеко за пределы квартала Форт-Трайон.

В конце того лета, в начале жарких дождливых выходных перед Днем труда[6] дрянной брат Сантьяго Рафа начал над ним бессмысленное издевательство — какое именно, оба уже забыли, — едва он вернулся домой после особенно тяжелой смены. Сантьяго не раздумывая напряг от плеч до кистей нужные мышцы, налившиеся благодаря наследственности, времени и переноске тяжестей, и громадным кулаком нанес брату удар в солнечное сплетение, метя в стену в трех футах за его спиной. Рафа сел на пол, и у него началась сильная рвота; мать прибежала с криками, и Сантьяго прогнал под ливень довольно улыбавшийся отец Виктор, а потом украдкой одобрительно похлопал его по становившейся все шире спине.

В последовавшие за этим выходные Сантьяго впервые испытал огромное удовольствие от того, что девушка взяла в рот его пенис.

Ничего сказано не было, но в поведении членов семьи после тех выходных произошли незначительные перемены. Никто не задирал Сантьяго, не давил на hermano perqueno.[7] Сантьяго осознал, что пересек невидимую границу детства — он чувствовал это в своей осанке и походке, — и остальные члены семьи тоже это поняли. Братья перестали докучать младшему, даже прониклись к нему симпатией. Сестра по имени Эсперанса, отношения с которой у него всегда были лучше, чем с братьями, стала его доверенным лицом и поддерживала всякий раз, когда он выдумывал очередную историю для матери, замечавшей его все растущую популярность у местных девушек. Отец — Сантьяго это было известно — совершенно не верил его выдумкам, но провел определенную черту. Сантьяго знал, что отцу лгать нельзя, и Виктор знал это тоже. Отношения их крепли, чем Сантьяго втайне очень гордился, поскольку жил в том месте и в то время, когда двадцать процентов отцов бросали семьи до того, как их первенцы шли в школу. Виктор Сантьяго был сделан из другого теста, и его младший сын понял это.

Дважды мигнувшие фары на бульваре Вернон подняли Сантьяго со скамьи. Машина Виктора плавно подъехала к кафе «Бразилия» и остановилась, Сантьяго влез в кабину, молча включил свой айфон в приемник на приборном щитке и стал просматривать список мелодий, стараясь не думать о громоздком грузе за их спинками, спрятанном под брезентом. Из восьми динамиков зазвучала золотая труба Хесуса Алемани.

Автофургон прекрасно характеризовал Виктора. Он представлял собой «хонду-одиссею», захваченную при налете на наркоторговцев. Сантьяго после редкого у них препирательства повез отца на полицейский аукцион. Виктор первоначально хотел купить автофургон у знакомого из Бронкса, предпринимателя на процветающем черном рынке гибридных машин, но сын, полицейский, запретил ему. Виктор, выложив две тысячи долларов наличными, поехал в этой «хонде» с аукциона прямо к себе в мастерскую, где провел полтора месяца, разбирая и переделывая машину. Он выбросил старую головку цилиндров, расточил цилиндры на одну сотую дюйма и сделал новую головку и клапаны. Его знакомый из Бруклина изготовил ему новый коленчатый вал и поршни. Он провел новые приводы из нержавеющей стали к новым нержавеющим тормозам, собрал совершенно новую выхлопную систему. Установил новый нержавеющий бензобак и топливный насос, легированный радиатор, больший охладитель масла, навигатор и ободья из легкого сплава (не слишком броские — Сантьяго не хотел, чтобы соседи таращились на автофургон) на всепогодные шины высшего качества.

Сантьяго помог оголить кабину, ее укрепили, сделали проводку для аудиосистемы, потом знакомый Виктора из Джерси по имени Хосе оборудовал и обивал ее в течение нескольких выходных, за неустановленную (Сантьяго не хотел знать) сумму наличными заменил заводские передние сиденья на механически регулируемые в восемь разных положений с наилучшего «лексуса». Виктор при всякой возможности получал максимум гарантий ка устанавливаемые новые части. Окраска была хорошей, но ничем не примечательной (хотя Виктор снял старую краску с корпуса и рамы до голого металла и предварительно обрызгал их химическим ингибитором коррозии, взятым у земляка-platano,[8] которого знал до переезда в Штаты, владеющего теперь магазином одежды в Южном Бронксе). Внешне автофургон выглядел как каждая третья машина на улице. Более внимательный осмотр давал легкое представление о скрытом потенциале обычной «хонды»; пробная поездка превращала самых упорных скептиков в истинно верующих. Сантьяго назвал его «машиной-ниндзя».

Виктор повел машину на север по Двести семьдесят восьмому шоссе, по мосту Костюшко к идущей через Бронкс скоростной автомагистрали (чтобы не платить дорожную пошлину у моста Трайборо) и легко влился в поток машин, ехавших по шоссе из города, линии встречного движения представляли собой единую склеротичную артерию с застрявшими в пробках полуприцепами, рефрижераторами и автоцистернами, ползущими с черепашьей скоростью, чтобы помочь городу продержаться еще день. Сантьяго в очередной раз подумал, что блокирование этого критически важного отрезка дороги наряду с одним туннелем или мостом, будь то баррикада или бомба, заставит город рухнуть на колени, как человека, получившего жестокий удар ногой в пах.

Выехав из города, они почти не разговаривали, наблюдая, как беспорядочные трущобы уступают место покинутым пригородам, полным пустых домов, артефактов заглохшего строительного бума. Сантьяго радовался тому, что в дальней поездке с отцом может сидеть молча. Иногда ему приходило на ум, что город в конце концов восторжествует над ним, не убив физически, а настолько заполнив голову шумом, что он захочет покончить с собой. В крохотной спальне, где Сантьяго теснился с братьями, всегда имелись запасные койки для родственников и близких друзей, эмигрирующих из Доминиканской Республики в город и другие населенные пункты на севере. Сантьяго ходил в переполненную школу имени Джорджа Вашингтона на Одюбон-авеню, о которой всегда думал как о зоопарке. А поступив в полицию, с головой окунулся в бурный хаос жизни в Нью-Йорке на рубеже века и тысячелетия.

Невообразимый дар уединения Сантьяго получил от Виктора.

Отчасти это был результат усердной тяжелой работы, отчасти неожиданная удача, отчасти историческая случайность. Мастерская Виктора приносила достаточно денег, чтобы содержать растущую семью, но их не хватало, чтобы переселить ее из тесной съемной квартиры в доме без лифта в Инвуде, районе в Северном Манхэттене, который только начинал развиваться в девяностых годах. После одиннадцатого сентября все пошло прахом. В тот вечер Виктор пришел домой с защитными очками и противогазами с тонким фильтром для всех и внятно объяснил, что каждый зашедший южнее Двадцать третьей улицы должен носить их не снимая, а ослушникам он задаст жестокую трепку, и при этом свирепо смотрел на младшего сына. Сантьяго пришлось просеивать бетонное крошево в поисках тел и регулировать движение у разрушенного Центра международной торговли в течение двух недель, он постоянно носил данное отцом снаряжение и дважды в день принимал душ. Впоследствии в его отряде обнаружилось четырнадцать бронхиальных заболеваний, и Сантьяго возблагодарил Пресвятую Деву и ее Благословенного Сына за отцовское предвидение, хотя втайне склонен был видеть в отце скорее шамана древних времен, в которые обладание таким мистическим предвидением считалось благословением, а не суеверием вуду, запрещаемым каноническим правом.

Виктор пристально следил за реакцией правительства на теракт в последующие месяцы, когда семья готовилась к финансовой катастрофе. Как только власти снизили ссудную ставку до одного процента, Виктор занял такую сумму, которую мог возместить в течение года, вложил деньги в новую мастерскую и оборудование и досрочно выплатил задолженность. Когда Сантьяго спросил, почему он согласился на штраф за раннюю выплату кредита, Виктор стукнул его по голове и проворчал:

— Carajo,[9] ты хочешь сберечь несколько долларов или избавиться от долга как можно скорее?

Этот шаг скупился. Город оправился, мастерская стала получать больше работы, и с новым оборудованием, даже с несколькими новыми наемными рабочими (хотя Сантьяго и его братья по-прежнему проводили в мастерской не меньше десяти часов в неделю помимо основной работы), колонка доходов в гроссбухе Виктора удлинилась. Сантьяго стал замечать в мастерской, кроме газет «Пост», «Дейли ньюс», «Эльдиарио» и «Уолл-стрит джорнал». В вечер первой бомбардировки Багдада в две тысячи третьем году Сантьяго (он уже жил на Лонг-Айленде и был этим доволен) позвали в Инвуд на ужин. За божественно приготовленным матерью ужином, потягивая ледяное вино «Президенте», Сантьяго, его братья и сестра узнали, что Виктор хочет купить дом, в котором находится его мастерская. Возмутились все, кроме Сантьяго и матери, влепивший его дрянному брату Рикардо сильный подзатыльник за сквернословие. После ужина, пока остальные шумели за ромом и сигарами, Сантьяго подошел к отцу и наедине спросил его, понимает ли он, что делает.

— Хочешь получить еще? — ответил Виктор, занеся руку для удара наотмашь. Правда, любовно, вспомнил Сантьяго с улыбкой, — оно и понятно: к тому времени он был на голову выше отца и на сто фунтов тяжелее.

И вновь предвидение Виктора принесло семье беспрецедентное преуспевание. Вскоре он стал владельцем не только дома, где находилась его мастерская, но и квартиры, в которой жил с матерью Сантьяго. Виктор настороженно наблюдал за рушащимся рынком недвижимости, и Сантьяго часто слышал, как отец бормочет под нос за чтением газет фразы вроде такой: «Сука, возьми свое чертово оружие и засунь себе в задницу».

Незадолго до одиннадцатого сентября Сантьяго поселился на третьем этаже ухоженного довоенного дома на бульваре Вернон. Это была квартира с двумя спальнями, просторная, светлая, с расположенными по соседству несколькими небоскребами. Мебели у него было мало. Он лишь немного работал на кухне, доставлял себе удовольствие стряпней, а гостиную превратил в домашний спортзал с купленным по дешевке оборудованием. Владелец дома, старый несговорчивый еврей Хирам, продал его, когда цены на недвижимость поднялись в две тысячи шестом году до высшей точки, и новый владелец (какой-то парень с Манхэттена, стремившийся вложить деньги в растущие в цене активы, ни разу не появлявшийся в здании) поспешил приобрести его, полагая, что рынок никогда не упадет. Рынок упал, притом резко, во всех районах, кроме Манхэттена, и, пытаясь найти нового владельца, чтобы выяснить, почему дом в январе не отапливается, Сантьяго обнаружил, что этот владелец бросил ключи в «Урбанке» и скрылся (спасаясь от толпы кредиторов и расследования Комиссии по ценным бумагам и биржам). Когда «Урбанк» вступил во владение домом, Сантьяго и другим квартиросъемщикам предложили купить квартиры.

И вновь Виктор проявил свое шаманское предвидение и умение выбрать нужный момент. Когда сын обратился к нему, он посоветовал немедленно купить квартиру, просветил его относительно тонкостей получения закладной («Cabrón,[10] скажи, что хочешь взять ссуду под такой-то фиксированный процент, и все, а начнут тебе вешать лапшу на уши, пошли их в задницу»), расписался за кредит вместе со своим младшим и нежно предупредил:

— Просрочишь один платеж, всего один, и окажешься на улице, а придешь ко мне со слезами, наплюю тебе в рожу, claro?[11]

Теперь над головой Сантьяго ежемесячно повисал дамоклов меч, но квартира принадлежала ему.

Неожиданно Сантьяго пришло на ум множество возможностей. Он немедленно реализовал две: подал заявление на работу в магазине Барни по совету товарища, тоже там работавшего, и отпраздновал первую ночь в роли квартировладельца с девицей по имени Анильда, которую знал по Инвуду. Она так старательно ублажала его, что синяки и потертости в паху и на бедрах не сходили три дня.

Этот ход Виктора от имени младшего сына был беспрецедентным, и весть о нем вызвала за семейным столом несколько гневных слов, но старик держался твердо, и на сей раз никто из дрянных братьев Сантьяго не захотел получать по физиономии. Сестра купила ему в подарок на новоселье гриль (большой, со сковородкой в придачу), и Сантьяго уверился, что жизнь в самом деле может быть приятной.

Мать Сантьяго предусмотрительно приготовила им еды на дорогу, поскольку он и Виктор считали, что пища в закусочных вдоль шоссе вызовет рвоту у крысы из метро. На пути в пятьдесят миль они с непрерывным удовольствием жевали жареный сладкий перец, фаршированный свежим крабовым мясом, и Сантьяго в который уж раз напоминал себе, какой он везучий, даже будучи охранником по совместительству и на основной работе, определенно одной из самых опасных в городе, детективом Общегородского антикриминального бюро.

Виктор неожиданно вернул его на землю, спросив на окраине Нью-Хейвена:

— Как тебе работается с новым партнером?

Сантьяго вздохнул и угрюмо ответил:

— Могло быть и лучше.

Тридцать шесть часов назад Сантьяго едва не уволился из полиции, потому что два идиота, готовых убить друг друга из-за паршивого места на стоянке, сорвали длившееся неделю расследование торговли наркотиками в нью-йоркских барах.

В этом не было ничего нового. Рынок находился почти на виду — чтобы разжиться наркотиком, требовалось только поспрашивать. И неудивительно: с тех пор как Уильям Брэттон, а потом Рэй Келли прогнали наркоторговцев с улиц, чтобы те не отпугивали денежных туристов, торговля просто переместилась в помещения. Туристам нравилось приобретать нелегальные наркотики наряду с легальными, платили они за них столько же, сколько ньюйоркцы, и хотя полицейские вкалывали в нескольких местах, дабы заработать достаточно ослабевших долларов, чтобы сводить концы с концами, подпольные доходы необычайно выросли.

Положение осложнялось тем, что наркодилеры устроили трехуровневую торговлю кокаином. Первым был порошок высшего качества (250 долларов за грамм), затем кристаллический кокаин (10 долларов ампула), потом отвратительный пако. Этот новый импорт из Южной Америки, ставший прибыльным способом избавляться даже от последних отбросов, представлял собой отходы процесса очистки, и в нем видели причину четвертой части передозировок в городе и трети связанных с наркотиками преступлений. Прибавьте к этому десятипроцентную инфляцию, двенадцатипроцентную безработицу, сокращение численности полицейских на двадцать процентов по сравнению с две тысячи восьмым годом, стремительный рост цен на продовольствие, увеличение налогов, и вы получите верный способ прийти к апокалипсису.

Поддержать город мог только туризм. Нью-Йорк отнюдь не был «Дисней-уорлдом». Но при беспрецедентных правительственных расходах доллар сильно упал, и почти все жители из других мест могли позволить себе прокутить деньги в Нью-Йорке — это ведь безопасный большой город, ФБР утверждает, что преступность находится на самом низком уровне за полстолетия! Поэтому из муниципалитета через руководство Нью-Йоркским управлением полиции пришло распоряжение: «За работу». Юные арабские жизнелюбы с полными карманами нефтедолларов, прилетавшие на частных самолетах в Нью-Йорк попьянствовать и пораспутничать, чего лишены были дома, огорчаются, когда одуревший от пако наркоман въезжает на угнанной машине в бар первого класса, где они флиртуют с беспутными американскими девицами. Холеные немецкие семьи, переводящие сильные евро в слабые доллары, поспешно возвращаются в милую безопасную Европу, когда подслушанное замечание — или, Боже упаси, встреча взглядами — у местных жителей приводило к тому, что целые обоймы разряжались в классных комнатах, кинотеатрах и на станциях метро.

Кроме того, существовали точки, которые управление полиции не могло даже начать контролировать. Как и во времена «сухого закона», они представляли собой нелегальные бары, однако в отличие от прежних не имели постоянного адреса, перемещались из одного здания, пустующего после падения рынка недвижимости, в другое. Бар исчезал в одном доме, чтобы появиться в другом. Механизм этот является тайной сетью, заранее сообщавшей новый адрес каждой точки. Никто не знал, как передавались эти сведения, что практически исключало для полиции ее обнаружение. Это не привлекало бы внимания полицейских, если бы данные точки не являлись превосходным укрытием для всевозможной преступной деятельности, от наркоторговли до проституции, и даже это оставалось бы незамеченным в той бойне, какую представлял собой Нью-Йорк, если бы не число жертв, возраставшее из-за такой ночной жизни. Отделы по борьбе с пороками, с наркоторговлей и даже по расследованию убийств были неукомплектованы, растеряны и тактически беспомощны.

Сторонники энтропии и хаоса преуспевали и вкладывали деньги в различные предприятия, приверженцы закона и порядка дышали на ладан.

И тут какой-то гений придумал Общегородское антикриминальное бюро (ОАБ). Главным образом это были реформированные и расширенные антикриминальные подразделения, уже существовавшие в большинстве участков. ОАБ представляло собой оперативную единицу, призванную сдерживать бурный рост подпольных точек. Туда могли добровольно поступать полицейские из любых отделов. Подразделениями руководили местные опытные командиры, основу их составляли мобильные команды, ездившие в неприметных такси, поддерживали которые оставшиеся полицейские в форме, организованные в летучие отряды. Подразделения ОАБ обладали юрисдикцией на всей территории города и имели право применять при необходимости оружие. Потом появился стимул: полицейские из ОАБ набирали очки за произведенные аресты и раскрытые дела, — эта система учета заслуг помогала удерживать закаленных ветеранов (которые иначе уходили из полиции толпами) и привлекать молодые таланты. Чтобы сделать эту службу более притягательной, важные шишки в управлении изобрели приманку: детективы, набравшие определенное количество очков, получали перевод в ОСИОП, отдел сбора информации об организованной преступности, давно уже считавшийся у большинства полицейских Валгаллой Нью-Йоркского управления полиции.

Этот план работал, во всяком случае, поначалу. Молодые полицейские в возрасте Сантьяго, с новыми семьями, которые нужно кормить, и закладными, которые нужно выкупать, охотно поступали в ОАБ. Переводы из всех отделов расширяли ряды бюро, объединяя опыт и сводя на нет соперничество, раздражая тем самым более прославленные полицейские классы — например, сыщиков из отдела расследования убийств. Эти люди в блестящей обуви и шикарных костюмах считали себя дворянством управления, им не нужны были молодые типы, разъезжающие по их территории в своих паршивых такси. Однако у них не было выбора, они по пояс увязли в трупах. Преступность росла, количество полицейских сокращалось, и городу требовалось бросить спасательный трос. ОАБ было детищем века; один из репортеров «Таймс» назвал его «самым значительным мелким перетряхиванием в истории Нью-Йоркского управления полиции».

Потом случилась история с Обри Брайтом, и ОАБ едва не умерло при рождении.

Естественно, мобильные команды ОАБ соперничали друг с другом, чтобы заслужить репутацию, и разные национальные меньшинства брали власть в различных местах. Кто будет ездить в неприметных такси, зависело от района или территории. Латиноамериканцы работали в латиноамериканских кварталах, негры — в негритянских, и так далее. Обри Брайт, подающий надежды полицейский, недавно перешедший в ОАБ, решил сунуться в негритянский клуб в районе Флэтирон — там находилось несколько ночных ресторанов, где часто случались драки, поножовщина, перестрелки и вовсю торговали наркотиками. Обри Брайт явился туда принаряженным, и через пять секунд на него набросились скандально известный звезда гангстерского рэпа, прозванный Бичом, и столь же известный торговец наркотиками. Оба совершенно пьяные, они сидели в лучшей кабинке в глубине зала, каждый распивал свою бутылку «Кристалла» и наслаждался оральным половым актом, который делали под столом штатные девицы, нанятые специально для этой цели.

Рэпер с наркоторговцем вытащили Обри Брайта через заднюю дверь на прилегающую автостоянку, где наркоторговец расстрелял в него всю обойму «глока». Это убийство засняла камера слежения на одном из столбов ограды. Расстреляв Обри Брайта, наркоторговец спустил брюки и помахал детородным органом в объектив. Потом эта парочка вскочила в «линкольн-навигатор» и с ревом выехала со стоянки, оба левых колеса проехали по трупу, раздавив грудную клетку, череп и разбросав внутренности по асфальту. Когда группа поддержки ОАБ стала нагонять их, рэпер заехал за самосвал. В последующей перестрелке было выпущено сто двенадцать пуль, значительное количество их вошло в тело Бича. Наркоторговец остался жив только потому, что у него кончились патроны, после чего он повторил прежний жест с детородным органом, и на сей раз один из полицейских смирил его выстрелом из «тазера»[12] в чувствительное место. Все это, разумеется, засняли на сотовые телефоны более полудюжины глазевших свидетелей.

Случившееся обернулось затянувшимся кошмаром, который, казалось, никогда не кончится. Сперва ОАБ подвергли разносу средства массовой информации. Мэр, комиссар полиции и начальник ОАБ заламывали перед телекамерами руки и унижались, всех их уволили, и они быстро разъехались неизвестно куда. Затем привлекли наркоторговца к суду, где прокурор (негр) показал как улику съемку камеры слежения с автостоянки, отчего стенографистку (негритянку) вырвало. Адвокат (белый) хотел подать ходатайство о помиловании, после чего клиент уволил его с громкой руганью, пинающегося и плюющегося клиента вытащили из зала суда дюжие судебные приставы (негры), и приговор был вынесен in absentia.[13] Судья (негр) в рекордное время приговорил подсудимого к пожизненному сроку без права помилования; полицейских (негров), участвовавших в перестрелке, оправдал и похвалил комиссара.

То, что эти полицейские были неграми, симпатий к ним в негритянской общине не вызвало — в ее глазах эти негры являлись негодниками. «Что дальше?» — была озаглавлена мрачная редакционная статья в «Таймс», написанная одним из самых известных негров-журналистов, а на обложке воинственного негритянского студенческого журнала красовался водоворот, из которого высовывалась одна черная рука с надписью «Негритянская молодежь». Лидеры черной общины наметили скоординированную серию актов гражданского неповиновения по всему городу, на которые никто не явился. Обри Брайт погиб в понедельник вечером; ко второй половине среды город окутала зловещая тишина.

Все понимали, что надвигается, поэтому ОАБ не было расформировано, несмотря на непрекращающийся вой городского совета и многочисленных общественных групп. Капитан Маккьютчен собрал своих ребят. В определенном смысле он походил бы на дедушку, подумал Сантьяго, если ваш дедушка держал на стене кабинета увеличенные цветные кадры своей последней колоноскопии. Произнеся краткую речь о долге, чести и стоянии на якоре в шторм — «Как проходит запор, пройдет и это», — капитан грузно сел в свое укрепленное кресло и впервые на памяти подразделения начал чистить служебное оружие — «смит-вессон» с двухдюймовым стволом и пятизарядным барабаном, проворчав:

— Последний патрон для меня.

Через полминуты Сантьяго был первым из полицейских ОАБ в оружейной, растолкав нескольких напряженных новичков в форме, требующих винтовок «М-16», сумел перекричать испуганного дежурного сержанта, укреплявшего дух с помощью бутылки виски, которую не потрудился спрятать. Быстро осмотрев сейф, Сантьяго понес взятое к одному из неприметных такси и помчался на нем по Генри-Хадсон-паркуэй. Виктор, надевший головной телефон, помогал ему координироваться, пока он несся к солнцу, клонившемуся к Пэлисейдсу, словно стремясь укрыться от надвигавшейся бури. В районе, где жили родители, Сантьяго остановился у заправочной станции на Дикман-стрит, наполнил бензобак, проверил уровень масла и давление в шинах. Сильный нервозный служитель дал ему две пятигаллоновые канистры бензина и ящик полулитровых бутылок с водой «Поленд спринг».

Следующие три дня, когда в городе ширились массовые беспорядки, Сантьяго жил в своем такси, а Виктор не снимал головного телефона. Айфон и полицейское радио говорили без умолку. В огромных руках Сантьяго держал полуавтоматическое ружье «Бенелли М4 тэктикл» двенадцатого калибра. Он не знал, почему командир позволял делать ему то, что он делал: это шло вразрез со всеми правилами Нью-Йоркского управления полиции, — но был ему очень признателен. Регулярно связывался с Маккьютченом и уверял, что, даже если ему не поздоровится, он сделает все возможное, чтобы начальник не пострадал.

Это были нелегкие три дня. Управление полиции, в сущности, устроило островки безопасности к северу от забаррикадированной Девяносто шестой улицы на Манхэттене — этот район журналисты окрестили «Белой зоной»: один на Сто восемьдесят первой улице — для охраны моста Джорджа Вашингтона; один на Сто шестьдесят восьмой — для охраны Колумбийской пресвитерианской больницы, начавшей переполняться ранеными из Гарлема; и на Сто шестнадцатой — для охраны Колумбийского университета, где самых радикальных протестующих забрасывали гранатами со слезоточивым газом, били дубинками и волокли за угол, в больницу Святого Луки на Амстердам-авеню, а их голосовая поддержка — со множеством значков на рюкзаках — быстро исчезла.

В Инвуде Сантьяго был более или менее сам по себе, но округа объединилась. Суровые латиноамериканцы с впечатляющим набором оружия, легального и нелегального, стояли на страже своих домов и предприятий. Сам Сантьяго бегал между родительским домом и отцовской мастерской, носил помногу еды с кухни отцу и нескольким его работникам, надежно забаррикадировавшимся в мастерской; Виктор сидел на крыше здания с биноклем, айфоном и табельным «глоком» сына. Сантьяго не винил дрянных братьев за то, что не помогали ему в бдении: оба имели семьи, а он был холостым. Сестра работала в больнице «Гора Синай», там едва управлялись с наплывом раненых, правда, больницу надежно охранял отряд, отправленный из ближайшего двадцать четвертого участка, — это была еще одна помощь Маккьютчена, утверждавшего, что управление во время массовых беспорядков должно охранять все больницы.

Если не считать случайно проезжавших полицейских машин, никто не приближался к старому такси, за рулем которого сидел рослый хмурый латиноамериканец с громадным ружьем, торчавшим из водительского окошка. Сантьяго прикрепил свой полицейский значок высоко на левой стороне куртки, чтобы его не застрелил по ошибке какой-нибудь безответственный полицейский или спецназовец, и слушал сообщения о пожарах и грабежах, поступавшие из Восточного Нью-Йорка, Браунсвилла, Бушуика, Бед-Стея, Ист-Флэтбуша, Краун-Хайтса, Гринпойнта, Бороу-парка, Хантс-Пойнта, Мотт-Хейвена, Саундвью, Моррисании, Паркчестера, Тремонта, Фордхэма, Холлса, Джамайка-Эстейтс и Хиллкреста. Когда буря утихла так же внезапно, как началась, количество смертей вдвое превышало те, что стали следствием массовых беспорядков в Лос-Анджелесе в тысяча девятьсот девяносто третьем году, сколько было раненых — неизвестно; ущерб собственности оценивался в полтриллиона долларов. Средства массовой информации сообщали, что из разграбленных магазинов тащили в основном айфоны, спиртное и игровые приставки «Плейстейшн-5».

Сантьяго проехал по извилистому маршруту: Форт-Вашингтон-авеню, Форт-Трайон-парк и Клойстерс, Нэгл-авеню к Дикман-стрит, западная граница Хай-Бридж-парка и обратно по Сент-Николас-авеню. Внимательно осмотрел все лестничные колодцы, спускающиеся на надземной Первой линии метро, все выходы на конечной станции линии А на Двести седьмой улице. Он ничего не мог поделать на Бродвейском мосту и на мосту Генри Хадсона, хотя знал из сообщений по радио, что отряды из тридцать третьего и тридцать четвертого участков, а также команды из министерства транспорта установили двойные заградительные посты (усиленные впоследствии подразделениями Национальной гвардии, вернувшимися из Ирака). Официально Сантьяго был наряжен в команду охраны мостов; неофициально — предоставлен сам себе.

Сантьяго не особенно задумывался о массовых беспорядках или месте их в истории города. Помимо безотлагательных мыслей о семье, он поймал себя на том, что вспоминает о службе в дорожной полиции задолго до перевода в ОАБ и о старой партнерше Берти Гольдштейн, высохшей старой еврейке из Саннисайда, озабоченной тем, какую пенсию сможет заработать к тому времени, когда ее отправят в отставку. Сантьяго в те дни экономического подъема, до наступления краха кредитной системы и торговли недвижимостью, был веселым молодым человеком. Тогда город открывал ему свои безграничные возможности и доступные предметы вожделений. В те дни ему не терпелось приступать к работе, находить одну угнанную машину за другой, ловить лихачей, угонщиков и пьяных водителей. Тогда он научился собирать материал, быстро разыскивать истории (криминальные, кредитные, служебные, медицинские), обнаруживать систему в как будто бы бессмысленном множестве данных, замечать олухов издали. Это было очень просто. Он останавливался у ближайшей школы, дожидался, когда подъедет самая дорогая машина, и тормозил ее. Сантьяго помнил, как партнерша однажды упрекнула его за разделение водителей на группы, — принцип, которому он с готовностью следовал.

— Берти, милочка, — протянул он, испытывая странное отеческое чувство к низенькой старухе, ездившей с ним в радиофицированном автомобиле, — называй это как угодно. Если увидишь какого-то олуха, только что начавшего бриться, за рулем новенькой дорогой машины, его нужно останавливать из принципа. В девяноста девяти случаях из ста тут либо подделка кредитной карточки, либо угон. Если нет, просто скажешь: «Всего хорошего». Проверка займет несколько минут на твоем компьютере, а значки, которые мы носим, позволяют останавливать кого угодно и когда угодно. В конце смены у нас больше задержаний, в городе меньше людей, использующих краденые или поддельные кредитные карточки, а управление может получить сколько-то долларов, продавая на аукционе арестованные нами машины. Все выигрывают, кроме олухов, которые все равно заслуживают проигрыша. Понимаешь?

— Ну ты можешь быть полицейским, — признала Берти Гольдштейн, — но, в сущности, ты мальчишка. Молодым приходится трудно, но когда на свете жилось легко? Спроси любого еврея.

Берти Гольдштейн всегда была склонна к таким наставлениям. Она ни разу никого не облила грязью, не повысила голос, не выругалась, и Сантьяго любил ее за это. Она представляла собой оазис теплой безобидности в городе, где у людей прорывалось все, кроме этого. Ему нравилось заключать ее в бережные объятия, тщательно рассчитанные для ее хрупкого телосложения (иначе бы он ее раздавил). Но при всей своей доброте Берти Гольдштейн в течение многих лет страдала целым набором недугов — вирусной пневмонией, артритом, желудочно-кишечным рефлюксом, тендинитом, запором, бурситом и шумами в сердце. Однако никогда не жаловалась.

Сантьяго понял, что ей особенно плохо, в начале их последней совместной смены, в один из дождливых нью-йоркских дней, когда тараканы заползают по трубам в квартиры, чтобы избежать потопа. Берти Гольдштейн вышла на смену, шатаясь от слабости, и в машине привалилась к пассажирскому окошку.

— Берти, как самочувствие? — тревожно спросил Сантьяго. Она всегда была утомленной при ее болезнях, но он почуял что-то неладное.

— Я устала, — ответила Берти Гольдштейн прерывающимся голосом чуть громче шепота. — Поведешь машину?

Сантьяго повел, помчался, будто черт из преисподней, прямо к экстренному входу больницы Святого Винсента на Седьмой авеню (теперь в который раз меняющей владельца), где пригрозил арестовать двух фельдшеров, если они немедленно не отгонят свою чертову машину от приемного покоя. Крика его Берти Гольдштейн не слышала, она потеряла сознание, едва ее партнер отъехал от здания участка. Сантьяго подкатил прямо к двери, не заглушил мотор и бережно внес коматозную Берти Гольдштейн внутрь (Господи, она ничего не весила, совершенно ничего, даже в полной форме), где яростно поскандалил со стервозной медсестрой, уроженкой Вест-Индии, почти его роста и сложения. Последний раз он видел Берти Гольдштейн лежащей на тележке, которую втолкнули в двустворчатые двери с надписью кроваво-красными буквами «Посторонним вход воспрещен». Потом медленно повернулся, посмотрел на примерно полдюжины сидящих людей с выражением страха и беспомощности на лицах. И, набравшись терпения, стал ждать.

Сантьяго, хотя и смотрел на часы, не знал, сколько времени простоял там, ожидая вестей. Улыбающийся, веселый молодой врач с фамилией Цукерман на именной карточке словно бы материализовался перед ним и сказал с раздражающим добродушием, что количество лейкоцитов в крови у Берти Гольдштейн упало, у нее острая нейтропения, рак в последней стадии, и спросил, не сможет ли он связаться с ее родными. Потом этот веселый молодой врач повернулся к встревоженной паре за спиной Сантьяго, бодро осведомил их, что злокачественная опухоль в печени их пятилетнего сына уже дала метастазы, ничего поделать нельзя, им не следует волновать ребенка, и попросил их пройти в эту дверь. И когда они уходили, доктор Цукерман повернулся к медсестрам за соседним столом.

Сантьяго стоял посреди приемного покоя, держа в огромных руках китель, шляпу и пояс Берти Гольдштейн, совершенно не представляя, какой из бушующих, неистовых эмоций уступить первой. Видел, как минутная стрелка больничных часов совершила полный оборот (однако не мог, а потом не хотел вспомнить, который был час). В какой-то момент он слегка успокоился и сам не заметил, как достал из кармана айфон. В первую минуту получил идентификатор на доктора Марка Цукермана, работающего в больнице Святого Винсента (в раковом центре), во вторую узнал, что веселый доктор ездит на совершенно новом серебристом «БМВ»-купе. Третья, четвертая и пятая минуты прошли в обработке данных, на шестой они были отправлены.

Берти Гольдштейн скончалась меньше чем через месяц. Сантьяго встретился с единственной ее родственницей, какую смог разыскать, неприветливой, вечно ноющей старой девой из Милуоки, безумолчно жаловавшейся на цены, и она сказала:

— Почему, черт возьми, управление полиции не возьмет на себя эти чертовы похороны? Берти лучше всего оставить там. Нью-Йорк — единственное место, где ей жилось не так уж плохо.

Сантьяго дал соответствующие ответы, словно бы исходившие не из его уст; впоследствии ему не хотелось их вспоминать.

Ежегодно в день их первого совместного патрулирования Сантьяго приезжал на широко раскинувшееся кладбище «Новая Голгофа/Гора Сион» в Саннисайде, в районе Куинса, и клал цветы на надгробный камень Берти Гольдштейн (по крайней мере на тот, где ее имя было написано по-английски, читать надписи на иврите он не умел).

После этого Сантьяго слегка сбился с пути. Напивался, путался спьяну с девками. Пару раз устраивал драки (в том числе ту, когда пришедший на место Берти Гольдштейн коротко стриженный молодой гринго[14] с байкерскими татуировками и манерой употреблять слово «жид» оказался без сознания вниз лицом в пятидесятигаллонном мусорном баке). На второй раз он пришел на ужин в родительский дом с ободранными в драке руками, мать взяла в ладони его лицо и произнесла:

— Querido,[15] не знаю, что с тобой случилось, но либо исправь это, что бы оно ни было, либо давай мы поможем тебе это исправить.

Сердитое лицо стоявшего позади нее Виктора сказало Сантьяго все, что ему следовало знать.

Он должен будет образумиться.

Но, как часто бывает у молодых людей, на это потребовалось время.

В третью годовщину смерти Берти Гольдштейн Сантьяго, одетый в парадный мундир, разговаривал с самым безобразным, неряшливым, отталкивающим полицейским, какого видел, с тучным капитаном по фамилии Маккьютчен, откуда-то знавшим о Берти Гольдштейн и привязанности к ней Сантьяго. Маккьютчен бросил его досье на стол, заставленный испорченными остатками всевозможной еды, пристально посмотрел на него водянистыми голубыми глазами, почти утонувшими в складах жира, и заявил:

— Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал. Что именно, скажу, когда придет время.

И год спустя, в Декабре, Маккьютчен поручил ему ездить на неприметном такси с пришедшим из спецназа новым добровольцем по имени Эверетт Мор.

— От него слова не дождешься, — объяснил Сантьяго. — Разве что спросишь о чем-нибудь. Он все время читает до самого конца смены. Когда мы на территории, ведет себя как нужно, говорит, если это необходимо, слушает людей и вроде бы подражает им. Возможно, мой начальник потому и выбрал его, он такой… — Сантьяго поискал подходящее испанское слово. — Anodino — неприметный. То есть его не замечаешь. Можно сесть рядом с подобным человеком в автобусе или в поезде — и через пять минут не вспомнишь, как он выглядит.

Виктор как будто обдумывал это, свернув с шоссе к воротам Длинного причала. Сантьяго видел огромный мост, изгибающийся над каналом, ведущим к якорной стоянке порта Нью-Хейвен, на фоне массивных танкеров. Обычно на этом месте он начинал слегка нервничать, хотя причину этого не смог бы толком объяснить. Конечно, то, что они делали, вопиюще противозаконно, и если бы он попался, Маккьютчен, видимо, турнул бы его из полиции, но тут было нечто другое, противящееся в глубине души этой сделке. Словно зрелищу, как одна из опор заполненного машинами моста начинает шататься и на глазах у них рушится.

Виктор поехал по покрытому трещинами и выбоинами Длинному причалу ко второму ряду портовых кранов, потом у будки контролера свернул вправо, к высящимся нефтяным цистернам, за которыми железнодорожные пути как будто бы бессмысленно перепутывались (хотя Сантьяго помнил, как они с отцом в первый раз ездили по этому маршруту почти год назад, и Виктор объяснил, что это одна из самых больших железнодорожных сетей в Новой Англии, перевозящая грузы по всему северо-восточному коридору). Теперь Сантьяго видел склад — бесформенную бетонную коробку, покрытую копотью и граффити, рваный флаг Доминиканской Республики в окне с решеткой означал: путь свободен.

Не было ни звонков по сотовому телефону, ни сигналов клаксоном, рифленая алюминиевая дверь поднялась, и «машина-ниндзя» въехала. В двери приспособленного под контору сооружения появился невысокий коренастый доминиканец в запятнанном комбинезоне и указал им на сложенные решеткой стальные балки, образующие громадный набор полок, где стояли сотни поддонов с упакованным в пленку грузом. Примерно на полпути вдоль этой массы высился старый оранжевый трехколесный кран, а перед ним — укрепленный поднос из прессованного дерева. Поблизости одиноко замер электрический подъемник поддонов.

Виктор объехал их, подал фургон задом к середине этой массы и включил медленный открыватель заднего борта. Сантьяго вылез из кабины, потянулся и в сотый раз пожелал, чтобы это происходило спокойно, хотя знал, что такому никогда не бывать. Виктор и его друг, земляк-platano по имени Луис, которого Виктор знал бог весть откуда, были доминиканцами одного поколения, и вежливый разговор для него означал крик друг другу в лицо во всю силу легких. Сантьяго выругался под нос, пошел к задней части кузова и снял старый чехол с их груза, привезенного ими из мастерской в Инвуде. Это был «Перкинс-сейбр», судовой турбодизель, который Виктор ремонтировал целый месяц. Луис, когда не работал на грузовом причале, ловил рыбу на траулере, и теперь у него появится двигатель мощностью более двухсот лошадиных сил — этого достаточно, чтобы доплыть до рыбных мест значительно южнее Моррис-Ков. В ближайшие недели семья Луиса будет хорошо питаться.

Семья Сантьяго тоже. Он был очень рад этому — скорее из жадности, чем за членов семьи. Он прекрасно знал врожденную восприимчивость своих родственников к определенным болезням. К диабету. Тахикардии. Атеросклерозу. Поэтому берегся. Питался главным образом рыбными и овощными блюдами, которые готовил сам, и каждое утро без исключения делал серию упражнений для живота. Йогой он не занимался.

Луис управлял краном. Сантьяго помог вытащить мотор из фургона, и они совместно установили его на укрепленный поддон. Виктор достал из кармана исписанный лист бумаги, и отец с сыном подошли к стене поддонов. За полчаса, в течение которых Сантьяго потел и постоянно глядел на часы, они погрузили в машину кубический акр сухих упакованных продуктов. Мешки со связками чеснока. Корзины консервированных бобов. Пластиковые упаковки тортилий с тремя разными привкусами. Огромные банки специй. Завинчивающиеся коробки суповых концентратов. Пинты маринованного перца, смешанные сушеные грибы. Сухие полуфабрикаты из дробленого зерна, плитки гранолы с низким содержанием жира. Много чипсов, крекеров, печенья. И (Сантьяго потел, сопел, ругался на трех языках) по мешку риса весом пятьдесят фунтов на каждое хозяйство в семье.

Рукопожатия и объятия Виктора с Луисом означали конец обмена. Накрыв добычу чехлом, Сантьяго устало сел на пассажирское сиденье. На Манхэттене, на второй работе, ему предстояла восьмичасовая смена. Виктор ждал, пока Луис не выглянул наружу, и махнул им рукой, затем выехал на Длинный причал и направился к шоссе между штатами.

Полчаса спустя, проехав Милфорд, Виктор спросил, доверяет ли он этому новичку Мору.

Сантьяго поджал губы в задумчивости.

— Еще рано говорить.

И все же он должен был признать, что Мор чертовски быстро выскочил наружу, когда Сантьяго передал кодовое слово «stigmata» (Морова идея, непонятный он тип), и что тот здоровенный atacante[16] с клинком, который мог бы легко располосовать Сантьяго, когда он катался с mayate по мостовой, замер на месте, едва Мор сунул ему в лицо пугающий маленький пистолет с лазерным прицелом. Он напомнил Сантьяго то футуристическое оружие, бывшее у Гаррисона Форда в фильме «Бегущий по лезвию». Совершенно никакой дрожи в его руках.

Никакого колебания.

Быстро.

Четко.

Сантьяго понимал, что это кое о чем говорит.

В тени бара «Титти»

Марти — мечта фотографа: делает за тебя все, кроме съемки. Налаживает аппаратуру, заказывает помещение, берет напрокат оборудование, организует транспорт и не мозолит глаза, но всегда находится под рукой во время работы. Мне нужно только появляться. Это хороший способ устанавливать профессиональные связи и потихоньку делать список других клиентов, потребителей «особого». Не говоря уж о бесконечной поставке наемных фотомоделей — все они готовы отдать что угодно (или убить кого угодно) за возможность однажды попасть в объектив. Тщеславие, твое имя Человечество.

Съемки для журнала «Раундап» начнутся через неделю после завтрашнего дня в Орлином гнезде и будут вестись с одиннадцати до четырех. Дополнительные модели: две. Освещение: павильон, прожекторы и осциллирующий двадцатигранник (ненавижу этот круглый светильник: не притронься к нему, как к одуванчику, — но эффекты его бесподобны). Лучшая/худшая новость заключается в том, что Тони Куинонс вовремя вернется из Канн, чтобы быть у нас стилистом. Тони К. делал костюмы для «Змеи», кинодрамы с любовным треугольником геев, манильских ассенизаторов, в этом году реально претендующей на «Золотую пальмовую ветвь». Он из тех геев, которые грязно обзывают других (но всегда готов приобрести несколько порций «особого» для себя и своего партнера). Поскольку Джонетта не вмешивается, у меня это будет самый простой (и большой) заработок благодаря обретающему известность юному Ретчу и восхитительной Миюки.

Работа. Я вздыхаю.

Такие дни, как сегодня, я в прошлом проводил с X — выходил только с фотокамерой и проездным на метро и упивался городом через объектив. Мы — два сапога пара: X работала манекенщицей, но не любила позировать. Я был фотографом, снимавшим шмотки, чтобы свести концы с концами. Она разделяла мою идею взгляда на город искоса, концепцию передачи движения на неподвижном кадре. Не интересовалась только Ньютоном и Макмалленом, как остальные ее коллеги; знала работы Пеллегрини и Готфрида, хорошо разбиралась в фотографии. Куда мы только не забирались, чтобы делать снимки: влезали под мосты — Бруклинский, Манхэттенский и Веррацано-Нарроус; в сторожку резервуара или в городской туннель номер три; даже в заброшенные шахты метро на Второй авеню. Отправляли их все на мой сайт в миниатюрных книжных форматах. Город тогда был другим — местом перспектив и возможностей без угроз, согретым присутствием X. Тогда я сделал серию снимков Молла,[17] которую считаю своей лучшей работой. После катастрофы, после того как X ушла, от тех времен остались только городские пейзажи, снятые на ходу из такси.

Я грущу, вспоминая все это, и тут приходит сообщение от Принца Уильяма. Это фотография старого жетона для входа в метро — такие можно увидеть в Музее городского транспорта, на майках и кофейных чашках в нескольких дрянных сувенирных лавках на Таймс-сквер. (Моя мать, глубоко погруженная в личную сумеречную зону, до сих пор хранит их.) Это кодовый сигнал, требующий связаться с ним по телефону-автомату, узнать, где находится точка, куда нужно доставить товар, потом мне предстоит путешествие по лабиринту метро.

Реза настаивает на этом, а все его желания исполняются. Эта логика мне понятна. В метро легче всего избавиться от «хвоста», и Реза даже не хочет, чтобы я пользовался телефоном-автоматом в том же районе, где находится точка. Это может показаться странным, бессмысленным, но это наилучший способ, разработанный нами для снабжения точек, и пока что никто не попался. Полицейские не могут подслушать телефон-автомат, если заранее не установили за ним наблюдение. Может, потому они и наблюдали вчера за баром на Брум-стрит? Нужно будет снова пройти мимо этого бара, посмотреть, где находятся ближайшие телефоны… ерунда. Просто расшатались нервы.

Зная, что придется ехать в какое-то отнюдь не шикарное место во внешних районах (Реза считает, что чем дальше ты от Манхэттена, тем лучше), переодеваюсь в джинсы, армейскую куртку для таких случаев, и я готов. Точки сегодня вечером будут гудеть. Одна находится в Уильямсбурге, там появится толпа частично безработных, другая в Нижнем Ист-Сайде, затем «магнит» — «Ефа»: сегодня вечером он будет в старом Той-билдинге на Мэдисон-сквер, пустующем несколько месяцев, с тех пор как крупные производители игрушек разорились в прошлом году. Возможно, мне удастся развезти всю партию за один вечер. Даже Реза не сможет ворчать по этому поводу.

Однако жаль, что я неважно себя чувствую. Мне определенно не следовало выпивать целый шейкер коктейлей после ухода Л. Может, останься она хотя бы на сей раз на всю ночь, я не думал бы о X. После эпизодического секса наступает какое-то уныние. Это не совсем вакуум, однако начинаешь ощущать внезапную пустоту гораздо сильнее.

Перейдя Амстердам-авеню возле Сто третьей улицы, вижу Ирландского Быка перед его грузовиком, стоящим перед его пивной, которую называю фабрикой пьяниц. Он подрядчик (делал всю реконструкцию сам), основавший свое заведение на месте итальянского ресторана, внезапно закрывшегося в конце декабря (здесь закрылось множество ресторанов, когда срок аренды истек и никто не мог ее оплачивать, — старая история). Однако дешевые низкопробные пивные всегда были популярны — когда экономика падает, люди пьют больше, — и это вечно привлекает хануриков с пивными брюшками, в спортивных костюмах, и тех женщин, что путаются с ними, — в облегающем трикотаже, с блеском для губ, ярким макияжем и визгливым смехом. Перед закрытием слышно, как они орут и дерутся, утром по количеству луж блевотины можно судить о том, сколько было выпито.

Еще за полквартала с заколоченными витринами из входа в метро доносится вонь дерьма. Когда начались бюджетные сокращения, Муниципальная транспортная ассоциация уже находилась в безвыходном положении. Профсоюзы требовали повышения зарплаты, несмотря на большой дефицит бюджета, а мэр не хотел об этом слышать. Какое-то время пресса шумела, но деньги — или их недостаток — в конце концов неизменно одерживают верх. МТА ничего не предпринимала, штат не давал денег, и транспортный бюджет был урезан, как и бюджеты санитарной службы и полиции. До этой катастрофы станции метро были вполне чистыми; теперь здесь черт знает что.

— Сьюзен!

Я еще даже не прошел через турникет, а какой-то спятивший бездомный уже орет мне прямо в ухо. Замечательно.

— Сьюзен Ловинджер!

Судя по копне волос на его голове, еще не ставшей совершенно бесформенной, этот изгой лишился жилья не так давно, хотя улицы оставили на его одежде свой след и запах. Должно быть, до недавнего времени у него была недурно оплачиваемая работа — лицо и руки не успели загрубеть от смены времен года под открытым небом. Однако бегающие глаза и отвисшая челюсть выдают степень его помешательства — широкая пропасть между тем, каким он был раньше, и куда скатился теперь. Кроме того, он пропитался душком, неизгладимой вонью бездомных, смесью запахов мочи и пепла, которую каждый житель Нью-Йорка отождествляет с дном. У этого человека нет ничего характерного, он не единственный бесцельно бродит по станции и ведет оживленный разговор с невидимым собеседником. Я снова жалею, что со мной нет моего надежного «Марафона-сайбера». Два кадра: «На пути вниз». Кем бы ни была Сьюзен Ловинджер, она где-то высоко над этим зловонным, мокрым туннелем, надежно защищена от его пропащих, спятивших обитателей.

Хорошо, что поезд как раз подходит к платформе, когда я прохожу через турникет и становлюсь за одной из опорных балок (правило требует: избегай давки и линии взгляда, своди к минимуму возможность столкновения). Я прячусь за балкой. Очень хочется взглянуть, нет ли сообщений, но под землей нельзя доставать айфон, если хочешь сохранить его (и кровь в своих жилах). До Девяносто шестой улицы всего один перегон в южную сторону, случиться за это время ничего не может. Я ездил на метро всю жизнь и не собираюсь отказываться от него потому, что город в тяжелом положении, но если бы мог, то взял бы такси. Однако обязанность Реза — распоряжения.

Пересев на Девяносто шестой на идущий к северу поезд второго маршрута, начинаю волноваться из-за пересечения границы районов. Манхэттен — центральный — самый современный, расхваленный, богатый, элегантный. Всякий приезжающий в Нью-Йорк хочет хотя бы провести время на Манхэттене; большинство не могут позволить себе жить там. Это городской центр тяжести, несмотря на недавние трудности. И к тому же наиболее защищенный район. Во время расовых беспорядков полиция просто отгородила Гарлем канатами. В остальной части Манхэттена ничего не случилось — по крайней мере в важных местах. Ничего. Дым над Бруклином, Бронксом и паршивым Куинсом был виден за несколько миль. В то время я находился на съемках в Ирландии, но помню запах гари, когда мы прилетели три дня спустя; помню, сколько полицейских машин было на аэродроме. Мое здание на Сто четвертой улице оказалось внутри полицейского кордона, неподалеку от Колумбийского университета и Морнингсайд-Хайтс. Поймите меня правильно, я ни за что не стал бы жить на Парк-авеню, в Верхнем Ист-Сайде или еще в каком-то стерильном месте; если собираешься обосноваться в Нью-Йорке, нужно селиться там, где его понимаешь. Не стоит выбирать места, где человеческие волны могут смыть тебя и твой дом.

Итак, я еду в Бронкс. В метро хорошо тем, что не видишь окрестностей, по которым проезжаешь. Кому захочется ходить пешком по Восточной Сто сорок девятой улице в Грэнд-Конкорс? Здесь пассажиры притихают, они знают, где находятся, и ведут себя как можно сдержаннее. Разумеется, пересев на поезд пятого маршрута, идущий на юг, я собираюсь с духом, готовясь к предстоящему.

Восточная Сто тридцать восьмая улица, точка невозврата. Заправочные станции заброшены — если не принадлежат большой нефтяной компании, — независимых заправок уже не существует, даже привилегированных меньше, а расстояния между ними больше. Не могу припомнить, когда в последний раз видел здесь логотипы «Шелл» или «Хесс». Что с ними сталось? Винные погребки. Гибридные ремонтные мастерские. На витринах лавок лежат в новой упаковке водородистые и литиевые ионные батареи, дешевые, работающие на солнечных батареях портативные компьютеры китайского производства. Район почти не отличается от Кэнел-стрит в Китайском квартале, только здесь гораздо просторнее, шире улицы, меньше надежды, больше упадка. Особенно неприятно, что все это чертовски знакомо. Я словно бы снова в Джексон-Хайтс, но даже без духа Южной Азии. Ненавижу Бронкс. Почему кому-то хочется жить здесь?

Итак, я на углу Восточной Сто тридцать восьмой улицы и Александер-авеню в Южном Бронксе, жду человека Резы, стою в тени какого-то дрянного заведения со стриптизом под названием «Блаженство» неподалеку от моста Третьей авеню. Чувствую себя будто в песне Лу Рида. Нет, на самом деле ощущение такое, словно я нахожусь в перекрестье чьего-то оптического прицела. Закуриваю сигару и жадно втягиваю дым.

Это напоминает мне, что нужно посмотреть, нет ли сообщений. Во время поездки в метро я выключил айфон, но если кто-то попытается отнять его здесь, я увижу их издали и успею вызвать полицию. У меня уже есть устройство экстренных сообщений, именуемое «красный флаг», чтобы немедленно уведомить Резу об отмене доставки, если это случится, возможно, изобретенное тем же предприимчивым человеком, который придумал айхук. Включив телефон, я с удивлением обнаруживаю ряд звонков от Принца Уильяма, однако никаких сообщений. Но не успеваю перезвонить ему, как передо мной останавливается старый «ниссан»-«герефордская корова», и я вижу Аруна, неистово жестикулирующего с водительского места.

Об Аруне. Паршивая овца из приличной индийской семьи торговцев, Арун почувствовал себя не созданным для семейного бизнеса. Он сочинит вам небылицу о том, что водил такси, когда учился в религиозной школе джайнов, готовился дать обет, отречься от мира и стать нищенствующим монахом, ищущим Просветления. Это сущая ерунда. Бросил Арун эту школу, или его оттуда выгнали, он олух, от которого отказалась семья. Неудивительно, что он стал водителем такси (хотя обычно бывает обкуренным; как только ему удается проходить наркотест КТЛ — Комиссии по такси и лимузинам?). Однако сегодня восходящая звезда джайнизма не обладает наркотическим спокойствием. Он взбудоражен из-за чего-то. Я сажусь на заднее сиденье, и он отъезжает, посигналив и не взвизгнув шинами. (Это дурной знак. Обычно он не так осторожен.)

— Ренни, друг, Эйяд мертв.

— О чем ты, черт возьми?

— Друг, я только что получил текстовое сообщение из центральной диспетчерской — там говорится, что полиция вчера ночью обнаружила труп и только что провела опознание по ДНК. Назвали имя Эйяда и номер его машины. Похоже, его пытали, — говорит Арун с раскатистым по-индийски «р».

Ах черт.

— Ренни, что ты думаешь? — спрашивает Арун, глядя на меня широко раскрытыми глазами в зеркало заднего вида. Он нервничает, его руки стискивают руль, ему вскоре потребуется забить косячок, иначе начнет въезжать на тротуары.

Думай, Ренни, думай. Ты предусматривал непредвиденные обстоятельства. Бери то, зачем приехал, и исчезай.

— Вези меня в Куинс, — говорю самым спокойным голосом (черт, я почти верю в свое спокойствие).

— Куда именно, друг?

— Джексон-Хайтс. Тридцать седьмая авеню, к станции метро.

Арун кивает, он все еще испуган, но с облегчением едет к знакомому месту. Не знаю, там ли он живет, но если ты индус и водишь такси, то с Джексон-Хайтс знаком хорошо.

— Где сверток?

— В обычном месте, yaar.

Я пригибаюсь на заднем сиденье, бранясь вполголоса, и стараюсь просунуть пальцы под панель СГО,[18] не становясь коленями на пол машины. В две тысячи восьмом году, когда системы СГО в таксомоторах стали обязательными, многие водители начали жаловаться на жару, идущую на водительское сиденье от встроенного в перегородку монитора, показывающего рекламу, карты и новости для туристов. Поскольку по закону парк такси должен состоять из гибридных машин, многие стали приобретать гибриды со смещенными мониторами, модифицированными в существующих перегородках, чтобы сберечь деньги. Несколько наблюдательных людей, в том числе Арун, обратили внимание, что эта установка создает маленькое, незаметное и труднодостижимое пространство в коллекторе перегородки. Туда умещаются двести таблеток экстази в упаковках от противозачаточных пилюль. Двести доз по двести долларов каждая представляют собой «легкие сорок», которые нужно отвезти Резе. Если делаешь это, получаешь плату. Если не делаешь — о последствиях не хочется даже думать. Это суровая система с сильными стимулами прихода и ухода.

Эта система вынуждает Аруна работать на Резу, а меня работать с Аруном. Реза хочет, чтобы все функционировало четко, и люди в его организации стараются.

Смерть Эйяда — чрезвычайное происшествие. Не знаю, кто стоит за ней. Если это какая-то случайность, например, кровная вражда между арабами, Реза ничего не предпримет. Если же это группа, грабящая машины его сети, ей лучше всего поскорее убраться из города. Реза не любит вмешательства, и у него есть люди, способные быстро разобраться с такими делами.

Если задуматься…

Ерунда. Просто расшатались нервы.

Для долгой поездки домой достаю айфон, беспроволочные стереонаушники и открываю файл, озаглавленный «Варианты». В память об Эйяде выбираю песню «Убивающий араба» в исполнении группы «Рикетс»:

«Я могу повернуться

И уйти

Или могу стрелять.

Глядя на небо,

Глядя на солнце,

Как захочу.

Это совершенно

Ничего не меняет».

Слишком слабо, все так говорят. Включаю прошлогоднее исполнение группы «Смоллпокс», усиленное шумом слушателей и эхом:

«Чувствую отдачу

Стальной рукоятки,

Глядя на морс,

Глядя на песок.

Глядя на себя,

Отраженного в глазах

Трупа на берегу,

Трупа на берегу».

Недостаточно. Включаю лучшую запись группы «Блад Клот». Сопровождение у них оглушительное (электрочайники вместо ударных, три бас-гитары и гобой):

«Я жив

Я мертв

Я чужеземец

Убивающий араба».

Когда смотришь на Южный Бронкс по пути в Куинс, это напоминает разглядывание старых фотографий города. Потому что здесь ничего не меняется. Облагораживание должно стать мощным двигателем перемен в Нью-Йорке, однако на самом деле целые островки города остаются не затронутыми прогрессом (я знаю, я сам с такого). Всякий раз, когда экономика идет на подъем, люди в окраинных районах надеются, что их округа будет новой Трайбекой[19] (выкаченные глаза, жалобы на повышение квартплаты и множество забегаловок). А когда экономика идет на спад, удивляются, почему до сих пор живут в запустении. Все сводится к деньгам, а деньги на Манхэттене. Все. Точка. Не думаете же вы, что они здесь, среди заброшенных предприятий, рушащихся домов и невыполнимых проектов? Нет, нет, нет. Здесь объявления «КВАРТИРЫ СДАНЫ», ларьки с фруктами на обочинах и грабители машин. Здесь нельзя ездить медленно.

Я совершенно разнервничался и готов пойти на убийство ради сигары. Разумеется, все эти истории я слышал. Реза — главарь русской банды на Манхэттене. Реза — криминальная империя из одного человека. Реза — отмыватель денег. Реза — сводник. Реза — король точек.

Но тут я впервые узнал о смерти — насильственной смерти, — связанной с сетью Резы. И хотя убит только Эйяд (полицейского расследования, возможно, не будет, до таксистов никому нет дела), насильственное лишение жизни человека, которого ты знаешь, действует на нервы. И почему Эйяда? Не может быть, чтобы убийство организовал Реза, это совершенно бессмысленно. Даже если бы Эйяд прикарманил все «легкие сорок», Резе не потребовалось бы и недели, чтобы вернуть их. С какой стати утруждаться? Должно быть, тут что-то другое, но кто и почему убил его, не представляю.

Район Джексон-Хайтс в июне пахнет кардамоном и дизельными выхлопами. Арун высаживает меня именно там, где я сказал, даже не останавливает полностью машину; здесь он на знакомой территории и едет к успокоительному дыму и сексу (возможно, то и другое — любезность Резы).

Я дома.

Я устало тащусь мимо объявлений «Не приводите пьяных в магазин!» по знакомому участку краснокирпичных многоквартирных домов, напоминающих картонные коробки. Ни архитектурного своеобразия, ни радующей глаз зелени, только нагромождение из кирпича и раствора, муравьиные кучи для масс.

Поднявшись по лестнице к квартире ЗА, где живет моя мать, вспоминаю, что нужно послать сигнал подтверждения. Отправляю Принцу Уильяму фотографию бейсбольного мяча в перчатке принимающего. Она означает «сверток получен». Потом отпираю дверь квартиры.

Можно ли назвать запах пустым? Здесь целые годы не было жизни, только ощущение медленной энтропии, от которого по моим рукам бегут мурашки, а в желудке бушуют невыразимые ощущения. Жилище моей матери всегда чистое, аккуратное, все на своих местах. Однако, приглядевшись, увидишь пыль, скопившуюся в труднодоступных углах, обесцвеченные обои вверху возле вентиляционных отверстий, паутину вокруг трубок батареи отопления. Мать, как обычно, сидит на том же кухонном стуле, который подтащила к окну, выходящему на улицу, в тот день, когда умер мой отец. С годами она добавила туда кое-что, устроив для себя уютное местечко, — столик, блокнот с карандашом, спицы и пряжу. Но главное ее занятие — смотреть на улицу: будто часовой Тридцать седьмой авеню, она словно бы ждет, что отцовский грузовик с грохотом подъедет к окну и остановится, отец взбежит по лестнице как раз к ужину. Думаю, мать ни разу не готовила еду с тех пор, как я пошел в колледж.

— Ма, я дома, — говорю призраку на стуле.

Она медленно поворачивается, двигаясь всем корпусом. Это механическое движение, лишенное органической плавности. Смотрит, не видя, медленно протягивает руку в мою сторону так, что у меня перехватывает горло. Я знаю, что должен обнять ее и поцеловать, я сделаю это как почтительный сын, но, честно говоря, все это очень печально. Мать сгорбилась, иссохла, живет с каким-то туманом в голове. Когда я подхожу к ней, чтобы исполнить сыновний долг, мне бьет в нос какой-то лекарственный запах разложения, непохожий на душок бездомных, кислый дух замедленного медикаментами гниения. Старости.

— Как ты, ма? — Я беру ее за руку и целую в лоб.

Мать еще не получила такого известия, которое лишило нас отца, ряда сообщений, начинающихся самыми жуткими в языке словами («Мы обнаружили признаки…»), подтвердившими наличие пятен у него в легких и скверный анализ крови. Мать существует на бутербродах, на том, что иногда приносят по выходным заботливые соседи, и на все возрастающих дозах лекарств, которыми пичкают стариков. Но, в сущности, все это не имеет значения. Та часть матери, что давала ей пылкость, живость, бодрость, умерла вместе с отцом. Оставшаяся, которая видит только призрак отца, когда не смотрит светящийся ящик, открывающей ей сущность мира, страдает от времени. И лечение здесь только одно. Я ненавижу себя за эти слова, даже за эти мысли, но это правда. Папа, черт возьми, почему ты умер? Оставим в стороне меня, разве не видишь, что сделал с ней?

— Мой милый мальчик, — говорит мать, беря мою руку в свои, белые тени в пронизанном венами пергаменте. Над ее правым плечом я вижу здорового, улыбающегося отца в зеленом комбинезоне. В толстых оранжевых рукавицах мусорщика, он лучезарно улыбается миру, готовящемуся уничтожить его, забрать, сгноить в громадной мусорной свалке матери-земли. Мне хочется уйти отсюда.

— Ренни, ты хорошо питаешься? Ты такой худой, — говорит мать.

— Превосходно, ма, никогда не питался лучше. У меня отличная новая работа, еще один снимок для обложки журнала «Раундап».

Ну, вот оно.

— О, Ренни, это замечательно. Твой отец очень гордился бы.

Знаю, что гордился бы. Сын мусорщика добивается успеха. Известный фотограф мод, один из самых юных, устроивших себе такую жизнь. Собственная квартира на Манхэттене. Красивые женщины, деньги в банке и наличные от Резы, выживание и процветание в городе с уровнем безработицы в двадцать процентов. Да, ма, думаю, папа должен был бы гордиться.

И как всегда вместо того, чтобы дать выход одолевающим меня чувствам, говорю:

— Да, ма. У тебя есть все необходимое? Проблем в округе не возникает?

— Нет-нет, дорогой. Здесь у меня все, что мне нужно. Даже больше, чем нужно.

Ну вот оно, снова.

— Вот возьми.

— Ма, перестань.

— Ну-ну, Ренни, слушайся мать. Возьми и отложи их. Твой отец хотел, чтобы ты взял эти деньги, и ты их возьмешь. Возьми и положи в банк. Сбереги на будущее.

— Хорошо, ма. Спасибо, ма.

И, как всегда, беру. Противиться бессмысленно, этот маленький ритуал, кажется, слегка улучшает ее самочувствие. Отец, узнав, что болен, назначил ей ежегодную ренту, обеспеченную его пенсией и страховкой жизни, которую смог получить через департамент. Поскольку он умер быстро, мать не заваливали громадными счетами от врачей. Школа стоила ей не много, да время от времени помогала церковь. Отец позаботился, чтобы мать могла проживать в квартире до конца жизни, и она никогда не тратила деньги на себя, все заботилась, чтобы я хорошо учился и, может, сумел получить хорошее образование, найти хорошую работу. Как только меня приняли в Нью-Йоркский университет, я ушел из дому.

Все равно я не трачу эти деньги на себя. Все, что дает мне мать — и гораздо больше из моего кармана, — идет на оплату ее счетов и затыкание всяких дыр: сейчас многие пенсионные фонды находятся на грани разорения. О ней хорошо заботились как о вдове муниципального работника, когда пенсии были гарантированы и деньги имелись в наличии. Трудности начались после катастрофы, особенно когда город и штат разорились и федеральные средства перестали поступать в городские организации. В этом я не одинок — сейчас, наверно, тысячи людей в подобном положении.

Только сомневаюсь, что многие из них нашли такие же способы сводить концы с концами.

Что до моей легальной работы, то у матери есть все публикации моих фотографий, и она этим довольна. Они хранятся в моей старой комнате, куда я обычно захожу, взяв у матери деньги, и делаю вид, будто пользуюсь туалетом, хотя на самом деле проверяю сообщения от сети Резы. Мать поддерживает там прежний порядок. Моя старая раскладушка; мой старый письменный стол с фотоувеличителем. Доска объявлений, несколько афиш с оркестрами, которые я снимал и которых давно уже нет. И моя первая обложка в рамке со сфотографированным из такси городским пейзажем — сперва эта техника кружила головы.

И единственная фотография X, которую я сделал в пагоде в Бруклинском ботаническом саду. Там нет ничего стилизованного или притворного — она просто смотрит в объектив, нисколько не рисуясь, выражение лица теплое, но (я вижу это сейчас) чуточку сдержанное. Я сделал этот снимок три года назад, как раз перед тем, как мир полетел в тартарары.

— Не спрашивай почему, — сказала она, сообщая мне, что уходит. Ушла X через год после катастрофы.

Я храню эту фотографию в квартире матери, тут она никуда не денется. Все остальные я уничтожил.

Конечно, я показал матери свою квартиру. Бываю я у нее регулярно — примерно раз в месяц или когда вдруг почему-то захочется поехать в Куинс, как сейчас. Все еще не верится, что Эйяд мертв.

Выйдя из семейной квартиры, я останавливаю первое же такси. Это большая «тойота»-«шортгорнская корова» — вы называете ее «сиенной». В Куинсе чего-чего, а таксистов хватает.

Вторая половина дня используется для ускорения. Восстановление после излишеств прошлого вечера, предвкушение излишеств будущего — это у меня подготовительное время.

Прежде всего — разделить партию товара. Я никогда не вожу весь груз, потому что, если попадешься, лучше иметь меньше минимума, достаточного для обвинения в распространении наркотиков. Всегда вожу с собой несколько коробок от магнитных дисков. Отправляю Резе кодовое сообщение и жду ответа. Он уведомит меня о местонахождении таксиста — в его машине я спрячу «особый». Этого водителя, находящегося неподалеку от точки, которую обслуживаю, я вызываю, когда установлю контакт с клиентом и получу деньги. Отправляю водителю текстовое сообщение (его легче зашифровать и потому труднее проследить, чем звонок), он появляется с установленным количеством товара, готового перейти к покупателю, и они недалеко отъезжают. Клиент получает свою покупку, водитель несколько долларов, а я остаюсь в стороне. Операция для меня безопасная, для Резы — тем более. Рискует только таксист, а о таксистах никто не думает. С тех пор как Реза начал действовать, ни таксиста, ни товар ни разу не захватили КТЛ или полиция. Надежная система в эти ненадежные времена.

Я делю товар на три части: половину и две четверти. Половина уходит в потайной ящик наверху. Одна четверть в футляр от цифрового видеодиска, который отдам водителю такси, когда вызову его. Оставшуюся четверть прячу в костюм, висящий на двери чулана, он был на мне накануне вечером. Потом смешиваю себе превосходный «Манхэттен», закуриваю новую сигару и начинаю обзванивать клиентов. Не хочу думать о том, что случилось с Эйядом.

Всего через полчаса получаю требование на первую четверть (товар по телефону не предлагаешь, просто спрашиваешь, будет ли кто-то позднее там же, где и ты, здесь нет ничего противозаконного). Потом начинаю планировать маршрут. Первые остановки вечером, разумеется, будут в Уильямсбурге, я обойду несколько легальных баров возле оживленного перекрестка Манхэттен и Дриггс-авеню, заодно и несколько близлежащих точек. Поскольку точки редко бывают дважды в одном и том же месте, и товара туда берешь мало (чтобы меньше оставлять в случае налета), они обычно находятся возле легальных баров для приманивания их клиентуры. Я отправляю Резе компьютерную карту этого района, чтобы он мог найти водителя и придумать пароль, который будет у меня в телефоне до прибытия на место. Если потребуется еще товар, этот водитель окажется под рукой, чтобы быстро съездить к моему дому, где я возьму «особый» и снова вернусь к делу. Правда, Реза может в любое время поменять водителей, поэтому нужно поглядывать на телефон.

Эта система, вероятно, покажется вам не самой лучшей, но она чертовски эффективна. Мой рекорд — две быстрые «легкие сорок» за одну долгую ночь, которая началась при закрытии сессии одной из диких бирж (мой клиент называл это тройным колдовством или как-то в этом роде) в пятницу, во второй половине дня, и продолжалась до полудня субботы. Я держался на никотине, алкоголе, адреналине целые сутки и отдал Резе все до единого доллара, перед тем как свалиться. Это стало прорывом в наших отношениях: он вручил мне в награду швейцарские часы помимо комиссионных. Я поехал домой и проспал шестнадцать часов.

С тех пор наши с Резой взаимоотношения стали гораздо лучше, но не с его командой. Я не знаю, сколько людей на него работают. Стараюсь не задавать слишком много вопросов и не общаться с другими его работниками дольше, чем необходимо для видимости. Кое с кем, например с Аруном, ладить легко. Но в людях, которых Реза держит возле своего кабинета, есть нечто меня тревожащее. Однажды я сделал ошибку, приняв участие в выпивке с ними, и потом пришлось два дня приходить в себя. Они разговаривают не то по-русски, не то по-польски и дымят как печные трубы.

Кабинетные охранники и такси — рабочая сила. Люди вроде Принца и меня — управление. Мы сближаемся с клиентами и поддерживаем цепочку снабжения. Мы подходяще выглядим для этой роли, одеваемся и говорим достаточно хорошо, чтобы приукрашивать операции Резы. Это средства к существованию. И гораздо более четкое дело, чем фотография мод. Ты получаешь назначение, получаешь свою долю и удовлетворяешь свои запросы. Поводов для недовольства почти не бывает, допустимых погрешностей не существует; ты либо приносишь Резе деньги, либо нет.

Вот почему я никак не перестану думать об Эйяде. Никто никогда не крал денег у Резы, не знаю даже, зачем и пытаться. Деньги в этой операции крутятся большие, ты получаешь из них ровно столько, сколько зарабатываешь. Вот почему я остаюсь на этом уровне, а не поднялся туда, где находится Принц Уильям. Разница между нами вот в чем. Он знает, что ему нужно таким образом зарабатывать на жизнь. Я не рассматриваю это как долговременное занятие. Есть другие дела, которыми хотел бы заниматься, не связанные с пытками и убийствами таксистов. Конечно, там нет и «легких сорока» и оплачиваются они не так, как платит Реза. А мне нужны деньги, никуда не денешься. Фотографии мод стоят достаточно дорого, но занятие это ненадежное, со временем все больше журналов, дизайнеров, магазинов сходят со сцены. Слишком рискованно делать на это жизненную ставку. А товар Резы как будто постоянно пользуется спросом.

Я знаю, что мог бы делать для него больше. Резе пригодился бы организатор, человек, поднявшийся снизу и знающий его систему, тот, кому он может доверять. Человек, чья работа стоит больше десяти процентов, которые он мне сейчас платит. Я только не уверен, что это занятие для меня.

Еще через полчаса требуется вторая четверть товара, на сей раз компашке из «Нисходящей спирали» в Нижнем Ист-Сайде. Возможно, я люблю это место не так, как следовало бы, там полно коллег-фотографов, но и слишком много наркоманов, слишком много кокаина и героина. Странно от меня слышать это? Не думайте так. Я не имею дела с наркоманами, точка. Зачем рисковать? Закоренелые наркоманы непостоянны, лишены здравого смысла, привлекают к себе внимание глупейшими выходками. Эта компания слишком пресыщена, слишком глупа, слишком опустошена и потому всегда хочет добавить. К тому же финансовое положение этих типов так же нестабильно, как их личности. Моя клиентура (со временем тщательно подобранная) состоит из более рассудительных людей (если они хотят словить кайф, то делают это осторожно, в укромной атмосфере; я не разбрасываю горсти таблеток приходящей на концерты публике в парке Маккаррена), и они финансово надежны (споры с разорившимися наркоманами не для меня, большое спасибо). Вот почему я могу так быстро и просто заработать «легкие сорок». Вот почему Реза доволен мной.

И еще потому, что я никогда у него не крал. (Эйяд, ты тоже, так ведь?)

Последняя часть потребована, когда я вытираюсь после душа, мой второй (или третий?) «Манхэттен» томится в своей хрустальной тюрьме, первый окурок из второй половины пачки тлеет в пепельнице. Ее потребовала компания из «Капитале», вечером все они будут в «Ефе», как я и предполагал. Эти ребята самые богатые, поэтому они мне наиболее дороги — по крайней мере для дела.

Чистый, приодетый и как следует выпивший перед вечером, я звоню водителю Резы. Я никогда не знаю, кто это будет, пока он не появится. Мне бы хотелось, чтобы им оказался Арун. В конце концов скверный день обернулся к лучшему.

— Сейчас в Бруклин-Хайтс слишком много русских, — отвечает Дагмара на чей-то совет.

Мы в баре «Панч и Джуди», в Нижнем Ист-Сайде (это одно из немногих оставшихся легальных заведений, владельцу его повезло с долгосрочной арендой, и он разумно вложил свои доходы в ценные бумаги, когда город вошел в неуправляемый штопор), приятно сидеть здесь после довольно-таки грязных баров и точек, которые приходилось посещать последние несколько часов. Громадное облегчение оказаться в этом обществе и поднимать бокал за бокалом, хотя и приходится слушать вечное нытье Дагмары по поводу предполагаемого переезда.

Дагмара — полячка, и носит свою историю будто якорь на шее. Она из какого-то региона, который много раз переходил из рук в руки, доставался то Польше, то России, Пруссии, треклятой Австро-Венгерской империи, треклятым нацистам… Дагмара способна говорить об этом весь вечер (и говорит). Это совершенно неуместно в Нью-Йорке, в Америке, черт возьми. Люди приезжают сюда, чтобы оставить позади предрассудки своих унылых родных стран, не носить их, будто какой-то нездоровый знак гордости. Америка вообще и Нью-Йорк в частности обеспечивают избавление от истории, убежище от вражды тысячи безликих поколений, не имеющей ни малейшего отношения к тому, кто ты и что делаешь здесь. Я никогда не понимал, почему люди в Нью-Йоркском университете тратят время на изучение истории, набиваются по пятницам в центр Эриха Марии Ремарка, чтобы послушать лекции старого эксцентричного профессора Юдта. Зачем изучать историю, когда можно жить в ней?

— А чем плохи русские? — спрашивает кто-то.

— Ты явно ничего не знаешь об истории между русскими и поляками, — говорит Дагмара с той характерной для славянок полуулыбкой-полуухмылкой, которая превращает ее для меня (несмотря на распущенные золотистые волосы, светло-голубые глаза и гибкую фигуру) в холодную рыбу.

— А что скажешь про Парк-Слуп? Это неподалеку от кладбища Гринвуд по шоссе. Там жилье дешевле, — говорит еще кто-то.

Дагмара с преувеличенной печалью качает головой:

— Слишком много сербов.

— Ну так оставь Бруклин. Попробуй поселиться в Бронксе. На Артур-авеню, — предлагает третий.

Дагмара бросает на этого советчика испепеляющий взгляд широко раскрытых глаз.

— И жить среди албанцев? Не говори чепухи, — насмешливо произносит она, очевидно, считая себя выше всего этого. (Высокомерничанье, любимое времяпрепровождение десятков женщин вроде нее, лишь подчеркивает масштаб ее лицемерия. То, что она корчит из себя разорившуюся аристократку, даже не настолько смешно, чтобы выглядеть трогательным. Можно подумать, она ради наркотиков не устраивала оральных половых актов в мужском туалете в Обероне. Поцелуй мои королевские регалии, принцесса.)

Я бы обращал больше внимания на эту компанию и других ее членов, но тут меня охватывает приятное легкое возбуждение, и я зацикливаюсь на новой подружке Дагмары, Н. Вот это женщина, с которой я могу поладить. У нее смуглая кожа и львиные черты лица лучших красавиц, но полные, слегка надутые губы и шелковистость кожи выдают легкую примесь африканской крови. На ней простая, почти греческого стиля туника идущего к ее коже оттенка, покрывающая пышные, причудливые формирования на стройном теле. Остальная компания для меня не существует. Теперь мы, я и она, в нашем собственном пространстве, говорим на нашем собственном языке. Когда она достает сигарету, я делаю то же самое, и мы потихоньку выходим наружу. Представляя нас друг другу, Дагмара сказала, что познакомилась с ней в одном из сетевых бруклинских вечерних клубов. Они явно не пара. Н — это внешнее спокойствие и сдержанность, прикрывающие внутренний огонь, тепло которого я ощущаю. Дагмара — сплошной холод и недовольство. Скорее всего они вместе ехали на такси из какого-то вечернего клуба, которые стали появляться один за другим несколько лет назад, после того как в десятом году рестораны захлестнула волна банкротства. Поскольку отныне лишь горстка шеф-поваров с поддержкой богатых поручителей могла арендовать помещения, остальные стали открывать нелегальные ночные клубы на одну ночь там, где удавалось подкупить домовладельца. Если знаешь кого-то готового включить тебя в список, утром получаешь телефонный номер, вечером звонишь, узнаешь местонахождение клуба, приезжаешь и платишь за вход наличными.

Собственно говоря, точки действуют по тому же принципу, только с платным буфетом и подрядчиками вроде меня, занимающимися торговлей наркотиками в обычных желтых такси. Шеф рассчитывает свои доходы, исходя из суммы арендной платы (включая взятки). Смекалистый домовладелец может разместить у себя несколько разных клубов (или точек) в неделю и будет держать в исправности для этой цели по крайней мере одну газопроводную или водопроводную линию. Все довольны. С тех пор как открытая экономика недосягаемо задрала цены, подпольная росла с головокружительной скоростью. Нет нужды в корпорациях, контрактах, кодексах, документах, перенасыщенных юридическим жаргоном. Это старая экономика. Наша экономика молодая, и ей есть куда расти. Вот что меня беспокоит.

Но сейчас, с Н, мысли о макро становятся очень микро. Ее платье облегает все изгибы и выпуклости тела, гладкие, мускулистые ноги обуты в двухцветные легкие сапоги (эта женщина мой кумир). Уговорить ее поехать со мной в «Ефу» нетрудно. (Извини, Дагмара, туда можно приводить только одну спутницу, тебя возьму в следующий раз, обещаю.)

— Ловко это было сделано, — говорит Н негромким, чуть хриплым голосом, от которого мой болт начинает утолщаться и шевелиться в брюках словно большое, пробудившееся от сна животное. Когда выходим наружу, вижу «тойоту»-«джерсейскую корову», замедляющую ход, чтобы посадить троих шумных приезжих, слишком пьяных, чтобы опередить меня. Хватаю Н за руку (это первое прикосновение, первый физический контакт за вечер, сравниться с ним не может ничто, никакой наркотик не вызовет такого ощущения, никакая фотография не передаст потрясения и восторга), распахиваю дверцу с противоположной стороны. Пьяные поросята слишком поздно понимают, что происходит, а я отдаю распоряжения водителю спокойным, решительным тоном. Нам повезло: эти пьяные только бранятся, когда мы отъезжаем (правда, один из них блюет на другого). Быстрый взгляд на водителя и его лицензию, дабы убедиться, что он не из людей Резы. (Встречаться не по работе с ними опасно. Не нужно, чтобы тебя часто узнавали, это может пролить свет на наш бизнес — во всяком случае, так говорит Реза.) Все отлично, и я могу полностью переключиться на богиню, сидящую рядом со мной с насмешливой улыбкой и подпирающую голову указательным пальцем; уличные фонари на Хьюстон-стрит создают ей неземной ореол (эта женщина — мой кумир).

— Ты всегда такой? — спрашивает она.

Голос ее или самоуверенность напоминают мне о X?

— Только по понедельникам, — отвечаю я, стараясь придвинуться к ней чуть ближе. Задача не из легких: пытаться выказать максимум интереса и вместе с тем казаться равнодушным. Наша игра всецело построена на видимостях. — Ты действительно познакомилась с Дагмарой в вечернем клубе?

— Ты правда просто фотограф?

— Правда. Но не только.

Н смеется, жемчуг превосходных зубов окаймлен коралловым бархатом. Я чувствую прилив облегчения в груди. Смех — это точка опоры, на которой поворачивается рычаг соблазнения.

Когда ее смех замирает, воцаряется восхитительно полная тишина, и мы глядим в глаза друг другу. Очень медленно, мягко и осторожно кладу свою левую руку на ее правую.

Я мысленно отсчитываю секунды, каждая отдается в ушах и деснах, и вдруг чувствую, как ее пальцы (сильные, гибкие, сулящие много приятных ощущений) сплетаются с моими. Она очень по-женски опускает голову, издает сдавленный смешок и отворачивается, перебирая свободной рукой волосы.

Traci,[20] Дагмара.

Сегодня вечером «Ефа» находится на верхнем этаже старого Той-билдинга на Мэдисон-сквер, на западной стороне оси, где Пятая авеню, Бродвей и Двадцать третья улица пронизывают друг друга. В южном конце ее находится Флэтрион-билдинг, неукротимый даже в оболочке копоти и грязи, вызывающе провозглашающий свою непотопляемость в это и в другие тяжелые времена. Вдоль его восточной стороны находится Мэдисон-сквер, некогда место телепередач на открытом воздухе, парадов пакистанцев, нелепых очередей за горячими сосисками дизайнеров, странных концертов мертвого металла и собачьих бегов, одна из выгульных площадок самых породистых щенков в городе. Теперь окружавшие ее корпорации потерпели крах, попытки превратить их оболочки в роскошное жилье тоже, остались только покрытая трещинами шестиугольная брусчатка и заросшие сорняками клумбы, где бродяги (помешавшиеся от разбавителя краски, который они пьют из бутылок на скамейках у автобусной остановки в северном конце парка) пытаются плавать. Самое лучшее время здесь перед закатом (на крышах, разумеется, — после наступления темноты находиться поблизости от парка небезопасно), когда западный фасад бывшего здания Нью-Йоркской компании по страхованию жизни (теперь приобретенного теми же арабскими предпринимателями, что прибрали к рукам магазин Барни) окрашивается в розовый цвет.

Мне нравится вид сверху на Мэдисон-сквер. Н как нельзя лучше подошла бы для этого обрамления. Я мог бы сделать с ней целую серию фотографий и уверен, что Маркус так-его-перетак Чок оторвал бы ее с руками.

Вход в «Ефу» обычный: звонишь, называешь пароль громилам-охранникам, стоящим за дверью у грузовых ворот в конце аллеи, и входишь внутрь. В вестибюле темно, экономят электроэнергию, но лифты работают (потому что владельцу здания платят покровители «Ефы», или лишившиеся права собственности шефы вроде Мэтта Гамильтона, Ахтара Наваба, или, возможно, кто-нибудь типа Резы). Я с удовольствием вижу, сколько голов поворачивается к Н, когда мы идем к лифтам, и с еще большим удовольствием — как из-за возбуждения или кондиционеров соски Н выпирают сквозь тонкую ткань платья.

Разумеется, мы входим в кабину лифта только вдвоем.

Вот как это происходит.

Может ли быть у нежности вкус? Губы Н — кучевые облака, обернутые розовыми лепестками, но челюсть у нее твердая, язык упругий, подвижный. Груди выпячиваются наружу, к моим дрожащим пальцам. У этой женщины есть сила и самообладание — об этом свидетельствовала ее осанка, когда мы шли по аллее под руку мимо толп завистливых зрителей. Я мог забыть обо всем с такой женщиной, как эта, с такими губами.

Дверь открывается, и мы, с трудом оторвавшись друг от друга, выходим наружу, в рай. Демонстрационный зал для бессмысленных товаров преображен в просторную арену для серьезного дела гедонизма. Стойка (возведенная наскоро, разборная, но подсвеченная сзади и снабженная портативными холодильниками и посудомоечными машинами, подсоединенными к магистралям здания) занимает все поле зрения. Постоянно работают не меньше трех барменов, обслуга раз за разом заполняет грузовой лифт бутылками из тайника в грузовом фургоне. Здесь Крис, чернокожий Адонис с привлекательным лицом, могучим телосложением и поврежденными коленями (теперь искусственными); Сонг-хи, гермафродитка-кореянка с отбеленными волосами и следами от уколов на обеих руках, которые она всегда прикрывает длинными рукавами (я видел их, когда снимал ее голой для журнала «Циклон Б» — пришлось воспользоваться одним из псевдонимов, чтобы избежать осложнений между изданиями; если когда-нибудь увидите фотографию за подписью Джанни Джованни Франгипанни, знайте — это я), и В, тонкая черноволосая лесбиянка с повязкой на глазу (однажды я с ней провел темную бурную ночь; она никому об этом не говорила, я тоже).

Потом, здесь штатные девицы.

Штатные девицы в «Ефе» легендарны, их выбрала за красоту и обаяние еще более легендарная ЛА, одна из покровителей «Ефы». Я ни разу не встречался с ней, но туманное прошлое и изощренность в эффективном создании куртизанок двадцать первого века возвысили ее до почти мифического статуса. Она появилась на сцене сразу после одиннадцатого сентября и сделала себе имя у самых завалов (как ухитрялась действовать прямо у полицейского кордона, не представляю), медленно продвигалась на юг и на восток, влезая в растущие кредитные потоки возрождающегося финансового сектора. Я слышал, что ее первый поручитель нажил деньги на соевом молоке, но разорился несколько лет назад, когда цены на продовольствие начали расти. Не знаю, каким образом ЛА была связана с Резой, но они вместе создали несколько первых точек после катастрофы десятого года. Как бы тогда у них ни шли дела, сейчас они существуют совершенно раздельно, и в разговоре с Резой не следует упоминать ее имени. Они друг друга терпеть не могут, но поскольку он снабжает рынки, к которым ЛА не имеет отношения, сосуществуют, пусть и беспокойно. ЛА занимается главным образом организацией вечеринок. Она создала замечательную систему расчетов со своими деловыми партнерами (сюда входят подкупаемые ею домовладельцы, полицейские, пожарные, электрики, от которых она откупается), никогда не связывалась с наркотиками (ее считают помешанной на фитнесе) или (как многие ошибочно полагают) с проституцией. Тот и другой рынки успешно обслуживает Реза, на жалованье у него состоят много благодарных таксистов и небольшая управленческая группа смекалистых операторов, таких как ваш покорный слуга. Девицы ЛА определенно не проститутки. И не девочки для развлечений в обычном смысле слова. Они не поют и не танцуют (мы дошли до того, что таланты уже не нужны). В сущности, они модные аксессуары. Им платят за то, чтобы вечеринка хорошо выглядела. ЛА превратила признание простого факта (вы захотите пойти на вечеринку, где много молодых красивых женщин, и там остаться) в сенсационный бизнес. Она пробилась во все модные журналы (чрезмерные льстивые восхваления, множество дешевых фотографий на уровне кромки одежды), в газеты, в программы теленовостей (заламывание рук, стоны о коррупции, пороке, росте заболеваний и наркомании, о стяжательстве в эпоху морального упадка, и т. д. и т. п.). Никому не нравится видеть преуспевающую женщину (особенно безработным мужчинам), к тому же так процветающую в такое время, как это.

И разумеется, здесь компания. Имя ей легион. Старики (которым за тридцать, получающие льготы) и моя клиентура. Тут Камерон и Кайл, Дилан и Райан, Такер и Тинделл, Форрест и Саванна со своими девицами (привлекательными) — все они заискивающе таращатся на Н. Ее окружают, но она восхитительно сохраняет спокойствие среди пустой лести и бессодержательной болтовни. (Теперь задача в том, чтобы отойти за пределы слуха, чтобы делать дело, но не дальше расстояния вытянутой руки. Никак нельзя оставлять здесь в одиночестве такую женщину как Н — слишком много хищников ожидает своего шанса. Мне ли не знать, я один из них.) Я позволяю девицам и геям кудахтать, жестикулировать и ржать возле нее, а тем временем строю в очередь их любовников. Практичнее отправлять их группами, и обычно они идут по трое (легально таксист должен пустить четвертого на переднее сиденье, но сажать пятерых противозаконно, это ни к чему), после того как тайком отдают мне пачки сотенных. Деньги отправляются в специальный карман (никогда, ни в коем случае, не мухлюй с деньгами — это правило не только мое, но и Резы). Сегодня ночью должно быть полнолуние, они выстраиваются цепочкой, как лемминги. Я прошу Тинделл принести нам по особому коктейлю Криса. Это восхитительная смесь свежего лимонного сока, имбирного пива и — если Крис тебя знает — щедрой добавки виски «Олд плантейшн», взбитая до пены и поданная с наскобленным льдом; то, что я с Н, приводит меня в тревожное настроение. Тинделл возвращается с напитками, и тут Н притягивает меня к себе и спрашивает:

— Ты правда просто фотограф?

— Да, правда, — немедленно подтвердил Тинделл (явно надеясь получить кое-что на халяву). — Самый молодой из делавших снимки для обложки журнала «Малатион».

— А теперь и для «Раундапа», — говорю я, держа высоко громадный бокал с коктейлем для совместной выпивки. Когда мы с Н сплетаем руки и пьем на брудершафт, раздаются свистки, выкрики, аплодисменты. Мы глядим друг другу в глаза и разражаемся смехом. (Здесь я и обитаю. Это не всегда плохо.)

Н играет моими пальцами, восхитительно трется об меня и ощущает пачку денег в пиджачном кармане.

— Эта выпуклость находится выше той, которой я должна интересоваться, так ведь? — спрашивает она с легкой насмешливой улыбкой.

(Тьфу ты, черт.)

— Скажи, в детстве ты всегда делала то, что тебе велели?

(Понимаю, это звучит натянуто, претенциозно, но поверьте: я обдумывал ситуацию в десятках вариантов, и это единственный, который позволяет ей ответить и вместе с тем дает обоим возможность сохранить лицо. Конечно, она может вызвать полицию, едва выйдя за дверь, но я почему-то не отношу ее к такому типу.)

— Никогда, — незамедлительно отвечает Н.

Кризиса удалось избежать.

Начинается вторая фаза.

Я притягиваю Н к себе и целую, пью сладость ее языка, наши зубы соприкасаются. Совершенно забываюсь (хотя не настолько, чтобы не замечать, как мигают вокруг нас импульсные лампы), и тут баритон, который я не узнаю, произносит:

— Привет, голубки.

Повернувшись на этот голос, сталкиваюсь с недавним прошлым. Это блондинка из бара на Брум-стрит, Владычица животов. Сегодня она в облегающей шелковой рубашке с бретельками, подчеркивающей рельефы рук и плеч, выдающие увлеченную посетительницу спортзала. Нет никакого сомнения: я стою лицом к лицу с единственной и бесподобной ЛА. Бесподобной, потому что не узнал ее по множеству фотографий, которые осмелился сделать в тот вечер. Она нигде не появляется без какого-нибудь первобытного типа. Сейчас с ней существо, являющееся человеком только по названию, неимоверно объемное, кожа загрубелая, глаза широко расставленные, оранжевые, челюсть, созданная для того, чтобы дробить зубами кости.

— Ну? — медлительно произносит ЛА с явным лос-анджелесским акцентом. — Не собираешься нас познакомить?

Я беру себя в руки, чтобы представить их друг другу. Н спрашивает, откуда я знаю ЛА, в глазах у нее замешательство (и еще нечто непонятное).

— Мы познакомились в деловой части города, — говорит ЛА. Чуть поворачивает голову и шепчет что-то своему напоминающему ящера спутнику, тот молча уходит сквозь с готовностью раздающуюся толпу. Я мямлю нечто невнятное о том вечере и быстро вставляю несколько комплиментов. Но ЛА не слушает. Даже не смотрит на меня. Ее глаза холодно устремлены на Н, та не уклоняется от этого взгляда.

Дела с Н шли отлично, но ЛА мне помешала. Я пытаюсь вернуть свою позицию:

— Бизнес определенно идет на лад.

— Это так, — соглашается ЛА, не сводя взгляда с Н. — Скажи своему боссу, пусть научится делиться. Денег достаточно для всех.

Я совершенно выбит из колеи осознанием, что полностью утратил контроль над ситуацией. ЛА только что говорила о бизнесе во всеуслышание, перед совершенно незнакомой женщиной, и это относилось ко мне. Имени Резы не назвала, но упомянула моего босса. Если Н служит в полиции, или кто-то ведет наблюдение за этой комнатой, или снимает сцену на телефон… Верно говорят: ничто так не уничтожает эрекцию, как паранойя.

— Нам нужно бы пообедать вместе, — говорит ЛА Н.

— С удовольствием, — отвечает Н настолько более твердым, чем мой, голосом, что мне хочется плюнуть. Вместо этого я слишком громко смеюсь и начинаю предлагать варианты.

— Обойдемся без тебя, — произносит ЛА с такой ледяной бесповоротностью, что я ощущаю ее в копчике. — Я позвоню тебе, ты привезешь ее сюда, а потом можешь забрать, если захочешь. Дело не в тебе, — говорит она, впервые поворачиваясь ко мне с торжествующей улыбкой. Клянусь, она слышит, как мой болт съеживается.

И с последним взглядом (не сексуальным, в нем скорее желание что-то купить, приобрести) она уходит, скрывается в толпе экзальтированных жаб, два массивных брахиозавра в черных костюмах материализуются возле ее рельефных плеч.

— В чем тут дело? — спрашиваю Н; она не потрясена, но заметно взволнована только что произошедшим. — Ты знаешь, кто она, так ведь? Вы уже встречались раньше? Она тебе что-нибудь предлагала?

— Да. Нет. Нет.

Н стала холодной; женщина, пять минут назад готовая сойтись со мной, исчезла. Верни ее. Пожалуйста, верни. У этой версии Н грубая кожа, жесткий панцирь и шипы. Эта женщина не хочет меня. Она покусывает ноготь большого пальца, потом, махнув рукой и тряхнув головой, словно бы сбрасывает холодность. На ее лицо возвращается румянец; она делает большой глоток коктейля.

— Что только что происходило?

— Не знаю. Что она имела в виду, говоря о твоем боссе?

— Не знаю.

Я хочу продолжить этот разговор, но телефон скачет у меня в кармане словно одуревшая от пако белка. На экране фотография пустого гнезда. Черт! Мне нужно пополнить запас товара. Пока Н скорее всего слабо представляет мою общественную деятельность, не нужно сообщать об этом ей и кому-то, кого она может встретить в жизни. С другой стороны, никак нельзя оставлять ее наедине с таящимися вокруг моими соперниками и, возможно, хищной ЛА, влезшей в это сборище. Хотя я совершенно не знаю, что за игру ведет ЛА — Н красавица, но если ЛА нужна любовница, у нее целая армия штатных девиц, есть из кого выбирать. Что еще может ей требоваться? Сведения обо мне? О Резе?

Положение кризисное. Я отправляю текстовое сообщение по полученному номеру таксисту, возящему сегодня товар. Сообщение появится на телефоне таксиста, который дал ему Реза или кто-то из его подручных, но не окажется на счетчике СГО, установленном во всех такси по распоряжению КТЛ. Я беру Н за руку и говорю, что нам нужно ехать. Это ей не нравится, и это самый короткий вечер, проведенный в «Ефе», но вместе с тем и самый насыщенный, и Н не может пожаловаться, что ей было скучно при таком причудливом развитии событий. Я извиняюсь перед барменами за столь ранний уход. Крис и В не могут отвести глаз от Н, хотя Сонг-хи, кажется, на автопилоте — надеюсь, она больше не колется, — и тут появляется Кайл, явно не ощущающий боли. С ним Дилан, но, судя по беспокойной трезвости, он еще не совершил поездки на такси.

— Чертов смурной африканец, — с улыбкой говорит Кайл, забыв о том, как подействуют его слова на Криса. — Не можешь найти водителей, которые хотя бы говорят по-английски.

Я стараюсь увести эту группу от Криса, он весит двести шестьдесят фунтов и мог бы связать этих мальчишек узлом. Правило Ренни номер шесть: «Относись к барменам дружески, они твоя пехота».

— Ренни, ты уезжаешь? — озабоченно спрашивает Дилан, ему очень хочется остаться здесь. — В субботу я уложил на лопатки этого слишком горячего борца, когда он сделал мостик, и…

— Не волнуйтесь, ребята, — небрежно говорю я, вставая между ними и Н. — Через полчаса от силы вернусь. Позвоню, когда буду готов. Давайте деньги.

Ниже уровня талии, там, куда никто не смотрит, сотни заполняют мои руки.

Если это не отпугивает Н, не отпугнет ничто. Но произошедшее между ней и ЛА как будто беспокоит ее сейчас независимо от бизнеса.

— Может, сменим место? — негромко предлагаю я, беру ее руки и целую их нежную кожу.

Она не отвечает, даже не улыбается. Но смотрит мне прямо в лицо и кивает.

Exeunt.[21]

К счастью, уходя, мы привлекаем к себе гораздо меньше внимания, чем когда приехали, однако спускаться в лифте приходится с одним из моих клиентов, у которого по крайней мере хватает осторожности тискать свою подружку, а не разговаривать со мной. Я не прочь и сам заняться этим, но у Н еще не прошли остаточные эффекты от первого появления в «Ефе». Чтобы привести ее в прежнее расположение духа, придется приложить усилия. Но, как говорится, именно этим я и занимаюсь.

Выходим из грузовых ворот, идем по аллее к Двадцать четвертой улице, под мост. «Додж»-«абердин-ангусская» стоит на условленном месте. Бросаю быстрый взгляд вдоль квартала, вижу «герефордскую» Аруна (сегодня он возит клиентов к девочкам), и тут в машину к нему влезает Луиджи. Я его не заметил наверху — должно быть, он какое-то время был там, принимал свою дозу. Арун отвезет его туда, где Реза устроил на этот вечер бордель, и, возможно, заработает на стороне несколько долларов, продав ему марихуаны. На мой взгляд, это самоубийственно, но Арун думает, что Реза ничего не имеет против. С какой стати? Его операции приносят больше денег, чем мы можем себе представить, потому что работаем порознь и не в состоянии подсчитать общую сумму. Нужно отдать Резе должное: он один мог бы преподавать в школе Стерна всю программу Высшей школы международного бизнеса. У моего таксиста действительно смурное, изнуренное лицо; судя по имени на лицензии (Нгала), он скорее всего африканец. Н слегка напрягается при виде не совсем чистого салона и угрюмого взгляда водителя в зеркале. Меня не смущает, что мы сидим порознь, однако таксист слегка распрямляется, увидев меня. Мы ни разу не встречались, но, вероятно, Реза сказал ему о моей прическе. Я называю свой адрес и говорю: «Vite!»[22] По словам Резы, когда сомневаешься, с африканцами всегда можно объясниться по-французски. Реза немало попутешествовал.

Мы выносимся на Десятую авеню до того, как я восстановил физический контакт с Н, и на сей раз наши намерения ясны. Она не стеснительна. Подняв подлокотник между сиденьями, она садится на меня верхом, одной рукой держится за пассажирский поручень, другой крепко сжимает мой болт. Я стараюсь задрать ее платье выше талии, мотаюсь для равновесия в петляющей машине, ловлю ртом воздух, а она касается проворным языком моих коренных зубов. (Эта женщина — мой кумир.) Начинаю с беспокойством думать, что следовало надеть презерватив еще в «Ефе», правда, такой возможности у меня не было, тут машина резко останавливается, и этот Нгала стучит по перегородке костяшками пальцев. Мы уже у моего дома, он довез нас так быстро, что я потерял счет времени. Так бывает с лучшими таксистами, правда, я несколько отвлекался. Н приводит себя в порядок и отвечает водителю недружелюбным взглядом, а я отсчитываю деньги. Очередная загвоздка: доставить товар на этой машине, ничего не раскрывая Н. Я говорю водителю, чтобы он объехал квартал — никто не запоминает уехавшие такси, запоминают только стоящие, — и веду Н внутрь. Неимоверно хочу ее коснуться; от нижней части ее тела идет такое тепло, что у меня разжижаются внутренности, а болт превращается в пульсирующий гранит с набухшими венами. До нелепости невинно целую ее, говорю, что вернусь через пять минут, она спрашивает, где ванная, я показываю и, услышав, как закрылась дверь, бегу в спальню и достаю из тайника оставшийся товар. Неуклюже, мучительно выбегаю обратно к фасаду здания (пробовали когда-нибудь бегать со всех ног в таком возбуждении?), и тут Нгала завершает свой объезд. Я вскакиваю в машину и говорю, чтобы он сделал петлю вокруг Морнингсайд-парка. Спустя пять минут и накрутки на счетчике в пятнадцать долларов запас товара пополнен. Я даю Нгале двадцать и говорю adieu,[23] он сердито смотрит на меня. Ну, я ничего не могу поделать, если ему не нравится эта работа. Его никто не заставляет.

Заперев за собой дверь на два оборота, я иду на мягкий свет свечи в моей спальне, Н стоит ко мне спиной, разглядывает мою серию снимков Молла на стене, на ней только серебряная цепочка чуть повыше перевернутой тюльпанной луковицы ее непередаваемо великолепного зада.

— Где ты снимал? — спрашивает она почти шепотом.

— В Центральном парке, — шепчу я в ответ. Горло сдавило, руки слегка дрожат, но все остальное пульсирует.

— Красивые, — говорит ока через плечо, не оборачиваясь ко мне полностью.

— Нет. Ты красивая, — говорю я, подходя к ней сзади.

Обойдемся без не приводящих в восторг описаний того невыразимого блаженства, того мистического преображения, которое происходит, когда двое настроенных на одну волну любовников разного опыта и влечения (не ослабленного возрастом или привычкой) соприкасаются друг с другом. Ее тело инструмент, на котором я учусь играть — чтобы научиться, потребуется вечность. Мы, Н и я, забыли о времени, стараемся получить как можно больше удовольствия друг от друга. Стоя у стены с фотографиями, лежа на кушетке и журнальном столике, на ковре и постельном покрывале, на коврике ванной и спинке кресла. Я не могу ею насытиться. Каждая часть ее тела превращается в грозовой разрядник для дальнейшего ощущения, каждая щель побуждает к поиску нового чувствительного нерва. Я могу только вовремя менять презервативы. На третьем, когда я (очень глубоко, очень медленно) вхожу в нее сзади, она опускает голову, волосы спадают с ее шеи, и открывается татуировка AETAS ANIMA. (Я живу ради таких мгновений.)

Наконец пресыщенный, вялый, запутавшийся в белье, с сигарой, которую мы курим вдвоем, я рассказываю ей о саде позади центрального магазина компании «Донна Каран», о том, какие места (якобы для фотографии, по крайней мере сперва) были бы идеальны для массивных каменных скамей у фонтана, и тут она спрашивает:

— Ренни, сколько женщин было у тебя в этом месяце?

Вопрос хоть и внезапный, но не совсем неожиданный, а поскольку я уже слышал его раньше, у меня готов ответ.

— Я не рассматриваю развитие отношений традиционным образом. Люди встречаются, взаимодействуют, сходятся и расходятся — такова природа вселенной, в которой мы живем, и наши социальные структуры, естественно, это отражают. Когда начинаешь навязывать этому движению правила или, хуже того, законы, возникают неприятности. Я думаю, людям нужно сталкиваться, несколько раз уходить друг от друга, чтобы решить, получится ли у них семья. Если нет, лучше всего разойтись. Потому что иначе попадешь в порочный круг ожиданий и разочарований, и всем будет плохо. Помести детей и собственность в эту неразбериху и получишь национальный уровень разводов в семьдесят пять процентов. Думаю, в нашем возрасте лучше всего приобрести некоторый практический опыт относительно того, с каким человеком может получиться идеальная комбинация, если такая вообще существует. Но чтобы понять это, требуется много попыток, много ошибок, много движений. И думаю, лучше всего не останавливаться.

(Получилось краше, чем я ожидал.)

Н с улыбкой выдыхает дым.

— Это намек, что мне нужно одеться и уйти?

— Нет, нет, тысячу раз нет. Я провел с тобой совершенно потрясающий вечер и хочу, чтобы это продолжалось.

Это правда. Я заработал «легкие сорок», заключил с «Раундапом» договор на двадцать тысяч долларов, получил от матери дополнительные деньги на выпивку и такси и отлично провел время с замечательной женщиной. Только два события омрачают этот день: смерть Эйяда и странное происшествие между Н и ЛА. Кажется, и то и другое сулит мне одни неприятности.

— Поскольку мы ничего не требуем друг от друга, можешь сказать, что случилось между тобой и ЛА? Что-то происходит, так ведь?

На ее лице вновь появляется серьезное выражение, и она начинает отодвигаться. Однако на сей раз я не отступаю. И куда она собирается идти? Ее ответ после долгой паузы меня удивляет.

— Она составляла мнение обо мне. Оценивала меня, — говорит Н с ноткой усталости, покорности.

— Ясно, — говорю я, хотя ничего не понимаю.

— Тебе приходило когда-нибудь в голову, что твой жизненный путь предопределен? Что на самом деле ты не свободен и просто играешь роль в уже написанном сценарии?

— Конечно, — отвечаю негромко. Странно, как ей удалось выразить то смутное беспокойство, которое, думаю, в значительной степени присуще всем молодым людям, — еще одно напоминание о X.

— И поэтому делаешь то, что делал сегодня вечером? Для человека, которого она назвала твоим боссом?

Я с удивлением отвечаю:

— Да. И завтра я поднимусь и снова буду делать то же самое.

И меня поражает, что эта перспектива, обычно возбуждающая, внезапно кажется пугающей, неприятной.

— Ну что ж, — говорит Н, гася сигарету и убирая пепельницу с кровати, — давай снова займемся тем, для чего приехали, пока есть такая возможность.

Она мягко проводит ногтями по мошонке и касается кончиком языка моей уретры.

Эта женщина — мой кумир.

Рыбья морда

У Сантьяго был план.

Во всяком случае, до того как он встретился с Мором. План выглядел примерно так.

Пойти в академию в двадцать лет (проучившись обязательные два года в Нью-Йоркском университете, как полагалось по заниженным требованиям управления, и чтобы родители от него отвязались), выйти в отставку с полной пенсией в сорок (если к тому времени еще будут существовать какие-то пенсионные фонды). А тем временем набрать столько свидетельств, дипломов, аббревиатур после фамилии, сколько требуется для подъема на более высокую ступень. Стать преподавателем, адвокатом, государственным служащим, судьей? Сантьяго еще не решил, но давно выбрал путь для достижения этого: сочетание программ бакалавра и магистра в колледже уголовного судопроизводства Джона Джея на Манхэттене. Он не сомневался, что обладание двумя этими дипломами выделит его из тех полицейских, которые наконец пробились к заветным воротам ОСИОП.

Разумеется, это было нелегко для полицейского из ОАБ, имеющего вторую работу. В управлении они считались кем-то вроде мусорщиков: чернорабочими, убирающими с улиц самый вредный человеческий хлам. О расследованиях не было и речи, инициатива казалась недозволенной, и вся система заслуг вызывала ухмылки и насмешки у рядовых ветеранов.

Однако же Сантьяго имел возможность использовать служебное время для практики в интернатуре по криминологии, для занятий по патрулированию, проведению расследования, психологии преступности и, разумеется, больших прикладных компьютерных программ на семинаре по уголовному судопроизводству, которые давали ему доступ к сообщениям КОМСЭТ[24] до того, как они получали широкое распространение, — такую возможность имели немногие полицейские, не входящие в командный состав.

Всему этому значительно способствовал Маккьютчен: его сразу же впечатлило усердие Сантьяго, и он активно поддерживал его стремление к дипломам. Капитан открыто возмущался снижением требований к каждой очередной группе новичков (полиция давно прилагала немалые усилия, чтобы набрать минимальное пополнение, а закаленные ветераны с каждым годом уходили в отставку все в большем количестве). Академические требования снижали для отбывших армейскую службу, а ветеранов афганской и иракской кампаний были тысячи. В результате наплыва молодых, горячих солдат, готовых стрелять по малейшему поводу, в немногих оставшихся газетах то и дело появлялись разгромные материалы, но ведь не может все идти без сучка без задоринки.

В тот день, когда его перевели в ОАБ, Сантьяго понял, что нашел в Маккьютчене покровителя. Капитан отнесся к нему дружелюбно, и Сантьяго решил, что у него есть какой-то скрытый и сильный мотив.

Это подтвердилось на той же неделе. Маккьютчен доверительно заговорил с Сантьяго у себя в кабинете — он сидел в своем укрепленном кресле и так уничтожал бутерброд с тунцом, что Сантьяго затошнило.

— Экономические неурядицы порождают социальные, — сказал Маккьютчен с набитым ртом. — Социальные, в свою очередь, порождают политические. Возьми засилье республиканцев в законодательных органах государства и штата. Вновь пробудившаяся любовь к Великой старой партии тут ни при чем, просто демократы выдохлись, как и в предыдущем цикле, когда мы только вошли в Афганистан и Ирак. Теперь четыре года инфляции, безработицы и падения цен на жилье довели страну до тревожного беспокойства — хоть и говорят, что истоки социальных болезней можно проследить до предыдущего цикла, когда у власти были республиканцы. Люди выражают свое недовольство через право участвовать в выборах. «Долой этих жадных, продажных демократов! — кричат они. — Да здравствуют правые, дорогу новому наказу избирателей, красному знамени перемен!» Коллективная память — слабая, ненадежная штука.

Маккьютчен подчеркнул свою точку зрения, откусив большой кусок. Края конца бутерброда угрожающе обратились к Сантьяго.

— Теперь, при больших выборах, не осталось ничего, способного отвлечь народ от мерзостей действительности. Новое требование перемен очень похоже на старое: изменение разрушительного налогового кодекса, строгая экономия бюджетных средств, принудительные жилищные субсидии. Нам говорят, что все это для вящего блага. Но качающийся слева направо маятник не изменит затруднительное положение страны в краткие сроки. Собственно говоря, по риторике этой кампании ясно, что новый босс ничуть не лучше старого и никакого исцеления от наших болезней не будет. Теперь люди, потерявшие жилье и работу, скатываются на дно. Восстановление их прежнего статуса становится мифом. У них нет стимулов и нет надежды. Они ищут утешения в наркотиках. Не находя, озлобляются. Неизменно винят в своем положении других. Время от времени выражают свои чувства с помощью острых предметов, огнестрельного оружия или неизменно популярных самодельных взрывных устройств. И тут вмешиваемся мы.

Бутерброд исчез. Маккьютчен облизал пальцы и громко чмокнул губами; этот звук напомнил Сантьяго документальные съемки хирургических операций, которые он иногда смотрел по кабельному телевидению во время бессонницы.

— Недавний подъем, скажем так, мощной волны недовольства среди наших сограждан вызывает вопрос: где эти добрые люди берут принадлежности, чтобы резать, сжигать, взрывать друг друга так часто, что это стало печальной повседневной нормой? — Маккьютчен вытер пальцы одной бумажной салфеткой и высморкался в другую. — Объяснение нынешнего сценария растленности и порочности я оставляю тем, у кого более высокие образование и зарплата. Меня беспокоит, что преступники лезут через щели, пока все отвлечены бойней на переднем плане.

Маккьютчен задумчиво рассмотрел содержимое салфетки, словно авгур, предсказывающий будущее по внутренностям птиц.

— Здесь происходит нечто новое, перемена в форме улиц. Они более, как это называется, аморфные, нежели привычно мне. Чем больший крах терпит открытый бизнес, тем активнее становится теневая игра. Точки отбивают клиентов у баров, через них проходит океан дерьма, но поскольку они постоянно меняют место, их невозможно прикрыть. Естественно, этот хаос создают спекулянты, а не обычные остолопы. Все это требует денег, планирования, снабжения и людей.

Маккьютчен сделал эффектную паузу, слегка испорченную подавленной отрыжкой.

— Сейчас разница между организованной и неорганизованной преступностью измеряется в миллиардах, морских милях и международных границах. Где были вы, когда продавали Крайслер-билдинг? То же самое происходит на улице. И я никак не могу поверить, что эти дела проворачивают те самые олухи, которых мы тревожим из ночи в ночь. У них нет ни мозгов, ни рабочей силы. На улице слишком много наркотиков, слишком много оружия, слишком много подпольной торговли.

Маккьютчен сложил руки и оперся локтями о стол, заскрипевший под его тяжестью.

— ОСИОП нужно до отказа запустить руки в задницу этого животного, — Сантьяго поморщился от неудачной образности капитана, — но он этого не делает. Что-то неладно. В ОСИОП что-то подгнило. Эта машина не выполняет свою работу — во всяком случае, для нас. Я хочу привести ее в порядок.

Сантьяго изумленно посмотрел на своего начальника.

— Вы хотите тайком расследовать деятельность ОСИОП?

Это было беспрецедентно, немыслимо. В пестрой истории Нью-Йоркского управления полиции проводилось немало служебных расследований, но самыми удачными были те, которые возглавляли федеральные власти и поддерживали власти штата. Для ОАБ — метельщиков улиц, ловцов бреднем, полицейских-таксистов, называйте их как угодно — тайно проникать в занимающееся расследованиями подразделение высшего уровня, такое, как ОСИОП, было неслыханным делом. И опасным.

Маккьютчен озорно улыбнулся, и обычно суровый взгляд его тоже стал озорным.

— Да, хочу. Но я не могу определить тебя туда просто так. Это нужно заслужить. И тебе одному не справиться. Я хочу отправить в ОСИОП по меньшей мере две команды, а со временем, может, и больше. Рекомендуемые люди должны быть безупречны, как на бумаге, так и на улице. Должны раскрывать серьезные дела, а не просто набирать очки по этой дерьмовой программе. Нам нужно взяться за точки. Выяснить, кто заправляет ими, как они снабжаются, где откроются в очередной раз. Если мы сумеем раскрыть хотя бы несколько, определить линии поставок, заставить часть людей потерять голову, то сможем найти деньги. А потом дойти по цепочке до самого верха.

В ушах у Сантьяго стоял легкий звон, в запястьях бился пульс. Мысленно он видел зарю, поднимающуюся над заснеженными вершинами, слышал протяжные трубные звуки рогов, призывающие к войне. В эту минуту он последовал бы за Маккьютченом в ад. Или в Восточный Нью-Йорк.

Но это было до того, как он встретился с Мором.

«Затхлость» — первое слово, пришедшее Сантьяго на ум перед тем, как он сел в машину. В этом не было ничего нового. Дурно пахнущая еда из пищевых суррогатов, застоявшийся кофе, нагретый солнцем винил, дряхлое радио и сканнер. Спертый воздух от старого алюминия, пластика, потертого кожзаменителя на рулевом колесе. Запах пота и несвежего дыхания — последствие бессчетных усилий задержанных, старавшихся избежать тюрьмы. Тяжелый дух метро от одежды безобидного, слегка неопрятного белого мужчины в черной полевой куртке и клетчатой кепке разносчика газет, сидящего на переднем пассажирском сиденье.

Этот человек, новый партнер Сантьяго, назначенный самим Маккьютченом, не оторвался от чтения скрепленной скобками распечатки, когда Сантьяго (в полном уличном снаряжении, в куртке с капюшоном и жилете, фуражке и высоких ботинках) втиснулся за руль. Не оторвался, когда Сантьяго представился. Не оторвался даже тогда, когда Сантьяго излагал правило номер один: где бы они ни были и чем бы ни занимались, если поступит звонок, что родители Сантьяго находятся в явной опасности, они бросают все и едут прямо к ним, с мигалками, сиреной и поддержкой. И Сантьяго сделает то же самое для семьи партнера, если он попросит об этом. Разумеется, это было совершенно противозаконно.

Ответа не последовало.

— Эй, cabrón, я к тебе обращаюсь! — рявкнул Сантьяго, повернувшись так, что его широкие плечи заслонили свет гаражных фонарей, проникавший сквозь боковое окошко с водительский стороны.

Это привлекло внимание незнакомца; он поднял и повернул голову, и тут Сантьяго впервые увидел то, что всегда будет мысленно называть Рыбьей мордой.

Несколько ветвей, сучьев и прутиков фамильного древа Сантьяго находились в Южной Флориде, и он с детства ездил в гости к многочисленным дядюшкам и двоюродным братьям, почти все они были морскими рыбаками. У Сантьяго сохранились самые приятные воспоминания о том, как он сидел на месте удильщика на корме старой, ветхой лодки какого-нибудь родственника, рядом с холодильником, полным бутылок вина «Президенте», ловил тарпона и марлина. Он всегда замечал, что, глядя в глаза вытащенной из глубины добыче, бывал несколько ошеломлен и обеспокоен совершенно нездешним, чуждым взором рыбы. Взгляд в рыбьи глаза был взглядом через бездну эволюции; Сантьяго не ощущал близости, сродства, как при встрече с людьми, скотиной или домашними животными. Рыба представляла собой нечто иное, нечто более древнее, нечто инородное.

Глядя в глаза человеку, которого Маккьютчен назвал Эверетт Мор, Сантьяго ощутил ту же нездешность, то же отсутствие тепла млекопитающих, тот же разрыв между видами. Этот чертов Мор не производил впечатления человека. Сантьяго не понимал, на кого смотрит, и впервые за долгое время ощутил нечто похожее на страх. Он никому не признался бы в этом.

Они долго в упор разглядывали друг друга. В конце концов Сантьяго решил сделать первый шаг.

— Что читаешь?

Мор мигнул, перевернул верхнюю страницу распечатки и поднял ее в четырех дюймах от лица Сантьяго. Она совершенно не дрожала. Сантьяго прочел: «Картография антигена: от вектора до вакцины». Авторами этой работы были А. Н. Чакрамурти, Чуасирипорн Дуанг-прафа и Ло Дингзианг — у всех после фамилий имелись разные аббревиатуры и название университета, о котором Сантьяго ни разу не слышал. Он подумал, что это не то чтиво, над которым полицейские в штатском сидят между задержаниями.

Может быть, у Мора тоже есть вторая работа.

Сантьяго понял, что его отвращает от Мора — в частности, то, что он практически не мигает. И от него как будто совершенно не исходит тепла. У Сантьяго такое противостояние вызывало какие-то заметные реакции: учащенный пульс, раздувающиеся ноздри, испарину — признаки готового к бою тела. У Мора не имелось ничего подобного. Если ему было неудобно сидеть вполоборота на переднем сиденье «форда», лицом к раздраженному полицейскому вдвое больше его, он совершенно не выказывал этого. Сантьяго подумал: «Смог бы Мор бесконечно сохранять эту позу?» И решил, что смог бы. Глаза защипало, и он замигал, мысленно отгоняя образы гробов и призрачных белых людей, повешенных за ноги.

Сантьяго решил, что лучше всего начать какой-то разговор.

— Капитан сказал тебе, как меня зовут?

При этом вопросе Рыбья морда отвернулась — Мор снова принялся читать распечатку. «Как будто меня здесь нет», — подумал Сантьяго.

— Вижу, ты не особенно разговорчив.

Молчание.

— Если умеешь говорить, скажи что-нибудь, — предложил Сантьяго менее раздраженным тоном. С его стороны это была просьба.

— Противная машина, — пробулькал Мор. Сантьяго с трудом разобрал слова из-за мокроты. Голос Мора — то, что от него осталось, — звучал так, словно исходил из забившегося грязью водостока. Казалось, он за несколько лет не произнес ни слова или в горло у него вросла какая-то косточка. Но он заговорил — это было уже кое-что.

— Только заметил?

Сантьяго повернулся лицом вперед, взял левой рукой тугой руль, правой повернул ключ зажигания, и старый мотор чудом заработал.

То первое совместное патрулирование они провели молча. Семь часов, четверо задержанных, и ни единого слова. Задержания проходили в таком порядке: водитель почтовой машины, которому в районе Флэтирон делал минет мужчина в женской одежде; охотник за дамскими сумочками у церкви в районе Мюррей-Хилл, до того пьяный, что не мог бежать по прямой линии; два футболиста-студента у таверны на Третьей авеню, так напившиеся пива, что били мимо цели; одурманенный пако бродяга, терроризировавший клиентов уличного кафе на Мэдисон-авеню бутылкой с отбитым дном, — он вышагивал между столиками и орал, что ему совершенно на все наплевать. Сантьяго предоставил Мору забрать его, чтобы посмотреть, как он это сделает. То было впечатляющее зрелище, правда, короткое. Не выказывая скованности от долгого сидения, Мор плавно, беззвучно выскользнул из машины. Наркоман не видел, как он подходил, не слышал, как Мор представился полицейским и приказал бросить оружие и положить руки на голову, потому что Мор не говорил этого, как того требует закон. Он просто появился в слепом пятне у правого плеча бродяги и сделал что-то, так быстро, что Сантьяго не разглядел. Наркоман издал громкий каркающий звук, уронил бутылку в канаву и схватился за горло, ноги его подогнулись. Мор надел на него наручники, притащил за шиворот и бросил на заднее сиденье меньше чем за десять секунд, не обращая внимания на посетителей кафе, до того перепуганных, что даже не засняли это событие на свои телефоны. Сантьяго проверил, примкнул ли Мор наручники задержанного к одному из стальных колец на армированной перегородке между передним и задним сиденьями. Покончив с этим, Мор снова сел на свое место и углубился в распечатку. Сантьяго заметил, что он повернул защитный козырек по диагонали, надежно закрывшись от любителей-видеографов, пытавшихся снимать своими телефонами. Полицейские на месте событий, в Нью-Йорке!

Это было очень медленное патрулирование, учитывая положение вещей в городе. Хорошая ночь, чтобы новичок приобщился к делу. Только Мор не был новичком, Сантьяго в глубине души понимал это. Когда смена кончилась, Сантьяго повернулся к нему, чтобы спросить, из какого подразделения он перевелся, но Мор уже захлопнул за собой дверцу. За все время патрулирования он не сказал ни единого слова. Ничего не ел и не пил, не ходил в туалет. Что еще более странно, не спросил, сколько очков принесут им эти задержания. Все переводившиеся в ОАБ спрашивали об этом заранее.

«Ну и хорошо, — подумал Сантьяго впоследствии, — если в толпе, наблюдавшей за дебютом Мора в ОАБ, были отдыхавшие юристы, они на него донесли». Мор нарушил с полдюжины процедурных правил. В этом нарушении не было ничего нового — работа в ОАБ грубая, грязная, отсюда и приманка в виде очков для новеньких, которые без этого несли бы приятную службу, выезжая на патрулирование в форме, или шли в дорожную полицию. Но Мор выделялся. Он действовал с беспощадным мастерством и вопиющим пренебрежением к правам личности. Сантьяго обдумал это во время их молчаливого патрулирования и решил, что пока образ действий Мора не угрожает его собственной карьере, он не будет противиться. Что бы ни случилось, Сантьяго почти не сомневался, что Маккьютчен его прикроет. В конце концов, капитан сам назначил ему этого эксцентричного партнера; если БВД[25] начнет расследование, кое-что определенно раскроется.

«В сущности, — подумал Сантьяго, — возможно, Мор представляет собой скрытое благо, но определенно с отрицательными сторонами».

Очень дельный, но совершенно отчужденный. Замкнувшийся в своем мирке, хоть и не настолько, чтобы не действовать при необходимости.

Молча, быстро исчез.

Можно подумать, ему на все наплевать.

Определенно странный тип.

— Flaco?[26]

— Gordito?[27]

— Он женатый?

— Веселый?

Этот допрос начался внезапно, примерно через месяц после того, как Сантьяго стал работать с Мором и заговорил в колледже о новом партнере со своими собеседницами за чашкой кофе, Линой и Ерсинией.

Девушки были американскими мексиканками из семей иммигрантов с аграрного мексиканского юга, чуть моложе Сантьяго и очень разные по темпераменту. Лина — скромная, сдержанная, с хорошим почерком — писала превосходные конспекты и иногда делилась ими с Сантьяго, когда он пропускал занятия или опаздывал после долгой ночи патрулирования. Одевалась она в старомодные вельвет и трикотаж с узором ромбиками, почти полностью скрывавшие ее привлекательную фигуру, носила громадные очки, искажавшие превосходные индейские черты лица. Лина вгрызлась в «Введение в уголовное судопроизводство», оказалась первой в классе и тут же решила, что ее путь лежит в прокуратуру федерального судебного округа через юридический факультет Фордхемского университета. Иногда Сантьяго представлял ее двадцать лет спустя, грузную, степенную, кажущуюся ниже из-за громоздящихся папок с досье в отвратительном зеленом кабинете где-то на Сентр-стрит, по-прежнему в этих нелепых очках. Хорошего мало.

В отличие от медлительной, методичной, старательной Лины Ерсиния была боевитой. Она воплощала в себе все расхожие представления о горячих латиноамериканцах, иногда даже, казалось, пародируя саму себя. Ерсиния курила ментоловые сигареты, ругалась как водитель грузовика (по-английски и по-испански, иногда одновременно) и отличалась зловредностью. Всякий мужчина моложе восьмидесяти оглядывался на нее, проходящую мимо плавной походкой, одетую в красное с черным, в сетчатую ткань и кожу, ее черные как смоль волосы блестели под флуоресцентными лампами, изгибы зрелой женщины всегда были выставлены напоказ, к смущению (и, подозревал Сантьяго, зависти) Лины. Ерсиния перебирала мужчин, как Лина листы блокнота линованной бумаги, и словно бы злорадствовала над каждым страдающим от безнадежной любви простофилей, которого отвергла.

Сантьяго втайне думал, что Лина станет очаровательной неофиткой для посвящения в половую зрелость. Ерсинии же придется беспощадно бороться за выживание. Лина была безобидным отвлечением; Ерсиния — язвой, круглосуточным каналом, передающим скверные новости, к которому его мысли почему-то постоянно возвращались.

Несмотря на неизбежный скрытый флирт между этими троими, дело не шло дальше встреч в кафетерии, где они собирались, чтобы выпить кофе, высказаться, поведать что-то друг другу. Они были молодыми, целеустремленными людьми, стремящимися добиться того, что сулили дипломы колледжа, и, несмотря на игривость, все трое относились к учебе совершенно серьезно.

Познакомились они на занятиях по теме «Наркотики, преступность и латиноамериканское сообщество». Дружески разговорились, и, естественно, разговор коснулся работы Сантьяго (основной). Девушки с пристрастием допрашивали его о требованиях к полицейским и правилах полицейского делопроизводства. Он в свою очередь задавал им вопросы об административных тонкостях принудительного правоприменения. Его дежурства в суде неизменно служили предметом разговора, как и преступления, о которых кричали заголовки в газетах, — девушкам хотелось узнать, застрелил ли он кого-нибудь. И конечно же, они любили слушать о его коллегах из ОАБ.

О таких, как наркоакулы. Об этих людях слагали легенды — или, может, кошмарные истории. Они перевелись в ОАБ из отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, работали в северной части Манхэттена, на территории от тридцатого до тридцать четвертого участков. Никто не знал, когда и как эти двое нашли друг друга, но они были неразлучны. Начав с операций «купил и арестовал» на улице, они вскоре пробрели зловещую репутацию мастеров раскрывать дела и проламывать черепа. Бесконечно изобретательные, открыто презирающие «сжимающую орехи руку», как они именовали закон, эти двое при закрытии дел исповедовали простое кредо: «все средства хороши». Они почуяли приманку, когда пришла весть о системе набора очков, и немедленно подали заявления. В каком бы секторе ни шла активная торговля наркотиками, они оказывались на месте первыми. Быстро стали чемпионами по набору очков, и даже Маккьютчен не хотел знать подробностей их действий. Сантьяго старался держаться подальше от них. Он не боялся этих подлых мелких тварей, но иногда, во время перебранок с ними в участке, ловил себя на мыслях о льве, столкнувшемся с двумя гиенами, и старался постоянно держать в поле зрения обоих. «Этим наркоакулам, — думал он, — нужно бы отправиться в Ирак или в Афганистан, но они прирожденные уличные полицейские и скорее всего попали бы под суд за военные преступления». В Восточном Гарлеме был наркоторговец, который предположительно заказал наркоакул, потом затаился, сообщив об их смерти. Наркоторговца нашли мертвым в трехэтажном доме за углом ресторана Pao, в него было выпущено около тридцати пуль. В убийстве в конце концов обвинили местную шпану, совершившую групповое изнасилование; эти парни едва умели читать и писать, однако как-то ухитрились перехватывать разговоры наркоторговца по сотовому телефону и таким образом нашли его укрытие. Наркоакулы (детективы Турсе и Лизль) надели рубашки с галстуками, зачесали назад редкие волосы и показали под присягой, что не общались с подсудимыми; те подняли крик, и всех их пришлось силой удалить из зала суда. Последовавшее расследование Бюро внутренних дел заглохло, когда два члена шайки внезапно умерли от передозировки наркотика. То, что это произошло в камере в здании суда, кое-кого насторожило, но вскоре эта история сменилась потоком новых, более громких преступлений, в которых не было недостатка.

Девушки постоянно расспрашивали о наркоакулах, даже хотели познакомиться с ними, но Сантьяго категорически воспротивился этому. Будучи в курсе того, что Лизль и Турсе делают на работе, он не хотел знать, как они поведут себя в свободное время, с кем бы то ни было из его знакомых. К тому же следовало учитывать их с Мором взаимоотношения с наркоакулами.

Несколько недель назад, в ночь драки из-за бензина, неоперившееся ОАБ во второй раз едва не прекратило существование.

Началось типично, с жалоб наркоакул из-за талонов на бензин. Когда цены его взлетели до семи долларов за галлон, руководство управления полиции потребовало документацию на каждую заправку полицейских автомобилей в городе при норме один бак на смену. Полицейским от Кингсбриджа до Браунсвилла эта новая директива очень не понравилась, потому что дотированным бензином заправляли машины бесплатно большинство патрульных полицейских и все старшие офицеры, которые присасывались к бензиновому соску и для личных машин. Теперь им приходилось не только отчитываться за израсходованный бензин, но и залезать в свой карман, чтобы машины оставались на ходу. Им предстояло научиться заглушать моторы. Старшие смен ездили на своих машинах, выискивая полицейских, жгущих, по своему обыкновению, бензин, чтобы бездельничать. Полицейские участки со своими заправками стали завидными постами. Обладавший даром предвидения Маккьютчен оберегал свою заправку со свирепостью медведицы с медвежонком. У него существовало всего одно правило: держать документацию в ажуре. Это было не по нраву своевольным полицейским вроде наркоакул, предпочитавших скрывать по возможности свои дела.

Ситуация резко обострилась в один прекрасный вечер, когда город страдал от холодного дождя, лившего весь день и не переставшего с наступлением темноты, он заставлял ньюйоркцев пить, делать заказы на дом и смотреть по платному телевидению фильмы для взрослых, чем наверняка и собиралось заняться большинство закончивших смену полицейских ОАБ. Однако наркоакулы куда-то спешили после работы. (Может, то действительно была работа; Сантьяго не знал этого и не хотел знать.) Когда дежурный сержант, пожилой пьяница, державшийся на службе, чтобы получить пенсию за тридцать лет выслуги, отказал им в талонах на бензин, они осыпали его грязными ругательствами, обычно приберегаемыми для самых беспокойных задержанных. Это привело к вмешательству Маккьютчена; вскоре все стали орать друг на друга, и внезапно Сантьяго оказался перед Турсе, выкрикивавшим ему в лицо оскорбления. Сантьяго шагнул к нему, Турсе полез за пистолетом, Сантьяго блокировал его правую руку приемом айкидо, которому научился в колледже Джона Джея, тут слева появился Лизль, достающий свой пистолет, но внезапно Мор плавно вклинился между ними и ловко прижал руку Лизля к животу неизвестным Сантьяго приемом. Потом повернулся, с силой пустил правую ногу дугой по часовой стрелке и ударил Лизля по внутренней стороне левого бедра с глухим шлепком. Глаза Лизля закатились, и он рухнул как подкошенный. Почти в ту же секунду Мор выхватил свой научно-фантастический пистолет, тонкий зеленый луч под стволом громадного калибра уперся в правую скулу Турсе. У Мора даже не участилось дыхание.

И тут Маккьютчен стал выкрикивать Мору странные слова вроде «Не моих людей» и «Не полицейских, не полицейских!».

Сантьяго ни разу в жизни не уклонялся от драки и знал по личному опыту, как искаженно могут восприниматься время и события в потасовке. Несвязные слова Маккьютчена лишь усилили замешательство.

И только гораздо позже, после того как вечерние планы были сорваны и всем наконец разрешили взять оружие вслед за принудительным разоружением, после того как Маккьютчен наорался до хрипоты, что они должны сражаться с преступниками, а не друг с другом, и, напомнив Сантьяго сержанта-строевика из фильма «Бронекуртка», устроил головомойку всему ОАБ (за исключением Лизля, пришедшего в себя лишь по окончании речи, когда Маккьютчен отпустил всех, кроме Мора, которого он запер в своем кабинете) и осадил злобного Турсе, помогавшего шатавшемуся партнеру сесть в машину, только после всего этого ему вспомнилось странное восклицание Маккьютчена.

Что он, черт возьми, имел в виду? Не полицейских?

Дверь кабинета со стуком распахнулась, и Мор, сутулясь, вышел. Если он испытывал какие-то неприятные чувства после пребывания в личном сарае Маккьютчена, этого не было заметно. У Сантьяго вдруг возникло множество вопросов. Он пошел за Мором, потом остановился, потом попытался высказать несколько путаных мыслей, но у него получилось только:

— Ну… спасибо…

Но Мор уже ушел.

Их первое совместное патрулирование быстро перешло в область воспоминаний. Последовали другие, более неприятные задержания: школьники из начальных классов поставили кресло-каталку с человеком, у которого были парализованы ноги, перед автобусом; подростки привязали пожилую учительницу к стулу и подожгли; шайка мародерствующих геев двадцати с лишним лет, одурманенных метедрином, насиловала студента Технологического института между мусорными баками на Западной Двадцать седьмой улице, в прошлом аллее ночных клубов.

А теперь бесплодное копание в быстро сходящем с повестки дня деле, которым не захотели заниматься сыщики из отдела расследования убийств, — смерть таксиста-араба по имени Эйяд. Видимо, он взял пассажира с психопатическими склонностями и оружием. Вялые усилия не дали почти ничего, кроме места преступления, произошедшего практически одновременно с их фиаско на Брум-стрит и в непосредственной близости.

Сантьяго неохотно признал, что хотя Мор и не самый лучший собеседник, он вполне пригоден к этой работе. Мор без колебаний вступал в схватку с задерживаемыми (которые неизменно давали ему для этого множество поводов), но и никогда особенно не увлекался. Наркоакулы находились под следствием по как минимум одной жалобе на жестокость (один из задержанных ими, попавший в блок интенсивной терапии в больнице Святого Винсента, оказался сыном старшего специалиста по изучению рынков из «Урбанка»), и теперь им приходилось являться к назначенному времени в Бюро внутренних дел, что Маккьютчен благоразумно замалчивал.

Лучшие детективы ОАБ (заявил Маккьютчен рычащей толпе репортеров на пресс-конференции) теперь «активно занимаются» тем, что он назвал «операцией полицейскопия», ведут сбор сведений о торговле наркотиками в барах. Сантьяго понимал, что Маккьютчен напускает таким образом туману, дабы заняться точками, но поскольку из мэрии по электронной почте пришло требование снизить уровень насильственных преступлений, связанных с наркотиками (вынужденный до сих пор сохранять ничего не выражающее лицо, Маккьютчен буквально ликовал, показывая копию документа толстым похмельным телеоператорам), он притворяется, чтобы отделаться от мэрии и городского совета (и использует название операции перед камерой как шпильку в адрес идиотов, придумавших норму отпуска бензина, что едва не привело его группу к самоликвидации).

Собственно говоря, тайное наблюдение за барами велось задолго до пресс-конференции Маккьютчена. В группе Сантьяго Мор молча согласился взять эту задачу на себя как ничем не примечательный. Сантьяго уже достаточно долго проработал с Мором, чтобы увидеть под Рыбьей мордой человеческие черты. Глаза его окружала сеть мелких морщинок, тонкие прямые линии на крепких, туго обтянутых кожей скулах и челюсти создавали едва различимые вертикальные и горизонтальные оси, словно он провел много времени в каком-то очень жарком или очень холодном и светлом месте. Под флуоресцентными лампами в участке эти морщинки старили Мора почти на десять лет, но в полумраке бара они становились незаметными, и Мор походил на бедного студента — этот вид он иногда подчеркивал незажженной сигаретой в уголке рта или поворотом кепки задом наперед. Он даже одолжил у Сантьяго одну из курток с капюшоном, покрывавшую его полевую куртку словно пончо. Это было то, что нужно: Мор походил на бродягу.

Сантьяго понимал, что сам он будет выделяться там, где Мор может слиться с окружающими. При его росте, широких плечах, узкой талии, приметных руках и глазах, Сантьяго, идя по территории, привлекал к себе внимание его низкий голос и властные манеры запоминались. Мор же входил в вечернюю толпу кутил как планка в паркетный пол.

Сантьяго поразило, как быстро Мор приспособился к своему окружению. Он подхватывал услышанные слова и фразы, тут же перестраивал их и повторял в разных последовательностях, с разной скоростью и (к досаде Сантьяго) без малейших следов раздражительного бульканья, звучавшего в разговорах с коллегами по ОАБ, в том числе с партнером (с которым почти не говорил). По виду он был незначительным человеком, по разговору тем более. Сантьяго решил, что Мор занимался секретной работой для какого-то другого подразделения — может, отдела по борьбе с грабежами или с незаконным оборотом наркотиков. Но это не объясняло ни его физической подготовки, ни странной отрешенности на службе; Мор вел себя так, словно большую часть времени находился в отключке. Сантьяго отбросил мысль, будто Мор принимает наркотики (полностью себя контролируя). Если предположить, что Мор был подсадной уткой БВД, то он не вел никаких записей и не проявлял интереса к другим членам подразделения или к его начальнику. Правда, он мог носить микрофон, которого Сантьяго не замечал. После полугода совместного патрулирования Сантьяго все еще не понимал, где Мор держит свой маленький странный пистолет. Когда Маккьютчен представлял Мора другим членам ОАБ (почти не обращавшим на него внимания), Мор медленно, демонстративно взял совершенно обычной «глок» в совершенно обычной поясной кобуре, положил его в ящик своего стола и запер. Сантьяго ни разу не видел, чтобы Мор доставал оттуда свое табельное оружие. Может, старался избежать старого обвинения в жестокости или на его счету было неоправданное применение оружия, и теперь он проходил испытательный срок. Сантьяго задавался вопросом, не служил ли Мор в отделе расследования убийств или даже в хваленом убойном отделе прокуратуры, члены которого встречались лицом к лицу с бандитами во всех пяти районах города. Вопросов было очень много, и Сантьяго догадывался, что Маккьютчен знает ответы по крайней мере на некоторые.

Но все это могло подождать. Операция «Полицейскопия» открывала Сантьяго путь к значительной, настоящей расследовательской работе. Пресса, городской совет, даже мэрия противились тому, чтобы ОАБ выполняло работу закаленных городских детективов, но при этом упускали из виду весьма значительный факт: численность детективов в отделе расследования убийств превысила пик тысяча девятьсот девяностого года и росла с каждым кварталом. Стиснутый бюджетными сокращениями и принудительными отставками транспорт отдела расследования убийств, службы медэкспертов, судов, исправительных заведений задыхался от перегрузок. Кто-то должен был оказать поддержку. ОАБ в этом было не одиноко. Другие подразделения набирали больше человекочасов в расследовании связанных с наркотиками убийств. Ученые мужи полагали, что смешение ролей разных отделов окажет пагубное воздействие на полицию, суды и права граждан. Сантьяго считал, что это по крайней мере сдержит волну убийств и привнесет потенциально полезные новшества, поскольку свежеиспеченные полицейские создадут иные методы и процедуры проникновения в сеть трех с лишним тысяч баров города.

Именно это привело в тот вечер Сантьяго и его странного партнера в бар на Брум-стрит, возле которого два идиота пытались изрезать друг друга. Тем вечером Мор (во второй раз) выхватил свой маленький пистолет большого калибра и спас Сантьяго. И тогда же вечером в их секторе (где, разумеется, не было других полицейских), в еще одном ресторане, закрытом за неуплату налогов, неподалеку от начала Голландского туннеля на Доминик-стрит, был обнаружен изувеченный труп таксиста по имени Эйяд Фуад.

Эйяд Фуад был египтянином, родился в Александрии и легально проживал в США. Судя по лицензии КТЛ, он водил такси уже два года. В списках подозреваемых не значился. Нарушений не имел, в транспортный суд на Ректор-стрит его ни разу не вызывали. У него не было ни проблем со здоровьем, ни приводов за употребление наркотиков или применение насилия.

Но то, что его облили бензином и подожгли, не скрыло переломы и вывихи, причиненные Эйяду перед смертью, и вскрытие показало, что их произвели при жизни. Эйяда медленно, старательно пытал некто, имеющий время и опыт.

Сантьяго сразу же ухватился за это дело, потому что отдел расследования убийств небрежно передал его ему, даже не поблагодарив.

Он ухватился за него, поскольку оно означало более высокие отметки по предмету «Расследование» в колледже.

Он ухватился за него, ибо медленная пытка не вязалась с яростным убийством под воздействием наркотика, обычным в эти дни типом убийств в городе.

Но главным образом он ухватился за него из-за Мора.

Мор впервые выказал живой интерес.

К убитому таксисту.

Ха.

Интерлюдия первая

(анданте)

Человек по имени Реза закрыл уши, когда очередной «Боинг-747» спускался к взлетно-посадочной полосе, начинавшейся всего в нескольких ярдах от кромки воды. Он прислонился к правому крылу «Ауди 1159», мерцавшей в мягком свете, исходящем из аэропорта. Вторая машина, седан «хонда-акура», стояла рядом. Двое мужчин на переднем сиденье нервно курили. Третья была спрятана в кустах, там находился стрелок, вооруженный штурмовой винтовкой «СТГ2000-С» с глушителем и оптическим прицелом. Человек по имени Реза не поехал бы на эту встречу без поддержки, но на своих солдат он мало надеялся. Особенно учитывая тех, которые им противостояли.

Он рассеянно размял длинную казахскую сигарету с фильтром, потом сунул ее в зубы и прикрыл от ветра ладонью золотую зажигалку «Данхилл», выбросившую язычок голубого пламени высотой три четверти дюйма. Держа его у кончика сигареты с черным табаком, он затянулся; сигарета курилась легко. Вкус, приобретенный давно, в тюрьме, о которой ему не хотелось вспоминать.

Человеку, назначившему встречу, нравился этот жалкий клочок земли возле Международного аэропорта имени Джона Фицджералда Кеннеди, потому что самолет полицейского наблюдения не мог пролетать прямо над ним и рев реактивных двигателей снижал эффективность большинства подслушивающих устройств; инфракрасные изображения искажались теплом от огней аэропорта и выхлопных газов самолетов. Болотистая местность практически исключала засаду. Человек, который назначил встречу, знал о таких делах все, изучил их во время операций в Ингушетии, Дагестане и, разумеется, в Чечне, где усилил свою и без того грозную репутацию, не уступая в свирепости мятежникам. Во время второй чеченской войны его призвали из Магадана, куда он был сослан по приговору суда за совершение ряда убийств (в скольких убийствах его обвиняли, неизвестно) в своем родном Киеве. Магадан — это памятник времен чисток; когда Сталин отправлял своих противников на восток в переполненных товарных вагонах, путь занимал несколько недель при температурах, достигавших сорока градусов ниже нуля. Реза в свое время знал преступника-турка, которому предстояла отправка в Магадан. Турок купил у охранника зарядное устройство для сотового телефона и повесился на нем в ночь перед отправкой.

Человек, назначивший эту встречу — по имени Мирослав, но из-за прошлого его обычно называли «Слав», притом вполголоса, — являлся боссом Резы. Реза не знал, на кого Слав работает, и понимал, что лучше не спрашивать. Слав был значительным человеком в одном из пяти крупных синдикатов, возникших вслед за развалом Советского Союза для дележа богатств страны, а потом, с капиталом от награбленного, принявшихся делить между собой остальной мир. Знающие языки, ненасытные и беспощадные, эти люди держались неизменных традиций организованной преступности: нетерпимость, обособленность — это для неудачников, сотрудничай с тем, от кого можешь иметь прибыль; когда вторгаешься на новую территорию, будь готов взаимодействовать с местными сетями. И последнее, но не менее важное: используй надежных субподрядчиков (и отщепенцев) где только возможно, чтобы сохранять дистанцию между стратегами в центре организации и тактиками далеко на периферии.

На периферии Реза и вошел в дело. Теперь натурализовавшийся гражданин, он приехал в Нью-Йорк в начале девяностых с поверхностным знанием английского и с досье преступника, за уничтожение которого пришлось дорого заплатить. Как гражданина бывшей страны Варшавского договора, Служба иммиграции и натурализации проверила его на политическую благонадежность (правда, не особенно тщательно): казалось, она больше озабочена отсутствием у него заразных болезней и готовностью платить налоги в качестве добропорядочного резидента (это было со время экономического спада девяносто первого года), чем честностью его намерений. Реза сделал то, что многие эмигранты делали и до него, и после: получил лицензию и стал работать в Нью-Йорке таксистом.

В те дни, до одиннадцатого сентября, таксисту, не обязанному посылать средства домой для поддержки большой семьи и имеющему приличные связи, легко было зарабатывать хорошие деньги и находить им достойное применение. Разумеется, у него имелись спонсоры. Люди, отмывшие его репутацию, оплатившие проезд в эту страну и поселившие в дрянной квартире на бульваре Макгиннис в Куинсе, ожидали от него щедрого возмещения своих вложений. Реза прекрасно понимал свою роль; он был независимым подрядчиком, и организация рассчитывала найти в нем долговременный источник дохода. Ему никогда не стать членом внутреннего круга, но он и не стремился туда, предпочитая работать самостоятельно.

Резе потребовалось не так уж много вечеров за рулем, когда он отвозил пьяных, сексуально озабоченных юнцов из Ист-Виллиджа, Нижнего Ист-Сайда и Сохо домой, в Верхний Ист-Сайд, Челси, Уильямсбург, Каролл-Гарденс и Парк-Слуоп, чтобы понять, где делаются деньги. Он осторожно распускал щупальца, видел, в каких барах лучше всего снимать проституток, в каких покупать наркотик, а где предлагают то и другое. В девяностых ночная жизнь Нью-Йорка представляла собой гораздо более легкое поле деятельности, чем современная Юго-Восточная Европа. На Орчард-стрит, Дриггс-авеню, авеню А или на Хьюстон-стрит ее двигала гормональная и химическая побудительная сила, как и в том регионе, откуда Реза уехал, только без государственного или полицейского надзора, к которому он привык, и без племенной вражды, бурлящей под самой поверхностью. Нет, это походило на работу среди летней толпы в Лаганасе, только у американцев не было ни сознания опасности, ни предела аппетитам, ни, что самое важное, суммам ка кредитных карточках. Ему казалось, будто целое поколение списывает свою жизнь на чей-то счет. «Господи, эти американцы невероятны», — не раз думал он в те пьянящие ранние дни. У его первых клиентов не было никаких колебаний, как и у их современников на островах Ионического моря и восточнее, и совершенно никакой деловой сметки. Они снимали на пленку своих подружек, занимавшихся сексом с ними, с другими мужчинами или друг с другом, и помещали эти сцены в Интернет. «Немыслимо, — думал Реза, — эти идиоты отдают такие кадры бесплатно!» Неудивительно, что США пошли путем родины их основателей, Англии; молодые люди были непроходимо тупы, как будто бы прекрасно это сознавали и невозмутимо следовали своим бессмысленным курсом. Чудесная страна для таких дельцов, как Реза.

Полный сил, с достатком денег от работы на такси и первых шагов в торговле наркотиками и женским телом (и благодаря своим покровителям гораздо меньше стесненный расходами, чем коллеги-таксисты), он ночь за ночью строил новые планы, сулящие более высокие доходы. Спрос американцев на марихуану и кокаин был безграничным, Реза не раз говорил об этом своим покровителям, называл даже объем и проценты, которые сможет получать от своих контактов в барах. «Не твое дело, — отвечали они. — Существует сеть оптовиков, с которой мы связаны, она работает более гладко и привлекает гораздо меньше внимания. Твое предложение учтено. Сейчас мы торгуем таблетками».

Очень быстро — по иронии судьбы в это время новый мэр-итальянец увеличивал количество полицейских в городе — Реза нашел новые рынки для наркотиков, употреблявшихся в компаниях, — в барах и клубах тогда была такая мода. Он познакомился с парнем-англичанином вроде тех, с какими общался на греческих островах, но поумнее — тот искал продавцов для товара прямо от производителя. Парень спросил Резу, может ли он раздобыть кетамин, рохинол и особенно экстази. «Мы вернемся к этому разговору», — сказали Резе покровители, когда он изложил им эту просьбу. Реза в разговоре с англичанином пожал плечами и пообещал поддерживать связь.

Ему больше повезло с первым легальным бизнесом — транспортной конторой на Куинс-бульваре, неподалеку от здания КТЛ. Его поразило, насколько легко перевозить в Америке любые партии груза любым транспортом, иногда даже с доставкой на следующий день. В Болгарии перевозка контейнера с английскими сигаретами или итальянским пивом занимала неделю уговоров, угроз, взяток. Но имея компьютер с фотокопировальным устройством, принтером с высокой разрешающей способностью, счетчиком почтовых расходов и банком почтовых ящиков, которые полиция никогда не проверяла, и счет в замечательном агентстве под названием «Федерал экспресс», он мог доставить лучший товар из Стамбула прямо в «Асторию»!

«Отлично, Реза, — сказали его покровители. — Это повысит твои доходы». Разумеется, они присвоили множество почтовых ящиков (разной величины), и ему приходилось иногда допоздна составлять и печатать фирменные бланки для фиктивных корпораций, которые организация открывала и закрывала одну за другой, с «отделениями» в Лихтенштейне, Гранд-Каймане, Панаме и, разумеется, в Цюрихе. Счета «ФедЭкс» этим корпорациям переправлялись в компании фальшивых кредитных карточек (еще один побочный бизнес, который Реза успешно испробовал).

Тем временем Реза создавал свои публичные дома. Его всегда удивляло, как легко молодые американки раскрывают объятия и разводят ноги каждому мужчине с наличными и экзотическим акцентом, и еще больше — сколько молодых женщин, особенно в Ист-Виллидже, готовы установить неофициальные отношения, оказывать услуги за так называемую тяжелую жизненную необходимость — поручительство для съема квартиры, рекомендательное письмо для поступления на работу или учебу, ссуду под обеспечение (о, как нравился Резе этот источник дохода!). Реза быстро углядел в любительницах развлечений активный коммерческий потенциал. Через полтора года у него была группа грубых буфетчиц, льстивых официанток, скучающих продавщиц, самообольщающихся художниц, измотанных женщин-режиссеров и неврастеничек-актрис, тянущих деньги у казанов из баров от Гансеворт-стрит на Манхэттене до Метрополитен-авеню в Уильямсбурге. Реза осмотрительно обращался со своими талантами в той небрежной, товарищеской манере, на которую все хорошо реагировали, никогда не угрожал им, не бил, и при нужде готов был дать несколько долларов или больше. Эти женщины не только держались за него все свои лучшие годы, но и обеспечивали ему новых, поскольку каждой осенью приезжало множество молодых, согласных на все, бедствующих талантов.

«Превосходно, Реза! — воскликнули его покровители. — Всегда лучше использовать местный товар. Перевозить женщин труднее, чем оружие. Они вечно сопротивляются, мы вынуждены настаивать, и товар портится или пропадает. Эти мерзавцы в Интерполе и Европоле постоянно мешают нам».

Получая от женщин деньги, Реза расширял свой коммерческий горизонт. Он все еще водил такси и в долгие часы каждой смены мечтал о парке машин и контрабанде, о сети распределения, которая поддержит его быстро растущую империю секса, наркотиков и программного обеспечения (он очень интересовался пристрастием американцев к сотовым телефонам и удивлялся поголовному увлечению всякими новыми приложениями, появляющимися чуть ли не еженедельно). Реза понимал, что подкручивать счетчики такси не стоит; алчность владельцев гаражей была баснословной, и несовпадения между путевым листом и выручкой, которую водитель сдает кассиру в конце смены, немедленно окончатся увольнением и, возможно, судебным преследованием.

Да и в любом случае это было занятие для простофиль, грошовые доходы. Резу гораздо больше интересовали комиссионные вознаграждения за очень важный медальон,[28] дающий возможность любому только что сошедшему с самолета болвану водить такси в Нью-Йорке. С тех пор как Реза приехал в этот город, стоимость медальона КТЛ выросла больше чем вдвое (сейчас индивидуальный медальон стоил девятьсот тысяч долларов, а для владельца мини-парка — два миллиона). Организация фиктивной компании, способной получать кредиты на такие суммы, не давала покоя Резе, когда он сидел за рулем. Он представлял себе широкую, вертикально ориентированную сеть, могущую финансировать, защищать, содержать и эксплуатировать золотистую армаду передвижных центров дохода — неприметный транспорт для доставки широкого спектра товаров и услуг (с доступом во все аэропорты, морские порты и железнодорожные станции!), которых желает население, а власти по глупости считают нелегальными…

«Забудь об этом, Реза, — категорически сказали ему покровители. — Организацию не интересуют паршивые таксомоторы. Однако идея насчет комиссионных неплохая. Мы над ней подумаем».

Их отказ не обескуражил Резу. Он знал, что идея его перспективна, и продолжал ее совершенствовать.

Пока он занимался этим, произошел теракт одиннадцатого сентября.

Любопытно, что первоначальные расследования в таксопарках, которые проводили КТЛ, ФБР, полиция и какое-то нелепое агентство, именуемое Департамент безопасности Родины, совершенно не коснулись Резы (проведшего много нелегких ночей, пряча фальшивые паспорта, чужеземные сим-карты, золотые монеты Южной Африки и наличные в иностранных валютах). Как-никак он являлся натурализовавшимся гражданином с постоянным адресом, не замешанным в преступной деятельности или уклонении от налогов (это было неприятно — Реза больше всего не любил платить налоги, — но необходимо). Более того, он был опытным таксистом-немусульманином, а КТЛ в те дни стремилась сохранить опытных таксистов, число которых уменьшилось после теракта из-за арестов, депортаций, ранних выходов на пенсию и общего бегства из этой сферы деятельности; доходило даже до упрощения процесса возврата для тех бывших таксистов, которые уволились, но вернулись, когда улеглись страсти или раздобыв бог весть где новые денежные средства.

Теракт не потревожил Резу. Он едва обратил на него внимание. И нисколько не удивился — эти алчные верблюдоложцы процветают на том, что пакостят другим, такие уж они есть. Как и вороватый поганец Эйяд, заслуживший все, что получил. Ударило по нему одиннадцатое сентября только тем, что пришлось две недели возить пассажиров бесплатно. Его едва не убило выбрасывание денег на ветер. Но на этом настоял владелец гаража, беспутный старый ирландец, от которого несло перегаром, даже когда Реза являлся на смену в половине восьмого. Реза терпеть не мог замшелого, седого восьмидесятилетнего старика, по-прежнему ежедневно приходившего на работу. Тот сидел в диспетчерской будке, слушал раздражающую музыку, исполняемую на лютнях, дудках и аккордеонах, жил на виски и дешевых сигаретах и мочился на стену гаража по нескольку раз в день.

Но в одном Реза признавал правоту старого ирландца: такси, несомненно, представляют собой золотое дно.

Пока город оправлялся, Реза заботился о своих предприятиях, как садовод о саде, и добился успеха. Этот период был его первым знакомством с Нью-Йорком в тяжелые времена; одиннадцатое сентября лишь усилило экономический спад, начавшийся годом раньше с лопнувшего спекулятивного пузыря. Ньюйоркцы (с выжженными терактом воспоминаниями) быстро забыли промышленный бум, рухнувший за год до башен Центра международной торговли, и жадно приняли новый культ «лучшей жизни в кредит». Реза молча наблюдал, как простофили поддаются этой последней иллюзии, полагая, что смогут превзойти даже оживленные девяностые с основанным на долгах изобилием. Погоню за акциями промышленных предприятий сменило приобретение недвижимости; на месте прежнего пузыря поднимался новый, будто зловещий феникс из пепла старого. Для проницательного авантюриста вроде Резы это был звон большого обеденного колокола, неслышный для жертв.

Неизменно трудолюбивый иммигрант, Реза к этому времени продал свою транспортную контору и перебрался в Ист-Виллидж, чтобы находиться поближе к основному предприятию. Сразу после теракта многие владельцы жилья в деловом центре города запаниковали и начали продавать квартиры, иногда предлагая съемщикам приобрести их по дешевке. Реза купил две смежные квартиры в хорошо сохранившемся довоенном здании на углу Восточной Десятой улицы и авеню А с видом на Томпкинс-сквер, соединил и отремонтировал их почти даром (благодаря покровителям, увидевшим в этом вознаграждение за годы службы незначительным подарком в виде городских лицензий и бригад рабочих-пакистанцев, которыми руководили украинцы). Теперь свежеиспеченный квартировладелец, подобно многим своим соседям (только в отличие от них без долгов), наблюдал, как ценность нового жилья поднимается благодаря целой армии парней от Вашингтон-Хайтс до Бушуика с полными карманами наркоты и денег для расходов в барах, полученных от Резы.

У него было много женщин и много наркотиков, с каждым годом они приносили все большую прибыль благодаря созданной им скромной сети таксистов и сбытчиков; в числе последних находился честолюбивый сопляк с дурацкой прической и еще более дурацким именем, сказавший, что он фотограф мод или что-то в этом роде, — представил его Резе этот английский ублюдок. Однако у нового парня имелись контакты, он регулярно подтверждал это заработками и находил таланты более высокого уровня для сектора услуг. Реза по-прежнему засиживался допоздна с блокнотом, сражался с цифрами (правда, теперь при помощи лучшего портативного компьютера «Сони»), по-прежнему при свете одной лампы (правда, модели датского дизайнера) и старался представить себе многоотраслевую империю недвижимости, компьютерных программ, ростовщичества, наркотиков и женщин, где все связано сетью такси и находится под защитой организации.

Прозрение пришло к нему в конце долгого, тяжелого вторника, завершенного с бутылкой хорошего виски и блондинкой, имя которой не имело значения. Он смотрел на завитки и узоры дыма, поднимавшегося от его сигареты (теперь известной английской марки, уже не экспортируемой в США, но легко доступной закаленному удильщику в водах теневой экономики), а блондинка (стремящаяся угодить, после того как он дал ей полграмма первосортного кокаина) тщетно пыталась расшевелить его.

Он весь день беспокоился о деньгах. Растущий доход означал, что придется больше скрывать, а организация строго требовала, чтобы он обеспечивал чистый перевод денег, не привлекая к себе ненужного внимания банков или регуляторов коммерческой деятельности. С другими, мошенниками и конкурентами, организация обходилась со швейцарской четкостью: один звонок от Резы, и проблема исчезала.

Реза понимал, что находится на пересечении открытой и теневой экономик мира, и вопросы в последней решаются гораздо легче, чем в первой. Ему требовался какой-то механизм, двигатель, способный модернизировать его предприятия, приносить выгоду и создавать надежное легальное укрытие для всех нелегальных операций и доходов.

Прозрение пришло к нему во время принесшего облегчение оргазма, от которого его партнерша-кокаинистка едва не задохнулась. Теперь Реза знал, что именно нужно делать.

На другой день он взял в «Урбанке» ссуду до востребования под залог квартиры, заключил полюбовное соглашение, позволявшее брать максимальную сумму со свободным графиком выплаты, без штрафов за досрочную. Банковский работник был, естественно, клиентом Резы и поклялся все сделать чисто. Реза, в свою очередь, обещал сделать скидку на услуги женщин, угождавших странным склонностям работника, которые, стань они известны, привели бы его в тюрьму. Сумма ссуды была семизначной, доступной в любое время.

Затем Реза разработал на своем компьютере план, полируя и доводя до блеска детали механизма своей мечты. Уверившись, что обоснования вполне надежны, он выпил большую рюмку польской водки и позвонил покровителям с просьбой о встрече.

Встреча прошла лучше, чем ожидал Реза, хотя все относительно. Когда он окончил свою речь, покровители стояли молча, хмуро на него глядя. Один пошел в другой конец большой квартиры Резы позвонить по телефону. Возвратившись, он сказал:

— Поедешь с нами.

Его свели вместе с портативным компьютером вниз, где ждала блестящая «Ауди QX TDI» с тонированными стеклами. Реза удобно устроился на плюшевом заднем сиденье. Он думал, что дела идут хорошо. Его поведение слегка изменилось, когда двое крупных, неулыбчивых мужчин отобрали у него компьютер, надели наручники и капюшон. «Ауди» тронулась, Реза удивился, как тихо работает ее дизельный двигатель. Он решил, что все обойдется, учитывая, как организация делала дела. Запрет проследить путь к месту назначения наводил на мысль, что он будет жить какое-то время после приезда туда. Определить маршрут он не пытался, понимая, что машина будет петлять, чтобы сбить его с толку. Он всеми силами старался не обделаться. Как-никак он хорошо понимал, что происходит.

Ему наконец предстояло встретиться со Славом.

Слав: стройный монолит приводящей в ужас уверенности. Его присутствие как бы изгоняло из помещения воздух. На улице окружающий мир будто перестраивался, приспосабливаясь к нему, словно земля понимала, кто на ней стоит. Он был затянут в черную телячью кожу, зрительно уменьшавшую его гигантское тело, огни аэропорта образовывали полутень вокруг его бритой головы, создавая впечатление отвратительного пародийного ореола. Видно было только лицо Слава, решающего судьбу Резы, и руки, способные легко исполнить это решение.

У Слава не было видимых сочленений. Голова просто поднималась из массивного тела, как у рептилий. Запястья отсутствовали; громадные руки (пальцы толщиной с винтовочную гранату) вырастали из предплечий словно бетонные опоры. Талия означает середину тела; Слав ее не имел. Его фигура была невероятно широкой и геометрически прямой. Глаза тускло блестели, словно подернутые пленкой. Он походил на древнюю амфибию, которая вылезла из первобытного моря, впервые встала на твердую землю и тут же решила, что вся она принадлежит ей.

Реза однажды видел Слава в бане возле Брайтон-Бич. Татуировки у него шли от ключиц до бедер, опоясывали грудную клетку атласом остановок на долгом пути криминальной и военной биографии. Баню избрали для встречи, чтобы исключить электронное наблюдение; Резу заставили раздеться и обыскали полости тела (прозондировав в том числе носоглотку). Слав наблюдал за этим безо всякого выражения. С окружающих его людей, одетых в кожу, шерсть и мех, капал пот на устрашающий набор оружия.

Это было давно. С тех пор маятник дважды качнулся справа налево и обратно, но заметного улучшения не последовало. Теперь настало время нового кризиса, новой плодородной почвы для обогащения.

Слав стоял перед Резой, бесстрастный, как и в день первой встречи, не замечая рева пролетавшего над головой самолета, шедшего на посадку. Когда до них донесся визг соприкоснувшихся с тармаком колес шасси, Слав властно заговорил.

Реза не знал родного для Слава украинского; Слав не владел родным для Резы болгарским. Русский был под запретом для обсуждения дел, поскольку Слав являлся вожделенной добычей для множества полицейских и разведывательных служб (изобилующих русскоговорящими) во всем мире. О делах Реза и Слав говорили по-румынски. Болгарин Реза изъяснялся на южном диалекте. Украинец Слав на северном, более грубом.

— Давай сюда! — громко сказал Слав.

Реза переложил сигарету из левой руки в правую, разжал левый кулак, сжимавший крохотную флешку, содержащую ежемесячные отчеты о его деятельности, и поднял на раскрытой ладони; флешку тут же схватила стоявшая позади него тень. Реза понял, что его люди уже разоружены, и надеялся, что Слав не убьет его. Это была одна из тех редких минут в жизни, когда осмотрительность могла повредить.

В течение трех с половиной минут Реза старательно перечислял доходы, расходы, дебиторские задолженности и потребности, называл операции. Касался только главного; частности вплоть до мельчайших единиц разных валют были педантично изложены в таблицах и секторных диаграммах на флешке. Ни голос, ни руки у Резы не дрожали. Дрожь начиналась до встречи со Славом и после; сейчас Резу поддерживало ошеломляющее сознание обреченности. Если Слав хочет его убить, то убьет, и Реза (несмотря на своего снайпера) ничего не сможет поделать. Такая уверенность исключала беспокойство перед неизвестностью.

О своих проблемах с Эйядом Реза не упомянул — Славу нет дела до его затруднений с людьми. «Он поступил бы точно так же», — подумал Реза.

Когда Реза закончил свой отчет, Слав слегка кивнул.

— Неплохо, — произнес он. — Ты правильно действовал. Мне не нравится только размер нашей рыночной доли. Нью-Йорк продается, а я не люблю стоять в очереди.

Сфинктер у Резы сжался. Он знал, что дойдет до этого, и изо всех сил постарался не ежиться.

— Тебе известно, что нам нужно, — сказал Слав.

Давление в толстой кишке увеличивалось.

— Да, — ответил Реза, надеясь, что Слав не услышал дрожи в его голосе. — Но такие дела требуют времени. Внезапность бывает заметной. Мы можем позволить себе действовать медленно. Дел хватает для всех.

Слав щелкнул пальцами; Реза едва не подскочил. Позади него послышался шорох. Реза мысленно застонал, когда две тени в черном с очками ночного видения поверх башлыков поставили перед ним шатавшегося снайпера. Одна из теней сняла винтовку с его плеча и, держа за ствол дулом вверх, протянула Славу; тот взял ее одной рукой за шейку приклада.

— Я не виню тебя за меры предосторожности, — неторопливо произнес Слав, без усилий держа восьмифунтовую винтовку, глушитель легко касался ямочки у горла Резы. — Но если еще раз привезешь на встречу со мной снайпера, заставлю съесть собственные почки. Ясно?

Реза оцепенел от страха, изо всех сил стараясь не испортить воздух.

Одним пугающе плавным движением Слав отвел винтовку, поставил на предохранитель, открыл магазин и не глядя вынул патрон. Одна из теней на лету поймала брошенную гильзу.

— СТГ, — произнес Слав с улыбкой, от которой у Резы свело желудок. — Я сам носил такую в Осетии. Хвалю за выбор оружия.

Он махнул рукой, и снайпер Резы со стоном рухнул на землю.

— Жду очередного отчета, — сказал Слав.

«Военные долго не прощаются, — подумал Реза, когда люди Слава за несколько секунд сели в машину и уехали. — Ну и ладно». Когда хвостовые огни скрылись в камышах, Реза с облегчением громкой, затяжной очередью испортил воздух.

Его люди восприняли это как сигнал убрать руки с затылка и подняться с колен. Это были поляки, по-румынски они не говорили. Два бандита помогли снайперу встать.

— Moja glowa jest zabicie mnie,[29] — простонал тот. — Почему он забрал мою винтовку?

— Да, черт возьми, о чем тут шла речь? — спросил один из бандитов, поддерживающих снайпера.

Реза все еще смотрел на то место, где стоял Слав, по-прежнему ощущая прикосновение глушителя к горлу. Он бессознательно поднес руку к этому месту, и кончик сигареты коснулся подбородка. Боли не было — казахская сигарета, как обычно, погасла.

— Об остатке ваших жизней, — проворчал Реза.

Часть вторая

Карнавал обреченных

Крыло Сэклера

Я сижу в копировальной мастерской, служащей прикрытием для конторы Резы. Сегодня день выплат — значит, я отдам «легкие сорок» и получу десять процентов комиссионных. Обычно это дело быстрое — не люблю болтаться в конторе. Реза в эти дни очень напряженный, однако непохоже, что здесь больше иностранных бандитов, чем обычно. Один из них, накачанный монголоид, здоровенный, как дом, в последнее время постоянно торчит в конторе. Не знаю, чувствует ли Реза опасность из-за смерти Эйяда — полицейские, должно быть, ее расследуют, но им не найти улик, которые приведут сюда, — или он зол из-за ситуации в точках. Слишком много драк, слишком много передозировок. Я торгую только «особыми», вызывающими эйфорию, — когда вы видели, чтобы кто-то становился драчливым от экстази? Но как знать, кто подторговывает чем-то еще? Принц Уильям понемногу продает кокаин, это мне точно известно. Я нет — ни разу не касался этого порошка, не употреблял и не продавал. Кроме того, есть марихуана, героин, еще какие-то таблетки, но не «особые». Вот что происходит, когда вечеринка затягивается; то, что вначале было хорошо, становится неприятным на непредсказуемом уровне.

Дожидаясь, когда меня позовут, я читаю последний бестселлер С, английской романистки, которую мне однажды посчастливилось сфотографировать (хотя, к сожалению, не трахнуть). Возможно, я единственный из моих ровесников, все еще читающий книги. Тому есть причина — в конторе телефоны приходится выключать, снова включаешь их только на улице. Кроме того, мне нравятся книги, еще одна прискорбная утрата нашего времени. К тому же эта женщина-автор имеет для меня особое значение. Я долго мечтал о том дне, когда снова смогу заманить С в город, в Метрополитен-музей, в святилище Дендур, где буду трахать ее на алтаре храма под взглядами высеченных в камне царей и богинь, а ее вопли радости эхом отразятся от камней двухтысячелетнего возраста…

Да, меня определенно тянет в Метрополитен. Через час я должен встретиться там с Н, тем важнее побыстрее войти в контору и выйти. Сидеть здесь, дожидаясь, из-за прихотей Резы просто скучно. Я даже возбужден — у меня несколько лет не было настоящих свиданий. X — последняя женщина, с которой, можно сказать, я встречался, и наши отношения были выше плотских. Эта женщина мне нравилась, и время, проведенное с ней, было лучом света в гнетущем сумраке города. Женщина, не связанная с бизнесом, с точками или с Резой. Главное — с Резой.

Н… другая. Да, мы провели наш первый вечер в «Ефе». Да, ЛА пригласила ее на обед, о чем мне хотелось бы узнать побольше и не хотелось бы, чтобы об этом узнал Реза. Но она гораздо более независимая, самоуверенная. У нее вид женщины, которая знает, чего хочет, и знает, как это получить, вид женщины постарше, чем она на самом деле. Чем больше времени я провожу с ней — провожу сколько могу; Л всю неделю упрекала меня за то, что не отвечаю на ее электронные вызовы, — тем больше убеждаюсь, что Н движется в одном направлении: вверх. У нее есть цель, напористость, жажда. Она заряжает меня энергией, я не испытывал этого ощущения после…

— Рен-ни, он ждет тебя.

Действительность имеет манеру обрывать самые приятные мечтания. Сейчас она предстает передо мной в обличье Эдека, одного из польских наемных бандитов Резы, — он внезапно возникает передо мной и движением головы велит следовать за ним. Обычно его словоохотливость ограничивается хмыканьем и бранью. Вот почему я стараюсь не проводить время с остальной командой Резы. Не хочу вспоминать таких людей и не хочу, чтобы они обо мне вспоминали.

У задней двери Ян, железный человек Резы, показывает подбородком, чтобы мы шли во Внутреннее Святилище. Ян помешан на оружии. На людях его редко увидишь — Реза не хочет, чтобы его арестовали за ношение пушки. Не знаю, где он берет все свои железки, и не хочу знать. Это не моя сторона бизнеса. Однако Ян, должно быть, получил выходной; голова его забинтована.

— Бурная ночь? — спрашиваю я, стараясь говорить непринужденно. Ян свирепо смотрит налитыми кровью глазами в окружении синяков, и я немедленно ретируюсь. Мы входим внутрь.

Как описать берлогу современного магната черного рынка? Вы ожидали бы изготовленную на заказ мебель, высшее качество, спокойные тона, так ведь? Нет. Кабинет Резы напоминает маленький выставочный зал предметов старой конторской обстановки — именно этого он и хочет. Выщербленный письменный стол, обшарпанные картотечные ящики, черные вращающиеся кресла с испорченной гидравликой. В глубине негромко играет «Дип зон проджект».

Это называется спрятать у всех на виду.

Сам Реза сидит на обычном месте, перед ним на столе портативный компьютер «Сони меркьюри». Слева новый телохранитель смотрит настенный телевизор с плоским экраном, во рту у него — тайком бросаю второй взгляд, дабы убедиться, — леденец на палочке. Когда Ян подводит меня к стулу, успеваю увидеть конец вставки с рекламой иммодиума, средства против поноса; на фоне предварительно записанной «Лунной сонаты» звучит баритон великолепного Арнальдо Масура: «Иммодиум. Остановите струи».

— Мне нравится, как ты обставил кабинет, — говорю я. Реплика неважная, но мне наплевать. Обычно я не так словоохотлив в присутствии Резы, но сегодня вся эта обыденность кажется скучной, чуждой, словно скверный гангстерский фильм на иностранном языке. И мне нужно заниматься лучшими делами кое с кем гораздо выше всего этого.

Реза закрывает компьютер и поворачивается в кресле, чтобы уделить мне полное внимание. Резе можно дать и сорок пять, и шестьдесят, я не знаю, сколько ему лет. Его жесткие каштановые волосы слегка отступили от широкой славянской степи лба, крутые склоны лица изрезаны лощинами и оврагами нелегкой жизни. Но в зеленых глазах сверкает алчный блеск гораздо более молодого человека. Не знаю, давно ли он занимается этим делом и долго ли сможет продержаться. Но опыт у него гораздо больше, чем у меня. Мне неизвестны его планы. Я только хочу выйти отсюда и начать все заново, но чистым и с хорошей выгодой. Пусть Принц Уильям будет любимчиком Резы, мне наплевать.

— Как всегда, — отвечает Реза с непонятным акцентом. Я знаю, что он из Венгрии, или Белоруссии, или еще из какого-то места, где пьют крепчайший кофе и говорят на десятке языков, но предпочитаю считать его русским. Ян материализуется возле моего левого плеча, и я поднимаю свою сумку курьера. Ян отработанными движениями достает оттуда коробку из-под компьютера, отдает ее Резе, тот такими же экономными движениями включает машинку, стоящую перед ним на столе. Это двухкарманный сортировщик банкнот «Камминс джетскан», способный отделять мелкие купюры от крупных и старые от новых. Я это знаю, потому что дома у меня точно такой же. В день, когда получил от Резы первые комиссионные, я спросил, какая у него модель, пошел и купил такую же. Расхождений между моим подсчетом и его не будет — смотрите правило Ренни номер один. Реза достает деньги из непромокаемого пакета, который я заказал по компьютеру, и пропускает их через «Камминс». Никакого сигнала — «легкие сорок» полностью. Когда Реза считает деньги, он улыбается, а его улыбку я вижу редко.

— Все в порядке, как обычно, — выдыхает Реза. Набирает на машинке какой-то номер, разрезает клейкую ленту на нескольких пачках купюр, которые я тщательно рассортировал вчера вечером, опускает их в «Джетскан» и запускает его. Результат — мои десять процентов комиссионных, и он молча протягивает их мне. Я убираю деньги во внутренние карманы сумки, и Реза рассеянно говорит: — Да, у меня для тебя кое-что есть.

Я думаю, что это мой рацион сигар «Давидофф», и оказываюсь наполовину прав. Реза открывает шкафчик позади стола, достает две упаковки сигар и придвигает их ко мне по столу. Потом снова лезет в шкафчик и достает то, чего не было в этом городе с тех пор, как Бергдорф обанкротился: пару ботинок от Васса, стоят они не меньше трех тысяч. Реза со стуком ставит их передо мной на стол, снова берет свою сигарету и глубоко затягивается.

— Должны быть впору, — произносит он сквозь дым.

— Что ж, спасибо, — говорю я, стараясь не переиграть. Видимо, страх у Резы прошел, он бросает мне дополнительную кость. Оскорблять его щедрость не имеет смысла. Реза чуть опускает голову и слегка взмахивает рукой — это сигнал мне уходить. Ботинки в сумке, и я отправляюсь в лучшее место, даже слегка важничая. Ян усмехается, когда я неторопливо выхожу в дверь. Эта горилла за все время ни разу не шевельнула ни одной мышцей.

Я доволен, я давно не испытывал этого чувства. У меня есть наличные, шикарный подарок от босса, и меня ждет женщина. Поэтому я не задумываюсь, откуда Реза узнал мой размер обуви.

Когда такси въезжает на вершину холма на траверсе Восемьдесят первой улицы, я вижу дым от костров для стряпни в поселке Новый Амстердам. Изначально он возник на игровой площадке, прямо напротив Метрополитена, но когда разросся, городские власти распорядились переместить его поглубже в парк, чтобы туристам не приходилось смотреть на поселок из лачуг. Я сделал немало снимков этого места с балкона Бельведер-Касл — спасибо Джейкобу Риису. Правда, на них не заработаешь ни цента, у больших агентств есть фотографы, которые там живут. Предположительно в этом поселке снимается несколько фильмов.

Я выхожу на улице, чтобы избежать затора на стоянке такси и пройтись вдоль неоклассического фасада в шикарных новых ботинках — старательно обходя бетонные противобомбовые барьеры, будки с полицейскими и проволочные спирали — к нагромождению ступеней у главного входа. Я люблю и всегда любил это место. Не бывал здесь с тех пор, как ушла X — мы постоянно приходили сюда вдвоем, — а когда в твоем городе есть подобный уголок, его легко считать само собой разумеющимся. Террористическое нападение на Метрополитен было бы последним, было бы нападением на историю. Если дойдет до этого, у человечества останется мало опор на Земле.

Разумеется, те, в чьем ведении находится это место, обдумали такую вероятность и приняли меры предосторожности. Работы над системой безопасности уже начались, когда я был здесь последний раз с X, и теперь я вижу ее во всем ужасающем великолепии. Входя в Большой холл, обнаруживаю, что в вестибюле исчез магазин подарков, превратившись в массивный центр охраны, обнесенный взрывоустойчивыми стенами из закаленной стали. Ближайшую нишу, где раньше стояла громадная композиция цветов в греческой амфоре, теперь пятнает массивная белая круглая башенка с тремя длинными, наведенными на главный вход стволами. Я знаю, что это видеокамеры, рентгеновские установки и другие профилактические контртеррористические устройства, но с виду они кажутся многоствольной пушкой, наведенной на тебя, когда ты входишь. В центре охраны должны быть взаимосвязанные системы обнаружения, проходящие по всему музею, чтобы видеть, кто, где, когда и что делает.

Ну-ну, посмотрим.

При проходе через сканнер, как я и думал, включается сигнал тревоги. Отдаю свою титановую авторучку охраннику. Я путешествую налегке; заехал на такси домой, чтобы поставить сумку и спрятать деньги, потом отправился к музею. Взял с собой только авторучку, телефон и особый подарок для женщины, которая быстро становится для меня необыкновенной.

Н стоит у справочного бюро в какой-то светло-серой прозрачной тунике, и у меня стискивает горло. Она похожа на ожившую статую из греческих или римских галерей. Когда мы целуемся — публично, беззастенчиво, как нам нужно, — тепло от моих губ стекает мне в грудь.

— Я скучала по тебе, — говорит она, взяв меня за руки. Не могу припомнить, когда последний раз кто-то выказывал мне такую нежность. Я почти забыл, что она возможна.

Н спрашивает, откуда начнем; я думаю, что, вероятно, она хочет осмотреть новую анонимную выставку, и это вызывает у нее улыбку, способную осветить весь Большой холл. Я плачу за обоих, и мы идем через века, в глубине проплывают оранжевые и черные полосы греческих амфор. С ней мне очень уютно, разговор у нас легкий, непринужденный, не пустая болтовня, с которой обычно приходится мириться. Мне даже не хочется спрашивать ее о встрече за обедом с ЛА, но я понимаю, что придется. И все-таки стремлюсь насладиться этим бесхитростным временем в полной мере.

Анонимная выставка, разумеется, находится наверху, в крыле современного искусства (спасибо, Лила Ачесон Уоллес). В эти дни почти не видишь нового искусства, для него нет рынка. Но анонимная как будто бы здесь не ради денег. На каждом холсте много настойчивости, много страха и хаоса. Неудивительно, что его (или ее) провозгласили виртуозным отражением нашего времени. Мы с Н застываем, остолбенев, у огромного полотна, озаглавленного «Медленное потрошение святого Антония», — оно до того неописуемо жестокое, что может быть только результатом дефективного ума, безрассудно доведенного до безумной ярости.

— О чем этот человек думал? — спрашивает Н, морщась перед этим гротеском.

— Определенно то был скверный день для работы мозга, — фыркаю я одобрительно.

Мы идем дальше. Я хочу показать ей новые работы Томонори Танаки и веду ее мимо зала импрессионистов, по коридору Родена, вниз по пандусу и налево, в зал современной фотографии (спасибо, Генри Р. Крэвис). Там мы с X всегда заканчивали осмотр; после ее ухода я по-прежнему посещал Метрополитен, хотя входить в этот зал было слишком мучительно. Но теперь мы спокойно пересекаем его; Н словно бы изгнала оттуда дух X. Эта женщина мой кумир.

Я мягко веду ее через зал, вниз по короткой лестнице и на пять веков назад. Мы стоим на окруженной аркадами террасе, положив предплечья на мраморную ограду с прожилками, и разглядываем дворик эпохи Возрождения. Я всегда считал это место подходящим для разговора, и оно не хуже любого другого, чтобы спросить Н о ее делах с ЛА.

Когда я задаю вопрос, беспечность исчезает; выражение лица Н становится таким, словно я попросил ее рассказать что-то неприятное. Не могу представить, чтобы ЛА грубо обращалась с ней прилюдно. Меня омывает волна покровительства, сейчас я не испытываю этого ни с кем, кроме матери. Естественно, я поражаюсь, услышав, что ЛА хочет ее нанять.

— Что значит «нанять»? — спрашиваю я недоверчиво. Даже не знаю, как это воспринимать. Если Н войдет в состав штатных девиц, беспокоиться будет не о чем, поскольку ЛА не занимается сводничеством — только спектаклями — и ее громилы-охранники быстро образумят любого идиота, у которого возникнут глупые мысли. Но внезапно горло начинает щипать отвратительный зеленый дымок ревности, стоит мне представить, что типы вроде Тимо и Луиджи спьяну завяжут разговор с ней. Но не знаю, что сказать и об этом; мы с Н познакомились недавно, и хотя прошлая неделя была бурной, мне еще не известно, насколько это серьезно. Не известно даже, готов ли я к серьезным отношениям, если бы это продолжалось достаточно долго.

— Вопрос в другом, — говорит Н успокаивающим тоном, словно ощущая узлы, образующиеся в моем желудке.

— Да? А в чем же?

— Она расширяет дело. Хочет придать штатным девицам отличительные черты, использовать их в передачах по главному каналу. Говорит, у нее уже есть значительные контракты с телевидением на рекламу косметики, украшений…

Н продолжает, но мне трудно сосредоточиться на ее словах. ЛА расширяет дело. Увеличивает свою территорию от точек к легальному бизнесу. Хочет стоять одной ногой во тьме, другой на свету — делать то же, что я, только в гораздо более крупном масштабе. Скопила подпольный капитал, чтобы вложить его в солидное дело.

Л А хочет оставить Резу позади.

И, думаю, вполне может.

Я моментально возвращаюсь к настоящему, когда Н говорит:

— Она упоминала и твоего босса.

— Что? Что она говорила о моем боссе? Называла его по имени или…

— Успокойся, малыш, она просто упомянула тебя и человека, на которого ты работаешь, ничего конкретного. У нее это походило на… соперничество.

«Можно назвать это и так», — произношу я мысленно.

— Когда ЛА говорила о вас обоих, у нее был какой-то странный взгляд. Не могу толком описать его, но у меня создалось впечатление, что она недолюбливает твоего босса, понимаешь?

(О, милочка, ты и понятия не имеешь.)

Н поворачивается ко мне еще больше.

— Ренни, может быть, тебе следует… найти другое занятие? Для своего возраста ты добился большого успеха в фотографии. Как знать: может, твои снимки появятся на стене галереи, в которой мы только что были. Появятся в скором времени. Может, если… оставишь работу, которую делаешь для этого своего босса, у тебя будет больше времени на занятия фотографией. Ты все время говоришь, что хочешь этого, так ведь?

Она касается ладонью моей шеи чуть ниже уха.

— Сейчас самое время, Ренни.

Я поспешно думаю. Н не может знать, как это развитие событий изменило положение вещей. Если она вступит в команду ЛА, у меня появится соглядатай в том лагере. Это может быть опасно — меня не прельщает мысль стать шпиком Резы, — но я получу гораздо лучшую возможность узнать, какая лошадь выиграет эту скачку. И на какую делать ставку.

Разумеется, я не в силах препятствовать Н в этой неожиданной удаче. Она будет зарабатывать хорошие деньги, легальные деньги, к которым я смогу добавить комиссионные от Резы. Смогу получить работу, снимая Н и других штатных девиц для лидирующих корпораций моды, сумевшей пережить катастрофу, — со ссылкой на Маркуса Чока это будет выгодным делом. Мы с Н могли бы поселиться вместе, быстро накопить денег, а потом сделать то, что сделала X, бросив меня ради того типа с Уолл-стрит, — мы сможем уйти. От Резы, ЛА, точек, от этой гнили. У нас будут деньги в банке, отличная престижная работа, пока мы еще в расцвете сил. Теперь я наконец вижу выход.

Только еще рано. Для этого нам потребуется два, может быть, три года. Но мы своего добьемся.

Я могу иметь все.

Я притягиваю Н к себе и целую на балконе замка Велес-Бланко. В поцелуе много жара, но под огнем ощущается глубокое тепло. Это нечто новое.

— Пошли со мной, — выдыхаю я, когда мы отрываемся друг от друга. Глаза у Н влажно блестят, но она не может быть печальной — должно быть, это слезы радости, о которых я столько слышал, но ни разу не видел. Мы почти бежим через зал древнего ближневосточного искусства (бородатые воины с вытянутыми лицами и пустыми глазами преследуют нас), по балкону Большого холла, мимо рядов корейской керамики, через зал древнего китайского искусства (спасибо, Шарлотта С. Уэбер) и, спотыкаясь, входим в крыло Сэклера, лучшее собрание японского искусства за пределами Токио.

Воздух здесь всегда тихий, когда проходишь мимо громадного изваяния Будды, и более влажный благодаря почти бесшумному фонтану Ногучи. Мне приходится сдерживаться, чтобы не повалить Н на одно из татами в зале с древним громадным свитком, свисающим со сливового дерева, — охранники появятся тут же. Особый подарок для Н требует уединенного уголка и могильной тишины.

Я веду ее за руку в библиотеку искусства Азии. До катастрофы здесь был научный центр, потом сокращения штатов привели к тому, что тут снова образовался кинотеатр для демонстрации документальных фильмов. Исчезли памятные мне ряды книг, компьютерных терминалов и длинные столы, но зато установили старые дешевые скамьи со спинками. Мы садимся в дальнем углу последнего ряда, И устраивается слева от меня. Из невидимых динамиков звучит музыка кото. В переднем ряду сидят два пожилых азиатских туриста. Больше никого нет.

Со всей ловкостью, на какую способен, я достаю подарок для Н. Глаза ее округляются, и она вскидывает руку ко рту, чтобы подавить вскрик. Это штучка «Джимми Джейн», длиной чуть больше пяти дюймов, с платиновым наконечником. Она беззвучна, легко вводима и совершенно влагонепроницаема. Я включаю ее на минимальную скорость и сую под тунику Н, меж ее гладких смуглых бедер, в то место, с которым очень близко познакомился за весьма короткое время.

Н выгибает спину и закрывает глаза. Медленно кладет руку поперек моей груди, поднимает ладонь к лицу, ее пальцы слегка поглаживают мое правое ухо. На экране перед нами замок Фениксов поднимается из дымки вишневых цветов.

— Mi pobrecito,[30] — задумчиво бормочет она, когда я увеличиваю скорость вибратора, — что нам с тобой делать?

Eau de мертвого таксиста

Мор беспокоил Сантьяго.

Не то, что́ он говорил, — Мор мог молчать всю смену и зачастую так и делал. И не то, как поступал или не поступал, во всяком случае, на работе. Мор легко одерживал верх в схватках, справлялся даже с самыми сильными забияками без особого напряжения и (главное) неизменно переводил на счет Сантьяго аресты — и тем самым очки. ОСИОП уже казался не слишком далеким.

Беспокоило даже не то, что Мор был как будто совершенно лишен всяких привязанностей. На сотовом телефоне у него отсутствовали семейные фотографии (собственно говоря, Сантьяго ни разу не видел телефона у Мора, даже не знал, есть ли у него телефон). Мор не признавал выпивок после работы, что начинало становиться у полицейских из ОАБ все более обычным делом, по мере того как креп дух товарищества в небольшой, находящейся в почти отчаянном положении группе. Сантьяго перенял манеру Мора пить только воду, когда они работали в барах. Мор никогда не являлся на службу похмельным, от него не несло перегаром. Кем бы Мор ни был, решил Сантьяго, он не пьяница. Мор обычно невесть откуда появлялся в начале их смены, производил задержания и в конце смены исчезал снова. Вторая работа и учеба Сантьяго не позволяли ему трудиться в две смены (да и бюджет управления не позволял оплачивать сверхурочные), но Маккьютчен сказал ему, что, если того потребует обстановка, Мор будет работать по две смены вместе с ним.

— Ты ему нравишься, — сказал Маккьютчен Сантьяго однажды поздно вечером у себя в кабинете. — Ты его не беспокоишь.

— Его не беспокоит ничто, — ответил Сантьяго. — И это тревожит меня. Пол года в самых дрянных условиях, а он даже глазом не моргнет. Черт, кажется, он не способен моргать. Все, что происходит у нас на улице, оставляет его равнодушным. Он не разговаривает, не хочет набирать очки… Капитан, в чем дело?

Маккьютчен пожал мясистыми плечами, улыбка под слоями жира была едва заметной.

— Он из спецназа.

В этом и заключалась суть дела, загадка, не дававшая Сантьяго покоя, когда он поднимал тяжести, собирал моллюсков или корпел над учебниками. Спецназ поощрял драчливых полицейских и был скандально известен изнурительными тренировками и высокими стандартами пригодности. Сантьяго слышал, что стажеры спецназа спускались по веревкам с вертолетов на крышу под проливным дождем и в полной боевой экипировке взбирались с речных барж на мост Трайборо. Спецназ пришел на смену группам захвата вооруженных преступников, управлению полиции потребовалось современное военизированное подразделение, чтобы справляться с любыми неожиданностями. Полицейские, которые выдерживали вводный курс спецназа, получали «специальное» оружие и медицинскую подготовку, а также изучали новейшие системы связи и сбора визуальной информации. У них были совместные занятия с воздушными и морскими подразделениями управления, к ним приезжали приглашенные инструкторы из ФБР, различных родов войск, даже из иностранных органов безопасности и разведки, как только кому-то казалось, что Аль-Каида собирается нанести удар по Конференц-центру имени Джевитса (хотя никаких конференций в городе не проводилось уже три года). Спецназ был элитным подразделением управления полиции, и служившие в нем полицейские обычно получали лучшие назначения, когда переводились. Если оставались в живых.

Но спецназ не дал Сантьяго никаких сведений о Море. Когда он наконец пробился к лейтенанту из отряда спецназа в Бруклине, разговор шел примерно так:

Сантьяго. Я пытаюсь разузнать кое-что о детективе Море.

Безмозглый лейтенант. О ком?

С. О Море, детективе Море!

Б. Л. Детективе-специалисте Море? О новом снайпере?

С. У вас он не один?

Б. Л. У нас есть снайперы и снайперы-инструкторы. Это зависит от курса, который он…

С. Скажите, на каком вы его учите?

Б. Л. Учим его? Он учит нас!

С. Чему?

Б. Л. Скажите еще раз, кто вы?

С. Детектив Сантьяго, ОАБ, первая группа.

Б. Л. Если вам не говорят, с кем работаете, с какой стати буду говорить я?

Щелк.

Чего ради полицейскому уходить из спецназа, чтобы тащить задержанных в какое-то паршивое такси? И почему этот полицейский отказывается от очков за аресты, которые могли бы поднять его над хваленым спецназом, может быть, до самого ОСИОП? Мор не добивался успехов за счет напарника; он производил за вечер больше арестов, чем Сантьяго за два (или чем большинство других групп за пять). Мор выполнял основную часть нелегкой работы, но ради чего?

И куда отправлялся Мор после смены? Маккьютчен пожал плечами и сказал, что, возможно, в бруклинский спецназ. Или на дополнительные смены по выходным. Сантьяго знал, что это не так, потому что выходные захватили наркоакулы, хмуро смотревшие на других полицейских, даже собратьев из ОАБ, вторгавшихся на их территорию. Как штатские ждут выходных, чтобы проводить время в компании, так наркоакулы видели в этих днях золотое время для набора очков. С вечера четверга до понедельника машина их полнилась задержанными. К их счету очков слегка приближались только Мор и Сантьяго — возможно, благодаря вольному истолкованию Мором прав личности.

Тем вечером интерес Сантьяго резко обострился, и он решил выяснить, не начал ли его партнер действовать каким-то необычным способом. В течение нескольких недель количество задержанных увеличивалось. «Беспричинные насилия», обычно происходившие вечерами в районах, обезлюдевших из-за кризиса, теперь случались и в местах с низким уровнем других видов преступности во всякое время, это подтверждалось мрачными сообщениями КОМСЭТ. В довершение всего новое хобби, «озверение», грозило перейти в общегородское. Началось оно с проявления недовольства тысяч свежеиспеченных безработных, лишенных возможности делать покупки в тех магазинах и есть в тех ресторанах, к которым привыкли. Они смотрели из окон на тех, кто еще оставался на плаву. Первые инциденты представляли собой просто грубость и битье окон. Продолжение не заставило себя ждать. Группы молодых людей начали устраивать соревнования в дерзости, они врывались в рестораны, срывая скатерти со столов, бросая ножи и осколки стекла в лица перепуганным посетителям. Вскоре эфир заполнили сообщения о вламывающихся в дома пьяных и одурманенных наркотиками преступниках. Новое обвинение, ПНИ (Проникновение, Нападение, Изнасилование), стало появляться в обвинительных актах по всему городу. Последовавшее снижение числа посетителей в ресторанах приводило к закрытию десятков заведений; меры безопасности, такие как обыск при входе, вели к закрытию еще десятков. Теперь улицы, раньше блиставшие великолепными, процветающими магазинами, окаймляли запертые ворота. Уцелевшие магазины отныне изобиловали защитными контрмерами, раньше существовавшими только в зданиях ООН: видеокамерами системы безопасности, вооруженными охранниками, даже бетонными барьерами, спасающими от взрывов. Вечно оглядывающийся на классическое прошлое Ральф Лорен украсил двери и окна своих магазинов колючей проволокой вместо гирлянд и выставил у своего особняка на Мэдисон-авеню личную охрану из агрессивных вооруженных охранников с громадными ротвейлерами и немецкими овчарками.

Массовое закрытие магазинов нанесло чувствительный удар по налоговым поступлениям города. Однако гибнущая сеть ресторанов совместно с не продуманными городским советом ценами на жилье (они должны были поддержать квартиросъемщиков) породила параллельную экономику нелегальных ресторанов и баров. Этот теневой мир перемещающихся клубов, местонахождение которых зачастую становилось известно лишь за несколько часов до открытия через тесный круг связанных электронной почтой членов группы, способствовал возрождению сложной системы наркоторговли, остающейся досадно недосягаемой для перегруженного работой управления полиции, напрягающего все силы из-за волны беззакония, вызванной дешевыми, быстро вызывающими привыкание наркотиками вроде пако. Поскольку мигрирующие ночные клубы, фешенебельные и хорошо организованные, не знали такого уровня насилия, в мэрии и управлении полиции не видели в них непосредственной угрозы, как в волне преступлений ПНИ (рядовые полицейские называли их между собой «пниргазмы»). Отсюда меньше полицейских расследований и расширяющаяся подпольная ночная жизнь, какой не бывало после отмены «сухого закона» в тысяча девятьсот тридцать третьем году.

Разумеется, за исключением замшелых, нудных динозавров в системе власти, отказывающихся придерживаться партийной линии на том основании, что она душит город. Люди вроде Маккьютчена, который воспитывал столь преданных молодых людей, как Сантьяго, учили их ходить по следам таких непримиримых полицейских, как Джозеф Петрозино.[31]

— Кого-кого? — переспросил Сантьяго.

— Пошел вон отсюда! — прорычал Маккьютчен. — Мор, задержись на минутку. Закрой дверь.

Вспоминая это гораздо позже, Сантьяго решил, что этот поступок Маккьютчена в ту роковую ночь стал последней соломинкой. В течение шести месяцев их работы с Мором капитан периодически секретничал с его партнером за закрытой дверью. Сантьяго считал себя любимчиком капитана, и сознание, что чужак Мор получает такое же предпочтительное обращение, вызывало у него ощущение брошенности и ревность, в чем он никому бы не признался.

Поэтому Сантьяго решил испытать свое мастерство, расследовав личность Мора. В конце концов, рассудил он, если не доверяешь партнеру, то кому можно доверять?

«Возможно, этого не случилось бы, — думал впоследствии Сантьяго, — если бы он позволил задержанному умереть».

Они выехали по вызову о нападении, оторвавшись от ужина, взятого навынос в любимом перуанском ресторане Сантьяго в испанском Гарлеме. Сантьяго сунул свой заказ Мору (он как будто никогда ничего не ел, этот странный тип), включил сирену и сигнальные огни, спрятанные в решетке «виктории», и погнал машину к Консерватори-гарден у северо-восточной границы Центрального парка, к углу Сто третьей улицы и Пятой авеню.

Въехав передними колесами на тротуар, Сантьяго направил свет фар на потерявшую сознание медсестру и одуревшего от пако подонка, силящегося вытащить стонущую старуху из кресла-каталки с кислородным баллоном, продав которую, можно было бы купить достаточно наркотика, чтобы убить его и еще шестерых таких, как он. Сантьяго понял, что медсестра вывезла старуху на улицу из Медицинского центра кардинала Кука подышать вечерним воздухом. На них напал наркоман.

Как обычно, Мор выскочил из дверцы еще до того, как Сантьяго полностью остановил машину. По обыкновению злоумышленник не видел его приближения. Однако на сей раз Мор применил быстрый, жестокий прием, незнакомый Сантьяго; послышался громкий треск. Преступник взглянул на сломанную лучевую кость, порвавшую кожу предплечья, и потерял сознание. Кость разорвала несколько жизненно важных кровеносных сосудов, и под телом бесчувственного наркомана быстро образовалась лужа крови, зигзагом растекавшаяся по старому кирпичному тротуару.

Потрясенный Сантьяго с рисинкой, прилипшей колбу над выкаченными глазами, сказал, что подозреваемому нужна срочная медицинская помощь.

— Зачем? — скрипучим голосом спросил Мор.

— Чему вас учат в школе спецназа?! Как превышать полномочия? — выдохнул Сантьяго, стараясь поднять кровоточащую руку выше сердца, минимизируя причиненный вред. — Помоги мне перевязать его.

— Зачем? — повторил Мор, неподвижный, как лежавший без сознания наркоман.

— Мор, заткнись и помоги мне! — выкрикнул Сантьяго. Он не знал, что огорчительнее: приказать почти безмолвному человеку заткнуться или быть партнером этого безмолвного человека, готового, помимо всего прочего, позволить раненому злоумышленнику истечь кровью до смерти. Сантьяго видел, как все его перспективы уходят в землю с кровью наркомана, и понимал, что нужно перетащить подозреваемого через дорогу в больницу и немедленно связаться с Маккьютченом. Если наркоман потом умрет, черт с ним, ему самому ничто не будет грозить. Мор может идти куда угодно, в ОАБ стремится много усердных работников, не помышляющих подвергать риску карьеру Сантьяго при обычном задержании.

Как выяснилось, Сантьяго мог бы надеяться на лучшее.

Три дюжих санитара, перебежавших улицу, увидев на тротуаре такси и перед ним перевернутое кресло-каталку, без симпатии отнеслись к полицейским, полагая, что те сбили их подопечную. Но обнаружив, что наркоман сшиб с ног медсестру, которую все в больнице любили и уважали, а также терроризировал восьмидесятилетнюю старушку, ни разу не повысившую голос на персонал, они не могли гарантировать юному подонку безопасность, когда его принесут в больницу. Положения вещей не улучшило желание Сантьяго поговорить с главным врачом, но вместо этого перед ним появился дрожащий мелкой дрожью ординатор со зрачками, расширенными явно чем-то более крепким, чем кофе. Ординатор сказал, что у них нет коек, и, может, им отвезти этого… э… пациента в больницу «Гора Синай»?

— А как быть с клятвой Гиппократа? — спросил Сантьяго, испытывая все большее отвращение к истекавшему мочой наркоману. За его спиной Мор издал какой-то хриплый горловой звук, а стоявшие перед ним здоровенные санитары откровенно фыркали и ухмылялись.

— Можете хотя бы перевязать его, чтобы он не истек кровью по пути туда? — спросил, скрипнув зубами, Сантьяго, но понял, что ничего не добьется — санитары подняли старую пациентку и медсестру и понесли через улицу, а ординатор просто повернулся и ушел.

Сантьяго смотрел им вслед почти с тем же чувством, какое испытал в приемном покое больницы Святого Винсента, когда ему сказали, что Берти Гольдштейн обречена и ничто в этой громадной крепости медицинских познаний, чудес техники и потребления государственных и частных субсидий не может ее спасти. У него мелькнула мысль, сумеет ли он попасть в голову тощего ординатора с такого расстояния.

Его отвлекло щелканье латексных перчаток Мора. Все полицейские ОАБ выезжали на смену с перчатками и масками в комплекте, столь же обязательными, как значок и наручники. Под зачарованным взглядом Сантьяго Мор перевязал руку наркоману и наложил шину меньше чем за минуту, используя его же пояс и шариковую ручку.

— Черт возьми, вас в спецназе учат и этому? — произнес он, запинаясь; прежнее возбуждение улеглось.

Мор ничего не ответил и указал на заднюю дверцу машины. Сантьяго кивнул, распахнул ее и потянулся было к ногам наркомана, чтобы уложить его внутрь, но Мор дважды щелкнул перчаткой о запястье, Сантьяго кивнул и полез за своими. При существующем уровне инфицированности (по данным министерства здравоохранения, каждый третий человек в Нью-Йорке страдал герпесом, каждый шестой был носителем вируса иммунодефицита) никто не рисковал при кровотечениях, укусах или открытых ранах, как эта.

Почти без брани (Мор, по обыкновению, молчат) они уложили наркомана на заднее сиденье и заняли свои места. Сантьяго позвонил в участок и попросил дежурного сержанта сказать Маккьютчену, что они должны связаться с ним как можно скорее, хотя особо на это не рассчитывал. Дежурный сержант по фамилии Фелч был пьяницей, дорабатывал последний месяц до отставки и не давал себе труда даже расписаться. Сантьяго слышал по радио бесстрастное сопение Фелча и задавался вопросом, насколько тот уже пьян.

Взглянув на часы, он впервые за вечер улыбнулся. Существовала женщина, на помощь которой он мог рассчитывать.

И она только что заступила на смену в больнице «Гора Синай».

Они едва успели усадить наркомана возле поста медсестер, чтобы застать Эсперансу Сантьяго, дававшую по телефону наставления какой-то бестолковой медсестре.

— Тебе это понравится, — сказал Сантьяго Мору, но тот, как обычно, промолчал.

Они неуклюже втащили бесчувственного наркомана, держа его с боков одной рукой за пояс, другой — за обтрепанный воротник, поскольку, забросив его руки себе на плечи, могли измазаться кровью. Разумеется, нигде не было ни тележек, ни кого-то из персонала, поэтому они усадили наркомана на стул в приемном отделении. Мор стал высматривать кого-нибудь из медиков, а Сантьяго заполнил собой проходную секцию пункта установления очередности помощи пострадавшим. В другом конце комнаты стояла его сестра Эсперанса в накрахмаленном белом халате, со стетоскопом на шее, манжетой для измерения давления крови в одной руке, пюпитром в другой, с прижатой к шее телефонной трубкой, с раздраженной решительностью на лице. Сантьяго прекрасно знал это выражение и тон, которым она вела разговор.

…должно быть не более двенадцати часов. Убедись, что у пациента достаточно жидкости. Если пульс и температура постоянны, после двенадцати часов можешь сохранить. Проследи, чтобы все сотрудники, вступающие в контакт с пациентом, постоянно носили перчатки и маски, закажи их на тот случай, если у пациента… если у пациента будет обострение. Ты обращаешься ко мне за помощью, поскольку они не знают, что делать с этим пациентом, не перебивай меня. Я пытаюсь объяснить, как уберечь свою задницу, их коллегам, не нужно медлить. Если возникают проблемы, обратись в другой пункт первой помощи. Три кубика, двенадцать часов, врача и проверь двери.

Она резко положила трубку.

— Что?

Сантьяго указал на наркомана — временная повязка держалась плохо, маленькое пятно на полу под ним медленно расплывалось. Эсперанса мгновенно все поняла, повернулась и раздраженно взглянула на Сантьяго — эта черта была присуща всем женщинам в семье, он наблюдал ее бессчетное число раз за бессчетными трапезами. Он слышал, как она натянула перчатки, позвала медсестру и выкрикивала кому-то указания, но, по обыкновению, видел только шрам на ее правом виске, чуть выше и левее родинки.

Шрам этот был уже почти никому не заметен, кроме Сантьяго. Эсперанса научилась искусно гримировать его и скрывать под прической. Косметическая операция даже при ее профессии была для Эсперансы непозволительной роскошью, и она носила шрам как напоминание. Хотя они давно перестали говорить об этом, Сантьяго втайне гордился тем, что сестра его сохранила.

Шрам оставил ей подонок по имени Нестор, он учился в десятом классе и искал приключений, когда Эсперанса пошла в восьмой. Она только начинала формироваться, у нее были многообещающие изгибы и румяное лицо с родинкой у правого глаза, придающей девушке такой вид, что парни, видимо, стискивали зубы. Нестор водился с компанией шумных, дерзких ребят, и все, в том числе и Сантьяго, значительно младше их, понимали, что им уготована тюрьма или ранняя смерть. Они задирали младших учеников, срывали уроки и угрожали учителям насилием (и сдержали угрозу по крайней мере однажды, хотя никаких арестов не последовало). К тому времени, когда Эсперанса, на свою беду, привлекла внимание Нестора, он и еще несколько парней в его группе открыто принимали наркотики, кое-кого подозревали и в торговле ими. В школе относительно этого ничего не предпринималось, учеников было в девять раз больше, чем учителей, единственный охранник появлялся только в начале и в конце дня — в то время в управлении полиции существовали школьные команды (впоследствии сокращенные в первую очередь, когда бюджет урезали). Право, лучше было держаться подальше от Нестора и парней вроде него, пока не покинешь этот зоопарк имени Джорджа Вашингтона.

Нестор был, вне всякого сомнения, худшим из худших, движущей силой групповой агрессии, заключенной в подонке. Он даже не являлся вожаком шайки — эта роль определенно принадлежала Алехандро Сайасу, порочному типу, которого школьники втайне считали насильником, возможно, повинным в том, что по крайней мере две девочки ушли из школы с выпирающими животами. За Алехандро никто не приходил, и он вел себя все более нагло. А если это мог делать Алехандро, то остававшемуся на втором месте Нестору, державшемуся крайне вызывающе, было просто необходимо переплюнуть его, показать себя еще большим мерзавцем и выйти из тени главаря.

Зеленый юнец Сантьяго предупредил сестру о том, как плотоядно смотрит на нее Нестор, когда она проходит мимо него в коридорах или в кафетерии, где близкое соседство множества расслабленных юных тел создавало возбуждающую атмосферу. Малейшая провокация, пусть даже воображаемая, могла привести к взрыву. Сантьяго выучил расписание уроков в классе сестры и старался следовать за ней между занятиями. Но не всегда мог находиться поблизости, и несколько лет спустя она сказала ему, что он никоим образом не должен винить себя за то, что не был рядом, когда Нестор затащил ее в туалет и попытался изнасиловать. Попытался, потому что Эсперанса саданула его ногой по коленной чашечке, вылезла из-под него и убежала, хотя он успел нанести сильный прямой удар ей по скуле и одно из его колец рассекло плоть возле родинки. Эсперанса пошатнулась, но не остановилась. Она бежала до самой отцовской мастерской, где Виктор прижал ее к груди, погладил по голове и сказал, что все будет хорошо, при этом свирепо глядя через ее плечо на младшего сына, который увидел из школьного окна, как она бежит со всех ног, незаметно для нее бросился следом и теперь стоял, тяжело дыша, в дверном проеме мастерской и улавливал новый смысл в сердитом взгляде отца.

Сантьяго потребовалось около трех недель. Он следил за Нестором в школе и после занятий, изучал его привычки, манеры. Он знал, что не привлекает к себе внимания. Нестор не думал о нем, может, даже совсем не знал его. Сантьяго старался не показываться на глаза, когда Нестор находился в обществе Алехандро и его приятелей.

Три недели.

В конце третьей Сантьяго знал, когда Нестор будет один, под лестницей на Форт-Джордж-авеню, прямо за школой, курить марихуану и прикладываться к бутылке виски под падающими с эстакады дождевыми каплями. Знал, сколько времени понадобится Нестору, чтобы докурить косячок и выпить больше половины бутылки, сколько ему потребуется, чтобы заснуть сном праведника. И в какое точно место под лестницей падает свет в это время дня, даже когда солнце за тучами, поэтому ему было известно, где притаиться в темноте и наблюдать, как Нестор засыпает. Он наблюдал и ждал тридцать две минуты, сжимая в руке семидюймовый обрезок стальной трубы, взятый из отцовской мастерской.

Нестор оставил шрам на лице его сестры у правого виска, возле скуловой дуги. Оттуда Сантьяго и начал, затем стал бить по челюсти, по правой ключице и ости лопатки, по надмыщелоку и локтю, по запястьям, по ребрам и грудине, потом по правому выступу таза, по бедренной кости, пока она не треснула, затем по коленной чашечке правой ноги, пока та не вмялась. Сантьяго не трудился прятать лицо, но сомневался, что Нестор его узнает. Трубу легко было выбросить в любую дренажную канаву; Сантьяго задержался не настолько, чтобы его хватились. Да и кто заметит отсутствие одного шестиклассника?

Сантьяго видел Нестора лишь однажды, много лет спустя. Он ехал из университета к родителям на ужин, проверял текстовые телефонные сообщения, не ждет ли его кто-то этим вечером попозже, и заметил изуродованного человека под лестницей метро на Нейджи-авеню. Осторожно глянув в промежутки между ступенями, он рассмотрел искореженное лицо Нестора, тело было изогнуто под неестественным углом на картонной подстилке, в неповрежденной руке он держал пластиковую бутылку пива. Один глаз был закрыт; другой, белый и слепой, вечно оставался полуоткрытым.

Сантьяго поехал на ужин.

Эсперанса распорядилась стабилизовать наркомана и поместить в очередь на операцию. После образования пункта установления очередности во время расовых волнений всех поступающих пациентов делили по тяжести состояния и снабжали браслетом, за которым можно следить по всей больнице. Репутация «Горы Синай» несколько померкла с годами из-за возрастающего количества самоубийств, нападений и передозировок после катастрофы и беспорядков. Поскольку фонд пожертвований больнице значительно снизился из-за крупного мошенничества Ягоффа, а финансирование городом и штатом прекратилось, персонал (от которого городской совет требовал бесплатного лечения, а профсоюзы добивались полной компенсации за возросшую нагрузку после увольнения сотрудников в связи с бюджетными сокращениями) оказался брошенным на произвол судьбы. В конце концов дело дошло до того, что женщине, принятой в больницу для удаления предраковых родинок на спине, ампутировали ноги. Общественное возмущение и расследование повлекли за собой жестокий разгром больничной иерархии, что привело к большей нагрузке на руководителей среднего уровня, которые поддерживали в больнице заведенный порядок, требовали жесткого контроля (например проверки все уменьшающегося поступления от доноров запаса крови на ВИЧ, времени хранения донорских органов и наблюдения за тем, чтобы ординаторы не обирали аптеку для опохмелки или торговли лекарствами), — к примеру на старших медсестер пунктов установления очередности. Таких, как Эсперанса Сантьяго.

— Коньо, думаешь, это твоя частная клиника? — проворчала она младшему брату, с треском снимая латексные перчатки, которые бросила в висящий на стене контейнер с надписью «Биологическая опасность».

Сантьяго рассказал ей об их Ватерлоо у Медицинского центра кардинала Кука. Эсперанса зажмурилась, потрясла головой и шумно выдохнула открытым ртом.

— Этому парню следует поволноваться.

— Или стать здесь пациентом. Я могу это устроить.

Сантьяго невольно улыбнулся. Сестра всегда была его лучшим другом, и ее близость делала даже самое нелепое задержание чуть более сносным.

Однако Эсперанса не разделяла его неуместной веселости. Она взяла его за локоть и отвела подальше от Мора, горбившегося на стуле в приемном покое с равнодушным видом, ничем не выделяясь среди пациентов в очереди, многие из которых выглядели так, словно спали на улице или были привезены в крови и блевотине из баров. Однако достаточно трезвые, чтобы заметить его присутствие, похоже, старались держаться от него подальше. Стулья рядом с Мором и позади него пустовали, хотя помещение было заполнено на две трети.

— Это тот самый новый человек? — негромко спросила она.

— Да. Только не говори, что находишь его привлекательным.

— Carajo, не считай меня дурой. Он похож на бродягу или одного из тех студентов, что поступают сюда с передозировкой.

За прошлый год количество передозировок утроилось. Принимавшие пако обычно находились при смерти — этот наркотик учащал сердцебиение до не переносимого организмом уровня (не говоря уж о вызываемом им психозе). Но скрининг выявлял у множества других большие дозы очень сильных, чистых снадобий, таких как кетамин, джи-эйч-би и экстази — наркотиков, которые принимают в компании, в ночных клубах. Это не укрылось от Эсперансы, она сообщила информацию брату, он доложил Маккьютчену, и тот поручил им любыми способами отыскивать точки. (Естественно, это вызвало у сыщиков в сыскном бюро жуткий смех. ОАБ? Полицейские-таксисты? Вести расследования? Слишком уж нелепо, не может быть.)

— Тогда почему спрашиваешь о нем?

Эсперанса понизила голос еще больше:

— У парня, которого вы привезли, сложный перелом лучевой кости. Это внутренняя кость предплечья. Обычно при таких переломах прорывает кожу локтевая, самая наружная кость. Ты меня слушаешь?

Сантьяго почувствовал приближение чего-то грозящего сделать этот скверный вечер еще более скверным.

— И что?

— Escúchame![32] Знаешь, какая требуется сила, чтобы причинить такой перелом? И как точно нужно ее приложить? А потом наступает потеря крови.

Сантьяго ощутил какое-то беспокойство. Он ощущал его и раньше, когда Мор сломал наркоману руку, но был слишком встревожен, чтобы задуматься.

— Да, у меня это тоже вызвало недоумение. Я ни разу не видел при переломе столько крови. Но что из того? Просто кость случайно вышла таким образом наружу, верно?

— Нет. Именно это я и стараюсь тебе втолковать. Сломанная кость случайно не разрывает лучевую артерию, если ее ломает кто-то другой. Повреждения подобного рода умышленны. Этот перелом был причинен с целью убить. Не говори, что кого-то в управлении полиции, даже в спецназе учат смертоносному рукопашному бою. И если хочешь сказать, что этот flaco может сделать такое с человеком когда пожелает, ты должен сообщить Маккьютчену немедленно.

Сантьяго слышал дрожь в голосе Эсперансы, видел в ее глазах испуг и понимал, что она права. За полгода он ни разу не дожидался встречи с Мором в обшарпанной «виктории», но теперь ему не хотелось этого еще больше. Он не сказал об этом сестре, способной сохранять хладнокровие с пациентом, но потерять самообладание, узнав, что ее младший брат ездит со снайпером-инструктором, который умеет ломать кости так, чтобы они превращались во внутренние пилы.

— Joder,[33] — прошептал он. — Кто, черт возьми, этот человек?

— Нам нужно заняться такси, — произнес Мор, не отводя взгляда от лежавшего на тележке человека.

Сантьяго поражался всякий раз, когда Мор говорил, поскольку это случалось редко.

— Такси?

— Мы пытались выяснить, каким образом снабжаются точки. За полгода не видели ни передачи из рук в руки, ни укладки в тайник. Не нашли никаких свидетельств того, что в легальных барах совершаются крупные сделки. Лизль и Турсе тоже, а они ухватились бы за малейшую улику.

Мор говорил нормальным голосом, без бульканья мокроты. Его способность по желанию переходить с одного на другой поражала Сантьяго.

— Почему ты, черт возьми, то булькаешь, то нет? Почему не можешь говорить как обычные люди? Когда ты вдруг решаешь заговорить нормально?

Сантьяго повысил голос, его пульс участился, кулаки сжимались и разжимались, ладони вспотели. Он остро осознавал расстояние между собой и Мором, свое положение между Мором и столом медсестер, где Эсперанса вызывала по телефону больничных охранников, тяжесть «глока» в набедренной кобуре.

Однако Мор как будто не замечал здоровенного вооруженного возбужденного латиноамериканца, бушующего перед ним, и обычным голосом продолжал:

— У таксиста, убийство которого мы расследуем, Эйяда Фуада, появился напарник.

Мор внезапно поднялся, держа что-то в правой руке, и Сантьяго за две с половиной секунды навел «глок» на полдюйма ниже края его кепки.

— Неплохо, — заметил Мор, у левого уголка его губ появилась складка, способная когда-нибудь перейти в улыбку. — Но не мешало бы еще потренироваться.

Он протянул правую руку с лежащим на ладони предметом.

В течение нескольких секунд Сантьяго переводил взгляд с этого предмета на спокойные, почти сонные глаза Мора и обратно. По прошествии этого времени, о котором впоследствии забудет, он взял данный предмет, но не опускал оружия, пока не прочел надпись на нем, дважды, с перерывами — взгляд его метался между предметом и Мором.

Это была лицензия КТЛ, выданная некоему Джангахир-хану. Мертвец на тележке оказался еще одним убитым таксистом, и тут Сантьяго впервые уловил запах горелого мяса. До того как Джангахира убили выстрелом в левый глаз, кто-то жег его раскаленным железом или ацетиленовой горелкой.

— Скажи своей сестре, что тележку можно освобождать, — произнес Мор снова булькающим голосом. — Этому человеку она больше не понадобится.

Теперь Сантьяго понял, чем его беспокоил Мор.

Он начинал проявлять интерес.

Joder.

Золотистый поток

Ах, Орлиное гнездо. Какие воспоминания.

Студия представляет собой пустой этаж на верху грязного вида здания на Дайер-авеню, прямо над Голландским туннелем. Там полно фотоателье и сопутствующих им компьютерных ретушных компаний, Орлиное гнездо расположено над ними, со множеством окон, создающих самое лучшее естественное освещение, какого только может желать фотограф. Здесь делались карьеры, в том числе и моя. Я действовал старым способом — похитил клиента у фотографа, которому ассистировал. Я целый год ишачил на этого идиота, мирился с его капризами, сложным осветительным оборудованием и круглосуточными съемками под воздействием наркотика. Он не был мастером, но имел хорошие связи. А у меня были кредиты на учебу, мать-инвалидка, необходимость платить за квартиру и молчание художественных школ, куда я подавал заявления. На моем месте вы сделали бы то же самое.

Такси несется по Девятой авеню, мимо заколоченных досками витрин и пустых ресторанов, давно брошенных владельцами, на столах стоят солонки, но стульев нет. Однако здесь, на заднем сиденье, настроение у меня хорошее. Кажется, мне светят неплохие возможности вместо пары неважных выборов. И в каждой из них присутствует Н.

Поднимаюсь на двенадцатый этаж, просторное помещение залито солнечным светом, доступным в Нью-Йорке только на большой высоте; Марти предусмотрительно смягчил его, затянув стены люминесцентным камчатным полотном. Он устанавливает «солнечные прожекторы» у восточной стены, и я сразу же замечаю, что: а) он слушает записи Бича, отчего я раздраженно стискиваю зубы, и б) он в фуфайке-безрукавке, чтобы продемонстрировать татуировки. Обычно я ничего не имею против, татуировки действительно первоклассные: огромная изогнутая рыба выполнена в японской манере, чешуйки меняют цвет при каждом движении рук. Проблема, разумеется, в том, что я не хочу, чтобы он привлекал внимание очаровательной Миюки. (И где же она, черт возьми?) Я вижу вундеркинда Ретча, дважды получившего «Оскара» за создание образов противоречивых, страдающих молодых людей, уже совершенно пьяною в одиннадцать утра, возле него суетятся Донни и Мари (парикмахерша и гримерша), a favoloso[34] Тони К расхаживает среди своих хористок, явно навеселе от какой-то собственной смеси.

— Caballero! — грассируя, произносит Тони.

Пусть игры начинаются.

Предоставив нудное занятие освещения, зарядки и всего прочего Марти (он стоически опускает глаза за круглыми стеклами очков в стиле восьмидесятых и молча принимается за дело), я совещаюсь с Тони и вундеркиндом Ретчем, от которого разит перегаром и потом. Даю обоим как можно незаметнее одиннадцать таблеток «особого», двенадцатая по невнятной просьбе Ретча достанется Р. Она была дублером на нескольких моих съемках, у нее спутанная грива каштановых волос — типичная беглянка из дома, тощая, с карими глазами плюшевого медвежонка и несообразно большими грудями, говорит, что ей девятнадцать, но, возможно, удрала из семьи, когда у нее появились соблазнительные изгибы. Р спокойно делает феллатио за места в кадре на самых значительных съемках и обычно получает их.

Тони обещает рассчитаться за «особый» в «Ефе». Сегодня он будет в Брайант-парке, в давно закрытом гриль-баре. Ресторан в парке позади библиотеки на Сорок первой улице до сих пор работает благодаря посмертной щедрости некоторых его покровителей (кажется, что слышатся рыдания их обедневших, зависимых отпрысков). Гриль-бар закрылся не помню когда, таких случаев слишком много. Парк был красивым, пока поддерживающая его ассоциация не распалась. Теперь это просто-напросто еще один общественный туалет, кофейные киоски растащили, сады уничтожили.

Ретч пьяно пялится Р в декольте, а Тони сообщает, что самолет Миюки запаздывает и ее агент позвонит мне, как только они приземлятся. Это хорошо: чем дольше придется мне снимать это помещение, тем больше я сдеру с «Раундапа». Джонетта будет этим недовольна, но, к счастью, ее здесь нет. Собственно, нет никого из журнала. Это странно — обычно заказчики присутствуют на съемке, дабы убедиться, что не зря платят деньги.

Я решаю использовать это затишье, чтобы успокоить свои страхи относительно круглого фонаря, стоящего на полу ближе чем в десяти футах от стула, на котором раскачивается Ретч. Демонстративно поднимаю его, несу в раздевалку и ставлю под гримерный стол. Сегодня световых эффектов не будет.

Поскольку до главного дела («особого») еще далеко и начать съемку, пока не появится Миюки, нельзя, я проверяю поступившие на телефон сообщения, а Марти заканчивает устанавливать освещение и готовить камеры. Собственно говоря, работа фотографа — только навести камеру и сделать снимок, не мизансцены, разбивка на группы, наем помещения и прочая ерунда. Я уже отзанимался этим.

Первое сообщение от Н — она говорит, что не сможет встретиться со мной сегодня вечером. Это уже третий вечер подряд. Чувствую, что хмурюсь. Знаю, она работает у ЛА, ко что-то неладно. Нужно заняться этим, именно этим, а не съемками. Черт.

Два сообщения от Л — она как будто раздражена тем, что я не отвечаю. Ей неизменно хочется командовать. Что ж, пусть немного подождет. Я еще не решил, как порвать с ней, но, учитывая природу наших отношений, это будет не трудно.

Последнее сообщение от Джосс — приглашает меня к себе, хочет поговорить о размере, обещает, что я не пожалею.

Черт. Неделю назад я порадовался бы такой перспективе, но сейчас лучше бы она не звонила. Ее упоминание размера не то, что вы можете подумать, а кодовое название оптового заказа «особого». Пожалуй, я сумел бы сбыть целую коробку, возможно, и больше. Но, оказывается, мне этого не хочется. Это бизнес Резы, отказаться нельзя К тому же звучит слишком небрежно. Не собирается ли она сама открыть торговлю? И притом у себя в квартире — нет уж. Правило Ренни номер три: никаких визитов домой, держи товар в машине.

Я так захвачен поиском выхода, что проходит, должно быть, пять минут, прежде чем я замечаю перемену в студии. Музыка прекратилась, Тони куда-то исчез, Малыш Ретч и Р тоже. В помещении только Марти, спокойно собирающий провода.

— Где все?

— Понятия не имею, — отвечает Марти, его пассивность объясняет все. Возможно, он курит не меньше «дури», чем Арун, однако мне без него не обойтись. И сейчас эта съемка ускользает у меня из рук. Если бы сюда вошел кто-то из «Раундапа», я скорее всего лишился бы этой работы. Вот так.

Я принимаюсь беспокойно ходить по Орлиному гнезду, начинаю с идущего вокруг балкона. Вот будет невезение, если Ретч спьяну бросился вниз. Но кроме Тони, там никого нет, он курит и болтает по телефону. Делаю полный круг и начинаю осматривать вспомогательные комнаты. Контора, кухня, туалеты — везде пусто. Не заглядывал я только в раздевалку, оттуда сквозь дверь доносятся какие-то непонятные звуки.

Как лучше всего описать вхождение в катастрофу? Я фотограф, и мое сознание регистрирует последовательность в кадрах. В первом я вижу свое отражение в высоком зеркале. Во втором кадре — Ретч, слегка пошатывающийся на нетвердых ногах, на его вялом лице плотоядное выражение пьяной горгульи, он держит свой (необрезанный) болт обеими руками, из него хлещет моча. В третьем кадре Р, она стоит на коленях перед Ретчем, не жадно, но послушно пьет его мочу, слегка раскачиваясь, чтобы держать рот на одном уровне с колеблющейся струей.

В последнем кадре я снова вижу себя с искаженным от ужаса лицом, когда они оба поворачиваются ко мне и Ретч изливает золотистый поток на осциллирующий двадцатигранный круглый фонарь, стоимостью двадцать тысяч долларов, который я спрятал здесь для сохранности и за который полностью в ответе.

Работа исчезла, пропала, накрылась, с ней ушли двадцать тысяч и мой снимок для обложки журнала. Вместо этого я оказываюсь в долгу еще на двадцать тысяч плюс стоимость проката аппаратуры, которую я попросил Марти вернуть, изложив ту историю, какую он сумеет выдумать.

Комиссионные, недавно мной полученные, не покроют и малой части свалившихся на меня долгов. Нужно получить деньги за «особый», который продал Тони К на консигнацию до того, как съемка пошла прахом. Ретч, шатаясь, выходит из Орлиного гнезда, Р следом за ним, совершенно беззаботно. Если унижу его сегодня вечером в «Ефе», то убью. Собственно, попрошу это сделать Яна или кого-то еще из наемных громил Резы, может, даже того здоровенного болвана с леденцом на палочке.

Думай. Получи вечером деньги за «особый» с Тони и продай остаток первой половины пачки в «Ефу». Погоди. Джосс. Оптовый заказ. Нужно оставить вторую половину пакета в резерве для нее на завтра. Стоп. Повидайся с ней сегодня вечером. Быстро продай первую половину в «Ефу», вторую продай Джосс, а завтра расплатись с Резой и за круглый фонарь. Я все равно останусь в долгу за все остальное, но смогу взять еще пакет у Резы и начну сбывать его на следующий день. В течение суток я должен быть снова в седле. Да.

Это проносится у меня в голове, пока мы стоим перед светофором на углу Пятьдесят седьмой улицы и Десятой авеню. На юго-восточном углу замечаю женщину: она сидит на корточках, прислонившись спиной к административному зданию, и плачет. Теперь в городе нередко можно увидеть мужчин и женщин, миры которых внезапно взорвались, ошеломленных холодной, суровой чудовищностью своего положения, неспособных найти из него выход. Люди плачут по всему городу. Мы все не так уж давно были счастливы. Я навожу свой «марафон-сайбер». Два кадра: пропащие души.

Я не в их числе, черт возьми, я работал усердно и добился многого. Я не в их числе.

Принц Уильям хватает меня, едва я появляюсь в «Ефе».

— Нам нужно потолковать, сынок, — негромко говорит он.

Я беру на ходу коктейль, Принц ведет меня к столику у заколоченных окон, за которым можно только стоять, и говорит:

— Надвигается беда.

Этот день не может стать еще хуже, никак не может.

— Что происходит?

— Реза расширяет «Ефу». Хочет прибрать к рукам территорию ЛА и ее операции. Началась настоящая война, сынок, и мы в самой гуще.

Я отпиваю большой глоток коктейля и заставляю себя неторопливо причмокнуть. На душе далеко не спокойно, но в моем мире видимость — это все.

— С какой стати Резе это делать? — спрашиваю, стараясь говорить хладнокровно.

Принц Уильям обращает на меня взгляд, какого я у него раньше не видел. Понимаю, он оценивает меня, но для чего, не возьму в толк. Продолжаю спокойно, сдержанно, как только могу:

— И почему теперь? Столько времени спустя? У них существует соглашение — ЛА делает деньги на клиентах, которых мы собираем в «Ефе», Реза делает деньги, снабжая их. Через наших таксистов, — считаю нужным подчеркнуть. — У ЛА процветающий бизнес, но мы снабжаем клиентов. У ЛА нет сети такси, у Резы есть.

Принц Уильям отворачивается и плотно сжимает губы. Мне хочется схватить его за шиворот и встряхнуть. Потом до меня доходит.

— Дело в Эйяде?

Принц поворачивается ко мне. Вид у него мрачный.

— Убит еще один. Имя его кончается на «хан», — говорит он и отпивает глоток чего-то желтого.

Я с трудом совмещаю все это. Слова Принца Уильяма пробуждают в моем сознании что-то такое, о чем не хочется думать.

— Еще один? Хочешь сказать, что Эйяда убил Реза? Господи, за что?

Принц жестикулирует палочкой для размешивания коктейля.

— Эйяд утаивал деньги. Другой — кто знает? И дело тут не в Резе. Дело в организации, которая стоит за Резой. На него давят, чтобы он добыл побольше денег и побыстрее. Думаю, ты заметил среди людей Резы любителя леденцов? Он должен ускорять операции. Убийства этих таксистов — дело его рук. Он громила. В случае чего убьет и Резу, понимаешь?

Аморфное представление в моем сознании обретает форму. Неприятную. Я пытаюсь выяснить еще кое-что.

— Зачем этот напор? С какой стати им заставлять Резу убивать своих таксистов? И зачем им нужна «Ефа»? У Резы есть взаимопонимание с ЛА, деловые отношения у них существуют столько времени, сколько я на него работаю. А «Ефа» золотая жила. Чего ради поднимать бучу, рискуя привлечь внимание полиции? Дела у нас идут как по маслу. Черт возьми, «Ефа» — единственное место в системе точек, не ставшее общедоступным.

Принц Уильям вздыхает, словно имеет дело с несмышленышем. Сейчас я воспринимаю его совсем иначе, чем прежде, и готов удавить этого мерзавца.

— Ты прав, это золотая жила. И организация хочет прибрать ее к рукам. Этим людям мало доли, они желают иметь все. Весь Нью-Йорк, — говорит он.

Я ничего не понимаю.

— В этом нет смысла. Нью-Йорк всегда был открытым рынком. Он слишком велик, чтобы его мог монополизировать один игрок. Никто никогда не делал этого.

Принц Уильям смотрит мне в глаза.

— Пока. Что бы ни случилось, решай, на чьей ты стороне.

Я хочу спросить, откуда, черт возьми, он все это знает, но внезапно по бокам у меня вырастают два гиганта. Один кладет мне на спину громадную лапу. Она твердая, тяжелая и может причинить катастрофический вред.

— Пожалуйста, пойдем с нами, — нараспев произносит другой.

Я стою на коленях в бывшем мужском туалете гриль-бара на первом этаже. По крайней мере утопить меня в одном из унитазов не смогут; воду перекрыли несколько лет назад. Гиганты застыли позади меня, на моих плечах лежат громадные тяжелые лапы, сдавливая кости, правда, не так сильно, чтобы заставить меня вопить. ЛА стоит передо мной, великолепная в облегающем спортивном костюме, ее подтянутый живот находится в нескольких дюймах от моего рта. Должно быть, я ей зачем-то нужен.

— Знаешь, Ренни, я считаю себя справедливой и уравновешенной. Твой босс Реза не такой. Это расстраивает существующее положение вещей, что расстраивает меня.

ЛА наносит мне правой рукой легкую пощечину, потом нежно поглаживает пальцами по щеке.

— Реза, — говорит ЛА, — не хочет делиться.

И бьет меня кулаком по тому месту, которое поглаживала. Я вижу приближение удара, но ничего не могу поделать. Ее побои приносят результат — я чувствую во рту вкус крови, туалет на секунду темнеет. Руки на моих плечах недвижимы.

Она снова поглаживает мое лицо и продолжает:

— Твой приятель наверху выказал деловую проницательность, придя ко мне на переговоры. Он понимает, что во время войны сможет работать на два фронта и при этом получать деньги. Что скажешь, Ренни? Хочешь получать деньги?

Из-за воздействия ударов я с трудом понимаю, что она говорит. Кое-как отвечаю:

— Хочу.

ЛА сильно бьет меня наотмашь по другой щеке, вкус крови во рту усиливается. Громилы по-прежнему не шевелятся. (Я не заплачу. Не заплачу.)

— Тогда советую найти другую компанию для сбыта товара, когда получишь новый. Сегодняшнюю партию я забираю за свои хлопоты.

(Ах черт, ах ЧЕРТ, она забирает «особый». Мне придется возместить Резе его стоимость, а я еще должен за фонарь…)

ЛА отводит руку для очередного удара, а я ничего не могу поделать. Вздрагиваю от боли и чувствую жгучие слезы в уголках глаз. ЛА опускает руку. От ее улыбки желудок у меня опускается, как скоростной лифт.

— Передай Резе мой привет, — говорит она.

Указывает подбородком двум големам на выход и поворачивается к раковинам.

Меня поднимают на ноги так сильно, что руки едва не выворачиваются из суставов. Громилы полуведут-полуволокут меня из туалета мимо групп, орд и стай потрясенных зрителей. Меня никогда не вышвыривали ниоткуда, я всегда знал, как выпутаться. Сейчас не знаю. Это хуже побоев. Страшнее позора ничего нет. Я не заплачу. (У всех на виду.)

Наступает краткая пауза, когда один из громил открывает дверь. Я успеваю увидеть, что другой охранник ведет туда же женщину. Успеваю разглядеть, что это Н.

Нгала как-там-его по-прежнему смурной, однако удивительно спокойный, хотя его только что ограбили двое головорезов ЛА. Когда спрашиваю, цело ли содержимое тайника, он пожимает плечами и указывает на перегородку. Ему плевать на утрату легко глотаемых таблеток экстази высшего качества на сумму в пятьдесят тысяч долларов. Машина цела, остальное его не волнует. Я вношу его в перечень людей, которых хотел бы убить. Перечень удлинился.

Ретч. Тони, так и не появившийся и задолжавший мне за десять таблеток «особого». ЛА и весь зверинец ее головорезов с серьгами в ушах. Принц Уильям, заключивший сделку с ЛА за спиной Резы. Маркус так-его-перетак Чок, который никогда больше не даст мне работы. Джонетта, позаботившаяся об этом. И Реза, ждущий своих денег, привыкший, что я быстро их доставляю.

Так кто же на моей стороне?

Принц Уильям. Телефон отключен. Л. Телефон отключен. Н — нет, звонить Н не буду. Не знаю, в каких я с ней отношениях. Не знаю даже, что с ней. Звонить Резе или кому-то из его окружения определенно не стоит. Марти. Телефон отключен. У меня в мобильном больше двадцати номеров, но нет никого, с кем можно поговорить, кому можно доверять.

У меня много контактов, но нет друзей.

Погоди — Джосс. Звоню ей, сердито велю жестами Нгале подождать. Он хочет вернуться к работе. И вернулся бы, если б не я. Вдали грохочет гром. Наверно, будет гроза. Превосходно.

Джосс живет в пентхаузе особняка на углу Шестьдесят первой улицы и Второй авеню с баснословной застекленной гостиной, нависающей над улицей, — гостиную, несомненно, застраховал папочка. После того как Нгала отвез меня домой, где я взял половину оставшейся части «особого» (другую половину оставляю в тайнике про запас), велю ему высадить меня под неброской неоновой вывеской Гольдберга на Первой авеню, это последняя независимая аптека в городе. Оттуда пять минут ходу к дому Джосс. Она нажатием кнопки открывает мне дверь на первый этаж, и тут начинается дождь.

Дверь в апартаменты открывает соблазнительная девушка-подросток. Маленькие груди выступают под синей мужской рубашкой, полы ее завязаны спереди в узел, обнажая живот с детским жирком, с серебряным обручем в пупке. Джинсы обрезаны по самую промежность. Как ни странно, у нее косички. Я бы дал ей лет семнадцать.

— Непогожий вечер? — спрашивает она с насмешливой улыбкой.

— Джосс меня пригласила, — раздраженно ворчу я.

— Ну так входи, — говорит она и указывает рукой, в которой держит стакан с выпивкой.

Джосс косо лежит на кушетке со стопой модных журналов — все раскрыты на страницах с моими фотографиями. Она выключила свет, чтобы видеть молнии. Стеклянная стена толстая, стук дождевых капель кажется слабым, далеким.

— Ренни! — вскрикивает Джосс и спрыгивает с кушетки, чтобы обнять меня как старого друга. У них тут шла попойка, правда, не такая, чтобы серьезно помешать делу.

Джосс крепко прижимается ко мне, сцепив руки за моей спиной. Не так давно я на это надеялся и после перенесенного за сегодняшний день мог бы снова испытать это чувство, но не ожидал, что здесь окажется эта девочка. Если ее отталкивает состояние моего лица, то она не подает виду.

— Меган, моя кузина. Она только что вернулась с занятий. Я рассказывала ей о тебе, — игриво говорит Джосс с каким-то блеском в глазах.

— Да, похоже, ты мужчина со многими талантами, — произносит Меган от бара, разделяющего открытую кухню, смешивая такую порцию джина с тоником, от которой свалилась бы лошадь. И, естественно, несет бокал мне.

— За бизнес, — говорит Джосс, чокаясь со мной и с кузиной.

— Что конкретно тебе нужно? — спрашиваю я в надежде завершить сделку, уйти отсюда и заняться подсчетом убытков, не говоря уж о размышлении на тему, что, черт возьми, происходит. Сейчас слишком много опасных игроков. Реза. ЛА. Принц Уильям. Н. Какие карты мне сдадут?

— Сколько у тебя при себе? — спрашивает Меган. Джосс сидит с веселой улыбкой. Я впервые замечаю, что одежды на ней не много — серые спортивные шорты, которыми ЛА, наверное, восхитилась бы, и фуфайка-безрукавка; лифчика, похоже, нет. Что здесь происходит?

Я отпиваю большой глоток и смотрю на обеих, потом медленно достаю коробку из-под дисков. Это безумие, но сегодня безумный день. И мне нужна эта сделка. Глаза их вспыхивают.

— Сколько там? — деловито спрашивает Меган. Подающая надежды юная предпринимательница. Будущее Америки.

— Двести пятьдесят.

— Сколько за них хочешь?

— Пятьдесят тысяч.

— Не проблема, — лучезарно улыбается Джосс, очевидно, субсидирующая предприятие кузины.

— Откуда нам знать, что они качественные? — спрашивает Меган.

Я отпиваю еще глоток, ставлю бокал, раскрываю коробку, достаю две таблетки, протягиваю их Джосс, та отдает одну Меган. Они глотают их и запивают джином.

— Я сейчас вернусь, — говорит Джосс, соскакивая с кушетки. — Ренни, устраивайся поудобнее. Меган, позаботься, чтобы Ренни чувствовал себя как дома.

И выходит, видимо, за деньгами.

Это все представление. Меган, очевидно, приторговывает у себя в колледже, или, скорее, школе-интернате, и уговорила Джосс вложить деньги. Получая двадцать процентов надбавки, когда начнется торговля, они с Джосс будут иметь доход в десять процентов и даже немного оставлять себе. На полученные деньги остаток окупится — бесплатный «особый» они либо употребят сами, либо продадут. Очень ловко.

— Очень ловко, — говорю я стоящей за кушеткой Меган.

— По словам Джосс, ты забавный, — произносит она, выходя ко мне из-за кушетки.

В глазах у нее странный блеск, хотя наркотик должен начать действие через несколько минут. Решаю посмотреть, как они войдут в кайф, забрать деньги и уйти.

Но Меган стоит между дверью и мной, порочно улыбается и почти рассеянно развязывает узел рубашки. Сбрасывает ее движением плеч, и меня охватывает волна ностальгического вожделения. Маленькие груди Меган точно такие же, как у Б. С этой девушкой я провел мучительное лето, когда мне было пятнадцать, — она старательно обучала меня играть на том в высшей степени замечательном инструменте, который представляет собой женское тело.

Продолжая улыбаться, Меган подходит. Медленно расстегивает «молнию» у меня на брюках и, достав болт, легонько касается головки. Я возбуждаюсь так сильно и быстро, что чувствую, как кровь отливает от мозга. Позади нее появляется Джосс, берет левой рукой левую грудь Меган, слегка пощипывает пальцами сосок, а правой огибает бедро Меган и берет мой болт с такой уверенной властностью, что я не смею противиться.

Вот так мы оказываемся на полу гостиной под стеклянной крышей, из моего телефона звучит концерт гитары с оркестром Джима Холла через превосходную звукосистему Джосс, я стою на коленях позади Меган, вхожу очень глубоко, очень медленно, мой большой палец осторожно, но твердо вставлен ей в задний проход, направляя, голова Меган между бедер Джосс, язык ее умело работает над самой драгоценной частью тела кузины. Такого узкого влагалища, как у Меган, я еще не встречал. Правило номер два вылетает в окно и беззвучно умирает на залитой дождем улице четырьмя этажами ниже, а за ним все остальные правила.

Ну а вы разве не отбросили бы его?

Лишь гораздо, гораздо позже я вылезаю из такси перед своим домом, небо на востоке медленно сереет, соответствуя состоянию человека, пережившего один из самых ужасных дней и одну из самых страстных ночей в своей жизни, лезу в карман за ключами и осознаю, что не получил денег.

Хадис

— Такое видишь не каждый день, — заметил Сантьяго. Мор молча кивнул.

Они наблюдали около трехсот таксистов на вечерней молитве, преклонивших колена на ковриках на стоянке такси в аэропорту Ла-Гурдиа, лицом к Мекке и Гранд-Сентрал-паркуэй. Над ними пролетали под тупым углом большие трансатлантические самолеты из Бенина, Бахрейна, Медины и Анкары. Стремясь сохранить поток поступающих в город иностранных денег, законодательное собрание штата (при значительной поддержке конгрессмена Дика Лэмпри) сразу же после катастрофы протолкнуло выпуск чрезвычайных, не облагаемых налогом облигаций (по образцу сбора средств для обанкротившихся городов), дабы модифицировать аэропорт для больших «Боингов-747» и «А380», способных совершать международные рейсы, но требующих для пробега более длинной взлетно-посадочной полосы. Облигации оценили в триста долларов с десятипроцентным доходом, а правительство штата внесло пункт, обязывающий Нью-Йорк купить по меньшей мере двадцать пять процентов облигаций. Когда мэр Баумгартен указал, что город не сможет купить облигации по номинальной стоимости, тем более выплачивать проценты, его криком заставила замолчать клика членов законодательного собрания, сплотившаяся вокруг Дженис Энофелес, и толпа членов городского совета, единодушно поддержавших спикера Изабеллу Трикинелла, а особенно сильный удар ему нанес сенатор Теодор Усаниус Риковер Дэвидсон-третий по принадлежавшему Баумгартену кабельному каналу финансовых новостей. Пузырь облигаций едва продержался до того, как продолжение взлетно-посадочной полосы было вымощено бетонными плитами. Когда пузырь лопнул, штат прекратил выплату дивидендов по облигациям, и городская казна опустела. Профсоюзы ежедневно выливали на мэра цистерны грязи, а он тем временем огульно урезывал бюджеты управлений санитарии, здравоохранения, образования, пожарной охраны и (разумеется) полиции. Однако бригады строителей в аэропорту продолжали работать, реконструкция была завершена в срок и, к удивлению всех, кроме мэра, с экономией бюджета. Теперь новые волны богатых путешественников делали покупки в стерильных бутиках аэропорта, набрасывались на нью-йоркские сувениры вроде маек и кофейных кружек, модели патрульных машин управления полиции и ярко-желтые игрушечные таксомоторы. Покупали тонны закусок, от которых полнеют, выпивали галлоны сладких коктейлей в новых буфетах и барах аэропорта. В общем, реконструированный аэропорт создал тысячу рабочих мест и добавил сотни тысяч долларов к устарелой экономике города, которую иначе полностью поглотили бы мерзавцы из Ньюарка. Это обогащало управление порта (которому принадлежали аэропорты) и считалось одной из серебристых каемок на совершенно черном гобелене истории города.

Новая волна развлекающихся путешественников еще тратит десятки тысяч долларов на такси из аэропортов; зачем пользоваться автобусами и поездами, когда валюта твоей страны наносит удары по доллару США? Такси ездят повсюду: из аэропортов, из отелей в театры (те немногие, что все еще открыты), на встречи служащих высокого уровня и, разумеется, на вечеринки в нелегальных клубах, которыми город скандально прославился на весь мир.

Все это глава существующего де-факто профсоюза таксистов объяснял на стоянке такси безмятежному Мору и таящему злобу Сантьяго.

Стараясь подавить нарастающую досаду, вызванную расследованием, на которое, похоже, плевать хотели в ОАБ, по поводу убийства таксистов, никого не заботившее, Сантьяго решил следовать линии Сантьяго — несмотря на то что Мор все меньше и меньше напоминал своим поведением полицейского. Начали они с расспроса нескольких таксистов. Однако при виде полицейского значка большинство водителей замыкались. Сантьяго вновь и вновь пытался узнать от них хоть что-то об этих убийствах, но всякий раз получал один и тот же ответ.

— Les bus sont empares de maniere lente, — сказал сенегалец.

— Этот проклятый автобус ужасно медленно едет, — сказал русский.

— Yeh busen saali Inti Dheere chalti hain, — сказал индус.

Добиться ничего не удавалось, и Сантьяго раздражался все больше и больше. Потом у него появилась идея.

Когда были окончательно установлены личности убитых и названия гаражей, в которых они работали, Сантьяго отправился в одно место, где надеялся разобраться в сложной системе городских такси. Не в Комиссию по такси и лимузинам — эти типы не отвечали на его запросы. Во время учебы в университете Сантьяго проводил немало времени в Институте доминиканских исследований на Конвент-авеню в Гарлеме. Он по-прежнему следил за его работой и вспомнил, что несколько лет назад читал что-то о создании долговременного исследовательского проекта относительно таксистов-доминиканцев. Сантьяго связался с Периандро Эррерой, одним из научных сотрудников проекта и владельцем таксопарка. Тот посоветовал встретиться с ведущим организатором «профсоюза» таксистов (так называемого — по законам штата таксисты являлись независимыми подрядчиками, поэтому иметь официальную профсоюзную организацию им запрещалось).

Теперь она стояла перед ним.

— Trate de no mirar, — предупредил его Эррера. — Не глазейте на нее. Она обидчива.

Ростом Байджанти Дивайя достигала почти семи футов, сари на ней было самое длинное и самое яркое, какое только видел Сантьяго. Переливчатое, оранжевого оттенка того мороженого, которое он с жадностью ел в детстве. Ее большие руки и длинная шея сверкали золотом. («Если оно настоящее, — подумал Сантьяго, — у нее была ночная работа, оплачиваемая гораздо лучше, чем профсоюзная».) Филигранная золотая тесьма соединяла мочку левого уха с ноздрей. Между изящными бровями сверкала темно-красная bindi. «Байджанти Дивайя никак не может держаться скромно, — подумал Сантьяго. — Это не в ее натуре».

— Вы расследуете убийства двух таксистов, произошедшие в течение двух недель, — заговорила она низким голосом, странно резонирующим в ушах Сантьяго. — Однако подозреваете, что сами эти таксисты были замешаны в преступной деятельности?

Чертов Мор. Это по его вине создавалось впечатление, будто они считают таксистов виновными в своей смерти. Полгода не произносит почти ни слова, потом бум — убивают двух таксистов, и внезапно он принимается искать Кейзера Сёзе.[35] Вся эта ерунда о наблюдении за такси, такси. Почему Мора так интересуют два заурядных убийства с ограблением среди волны преступлений? Управлению полиции определенно наплевать на плюс-минус двух таксистов. Сантьяго не понимал этого, но с чего Мор так на них зациклился?

— Мы должны рассмотреть все возможности, — постарался ответить вежливо, но официально Сантьяго, поскольку Мор снова замкнулся. — Вы сами сказали, что индустрия такси контролирует водителей. Может быть, один из них утаивал деньги.

— Детектив, вы плохо себе представляете структуру этой индустрии, — заговорила Байджанти Дивайя. — Водители такси не могут «утаивать деньги» — полагаю, вы имели в виду подкручивание счетчика. Подкрутить счетчик невозможно. Все счетчики в такси этого города соединены с ненавигаторными СГО, наличие их во всех такси, имеющих лицензию КТЛ, обязательно. В большинстве случаев водители сами хотят платить за ремонт счетчиков, иногда и за их установку. Счетчик отмечает место и время каждой поездки. Кроме того, он соединен с мотором машины. Если в него сунуться, мотор заглохнет. Все счетчики связаны с центральным компьютером, по утверждению КТЛ, для того, чтобы отправлять водителям текстовые сообщения о местах скопления потенциальных пассажиров или дорожных пробках, но на самом деле это система наблюдения, с помощью которой КТЛ может постоянно следить за всеми работающими водителями. Ездить со сломанным счетчиком запрещается; пользование сломанными кредитными карточками допустимо, поскольку водители все-таки могут получать плату наличными. Но сломанный счетчик запрещен правилами. Водителя, работающего со сломанным счетчиком, немедленно остановят сотрудники КТЛ или ваши коллеги из управления полиции, и он легко может лишиться лицензии и работы. Попытка подкрутить счетчик, детектив, будет для водителя самоубийственной, а вы сами сказали, что ведете расследование убийства.

Эта женщина была упорной. Умной. И притом с таким голосом!

— Сможет таксист утаить какие-то деньги, уходя с работы? — спросил Сантьяго.

— Существует две категории таксистов, детектив. Есть наемные, таких на этой стоянке большинство. Наемный таксист платит твердую ставку за пользование машиной. Эта «дневная ставка», или «арендная ставка», сдается наличными в конце каждой смены. Кроме того, в начале смены бензобак заполняется полностью. К примеру, второй убитый, Джангахир-хан, работал в дневную смену от таксомоторной компании «Саншайн» в Куинсе. Он выплачивал, полагаю, сто восемьдесят долларов за смену. Если не набирал такой суммы, докладывал из собственного кармана. Таксист, который не сдает посменную ставку, скорее всего лишится работы в данном гараже. Следует указать, что, получив уведомления о штрафе, он обязан оплатить их, в противном случае есть риск лишиться лицензии и, возможно, работы.

Вторая категория — это владелец-водитель, в принципе имеющий лицензию и машину. В действительности почти все они взяли большие кредиты. Сейчас рыночная цена лицензии КТЛ чуть выше шестисот тысяч долларов. Если мистер Хан или первый из убитых, Эйяд Фуад, являлись владельцами-водителями, им пришлось выложить за лицензию шестьдесят тысяч наличными, потом отрабатывать по мере сил остальные девяносто процентов. На это может уйти вся жизнь, детектив, иногда и ее оказывается мало. Напоминаю, это только за лицензию. Кроме этого, им требовалось найти деньги на покупку машины и приспособить ее для использования в качестве такси — это называется «подготовкой». Им пришлось платить за все связанное с подготовкой в КТЛ. Без полной оплаты легально использовать такси нельзя. Нет денег — значит, нет такси — а нет такси, значит, нет денег. Это только чтобы обзавестись машиной и работать. Потом владелец-водитель должен выкладывать деньги за бензин, страховку, обслуживание, выхлопные газы, содержание в гараже и дорожный налог. На то, что остается, они кормят семьи. Положение, — заключила Байджанти Дивайя, — незавидное.

Голос ее вызывал в сознании Сантьяго разнородные сигналы. Он попытался сосредоточиться.

— Как они достают такие деньги, тем более при новых правилах кредитования?

К две тысячи десятому году, после финансового кризиса на ипотечном рынке, краха торговли недвижимостью и дефолта кредитных карточек, по всей стране получение кредита практически требовало продажи своих жизненно важных органов.

— Кредиторы по закладной для индустрии такси предлагают девяносто процентов финансирования на условиях, которые можно мягко назвать ростовщическими, — спокойно ответила она. — Эти кредиторы стали необходимыми для индустрии, особенно после банковского кризиса.

— Где они берут деньги?

— Обычно заключают соглашения с банками. При быстром росте доходов «Урбанк» может оказывать более сильное влияние на оставшихся посредников. Назовите это средством воздействия на средства воздействия.

— Как еще может владелец таксопарка финансировать его, минуя банки и посредников? — спросил Мор так неожиданно для Сантьяго, что у того клацнули зубы. В голосе Мора не слышалось и следа мокроты. Взгляд блестящих глаз Байджанти Дивайя обратился к нему.

— Детектив, существует много мест, где можно найти деньги, — сказала она, и Сантьяго мысленно отметил, что в ее голосе появилась нотка скромности.

— Например? — выпалил он.

Не отводя глаз от Мора, Байджанти Дивайя ответила:

— Полагаю, вы просите меня подтвердить то, что вам уже известно.

Тут Сантьяго растерялся. Разговор резко изменил направление, и он остался в стороне.

— О чем это вы?

— Полагаю, ваш коллега имеет в виду компанию Джавайда Тарика. Это, можно сказать, экспериментальная парадигма, пробная программа для стареющей индустрии, — заговорила она. — Странно, что вы о ней не слышали; большинство таксистов отдали бы многое, чтобы работать там. Рискую показаться банальной, говоря, что эта таксомоторная компания создана, чтобы увеличить доходы как водителей, так и владельцев, они, разумеется, тоже водители, как того требуют правила КТЛ. Компания находится в полумиле отсюда.

— Namaste,[36] — сказал Мор, слегка повернув голову в ее сторону.

— Shubh kamanaye,[37] — ответила Байджанти Дивайя с улыбкой.

— Что за черт? — проворчал Сантьяго.

— Скажешь мне, что там, черт возьми, происходило? — недовольно спросил Сантьяго. Мор весь день выводил его из равновесия.

— Для hijra она сообразительна, — пробулькал Мор.

— Ладно, до того, как переведешь, что это значит, скажи, на каком языке ты, черт возьми, говорил и откуда его знаешь.

Сантьяго меньше всего хотел обнаружить еще какие-то языковые познания у своего обычно молчаливого партнера.

— На хинди. Изучил по компьютерной программе Розетты Стоун.

Мор наблюдал, как громадные самолеты с ревом поднимаются в небо.

— Ты говоришь на хинди? Этому языку тоже обучают в спецназе?

Сантьяго бессознательно нажимал педаль газа, и они со свистом неслись по скоростному шоссе.

Мор издал горлом неопределенный звук. Сантьяго хотелось набросить на него удавку.

— Вас посылали в Мумбай и Дели для занятий КТП, да? — проворчал Сантьяго. После одиннадцатого сентября отправка «специалистов» управления полиции за рубеж для совместных занятий контртеррористической подготовкой превратилась в увлечение. Разумеется, пока она не стала обходиться слишком дорого.

— Нет, в Джамму и Кашмир, — ответил Мор, и это смутило Сантьяго, поскольку он уловил в его булькающем голосе тоскливую нотку.

— Ну и что такое «hijra»?

— Интерсексуал. В Индии их называют «третий пол».

— Постой. Ты… Она… Нет. Это мужчина?

— Возможно, трансвестит, транссексуал до или после операции или даже гермафродит. В Южной Азии у них долгая история, — рассеянно ответил Мор, видимо, через комок в горле.

Сантьяго на миг подумал, не застрелить ли Мора — в последнее время эта мысль стала приходить все чаще. Он без труда отбросил ее: если они будут проверять все таксопарки, ему может понадобиться переводчик.

Интерсексуал?

Чертов Мор.

Джавайд Талвиндер был доволен. Его старший сын Тарик сообщил о пригодности двух новичков, хороших ребят из Пенджаба, всего два месяца назад приехавших в эту страну. Установленные по настоянию Тарика новые счетчики, соединенные с СГО, окупались. Даже после недельного инструктирования, которое Джавайд проводил сам, было бы неразумно ожидать, что иммигранты запомнят сеть дорог в пяти районах Нью-Йорка меньше чем за месяц. Работающие в реальном времени навигационные программы корректировались ежечасно, поэтому ни один водитель не мог заблудиться. Сообщения о строительстве, авариях и закрытых дорогах тоже поступали на дисплеи каждого водителя в реальном времени вместе с сообщениями КТЛ о конференциях, отъездах из отелей и загруженности в аэропортах, так что таксисты всегда могли находить пассажиров и избегать дорожных пробок. Благодаря регенеративной тормозной системе (дорогостоящей, но в работе, на его взгляд, себя оправдывающей) счетчики никогда не выключались — это означало, что машины остаются на улице, а водители не подвергаются придиркам КТЛ. «Такси на ходу — золотое дно, на стоянке — потеря денег», — подумал Джавайд, повторяя мантру старого ирландца-диспетчера, приобщившего его к делу много лет назад.

За левым плечом Джавайда появился, словно по волшебству, Манеш, старший механик.

— Нужна твоя подпись, bhai,[38] — громко сказал Манеш и громадной, измазанной маслом лапищей протянул пюпитр. К своей радости, Джавайд прочел перечень знакомых слов и цифр, включавший в себя последнюю партию поставок турбоинтеркулеров, позволяющих «хондам» не отставать от машин с шести-восьмицилиндровыми двигателями, но вместе с тем полностью реверсивных (что необходимо во время инспекции). Теперь Манеш имел полный комплект запчастей для всех машин в парке, как они и планировали. Для предотвращения подлинной катастрофы машины не будут простаивать на подъемнике больше одной смены. Джавайд с радостью вывел свое имя на накладной, улыбнулся Манешу, тусклый взгляд которого никогда не менялся, и отправил его заниматься своим делом. «Allahu akhbar, — подумал он, глядя через трое открытых ворот гаража на переднюю автостоянку. — Бог поистине велик».

Потом он заметил видавшее виды такси — «викторию», — со скрипом остановившееся примерно в двадцати ярдах, когда грузовик быстро отъехал назад, и подумал: «Bhenchod».[39]

На миг он решил, что это еще один таксист, желающий уйти из своего гаража на более выгодное место. Мысленно припомнил речь, которую репетировал для отказа новым искателям работы, — команда Джавайда была тщательно подобрана, гараж полностью укомплектован. Перебежчики не требовались. Он уже многих прогнал.

Что-то в этом такси показалось Джавайду неладным. Окраска была правильной, медальон находился там, где положено, — на месте одиннадцати часов над капотом; на передней панели и внутри колесных арок, куда не достает автомойка, скопилась грязь. Перемещая взгляд к складному верху, он заметил боковым зрением: номерной знак этого такси не принадлежал к стандартной серии КТЛ. На нем стояло шесть последовательных цифр, за ними шесть больших букв. Это не такси.

Водитель был рослым, смуглым, и даже издали Джавайд разглядел, что руки у него мощные, как у Манеша. Когда он приблизился (широким шагом, слегка важничая), надежды Джавайда на общение с земляком улетучились. Это был враждебный латиноамериканец. «Пуэрториканец, — подумал Джавайд. — Может быть, кубинец или даже мексиканец». Его двоюродный брат держал продовольственный магазин в Верхнем Уэст-Сайде, полном таких людей, которые разрывали картонные коробки, разваливали стопки сгущенного молока и хватали пачки сигарет «Ньюпорт» своими татуированными руками, стоило брату Джавайда куда-то отойти.

Человек, вылезший из пассажирской дверцы, был mamuli, неприметным. Белым, пониже своего напарника, фигуру его скрывала черная армейская куртка и майка с капюшоном, он шел бесшумно в мягких кроссовках и, казалось, сливался с тармаком стоянки.

Большой латиноамериканец с глазами навыкате и бычьей шеей приблизился почти вплотную.

— Управление полиции, детективы Сантьяго и Мор, общегородское антикриминальное бюро. — Его голос по тембру странно напоминал голос Манеша.

У Джавайда был большой опыт общения с враждебными властями, и он старательно придал лицу выражение любезной угодливости.

— Да?

— Мы расследуем убийство двух таксистов за прошедшие две недели, — сказал рослый. — Обе жертвы могли в прошлом году пытаться устроиться на работу в вашу компанию. Мы хотим взглянуть на регистрацию заявлений ваших работников.

Убийство?

— Да, пожалуйста, — сумел произнести он, обнаружив, что не совсем утратил профессорские манеры, которыми когда-то обладал в Лахоре.

Гараж совершенно не походил на расположенные вдоль Вернон-бульвара — был новеньким, чистым, просторным. Разделенная на три части наружная стоянка, по прикидке Сантьяго, занимала два-три акра с щебеночно-асфальтовым покрытием. Первой шла передняя стоянка, на которую они въехали (огражденная забором с идущей поверху проволочной спиралью, с прожекторами, установленными на угловых столбах, и, как показалось Сантьяго, видеокамерами под всепогодными пластиковыми плафонами, очень похожими на те, что размещали на светофорах по всему городу для фиксации номеров машин, едущих на красный свет, превышающих скорость и уезжающих с места происшествия). Прожектора и видеокамеры были размещены так, чтобы вся стоянка днем и ночью находилась под наблюдением.

На передней стоянке имелась компактная U-образная автомойка (с подающими мыльную пену трубами и вакуум-шлангами, памятными ему по детским годам в Доминиканской Республике) и — Мор заметил их, когда они только подъехали к воротам гаража, — две новенькие дизельные заправочные колонки. Во всех гаражах, какие видел Сантьяго, были подъемники и механики, старающиеся продолжить срок службы каждого старого такси, но не везде стояли свои колонки, тем более две, тем более дизельные. Гаражи, мимо которых он проезжал по Десятой авеню на Манхэттене, обычно располагались в боковых улочках возле заправочных станций, и таксисты съезжали прямо с подъемников на заправку. Сантьяго оставил себе памятку на телефоне, чтобы связаться с дорожной полицией и КТЛ по поводу заявок и разрешений на новые колонки. Это место было тщательно спланировано человеком, знакомым с индустрией такси, знающим все бюрократические требования КТЛ к работе гаражей и таксопарков. Сантьяго не сомневался, что в кабинете этого человека окажется большой картотечный шкаф, в котором хранятся все платежные квитанции за все разрешения, необходимые этому предприятию.

— Вы бывший водитель, — уверенно сказал Сантьяго.

Джавайд улыбнулся — впервые с тех пор, как чужая машина въехала на его стоянку. Зубы у него оказались желтыми, стертыми.

— Нет, детектив, я нынешний водитель. Правила КТЛ требуют, чтобы владельцы мини-парков, которые определяются как компании, имеющие от двух и больше машин с лицензиями, водили такси не менее двадцати часов в неделю. Так делаю и я, и мой сын.

Сын стоял за правым плечом отца, лицо его было откровенно враждебным. Семейное сходство бросалось в глаза — сын имел такие же широкие скулы, смуглую кожу и прическу, как у отца. На нем были джинсы и темная майка с логотипом VW и словами «Лондон, клуб дубляжа всех звезд». Позади него три подъемника (совершенно новых, с рельсами, выкрашенным в ярко-красный цвет для контраста с шасси машин, которые на них стояли) занимали территорию главной зоны техобслуживания. На дальней стене висели толстые железные полки, доходившие почти до потолка; на каждой лежали компоненты автомобильной трансмиссии, распределенные по размеру и весу. На нижней полке были новые шины с отпечатанными лазерным принтером обозначениями передних и задних, аккуратно приклеенными к стене над каждой группой. Выше находились блестящие колеса из новых сплавов, размещенные в таком же порядке. Над ними — тормозные роторы из нержавеющей стали, отражавшие падавший сверху тусклый свет, аккуратно разложенные на больших черных штангенциркулях с выведенным серебристыми буквами словом «Алкон». На следующей полке лежали странного вида шестерни и рессоры — Сантьяго догадался, что это компоненты подвески. Здесь все как будто было устроено для техобслуживания такси и выпуска их на дорогу в самое кратчайшее время.

— Шеф заслуживает всяческих похвал, — с мрачным юмором сказал Сантьяго, искоса глянув на Джавайда, который самоуверенно улыбнулся.

— Благодарю, детектив. Мой старший механик Манеш и я много вечеров составляли план зоны обслуживания. Цель наша была проста: машины не должны простаивать в мастерской больше одной смены. Такси на подъемнике не зарабатывает денег. Манеш был лучшим автомехаником на бульваре Макгиннис. Когда у меня появился свой парк, я знал, что для его содержания мне нужен Манеш.

Джавайд подчеркнул свой комплимент кивком в сторону здоровенного человека в комбинезоне, смотревшего вниз — не пряча глаза, понял Сантьяго, а разглядывая что-то на полу. И где, черт возьми, Мор?

Словно отвечая на этот вопрос, Мор в полуприседе гусиным шагом вышел из-за машины, к которой подошел первым делом, глаза его находились примерно на уровне фар. Он не выказывал ни малейшей озабоченности тем, что в нескольких футах за ним плетется человек роста Сантьяго, способный легко дотянуться до множества тяжелых металлических инструментов. Тарик тоже заметил появление Мора, и его, казалось, раздражала необходимость бросать злобный взгляд в обе стороны. Сантьяго понимал, что должен контролировать ситуацию — Мору как будто на все наплевать — и успокаивать этих нервозных людей. Поэтому он вновь обратился к машинам.

Это были не стандартные такси КТЛ. На ближайшем подъемнике стояла новенькая «хонда-фит», выкрашенная в режущую глаз смесь обычного желтого и черного с красно-бело-синими полосами, которые Сантьяго где-то видел, но не мог припомнить, где именно. Фасон явно новых колес тоже был смутно знаком и казался чуждым, несовременным. Фонарь на крыше представлял собой гладкую широкую надстройку, напоминающую противосолнечный козырек над ветровым стеклом; от нее по середине крыши шла другая надстройка, похожая на длинный спинной плавник. Сантьяго понял, что в ней находится спутниковая антенна.

— И жидкокристаллический дисплей для рекламы, — сказал Джавайд с проницательностью, смутившей Сантьяго.

Все это время Мор рассматривал машину с расстояния около четырех дюймов, поэтому Сантьяго ощутил облегчение, когда Джавайд заговорил:

— Детектив, это наша модель такси будущего. «Хонда-фит». Мой сын называет ее «хонда-фэт».[40] (Это вызвало у Мора что-то вроде смешка, и даже Сантьяго не смог подавить легкой улыбки.) У нее турбодизельный двигатель с пятнадцатигаллоновым топливным баком, экономичный, с каталитической конвертерной системой, снижающей выбросы вредных веществ, на выхлопной трубе установлен специальный дизельный фильтр, рассчитанный на срок службы машины. — Джавайд сделал паузу, чтобы детектив усвоил услышанное. — «Хонды» обычно не поставляются в таксопарки, однако некоторые владельцы-водители успешно их используют.

Сантьяго кивнул, плотно сжав губы. Из слов Джавайда он ничего не понял, но не подавал виду.

Голос Мора, ломкий из-за долгого молчания, показался далеким и чуждым.

— С восемьдесят четвертого года лицензий на машины с дизельным двигателем не выдавали, — негромко произнес он. — Как вы ее получили?

«Черт возьми, откуда Мор узнал это?» — снова задался вопросом Сантьяго.

Джавайд улыбнулся шире и ласковее, как гордый дедушка.

— Выполняя требования КТЛ, детектив. Хотя КТЛ и мэрия хотели бы видеть к концу первой декады века парки, состоящие полностью из гибридных машин, все признают, что целиком выполнить запросы, выдвигаемые разными политическими лобби в городе, невозможно.

Основываясь на этих условиях, обладая многолетним опытом работы в данной индустрии, мы — мой сын, старший механик и я — придумали новый, более эффективный мини-парк, способный работать на нас. Результат видите сами. — Джавайд широко развел руки. — Эта компания полностью самодостаточна. У нее свои лицензии, машины, зона техобслуживания и своя заправка. Там, за конторой, — он указал на дверь позади здоровенного старшего механика, — раздевалки, туалеты и душевые водителей. Как только водителю понадобится помыться, он может сделать это здесь. — Улыбка Джавайда превратилась в жесткую усмешку. — Уверяю вас, детективы, сидеть за рулем двенадцать часов без перерыва на то, чтобы помыться, нельзя. Я могу назвать вам имена по крайней мере трех водителей, которым требуется диализ три раза в неделю, потому что у них не было такой возможности.

Джавайд снова заулыбался как дедушка.

— Десять машин, три человека на машину. Три восьмичасовые смены вместо двух двенадцатичасовых. Выбор водителями смены основан на старшинстве, то есть на водительском стаже. Старший получает первый выбор. Бесплатная парковка для личных машин работников. — Джавайд сделал паузу, словно готовясь к чему-то неприятному; Сантьяго не знал к чему. — Медицинская страховка для всех.

Чертов Мор вмешался опять:

— Таксисты — независимые подрядчики. По законам штата они не могут объединяться в профсоюз. Как же вы раздобыли им медицинскую страховку?

Дедушкина улыбка у Джавайда сменилась инквизиторской.

— Детектив, я вижу, вы многое знаете об этом бизнесе. Можно поинтересоваться откуда?

— Нет, — прогнусавил Мор. — Достаточно сказать, что я потрудился навести справки. Как вы раздобыли страховку?

У Сантьяго возникло ощущение, что он наблюдает за теннисным матчем. Мор и Джавайд чем-то перебрасывались, он же ничего не понимал и решил наблюдать за Тариком и здоровенным механиком с невыразительным лицом, по-прежнему стоявшим слишком близко к Мору, но почувствовал, что напряженность между таксистами и полицейскими уменьшилась. Ему потребовалось ровно три с половиной секунды, чтобы догадаться, в чем тут дело. Мор завладел их вниманием. Он выказывал интерес к их словам, и теперь они отвечали взаимностью. Их настороженность сменялась любопытством. «Это действует, — хотелось Сантьяго сказать Мору. — Они у тебя в руках. Теперь не давай им замкнуться. Только, ради Бога, очисти горло».

Джавайд стоял очень прямо, пристально глядя на Мора, у которого, судя по всему, не возникало проблем с кровообращением от бесконечного сидения на корточках на холодном бетонном покрытии.

— Детектив, это частная компания, — заговорил он ровно, медленно, но смягчив тон. — Мы заключили договор с организацией, выдающей медицинские страховки через местную сеть больниц, — она предложила нам групповую ставку для наших работников и ограниченную сумму риска для иждивенцев. Из заработка каждого работника удерживается фиксированный процент, исчисляемый из суммы ежеквартальных страховых взносов. — Улыбка Джавайда стала чуть теплее. — У нас есть также программа личного пенсионного счета, созданная для…

Джавайд внезапно умолк на середине фразы.

— Откуда поступают реальные деньги? — спросил Мор ясным голосом.

Джавайд вздохнул.

— Детектив, вы знаете, что такое havaladar? Нет? Это, скажем так, основание, на котором до последнего времени держалась исламская финансовая система, и до сих пор держится для миллионов лишенных гражданских прав мусульман во всем мире — у них над головами тоталитарные правительства, религиозные или светские, а под ногами нет громадных нефтяных озер. Попросту говоря, его задача переводить деньги от одной группы в одном месте другой группе — в другом. Эта экономическая операция часто ведется через национальные границы без какой-либо документации. Это, можно сказать, древнейший вид внебалансовой сделки. Все основано исключительно на доверии, и отношения с клиентами могут продолжаться из поколения в поколение.

Полицейские безмолвствовали. Рослый, догадался Джавайд, понятия не имеет, о чем речь, и маскирует свое невежество бесстрастным молчанием, стараясь выглядеть как Манеш. Тот, что поменьше, не шевелился на бетонном покрытии, его дыхания под мешковатой одеждой было незаметно, и мигал он как будто реже, чем того требует биология. Джавайд продолжил:

— Таковы были отношения моего семейства с нашим havaladar, получившим покровительство моего семейства задолго до моего рождения. Старший сын теперь руководящий работник в Инвестиционном управлении в Абу-Даби; здесь это называется «Фонд национального благосостояния». Государства Персидского залива в настоящее время располагают беспрецедентными богатствами и заинтересованы в новых возможностях для инвестиций. Уже истратив большие суммы на ненадежные международные финансовые институты, эти инвестиционные группы ищут, скажем так, менее подверженные риску организации с более надежным доходом на акции. За ничтожную долю тех сумм, которые Инвестиционное управление тратит на капитальные вливания для банков и брокерских фирм, за суммы, необходимые для покупки земли, машин, оборудования и лицензий, таксомоторная компания, которой руководят ветераны этой индустрии, может приобрести твердые активы, недвижимость и опытных управленцев с предопределенной преемственностью.

«Большой полицейский теряет хладнокровие», — подумал Джавайд. Рот его приоткрылся, он как будто слегка потеет.

— Мор, что это за чушь? — отрывисто спросил Сантьяго.

Мор, не шевельнувшись, ответил:

— Нью-Йорк разорился. Эти люди приезжают с деньгами из Абу-Даби и готовы вложить миллионы — может быть, миллиарды — в самую важную для инфраструктуры города индустрию. Соединенные Штаты не могут ревизовать иностранное государство, и даже если бы получили перечень счетов, там, наверно, была бы подпись брокера или адвоката, и только.

С этими словами Мор поднялся на ноги без шелеста одежды и хруста суставов.

— Мы не собираемся причинять вам вред. Нам нужны копии ваших финансовых отчетов, квитанций о покупке оборудования, инспекционных свидетельств КТЛ и всех городских агентств, в которые вы обращались, чтобы получить разрешение на создание вашего предприятия. Вам, должно быть, пришлось обить немало порогов, чтобы юридически оформить свою компанию; мы просим только копии этих документов. Можете оказать нам такую услугу?

«Этот человек не угрожает подобно рослому, — подумал Джавайд. — Говорит не много и по делу. Ему следовало заняться бизнесом, а не растрачивать жизнь на эту ерунду. Но это меня не касается. Мой бизнес легальный, это подтверждает куча документов. Поскольку тут принимали участие „Урбанк“ и Инвестиционное управление Абу-Даби, ему нечего сюда соваться».

Мор обратился к Тарику:

— Почему вы используете «минилит»? Не могли достать «санрайз»?

Что бы ни означали слова Мора, они произвели потрясающее воздействие. Плечи парня расслабились, и он улыбнулся — непритворно, обнажив белоснежные зубы.

— «Санрайз» — колеса не дня «хонды» и не подходят к нашим тормозам, — ответил Тарик. Говорил он по-английски безукоризненно, без следов отцовского акцента. — Папа решил, что «минилиты» придадут машине более классический вид, и у поставщика была готова партия этих колес для «хонды». Все это есть в документах.

Сантьяго совершенно ничего не понимал.

— Передайте своему декоратору — он отлично поработал, — сказал Мор с неуместной ухмылкой и ловко повернулся на носке одной ноги. — Надеюсь, кинорежиссеры не привлекают вас к суду. — Встав между Сантьяго и Джавайдом, он протянул последнему карточку. — Дайте нам знать, когда будут готовы копии. Если у вас есть сканнер, можете отправить по электронной почте детективу Сантьяго.

Этот мерзавец даже стащил его карточки! Сантьяго просто не верилось. Этот человек нарушал все правила.

Но Сантьяго снова сдержался. Мор не полицейский. Это становилось все яснее с каждой минутой.

— Скажите, — беззаботно продолжал Мор, — много водителей из других гаражей подают заявление на работу у вас?

— Конечно, — с той же гордостью, что и у отца, ответил Тарик. — Все водители в городе хотят здесь работать. Мы отбираем только лучших. Можем позволить себе быть разборчивыми.

— И у вас есть списки всех этих претендентов?

Отец и сын переглянулись. Сантьяго видел, что они не могут решить, стоит ли быть откровенными с полицейскими.

«Мор, мерзавец! — мысленно взъярился Сантьяго. — Видишь, чего можно добиться, очищая время от времени горло?»

Сантьяго чувствовал что-то неладное, когда они шли к своей обшарпанной машине, резко выделявшейся среди новеньких «хонд», сверкающих необычной раскраской. Он был уверен, что уже видел эту раскраску, но не мог припомнить где. Однако ему стало любопытно.

Мор вынул свой телефон, превышающий размером стандартный айфон и покрытый каким-то толстым прочным пластиком. Он напоминал Сантьяго миниатюрную версию устройства, которое его дрянной брат, водитель в городской почтовой службе, носил на работе; телефон наверняка был ударопрочным и водонепроницаемым. Он не видел, откуда достал его Мор, но обратил внимание, что держал он телефон чуть позади левого бедра, прикрывая рукой от взглядов.

— Что случилось? Твоя женщина отменила свидание? — полюбопытствовал Сантьяго.

Он сам не знал, зачем сказал это. Мор не походил на человека, бегающего на свидания, — так же скорее затаскивают женщин с улицы в машину.

— Пятьдесят метров, за мусоровозом, серая, с четырьмя дверцами, — сказал Мор негромким ясным голосом, словно говоря по рации.

Не поворачивая головы и не меняя шага, Сантьяго скосил глаза вправо. И точно, там стояла машина. На ней только что не было написано неоновыми буквами: «Ведем наблюдение».

— И что?

Мор нажимал кнопки телефона большим пальцем, не глядя на дисплей.

— Номерной знак снят с автофургона цветочного магазина. Из этого следуют два вывода. Первый — машина угнана.

«Этот человек сведет меня с ума, — подумал Сантьяго. — Черт возьми, как он мог так быстро проверить номер?»

— А второй?

— Люди, пославшие эту машину, не хотят, чтобы мы выяснили, кто они.

Тут Сантьяго встревожился.

— Мор, мы полицейские, ведущие расследование двух убийств. Никто не станет в это соваться.

— Детектив, мы начали с поиска наркотиков в барах, что привело к убитым таксистам, потом повернули денежный трубопровод к Объединенным Арабским Эмиратам. Теперь обнаружили за собой «хвост». Может быть, этот Джавайд честный человек — мы это выясним, когда проверим документы, — но что касается Фонда национального благосостояния, ты не знаешь, откуда берется каждый доллар и где оказывается. Возможно, этот havaladar поддерживал легальную таксомоторную компанию. Кто знает, какие у него еще планы? Думаю, сидящие в этой машине могли бы нас просветить.

Тут Сантьяго занервничал — ему показалось, что Мор впервые едва заметно улыбнулся.

— Ну так давай спросим их, — сказал он и полез за значком.

— У меня есть идея получше. — Голос Мора снова стал булькающим.

Они подошли к своей машине, Мор сел на водительское место и завел мотор до того, как Сантьяго взялся за ручку. Он распахнул дверцу, просунул голову внутрь и спросил:

— Можно тебе напомнить, что ключи у меня?

— Я сделал дубликаты. Садись.

— Черт возьми, ты…

— Садись.

У Мора снова была рыбья морда. Это, что бы оно ни было, происходило сейчас.

«Черт возьми», — подумал Сантьяго, вскочив внутрь и быстро отдернув правую ногу, чтобы ее не прихлопнуло дверцей, — Мор уже тронул машину с места.

Мор медленно выехал со стоянки и миновал перекресток, где стояла серая машина, и только скрывшись из виду, нажал на газ. Он прижимал телефон к уху, резко выкрикивая распоряжения таким тоном, какого Сантьяго у него ни разу не слышал, но сразу же узнал. Мор словно не сомневался, что команды будут выполнены. Вел себя как начальник. Сантьяго сквозь его слова уловил позывной сигнал авиационному подразделению управления полиции, после чего надежно пристегнулся ремнем безопасности. «Черт возьми», — подумал он снова.

— Маккьютчен говорит, ты пришел из дорожной полиции, — сказал Мор сильным ясным голосом. Сантьяго заметил, что левой ногой он слегка касается тормозной педали, а правой сильно давит на газ. Стрелка спидометра дрожала на отметке тридцать пять миль. Преследующая машина, нагоняя их, заполнила зеркало заднего вида.

«Что теперь у тебя на уме?» — мысленно застонал Сантьяго. Почему у него не может быть нормального партнера, как у всех остальных?

— Да.

— Тогда действуй…

Интерлюдия вторая

(аллегро кон брио)

— Va rog, te implor, — взмолился Реза, — ты должен меня выслушать.

— Nu, tu asculta-ma, — проскрежетал Слав ему в ухо. — Обсуждать нечего.

— Но ты уничтожишь все, ради чего мы работали!

— Реза, ты должен понять. У нас напряженный график. Нам следует закрепить свои позиции как можно скорее.

— Но зачем? Потребовались годы, чтобы добиться нынешнего положения, неспешное планирование ходов превосходно себя оправдало. Власти ни о чем не догадываются, мы почти не привлекали их внимания, не привлекаем и теперь. Это ошибка…

— Нет, Реза, ошибка не соглашаться со мной. Давай объясню так, чтобы ты понял. Разве это проблема с владелицей другого клуба, которая не хочет отступаться? Это не проблема. Вот я и прислал Малыша, чтобы ты не выходил из графика.

Реза невольно глянул на Малыша, громадного даже в сидячем положении. Изо рта у него, как обычно, торчала палочка леденца. Леденец пах малиной. Выше линии массивных плеч Малыш выглядел примерно девятилетним. Придурковатые карие глаза с длинными ресницами, красивые волосы на манер детей-монголоидов зачесаны с затылка ко лбу. Замигав, Реза отогнал воспоминание о том, как, со слов Яна, действует Малыш и чем предпочитает пользоваться.

— Ее организация просто помеха, которую нужно убрать, и все полезные элементы включить в нашу работу.

Реза понимал, что его дальнейшие слова жизненно важны и их нужно выбирать осторожно. И мягко сказал:

— Четыре убийства таксистов за четыре недели привлекают нежелательное внимание полиции.

— Полиции? — прорычал Слав ему в ухо. Реза затаил на несколько секунд дыхание, потом понял, что тот смеется. — Они даже не могут купить себе пистолеты. Они почти такие же дрянные, как те, что у нас дома. Их нечего опасаться.

— Но…

— Реза, молчи и слушай. Думаешь, Прохоров прибрал к рукам «Ренессанс», затягивая дело? Нет. Он, не теряя времени, ухватился за подвернувшуюся возможность. Вот для чего ты здесь: чтобы не упускать наши возможности. Только я не связываюсь с банками и финансовыми фирмами, во всяком случае, не теряю точку опоры. Я человек старых понятий. Меня интересуют более надежные, укоренившиеся ценности. Например земля. Земля — это могущество, понимаешь? Задолго до бумажных денег, кредита и обеспеченного долга существовала земля. И она сохранит свою ценность и после того, как умрут никчемные идиоты, бросившиеся спекулировать ею. Земля и то, что разумно, терпеливо возводилось на ней. Взгляни на Парк-роу-билдинг, Реза, это непреходящий шедевр. Не считаешь более надежным владеть этим зданием, чем каким-то никчемным инвестиционным портфелем, которого нельзя коснуться? И который может внезапно обесцениться. Или я, по-твоему, такой же глупец, как Дерипаска? Nu?

Реза с трудом сглотнул, стараясь не смотреть на Малыша, которого, казалось, интересовал только леденец.

— Конечно, нет.

— Отлично. Значит, ты понял мою мысль, понял, что нужно действовать побыстрее. Реза, мы не единственные желающие завладеть Нью-Йорком. Та самая организация, через которую мы ведем финансовые дела с другими государствами, хочет укрепить здесь свое положение. И арабы вкладывают деньги в современные, легальные деловые проекты по всему городу. Они даже поддерживают какой-то таксомоторный парк нового типа, можешь себе представить? Позволяют руководить этим парком паршивому пакистанцу-таксисту; может, ты как-то имел с ним дело.

Слав снова оглушительно расхохотался в ухо Резе.

— Так что видишь, Реза, время уходит. Нью-Йорк продается, и, несмотря на экономические неурядицы, недостатка в покупателях нет. Я не хочу опаздывать на аукцион и не допущу, чтобы кто-то перебивал мне цену на отборнейшие лоты, идущие с молотка. Я этот молоток, Реза, и тебе лучше об этом не забывать.

Связь прекратилась, в телефоне слышалось только постепенно затухающее потрескивание скремблера и спутникового канала.

Малыш протянул громадную лапищу, и Реза осторожно положил в нее защищенный от подслушивания сотовый телефон.

ДАТА: ____________

ДЛЯ: РВМС, _____, КССО, _____, МО[41]

ОТ: _____/_____

ДОПУСК В СИСТЕМЕ БЕЗОПАСНОСТИ: ПОЛНЫЙ СЕКРЕТ

ОТНОСИТЕЛЬНО: Использования внутри страны агента Р/КУ[42] ЭВЕРЕТТА МОРА БСИ[43] (далее Субъекта).

БИОГРАФИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ. Субъект родился в середине апреля 1980 года в Шошоне, штат Айдахо, округ Линкольн. Официальное свидетельство о рождении отсутствует. Мать Лоретта Грейс Мор; отец неизвестен. Медицинская документация матери свидетельствует о многократных лечениях осложнений, вызванных алкоголизмом; сведений о лечении Субъекта от синдрома «пьяного зачатия» нет.

О раннем детстве Субъекта данных мало. Мать работала официанткой/буфетчицей в придорожном гриль-баре на шоссе № 24 в Калифорнии. Неоднократно вызывалась в суд за вождение в нетрезвом виде; однажды за подстрекательство к преступлению; однажды была арестована за пьянство и нарушение общественного порядка; обвинения не предъявлено. Архивы округа свидетельствуют, что Субъект ходил в школу в ____________. Субъект впервые подал заявление на получение читательского билета в 1987 году; библиотечные архивы штата свидетельствуют, что Субъект обновлял читательский билет до поступления в морскую пехоту в 1997 году. (ПРИМЕЧАНИЕ: отсутствие личных данных предполагает, что Субъект прибавил себе возраст, чтобы соответствовать требованиям зачисления на военную службу.)

Субъект прошел основной курс боевой подготовки на пункте сбора новобранцев морской пехоты в Сан-Диего, штат Калифорния. Ранние оценки указывали на высокую выносливость. Субъект прошел курс обучения выживанию на военно-морской авиабазе «Норт-Айленд», а также программы боевой подготовки разведчика/снайпера в Кэмп-Пендлтон; Субъект признан пригодным для прохождения курса подготовки морских пехотинцев-разведчиков в Коронадо. По его окончании Субъект прошел двухмесячный курс боевых пловцов, затем трехнедельный курс парашютистов-десантников на военно-воздушной базе в форте Беннинг, штат Джорджия.

Первую боевую должность Субъект получил в составе ____________ в Косово, в 1999 году. В 2000 году Субъект вернулся в Пендлтон. (ПРИМЕЧАНИЕ: Субъект не ездил домой в отпуск, вместо этого вызвался заниматься интенсивным изучением языков и современных средств связи.)

С началом операции «Несокрушимая свобода» (осенью 2001 года) Субъект был включен в состав контингента для создания передовой оперативной базы «Райно», перед операцией «Ветер полумесяца» в октябре 2001 года. (ПРИМЕЧАНИЕ: Субъекта на это стадии следует рассматривать как новичка.) Субъект был непосредственным свидетелем перестрелки между вертолетами морской пехоты и разведгруппой спецназа ВМС во время операций на местности. (ПРИМЕЧАНИЕ: хотя потерь не было, этот инцидент наверняка оказал сильное воздействие на желание Субъекта стать передовым авиационным наводчиком.)

После создания «Райно» как передовой оперативной базы для группы, вооруженной пятнадцатью крупнокалиберными пистолетами МЕУ (СОК) и одной снайперской винтовкой, Субъект участвовал в наступлении на Кундуз. В соответствии с требованиями объединенных групп для специальных операций, такими как ____________, Субъект по меньшей мере, один раз сопровождал самолет-разведчик и многократно участвовал в дальних разведывательных дозорах, при этом иногда приходилось пересекать границу Пакистана. (ПРИМЕЧАНИЕ: В это время Субъект заводил обширные контакты в Силах специального назначения (ССН), особенно в оперативном отряде «Альфа», специальном авиаполку, группе наведения авиации и новозеландском авиаполку особого назначения.)

Узнав о случайной бомбежке своей авиацией оперативного отряда «Альфа-574» 5 декабря (ПРИМЕЧАНИЕ: Недостаточно обученная группа наведения авиации допустила сброс бомбы лазерного наведения на свои позиции, что привело к потере минимум двадцати пяти человек убитыми и ранеными, при этом едва уцелел ждущий официального введения в должность президент Карзай), Субъект немедленно попросил о переводе в Целевую группу совместных операций на севере (оперативная группа «Кинжал»). В просьбе отказано.

Субъект вернулся в группу дальних разведывательных дозоров, проводил все больше и больше времени со смешанными подразделениями ССН; самый долгий дозор длился сорок один день. По возвращении на базу Субъект изъявил желание при каждой возможности изучать местные языки (пушту, дари, пенджаби, урду и т. д.) перед возобновлением участия в дозорах.

Деятельность Субъекта в конце концов привлекла внимание Другого правительственного агентства[44] ____________/____________. Когда к Субъекту обратились, он официально попросил разрешения заняться обучением групп наведения авиации (или, на жаргоне морской пехоты, передовых авиационных наводчиков). По завершении первого срока службы в Афганистане (конец 2002 года) Субъект не захотел возвращаться домой; его повысили в звании и перевели на объект групп наводчиков авиации Удайри-Ридж в Кувейте. (ПРИМЕЧАНИЕ: Удайри не официальный объект, где находятся разные рода войск, там были люди из подразделения морской пехоты, ВВС и ДПА ____________.)

Субъект возвратился в Афганистан в конце 2003 года, получил назначение в ________. Вернулся в группу дальних разведдозоров, часто со смешанным личным составом и снаряжением. (ПРИМЕЧАНИЕ: В этот период дозоры группы Субъекта становились продолжительнее, уровень столкновений был значительно выше, чем у большинства подразделений совместных специальных операций. Вторжения за границу стали более глубокими и частыми.)

Подразделение Субъекта попало в засаду ____________ в ____________.

Субъект, несмотря на ранение, вызвал самолет Б1Б с бомбами лазерного наведения (ПРИМЕЧАНИЕ: как Субъекту удалось вызвать этот специальный самолет со специальным вооружением с далекой авиабазы в ____________, неизвестно) и наводил в «опасной близости» удар с воздуха. Силы противника полностью уничтожили; подразделение Субъекта проникло в ____________ и было успешно вывезено по воздуху. Раненого Субъекта отправили в Германию.

В начале 2004 года, во время лечения, Субъекта несколько раз навещали ____________ и ____________, а также ____________/____________ (ПРИМЕЧАНИЕ: Субъект отказался от извещения членов семьи; не зафиксировано никаких запросов членов семьи Субъекта о его состоянии или продолжительном отсутствии.)

После неожиданно раннего освобождения от действительной военной службы Субъект не поехал домой. Получив очередное повышение в звании, Субъект прибыл на базу морской пехоты Кэмп-Лежен, штат Северная Каролина, где оставался на протяжении всего 2004-го и начала 2005 года, его несколько раз ненадолго вызывали в Вашингтон для ____________.

В этот период Субъект научился летать: обучался и получил право на самостоятельное управление самолетами в ____________, ____________ и____________. Субъекта также направляли в ____________ для совместного обучения членов ____________ и ____________ разведывательному и тактическому использованию беспилотных самолетов.

С официальным созданием КМПСО (Команды морских пехотинцев для специальных операций) в 2006 году Субъект вернулся в Афганистан. (ПРИМЕЧАНИЕ: Субъекта с этих пор следует считать членом КМПСО.) Субъект (командующий смешанным подразделением ССН со специальным снаряжением, таким как транспортные средства спецопераций рейнджеров, вездеходы «гэтор» и «праулер», даже снятые с вооружения внедорожники для пустыни ДПВ и мотоциклы М1030М1) возобновил разведывательные дозоры с переходом границы в Северном Пакистане, по крайней мере однажды прошел всю страну и проник в регион Джамму и Кашмир между Пакистаном и Индией. Подразделение Субъекта достигло беспрецедентного уровня стычек и уничтожения противника, установив новую степень эффективности в защите доступа к коду.

Однако сообщения о повторяющихся стычках с пакистанскими войсками вынудили в конце 2010 года отозвать подразделение Субъекта; вслед за усиленным вводом обычных войск в Афганистан подразделение Субъекта расформировали. Субъект завершил свой четвертый срок службы в Кабуле, изучая языки и новые приспособления для перевозки по воздуху боевых машин. (ПРИМЕЧАНИЕ: Исследования сравнительного веса множества боевых машин обнаружены в файлах его личного компьютера, когда он в 2010 году вернулся в Штаты.)

Субъект не поехал домой. Он тут же был назначен в ____________, базирующееся в ____________. Субъект в настоящее время носит звание ____________; он награжден поощрительной медалью ВМФ и морской пехоты, тремя ленточками «За боевые заслуги», двумя орденами «Пурпурное сердце», Бронзовой звездой и Серебряной звездой.

КОММЕНТАРИЙ: За время прохождения Субъектом действительной службы постоянно обращают на себя внимание две характерные черты: неизменное стремление к самосовершенствованию и сосредоточенность на оптимизации защиты доступа к коду. Субъект изначально был разведчиком. Его быстро растущий интерес к ЗДК не должен казаться удивительным при его долгом нахождении в сообществе ССН, в частности, в группах наведения авиации и дальних разведывательных дозоров. Точно так же ранняя снайперская подготовка оказалась смежной с ролью передового авиационного наводчика, соединение специальностей наблюдается повсюду среди ССН в Афганистане и Ираке.

Такой высокий уровень достижений и повышение в званиях за столь короткое время связаны с тем, что он лишен всякой видимости нормальной семейной жизни, которая может осложниться из-за требований долговременных боевых задач в ССН. Безупречные служебные характеристики указывают на замкнутую личность, хотя и способную действовать в составе большого подразделения. (ПРИМЕЧАНИЕ: Во время начального курса боевой подготовки Субъект выказывал пренебрежение к типичным мучительным мерам, которые применяют к новичкам, татуировкам, клеймениям и так далее. Несколько случаев травмирования курсантов в учебном взводе Субъекта зафиксированы как результат этих действий; против Субъекта не выдвигалось никаких обвинений, и Субъект не жаловался и не обращался за медицинской помощью в связи с возможными травмами.) Это не означает, что Субъект не способен к сплоченности в подразделении или равнодушен к подчиненным; судя по опросам людей из его взвода, попавшего в засаду в ____________, Субъект отказывался от эвакуации, пока обо всех людях в его взводе не позаботились, а тела убитых не собрали для похорон. Такое поведение сообразно с высшими надеждами морской пехоты на своих новобранцев.

Психологическая оценка Субъекта предполагает высокосистематический мыслительный процесс, сочетающийся с поверхностными аффектами и высокой самодисциплиной, поражающей своей интенсивностью (этот вывод подкрепляет склонность Субъекта изучать новые языки в зрелом возрасте). Способность Субъекта входить в новое окружение и меняющиеся ситуации делают его вполне подходящим для данного задания.

УМЕНИЕ ОБРАЩАТЬСЯ СО СНАРЯЖЕНИЕМ И ОРУЖИЕМ: Субъект имеет большой опыт обращения со следующими системами связи: АН/ПРК-150; ДКТ; АН/ПРК-148; МПЛИ и МБИТР; А/Н ПРК-117Ф; АН/ПРК-138. Субъект также обучен работе со следующими системами наблюдения: СИДС; АН-ПВС-14; АН/ПВК-4; АНП/ПЕК-1Ф СОФЛАМ; МС-2000 (М).

Помимо повышенной подготовки для рукопашного боя, Субъект выказал необычайно высокое мастерство в стрельбе из следующих видов стрелкового оружия: 5,6 мм М4А1; 7, 62 мм М40Ф1 и М40АЗ; 7, 62 мм М14 МОД 0 и Мк 11 Мод 0; двенадцатикалиберным дробовиком «Бенелли М-4»; 9 мм М9; и МЕУ (СОК) 45 калибра. Кроме того, Субъект умеет обращаться с дальнобойными снайперскими винтовками 50 калибра М82 и М107, а также с 25 мм М109. (ПРИМЕЧАНИЕ: Субъект также ознакомился во время службы в смешанных ССН в Афганистане с незадокументированными системами оружия.)

Субъект обладает подготовкой боевого пловца и парашютиста-десантника, является аттестованным передовым авиационным наводчиком, аттестованным водителем боевых машин и пилотом самолетов ____________ и ____________.(ПРИМЕЧАНИЕ: Удостоверение летчика у Субъекта гражданское.)

Всякие ссылки на подразделение, известное как «Машина Мора», или на мнимое прозвище Субъекта Эвер совершенно необоснованны.

Часть третья

Пожар

«Присыпь тальком свою чесотку»

Сантьяго казалось, что он заброшен в мобильный коммутатор, управляемый наркоманами. Мор вызывал по телефону авианаблюдение за преследующей их машиной, просил Сантьяго позвонить диспетчеру в дорожную полицию, требовал прислать полицейских в форме, чтобы они перекрыли движение по Второй авеню на пересечении с Восточной Шестнадцатой улицей, на манхэттенской стороне моста Куинсборо и поставили машины с автоматическим определителем номера на отрезке Шестнадцатой улицы между Второй и Пятой авеню, на тот случай если стационарные камеры наблюдения, установленные на светофорах на оживленных перекрестках, не зафиксируют номерной знак преследующей машины.

— Опознание вашей цели очень важно, — объяснял командирским тоном Мор. — Машины с АОН нужны для дублирования, на тот случай если преследующие нас ускользнут. Может быть, компьютерщики что-то выяснят по фальшивым номерам. Но у меня есть более быстрый способ выяснить, кто в этой машине.

Он обрисовал свой план широкими штрихами.

Сантьяго слушал и вдумывался, а когда смог представить себе план Мора, на лице его появилась улыбка.

— Да, черт возьми, — восторженно произнес Сантьяго; в одной руке он держал микрофон радио, в другой — свой телефон, и улыбался как ребенок, которому позволили принять участие в изобретательной проказе. — О, черт возьми, да.

По пути они координировали действия авиационного подразделения, дорожной полиции и других частей управления. Сантьяго недоумевал, что, черт возьми, у Мора на уме, и тут Мор велел ему связаться с центром по радио и потребовать срочно выставить заградительный патруль от полицейской академии на Двадцатой улице до Третьей авеню. Заградительные патрули представляли собой колонны полицейских машин, срочно созванных из разных участков, главным образом для виду. Они досаждали всем прочим водителям; даже полицейские терпеть их не могли. После перебранки с диспетчером по радио Сантьяго позвонил Маккьютчену. Чем бы ни завершилось это дело у Мора, Сантьяго хотел себя обезопасить.

Он обратил внимание, что Мор тормозит и почти сразу же прибавляет газу, искусно лавируя на старом такси между машинами на скоростном шоссе. Мор держал скорость около пятидесяти миль в час и часто сигналил. Когда они съехали на Норзерн-бульвар со скоростного шоссе Бруклин — Куинс, Сантьяго заметил две вещи: Мор так вел машину, словно еще не увидел «хвоста», и один из самолетов, «Агуста А119-Коала», окрашенный в синий и белый цвета управления полиции, кружил над Вернон-бульваром. Первая часть ловушки Мора была на месте.

Где бы Мор ни учился вождению, машину он вел мастерски. Проезжал мимо каждого светофора на зеленый или желтый свет, ни разу не останавливался, пока они ехали по Норзерн-бульвару до Тридцать шестой авеню, а потом свернул влево, на Креснт-стрит. Им пришлось сделать небольшой крюк, но они избежали пробки на Куинс-плаза; когда они подъезжали к пандусу, ведущему к нижней дороге на мост Куинсборо, Сантьяго увидел, что стрелка спидометра приближается к шестидесяти.

Нижняя дорога?

— Слушай, почему ты едешь по нижней, это коммерческая дорога, она выходит на… Ах черт!

Сантьяго крепко ухватился за ременную петлю над головой.

Если Мор и заметил красный свет при въезде на Куинсборо-Плаза, то не обратил на него внимания и с визгом шин повел машину под углом сорок пять градусов от внешней левой полосы до внутренней правой. Сантьяго бранил Мора на двух языках, пытаясь застегнуть привязной ремень, колени его подскочили к груди, когда они поднимались по пандусу на мост, проносясь между двумя грузовиками.

— Ноги промокли, — проквакал Мор, едва они взмыли над Ист-ривер.

Стараясь удержать в руках радио и телефон, постоянно глядя в оба зеркала, полуслепой от солнечного света, бьющего в лицо сквозь массивные стальные перила, Сантьяго осознал, что Мор перестал таиться, включил сирену и огни, спрятанные в решетке. Их такси являлось приманкой, а хвост — добычей. Это было преследование наоборот. Сантьяго снова выругался. Почему с ним случается такая мерзость? Он вынужден сидеть в треклятом паршивом такси, которое ведет псих из спецназа, несется по одному из самых загруженных мостов в городе к худшему перекрестку на Среднем Манхэттене по забитым машинами улицам. Это прямо-таки…

— Ты смотрел фильм «Смертоносное оружие»? — спросил Сантьяго, его правая рука, сжимавшая ременную петлю, побелела от напряжения.

— А он шел по телевидению? — медлительно ответил Мор с южным акцентом.

У Сантьяго снова возникло желание застрелить его. Или, может, проблеваться.

— Просто… просто… — раздраженно пробормотал он с запинкой, взмахивая громадной левой рукой, сжимавшей трубку переговорного радиоустройства.

Мор теперь вовсю гнал старую «викторию», со скоростью семьдесят миль в час они петляли между грузовиками и легковыми машинами. Преследователям приходилось нелегко, но они не отставали. Сантьяго обратил внимание, что манерой вести машину они больше походили на полицейских, чем Мор. Он почувствовал легкий запах гари, то ли просачивающихся выхлопных газов, то ли тлеющей смазки трансмиссии, и мысленно взмолился, чтобы Мор не взорвал и не разбил машину, пока он, Сантьяго, не получит возможности из нее выскочить.

Желудок Сантьяго совершал странные маневры, когда Мор вклинился между легковушками, наращивая скорость на спуске к пандусу. Трамвай, идущий на Рузвельт-Айленд параллельно северной стороне моста, мог появиться в любую минуту. Сантьяго представил себе выражение лиц туристов и жителей пригородов при виде того, как мчащееся такси врезается в бок медленно движущегося вагона. Посмотрел вперед и с ужасом увидел двух регулировщиков, заметных издали из-за блестящих желтых жилетов, явно не предупрежденных о происходящем, — они небрежно направляли идущий в южную сторону транспорт по Второй авеню, не имея понятия, что Мор устремил на них двухтонный снаряд, несущийся со скоростью семьдесят пять миль в час.

— Мор… — начал было Сантьяго.

Тот не среагировал. Стрелка спидометра перевалила за семьдесят пять миль и продолжала двигаться дальше. Сантьяго увидел женщину с детской коляской, она переходила Шестнадцатую улицу и при этом болтала по телефону, ребенок, слишком большой и толстый, чтобы его возить, лениво лежал, подложив руку под голову, опасности оба не замечали.

— Мор, сбавь скорость, — попытался образумить его Сантьяго.

Один из регулировщиков наконец засек мчавшуюся на него «викторию» и в ужасе вскинул руки, пытаясь остановить приближающиеся машины, очистить пандус, и закричал на женщину с коляской, но та, увлеченная разговором, не обратила на него внимания.

— Мор, сумасшедший черт! — выкрикнул Сантьяго.

«Виктория» вынеслась на перекресток со скоростью восемьдесят миль в час, Мор свернул чуть вправо от трамвайной остановки, чтобы пересечь Шестнадцатую улицу. Сантьяго на миг услышал вопль женщины, когда удар отбросил коляску к ступеням старого здания, давно погребенным под кучей мусора; боковым зрением он поймал ребенка, бегущего со всех ног по Второй авеню. Мор все увеличивал скорость; запах гари в машине усиливался. Прямо перед ними показалось ведущее к окраине шоссе М101. Сантьяго вскрикнул, и время для него сократилось вновь; они пронеслись в нескольких дюймах от хвоста трамвая, и Сантьяго, глядевший на юг мимо Рыбьей морды, на секунду увидел шестнадцать полицейских машин, ехавших им наперерез, потом их заслонили развалины универмага «Блумингдейл», превращенные в общественный туалет. Полицейские машины проехали мимо заднего бампера «виктории», и Сантьяго услышал визг тормозов их преследователей, окруженных полицией на восточной стороне авеню.

Мор наконец сбавил скорость. Повернулся с мягкой детской улыбкой, которую зачастую ассоциируют с безнадежным слабоумием, и спросил:

— Тебе тоже понравилось?

— Смотри вперед, черт возьми! — крикнул Сантьяго, поскольку машина запрыгала по выбоинам давно не ремонтированной дороги. Мор подъехал к углу Мэдисон-авеню, свернул на север, и тут засигналил телефон Сантьяго. Звонил Маккьютчен.

— Поздравляю, идиоты! — прорычал он. — Весь город поставили на уши. Я в участке Центрального парка. Приезжайте немедленно.

Сантьяго выключил телефон и передал приказание Мору.

— Если меня из-за этого турнут из полиции, я тебя убью.

— Займи очередь, — пробулькал в ответ Мор.

Участок Центрального парка сохранился с тех дней, когда лошадиные силы измерялись в корме и навозе. Конюшни, превращенные в гаражи-конторы-склады-мусоросборники, находились на южной стороне Восемьдесят шестой улицы, напротив бассейна. Здесь полицейские на легких патрульных маршрутах ставили свои трехколесные вездеходы вдоль дорожек, проложенных почти два столетия назад, замечательного зеленого дара Олмстеда и Бокса, теперь ими завладели те, кто бегал трусцой, прогуливал собак и наблюдал за птицами; туристы, поглощенные своими картами; бездомные, поглощенные своими мыслями; иногда торговцы контрабандой, действующие под покровом ночи.

Сейчас там было не особенно спокойно. Надежно спрятав такси за рядом полицейских автомобилей, Сантьяго стоял вместе с Маккьютченом, двумя заместителями комиссара (по оперативной работе и борьбе с терроризмом), начальником детективов и, будто на смех, начальником контроля за организованной преступностью, в компетенции которого находился ОСИОП, куда стремился Сантьяго. Однако в данную минуту перспектива перевода выглядела в лучшем случае сомнительной.

— О чем вы, черт возьми, говорите? — рявкнул начальник КОП, похожий на медведя хам по фамилии Рандаццо, выглядел он так, будто хотел оторвать одну из рук Сантьяго и обглодать ее. — Группа наркоторговцев, использующая такси? КТЛ держит все автомобили под контролем. Сейчас в половине машин и на многих светофорах есть видеокамеры, установлены счетчики, связанные с СГО, инспекторы КТЛ ведут скрытное наблюдение. Таксисты не могут помочиться без того, чтобы об этом кто-то не узнал.

— И вы говорите, что они связаны с этими, как их, точками? У нас почти сто лет не было ничего подобного, — заметил заместитель комиссара по оперативной работе, угрюмый, похожий на мопса человек с выпуклой грудью по фамилии Дивени, у него был такой вид, словно он хотел перебить Сантьяго коленные чашечки. — Тогда таксисты возили клиентов к проституткам. Таксист, обслуживающий в наше время наркоманов, купался бы в деньгах. Ну и где же деньги?

— Зачем вы вызвали авиацию и заградительный патруль? — спросил начальник отдела по борьбе с терроризмом, спокойный, смуглый, поджарый человек по фамилии Деррикс, не сводивший глаз с Мора.

— И какого черта играли в кошки-мышки с машиной министерства финансов? — простонал начальник детективов, крохотный, шафранного цвета человек по фамилии Сэффрен. День стоял знойный и влажный, в такие ньюйоркцы включают на полную мощность кондиционеры с угрозой для электросетей, молятся о дожде, и начальника явно тяготила его одежда и создавшееся положение.

Автомобили с АОН, вызванные Сантьяго, передали номер машины преследователей в центр сбора информации о преступлениях в реальном времени, приют суперкомпьютеров на восьмом этаже здания на Полис-плаза. Времени на получение результата потребовалось больше, чем обычно, но в конце концов выяснилось, что их преследовали федералы. Особенно удивило всех, что машина преследователей была из министерства финансов, а не из ФБР, как предполагали вначале. Никто не представлял, с какой стати этому министерству следить за группой ОАБ. И это, и автолихачество Мора растревожило осиное гнездо на Полис-плаза. Отсюда необычное и неофициальное собрание в парке обозленных полицейских руководителей. Маккьютчен всеми силами старался защищать своих людей, но оказался в одиночестве и младше всех по званию. Его злило именно это.

И разумеется, мишенью враждебности всей группы был Сантьяго.

Маккьютчен стоял за его правым плечом, бесстрастный в своей броне жира. Мор, не обращая ни на кого внимания, осматривал такси в поисках повреждений.

У Сантьяго появилось странное чувство, будто его вызвали к директору школы для объяснения, почему он писал в фонтанчик для питья. Его золотистый значок и назначение в ОСИОП мерцали как пустынный мираж, его план шатался на глиняных ногах, однако он замечал в себе и нечто новое: он не винил Мора. Его партнер, хоть он и булькающий горлом псих, начал и довел до конца это дело, и Сантьяго больше не хотелось застрелить его. Однако, несмотря на это открытие, Сантьяго знал, что придется окончательно выяснить, с кем он несет службу. Он уже знал, каким способом сделает это, если выпутается из неприятности.

Сантьяго обдумывал убедительную ложь, когда на стоянку, взвизгнув шинами, въехало второе такси, из открытых окошек неслась музыка (низкий голос хрипло вопил по радио: «Останови-и-и-те струи!»). «Хитро», — с отвращением подумал Сантьяго. Если преследователи не могли найти их раньше, теперь это не составляло труда. Настроение его упало еще больше, когда дверцы такси распахнулись и оттуда с широкими усмешками вылезли наркоакулы, Турсе и Лизль.

— Mierda,[45] — пробормотал под нос Сантьяго. И повернув голову к Маккьютчену, спросил: — Что они здесь делают?

— Я приказал им приехать, — невозмутимо ответил капитан. — Если собираетесь раскрыть это дело, вам нужно научиться работать вместе. Нет, — торопливо произнес он, предваряя возмущенный ответ Сантьяго. — Мор тоже. Если доведете это дело до конца, вы команда. Если мы доведем его до конца, мы подразделение. Понимаешь?

Сантьяго рассеянно кивнул, наблюдая за заместителем комиссара Дерриксом, который лениво подошел к Мору, поднявшему капот такси. Они встали за капотом, чтобы их было не видно и не слышно. Сантьяго напряг слух, пытаясь уловить, что они говорят, но их заслонили от него наркоакулы. На Лизле была линялая рваная майка ансамбля «Секс пистоле»; на Турсе — желтая майка с коричневыми буквами на груди: «Я люблю пукать».

— Подозреваемого зовут Арун Ладхани. Это таксист из компании «Саншайн». Его дважды задерживали за хранение наркотиков — в девяносто восьмом и девяносто девятом, мелкое правонарушение, оба дела отложены. Тесты КТЛ на протяжении нескольких лет ничего не показывали. Он виновен, — доложил Лизль с набитым орехами кешью ртом. На сей раз руководители промолчали.

— Распечатки СГО за последние три месяца показывают, что Арун постоянно возвращался к немногим определенным местам, иногда по нескольку раз за вечер. Последним местом был старый Той-билдинг, где работал до своей смерти второй убитый, как там его, Джангахир-хан. Он попался, — сказал Турсе, сплюнув скорлупки кешью на Сантьяго, готового увидеть в их сообщениях личное соперничество.

Маккьютчен почувствовал это и добавил:

— Помнишь сообщения твоей сестры о передозировках? Я отправил этих двоих заняться ими. У меня было предчувствие, что они как-то связаны сточками, и они действительно связаны. Но мы нигде не видели покупок. И поскольку не знали местоположение очередной точки…

— …стали разыскивать бывшие, — докончил Лизль.

— Мы решили начать с того вечера, когда был обнаружен первый убитый. Вы тогда возились с теми типами на Брум-стрит, — заговорил Турсе. — По распечаткам СГО таксистов было видно, кто куда ездил в какую смену. Проверили маршруты смену за сменой и обнаружили систему.

— Это такси, — объяснил Маккьютчен. — Если на тебя работают несколько таксистов, отключи видеокамеры в машинах, заставь водителей ездить вокруг квартала, делать передачу внутри, возможно, через перегородку или какой-то тайник. Операции производятся в такси.

— Как вы догадались обратить внимание на такси? — недоуменно спросил Сантьяго.

— Это не мы. Это он. — Лизль подбородком указал на Мора, продолжавшего разговор с Дерриксом.

— Твой партнер настоящий гений, — сказал Турсе. — Мы нашли этого Аруна, нашли наркотик.

Это уязвило Сантьяго, который сообщил лично Маккьютчену сведения, полученные от Талвиндера и Байджанти Дивайя.

— Раз нашли Аруна, значит, сможем раскрыть всю эту чертову сеть, — взволнованно проговорил Лизль. — Кто знает, сколько такси у них задействовано?

— Кто знает, как долго они ведут эту торговлю? — оживленно подхватил Турсе. Сантьяго почувствовал, что ему передается их возбуждение. Накрыть какого-то нечестного таксиста — одно дело, но это была их первая щель в стене точек, означавшая множество очков для тех полицейских, которые ее разрушат.

Сантьяго понял, что Маккьютчен устроил это для их блага. Начальник детективов вполголоса ругался и почесывался.

— Вот чертовщина, — проворчал он.

Сантьяго не понял, что его раздражает больше — ход дела или жара.

— Присыпь тальком свою чесотку, — бесстрастно посоветовал Маккьютчен. Начальник перестал чесаться и уставился на него, мягко говоря, удивленно.

Стремясь предотвратить дальнейшие нелицеприятные высказывания своего шефа, Сантьяго заговорил:

— Отлично. Значит, так. Наркотики поступают на точки из кружащих вокруг такси. Таксисты сажают клиентов, производят сделку внутри и высаживают. Мы застукаем одного из таксистов, может быть, арестуем его. Что дальше? Что, если ему не известно, где будет очередная точка? Мы установим микрофон в его машине, но не узнаем ничего нового. А если сами выступим в роли таксистов, то будем задерживать клиентов — это мелочь. Где наркотик?

— Где деньги? — произнес Мор, беззвучно подойдя и встав между наркоакулами, вздрогнувшими от его трескучего голоса. — Если выясним это, получим ключ к их способам связи, к местоположению — ко всему.

— Кто вы, черт возьми? — спросил заместитель комиссара Сэффрен, свирепо глядя на Мора.

— Он из спецназа, — ответил Маккьютчен, и Сантьяго уловил легкий нажим в его голосе. — Добровольно пришел в ОАБ, партнер детектива Сантьяго, — торопливо добавил он, бросив взгляд на доминиканца.

Наркоакулы уже кипели жаждой деятельности.

— Давайте вытащим этого мистера Ладхани и допросим его с пристрастием, — предложил Лизль. Начальники скривили лица, будто ели лимоны.

— Знаете, где находится этот «Саншайн»? — спросил Сантьяго, играя на руку Маккьютчену.

— У меня есть идея получше, — прокашлял Мор.

— Ах, черт, — вздохнул Сантьяго.

— Выслушайте его, — приказал Маккьютчен.

— Черт возьми, кто этот человек? — проскулил Сэффрен, выдергивая брюки из щели между ягодицами.

Когда Мор поехал с наркоакулами к Байджанти Дивайя со своим нелепым планом, Сантьяго воспользовался свободным временем. В центре сбора информации о преступлениях в реальном времени у него была приятельница, он по наитию назвал ей фамилию Мора и попросил выяснить о нем что удастся. Затем поехал в главное здание публичной библиотеки и поставил такси на стоянке позади заброшенного гриль-бара в Брайант-парке.

В промежутках между занятиями в университете и колледже Джона Джея Сантьяго проводил много времени в этом здании и подружился с Дэвидом Смитом, библиотекарем, который всеми силами старался помогать писателям и ученым. Смит начинал лысеть, носил очки, но знал каждый дюйм в библиотеке и быстро принес материалы, заказанные Сантьяго.

Сантьяго надоело отставать от Мора. Пора было вырваться вперед, отчасти это требовало знакомства с таксомоторным бизнесом. С блокнотом и авторучкой он набросился на стопу книг и распечаток, заняв конец одного из общих столов в главном справочном зале. Ознакомился с давним временем гужевых двухколесных колясок. Прочел о забастовках, осилил войны таксистов тридцатых годов, когда горели машины и из разбитых черепов вываливались мозги на одном из самых ожесточенных профсоюзных столкновений в истории города. Осмыслил возвышение Чекера и распад профсоюзов; даже раскопал скандал, связанный с выдачей лицензий дизельным машинам, о котором упоминал Мор. Взобрался на пик убийства таксистов в начале девяностых, протеста водителей и последующей установки плексигласовых перегородок. Мельком прочел о бесплатных перевозках в первые недели после одиннадцатого сентября, о налетах ФБР на дома таксистов в Куинсе и Бруклине, о депортациях. И увидел фотографии Байджанти Джавайи во главе забастовок в тысяча девятьсот девяносто восьмом и две тысячи четвертом годах, протестов против дополнительных налогов на горючее после урагана «Катрина», Ирака и повышения ОПЕК цен на нефть.

Просмотрев все, Сантьяго подозвал Смита, поблагодарил его за помощь и похвалил за быстрый подбор материала.

— Невелик труд, — прогнусавил Смит. — Я выдал тебе то же самое, что приготовил для другого человека.

Сантьяго окаменел.

— Что это за человек?

— Полицейский. Он сказал, что работает в негласном такси.

Сантьяго рухнул на стул, с которого только что поднялся.

— Опиши его, — попросил он негромко.

— Ну, он похож на бродягу или студента, — произнес Смит. — Я думал, это студент, пока он не показал значок.

Сантьяго померещилось, будто зал начал расширяться.

— Что еще требовал этот полицейский?

Смит пожал плечами:

— Сказал, что хочет проверить структуру нашей крыши.

— Проверить структуру крыши, — чуть слышно повторил Сантьяго.

— Да. Обычно мы не разрешаем, но, видишь ли, он полицейский и все такое…

— Да, — прошептал Сантьяго, — этот человек просто полицейский. Покажи, куда он пошел, — добавил почти неслышно, затем медленно склонился над столом и ткнулся головой в лакированную столешницу.

Приятельница Сантьяго из центра сбора информации прислала ему текстовое сообщение, когда он машинально спускался по мраморной лестнице к выходу из библиотеки на Пятую авеню. Он собирался посидеть на ступенях, понаблюдать за голубями, пока не найдет в себе силы вернуться в участок.

Сообщение он прочел дважды. Приятельница, видимо, связалась со всеми базами данных правоохранительных органов в США и нашла только один ответ на запрос об Э. Море, датируемый прошлым годом, — нарушение правил уличного движения в Джексонвилле, штат Северная Каролина.

Сантьяго включил СГО в своем телефоне. Что там есть, черт возьми, в Джексонвилле? Гофман-стейт-форест. Поле для гольфа в Парадайс-Пойнт.

И база морской пехоты в Кэмп-Лежен.

— Я раскусил тебя, carajo! — громко прорычал Сантьяго, вспугнув стаю голубей.

По пути в участок он все время ехал на зеленый свет. Прибыв, сделал распечатку с квитанции за превышение Мором скорости на шоссе номер семнадцать и ворвался в кабинет Маккьютчена, захлопнув за собой дверь. Маккьютчен от неожиданности выронил лупу, в которую разглядывал комок ушной серы, мучительно извлеченный из левого уха.

— Проблема? — спросил Маккьютчен, не вынимая изо рта своей любимой жвачки с яблочным ароматом — запах этот вызывал у Сантьяго тошноту.

Сантьяго положил распечатку ему на стол с такой силой, что подскочила настольная лампа.

Маккьютчен добрых полминуты молча смотрел на бумагу. Даже перестал жевать.

— Кто он? — спросил Сантьяго, изо всех сил стараясь не повышать голос. Он был зол, обижен, взволнован и впервые за много лет испытывал желание заплакать. Он никому не признался бы в этом.

Маккьютчен выглядел угрюмым, недовольным. Сантьяго оперся обеими руками о стол, подался к его лицу и еле сумел прорычать «Кто он?», перед тем как отпрянуть от противного запаха яблочной жвачки. Потом сел на самый дальний стул для посетителей.

Маккьютчен вздохнул.

— Разведчик.

Сантьяго показалось, что комната начала медленно вращаться.

— Объясните.

Маккьютчен сплел толстые пальцы.

— Дядя Сэм обеспокоен положением. Видит в нем мрачное время в истории нашего великого города из-за массовых беспорядков, ПНИргазмов и полного распада общества. Из-за таких вот мелочей. Не сумев выручить из бедственного положения промышленность в стране, Сэмми теперь ищет, кто бы выручил его. Отныне, чтобы сделать то, на что требуется куча долларов, и поскольку наши деньги обесценились, нам приходится добывать их за пределами страны. Когда смешиваются финансы и власть, происходит следующее: а) правительство окончательно все портит, и б) появляются великолепные возможности для преступников на всей планете, обладающих массой грязных денег, которые нужно отмыть.

Как мне говорили, и я совершенно уверен, что сказали не все, некто считает, будто в стране есть грязные деньги, смешанные с чистыми, поступающие из-за океана, в основном из независимых фондов. Этот некто прекрасно понимает, что законным образом с этим ничего не поделаешь, потому что данные фонды не являются субъектом права нашей великой страны и не обязаны раскрывать имена своих инвесторов. Как можно ревизовать иностранное государство? Если спросишь о каком-нибудь счете, адвокат пошлет тебя куда подальше.

Маккьютчен сделал паузу, давая Сантьяго осмыслить услышанное.

Сантьяго ощущал головокружение и тошноту. Точки, наркотики, убитые таксисты и треклятые независимые фонды. Шпионы в правительстве и психованные морские пехотинцы в такси. Может, следовало остаться в дорожной полиции? Нет. К черту.

Сантьяго не зря учился в колледже Джона Джея по аспирантской программе.

— «Акт Поссе Комитатус» разделяет армию и полицию.

Маккьютчен, продолжая держать пальцы сплетенными, обратил указательные на Сантьяго.

— Ошибаешься. «Поссе Комитатус» представляет собой продукт Реконструкции.[46] После Гражданской войны армейские гарнизоны располагались по всему Югу, где были партизаны, ку-клукс-клан и честные граждане, осуществлявшие свое конституционное право быть негодяями. Армия недопустимо растянулась, но в довершение всего полицейские обязанности, которые ей приходилось выполнять, означали ее втягивание в ненадежную политическую ситуацию, и конгресс счел, что федеральным войскам это ни к чему. Штаты должны были сами обеспечивать себя полицейской охраной.

«Поссе Комитатус» представляет собой статут с восемьсот семьдесят восьмого года. Можешь найти его в восемнадцатом разделе свода законов США. Это не конституционное положение. Данный закон должен не допускать поддержки армией гражданских правоохранительных органов и в значительной мере выполняет свою функцию. Однако армия может вовлекаться и вовлекается, началось это задолго до одиннадцатого сентября и Патриотического акта. И тому были прецеденты. Федеральные войска использовались на территории Соединенных Штатов двести раз за двести лет. В настоящее время морская пехота стоит на границе с Мексикой, армейские усиленные батальоны размещены по всей стране как силы быстрого реагирования. В воздушном пространстве США есть коридоры, предназначенные только для военных самолетов. Береговая охрана проводит в открытом море наркопатрулирование, Национальная гвардия наводит порядок после каждого урагана, оползня и лесного пожара, не говоря уж обо всех массовых беспорядках за исключением наших собственных, поскольку многие ее подразделения до сих пор находятся в Ираке. Понимаешь? Границ больше не существует.

За прошлые годы выносилось немало судебных постановлений, поддерживающих вовлечение армии в деятельность гражданских правоохранительных органов при условии, что это будет «пассивной поддержкой». Как только маятник качнулся вправо, в Вашингтоне, видимо, сочли, что можно внедрить к нам такого специалиста, как Мор. Черт возьми, после того как в шестом году был принят Акт о безопасности, «Поссе Комитатус» стал, по сути дела, недействительным. Кто сейчас может сказать, где находится враг? У нас есть доморощенные террористы, посылающие в конвертах бациллы сибирской язвы и врезающиеся на самолетах во Всемирный торговый центр. Наркотики ли то, терроризм, торговля оружием массового уничтожения — не важно. Битва уже идет не где-то там. Если сюда надвинется опасность или кто-то наверху сочтет, что надвигается, армия может быть использована. И используется. Но не таким образом. Во всяком случае, до настоящего времени.

Маккьютчен завел сплетенные руки за голову, кресло под его тяжестью заскрипело, застонало, взмолилось о милосердии.

— Мы оказались в таком государстве, — продолжал он, — которое вызывает у меня сильное беспокойство. Эта система всегда существовала для четкого разграничения обязанностей: войска действуют за границей, полиция — здесь. Данного различия больше не существует. Войсковые подразделения не только обучают для использования внутри страны, их используют внутри страны. Тайное использование такого специалиста, как Мор, в самом большом полицейском управлении самого большого города с самым большим финансовым центром в стране логичный шаг от того, что было раньше, но это слишком большой шаг. Не знаю, какие законные основания существуют для этой операции и существуют ли они, и не могу сказать, что она мне нравится. Мор говорит, что не будет производить арестов, допрашивать обвиняемых или показываться в суде. Судя по тому, что я видел и что ты мне сказал, он держит слово.

У Сантьяго кружилась голова. В глазах мутилось.

— Почему Мор?

— Он разведчик. Точнее, из КМПСО, команды морских пехотинцев для специальных операций, созданной в шестом году для Афганистана. Наверху понадобился кто-то способный незаметно проникать в нужные места, собирать сведения и атаковать в подходящее время. Профессия Мора — разведка в глубине обороны противника и атака. Он военный и, по-моему, несколько раз выступал в роли шпиона.

У Сантьяго дрожали руки; он сжал кулаки. Свет в кабинете казался слишком ярким.

— А спецназ?

— Внедрить Мора в наш спецназ было просто. Спецназовцы занимались с армейскими инструкторами. К тому же для возвращающихся из Ирака и Афганистана нет работы и многие бывшие солдаты идут в полицию. Служившие в элитных частях, естественно, тянутся к спецназу, это их род деятельности. Для Мора спецназ — превосходная маскировка, если за ним кто-то следит.

На лбу у Сантьяго выступили капли пота.

— Это так?

Маккьютчен нахмурился.

— Не знаю. Не имею понятия, почему за вами ехала машина министерства финансов. Может, вы суетесь в какие-то их дела. Может, эти дела у них секретные. Не знаю. Я спрашиваю, но мне ничего не говорят. От начальства мне сегодня влетело, но об этом они помалкивают. Большинство из них не знает о Море, и я хотел бы, чтобы так оставалось как можно дольше.

Маккьютчен поднял правую ногу и негромко испортил воздух. Запах яблочной жвачки заглушил вонь, но был еще противнее. Сантьяго ухватился за край стола.

— Почему знаете вы?

Маккьютчен обратил взгляд к единственной фотографии в кабинете с морским пехотинцем в полной парадной форме. Это был Майкл, единственный сын Маккьютчена от первого брака, распавшегося еще до рождения Сантьяго. Он погиб вместе с десятками товарищей под бомбежкой в Бейруте в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году.

— У меня добрые отношения с корпусом морской пехоты, — негромко сказал Маккьютчен. — Они помогали мне в течение многих лет, и я помогаю им время от времени.

Сантьяго поднялся, держась за стол. Ноги его ослабели, зрение то туманилось, то прояснялось. Он глубоко вздохнул.

— Капитан, — заговорил он дрожащим голосом, — объясните мне толком, что, черт побери, происходит. Только сперва выплюньте эту отвратительную жвачку.

Сломленный человек

Мы с Принцем пьем аперитивы в баре «Бланк бистро» и пытаемся решить, что делать дальше.

Не знаю, как это заведение удерживается в бизнесе, — должно быть, договор об аренде у них заключен на столетия. К безопасности они относятся серьезно — зона досмотра тянется от вестибюля до тротуара, раньше там была защита от ветра. Или, может, его захватил Реза. Рано или поздно все мы станем работать на Резу.

Бар сегодня представляет собой хорошее охотничье угодье; кроме нас с Принцем здесь всего один мужчина-клиент, пожилой тип в конце стойки, уткнувшийся в книгу, остальные женщины. Принц сидит спиной к стене на последнем табурете слева, лицом к входной двери, поэтому видит входящих птичек. Я пытаюсь сосредоточить его на моей проблеме, но приходится состязаться с каждой полной цыпочкой, впархивающей в дверь.

Несколько недель назад это соответствовало бы моему представлению о рае, но теперь я даже не обращаю внимания. Джосс и эта сучка Меган куда-то делись. Я не могу связаться с Н или хотя бы с Л, да и что мне им сказать? Не хочу есть и не в состоянии спать. Не в силах даже мастурбировать. Мои фотографии Н, Л или других женщин, которых я снимал in flagrante delicto,[47] и те не способны меня расшевелить. Что со мной происходит?

То, что Принц Уильям так спокойно относится ко всему этому, не помогает. Конечно, он не лишился большой партии товара Резы и заказа на фотографию для «Раундапа», не задолжал двадцать тысяч за оборудование, не протрахал — буквально — другую часть, которая по крайней мере помогла бы покрыть убытки. Мне до сих пор не известно, как Принц узнал об убитых таксистах, о войне Резы с ЛА — и даже на чьей он теперь стороне.

Он жестом заказывает еще две порции «Абсолюта» с трюфельным маслом. Я терплю безразличие Принца, потому что мне нужен его совет, потому что не могу заплатить за выпивку и потому что остро нуждаюсь в деньгах.

— Она все еще не отвечает на звонки? — спрашивает он, лицо его представляет собой красивую маску наивности.

— Насколько могу судить, она выбросила телефон. Я зашел к ней первым делом, но они, видимо, уехали после моего ухода; кто знает, где они сейчас?

Скорее всего в городе их уже нет. Может быть, они у родителей Джосс в Уэйнскотте, может, в школе Меган. Не все ли равно? У Джосс есть кредитные карточки, и они получили полную коробку «особого» — моего товара — совершенно бесплатно. Видишь, парень, тебя обвели вокруг пальца две богатые сучки. Ренни, ты безмозглый дилетант!

Принц поджимает губы и делает вид, будто глубоко задумывается. Ему, ублюдку-садисту, нравится это — ничто не доставляет большего удовольствия, чем сознание, что кто-то попался на собственный крючок.

— Ты уже сказал ему?

Да, конечно, я сказал Резе, что потерял товар, не могу расплатиться и по уши в долгах, — само собой, я сказал все это Резе. Допиваю аперитив и молча смотрю на Принца.

Принц напускает на себя вид старшего, более умного, дающего советы сбившемуся с пути юнцу. Лениво потягивает свое питье, наслаждаясь этой минутой. Чмокает губами и говорит:

— Мне знакомо такое положение, и у тебя есть два пути. Либо ты скажешь Резе правду и отдашься на его милость, либо найдешь способ вернуть потерянное.

На миг я так ошарашен, что не могу говорить. Продолжается это недолго.

— Что я потерял? Ты был со мной в «Ефе», когда ЛА очистила такси. Ты тоже можешь пострадать из-за этого.

Разумеется, как только эти слова сорвались с моих уст, я погиб. Резе наплевать на чужие потери; ему важно лишь получить деньги. Принц легко мог бы выпутаться из создавшегося положения. Это его замаскированная попытка выяснить, готов ли я перестать заноситься и торговать кокаином, а я не хочу. Слишком велик риск. Мне приходит в голову, что столь опытный мошенник, как Принц Уильям, мог бы найти сколько угодно способов рассчитаться за пропавший товар. И что раз он так долго торгует кокаином и героином, то, возможно, пополняет свои доходы пако — отбросами, сделанными из отбросов для отбросов. Может быть, именно поэтому Принц всегда при деньгах — у него своя доходная статья: продажа отходов от товара Резы. Поскольку он просто меняет упаковку на том, что химики Резы все равно бы выбросили, это превосходный доход. Никаких претензий к Принцу Уильяму; пока Реза получает свои деньги, что ему до побочных заработков Принца?

А может, ему было бы любопытно узнать. И возможно, только возможно, я смогу использовать это на пользу себе. Знание — сила. И чем, собственно, я обязан Принцу? Он мошенник, лжец и торговец наркотиками.

Мой друг.

Но я говорю:

— Лучше отдаться на милость Маркуса Чока.

Принц Уильям вскидывает брови; ему это не приходило в голову. «Раундап» — легальный бизнес, далекий от его сферы.

— Неплохая мысль.

— Оставь. Он меня унизит.

— Реза поступит гораздо хуже, — спокойно отвечает Принц.

Может ли в самом деле дойти до этого? Реза заставит меня отработать долг, не станет же он убивать меня, так ведь? После всего, что я для него сделал? Из нагрудного кармана на пиджаке Принца раздается двухтонный сигнал текстового сообщения. Он достает телефон, а я жестом заказываю еще выпивку, чтобы унять дрожь в руках. Когда поворачиваюсь обратно, Принц хмуро смотрит на мобильный.

— Сообщение от Аруна. Убит еще один.

— Кто?

— Радж.

Таксист из аруновой группы. ЛА ведет в войне такси наступление.

Мы сидим, не глядя друг на друга, эта новость нам не по душе. Мне не нравится спокойствие Принца, в то время когда я теряю самообладание. Не нравится, что Арун сообщил ему первому о гибели очередного таксиста.

Больше всего не нравится то, как быстро сужается мой выбор возможностей.

О гордости придется забыть.

Я в кофейне напротив Найн-Уэст-билдинга, выжимаю последние капли из кредитной карточки, и тут кто-то говорит:

— Привет, Ренни!

Господи! Так может прихватить сердце. Поворачиваюсь и вижу Брайена, друга из колледжа, соседа по комнате и соучастника развлечений. Прошло уже три года с тех пор, как мы последний раз виделись и клялись всегда поддерживать отношения. Так и было. Электронная почта — основной способ общаться. Ах, воспоминания. Устройство бара на верхнем этаже библиотеки. Походы в три часа ночи к девочкам на Шестую авеню. Групповуха с С, М, И и К… но все это кончилось, когда Брайен познакомился с Джинни. Никогда не пойму, что их так привлекло друг в друге. Джинни коренастая, некрасивая, со скверной кожей и неприятным смехом. Но Брайен сразу же привязался к ней. После окончания колледжа стал работать у Стерна. А я, видя, как мои перспективы рушатся одна задругой, пошел к Резе. Теперь у них дом в Мамаронеке, он ездит поездом куда-то на службу, она работает неподалеку и каждый день ходит в школу для родителей. Раньше мы смеялись над такой жизнью. Надеюсь, Брайен не заметил, что я прикрыл кофейной чашкой кредитную карточку. Кстати, может быть, у него удастся одолжить денег.

Я пропускаю мимо ушей большую часть рассказов Брайена о последних годах, и вдруг он говорит то, что мне меньше всего хотелось бы слышать:

— И теперь я не могу раскачивать лодку, поскольку Джинни снова беременна и нам нужно закончить отделку цокольного этажа для…

Для детей. Я заранее знаю, что он скажет. Теперь просить его о чем-то не имеет смысла. Стараясь скрыть свою депрессию, я рассеянно спрашиваю, где он найдет время быть юным.

— Юным? Юным? Ренни, это и значит быть юным. Во всяком случае, у нас есть дом, и мы можем обставить его, пока еще получаем зарплату. Кто знает, что будет завтра? Нужно повзрослеть, чтобы быть юным.

Я не знаю, что сказать. Задаюсь вопросом, когда они найдут время радоваться своим детям, и найдут ли, но помалкиваю. Несмотря на все наши различия, видеть его приятно.

— Приятно тебя видеть, — заставляю себя сказать.

— Тебя тоже. Слушай, мне нужно бежать. Звони.

— Ладно.

Глядя, как он исчезает за дверью, я прямо-таки вижу темную тучу своего положения, вползающую, клубясь словно ядовитый туман. Эта чашка кофе, видимо, последнее, что могу заказать. На карточках у меня ничего не осталось. Все свое достояние я брал в кредит. Куда это ушло? (На тебя. На всех вокруг. На тех, кто бессовестно тебя использовал.) Я никогда не собирался сберегать деньги, вкладывать их во что-то, как Брайен. Правда, хотел купить квартиру, но тут я зависел от Резы, и если не смогу быстро заплатить за товар, который забрала ЛА, вряд ли он мне посочувствует. Смотрю на лакомства на витрине за стеклом, и у меня урчит желудок. Я голоден, но денег на карточке недостаточно, чтобы купить еды. Ну что ж, не впервые придется ужинать крекером.

Вот так это происходит. Когда оказываешься на нуле, человек, которого ты считал братом, показывает тебе, что ты все делал неправильно, а он поступал как надо. Потом исчезает словно привидение, и ты понимаешь нутром, что друг для друга вы всего-навсего эфемерное воспоминание.

Вот так это происходит.

Секретарша в приемной «Раундапа» начинает нервничать. Почти час назад я попросил встречи с Маркусом Чоком, а она, разумеется, заявила, что его нет. Я сказал, что подожду, и сижу здесь до сих пор. Говоря по телефону, она стала прикрывать ладонью рот, чтобы я не слышал ее голоса; наверное, уже оповестила по электронной почте всю редакцию о парне, не желающем уходить, и попросила, чтобы кто-нибудь вызвал охрану.

Это уже не имеет значения. Я пригвожден к дивану энтропией. Вставляю в уши наушники и включаю песню «Единственных» «Другая девушка — другая планета», повторяю ее снова и снова. На дисплее моего телефона, на первой странице веб-сайта журнала, группа красоток выстроилась позади голой, великолепной Н. Ее обнимает, прикрывая руками ключевые стратегические точки, ЛА, поза у нее соблазнительная и собственническая. Броская надпись на переднем плане гласит: «Эксклюзив! Штатные девушки „Ефы“».

Не хочу, чтобы секретарша вызвала полицию. С трудом поднимаюсь, ноги и руки будто налиты свинцом. Выходя из редакции, мельком вижу Джонетту — она появляется из одной двери и скрывается за другой. Наши глаза на миг встречаются: в ее лице совершенно нет ехидства, садистского выражения, злобы. Она смотрит словно сквозь меня и исчезает.

Не существует рационального объяснения, зачем я сижу на скамье на другой стороне улицы напротив редакции «Раундапа». Это один из недоразбитых парков, заброшенных после банкротства, подходящее место для моего бдения. Я должен увидеть Маркуса Чока. Должен объяснить, что произошло, и попытаться выправить положение. Может быть, он даст мне еще шанс. Если бы я знал, что получу деньги от «Раундапа», то, может, договорился бы с Резой о сроках расчета за пропавший товар.

И вот он выходит, кивает охранникам, один из них подносит ко рту рацию. С ним потрясающая женщина. Даже с этого расстояния ее уверенная, неописуемо соблазнительная осанка и манера держаться манят меня.

Мне бы следовало знать. Л великолепно облегает асимметричное платье из красного переливающегося шифона, она соблазнительна с головы до ног. Это так декадентски. Так современно. Так в духе Л.

Я отрываю от них взгляд, когда они смеются и целуются. Какое-то бульканье привлекает мое внимание. Служитель подгоняет блестящую черную «Ауди 1189». Я торопливо смаргиваю слезы, дабы убедиться, что правильно разглядел номер. Так и есть. Это машина Резы. Служитель выскакивает и держит водительскую дверцу открытой. Маркус Чок протягивает ему сложенную банкноту, а Л садится за руль. Мне кажется, я слышу шелест о кожу сиденья ее шелка, собравшегося между бедер, плоть которых с внутренней стороны нежнее розовых лепестков, и даже тут не могу возбудиться. Все разваливается.

Маркус Чок с улыбкой медленно обходит машину спереди, оказывается в моем поле зрения на три-четыре секунды, но не видит меня, он сосредоточен на предмете вожделений за рулем. Садится в машину, и они уезжают. Шум мотора не заглушает урчание у меня в животе.

Рано или поздно все мы будет работать на Резу.

Что атмосфера скверная, я понимаю по тишине, встречающей меня, когда я осторожно вхожу в логово дракона. Ян теперь без пиджака, из пистолета в его наплечной кобуре, похоже, можно сбить вертолет. Он пропускает меня вперед, но остается снаружи и закрывает за мной дверь.

Это мой единственный шанс уладить дела с Резой. Я добровольно пришел, вместо того чтобы скрыться. У меня еще есть половина партии «особого» дома в тайнике, о ней никто не знает, возможно, я смогу сбыть ее сегодня вечером. Имеется и козырь про запас: побочная торговля пако Принца Уильяма. Я буквально прохожу пробу на новую роль в моей жизни. Но смогу это сделать.

Свет везде погашен, горит лишь настольная лампа Резы, освещая почти пустую бутылку раки и пепельницу со смятыми фильтрами отвратительных сигарет, которые он курит, когда зол. В воздухе стоит запах жженых волос, присущий этим сигаретам, и чего-то еще, фруктового, но синтетического.

Похожего на конфеты.

Реза, как обычно, сидит в своем кресле за столом; правда, громилы с леденцом не видно — это большое облегчение. Портативный компьютер Резы открыт, но он смотрит на экран на стене с результатами наблюдения в реальном времени — в правом нижнем углу работает таймер. Камера наклонно расположена над кроватью, где пара занимается грубым, ожесточенным сексом. Мужчина за женщиной большой, мускулистый, с замысловатой татуировкой, тянущейся от правого соска за плечо. Я его уже видел… да, это один из охранников, затащивших меня в туалет в гриль-баре в Брайант-парке для встречи с ЛА. Но женщина на кровати… постой, это не женщина, это мужчина. Принц Уильям. Губы его напряженно растянуты; на щеках блестят слезы радости.

— Ты об этом знал? — спрашивает Реза сквозь тучу дурно пахнущего дыма.

Черт возьми. Я считал, что Принц работает на два фронта, но представить не мог, что он будет делать что-то подобное. Или что Реза узнает об этом так быстро.

У меня нет выбора, приходится идти с козыря. Самым твердым голосом, на какой сейчас способен, говорю:

— Реза, он обманывает тебя. Тайком продает пако, что подрывает твою торговлю. Он знает, что ты вторгаешься на территорию ЛА. Пытался завербовать и меня. Я отказался иметь с ней дело, и она избила… велела своим людям избить меня. Посмотри на мое лицо, Реза, ты знаешь, что я не лгу.

Реза молча глядит на меня, его суровые глаза блестят даже сквозь дым и темноту. Он слушает; может быть, понимает меня. Он должен узнать о пропавшем товаре, скрывать это нет смысла. Если выложу все начистоту, то, видимо, смогу убедить его в своей невиновности.

— Значит, — говорит Реза, поднимая свою сигарету, — ты отказался иметь с ней дело.

И медленно, очень медленно поворачивает портативный компьютер ко мне.

Экран дисплея расщеплен.

Одно окно неподвижно, на нем первая страница сайта «Раундапа», где ЛА обнимает Н. В другом тоже результаты наблюдения — из Большого холла в Метрополитен-музее. Судя по углу изображения, запись сделана из круглой башенки возле центра безопасности — черт возьми, как ее раздобыл Реза? Камера смотрит на радостно обнимающуюся пару, не обращающую внимания на людей вокруг.

Это я и Н.

— Ну, — ворчит Реза, отодвигая компьютер к краю стола, — с каких пор ты видишься с этой курвой?

У меня возникает множество вопросов, я не знаю, с какого начать. Собственно говоря, я онемел. Стою с открытым ртом, а Реза делает рукой подзывающий жест, и кто-то, нет, что-то, стискивает меня жуткой хваткой, более сильной, чем громилы ЛА. Чувствую, как трутся друг о друга мои кости, пытаюсь закричать, но получается только прерывистый хрип. В затылок мне упирается что-то острое; мелькает мысль, что мне делают укол, но нет, это палочка.

Палочка от леденца.

Это гораздо, гораздо хуже.

Меня сгибают вперед, верхняя часть тела прижимается к столу, удар приходится на правую скулу. Реза сидит спиной ко мне, профиль его частично скрыт темнотой и высокой спинкой кресла. Самовара нигде не видно, только почти пустая бутылка раки, стакан, старая зажигалка и широкая плоская коробка сигарет с надписью «Казах». Я смотрю, как целуюсь с Н на дисплее в давние-давние времена.

Сила, прижимающая меня к столу, неподвижна, это ледник, вдавливающий меня в дерево. На фоне голубого экрана настенного телевизора ярко вспыхивает оранжевая точка от кончика сигареты Резы.

— Думаешь, я не в курсе? — рычит он.

Я не знаю, на какой экран он смотрит, и не могу понять, обо мне он говорит или о Принце Уильяме, но это не имеет значения, мне нужно немедленно изложить свое дело. Но в этой позе, с нажимом на спину, грудь, лицо, каждое слово дается мучительно.

— Реза, постой, я могу объяснить. Это было…

— Тебе это едва не сошло с рук, — говорит Реза, глядя на экран. Голос у него отчетливый, но в нем звучит скрежет, которого я не слышал раньше.

— Нет, — запинаясь, бормочу я, — это не имеет никакого отношения к…

Реза делает движение сигаретой, и мир исчезает, оставляя пустоту, тут же заполненную чем-то превышающим боль, страдание — некая сфера ощущения, которую можно представить лишь в области смерти. Это царство Любителя леденцов.

Даже в темноте, с прижатой к столу головой, я все отчетливо вижу. Теперь тот вечер в гриль-баре становится ясен. Принц Уильям получал сведения за секс, работая на обе стороны против меня. Вот откуда он знал об убитых таксистах, о войне — обо всем. Вот откуда он знал, как меня подставить, чтобы я расплачивался за все. Если ЛА выиграет войну, он станет руководить сбытом. Если выиграет Реза, мне все равно конец, а он получит кусок пирога побольше. Принц Ульям издали видел приближение этого конфликта и понимал, что ему понадобится козел отпущения, только не один из таксистов, кому есть до них дело? Нет, им должен был стать кто-то повыше Аруна, кто-то из среднего звена. Я. Этого не может быть, но это есть.

— Реза, послушай. Я не работаю на ЛА. Работает он. Он подставил меня так, чтобы я в твоих глазах оказался виноватым. С этой женщиной я познакомился в «Ефе». Я даже больше с ней не вижусь.

Даже сквозь боль говорить это мучительно.

Реза поднимает правую руку, и пара на дисплее исчезает. Снова затягивается сигаретой, воздух становится еще более смрадным. Через минуту меня вырвет от этой вони или от боли.

— Даже если ты говоришь правду, — неторопливо произносит он, — я не могу доверять твоим словам.

— Нет. Можешь, Реза. Я расплачусь с тобой за все. Только дай мне такую возможность. Клянусь, верну все до цента. Мы можем разработать…

— Tacut! — рявкает он.

Мои руки и ноги уже почти ничего не чувствуют. Эта штука на моей спине, очевидно, может вечно держать меня в таком положении. А Реза злится все больше.

— Ты хочешь договориться?

Он поворачивается в кресле и оказывается в свете настольной лампы. Глаза его налиты кровью, лицо красное, потное, зубы оскалены. Мой босс горгулья и усадил мне на спину демона. Я слышу исходящий от меня странный резкий звук, но, похоже, его издает кто-то другой. Все, кроме боли, кажется нереальным.

— Господи, вы, американцы, такие неженки! — рычит Реза и затягивается сигаретой, кончик ее становится розово-белым.

Я пытаюсь, пытаюсь шевельнуться, но масса ка моей спине огромна и неподатлива.

— Кет, Реза, подожди, я не имел в виду… пожалуйста… НЕ НАДО…

— Ренни, ты получаешь приказания, а не отдаешь их, понятно? — шипит Реза.

И медленно подносит кончик сигареты к моей шее, чуть пониже левого уха, куда касались языками Л и Н, и последнее, что чувствую, — это запах своей горелой плоти.

Рыбья морда

— Кто тебя послал? — спросил Сантьяго.

— Секрет, — пробормотал Мор.

Сантьяго подумал, что, наверное, лучше не касаться таких подробностей.

— Кто ты?

— Я Р/КУ, — прокашлял Мор.

— Только подлец не дает прямых ответов! — рассвирепел Сантьяго.

— Я член разведгруппы Р/КУ, двадцать шестой МЕУ (СОК), — сказал Мор ясным, свободным от мокроты голосом диск-жокея.

Сантьяго, привыкший за годы службы в полиции к аббревиатурам, ничего не понял.

— Расшифруй.

Они прислонялись к стеклянной стене толщиной шесть дюймов, образующей одну сторону цистерны площадью около квадратного акра. Наполненная холодной темной морской водой цистерна стояла в дальнем углу Нью-Йоркской аквариумной площадки на Кони-Айленд. Мор наконец согласился поговорить, после того как попросил Сантьяго выписать для него из арсенала карабин М4, а Сантьяго целую минуту честил его по-английски, по-испански и, в меру знания языка, по-креольски. Потом он выписал карабин. По внутреннему побуждению выписал и «бенелли». Оружие лежало в запертом багажнике «виктории».

— Р/КУ — разведка и координация ударов. Это моя работа. Кое-кто называет это глубокой разведкой. Я пробираюсь в труднодоступные места и собираю сведения. Если получаю приказ, координирую удары.

— Только где-то появляешься, как туда начинают палить пушки?

— Я вызываю налет авиации, затем моя группа производит зачистку.

Сантьяго задумался над услышанным. Кто-то в Вашингтоне счел нужным внедрить психа, вызывавшего авианалеты, в ОАБ Нью-Йоркского управления полиции… зачем?

— Для чего ты здесь?

— Секрет.

— О нет. Нет, нет, cabrón, этот номер не пройдет. Я не командос. Я полицейский. Я преследую тварей, убивающих таксистов, и возьму их, чтобы получить вторую ступень, очки, перейти в ОСИОП с настоящими полицейскими и навсегда проститься с вашими грязными делами. Comprende?[48] Не нужен мне какой-то морской пехотинец, мысли которого все еще в Ираке…

— Я служил в Афганистане.

— …или где бы то ни было, который, черт возьми, считает, что может обрушить дождь бомб и ракет на Нью-Йорк, будто это его артиллерийский полигон…

— Я авиационный наводчик, не корректировщик артогня.

— …который молчит неделями, а когда начинает говорить, голос его звучит как неисправное радио, который ждет полгода, чтобы сказать мне, что, черт возьми, происходит, и то лишь после того, как половина начальства с Полис-плаза, один, напустилась на меня, который заставляет Маккьютчена играть мной как рыбой на крючке… На кой черт нам этот аквариум?

Сантьяго пришлось перевести дыхание после этой тирады.

Мор указал подбородком.

— Познакомься с Карлом.

Сантьяго повернулся и едва не схватился за пистолет. Дыхание перехватило, он закашлялся. На лбу, шее, запястьях, в подмышках выступил пот. По спине прошел холодок, из кишечника непроизвольно вырвались газы.

— Cono… — прошептал он.

Акула была молодой, в длину всего шесть-семь футов, но уже широкой в жабрах, зубы ее виднелись даже при закрытой пасти. Белизна ее живота резко оттенялась бронзовым цветом боков и спины; Сантьяго едва мог разглядеть ее спинной и хвостовой плавники, хотя большой хвост был виден в темной воде. Акула лениво проплыла по часовой стрелке мимо стены, где стояли люди, ее бездонный черный глаз обратился в их сторону. Сантьяго старался не терять ее из виду, когда она отплыла, но примерно через двадцать ярдов рыбина скрылась в темноте.

Сантьяго снова повернулся к Мору, — тот не сделал ни единого движения, но лицо его стало несколько более юным, оживленным. Ему нравится здесь, осознал Сантьяго; может быть, он приезжал сюда по окончании смен в ОАБ. О Господи, после этого он больше не сядет в такси с Мором, нет уж.

— Я не видел океана до семнадцати лет, — сказал Мор, еще больше напугав Сантьяго. Non sequitur[49] были не в стиле Мора. — Но провел там много времени во время обучения.

— Повезло тебе, — прошептал Сантьяго.

— Не спрашивай, какого, — прохрипел Мор. — Все равно не скажу. Однако нам нужно работать вместе. Мы должны доверять друг другу. Если тебя это успокоит, скажу, что я так и делаю.

Сантьяго взял себя в руки.

— Что у тебя с голосом?

— Я находился в дальнем дозоре со своей группой, и мы попали в засаду. Осколок гранаты задел мне горло. Хирурги не могли добраться до него из-за спинного мозга. Иногда рубцовые ткани давят на гортань, и приходится делать усилие, чтобы говорить ясно.

Сантьяго захлопал глазами.

— Тебе больно говорить?

— Нет. Только требуется больше усилий. Каждое слово дается с трудом.

— Где это произошло?

Мор колебался несколько секунд.

— В Баджауре.

— Черт возьми, где это?

— Северо-Западный Пакистан.

Сантьяго почувствовал головокружение, как в тот раз, когда Маккьютчен раскрыл для него шлюзы правды.

— Мы ведь не входили в Пакистан.

— Верно, — подтвердил Мор.

— Когда это было?

— Секрет.

Сантьяго сделал еще попытку.

— Почему ты был в Паки…

— Секрет.

Сантьяго изменил подход.

— Говоришь, ты Р/КУ. Как это понимать, солдат ты или шпион?

Мор задумался, ища взглядом акулу.

— Формально я войсковой разведчик, но по характеру операций, которые проводил, не только. Так что, можно сказать, то и другое.

У Сантьяго появилось ощущение, будто он плывет.

— Так ты что, ищешь зону высадки? Морская пехота высадится в Нью-Йорке?

Ему не верилось, что эта чушь исходит из его уст.

— Нет, здесь я один. Это операция ДПА.

Опять непонятная аббревиатура.

— ДПА?

— Другое правительственное агентство.

— Какое?

Мор неторопливо подмигнул ему.

— А, — произнес Сантьяго, чувствуя себя так, словно вновь оказался в детском саду. — Эта публика.

Они немного помолчали, ища взглядами акулу.

— Послушай, — неожиданно пробулькал Мор, — не спрашивай, зачем внедрили в управление полиции такого специалиста, как я. Я не определяю политику, я просто один из людей, осуществляющих ее. Боссов беспокоит, что часть денег, поступающих в страну, может оказаться грязной, и судя по тому, что мы обнаружили, они правы. Кто-то создал здесь сеть, возможно, за долгий период времени, и она распространяет наркотики через точки, связанные такси, эти люди отмывают деньги через иную часть сети, которой мы еще не обнаружили. Министерство финансов, должно быть, занимается этой проблемой с другой стороны, и мы столкнулись друг с другом.

— С какой стати министерству финансов интересоваться расследованием убийств, которое проводит управление, тем более делом ОАБ?

— Я не говорю, что оно этим интересуется, просто мы привлекли их внимание, занимаясь поставками, и, видимо, им стало любопытно. Думаю, это все одно и то же дело. Они, как и мы, искали деньги, но вместо этого нашли в такси наркотики. Видимо, это дело ведет и ФБР, а может быть, и полиция штата. Возможно, причастен даже ОСИОП, который так тебе нравится.

Сантьяго с каждой минутой недоумевал все больше.

— Почему столько разных органов ведут свои расследования? Почему не организовать совместную операцию? Это дало результаты…

— Потому что, — перебил его Мор, снова напрягая горло, правительство во многом похоже на «Урбанк». Множество людей во множестве мест занимаются множеством разных дел, и общая картина не слишком ясна, особенно в том, что касается разведки. Один из боссов, знающий, что я здесь, должен все это координировать, но не все главы агентств сообщают ему о происходящем Иногда причиной тому соперничество, иногда неведение Когда дело касается больших денег, получается что-то вроде кипячения раствора — разные молекулы ускоряют движение. Иногда они сталкиваются, как мы с командой министерства финансов.

Сантьяго все еще пребывал в недоумении; правда, оно уменьшилось с тез пор, как они въехали на автостоянку аквариума. Но вопросы копились.

— И сколько людей на Полис-плаза, один, знают, что ты здесь делаешь?

Мор пожал плечами:

— Комиссар. Может быть, прокурор федерального судебного округа или министр юстиции. Точно сказать не могу. Но им велено помалкивать.

Сантьяго вспомнился недавний эпизод.

— А Деррикс?

— Да. Как руководитель контртеррористических операций он должен быть в курсе.

— О чем вы говорили в участке Центрального парка?

— Он любопытствовал. Сказал, что слышал обо мне из разговоров в силах специального назначения. Спрашивал, единственный ли я.

— Единственный кто?

— Специалист из ССН, внедренный в управление полиции.

Сантьяго почувствовал, как опускается желудок.

— И ты единственный?

Мор снова стал Рыбьей мордой, это совпало с появлением акулы. Глядя на них, разделенных несколькими футами воды и стекла, Сантьяго подумал, что ошибался. Мор не походил на тех существ, которых он ловил в море. Мор не та рыба, которая попадается на удочку. Мор был опаснейшим хищником, как акула, скользящая в холодной темной воде возле него.

— Не знаю, — честно ответил Мор, и кровь у Сантьяго похолодела в жилах. Мысль о неизвестном количестве превосходно обученных, закаленных в боях психов вроде Мора, выпущенных в Нью-Йорке полицейскими значками и достаточной огневой мощью, чтобы уничтожать целые городские кварталы, не знающих удержу, пугала его. Даже больше, чем та езда с Мором в машине.

— А ведь существуют законы, запрещающие такие вещи.

Сантьяго решил, что подобное замечание сделать стоит.

Мор неприятно фыркнул.

— Официально я здесь для помощи в борьбе с наркоторговлей. По закону это легально. Морская пехота давно сотрудничает с бюро в борьбе с наркотиками, не знаю почему. Внедрение в спецназ отличное прикрытие, я действительно обучаю обращению со снайперской винтовкой; полицейским это очень нужно. Вызваться добровольцем в ОАБ была моя идея, и, насколько мне известно, предметом обсуждения это ни разу не становилось. До сегодняшнего дня.

Мор подался ближе, и Сантьяго с трудом подавил желание отступить назад.

— Закон по своей природе реакционен, детектив Сантьяго. Он всегда играет в пятнашки. Но поскольку Нью-Йорк разоряется, боссы решили, что пора действовать. Я не должен производить аресты, допрашивать подозреваемых или давать показания в суде. Не должен вмешиваться в процесс. — Сантьяго послышалась в последнем слове легкая насмешка. — И не беспокойся, все очки достанутся тебе. Что еще?

— Что ты делал на крыше библиотеки вчера вечером?

— Занимался изучением таксомоторного бизнеса, чтобы получить какую-то подготовку. Будучи там последний раз, я обратил внимание, что несколько автофургонов стоят в этом квартале на стороне Четырнадцатой улицы. Люди вносили ящики с бутылками, стереосистемы и все такое. Мне стало любопытно, почему кто-то устраивает вечеринку в ресторане, считающемся закрытым несколько лет назад.

Если ты разведчик и снайпер, то привыкаешь подолгу сидеть на одном месте. Наблюдаешь, ждешь, и терпение вознаграждается в конце концов какими-то интересными сведениями. Я очень терпелив. Когда этот библиотекарь поднялся со мной на крышу, я спровадил его и остался. Толпа начала собираться около половины десятого. Я наблюдал за движением такси с помощью этой штуки… — Мор показал что-то похожее на фонарик. — Это монокуляр ночного видения. И записал номера некоторых с фонарей на крышах. Машина Аруна возвращалась дважды, та, которую Байджанти Дивайя водит для нас, тоже. Я оставался там достаточно долго, чтобы увидеть работу охранников. Похоже, они знают свое дело — выбросили одного парня будто мешок с мусором. Кажется, я уже видел его раньше. Потом я ушел. Меня никто не заметил. Еще что-нибудь?

Сантьяго не знал. Его положение так резко изменилось за один день, что он не представлял, о чем спрашивать.

— Что за фантастический пистолет ты носишь?

— «Хеклер и Кох», рассверленный под патрон сорок пятого калибра.[50]

— А чем плохи девятимиллиметровые?

— Разведчики пользуются сорок пятым.

— Потому и держишь табельный пистолет в ящике стола?

— Я получил его в спецназе. «Глок» продается для вооружения полицейских по всему миру. Мое оружие сделано на заказ специально для меня в оружейной мастерской в Куонтико, как и для всех разведчиков.

— Я думал, вы все преданы своим винтовкам.

— Так и есть.

— Тогда почему ты попросил выписать для тебя М-четыре? Своего нет? И разве ты не мог получить карабин в спецназе?

Мор издал звук, похожий на вздох.

— Детектив, постарайся запомнить. Меня здесь нет. Я должен быть неприметным.

— Ты называешь неприметным то, что сделал с тем задержанным? Позволь тебе кое-что сказать; если я смог тебя раскусить, значит, при желании, сумел бы кто угодно из полицейских. Я захотел только потому, что должен работать вместе с тобой.

Мор нахмурился.

— Как ты раскусил меня?

Сантьяго сказал ему о квитанции по уплате штрафа за превышение скорости, которую нашел через Центр сбора информации о преступлениях. Мор выслушал, глядя в аквариум, и кивнул. Сантьяго прямо-таки видел, как он мысленно делает себе выговор за неосторожность.

— Слушай, это было год назад. Все остальные пропустили бы это. Ты не пропустил.

— Как уже сказал, я должен работать вместе с тобой. И знаешь, то, что ты делал в Афганистане, здесь не годится. Тебе нужно выглядеть как полицейский, думать и действовать как полицейский, не так, будто каждую смену собираешься рассчитаться с мерзавцами из Талибана, стреляющими из гранатометов. Пусть мы задерживаем правонарушителей, но это все-таки люди; у них есть права.

Мор уклончиво хмыкнул.

Они немного помолчали, наблюдая за акулой, плавающей по своему древнему кругу.

— Карла выпустят через несколько дней, — прохрипел Мор. — Пойманные акулы долго не живут, если их не выпустить. Они не созданы для неволи.

Сантьяго подумал, не хочет ли Мор сказать ему этим что-нибудь.

— Когда начнем ликвидировать эту сеть, — продолжал Мор, словно они обсуждали цвет шнурков для обуви, — ты не всегда будешь меня видеть. Нам придется поддерживать связь скрытно. Мне нужен для тебя какой-то позывной, которого никто не знает, на тот случай если те, за кем мы охотимся, могут перехватывать информационный поток управления.

Сантьяго задумался. Как ему пришло на ум то прозвище, он не знал, но оно годилось.

В детстве я много играл в баскетбол. Вместе с ребятами постарше, — задумчиво проговорил он, вспоминая их, девятнадцати-двадцатилетних, неимоверно высоких и крепко сложенных, недавно вышедших из тюрьмы. Никаких нарушений правил. — Меня называли Сикс.[51]

Мор кивнул:

— Сикс. Годится. Краткий позывной, легко запоминающийся.

Сантьяго было страшновато задавать этот вопрос:

— А как называли тебя?

Мор устало улыбнулся:

— Меня называли Эвер. Эвер Мор.[52] Запомнил?

Эвер Мор.

Господи, помоги нам.

Безумие. Сущее безумие. Впечатление создавалось именно такое, но Сантьяго сидел за рулем «виктории», и у него был портативный компьютер — гораздо более дорогая вещь, нежели все, с чем ему приходилось работать. Рядом с ним на пассажирском сиденье находилась Байджанти Дивайя. Они стояли на полосе автобусного движение на Двадцать шестой улице, между Пятой и Мэдисон-авеню, у северной границы парка на Мэдисон-сквер. Мор сидел на крыше Флэтирон-билдинга, имея при себе фотокамеру с непристойно большим телеобъективом. Когда он увидит Аруна Ладхани, на компьютер Сантьяго будут передаваться изображения высокой четкости, и он сможет направлять их на телефоны полудюжины добровольцев из ОАБ, которых наркоакулы просьбами и угрозами склонили принять участие в этом безумии. Полицейским требовалось независимое подтверждение того, что они увидят, перед тем как забирать подозреваемого. Поэтому Сантьяго сидел в машине не один.

У них был нелепый план. Байджанти Дивайя организовала массовый протест таксистов после того, как личность третьего убитого водителя, Рагхурама Раджана, была установлена, и таксисты уже начали собираться в Гарлеме. Сантьяго указал коллегам, что третью жертву убили двумя выстрелами в голову и следов пыток, как у первых двух, не обнаружили. Это походило на попытку ограбления, о чем поставили в известность первую группу ОАБ перед выездом.

— Может быть, убийцы не успели взломать ящик с инструментами, — предположил Турсе.

— Или кто-то увидел, как они грабят такси, — высказался Лизль.

— Может быть, это сделал не тот, кого мы ищем, — прокашлял Мор.

— Хватит «может быть», черт возьми. Арестуйте подозреваемого и другого, постараемся заставить кого-то из них говорить. Только побыстрее. Три убитых таксиста и большой протест не помогают нашему делу, джентльмены.

Несмотря на малые шансы и ограниченное время, Маккьютчен был заметно доволен ходом дел и всеобщим сотрудничеством, хотя и из-под палки. Он больше не оставлял Мора в кабинете для бесед с глазу на глаз, но, похоже, сумел скрыть от остального управления его секрет.

Байджанти Дивайя согласилась подтвердить увиденное о подозреваемом таксисте, но потребовала, чтобы с другим водителем обращались мягко. Когда Сантьяго спросил почему, она со значением взглянула на Мора.

— Этот человек, детективы, бежал от одной из самых жестоких войн, бушующих на планете. Он из городка возле Гомы, на границе Руанды и Демократической Республики Конго. Из-за этой войны он потерял всю семью, и его не раз обирали при попытках уехать сюда — стать тут водителем такси для него единственная возможность. У всех таксистов была трудная жизнь, но его случай исключительный, даже для таксомоторной индустрии. Здесь у него нет родственников, и ему почти не с кем разговаривать на родном языке. Если он сможет достаточно зарабатывать и выучить английский, то, пожалуй, сумеет ассимилироваться, при условии, конечно, что останется в живых. Сейчас баранка такси — это все его состояние. Он оказался втянут в ваше расследование, и это может поставить под угрозу его репутацию в КТЛ — те, разумеется, известят ФБР и Службу иммиграции, которые в конце концов решат его судьбу. Жизнь этого человека представляла собой бурный, опасный поток. Теперь он нашел относительно спокойный водоворот. Мне хотелось бы, чтобы он оставался здесь столько, сколько захочет.

Байджанти Дивайя скрестила на груди руки. Сантьяго обратил внимание, что на ней нет ни золота, ни традиционной одежды. В оливково-зеленом одеянии с карманами и застежками-«молниями» она выглядела как Че Гевара в женском платье на летной палубе авианосца.

— Мы постараемся облегчить его положение насколько возможно, — заверил ее Сантьяго, хотя не представлял, как это сделать.

Это было до митинга протеста таксистов у северной оконечности Центрального парка, неподалеку от того места, где работала его сестра. Эсперанса сделала несколько снимков телефоном и отправила ему; буйная зелень северо-восточной части парка резко контрастировала с ярко-желтым пятном, тянувшимся от угла Сто десятой улицы и Пятой авеню до мостов через Ист-Ривер. Сантьяго никогда не видел ничего подобного. Такси было гораздо больше, чем на стоянке в аэропорту. Эта бурлящая желтая масса состояла из гневных, испуганных таксистов. Управление полиции мобилизовало дополнительные силы в защитном снаряжении и установило по десятку полицейских машин на всех значительных перекрестках от Девяносто шестой до Двадцать третьей улицы. По этому маршруту было организовано три мобильных командных поста, и два вертолета из авиационного подразделения кружили над парком вместе с вертолетами информационных агентств. Сантьяго праздно поинтересовался, нет ли там и одного-двух высотных беспилотных самолетов, камеры которых передают в Вашингтон изображения высокой четкости, которые могли быть полезны для их расследования. Не мог бы Мор это выяснить? Мор сделал ему Рыбью морду, и Сантьяго с отвращением скрылся в такси. Настроение его поднялось, лишь когда к нему присоединилась Байджанти Дивайя.

Сантьяго пришло в голову, что хотя он никому из мужчин не признался бы в своем отношении к Мору, Байджанти Дивайю это не касалось. Хотя его ранние впечатления значительно изменились, он вынужден был согласиться, что у нее есть нечто превосходящее интуитивную женскую проницательность, которой обладали его сестра и мать. Байджанти Дивайя владела чем-то недоступным для женщин, которых он знал. Он не верил в парапсихологические явления, экстрасенсорное восприятие, спиритов, медиумов и прочую популярную психологическую чушь, засоряющую кабельное телевидение. Сопровождая семью в церковь, Сантьяго не чувствовал никакой связи с божественным и не питал особой веры в собрата-человека. Воспитание и работа излечили его от этого начисто. И все-таки в Байджанти Дивайе было что-то неземное, чего он не мог определить. И, не до конца понимая ее интерес к Мору, был совершенно уверен, что она знает, кем был Мор, знает с их первой встречи в аэропорту. Он чувствовал это интуитивно, без какого-либо рационального объяснения.

Таксисты съезжались со всех сторон, светящиеся надписи на крышах машин показывали, что они не на работе. Некоторые, очевидно, слушали одну и ту же пенджабскую радиостанцию с той же мелодией, несущейся из окон с опущенными стеклами. Даже Сантьяго подумал, что это очень хороший ритм.

— Это «Соне да Чалла» Викранта Сингха, — пояснила ему Байджанти Дивайя.

«Черт возьми, откуда ей известны мои мысли?» — раздраженно подумал Сантьяго. Мор сказал, что она интерсексуальна и у этих людей долгая история. Откуда он об этом знает? Люди наподобие Байджанти Дивайи существуют не только в Индии, но и в Пакистане? Почему такому сумасшедшему типу, как Мор, о них известно? Может, переодевание помогало ему в глубокой разведке?

И с какой стати она вообще решила содействовать им?

Едва Сантьяго собрался спросить об этом, как она сказала:

— Вы недолго работаете со своим партнером, так?

Сантьяго был захвачен врасплох, в последнее время с ним это случалось часто.

— Что? Примерно полгода, — пробормотал он.

Она улыбнулась, это было приятное зрелище, особенно по сравнению с выражением лиц, которые он обычно видел в эти дни.

— Наверное, вы не знаете его прошлого?

Она знала, хотя и не могла знать. Маккьютчен скрывал сведения о Море и полагал, что Сантьяго тоже скрывает. Может, наркоакулы? Заместитель комиссара Деррикс или этот тип Сэффрен? Что за черт?

— Вы хотите узнать номер его телефона?

— Чего я хочу, в данном случае не важно. Если правительство считает нужным следить за таксистами, ему стоит обратиться в агентства, наблюдающие за этой индустрией. Но, боюсь, это дело глубже и серьезнее — таксисты оказались в центре нешуточной схватки между двумя крайне опасными противниками. Я хочу защитить работающих в этой индустрии от жестокой борьбы между вашим управлением и людьми в такси, не являющимися таксистами, хотя обе стороны используют их для собственных целей. Чего я хочу, детектив, так это безопасной, приличной таксомоторной индустрии, которая еще никогда не была таковой. Таксомоторный бизнес является существенной частью городской инфраструктуры, он дает первую работу поколениям иммигрантов, приезжающих в эту страну, чтобы кормить семьи, живущие по всему миру. Человек, которого вы ищете, исключение, его грязные дела хорошо известны коллегам. Кара его, как и ваше расследование, надолго запаздывает. Я хочу, чтобы другие, приличное, усердно работающее большинство, в этой индустрии имели средства к существованию, чтобы они были защищены на оставшееся время.

— Оставшееся? — недоуменно переспросил Сантьяго.

Байджанти Дивайя вздохнула, глядя в ветровое стекло.

— Говорят, некоторые hijra могут предсказывать будущее. Не знаю, могу ли я, но чувствую, что близится пора, когда профессия таксиста исчезнет — их заменят роботы. Количество правил, опасностей для здоровья, подорожаний, страховок и расходов на горючее достигло зенита. Вскоре кто-нибудь создаст рентабельного таксиста-робота, который не спит, не ест, не страдает почечной недостаточностью от каждодневного сидения за рулем, не превышает скорость, не сбивается с пути и, может, даже не попадает в аварии. Он постоянно будет сообщать о своем местонахождении в КТЛ, не станет спорить с пассажирами и устраивать протесты, как сегодня. Это он, — кивнула она на дисплей.

Сантьяго опустил взгляд. На него в упор смотрел молодой индус, стоящий возле такси. У него были взъерошенные волосы, зеркальные солнцезащитные очки и непринужденная улыбка, он жестикулировал небольшой группе стоящих на площади таксистов. На фотографиях Мора этот человек со смехом указывал на заброшенное здание на Двадцать четвертой улице.

Хлопнула пассажирская дверца. Байджанти Дивайя уже шла к углу Двадцать шестой улицы и Мэдисон-авеню, где перед заколоченным досками рестораном стояло такси; за рулем сидел смуглый человек с густой белой бородой, в темном тюрбане. Она села на пассажирское сиденье, и они уехали.

«Жаль, — подумал Сантьяго, передавая изображение на телефоны команды ОАБ, — что меня не будет там и я не увижу, как она поедет, стоя в пикапе, во главе десяти тысяч такси, пересекающих Манхэттен золотой нитью длиной две мили. Очень жаль». Сантьяго надеялся, что Мор сделает снимок просто на память. Может, он окажется в какой-нибудь книге, где-нибудь, когда-нибудь.

В участке ОАБ не было особой сутолоки после массовых беспорядков. Для допросов выделили три комнаты — для таксиста по имени Арун Ладхани, индуса, и для другого, по имени Вилиад Нгала, приехавшего из Демократической Республики Конго по сомнительному разрешению на работу. По сделанному наркоакулами анализу путевых листов такси, ездивших вокруг местонахождения точек (и по наблюдениям Мора с крыши), водителей этих машин, работавших в соответствующие смены, быстро опознали. Байджанти Дивайя на всякий случай подтвердила их личности, и все они были здесь. Где-то по пути первая группа ОАБ превратилась в эффективное полицейское подразделение. Маккьютчен был так доволен, что, к облегчению Сантьяго, забыл пополнить запас яблочной жвачки.

Третью комнату для допросов отвели двум командам федералов. Команда ФБР состояла из специальных агентов Сальтарелло, Бассаданцы и их куратора, высокого бледного человека по фамилии Тотентанцт. Они спорили о юрисдикции с куратором команды министерства финансов, юрким смуглым человеком по фамилии Рил. Два его дюжих подчиненных, Жильяр и Рондо, свирепо смотрели на Сантьяго и Мора, явно испытывая желание подраться. Именно они их преследовали во время безумного рывка Мора по мосту Куинсборо.

Федералы арестовали Марка Шьюксбери, главу аптечного фонда — одно из новых образований «Урбанка», основанных по строгим федеральным правилам, принятым после суда над Ягоффом. Его неожиданно взяли в кабинете во время совещания с членом законодательного собрания штата, фамилия которого была хорошо известна полицейским, толстым, смуглым греком Омматокойтисом, возглавлявшим Комитет по финансовому контролю. Когда появились федералы, Омматокойтис тут же смылся (фамилии его в ордере не было), а Шьюксбери принялся громко требовать адвоката. Это прекратилось, едва его примкнули наручниками к столу в комнате для допросов, и он начал нести бессвязный вздор. Федералы неохотно сказали полицейским о перечне расходов Шьюксбери, содержавшем ряд выплат «Бэкэнел индастриз» — первоклассному публичному дому в особняке на Западной Восемьдесят третьей улице, рядом с парком. Войдя туда, наркоакулы (в сопровождении вооруженной команды спецназа, которую быстро вызвал Мор) обнаружили процветающую компанию. «Шесть разных видов наркотиков», — произнес, тяжело дыша, Лизль в свой телефон. Еще более уличающим оказался компьютер компании, жесткий диск которого молодая стройная женщина в одном белье тщетно пыталась уничтожить, пока Турсе не прицелился ей в середину лба и не посоветовал мягко: «Не дергайся, милочка». У обеих наркоакул на «глоках» имелись лазерные прицелы и, кроме того, кобуры, в которых можно незаметно носить пистолет, что не соответствовало стандартным требованиям.

— Интересно, кто подал им эту идею? — пробормотал Сантьяго, свирепо глянув на Мора, но тот лишь пожал плечами.

Итак, федералы спорили и злобно поглядывали на полицейских, наркоакулы набирали очки для перевода в ОСИОП, Мор стоял с двумя угрюмыми таксистами, а Шьюксбери перестал болтать и «пуская слюни» таращился тусклыми глазами на старые часы на стене; за ним сквозь прозрачное с одной стороны стекло наблюдали Сантьяго и Маккьютчен.

— Пользовался своей кредитной карточкой в борделе, — покачал головой Сантьяго. — Как могут столь успешные люди быть такими глупыми?

— Знаешь, возможно, Освальд Шпенглер был прав, — заметил Маккьютчен.

— Кто-кто?

— Не стой здесь! — довольно прорычал Маккьютчен. — Найди этому болвану переводчика.

Сантьяго сделал шаг, но Мор похлопал его по плечу, покачал головой, потом постукал себя по груди и исчез в лестничном колодце. Адвокаты из «Юридической помощи» и Союза таксистов требовали говорящего на суахили или банту переводчика для конголезца-таксиста, который так злобно смотрел через стекло, словно уже бывал на допросе. Сантьяго решил сперва попытать удачи с индусом.

Закрыв за собой дверь комнаты для допросов, Сантьяго оглядел свою жертву. Невысокий, тщедушный и лохматый, в клетчатой рубашке с коротким рукавом поверх майки с надписью «Я люблю серьезность». Сантьяго проводил свой первый допрос в ОАБ и, зная, что будет в центре внимания, решил делать все строго по правилам.

— Итак, — начал он, — ты хочешь…

— Пошел ты! — прорычал маленький смуглый таксист.

— Хорошо, значит, не хочешь ни есть, ни пить, — улыбнулся Сантьяго. Допрос пойдет легче, чем он предполагал. Он придвинул второй стул и сел на него задом наперед лицом к Аруну. — Догадываешься, почему мы тебя забрали?

— Пошел ты.

— Не потому, что у тебя есть неуплаченные штрафы.

— Пошел ты.

— Не потому, что ты не прошел наркотест.

— Пошел ты.

— Не потому, что у тебя кончился срок водительских прав.

— Пошел ты.

— Кто главарь?

Вопрос попал в цель. На сей раз таксист на миг заколебался перед тем, как повторить свою любимую фразу.

— Мы знаем, что сделки происходят в такси. Где ты пополняешь запас?

Тот же ответ.

— Кто гребет деньги?

Тот же ответ.

— Послушай, — заговорил Сантьяго, словно неохотно оказывая помощь, — мы забрали тебя за сговор и хранение наркотика с целью сбыта. Судя по твоему путевому листу, ты совершаешь поездки в Ньюарк, так что мы можем представить это торговлей наркотиками между штатами. Тебе светит минимум пятнадцать лет, и двадцать, если я добавлю сюда препятствование применению закона.

Это произвело некоторое воздействие. Таксист угрюмо молчал. Он не имел понятия, что эти обвинения необоснованны: в машине Аруна наркотиков не было, как и денег, кроме имевшихся при себе у таксиста во время ареста. Однако Арун держался так, словно уже предстал перед судом. Это вполне устраивало Сантьяго.

— Назовешь нам имя, заключим с тобой сделку. Иначе можешь вызывать свою главу профсоюза.

Таксист презрительно фыркнул.

— Что она для меня сделает?

Это было так неожиданно, что Сантьяго едва не растерялся.

— Видимо, ничего. Лицензию таксиста у тебя отберут, водительские права скорее всего тоже. Адвокат из «Юридической помощи», которого ты получишь, будет просить судью только о снисхождении. Коли тебе повезет, дадут половину максимального срока. Не меньше десяти лет. Если не будешь с нами сотрудничать.

Сантьяго надеялся, что не перегнул палку.

Таксист смотрел на свои колени. Сантьяго все это стало надоедать. Может, если он…

— Узнайте это у африканца! — рявкнул таксист, заставив Сантьяго вздрогнуть от неожиданности. — Мне плевать на него!

На протяжении всей жизни Сантьяго часто, иногда остро ощущал на себе жгучую расовую неприязнь между черными и смуглыми. Существовавшее в Нью-Йорке и Вест-Индии, видимо, имело место и на берегах Аравийского моря. Он никогда не понимал этой неприязни. Покачав головой, Сантьяго поднялся и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, Маккьютчен сильно хлопнул его по спине.

— Это была основная хитрость, малыш. Недурно для первого раза, очень недурно. Теперь, если Мор привезет переводчика, мы сможем уйти отсюда к обеду.

Но вечерние часы пик уже почти кончались, когда Мор поднялся по лестнице вслед за гигантским лысым негром с лоснящейся кожей и самыми маленькими темными очками, какие только видел Сантьяго, прикрывающими веки, а не глаза. Во вторую комнату для допросов принесли стулья для Маккьютчена Мора, Сантьяго и Тотентанцта. Вилиад Нгала обменялся с переводчиком несколькими отрывистыми словами, потом кивнул.

— Давай, — сказал переводчик и жестом велел Нгале начинать. Скрытые звукозаписывающие устройства уже работали.

— Смотрю я на вас, полицейских, — заговорил Нгала, — и думаю: понимаете ли вы, чему противостоите? Я вовсе не собираюсь подвергать сомнению нужность правоохранительных органов, я по своему опыту знаю, что становится с обществом там, где их нет.

Я родился в Ндеко, севернее Гомы, может, вы знаете, что это на границе между так называемой Республикой Конго и Руандой, на север от нас Уганда, на юг — Бурунди. Я вырос в лагере для беженцев неподалеку от Кибати. Сколько помню, между странами, которые я назвал, всегда были разногласия, племенные войны продолжались там столетиями. Лет двадцать назад, когда хуту начали всерьез убивать тутси в Руанде, каждая из этих стран приняла ту или другую сторону. Когда ополченцы стерли государственные границы, прячась в кустах и в городах, и совершали постоянные набеги с убийствами на деревни друг друга, я был маленьким. Играл в мусоре, пил грязную воду и не задумывался над этим. Так устроен мир, и нечего возмущаться. Отца я никогда не знал. Матери не стало, когда мне исполнилось пять лет. Ее непрерывно рвало кровью, и она умерла до того, как я привел врача в наш дом. Под «домом» я имею в виду листы пластика, которые мы с братом притащили из зоны, патрулируемой подразделениями ООН. Идти в лес одному было очень опасно.

Когда угандийские войска ушли, улицы заняли ополченцы. Это были ребята немногим старше, чем мы с братом, пьяные, одуревшие от наркотиков, у них едва хватало сил носить оружие. Все знали, что становится с теми, кого они хватали и заставляли вступать в ополчение. Мы с братом оставались на улице, пока не увидели первые убийства. Мальчишки выгоняли людей из домов и магазинов, на улице ставили на колени и расстреливали. Этих людей из соперничающих племен потрошили и съедали их сырые внутренности.

Мы с братом убежали в лес. Через два дня, когда стрельба утихла, решили переправиться через реку. Группа парней, которую мы встретили по дороге, предложила нам помочь с переправой; сказали, что знают рыбака с лодкой. Мы им поверили. Но они вывели нас и нескольких других ребят на поляну, потребовали все деньги и пожитки. Мы с братом побежали обратно в лес. Гумагума открыли огонь, и мой брат упал. Я спрятался в лесу, собирал дождевую воду и насекомых, чтобы не умереть от голода и жажды. На третий день выполз посмотреть, там ли они еще, но они ушли. Я кое-как похоронил брата у той поляны, где его убили.

Я жил в лесу, голодал, передвигался с места на место вдоль реки, избегая дорог. Кое-где слышал новости, слышал много имен; Матата, Нгудьоло, Нкунда — эти военачальники приходили и уходили. Я рос на реке, постоянно пытаясь пройти на запад, иногда возвращаясь по собственным следам, чтобы не встречаться с солдатами и ополченцами. Идти на север не имело смысла, леса контролировала армия сопротивления, а все мы знали, что происходит с теми, кого они берут в плен. Мне повезло, что меня не обнаружили силы безопасности Уганды или Руанды; ваше правительство хорошо их выучило.

Все говорили, что если я смогу пройти через границу в Киншасу, то она мне покажется раем. Чистая вода, всевозможная пища, лекарства от холеры и малярии, даже кондиционеры. И через год я наконец перешел границу с помощью людей, которые работали на наркоторговцев, привозили кокаин из Южной Америки. Я трудился у этих людей целый год, показывал им лучшие переправы, пока не скопил достаточно денег, чтобы добраться до Браззавиля. Там работал еще год, чистил туалеты, пока не собрал нужную сумму для поездки в США.

Я приехал сюда осенью десятого года, как раз вовремя, чтобы наблюдать, как город терпит крах. Несколько африканцев сказали мне, что я могу стать таксистом, так я и сделал. Работал около полугода, жил в приюте для бездомных, пытаясь накопить денег, потом ко мне подошел один человек, тоже торговец наркотиками, и обещал платить втрое больше. По-моему, он сидит у вас в соседней комнате.

Когда ты голодаешь, когда с детства не имел настоящего дома и видел, как все, кого ты знал и любил, погибли, когда дети на твоих глазах превращаются в чудовищ, которые едят плоть своих старших, отказаться от такого предложения трудно. Я легко переносил грубость жителей этого города к таксистам, потому что видел гораздо, гораздо худшее. Но эта отчужденность не наполнит мне желудок, не воздвигнет крыши над моей головой. Человек в соседней комнате объяснил, как работает эта система; на свой лад она очень эффективная и четкая. И я в конце каждой ночной смены получал деньги. Поскольку я привык к тому, как скверно ньюйоркцы относятся к таксистам, иметь дело с моим неприятным контактом тоже было легко. Впервые у меня появилось достаточно денег, чтобы влиять на свою судьбу. Впервые в жизни мне хватало еды. Если вы не посадите меня в тюрьму и не депортируете обратно в Африку, может, я смогу скопить денег, чтобы туда поехать. Говорят, стрельба там прекратилась, все военачальники убиты или в тюрьме. Может, когда-нибудь сумею вернуться, найти кости брата и как следует похоронить его.

Громадный переводчик снял крохотные очки и заплакал. Полицейские молчали. Толстое лицо Маккьютчена помрачнело; лица Тотентанцта и Мора ничего не выражали, Сантьяго ощутил под ложечкой мучительную пустоту; ему нестерпимо хотелось выйти из комнаты. Нгала мягко потрепал по громадному плечу переводчика, но продолжал холодно смотреть на полицейских.

Все в комнате, кроме Нгалы, подскочили, когда Мор рявкнул:

— Et qui pourrait etre votre contact?

Громадный переводчик был так потрясен, что перестал всхлипывать. Нгала злобно глянул на Мора, потом опустил глаза и пробормотал что-то на суахили.

— У него очень необычная прическа, — перевел гигант.

В комнате воцарилась мертвая тишина, слышалось лишь гудение флуоресцентных ламп, и Сантьяго сообразил.

— Черт возьми, — негромко произнес он. — Мы его знаем.

Мор предложил «бенелли», но Сантьяго уже открыл замок наружной двери. С замками внутренней пришлось повозиться — парень, должно быть, потратился на новые цилиндры.

Начальный обыск не принес значительных результатов. В большом стенном шкафу висели наряды, каких Сантьяго ни разу не видел; все ярлыки были незнакомыми. Туфель, ботинок и нелепо выглядевших кроссовок оказалось больше, чем у него было с тех пор, как нога перестала расти. В ванной — два комплекта толстых, бархатистых полотенец цвета сухой травы. Кровать — обычная, но с множеством роскошных подушек и покрывал; Сантьяго вспомнилось, как один-единственный раз сестра потащила его в магазин «Карпет энд Хоум» для убранства его квартиры (Сантьяго только бросил взгляд на цены и ушел).

Там стоял огромный стол красного дерева и еще более огромный, изысканно украшенный на старомодный манер книжный шкаф, набитый широкоформатными книгами по искусству, заглавия Сантьяго были незнакомы: Марк, Штейхен, Сингх, Сноудон. Была полка книг меньшего размера, на корешках некоторых из них виднелась желтая наклейка с надписью «Списана».

И только.

Несколько секунд оба молча постояли перед четырьмя громадными фотографиями Молла в Центральном парке, сделанными в разные времена года. Впечатление они производили потрясающее.

Письменный стол казался многообещающим. Сантьяго подошел к компьютеру, занимавшему большую часть столешницы вместе со счетчиком банкнот и первоклассной цифровой фотокамерой, и нажал клавишу для интервалов — монитор заполнили множественные изображения соблазнительной голой девицы с цепочкой на животе.

— Откуда ты знаешь, что она пуэрториканка? — спросил через плечо Мор.

— За милю видно, — снисходительно ответил Сантьяго.

Мор глаз не сводил с книжного шкафа, антикварного, украшенного замысловатой резьбой. Однако Мора, похоже, интересовали только книги.

— В файле говорится, он учился в Нью-Йоркском университете, специализировался по истории искусств, — сказал Сантьяго. Больше ничего любопытного он не обнаружил; у парня не было никаких бумаг, даже штрафных повесток за нарушение правил стоянки автомобилей. Сантьяго взял лежавшую рядом с компьютером потрепанную книгу Джона Лоутона «Жизнь до появления человечества». Раскрыл ее наобум и увидел на странице масштабный рисунок — человек казался крохотным рядом с существом, похожим на громадного скорпиона, но с ластами. Взглянул на подпись: «Разновидности класса эвриптерус возникли в ордовикский и силурийский периоды и достигли таких размеров, что стали одними из крупнейших морских хищников пермского периода…». Сантьяго закрыл книгу и бросил обратно на стол.

Мор по-прежнему не сводил глаз с книжного шкафа.

— Хочешь продать их по и-бэй? — пошутил Сантьяго.

— В детстве я был готов пойти на убийство ради таких книг, — монотонно ответил Мор. Не отрывая глаз от шкафа, он небрежно полез в левый рукав полевой куртки и достал большой, слегка изогнутый нож, блестевший как дамасская сталь. Стек. Сантьяго читал о таких ножах. Кажется, ими пользовались для того, чтобы вырезать ворвань у кита.

Сантьяго растерялся — может потому, что Мор так небрежно упомянул об убийстве, или из-за уверенного обращения с этим жутким ножом, или потому, что он все время держал этот нож при себе, когда они работали вместе. Как бы то ни было, Сантьяго это не нравилось. Он надеялся, что они быстро возьмут парня и спокойно отвезут в участок.

— Мор?

Тот подтащил к шкафу вращающееся кресло, встал на него (как только этот чертов Мор ухитряется так легко балансировать). Осмотрел верх шкафа с расстояния в два дюйма и поддел кончиком ножа среднюю часть короны.

— Мор, черт возьми, что ты делаешь?

Центр короны поднялся, за ним находилось выдолбленное углубление. Мор полез в него рукой и достал коробку из-под магнитных дисков. Открыл ее, заглянул внутрь, потом защелкнул и бросил Сантьяго.

Тот произнес:

— Черт возьми.

Там было полно таблеток. Одной этой коробки достаточно, чтобы упечь парня в тюрьму на очень долгий срок. Сантьяго стало любопытно, какой улов у наркоакул. Кто бы ни был боссом этого парня, дело он явно вел широко.

Мор плавно, беззвучно спустился с кресла и встал у стола рядом с Сантьяго. Возле клавиатуры лежала смятая распечатка разговора по электронной почте между парнем и женщиной — судя по имени, той, что на фотографии; начиналась она фразой: «Больше нечего сказать». По краю бумаги, сморщенной от пролитой на нее и потом высохшей бесцветной жидкости, было небрежно написано одно слово: «Вивисекция».

Мор стоял на кровати, ощупывая штукатурку потолка, когда парень вошел в дверь, за которой находился Сантьяго. Отпрянув при виде похожего на бродягу человека с большим ножом в руке, он повернулся к двери и увидел преграждавшего выход здоровенного латиноамериканца. Полицейского значка, свисавшего с шеи на цепочке, он, похоже, не заметил. Парень снова повернулся к белому человеку, видимо, пытаясь его урезонить.

— Это тебя вышвырнули из того заведения позади библиотеки, — сказал маньяк со зловещего вида ножом. Голос его звучал влажно, скрипуче.

Парень снова повернулся к латиноамериканцу.

«Кто-то здорово его отделал», — подумал Сантьяго. Одну сторону лица почти сплошь покрывали позеленевшие за несколько дней синяки, другая была обезображена свежей опухолью. Ниже, на шее, багровел ожог, лишь частично скрытый ослабшей повязкой. Сантьяго за годы службы повидал немало ожогов, и случайных, и нет.

— Это тебя я встретил в магазине «Барни», — сказал Сантьяго. Ему прямо-таки не верилось; он видел этого парня меньше месяца назад флиртующим на четвертом этаже с миловидной продавщицей-латиноамериканкой по имени Дженет Нуньес, которая громко, на двух языках, отвергла заигрывания Сантьяго на предыдущей неделе.

— Догадайся, что мы нашли. — И Сантьяго продемонстрировал коробку из-под дисков.

Голова парня, казалось, вот-вот взорвется. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но послышалось только болезненное бульканье. Мор беззвучно спустился и подошел к нему сзади. Сантьяго не заметил, как он спрятал нож, но видя, что его нет, испытал большое облегчение.

— Кто главарь? — спросил бродяга с горловым хрипом.

— В-в-вы тот человек из б-бара на Брум-стрит, — заикаясь, произнес парень.

— Кто он? — повторил Мор.

Парень повернулся и указал пальцем на Сантьяго.

— А в-в-вы сидели в т-такси, «ф-ф-форд»-«т-телка»…

Мор ткнул распрямленными пальцами правой руки в правую почку парня, заставив его сложиться, как шезлонг. Подхватил, не дав упасть, сжал левой рукой его челюсть и скулы. Уперся в спину коленом и выгнул назад. Парень издал звук, какого Сантьяго ни разу не слышал.

— Мор.

Пальцы стиснули лицо парня, вдавив щеки между челюстями.

— Кто главарь?

Звук из носа парня повысился на две октавы.

— Мор, ему больно.

Сантьяго сделал шаг вперед.

— Нет, от этого ему не больно. Вот от этого больно.

Мор сунул большой палец под челюсть парня, под язык, и нажал вверх, к мягкому нёбу. Тот завопил через нос, по лицу его заструились слезы.

— Мор, перестань.

Сантьяго был на полпути к ним и увидел, как Мор свободной рукой вынул что-то из кармана. Сантьяго выхватил пистолет, но не знал, в кого целиться.

— Достань виски, — проскрипел Мор, — устроим простенькое барбекю.

С этими словами он раскрыл старую зажигалку (Сантьяго разглядел на ней орла, глобус и якорь), щелкнул ею, и в двух дюймах от выкаченных глаз парня вспыхнуло громадное голубоватое пламя.

Послышалось негромкое урчание, шелест словно бы разрываемого картона, брюки парня и ковер под его ногами стали темными, мокрыми. Запах заставил Сантьяго замереть на месте. И он впервые заметил на лице Мора выражение эмоции: сильное отвращение. Мор выпустил парня, отступил назад, и тот повалился в лужу своего поноса, плача и что-то бессвязно мямля.

Сантьяго удивленно воззрился на Мора. Он еще ни разу не видел, чтобы кого-то напугали до такой степени, и вновь ощутил под ложечкой мучительную пустоту. Время для него опять перестало существовать, и он не знал, сколько они там простояли, глядя на парня в зловонной луже. Но в какую-то секунду он жестом велел Мору отойти и, спрятав пистолет в кобуру, осторожно помог парню подняться на ноги.

— Будет, — негромко сказал он, — будет.

Тот в конце концов перестал плакать, хотя продолжал издавать похожие на всхлипы звуки. Что-то щелкало в его теле и странно, влажно чмокало по пути в ванную.

Он завопил, как раненый заяц, когда хотел прикрыть за собой дверь, а Мор захлопнул ее ударом ноги.

Теперь настал черед Сантьяго онеметь. Все, что он видел, слышал и делал как заводной, с тех пор как они вломились в квартиру парня, лишило его дара речи. Холодная, рассудочная часть его сознания пришла к выводу, что план Мора имел смысл, тем более что их было всего двое. Расчетливая — что это верный путь к второй ступени. Чисто эгоистичная словно бы говорила: «Плевать, подумай об очках, которые получишь, когда все будет кончено. ОСИОП, встречай нас!»

Но большая, неопределенная часть, которую он считал серой зоной, соединяющей ум и сердце, была потрясена до отвращения. Не этой полицейской работе его учили. Действия Мора выходили далеко за рамки обычных правил, даже при оказании сопротивления. Он отверг обычное сочувствие. Обращался с парнем будто в Афганистане. Хоть это и было совершенно противозаконно. Мор нарушил все правила, которыми, по его словам, руководствовался и которые, видимо, обещал Маккьютчену соблюдать. Притом… спокойно. Сантьяго содрогнулся при мысли, что могло бы произойти в квартире, не будь его там. И теперь все должно пойти еще хуже.

Когда парень привел себя в порядок и собрался с духом, чтобы ехать (Сантьяго настоял, чтобы машину вел Мор, сам же устроился на заднем сиденье с парнем — тот не захотел даже сидеть позади водительского места и забился в угол так, чтобы Мор не видел его в зеркале), и Маккьютчен получил возможность его успокоить, он выложил все — во всяком случае, достаточно, чтобы Маккьютчен начал мобилизовать своих людей.

— Главаря зовут Реза Варна, он является нашей основной целью. Это болгарин, легально проживает здесь с девяносто первого года и владеет борделем, который Лизль и Турсе только что прикрыли; возможно, еще несколькими. Наш источник сообщил, что ему также принадлежит клуб «Сенчури».

Клуб «Сенчури» представлял собой несообразность — внезапно возникшее роскошное заведение среди краха и убожества. Варна (парень называл его только Резой) как-то прибрал к рукам здание, раньше принадлежавшее фирме «Барнс энд Ноубл», на углу Двадцать первой улицы и Шестой авеню — два этажа, более пятнадцати тысяч квадратных футов — и превратил его в один из самых популярных салон-ресторанов с одним простым правилом: «Вход стоит сто долларов». Выпивку, живые развлечение (полицейским не терпелось увидеть, что это такое) и меню описал журналист Бен Франклин. Там собирались компании, клуб повсюду рекламировали, провозглашали новой бизнес-моделью настоящего времени.

— Однако источник сообщает, что командный центр Варны находится за углом, позади копировальной мастерской на Западной Двадцатой, — закончил Маккьютчен.

«Источник» сидел в одной из комнат для допросов, его охранял Сантьяго, сказавший Мору, что будет стрелять, если тот попытается войти. Парень был окончательно сломлен. Он раскачивался на стуле, вращая глазами и что-то шепча. Время от времени выпаливал названия коровьих пород и имена подозреваемых таксистов, и Сантьяго, в конце концов догадавшись, что парень идентифицировал таксомоторы с разными породами скота, задался вопросом, долго ли он отравлял мозги таблетками Варны — другого объяснения его плачевного состояния не существовало. Предстоящая встреча под Манхэттенским мостом была шуткой; Варна, видимо, планировал убийство парня, возможно, убил бы и обоих арестованных таксистов, не находись они в безопасности, под стражей. Вот почему он сидел с парнем, бог весть какое безумие могло прийти на ум Мору, а тем временем наркоакулы и смешанная группа ОАБ и полицейских в форме брали клуб «Сенчури» и копировальную мастерскую — предполагаемую штаб-квартиру Варны.

— Действуйте! — отправил Маккьютчен своих людей. Спрятал Мора у себя в кабинете и в комнату для допросов вошел один.

— Капитан, это уже черт знает что, — грубо заметил Сантьяго.

— Верно, — пробормотал Маккьютчен, печально глядя на парня. Положив мясистую лапу на стол рядом с ним, он прошептал: — Не беспокойся, сынок. Это почти закончилось.

— Что закончилось? — прорычал Сантьяго, заставив парня дернуться. — Не говорите мне, что этот безумный мерзавец убедил вас в своей правоте.

— Да, убедил.

— Черт возьми, вы шутите? Он не мог этого сделать! Тут все…

— Малыш, — проворчал Маккьютчен, с трудом поворачиваясь своей тушей к Сантьяго, — мне эта мерзость нравится не больше, чем тебе, но мы сейчас занимаемся ею. Тут дело не в Варне, дело в том, кто за ним стоит. Начальство Мора охотится за этим человеком уже несколько лет. Сейчас, когда мы уничтожаем здесь сеть Варны, люди из Вашингтона перехватывают информацию, ребята Рила из министерства финансов проверяют банковские трансферты, Тотентанцт добился преимущественного права наблюдать за мостами, туннелями, аэропортами, железнодорожными и автобусными станциями и морскими портами. Они согласовывают свою работу с Интерполом и Европолом, работающими по маршрутам наркотиков и всего прочего, что доставлял сюда Варна. Это важно, малыш, важнее, чем я, важнее, чем ты. Он, — Маккьютчен указал подбородком на парня, у которого из носа текли на подбородок сопли, — может так понадобиться Варне, что тот объявится ради него. Я знаю, ты хотел работать по этому делу с Лизлем и Турсе, но Мор считает, что птичка улетела. Возможно, Варна уже в бегах, но если нет, если и высунет голову, то за этим парнем, чтобы замести собственные следы. Тебе не хочется сидеть здесь, понимаю. Но такое не случается раз в неделю, раз в год или даже раз в жизни. Ты хочешь в ОСИОП, вот твой билет туда.

Маккьютчен положил руку на плечо Сантьяго.

— Я знаю, ты можешь защитить его, — негромко сказал он, — и знаю, что Мор защитит тебя.

Сантьяго бросил взгляд на парня — избитого, сломленного, может быть, даже помешавшегося — и подумал: «Вот так я осуществляю свой большой план. Использую этого беднягу, чтобы выманить шайку русских гангстеров, или кто там в команде у Варны, и дать Мору возможность перестрелять их к чертовой матери. А я должен дразнить их этой приманкой».

Отлично.

Мор сказал, что живет на окраине Флашинга, рядом с Киссена-бульваром, неподалеку от места, куда Виктор возил Сантьяго и его братьев на бейсбольные матчи, пока стадион «Шей» не продали и не расчистили место под застройку, давно прекращенную из-за банкротства. Квартира Мора находилась в старом трехэтажном здании, одиноко стоявшем на углу квартала, снесенного для строительства, заброшенного, после того как кончились деньги. Ближайший заселенный дом находился примерно в ста ярдах. Нижний этаж выглядел так, словно служил ночлегом для любого бродяги, который…

— Нет, — проблеял Мор, — я закрыл все входы и выходы. На оконных рамах провода под током, лестницы заминированы. Возьми оружие.

— Ч-что? Заминированы? Ты имеешь в виду самодельные взрывные устройства?

— Не касайся ничего, — сказал Мор ясным голосом, и Сантьяго, пожалев, что оружие в его руках не заряжено, неуклюже поднялся по двум пролетам скрипучей лестницы с шелушащейся краской и вытертой ковровой дорожкой. В доме пахло пылью, старым линолеумом и прошлым. Почти как в их «виктории».

— Здесь будь осторожен.

На третьем пролете тройной провод. «Коньо, — подумал Сантьяго, — я бы потребовал плату золотом за жизнь в таком месте».

— Разве у тебя нет где-нибудь системы наведения бомб?

— Здесь. — Мор неторопливо, осторожно открыл три засова на двери третьего этажа.

— Это шутка, — напомнил Сантьяго.

— Нет, — ответил Мор.

Квартира была почти пустой. У западной стены стояла большая часть мебели, если ее можно так назвать. Половину комнаты занимал верстак с двумя кулачковыми зажимными патронами на краю. На доске у стены висели инструменты, назначение которых даже Сантьяго, сын механика, не сразу понял. В дальнем конце был портативный компьютер в таком же сверхпрочном пластиковом футляре, что и телефон Мора, окруженный чем-то похожим на языковые программные модули. Рядом на полу стоял зеленый ящик с толстой антенной и ярко окрашенными кнопками. Чуть дальше находилась открытая кухня с плитой и старым холодильником. В противоположной стене была дверь в чулан, тоже закрытая на четыре блестящих новых засова. На полу лежали свернутые постельные принадлежности.

Кроме этого в квартире имелись только карты.

Карты улиц. Карты туннелей. Карты канализации. Карты всех водных путей в окрестностях Нью-Йорка (с данными о глубине и скорости течения). Карты всех международных, внутренних и местных аэропортов, вертолетных станций, ангаров и летных школ. Карты портов, доков и складов с пометками о пропускных способностях по разгрузке, типах кранов и ближайших железнодорожных терминалах. Карты мостов (Сантьяго догадался, что большие красные X на кессонах и опорах обозначали места для установки взрывных зарядов; чертов Мор). Карты электростанций и электросетей. Карты метро, автобусных маршрутов и дорожных знаков с написанными от руки сведениями о пропускной способности в часы пик. Карты всех полицейских участков и местонахождения камер наблюдений. Карты автопарков Муниципальной транспортной ассоциации и департамента санитарии. Карты железных дорог и метро. Карты всех федеральных зданий суда, муниципалитета и почтовых отделений. Карты больниц (Сантьяго заметил красный кружок вокруг «Горы Синай» и, к своему ужасу, имя Эсперансы и номер телефона, аккуратно написанные рядом). Карты телецентров и радиостанций, вышек сотовой связи, стекловолоконных кабелей и зон молчания радио. Карты всех отделений «Урбанка». Карты гаражей такси.

— Мерзавец, — прошептал Сантьяго, — ты действительно хочешь оккупировать Нью-Йорк.

— Возможно, в будущем году, — ответил Мор таким голосом, словно продавал купальные костюмы на Аляске. — Положи оружие сюда.

Он указал на верстак. Кладя его, Сантьяго услышал, как Мор отпирает чулан за его спиной. Вскоре он появился, держа в руках ящик из твердого пластика с надписью белыми буквами «бенелли». Сантьяго тревожили быстрота и легкость обращения Мора с оружием, и он повернулся к компьютеру, чтобы взять себя в руки.

— Приятно видеть, что ты сделал с этой квартирой, — язвительно произнес он, стараясь казаться спокойным. — Тебе следовало бы жить с Маккьютченом, вместе смотреть передачи Эйч-джи-ти-ви и выбирать полезные советы. — Его поразила одна мысль. — Здесь нет динамиков. Как ты проигрываешь записи?

— Никакой музыки, — прокаркал Мор.

В ушах Сантьяго слабо раздался некий высокий звук.

— Ты не слушаешь музыку?

— Нет.

Сантьяго прошел вдоль верстака. Подальше от Мора. Подходя к компьютеру, он увидел единственное свидетельство проживания человека в этом призрачном месте.

Это была цветная фотография — группы Мора в Афганистане, догадался Сантьяго. Он насчитал двадцать человек. Люди позировали, стоя на иностранном шестиколесном джипе и вокруг него — Сантьяго пристально вгляделся, чтобы удостовериться, — с водруженным сзади мотоциклом. Джип щетинился пулеметами, реактивными гранатометами и пятигаллоновыми канистрами. Позади были другие машины, похожие на «лендроверы», мотоциклы, четырех- и шестиколесные вездеходы, какие-то тележки с пулеметами впереди. Автофургонов для перевозки людей не было видно. На людях было разношерстное обмундирование для пустыни — шарфы, лохмотья, тюрбаны, кожаные куртки, темные очки, ботинки и кроссовки. Сантьяго нашел одну шляпу и одну майку рейнджера. Люди на фотографии не выглядели хорошо обученными солдатами элитных войск. Скорее сезонными рабочими из фильма «Воин дороги». Выглядели бродягами. И выглядели счастливыми.

На фотографии Мор стоял на коленях в середине первого ряда. Не улыбался, но и не изображал Рыбью морду. Казался… довольным или близко к этому. Сантьяго стало любопытно, сколько лет фотографии.

— Отличный снимок, — небрежно произнес он, стараясь держаться непринужденно. — Когда он сделан?

— Перед тем как мы нарвались на засаду, — пробормотал Мор. — Через полтора часа после того, как сделали снимок, четверо из этих людей были мертвы, трое ранены, в том числе я.

Сантьяго показалось, что он стал старше года на четыре. Хватит непринужденности. Он случайно задел левой ступней зеленый ящик на полу.

— Не касайся его, — прошипел Рыбья морда. Сантьяго отскочил от ящика так, словно тот был радиоактивным.

— Извини, извини. Господи, что это?

— ПГСОМ.

— То есть?

— Приемник глобальной системы определения местоположения.

— И… что он делает?

Мор собирал ружье «бенелли».

— Дает координаты. Мы используем его для наведения ударов с воздуха.

— Стало быть, — беспечно сказал Сантьяго, силясь подавить подступающую к горлу тревогу, — ты готов навести удар с воздуха. Замечательно. Какую же цель ты собираешься уничтожить?

— Эту. — Мор проверил действие ружья, затем полез в пластиковый ящик и достал коробку с написанной по трафарету цифрой «12».

В этой не знающей музыки квартире в голове у Сантьяго звучала мелодия из фильма «Избавление». Но тут она сменилась мелодией из фильма «Изгоняющий дьявола».

— Ты подготовил авианалет на свой дом?

— Да.

Мор взял из пластикового ящика горсть патронов и стал вставлять их в гнезда на левой стороне ствола.

— Можно спросить зачем?

— Если мою позицию захватят, я не должен ничего оставлять, — проворчал Мор. Вложил пять патронов в магазин, проверил предохранитель, достал из ящика световой прицел и укрепил его под дулом.

В голове у Сантьяго зазвучала мелодия из фильма «Сумеречная зона».

— И как ты собираешься это сделать? У тебя есть кодовое слово, которое, надеюсь, я случайно не произнесу?

— Нет, — пробулькал Мор, надевая на ружье нейлоновый плечевой ремень. — Я просто часто меняю батареи. Приемник настраивается на нужные координаты. Сам.

Сантьяго смотрел, как Мор положил модифицированное ружье и стал разбирать М4, и ему казалось, что мозг его находится под воздействием лидокаина. «Должно быть, я вижу это во сне, — подумал он, считая секунды, ушедшие у Мора на разборку оружия. — Это не происходит на самом деле». Мор вошел в оружейный чулан и вынес еще один пластиковый ящик с белой трафаретной надписью. Сантьяго прочел: «КСО»,[53] потом в ужасе и бессилии зажмурился.

Он заставил себя смотреть, как Мор разобрал карабин, отбросил ствольную коробку и принялся собирать оружие с совершенно иными деталями. С длинным стволом с дульным тормозом. Со ствольной накладкой из углеродного волокна. Толстым глушителем. Вертикальной передней ручкой и сошкой. С ложей из трубок. Сверху на плоской ствольной коробке Мор установил ряд коротких толстых предметов — Сантьяго мог только предполагать, что это прицельные устройства, которые позволят Мору наводить оружие в темноте или, может, подумал он (и его горло сжало), даже сквозь стены.

— Что… это? — выдавил Сантьяго.

Мор полез в ящик и достал два коробчатых магазина. Со своей безумной усмешкой бросил один Сантьяго — тот поймал магазин одной рукой, при этом едва не растянув связки в запястье. Сантьяго уже имел дело с магазинами двести двадцать третьего калибра. Этот, казалось, весил не меньше шлакобетонного блока. Он с усилием бросил его обратно Мору.

Собрав и зарядив модифицированное оружие, Мор убрал пластиковые ящики (вместе с деталями, снятыми с полицейского карабина М4) обратно в чулан. Достал что-то выглядевшее и пахнувшее как рыболовная сеть. Набросил ее на голову и с натурой продел в ячейки руки. В этой накидке Мор выглядел ходячей кучей веточек для привлечения птиц. Из чулана с ужасами он достал самый замысловатый шлем, какой Сантьяго доводилось видеть, — прикрепленный к нему монокуляр торчал словно хоботок какого-то жуткого насекомого. Затем надел на спину рюкзак, из которого тянулись два толстых ребристых шланга, обвивших кучу веточек.

Мор поднял свой модифицированный карабин. Для Сантьяго он ассоциировался не столько с огнестрельным оружием, сколько со стрекалом из фильма Джорджа Лукаса. Мор больше не казался ни бродягой, ни студентом. В сущности, осознал Сантьяго, вообще не выглядел человеком. Он успешно преобразился в чудовище из научно-фантастических фильмов ужасов.

— Охотничий сезон открыт, — сказало это чудовище.

Сантьяго пришел в смятение. Он никому не признался бы в этом.

«Santa Maria, madre de Dios,[54] — мысленно взмолился он. — Пожалуйста, избавь меня от этого безумного Мора».

Сантьяго не представлял, как таксисты выносят свою работу.

Двенадцать часов в день, а то и больше. Сидеть одному в этих отвратительных желтых коробках уже достаточно скверно. Но находиться с пассажиром (может быть, не одним), со всеми их звуками, запахами, восторгом или раздражением из-за пустяков — достаточно, чтобы свести с ума кого угодно.

Но хуже всего находиться в такси, наполненном страхом.

Это был мучительный, первобытный, я-хочу-выйти-отсюда страх, выделявшийся из каждой поры парня с тех пор, как его посадили на переднее сиденье «виктории». Парень отказался сесть с Мором сзади, не мог даже смотреть на него в зеркало заднего вида. Он просто опустился на пассажирское кресло, куда усадил его Сантьяго, легкий, как перышко, и хрупкий, словно хрусталь, глаза его были огромными, тусклыми, незрячими. Сантьяго взглянул на лица группы поддержки ОАБ, молча списавшей Ренни в покойники, и ему захотелось жестоко избить их всех, даже Маккьютчена. Сантьяго понимал, что это равнозначно самоубийству, и ненавидел себя за свое в нем участие. Маккьютчен даже применил власть, чтобы заставить его ехать. Как ни странно, это решение в конце концов принял парень в комнате для допросов, сказав, что лучше пойдет на риск с ними, чем с теми, кому Мор готовил дьявольскую западню. Голос парня был колючим, жестким, как выдернутые из влажной земли корни, и царапал Сантьяго непонятно в каком месте.

«На заднем сиденье все равно мало места, — подумал он, — из-за туши Маккьютчена и громадного вещмешка Мора, наполненного орудиями смерти». Капитан настоял на поездке вместе с ними. Сантьяго понимал — он здесь для того, чтобы поддерживать парня, покуда Мор не завершит задуманное уничтожение тех, кого отправил главарь, но в конце концов это не имело значения. От парня несло страхом, смятением, шоком, и Сантьяго радовался, что Маккьютчен предусмотрительно взял лекарства для срочной помощи в ближайшей больнице на Голд-стрит.

Поездка в Китайский квартал была отвратительной, обычные миазмы в часы пик бледнели в сравнении с туманом предчувствия, напряжения и ужаса, витавшего в «виктории». Сантьяго потел, парень скрежетал зубами и неудержимо сглатывал, а Маккьютчен от волнения то и дело портил воздух. Спокойным в такси был только Мор, он глубоко ушел в себя, готовясь к тому круговороту событий, который устраивал. Сантьяго ненавидел Мора в этой поездке, ненавидел люто, неудержимо, и давал себе клятву, что, когда все кончится и они повезут людей главаря в наручниках в Центральную тюрьму, он скажет Маккьютчену о своем окончательном разрыве с Мором.

И скажет то же самое самому Мору, но кварталах в восьми от нужного места, на Дивижн-стрит, под неясно вырисовывающимся мостом, Мор вышел. Вышел из этого треклятого такси, шагнул из движущейся машины на темную, усеянную битым стеклом улицу, вскинув на спину громадный черный вещмешок легко, словно наполненный соломой. Если бы пассажирская дверца слегка не хлопнула и парень не дернулся бы, будто от стрелы тайзера, Сантьяго мог бы совсем не заметить этого. Он оглядел улицу — выброшенные поддоны, ржавые ограды с колючей проволокой поверху, потрескавшийся бетон и безликие, рассеянные китайцы, — но Мор исчез. Оглянувшись через плечо, он увидел, как Маккьютчен качнул крупной головой. Снова повернулся к ветровому стеклу, сжал руль обеими руками и медленно стискивал его, пока в запястьях не натянулись до отказа сухожилия.

Чертов Мор.

Сантьяго остановил машину футах в сорока от спортплощадки, перед переулком, выбранным Мором, и они с Маккьютченом достали ружья из багажника поочередно, чтобы Ренни не оставался в такси один. Сантьяго это не нравилось — парень сидел на переднем сиденье у всех на виду. У него мелькнула мысль, что Ренни психанет и побежит, но тот как будто слегка успокоился. Во всяком случае, настолько, насколько мог успокоиться избитый, потрясенный человек в пограничном состоянии. Сантьяго понял, что это связано только с уходом Мора.

Потом они ждали.

В сумерках Сантьяго прошел с парнем от спортплощадки до переулка, а Маккьютчен отвел машину к ее входу. Группа поддержки находилась в двух кварталах. Сантьяго шел в трех футах от правого плеча Ренни, сжимая в кармане «глок»; «бенелли» лежало на переднем сиденье «виктории», Маккьютчен сидел там с «Ремингтоном-870» двенадцатого калибра. В конце переулка, между уцелевшей китайской зеленной лавкой и большой мусорной кучей, они повернули обратно к спортплощадке, где Ренни должен был встретиться с контактом главаря. Сантьяго в которой уж раз проклял безумие всего этого. Парень будет один, даже без бронежилета, с ближайшей подмогой в добрых ста ярдах. Но таким был план Мора, и Маккьютчен полностью его поддерживал. Как он только мог…

— Сикс, это Эвер, проверка связи, — протрещало в его наушнике. Парень отскочил примерно на фут.

— Эвер, это Сикс, говори.

— Сикс, это Эвер — уходи оттуда.

Мор снова отдавал приказы. Сантьяго на миг с тоской подумал о ружье, потом ощутил трепет в груди.

Началось.

Сантьяго взглянул на Ренни, готовясь повалить его, если парень все же попытается убежать. Но тот как будто забылся. Губы его разжались, даже слегка шевелились, хоть и беззвучно. Сантьяго усомнился, что он сможет пройти весь путь.

— Не беспокойся, — с трудом заговорил он, — группа поддержки наготове, мы с капитаном Маккьютченом не сведем с тебя глаз. В квартире твоей матери дежурят, с ней все будет в порядке. Твой отец не…

Сантьяго не договорил и обругал себя, слишком поздно вспомнив, что прочел в файле парня. Отца у него не было.

Наконец Ренни прервал молчание, издав нечто среднее между вздохом и фырканьем, словно в своем состоянии сам не знал, каким должен быть этот звук. Но потом еле слышно прошептал:

— Мой папа.

В наушнике Сантьяго затрещало снова.

— Сикс, это Эвер, уходи немедленно.

Сантьяго послал его к черту, не зная, что еще можно прибавить.

— Я должен уйти, — сказал он парню с твердостью, которой не ощущал. — Мы все время будем с тобой.

И заставил себя взглянуть прямо на него, но Ренни смотрел в сторону спортплощадки, забыв о нем.

Сантьяго побежал.

Как было условлено, огибая квартал, а не прямо по переулку. Бежал он со всех ног, держа в одной руке рацию, в другой пистолет, представляя, как Ренни идет переулком, будто зомби. Сердце его готово было выскочить из груди, когда он достиг такси, капитана, «бенелли», за которое сразу же схватился. Маккьютчен сидел на пассажирском сиденье, спрятав ружье под приборной доской. Сантьяго взял «бенелли» на грудь, взвел курок, снял с предохранителя и высунул в окошко, как во время массовых беспорядков. Улица полнилась людьми, машин не было. В ушах стучал пульс. Прошла минута. Пять минут. Что происходит?

— Может быть, главарь отменил встречу, — прошептал он Маккьютчену. — Может…

Но Маккьютчен оборвал его движением подбородка и взмахом руки. Вглядываясь в ветровое стекло, Сантьяго видел только полную соблазнов ночь Китайского квартала.

— Направление к окраине, только что миновал светофор, — пробурчал Маккьютчен и потянулся к ручке дверцы.

Теперь и Сантьяго заметил его, осознав, что ожидал увидеть две фары — автомобиль. Но он медленно приближался к ним, мимо грязной, залитой неоновым светом витрины ресторана с рядом повешенных за шею уток. Единственный круг света, словно призрачный циклоп, нависал высоко над улицей. Потные пальцы Сантьяго дважды соскользнули с дверной ручки. «Бенелли» и руль, казалось, боролись друг с другом, задерживая его, преграждая путь. Вдали он слышал рычание мотоциклетного мотора.

Мое любимое воспоминание об отце — его колыбельная песня:

Затяни свою песню грома

На протяжный мотив знакомый,

Песню, что гонит кошмары прочь,

Песню, в которой нет стона.

Пусти песню вперед по своей тропе,

Мимо каждой неведомой зоны,

Через лес, сквозь туман, пусть поможет ходьбе

По подъемам и по уклонам.

Она возвращается эхом к тебе,

Как будто заранее знает,

Куда ты идешь навстречу судьбе,

И тебя одного не бросает.

И если придется тебе тяжело,

Если в край попадешь незнакомый,

Ты только песню грома запой,

И она приведет тебя к дому.

Днем солнечный свет не проникает сюда, поэтому камни не хранят тепло, сырость не высыхает. Я видел, как это место убирают ночью, но почему-то оно никогда не бывает чистым, здесь всегда мусор, всегда запах гниения. Реза знает, как я ненавижу это место, его грязь, вонь и темноту, эту зловонную, перенаселенную часть Китайского квартала с ее кишащими, безучастными ордами. Должен знать, потому что Л явно сказала ему. Рано или поздно все мы будем работать на Резу. Мне следовало догадаться, что Л лгунья и мошенница. Следовало догадаться, что Н прирожденная пройдоха. Следовало догадаться, потому что я сам такой. Становился таким с каждым принятым решением. Спускался сюда, в этот отвратительный переулок под Манхэттенским мостом, где меня ждет смерть.

Я использовал людей, думая, будто позволяю использовать себя, но теперь круг замкнулся. «Постойте, — хочу я сказать им, — постойте, я не такой, как вы думаете. Да, я поступал скверно, но какой выбор у меня был? Мне требовалось выживать, подниматься, двигаться. Разве дурно желать большего? Разве желание жить лучше, чем твои родители, преступление?» Должно быть, потому что я здесь, в преддверии ада. Я вижу такси возле спортплощадки, которое увезет меня. Слышу над головой нарастающий грохот поезда, идущего по мосту на Манхэттен, и вот еще более близкий рев. Да, огненная химера простирает ко мне громадное крыло с когтями, и теперь я вижу отца, ко не знаю пути домой…

(Песня грома.)

Успокоение

Сантьяго ни разу не видел, чтобы спор с федералами заканчивался так быстро.

Рил, агент министерства финансов, был, образно выражаясь, побит и изгнан из участка за несколько секунд.

Представитель ФБР Тотентанцт через пару минут спустился по лестнице, громко топая и грозясь всеми карами Министерства юстиции.

— Не он первый, — пробормотал Маккьютчен, держа руки в карманах и снова, к отвращению Сантьяго, жуя яблочную жвачку.

Мора держали в одной из комнат для допросов уже почти два часа. Разумеется, все остальные находились за стеклом. Несло от него невыносимо, он весь был в гнилой требухе и в мульчированных овощах, смешанных с маслом и жиром, мочой и пеплом. На полу все еще валялись бумаги, которые уронил помощник районного прокурора, когда убежал поджав хвост через несколько секунд после того, как вошел к Мору, увидел его Рыбью морду и унюхал идущий от него смрад. Вынести его из всех федералов оказался способен лишь Тотентанцт, очевидно, проигнорировавший этот запах. Мор не замечал никого и ничего. Он молча сидел на стуле, держа руки на коленях и полуприкрыв глаза. «Может быть, — подумал Сантьяго, — Мор невосприимчив к людям — завидное качество».

Изгнал федералов в столь рекордное время человек пятидесяти с небольшим лет, плотный, щегольски одетый, с грубым морщинистым лицом, напомнившим Сантьяго звездчатый анис. Кисти его рук были широкими, темно-синий костюм сидел как влитой. Он назвался Девиусом Руне. Не предъявил ни значка, ни визитной карточки, никакого удостоверения личности. С ним были два человека, подле которых Сантьяго почувствовал себя мальчишкой на баскетбольной площадке. Глядящим на них снизу вверх.

— Я надеялся, — сказал Девиус Руне размеренным, методичным голосом, — привлечь немного меньше внимания.

Телесъемочные группы, газетные репортеры, фотографы, блогеры и студенты из Школы искусств «Тиш», Нью-Йоркской киноакадемии и Колумбийской школы журналистики, кишели, как мошкара, стараясь заснять несколько хороших кадров с запекшейся кровью на спортплощадке у переулка между Восточным Бродвеем и Генри-стрит, под Манхэттенским мостом. Не говоря уж о множестве местных ротозеев-китайцев, высоко поднимавших мобильные телефоны.

— Это был оправданный выстрел, — в который уже раз повторял Маккьютчен. — Мои люди представились полицейскими. Злоумышленник отскочил и собрался стрелять. Я был при этом. Я то же самое повторю в суде.

Маккьютчен все время защищал их, и Сантьяго был очень благодарен ему, хотя он говорил только половину правды. Именно для этого капитан решил поехать в тот вечер на место событий. Ему было очень важно убедить в правдивости своей истории Девиуса Руне, важнее, чем бюро внутренних дел, комиссара, районного прокурора. Если ему это удастся, заверил он Сантьяго, все будет в порядке.

— Конечно, — монотонно произнес Сантьяго. В глазах у него все еще плясали пятна от дульных вспышек. И того, что затем последовало.

— Да, конечно. Ну-ну, перестань.

Маккьютчен держался очень деловито. «Может быть, — отчужденно подумал Сантьяго, — он уже принимал участие в чем-то подобном».

Сантьяго — определенно нет.

У него все еще горели руки от кистей до плеч из-за нагрузки на мышцы, когда он нажал спуск «бенелли», после того как крикнул: «Замри, подонок», — громадному, затянутому в кожу призраку на огромном белом мотоцикле «БМВ Р14». После того как призрак повернул голову от парня, дрожавшего и плакавшего в нескольких ярдах за арочным входом на спортплощадку, к Сантьяго и дулу «бенелли», не бросая «Хеклер и Кох МП7» с глушителем, который они нашли позже.

И примерно в это время Мор, просидевший несколько часов в своем снайперском укрытии, выпустил из модифицированного карабина пулю четыреста пятьдесят восьмого калибра с расстояния в сорок шесть ярдов.

Девиус Руне, занявший укрепленное кресло Маккьютчена, сплел пальцы и не выглядел гневным. Плечи его были расслаблены, лицо с резкими чертами оставалось спокойным, почти вялым. Сантьяго не представлял, как можно быть таким бесстрастным после произошедшего.

И его это не интересовало. Перед глазами Сантьяго все еще стояло зрелище, как человек ка мотоцикле разлетелся в туче брызг, большой мотоцикл повалился набок, придавил его левую ногу, с хрустом вывернувшуюся из бедренного сустава.

Мор зарядил «бенелли» патронами двенадцатого калибра со снарядами осколочно-фугасного действия, пробивающими броню толщиной в полдюйма. Пуля Сантьяго оторвала злоумышленнику руку чуть пониже правого локтя, пробила кевларовый жилет и взорвалась под правым ложным ребром. Снаряд Мора пробил шлем злоумышленника и пронзил голову в полудюйме от затылочного отверстия. Значительный кусок передней части шлема — и головы — разлетелся траекторией, окончившейся на стопе аккуратно сложенных поддонов, где всего несколько часов назад лежали сотни фунтов карамболы.

Прямо посреди этого находился парень, на голове, лице и груди которого оказалась значительная часть его несостоявшегося убийцы.

В этом причудливом зигзаге судьбы фельдшеры, выводившие парня из шока, обнаружили в волосах у него палочку от леденца.

Проведенный по распоряжению Тотентанцта срочный тест ДНК при сопоставлении с базой данных Интерпола впоследствии покажет, что убит был Ахмед Кадыров, он же Малыш, чеченец, боевик из многонационального восточноевропейского преступного синдиката, который возглавляет украинец Мирослав Ткаченко, он же Слав, имеющий много других прозвищ. Слав представлял собой значительную цель для правоохранительных органов и разведок в Российской Федерации, нескольких странах Персидского залива, Евросоюза, Великобритании и Соединенных Штатов. В сообщении Госдепартамента США говорилось, что жуткая репутация Слава распространилась от Магадана до Парижа; в десятке стран было назначено вознаграждение за его убийство на месте.

— И вот тут вступаю в дело я, — объяснил Девиус Руне. — Этот Слав — одна из моих целей. Он служит хорошим примером того, как вооружается коммерция, как экономика становится частью современного поля битвы. Национальная безопасность, детектив, уже не только бомбы и террористы, это и деньги — хорошее смешивается с плохим в точке слияния легальной и нелегальной экономики.

В такую точку, — продолжал он, — все больше и больше превращается Нью-Йорк. Положение дел в этом городе выходит из-под контроля. Кое-кто в Вашингтоне считает, что нужно что-то предпринимать.

Он внезапно поднялся, как Мор в больнице «Гора Синай», и Сантьяго обнаружил, что не в силах подойти к нему.

— Вы превосходно действовали, детектив Сантьяго. Мор хорошо о вас отзывается. Считайте это высокой похвалой. Обычно он почти не раскрывает рта. Капитан Маккьютчен говорит, что у вас есть сомнения в законности произошедшего. — Он протянул Сантьяго библиотечную карточку, где было напечатано: «Директива министерства обороны 5525.5».[55] — Просмотрите ее. Интересное чтение.

Сантьяго слишком устал для этого. Напряжение кончилось. Парень был в безопасности, а его несостоявшийся убийца стал лужей на спортплощадке. Группа поддержки убийцы (остановленная полицейскими из ОАБ в двух кварталах) сразу же бросилась на землю с криками: «Nie strzelac!» Личности ее членов еще не установили.

Глядя, как Девиус Руне непринужденно, почти дружелюбно болтает с Маккьютченом, Сантьяго заметил у него морщинки вокруг глаз и губ, такие же, как у Мора, словно он долгое время проводил в холодном сухом климате, щурясь на солнце. Интересно, бывал ли он в Афганистане? Слышал ли взрывы бомб, которые помогал наводить? Ощущал ли укусы шрапнели? Вряд ли он когда-нибудь узнает.

И ему было все равно.

Поднявшись медленно, почти мучительно, он побрел к стеклу, за которым сидел Мор в каком-то непроницаемом облаке. Мор устроил снайперское укрытие в куче выброшенных поддонов и мусора, отбросов десятков китайских рынков и ресторанов. Поэтому он взял дыхательный аппарат, который надел в присутствии Сантьяго у себя в квартире во Флэшинге. Никто не стал бы его искать под капустными листьями, высохшей рыбой и свиным жиром, тающим на июньской жаре; никто не поверил бы, что люди способны такое вынести.

И никто не сумел бы.

Кроме одного человека.

Эвеар Мора.

Этого типа.

Мор привез свои ящики, привел М4 и «бенелли» в прежний вид до того, как появится техперсонал. Сантьяго не знал, что он сделал с оружием, но подумал, как просто будет допустить в рапорте небольшое умолчание. Слегка отклониться от произошедшего. Вернуться к состоянию дел. Сделать вид, что этого ужаса не было.

Не выйдет.

— Помалкивайте об этом, детектив, — сказал ему из-за стола Маккьютчена Девиус Руне, — получите вторую ступень и перевод в ОСИОП.

— Где вы обычно сидите? — спросил его Сантьяго.

Стоявший в углу Маккьютчен скроил такую гримасу, словно страдал сильным запором. Но Девиус Руне улыбнулся — это было превосходное зрелище.

— Большей частью, детектив, там, где хочу.

Мучительно протянулось два дня. Сантьяго пришлось отпечатать рапорт и тайком отдать его Маккьютчену. Это оказалось проще, чем он думал, поскольку ОАБ занималось сбором улик из ресторана, борделя, конторы. Две группы вели обработку бандитов-поляков, арестованных в тот вечер, когда шла стрельба под мостом. Наркоакул проинтервьюировали дважды (без упоминания фамилий в прессе), и они собирали вещи для перехода в ОСИОП. Сантьяго не испытывал зависти. Собственно говоря, не испытывал ничего. После того вечера он отупел, стал безразличным. Оружие Мора было сдано без инцидентов. Главарь пустился в бега. Главу фонда должны были через две недели предать суду, в освобождении под залог ему отказали. Таксисты дали показания без протокола и вышли на свободу, даже Арун. Когда Сантьяго воспротивился этому, Маккьютчен сказал:

— Малыш, все к лучшему. У нас столько всего, что мы не знаем, что с этим делать. На распутывание могут уйти месяцы, а то и годы. И не завидуй Лизлю и Турсе. У них появится компания. Мне предстоит найти такого же упрямца, как ты, и ввести его в курс дела.

Маккьютчен лучезарно улыбнулся, эффект был несколько испорчен полупрожеванными орехами. Сантьяго отвернулся.

Маккьютчен заключил договоренности в больнице Святого Винсента. Парню предоставили отдельную палату. Условия были лучше, чем у большинства пациентов; медсестры осматривали его по крайней мере раз в сутки. Маккьютчен выбил какие-то деньги из управления — бог весть каким образом — для врача. В больнице он бывал через день. В первый его визит с ним отправился Сантьяго. Когда он вошел в палату, парень начал кричать и срывать трубки. Маккьютчен вытолкнул Сантьяго, и тот поклялся никогда не подпускать к парню Мора.

Когда Сантьяго стоял за дверью палаты Ренни, ненавидя себя, к нему подошел полный лысеющий врач, самоуверенный, спокойный, на именной бирке значилось «ЛОПЕС». Сантьяго он сразу же не понравился. Сквозь тронутую сединой бороду врач спросил Сантьяго, не друг ли он семьи. Сантьяго молча показал полицейский значок.

— А, — произнес добрый доктор Лопес. У Сантьяго возникло желание застрелить его. Врач взглянул на свой пюпитр. — Рейнолдс Тейлор, возраст двадцать пять лет, белокурый, глаза светло-зеленые. При поступлении в больницу весил сто восемнадцать фунтов. — Сантьяго глянул в окошко двери. Маккьютчен стоял над парнем, незряче смотревшим перед собой, и женщиной, как будто такой же отрешенной, как он. — Шок, пограничное истощение, утрата функций печени. Можете сказать ему, чтобы прекратил ходить на вечеринки, если хочет дожить до двадцати шести.

Доктор Лопес резко повернулся и быстро ушел.

Шок. Идея использовать парня как приманку принадлежала Мору. Мор не заботился о последствиях, он только хотел убить человека из команды Варны, который явится за скальпом Ренни. Совершенно не думал о парне, о деле, об управлении. Только потому, что так ему хотелось.

Потому что целью Мора был главарь.

Или, скорее, босс главаря. Слав.

Чертов Мор.

Это не будет проблемой. После того как Девиус Руне вернулся в Вашингтон, Мор просто исчез. Квартира во Флэшинге была покинута. Когда Сантьяго позвонил в спецназ, чтобы справиться о Море, ему ответили, что такого человека у них нет. Фамилия его исчезла из списка личного состава ОАБ и больше не произносилась на перекличке.

Через два дня после стрельбы под мостом Сантьяго словно окаменел.

Взгляд его то и дело обращался к ящику стола Мора, запертому на замок. Все остальные как будто забыли о нем. На пятый день, когда Маккьютчен был в больнице с парнем и с похожей на привидение морщинистой старухой, будто бы слегка помешанной, Сантьяго открыл замок и достал из ящика пистолет сорок пятого калибра и набедренную кобуру.

Кобура никуда не годилась. К торсу Сантьяго подходила плечевая кобура, и с ней он чувствовал себя уверенней. Пистолет — другое дело. «Глок-39» являлся укороченной моделью, тонкой и маленькой в руках Сантьяго. Однако отдача была сильной, пистолет заметно дергался вверх и вправо, но с такими руками, как у Сантьяго, управляться с ним удавалось. Правда, короткий ствол подводил при стрельбе в мишень, находившуюся дальше двадцати ярдов.

Когда Сантьяго прикреплял третью мишень, вошел начальник тира и поинтересовался его преданностью «глоку».

— Что еще у вас есть? — спросил Сантьяго.

Вторую половину дня он провел, стреляя из пистолетов сорок пятого калибра всевозможных форм и размеров. Традиционный М 1911 оказался хорош на большом расстоянии, но слишком объемист для плечевой кобуры и выхватывался недостаточно быстро. «Глоки» были чересчур легкими. Компактные «кольты» и «смит-вессоны» нравились ему, несмотря на сильную отдачу, но лишь один из пистолетов пришелся по руке.

Выйдя из участка в пять часов, Сантьяго истратил часть своих сбережений на заказ по компьютеру компактного «спрингфилда» сорок пятого калибра с приспособлением для установки светового/лазерного прицела и кобуры «галко» с карманом для запасных обойм.

Приняв душ и побрившись у себя в квартире, Сантьяго надел кобуру с моровским «глоком» и отправил одно текстовое сообщение.

Потом поехал домой.

Обратно в Инвуд. Обратно к грохоту поезда номер один над сомнительными барами на Нэгл-авеню. Обратно к магазинам сотовых телефонов и парикмахерским на Западной Двести седьмой улице. Мимо отцовской мастерской и дома. У Луиса был хороший улов. Дома его ждали свежий каменный окунь и морской лещ, треска, креветки, кальмары и мидии, свежие лук и помидоры. Там были его сестра с мужем, братья с женами, и Сантьяго оставался за столом единственным бессемейным. Но это не так уж плохо. Он к этому привык.

Единственная неприятная минута наступила, когда его дрянной брат Рафа начал болтать о большой стрельбе под Манхэттенским мостом в Китайском квартале, возможно, связанной с наркотиками. С наркоманами. С дрянным пако. Возможно.

Сантьяго не сознавал, что смотрит невидящим взглядом, пока Эсперанса мягко не коснулась его руки. Виктор хмурился. Мать сказала, что он похож на одну из рыб, принесенных Луисом. Сантьяго опустил глаза и промолчал.

После ужина, когда остальные отдавали должное пирогам и рому, Сантьяго с чашкой крепкого кофе в руке взглянул на дисплей сотового телефона.

Сообщение, которое он отправил раньше, гласило: «У меня. В полночь. Ответь „да“». Ответ состоял из одного слова: «Да».

Когда он прощался, сестра тайком спросила, говорил ли он с Маккьютченом относительно Мора. Виктор был более прямолинейным:

— Ты все еще работаешь с этим сумасшедшим типом?

— Не знаю, — ответил Сантьяго и впервые за несколько дней почувствовал себя совершенно честным. От этого стало легче на душе.

Он вернулся на Лонг-Айленд вовремя, чтобы зажечь свечи, разложить приготовленные матерью блинчики с крабами и убедиться, что в ванной все в порядке до того, как раздался звонок в дверь.

Когда он открыл, Ерсиния прислонилась к косяку, на ней было пальто военного покроя с поясом. Она протянула обернутую фольгой бутылку.

— По случаю завершения большого дела.

Предложение снять пальто она отвергла.

Сантьяго развернул бутылку. «Порфирио Плата», хорошее вино.

— Как ты это восприняла? — спросил он через плечо.

Ответа не последовало. Ерсиния была несносной.

Он повернулся. Ерсиния стояла в гостиной, сложив руки на груди, разглядывала четыре громадные фотографии Молла в Центральном парке, которые Сантьяго стащил из квартиры парня. Пальто она сняла, и на ней оказалась только серебряная цепочка на животе.

— Ну? — спросила она через плечо. — Принесешь мне выпить?

«Приятно быть правым», — подумал Сантьяго, откупоривая бутылку.

«УОЛЛ-СТРИТ ДЖОРНАЛ-ОНЛАЙН»

(Только для подписчиков)

Понедельник, 27 июня 2013 г.

Налет на Сенчури-клуб раскрывает преступную группировку

«Аптекарский фонд связан с цепью преступных организаций, в том числе шикарным Сенчури-клубом, борделем и новыми пресловутыми точками».

Родни Рейдиент

НЬЮ-ЙОРК. Совместная оперативная группа ФБР и Нью-Йоркского управления полиции на прошлой неделе провела стремительную серию налетов на Сенчури-клуб, долгое время считавшийся единственно успешным на падающем ресторанном рынке, а также на ряд других частных предприятий в Нью-Йорке, в том числе на бордель, копировальную мастерскую и гараж такси, не говоря уж об инвестиционных фондах под все расширяющейся эгидой «Урбанка».

Эти налеты привели к арестам причудливой смеси подозреваемых, в том числе главы созданного «Урбанком» Аптекарского фонда Марка Шьюксбери; нескольких поляков, очевидно, занимавших видное место в многонациональной преступной группировке; по крайней мере одного неназванного служащего из шикарного Сенчури-клуба в Челси; ряда подозреваемых в том, что они являются сотрудниками борделя в Верхнем Ист-Сайде, и неизвестного количества водителей такси — во всяком случае, двое из них связаны с таксомоторной компанией «Саншайн» в Куинсе, как сообщают неназванные источники. Таксистов подозревают в обслуживании сети нелегальных клубов, созданных по образцу нелегальных вечерних клубов, внезапно возникших по всему городу после беспрецедентной волны закрытия ресторанов. В отличие от вечерних клубов эти «точки», как их называют, питали процветающую торговлю наркотиками и проституцию.

Насилие, бурлившее под поверхностью этой подпольной торговли, теперь возросло со смертоносной силой. За последние месяцы были убиты три таксиста по еще неизвестным причинам. За массовым протестом таксистов на прошлой неделе, застопорившим движение в городе на несколько часов, последовала 21 июня кровавая бойня под Манхэттенским мостом в Китайском квартале. Свидетели видели там такси — впоследствии выяснилось, что оно принадлежит созданному управлением полиции Общегородскому антикриминальному бюро (ОАБ), которое использует такси как неприметные полицейские автомобили.

В почти одновременном (хотя, возможно, не связанном с этими событиями) инциденте другие полицейские из ОАБ взяли штурмом редакцию журнала «Раундап» — его главный редактор Маркус Чок в течение нескольких дней считался пропавшим без вести после правительственного аудита, обнаружившего большой дефицит, названный «расходами, не внесенными в балансовый отчет». Представителя материнской компании «Раундапа», «Мэлигнент медиа инк», найти для комментариев не удалось. Телефонные звонки председателю директоров компании, магнату в производстве пестицидов Хьюго Мьюго, остались без ответа.

При том что налеты на Сенчури-клуб, на бордель (известный как «Бэкэнел индастриз») и арест Шьюксбери, вызваны продолжительным совместным расследованием, совместно проводимым ФБР и министерством финансов, неизвестно, чем вызваны налеты на «Раундап», копировальную мастерскую в Челси (название которой утаивается в интересах дальнейшего расследования) и таксомоторную компанию «Саншайн» в Куинсе. ФБР и министерство финансов от комментариев воздержались.

Поляки, арестованные в Китайском квартале после стрельбы под мостом (фамилии их пока нельзя раскрывать), оказались в книгах копировальной мастерской. Неясно, имели ли эти люди отношение к борделю, Аптекарскому фонду или журналу «Раундап». Сведений о статусе польских бандитов нет. Звонки в польское посольство остались без ответа.

Шестнадцать человек, неизвестное количество наркотиков и другой контрабанды были захвачены в налете на «Бэкэнел индастриз», находящийся в особняке на Западной Восемьдесят третьей улице возле Центрального парка. Других сведений нет.

Нет сведений и о стрельбе под мостом, которую один зритель окрестил военной зоной. Он попросил не указывать его фамилии и назвал эту сцену отвратительной и кровавой.

Нью-Йоркское управление полиции заявило, что статус подобных дел рассматривается. Представительница мэрии Муха Це-Це сказала, что мэр «глубоко обеспокоен» этими налетами и воздержится от комментариев, «пока не станут известны все факты».

Со стороны таксистов Байджанти Дивайя, исполнительный директор «Альянса работников такси», фактически профсоюза таксистов, заявила: «Надеюсь, эти печальные события привлекут внимание общественности к положению нью-йоркских таксистов, трое из которых были убиты в прошлом месяце. Разумеется, КТЛ и мэрия не хотят больше протестов, подобных тому, что мы устроили на прошлой неделе и остановивший движение всех такси на шесть часов. Я призываю мэра Баумгартена и КТЛ принять более строгие меры к обеспечению безопасности и к лучшей охране полицией нью-йоркских таксистов».

Телефонные звонки в КТЛ остались без ответа.

Детектив (второй ступени) Сиксто Фортунато Сантьяго положил телефон и осторожно, чтобы не раздражать покрытые синяками ребра, передвинулся в кресле, снимая нагрузку с растянутой лодыжки. На лбу между глаз у него была черная шишка, словно от удара молотком. Он бережно поднес кружку ко рту, стараясь, чтобы горячий кофе не попал на шов с внутренней стороны губы. Ерсиния обошлась с ним немилосердно. Он считал, что чудом остался в живых.

— Сантьяго, вторая линия, — угрюмо сказал Лизль. Они с Турсе были безутешны. Их большие надежды рухнули, когда ныряльщики управления подняли со дна реки возле Рузвельт-Айленда труп. У трупа имелся бумажник и удостоверение личности на имя Уильяма Рочестера, британца. Его запястья были крестообразно привязаны рояльной струной к тяжелой трубе, которую утопили посередине реки на глубине шестидесяти футов, в зоне действия волновых турбин.

Наследие прежних дней, когда проекты экологически чистых электростанций финансировались лучше, программа волновых турбин была возрождена мэром Баумгартеном после ее провала в две тысячи шестом году. Теперь она производила достаточно электроэнергии из течения Ист-ривер, чтобы освещать двадцать тысяч домов в Куинсе, — это стало маленькой победой раскритикованной администрации.

Но кто-то использовал Ист-ривер для посылки совсем другого сигнала. Тело Рочестера было старательно уложено таким образом, чтобы лопатки турбин при каждом вращении соприкасались с его головой. Понк, понк. Череп Рочестера был избит медленно вращающимися лопатками, плоть его шеи постепенно отделялась от плеч — сколько он пролежал под водой, могли сказать только медицинские эксперты. Когда ныряльщики подняли тело на поверхность, голова наконец отделилась от туловища.

Теперь путь наркоакул лежал в среднее звено управления организации, именуемой у них «Такси, клубы и проститутки». Адвокаты таксистов проделали замечательную работу, защищая своих клиентов, ничего не знавших о высших эшелонах, — во всяком случае, так они утверждали. Существовал лишь один подозреваемый, которого наркоакулы могли допросить.

— Можем мы увидеть его сегодня? — скулил Турсе.

Сантьяго покачал головой. Он предупредил Маккьютчена, что если наркоакулы или кто-то еще из детективов сунутся к парню до его выписки из больницы, он убьет их. Рении медленно, но уверенно поправлялся. Подкладное судно ему уже не требовалось, но приходилось с трудом сдерживать работу кишечника. Маккьютчен несколько раз навещал его. После последнего визита он сказал Сантьяго, что они подробно обсудили, как бороться с диареей. Маккьютчен предложил кортизон и такс, парень — влажные подтирки и аквафор. Это был классический случай встречи новой школы со старой.

Маккьютчен творил чудеса, помогая парню оплачивать больничные счета, поскольку у матери денег явно не хватало, но она ежедневно притаскивалась в больницу подержать Ренни за руку, погладить по голове, когда он с криком пробуждался от кошмаров, нарушая недолгий сон, который доктор Лопес мог ему обеспечить. «Там делают все возможное», — заверил подчиненного Маккьютчен. Сантьяго уставился в окно и ничего не сказал.

Теперь он часто смотрел в окно, обдумывая ход дела и его окончание. Без Мора ему почти нечем было заняться, он сидел за столом, пока шло разбирательство стрельбы в Китайском квартале. Бюро внутренних дел стремилось прекратить его, но оно затягивалось, потому что к нему были причастны федералы. Мало того, один из медэкспертов поднял шум из-за состояния тела убитого, свидетельствовавшего о гораздо большей убойной силе пули, чем у всего полицейского и даже спецназовского арсенала. Он требовал подробного баллистического отчета об оружии, применявшемся в ночь убийства. Маккьютчен попросил Сантьяго не беспокоиться, занявшись этим лично.

На телефон Сантьяго пришло по электронной почте сообщение от Лины. Там говорилось: «И. Ходила, улыбаясь, была приветлива со всеми и постоянно на что-то натыкалась. Когда получишь очередное повышение, позвони!» На снимке была маленькая негритянка, крепко спящая.

О Море не поступало никаких сообщений, и ни слова от Девиуса Руне. Сантьяго просмотрел документ, о котором говорил Руне, директиву министерства обороны 5525.5, и нашел чтение поистине интересным, не в последнюю очередь потому, что директиве было гораздо больше лет, чем он ожидал. Ее издали в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году. Она была почти его ровесницей. Может, причиной ее появления стала «холодная война», и людей вроде Мора отправили в Штаты выкуривать кротов КГБ.

А может, противники за океаном были тут ни при чем. Может, Маккьютчен прав — иногда нужно нарушать закон, чтобы его защищать. Сантьяго не знал, и ему это не нравилось. Он уставился ввалившимися глазами в окно. После той ночи под мостом он похудел почти на пятнадцать фунтов. Сестра сказала за ужином, что он выглядит стройным. Мать — что выглядит больным.

Раздался телефонный звонок. Звонил инспектор Сигурдардоттир из Интерпола. Сантьяго тупо слушал, как он описывал на лучшем, чем у него, английском останки, извлеченные голландскими полицейскими из заграждающего фильтра гидроэлектростанции возле Роттердама. Анализ ДНК показал, что погибший — Реза Варна, усиленно разыскиваемый правоохранительными агентствами в Нью-Йорке. Голландские полицейские считают, что Варна попал в шлюз примерно в четверти мили выше фильтра, состоящего из тонких стальных проволочек. Казалось, его медленно продавило (сотнями тысяч тонн воды) головой вперед через громадную картофелемялку. Предварительные исследования показали, что жертва была жива, может, даже находилась в сознании, когда попала в шлюз.

Сигурдардоттир очень вежливо предложил отправить детективу Сантьяго электронной почтой файл плюс вновь появляющиеся сообщения. Сантьяго механически поблагодарил его и положил трубку.

Главаря больше нет.

Он думал, что сможет убежать от Слава.

Но ошибся.

У Сантьяго стало легче на душе. Он начнет собирать документы для перевода в ОСИОП. Его план не нарушился; его тело оздоровится.

Относительно Нью-Йорка Сантьяго уверен не был.

Примечания

1

Лови момент (лат.).

2

До скорого свидания (фр.).

3

Не останавливайся (чеш.).

4

Слушай! (чеш.)

5

О Боже! Давай проделаем это тысячу раз!!! (чеш.)

6

Отмечается в первый понедельник сентября. — Здесь и далее примеч. пер.

7

Младшего брата (исп.).

8

Банан (исп.). Прозвище жителей Доминиканской Республики.

9

Грубое испанское ругательство.

10

Козел (исп.).

11

Ясно? (исп.)

12

Полицейский электрический пистолет с металлическими стрелами.

13

В отсутствие (лат.).

14

Презрительное название американцев у жителей Латинской Америки.

15

Дорогой (исп.).

16

Нападавший (исп.).

17

Украшенная скульптурами аллея Центрального парка в Нью-Йорке.

18

Система глобального ориентирования.

19

Улица в Нью-Йорке, где собираются художники, находятся модные бутики, галереи.

20

Потерпи (польск.).

21

Уходят (лат.) — ремарка в пьесе.

22

Быстро! (фр.)

23

Прощай (фр.).

24

Корпорации спутниковой связи.

25

Бюро внутренних дел.

26

Худой? (исп.)

27

Толстый? (исп.)

28

Лицензия в форме брелка, дающая право быть водителем такси.

29

Моя голова меня убивает (польск.).

30

Мой бедненький (исп.).

31

Джозеф Петрозино (1860–1909) — борец с организованной преступностью.

32

Слушай! (исп.)

33

Испанское ругательство.

34

Чудесный, сказочный (ит.).

35

Главарь банды из фильма «Обычные подозреваемые» (1995).

36

Индийское и непальское приветствие, произошло от слов «намах» — «поклон», «те» — «тебе».

37

Наилучшие поздравления (хин.).

38

Брат (хин.).

39

Грубое ругательство на хинди.

40

Fit по-английски «стройный», Fat — «толстый».

41

Разведуправления военно-морских сил, командования совместными специальными операциями, министерства обороны.

42

Разведки/координации ударов.

43

Без среднего инициала.

44

Имеется в виду ЦРУ.

45

Дерьмо (исп.).

46

Реконструкция — период с 1865 по 1877 г., когда после Гражданской войны шел процесс перестройки управления южными штатами и их окончательного включения в США.

47

На месте преступления (лат.).

48

Понимаешь? (исп.)

49

Не следует (лат.). Логическая ошибка, состоящая в том, что положение, которое требуется доказать, не вытекает из приведенных доводов.

50

В США калибр обозначается в сотых долях дюйма. Сорок пятый калибр равен 11,43 мм.

51

Здесь, пожалуй, есть смысл напомнить читателю, что Сантьяго зовут Сиксто.

52

Ever More (англ.). — Всегда, вечно.

53

Команда специальных операций и Специальная модификация.

54

Святая Мария, Матерь Божия (исп.).

55

Директива касается сотрудничества министерства обороны с гражданскими правоохранительными органами.

Content

Данн Адам Реки золота

Часть первая Харибды в чайных пакетиках

Выход в свет

На территории

В тени бара «Титти»

Рыбья морда

Интерлюдия первая (анданте)

Часть вторая Карнавал обреченных

Крыло Сэклера

Eau de мертвого таксиста

Золотистый поток

Хадис

Интерлюдия вторая (аллегро кон брио)

Часть третья Пожар

«Присыпь тальком свою чесотку»

Сломленный человек

Рыбья морда

Успокоение

Примечания