ВЕЛИКИЙ ЗАПОЙ

Роман

ЭССЕ И ЗАМЕТКИ

ВЕЛИКИЙ ЗАПОЙ

Предисловие, которое может служить инструкцией

Я категорически не согласен с тем, что ясную мысль невозможно выразить. Однако видимое свидетельствует об обратном: раз есть боль такой силы, что тело уже не реагирует, — ведь причастность к ней, пусть даже одним всхлипом, кажется, стерла бы его в порошок, — раз есть высота, на которую окрыленная боль способна воспарить, то, значит, существует и мысль такой силы, что слова оказываются ни при чем. Слова соответствуют определенной точности мысли, совсем как слезы — определенной степени боли. Самое расплывчатое никак не назвать, а самое точное никак не сформулировать. Но все это, честно говоря, видимость. Если речь точно выражает лишь среднюю силу мысли, то только потому, что именно с такой степенью силы мыслит усредненное человечество; на эту степень оно соглашается, эта степень точности ему подходит. Если нам не удается ясно понимать друг друга, то винить в этом следует вовсе не имеющееся у нас средство общения.

Ясность речи предполагает три условия: знание говорящего о том, что именно он хочет сказать, внимание слушающего и общий для них язык. Но ясной, как алгебраическое условие, речи еще недостаточно. Требуется не только предположительное, но и реальное содержание. Для этого нужна четвертая составляющая: оба собеседника должны понимать то, о чем говорится. Этот общий понятийный опыт — золотой запас, придающий разменной монете, каковой являются слова, меновую стоимость. Без запаса общего опыта все наши слова — чеки без покрытия, а алгебра — не более чем крупная операция интеллектуального кредитования, узаконенное, ибо признанное, фальшивомонетничество: каждый знает, что намерение и смысл алгебры отнюдь не в ней самой, а в арифметике. Но ясной и содержательной речи тоже еще недостаточно: это совсем как сказать «в тот день шел дождь» или «три плюс два будет пять»; нужны еще цель и необходимость.

Иначе из речи мы впадаем в речистость, из речистости в болтовню, а из болтовни в мешанину. В смешении наречий люди, даже имея общий опыт и желая поделиться его результатами, не находят общего языка. Затем, когда мешанина становится невыносимой, они придумывают универсальные языки, ясные и пустые, в которых слова всего лишь фальшивая монета, уже не подкрепленная золотом реального опыта; языки, при помощи которых мы с детства надуваемся фальшивыми знаниями. Между вавилонским смешением и выхолощенным эсперанто не стоит даже выбирать. Эти две формы непонимания, в особенности вторую, я и попытаюсь описать.

Первая часть

Тягостный диалог о силе слова и слабости мысли

1

Мы начали пить поздно. И всем нам было невтерпеж. Мы не помнили, что происходило до этого. Понимали только, что поздно. Откуда кто взялся, в какой точке земного шара мы оказались, действительно ли шара (но уж никак не в точке), в какой день недели, какого месяца и какого года — все это было выше нашего разумения. Когда хочется выпить, подобные вопросы не задают.

Когда хочется выпить, то выискивают удобный повод и лишь делают вид, что обращают внимание на все остальное. Вот почему так трудно потом, после, в точности рассказать о пережитом. При изложении происшедших событий так и подмывает прояснить и упорядочить то, в чем не было ни ясности, ни порядка. Стремление очень заманчивое и очень рискованное. Так преждевременно становятся философами. Я попробую рассказать, что происходило, что говорилось, что думалось и как это случилось. Если сначала все это покажется вам бессвязным и туманным, не отчаивайтесь: потом все станет более чем упорядоченным и ясным. Если, несмотря на порядок и ясность, мой рассказ покажется вам бессодержательным, будьте уверены: закончу я убедительно.

2

Нас обволакивал густой дым. Камин тянул слабо, из-за сырых дров огонь затухал, свечи чадили, табачные облака стелились синеватыми слоями на уровне наших лиц. Было непонятно, сколько нас — дюжина или тысяча. Одно не вызывало сомнений: мы были одиноки. И тут, весьма кстати, раздался громкий и, как мы окрестили его на своем пропойном языке, «заветный» голос. Он и в самом деле доносился из-за веток, а может, дров или ящиков: в дыму и от усталости разобрать было трудно. Голос произнес:

— Оказавшись в одиночестве, микроб (я чуть не сказал «человек») взывает, насколько можно понять его нытье, к родственной душе, которая составила бы ему компанию. Если родственная душа находится, то бытие вдвоем быстро становится невыносимым и каждый лезет из кожи вон, чтобы уединиться с предметом своих утробных терзаний. Ни капли здравого смысла: один хочет быть двумя, двое хотят быть одним. Если родственная душа не находится, то он расщепляется надвое, разговаривает сам с собой («привет, старина»), душит себя в объятиях, склеивает себя вкривь и вкось и начинает строить из себя что-то, а иногда и кого-то. Однако все, что вас объединяет, — это одиночество, то есть все или ничто; а вот что именно — уже зависит от вас.

Речь показалась нам удачной, но никто даже не потрудился рассмотреть говорившего. Главное было пить. А выпили мы всего лишь по несколько кружек мерзкого кишкодера, который вызвал у нас еще большую жажду.

3

В какой-то момент настроение совсем испортилось, и, как мне помнится, мы вроде бы с кем-то объединились и отправились чем-то колотить каких-то крепышей, храпевших по углам. Через некоторое время крепыши откуда-то вернулись, неся на отмеченных синяками плечах полные бочонки. Когда бочонки опустели, мы наконец-то смогли сесть на них или рядом, ну, в общем, кое-как устроиться, чтобы пить и слушать, поскольку намечались ораторские состязания и прочие развлечения подобного рода. В моей памяти все это остается довольно туманным.

В отсутствие ориентиров нас несло по воле слов, воспоминаний, навязчивых идей, обид и симпатий. В отсутствие целей мы понемногу теряли силу мысли, способность отвечать каламбурами, судачить об общих друзьях, избегать неприятных заявлений, оседлывать любимых коньков, ломиться в открытые двери, строить политесы и гримасы.

Духота и активное табакокурение вызывали у нас неутолимую жажду. Приходилось по очереди поколачивать крепышей, чтобы те приносили бутыли, бочонки, кувшины, ведра с пойлом, понятно какого сорта.

В углу один знакомый художник растолковывал приятелю-фотографу свой проект: писать красивые яблоки, перемалывать их, дистиллировать сидр и, выражаясь его словами, «творить изумительный кальвадос». Фотограф ворчал, что «от этого несет идеализмом», но чокался часто и пил до дна. Юный Амедей Гокур сетовал на нехватку выпивки — от шоколадных пирожных, которыми он объелся, ему «заложило сливную трубу и заболотило желудок». Анархист Марселен скулил, что «если нас так возмутительно изводят жаждой, то это самое настоящее папство», но никто не понимал смысл его речей.

Мне очень неудобно сиделось на ящике из-под бутылок, и со стороны могло показаться, что я глубоко задумался, хотя на самом деле я просто отупел: низкий, очень низкий потолок — козырек, опускающий интеллект до отстойного уровня прихоти.

4

Не буду представлять вам присутствовавших там персонажей. Мне хочется рассказать не о них, не об их характерах и поступках. Они были как статисты сна, которые пытались, иногда честно, проснуться; все славные приятели, никто во сне не терял из виду ближнего. Сейчас мне хочется сказать лишь то, что мы были пьяны и нам все время хотелось выпить. И таких одиноких нас было много.

Неудачная мысль поговорить о музыке пришла в голову арауканцу Гонзагу. Впрочем, номер был подстроен заранее, ведь, как все заметили, он пришел с новой гитарой. И теперь не заставил себя долго упрашивать. Это было ужасно. Звуки, которые он извлекал из инструмента, оказались столь яростно фальшивыми, столь настырно дребезжащими, что котлы заплясали на цементном полу, медные канделябры, гадко хихикая, заскользили по каминным полкам, кастрюли начали биться боками об обшарпанные стены; штукатурка сыпалась в глаза, пауки с криком падали с потолка прямо в суп; все это вызывало у нас жажду и приводило в ярость…

Тогда персонаж «из-за веток» показал кончик одного уха, затем кончик другого, потом нос, гладкий подбородок сменился бородой, а лысина — пышной шевелюрой; он все время менялся — обычные фокусы и моментальный грим. Говорили, что без этого маскарада его бы даже не заметили, так как считалось, что «он выглядит как все». Возможно, в тот момент он казался дровосеком или деревом, у него были слоновьи глаза и козлиная бородка, но клясться в этом я бы не стал. Он невозмутимо проговорил что-то вроде:

— Гранит, гравий. Гравий, гранит. Грифель, гранат. Грамм — (пауза) — аконит!

С последним слогом (я уже достаточно выпил, чтобы находить это совершенно естественным) гитара в руках Гонзага разлетелась на куски. Оборванной струной ему порвало верхнюю губу. Несколько капель крови попали на тыльную сторону его ладони. Он осушил стакан. После чего набросал в записной книжке необычное стихотворение, которое уже на следующий день позаимствовали и переврали на всех языках двести двенадцать поэтов, что повлекло за собой уйму авангардистских движений, двадцать семь исторических столкновений, три политические революции на одной и той же мексиканской ферме, семь кровавых войн на Паропамизе, голод на Гибралтаре, вулканическое извержение в Габоне (такого еще никогда не было), диктатуру в Монако и принесло ему почти немеркнущую славу в глазах minus hebentes.

5

После того как арауканец выпил, воцарилась тишина. Затем одна пожилая дама злобно выкрикнула:

— Только без всяких там магических штучек! Мы требуем объяснений. Кто сломал гитару? Как? И зачем?

— Только без всяких там научных штучек! — металлическим голосом отчеканил Отелло с пеной на губах. — Никаких научных штучек! Одни лишь волшебные объяснения!

— Сначала выпьем, — медленно произнес «заветный» человек. — А уже потом я усыплю вас более или менее содержательной речью о режущих, колющих, бьющих, давящих, разлагающих и прочих способностях человеческого, а возможно, и птичьего языка — но сначала выпьем.

Тут появились какие-то горячие колбаски, приправленные специями вырвиглаз, что стало еще одним — помимо боязни думать — поводом выпить; конспиратор Дюдюль, видевший, как это происходит в кино, вынул из заднего кармана штанов фляжку и принялся обходить присутствующих, предлагая глоточек какой-то ужасной стоеросовки с лимонным привкусом, которую американцы во времена сухого закона называли водкой, коньяком, джином или просто drink’ом, в зависимости от того, насколько интересными они хотели выглядеть.

На свою беду я подпустил к себе одного поэта (его звали Старьевщик Соло), и тот завел длинную речь, в которой тщетно пытался объяснить, что Земля круглая, а «антиподы — это люди, которые ходят головой вниз с помощью специального деревянного винта, называемого по-голландски boomerang». Не знаю, сколько временных четвертей он еще распинался, пока я не поднял голову и не увидел, что все внимательно слушают речь Тоточабо — этим чипевайским, то есть невразумительным, именем называли нашего «заветного» человека. Я покраснел от стыда за свою рассеянность, выдал толику испарины и вслушался. Вот приблизительно то, что я сумел уловить из его слов.

6

Тоточабо говорил:

— … Наиглупейший виртуоз после нескольких лет занятий способен на расстоянии расколоть хрустальную вазу, сыграв всего одну ноту, точно соответствующую хрупкому равновесию стеклянной материи. В пример приводят не самых тупых скрипачей, которые проделывают это, почти не задумываясь. Хозяйка дома кичится тем, что принесла в жертву Искусству или Науке (как получится) лучшую стекляшку своей коллекции, какую-нибудь семейную реликвию, и так радуется, что забывает отругать сына, который возвращается из школы совершенно пьяный: сын погрязнет в пороке, провалится на экзаменах, дойдет до того, что займется коммерцией, станет богатым и уважаемым, и вся цепь последствий зависит от одного определенного музыкального звука, выраженного числом. Я забыл сказать, что единственное слово, которое рыбы способны произнести, это слово «искусство». Продолжим.

Физики Хладни и Савар, воздействуя вибрацией на металлические пластины, покрытые тонким слоем песка, получали геометрические фигуры из узловых линий, разделявших зоны колебания. Используя вместо песка размолотые в порошок семечки подсолнечника, смешанные с камедью, эти ученые или, как их небезосновательно величают…

— Наелишь мы твоими ишториями, — прошамкал гасконский эрудит Иоганн Какур, выкатывая налитые красным вином глаза. Подойдя к Тоточабо, он раздраженно сунул ему под нос несколько книжонок с картонными закладками и разноцветными карандашными пометками на полях.

— Ну уж нет, мой маленький, — елейно протянул старик.

Ошарашенный эрудит выронил книги. Я подошел и незаметно их подобрал. Имена авторов мне ни о чем не говорили: Хиггинс, Де ля Рив, Фарадей, Уитстон, Рийке, Зондгаус, Кундт, Шаффготш. Был еще отдельный том из собрания сочинений Гельмгольца, который я отложил в сторону. Под конец я обнаружил «Словарь рифм» и «Энциклопедию оккультных наук» и погрузился в чтение последней, не забывая выпивать после каждой статьи, с тем блаженством, которое испытываешь всякий раз, когда находишь кого-то глупее себя.

7

— Звук оказывает сильное воздействие на огонь, — продолжал старик, когда я вновь прислушался. — На воздух, как вы можете слышать в данный момент — посредством голоса или прочих средств. На воду, как вы знаете из исследований физиков Плато, Савара и Мора, а также из работы доктора Фаустролля, патафизика, о жидких венах, особенно когда они текут вертикально из отверстия в тонкой стенке. И на землю. Я имею в виду твердое вещество, состоящее — по мнению Тимея Локрийского — из кубов, как, например, те вибрирующие пластины, о которых я вам уже рассказывал. В качестве примера я бы добавил стены Иерихона, если бы обращение к подобному авторитетному факту не было сегодня, в наш век просвещенцев, несколько дискредитировано.

— Довольно, — сказал я и хотел было добавить «мы здесь не для того, чтобы слушать лекции и упиваться риторикой…», но он меня оборвал.

— А кто требовал объяснений?

— Не я.

— Какая разница?

Тут вмешался Отелло:

— Вот я вас и подловил. Вы говорили: воздействие на огонь, воздух, воду, землю. А что вы скажете по поводу пятого элемента?

— Вот видите, — обратился ко мне Тоточабо. — Мне это надоело так же, как и вам. Сейчас мы сымпровизируем ему небольшое затыкание мнимой эрудицией.

И заговорил чуть громче:

— Идите-ка вешать лапшу на уши другим. Ведь мы-то прекрасно знаем, что под аспектом звука, воспринимаемым на слух, скрывается молчаливая суть. Именно из этой критической точки, где зачаток чувственности еще не выбрал, стать ему звуком, светом или чем-то иным, из этой природной глубины, где видящий видит звуки, а слышащий слышит звезды, именно из этой сути звук черпает свою силу и способность управлять.

После чего, подмигнув мне, шепнул:

— Ну, как я их заткнул?

— Плотно, — ответил я. — Но когда вы говорите «мнимая эрудиция», вы имеете в виду «истинное знание»?

— Мой бедный друг, у вас приступ жажды!

Так оно и было, и я пошел за лекарством.

8

Мы пили как лошади. В какой-то момент вдруг выступила одна толстая и очень образованная вегетарианка.

— Все это очень мило, — сказала девица, опрокидывая локтем свой перно (безалкогольный, зато с фурфуролом и высшими эфирами). — Все это очень мило. Я нисколько не сомневаюсь в результативности ваших опытов, и имена упоминаемых вами заслуженных физиков внушают мне доверие. Но если все это ради какой-то разбитой мандолины, то это слишком. Впрочем, вы делали вид, что разрушаете не музыкальными звуками, а словами. Звуки человеческого голоса не имеют математической точности звуков, которые можно выжать из монохорда…

— Пф… — присвистнул Тоточабо. От его свиста у меня как от пуха защекотало в ноздре. Я чихнул.

Пятнадцать пар глаз посмотрели на меня с укоризной. Пока я думал: «Вот что значит „не глаза, а лотерейные шары“, хотя в наши дни лото — такая же устаревшая игра, как „безиг“, „гусь“, „мигрень“, „юноша-за-мной“ или „нос Клеопатры“…», пока я перебирал гирлянды знакомых мне слов, все уже успели — дабы избавиться от ощущения неловкости — выпить раза по три. Мне же пришлось сидеть с пересохшим горлом и терпеть следующие пояснения.

9

Они оказались изнурительными, и я, озабоченный лишь тем, как бы выпить, запомнил всего несколько положений. Сначала речь шла о гамме гласных, которую Тоточабо как-то странно объяснял при помощи слов ou, eau, a, oeufs, est, haie, y, он писал их мелом на вытяжном колпаке камина и предлагал нам читать вслух. Поднялся невообразимый гвалт. Одни прилежно упражнялись, другие каламбурили, третьи считали все это белибердой; кто-то перебрасывался бранными словами, кто-то обменивался безапелляционными суждениями, а некий Франсис Кок, закипая от ярости, вдруг вскочил и вызывающе нас оглядел. Задрал мокрый острый нос, ударил кулаком по столу, порезался об осколок стекла, покосился, как бы давая нам понять, что брызги его алкогольной слюны — бесспорный признак благородного гнева, затем, поборов неловкость и решившись как-то разрядить обстановку, воскликнул, но не басом, а фальцетом «да-что-же-это-вообще-» и сел. Его колючие слова, плохо скрывающие смущение, подействовали куда лучше, чем любая серьезно продуманная речь: все замолчали.

Я уже собирался высказаться, но очень образованная толстая девица меня опередила:

— Все это чушь! — рявкнула она. — Мы здесь не для того, чтобы говорить о литературе, акустике и колдовстве. Мы здесь сами знаете для чего. Я требую сменить тему.

— А кто эту тему выбрал? — возразил старик. — Только что вы обвинили меня в том, что я сломал мандолину. Вот я и оправдываюсь. И прежде всего хочу вам напомнить, что это была не мандолина, а гитара.

— Не пытайтесь увиливать, мсье. Не выйдет.

— Я не увиливаю, мадмуазель. Я отвечаю на ваши вопросы. Я мог бы с таким же успехом рассказывать о садоводстве, геральдике или Карле Пятом, но, уверяю вас, получилось бы так же сумбурно. Здесь даже на две секунды никто не способен сосредоточиться. А когда клюют носом, то пьется плохо.

Это было сказано категорично.

— Кстати, — встрял Марселен, который так ничего и не понял, — вы даже не упомянули о согласных, о ритме слогов, об образах, не говоря уже о подсознательном.

— Ну, вот видите, — вздохнув, произнес Тоточабо. — Что касается подсознательного, то, возможно, я действительно не говорю о нем, зато я говорю с ним. И пусть оно попробует мне ответить, если сумеет при этом остаться целым и невредимым.

Не получив ответа, он продолжил:

— Итак, доведу свои объяснения до конца. Впрочем, все пути ведут к человеку. Будете вы слушать или нет, в любом случае не забывайте пить.

10

Тут как раз откупорили большую бочку. Я предусмотрительно задержался возле краника. Меня одолевали мрачные, можно сказать, черные мысли. Я говорил себе:

«Даже не напиться никак! Почему алкоголь вызывает такую жажду? Как вырваться из этого порочного круга? Что случилось бы, если бы я проснулся? Как это? Ведь мои глаза открыты: я вижу грязь, табачный дым и отупевшие рожи собутыльников, которые похожи на меня как братья. Что мне снится? Какое-то воспоминание? Надежда на что? Этот свет, эта очевидность… Что-то из прошлого? Из будущего? Я только что это держал, но упустил. О чем я? От чего я умираю…» и тому подобное, вроде того, что обычно говорят, когда прилично напиваются.

Я снова попытался прислушаться. Это было нелегко. У меня внутри почему-то все кипело. Я чувствовал, что «вопрос не в этом», что «важнее другое», что «старик нам пудрит мозги», но все это было как во сне, когда вдруг думаешь, что «это происходит не наяву», и сразу не понимаешь, как поступить, а нужно всего лишь открыть глаза. Потом все становится ясным и простым. А тогда, там, было непонятно, что делать. В ожидании следовало терпеть и по-прежнему слушать старика, раздражавшего своей манией искажать слова.

Он вещал:

— Но риторические, технические, философические, алгебраические, логистические, журналические, романические, артистические и эстетчхические применения речи заставили человечество забыть об истинном назначении языка.

Это становилось интересным. К сожалению, толстая эрудированная девица увела разговор в сторону, бросив совсем некстати:

— Вы говорили лишь о неодушевленных телах. А одушевленные?

— Ах, эти… Вы не хуже меня знаете, что и они восприимчивы к членораздельной речи. Например, по улице идет какой-нибудь господин, занятый своим внутренним зудом (или — как он выражается — углубленный в свои мысли). Вы кричите: «Эй!» И вмиг вся эта сложная конструкция со своей мышечной и костяной механикой, кровоснабжением, терморегуляцией, гироскопическими…

— А это фто ефе такое? — прошепелявил пунцовый от негодования Иоганн Какур.

— Такие штуки за ушами, болван. (Чтобы не прерывать докладчика, все сделали вид, что поняли.) Итак, вся эта механика наполовину выкручивается, ноги дрожат, челюсть отваливается, глаза выкатываются, и все это пялится на вас как баран, как варан, как чурбан, как ведро или крыса, это уж как придется. А внутренний зуд (кстати, как это называете вы?) на какой-то момент прерывается, и, возможно, от этого траектория почесываний изменится навсегда. Вы также знаете, что для достижения подобного эффекта слово «эй» нужно выкрикивать с определенной интонацией. Обычно говорят — как из ружья стреляют наугад: кого зацепит, тот поймет. Есть другая манера говорить. Сначала правильно выбрать цель. Затем тщательно прицелиться. И уже потом — пли! В кого попадет, тот и поймет. Но пулю получит тот, кого намечу я, если, конечно, не промахнусь. А еще лучше, когда слова начинают вызывать образы, то есть из психофизической жижи двуногого бурдюка лепятся различные движения животных духов, но я не буду объяснять вам все сразу. Не мешало б озадачиться самим и чуть-чуть подумать. Например, о том, что в предыдущей фразе частица «бы» утратила гласную.

Я подумал: «Ай-ай-ай! У меня сейчас голова треснет! Хватит!» — и вернулся к бочке.

11

У бочки, там, где я их оставил, меня поджидала ватага моих черных мыслей. Они вздумали прыгать мне на шею с радостными воплями, называть «дяденька», выкрикивать всякие нежности, например, «наконец-то, неужели вернулся, ах! как мы рады тебя видеть!». Мысли цеплялись за мои волосы, уши, пальцы, срывали с меня очки, опрокидывали стакан, пачкали штаны, сыпали в носки хлебные крошки. Они меня совсем затормошили. Чтобы их унять, я запел песенку, которую когда-то сочинил при схожих обстоятельствах:

Бывает, уже не знаешь

Ничего, совсем ничего.

А завтра вдруг понимаешь,

Что знал накануне все.

И снова опять не знаешь

Ничего, совсем ничего.

Дело дрянь! Вот и все!

Мысли потихоньку засыпали, а когда они уснули все, я по очереди брал их, привязывал им на шею камень и, держа за задние лапки, опускал в большую бочку. От тихих печальных «буль-буль» при их погружении я расплакался. Зато на какое-то время почувствовал облегчение.

12

Вскоре я навострил уши, поскольку голос Тоточабо зазвучал трагически:

— А сейчас, — заявил он, — должен вам кое в чем признаться. Я ссылался на имена заслуженных ученых. И делал это лишь для того, чтобы внушить вам доверие. Ведь вопросами, отвергнутыми ученым сообществом, вы бы даже не осмелились озадачиться. Теперь, когда вы попались на крючок, я оставляю этих господ с их теориями.

Поделюсь другими соображениями. Например, о вязкости звука. Звуки стелются по поверхностям, скользят по паркету, текут по трубам, забиваются в углы, ломаются на ребрах, капают на слизистые оболочки, кишат в нервных сплетениях, вспыхивают на волосках и веют, едва касаясь кожи, как теплый воздух над летним лугом. В воздушных баталиях звуковые волны откатываются, вращаются, закручиваются в вихрь между небом и землей, подобно неодолимому сожалению самоубийцы, который выбросился с седьмого этажа и на полпути вдруг раздумал умирать. Некоторые слова не доходят до пункта назначения и образуют грозно надутые шары, которые мечутся подобно молнии, не находящей цели. Некоторые слова замерзают…

Иоганн Какур взорвался еще раз:

— Да жнаем мы эту ишторию! Мы тоже хитали Пантагрюэля! Штарый ты пьянитфа!

На что Тоточабо ответил:

— Если бы вы знали, как мне хочется замолчать, вам бы сразу расхотелось выпить.

Эта фраза озадачила нас не на шутку, и нам пришлось целый час осиливать греческие и прочие вина, чтобы ее позабыть.

13

После этого в каком-то полусне, сквозь кошмарную красную паутину я увидел залитую ослепительным светом пустую и чистую комнату, которая находилась рядом с нашей, но которую я раньше не замечал. За настежь открытой дверью появился Тоточабо, замаскированный под страуса как охотник-бушмен; он, должно быть, приберег это помещение — что-то вроде фехтовального зала в феодальном замке, но без фехтовального оружия — для приема почетных гостей.

Тоточабо расхаживал по залу, беседуя с тремя мужчинами. Франсуа Рабле я узнал с первого взгляда, хотя тот был наряжен монахиней, в головном уборе с широкой накидкой, которая развевалась, как зловещий скат по прозвищу Морской Дьявол, с единственной разницей, что накрахмаленная ткань лишь казалась темной из-за густой россыпи покрывающих ее древнееврейских надписей. Вместо связки ключей и четок между синими складками рясы висел самый обычный тесак. Второй персонаж, облаченный в белый костюм фехтовальщика при рапире без предохранительного наконечника, имел худое, вытянутое, как у длинной рыбины, туловище, плутоватые глазки, медового цвета залихватские усики с кончиками, выкрашенными в зеленый цвет. Это был Альфред Жарри. Он пояснял, что «внизу его панталоны не прихвачены клешнями лангуста потому, что он носит кюлоты и белые чулки», — кроме этого я больше ничего не смог уловить из беседы четырех мужчин. Третьим был Леон-Поль Фарг в адмиральском костюме, украшенном множеством дополнительных нашивок, и в треуголке набекрень, с абордажным палашом вместо шпаги. На его лице то появлялась, то пропадала густая накладная борода; по мере растеканий и сгустков разговора подбородок видоизменялся от гладкого до волосатого, от заросшего до бритого, подобно тому, как причудливо меняется блуждающая человеческая звезда.

Жаль, что из их разговора я услышал так мало. Кроме меня, никто не заметил ни трех посетителей, ни даже залу, в которой они беседовали. Когда я рассказал об этом остальным, они рассмеялись мне в лицо.

14

Вскоре я потерял из виду это зрелище, поскольку малыш Сидоний вот уже несколько минут дергал меня за уши, чтобы заставить выслушать весьма странную историю.

— Я разводил одного кафра, в Кракове, в голубятне. Однажды…

Я перебил его и предложил сначала выпить во избежание двойной опасности: очень не хотелось, чтобы у него заплетался язык, а мне барабанили по перепонкам без ощутимого интеллектуального результата. Он молча согласился: в знак согласия поднял бочонок токайского и подержал его по очереди над каждым из нас, пока прямая струя орошала наши желудки так называемым залповым методом. После чего возобновил свой рассказ, но уже более внятно:

— В Кракове за нашим садом и птичьим двором ухаживал один кафр. Он ночевал в мансарде и говорил, что это «очень полезно для вдохов». Как-то ночью мне приснился страшный сон. Огромный штопор — это был мир — проворачивался на одном месте, уходя в свою собственную спираль, как на рекламе американских парикмахерских, и мне привиделось, что я сам — не более вши, но не так крепко присосавшейся, — скольжу и кувыркаюсь вдоль винта, а моя мысль мечется на подвижных лестницах априорных форм. И вдруг — это было неизбежно — громкий треск, мой затылок раскололся, я упал лицом вниз и очнулся в брызгах искр перед кафром, который пришел меня будить. Он спросил: «С тобой случился большой каташлеп, да? Пойдем, кое-что покажу!» Он повел меня в мансарду, подвел к стенке и предложил посмотреть в дырку. Я прильнул к отверстию. И увидел ужасное зрелище: огромный штопор — это был мир — проворачивался на одном месте, уходя в свою собственную спираль, как на рекламе американских парикмахерских, и мне привиделось, что я сам — не более вши, но не так крепко присосавшейся…

Выпучив глаза, ощетинив усы и сияя шишками на лбу, малыш Сидоний повторял тот же самый рассказ, бесконечно воспроизводившийся подобно всем известным припевам. Он говорил возбужденно, глотал слова. Я, замерев от ужаса, прослушал как минимум раз десять этот нескончаемый кошмар. Затем пошел и выпил.

15

Составлять воедино ночные воспоминания трудно. Путаешь внешние события с внутренними перетолками. Изо всех сил я гнал от себя образы залитых солнцем полей, мысли о лесных прогулках и птичьих трелях, я посылал все это куда подальше, к ангелам. А почему, спросите вы, я посылал все это к ангелам? Почему? Да потому, мсье, что вблизи хотел видеть чертей, ответил я и добавил этому немощному мсье следующее:

— Утопить черные мысли — это еще не все. Есть еще мысли голубые, мысли красные, мысли желтые…

— Это не мысли, — елейно протянул мсье. — Это не мысли, это тараканы.

Я смешался. Тогда меня водрузили на бочку и заставили сымпровизировать вакхическую молитву. Огромный хор бледных персонажей изготовился подпевать. Я затянул:

Жажда…

(Хор: что свербит что свербит что снедает)

… в желудке

(Хор: что смердит что смердит что сгнивает)

Жажда…

(Хор: что свербит что свербит что снедает)

… в груди

(Хор: что смердит что смердит что сгнивает)

Жажда…

(Хор: что свербит что свербит что снедает)

… в мозгах

(Хор: что смердит что смердит что сгнивает)

Видите? Ничего сложного. Затем следовала «жажда во рту», затем «в носу» и «в глазу», все по тому же принципу, все быстрее и быстрее, и некоторые пустились в бешеный пляс, который по силам лишь взбунтовавшимся посреди болота головастикам, вдруг решившим не становиться лягушками.

(Им хотелось бы стать жабами; так, дескать, поэтичнее. Но они не станут ни лягушками, ни жабами; они станут вонью, что свербит что свербит что снедает, а для кого-то и пищей, что смердит что смердит что сгнивает.)

Я дирижировал этой сарабандой и уже начинал ощущать себя чуть ли не Папой, но вдруг испугался: а если я схожу с ума? Чтобы проверить это, я в уме изложил теорию паровых машин. Вот до чего докатился! И я крикнул себе, на этот раз уже вслух: «Идиот!» Все. Можно было протянуть еще какое-то время, но великий запой уже нес в себе зачатки смертельной болезни.

16

Не один я чувствовал, что дело плохо. Пока неиссякаемый на темы и готовый к любым вопросам Тоточабо продолжал вещать перед не уменьшающейся аудиторией, в темных углах отдельные слушатели собирались в группы и устраивали заговоры. Самая возбужденная группа сначала теснилась вокруг Отца Пиктория, считавшегося — по крайней мере, судя по рясе — монахом, который тихим голосом пророчествовал грядущие напасти. Свой скарб он уже собрал. Все было готово, пакеты перевязаны, этикетки наклеены. Он брал с собой лишь самое необходимое: печатную машинку, бочку чернил, десять сундуков с настольными книгами (остальные он знал наизусть), клетки с курами, переносной крольчатник, лучшее кресло, пианино, не говоря уже о продуктах и, разумеется, алкогольных напитках.

Он вещал:

— Братья, вы кишите кишмя, вы сбиваетесь в стадо, вы коснеете под коростой. Вскоре погреба опустеют: что с вами будет? Одни подохнут, как жалкие твари, другие начнут лакать мерзкие химические суррогаты. Мужчины будут убивать друг друга из-за капли йодной настойки. Женщины — продаваться за бутыль жавелевой воды. Матери — делать из детей брагу, дабы гнать ужасное пойло. И так — семь лет. Семь следующих лет будут пить кровь: один год — кровь трупов, два года — кровь больных. Потом четыре года каждый будет пить свою собственную кровь. Семь следующих лет будут пить одни слезы, и дети изобретут механизмы, заставляющие родителей плакать и утоляющие жажду. А когда пить станет нечего, каждый прокричит своему богу: «Верни мне мой виноградник!» — и каждый бог ответит: «Верни мне мое солнце!» — но не будет ни солнц, ни виноградников и никакой возможности договориться.

Пока еще есть солнца и виноградники. Но если пропадет жажда, не будут делать вино. Если не будут делать вино, не будут выращивать виноградники. Без виноградников солнца уйдут: делать им больше нечего, как согревать землю без пьяниц! Они подумают: теперь будем жить для себя. Вам это нравится?

— Нет! — загудела аудитория.

— Вам хочется выпить?

— Да! — воскликнула аудитория.

— Так уйдем же в виноградники! Но уходить нужно, как ухожу я, оставляя все блага этого мира и унося с собой лишь самое необходимое. Кто жаждет пойти за мной?

Поднялся страшный гвалт, каждый бросился упаковывать самое необходимое.

Первыми ушли — куда именно, я понял позднее, — те, кто взял с собой одну лишь зубную щетку За ними те, кто прихватил еще и наручные часы. За ними те, кто собрал маленький чемоданчик. Относительно остальных, их исчезновение я отметил гораздо позднее из-за событий, о которых сейчас и расскажу.

А Отец Пикторий остался с нами, дабы завершить свою пророческую миссию.

17

Подстрекательством занимался не только он. В другом углу Амедей Гокур забрался на козлы и разглагольствовал в своей обычной манере:

— Граждане! Прошу прощения. Но час драматичен, как человеческая масса. Час, когда взор поэта, обостренный последними открытиями психоанализа, проникает в глубокие бездны несчастья. Что же ловит он в мутной душе среди кровавой жижи толпы, сплоченной головокружительными поворотами истории и еще не исторгнутой городом? Его улов — ночная рыбина бедствия, символ особого плена в современном стечении наших случайностей, стечении, опаляющем как огонь, где ковались цепи, которые вскоре разорвет катаклизмический взрыв Великой Онирической Революции. Мне жаль, товарищи! Вы уж простите, но неужели вам не кажется это невыносимым?!

На этой реплике группа зашушукалась, образовались расколы, одни продолжали гудеть на месте, другие переместились роиться вокруг иных пророков. Некоторые заперлись в шкафу с закуренными сигарками, банками пива и большим запасом бумаги и принялись составлять десятитомный трактат под названием «Ошибки, которые еще предстоит сделать в интерпретации того, что не является диалектическим материализмом». Время от времени один из них вылезал и язвительно зачитывал очередную главу. Затем опять забирался в шкаф, и все вновь принимались сочинять, иногда ожесточенно споря, как можно было разглядеть в замочную скважину. Прильнув к ней в пятый или шестой раз, что же я увидел? Ничего. Никого. Шкаф был пуст.

С того момента количество таинственных исчезновений начало вызывать тревогу.

18

Поскольку я направился туда, где было больше всего выпивки, то по пути меня то и дело толкали не довольные, которые еще не нашли себе казарму, церковь, пещеру, шкаф или залитый солнцем виноградник. На какое-то время я смешался с ними. От одного к другому переходил Жорж Арашман, ошалелый, с лукавой улыбкой и блеском в глазах. Он отрывисто изрекал: «Всё всегда одно и то же, здесь или где еще, мы всегда будем жертвами коллектива, Бог человечеству должен поставить большую свечку».

Чуть дальше ко мне подошел старьевщик Соло, взял меня за руку и сказал:

— Ты правильно сделал, что ушел от этих болтунов. Кое-чего они не знают. Даже если найдется нужная дверь, то открыть ее без подходящего ключа не удастся. А если найдется ключ, то он подойдет только к одной замочной скважине, а у следующей ты остаешься с носом. Они забыли о «руке славы», магическом ключе, который отпирает все двери. А вот мы знаем, чего стоит, например, раздобыть руку повешенного. Ведь так?

— Да, мы знаем, чего это стоит, и пока еще не заплатили, — машинально ответил я и подумал: «Он прав и вместе с тем не прав. Как такое возможно?» Затем, уже второй раз, я сказал себе: «Идиот!» И прокомментировал: «Надо думать о том, что происходит сейчас».

— Да помолчи ты! — крикнул мне Тоточабо, на которого я, задумавшись, наткнулся.

А мне казалось, что я ничего не говорил. Но окрик все равно пришелся как нельзя более кстати, поскольку я уже не мог себя выносить. Мои ладони не знали, куда им деваться, они тянули за собой руки, которые тянули за собой плечи, которые тянули за собой мышцы шеи, которые тянули за собой нижнюю челюсть, которая отпадала, придавая лицу совершенно обреченное выражение. Я вдруг почувствовал, что мои ступни ежатся на каком-то ребристом краю, пальцы загибаются внутрь, как у гиббонов. Словно выбитый из своего тела и распластанный в пыли, я смотрел снизу на свою бедную верховую тварь, а та не знала, как устоять. Старик смеялся. Отвесить бы ему пару затрещин! Но ведь все затрещины достались бы мне самому…

19

В этом состоянии он оставил меня на минутку, отошел куда-то в угол, принес одеяло и расстелил его:

— Ты перепил, — сказал он. — Полежи, дай костяку отдохнуть, а сам подумай.

Я почувствовал себя умиротворенным. Наконец-то можно подумать свободно. И тут же заснул.

Проснулся я с чувством глубокого огорчения: Марселен говорил, что своим храпом я всем мешал грезить, а еще мне смутно припоминалось, что я опять упустил возможность поразмышлять. Насчет размышлений я быстро утешился, решив в следующий раз уколоть себя булавкой в ногу или сделать еще что-нибудь, чтобы не забыться. Но особенно обидно было потому, что я никогда не храплю, разве что от сильной усталости, и вот в кои-то веки (на этот раз, возможно, от алкоголя) захрапел, и Марселен тут же об этом всех оповестил. Причем сказал, что я мешал остальным грезить. Он сказал не «спать», а именно «грезить». Вечно он со своей чертовой дремотной поэзией!

— Если бы это было правдой! — сказал Тоточабо.

Мы с Марселеном на него посмотрели. Он продолжил:

— Да. Если бы вы хоть на миг удержались от грез, тогда, возможно, удалось бы поговорить. Хотя… о чем?

Он пожал плечами и повернулся, чтобы уйти. Марселен удержал его за полу пиджака:

— Послушайте, я ведь знаю, что не умею думать. Я поэт. Но думать не умею. Меня этому никогда не учили. И теперь из-за этого все меня подначивают. Когда при мне друзья пускаются в философские дискуссии, мне тоже хочется поучаствовать, но я не успеваю. Они советуют мне прочесть Платона, «Упанишады», Кьеркегора, Спинозу, Гегеля, Бенжамена Фондана, Дао Дэ Цзин, Карла Маркса и даже Библию. Все это — кроме Библии, потому что тут они надо мной явно подшутили, — я честно пытался читать. Так вот, пока я читаю, то все понимаю, но потом все забываю, или не знаю, как пересказать, или какую из двух противоречивых мыслей выбрать: в общем, ничего не получается.

— Мой дорогой Марселен, — произнес я, — сперва надо…

— Да помолчи ты, я сказал! — крикнул старик еще раз, и улыбка превосходства, распустившаяся было на моих губах, сникла и провалилась куда-то в желудок. — Продолжай! — сказал он Марселену.

— Так вот, — заключил тот. — Я хочу, чтобы вы сказали мне прямо, дурак я или нет, и если нет, то как научиться думать.

— Думать о чем? — устало переспросил Тоточабо и удалился.

На этот раз мы были так ошарашены, что не стали его удерживать. Но самое главное — хотелось выпить, и нам не пришлось долго шарить, чтобы обнаружить маленькую канистру, которая пришлась в самый раз. Развалившись подобно римским патрициям и прихлебывая, мы декламировали друг другу бессвязные стихи. Перед тем как закрыть глаза, я ощутил легкий всплеск сознания — так бывает, когда отходишь чуть назад и поднимаешься, словно на цыпочках, над своими переживаниями, чтобы ловчее запрыгнуть в сон, — и сказал Марселену, что я еще больший идиот, чем ему кажется, но явно меньший, чем мне хотелось бы показаться. Это было более или менее правдой.

Вторая часть

Искусственный рай

1

После этого приговора, который я вынес самому себе уже в третий раз, меня действительно унесло. Спал я недолго, а затем очутился совсем один в гуще возбужденной толпы. Я уже не мог быть причастным ни к чему, кроме утоления жажды. Глотая скверный ром и не подозревая о путешествии, которое мне предстоит совершить через минуту, я пытался вспомнить, что пришел послушать речь, но о чем, о чем же, о власти этих… как он там говорил… слово вертелось на языке, я на всякий случай отверз уши, но забыл про очи… И, как назло, не успел я ухватить нить, как что-то девяностокилограммовое толкнуло меня в грудь и опрокинуло, затем попросило прощения у меня, заодно у пола и у бутылки, извинилось перед табуреткой и ловко поднялось, как неваляшка со свинцовым задом: это был Амедей Гокур.

— Прости, старик, — сказал он мне, — я ищу выход.

Вот это как раз и не стоило говорить. Три крепыша вынырнули из тени и схватили Гокура за шиворот.

— Что? Что ты ищешь?

— Я же сказал: выход.

— Здесь, мсье, есть только три выхода, — сказал один из крепышей. — Безумие и смерть.

Я посчитал на пальцах, порадовался своей сообразительности и спросил:

— А третий?

Тогда они кинулись ко мне, своими толстыми лапами заткнули мне рот, схватили меня и, как проминающиеся носилки, потащили вверх по грязной узкой и крутой лестнице, — в этом положении то голова, то зад бились о ступени, и наверх мое тело прибыло в неуравновешенном состоянии. Мы очутились на чердаке перед низенькой дверью с табличкой:

МЕДСАНЧАСТЬ

— Загляните туда, — предложил самый толстый из крепышей.

Я вошел. Крепыши подсматривали за мной в замочную скважину и в дыры, специально просверленные в двери, — ибо к этому сводилось одно из редких дозволенных им развлечений, — стена тряслась от их неудержимого смеха, а я шел между двумя рядами железных коек, на которых лежали больные, раненые, помешанные, протрезвевшие — в общем, все, кто решился найти выход.

2

Появился высокий неопрятный санитар. Он беззубо мне улыбнулся и пояснил:

— Здесь отделение несчастных случаев. Как явствует из названия, сюда по непредвиденным причинам попадает тот, кто хотел уйти или думал, что можно уйти. Полюбуйтесь на результат.

И действительно: этот с перевязанной головой, тот — с забинтованной рукой, кто — с ногой в гипсе, кто — с черной повязкой на глазу или льдом на животе; одни спали, другие метались в кошмарной горячке, бредили, стонали или хранили угрюмое молчание.

— И что с ними делают? — спросил я.

— Мы их лечим, как можем, а когда они приходят в норму, отправляем обратно вниз.

— А они пьют? — не унимался я.

— К этому мы, разумеется, прилагаем все усилия, и именно в этом состоит лечение. Начинаем с десяти капель сидра на завтрак и постепенно увеличиваем дозу. Когда они способны выпивать по шесть аперитивов в день, их отправляют вниз, и они могут вернуться к нормальной жизни. Но за ними продолжают наблюдать, опасаясь рецидива. Кстати (он подозрительно посмотрел на меня), выпить не желаете?

— Умираю от жажды, — сказал я.

Рассеяв свои сомнения, он протянул мне склянку с аркебузой, которую я тут же осушил.

— А вы, как я погляжу, молодец, — сказал он. — За это я вам предоставлю редкую возможность посетить другое отделение медсанчасти. Для сбежавших. Там неизлечимые. Они верят, что сумели уйти. Все, что мы можем сделать, так это максимально изолировать их от остальных пациентов, так как их недуг подчас оказывается чрезвычайно заразным. Один из них — все еще замечательный бактериолог, поскольку недуг не всегда поражает умственные способности, — втемяшил себе в голову, что это микробное заболевание, и, возможно, он прав. Он все ищет сыворотку, а поскольку уколы, вакцинации и инокуляции, на которые он обрекает пациентов, в общем-то, безвредны и даже предотвращают неврастению, мы не препятствуем. К несчастью, сам он верит, что здоров и нормален. Если бы не это, профессор Мюмю — так его величают — был бы великим гением медицинской науки. Впрочем, вы увидите его в деле.

— А что же пьют эти несчастные? — спросил я.

— Увы, липовый отвар и незабродивший виноградный сок. Они упрямо отказываются даже от капли алкоголя. От вида пивной кружки их выворачивает наизнанку. Я ведь сказал вам, что они неизлечимы. Пойдемте, и вы сами все увидите.

3

Он приподнял полог, за которым обнаружилась дверца с затейливыми замочными скважинами, затем достал из кармана связку ключей и фляжку.

— Подзаправьтесь, пока я буду открывать: нам придется не пить час или два, — сказал он и заскрежетал железом.

Дверь бесшумно отворилась, и мы оказались в раю. Свет! Люстры! Позолоченная лепнина! Обои, совсем как настоящие шпалеры. Глубокие, как могилы, диваны, покрытые искусственным шелком. Фонтаны с подсветкой, откуда струились напитки из вербены, ромашки, мяты, оранжад, лимонад, а рядом чарки из посеребренного металла, более легкого и удобного, чем чистое серебро. И все это даром, стоит только протянуть руку и вытянуть губы. Библиотеки с электрическими каталогами и автоматической доставкой. Столы с фонографом, радиоприемником и индивидуальным проектором звукового кино. Аромат пачулей. Неиспаряющаяся глицериновая роса на газонах из неувядающей парафинированной бумаги.

Надутые водородом ангелы из бодрюша парили в ярком свете рамп, касаясь нежными руками эоловых арф, откуда снежились звуки венских вальсов и задорных военных песен.

В общем, всё и на любой вкус.

4

Мой проводник несколько секунд упивался моим изумлением, затем, тронув меня за плечо, сказал:

— Надо заметить, что все это устроили они сами. Они очень изобретательны и предприимчивы, а администрация старается предоставлять в их распоряжение все необходимое оборудование. Я проведу вас через разные службы, и вы, если захотите, сможете побеседовать с больными. Но не говорите с ними ни о выпивке, ни о низших мирах, откуда мы поднялись, ни об их болезни, иначе вам достанется. Пройдемте сначала на стадион.

Так называлась засыпанная песком большая прямоугольная площадка, над которой возвышалась монументальная металлическая статуя на шарнирах, Человеческая Машина, чье подножие украшали букеты бумажных и целлофановых цветов, возложенные благоговейными руками. В настоящий момент на этих благоговейных руках, которые отталкивались от земли и выполняли функцию ног, перевернутые вниз головой человеческие тела быстро передвигались по беговой дорожке на виду у многочисленных зрителей, сидевших на трибунах. Тот, кто приходил на финиш первым, получал свежевыжатый лимонный сок с салатом, блаженствовал и верил, что представляет собой нечто. Другие соревнующиеся падали головой вниз с лестницы, и тот, кто падал с самой верхней точки и умудрялся подняться на ноги в первые десять секунд после падения, зарабатывал чемпионский титул и продолжительные аплодисменты. Остальные предавались иным играм, где тоже следовало тянуть, толкать, бежать, прыгать, бить или разбиваться лучше всех. Кто-то привлекал себе в помощь разные пыточные инструменты или моторные механизмы, которые время от времени взрывались. Из мертвых делали чучела и пополняли ими коллекции музеев, которые санитар мне посоветовал не посещать.

— Это только усугубит вашу жажду, — сказал он. — А вообще-то, давайте не будем здесь задерживаться. Недалеко отсюда находится поселение земледельцев, которые выращивают картофель для того, чтобы им питаться, а питаются они для того, чтобы иметь достаточно сил для того, чтобы выращивать картофель. Другим поселенцам вздумалось строить дома, а затем, чтобы их заселить, им пришлось изобрести механических людей, а затем, чтобы одеть этих роботов, — наладить прядильни, а затем, чтобы кто-то работал на прядильнях, — изобрести других роботов, а затем, чтобы поселить этих роботов, — строить дома. В результате все это население пребывает в такой лихорадочной деятельности и таком трудовом энтузиазме, что вам едва ли удастся обменяться парой слов с самым незанятым из них.

— И при всем этом они не пьют?

— Только кислые фруктовые соки и особенно пот лица своего, который течет в три ручья, отчего все, сами того не подозревая, оказываются пьяными в стельку. Но поспешим, иначе усохнем вконец.

5

Поднимаясь по какому-то цветущему целлулоидному холму, я удивлялся, как на каком-то чердаке может уместиться целый мир. Санитар принялся разъяснять:

— Здесь, как и повсюду, — но здесь это заметно в особенности, — пространство создается исходя из потребностей. Хотите прогуляться? Проецируете перед собой необходимое пространство и проходите его по мере того, как идете. То же самое и со временем. Подобно пауку, плетущему нить и подбирающемуся к ее концу, вы секретируете время, требующееся для свершения того, что вы наметили; и вы идете вдоль этой нити, которая видна лишь позади вас, но которой можно пользоваться лишь перед вами. Главное — все правильно рассчитать. Если нить слишком длинная, она провисает, а если слишком короткая, то рвется. Если бы я не боялся усугубить жажду лишними разговорами, я бы вам рассказал, почему для паука так опасна провисающая позади него нить.

— Возможно, когда настанет время возвращаться, пожирая по ходу свою нить, ее узлы застрянут в глотке…

— И не будет ни капли, чтобы горло промочить. Вы это верно заметили.

6

Мы молча взобрались на вершину холма, и перед нашими глазами открылось беспорядочное скопление разностильных дворцов, вокзалов, маяков, храмов, заводов и памятников.

— Здесь, — сказал мне мой неутомимый проводник, — вы видите противонебесный Иерусалим, столицу верхних Беглецов. Теперь, когда ваш взгляд уже привык к хаотическому нагромождению зданий, вы можете заметить, что город разделен на три концентрические зоны. Вокруг нас располагается зона с аэродромами, портами (там, где качаются мачты), железнодорожными вокзалами, гостиницами и чистильщиками обуви; здесь живут верхние Беглецы первой категории, Неуемники. Дальше, в средней области, где высятся церкви, небоскребы, статуи и обелиски, живут Производители бесполезных предметов. Центральные кварталы, где видны красивые стеклянные постройки и безобидные пушки телескопов, а еще там, слева, — большой флюгер, это район Объяснителей. В самом центре видите собор?

— Да. А кто живет там?

— Это, так сказать, боги, сливки общества верхних Беглецов. Мы остановимся у них, и, уверяю вас, скучать нам не придется.

— А мы найдем там что-нибудь…

Он пронзил меня устрашающим взглядом.

— Думать об этом — всегда! — сказал он. — Говорить — никогда. Пойдемте заглянем к Неуемникам.

(Позднее вы поймете, что с богами он меня ловко разыграл.)

7

За несколько минут мы дошли до самого большого аэропорта города. В Гранд-отеле «Улёт» только что выстрелили из пушки в честь посетившего их в тот день Принца Неуемности. Он намеревался пробыть у них пять минут, если верить конфиденциальным сведениям одного охотника. Это неимоверная удача, сказал санитар, вталкивая меня в лифт, но так и не успел объяснить почему; уже через несколько секунд он взорвал динамитом дверной замок, и мы очутились в номере Принца. Тот лежал в сундуке-ванне (собственного изобретения) — по телефонной трубке у каждого уха и четырьмя диктофонами под носом; его охраняли трое громил с револьверами наготове.

— Позвольте, я сам его проинтервьюирую, — сказал мой попутчик. — У вас не получится.

Он подошел к Принцу, и начался следующий диалог:

— Откуда? — Кап. — Куда? — Чако. — Через? — Клондайк. Быстро. — Что? — Автоматы, опиум, порнографические и благочестивые издания. — Сколько? — Миллионы пиастров. Сто тысяч жертв. Отставка министров. Пять разводов. — Вы счастливы? — Нет времени.

Громкоговоритель прокричал: «Аэробус Его Высочества подан!» Сбиры трижды выстрелили в воздух, а от четвертого залпа мы едва успели увернуться, выбегая из номера.

— Его Высочество какое-то не очень интересное, — произнес я.

— Это потому, что вы не умеете смотреть. Пойдемте, я покажу вам Неуемников. Более простых для наблюдения. Но и более опасных.

8

— Мы минуем промежуточный вид, — продолжил он, вводя меня в большой дом в стиле рококо, — и переходим сразу к другой крайности. Заходите в этот игровой зал и смотрите. Мы ничем не рискуем, нас даже не заметят или примут за каких-нибудь клерков.

За столом с рулеткой сотня мужчин всех рас — каждый с флажком своего государства, воткнутым в череп, — играли по-крупному Крупье был эдаким богом Янусом с головой-глобусом; вместо двух ликов красовались два полушария, представленные несколько иначе, чем на наших школьных картах. На одном из них были собраны все метрополии, а на другом — все колонии.

Игра велась на проигрыш. Рулетка, как мне показалось, была подстроена, но позднее один специалист объяснил мне, что это не так; «верхние пределы ставок вообще не устанавливаются и капиталы, будучи отрицательными, безграничны, в результате чего допустимы самые дикие комбинации». Я передаю вам объяснение в том виде, в каком его получил. Как бы там ни было, игроки выкладывали на стол пригоршни оловянных солдатиков, миниатюрные танки, ювелирные пушечки, очищенные от непристойностей Библии, линотипы, макеты современных школ, фонографы, культуральный бульон всех инфицированных бацилл, миссионеров из папье-маше, пакеты кокаина и даже образцы поддельного алкоголя, причем такого паленого, что даже мы с проводником не решились бы его попробовать. Впрочем, когда я говорю «алкоголь», «танки» или «миссионеры», то это не более чем фигуры речи. Подобно тому, как употребляемые нами разговорные парижские слова грош, кругляк, пятак, золотой, купюра, кусок, блок определяют разные количества денежной массы, алкоголь, танки, миссионеры и все прочее обозначали всего лишь определенные объемы платежных средств, которые использовали эти игроки. Как мы называем наши денежные знаки серебром, даже если они сделаны из бумаги, так и они давали своим деньгам типовые социально-культурные наименования.

Всякий раз, когда какой-нибудь понтер проигрывал ставку, двуликий крупье загребал блага цивилизации: лик метрополий рассекала гадкая улыбка, от которой страдали все клетки эпидермы, а на багровевшем от стыда лике колоний выступала кровавая роса и пробивались языки пламени.

Когда какой-нибудь игрок много проигрывал, то есть выигрывал, крупье награждал его блестящей медалью. Некоторых участников уже не было видно за завесами этих сверкающих плевков.

9

Я не мог выносить это омерзительное зрелище и отказался посещать другие игорные залы. Санитар со мной согласился:

— Везде одно и то же, — сказал он. — Одни играют в шахматы, другие в шары, третьи в покер или в бильбоке, но ими движет все та же неуемность. Они верят, что сумели вырваться из нашего заведения. Они в это верят так сильно, что умудряются быть повсюду, но только не в своей собственной шкуре. Иногда кое-кто оказывается в своей шкуре совершенно случайно, поскольку она попадается ему на пути: он в ней застревает и признает ее. Чаще всего это заканчивается тем, что он пускает себе пулю в лоб. Их неуемность незаметна. Пока их остовы пребывают за столом, над зеленым ковром, они путешествуют, в зависимости от статуса, по всему миру, по всей стране, по всему заводу или по всему дому, но где бы они себя ни растрачивали, там всегда множатся бедствия. Они называют это «управлять». Все они — великие организаторы. У них есть богатство и слава. Они неизлечимы. А вот и наш автобус, залезайте.

Это был обычный автобус, и за неимением ярких внешних впечатлений я вновь начал ощущать болезненную сухость в горле и во рту. Мой проводник понял это по моему взгляду и сказал:

— Лучше об этом не говорить. А если говорить, то пропускать скабрезные слова. И так все будет понятно.

— Это уж точно, — ответил я. — Я страдаю от неутолимой… Я бы дорого дал за… крепкой… или… прохладного… Неужели нельзя… хотя бы один…?

— Мы должны еще заглянуть к Производителям и Объяснителям, перед тем как заедем к богам. Там, если будете вести себя хорошо, сможете получить разрешение подышать у люка испарениями из нижнего мира. Это все, что я могу вам обещать. Зато могу вас заверить, что обратный путь окажется очень коротким: стоит только подумать. А, вот мы и приехали.

10

Производители бесполезных предметов, которых для краткости и из опасения задеть их болезненную чувствительность мы наречем просто Производителями, никогда не называют вещи их собственными именами. Одни живут в стеклянных строениях и величают их башнями из слоновой кости, другие — в бетонных коробках и именуют их стеклянными высотками; многие обитают в фотографических проявочных, именуемых «природа», а также в клетках для псоглавцев, вампирских пещерах, птичьих заповедниках, блошиных театрах, марионеточных балаганах под названием «свет» или «общество». И все они обожают и лелеют какой-нибудь внутренний орган своего тела, обычно самый нездоровый — кишку, печень, легкое, щитовидную железу или мозг; они его ласкают, осыпают цветами и ювелирными украшениями, пичкают лакомствами, величают «душа моя», «жизнь моя», «истина моя» и готовы смыть кровью любое оскорбление, нанесенное этому предмету сокровенного обожания. Они называют это «жить в мире идей». К счастью, с помощью карманного словарика, который мой проводник захватил с собой, я очень быстро научился понимать их диалекты.

11

Эти Производители невероятно изобретательны. У них все служит для производства. Я даже видел таких, которые умудрялись делать бесполезными самые полезные вещи; на их языке это называлось торжеством искусства. Один из их мэтров как раз завершил строительство совершенно непригодного для жилья дома и, видя мое изумление, снизошел до объяснений:

— Дерево растет не для того, чтобы предоставлять птицам жилье. Птица — паразит дерева, так же как человек — паразит дома. Смысл сотворенного мной здания — в нем самом. Посмотрите на простоту и смелость линий: шестидесятиметровая цементная мачта, увенчанная резиновыми сферами с двойными перегородками. (Строение походило на гигантскую гроздь разноцветной смородины.) Ни стен, ни крыши, ни окон; мы уже давно отмели эти предрассудки. Каждая сфера внутри декорирована по моим планам, и каждую можно легко осмотреть благодаря центральному лифту. Там поддерживается температура, в точности соответствующая идеальной температурной норме для идеального человеческого организма, которую определили наши ученые. Это единственная температура, при которой никто не чувствует себя комфортно: одни мерзнут, другие потеют. Так в наши дни наука служит искусству, дабы делать дома, непригодные для проживания. Этот простоит как минимум месяцев шесть.

12

Мы вежливо распрощались с великим архитектором (по крайней мере, таким титулом он себя величал) и продолжили свой путь. Вокруг нас работали всевозможные Производители: одни под открытым небом, другие за стеклянными витринами и, вне всякого сомнения, незримое множество тех, что трудились на верхних этажах зданий. Сильнейшие высекали из камня мужчин, женщин, зверей, чудовищ и фигуры, не изображавшие ничего; слабейшие ваяли из гипса и лепили из глины. Вся эта продукция отправлялась в заброшенные старые дворцы, а по четвергам и воскресеньям огромная толпа, не понимая зачем, приходила им поклоняться. Я поделился этим соображением с санитаром, который зашептал мне на ухо:

— Замолчите, несчастный! Если вы хоть раз произнесете вслух слово «зачем», живым вы отсюда не уйдете! Ведь я вам сколько раз уже повторял, что Производители неизлечимы. Сейчас расскажу, в чем их секрет. Как вы помните, у каждого из них есть больной внутренний орган, главный предмет их заботы. Производитель знает, что если он доверится природе, вместе с ним умрет и этот орган. Если бы он остался вместе с нами там, внизу, все так бы и произошло. Но здесь он нашел великолепное средство: он производит бесполезные предметы; а поскольку они бесполезны, ими не пользуются, а поскольку ими не пользуются, они не стареют и, следовательно, просуществуют довольно долго. В этом есть своя логика. В каждое из этих изделий — втайне от публики — Производитель помещает маленький кусочек своего внутреннего органа. Когда органы заканчиваются, человек умирает. Но его взлелеянные больные внутренности, законсервированные внутри многочисленных и самых разных изображений, продолжают существовать чуть ли не веками. Это посильнее Алексиса Карреля с его бессмертным лягушечьим сердцем. А насчет красочности — гораздо убедительнее, чем метафора с пеликаном; это достойно древнеримской истории. К сожалению, даже если кто-то клянется отдать всю свою жизнь какому-нибудь маленькому дефектному панкреасу и называет его какими угодно птичьими именами, Администрация все равно не сможет его излечить, ни его самого, ни его поджелудочную железу.

13

Проходя через квартал, где жили Производители, специализирующиеся на раскраске прямоугольных холстов, я попробовал перевести внимание своего проводника на другую тему: ведь если останавливаться на каждом шагу, подумал я, то мы обрекаем себя на многочасовое страдание от ужасной сухости в горле, а ничего нового все равно не увидим.

— Вы рассказывали о посетителях, — спросил я. — Кто они такие? Откуда они? Это тоже больные?

— Посетители поступают, как и мы, из нижних миров, то есть из зала на первом этаже, куда мы вскоре — уверяю вас — вернемся. Лишь малая часть из них заражена неизлечимо и остается здесь навсегда. Остальные приходят в свободное время осмотреть музеи, послушать лекции и концерты, почитать в библиотеках. Сразу скажу вам, что эта публика никогда не умела производить ничего другого, кроме полезных предметов. К тому же она никогда не чувствовала в себе достаточно героизма, чтобы подвергнуть себя самосожжению исключительно ради той или иной внутренности. И наконец, она ничего не понимает, поскольку не знает тайны, которую я вам открыл. Поэтому она и преисполнена восхищения перед Производителями бесполезных предметов.

Всякий раз, когда предоставляется возможность, публика приходит восторгаться их произведениями, читать историю их жизни, делать им подношения. Она дарует им жалкие полезные вещицы, которые умеет изготавливать сама: дома для проживания, одежду для облачения, продукты для питания. Затем возвращается вниз к своему ежедневному труду. Производители бесполезных предметов принимают публику благосклонно. Исповедуя великое презрение ко всему плотскому, они считают безопасными тех, кто производит предметы, служащие исключительно для телесной жизни. Есть лишь одна категория людей, которых они не могут выносить и готовы разорвать на части, уморить голодом, раздавить или съесть живьем: речь идет об изготовителях полезных предметов, но полезных совсем в другом смысле, о редких последователях тех, кого в прошлые века называли художниками. Но такие осмеливаются сюда заезжать лишь в бронированных автомобилях.

14

— Хорошо, — сказал я. — Но какие доводы приводят Производители? Как они объясняют публике свое назначение?

— Если я вам отвечу, вы не поверите. Раз уж мы рядом с красильщиками холстов, а они весьма словоохотливы, то лучше спросить у них самих.

Санитар окликнул одного толстого мужчину, ряженного под испанца, и спросил у него, зачем он рисует.

— Я, — ответил тот, — изображаю, к примеру, грушу. Если вам захочется ее съесть, я буду доволен.

Санитар прокомментировал: «Вызвать у своего ближнего желание, но не дать возможности это желание удовлетворить». Затем обратился к другому красильщику, красномордому белобородому толстяку, который заявил:

— У меня все просто. Я стою перед холстом (так оно и было), смотрю на какое-нибудь яблоко или облако, беру кисть, беру киноварь (что он и сделал), ляпаю сюда (он чуть не пробил холст) и л-л-ликую (похоже, он действительно ликовал). Смотрю на киноварь, затем на какой-нибудь кабачок или на какого-нибудь морского волка, беру зеленую и тяпаю сюда (он принялся тыкать и тюкать) и л-л-ликую (он снова возликовал)…

— Ладно, толстяк, забавляйся, мы не будем тебе мешать, — сказал мой проводник и перешел к третьему, маленькому рыжему крепышу, который ответил на вопрос следующим образом:

— Претендовать на подражание природе — прежде всего вульгарно, да еще и кощунственно; ведь это значит желать невозможного. Живопись ради удовольствия от растекания по холсту разноцветной чувственности — это отвратительно. Для меня смысл живописи — в том, чтобы отдавать форму и цвет прямому служению свободной конструктивной мысли, воспевать геометрию, абстрагировать абстрактное от его собственной абстракции, живопись это — синтетическая декалькомания динамизма объема в его релятивистской резорбции, это…

— Вот что это такое, — вмешался санитар и, пока производитель продолжал вещать, показал мне фигуры, вычерченные по линейке, сверенные с компасом и раскрашенные в пастельные цвета.

— Какая тоска, — продолжил санитар. — Кое-кто из этих так называемых живописцев придумал выстраивать свои картины по законам золотого сечения и хроматического круга. Стоит ли добавлять, что это неправильное золотое сечение и неправильный хроматический круг? Вот вам доказательство: например, в случае с золотой пропорцией они выстраивают на холсте геометрическую конструкцию, а затем пытаются эту схему наращивать — это по силам первому встречному; сразу видно, что они скверные живописцы и скверные геометры. А истинный художник, как вы знаете, несет в себе и пропорции, и золотое сечение, и цветовые законы; он несет их в своих мышцах, чувствах и даже в мыслях; он ими овладевает, он за них платит, он оживляет их во всем, что увидел и видит, и не только на холсте: так его произведение оказывается полезным и универсальным. К тому же настоящий художник, как любой творец, сначала думает и потом делает, а эти — как вы увидите на примере всех наших Производителей — начинают с того, что рисуют в надежде позднее, не думая, обнаружить то, что они могли бы обдумать еще до того, как начали рисовать, если бы вообще захотели подумать. Но я вас явно утомил.

15

Я шел и размышлял: «Подумать только, мы на чердаке под крышей какого-то дома, затерянного непонятно в какой точке земного шара (а может, и не шара, но уж никак не в точке); и в этом чердачном закутке живет или верит, что живет, или я верю, что вижу, как живет, все это население. Подумать только, обычная крутая лестница отделяет их от задымленного зала внизу, где старик рассуждает о силе слова, где сурово пьют и куда мне так не терпится вернуться.

Внизу — жажда, всякий раз новая жажда, готовые погаснуть свечи, но пока они горят, пусть даже так недолго, они обжигают и вызывают жажду.

Здесь — жажда, утоляемая иллюзорными напитками, и яркий свет холодных электрических солнц. Здесь — холодно; там, внизу, — темно. И самые пьяные не те, кто пьет».

— Потерпите немного, — прервал мои размышления санитар. — Вскоре мы закончим обход. По пути взгляните на женщину, которая считается мастером в искусстве бесполезных жестов.

Указанная женщина в накидке, напоминающей тунику, ходила по сцене и жестикулировала перед несколькими сотнями восторженных зрителей. Благодаря карманному словарю, который разъяснял и язык жестов, иногда используемый Производителями, я могу дать вам достаточно верный перевод ее пантомимы. Но, вне всякого сомнения, и она, и публика воспринимали ее иначе.

— Сначала заметьте, — говорило ее подвижное тело, — я очень красива. К тому же гибка, ловка, умна, трогательна и загадочна. Я способна неподвижно стоять на кончиках пальцев и опускать руки, как увядающие цветы, причем совершенно бесцельно. Ничто не заставляет меня делать пять торопливых па вперед, и совершенно свободно, безо всякой надобности мои великолепные волосы внезапно ниспадают на мое напряженное лицо; мне потребовалось три года для того, чтобы всему этому научиться. Я свожу пальцы эдаким заковыристым образом, поскольку видела такой жест у одного бородатого суеверного нищего, который находил его осмысленным; я же нахожу это красивым и прекрасно обхожусь без всяких смыслов. А растягиваться на подмостках и, закатив глаза, преклонять колено, разве это не грандиозно? Я и сама испытываю ужасное волнение, то совершенно бесцельное волнение, с которым справляюсь, чтобы внезапно воздеть руки к несуществующему небу, ну а что теперь? что? воображение иссякло? тогда я повторю ту же серию движений, но на этот раз вы увидите меня со спины. И теперь я начну с конца. Тряхну шевелюрой — это всегда производит нужный эффект, к чему искать что-то еще? Я заканчиваю пируэтом и падаю.

Зрители бешено захлопали в ладоши, что здесь, наверху, считается знаком удовольствия и одобрения. Санитар прошептал мне на ухо, что своим медицинским взглядом он высмотрел, как внутри этой дамы ее любимый маленький орган плакал от счастья.

16

— Она заслуживает уважения, — сказал ему я, — хотя бы за свою откровенность.

— Невелика заслуга. Все они такие. Бесстыдно выставляются на всеобщее обозрение, исключая свое собственное, разумеется. Как на нашем профессиональном жаргоне мы говорим «красивый абсцесс» или «добротная экзема», так и они призывают любоваться своим больным органом со всех сторон. От человека, изготавливающего тарелку, рубашку, хлеб или то, что наши прапрадеды называли произведением искусства, не требуется откровений; ему надо всего лишь делать свое дело как можно лучше. Но если он берется производить бесполезные вещи, как же ему не быть откровенным? (Я употребляю это слово в несколько странном смысле, который, кажется, ему придаете и вы.)

Посмотрите, — продолжил он, пробираясь среди скопления народа, — посмотрите на людей, которые неистовствуют и распинаются на этих подмостках. Здесь они верны себе как нигде, но сами этого не осознают. Их удовольствие заключается в том, чтобы представлять надуманные и непродуктивные человеческие жизни. Лишь в таких условиях они могут демонстрировать всем свои больные органы и прославлять их благодаря волшебной силе совершенно бесцельных слов и жестов.

Другие довольствуются тем, что дают петь своему внутреннему божеству. Они обзавелись звуковоспроизводящими инструментами, которые некогда были орудиями первой необходимости, и умудрились превратить их в предметы роскоши. Они заставляют вибрировать струны, трубки, мембраны и непонятно отчего испытывают радость, которую называют свободой. Удивительно, что еще так мало несчастных случаев.

А под конец я приберег вам совершенно особый вид Производителей. Эти вызовут у вас наибольший интерес. Если не ошибаюсь, там, внизу, вы принимали участие в серьезной дискуссии о силе слова. Так вот, сейчас вы увидите тех, кто считает, что нашел искомый вами секрет, или полагает, что никакого секрета нет: это Производители бесполезных речей.

17

Производители бесполезных речей делятся на три основных клана: Поэхты, Хироманисты и Крытики. В переводе на французский эти названия означают соответственно: «лгущие ритмично», «торгующие химерами» и «подбирающие крохи».

Поэхты выводят свое происхождение от былых бардов, аэдов и труверов. Вот что лихорадочно рассказал мне один из них, растрепанный толстый лунатик, сидевший за столиком кафе:

— Невзирая на все уважение, испытываемое к патриархам нашего цеха, мы все же порвали с вульгарным утилитаризмом их ремесла. Они подавали поэзию, как подают блюда, приправляя еду по вкусу каждого. Они хотели наставлять, просвещать или нравиться и делали это неплохо. Мы же метим выше. Наша задача — превратить неотесанные заурядные слова в язык, который был бы не от мира сего, который не служил бы ни полезному, ни приятному. Наши предки говорили и пели, но многие гнушались писать. Они считали, что письменность служит лишь для записывания уже сочиненных стихов либо для сохранения основных тем и аргументов для последующей импровизации. Таким образом, от их эфемерного творчества оставался один лишь костяк. А мы не говорим, мы пишем. И наши произведения, заключенные в солидные библиотеки, бросают вызов последующим векам. Какую свободу мы обрели! Больше никаких назойливых слушателей, чей каприз или глупость вынуждали бы нас говорить по-другому или яснее, чем нам хочется. Больше никакой ответственности, которая подрезала бы крылья нашему вдохновению. Больше нет и временных рамок: на производство одного стихотворения у нас уходит десять минут или шесть месяцев, как будет угодно нашему лиризму.

(«Лиризм»? Это слово было мне незнакомо. Я открыл карманный словарик и прочитал следующее:

ЛИРИЗМ, сущ. м. р. — хроническое нарушение индивидуальной внутренней иерархии, которое периодически проявляется у лица, пораженного так называемым вдохновением, то есть неодолимым желанием произносить ритмично оформленные бесполезные речи. Не имеет ничего общего с тем, что наши предки называли лирикой, искусством пения человеческой лиры, предварительно настроенной в результате долгого и кропотливого труда.)

Поэхт продолжал:

— Мы, Поэхты, делимся на два клана: Поэхты пассивные и Поэхты активные. Первые несомненно лучше, и я имею все основания так говорить, ибо единодушно признан их самым блестящим представителем. Нас разделяют вопросы методики, и мы совершенно не общаемся. Мы, пассивные Поэхты, действуем следующим образом.

Сначала ждем, когда наступит особое состояние тягостной тревожности, это первая фаза вдохновения, которую называют еще «беспричинной грустью». Иногда эту тревожность можно спровоцировать: мы переедаем или недоедаем: просим какого-нибудь товарища грубо оскорбить нас прилюдно и сбегаем, представляя, что бы мы сделали, если бы были мужественнее; позволяем жене нам изменять; теряем бумажник, но в любом случае удерживаем себя от обычных и действенных реакций. Приемы варьируются до бесконечности.

После этого мы запираемся в комнате, хватаемся за голову и начинаем мычать до тех пор, пока в результате мычания в глотке не образуется какое-нибудь слово. Мы его исторгаем и фиксируем письменно. Если это существительное, мы вновь мычим до тех пор, пока не появятся прилагательное или глагол, затем именная часть сказуемого или дополнение, и так далее, но, впрочем, все это происходит инстинктивно. Главное — не думать о том, что хочется сказать, или — еще лучше — вообще не хотеть ни о чем говорить: надо сделать так, чтобы через нас проговаривалось то, что хочет высказаться. Мы называем это поэтическим бредом, и это является второй фазой вдохновения, которая имеет разную длительность.

Третья фаза самая сложная, но она вовсе не обязательна. На этой стадии мы вновь обращаемся к написанному, чтобы убрать или изменить все, что может обладать слишком ясным смыслом и более или менее похоже на уже опубликованное другими. От дыхательных движений, которым мы подчиняемся в момент поэтического бреда, выписываемые слова получают естественную ритмичность, что и дает им право называться поэзией. Хотите пример?

— Нет, спасибо, — ответил санитар и увлек меня прочь, в то время как толстяк, вытащив из кармана объемную рукопись, принялся благоговейно ее читать.

18

Мы поднялись в кабинет другого знатного Поэхта, из той категории, которая непонятно почему называется активной. Высокий сухопарый брюнет отличался изысканностью и, похоже, тщательно следил за своей внешностью, а также за упорядоченностью пишущих принадлежностей на эбеновом столе. Он отпил холодной воды из хрустального кубка и произнес:

— Вдохновение, господа, не более чем кратковременное помешательство. У нас же, активных Поэхтов, самым известным представителем которых являюсь я, есть только один путеводитель, это разум.

(Разум? Я бегло пролистал словарик и нашел:

РАЗУМ, сущ. м. р. — вымышленный механизм, на который перекладывается вся ответственность за мыслительную деятельность.)

Поэхт продолжил:

— Как и наши якобы коллеги, вдохновленные Поэхты, мы работаем со словом или группой начальных слов. Но к этому нас подводит разум, ибо наш материал — это слова, и именно слова мы должны брать за точку отсчета. Я значительно усовершенствовал искусство поэтического творчества, придумав маленький аппарат, который вы сейчас увидите.

Он взялся за голову и с удивительной непосредственностью приподнял крышку: внутри, у мозговой желёзки, я увидел привинченную поэтическую машинку. Полую металлическую сферу, подвешенную к диску, заполняли, насколько я понял, тысячи крохотных алюминиевых полосок, на каждой из которых было выгравировано какое-то слово. Сфера вращалась на двух осях, затем останавливалась и выталкивала слово через внешнее отверстие. Так ее и вращали — силой того, что здесь называлось мыслью, — до тех пор, пока не набирались все элементы, необходимые для выстраивания какой-нибудь фразы. Поэхт, не закрывая черепа, продолжил:

— Согласно теории вероятностей, этому высшему проявлению современного рационализма, не подлежит сомнению, причем в космическом масштабе, то, что составленная таким образом фраза — беспрецедентный феномен и не имеет никакого практического значения. Это чистейшая materia prima поэзии. Теперь этой материи следует придать форму.

Так же научно я определяю и метр, который собираюсь использовать. Поскольку стихотворение — это взаимная реакция микрокосма и макрокосма в определенный момент, я разместил по всему своему телу различные приборы, которые фиксируют мой пульс, дыхательный ритм и прочие органические движения. В то же время у меня на балконе находятся записывающие барометры, термометры, гигрометры, анемометры, гелиометры, а в подвале — сейсмограф, орограф и хазмограф; об остальных умолчу. Когда все графики собраны, я ввожу их в этот аппарат.

(Чуть выше мозжечка он указал мне нечто, похожее на игровой автомат, из тех, которые можно было увидеть в бистро до 1937 года.)

— Этот аппарат выводит из всех кривых одну сводную линию. Я перевожу ее извилины, наклоны, максиминимальные изгибы, повороты и развороты в молоссы, трибрахии, амфимакры, пэоны, прокелевзматики, в паузы, цезуры, арсисы, тезисы, тональные ударения, после чего мне остается лишь склеить эту схему с изначальной фразой, которую я подвергаю всевозможным метрическим трансформациям и последовательной замене омонимов и синонимов, каконимов и калинимов; шлифую, чищу раз по сто, пока произведение не станет для людей прекраснее золотого велосипеда.

Я больше не желал это слушать, так как у меня разболелась голова. Я не видел большой разницы между двумя категориями Поэхтов. И те и другие отказывались думать, перепоручая себя каким-то чуждым механизмам: первые помещали механику во чрево, вторые — в череп, вот и вся разница. И все это — теперь-то я уже могу сказать — вызывало у меня жажду, сильную жажду. Мне хотелось выпить, у меня была страшная поэтическая жажда.

19

Я не захотел смотреть на Хироманистов вблизи и поверил на слово своему проводнику, который ограничился краткими пояснениями:

— Все свое время они тратят на изложение воображаемых жизней. Одни рассказывают то, что пережили сами, но приписывают это выдуманным персонажам, дабы снять с себя ответственность и дозволить себе разные бесстыдства. Другие заставляют свои креатуры переживать то, что хотели бы пережить сами, дабы тешить себя иллюзиями, что они это действительно когда-то пережили.

Правда, среди них есть две еретические секты: Мнемографы и Биографы. Первые с удовольствием излагают на бумаге самые лестные или самые постыдные (дабы прославиться откровенностью) события своей жизни; вторые делают то же самое с жизнями других.

Посещать их всех слишком утомительно. Я бы представил вас лишь одному из них: это нетипичный больной, поскольку его можно отнести и к Поэхтизму и к Мнемографизму. Он вас наверняка заинтересует.

20

Он ввел меня в какой-то весьма невзрачный дом. Мы поднялись по лестнице на третий или четвертый этаж, он позвонил в дверь, представил меня некоему «господину Ахаму Эгомету» и, лукаво подмигнув мне, сказал:

— Я оставлю вас на несколько минут. Пойду проверю, достаточно ли у Крытиков литературы, поскольку они только ею и питаются. До скорой встречи.

Впервые за всю экскурсию по городу Беглецов я оказался как будто в обычном для себя мире. Комната, в которой я находился, была мне так привычна, что я даже не сумел бы ее описать. Я не смог бы передать и внешность Ахама Эгомета, поскольку персонаж, как мне показалось, был похож на кого угодно. К нему подошла бы классическая характеристика «без особых примет» в протоколе комиссариата полиции. С первой же секунды в его присутствии я мог бы расслабиться и почувствовать себя уютно, если бы не навязчивое ощущение того, что за мной, ставшим совершенно прозрачным, следят тысячи невидимых глаз и ушей. Эгомет одарил меня гаденькой заговорщицкой улыбкой и рассказал, чем он занимается.

— Дорогой мой, я — это совсем другое дело. Я здесь для репортажа. Я лишь делаю вид, что болен, как и они, чтобы лучше изучить их. Потом спущусь и опубликую рассказ о своем путешествии, и он станет сенсационным. Книга будет называться (он склонился к моему уху) «Великий запой». В первой части расскажу о кошмаре растерянных людей, которые пытаются придать себе больше живучести, но за неимением правильного направления тонут в пьянстве и тупеют от алкоголя, который не утоляет их жажду. Во второй части опишу все, что здесь происходит, а также призрачность существования Беглецов; как легко ничего не пить, как иллюзорный алкоголь искусственного рая заставляет забыть даже само слово «жажда». В третьей и последней части подготовлю читателя к напиткам более утонченным и реальным, чем те, что распиваются внизу, и которые надо зарабатывать мозговым свечением, сердечной болью и телесным потом. Короче, как говорил мудрец Энофилий, «если философия объясняет, как человек мнит себя мыслителем, то алкоголизм показывает, как он мыслит на самом деле».

Его прервал вернувшийся санитар, который начал торопить меня с продолжением нашего путешествия. Выходя из дома, я сказал ему:

— Но ведь этот совсем не болен!

— Все они так говорят, — ответил он, после чего на секунду задумался и добавил: — Впрочем, понять, болен он или нет, можете только вы. И если он все же болен, то и излечить его сможете только вы.

Это оказалось тяжелой задачей. Однако я за нее взялся. С тех пор мы с Ахамом Эгометом регулярно, насколько позволяет почтовая связь, переписываемся. Иногда даже видимся. Он информирует меня о том, что происходит там, а я, со своей стороны, стараюсь своими советами уберечь его от заразы.

21

— Крытики обеспечены вдоволь? — спросил я у санитара после того, как избавился от разных мрачных мыслей.

— Да. Каждому предстоит до конца недели поглотить как минимум пять романов, три эссе, два философских трактата, семьдесят два поэтических сборника, пятнадцать «Жизней замечательных людей», двадцать «Воспоминаний», тридцать памфлетов и целую кипу газет и журналов. И так — постоянно. Они неутомимы и ненасытны. Мы только потеряем время, если вздумаем с ними беседовать.

— А что они делают после того, как все прочтут?

— Начитавшись, они пишут. Их задача — выискивать среди написанных и опубликованных здесь текстов все, что может в той или иной степени представлять пользу для чего бы то ни было; изобличать любые проявления того, что мы называем здоровьем, и возвращать к болезни тех, кто кажется выздоравливающим.

— Как они этого добиваются? Какими принудительными средствами пользуются?

— Все очень просто. Вы же знаете, что если у Производителя бесполезных речей не находится слушателей, то он давится застрявшими в горле словами и его больной внутренний орган разрывается. Крытик выступает посредником между Производителем и публикой, почтенной публикой нижних миров, о которой я вам уже рассказывал, и говорит ей: читайте это, не читайте то. В первом случае автор может облегчиться, то есть выдать свою продукцию и возобновить производство; во втором случае он умирает от удушья. Это обезьянье передразнивание того, что в мире здоровых людей делается с противоположной целью: там деятели, которых мы называем критиками, неустанно следят за нуждами потребителей, сразу же замечают, по чему те изголодались и чего жаждут, и ищут производителей, способных их удовлетворить. Так они помогают одним насыщаться, другим — сбывать свой товар. Но в этом мире, как вы уже заметили, все наоборот.

22

Мы оставили в стороне толпу Производителей второго разряда. Мой проводник собирался завести меня на завод, где производили кинематографические фильмы, но зрелище, которое я увидел, едва он отворил ворота, показалось мне настолько отвратительным, что я ничего больше не захотел осматривать. Под слепящим светом, между бумажным девственным лесом, уголком картонной морской гавани и половиной спальни нувориша, под болтавшимися в воздухе тросами и досками, среди подпорок и электрических кабелей стояли мужчина и женщина в вечерних нарядах: по их жирно напомаженным, словно пестро заплатанным, лицам текли ручьи пота; они без конца повторяли одни и те же движения, которые должны были восприниматься как случайная встреча и рукопожатие. Всякий раз мужчина говорил: «Добрый день, мадмуазель», а женщина неловко улыбалась. Тем временем присутствующие при этой сцене два десятка человек, затаив дыхание, пытались добиться того, что они называют «тишиной». Всякий раз, когда сцена заканчивалась, кто-то раздраженно говорил: «Не годится! Пересъемка!» Тогда все принимали очень важный вид: один убегал в обитую войлоком кабинку, другой карабкался по лестнице и наводил прожектор, третий глотал лимонад, еще трое льнули к отверстиям коренастого металлического циклопа — кто в спецовке, кто в шелковой рубашке или свитере, но все озабоченные и суетливые, как при пожаре. Начальник кричал: «Тишина!» — и все начиналось снова.

— Это тянется уже целую неделю, — сказал мне санитар. — Тот господин никак не может сказать «добрый день, мадмуазель» с нужной интонацией. В итоге обойдутся тем, что есть, и перейдут к следующей сцене. Все эти кусочки фотографируют и фонографируют, затем склеивают вместе, а потом в темном зале показывают беспомощной, но завидущей публике.

Те двое, которых вы видели, — продолжил он, отводя меня в сторону, — а также их несметные коллеги величают себя актерами. На правильном медицинском языке мы называем их суетёрами.

— Как это? А кого же вы называете актерами?

— И вправду, я совсем забыл. Вы слишком молоды, чтобы это знать. Некогда актером называли такого человека, который предоставлял свое тело какой-то силе, какому-то желанию или какой-то идее, то есть, как говорилось для краткости, божеству, которое через него жило. Он умел призывать богов, привечать их в своем теле. Его устами боги говорили с людьми. Они вместе танцевали, пели, боролись, иногда пожирали друг друга, иногда пировали, в общем, люди и боги жили вместе. Ремесло актера было чистым и нужным. «Исключительно утилитарным», как переводят на свой лад наши сегодняшние суетёры. Они же, наоборот, бескорыстны. Они служат Искусству; вы же понимаете, что это значит. Если когда-то актеры подлаживали свои тела под богов, то сегодня божков фабрикуют по мерке суетёров. Допустим, суетёр сердцем кривой, умом косой, рассудком горбатый, совестью хромой и иронией плешивый: Производителя бесполезных речей просят придумать для него божество, обладающее теми же свойствами. Итак, этого жалкого иллюзорного божка, который зачастую все равно оказывается сильнее, дарят суетёру. Суетёр дергается как ученый уж на сковородке и кое-как вселяет в свое подобие тела это подобие существа. Публика почитает это прозябание неким чудом, восторгается и платит.

— Но почему публика желает смотреть на омертвелые образы вымирающих проявлений этих мертворожденных богов?

— Во-первых, потому, что в сумраке зрительных залов она может видеть, оставаясь невидимой, слышать, не отвечая, и воспринимать (ничем не рискуя, как ей кажется) фантастических существ (которые в итоге ею все же овладевают). Во-вторых, глядя на них, она тешит себя иллюзией, что задешево проживает всевозможные радости, преступления, глупости, пороки, добродетели, добрые дела, героические поступки, благородные чувства и мелкие гадости, на которые никогда не смогла бы отважиться в действительности.

— Странное удовольствие. Теребить воображение в каком-то темном зале с помощью каких-то подражателей призракам…

— Ну же, не прикидывайтесь таким наивным! Это нравится всем. Даже спрут любит, когда его щекочут.

23

Беседуя, мы подошли к центру города и оказались в квартале, где жили Объяснители.

Вскоре перед нами открылась круглая, мощенная мозаикой площадь, которую освещали дуговые лампы, установленные на высоких застекленных домах. Посреди, раскинув вокруг свои кабели, стоял электрический трансформатор десятиметровой высоты. Едва мы начали переходить площадь, как на другой улице, слева, появился гордый старик в рединготе и цилиндре, за которым следовала дюжина людей в белых халатах с маленькими чемоданчиками.

— Ах какая удача! — воскликнул мой попутчик. — Вот как раз Профессор Мюмю. Тот самый, что втемяшил себе в голову, что может вылечить всех остальных. Я поручу вас ему, поскольку лучшего гида в этих местах вы не найдете. Слушайте его почтительно, но не забывайте, что и он серьезно заражен одной из самых коварных форм этой болезни. А я проверю пока, все ли гигиенические предписания соблюдены в церквях. Встретимся на Олимпе.

С этими загадочными словами он подвел меня к профессору, представил и быстро удалился.

24

— Молодой человек, — с любезной снисходительностью заявила белая борода Профессора Мюмю, — молодой человек, вы пришли очень удачно. Кажется, вы хотели навестить Объяснителей?

— Да, — солгал я, подумав, что предпочел бы скорее литр-другой красного.

— Так вот, я как раз делаю обход. Следуйте за мной, для вас это будет весьма поучительно. Но прежде должен дать вам несколько пояснений.

(«Началось! И этот туда же!» — подумал я, но сделал вид, что внимательно слушаю.)

— Все Объяснители распределяются между двумя крайними позициями, Сциентами и Софами. Первые пытаются объяснить явления; вторые объясняют все, что первые объяснить не могут.

Сциенты утверждают, что их название, образованное от французского слова science («наука») и восходящее к латинскому слову scire, sciens, является синонимом существительного «ученый». На самом деле оно сродни французскому глаголу scier («пилить»), поскольку Сциенты заняты преимущественно тем, что распиливают, разрезают, распыляют и растворяют. Софы связывают свое название с богиней Софией, знаменитой тем, что она доставляет одни лишь несчастья и неприятности. Но уже доказано, что в действительности этот термин не что иное, как извращенная форма французского слова sauf («кроме»): этим прозвищем мудрецы некогда высмеивали приписываемые им девизы: «Я знаю все, кроме того, что я не знаю ничего», «я познал все, кроме себя самого», «все смертно, кроме меня», «все во всем, кроме меня» и так далее.

25

— Кролика и красных чернил! — вдруг закричал Профессор, повернувшись к своим ассистентам. Один из них открыл чемоданчик и вытащил за уши великолепного русского кролика, который дергался и клацал зубами. Другой ассистент принес железный тазик и развел в воде красный порошок. Кролика погрузили в жидкость и вытащили совершенно красным. Затем встряхнули, и Профессор поднял его за уши.

— Что у меня в руке? — обратившись ко мне, спросил он.

— Красный кролик.

— Нет, молодой человек. Нет. Это по меньшей мере двести красных кроликов, как вы сейчас убедитесь, если проследите за всеми приключениями, уготованными этому зверьку. Мы пройдем в заведение, которое под предлогом филантропии я обустроил для своей работы. Там, как у конвейера, работают Сциенты всех видов. Мы дадим им этого красного кролика. Вы увидите, что каждый получит свое, и нам, возможно, даже останется на рагу.

Я последовал за ним. Мы вошли в галерею, которая растянулась перед нами в бесконечную анфиладу комнат с лабораторными столами. Через каждые десять-двенадцать шагов стояли нетерпеливые Сциенты в белых халатах, вооруженные скальпелями, весами, горелками, калориметрами или микроскопами, в общем, каждый держал наготове свой инструмент, название которого мне было не всегда известно.

— Оголодали, — сказал мне ученый старик. — За весь день у них для изучения не было и маковой росинки. Сейчас увидите, какой начнется праздник.

Он поднялся на небольшую мраморную кафедру около входа и звучно объявил:

— Господа, охота Пана открыта!

В бесконечную даль мягко отхлынул, откатился, разлился, растекся, успокоился и затих довольный шепот.

В благоговейной тишине Профессор Мюмю бросил красного кролика на первый стол.

26

Первый Сциент кинулся на жертву и восхищенно присвистнул. Поместил животное в центр маленького лабиринта, устроенного на полу из досок, расположил на пути травинку, электрический шнур, плошку с молоком, зеркальце и другие предметы и принялся хронометрировать действия и движения красного кролика. Затем передал его своему соседу и погрузился в изучение полученных хронометрических данных.

Второй Сциент сфотографировал кролика во всех возможных ракурсах.

Третий его зарезал и записал крики на фонограф.

Четвертый его оживил и измерил артериальное давление.

Пятый опять зарезал и набрал в мензурку кровь.

Шестой просветил рентгеновскими лучами.

Седьмой отрезал кусочек шкурки и положил под микроскоп.

Восьмой взвесил и вырезал часть мозга.

Девятый измерил все параметры.

……………………………………………………

Сорок шестой вырезал сердце и заставил его биться на блюдечке.

Сорок седьмой принялся выведывать историю его жизни и его родословную, но, не получив ответа, сымпровизировал сам.

……………………………………………………

Сто первый выдрал зубы.

Сто второй дал ему какое-то тарабарское имя.

Сто третий принялся изучать этимологию и семантику этого имени.

Сто четвертый взялся пересчитывать волоски.

Сто пятый, не дождавшись, придумал машинку для подсчитывания волосков и передал ее сто шестому.

Сто шестой разобрал машинку и передал детали следующему.

Следующий собрал детали в другом порядке и попытался определить, как можно использовать новую машинку.

У меня уже не было сил смотреть дальше. Да и на Профессора Мюмю я был, честно говоря, обижен.

— Как он меня разыграл! Пообещал рагу. Ищи теперь этого кролика!

Но доводы рассудка быстро взяли свое: ведь я не очень люблю крольчатину, да еще без вина.

27

Профессор Мюмю подошел ко мне.

— Ну вот, они и получили своего красного кролика! — сказал он. — Но интереснее смотреть на этих неудачных каннибалов, когда им дают человека. Из одного они способны сделать тысячу: homo œconomicus, homo politicus, homo physico-chimicus, homo endocrinus, homo squeleticus, homo emotivus, homo percipiens, homo libidinosus, homo peregrinans, homo ridens, homo ratiocinons, homo artifex, homo aestheticus, homo religiosus, homo sapiens, homo historicus, homo ethnographicus и еще уйму других. А в конце конвейера находится уникальный в своем роде Сциент. Три тысячи интеллектов соединены в одном. Его функция заключается в том, чтобы собирать все наблюдения и объяснения, письменно изложенные узко специализирующимися Сциентами. Сводя все воедино, он, как ему представляется, охватывает своим пониманием всю полноту и сущность красного кролика или человека. Впрочем, вы можете увидеть его отсюда.

С этими словами он подал знак одному из ассистентов, и тот принес мне бинокль.

Взглянув в окуляр, я действительно в самом конце галереи увидел Суперсциента. Это была огромная черепная коробка с маленьким аморфным и мятым лицом, которая, как мне показалось, была прикреплена за уши к двум эбеновым шарам, возвышавшимся над спинкой массивного трона. Под головой свисало тряпичное тельце куклы с пустыми штанами, расправленными на малиновом бархате сиденья. С помощью проволоки маленькая правая рука удерживалась на весу, а указательный палец приставлялся к виску, что символизировало Знание. Над троном был развернут транспарант с надписью:

Я ЗНАЮ ВСЕ, НО НЕ ПОНИМАЮ НИЧЕГО

Охваченный благоговейным страхом, я тут же отложил бинокль и спросил у Профессора:

— А как же человек? Что с ним происходит в результате такого исследования?

— Человек, как и этот красный кролик, по ходу дела забывается и выбрасывается в мусорный бак.

28

— Вообще-то, — сказал я Профессору Мюмю, — Сциенты, которых вы мне показали, не очень отличаются от тех, кого на нашем языке мы называем учеными.

Он снисходительно посмотрел на меня и веско ответил:

— Молодой человек, ваши ученые — полная противоположность. Вы слишком доверяете внешним эффектам. Ученый делает полезное дело. Из всех гипотез, проверенных опытным путем, он оставляет лишь те, которые могут служить на пользу ему или другим. А Сциент, напротив, ищет, по его словам, чистую истину, то есть истину, которая не нуждается в подтверждении жизнью. Ему не важно, как будет применяться сделанное им открытие: для изготовления удушающего газа или излечения болезни, для распространения интеллектуальной отравы или воспитания детей. Это первое отличие. А вот и второе. Ученый верит лишь в то, над чем он экспериментировал сам, и утверждает лишь то, что может предложить для экспериментов другим. А Сциент применяет экспериментальную методику исключительно к материальным объектам. Некоторые Сциенты заявляют, что экспериментально изучают мысль; но поскольку они способны экспериментировать лишь с линейкой и весами, то их инструменты фиксируют не более чем материальные следы мысли: слова, жесты, сфабрикованные вещи, шевеление внутренностей. То, что они называют мыслью, это вид сморщенного лба и сведенных бровей; воля — это выступающая челюсть и удар кулаком по столу; эмоция — беспорядочный ритм сердца и легких. В-третьих, настоящий ученый всегда ставит знания в зависимость от познания и утверждает, что сначала надлежит познать со всех сторон предмет самый близкий, самый доступный и присутствующий неизменно. А Сциент, напротив, тянется к предмету наиболее отдаленному, атому или звезде, числу или абстрактной фигуре, и никогда не переходит границу, отделяющую его самого от других. Более того, Сциент изо всех сил старается стушеваться ради чего-то заоблачного и этим гордится. Он обвиняет в гордыне ученого, пеняя ему на то, что тот помещает себя в центр всего. Сциент слепо верит сам и призывает втолковывать даже младшим школьникам, что любой человек — это кучка коллоидов, увлекаемая тестообразным шаром в завихрение, центр которого кружится вокруг вымышленной подвижной точки по безмерным кривым просторам относительного пространства. Чем больше Сциент рассредоточивает себя и других, тем больше от этого радуется.

Иначе говоря, ученый меряет все объекты неизменным эталоном, который носит в себе, а Сциент меряет одни объекты другими; впрочем, именно потому, что предметы невозможно измерить предметами, ему приходится, дабы найти общую мерку, их разрезать, распиливать (scier) на бесконечно малые, инфинитезимальные фрагменты, отчего он и заслужил свое прозвище.

Видите, как вы просчитались.

29

Разумеется, он был прав, и я уже начал подумывать, что санитар ошибается и Профессор Мюмю совершенно здоров. Чтобы удостовериться в этом, я спросил:

— Господин Профессор, вы меня достаточно просветили. Но я был бы счастлив, если бы вы привели мне пример ученого, в том смысле, который вы придаете этому слову.

— В современной науке мне известен лишь один пример, — сказал он. — Это я. И именно я открыл сыворотку, которая излечит всех Сциентов. Не скажу, что все они станут учеными, но я не прекращу своей работы, пока не изведу последний микроб сциентизма.

Никаких сомнений у меня не оставалось. Санитар не лгал. Но я был заинтригован и потому спросил:

— Значит, это все-таки микробное заболевание?

— Да. Но микроб возник не вчера. Этот простейший микроорганизм издавна размножался на древе познания. Он проник в кровь первых людей с первородным грехом. Против микроба есть только одно радикальное средство: сок древа жизни. Но Адам даже не пожелал к нему прикоснуться. «Второй раз меня не проведут», — сказал он. Как же добыть этот сок? После десяти лет исследований меня озарило. Ведь сыворотка, которую я искал, существовала с незапамятных времен; специалисты изготавливали ее каждый день, и при желании можно было ее производить почти даром и в промышленных объемах. Думаю, вы угадали, что я намекаю на самую заурядную жидкость.

Я подумал: «Неужели он имеет в виду вино? Но тогда он не болен! Однако я не видел, чтобы он выпивал. Итак, надо действовать осторожно; чтобы не выглядеть идиотом, лучше вообще не произносить опасное слово». Я состроил недоумевающую мину, и Профессор с торжествующей снисходительностью объявил:

— Святая вода, молодой человек! Святая вода! Сегодня ее производят бочками в лабораториях, которые, если желаете, я вам сейчас покажу. За несколько недель внутривенные инъекции освященной воды излечивают самого тяжело больного Сциента. Она примиряет науку и веру. Вот как происходит лечение в благоприятных случаях: после первой инокуляции Сциент допускает реальность лурдских чудес. После второй ему является Пресвятая Дева. После третьей он признает непогрешимость понтифика. После четвертой исповедуется и причащается. После пятой в нем говорит надежда: «Ты попадешь в рай». После шестой в нем говорит милосердие: «И отсыворотишь ближнего своего, как отсыворотили тебя самого». После седьмой в нем говорит вера: «Не пытайся понять». Я утверждаю, что в этот момент он уже здоров. К сожалению, закоснелая в грубых материалистских суевериях Администрация отказывается признавать эффективность моего лечения и держит моих излеченных взаперти, пусть даже окружая их заботой и осыпая почестями. Правда, они и сами не думают выходить. Они предпочитают оставаться здесь, чтобы помогать излечению своих братьев и сестер, а некоторые стали производителями святой воды: излеченные лечат, очистившиеся очищают.

Я излечивал и другого рода больных. Так, многие сочинители бесполезных речей оставили свои выхолощенные упражнения и отдали свой талант на службу подобным себе и начальствующим. Одни воздают хвалу святой воде, другие прославляют свою расу или нацию, превозносят доблесть воина, скромный героизм полицейского, самопожертвование миссионера, предпринимательский дух бизнесмена, силу смирения и счастье ничем не владеть.

Но прежде всего следует ознакомиться с тем, что под моим руководством они сделали для воспитания детей.

30

— Значит, у вас здесь есть школы? — спросил я.

— Конечно. Здесь есть мужчины и женщины. Они образуют пары. Рождаются дети. Из-за своей наследственности они очень часто предрасположены к опасной заразе, от которой их надо защищать. Сегодня большинство детей с первых же дней жизни окропляют святой водой, и этой простой предосторожности иногда достаточно, чтобы их иммунизировать. Но этим мы не ограничиваемся. Мы полностью переработали старые педагогические системы. Четыре группы инструкторов занимаются соответственно физическим, художественным, научным и религиозным воспитанием. Первые вернули телу его место и его права. И действительно, четверть дня ребенка посвящена изучению трактатов по гимнастике, учебников по всем видам спорта и воспоминаний великих чемпионов, изложенных в мнемонических стихах и роскошно иллюстрированных. Так, даже самый хилый ребенок через два года, не утомляясь и не теряя времени, знает все, что нужно знать о физической культуре.

На такие же реформы мы пошли и в других дисциплинах. Благодаря кино, фонографу, музеям и особенно иллюстрированной книге наши школьники быстро узнали все об искусстве, не заставляя себя творить, все о науке, не утруждая себя думать, все о религии, не испытывая потребности переживать. Но даже если бы у нас не было изобретений современной науки, уже одна книга смогла бы совершить это чудо.

— Да, — прервал его я (отчаявшись дождаться, когда он замолкнет). — Как вчера говорил мне Филипп Л.: «Что мы ищем в книге? Карманный самоучитель: польза как от учителя и никаких неудобств».

— Вы ухватили самую суть, — сказал старый зануда.

После чего принялся с гордой обстоятельностью рассказывать о написанном им большом трактате «Вред пситтацизма», который всем школьникам вменялось учить наизусть.

31

Мне удалось ускользнуть под каким-то тривиальным предлогом. С постоянно говорившим и пояснявшим гидом я ничего не увидел бы своими глазами. А мне хотелось понаблюдать за Софами в спокойной обстановке: так я провел с ними довольно долгое время, выучил их язык и побеседовал с лучшими представителями.

Вы скажете, что все эти пояснения, миры и приключения, да еще в четырех стенах узкого чердака и всего за несколько часов, все это не очень правдоподобно. Согласен. Но после затянувшейся вечерней пьянки и неутоленной жажды возможно все. А что?! Я говорю с вами не более двух часов. Десятилетняя история может уместиться в десятиминутный рассказ. Десятиминутный рассказ может уместиться в мгновенную мысль. Трагедия Расина укладывается в сутки, которые ужимаются в час чтения, который иногда уминается в один всхлип.

Я был бы и рад изложить все в двух словах, но сил на это у меня нет, однако из чувства признательности за ваше терпение постараюсь все же сокращать.

Мой санитар советовал мне не покидать квартала Сциентов, не посетив Очистителей Счета. «Вы с ними поосторожнее! Сущие интеллектуальные сирены!» — сказал он мне, и предостережение оказалось нелишним. Функция этих почти сверхчеловеческих существ — собирать результаты исследований всех Сциентов и очищать их от любого ощутимого содержания, дабы низводить до чисел, фигур и сугубо абстрактных операций; затем, упрощая, удаляя, реконструируя, транспонируя, умозаключая, Очистители вырабатывают железные правила, которым Сциенты будут подчиняться с покорностью и признательностью. Они изъясняются на чудесном языке, выстроенном таким образом, что для ложного и неясного в нем не находится выражения; это позволяет им обретать истину, высказывать ее и делать из нее выводы, почти не раздумывая.

До сих пор ничто не отличало их от тех существ с человеческих телом и, так сказать, божественным интеллектом, которых мы почтительно величаем математиками. Но Очистители Счета так же далеки от истинных математиков, как Сциенты — от истинных ученых. Прежде всего они поражают своей необыкновенной способностью говорить часами, с явным удовольствием и без малейшего признака утомления, при этом ничего не сказав и ни о чем не рассказав, но говорить с такой логической точностью и легкостью, что даже самому вялому слушателю трудно не поддаться очарованию их кристального языка.

Но особенно они отличаются от математиков тем, что воспринимают свою функцию Очистителей Счета и законодателей выражений как навязанную им плебейскую и сервильную должность, которую хотелось бы скорее справить, дабы заняться куда более благородным и бескорыстным делом. Переиначив высказывание одного из наших современников, они выбрали себе девиз «Мы ни о чем не хотим говорить». Их философский камень, их Великое Деяние, по определению невыполнимая и венчающая все их исследования, — это совершенная Система, которая не прилагалась бы ни к какому человеческому опыту и оставалась бы абсолютно непригодной для применения. Но эта цель, подобно всякой бесполезной цели, удаляется от них с каждым шагом, который они делают, чтобы к ней приблизиться. Они могут придумывать несчетные числа, пространства в форме шпалеры или штопора, геометрии с переменным числом измерений, протяженности с дырами и наростами или разрывные сущности, но рано или поздно найдется Сциент, который обнаружит, что эти произвольные абстрактные конструкции в точности соответствуют пока еще не объясненным явлениям физического мира. Ибо общим для Математики и Поэзии является то, что они не извращаются, даже когда глаголют устами неразумного; в этом случае они думают через него, а он всего лишь одержимый, исступленный, вдохновенный, как поэт, о котором говорит в «Ионе» Сократ.

Я чуть не попал под обольстительные чары этих интеллектуальных сирен, в частности одного молодого человека с весьма проворным умом и почти прозрачным — столь глубокому забвению предал его жилец — телом. Вот в общих чертах придуманная им теория:

«Математической науке не удается окончательно вырваться из чувственного мира, потому что она забывает довести до логического завершения великое замечание Эйнштейна (а может, Гегеля), согласно которому знакомый предмет модифицируется актом познания. Так, любая математическая система должна включать в себя не только пространство с его тремя неориентированными измерениями и время с его единственной направленностью, но еще и сознание с его двумя противоположными направленностями: бытие и не-бытие, или осознанность и неосознанность, или творчество и механизм; следовательно, чувственный мир следует вписывать в континуум с тремя измерениями и тремя направлениями, дабы растворяющей силой абстракции обратить его в ничто.

На первом этапе работы следовало дать численное выражение двум направлениям сознания. Однако — и как только до этого не додумались раньше? — существует два ряда целых чисел: ряд механический, репетитивный, или аддитивный, полученный последовательным прибавлением единицы: 1, 2, 3, 4, 5… — который может производиться совершенно бездумно, например, с помощью любой вычислительной машины; и конструктивный ряд чисел, которые, перемножаясь, производят все остальные, но сами не могут производиться умножением; каждое из этих чисел есть абсолютно новое непредсказуемое явление, и их весьма обоснованно называют простыми; этот ряд 1, 2, 3, 5, 7, 11, 13… может производиться лишь действием мысли; никакая машина никогда не сможет выдать бесконечный ряд простых чисел.

Итак, сознательной деятельности предстоит вносить свои переменные кривые в Декартову систему координат, где по оси абсцисс располагается ряд целых чисел 1, 2, 3, 4, 5…, или ряд механический, а по оси ординат — ряд простых чисел 1, 2, 3, 5, 7, 11…, или ряд порождающий. Эти кривые, в свою очередь, будут сополагаться с другими координатами нашего континуума, где вырисуется истинная картина явлений, каковой она складывается в результате взаимодействия познающего и познаваемого».

Логика была безупречной, и если бы я внимал ушами разума, меня бы навечно заворожили речи сирены. Но, вспомнив о спутниках Улисса, я заткнул эти самые уши плотными затычками здравого смысла и, напрягши другой слух — слух верный и надежный, — услышал лишь гул тишины. Мой мнимый математик не думал. Даже когда декламировал ряд простых чисел до 101-го, который знал наизусть. («Наизусть»? Но уместно ли здесь, при этом бездушном отчеканивании, говорить об устах? Ладно, пусть выражение остается, раз уж укоренилось.)

32

Между лабораториями Сциентов и обителями Софов, поочередно отгоняемые и теми и другими, бродят двусмысленные Объяснители. Они льстят как Сциентам, превознося линейку и весы, так и Софам, афишируя презрение к сиюминутному и недалекому. Некоторые, по рассказам Профессора Мюмю, присваивают себе титул Психографов; слово происходит от «псише», большого вертящегося зеркала, с помощью которого они могут наблюдать, оставаясь невидимыми. Карманный словарик, оставленный мне санитаром, определял «психографию» как «науку об остатках мысли другого», а «мысль» как «все то, что в человеке еще не взвешено, не высчитано и не вымерено». Так, желая снискать благосклонность Сциентов, Психографы выискивают следы «мысли» повсюду, где осмысленности больше всего не хватает, или, по крайней мере, повсюду, где они полагают, что ее больше всего не хватает: у детей, сумасшедших и даже у животных. Нормальный взрослый человек их не интересует вовсе. Для познания требуется сопричастность, а они желают оставаться «чисто спекулятивными» наблюдателями.

Их можно сравнить с пребывающими в тиши своих кабинетов Политологами и Антропографами, которые по рассказам исследователей, миссионеров и историков изучают далекие и исчезнувшие народности: папуасов, ирокезов, аранда, хеттов, аккадцев, археошвейцарцев, шумеров, готтентотов, протобельгийцев и прочих. Они совсем не говорят об обществе, в котором живут, пусть даже страдая от него или используя его, поскольку «иначе, по их словам, станут политиками». Их не заботит взрослое и нормальное человеческое общество, ибо для познания требуется сопричастность, а их интересует одна лишь «чистая правда».

Есть еще Филофазисты, которые изучают языки чужих стран и минувших эпох, но даже не способны прилично говорить и писать на своем собственном языке. Ибо для языка также требуется сопричастность; они же претендуют на то, чтобы быть «чистыми учеными», а не ремесленниками.

Есть еще Объяснители, которые рассуждают о бесполезных предметах, и их имя напоминает тиканье. Они, Экстетики, с трудом высказываются о том, что производят другие; сами же они ничего не творят, ибо живут в области «чистого знания».

33

Среди всех этих людей я скучал. Самыми забавными показались мне Логологи, то есть Объяснители объяснений, которые ухитряются разбирать речи других, чтобы выжать из них какую-нибудь бесполезную и бессодержательную истину. Первый разговор, состоявшийся с одним из них, заслуживает того, чтобы привести его здесь. Этого Логолога я заметил через приоткрытое окно: он сидел за письменным столом перед очень сложными вычислительными машинками, погрузив ноги в таз с горячей водой; к его макушке был прибинтован кусок льда. На перекрестке только что зажегся новый фонарь и включился мощный вентилятор. Момент показался мне удобным, и я крикнул в его сторону:

— Хорошая погода, да?

— Минутку, — сказал он, поднимая голову.

Затем, после минутного размышления, ответил:

— Вот как следует говорить: любая хорошая погода приятна. Сейчас погода хорошая. Значит, погода сейчас приятна. Силлогизм первой фигуры модуса Barbara: убедительно. И действительно, мсье, вы правы. Хорошая погода!

Отныне мы были друзьями. Он продолжил:

— Но чтобы возвести вашу посылку в ранг универсальных, мне понадобится сделать несколько расчетов. Возвращайтесь через четверть часа.

Он сел к одной из своих машинок; я пошел отдохнуть в одну из музыкальных беседок, а потом вернулся. Он протянул мне тетрадь с машинописным текстом, первую страницу которой я прилагаю.

И так — пять страниц. Я сделал вид, что прочел их, и Логолог произнес:

— Кто угодно был бы прав, если бы сказал то, что сказали вы, и я испытываю вместе с вами радость, радость логическую и доказанную, от того, что сейчас хорошая погода.

За это время из-за перегоревших пробок фонарь успел погаснуть, вентилятор — выключиться, к тому же погода с самого начала была вовсе не хорошая; я сказал это, лишь чтобы что-то сказать, но возражать не хотелось. Меня слегка покоробило, когда он приравнял меня к «кому угодно»: не люблю хвастаться, даже напротив, но я не «кто угодно». Хотя, в некотором смысле, истина Логологов действительно подходит кому ни попадя.

34

По сути Софы — мнимые путешественники, ищущие богиню Софию. Приросшие к креслам, они проводят то, что называют жизнью, за картографическими трудами и утехами. Один из них поведал мне о своей карьере, которую я изложу вам вкратце.

Выбираясь из отрочества, когда так страшно оплошать, он оробел и спрятался обратно в свою раковину. Внутри завяз в детских воспоминаниях, среди которых поблескивал расплывчатый трогательный образ несчастной Софии. Чувствуя себя безнадзорным, без всякого стыда поклялся, что «обретет Софию». Но сначала следовало составить о ней более четкое представление. Он придал ее образу все те черты, которых недоставало ему самому Он был худосочным и трусливым, она оказалась сильной и невозмутимой. Он был ограниченным и неловким, она оказалась беспредельной и грациозной. Итак, он устроился за письменным столом и принялся изучать все те свидетельства, которые за несколько веков оставили искатели Софии. Долгие годы путешествовал, не сходя с места, следовал маршрутами своих предшественников, водя карандашом по картам. В итоге, добравшись до Неизвестных Земель и Сумрачных Морей, подумал: «Теперь пора взяться за компас и секстант». И начал сам придумывать страны, для которых составлял карты, которые сам же с огромным удовольствием исследовал в лупу. Я передаю вам эту историю по-своему. Он же был убежден в том, что на самом деле совершил все эти путешествия и теперь подбирается к цели.

Некоторые искатели, также не выходя из кабинета, полагали, что уже достигли цели, и обучали адептов искусству странствовать. Незрячий рассказывал о ярких красках Софии. Заткнувший ватой уши говорил, будто слышал ее мелодичный голос. Не умевший даже лгать, вещал об Истине. Все, невольно каламбуря, назывались философами; многие почитали себя мудрецами, а некоторые ими и впрямь казались, но их головы мудрых старцев были кое-как прикручены к плечам младенцев.

35

Невдалеке от хмуро косящихся Софов небольшая группа пациентов толпилась вокруг одного молодого человека из Тибета, на которого все взирали как на учителя. Этот азиат был известен под именем Накимчана Мурти, что на санскрите означает «Воплощение-полного-ничего». Мне удалось его рассмотреть, и показалось, что он совсем не болен, может быть, лишь чересчур мягок характером, и находится здесь против своей воли в результате козней своих так называемых учеников. Те взирали на него как на кладезь мудрости, а он им отвечал:

— Оставьте меня в покое. Мне нечему вас научить. Ступайте. Пусть каждый ищет сам.

И добавлял другие, не менее осмысленные слова.

Но адепты, и особенно женщины, таращили на него глаза, принимали вдохновенный вид и интерпретировали слова мэтра в так называемом эзотерическом смысле. Карманный словарик пояснял, что под этим подразумевается «скрытый льстивый смысл, который приписывается неприятным словам для того, чтобы их выносить».

— Рассмотрим, — говорила одна старуха, — первую фразу, произнесенную Учителем: «Оставьте меня в покое». Четыре слова — это каббалистический тетраграмматон, сакральный квадриум Будды-гуру, которого греки переиначили в Пуфагора. Согласно грамматике (которая некогда была сакральной наукой), «оставьте» — форма второго лица, «меня» — форма первого лица, а «покой» относится к третьему лицу: это образ тройственности, которая подкрепляется и тем фактом, что глагол «оставьте» — трехсложный. Учитель начинает с формы не первого, а второго лица, дабы указать, что наш человеческий путь начинается в дуализме и борьбе. Затем следует форма первого лица, то есть мы возвышаемся до понятия «я», преодолевающего дуализм. И наконец, с предлогом «в», состоящим из одной буквы, но не образующим слога, мы преодолеваем иллюзию «меня», дабы определить себя по отношению к безличной реальности. Четвертое слово «покой», не вступающее в тройственную связь, указывает на состояние, которое достигается после преодоления трех предыдущих стадий. В этих четырех словах сокрыто еще много других таинственных смыслов, но они доступны лишь посвященным. В этой простой фразе сказано все. Так может говорить только божество.

Затем она перешла к следующей фразе и принялась перебирать каждое невольно произнесенное учителем слово к всеобщему восхищению учеников, от которых несчастный тибетец никак не мог отвязаться.

36

Для меня не составило большого труда сориентироваться. Достаточно было идти по направлению к собору, чья стрела из папье-маше возносилась над крышами на шестисотметровую высоту. Но идти прямо не получилось. Мне приходилось пересекать кварталы, загроможденные часовнями, распятиями, церквями, мавзолеями, базиликами, пагодами, дагопами, ступами, мечетями, синагогами, тотемными столбами и мастабами — разумеется, бутафорскими, — между которыми перемещались целые толпы людей, ряженных в священнослужителей всевозможных культов. Одни совершали религиозные обряды, не понимая их; другие, не принимая участия в обрядах, их объясняли. Одни изрекали мудрости на непонятных языках; другие говорили глупости на доступном просторечии.

В этом районе возвышались фабрики по производству святой воды, о которых мне рассказывал Профессор Мюмю. Жидкость производилась очень просто. Несколько магических слов и жестов перед произвольным количеством обычной воды, и вот она уже превращена. Правда, для этого надо носить специальное платье и сбривать по кругу часть волосяного покрова на голове. Затем воду переливают в маленькие корытца, вмурованные у входа некоторых зданий, и больные могут обмакивать в них пальцы и увлажнять некоторые части тела. Считается, что жидкость действует даже через одежду.

В этих же зданиях периодически собираются толпы для того, чтобы воспевать и прославлять имя Господа. Прославляют они именно имя Господа, а не самого Господа, ибо господ столько же (если не больше), сколько верующих, и объединяет их только имя. Главный обряд называется ломление, а произносится «моление», но это не имеет почти ничего общего с тем, что некогда называли молитвой. «Ломиться» (термин вполне понятен) действительно означает ломать шапку, заламывать ноги и руки, изламываться, склонив шею, спину и до ломоты выстаивая на коленях; некоторые, ломаясь на публике, тайком оборачивают колени фетровыми тряпочками, поскольку приносить подушечки считается неприличным. Затем сводят как-нибудь ладони, вздыхают, покачиваются, принимают печальный, горестный или вдохновенный вид, бормочут малопонятные слова, поглядывая исподлобья на соседей, потому что соседи шмыгают носом, слишком хорошо одеты, занимают лучшее место или вообще неместные.

Время от времени молодые люди пытаются ароматическими воскурениями рассеивать зловонный запах, который источает толпа. Но у них ничего не получается, и в итоге распорядитель церемонии распускает всех, произнося три латинских слова, которые буквально означают «Идите, отправлено». Я попросил двух производителей святой воды объяснить мне, что именно отправлено. Тут все и началось. Один сказал;

— Как это что?! Благая весть, разумеется!

— Что?! — живо отреагировал второй. — Дорогой мой, это попахивает ересью. Наша латынь — это не латынь Цицерона, и уже при Святых Отцах слово «missa» считалось существительным.

Первый парировал цитатой из Тертуллиана, и, забыв о моем присутствии, они ввязались в ожесточенное сражение за папскую буллу; это волшебное оружие, один удар которого, если правильно нанести, может на долгие годы лишить производителя святой воды его черного платья и хлеба насущного.

37

Окрестности кишели Софами всех видов. Среди них особой популярностью пользовались Астроманты, Идилломанты, Хирологи, Иридоманты, Бурчаломанты, Астрагаломанты, Молибдоманты, Вертихвосты, Рабдологи, все они были способны ловко угадывать прошлое и будущее, но еще заминать настоящее. Я уже собирался ради любопытства дать одному из этих прорицателей дату своего рождения, как меня окликнул Профессор Мюмю. Я обернулся.

— Зря теряете время, — сказал он. — Их слишком много. Но, как и в случае с Сциентами, я собрал лучших Мантов нашего времени в Институте, где они работают конвейерным методом. Клиента по очереди рассматривают специалисты по звездам, картам таро, линиям руки, пятнышкам на зрачке, утробным шумам, костям, каплям расплавленного свинца, игральным костям, лозе — в общем, по всему тому, что человек использует, дабы ведать, не видя и не будучи видимым, понимать, не принимая и не отдавая, познавать, не рождаясь и не умирая. И все эти люди живут одинаковыми мыслями: «моему разуму доступны секреты, избавляющие от всемирного детерминизма… все подвержено необходимости, но мои способности позволяют постигнуть высшую реальность… человек погружен во мрак невежества, но перед моей проницательностью раскрывается тайна богов… мое знание… моя власть… мои силы… моя трансцендентная суть…» Из-за этого мы и называем их обобщенно Мояги или Моягики, а их занятие Моягией; они стали употреблять эти слова, не понимая их смысла, по отношению к самим себе и слегка исказили, откуда и возникли Маги, Магики и Магия. Если хотите пройти со мной…

— Спасибо, — испугался я. — Меня больше не интересуют знания, которые ничего не стоят. Я уверен, что здесь, как и у Сциентов, меня по ходу дела выкинули бы в мусорный бак.

— Вы слишком проницательны, чтобы быть честным. Но вы не знаете, что я устроил здесь одного Абиссолога; так мы называем официальных инспекторов по мусору. Посмотрите хотя бы, как работает он.

38

Я проследовал за ним. Мусорный смотритель находился в отдаленном, едва освещенном кабинете, окрашенном в темные гнетущие тона. Стоя у изголовья пациента, он говорил:

— Устройтесь удобнее на диване. Закройте глаза. Расслабьтесь. Не думайте ни о чем. Отдайтесь полудреме. И говорите все, что вам придет в голову, не сдерживаясь, не выбирая, не оценивая. И не торопитесь.

Пять минут прошло в тишине, и лежащий человек произнес:

— Как здесь жарко.

И провел рукой по лбу. Смотритель сделал несколько записей в дневнике и спросил:

— В детстве вам иногда бывало слишком жарко?

— Случалось. Например, когда я болел корью. У меня была перина, а мать еще подкладывала мне в постель грелку.

— Это было неприятно?

— Сначала ногам было горячо. А потом приятно.

— А грелку приносила всегда мать?

— Да. Хотя один раз принесла сестра. Но она плохо ее закупорила, и вода вытекла.

— О! О! — торжествующе прошептал смотритель.

Он что-то быстро записал и спросил:

— Вам иногда случается где-нибудь забывать свой зонтик?

— Нет, этим громоздким и бесполезным приспособлением я не пользуюсь.

— Однако. Однако. А ваш отец пользовался зонтиком?

— Да. Он, кстати, всегда держался приличий.

Абиссолог что-то еще отметил и продолжил опрос. Я не понимал, куда он клонит. И даже находил возмутительным, что один человек так унижается и добровольно пресмыкается перед другим человеком, который отмечен лишь титулом и престижем. Профессор Мюмю пожурил меня за наивность и объяснил, что опрашиваемый больной — по крайней мере, в своих помыслах — опасный преступник, который, будь он смелее в юности, наверняка бы изувечил отца, надругался над матерью, ужаснул сестру и самым безобразным образом возмутил дядю, но эти завуалированные признания должны излечить его от извращенных поползновений, и те вскоре превратятся в искусные и чарующие предметы, мимо которых нам вскоре предстоит пройти, ибо — как справедливо отмечает перевернутая пословица — дурными намерениями выложена дорога в рай.

39

Мне в голову пришел один старый как мир вопрос, и я захотел его разрешить перед посещением обители богов. Этот вопрос я задал Профессору:

— А как этот мир не переполняется? Как устраняется избыток? Ведь поскольку они на самом деле не живут, то не могут и умереть.

— Мы подумали и об этом. Раз уж вы спросили, я отвечу. Но пусть это останется между нами.

Он усадил меня под латунное дерево и приступил:

— Разумеется, смерть следует как-то организовывать, иначе жизнь превратится в вечно порочный круг. Некоторые больные, особенно те, которых перевели сюда уже взрослыми, действительно умирают от своей болезни; время от времени на наших глазах какой-нибудь Неуемник взрывается, какой-нибудь Производитель превращается в статую, рояль или перьевую ручку, а какой-нибудь Объяснитель оказывается термометром или библиотечной крысой. Но молодежь, месье, бессмертная молодежь, которая родилась здесь, которая выросла здесь, как умерщвлять ее? До сих пор для молодежи ничего не делалось. Поэтому, прибыв сюда, я очутился среди орд подростков, чье постоянно растущее количество уже не вмещалось в наши больницы. Они могли все смести, они так топали, что могли проломить пол, пробить потолок и провалиться на первый этаж, где заразили бы всех.

Мне пришлось принять срочные меры. Я созвал комитет Сочинителей Бесполезных Речей и сумел убедить их написать некое количество пропагандистских произведений, дабы указать молодежи самые быстрые пути к саморазрушению.

Одни рекомендовали петлю, револьвер, утопление и прочие методы брутального самоубийства, которые имели некий успех среди молодых предрасположенных интеллектуалов, но этого было явно недостаточно.

Другие ратовали за медленное самоубийство ядами; то в стихах, то в прозе, зачастую весьма талантливо, они воспевали блаженное окаменение от опиума, театрализованное завихрение от гашиша, задыхание и помутнение от кокаина, метафизическую оторопь от эфира и разрушительное действие прочих субстанций. Это сработало и продолжает работать. Производство и торговля наркотиками по-прежнему процветают, а воспевающие их поэтические произведения распродаются на ура.

Некоторые литераторы сочиняли якобы переведенные с восточных языков трактаты, в которых объясняли, как можно, практикуя соответствующие диеты и дыхательные упражнения, быстро заработать неврастению, невропатию, кахексию, деминерализацию, чахотку и наконец превратиться в труп.

Но все это действовало лишь на так называемую интеллектуальную и творческую молодежь, а остальные по-прежнему кишели кишмя.

Тогда я призвал на помощь нескольких главных Неуемников, и те, руководствуясь моими указаниями, приступили к организованному уничтожению молодежи. Методика очень проста: берем детей в том возрасте, когда ум еще не очень развит, а страсти подчиняются любой стимуляции; держим их всех вместе, одинаково одеваем и вооружаем, а потом благодаря магическим речам и коллективным физическим упражнениям, которые должны остаться в секрете, воспитываем у них так называемый «культ общего идеала»: слепое почитание и абсолютную преданность властному крикливому персонажу, униформе, лозунгу или некоей комбинации цветов, неважно чему. После нам достаточно иметь две противостоящие группы (или больше двух, но желательно четное количество), в которых молодые люди удерживаются в эмоциональном напряжении; единственная мера предосторожности — не давать мозгу времени на работу, но это не сложно. И когда они доходят до нужной кондиции (догадались?), мы спускаем их друг на друга… После этого можно на какое-то время расслабиться. К тому же это занимает и обогащает производителей и торговцев униформой и оружием, а также призывающих к бойне авторов, один из которых недавно написал; «Молодой человек, не убитый в расцвете сил, это уже не молодой человек, а будущий старик».

40

Меня очень удивляло, что я продержался все это время, ни разу не выпив. Но так продолжаться не могло, и я даже подумал: «На этих богов, или как он их там называл, я смотреть не пойду. Наверняка того же пошиба. Уж лучше вернусь обратно прямо сейчас».

И уже начал спускаться по ступенькам собора, по которым до этого поднимался, как вдруг столкнулся лицом к лицу со своим приятелем санитаром, вовремя прибывшим на место нашей встречи.

— Вы не сможете вернуться тем путем, каким пришли. Это займет слишком много времени. Вот туда будет быстрее. И не забывайте о своих будущих читателях: постарайтесь их не разочаровать.

Он говорил о вас, и второй аргумент показался мне таким же веским, как и первый. Но я все равно боюсь вас разочаровать. Меня, по крайней мере, то, что я увидел, разочаровало.

Снаружи собор был украшен статуями из папье-маше, воздвигнутыми, кажется, в честь прежних богов. Ибо боги из плоти оказываются здесь уже на закате своих дней; когда их тела перестают функционировать (и получают странное название «посмертные останки»), от них избавляются, вылепив их изображения, которые я рассматривал. Но они все равно продолжают оказывать воздействие через богов из плоти, которые слывут за интерпретаторов богов из папье-маше. Вся эта система довольно сложна. Каждая категория Беглецов делегирует представителя, который заседает среди богов или, как они говорят, среди Архов. Итак, есть один Архинеуемник, один Архиигрок, один Архихудожник, один Архипоэхт, один Архисциент, один Архисоф и так далее. Каждый законодательствует в своей сфере.

Какой-то швейцарообразный привратник открыл нам дверь, мы прошли через обитый дерматином тамбур и оказались в нефе. Множество верующих и слуг суетились вокруг богов; их было двенадцать, они сидели в креслах посреди хоров, вокруг открытого люка, из которого, как в описаниях Лукиана, поднимался пар. Двое были в мундирах с нашивками и при шпагах, один, как мне объяснили, систематизировал коллективные бойни, другой — грамматику. Остальные — в простых визитках, кроме Архипапы, облаченного в красную тогу ламы с вышитой на спине печатью Сулеймана, в украшенной полумесяцем митре, на «двухэтажных» японских сандалиях, с ножом гаруспика и распятием на поясе, а также прочими разномастными аксессуарами. Все Архи были стары, по крайней мере, на вид. «Но, — сказал мне санитар, — мы определяем органический возраст человеческого существа научно, исходя из соотношения между тем, что он дает, и тем, что получает. Исходя из этого, эти старики, как сами видите, — сущие дети».

41

Архи, склонившись к лесенке, жадно вдыхали возносящиеся дым и хвалу и упивались жестами поклонения, которые в их честь совершали люди. Казалось, они ничем другим не питаются и жирнеют от оглашения своих имен.

Когда я приблизился к люку и услышал, как очень далеко внизу Тоточабо продолжал вещать, меня охватило глубокое волнение. Возможно, это было еще и из-за доходящих оттуда винных запахов и алкогольных паров, которые — должен к своему ужасу признаться — были мне отвратительны. Итак, несмотря на гул в ушах, я слышал слегка гнусавый голос (не всегда распознавая) Тоточабо:

— Термин «таглюфон», который я только что изобрел для обозначения произвольно придуманного слова, или эпитет «неквалифицируемый», или предложение «я лгу», или даже слово «слово» — все это, как их называет наш великий Архилингвист, элементы ороборские, то есть те, что, подобно знаменитому змею, кусают себя за хвост.

Услышав свое имя, Архилингвист весь задрожал, расцвел и значительно раздулся. В таких случаях обычай, не обязывая категорически, все же предписывал, чтобы он что-то дал в знак благодарности за это пиршество славы. Он написал записочку и придвинулся к люку, чтобы бросить ее туда — в этот момент, выглянув из-под его кресла, я сумел прочитать:

«С сегодняшнего дня в обязательном порядке во всех школах предписывается интенсивное употребление ороборских выражений.

Подпись: Архилингвист»

Бог языка вдохнул еще два-три раза пар от пунша, который готовился внизу в его честь, и дружески похлопал по плечу Архисциента.

— Ну, уважаемый коллега, — сказал он, — вот оробороизм и в моде. А что с ним делаете вы в своей области?

— Мы его уже практикуем, — ответил коллега. — Вот что мы объясняем: если корова не плотоядна, то потому, что иначе она бы коровой уже не была; Земля вращается вокруг Солнца потому, что оно находится в центре окружности, которую описывает земной шар; человек ищет счастья потому, что наделен позитивным эвдемонотропизмом; лед удерживается на воде в результате меньшей плотности, а два плюс два будет всегда четыре потому, что иначе это какой-то абсурд. Совсем недавно один из наших Сциентов выдвинул «операционный концепт», по его утверждению, идентичный операции, которую следует произвести для его оформления: так же как концепт меры идентичен операции измерения. Видите, таких оробористов, как мы, стоит еще поискать.

— Не отстаем и мы, — подхватил Архипоэхт, — Несколько лет назад один из моих протеже задал своим собратьям вопрос: «Зачем вы пишете?» Почти все ответили по существу: «Чтобы выразить себя» или: «Потому что не можем иначе», кроме типа, ляпнувшего: «Из слабости» и, кстати, великолепно слагающего — цитирую неточно: слова, «блестящий хвост, которых кусала та змея, которую он сам недавно укусил». Лишь один осмелился цинично заявить, что пишет «ради встречи»: на встречу с ним все равно никто не ходил, да и вообще мы его отлучили.

Среди богов распространилось удовлетворение. Каждый пытался выказать себя большим оробористом, чем прочие.

Архикрат, которому предложили продемонстрировать свой ороборизм, сложил ладони рупором и крикнул в люк верующим:

— Занимайтесь военными видами спорта! Ведь сегодняшний спортсмен — это завтрашний солдат. Завтрашний солдат отбросит завоевателя и заодно откроет новые рынки для промышленности своей страны. Промышленность будет процветать, страна станет богатой и сможет поддерживать организации военной подготовки, откуда выйдут послезавтрашние солдаты, которые отбросят завоевателя и заодно откроют новые рынки…

Распорядились принести машину для повторения.

Я смутно вспоминал всю свою жизнь до сегодняшнего дня, и в памяти прокрутились сотни воспоминаний об ороборских змеях. Я вспоминал о попойках, усиливавших нашу жажду, и о жажде, заставлявшей нас пить, о Сидонии, рассказывающем свой бесконечный сон, о людях, работавших, чтобы есть, и евших, чтобы иметь силы работать; о черных мыслях, которые я с такой грустью топил в вине и которые возрождались, но окрашенные уже в другие цвета. Выбирать между запоем и искусственным раем я уже не смогу — эти замкнутые круги мне навсегда заказаны. Мне не осталось ничего, кроме скорбной тоски.

42

— По мне, так мой закон прост, — произнес Архипапа. — Вы его знаете, и я от него не отрекаюсь: делать, не умея, и уметь, не делая. Если бы те, внизу, понимали, что делают, и делали то, что понимают, они были бы как женщина с факелом и ведром воды, которую как-то встретил один святой. Она ему объяснила, что огнем хочет поджечь Рай, а водой — потушить Ад, дабы люди делали то, что им предстоит делать не в радости или в страхе за свою судьбу, а ради любви к Богу. Так мы бы все сгорели… или утонули, я уж не знаю, — добавил он лукаво.

Боги засмеялись, встали и затанцевали вокруг люка. В этой фарандоле меня затолкали, сбили с ног, куда-то тащили, пинали. Все это было так скучно, так бессодержательно, а я был настолько отрешен от всего, что даже не пытался ни встать, ни уцепиться, и оказался на краю люка в шатком равновесии, подобно сухому листу, который ждет следующего порыва ветра и не думает, откуда тот налетит. Тут меня в очередной раз пнули, и я свалился в люк.

Падая, я слышал последние слова, которые прокричал мне санитар:

— Не успеете и задуматься, я же вам говорил!

Третья часть

Обычный дневной свет

1

Приземлившись на половичок, я ничего себе не сломал. Но был поражен тем, что упал с высоты человеческого роста, не более того; люк располагался метрах в двух от пола. Я смутно ожидал чего-то вроде падения ангела сквозь четырнадцать бездн, чего-то героического и катастрофического, а это оказалось всего лишь легкое сотрясение, подобное толчку в резко затормозившем автобусе. Затем, я предполагал, меня встретят раскатистым смехом. А меня встретили тишиной. Помещение было безлюдным и, как я понял только сейчас, не больше зала в сельском трактире. Догорало несколько свечей в застывших восковых слезах. На полу — битые бутылки, жбаны, кувшины, два-три пустых бочонка, окурки, консервные банки, стаканы и чашки, и это подтверждало то, что попойка происходила не во сне.

Но куда подевались пьяницы? Многие наверняка попытались убежать и сейчас находились там, откуда я только что вернулся, и уже вовсю неуемничали, производили и объясняли. Возможно, некоторые были всего лишь плодами моего воображения, особенно два-три товарища, о которых я вспоминал с грустью; вне всякого сомнения, я придумал их, чтобы скрасить одиночество, хотя каждый из них, как и я, сидел в четырех стенах своего дома, затерянного в какой-то точке земного шара (в какой точке? какого шара?). А старик, говоривший о силе слова? Этот, наверное, был привидением, которое было порождено моим разумом вместе со всеми интеллектуальным заскоками, и в итоге, возвращая мне мои собственные софизмы, заставляло меня какое-то время молчать. «Замолчи, я тебе сказал!» — кричал он, и эти слова все еще звучали в моей голове и звучат снова и снова всякий раз, когда я увлекаюсь приятными разглагольствованиями.

2

Итак, я встал и пошел искать выпивку. Сливая остатки со дна бутылок, я нацедил стакан мерзкого пойла, которое все же немного меня освежило.

Я обошел комнату. Дверей в ней не оказалось. Я был заперт, как пчела в сейфе. В оконном проеме виднелись толстые прутья железной решетки, а на стекле было мое отражение. Крутая лесенка вела на антресоли, где я обнаружил только старую железную кровать и несколько сундуков с книгами; вот и все, что осталось от искусственного рая, вот к чему свелась вся материальная реальность этой фантасмагории. И здесь маленькое окошко перекрывала решетка. За окошком была кромешная тьма.

Я спустился и сразу же занялся огнем, угасавшим в камине. Дровяные ящики были пусты. Я с трудом разломал самый ветхий стул. Попав на головешки, солома сиденья мгновенно вспыхнула. Чтобы загорелась спинка, мне пришлось дуть так, что я чуть не выдул себе мозг. Бедный огонь горел слабо: хотел умереть от истощения, а может, просто капризничал. Наконец принялся облизывать дубовую щепку, пучить бурые кратеры на лакированной поверхности, коптить древесину, постепенно осыпая ее раскаленными крупинками, и вдруг зашипел, выплюнул красный язык пламени и жадно вцепился в планки зубами. Потом он стал сильным и ненасытным. Мне пришлось умерять его аппетит, так как топлива было мало и я непонятно почему был убежден в том, что огонь нужно поддерживать до восхода солнца.

3

Три стула поочередно отправились в топку. За ними — кресло, пустые бочки, циновка.

После каждого жертвоприношения я прижимался лицом к оконному стеклу. За ним по-прежнему царил неописуемый мрак. А я, считавший себя поэтом, не мог найти слов, чтобы призвать солнце. Я говорил ему:

— Солнце! Выходи из норы, пробей свод, развей туман, съешь ночь, раствори мрак, покажись, покажи нам мир, покажи нас миру, скажи что-нибудь, Солнце, выходи из норы, скажи что-нибудь, покажи, что ты есть, покажи себя в деле!

Получилось неуклюже. Я подкинул деревяшку в огонь и попробовал сменить тон:

— Вылезай, если сможешь! Покажись, если осмелишься! Но ты слишком боишься тени, ты умираешь от страха в своей норе, ты и само, как норка в черном небе, бедное старенькое солнышко, маленькая круглая дырочка!

Получилось опять неудачно. Я подкинул в огонь еще несколько досок от старого шкафа и вновь призвал:

— Приди, Солнце, стол накрыт для тебя. Все деревья, травы, звери и люди, все моря и реки ждут, когда ты схватишь их жаркими дланями, поднимешь до жадной пасти, к небесным устам; приходи есть и пить, стол накрыт от Востока до Запада.

Опять не подействовало. Еще немного — и в комнате не осталось бы ничего, что можно было бы спалить. Я принес с антресолей постель и принялся понемногу скармливать ее огню.

— Солнце, ты самое старое, самое юное, ты сама мудрость, само безумие, не умаляешься и не делишься никогда, всегда одиноко и все-таки целиком умещаешься в каждом живом глазу, ты, великое, заполняешь космос, ты, малое, проходишь в игольное ушко, ты свободнее всех, тебя ничто не возьмет, но ты покорнее всех в оковах закона, тебе нельзя не взойти!

На этот раз, как мне кажется, получилось изящнее, но все равно безрезультатно. Еще немного — и мне пришлось бы жечь книги. Вы даже не представляете, как это трудно. Книги горят очень плохо, очень медленно и дают больше пепла, чем огня. Их надо — в последний раз — перелистывать, концом головешки ворошить в пекле страницу за страницей; иначе они обгорают лишь по краям, гаснут и душат пламя. А потом превращаются в массу слоистого пепла, и его приходится развеивать без сожалений к некогда любимым строчкам, когда те мелькают белым шрифтом на черных хрупких листах, которые, вспорхнув, рассыпаются с сухим треском.

4

Когда сжигаешь книги, то не до разговоров. А после книг надо было топить чем-то еще. Я полез на антресоли и обыскал все углы: жечь нечего. Я спустился, поискал, но ничего не нашел. Уже не надеясь, осмотрелся вокруг, но увидел лишь камень и железо; не поджигать же теперь дом! Мой обреченный взор опустился и встретил вблизи то, что искал вдали: ведь могла гореть моя одежда.

С бельем все было очень просто. А вот сжечь пиджак оказалось так же трудно, как и словарь. Ради одной крохотной искорки приходилось ждать, пока ткань покроется шлаковыми проплешинами, похожими на высовывающиеся головы прокаженных негров, и вдыхать густой и едкий дым, в котором парили маленькие аэростаты сажи. К счастью, одежда была не из чистой шерсти, а камин теперь тянул хорошо.

Пока горели брюки, нить за нитью, я орудовал кочергой, придвигая к капризному пламени пока еще нетронутые участки ткани, и вдруг заметил, что огонь как-то странно побледнел. Мои обнаженные плечи обдувал свежий ветерок. Тени вокруг меня начали растворяться в молочном рассвете. Я собрал тлеющие угли и покрыл их пеплом, чтобы удержать жар. Подошел к окну: в воздушной голубоватой дали увидел набухающие розовые облака и внезапно появившуюся на горизонте золотую точку, растущий огненный куполок, который возносился громким слепящим криком.

5

Поскольку я уже давно вышел за пределы правдоподобия и теперь должен как-то выпутываться, может, стоит разбудить моего героя и услышать от него: «Это был всего лишь сон»? Это старая уловка, которой я еще не премину воспользоваться. Но рассказчик, использующий подобные средства, обычно не ставит под сомнение условность, согласно которой сон — ложь, а явь — правда. Даже допуская, что такое предположение приемлемо в обычной жизни, если, конечно, между сном и явью существует связь, в мире рассказа оно становится подозрительным, поскольку там вышеназванные состояния суть повествовательные приемы, а значит, искусственны и ложны. Возможно, следует поменять местами термины. В таком случае, вы, слушающие меня, и я, повествующий вам, мы вместе разыгрываем комедию-сон в полудреме, в которую нас погрузил мой рассказ. А если бы мы вдруг проснулись? Не знаю, где и в каком виде очнулись бы вы. Для меня же вся эта история с великим запоем и искусственным раем развеялась бы в недрах сна, и я проснулся бы голым пленником в доме без дверей, который в тот самый миг, когда всходило солнце, задрожал как отходящий пароход, дернулся, закачался, да так, что меня стало кидать из угла в угол, на этот раз уже проснувшегося в действительности, в самой настоящей ужасной действительности.

6

При дневном свете и от сильных толчков, сотрясавших здание, все изменилось. Стены и пол размякали, как воск в печи, покрывались морщинами, испещрялись канавками, сходившимися в мягкие каналы, откуда сочилась густая теплая жижа. Я скользил и падал на этом влажном месиве, а оно при каждом прикосновении дергалось, словно от боли; я задыхался от усиливающейся жары, проваливался в ямы с горькой водой, цеплялся за какие-то гибкие стебли и под пальцами, в странно узнаваемой пульсации, ощущал их жизнь.

Бывает так, что в момент смертельной опасности эмоции притупляются и речевой аппарат парализуется. Тогда мысль, свободная от слов и страха, оперирует своим собственным знанием, по-своему ясно, хладнокровно, логично. Именно это со мной и произошло. Я быстро понял, что скатился до нижних помещений дома. Там находились большие котлы под давлением, моторы, сложные системы сцеплений и рычагов, всё из гибких материалов и в теплой смазке. Горючее поступало через трубу с верхнего этажа, а до этого измельчалось и месилось в дробилке. Здесь, внизу, это месиво проходило через дистилляторы, которые его очищали и превращали в красную жидкость. Насос с промежуточного этажа качал эту жидкость и перегонял ее в котлы, где она сгорала. По обе стороны от насоса располагались большие кузнечные меха, раздувавшие огонь. Воздух поступал в меха через отдушины, устроенные под потолком, прямо над отверстием для горючего.

Я с трудом добрался до верхней комнаты, которая оказалась самой настоящей кабиной управления и наблюдения. Наружу можно было смотреть только через две встроенные в стену линзы, из которых получался своеобразный бинокль. Кабина была загромождена рычагами, маховиками, индикаторными и записывающими приборами, при помощи которых, вероятно, и регулировались все движения мобильного дома.

Сначала я попробовал повернуть какую-то ручку, и жилище беспорядочно затряслось. Предметы сталкивались и сшибались. Я дернул за какой-то шнур, последовал сильнейший толчок, затем резкое падение, удар, и все накренилось. Я терпеливо продолжал свои опыты, совершенно не обращая внимания на то, что делаю. Постепенно определил, какие механизмы были опасны, а какие следовало постоянно приводить в действие, чтобы дом не рухнул. И вскоре понял, что вряд ли смогу справиться со всей этой работой, но, к счастью, в этот момент появились слуги.

7

Это были большие человекообразные обезьяны, которые до сих пор тихо и незаметно скрывались по углам. Они наблюдали за мной, и одна из них, увидев, как я три-четыре раза произвел одну и ту же операцию, показала мне знаками, что отныне заниматься этим будет она. Другие, в свою очередь, вышли из тени и, повторяя мои движения с невиданной точностью, взяли на себя все функции по содержанию и управлению зданием. Освободившись от этих обязанностей, я устроился за командным пунктом, перед биноклем среди наблюдательных приборов, а распоряжения отдавал по телефонной связи. Я научился кое-как командовать своими обезьянами, но времени на отдых у меня не оставалось вовсе, поскольку одна то и дело засыпала, другая своевольничала и приходилось призывать их к порядку.

К тому же иногда неожиданный толчок скидывал меня с кресла и отбрасывал на нижний уровень, где мое падение вызывало беспорядок; насос и меха начинали работать слишком быстро, — ведь когда опасность минует, ранее притупленные эмоции отыгрываются, — и мне стоило неимоверного труда подниматься обратно.

Научить обезьян обслуживать и приводить в движение механизмы сложно. Научить обезьян уравновешивать импульсы и реакции машины еще сложнее. Научить обезьян управлять движущимся средством — не знаю, осмелюсь ли я когда-нибудь даже мечтать об этом. Однако, только став полновластным хозяином, я смогу отправиться куда хочу, не скованный узами, без страха и без иллюзий…

Ну вот, я опять размечтался!

8

Наконец мой дом медленно поднялся на двух коленчатых опорах. Два больших балансира, прикрепленных к промежуточному этажу, удерживали дом в равновесии. К оконечностям балансиров были приделаны клешни для совершения самых различных действий.

Я попытался осторожно направить дом вперед. Раз уж я не мог из него выйти, что ж — попробуем перемещаться не только вместе с ним, как улитка, но и с его помощью, как автомобилист. Один автомобилист, кстати, мне рассказывал, что в результате долгого вождения он чувствовал свою машину как собственное тело; чувствовал перегрузку, если к нему садился какой-нибудь пассажир, и ощущал твердость гравия, отбрасываемого колесами. То же самое вскоре случилось и с моим передвижным жилищем. Отныне, когда я говорю «я», очень часто речь идет вовсе не обо мне, а о доме. Возможно, сейчас сам я ничего не говорю, а мой дом говорит с вашими домами; в таком случае используем еще раз литературный прием пробуждения и вернемся к ненадежному языку, который нам столь удобен.

Итак, я наконец встал на ноги, потянулся, нерешительно подошел к шкафу с зеркалом и через глазные отверстия посмотрел на отражение своего транспортного средства. Если сделать скидку на масштаб, то это был достаточно точный образ меня самого.

9

Я оделся и вышел на улицу. Долго шел куда глаза глядят. Как был красив мир — человечество не в счет! Ежесекундно и не рассуждая все совершало необходимое действие. Уникальная уникальность, себя не меняя, себя отрицала бесконечно ради бесконечности единств, которые перетекали в нее: река стремилась умереть в море, море — в облаке, облако — в дожде, дождь — в жизненных соках, соки — в пшенице, пшеница — в хлебе, хлеб — в человеке, но здесь само собой уже не получалось, и человек взирал на все это с удрученно-недовольным видом, который и отличает его от остальных животных планеты. Сверху вниз и снизу вверх все — человечество не в счет — вписывалось в круги превращения. Уплотняясь по мере завихрения, круговорот доходил до Земли, где тяжелая протоплазма, уже неспособная опуститься из-за ожиревших молекул, разворачивалась и медленно поднималась против движения, от бациллы к кедру, от инфузории к слону. И это круговое движение было бы вечным и совершенным, если бы не человечество, противящееся превращению и мучительно пытающееся жить ради себя в своей маленькой раковой опухоли на теле вселенной.

10

Пока все эти мысли крутились у меня в голове, дабы сбивать с толку и убеждать одновременно, я успел столкнуться лицом к лицу с пресловутым стариком. На самом деле он был не таким уж и старым, и его настоящее имя было вовсе не Тоточабо (шипайское прозвище): обыкновенный человек, только знающий чуть больше нас. Тут я понял, что по старой привычке ноги сами привели меня к кафе, в которое он захаживал и где мы потеряли так много времени на философствование.

Он предложил присесть на террасе, заказал два бокала белого вина с сельтерской водой и сказал:

— Вы, похоже, еще не отошли от запоя?

— От какого запоя? — встрепенулся я.

Видя мое искреннее удивление, он рассказал, как накануне в загородном ресторанчике мы с товарищами устроили банкет с большим количеством алкогольных напитков; под конец я был настолько пьян, что меня уложили в мансарде на циновку и оставили в надежде, что, протрезвев, я сумею найти дорогу домой. Этот рассказ находил кое-какие отклики в моей памяти, и я был готов ему поверить.

Затем, методично задавая вопросы, собеседник помог мне сформулировать и упорядочить мои собственные воспоминания о той ночи; те самые, которые я письменно изложил выше и попробовал заключить следующим образом:

— Вот как я понял, что мы — еще меньше, чем ничто, и нет никакой надежды. После этого остается лишь повеситься, не так ли?

Он рассмеялся и сказал:

— Что может обнадежить больше, чем понимание того, что мы — меньше, чем ничто? Ведь стать чем-то мы сможем после того, как вывернемся. Разве гусеницу не обнадеживает то, что она всего лишь личинка, что ее почти пресмыкающаяся пищеварительная трубка — временное состояние и что после могильного заточения в куколке она родится бабочкой — причем не в воображаемом раю, вымышленном утешительной и гусеничной философией, а прямо здесь, в этом саду, где она старательно пожирает капустный лист? Мы — гусеницы, но наше несчастье в том, что вопреки природе мы изо всех сил цепляемся за свое состояние, за свои гусеничные аппетиты, гусеничные страсти, гусеничную метафизику, гусеничное общество. На взрослых особей мы похожи только внешне, физически, да и то лишь для наблюдателя, пораженного психической миопией: все остальное в нас упрямо личиночное. Так вот, у меня есть веские причины верить (а без этого и в самом деле остается только повеситься), что человек способен дойти до зрелости, некоторые в этом преуспели и секрет своего успеха от других не скрывают. Что может обнадежить нас больше?

11

— Подождите, — сказал я. — Ваша теория человека-гусеницы весьма изобретательна, но позволю себе заметить, что с научной точки зрения она несостоятельна. Взрослость характеризуется способностью к воспроизведению. А человек воспроизводит себе подобных не только физически, но и умственно; это мы называем обучением. Значит, любой взрослый человек действительно зрелый.

Я поздравил себя с тем, что воспользовался изъянами его защиты и, выдав с лета научный аргумент, форменный силлогизм, да еще и цитату из Платона, уже полагал, что загнал собеседника в тупик. Но я всего лишь облегчил ему победу.

— Следует ли из этого, что какой-нибудь школьный учитель и отец семейства — взрослый человек? — произнес он. — Ну-ну. Вы ошибаетесь как с научной, так и с иной точки зрения. Встречаются личинки насекомых, способные даже без оплодотворения вынашивать жизнеспособные яйца. Но не буду останавливаться на этих случайных фактах. Кроме человека существует другое животное, которое регулярно воспроизводится, однако в естественных условиях никогда не достигает взрослой формы. Оно адаптировалось к своему зародышевому состоянию и, так же как человек, не желает из него выходить. Это личинка одного из видов саламандры, обитающая в болотах и прудах Мексики, которую мы называем местным словом «аксолотль». Было не очень понятно, какое место следует отводить аксолотлям в зоологических классификациях, пока им не ввели экстракт щитовидной железы и они не превратились в новое животное, которое без вмешательства человека с его бесцеремонным любопытством, именуемым «естественной наукой», возможно, не могло бы в наш четвертичный период существовать во взрослом состоянии.

Разница между аксолотлем и человеком в том, что последнему для метаморфозы недостаточно внешнего вмешательства, при всей его необходимости. Помимо этого и даже прежде всего ему следовало бы отринуть свою гусеничность и самому пожелать себе зрелости. Тогда мы прошли бы через более глубокую трансформацию, чем трансформация аксолотля; и менее заметным — по крайней мере, в глазах нашего наблюдателя, пораженного психической миопией, — стало бы только изменение телесного облика, а формы нашего общества были бы отлиты совершенно иначе.

Что касается обучения, если оно не способно вызывать или направлять эту трансформацию, то остается инструкцией, которую одна личинка дает другой. Вполне возможно, что старые личинки аксолотли учат новорожденных личинок плавать и искать пищу.

Другое замечание: если, как вы справедливо отметили, мы видим или, точнее, воображаем все наоборот, то, возможно, правильнее было бы пойти и повеситься, но только за ноги?

12

При его последних словах в кафе зашли другие завсегдатаи, каждый нес свое лицо как рекламный щит, и Иоганн Какур, не утратив агрессивности, наскочил на Тоточабо:

— Вы жаявляете, что мы ходим на голове и видим вщо наоборот? По какому праву? По каким критериям вы определяете, фто так, а фто наоборот? Объяшните нам, но на шей раж — на конкретном примере, а не туманными шравнениями и аналогиями!

Старик (сохраним его статус) позвал официанта и попросил принести утреннюю газету. Затем вслух прочел один заголовок:

ТРАГЕДИЯ РЕВНОСТИ: «Я СЛИШКОМ ЛЮБИЛ ЕЕ, — ОБЪЯВИЛ УБИЙЦА, — И ПОТОМУ УБИЛ»

а затем другой:

УБИВ ЛЮБОВНИКА МОЛОТКОМ, ОНА УТОПИЛАСЬ В КОЛОДЦЕ С ДВУМЯ СВОИМИ ДЕТЬМИ

— Этого достаточно, — сказал он, — для выбранного мной примера. Причину взаимных глупых и ненужных разрушений мы называем любовью. Наоборот, желая выразить нечто обратное любви, мы называем это ненавистью. Мы не находим более сильного и умного символа, чем «вода и огонь»: для нас это образ двух непримиримых врагов. Однако они не могут существовать друг без друга. Без огня вся вода мира была бы всего лишь инертной льдиной, скалой среди скал; лишенная всех качеств жидкости, она никогда бы не стала ни морем, ни дождем, ни росой, ни кровью. Без воды огонь был бы вечно мертвым, навечно все спалив и обуглив; он не смог бы стать ни пламенем, ни звездой, ни молнией, ни зрением. Но, как мы видим, то вода гасит огонь, то огонь испаряет воду; и никогда мы не способны на единое восприятие совершенного равновесия, которое заставляет их существовать друг через друга. Когда мы видим, как растет растение или над горой поднимается облако, когда мы варим пищу или едем на паровом транспорте, мы не знаем, что созерцаем и используем плоды их безграничной и плодотворной любви. Мы продолжаем говорить о враждующих между собой огне и воде и называть любовью двойное самоубийство или убийство в состоянии аффекта.

Вот почему — можно привести еще сотню примеров подобного рода — я продолжаю утверждать, что мы видим все извращенно. Но уже сама возможность этого утверждения позволяет мне надеяться. Хотя моя надежда покажется вам безнадежностью, а моя вера в силу человека — мизантропией и пессимизмом. Вот они, ваши слова! Я слышу, как они брякают в моей голове подобно пустым ракушкам. Но знаете, я не из тех, кто ракушки улиток нашпиговывает обрезками телячьей печенки. На этом я завершаю обещанную вам долгую речь о силе слова, так как у меня еще много срочных дел.

Мы поднялись, так как у всех было еще много срочных дел. Достаточно, для того чтобы жить.

1938

ЭССЕ И ЗАМЕТКИ ИЗ КНИГИ «АБСУРДНАЯ ОЧЕВИДНОСТЬ»

1926–1934

Патафизика и явление смеха

Патафизика есть наука…

Альфред Жарри

Деяния и суждения доктора Фаустролля, патафизика, гл. XLI

Ибо знаю и подтверждаю, что патафизика не просто шутка. И хохот, часто сотрясающий наши патафизические тела, — это жуткий смех перед очевидностью: всякий предмет точно (а кто измерит?!) такой, какой есть, а не иной; я пребываю, не будучи всем; все слишком гротескно, и любое определенное существование возмутительно.

Сотрясание от такого смеха — это, внутри тела, толчея костей и мышц, разрушенных сильной волной тревоги и панической любви, пронзающей сокровенное лоно последнего атома, и вот! от пощечины абсолюта куски патафизика подпрыгивают внутри человечка, отчаянно устремляясь по обманчивому и беспутному пространству туда, наконец-то к хаосу. Индивиду, осознавшему себя в самом малом, на какой-то миг кажется, что сейчас он рассеется совершенно однородной пылью и, пуще того, будет отныне всего лишь пыльцой, восполняя отсутствие пыли, вне места, вне времени. И вот он, подлунный счастливец, взрывается, но кожа слишком прочна; эластичный мешок сдерживает, собирается в складки только на самых гибких участках лица, топорщится в уголках рта, морщится на веках и, растянутый до предела, внезапно сжимается, словно собираясь подпрыгнуть, а тем временем легкие то наполняются воздухом, то сдуваются. Так рождается ритм смеха, который осмысливается и чувствуется в себе самом, а также хорошо наблюдается при виде смеющегося другого. Всякий раз, когда человек готов действительно лопнуть от смеха, его сдерживает собственная кожа, я хочу сказать, форма, узы собственного частного закона, где форма — лишь внешнее выражение; его сдерживает абсурдная формула, иррациональное уравнение его существования, которое он пока еще не решил. Он все прыгает к притягивающей его звезде абсолюта и никак не может застыть в мертвой точке; распаляясь от возобновляющихся толчков, он краснеет, багровеет, пунцовеет, затем раскаляется добела, исторгает кипящие пузыри, вновь и еще оглушительнее лопается, его смех бурлит, как ярость безумных планет, и он что-то ломает, этот хохочущий господин.

Патафизический смех — это глубокое осознание абсурдной двойственности, которая не может не бросаться в глаза; в этом смысле он является единственным человеческим выражением единства противоположностей (и, что примечательно, выражением на универсальном языке). Точнее, это рывок субъекта, несущегося, опустив голову, на противостоящий объект, и в то же время подчинение этого акта любви немыслимому и трудно воспринимаемому закону, который мешает реализовать себя полностью и мгновенно; тому самому закону становления, согласно которому смех как раз и рождается в своем диалектическом движении:

я — Универсальный, я разрываюсь;

я — Частный, я сжимаюсь;

я становлюсь Универсальным, я смеюсь.

А становление, в свою очередь, проявляется как самая осязаемая форма абсурда, и вновь я обрушиваю на нее свой раскатистый хохот; и безостановочно в диалектическом ритме — такой же ритм у смеха, задыхающегося в грудной клетке, — смеюсь навеки, и нет конца этому скатыванию по лестницам, ибо моя икота, неотвратимая из-за ее же собственных толчков, — это еще и накаты рыдания: смех патафизика — глубокий и глухонемой или поверхностный и оглушительный — единственное выражение человеческого отчаяния.

При виде моих других, наиболее похожих на меня личин — человеческих — мое отчаяние скручивается в последнем спазме, ногти вонзаются в ладонь, кулак сжимается, чтобы раздавить призрак яйца, в котором, возможно, — если бы я сумел в это поверить, — зреет надежда научить. Нет, я лишь хотел рассказать, чем это было для тех, кто познал, кто уже смеялся подобным смехом, дабы все понимали, о чем я говорю.

Освоившись в безумной солнечности, в невероятно реальном сиянии предельной ясности, вы можете слышать громкий патафизический голос Фаустролля и уже не вправе считать, что Жарри — всего лишь забавный шутник, что его раблезианское остроумие и галльская фривольность…

«Хо-ху, хо-ху», — отвечает далекое эхо восклицаниям Лживого морского епископа, и это единственный сокрушительный ответ, которого заслуживают подобные инсинуации.

Метафизик проник в поры мира и вник в эволюцию явлений под прикрытием плотоядной диалектики, которая выступает движущей силой любых революций. Однако патафизика есть «наука о том, что дополняет метафизику, как в рамках оной, так и за ее пределами, причем за эти самые пределы патафизика простирается столь же далеко, сколь метафизика — за границы физики» (Жарри). Диалектика гальванизировала материю. Теперь черед патафизики ринуться на живую плоть и спалить ее своим огнем. Нас ждет новая эра: из недр разрастающейся бескрайней материи вырвется новая сила, прожорливая и все пожирающая мысль, не чтящая ничего, не требующая ничьей веры и ничьей покорности, но с брутальной очевидностью презирающая всякую логику: в каждом человеке вдруг пробудится мысль универсального патафизика, она расколет чихом и смехом его чресла, потешаясь, распотрошит хохотом его чересчур покойное мозгохранилище. Какой чертовский бедлам грядет в заплесневелых саркофагах, внутри которых мы завершаем свое приобщение к цивилизации!

Я могу лишь в общих чертах указать, как патафизика расстроит механизмы чувств, мыслей и действий, присущие овощам (чуть не сказал «людям»); в ближайшее время надеюсь рассказать и о таких открытиях, как патафизика любви и графический метод, с помощью которого мне удалось вычертить кривую «нормального человека», а это дело нешуточное. Пока же приоткрою лишь несколько завес, скрывающих сии уморительные страсти:

О патафизике в общем

«Определение. — Патафизика есть наука о воображаемых решениях, которая символически придает очертаниям свойства предметов, существующих виртуально» (Жарри). Итак, это изнанка физики, знание частного и несократимого. Однако несократимость — это другой аспект существования меня как частного существа, существования противоречивого, поскольку я в то же время осознаю себя частью Единого. Значит, я смогу познать несократимое, лишь став Единым-Всем. Как можно заметить, патафизика укрывается под мистикой и выявляет конкретные формы ее возможностей. Для разъяснения этих нескольких слов потребуются сотни томов. Отмечу лишь одно открытие Жарри: «Она изучит законы, управляющие исключениями, и ОБЪЯСНИТ ТОТ МИР, ЧТО ДОПОЛНЯЕТ ЭТОТ». Тот «дополнительный мир» — мир изнаночный, куда, согласно примитивным верованиям, уходят мертвецы и мечтатели, полая форма сего мира; поместите этот мир в ту форму, и больше не будет ничего: ни полости, ни выпуклости, будет одно единое все. Рассмотрите головку курительной трубки и определяющие ее признаки; основываясь на принципах причинно-следственной связи, из полного знания об этой головке можно вывести знание обо всем остальном мире. Потом мысленно постарайтесь изъять эту головку из мира, не меняя в нем ничего больше: вы все равно будете осмысливать ее на ее месте, ибо из знания о мире без этой головки можно вывести знание о самой головке. Две связи симметричны и взаимны, а значит, вы можете положить на одну чашу весов трубку, на другую — мир. Овладение этой мыслью облегчит вам понимание патафизики. Знать x = знать (Всё — x).

Формальная логика патафизики

Патафизика оперирует патафизическими софизмами. При патафизическом софизме в высказывание вводятся неубедительные силлогистические модусы, которые оказываются убедительными после того, как мы подобающим — напрашивающимся на ум — образом изменяем определения некоторых терминов; это изменение немедленно приводит ко второму изменению тех же определений, которое делает модусы использованного силлогизма вновь неубедительными, и так — до бесконечности. Патафизическое знание направлено не на что иное, как на сам закон этого изменения. Патафизическое рассуждение, развиваясь не по правилам экстенсивных отношений между терминами, подчиняет себе мгновенную и сменяемую реальность постижения концептов; оно охватывает целое рассудочное измерение, которое вульгарная логика сводит к неподвижной точке. Реальность мысли движется через цепь абсурдностей, что соответствует великому принципу, согласно которому всякая очевидность облечена в абсурд, ее единственный способ проявиться. Отсюда и комическая иллюзия патафизического рассуждения, которое сначала кажется гротескным, затем — если присмотреться — содержащим скрытый смысл, затем — при новом всматривании — ужасно гротескным, затем — при еще более глубоком рассмотрении — раскрывающим нечто еще более глубокое и истинное, и так далее: очевидность и смехотворность высказывания растут и усиливаются бесконечно.

Математическая патафизика

Математические доказательства, использующие эту логику, будут представлять невероятную ценность. В подтверждение — другие примеры излишни — великолепный расчет «поверхности Бога» в конце «Фаустролля».

Патафизика Природы

Патафизика будет высмеиванием науки, причем еще более научным, чем сама наука. По-моему, патафизическим духом пронизаны:

Теория естественного отбора («это животное создано так потому, что если бы оно было создано иначе, то не смогло бы существовать»: доказательство подобного рода четко устанавливает несократимый характер индивидуального существования и, при помощи чисто патафизического приема сокращения до абсурда, описывает порочный круг науки, вместе с тем позволяя из него вырваться. Вкратце: сократимое абсурдно; так сократим же до абсурдного, чтобы доказать очевидное);

Открытия Джагадиша Чандра Боше в области нервной системы растений, сделанные в результате простого созерцания растительности, и позднее изобретенные им приборы, позволившие западным ученым — по крайней мере, тем, которые не лукавят, — подтвердить его открытия;

Описание воды, которое осуществил «Фаустролль меньше Фаустролля» («Фаустролль», гл. IX) и т. д., и т. д.

Патафизика в промышленных искусствах

Не говоря уже о бесчисленных изобретениях вроде пуговицы с пятью отверстиями, многие особенности фабрикуемых предметов, вызванные одним лишь человеческим капризом, являются неиссякаемым источником патафизических дискуссий. Если патафизика как свод знаний — это изнанка физики и ее опровержение, то патафизика как вид деятельности на производстве — несомненно, мощное средство против любых попыток рационализации труда. Все силы, брошенные на подбор того или иного украшения в багажном отсеке железнодорожного вагона (которое никто никогда не заметит) или затраченные на какую-нибудь мелкую деталь самого заурядного предмета (которую никто и никогда рационально не обоснует), все эти силы, пока еще рассеянные в разнообразной производительной массе, — на что они окажутся способны в тот день, когда их сумеют осознать и скоординировать? Подобные размышления позволяют провидеть за экономической и социальной патафизикой великое будущее.

Вообще — ибо я могу предложить лишь ограниченное видение полей, открытых для этого громкого опустошающего смеха, — содержание патафизики — это «несократимое»; однако несократимое является таковым лишь потому, что предполагается некое усилие сокращения, то есть актуального синтеза. Единственное усилие актуального синтеза, которое я могу воспринимать мгновенно, — это мое сознание. Итак, от абстрактного и универсального понимания патафизика переносит знание до актуального сознания, то есть до определенной силы синтеза или до некоей стадии переваривания мира сознанием. В итоге несократимое проявляется как отпечаток моей актуальной формы, воспринятый миром. Таким образом, в различных областях знаний, деятельности, искусств, человеческого общения патафизика сумеет определить меру погружения каждого в болото индивидуального существования. И произойдет это не только ради удовольствия измерения! Ибо в свете вышеизложенного позвоночники содрогнутся; умы, ведомые от смеха к рыданию между параллельными гранями софизмов, отразятся бесконечно, и внезапно на них обрушится отчаяние. И тогда придется найти выход.

Каждому человеку будет дано явление смеха, но ждать от него радости не следует. На той стадии, до которой добрался я, покровы мира выворачиваются как перчатки: очевидное становится абсурдным, свет — черная пелена, а ослепительное солнце спит по ту сторону моих глаз.

Каждому будет явлено, что любая форма абсурдна, едва она воспринимается всерьез. Я слышу, как во всех человеческих гортанях работает заведенная с отрочества голосовая механика, слышу, как за любой громкой или тихой речью звучит глуховатое хамоватое: «Я — человек! Я — человек!» Только подумать, какие гигантские усилия ежесекундно тратятся на то, чтобы убедить себя в правильности необоснованного утверждения; мое дыхание прерывается, меня трясет с головы до ног. «Я — человек»? Почему не сказать: «я — Альфонс», «я — негоциант», «жулик», «млекопитающее», «философ» или «гордый зверь»? И вновь при виде красочных зрелищ, которые представляют собой человеческие действия, меня изводит смех. Фаустролль ухмыляется.

Думаю, воспринимаемое всерьез может принимать имя бога. А всерьез может восприниматься все. Если я буду вести себя как господин, который не смеется, и его взором обведу бесконечную раздробленность форм, окажется, что все — бог, каждая точка пространства, каждый миг длительности, каждый момент сознания — бог. Вот абсурдная и абсолютная множественность.

Теперь я знаю, что изначально Хаос был озарен громким раскатистым смехом. Вначале Фаустролль смеялся над миром.

Частное — абсурдно. Я видел это в лихорадочности геометрических форм и немыслимых движений;

видел это с абсолютной очевидностью. Теперь же таким образом я могу видеть все. В тот миг, когда я понимаю математическое высказывание, оно, освещенное, является мне божественно произвольным. Я уже говорил, мир переворачивается на моих глазах, мои глаза обращаются к ночному мраку черепа, абсурдность очевидна. Я — Фаустролль.

Мой взгляд переворачивает во мне века железной жестокости. Я существую, следовательно, надо, чтобы мои предки некогда жили, и это достигалось ценой такой логики, которая в области нечеловеческого, подвивая усы, ищет причины бытия. Иногда я умудряюсь эти причины ей находить. Но мой смех ее убивает.

Однако на каком-то повороте пути смеяться уже недостаточно. Вид произвола вызывает у человека ярость, и его возмущение неминуемо. Этот грозный наследственный техницизм хочет уверить меня, что мир существует вот так, ясно, серьезно. Но, говоря откровенно, я в нем не вижу ничего ясного. Цветок? Почему он существует? Что это значит? Почему что-то существует? Нет, время «почему» не прошло! Меня хотели убедить еще и в том, что существует не одно сознание, а множество осознаний; что у меня есть осознание меня, у вас — осознание вас. Нет. Пока это верование не покажется вам самой чудовищной абсурдностью, вы не сможете сделать и шага на пути к себе самим; вы будете тенями.

Частное — возмутительно. Но, глядя на то, как вы принимаете свое возмущение всерьез, я укрываюсь вместе с доктором Фаустроллем на его корабле «Туз», сиречь пружинной кровати, и могу опять смеяться. Что же, нельзя ничего поделать? Можно, ибо патафизика — все, что угодно, но только не уловка: оставить даже эту случайную, но неминуемую ярость, чтобы затем взять ее снова как силу, низвергающую кумиров; она окажется еще одним видом смеха, то есть средством отрицать и отбрасывать себя (как Смех первый отринул от себя часть, ставшую Миром). И в отрицании всего, если вы разрушаете что-то — сердца, надежды, мозги, дворцы, статуи, церкви, умы, правительства, — помните, о патафизики, под страхом обращения в тупое быдло, что вам нужно вовсе не это (а было бы забавно!). Слезы, крики и кровь — неминуемые последствия безнадежного бега по бесконечной дорожке, рывка, отметающего всякую цель.

1929

Клавикулы большой поэтической игры

1

Кто-то должен прийти и сказать: Вот как всё происходит.

Лишь бы это было показано, и не важно, кто именно это сказал:

Я впустил свет.

Ведь свет тоже ничей.

Если в этих «Клавикулах» есть что-то истинное, то я не осмелюсь подписать их своим именем, равно как и выражение:

315.789.601 + 2.210.333 = 317.999.934,

хотя именно я, вероятно, первым так ясно его и сформулировал.

Слово «я» вводится в вышеприведенное стихотворение для того, чтобы явить некое метафизическое существо или, точнее, диалектический момент, но никак не мою личность.

2

НЕТ это мое имя

НЕТ НЕТ это имя

НЕТ НЕТ это НЕТ

Индивидуальный разум достигает абсолюта в себе самом путем последовательных отрицаний; я — то, что думает, а не то, что думается; чистый субъект осознает себя лишь как предел вечного отрицания.

Сама идея отрицания — мысль; она не «я».

Отрицание, которое себя отрицает, тем самым себя утверждает; отрицание — не простое лишение, а позитивный АКТ.

Такое отрицание — это «негативная теология» в практическом приложении к индивидуальной аскезе.

3

Отойди от себя самого подальше и смейся:

НЕТ раздается поверх твоего смеха.

Смех раздается над твоим НЕТ.

Отрекись от Имени своего, осмей свое НЕТ.

Я мог бы твердить тебе это сутками и годами, но, возможно, сказав мне, что понимаешь, ты все равно не будешь пытаться. Так воспользуйся возможностью немедленно, прямо сейчас, когда ты меня читаешь — ну да, именно к тебе, к тому, кто меня читает сейчас, я обращаюсь, — к тебе особенно. Спроси у себя всерьез: «Кто я?»

И ты научишься осмеивать и оплакивать все, что, как ты полагал, составляло тебя самого (внешний вид, общее ощущение, настроение, характер, профессия, социальное положение, склонности, привязанности, мнения, добродетели, талант, гениальность…). Ирония, я хочу сказать — отрицание как раз и есть то орудие, что раскалывает все эти скорлупки. Чередуй методичное сомнение и методичный сарказм: так ты, возможно, избежишь интеллектуальной мумификации.

Если мое отчаяние могло бы тебя затронуть, я продолжил бы, играя на чувствах, но без иллюзий, прилагать все усилия, дабы подвигнуть тебя, хоть на миг, к истинному мышлению.

4

И оттуда взирай:

Перед тобою бурлящее Море;

слово ДА сверкает, несметное, отражаясь во всех пузырьках.

НЕТ — самец, он смотрит на самку.

Один и тот же отрицающий акт делает субъект осознающим, а объект воспринимаемым. Пробудиться — значит начать думать что-то внешнее себе самому; тот, кто идентифицирует себя со своим телом или с чем бы то ни было, проваливается в сон.

Отрицание — акт простой, мгновенный, акт-прародитель, так сказать, самец. Отрицаемое, взятое собирательно и a priori, может оцениваться как общий принцип всех творений в результате акта отрицания, как матрица всех явлений, то есть самка.

Акт отрицания, по определению лишенный любой позитивной детерминированности, идентичен самому себе в своем вечном движении; отрицаемый объект бесконечно появляется, множественный и различный, как то, что не есть я, что не сделано из моей субстанциальной реальности, как, согласно каббале, пустота, пузырек в субстанции абсолюта.

5

Она — его жертва, его творение, ибо она — то Облачение, которое он отринул.

Она — его знание, ибо он, одинокий субъект, измыслил, явил ее, одинокий объект.

Она — его любовь, ибо она — Всё то, что не он.

Тайна всегда обратима: бойся безумия.

Это подводит нас к древним легендам о творении или, точнее, об эманации Мира. Общий фон античных космогоний, перенесенный с уровня макрокосма на уровень микрокосма, становится схемой индивидуальной аскезы, которая может применяться практически в любой момент.

Однако именно в этом мгновенном практическом применении и заключен знак, различающий истину и метафизическое заблуждение.

Метафизика смогла бы возродиться как Наука аскетических пределов.

6

Продолжай отходить от себя самого.

И оттуда взирай:

Чистое НЕТ, оскверненное именами богов, видит бурлящий мир в облачении из пузырьков;

оно измыслило, звало и вызвало эту природу,

оно рассмотрело и распознало эту природу,

оно полюбило эту природу.

Здесь безумие все еще сохраняет секрет

Обратимости Тайны.

Истинная причинность — это полное сознательное сотворение следствия причиной. Отрицающий акт, через который постигается субъект и проецируется объект, является одновременно сознанием и причиной.

Причинная связь между субъектом и объектом основывается на самом акте, который их разделяет. Познавательная связь между ними основывается на свершенном факте их разделения.

В-третьих, между субъектом и объектом существует любовная связь, которая основывается на утверждении их принципиальной идентичности вопреки их разделению.

Если ты соизволишь об этом поразмышлять, прислушайся к моему совету: будь осторожен, переходя с микрокосмического уровня на макрокосмический и наоборот; другими словами, от аскетического порядка к порядку метафизическому и наоборот. Одно будет часто казаться тебе перевернутым отражением другого, ибо по отношению к макрокосму микрокосм — это субъект. Повторяю, это опасный момент; но вообще-то никто не заставляет тебя думать об этом.

7

Абсурдно быть заключенным

в малейший из бесчисленных пузырьков,

вызванных, званых, измысленных, —

НЕТ произносится как Я,

а Я смотрит:

Всему этому Я причина, если я — НЕТ,

Всего этого Я знаток, если я — НЕТ,

Всего этого Я любовник, если я — НЕТ.

Быть абсурдно, не быть — НЕТ, абсурдна свобода,

абсурдна истина, абсурдна любовь

такой я есть — такой я не есть — таким я

становлюсь.

Я воспринимаю акт осознания как отрицание, но это отрицание должно быть своевременно и мгновенно абсолютным.

Это противоречие между моим понятием абсолютного существа и моим условием ограниченного индивида разрешается согласно первой подвижной триаде Диалектики: «Бытие, Не-бытие, Становление», в необходимости продвижения моей ограниченной природы к абсолютному бытию.

Акт сознания, через его обновление, превращается в длительность. А время лишь схема осознания, ознакомления, которая реализуется как длительность.

8

Я отрываюсь от себя самого, заходя за себя самого, и вижу в бурлящем Море все эти ДА, что стремятся к живым формам,

Под моим отвергающим взором образуется узел из пузырьков, он сплетается в сеть сходящихся круговых движений.

Так живое тело из материальных и нематериальных покровов уединяется в бурлящее Море, где сплетаются множества прочих тел,

и заявляет:

«я — твое».

В области форм противоречию совершенного, но не реализованного сознания соответствует производство из отрицаемой a priori первозданной Материи организованных существ, то есть ограниченных в пространстве созданий, которые в силу самцового и отрицающего жизненного принципа создают системы движений, сходящихся, дабы придать всей совокупности длительный характер. Это телесные движения аппетитов и их чувственные аспекты, желания.

Так организуется и сохраняется индивидуальное, которое пристает к сознанию столь крепко, что второе привыкает осмыслять первое как свое или даже как самое себя.

9

Ибо НЕТ, желая говорить универсально, снимает отвергаемые-являемые покровы, которые пристают к нему, и вот я уже Оно само в этой живой Тюрьме.

Обладаю формой, отвергнув всякую форму.

Зримый образ страдания — множество.

И ты освободишься от своих пределов, когда обдумаешь и сделаешь: эта индивидуальность — моя одежда, но это не я. Вместе с тем ты будешь воспринимать как объект и собственную индивидуальность, и окружающих тебя несметных индивидов, чья суть в том, чтобы быть множеством, быть толпой.

Индивид — это беспредельное, которое мыслит себя предельным, а значит, оно лишено себя самого и мучается в какой-то одной частной форме. Если ты это поймешь, то будешь отныне все время видеть жестокое зрелище: уйму зримых страданий в формах различных тел.

10

Я терплю все это, страдаю из-за Другого, мое НЕТ призвало все это и, меня отвергая, явило Другого;

у этого панциря несколько стыков для столь редких прорывов свободы — как правило, бескорыстных действий, игры сочленений.

Основное противоречие индивидуального сознания требует преодоления. Оно преодолевается самоотречением, которое в области действия имеет следствием бескорыстный акт: таким образом, я прекращаю принимать себя за одежду, имеющую самоцель. Другой Морали нет.

11

Я заперт в неведении, мое НЕТ созерцало все существование, познало Другого, увидело мудрость;

у этого панциря несколько стыков для столь редких прорывов чутья — как правило, пяти чувств, ограниченных щелями.

Ту же мгновенную аскетическую необходимость мы возьмем за основу истинной Науки, которая должна быть мгновенным познанием, то есть интуицией: интуиция обычного человека ограничена действием разных чувств, несовершенства которых, к счастью, хорошо известны.

12

И я говорю: Я! и ненависть отделяет меня, терзая НЕТ в моей сложной форме, мое НЕТ призвало все это, узрело все вещи как одну, Отверженную, перед НЕТ утвержденную, и соединило ее и его;

у этого панциря несколько стыков для столь редких прорывов любви — как правило, жестов боязни, радости и отчаяния, в обмен на стыки в панцире у

Другого.

Начиная с того же аскетического момента выстраивается диалектика любви. Присущее индивидуальному сознанию противоречие воспринимается здесь как чувство. Противоречие между индивидуальным и универсальным в действительности — то же самое, что и противоречие между удовлетворением собой и желанием себя преодолеть. Любящий субъект стремится идентифицировать себя с возлюбленным объектом; и, следовательно, сумеет познать его через интуицию, как сумел познать себя через восприятие.

Значит, любовь предполагает разделение между субъектом и объектом, а также стремление субъекта преодолеть это разделение. Таким образом, она одновременно боль и радость. И она разрушает себя в своем собственном свершении, поскольку конец любви есть Единение. В каждом виде существования акт Любви проявляется в отдельных действиях; как в физическом явлении[1]

«…те странные жесты,

которые для умерщвления любви находят

влюбленные…»[2]

Истинная любовь, — а не простая систематизация индивидуальных желаний вокруг физически, психологически и социально удобного объекта — не ослепляет, но озаряет.

13

Как НЕТ, желая свободы, освобождает себя:

оно отвергает все действия, которые сообразны живым кругам его заточения;

отрицая круговые движения, которые его ограничивают, оно не мешает им распространяться, сливаться с универсальным движением; оно допускает любое движение в гармонии с универсальной необходимостью, и то единственное движение, решительное и освобождающее.

Свобода в приказе действовать — это отказ от всякого действия в духе консервативного эгоизма. Кратко, этот отказ от любого действия, сообразного с индивидуальным statu quo, соответствует полному подчинению универсальному диалектическому детерминизму. И действительно, если я прекращаю осмысливать себя как одежду, имеющую самоцель, «моя» индивидуальность оказывается не больше «мною», чем весь остальной мир. (Эта истина — основная тема, например, такого произведения, как «Бхагават-гита».)

14

Как НЕТ, желая познать, озаряет:

оно изрекает себя в животных глубинах, изрекает себя в ментальных тенях;

отрекаясь от всяких видений, замутненных живой природой стен, которые его ограничивают, оно возносится, отвергая, идентифицируя и отрицая, к пониманию Универсального в согласии с Диалектикой;

оно допускает любое объяснение видимости согласно универсальной диалектической необходимости, и то единственное объяснение, решительное и озаряющее.

Наука должна основываться на такой же аскетической необходимости. Прогресс истинной науки — это поступательное распространение на объекты познания такого восприятия, которое субъект пропускал бы через себя.

Современная западная наука большей частью всего лишь обожествление техники; она была бы восхитительна как техника, если бы не претендовала на звание знания. Но быть знанием она не может, поскольку исходит из человеческого status quo, принятого как оно есть, без критического осмысления.

Отсюда невероятные затруднения, которые испытывают наши философии наук; все или почти все стремятся критически оценить способы познания, но при этом забывают рассмотреть сам объект познания в его непосредственной данности. Либо делают это поверхностно, ибо не обладают необходимым принципом: чтобы понять объект, нужно быть способным его создать или, по крайней мере, мысленно воссоздать a priori. Это гегелевский принцип объективного разума, если мне будет позволено процитировать философа буквально.

15

Как НЕТ, желая себя Другим, разрывается от любви: оно отвергает в себе замкнутость многих жизней, заключенных поодиночке, позволяет им устремляться к жизни единой, страдающей от разделения, к жизни Другого;

отрицая кристаллизацию его облекавших живых форм в холодном мертвом камне, оно позволяет страждущим жизням вырваться через кровавые раны к другим страждущим жизням, отделенным от общего Моря, от единого Моря мучительно отлученных;

оно допускает всякий порыв животного множества к Самке-Прародительнице, здесь возрождающейся, такой или той, — неудержимый любовный порыв, и тот единственный любовный порыв, рвущий живую кору.

Под вечно ярким и неподвижным светом органические функции, способствующие поддержанию телесной формы, и иные, тоньше организованные, внутри тела образующие тельца многочисленных частных желаний, нарушаются; поскольку я прекращаю осмысливать их как свою суть и свою собственность, они тут же стремятся соединиться с природой, уже не мыслимой как нечто внешнее. Они словно животные, которые издавна удерживались под человеческой шкурой, и теперь, освободившись, спешат примкнуть к ордам себе подобных.

16

Однако НЕТ изрекается,

изрекает себя, призывая все это,

изрекает себя, зная все это,

изрекает себя, любя все это.

Отойди еще дальше, за тень самого себя.

Если наивысший акт сознания стремится себя выразить, то полное выражение свершится только при сведении трех его аспектов: творения или, точнее, призвания отвергнутых форм; познания незамечаемых сохраненных форм; приобщения форм к сознанию посредством любви.

Вот почему чем глубже субъект продвинется в осуществлении этой задачи, тем правдивее и ближе к совершенству окажется выражение.

Следует сразу понять, что в немедленном акте отрицания коренится любая поэзия. Поэт осознает себя самого, выявляя формы, которые сам же отвергает и тем самым превращает в символы, в проявления своего отказа, воспринимаемые чувствами. Он выражает себя через то, что отбрасывает и проецирует, и если предлагаемые им образы мы называем восхитительными, то наше восхищение будет всегда вызвано скрытым за ними «НЕТ». А еще выворачивание наизнанку этого таинственного проявления происходит, когда его стихотворение прочитывается другим человеком; переполняя себя эмоциями, чувствами, убеждениями, которые сам вызывает, сознательно принимая в себя эти стихии, он должен уничтожать их одну за другой путем настойчивого отрицания; так ему удается взойти к поэтической очевидности, которая была зачатком и пребывает сутью стихотворения.

(Подобное обратное движение, обычно предоставляемое читательской инициативе, Стефан Малларме вводит в само тело стихотворения, осуществляя для предварительно воссозданного образа отрицающий отказ, который чудесным образом делает зримым сущностное небытие какой-либо вещи[3]. В выражении «упразднена безделица» термин «безделица» навязывает конкретный образ, который заранее уже отвергнут термином «упразднена»; так что навеянное представление есть представление не какого-то небытия, а небытия какой-то безделицы. Вся поэзия Малларме отражает поиск диалектической аскезы созданного, отвергнутого и сохраненного образа, что свидетельствует о невероятно ясном видении высшей поэтической тайны.)

17

и отсюда

высший взор вперяя в зенит

высшее Я изрекая в зените —

смотри:

Бесконечно преодолевая себя самого, бесконечно поднимаясь над самим собой, человек достигает абсолютной ясности. Поскольку восхождение на эту точку зрения есть обобщение и поглощение форм, то поэт оказывается — не обязательно зримо — одновременно творящим, познающим и любящим. Познание интуитивно открывает ему законы гармонии, вокальные созвучия, дыхательные ритмы, реакции внутренних органов, вызванные звуками и движениями вдохновения. Творение и, отраженно, декламация или чтение стихотворения влекут за собой органические реакции. Так, для поддержания и направления медитации вполне оправданно употребление некоторых стихотворных форм (в Индии, например, это веды, называемые «мантрами» или «мыслеречьем»).

18

Любовь пробудила животных, из твоего тела они стремятся наружу.

Змея извивается в костном мозге.

Лев распирает грудную клетку.

Слон упирается в лобную перегородку.

Первичная материя поэтической эмоции — это кинестетический хаос. Мешанина различных эмоций сначала болезненно ощущается в теле как копошение многих жизней, пытающихся вырваться. Обычно это мучительное чувство, заставляющее взяться за перо, поэт воспринимает как неотчетливую, но настоятельную, грубо выражаясь, потребность вынести себя наружу.

19

И тысячи прочих животных кишат, копошатся, стремятся к отверстиям человека.

Их голоса слиты в ДЫХАНИЕ, дыхание пока еще хаос, вмещающий все возможные ритмы, дыханье еще страданье, оттого что оно рассеянно и множественно.

Дыхательные действия отличаются причудливым свойством модифицироваться, модулироваться в соответствии с теми страстными движениями, которые будоражат тело, и тем самым быть их грубым выражением и упрощенным изложением, однако подчиняясь тому, что мы называем контролем воли. Поэтому мы рассмотрим первичную материю поэтической эмоции в ее дыхательном проявлении. Все аффективное содержание стихотворения присутствует в дыхании — более или менее долгом либо коротком, ровном либо неровном, непрерывном либо прерывистом, коротким на вдохе и длинном на выдохе или в задержке после вдоха или выдоха, и т. д. Все оно целиком — в изменении дыхания поэта, но в хаотичном состоянии, когда эмоции друг другу мешают. Отсюда — ощущение сдавленности, зажатости или, напротив, опьянения и восторга, который обычно предшествует поэтическому творению; яростные порывы животных жизней, пробужденных простейшим размышлением, препятствуют друг другу до такой степени, что дыхательный пыл не может свестись даже к крику.

Он еще менее способен выразиться в словах. Заранее готовых отношений между утробным гвалтом и языковыми автоматизмами нет; слова навязываются пневматическому приливу страстей лишь посредством образа. Однако лирический хаос сможет кристаллизоваться в образ только под воздействием внешней энергии.

20

высший взор вперяя в зенит, смотри,

высшее Я изрекая в зените:

вспыхнув из чистого видения, свет сверкает.

Сверкает от Абсурдной Очевидности, от мучительной убежденности в поисках слова, которое явно не обрести, легко не изречь, в поисках Речи единой, которая провозглашает абсурдную Очевидность.

Это трансцендентное «да будет так» поэтического творения, противостоящее, как один полюс другому, смутному брожению животных духов, есть чистый субъект, болезненно сознающий противоречие между своей реальностью, которая мыслится абсолютной путем отрицания всех атрибутов, и животным бурлением, вызванным этим же отрицанием в человеческом теле. Чистый субъект созерцает призванные им живые формы: но почему эти формы такие, а не иные? Мое продвижение к Не-множественности, к He-частности открывает мне множественное и частное существование, которое я рассматриваю как строгую необходимость и как абсурдность, возрастающую по мере ее очевидности.

(Ты не все понимаешь? Но как же ты можешь понять? Ты хоть раз пробовал? Пока еще нет. Все откладывал: времени хватит; и потом, ведь и так заранее ясно, о чем идет речь… Но нет, вовсе нет. Как ты часто сам говорил, слепому от рождения не объяснить, что такое синий свет…)

Тот, кто видит абсурдность, страдает от этой муки: Слово-конца-всего вертится на языке, но остается непроизносимым.

21

Речь, вобравшая весь свет, Речь пока еще не изреченная, держит в себе всю истину, Речь еще страдает от немоты — как беззвучный вопль между сведенными челюстями того, кто поражен столбняком.

Всегда готовая произнестись, эта Очевидность есть единственная и наивысшая Речь, которая никогда не изрекается, но скрывается за словами поэтов и их подкрепляет. Если бы это слово произнес Поэт, весь мир стал бы его Поэмой; он уничтожил бы мир, воссоздав его внутри себя. Запрет произносить великие сакральные слова означает страшную силу Глагола и человеческую беспомощность нашей речи.

22

— К зениту все выше твой высший взор,

в зените вещает высшее Я —

ДЫХАНИЕ сбитое

РЕЧЬ немая

в поэтическом Хаосе совокупляются в муках.

Мы дошли до критической точки поэтического проявления. С одной стороны — немой абсолют, неспособный проявиться, поскольку по определению может определить себя, лишь отвергая любое определение. Напротив — подвижная и бессвязная масса форм, которые, существуя лишь ради этого немого абсолюта, друг другу препятствуют, мешают обрести существование. С одной стороны — Речь, которая не обладает никаким средством выражения, с другой — дыхание, которое вмещает грубую толчею выражений, но лишь возможных и пока лишенных смысла. Из абсолютной сущности и возможности, чье противоречие есть страдание, родится существование стихотворения.

23

В муках, о радость горящих углей!

Единение в человеческой шкуре поэта!

Еще один хрип, хрип вне плоти, хрип вне-неба, хрип предродовой.

Затем недолгая мертвая тишина,

Затем:

Поле этой битвы — человеческое существо, поэт. Его индивидуум — узел творческой тайны, где встречаются ужасная мука противоречия и радость, соответствующая разрешению. Мгновение, поэт вкушает этот торжественный момент противоречия, доведенного до пароксизма, момент, чье содержание — высшее страдание, которое сосуществует с полной Радостью, возможной в расцвете жизни. Если бы я был поэтом, я бы тебе сказал:

«Как мне найти слова, способные повести тебя к этому опыту? Достаточно пустяка, чтобы я удрученно замолк: или ты слепой, и тщетны любые усилия поведать тебе о синеве; или ты зрячий, и незачем для тебя описывать синеву.

Но если ты слеп, есть крохотный шанс, что ты сможешь почувствовать свет, и тогда мне стоит продолжить.

Позволь мне, в тени, рассказать тебе о грядущем свете. Как функция порождает орган, так и ты, долго тянувшись вперед и отчаянно подражая тому, кто видит, обретешь глаза.

Позволь мне рассказать о том драматичном моменте, где Речь — еще только мучительная схема немого хрипа. У тебя есть предчувствие тишины, набухающей громом?»

Вот что этот поэт мог бы сказать, если бы существовал.

24

Речь осваивается в горле и открывает врата.

Дыхание заполняет грудь и раздвигает ребра.

Дыхание стремится вырваться, Речь находит гортанный выход.

Ощутимая речь располагается в голосовом аппарате. Каждый звук, каждое слово, когда я его себе представляю, пользуется этим аппаратом особым образом; мне достаточно через гортань и рот пропустить накопленный в легких воздух, чтобы издать этот звук, произнести это слово. Субстанция речи — дыхательная энергия, смысл речи навязан придуманным словом и даже прежде слова — благодаря ему ухваченной идеей.

Так эта речь, постоянно стремясь к абсолютной Речи, готовит поэту органы артикуляции. Это абсолютная не-изрекаемая-Речь и есть подлинный смысл стихотворения. Под давлением нетерпеливого дыхания непроизносимое Слово искажается до тех пор, пока не впечатает в голосовой аппарат диспозицию, позволяющую дыханию вырваться. Другими словами, дабы освободиться, дыхание требует, чтобы непроизносимая Речь деградировала понемногу до состояния произнесения, играя роль клапана, который страховал бы от переизбытка Очевидности, смертельно опасной для поэта. С другой стороны, поскольку Слово произносится точно в момент, когда становится произносимым, из всех человеческих способов выражения поэтическая речь — несомненно, самая точная, самая близкая к абсолютной речи.

25

От силы еще один хрип, на сей раз прелюдия — и:

Победа, смятение, крики; некогда заключенные, сбитые в кучу животные вызволяются единением молниеносного образа!

Речь-самец и дыхание-самка совокупляются в человеческой оболочке поэта. Я специально сохраняю антиномию между грамматическими родами слов «речь» и «дыхание» и их диалектическую сексуальность: это следует понимать как обратимость и колебание, где самец иногда себя мыслит самкой, а самка — самцом.

После этого уточнения я могу говорить, повторяю, без риторических фигур, о действительном единении Речи и Дыхания в горле поэта. В этот момент все беспорядочное содержание дыхания, эта атомная туманность разрозненных разнонаправленных образов, принимает удар Речи, которая ему навязывает форму и смысл и высвобождает образ-молнию.

26

И Речь изрекается!

И Дыхание дышит!

Речь вызволяет речевые когорты.

Дыхание одушевляет и движет слова.

Образ — первое проявление, как первая ипостась, поэтического акта, он — Материя-Дыхание, уловленное Формой-Речью. Мгновенный образ — длительность молнии, единственное проявление мира для поэта; он — его монада, спроецированная уже для него, но существующая пока еще только в нем. Ущемление образов визуальных, слуховых, тактильных и т. д. наступают позднее. Пока же вся кипящая жизнь, стремившаяся вырваться из поэта, найдя в лабиринте речевого аппарата, установленного Речью, единственный выход и форму, выплескивается наружу; и вот она растекается, брызжет внутри пустой сферы, в центре которой стоит поэт. И этот пузырь вот-вот лопнет от произносимых слов, затем надуется, вновь лопнет, вновь надуется, порождая «поэтический бред», о котором Платон говорит в «Федре»; так рождается, умирает и в длительности обретает себя мгновенный по своей сути акт воображения.

Посредством образа и благодаря его расположенности уже вовне устанавливаются отношения между освобожденными жизненными движениями и речевыми механизмами. Но сущностная Речь не затронута вербальными формами, которые стремятся ее выразить. Ибо она не выражает себя напрямую; она — открывающее дверь Слово-Пароль, которое позволяет порывам лирического хаоса найти, через образ, подходящие им слова. Речь отпирает уста поэта; и вместо него говорит дыхание — так приблизительно, как позволяет человеческий инструмент.

27

И Идея уложена в Речи,

И твари-страсти живут в дыхании,

И, сообразно Идее Речи, их танец — свободный ритм.

Идея — первое универсальное и априорное определение неопределенного; Речь — первый акт Идеи в поэтическом творении. Преследуя эту Идею, выплескиваются поэтические формы, в которых живут целиком все эмоции, которые беспорядочно будоражат поэта. Два полюса поэтического проявления, самец и самка, — Идея без атрибута и первичная материя, содержащая все возможные атрибуты. Поэт — без возможных страстей — стерилен; поэт, не имеющий ничего, кроме страстей, лишен смысла и способен, самое большее, исторгать несуразные вопли.

Образ, реализуясь в словах, оставляет вместо себя пустоту, подчиненную той же форме, Речи; в эту пустоту проецируется в виде образа очередная порция дыхания. Эта настойчивость Речи под потоками слов по сути и есть поэтический ритм. Именно это и образует сам ритм; его внешние характеристики объясняются более или менее значительной силой страстей, долготой или краткостью дыхания и т. д. В итоге ритм — это дисциплина, благодаря которой «человеческие животные» находят свое единственное освобождение.

Впрочем, вербальное творчество — частный случай поэтического акта, при котором выражение использует язык. Изначально бурный напор тварей-страстей ищет выход сразу во всех частях тела; Речь не готовила специального пути для голоса; ради абсолютного смысла предоставлялось все тело. В тот миг, когда в теле готовы соединиться Речь и Дыхание, абсолютно значимо все тело. Союз осуществляется в танце. Животные человека выходят одновременно через ноги, которые поднимаются и опускаются, через руки, которые разводятся и обнимают, через рот, который поет, глаза, которые видят, — в общем, через все тело, данное для того, чтобы значить. Мне снится или вспоминается танец, рассказывающий о вечном возвращении, передающий глубокий вневременной мотив вековой погони, которую мы танцуем в кругу на полянах, — той отчаянной погони в кругу топтания по земле, буханья в животе, женских воплей-рыданий в сердце, мелодии щекочущих флейт, во всех первозданных лесах каждой тропической ночью мы танцуем тот самый забытый танец[4].

Поэты! У вас, у нас вызывают стыд — или чрезмерную гордость — наши отмытые добела, цивилизованные, слишком ухоженного тела. Иначе вы бы прыгнули, мы бы прыгнули в круг, чтобы выразить воплем наше ошеломление от жизни; здесь, на этом бульваре, мы бы вновь подали знак, призывая к безумной круговерти, к древнему Танцу, самому первому, самому чистому стихотворению.

В памяти наших голов все вертится дикое рондо; все кружится самое жуткое воспоминание о незапамятном детстве, у нас в голове крутится песнь, и наше топтание на тропе предков, песнь нашего возвращения в единственный неподвижный центр круга, песнь абсурдного знания, которым мы обладаем, песнь нашей любви, пение, танец нашей смерти — в памяти наших голов.

…пока люди, которых мы воодушевляем, отдаются сумрачному труду. Мы посеяли зерна древнего Танца на языковом поле. Танец всего тела сосредоточен у нас во рту и шевелит одни лишь слова; когда-нибудь этот танец вырвется под наши вопли для жестокого очищения нашей речи (он вырвется и на холст перед тобой, если ты сосредоточил танец в вибрации пальцев, в малый припляс карандаша или кисти), пусть он взорвется повсюду, где мы сеяли бесценные зерна, пусть взорвется античная исступленность означать. (А пока, старина…)

28

Вечное подчинило свой призрак-Повторение всему, что Число, зримое чудо раз и навеки.

Вечное растворило свой призрак-Память в чарах зеркал-близнецов, зримое превращение тревоги, вновь ожившей при воспоминании о себе.

Вечное закрепило свой призрак, оборвав дурное вращение, цикл немощной бесконечности в неподвижном круге знания по ту сторону времени.

Поэт вызывает образ как символ, длящийся вечность, и закон этого символизма — природный закон любого живого духа. И действительно, символ абстрактной вечности — постоянство, подобное постоянству бессмертной души в народных поверьях; и знание sub specie aeternitatis какого-либо представления символизируется бесконечным повторением этого представления. Подобный символизм может восприниматься как содеянный, как почувствованный, как задуманный; в каждом из этих трех отношений он оказывается либо случайным и тогда проявляется в мучительных и невыносимых формах постоянства и повторения, либо желаемым, сознательным и тогда преодолевает примитивную символичность.

I. Символ, содеянный поэтом, — символ необходимого вызывания какого-то представления, любого представления, и в конечном счете всех представлений или мира через извечный сознательный акт, то есть отрицающий длительность. В этот момент индивидуальность поэта освобождена; он действует согласно своду сочетающихся в нем универсальных законов. А еще, в меньшей степени, являясь для истины идеальным пределом, он совершает единственный жест, способный в какой-то момент привести его индивидуальную организацию, беспросветно замкнутую в себе и на себе, к гармонии с остальной природой.

Человек, побуждаемый физиологическим детерминизмом, может случайно повести себя так же, как и поэт; не стремясь к этому осознанно, он совершит жест, который на время освободит его; и это действие будет для него тем более ценно, чем крепче он был связан: так в свои комплексы закованы невротики. Освобождающий жест, выражение необходимого отношения между его природой и природой физических, биологических и социальных явлений, будет, повторяясь, символизировать эту необходимость и станет манией. Мания — это действие, которое, не будь оно случайным, могло бы стать поэтическим и, совершаясь неосознанно, имеет шанс повторяться бесконечно, поскольку свойство неосознанного и есть тенденция к бесконечному повторению.

И сами поэтические произведения всегда сохраняют великое множество навязчивых повторений, несущих функцию магических приемов, сильнодействующих формул освобождения и единения; ритмические обращения чисел, рифм, ассонансов, образов, которые поэт придумал, осознавая их необходимость, изначально — маниакальные выражения, выдвинутые сознанием на роль чар. Благодаря предписанию чисел, этих модусов единства, стихотворение есть целостность, которая не нуждается в повторении, чтобы символизировать универсальное и необходимое.

II. Символ вечного, прочувствованный поэтом, а затем слушателем или читателем стихотворения, — чувство совершенного соответствия между образом и необходимостью, установленного задолго до всех времен; чувство совершенной присвоенности: под этим словом следует понимать то, что разум чувствует этот образ своим и что ему требовалось вызвать именно этот, свой, образ и никакой иной.

Согласие между индивидуумом и представлением может совершаться случайно; это обстоятельство, порождающее манию в связи с действием, в связи с аффектом, является также чувством присвоенности. Но здесь сознание не возвысилось до познания этой присвоенности. Оно испытывает чувство фатальной неизбежности, но еще и произвольности, ибо не чувствует необходимости, вызвавшей именно это, а не какое-то иное представление. Это чувство вечной фатальности образа, воспринимаемое, впрочем, как нечто нормативное и частное из-за скрываемого в нем тревожного противоречия, составляет аффективный фон явления под названием парамнезия. Так, встречать нечто, принадлежащее мне вечно и неизбежно, и вместе с тем не понимать его необходимости — невыносимо, если не пытаться разрешить это противоречие; и если я себя мыслю как индивидуальный разум, то единственное объяснение этого впервые воспринятого чувства присвоенности образа может быть выражено так: «я уже воспринимал этот образ» или, более обобщенно, «я помню, что уже оказывался в таком же состоянии сознания, хотя рассудок заставляет меня считать это невозможным». И для любого более или менее здравого ума парамнезия очень скоро осложняется: «значит, в таком же состоянии сознания у меня уже было это иллюзорное воспоминание о таком же состоянии…», или «я помню, что я помнил», или, доводя до предела, «я помню, что бесчисленное множество раз оказывался в таком же состоянии сознания».

Нельзя сказать, что тревожность парамнезии просто и начисто стирается в поэтическом чувстве;

она преодолевается через контакт сознания с универсальным, она становится реминисценцией чего-то существовавшего вечно, того, что поэт не творил, но раскрыл, а мы мгновенно узнали. Иногда это узнавание столь поразительно, что поэт с трудом верит, что неосознанно не воспроизвел некогда прочитанное произведение другого поэта. Несомненно, платоновский миф о реминисценции частично коренится в преодолении ужаса парамнезии, поскольку у Платона стихотворение — чувственный универсум, чьи объекты являются для нас поводом вспомнить о вечных Идеях. А без этого чувства «уже виденного», трансформированного сознанием поэта в «вечно виденное», так называемое эстетическое чувство — всего лишь вульгарное и лицемерное удовлетворение либидозных стремлений.

III. Символ вечности, задуманный, еще не сообразный, в некотором смысле случайный, есть метафизический миф, миф о вечных возвращениях. Этот миф, близкий древним философам и, возможно, размышляющему подростку, дополняет и метафизически объясняет миф реминисценции. Какой бы логический механизм ни придумали впоследствии, чтобы изложить эту идею вечных возвращений, основанием для подобного верования может быть лишь аффективная основа парамнезии или движущая схема мании. Но такой миф способен удовлетворить человеческий разум лишь наполовину. Он удовлетворяет меня в той мере, в какой я объясняю необходимый или, точнее, почувствованный фатально неизбежным характер необычного представления, например, поэтического образа; но само пояснение, заключающееся в бесконечном повторении и вечном возобновлении представления, содержит логическое противоречие, в котором ощущается что-то тревожное.

Логическое противоречие может разрешиться по принципу тождества неразличимых; два идентичных образа или некое количество идентичных образов — это один и тот же образ. Итак, уместно и ярко, в каждый отдельный и подобный остальным момент бесконечно повторяется один и тот же единственный поэтический образ: в этой формулировке есть нечто мифическое.

29

Вот так это все происходит.

Вот тройной ценный ключ — в нем начало и конец обратимой тайны

— безумие, если я воспользуюсь им неумело! —

Я помню об изначальном Круге: это не только самое глубокое, самое волнующее воспоминание о туманно далеком детстве, но еще и память о древнейшем космическом ритуале. Этот круговой Танец — пляска миров, та же музыка верховодит двумя кругами. Я говорил о рождении стихотворения, говорил и о рождении вселенной. Я? Какой еще «я»? Если «я» есть творение, часть этого универсума, то такой «я» не может обрисовать поэтическое сотворение мира. Всеобъемлющий Поэт не может сказать «Я». Он — «все и вся».

30

Здесь твари-страсти в своих заключенных циклических жизнях,

там их общая Мать, Морская Материя из Пузырей.

Здесь дыхание малое, слитное многих животных,

там Дыхание Великое Всемирной Самки.

И все же послушай. Нет, не мои слова, а звуки, которые раздаются внутри, когда ты слушаешь. Это шум битвы, храп спящего, крики зверей, гул всей вселенной.

31

Здесь Я говорит об абсолютном зените из взятой отдельно точки,

там НЕТ говорит об Абсолютном Зените сразу и отовсюду.

Здесь малая речь открывает двери голосового нёба отдельного человека,

там Великая Речь, совершенный Самец, пронзающий всё.

А теперь попробуй заговорить. Скажи что-нибудь важное. Говори; вещь или факт, который ты назовешь, станут мгновенно реальностью, если говорить о них будешь действительно ты сам.

32

Здесь малый поэт, зовущий, освобождаемый в заданном ритме,

там Великий Поэт, призывающий и свободный в ответ на Всеобщее Слово.

Здесь — это,

Там — то.

И наконец, послушай: ты когда-нибудь мечтал о том, чтобы быть свободным? Здесь я оставляю тебя. Постарайся из всего этого сделать нужные выводы для своего конкретного случая, и ты сделаешь, что захочешь, если, конечно, ты это ты.

1930

Трактат патаграмм

I

ТРАКТАТ ПАТАФОТОГРАММ

1. Об инфраоптических возмущениях

Всякая световая вибрация есть поиск равновесия между двумя полюсами. Появление третьего полюса, например, в результате добавления небольшого количества мелиссовой настойки или чтения псалмов, обычно вызывает вибрационную эмиссию согласно закону триполярности. За этим следует ощутимый рост покупательской способности французской монеты из алюминиевой бронзы достоинством в пятьдесят сантимов.

2. Об интеллектуальных желатиноидах, кроме слив

Проекция психической деятельности на горизонтальную плоскость, например ФОТОГРАФИИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ЛИЦА В МОМЕНТ ПАРАМНЕЗИИ, оставляет на протоплазматической массе, чувствительной благодаря слою бихромата калия, — после растворения и усвоения водной средой растворимых солей — достаточно приблизительный образ статичного интеллекта с максимальным разрешением. Запах — сообразно Божественному замыслу — тлетворный.

3. Об акустических анаглифах, и не только в отношении подопытных свинок

У подопытной свинки — поскольку медицинский факультет пока еще не разрешил нам поставить опыт на каком-нибудь епископе in partibus — мы один за другим соединили волоски Кортиева органа, этой живой арфы, с колбочками и палочками сетчатки. И получили прямо на желтом пятне глаза (что, как это ни покажется парадоксальным, подтверждает нашу теорию конкретных отсутствий) точный образ поросячьего крика. Внешность жертвы являла все признаки неземного восторга. В тот день, когда нам позволят выбрать подопытного по своему усмотрению, мы сможем одарить господ Служителей Культа фотофлоками любой вечерни, утрени, повечерия, григорианского хорала, антифона, невмы и т. д., незаменимыми в их сакральном служении.

4. О Шишковидной Башне

В то же утро вид протоплазматического моря, навечно зафиксированного в нашем скромном внутреннем мире патафизического ученого, оказался впервые благоприятным и располагающим, и мы, спалив несколько хромосом, тотчас отчалили. Десять систол и столько же диастол, долгих, как дни без часов, истекло, прежде чем мы оказались перед Газовым Берегом. Над нашей бесценной головой промелькнула Шишковидная Башня со своим негасимым огнем и мигающими ночными прожекторами; с тех пор она испещрена неразборчивыми надписями на языке, который у нас есть веские основания полагать бельгийским.

5. О дезинтеграции фотографа

Аспирин[5]………………0,25

Мелинит…………………6,89

Пилокарпин……………78,00

Папский порошок…0,01

Капустный суп………0,003

Спиртовой раствор

честного судьи Q.S. на……100 килограбов

6. О каннибалах, или ангелах

Рабби Шимон бен Йохай рассказывает, что «когда Моисей вступил в средину сияющего облака, то оказался в окружении святых ангелов. У одного из них глаза и крылья испускали языки пламени. Этот ангел по имени Габриель хотел спалить его своим жарким дыханием. Моисей произнес святое имя из двенадцати букв: ангел был устрашен и сражен» (Зогар III, 78 а, 78 b).

Еще Рабби Шимон сказал: «…Трижды за день они [буквы алфавита] летают по воздуху, после чего Тетраграмматон виден в течение полутора часов. Затем появляется имя из двенадцати букв и остается зримым в течение одного часа, не больше…» (Зогар III, 172 b).

Именно этим моментом патаграф должен воспользоваться, чтобы зафиксировать на своей патаплазме живой образ заклятия, которое впредь будет защищать его от небесных каннибалов. Эта необходимая предосторожность позволит ему приблизиться к зоообразным светилам.

7. О зооургическом посреднике и о легком по преимуществу

Зооургисту, желающему использовать патаграфические ресурсы, придется сначала подыскать то, что может служить посредником. Человеческое легкое как раз и есть такой медиатор между физиологической необходимостью и добровольным действием, поскольку, с одной стороны, дыхательные движения подчиняются чисто физиологической и бессознательной регуляции, а с другой — контролируются силой ноли (мы специально написали «ноли», а не «воли», чтобы напомнить, что речь идет преимущественно об ингибирующих действиях).

Всякий живой организм, включая солнечные системы, сардины, монеры, геммы и коллоиды, обычно имеет свое посредническое легкое. Катаплазмическая инверсия позволит патаграфу получить их весьма удовлетворительные изображения, которые окажутся ценнейшим подспорьем в его дальнейших зооургических поисках.

8. О множительных и разделительных калейдоскопах и калейдографах

Возьмем зеркала из горного хрусталя, дабы избежать поглощения ультрафиолетовых лучей; хотя при очень низкой температуре, поддерживаемой благодаря нашему криостату, поверхности из замороженной ртути были бы намного предпочтительнее. Зеркала — бесконечно разнообразны. Из асимметричного хаоса предродовой материи я по своему желанию могу получить симметрию лучистую (астерия, морской еж и т. д.) или билатеральную (лангуст, человек и т. д.). Образ отпечатается в массе бихроматической протоплазмы по технологии, описанной выше в главе о фонооптических анаглифах; отсюда и сотворение бесконечно разнообразных живых форм.

Крайний случай: в качестве калейдографического поля возьмем внутренность сферы из замороженной ртути, заполненной чувствительной протоплазмой; образом какой-нибудь инфинитезимальной частицы живой материи окажется совершенная сфера, отпечатанная в чувствительном объеме. Полученные живые сферичности, если верить древним грекам, не могут называться иначе как богами. Перекатываясь по поверхности шара, — так, что любой сможет легко дотянуться до них рукой, — они будут точь-в-точь как прирученные боги или живые звезды. Здесь, как мы видим, зооургия смыкается с теургией.

Инверсия аппарата даст нам разделительный калейдограф, который, начиная с живого организма, обладающего симметрией, позволит получить совершенно асимметричный простейший первичный элемент. Эти существа будут противоположны богам; к тому же, в силу малого размера, назвать их Титанами мы сможем лишь в насмешку; вообще-то, после фиксации в патаплазме, это — семя, из которого вырастают приручаемые титаны.

9. Об объективных страбизмах

Наука, до нас сугубо негативная и субъективная, рассматривала страбизм лишь в его исключительных и индивидуальных проявлениях (страбизмы конвергентные, дивергентные и т. д.) и пока описывала лишь его субъективные последствия, и в частности наиважнейшее — диплопию во всех ее вариантах. Позиционируя себя в строго объективной и универсальной сфере патафизики, мы отмечаем, что страбизм существует как периодический космический феномен; он являет те же виды, что и индивидуальный страбизм, но здесь периодически косоглазит уже сам мир. Существует даже постоянный страбизм космоса, проявляющийся биологически; на субъективном уровне человека он также выражается в виде постоянной диплопии: именно в силу этой диплопии всякий человек видит себя и себе подобных билатерально симметрично. Объективный человек страдает косоглазием хотя бы уже потому, что у него два глаза. Без редукции постоянного космического страбизма не может обойтись ни один патаграф, серьезно относящийся к своей работе. Более скрытые периодические страбизмы космоса мы рассмотрим отдельно.

10. Об астрономических патаграммах

Возьмем зеркало телескопа из замороженной ртути. Разжижение чувствительной протоплазмы будет в точности соразмерно разжижению звездной материи (каждый атом которой есть солнечная система) в астрономической среде, которую мы, патафизики, называем более точным термином макроколлоид. Сотворенные в результате этой операции живые организмы, сыновья неба, окажутся прирученными ангелами.

11. О негативных животных

Типичная форма, к которой тяготеет животное, — это полая сфера, испещренная внутри бесконечными складками. Изначальное углубление морулы (полость дробления) и провал, называемый бластопором, который характеризует гаструлу, разветвляются в результате внутреннего выворачивания: так рождаются кишки, разветвления бронхов, мозговые извилины и т. д.

Вывернем животное наизнанку: бронхи превратятся в густую листву, сохраняя свою дыхательную функцию, которая будет естественно осуществляться наоборот (поглощение С0_2), а также изменяя окраску с телячьего розового на противоположный ему капустный зеленый. Пищеварительная система станет корнями, продолжая отвечать за получение питания из внешней среды.

В онтологическом смысле, если животное мыслит себя как изолированное тело, то растение, то есть вывернутое животное, мыслит себя как весь мир, исключая само тело древа.

Таким образом, каждой животной форме соответствует растительная форма. Человек, который нашел бы свой растительный негатив и соединился бы с ним, восстановил бы целостность космоса (образ: космос есть сфера; животное есть отдельная порция этой сферы; полость, оставшаяся в сфере в результате отделения, есть соответствующее растение; если вновь поместить часть сферы в его альвеолу, как в точную форму, сфера полностью восстановится).

Если в сферическом калейдоскопе богов заменить центральную патаплазмическую массу на полную сферу из замороженной ртути с внешней отражающей поверхностью, а металлическую вогнутость на полую патаплазмическую поверхность, то у нас получится точный негатив типичного животного — звезды, или укрощенного бога. Это и будет типичное растение, которое мы назовем богой. В результате союза бога и боги получится укрощенный космос, совершенная патаграмма универсума.

В подтверждение верности нашего рассуждения мы считаем своим долгом напомнить следующий отрывок из Рабле:

«Нагрузив как должно желудки, мы подняли бизань-мачту и отплыли с попутным ветром, в силу чего менее чем через два дня причалили к Острову железных изделий, который нашли пустынным; обитали там одни лишь Деревья, увешанные заступами, мотыгами, кирками, косами, серпами, скребками, шпателями, топорами, косарями, пилами, ножницами, клещами, коловоротами <…>. На других висели ножи, кинжалы, сабли, шпаги, мечи…

Кто хотел обзавестись чем-нибудь подобным, тому довольно было только тряхнуть дерево, и тут же предметы падали, как сливы; более того: под деревьями росла трава, которая именовалась ножны, и падавшие предметы сами в них вкладывались <…>.

К тому же (дабы отныне вы не оспаривали мнение Платона, Анаксагора и Демокрита, философов далеко не последних) добавлю, что деревья эти похожи на земных животных <…>: голова — это ствол, волосы — корни, а ноги — ветви; как если бы человек вздумал изобразить раскидистый дуб».

Наш путешественник, разумеется, не заметил самого главного, а именно выворачивания наизнанку и распускания внутрь. Но уже сравнение деревьев с людьми, стоящими на голове, было, похоже, сделано в свете грядущей патафизики.

12. Об астрологических зоограммах

Мы рассмотрели, как производятся укрощенные боги. Повторим тот же опыт, используя, как и раньше, зеркало из замороженной ртути, но теперь в мощном телескопе, направленном на какую-нибудь планету. Так мы без труда получим зоограмму этой планеты. Да еще и патаплазматическую сферу, разделенную на двенадцать сферических двуугольников, каждый из которых, обращенный к какому-либо знаку зодиака, представит нам живой образ одного из двенадцати домов гороскопа. Взглянув на «Эфемериды Рафаэля» или другие эфемериды, мы сможем для отдельно взятой личности расположить планеты в зависимости от их точных аспектов в соответствующих домах. Теперь сократим этот патаграфический гороскоп до микробных размеров и оставим размножаться в культурном бульоне следующего состава:

масло scron………………………………7,050

сидр…………………………………………0,001

голубая кровь…………………………6,000

ректифицированный соболь…1,800

гуталин Q.S. на…………………100 миллиграбов

Эволюция maxima астральной бациллы завершится, когда бульон будет напоминать литовскую армию, побитую градом. Тогда мы легко получим сыворотку.

Если эту сыворотку ввести, например, крысе — дабы не ущемлять права эстетики, желательно выбрать особь из вида пасюков, причем украшенную фекальной мантией, — то крыса станет точным контрольным образцом астрального детерминизма, тяготеющего над вышеуказанной личностью. Но поскольку крысиная жизнь значительно короче человеческой и длительность всех ее жизненных проявлений соответственно уменьшена в такой же пропорции, то поведение крысы покажет человеку, каким будет его собственное поведение. Разумеется, мы будем использовать трансформационную шкалу, которая укажет, с каким человеческим поведением соотносится то или иное поведение крысы.

13. О патаграфической проверке принципа тождества неразличимых

Наше патафизическое воображение не могло пропустить идею инъекции астрологической сыворотки человеку. Предвидя приблизительный результат подобного опыта, мы все же вызвали слугу и сказали ему: «Аристотель, разденьтесь». И тут же ввели в спинномозговой канал домашнего работника три литра сыворотки. Как только она дошла до эпифиза, в теле Аристотеля ожила моя зоограмма. Но в силу совершенной идентичности и точного, до малейшей доли секунды, соответствия линии моей судьбы она не могла ничем от нее отличаться. Так, благодаря свойству астрологической сыворотки, нашему лакею, дремучему Аристотелю, было суждено инкорпорировать нашу патафизическую суть.

Правда, наша более благородная субстанция так и не смогла вытеснить врожденные и приобретенные до эксперимента адаптационные константы, присущие тусклой лакейской личности: эти неустранимые факторы по-прежнему сохраняли отныне бесполезную внешнюю форму Аристотеля. Труп рухнул на наш ковер, был собран буквально по костям и возвращен семье: к четверохолмию, отверстому ловким ударом трескальпеля, была приколота этикетка: «ПРОИЗВОДСТВЕННАЯ ТРАВМА».

14. О бурении кладезей науки

В наши дни техника разведки и эксплуатации кладезей науки прозябает на отсталой стадии эмпиризма, и наш патафизический век просто обязан озарить эту область ярким светом сверхлогичной и строгой научности.

1. Разведка. В бойком месте поместим соответствующую приманку, способную резко поляризовать внимание первого встречного кладезя науки. Увы, в наше время кладези специализируются на той или иной науке. Значит, нам потребуется целая коллекция, и для каждой области знания придется выбирать соответствующую приманку. Допустим, нам нужен какой-нибудь кладезь теологии. Разместим у входа в публичный писсуарий на площади Сен-Сюльпис, называемой еще Сен-Сюльписуар, наживку, приготовленную следующим образом.

За скромную сумму в пять фомаквинов мы заранее подкупим одного сельского священника, чтобы он освятил исток речки Дюи, которая снабжает водой город Париж. Уже через несколько дней мы сможем убедиться, что вода, круглосуточно журчащая по плиткам Веспасиановых заведений, стала святой. Облатка в человеческий рост, искусно свернутая в форме желоба, будет принимать большую часть этого святого журчания и направлять стекающую по каплям жидкость на неопалимую купину у входа в нужник с одной лишь целью — умерить ее пыл. Вокруг в молчаливом карауле выстроятся одиннадцать тщательно отобранных соучастников-иудеев, которым надлежит изображать апостолов и подчеркивать вопиющее отсутствие Иуды.

Жертва не замедлит появиться. Неистовое полыхание купины привлечет внимание кладезя: он сразу же падет ниц и поползет к заведению, подставляя обнаженную тонзуру под благословенную прохладу гигиенической завесы. Тогда можно уже не опасаться, что он ускользнет. Именно этого момента соучастники и дожидаются, чтобы незаметно приблизиться и приступить к следующему этапу под названием:

2. Бурение. Чтобы из скважины вырвалась струя науки, мы воспользуемся глубокой сосредоточенностью кладезя и поразим его в нужное место силой противоположного действия, а именно резко переключив внимание субъекта с центростремительного направления на центробежное. Так, внимающая сила кладезя, обращенная против себя самой, пробьет скважину. Но вернемся к нашей религиодиозной мизансцене. Все соучастники по очереди заходят в сюльписсуарное заведение. Сначала дрожащим голосом кричит первый: «Симон, нареченный Петром, раз!», затем второй: «Иаков сын Зеведея, два!» и так — до одиннадцатого. Когда выражение на физиономии нашего подопытного переходит от ошеломления к неописуемому ужасу, все разражаются злорадным хохотом и, указывая на него одиннадцатью укоризненными перстами, кричат в один голос: «Иуда Искариот, двенадцать!» Переключение внимания произошло. Скважина пробурена. Наши люди, в ожидании этого решающего момента прятавшиеся в чаше фонтана посреди площади, выскакивают с ведрами, ушатами, бурдюками, плошками, банками, склянками, кувшинами, цистернами, трубопроводами, ковшами, шлакоотделителями, рессорами — в общем, всем необходимым, чтобы воспринять теологическую науку, которая хлещет из отверстой тонзуры прелата. Скрипят соли магния. Наука впитывается, наука просачивается, обе, сливаясь в бьющей гейзером эрудиции, приобщаются к патаплазме. Дабы уберечь нежную разветвленность бронхов от ужасной вонищи, наши люди, ассистенты и мы сами своевременно надели противогазы типа «свиное рыло».

Воспринятая таким образом наука (фонтанировать может до следующего воскресения) займет подобающее ей место на полках живой плоти нашей патаплостеки.

15. Об анти-зоо

Я имею в виду патаграфических животных, чье развитие оказывается извращено, если перед ними и пучком излучения, поражающего патаплазму, установить призму из твердого водорода (единственное тело, которое благодаря наличию лишь одного электрона пропускает любое излучение, кроме моего). Так, на наших глазах эти твари будут рождаться загнивающими от старости, жить наоборот, молодея, и под конец возвращаться в лоно матери, если они живородящие, или в яйцо, если они яйценосные (разумеется, следовало бы заменить эти слова такими более уместными терминами, как живомертвородящие и яйцесмертоносные).

Кстати, у древних знаменитый феникс считался творением как раз такого рода, если верить, например, Геродоту («Евтерпа», LXIII):

«Есть еще одна священная птица под названием феникс. Я феникса не видел живым, а только — изображения, так как он редко прилетает в Египет: в Гелиополе говорят, что только раз в 500 лет. Прилетает же феникс, только когда умирает его отец. Если его изображение верно, то внешний вид этой птицы и величина вот какие. Его оперение частично золотистое, а отчасти красное. Видом и величиной он более всего похож на орла. О нем рассказывают вот что (мне-то этот рассказ кажется неправдоподобным). Феникс прилетает будто бы из Аравии и несет с собой умащенное смирной тело отца в храм Гелиоса, где его и погребает. Несет же его вот как. Сначала приготовляет из смирны большое яйцо, какое только может унести, а потом пробует его поднять. После такой пробы феникс пробивает яйцо и кладет туда тело отца. Затем опять заклеивает смирной пробитое место в яйце, куда положил тело отца. Яйцо с телом отца становится теперь таким же тяжелым, как и прежде. Тогда феникс несет яйцо [с собой] в Египет в храм Гелиоса».

Этот несколько путаный рассказ Геродота, схожий с хорошо известной легендой о фениксе, возрождающемся из пепла, позволяет нам думать, что речь идет о некоем анти-зоо. Мы сейчас как раз занимаемся созданием экспериментального феникса, чей остов из красной меди, по словам древнего историка, смотрелся довольно представительно.

В качестве решающего эксперимента нам бы хотелось выяснить, способен ли феникс, согласно нашей гипопатезе, летать наоборот.

II

АВТОР ПРЕДСТАЕТ В БОЛЕЕ ИНТИМНОМ СВЕТЕ

1. О Морском Старике

Вот первое воспоминание о моей земной жизни: запеленутый во что-то белое, я лежал на каком-то африканском побережье, окаймленном вдали темно-зеленой грядой тропического леса. Вдоль песчаного берега, также в белых пеленках, лежали другие дети. На горизонте, посреди сине-красной зеркальной глади, плыла, сверкая пурпурной и золотой лепниной на носу, каравелла; она должна была забрать меня и перевезти в северную страну моего второго рождения.

На берегу, где я спал, за мной ухаживало какое-то существо, но я не видел его. Позднее, благодаря странным рассказам, внезапным озарениям и неистовым порывам сердца, мне постепенно открылось, кто был моим первым Отцом.

Древние вавилонские мифы повествуют о некоем Оаннесе, или Эа, человеке-рыбе, который в незапамятные времена вышел из моря, чтобы наставлять людей. Эта легенда встречается у всех народов Древнего мира. Многие уточняют, что Отец океанов вышел из таинственного Красного моря. О нем немало узнал Нерваль (не одной ли мы крови, он и я?). Возможно, это же существо древние называли Протеем.

Но особенно меня поразил весьма обстоятельный рассказ Клеомброта. Он утверждает, что нанес визит Старику Красного моря, который, по его словам, является людям лишь один раз в году, а остальное время живет с кочевыми нимфами и духами. «Когда я наконец нашел его, — рассказывает Клеомброт, — он принял меня вежливо и согласился побеседовать. Он изъясняется по-дорийски[6], и речь его похожа на поэзию и пение; аромат, который источают его уста, овевает все вокруг. Ему неведомы болезни. Он проводит свою жизнь в изучении наук. Лишь раз в году на него нисходит пророческий дар, и тогда он выходит на морской берег и предсказывает будущее…»

Морской Старик, похоже, имел привычку отвечать more pataphysico на несуразные вопросы, которые греческие путешественники любили задавать встречным мудрецам. Так, на вопрос Клеомброта о единстве и множественности миров он ответил: «Нет ни бесконечного множества миров, ни одного-единственного или пяти, а есть сто восемьдесят три мира, которые расположены треугольником, соприкасаются друг с другом, и их вращение выстраивается в своеобразный танец… и т. д.». Клеомброт принял этот ответ за чистую монету; но я, на атавистическом уровне знакомый с патафизической практикой, я-то знаю, что это единственный подобающий ответ на такой глупый вопрос: ответ, обволакивающий истину в абсурд, способный пробудить у путешественника сомнение и новые вопросы. Мой морской Отец говорил загадками, как Сфинкс. Но не пожирал неспособного ответить, а наоборот, заставлял его рождаться; облачив в тело ребенка и наполнив любопытством, помещал на тот самый берег, где я впервые осознал себя человеком. И мы, дети Красного моря, иначе говоря, патафизики, продолжаем ошеломлять дотошную расу Клеомбротов своими абсурдными очевидностями.

2. О социальной точке восхода

О совпадениях, связанных с моим рождением, пока скажу лишь, что Солнце находилось в знаке Рыб. Поведаю только о социальной точке восхода, которой, на звуковом уровне, было отмечено мое первое ощущение внешнего человечества: было шесть часов пополудни, группы рабочих соседнего завода, что-то громко обсуждая и споря, проходили под окнами моей родной спальни. В то время страна переживала довольно сильные социалистические волнения. Итак, я родился под социальным и звуковым знаком красного кольца, словно в ореоле разгневанной пролетарской звезды.

3. Географические уточнения

Место моего рождения расположено приблизительно в 49°37’ северной широты и 2°22’ восточной долготы парижского меридиана. В геологическом отношении здесь наблюдаются выходы юрских отложений; но невдалеке, по направлению к юго-западу, начинается участок мелового периода, а к северо-востоку — зона девонских и докембрийских слоев с несколькими выходами палеозойских пород.

Изотермы января:

1,4

Изотермы июля:

18,3

Количество осадков:

от 800 до 1000 мм

Заморозки за год:

в среднем 100 дней

Плотность населения:

от 75 до 100 человек на 1 км^2

Но местность, которая больше всего повлияла на меня своей тотемизацией (определение этого слова я приведу позднее), расположена в двадцати пяти — сорока километрах к северо-востоку, в районе палеозойских пород, богатом сланцем, углем и железной рудой, с более суровым климатом и более изрезанным ландшафтом. Ту страну населяют люди германской расы и фламандцы; долгое время она находилась под испанским владычеством; так, среди жителей можно и сейчас встретить немало представителей испанского и даже мавританского типа. Их язык — валлонский, но в нем есть множество диалектов, в которых обычно смешиваются фламандские и испанские слова.

От трех до шести лет я жил на середине длинного естественного коридора, прорезанного рекой в угрюмом плато, между скал, которые некогда были рыцарями, героями и благородными дамами. Это ущелье ныне превращено людским промыслом в огромную кузницу.

Там не бывает ночи. Как только красное солнце падает за влажные темно-зеленые леса, небо озаряется со всех сторон не менее ярким багрянцем от непрерывных огненных выплесков из вагранок. Ледяной ветер с долины развеивает стойкий запах тремолита. В горах всю ночь то глухо долбят, то вдребезги корежат толчейные песты, как будто топают и ревут древние динотерии, чьи почтенные останки все еще можно найти в местных карьерах. Безостановочно и истошно гудят поезда, груженные тоннами минетты, кокса и сланца.

В той стране, сидя на ветвях сливового дерева, я научился с помощью портняжного метра читать последовательность чисел до ста пятидесяти.

4. О разном

Большую часть третьего года жизни я посвятил поклонению маленькой скамеечке; в результате поломки она переместилась в таинственный шкаф, куда я время от времени заглядывал, дабы полюбоваться ее одиноким свечением.

Там же, в районе выхода на поверхность лейаса, другим предметом моего культа был «гребешок», прыгая с которого я выполнял первые летные упражнения. Лишь пообещав, что у меня будет точно такая же стенка в другом месте, меня смогли уговорить эмигрировать в сланцево-металлургический регион.

К вечеру мои размышления на сливовом дереве прерывались отцовским обещанием спилить ствол большой пилой, еще более серьезными, раскаленными докрасна угрозами бельгийских кочегаров бросить меня в топку паровоза, маневрирующего за садом, и, наконец, католическими колкостями жившего по соседству аббата Глода по поводу непристойной дырки на моих коротких штанишках и торчащей на виду у всех полы рубашки, которую он по-валлонски называл «полеёй».

Семейный антиклерикализм находил повод для гордости в уважении аббата, который в своих проповедях и молитвах имел привычку сетовать на то, что его прихожане аморальны, а единственный, по его словам, честный человек в округе, то есть мой отец, — атеист и социалист. Аббат, чья мрачная сутана повергала меня в ужас и топорщила мой юный волос, однажды задобрил меня смородиной особого сорта под названием «макрелевая» и местной сливой, называемой словечком «балос». Аббат умер через несколько лет после войны, позволю себе предположить, от угрызений совести за свои приятельские намерения в мой адрес.

Благодаря летающим аппаратам, которые я прятал на чердаке домика с открывающейся крышей, в ту эпоху мне довелось совершить не одно путешествие в родную Африку.

В десять лет я открыл искривление пространства и астрономические законы Эйнштейна, а также преодолел страх смерти, который долгие годы каждый вечер терзал мой эпигастрий. В Оверни я познакомился с колдуньями, ночными свиньями, окаменелыми рыбами, скрытыми в гальке, и «cension» (женщинами в монашеском одеянии, на лицах которых, как на кожаных плитах, были выгравированы две скрещенные борозды); а еще каждый день я читал на железной, соседней с нашей, двери пророческую надпись: ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ.

5. Быстро

Париж. 1915 год. Бомбежка. Подвалы. Бум-бум, как в цирке Медрано, где я пробую свои юные таланты. Доблестные немецкие авиаторы! Легенда о царе Мидасе с ослиными ушами, который хотел скрыть свою тайну, но тростник ее постоянно разглашал, наводит меня на курьезные исследования в области сохранения звука. Как обидно, что фонограф уже изобрели! Опыты по мгновенному порождению; вся квартира провоняла моими реактивами. Мне удалось приручить бургундскую улитку до такой степени, что у меня в заточении она начала откладывать яйца; но ей все же не хватило гермафродитизма на то, чтобы эти яйца высидеть. Я придумываю яйцевидное пространство. У меня галлюцинации. С большим караваном я еду на два месяца в Анжу и там вплотную изучаю турник.

III

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ФАУНА

1. О патаграфических Сфинксах

Патаграфия, разбирая по частям всю совокупность человека, выявляет синтезированных в нем животных. Схемой анализируемого таким образом человека можно считать Сфинкса, что сообразно представлению Сократа, который в человеческой душе усматривал гармоничное сочетание мудреца, льва и змеи, заключенных в один кожаный мешок. В зависимости от субъекта и даже времени обследования, мы увидим, как преобладает то одно животное, то другое.

2. О малой толике человеческого

И тогда нам придется констатировать, что среди существ, которых мы из милосердия называем себе подобными, лишь немногие заслуживают звания человека, которое мы им присуждаем. Почти все оказываются замаскированными животными. По правде говоря, каждый человек есть синтез множества животных, но часто одна из таких тварей развивается за счет других, и вот, беседуя, как нам кажется, с человеком, мы на самом деле задаем языковой корм накапливающим жир червяку, щуке, барану или волку. Благодаря разумному применению патаграфического искусства отныне мы будем знать, с кем имеем дело.

3. О некоторых ускоренных методах общей патаскопии

Когда мы оказываемся в поездке, на прогулке, в кафе, на публичном собрании и т. п., под рукой не всегда находится необходимое оборудование для патаграфического обследования собеседников. Тем не менее весьма часто и достаточно точно нам удается определять, какого рода животное скрыто за обращенной к нам человеческой внешностью. Сейчас мы опишем некоторые из таких методов.

4. Прямая провокация

1. По принципу подобия. Подкидываем собеседнику наживку, способную разжечь аппетит самых разных животных. Внимательно наблюдаем за плутом и скрупулезно отмечаем все его реакции.

Невзначай, но с удовольствием поговорим о теплом хлеве, о дойных коровах, о парном молоке в ведрах; лицо собеседника оживляется, словно окрашивается; он с трудом сдерживает легкий свист, который готов сорваться с его губ. Этот человек — уж!

Заводим разговор о баранах, бедных барашках, нежных овечках, восхитительных ягнятках; наш сосед багровеет и обнажает клыки: это волк!

Примеры можно перечислять бесконечно.

2. По принципу противоположности. Прием тот же, но вместо желания мы будем вызывать гнев, отвращение, возмущение.

(NB: Здесь допустимо использовать психоаналитические методы, но не следует забывать, что до сих пор их применение ограничивалось изучением фауны с половым размножением: змеи, ящерицы и т. д.)

5. Патаскопические растворы

Подготовим растворы с субстанциями, точно высчитанными в гомеопатических дозах и способными вызвать аппетит у животных, которых мы собираемся выявить. Подмешаем жидкость в вина или крепкие алкогольные напитки и — якобы запросто и по-дружески — предложим их выпить обследуемым. Очень быстро они проявят свою истинную природу.

6. Приготовление патаскопических растворов

Предположим, нам нужен раствор для выявления козла. Поместим тщательно выбранный экземпляр в зону действия нашего аппарата, желательно с зеркалом из твердого водорода, чья фокальная сфера заполнена девственной патаплазмой. Так мы получим патаграмму козла.

Следует заранее позаботиться о том, чтобы до эксперимента животное не ело неделю, не имело половых контактов три месяца, не двигалось пять дней, не спало три дня и не пило два дня; две последние недели следует держать его в кромешной тьме. Полученная таким образом патаграммма отразит все козлиные желания в их самой чистой форме.

Итак, у нас есть патаплазма, заряженная нужной пищей, но в негативном изображении; дабы изменить минус на плюс, первую патаплазму следует спатаграфировать; в итоге у нас выделится чистейшая козлиная нутриплазма, из которой мы получим сыворотку, являющуюся основным компонентом раствора со следующим содержанием:

Нутриплазмическая сыворотка……0,0000000075

Гуано……………………………………………1,85

Желудочный сок…………………………9,165

Цереброспинальный раствор

обычного человека Q.S. на………1000 сантикремов

Одной капли на три литра арамона или на литр старого мара, выпитого залпом, обычно достаточно для получения искомого результата.

7. Комплексный патаскопический раствор

Принцип приготовления тот же, но теперь перед аппаратом мы проводим уже не одно животное, а всех возможных животных. В результате многовековой работы в наших подвалах накапливается запас из шести бочек этой комплексной сыворотки. Несколько капель lacrimae rerum гарантируют прекрасную сохранность препарата.

Этот раствор может применяться во всех случаях, для воздействия на любые виды, за одним исключением.

8. Об исключении крайнего насекомого

Бывает, что после приема раствора у субъекта не отмечается никакой реакции, кроме глубокого сна. Здесь мы сталкиваемся с крайним случаем энтомологической эволюции, и человек оказывается даже не насекомым, а простой машиной; обычно машиной для выполнения той или иной социальной функции, иногда машиной вычислительной. В первом случае он никогда не отвечает на ваши слова так, чтобы можно было заподозрить малейший интерес с его стороны. Во втором случае он хватается за вашу речь с такой жадностью, что вы задумываетесь: «Какая невиданная, чудовищная тварь скрывается за этой формой homo sapiens и почему наша патаскопическая сыворотка никак его не выявляет?» Мой дорогой друг, вы заблуждаетесь: перед вами не человек и не животное, а счетная машина, и любые предложенные продукты, напитки и речи сразу же превращаются в машинное масло для смазывания деталей его сложного механизма.

9. От автономии к ликантропии

Коренным народностям всего мира известны практики ликантропии — мы даем этому термину очень широкий смысл, — которые позволяют им превращаться в то или иное животное. После всего сказанного о человеческой фауне совсем нетрудно понять, как человек, будучи гармоничным сочетанием самых различных животных, может в самом себе развивать на какое-то время ту или иную животную форму. Но это всего лишь субъективный ликантропизм: внешне человек сохраняет свою человеческую форму, внутренне чувствуя и действуя, как краб, муха или медведь гризли.

Объединив патафизические размышления и эксперименты с данными зоологической психологии, мы сумели выработать объективную технику ликантропии, благодаря которой каждый может изменяться как внутренне, так и внешне в угодное ему животное. Позднее мы рассмотрим, идет ли на самом деле речь лишь о том, чтобы осознанно представлять и преждевременно реализовывать процесс метемпсихоза. Но не будем забегать вперед. Я продолжаю.

Физиологическую основу экспериментальной ликантропии следует искать преимущественно в аутотомической деятельности, которая проявляется у многих так называемых низших видов; поскольку любое животное, и особенно человек, может раскладываться на полную серию предшествующих животных, то для осуществления какой-нибудь одной метаморфозы будет достаточно, если человек разложится на систему животных, обладающих аутотомической способностью. Но сначала поговорим об этой функции у «низших» животных.

Оставим в стороне аутотомию, свойственную одноклеточным (инфузориям, бациллам и проч.), которая, выполняя исключительно воспроизводительную функцию, приводит лишь к размножению и образованию себе подобных.

Обратимся сразу к дифференцированным животным, проявляющим аутотомические свойства. По тем же причинам, что и ранее, мы не станем рассматривать аутотомию аннелид и прочих существ, способных делиться на сегменты: фрагментация и количественное увеличение нас не интересуют: если земляного червяка разрезать пополам, что это даст нам с патафизической точки зрения? Разумеется, ничего! Так зачем он нам нужен? Отметим лишь то, что некоторые аннелиды способны сами делиться на фрагменты: к этому сводится вся их аутотомия.

Единственный вид аутотомии, заслуживающий нашего патафизического внимания, присущ животным, которые делятся на части, исторгая свои собственные внутренние органы. Почетное место в этом ряду по праву займет Голотурия (более известная в полусгнившем и засушенном состоянии под названием «трепанг», «морская кубышка» или «морской огурец» и считающаяся деликатесом в Малайзии и Китае). Все голотурии практикуют исторжение задней части кишки, а некоторые виды ампутируют себе еще и Кювьеровы трубочки.

У Морской звезды, известной своими приступами ярости, все попытки аутотомии оставались до сих пор тщетными; впрочем, даже их она подчиняет вульгарно утилитарным целям. Так, чтобы съесть свою обычную жертву, мидию, она выворачивает наружу желудок и обволакивает им моллюска; таким образом, вывернутый желудок переваривает добычу вне тела, а затем втягивается.

Полипы и Медузы также практикуют аутотомию, выстреливая обжигающими клетками (книдоцистами). Некоторые авторы усматривали аутотомию в том, что отдельные аннелиды сбрасывают фосфоресцентные чешуйки; по нашему мнению, в большинстве случаев эти аннелиды самоотсекаются не больше, чем вы или я, когда у нас выпадают волосы; наличие фосфоресцентности (частое сопровождение процессов разложения) может ввести в заблуждение лишь самых наивных.

Таким же образом, когда артроподы (крабы, лангусты, кузнечики и т. п.) оставляют тот или иной отросток, лапку или клешню, отделение является не органическим, а чисто механическим; клешня рака не представляет собой автономный орган или — в еще меньшей степени — отдельное животное: это всегда лишь часть рака, неспособная жить, едва она отделяется от тела.

Напротив, желудок сам по себе своеобразная живность; если управляющие им сплетения останутся целыми и ему будет поставляться его кровяной рацион, он сможет по-прежнему переваривать в одиночку, даже отдельно от тела. Когда голотурия выталкивает свою пищеварительную трубку, этой трубке недостает какой-то малости, чтобы зажить как новая особь. Итак, мы будем считать голотурию типичным случаем аутотомической сегментации.

IV

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ОДНОМ ВОЛКЕ-ОБОРОТНЕ

Предоставим каждому право выработать, сообразно предшествующим указаниям, свою собственную ликантропическую технику.

Мы же, завершая тему, ограничимся несколькими личными воспоминаниями. В один из периодов нашей жизни нам выпала честь поддерживать товарищеские отношения с одним настоящим волком-оборотнем. Это был еврейский волк-оборотень, который жил в шкуре почти приличного коммерсанта.

Больше всего он был озабочен тем, чтобы доказать свою суть волка-оборотня родным и близким; разумеется, остальным он являл лишь волокнисто-притворную личину чуть глуповатого дельца. Он цитировал мне древних авторов, подтверждавших существование волков-оборотней: Геродота, Вергилия, Страбона, Дионисия Периегета, Помпония Мелы и пр. «Впрочем, все эти люди имели веские причины не сомневаться в существовании волков-оборотней; я знал их всех лично, и видите ли, — как-то сказал он, скаля зубы и косясь на мою сонную артерию, — если мне захочется склонить кого-нибудь к разговору обо мне, то для этого у меня всегда найдутся серьезные средства устрашения, хе-хе!» «Sic, sic, sic, ita bene, non modo sed etiam», — тут же ответил я, ибо он благоволил языку Апулея. Он продолжил: «Это я предложил императору Сигизмунду собрать совет теологов, дабы они раз и навсегда определили, что следует думать о существовании волков-оборотней. В облачении одного из кардиналов я присутствовал на их обсуждении и, как вы догадываетесь, себя не подвел, предоставив им надлежащие аргументы. И представляете, теологи не только наказали верить в существование волков-оборотней, но еще и объявили, что не верить в это будет считаться ересью. Правда, позднее они решили отыграться и дискредитировать меня, распространив ныне расхожее среди демонографов мнение, согласно которому превращение человека в волка-оборотня не может происходить без личного вмешательства дьявола. Но вопреки их ожиданиям я весьма удачно нажился на этой вере; если вы не очень хорошо поняли, я могу вам доказать…». Его голос смягчился, а глаза заблестели. «Paulisper igitur tantummodo numquid et tuequidem», — поспешно ответил я.

Быть может, впоследствии нам еще представится случай углубиться в воспоминания о волке-оборотне.

V

ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫЙ БУЛЫЖНИК

1. Конфигурация Булыжника

Представьте, как длинностебельчатая цветная капуста принимает в свое лоно потертый гранитный тетраэдр, за многие века сглаженный восторженными лобзаниями слизняков. Таким оказался Булыжник, плюхнувшийся в наше лягушачье болото. Некоторые унтер-офицеры небесного войска прыснули со смеху Их послали куда подальше. Вызвали стражника. Тот явился со своей саблей делать капусте капут.

2. О сабле

Его сабля была выкована из чистейшего звездного материала, правда, с узорчатым налетом плесени разных туманностей. К острому кончику рукояти, вырезанной из рога бизани-гафеля, крепился шнур с самшитовым шаром для, если понадобится, игры в бильбоке. От одного лишь взгляда на клинок мороз драл по коже. А шнур из кетгута был весь в канифоли, ибо звездным музыкантам нравилось елозить им по струнам своих виолончелей. Острие, весьма удобное для обезмозживания разных шутников, получило от Великого Экуменического Консилиума Трусожуев прозвище Пуэнт-а-Питр! Этим и объясняется страшный гнев планеты, обрушившийся на острова Сен-Пьер и Микелон (нужно было найти жеврту, нужно было дать пирмер, и потом, кто там будет выяснять…). Как вы помните, гора заплешивела, крысы раззадорились, и всему пришел конец.

3. Применение сабли

Итак, сбир явился со своей саблей. И обезглавил длинный стебель. Спасая уязвленное достоинство, корни капусты пустились наутек, как пауки из старого носка, когда начинаешь натягивать его на ногу Обрезанный хвост ощетинился айсбергами. Гранитный тетраэдр впервые за всю жизнь перевернулся острием вниз и посетовал, что соседи мешают ему спать. Но слушать было некому, разве что сбиру, который все равно не мог ответить, поскольку был занят игрой в бильбоке и благодаря канифоли извлекал столь восхитительные звуки, что привлек в округу целую роту веселых артиллеристов.

4. Хор артиллеристов

Родился бухой сынок!

Сипите гортани, звучите шалманки,

Родился бухой сынок!

Умославим его мозговживление!

За восемь десятков лет — долгий срок —

Нам это предсмазывал не один пророк;

Да, да, да, это так:

Исусик и вправду большой чудак.

5. Как Великий Экуменический Консилиум Трусожуев прикрыл себе лик

Ознакомившись с этим непристойным припевом, ВЭКТ посовещался и принял надлежащие меры. Было решено посредством больших труб из кампешевого дерева донести до всех верующих следующее:

«Невзирая на их глубокое упадничество, а также на коварное предательство червяков-оппортунистов, обычно гостивших у них в ноздрях и вероломно улизнувших во время последних трагических событий, всем, кроме свиноморд, клюворыл, селедочных филеев и им подобных, следует прикрывать себе лица любой непрозрачной тканью, предпочтительнее стослойным батистом из распущенных пачек, которые покаявшиеся балерины принесли в жертву Святой-Такой-Растакой, ибо Стопочка, как и Баптист, одинаково приятны Господу».

Заявление было распространено эшевенами с шевелюрами на все четыре стороны света, и даже сами Трусожуи подумали о том, чтобы прикрыть себе лики. Отрядили сбира за корнями капусты, которые, возмутившись, смотались и скрылись в Носовой Базилике. Сбир привел корни на мельхиоровой проволоке, пропущенной сквозь паренхиму. ВЭКТ, посовещавшись, дал знать корням, что им полагается:

«В наикратчайший срок использовать свой паучий дар не для того, чтобы постыдно сбегать, а по примеру малагасийских собратьев прясть шелк, ничем не уступающий серебристой мягкости бороды Элохима; более того, использовать проворство своих корешков, дабы, как уже говорилось, не постыдно сбегать, а плести из того шелка покровы, которыми ВК мог бы прикрыть себе лик».

Что корни тотчас и сделали, а затем поднялись на корешки и с презрительной медлительностью уязвленного достоинства вернулись в базилику.

Перед тем как прикрыть себе лики, Трусожуи переглянулись и задумались: чтобы отгородиться от скабрезных куплетов, проще заткнуть уши. Они с серьезным видом покачали головами, покивали колпаками, свернули ткань и стали подыскивать ей применение: возникло предложение выстроить корабль, а из паучьего шелка изготовить парус под названием «вшивый грот». После долгих размышлений на том и порешили.

Что до артиллерийского люда, то он уже был далеко, и его вакхические крики давно развеялись в дымке за горизонтом багряным, мертвецки пьяным.

6. Кораблестроение

Трусожуи зажгли огромную петарду. Фитиль горел три дня, а взрыв получился не громче звука отдираемой афиши. Но призыв был услышан. Мазурики начали прибывать.

Когда они все собрались, то посредством больших труб услышали, что им предлагается:

«Не отлынивая, выстроить из древесины жожоба с броней из сервелата прочный Ковчег, способный плавать в самые страшные бури и обеспечить удобное проживание для ВЭКТ».

Гаврики принялись за работу За три дня упорного труда завершили строительство, конопачение и оснастку трехмачтовой шхуны размером с бычка, но плавней смычка.

Впрочем, как в результате долгих прений заключили Т., поскольку поблизости не имелось никакого океана, судно могло быть лишь почетным кораблем.

Ограничились тем, что тщательно завернули его во «вшивый» грот и запустили в рожу гаврикам, которые вежливо поблагодарили и удалились в свои жилища.

7. Речь Булыжника

А Булыжнику на его блуждающем пути встречались гидранты, бордели, тачки, моллюски, диктаторы, пеналы, и перед каждым он держал долгую речь, которая — если абстрагироваться от вариаций, подобающих особенностям каждого слушателя, — по сути, сводилась к следующему:

«Всякая существующая форма, друзья мои, заключена между тетраэдром и сферой. Между моими капустными листьями и гранитными гранями заключены все формы.

Все заключено как существующая форма, друзья мои, между минеральным кристаллом и живой паренхимой. На моей внутренней скале хлорофилл рисует все живые формы.

Все — живое, друзья мои. Между корой и древесиной всегда вкладывайте ваши нежные души. Между корой и древесиной проходит труба боли.

Боль — это труба, друзья мои. Это колодец, в который можно упасть, но откуда может выйти истина. Истина, нагая как древесина, блестит от древесного сока.

Истина — это труба боли, друзья мои. Боль подзорная, но остерегайтесь смотреть не с того конца.

Боль от истины, друзья мои, — в любой существующей форме».

8. Фактотум Отличий

Булыжник, на время завязший в застойном море из зародышевой плазмы, постоянно думал о хроматизмах. Вокруг его размышлений накрутилось какое-то существо в виде скальпа. И спросило:

— О Булыжник, что значит спрашивать?

— Это значит делать, — изрек Булыжник, добавив: — За сей ошеломляющий ответ назначаю тебя Фактотумом Отличий.

Хор митохондрий: «Как же так? Ведь спрашивал скальп, а отвечал Булыжник, и вот теперь Булыжник заявляет, что отвечал скальп! Что же это такое?»

— Вот именно, — изрек Булыжник. И рассмеялся…

9. Сверху вниз

Булыжник мыслил себя сверху вниз. И чтобы проникнуть в его полную апперцепцию, сначала нам следует переосмыслить наше эмпирическое понимание верха и низа.

Для каждого человека, субъективно, низ — это направление силы тяжести, то есть к центру земли, а верх — противоположное направление. Откажемся от этой индивидуальной субъективной установки. «Низ» оказывается центром земли, а «верх» — бесконечно удаленной поверхностью бесконечной сферы, центром которой является центр земли. Такое понятие верха и низа — уже чуть более объективно. И если бы Булыжник статически посчитал себя существом конечным и вечным, другого все равно бы не нашлось: и действительно, в каждый миг низ Булыжника пребывал гравитационным центром гранитного тетраэдра, а верх Булыжника — всей поверхностью капусты, обволакивающей своей округлостью сухую жесткость камня.

Но Булыжник, как боги древних, Звезды, испытывал силу притяжения от вращательного спирального движения. Статические Время и Пространство нашего абстрагирования под воздействием Моментов сознания совокуплялись по законам трех и еще одного измерения, дабы породить Момент Живой Материи, как предсказывалось в работах Эйнштейна. Каждая Точка-Мгновение Пространства-Времени оказывалась возможностью для какого-нибудь центра реальности. И что же в этом вечном прелюбодействе происходило со старыми призрачными «верхом» и «низом»? Из милосердия к человеческому разуму, над которым он витал, Булыжник принялся об этом вещать more palaphysico биологическим конъюнкциям поверхностных напряжений нашей планеты, а затем и другим, видимым и невидимым.

10. Новая речь Булыжника

«О общественные двуногие, неспособные измерить число π!» — начал он с одного из самых любимых определений homo sapiens (Линней).

Грубый ум судит о верхе и низе внутри черепной коробки, Ньютонов ум — на планете, что его носит, а патафизический ум — в каждый миг реальности.

Сфера, — о которой говорит Ксенофан Элейский и повторяет Паскаль, — чей центр повсюду, а окружность нигде, если только, добавлю я, все как раз не наоборот, подумайте о ней вновь, но не под влиянием неподвижной элейской иллюзии, нет, подумайте о ней в ее вечном движении и, особенно, через противоречивое дополнение окружности, которая повсюду, и центра, который нигде.

Сфера-монада материи-мысли, о Безоконный! Низ — это то, что ты есть, о Одинокий, а верх — то, чем ты хочешь быть. Но, Всеобщий, ты — то, чем ты хочешь быть, а то, что ты есть, — на самом деле — это не ты. Верх, о Одинокий Всеобщий, — то, что ты есть, а низ — то, чем ты себя полагаешь. Сверху вниз бесконечный пробег на месте и все в один миг!

Когда Свет увидит глаз

Когда Звук услышит ухо

Когда Мысль тебя осмыслит

Когда Любовь тебя встретит и обретет

Тогда не будет ни верха, ни низа и задрожит неподвижная сфера.

11. О варенье: стоит лишь дать его свиньям

От голоса Булыжника по предельной равнине шла морщинистая рябь, а в сумрачной ложбине, в крипте своей базилики с византийскими маковками, завитыми штопором от дуновения Духа, дрожал Великий Экуменический Консилиум Трусожуев. Когда громовой циклон Булыжника заглох в складках формулы Лоренца, умиротворенные Трусожуи принялись утирать лбы бесстыдно приподнятыми сутанами, ибо кисловатая роса пота попеременно выделялась из пор кожи и всасывалась обратно по правилам игры обратимой реакции энергетических зерен в замкнутой системе нулевой энтропии.

Большой колокол Святой Дудулии спустили вниз, и на его медных стенках спешно вызванному сбиру поручили выгравировать слова Булыжника, предварительно переведенные на теологическую галиматью для дальнейшего отупения народа на тысячу поколений вперед.

12. Параграф, в котором патаграф обретает свои права

Теология претендует вечно ходить по верхним булыжникам мостовой, то есть сохранять свой высокий статус, фальсифицируя слово. Так пусть сегодня бежит в кусты, когда патаграф поймает живое слово!

В тех редких случаях, когда Булыжник высказывается, мы будем отслеживать его перевороты. И наводить все самые точные патаграфические приборы — преимущественно те, которые создадутся из нашей собственной живой материи, — на Высшую Мостовую, то есть в нулевом направлении немедленной тотальной точки.

В сердце ночи блестит анти-свет

море сильное всякой волной

всякой жизнью море могучее

тень светится ночь поглощает страх

у кладезя истины нет исхода

море светится никаким светом

под ночью над ночью о клинг

клинг декли дегонг и гремит

и вопит о слово

вот мы всецелый

вписано в сердце бесстрашном плоти ночной

и в венах и в нервах

всех животных наших сестер матерей

в лесах наших мыслей

вписано но живым огнем

вечным мгновенным

огнем ты себя изрекаешь

огнем ты меня изрекаешь

все уже изречено но

изрекается вечно

говори!

Вполне возможно, что на вышеозначенном апофеозе «Т<рактат> П<атаграмм>» заканчивается. Это посмертное трагикомическое по смыслу произведение, ерничающее надо всем, от нечистот до чистот, будет опубликовано в Прелиминарном Издательстве; книга будет издана тиражом в — 3π R^3 экземпляров (R означает чисто интенсивную и вариативную величину луча кривизны человеческой мысли). Кроме того, симпатическими чернилами на катаплазме будет изготовлен один оригинальный экземпляр для общества «Друзей маленькой библиотечной гнили». Остальное, к радости всяких проглотов и нас самих, будет по буквам вырезаться из вермишели кусачками для ногтей и подаваться в супе детям наших внуков, чтобы это все-таки чему-то послужило.

1932

ЭССЕ И ЗАМЕТКИ ИЗ КНИГИ «СИЛА СЛОВА»

1935–1943

Жизнь Базилей

Обрубки

В тибетских легендах встречается одно особенно ужасное чудовище. Когда о нем читаешь, то такое ощущение, что тебе в рот забивают глыбу соли. Внешне это существо — злой дух или демон — в общих чертах похоже на человека. Издали можно принять его за заплутавшего путника или лунатика. Но вот оно приближается, и вы видите, что его голова и конечности отсечены, а туловище разрублено. И кое-как связанные слабыми волоконцами и по-прежнему занимающие свое место куски болтаются в воздухе. Самое противное, невыносимое — то, что эта тварь хочет жить и страдает; масса человеческих обрубков надвигается, просит у вас пить, есть. А вы не испытываете ничего, кроме страха и беспредельного отвращения. И ощущаете что-то вроде боязни заразиться. И в глубине души чувствуете, что можете и сами превратиться в такого монстра. И в страхе ненавидите его.

Бабьи враки! Ведь мы, разумные образованные люди, свободные от мрачных суеверий, прекрасно знаем: человек — чудо природы, единое гармоничное целое; каждый из нас — прекрасно организованная и движущаяся маленькая страна, по-своему уникальная личность; все мы можем спать спокойно и отбросить подальше болезненные фантазии невежественных народностей.

Так вот, нет! Взгляните: на улице полно таких рубленных на куски чудовищ. Посмотрите на них, и главное — на себя. Все мы более или менее похожи на эти обрубки. У одного, например, сердце судит, а рассудок не постигает, у другого брюхо набито, а мозг голодает, у третьего ум истощается в бесплодных размышлениях, пока безголовое тело занято повседневными заботами. И каждый по-своему — с отличительной особенностью, которая часто служит поводом для гордости, — разъят на куски, едва скрепленные ниточками: социальными обязанностями и смутным животным желанием жить.

Какими счастливыми должны быть тибетцы, если эти чудовища кажутся им баснословными и уникальными! У нас же, наоборот, любой связный, цельный как скала человек будет диссонировать, дисгармонировать и детонировать. Всмотритесь как следует, и вы увидите лишь толпы расчлененных призраков, причем все они страждут, и все они наши братья.

Базиль

Однако подобный калека не всегда расщепляется без остатка. В течение нескольких лет он может сохранять что-то вроде индивидуальности. Что связывает разрозненные куски? Отчего, вспоминая, как плавал или пил студеную воду, чувствовал страх или гнев, читал книгу или считал обойные гвозди на двери, я утверждаю, что именно я выполнял все эти действия, испытывал все эти ощущения, абсолютно не связанные друг с другом? Что за шутник с бесстрастным лицом внутри меня постоянно каламбурит, сравнивая «отвратительное стихотворение» с «отвратительной телятиной»? Кто тут связной?

Это некто по имени Базиль. Человек создал его по своему подобию, если, конечно, не наоборот. Он не больше какой-нибудь вши или хрестоматийного клеща, а значит, не может занимать одновременно несколько участков человеческого тела.

Патафизика Базиля

До сих пор Базиль избегал целевого научного исследования. И вот почему. Совершенно невероятно, чтобы на живом субъекте — даже если, отказывая ему в любой инициативе, мы обяжем его подчиняться лишь законам ныне модной статистики, — итак, почти невозможно, чтобы в нужный момент Базиль оказался в том самом месте, которое ученый возьмется рассматривать. Впрочем, при радиографическом обследовании, даже с помощью самых современных средств изучения снимков, он с трудом отличается от маленького кровяного сгустка или мелкого конкремента, вряд ли пропускает рентгеновские лучи и, наконец, демонстрирует чрезмерную подвижность, что мешает любой фотосъемке. На трупах Базиль не обнаруживается. Абсорбируется ли он в момент смерти субъекта? Или же переселяется, но в какое убежище? Этого не знает никто и, по-видимому, даже он сам.

Но мы, практикующие патафизический метод, так называемый опыт через абсурд, заявляем: если вы отрицаете Базиля, то Базиль от вас отречется. И вы всерьез рискуете окончательно распасться.

Разновидности Базиля

Сохраняя человеческую форму, Базиль обладает способностью принимать очертания той конкретной части тела, в которой находится в данный момент. В черепе он становится макроцефалом, в животе — толстяком, в руках обзаводится когтями или даже щупальцами, и так далее. Но, как правило, у него есть свое любимое место, которое его постепенно и неукоснительно деформирует. Из-за этой деформации другие места становятся для него неудобными, и часто Базилю неимоверно трудно покинуть обитель, в которой он обосновался и оформился, и если иногда он совершает робкие вылазки, то всегда возвращается в свои пенаты отдыхать и кормиться.

Так Базили — наши дорогие Базили — отличаются друг от друга. И grosso modo, в зависимости от места обитания и оформления, можно разделить их на три класса:

Базили Пузатые,

Базили Туловатые,

и Базили Головастые.

Первые очень похожи на папашу Убю или — в масштабе, приближенном к действительности, — на объевшегося клопа, иксодового клеща по прозвищу Древесная Вошь или тропическую песчаную блоху после нескольких недель пребывания в хорошо орошаемой эпидерме. Их крохотная головка выдает хитиновую жадность белого червя и выполняет ту же брюшную функцию, но в отличие от будущего майского жука — отнюдь не с целью (пусть даже подсознательной) грядущей метаморфозы. Другие довольно обобщенные разновидности подобны эгипанам, сатирам, фавнам и козерогам, но без рогов. Некоторые являются помесью дриады и Убю, не обладая безмятежностью египетского кинокефала. Но к чему перечислять то, что каждый видит перед собой ежедневно?

Базили Туловатые часто смахивают на голубей, павлинов, петухов, разнообразных птиц, особенно когда те раздуваются и выпячивают грудь; подобно птицам они могут жить достаточно долго и без явных расстройств даже после того, как им аккуратно удаляют оба полушария головного мозга. Другие, под львиной маской, весьма расторопны, когда нужно кусать или лизать, и уже Сократ говорил о мерах предосторожности, которые следует принимать, чтобы сделать из них «хороших сторожевых собак». Туповатых Базилей можно встретить, например, среди прирожденных военных и апостольских миссионеров, а также среди многочисленных лирических поэтов, зараженных кое-какими томными болезнями.

И наконец, Базили Головастые имеют, как это явствует из названия, лягушачьи лица. Они населяют большую часть представителей Интеллигенции. Если им удается пройти через горло, отделяющее их жилище от иных участков, они способны устроить там чудовищный беспорядок; как, впрочем, любой вид Базилей, который ищет приключений вне места своего усыновления.

(И все же ты должен выйти, Базиль, ты выйдешь, Базиль, выйдешь из этой дыры!)

Язык Базилей

Все эти Базили, какими бы различными они ни были и где бы они ни находились, используют один и тот же язык. Но каждый из них понимает его по-своему; отсюда — недоразумения и путаница, и эта языковая неопределенность приводит отнюдь не к Сошествию Святого Духа, а к вавилонскому смешению. Однажды в кафе я услышал трех Базилей — как раз Пузатого, Туловатого и Головастого, — которые находились внутри персонажей с человеческой внешностью. Они говорили устами трех славных приятелей и договорились до афористичного утверждения, согласно которому «поиск истины и любовь к ней должны направлять все их поступки». Вот как изъяснялись Базили. Подобно школьным перлам типа «Где хорошая Полина?», которые по-гречески понимались вовсе не так, как по-французски, слова Базилей также требовали перевода на общехристианский:

Базиля Головастого — с языка логики (модус Barbara): «Quod est verum, hoc est desirabile. Mea autem propositio est vera. Ergo propositio mea est desirabilis. Да, но невозможно желать то, чем уже владеешь. Ergo seu propositio mea non est mea, seu falsa est. Ну, довольно размышлять; с помощью логики как-нибудь выкрутимся».

Базиля Туповатого — с правильного французского: «Священная любовь к Ро-ди-не!»

Базиля Пузатого — с экспертного: «Обожаю эту колбасу!»

Поскольку настал час ужина, то самыми весомыми оказались слова последнего. И расцеловавшись (они уже успели выпить по пять бокалов перно), во имя любви к истине и Родине они отправились поедать колбасу и прочую снедь. Базили устроились в желудках. Причастие утроб свершилось, и они стали братьями. После ликеров Базиль Головастый поднялся к себе в череп. Ему хотелось спать, а хорошо спалось ему только там. Возле знаменитой второй извилины лобной доли слева он начал устраиваться в складках какого-то транспаранта и случайно прочел: «У Науки нет Родины». Потянув тряпку на себя, он, возможно сам того не желая, задействовал речевой механизм своего человека, который произнес: «У Науки нет Родины».

Базиль Туловатый, поднявшийся отдохнуть в средостение, услышал и возразил: «Дорогой мой, я, знаете ли, воевал и…» — и уже не мог остановиться и так разошелся, что весь побагровел. Базиль Пузатый, озабоченный пищеварением, дал знать через своего человека, что желает «умиротворения». Базиль Туловатый обозвал его пацифистом и пораженцем, а Головастый обвинил их обоих в том, что они «мыслят примитивно». Они (не Базили, а их человеки) уже были готовы пустить в ход кулаки, когда кто-то вдруг крикнул: «Пожар!» Три Базиля быстро спустились к чреслам, устроились у пунктов управления нижними конечностями и привели последние в действие. И вот, когда ноги понесло, а зад припекло, вернулось согласие, которое можно наблюдать у волков и оленей, вместе бегущих из горящего леса.

Сознание Базилей

Это сознание беспокойное, бесцветное и блуждающее. Чуть теплящийся огонек светлячка, едва способный согреть закуток человеческого тела, в котором он притерся. Хилый язычок пламени, подвластный всем ветрам; иногда дуновение от слова, колыхание от пролетающего силуэта распаляют его, но всего лишь на миг. Не умея выискивать в себе горючий материал, когда нет никакого стороннего бриза — в меру сильного, чтобы раздуть, но не слишком резкого, чтобы задуть, — он никнет и хиреет, столь бледный и медленный, что, не будь колебания, можно было бы принять его за плесневелый гриб. И все же порой случается вот что.

Здесь нужна громкая труба Судного дня, здесь хорошо бы всколыхнуть все небеса как колокола, дабы возвестить о приближении чуда, долго трезвонить, чтобы миры изготовились видеть, потом — тишина! и посмотрите на царские врата: какой эффектный выход на сцену!

Базиль вспоминает, что его имя заимствовано из греческого и означает «царь» или, по крайней мере, «царский». И «все простится человеку, если только он не забудет, что он сын царский».

Внезапно пробудившись — его, должно быть, сильно ударили по голове, — Базиль видит себя бесформенным, большеголовым, горбатым, жирным или безногим. Бедный царь! Несчастное царство! Земли, запущенные или отданные под алчный промысел, производят слишком много здесь, безмерно мало там. Дикие звери опустошают стада, урожаи сгнивают, потому что царь от избытка честолюбия ретиво воюет на стороне либо коснеет в праздности и разврате; варвары порабощают его народы, потому что царь только и делает, что на террасе дворца мечтает о звездах. А сам дворец! Какое плачевное зрелище! Повсюду беспорядок и несправедливость. Пробудившийся Базиль заставляет себя выйти из покоев — гарем, трапезная, обсерватория, — внутри которых сам себя обрек на столь долгое заточение. Он осматривает свои владения от подвала до чердака. Обходит всю эту подвижную и работящую массу плоти, костей, кожи, крови, нервов; эти ноги, руки, рот и открытые наружу окна. Он инспектирует подданных, выслушивает пожелания изголодавшихся: чего не хватает? хлеба, образов, мыслей? Повсюду он видит залы в паутине, заваленные негодной мебелью, с неубранными мусорными баками и старыми газетами. Следовало бы разгрести и расчистить здесь, наполнить и починить там. Снести дряхлые источенные каркасы, сколоченные нерадивостью, самолюбием, пустословием и обитые крашеной фанерой. И выстроить заново. Царь Базиль! Эта живая обитель плоти — твоя Базилика. Базиль! В криптах твоей Базилики живет твой враг Базиль. Долгие годы ты из лени позволяешь ему жировать на твоей сути, и он даже украл твое имя. Это полиморфная гидра, чей взгляд обращает все в камень. Под взором Базиля аппетиты становятся маниями, желания — пороками, мысли — силлогизмами, а живой дом человека превращается в высокотвердый склеп.

Этот Базиль пышет огнем, мечет громы и молнии, повсюду изливает горючую жидкость, смертельный блеск для того Базиля, который отвечает на это потоками яда. Война будет долгой.

Базиль восстанавливает свою Базилику. Он не знает, долго ли проживет и сумеет ли завершить начатое дело. Но он уже не желает впадать в небрежение, и не такую жизнь он хочет вкушать целый век.

Огромное Наименьшее

На антресолях Базиль обнаружил несколько пыльных книг, которые в виде исключения не были сожжены. Удивительнейшим образом слова составлялись так, что имели смысл только для него, Базиля, и пуще того — только для сердцевины пробужденного Базиля. А по отдельности для одной головы, для одной груди, для одного живота все эти слова были несуразны, они обескураживали и утомляли. В одной из книг, например, он прочел:

«В этом теле, цитадели Изрекателя, — маленький потир, хранилище. Внутри малое пространство. И то, что внутри, как раз и надо искать, да, именно то и надо познать… Это пространство внутри сердца так же обширно, как и пространство, растянутое вне нас. Там, в нем, соединены Небо и Земля, Огонь и Ветер, Солнце и Луна, Молния и Звезды, в нем умещается все, что есть, и все, чего здесь нет… Это сущее внутри моего сердца меньше зернышка риса, зернышка ячменя, горчицы, проса, даже меньше зачатка зернышка проса. Это сущее внутри моего сердца больше Огромной Земли, больше Атмосферы, больше светлого Неба, больше всех миров вместе взятых… Эта крупица — жизненная суть всего; это реальная сущность; это подлинное свое; это ты сам!»

Базиль понял, что речь идет о нем самом, которым он еще не стал.

Книга называлась «Учение для Певцов Ритма», и Базилю было все равно, откуда она: из Бельгии, Гвинеи или со звезды Сириус.

Терзания Базиля Головастого

Я расскажу о терзаниях Базиля Головастого не потому, что терзания других заслуживают меньшего интереса. Вовсе нет. Но и Базиль-Читатель, и Базиль-Автор предположительно относятся к головастой категории, а значит, у них больше шансов договориться на общей территории, связанной с серым веществом. Однако или, точнее, таким образом, эта надежда — чисто теоретическая; два Базиля пытаются соприкоснуться, в общем-то, вслепую, при зачастую иллюзорной помощи типографских знаков.

Базиль Физматический, расщепив атом и последовательно расколов электроны, ионы, нейтроны и дейтроны, барахтается в магме волнистых корпускул, энергетических зерен, неуловимых квантов, отданных на произвол законов типа «орел или решка». Границы его вселенной отдаляются от него со скоростью, которая даже не является постоянной. Он отметает старые добрые Евклидовы и механистические костыли, но других подпорок не обретает. А Базиль-Философ оказывается не в силах ему их предоставить, хотя это как раз и входит в его обязанности. Он совершенно отупел от поисков «конкретного», как он выражается для обозначения самой абстрактной из философских абстракций; он надеется, что, трубя и трезвоня «конкретное! конкретное! конкретное!», действительно сотворит, или найдет, или поймет действительный, совершенно реальный предмет или факт. Одним из последних изобретений Базиля-Философа стало описание «прожитого содержания» его ментальных операций; предупреждаю, на днях он заметит, что вовсе не содержимое, а содержащее живет и штампует содержимое подобно литейной форме. Но при этом он забудет о том, что голова Головастого должна привести к совершенству тело до того, как взрослое животное сумеет вместить, познать, сохранить и прощупать в своих внутренних ладонях самую крохотную живую реальность. В ожидании Базиль продолжает лишать всякого содержания слова реальности, жизни, конкретики, как и все остальные слова, проходящие через его уста; выхолащивать путем механического повторения, которое каждому доводилось на себе испытать. Если слова — это пули, то Философ стреляет холостыми патронами. Что касается Базиля-Художника, то Мэтр не скрывает легкой надменной улыбки. Он, видите ли, работает с конкретным материалом, а время лирической диареи давно прошло (хорошая новость!). У него, понимаете ли, есть ремесло, мысли, чувства и проч. Но если спросить, что он с этим всем делает и зачем, — пристать наедине, с ножом к горлу, чтобы заталкивать готовые ответы обратно в попугайскую глотку, — то вы увидите: от неприятного вопроса он превратится в какого-то кита или в улитку или начнет делиться с вами своими проблемами, которые не имеют ничего общего с возведением Базилики.

Самые живучие из Базилей-Крупных-шишек сходятся в одном: они в замкнутом круге; у них нет четкого видения мира, с которым они могли бы сообразовывать свои поступки; нет взаимосвязи ни с другими Базилями — Базилем-Как-Все, Базилем с Улицы, Базилем от Сохи, Базилем от Станка, ни со своими собственными телами и своими собственными жизнями.

Прозопопея Базиля

«Я сожалею, — прерывая меня, вдруг произнес Базиль Эгомет, — что вынужден говорить от первого лица. Это крайнее средство. Вот моя история. Детство без религиозной веры преждевременно открыло мне страх смерти; желудок сводило судорогами, от которых — как выяснилось позднее — можно было избавиться, просто расслабив мышцы живота. Так я освободился от утробного страха, но судороги переместились выше, в грудную клетку, и приняли форму тревожного кома; тот же вывод и те же расслабляющие меры устранили грудной страх. Но судороги переместились еще выше, в черепную коробку, и оформились в виде следующей проблемы: быть иль не быть. Вопрос, часто задаваемый, но редко обдумываемый. Итак, от этих спазмов мне постоянно сводило извилины, я не знал покоя долгие годы. Спазмы вызывали метафизические спекуляции, которые чуть не привели к моему полному обезглавливанию. У меня до сих пор весь мозг в кровоизлияниях, зато мне представился шанс извлечь из этого кое-какую пользу.

Я искал ответ на трудно формулируемый вопрос у философов, мудрецов, в великих текстах, не подписанных людскими именами, и находил лишь баснословие и обоюдоострую ученость. Благодаря всему этому можно было убаюкивать себя в сладкой дреме, полной прекрасных грез о самодовольном завтра, но еще осознать, что ничего не понимаешь сегодня, и попробовать понять иначе. Это „иначе“ я и принялся искать в те редкие моменты, когда был деятелен».

Профессиональные секреты

Он продолжил: «Какое-то время я верил и даже подсказывал своему человечишке, что поэтическая деятельность, мобилизуя все, что есть в индивидууме, меня вполне устраивает. Но мне пришлось убавить спеси, лучше и не скажешь. Могу компетентно заявить — пусть даже предав собратьев, — что литературные упражнения, называемые в наши дни поэзией, это на девять десятых с гаком бессовестный блеф, маскарад, невежество во всем (язык, весомость и жизненность слов, образов и мыслей, когда они есть, мастерство, средства и, особенно, цели), а также безответственность, тщеславие, в тысячи складок закутанные самолюбие и лень, то есть различные формы небытия, отсутствия и пустоты, завуалированные зыбкими миражами. Если бы не это, то тогда поэзия — возможный путь. Даже единственный путь, и она не была бы литературным упражнением».

De re publica

«В общественной сфере я также не преуспел. То же расчленение, отмечаемое в индивидууме, я находил и в обществе с его излишествами и лишениями, разложением привилегированных и эксплуатирующих, унижением эксплуатируемых и голодных. Я надеялся обрести связь с человеческой массой. Сначала я верил, что отношения были извращены посредниками (все теми же головастыми тварями и творениями), которых я хотел использовать. Нет, отношения были извращены во мне, как и в каждом из нас. Когда-нибудь эта связь должна восстановиться, но иначе, не через разум, и в тот день будет много шума».

Встречи

«Следовало расчистить Базилику, выбросить бесполезные книги и попытаться переустроить себя. Но как? С этими „следует“ и „надо“ я мог бы жить долгие годы, всю жизнь, жизнь тщетную, жизнь из сплошных „если бы“ и „завтра“, жизнь в будущем времени и в условном наклонении.

Но я встретил человека. Я уже не верил, что такое возможно. И мне пришлось покончить с весьма удобной безнадежностью. Ведь нести надежду всегда тяжело.

Позднее, в другой части света — путешествия дарят такие встречи, когда путешествуешь не для того, чтобы чего-то избежать, — я повстречал персонажа, который носил мое имя: в этом психическом месиве, заключенном в человеческую кожу, плавали фрагменты из самых различных материалов: некоторые из них еще годились для использования, кое-какие были даже достаточно ценными, но многие требовали полной замены.

Если бы я заявил, что позднее повстречал еще одного человека, вы бы сказали мне, что я сочиняю многосерийный роман. Поэтому я не буду об этом рассказывать. Приведу вам только один факт: в одном европейском городке кое-кто организует встречи Базилей с их человечками; не знаю, что там делают другие, это их дело. Я же, Базиль, встречаюсь там со своим человечком; и нас часто, и его и меня, ожидают курьезные сюрпризы. Как плохо мы знаем друг друга, мы, считавшие себя старыми приятелями! Мы заново знакомимся, сбрасываем маски, одну за другой, и все еще очень далеки от финала! Мы ссоримся и миримся. Вы наверняка назовете пьяными бреднями мои пространные рассуждения о том, что на самом деле так просто. Это просто, но вынести эту простоту куда труднее, чем может показаться».

Базиль вдруг замолчал, больно ударил меня по губам и сухо произнес: «Хватит, болтун!»

(Но ведь говорил-то он? А болтуном выставляет меня! Где же справедливость?!)

1935

Изнанка головы

Голова и лицо, описанные изнутри

Попробую рассказать о голове, в которую только что забрался, описать то, что вижу. У нее есть преимущественно мягкая часть с отверстиями, через которые я могу видеть, слышать, чуять, вкушать, глотать (я называю ее лицевой, или передней), и преимущественно твердая часть без отверстий, которая не видит, не слышит, не чует, не вкушает (я называю ее затылочной, или задней). Почему такие названия? Да просто потому, что я читаю их на этикетках, ведь между лицом и затылком полным-полно этикеток, и я могу читать на них обозначения всех видимых мне предметов.

Если верить табличкам, имеющимся внутри головы, вся эта машина служит тому, чтобы думать. Думать-то она может. Но о чем? А вот это она решить не может.

Кто же тогда решает? Я? Кто это — я? Заключенный внутри, я ощущаю кожу своего лица — с моими глазами, ушами, ноздрями и ртом, — которое строит гримасу, мою гримасу. Чье-то другое лицо строит мне свою собственную гримасу, а я отвечаю новой гримасой, снова своей, к которой сводятся все мои амбиции, все мое лицемерие, весь мой конформизм. Появляется зеркало; гримаса, которая в нем отражается, вновь говорит от первого лица, и для этого у нее не больше оснований, чем у предыдущей. Перед самим собой, как и перед подобным себе, я предстаю в маске. Если снять эту маску, за ней окажется другая и даже не одна, а несколько слоев масок, грима, румян, лака, краски. Однако даже самое безобразное лицо — куда красивее самой красивой гримасы. Гротескные статуэтки силенов таили в себе вечно юного бога; но у нас фальшивое лицо скрывает другое фальшивое лицо, которое скрывает следующее, и это могло бы повергнуть нас в отчаяние, если бы мы не знали, что некоторые люди обрели свои истинные лица. Таков Сократ. Таков один мудрец школы дзэн, который сказал: «Не думай ни о добре, ни о зле, но попытайся сейчас узреть свой лик первозданный». Несчастье заключается в том, что «настоящего момента» для нас не существует. И нам вообще никогда не следует говорить «я есть»; самое большее, что мы можем сказать, это «я был». Расскажу одну историю.

Рот

Я описал отверстия лица как аппараты, воспринимающие цвета, звуки, запахи, вкусы. Но одно из этих отверстий служит для того, чтобы одновременно, как у зоофитов, поглощать и выделять; правда, речь идет о субстанциях разного порядка: рот поглощает пищу и выделяет слова. Пища — это куски и соки растений и животных, часто порченные теплом или брожением, а также некоторые минеральные субстанции, как вода или соль; они предназначены питать тело, верхней частью которого является голова. Что касается слов, изрекаемых ртом, то это шумы, крики и звуки тысячи животных, которые живут в моей уникальной шкуре, но имеют в своем распоряжении лишь один голосовой аппарат на всех: так что извне и даже изнутри можно поверить, что говорит одно лицо; и верится в это легко и просто.

Подобно тому, как франком овладеваешь в тот момент, когда его тратишь, скажем, чтобы купить кусок хлеба, а куском хлеба — в тот момент, когда заканчиваешь его переваривать, так и знанием овладеваешь в тот момент, когда его даешь. Итак, самое нижнее отверстие лица служит для пассивного поглощения самой грубой пищи и активного усвоения самой утонченной пищи. На эту тему существует древний индийский миф о первобытном человеке, который пытался захватить пищу всеми остальными органами (и всякий раз улавливал лишь какое-то одно соответствующее пище свойство) и наконец сумел овладеть ею полностью путем выделения.

Впереди и позади

Когда я иду, пространство для прохождения — впереди, и оно зримо, а пройденное пространство — позади, и оно незримо. Но я передвигаюсь еще и во времени; судя по длительности, пройденный путь в прошлом — обозрим, а путь для прохождения в будущем — необозрим. Значит, мы продвигаемся во времени, пятясь. Наше лицо слепо к грядущему…

Сейчас я расскажу вам о происхождении всех этих абсурдностей.

Есть большая голова и большая голова

Вот четыре предмета с большой головой.

У булавки по отношению к ее телу очень большая головка, однако, говоря о человеке, «булавочной» называют голову очень маленькую. У булавки огромная головка, поскольку человек сделал ее такой, чтобы нажимать сверху и не уколоться. Идея булавки внеположна самой булавке, и, по правде говоря, мы видим этот предмет с головкой, ибо, представляя себе любой предмет, подгоняем его под человеческую схему. Мы пытаемся в любом предмете усматривать голову, грудь и живот; часто придумываем ему конечности, иногда — гениталии. Но в действительности голова рассматриваемого объекта может находиться вне самого объекта, как столяр — вне стола, а машинист — вне локомотива.

Макроцефал кажется большеголовым, но на самом деле мозгов ему не хватает: кости, вода и плоть проросли на месте недостающего серого вещества.

У ангелочка (я говорю «ангелочек», а не «ангел», потому что настоящие ангелы, борцы-каннибалы, описанные в Ветхом Завете, на отсутствие желудка не жаловались) большая голова, потому что… Это уже сложнее. Сначала один большеголовый теолог придал идее чистого разума некую форму, круглую, парящую, асексуальную и стерильную. Затем младший большеголовый теолог, даже не вникнув в идею, придумал современного ангелочка, исходя из следующего аллегорического механизма: дух — дыхание — щеки — щекастый; чистый — очищенный — без потрохов — без живота; посланник — между небом и землей — летающий — крылатый; стерильный — беспомощный — безопасный — младенец.

И наконец, у головастика большая голова, потому что в голове — как доказали современные эмбриологи — сосредоточена организующая и направляющая сила роста.

Среди двуногих без перьев, но с головой, перевешивающей все остальное, то есть тех, кого мы обобщенно называем интеллектуалами, одни подобны булавке, другие — макроцефалу, третьи — ангелочку, четвертые — головастику. В случае с последними есть шанс, что они станут людьми.

Происхождение головы

Здесь я должен рассказать вам о происхождении нашей головы так, как колдунья из Фессалии поведала о нем мудрецу Энофилию; тот запечатал рукопись в бутылку с терпким вином, а я, прихлебывая, пытаюсь ее оттуда извлечь.

До описания в «Пире» Платона — сферические, сросшиеся живот к животу и затылок к затылку, — еще до этого первые люди были такими, какими, вволю наикавшись и громко чихнув, описал их Аристофан; правда, они были сдвоенными наоборот, лицом к лицу. Голова была сферой, закрытой со всех сторон (за исключением того, что связывалась с телом посредством шеи), глаза в глаза, рот ко рту, и все внутри.

Эта голова, видя внутри и вперед и назад, видела также прошлое и будущее. Ее мозг был вывернут наружу, а органы восприятия обращены внутрь. По сути, все вокруг, весь воспринимаемый мир был огромной массой церебральной материи, и в этом всемирном мозге каждая голова была пузырем. Все, что сегодня мы называем внешним миром, было сконцентрировано между двумя парами глаз, двумя парами ушей, двумя парами ноздрей, двумя парами губ; оно субъективно существовало для каждой из бесчисленных голов. А то, что мы называем внутренним миром, существовало как нечто единое и объективное для всех.

Головам понравилось созерцать между своими лицами отражения мира. От этого удовольствия они начали увеличиваться. В конце концов — уткнулись друг в друга. То, что произошло потом, хорошо показано на фотографиях, полученных с помощью растра: от белого поля с черными точками мы постепенно переходим к черному полю с белыми точками. Мозг оказался заключенным внутри голов, а лица развернулись вовне. Пространство словно вывернулось наизнанку как перчатка; но подобное выворачивание вокруг закрытой сферы постижимо лишь в четырехмерном пространстве, что, кстати, подтверждается и тем, что благодаря своей двуликости первоначальная голова воспринимала время как нечто гомогенное пространству. Вот почему после выворачивания лица разделились и отныне могли воспринимать только какое-то одно направленное время: время стало субъективным и гетерогенным пространству. Продолжение истории вы можете прочесть в «Пире».

Я хотел рассказать лишь о голове. Но аналогичному выворачиванию подверглись и другие части человеческого тела. Куда проще об этом повествует индийский миф: «Существо-которое-существует-само-по-себе пробило отверстия вовне; вот почему мы смотрим наружу, а не внутрь себя. Иногда сознательное существо, стремясь к тому-что-не-умирает, отводит взгляд и обращает его на себя».

Об относительности головы и типах лица

Мы разделяем все на голову, грудь и живот, а ведь голова существует не сама по себе, но лишь в связи с другими частями. Лицо, как не раз замечали физиономисты, представляет собой три подвижные плоскости.

Существуют физиономии, на которых все чувствительные органы лица опущены книзу: глаз, ухо, нос — все подчинено рту, хотя сам он всего-навсего пищевое отверстие. При виде таких лиц всегда думается о пастях, мордах и рылах. Существует другой тип, когда лицо словно притянуто к верхней оконечности головы; глаз, ухо, нос и даже рот как бы подвешены к черепному своду, эдакие причиндалы мозга. Таков, например, лик Минервы. Между этими двумя крайними типами мы находим всевозможные промежуточные варианты, представляющие противоречивые черты — один чувствительный орган подтянут кверху, другой оттянут книзу, третий вытянут вперед или втянут назад, или же все сгруппированы вокруг доминирующего органа, например носа, — все виды лиц, которые вы можете увидеть вокруг. Таков реестр естественных лиц. Другой весьма редкий тип — это результат добровольного культивирования, когда все чувствительные органы служат центральному невидимому органу, внутреннему единству: таковы лики традиционных Будд.

Наш великий страх

Как только лица обратились вовне, люди оказались не способны видеть самих себя: отсюда наша великая ущербность. Не имея возможности видеть себя, мы себя представляем. И каждый, воображая себя и других, остается одиноким. Чтобы увидеть себя, сначала надо быть видимым, — видеть, что тебя видят. Ведь у человека, несомненно, есть возможность научиться видеть себя, восстановить внутренний глаз. Но самое странное и самое страшное заключается в том, что мы боимся, панически боимся, причем не столько самих себя увидеть, сколько самих себя постоянно видеть; в этом фундаментальная абсурдность нашего положения. В чем причина такого великого страха? Возможно, в воспоминании об ужасной хирургической операции, которой подвергли наших предков, когда их разрезали надвое; но тогда следует больше всего бояться того, что, продолжая отделять себя от самих себя благодаря сверкающей фантасмагории, мы будем вновь раздваиваться, — и это уже происходит. Мы боимся увидеть себя потому, что можем увидеть нечто ничтожное; наша призрачность опасается разоблачения.

И именно из боязни совершить это ужасное открытие мы гримируемся и гримасничаем. И наша голова, лепщица масок и сказительница историй, вместо того чтобы вести нас к истине, превратилась в машину для лжи. Ведь по-латыни говорилось mens, mentiri. Примечательно, что французы отказались от слова chef, которым называли верховодящего или управляющего телом, ради слова teste, которое означает «горшок». Это произошло именно в ту эпоху, когда голова все чаще воспринималась как то, что наполняют, а не то, чем приводят в действие. В ту же самую эпоху человеческие лица в искусстве перестали означать идеи и начали представлять персонажей.

Головы без лиц и головы без тел

У сведущих в ужасе японцев среди всех придуманных ими чудовищ нет ничего страшнее — насколько я знаю — женщины, с которой вам лучше никогда не встречаться. Она сидит на обочине дороги, обхватив голову руками, а когда вы подходите, поднимает голову: и тогда вы видите, что у нее нет лица.

Предмет, который видится отчетливо, не может напугать. Пугает отсутствие или неясность. В компании мы обмениваемся улыбками, перекидываемся словами «дорогой друг», чтобы не пугать, чтобы не являть себя без лица. Мы боимся испугаться.

Кажется, в японских сказках встречаются вампиры особого вида: это грозно оскалившиеся человеческие головы, которые летают и по ночам осаждают вас как пчелы. Дабы устоять, надо смотреть им прямо в глаза не отрываясь, и так — до самой зари, когда они исчезают.

Головка трубки и прочие

Это также связано с тем, о чем уже говорилось — мы воспринимаем, подводя все под человеческую схему: черепная коробка, грудная клетка, конечности, брюшная полость. Если одного из этих элементов недостает, значит, мы сами должны это восполнить. Например, кресло, удерживающее брюхо на четырех ножках, подставляет мне свою грудь и руки и предлагает одолжить ему недостающую голову Трубка — не более чем живот; мы предоставляем ей свою грудь, попеременные движения которой раздувают огонь, сжигающий табак, и додумываем, а иногда даже лепим ей голову — чаще всего голову зуава. Мало найдется голов, высмеиваемых так, как головки трубок, и это справедливо; но многие человеческие головы всего лишь головки трубок, головки чисто декоративные, скопированные по старым моделям и не имеющие никакой связи с туловищем и животом, которые их поддерживают — головы, которые постаралось нам вылепить современное образование[7].

На этой печальной констатации я вас оставлю. Мне предстоит подробно выяснить, как Персей похитил у Грай глаз, и попробовать решить еще несколько мифологических загадок подобного рода.

1939

Катехизис

К пробуждению у Господина кюре всегда чуть нагнаивались глаза, но в то утро расклеить веки было особенно тяжело. Он промыл их ромашковым отваром и посмотрел на себя в зеркало. Глаза наконец-то открылись, стало свежее и легче, однако результат Господина кюре все равно не удовлетворил. Он видел свои глаза открытыми, но чувствовал их закрытыми. Словно внутри черепа имелась пара других очей со смеженными свинцовыми веками, обращенных в ночные миры. Он потряс головой, дабы отогнать мучительные мысли, но еще ощутимее почувствовал, как внутри закачались глазные яблоки. Откуда-то из памяти вознесся голос:

Секреция желез Мейбома

это секрет Духа Святого…

Он перекрестился. Стало еще хуже. Теперь он прекрасно ощущал эти веки и напряжение мышц, удерживающих их сомкнутыми, а также чувствовал, как они пытаются открыться, и ему требовалось усилие, чтобы держать невидимые глаза закрытыми. «Ах! Неужели я свихнулся? Господи, избави меня от сего искушения». Но Господь не отвечал, а ощущение стало напоминать желание чихнуть. «Открою или не открою?»

Переминаясь на месте, как школьник, которому учительница не разрешает выйти на минутку из класса, Господин кюре начал торопливо рыться в словаре «Вопросы совести» из энциклопедии Миня. «Посмотрим: глаз… ничего! глаза… ничего! секрет… секреция… ничего! желание… ничего! неодолимое… ничего! Ничего! Ничего. Ну что ж, по крайней мере, совесть моя чиста. Этот грех в списке не значится. Наберемся мужества. Открываем!»

В голове раздался оглушительный треск, как если бы выдрали зуб — причем без анестезии и откуда-то изнутри, из глубокого средоточия всех костей. Затем — бесшумное скольжение, быстрое, но, кажется, нескончаемое, как подъем театрального занавеса. И все. Больше ничего. Это следовало обдумать.

Господин кюре положил в карман сутаны маленький хлебушек, чтобы съесть его после службы, и отправился в церковь. Поклон хозяину табачной лавки, поклон полицейскому, каламбур церковному сторожу, фривольное словцо прислужнице, взимающей плату за стулья, шлепок мальчишке-певчему, все как всегда, все как всегда, но впервые Господин кюре наблюдал за Господином кюре в его обычной жизни. Отслужил, как всегда, плохо, но на сей раз слушал себя.

За службой следовала катехизация. Все дети были в сборе, кроме двух, больных свинкой, итого дюжина: тупые и разбитные, чумазые и приглаженные, рахитичные и коренастые. Кюре хлопнул в ладоши, по фунту мяса в каждой, и, когда дети прекратили бузить, объявил:

— Дети мои, мы хорошо поработали в этом году и, надеюсь, все будем готовы к Святой трапезе.

А про себя прошептал: «Мы будем все готовы… А ведь и вправду, я всегда говорю им мы. Никогда не замечал». И продолжил:

— Сегодня, мы пройдемся по катехизису с самого начала. Но не так, как обычно. Поскольку мы хорошо выучили катехизис, то вряд ли стоит еще раз читать его наизусть. Вы будете отвечать то, что подсказывают вам сердце и совесть, словно вы никогда ничего не учили: будете отвечать только то, что диктует ваша (он чуть не добавил «невинная», но удержался) душа. Итак, Гюстав!

Гюстав, сын путевого сторожа, — не тупой и не разбитной, не чумазый и не приглаженный, не рахитичный и не коренастый, не веселый и не грустный, не красивый и не уродливый — в общем, образцовый ученик — приблизился.

— Скажи, дитя мое, что есть Бог?

Гюстав со знанием дела шмыгнул, раздулся, как волынка, и затянул:

— Бог — это чистый ду…

— Дубина! — рявкнул кюре и отвесил ему фунт мяса — это была правая длань.

Гюстав убежал в угол и расплакался. Воцарилась мертвая тишина. Такого еще не видели. Арсен, сын жандарма, описался. Муха замерла на лету.

— Ненес! — вызвал кюре.

Ненес, сын прачки, чистый и коренастый, без шеи, но с подбородком в пол-лица, подошел на цыпочках.

— Что есть Бог?

— (дрожащим голосом) Бог есть любовь…

— Экий умник!

И бац! — по хребтине.

— Огюст!

Подошел, не вынимая пальца из носа, рыхлый толстяк в бархатных штанах, врезавшихся в ягодицы. Выслушал вопрос, промямлил: «Э-э… Ну…», получил оплеуху и отвалил уже с двумя пальцами в носу.

— Фердинан!

Девятнадцатилетний Фердинан проходил катехизацию со своим братом-близнецом Гасдрубалом. Их мама, овдовев, переживала духовный кризис и, обратившись к религии, решила дать сыновьям христианское образование, которого те были лишены из-за материалистического упрямства покойного отца, держателя похоронного бюро и закоренелого атеиста. Близнецы недавно сдали экзамены на степень бакалавра (по философии) с оценкой «хорошо». Оба были отсталыми с самых разных точек зрения.

— Фердинан, что есть Бог?

Фердинан кокетливо поправил галстук, свел большой и указательный пальцы, словно ухватывая в воздухе мысль, и заявил: «Бог есть необходимая суть, которую можно полностью отрицать». Засим получил звонкую затрещину и, насупившись, отошел.

Его сменил брат Гасдрубал, который кокетливо поправил галстук, свел большой и указательный пальцы и с чувством превосходства торжественно заявил: «Бог есть абсолютно произвольная суть, которую можно полностью признать».

Трах!

Брат, нахохлившись, отошел.

— Арсен!

Сын жандарма не вышел.

— Где Арсен?

— Сбежал, Господин кюре, — ответил Огюст.

— Вот паршивец, — заметил кюре и, подойдя к двери, запер ее на ключ. А сам подумал: «Сообразительный мальчуган».

— Хьюг!

Выдвинулся шкодник Хьюг.

— Что есть Бог?

— Это голубь…

Бух! по шкодливой физиономии.

— Бебер! Что есть Бог?

— Отец наш небес…

— Не бес…? Ну-ка повтори: не бес…?

— Небес…

Бум! по больному зубу.

— Захария! Что есть Бог?

— Младенец Иисус…

Бац!

— Октав! Что есть Бог?

— Наш Спаситель, который…

Хрясь!

Малолетняя публика уже дрожала и скорбно поскуливала.

— Мариюс! Что есть Бог?

— Это когда…

Трах!

— Шпинат!

Подошел сын ветеринара, дурачок по прозвищу Шпинат. У него были длинные соломенные ресницы, конопляные волосы и тело моллюска с кожицей, которая от страха и ступора побелела и, если бы не россыпь веснушек, стала бы совершенно прозрачной.

— Шпинат, что есть Бог? — отрешенно промолвил кюре.

Подросток сжался как губка, отчего слева и справа от переносицы выкатилось по хрустальной горошине, и, вздохнув, ответил:

— Это… плюха.

Тишина. Мертвая тишина. Кюре замер. Через минуту оживилась муха. Шпинат ждал; тем временем слезы докатились до подбородка.

— Ну что ж, дитя мое, можешь вернуться на место, — произнес кюре. — Раз катехизис мы уже знаем, то сейчас все вместе пропоем ежедневную молитву.

Он сел за фисгармонию, и началось гудение:

«Очи наши же меси но не бей всех да свей птица и мятво вовое дотри диод овца с твие твовое еда бубу дед воли яд вово я яка на ней беси и наземь ли хлебно аж на суше дождь на дне неси а ста винам дол ганаша яка же мы остов валяем дожни ком машем и не веди нас войск ушение но изба вин на сад лука вава. Аминь!»

Вот так.

«Хоть бы, — думал, возвращаясь домой, Господин кюре, — хоть бы это не дошло до ушей Его Святейшества». Он зябко вздрогнул, медленно и грузно, как театральный занавес, смежил веки, свинцовые шторы. Затем облегченно передохнул.

ДРУГАЯ ВЕРСИЯ ТОЙ ЖЕ ИСТОРИИ

поп отпел

благодарно алаверды

и опупел

от своей белиберды

1935

Великий маг

На улице Поппер, в мансарде, жил один великий маг. Он скрывался под видом опрятного и аккуратного пожилого чиновника и работал в филиале Мистического Кредита, на авеню Обездоленных. Он мог бы по мановению волшебной зубочистки превратить все черепицы крыши в золотые слитки. Но это было бы аморально, ибо труд, полагал он, облагораживает человека. Не только мужчину, но даже, добавлял он, в некоторой степени и женщину.

Когда тетя Урсула — старая карга, недавно разорившаяся из-за обесценивания своих вирагонских акций, — переехала к нему и потребовала покровительства, он мог бы запросто превратить ее в молодую красивую принцессу или в лебедя, запряженного в волшебную карету, мог бы сделать из нее яйцо всмятку, божью коровку или автобус, но это противоречило бы святым семейным традициям, основам общества и морали. А посему он спал на подстилке у двери, вставал в шесть часов утра, чтобы сварить кофе и принести круассаны тете Урсуле, после чего терпеливо выслушивал ее ежедневную ругань: кофе пахнет мылом, в круассане запекся таракан, а сам он — недостойный племянник и, значит, будет лишен наследства (не понятно только какого). Но он не обращал внимания, прекрасно зная, что стоит ему только захотеть… Тетя Урсула не должна была заподозрить, что он великий маг. Это могло бы навести ее на мысли о наживе, которые навсегда закрыли бы для нее ворота в рай.

Затем великий маг спускался со своего седьмого этажа и иногда падал на опасной для жизни засаленной лестнице, но вставал с лукавой улыбкой, думая, что если бы захотел, то превратился бы в ласточку и вылетел бы через окошко, но его могли бы заметить соседи, и подобное чудо подорвало бы в этих простых душах основы наивной, но спасительной веры.

Выходя на улицу, отряхивал пиджачок из альпаки и следил за тем, чтобы не обронить волшебные слова, которые мгновенно превратили бы одежду в расшитую ризу, что вызвало бы пагубное сомнение в умах прохожих, простодушно и радостно убежденных в незыблемости природных законов.

Завтракал у стойки так называемого кафе куском плесневелого хлеба — ах, захоти он только! Только для того, чтобы не применять свою сверхъестественную силу, быстро опрокидывал пять рюмок коньяка: алкоголь ослаблял его волшебные способности, способствовал праведному смирению и осознанию того, что все люди, даже он, — братья. Лез с поцелуем к кассирше и получал грубый отпор якобы из-за своей грязной бороденки, а на самом деле потому, что кассирша была бессердечной и ничего не смыслила в Писании. Без четверти восемь уже сидел на работе, в нарукавниках, с пером за ухом, и читал газету. Легкого усилия было бы достаточно, чтобы вмиг познать настоящее, прошлое и будущее всего мира, но он заставлял себя скрывать свой дар. Ему приходилось читать газету, дабы не забывать разговорную речь; за аперитивом общаться с внешне подобными себе и наставлять их на путь добродетели. В восемь часов начиналось бумагомарательство, и если он иногда позволял себе халатность, то лишь для того, чтобы порицание начальника было оправдано; иначе, сделав ему незаслуженный выговор, начальник совершил бы большой грех. И весь день под видом скромного мелкого служащего великий маг продолжал трудиться, направляя человечество.

Бедная тетя Урсула! Если бы она знала, кто ее племянник на самом деле, то не била бы его тазом по голове за то, что, возвращаясь в полдень, он забывал купить петрушку Разумеется, она действовала бы иначе; но ей ни разу не довелось убедиться в том, что, как справедливо отмечают, гнев — это кратковременное безумье.

Ему же стоило только пожелать!

Он умер в больнице от неведомой болезни и не совсем по-христиански, оставив в шкафу лишь проеденную молью кофту, сточенную зубную щетку да насмешливые воспоминания неблагодарных коллег, а ведь мог бы стать пашой, алхимиком, чародеем, соловьем или кедром ливанским. Но это противоречило бы тайному замыслу Провидения. Никто не читал речей на его могиле. Никто не подозревал, кем он был. И, как знать, возможно, этого не знал даже он сам.

И все же он был великим волшебником.

Отец Слово

Ё-Ничьё породило само себя, а потом породило Всё-и-Ничто.

Всё-и-Ничто породило Всё-или-Ничто,

которое породило Всё, которое породило Невыразима,

который родил Несказа и Неизрека, двух враждующих братьев.

Несказ был Князем Мира (всего Мирского), а Неизрек Князем другого Мира (всего Мерзкого). Они взяли в жены соответственно Огромну и Громадну, двух сирот, и каждая из сирот соответственно каждому из братьев родила по сыну: Теодора Слово и Божедара Вокабулу.

Теперь Несказа и Огромну уже не называют этими подобиями имен. А настоящих имен у них вообще никогда не было. Но среди потомков установился обычай называть их Отец Слово и Мать Слово.

Это по нисходящей линии генеалогического древа. А теперь по восходящей: семья Теодора Слова включала его самого, кузена Божедара Вокабулу, Отца Слово и Мать Слово, дядю Неизрека и тетю Громадну, деда Невыразима, прадеда Всё; но два последних уже упокоились, когда Слова пришли в Мир, и говорить о самых древних в семье было запрещено, за исключением редких торжественных случаев.

Отец Слово, царь всего Мирского, жил в домике на вершине холма, посреди нескольких участков земли с горсткой окрестных деревень, из коих и состояло все царство. Домик был такой незначительный — не означал ничего, кроме себя самого, — что народ его вообще не замечал. Царя никогда не видели, о царе никогда не слышали. Правление осуществлялось советом старейшин. Когда им не удавалось прийти к согласию, незапамятный обычай предписывал подвешивать их за ноги к высокому дереву и держать в таком положении до тех пор, пока их разногласия не будут преодолены. Вокруг, до самого горизонта, расстилалось царство Мерзкого, о котором пока еще никто ничего не знал.

Мать Слово была неутомимой женщиной. Она вскапывала, унавоживала, пропалывала, сеяла; поливала, окучивала, подпирала, подвязывала, пересаживала; собирала, складывала, сохраняла; пожинала, вязала в снопы, молотила, веяла, размалывала, месила, сажала в печь; доила, снимала сливки, взбивала масло; стригла овец, вымачивала лен и коноплю, чесала шерсть, пряла, ткала, шила, вязала и штопала. Она подметала, протирала, мыла, делала уборку и следила за порядком так хорошо, что мужу достаточно было открыть глаза, чтобы увидеть все, что ему нужно.

Отец Слово отвечал в хозяйстве только за три дела. Каждое утро дул в большой рог, чтобы разбудить Мать Слово. Каждый год, на восходе солнца после самой долгой ночи, резал теленка, чтобы получить сычуг, на котором поднималось тесто для первого хлеба в году, а закваска затем давала дрожжи до следующей весны. И наконец, один раз в жизни, в день свадьбы, он ударил кремнем по кремню и высек огонь домашнего очага, который Мать Слово с тех пор хранила под пеплом ночью и разжигала утром двойными кузнечными мехами своей груди. Вот и все, что он делал по хозяйству, но эти три действия были наиважнейшими, как позднее сказал их сын, в то время изучавший философию.

Если бы Матери Слово дали слово, она про себя называла бы супруга тайными именами Папа Огонь, Папа Хлеб и Папа Рог. Но Мать Слово ничего не говорила. Едва пробудившись с восходом солнца, озвученного сильным дутьем в рог, она набиралась воздуха, света и тепла и принималась за дело. Хоть она и не говорила, но не была немой. Ибо ее дыхание то и дело проходило через два предусмотренные для этого отверстия, а также через третье, которое совмещало дыхательную функцию с поглощением еды и питья. И в зависимости от расположения отверстий и неровностей проходных путей, сокращений и артикуляций в каналах, которые обусловливались усилиями и различными препятствиями, в зависимости от того, как котельные нижнего этажа нагревали грудные насосы и насколько быстро и сильно те дышали, Мать Слово вздыхала, кряхтела, пыхтела, всхлипывала, смеялась, охала, ухала, кричала, рычала, урчала, икала, свистела, скрипела, сюсюкала, гудела, бубнила, гундосила, дудела, о чем свидетельствует неполный перечень дыхательных звуков, составленный позднее тем же сыном, в то время изучавшим фонетику.

Отец Слово оставался безмолвным. Но без его ежедневного дутья в рог Мать Слово не проснулась бы, ее легкие перестали бы подавать воздух, огонь погас бы, хлеб умер бы, и вся страна, даже не заметив, превратилась бы в горсть праха, которую с четырех сторон развеяли бы ветры всего Мерзкого.

1938

Патафизика на месяц

I

— В Сен-Бриё, — ответил доктор Фаустролль на мой вопрос о топографических обстоятельствах его длительного отсутствия. — Звонил в колокола, — продолжил он, — чтобы не только помянуть пятидесятилетие кончины (25 октября 1887 года) безвестного автора самой коперниковской из всех революций нового времени в метеорологической науке, но заодно проверить одно из наблюдений, от которых отталкивался Шарль Ле May (его все же следует назвать) в своей «Доктрине конденсаций». Его наблюдение подтвердилось так хорошо, что, можно сказать, великая небесная корова поливала армориканские земли как из ведра. Вас наверняка удивит, что мне потребовалось очень мало времени — меньше срока, разделяющего два равноденствия, — чтобы перебраться из родного города автора «Влияния канонады и колокольного звона на атмосферу» в ваши пенаты; здесь, в непосредственной близости от эталона метра на термоизолированном платиново-иридиевом стержне, вы наивно полагаете, что вам не угрожает расширение или сжатие запутавшейся вселенной, и даже не ведаете, что ваша двусторонняя симметрия приводит к погрешности, которую мы, патафизики, называем «диплопической константой человеческого наблюдения».

— Наивно, — сказал я, — потому что из-за погрешности вашего грегорианского календаря (уже хотя бы из-за этого), и опять-таки без вашего ведома, но совершенно логично с точки зрения такого одностороннего интеллекта, как ваш, за один високосный год длине вашего эталонного метра приходится неизбежно уменьшаться приблизительно на одну триста шестьдесят пятую раз, и это — с нашими-то ценами за один локоть сосисок — никак нельзя игнорировать.

Итак, я добрался быстро, несмотря на длину пути. Ибо в век топологии уже невозможно перемещаться по поверхности земли, точно следуя локсодромии древних навигаторов.

— Какой еще век топологии? — спросил я.

— Эх, и вы туда же, — ответил он. — Вы, как я погляжу, все еще путаете топологию с топографией. Удручающее невежество. Вам, как маркизе, все еще приходится объяснять, что тополог — это не тот господин при двух помощниках с вехами, подзорной трубой на треноге и дециметровой триангуляцией, который стоит на тротуаре, смотрит на алидаду, где все складывается так, как если бы свет распространялся по прямой, крутит гониометры, как если бы при ротации полых латунных призм угол земной сферы соотносился с загибающимся уголком прорезиненной карты из Главного штаба, — короче, господин, который представляет себе, что выполняет научное задание, хотя на самом деле совершает чисто символическое действо. Топология, сударь, выше всех этих случайных совпадений. Это самая настоящая патагеометрия, так же как теория множеств — в которой, кстати, я считаю своим долгом ничего не смыслить, — патарифметика. По определению самих топологов, их наука изучает позиции вне зависимости от конфигураций и размеров, и это — во всех видах возможных и невозможных пространств. Для них какая-нибудь сфера величиной с Солнце и кубик размером с игральную кость — взаимозаменяемые предметы; но продырявленный грош радикально отличается от гроша недырявого. Еще они вам скажут, что топология — это изучение качественных свойств фигур, и родилась она от озадаченности великого математика, который понимал, что не может пройти по семи мостам своего города, используя каждый мост лишь один раз, но не сумел доказать эту невозможность; или она родилась из-за недоказуемости соотношения числа вершин, числа сторон и числа граней полиэдра; или из проблемы четырех красок, которых достаточно для раскраски географической карты так, чтобы с каждой стороны любой пограничной линии оказывались два различных цвета. Но, думаю, в новое время (ведь типология, существовавшая в Древнем Китае и, позднее, при Тимее Локрском, возможно, имела больше смысла и пользы) первый пример топологической трансформации — это знаменитая карикатура, на которой лицо французского короля, последовательно изменяя форму, превращается в грушу. Но вернемся к топологии.

Итак, едва отзвонив в колокола в Сен-Бриё — несмотря на поднявшуюся, согласно доктрине Шарля Ле May, бурю, — я тут же отправился к Павильону де Бретей через Гейдельберг; ведь я не мог топографически проверить предстоящий путь, предварительно не одолев его de jambis и вслед за великим Риманом не убедившись в том, что невозможно пройти через все семь мостов города, не пройдя два раза по одному и тому же мосту, если только мы действуем как двумерные существа, а не как птицы, для которых это не составит никакого труда. Птицам вообще мосты не нужны.

— О вашем отсутствии, — прервал его я, — мы особенно сожалели 25 января, когда было северное сияние. Никто не сумел его точно объяснить.

— Причиной явления был ваш покорный слуга (пояснения вы получите в другой раз). Это произошло именно тогда, когда он пытался ввести в топологию понятие цвета, имея в виду не дифференциальную окраску, как в случае с раскрашиванием карты, а абсолютизацию цвета: красный треугольник обладает иными свойствами, чем равный и одновременный ему синий треугольник (я сказал «одновременный», потому что две равные, но не одновременные фигуры обязательно обладают разными свойствами, а поскольку каждая из них воспринимает вселенную по-своему, то их взаимоотношения со вселенной, которые мы называем «их внешними свойствами», также различны). В частности, меня занимала инверсия фигур: листва дерева — топологическое выворачивание, вытягивание наружу и вверх легкого какого-нибудь животного — замечательный пример, ведь если в большинстве случаев красный доминирует в легком животного, то именно его дополнение, зеленый, доминирует в топологически противоположной ему листве растения; но особенно я искал объяснение исключительному факту окраски некоторых листьев в красный цвет, который вроде бы предполагает, что некоторые легкие должны быть зелеными… Это опять-таки связано с работами Шарля Ле May и гомеопатической теорией; на эту тему я обезмозжу вас в следующий раз, когда наши поля видимости проникнут друг в друга (о взаимопроникновении субъективных пространств говорить можно очень долго).

Библиографическое примечание:

— О топологии см. главу, посвященную этой науке, в части III, т. I «Французской энциклопедии»;

— Произведения Шарля Ле May: «Изложение доктрины конденсаций», брошюра, 18 стр., с фотографией автора, Сен-Брие, изд. Ш. Ле May, 1856; «Влияние канонады и колокольного звона на атмосферу», 16 стр., ibid., 1861; «Броненосцы, торпеды и бури», 6 стр., изд. Е. Ле May, Шербург, 1891.

II

Публикация в последнем номере «Н.Р.Ф.» откровений доктора Фаустролля о топологии принесла нам, ему и мне, массу неприятных писем от начальствующих топологов. Текст ученого-патафизика оценивался ими как «примитивный», «глупый» и даже «протогалльский». Нам заявили, что Homo Arithmeticus в нем ничего бы не понял. Homo Arithmeticus — вымышленный персонаж, без каких-либо понятий о пространстве и времени, которому современные математики пытаются растолковать основы геометрии и механики путем чистых логических выводов, отталкиваясь от систем определений и так называемых аксиоматических постулатов. Все это мы знали, но обращались вовсе не к Н. Arithmeticus.

По этому поводу беспристрастный наблюдатель за современной наукой заметит, что последняя, невзирая на единодушную веру ее поклонников и противников, — дисциплина отнюдь не материалистическая. Впрочем, для беспристрастного наблюдателя «нематериалистическая наука» звучит не более абсурдно, чем «торговец оружием — пацифист» или «мясник-вегетарианец». Современная наука принимает на веру то, что мысль, идеи, числа — нематериальны. Так, чтобы представить явление мыслимым, познаваемым и измеримым, она считает необходимым очистить его от всякой материальности; даже не поддающийся этой редукции остаток, который мог бы восприниматься как признак существования материи, становится нередуцируемым абстрактом, математической неопределенностью. Более того, благодаря теории вероятностей, невразумительность этого недоразумения становится вразумительной. Чудеса! «Дело в том, что современная наука, — пояснил мне доктор Фаустролль, — хочет сделать действительность вразумительной, а прежняя наука хотела сделать разум действенным. Новая наука хочет сделать универсум понятным, а старая хотела сделать понимание универсальным. Новая наука хочет сделать тела мыслимыми, а старая хотела сделать мысль телесной. Отнюдь не собираясь клеймить нематериалистическую науку, мы все же обязаны определить условия ее легитимности. Подобная наука может быть действенной лишь в том случае, если она изучает нематериальные объекты. Терпеливо, методично, под шуточки логиков мы выискивали такие объекты, хотя их существование явно противоречит здравому смыслу. И, как оказалось, они действительно существуют: это — дыры. Дыра по своим дырявым качествам — это объект протяженный, отображаемый и нематериальный. Это, как объявил нам клоун из цирка Медрано в 1915 году, — „отсутствие, окруженное присутствием“».

Сравните отсутствие одного волоса на голове и отсутствие носа, и вам придется согласиться, что любое отсутствие так же специфично, как и любое присутствие. Только не говорите, что мы неправомерно смешиваем отсутствие и утрату, ибо объект нашего изучения — Всё, а любое отсутствие — утрата. В свете патафизики, изучая свойства предельно разжиженных субстанций, гомеопаты констатировали не только то, что по мере последовательных «измельчений в порошок» эти свойства периодически то ослабляются, то усиливаются, но также и то, что на последней стадии растворения, при которой в растворе не сохраняется ни одной молекулы активной субстанции, свойства этой субстанции проявляются с еще большей силой. Специфичность бесконечно малых величин может поразить биолога, но не удивляет математика. Она не удивляет и социолога, который выявляет почти каталитические воздействия некоторых специфических отсутствий на историю человечества, если, конечно, его не вводит в заблуждение язык, выражающий одним и тем же словом идею и ее отсутствие, как, например, в выражениях: «сила принципа» и «принцип силы». Она не удивляет и лингвиста, который знает, что один и тот же термин может означать предмет и его небытие, личность и ее осадок. Например, из фразы «он похоронен в яме, которую сам копал» ясно, что копал не труп; но что именно копалось? Яма (то есть отсутствие земли) или земля (то есть отсутствие ямы)? Один и тот же термин означает силу и ее остаточность; так «вареным яйцом» называют запекшегося бывшего будущего цыпленка.

Здесь мы видим (тут, дабы не угодить в некий порочный круг, доктор долго разводил руками), что поэзия по отношению к прозе то же самое, что патафизика по отношению к физике.

Информационное примечание:

Термины «новая наука» и «старая наука» имеют скорее символический, чем исторический смысл. — По поводу «дыры»: найдите как можно больше словарей и сравните различные определения этого слова. — Исследования свойств отсутствующих субстанций проводились лет двенадцать назад; см. статьи по гомеопатии, а также дискуссию на эту тему в нескольких номерах «Ле Муа» за этот год журнала с очень хорошей научной рубрикой. — Об использовании в поэзии специфических свойств отсутствий см. «Поэтический опыт» Андре Роллана де Реневиля.

III

— Вы стало быть панспермист? — спросил я у доктора Фаустролля в надежде наконец-то услышать твердое мнение о недавно сделанном открытии микроорганизмов с латентной жизнедеятельностью на аэролите, упавшем в Калифорнии. Но с того момента, как ученый-патафизик взялся составлять большой трактат «De substantialitate copularum», закладывающий основы новой науки «совокуплистики», которая, по его словам, «относится к обычной логике так же, как путешествие — к карте, еда — к меню, вино — к этикетке, а я — к своему гражданскому статусу», — с того момента, как он предпринял сей труд, говорить с ним о фигуральных науках стало невозможно.

— Первые три слова, — ответил он, — делают ваш вопрос совокуплистически абсурдным. Посредством вопросительной копулы вы категорически утверждаете, что я — панспермист. Впрочем, вы ведете себя подобно всем вашим современникам, которые озабочены лишь тем, чтобы узнать, что именно Такой-то думает о том-то, что прилично или возмутительно, благонадежно или подозрительно, общепринято или оригинально думать о сем-то, как будто у вас есть выбор. На самом деле, о чем угодно вы мыслите единственной мыслимой об этом мыслью либо вообще не мыслите или, самое большее, помысливаете. А все потому — в силу уже не действующего сегодня принципа под названием истина, — что забыта субстанциальность копулы. Извинить вас может то, что, употребляя и даже подразумевая глагол «быть», люди обязательно высказывают какую-нибудь нелепость.

— Я понял, что вы не путаете вино с этикеткой, и, несомненно, именно этим я обязан вашим бесценным заявлениям… — проговорил я и вдруг осел на пол, поскольку он сделал мне подножку.

— Я вас поймал! — произнес он, для острастки ухватил меня за нос. Вы избегаете копулы на китайский манер, как телеграфист; и сейчас станете утверждать, что не произносили: «эти заявления, стало быть, бесценны». Нечто подобное произошло на днях, когда мне предложили подписать протестную петицию в пользу одной совокупности человеческих элементов, присовокупленной к другой, соседней, совокупности. Я бы ее подписал (при необходимости вашим именем, поскольку вы так хотите знать, что я думаю о межзвездных микробах, а значит, заранее подписываетесь под моей точкой зрения), если бы в этой петиции не оказалось слов «нерушимая родина».

Разумеется, там не было написано «родина есть нерушимость». Но связь субстанциональна, даже если она подразумеваема. Признать соединение двух несоединимых элементов «родина» и «нерушимость» (ибо даже эмпирически, другими словами, в историческом отображении, за столько веков мы повидали немало исчезнувших родин!) для меня означало: «я соглашаюсь быть с той же степенью субстанциальности, при которой родина есть нерушима». Это сущее самоубийство. Когда физики говорят (с ними такое случается), что материя есть энергия, а энергия есть числа, то они, по крайней мере, субстанциализируют свои связки в форме протонов, электронов, нейтронов и мезонов; даже наши языки различают копулы в зависимости от лиц, чисел, времен, наклонений (есть, был бы, будут…). Для вас же, философов, она — служанка, готовая сносить любые ваши рассуждения, и вы употребляете или подразумеваете глагол быть, словно это вас ни к чему не обязывает. Но банк «Логос и Кº» все записывает в кредит, и в один прекрасный день вам придется платить!

IV

С хитростью муравьиного льва я готовил вопрос, на котором надеялся засыпать доктора, но и на этот раз он выкрутился. Для оправдания подобных мер предосторожности следует сказать, что в последнее время он был особенно раздражен. Читая газеты, он вообразил, что ушлые специалисты по кораблекрушению выкрали у него идею «предвестника поражения», маленького предмета, не больше будильника, который громко звонит, как только зонтик или драгоценное полотенце удаляется от вашего тела более чем на один метр; причем они извратили не только механизм устройства, но и его изначально пацифистский дух, дабы производить аппараты, которые из морских глубин устремляются к бортам проходящих кораблей, но не для того, чтобы использовать их как транспортное средство подобно рыбам-прилипалам, а для того, чтобы их крушить и топить. Спросив у него, «какие мысли вызывают у него события, которые разворачиваются на поверхности земного шара», я полагал, что поступаю дальновидно; здесь он уже не сможет — думалось мне — увиливать от ответа, рассказывая мне о событиях стратосферы, атмосферы, морских и земных глубин. Я думал удержать его в рамках биосферы. Но попробуйте такого удержать!

— Сударь, — сказал он мне, — чтобы говорить о событиях, которые имеют место, — вы сказали «разворачиваются», как будто в поле наших экспериментов никогда не попадали явления сворачивания, а они порой случаются, — так вот, как правило, перед тем, как что-то сказать, лучше немного помолчать. А в данном случае — задуматься, насколько верно то, что мы живем «на поверхности земного шара». Это и вправду не вызывает сомнений, если мы признаем, что геометрический центр Земли является одновременно ее гравитационным центром. Поясню. В школе вас учили тому, что сила тяготения увеличивается по мере того, как мы приближаемся к центру Земли. Это срабатывает, пока вы рассматриваете тела, расположенные над поверхностью этого сфероида. Но по мере того, как вы уходите под землю, не следует ли учитывать земную массу над вами, которая также оказывает притяжение, но в этом случае уже снизу вверх? Чтобы отрицать это, следует признать, что гравитация — свойство чисто геометрическое, не зависимое от материальных масс. Признаем даже то, что гравитация — свойство пространства; но и само пространство — свойство материи, — насколько возможно определить его объективно. Итак, мы возвращаемся к нашему первому предположению. Продолжая его — а это единственная возможность, — мы должны заключить, что на определенной глубине (если бы Земля состояла из гомогенных материалов, пятилетний ребенок вычислил бы вам эту глубину за один кувырок) два притяжения нейтрализуются. Эта глубина определяет сферическое пространство, которое и является истинным гравитационным низом нашей планеты. И если мы продолжим наше путешествие к центру, то, вне всякого сомнения, встретим область, для которой тяготение окажется точно таким же, как и на поверхности земли, но только направленным в обратную сторону. Все субстанции, оказавшиеся в центральной области земного шара, упали бы на внутреннюю поверхность, если бы только, получив достаточное начальное ускорение, они не описали траектории, идентичные траекториям наших светил, как это, кстати, отметил редко вспоминаемый Нильс Клим. Если вогнутая поверхность обитаема, то ее обитателям должно казаться — учитывая огромные размеры сферы, — что они живут на плоской поверхности. Со временем кое-кто из них заметил, что можно обойти вокруг Земли: из этого они естественно сделали вывод, что живут на внешней поверхности сферы. Отклонение света, который стремится кружить вокруг центра и создает, например, иллюзию того, что корабль постепенно исчезает за горизонтом, усиливает эту уверенность Доказательство? Доказательство, мой дорогой сударь, то, что эти самые существа — мы. Мы живем не на внешней поверхности Земли, а на внутренней поверхности полого шара. Но это не имеет никакого значения, разве что пострадает самолюбие. Замечательнее всего неопровержимый вывод, который, обобщая предыдущее рассуждения, я ввел в субстанциональную геометрию: любая сфера — полая.

И он удалился, распевая на какой-то свой мотивчик: «Os homini sublime dedit, coelumque tueri Jussit…»

1938–1939

Патафизика призраков

(второй вариант)

— Что такое дыра? — спросил клоун у своего компаньона на арене цирка Медрано. И, изрядно того огорошив, поспешил торжествующе заявить: «Дыра — это отсутствие, окруженное присутствием». Для меня это пример совершенного определения, и я заимствую его, чтобы уточнить объект своего исследования. Призрак — это дыра, но дыра, которой приписывают намерения, чувства, нравы; дыра, то есть отсутствие — но отсутствие кого-то, а не чего-то, — окруженное присутствием, присутствием кого-то одного или нескольких. Призрак — это некто отсутствующий, окруженный некими присутствующими. Форму дыры определяет продырявленная субстанция, а не отсутствие, окруженное присутствием, — ведь только ради шутки рассказывают, как былые пушки изготавливали из дыр, а вокруг них отливали бронзу — таким образом, когда мы приписываем призраку намерения, чувства и нравы, эти приписанные атрибуты находятся не в отсутствующем, а в присутствующих, которые призрак окружают.

Вышеприведенное замечание поможет нам также установить единственную разумную методику для фантомологии.

Эта методика заключается в том, чтобы при изучении отсутствий применять самые объективные научные критерии, и, начиная с Альфреда ЖАРРИ, носит название патафизики. Эта наука полна ловушек, как вы скоро сами убедитесь, если, конечно, я справлюсь, поскольку не знаю, хватит ли у меня сил. Ведь, чтобы быть хорошим патафизиком, надо одновременно быть и поэтом: поэт — тот, кто творит, кто в момент речения творит то, о чем говорит. Вы скажете, что я ловко устроился: говорить об отсутствиях и творить их очень даже легко, для этого достаточно ничего не делать. Так вот, нет! Во-первых, ничего не делать вовсе не легко. Во-вторых, вы забываете о втором термине определения: «окруженные присутствиями»; разумеется, присутствиями частичными, и тем не менее, чтобы говорить об отсутствующих, надо хотя бы чуть-чуть присутствовать.

Однако попробуем. Относительно призраков сразу же бросается в глаза и в уши следующее: заявляют о том, что видят, видели или способны видеть призраков не сами призраки, а конкретные индивидуумы. Если мы рассмотрим их сущностную манеру или, как любят говорить сегодня, их поведение, то установим, что появление призраков исключает присутствие этих индивидуумов. Я хочу сказать, что призраки — фантомные дыры в их субстанции, которые появляются в виде трещин и провалов в поле их мировоззрения. Посмотрим, как эти дыры образуются. Вы весьма прилежно следили за развитием этой несколько абстрактной преамбулы. Мы, вы и я, как на праздник, расчехлили свои критичные умы. Мы держим головы прямо, наши глаза широко открыты. Если я спрошу у вас, сколько будет двадцать четыре призрака плюс тринадцать призраков, вам не составит никакого труда произвести этот расчет в уме, не так ли? Подсчитали? Хорошо. Значит, мы полностью контролируем свою интеллектуальную механику. Но с таким отношением к жизни совершенно невозможно увидеть, как появляется призрак. А теперь я попрошу вас ответить откровенно — но только откровенно — верите ли вы в призраков? Покопайтесь в воспоминаниях. И вот вам на память уже приходят достаточно смущающие истории. Если призраков не видели вы сами, то их видели ваши друзья, а не они — так их друзья. Припоминаете? Можете ли вы искренне отрицать существование призраков?

Несомненно одно: стоило нам только задать себе этот вопрос, и мы, и вы и я, слегка поддались. По мере того как наплывают воспоминания и страхи, спины сгибаются, головы опускаются, глаза закрываются — неужели нас охватывает тайное волнение? — мы тихонько зачехляем свои критичные умы, приглушаем голос своего рассудка и — еще немного — уже готовы выключить его совсем. Вот тогда и является фантомное.

Вот тогда, в более широком смысле, и рождается оккультное, таинственное. Эмоциональный элемент таинственного — страх. Интеллектуальный элемент — любопытство: желание видеть, не воспринимая, желание, чтобы нечто представлялось внутри нас, но без нашего усилия это себе представить. Эти два элемента объединяет самолюбие. Самые здравомыслящие и наиболее скептически настроенные люди, едва позволив себе заговорить о призраках, внезапно теряют рассудительность. Затем — это видно даже по их манере держаться, слышно по их голосу — спускаются в сумрачные зоны и зыбкими тропами боязни и любопытства пытаются пробраться в некий запретный мир. Подобный уход человека вниз образует наверху пустоту, отсутствие; человек покидает свой верхний пост наблюдения. Однако именно в этой верхней камере вырабатываются, проецируются и подтверждаются образы мира, через окна наших чувств. Отныне, после того как верхний отсек опустел, эта пустота будет проецироваться на мировоззрение, пробьет себе место среди остатков разумного видения; это отсутствие, окруженное присутствием, и есть привидение, собственно говоря, пришелец оттуда, поскольку наша боязнь и наше любопытство обращены к мертвым. Это отсутствие кажется зримым, как кажется зримым воздух, принимающий форму пузырей в жидкости; и оно имеет свои законы. Так, когда мой разум отрекается, во мне просыпается страх, и, выискивая извинение извне, он находит его в этом отсутствии — ибо то, что существует отчетливо, не страшит. Значит, призрак будет страшным, значит, мне будет страшно, значит, призрак будет страшным: вот я и попался; призрак и я, мы порождаем друг друга, он преследует меня, как тень преследует свет. И если вы видите мой ужас, если видите, что вижу привидение я, то, при виде меня, увидите привидение и вы. Если я внимательно прослежу взглядом за какой-то движущейся точкой в воздухе, то вы увидите, что я вижу какую-то незаметную мушку, но если бы моя пантомима была удачнее, то это невидимое насекомое заметили бы и вы сами. Но какая мимика по убедительности может сравниться с грубой искренностью страха?

Включим наш разум. Вы скажете, что я всего лишь развил банальную мысль о том, что призраки — коллективные галлюцинации. А я без ложной скромности скажу, что сделал нечто большее. Галлюцинация — это слово, которое ничего не объясняет; это слово начисто отрицает реальность призраков. Патафизический же метод позволяет различать отсутствия по количеству, качеству и степени, подобно тому, как алгебра позволяет производить операции с отрицательными, мало того — иррациональными и даже пока еще невообразимыми числами.

Здесь я хотел дать лишь общее представление о методе. Поэтому избавлю вас от технической аргументации и перейду к некоторьгм фактам из области призраков, которые патафизика смогла установить.

Сначала — как перемещаются призраки? Этот вопрос совсем недавно мне задали «диалектики». Ответ напрашивается сам собой: призраки могут появляться там, где им уготовано место, где они находят наименьшее сопротивление, наименьшее присутствие. Как вода затекает в углубления, так и привидения заполняют отсутствия, — отсутствия в том смысле, в котором говорят о ком-то, что у него бывают провалы. В детстве вас наверняка терзала проблема с резиновым мячом, который, немного сдуваясь, давал на поверхности вмятину. Это углубление — едва вам удавалось, терпеливо пережимая пальцами, удалить его из одного места — тут же появлялось в другом. Таким же образом путешествует и призрак; отверженный здесь, является там. Недостаточно отрицать; чтобы уничтожить, следует выдавить, а для этого заполнить все пространство. А как наполнить резиновый мяч? Нагнетая воздух внутрь, накачивая изнутри, восстанавливая нормальное давление. Оставайтесь под давлением, и призраки исчезнут; ведь говорят «болезнь проходит», когда хотят сказать, что здоровье возвращается.

Далее, несмотря на невероятное многообразие видов, которые приписывают призракам, у них — по свидетельству тех, кто их видел, — есть одна общая черта: глупость. Иногда они могут даже обладать некоторыми душевными качествами. Но в умственном отношении все они страдают маразмом, манией преследования и врожденным кретинизмом. Интеллектуально ограниченные, неспособные к обобщениям, одержимые, они несут бесконечный вздор, одни — с мрачной заунывностью, другие — с неуемным балагурством. И это естественно, если учесть характерную особенность их тиражирования, а именно отказ от любой критической мысли. Когда заходит солнце, приходит ночь, — подсказывает нам здравый смысл.

Следующий вопрос касается мест, обживаемых призраками. Почему они являются преимущественно в древних феодальных замках, на кладбищах, в домах, где совершались преступления? Здесь следует рассмотреть две причины. Во-первых, всякое воспоминание о смерти, побуждая человека представить себе свое собственное отсутствие, приводит его к абсурдной бессмысленности. Если разум уступает этой абсурдности, он проваливается в животный страх и тем самым оставляет дыру, готовую форму для отливки, место для сотворения призрака. Во-вторых, привидения не привязываются к местам, где люди работают. В человеке, занятом какой-либо деятельностью — что бы он ни производил, — нет места для привидений. Напротив, в жилищах тех, кто забыл о своей изначальной функции беречь землю и коснеет в праздности, живет в отсутствии жизни, находится место для привидений. Пережиток привлекает пережиток, суеверие влечет суеверие.

Такой абсурдностью и является призрак: живой мертвец. В более широком смысле призраком мы порой именуем другую абсурдность: мертвого жильца. Но мертвых жильцов мы все же предпочитаем называть вампирами: они влачат по миру свои тела из весомой и измеримой плоти с жадной пустотой внутри, цепляют людей желчными или медовыми речами, ловят на самых низких, но не самых слабых чувствах и инстинктах, высасывают и опустошают.

Патафизика не довольствуется тем, что объясняет факты. Она одновременно позволяет воздействовать на явления. Изложенные принципы фантомической науки и приведенные примеры вы сумеете — вот увидите — эффективно использовать в борьбе с призраками и вампирами.

— В борьбе? — спросите вы. — Значит, вы их ненавидите?

— Ненавидеть то, чего нет? Да, если угодно. Если это значит «любить то, что есть». Ведь можно выразиться и так.

1941

Слово и муха

Дорогой Л. Г. Гро,

Когда Вы попросили у меня статью о «поэзии и мысли», я сначала подумал: что ему нужно? что это значит? что он понимает под этими словами? в какое коллективное творчество он хочет включить мои размышления? Я уже собирался написать Вам, чтобы задать все эти вопросы, но мало-помалу предложенные Вами и соединенные вместе слова «поэзия» и «мысль» начали порождать в моей голове вербальные вереницы, которые, как мне показалось, были не лишены смысла. Так, моим вторым желанием было написать Вам: «Подождите немного, созревает[8]». Но — и это стало третьим желанием — Возмутитель спокойствия, который в глубине души на мне паразитирует (если, конечно, не наоборот), подступил к горлу и ощетинился, как морской еж. И я закричал: нет! нет! меня не заставят вновь говорить о поэзии! надоело говорить, лишь бы ничего не делать; сделай сначала что-нибудь поэтическое, а потом уже говори, если, конечно, останется желание, а лучше всего помолчи, этим займутся другие, а ты делай и молчи.

Итак, сказал я себе, вместо мыслей о поэзии лучше отправить ему поэму о мысли. Да, но ведь это чертовски сложно. При упорной работе у меня что-нибудь может и получиться через годик-другой. А поскольку жить без компромиссов почти не удается, то сейчас, пока поэмы еще нет, отправлю-ка ему маленькую апологию. Вот она, апология.

СЛОВО И МУХА[9]

У одного чародея была привычка развлекать компанию следующим фокусом. Хорошо проветрив комнату и закрыв окна, он склонялся над большим столом из красного дерева и отчетливо произносил слово «муха». И тут же посреди стола появлялась муха, она семенила по лаковой поверхности, ощупывала ее своим мягким хоботком и потирала передние лапки, как это делает самая обычная муха. Чародей вновь склонялся над столом и произносил еще раз слово «муха». Насекомое падало на спинку, словно сраженное молнией. Рассматривая ее труп в лупу, можно было увидеть лишь пустой и сухой остов, без внутренностей, без жидкости, без света в фасеточных глазах. Тогда чародей, скромно улыбаясь, оглядывал приглашенных и принимал комплименты, которые, как и полагалось, ему всякий раз отпускали.

Мне этот фокус всегда казался жалким. К чему он приводил? Вначале не было ничего, а в конце получался труп мухи. Прекрасный результат! А еще приходилось избавляться от трупов — пусть даже старой поклоннице чародея иногда удавалось тайком подбирать их для своей коллекции. К тому же не соблюдалось правило «Бог троицу любит». Все ждали, когда слово «муха» прозвучит в третий раз и труп насекомого бесследно исчезнет; таким образом, в конце все было бы, как в начале, за исключением нашей и без того перегруженной памяти.

Я должен уточнить, что этот чародей был неудачником, который, бездарно испробовав себя в поэзии и философии, решил реализовать свои амбиции в области чародейного искусства, но и здесь ему чего-то не хватило.

1942

Комментарии

ВЕЛИКИЙ ЗАПОЙ

Перевод осуществлен по изданию: René Daumal, La grande beuverie, Éditions Gallimard, collection l’Imaginaire, 1938; renouvelé en 1966.

Первая часть

Тягостный диалог о силе слова и слабости мысли

Знакомый художник — вероятно, Жозеф Сима, или Йозеф Шима (Josef Šima; 1891–1971), чешский и французский художник-сюрреалист, позднее занялся абстрактной живописью; один из основателей группы и журнала «Большая игра» (1928–1930).

приятель-фотограф — вероятно, Артюр Арфо (Artür Harfaux; 1906–1995), французский художник, фотограф, сценарист, один из основателей группы и журнала «Большая игра».

Амедей Гокур — вероятно, Андре Делон (André Delons; 1909–1940), французский писатель, поэт, кинокритик; автор текстов, опубликованных в третьем номере журнала «Большая игра».

Марселен — вероятно, Морис Анри (Maurice Henry; 1907–1984), французский поэт, художник, кинематографист, один из основателей группы и журнала «Большая игра»; позднее примкнул к сюрреалистам.

Гонзаг — вероятно, Висенте Уидобро (Vicente Huidobro; 1893–1948), чилийский поэт-сюрреалист, прозаик, критик, драматург, киносценарист.

Паропамиз — система горных хребтов и возвышенностей в северо-западном Афганистане и южном Туркменистане.

minus habentes — искаж. лат. minus habens — слаборазвитый, слабоумный.

Отелло — вероятно, Антонен Арто (Antonin Artaud; 1896–1948), французский писатель, поэт, драматург, актер, киносценарист, режиссер и теоретик театра, новатор театрального языка, разработавший концепцию «театра жестокости».

Дюдюль — вероятно, Дида де Майо (Dida de Mayo; 1905–1990), греческий и французский художник, входивший в круг журнала «Большая игра».

Старьевщик Соло — вероятно, Монни де Булле (Monny de Boulley, настоящее имя Соломон Були; 1904–1968), французский писатель родом из Югославии, автор текстов, опубликованных во втором и третьем номерах журнала «Большая игра»; позднее примкнул к сюрреалистам.

Тоточабо — вероятно, Александр де Зальцман (Alexandre de Salzmann, или Alexander von Salzmann; 1874–1934), уроженец Грузии, художник, дизайнер, преподаватель мюнхенской художественной школы Кандинского, близкий к движению «Синий всадник». В 1915–1916 гг. оформлял постановку драмы И. Анненского «Фамира-кифаред» в московском Камерном театре, в 1920-е гг. работал в парижском Театре Елисейских полей. Зальцман оказал огромное влияние на Р. Домаля и, в частности, познакомил его с учением Гурджиева.

…чипевайским… именем… — Чипева — название племени североамериканских индейцев.

Хладни Эрнест Флоренс Фридрих (Chladni Ernst Florens Friedrich; 1756–1827) — немецкий физик и исследователь метеоритов, основатель экспериментальной акустики, музыкант; автор трудов по вибрации и вычислению скорости звука для различных газов.

Савар Феликс (Savait Félix; 1791–1841) — французский физик, автор научных трудов по акустике, электромагнетизму и оптике. В 1820 г. совместно с Ж. Б. Био экспериментально установил закон, определяющий напряженность магнитного поля, создаваемого током. Разрабатывал физические основы музыкальных инструментов, экспериментально изучал явление резонанса и волновые процессы в различных телах. Именем С. в акустике названа единица частотного интервала.

Иоганн Какур — вероятно, Жан Каррив (Jean Carrive; 1905–1963), французский эссеист, переводчик Кафки; был связан с сюрреалистами, затем сблизился с коллективом «Большой игры».

Хиггинс — вероятно, Хиггинс Годфри (Higgins Godfry; 1773–1833) — английский историк, занимавшийся оккультизмом, автор знаменитого труда «Анакалипсис» (1833); или, даже с большей вероятностью, Хиггинс Уильям (Higgins William; 1769–1825), английский химик-атомист, который, исследуя связь строения вещества с эмпирическими данными о его составе, вплотную подошел к открытию закона кратных отношений и к явлению валентности.

Де ля Рив Артур Огюст (De la Rive August; 1801–1873) — сын психиатра Шарля Гаспара де ля Рива (1770–1834), швейцарский физик. Исследовал электричество и электромагнетизм, ставил опыты для доказательства существования магнитного поля вокруг проводника с током. Развил теорию химического элемента, обнаружил электролитическое действие переменного тока, сформулировал первую теорию коррозии. Придумал прибор — деревянную сферу диаметром в 60 см с двумя стеклянными колпаками — для воспроизводства северного сияния. Изобрел метод золочения с помощью электричества, батарейку из перекиси свинца, синус-гальванометр.

Фарадей Майкл (Faraday Michael; 1791–1867) — английский физик, основоположник учения об электромагнитном поле. Обнаружил химическое действие электрического тока, взаимосвязь между электричеством и магнетизмом, магнетизмом и светом. Открыл электромагнитную индукцию — явление, которое легло в основу электротехники. Установил законы электролиза, открыл пара- и диамагнетизм, вращение плоскости поляризации света в магнитном поле (эффект Фарадея). Доказал тождественность различных видов электричества, ввел понятия электрического и магнитного поля, высказал идею существования электромагнитных волн.

Уитстон Чарльз (Wheatstone Charles; 1802–1875) — английский физик, автор мостового метода электрических измерений, используемого в современных гальванометрах. Изобретатель электромагнитного, т. н. стрелочного телеграфа, стереоскопа для просмотра трехмерных изображений, и музыкального инструмента концертина.

Рийке Питер (Rijke Pieter; 1812–1899) — голландский физик, автор исследований по электричеству и магнетизму, изобретатель «трубы Рийке».

Зондгаус Карл (Sondhauss Karl; 1815–1886) — немецкий физик, автор исследований по акустике и преломлению звука, изобретатель «трубы Зондгауса».

Кундт Август (Kundt August; 1839–1894) — немецкий физик. Разработал оригинальный метод измерения скорости звука в твердых телах и газах, эмпирически установил общие законы аномальной дисперсии света, впервые определил показатель преломления света в металлах. Исследовал внутреннее трение и теплопроводность газов, лучепреломление в жидкостях, пироэлектрические свойства кристаллов.

Шаффготш (Schaffgotsch) — немецкий ученый, исследователь XIX в. В 1857 г. изобрел «химическую гармонику».

Гельмгольц Герман фон (Helmholtz Hermann von; 1821–1894) — немецкий физик, физиолог и психолог. Сформулировал закон сохранения энергии, ввел понятие свободной энергии. Разработал математическую теорию для объяснения оттенков звука с помощью обертонов. Изобрел офтальмоскоп и офтальмометр. Заложил основы гидродинамики и научной метеорологии.

Плато Жозеф (Plateau Joseph; 1801–1883) — бельгийский физик и математик. Исследуя сетчатку глаза, ставил оптические опыты. Изобрел анортоскоп, стробоскоп и фенакистископ.

Мора Жюль (Maurat Jules) — французский физик XIX в. Во время Франко-прусской войны 1870 г. вместе с коллегой Ж. Лиссажу поднялся на воздушном шаре, чтобы наладить систему оптической связи с осажденными парижанами.

Доктор Фаустролль — персонаж книги Альфреда Жарри «Деяния и суждения доктора Фаустролля, патафизика» (1911).

Тимей Локрийский (V–IV вв. до н. э.) — древнегреческий философ-пифагореец, предполагаемый автор сочинения «О мировой душе», персонаж диалогов Платона «Тимей» и «Критий».

Иерихон — город в Палестине, на территории западного берега реки Иордан. В Ветхом Завете рассказывается об осаде этого неприступного города-крепости, который стоял на пути у евреев, возвращавшихся из египетского плена. Они осаждали его шесть дней, а на седьмой день, как только семь священников затрубили в трубы, «воскликнул народ громким голосом; и обрушилась стена города до своего основания, и народ пошел в город, каждый со своей стороны, и взяли город» (Книга Иисуса Навина 6,19).

Перно (Pernod) — марка крепкого алкогольного напитка с ароматом аниса.

Фурфурол — жидкость, получаемая гидролизом растительных отходов и используемая как сырье для получения синтетических смол, лекарственных препаратов.

«Безиг» (bésigue) — старинная игра в кости.

«гусь» (oie) — старинная игра в карты.

«Мигрень», «юноша-замной», «нос Клеопатры» — названия несуществующих игр.

…ou, eau, a, oeufs, est, haie, y… — В этих односложных словах произносится только один гласный звук: ou [и] «или»; еаи [о] — «вода»; а [а] — «имеет»; oeufs [ø] — «яйца»; est [ε] — форма глагола «быть»; haie [ε] — «изгородь»; у [i] — «там», «здесь».

Франсис Кок — вероятно, Роже Вайян (Roger Vailland; 1907–1965), французский писатель, эссеист, критик, журналист, репортер, сценарист. Примыкал к сюрреалистам, во время войны участвовал в Сопротивлении, после войны вступил в компартию, вышел из нее после будапештских событий. Один из основателей группы и журнала «Большая игра».

Животные духи — в трактате P. Декарта «Страсти души» (1649) это «тела, не имеющие никакого другого свойства, кроме того, что они очень малы и движутся очень быстро, подобно частицам пламени, вылетающим из огня свечи. Они нигде не задерживаются <…> сообщают телу самые различные движения» (Декарт Р. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1989. С. 486).

Франсуа Рабле (François Rabelais; 1494–1553) — французский писатель эпохи Возрождения, автор сатирическо-эпического романа «Гаргантюа и Пантагрюэль», в котором отражаются многие интеллектуальные, моральные и социальные вопросы эпохи, необыкновенно ярко передаются глубина и богатство старофранцузского языка, разнообразные стилистические возможности и формируется новое отношение к письму. Творчество Рабле оказало огромное влияние на французскую и мировую литературу.

Альфред Жарри (Alfred Jarry; 1873–1907) — французский поэт, прозаик, драматург, автор гротескных пьес о короле Убю (1896–1897), фантастических и абсурдистских романов «Суперсамец» (1902) и «Деяния и суждения доктора Фаустролля, патафизика» (написан в 1898-м, опубликован в 1911 г.), в которых жанровые и стилистические эксперименты предвосхищают многие авангардные течения XX века. Творчество Жарри заново открыли Аполлинер и сюрреалисты; в 1926 г. А. Арто и Р. Витрак создали «Театр Альфреда Жарри».

Леон-Поль Фарг (Léon-Paul Fargue; 1876–1947) — французский поэт, прозаик. Примыкал к символистам, был знаком с А. де Ренье, П. Валери, П. Клоделем, К. Дебюсси, М. Равелем (Равель писал музыку на его тексты), дружил с Ж. Кокто и Э. Сати (Сати также писал музыку на его тексты). Позднее сблизился с сюрреалистами и А. Мишо.

Сидоний — вероятно, Зденко Рейк (Zdenko Reich; 1905–1990), югославский писатель, критик; участвовал в белградском движении дада, примыкал к группе «Большая игра», затем к сюрреалистам.

Кафр (от араб. «кафир» — неверный, не мусульманин; порт. cafre) — термин, который с XVI века использовали португальцы в отношении чернокожих жителей Южной Африки и который впоследствии получил уничижительную расистскую коннотацию.

лестницы априорных форм — имеются в виду «априорные формы человеческой чувственности и чувственного созерцания» в «Критике чистого разума» И. Канта.

Отец Пикторий — вероятно, Альбер Глез (Albert Gleizes; 1881–1953), французский художник и теоретик кубизма, чье творчество развивалось от «угловатого» импрессионизма к аналитическому, затем к синтетическому кубизму, а позднее к абстракционизму. Именно он в 1912 году ввел в обиход термин «кубизм».

жавелевая вода — хлористый раствор для отбеливания ткани, по названию деревни Жавель, к западу от Парижа, где в 1777 г. был построен химический завод.

Жорж Арашман (от фр. arrachement — отрывание, вырывание, выдергивание, удаление, извлечение; боль, мука, страдание) — вероятно, Жорж Лимбур (Georges Limbour; 1900–1970), французский писатель, поэт, критик, регент в Патафизическом колледже (см. примечание 39). Примыкал к сюрреалистам, сотрудничал в журнале «Докюман» (Documents) Ж. Батая.

«Рука славы» — отрезанная правая рука повешенного убийцы, — использовалась как амулет в заклинаниях черной магии и талисман в опасном деле. Так, взломщики считали, что она помогает проникать внутрь домов.

Бенжамен Фондан (Benjamin Fondane, настоящее имя Беньямин Векслер / Benjamin Wechsler или Wexler; 1898–1944), румынский и французский писатель-эссеист, входивший в круг группы «Большая игра». Был близок к Л. Шестову, Э. Чорану, А. Адамову, Т. Тцара, К. Бранкузи, примыкал к авангардной литературной группе «Разрыв», сотрудничал с влиятельным журналом «Sur» (Буэнос-Айрес), где опубликовал эссе о Хайдеггере. В годы оккупации издавался в подпольной антологии «Честь поэтов» под псевдонимом Исаак Лакедем (французское имя Агасфера). В 1944 г. был арестован французской полицией, отправлен в Освенцим и умерщвлен в газовой камере.

Вторая часть

Искусственный рай

Искусственный рай (Les paradis artificiels) — название сборника Шарля Бодлера (1860), в котором он описывает воздействие алкоголя и психотропных веществ на (свой) человеческий организм.

Аркебуза — от фр. arquebuse, диалектное название крепкого алкогольного напитка, настоянного на полыни (artemisia abrotanum).

Бодрюш — от фр. bqudruche, газонепроницаемая пленка из кишок животных.

Противонебесный — от «Противонебо» (Contre-Ciel), названия первой опубликованной книги Р. Домаля (Gallimard, 1936).

Кап — возможно, норвежский мыс Нордкап или южноафриканский город Капстад (Кейптаун).

Чако — северная провинция Аргентины. Возможно, имеется в виду область Гран-Чако, предмет территориальных споров между Боливией и Парагваем и основная причина Чакской войны (1932–1935).

…Слова «грош», «кругляк», «пятак», «золотой», «купюра», «кусок», «блок»… — В разговорном французском языке; sou — су, сантим, грош; rond (круг) — монета в 1 франк; thune — монета в 5 франков; louis — луи(дор) — ист. золотой, монета в 20 франков; billet — билет, купюра, ассигнат; sac (мешок) — 1000 старых франков; unité (единица, часть) — 1 миллион старых франков.

…называем… серебром… — У французского существительного argent два значения: «серебро» и «деньги».

Алексис Каррель (Alexis Carrel; 1873–1944) — французский хирург, биолог, патофизиолог и евгенист, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине (1912). Занимался разработкой методов сшивания кровеносных сосудов. Работал в Канаде, затем в США. Вскоре после начала Второй мировой войны вернулся в оккупированную Францию и при поддержке правительства Виши основал Институт по изучению проблем человека. В книге «Неизведанный человек» (1932) утверждал, что люди биологически неравны, прогресс предупредительной медицины подавляет естественный отбор, а умственная и физиологическая отсталость пролетариата передается по наследству.

…метафора с пеликаном… — В европейской геральдике пеликан, кормящий птенцов, представляет символ самоотверженной родительской любви: согласно легенде он разрывает клювом собственную грудь и кормит голодных птенцов собственной кровью. Раннехристианские писатели сравнивали пеликана, питающего своей плотью и кровью потомство, с Иисусом Христом, пожертвовавшим Свою кровь ради спасения человечества. Кроме того Пеликан — важнейший алхимический символ, отчасти из-за сходства формы его клюва с ретортой (которую иногда именовали «философским пеликаном»).

Materia prima — здесь: исходный материал, сырье (лат.).

орограф — от сущ. орография (греч. óros — гора) — раздел геоморфологии, занимающийся описанием и классификацией форм рельефа по их внешним признакам вне зависимости от происхождения.

хазмограф — от греч. χάσμα — разрыв, пропасть, бездна, расселина.

Молоссы, трибрахии, амфимакры, тоны, прокелевзматики… арсисы, тезисы — термины античной метрики: молосс (греч. μολοσσός) — античная шестидольная стопа о трех долгих слогах; трибрахий (греч. τρίβραχυς) — трехдольная стопа о трех кратких слогах; амфимакр (греч. άμφίμακρος) — пятидольная стопа, противоположная амфибрахию, о трех слогах, краткий слог находится среди двух долгих; пэон (греч. παιών) — стихотворный размер песен в честь бога солнца Феба, позднее благодарственных и победных песен: пятидольная стопа о четырех слогах; прокелевзматик (греч. προκελευσματικος — прогоняющий вперед) — то же самое, что и дипиррихий (греч. δι и πυρρίχιος) — двойной пиррихий, т. е. вспомогательные группы из двух кратких слогов; арсис (греч. άρσις — повышение, подъем) — слабая часть стопы, противоположная тезису, с одним или двумя краткими слогами; тезис (греч. θέσις — положение) — сильная часть стопы, на которую приходится метрический акцент.

Каконимы и калинимы — неологизмы, образованные от греч. κακός дурной и греч. καλός красивый.

…шлифую, чищу раз по сто… — Аллюзия на строку из знаменитой поэмы-трактата «Поэтическое искусство» («L’art poétique», 1674) французского поэта, критика и теоретика классицизма Никола Буало: «cent fois sur le métier je remets mon ouvrage» («по сто раз возвращаю свой труд на станок»). Ср.: «Спешите медленно и, мужество утроя, / Отделывайте стих, не ведая покоя, / Шлифуйте, чистите, пока терпенье есть: / Добавьте две строки и вычеркните шесть» (перевод Э. Л. Линецкой).

Ахам Эгомет — от санскр. aham — я и лат. egomet — я сам; aham — также анаграмма санскр. maha — большой, великий. Имя и фамилия могут переводиться плеоназмом «велик я сам собой».

Энофилий (от др. — греч. οίνος вино и φιλία — любовь) — любитель и знаток вина.

…С богиней Софией, знаменитой тем, что она доставляет одни лишь несчастья и неприятности. — Возможно, аллюзия на знаменитую книгу для детей «Несчастья Софи» (Les malheurs de Sophie, 1864) графини Софьи де Сегюр (урожденной Ростопчиной).

русский кролик — так во Франции называют гималайских кроликов (в XIX в. их называли китайскими, африканскими, египетскими, виндзорскими, черноносыми). Эта порода широко распространена во всем мире. В окрасе два цвета — белый и темный (чаще — черный), которым отмечены нос, уши, лапы и хвост.

Пан (др. — греч. Πάν) — древнегреческий бог пастушества и скотоводства, плодородия и дикой природы. В трактате «О достоинстве и преумножении наук» («De Dignitate et Augmentis Scientiarum», 1623) Френсис Бэкон называет «охотой Пана» научный опыт, подразумевающий различные способы исследования, в частности, изменение, распространение, перенос, инверсию, усиление и соединение экспериментов.

Лурдские чудеса — Во французском городе Лурде в 1858 г. четырнадцатилетней местной жительнице Бернадетте Субиру явилась Дева Мария. Это произошло в одной из многочисленных пещер, окружающих город. Позже Бернадетта свидетельствовала о восемнадцати таких явлениях. В 1933 г. ее канонизировали, а Лурд превратился в один из наиболее посещаемых городов Европы. Ежегодно в Лурд приезжает до пяти миллионов паломников. Католическая церковь утверждает, что только за первые 50 лет паломничества полностью излечилось от самых различных болезней не менее 4000 человек.

Филипп Л. — вероятно, Филипп Лавастин (Philippe Lavastine), специалист по санскриту, переводчик. Благодаря Р. Домалю познакомился с А. де Зальцманом.

пситтацизм (от греч. ψιττακός — попугай) — глупая болтливость, страсть повторять непонятные слова, подобно попугаям.

…Но уместно ли здесь… говорить об устах? — Французское выражение apprendre par cœur (выучить наизусть, на память) дословно означает «выучить сердцем».

псише — фр. psyché имеет два значения; большое наклонное зеркало на ножках и: психологическое, психическое.

Модус Barbara — в лотке один из модусов первой фигуры силлогизма (Все люди смертны. Сократ — человек. Следовательно, Сократ смертен).

Мурти (санскр.  буквально: проявление) — статуя или изображение определенной формы Бога, Девы или святого в индуизме. Сцена, вероятно, навеяна личной встречей Рене Домаля с известным мыслителем и оратором Джидду Кришнамурти (1895–1986), которая произошла в 1930 г. у писателя, художника и философа Карло Суареса (1882–1976).

Тетраграмматон, или тетраграмма (греч. τετραγράμματον от τετρά — четыре и γράμμα — буква) — в иудейской религиозной и каббалистической традициях четырехбуквенное Непроизносимое Имя Господа. В древнееврейском этими четырьмя буквами были: ивр. (йод)  (хей)  (вав)  (хей): . Латинская транскрипция тетраграммы — IHVH (другие варианты — YHWH или JHWH). В литературе на русском языке используются два варианта — Яхве и Иегова. В растафарианстве используется вариант Джа (Jah), предположительно сокращение от Яхве (Jáhveh).

«Идите, отправлено» — заключительная фраза католической мессы: «Ite, missa est», соответствующая концовке православной литургии «с миром изыдем». Слово missa (от mittere — отправлять) означает «отпускание» (отсюда «миссия»), но еще и «месса».

Тертуллиан Квинт Септимий Флоренс (Tertullianus Quintus Septimius Florens; 155/165-220/240) — выдающий христианский писатель и теолог, автор сорока трактатов. В зарождавшейся теологии Тертуллиан впервые выразил концепцию Троицы. Положил начало латинской патристике и церковной латыни — языку средневековой западноевропейской мысли.

Астроманты, Идилломанты, Хирологи, Иридоманты, Бурчаломанты, Астрагаломанты, Молибдоманты, Вертихвосты, Рабдологи — Astromanciens, Idyllomanciens, Chirologues, Iridomanciens, Borborygmomanciens, Astragalomanciens, Molybdomanciens, Fritilleurs, Rhabdologues — перечень мантов и логов (др. — греч. μαντεία — гадание, пророчество и λόγος — мысль, причина), использующих разные предсказательные практики: Астро- (от др. — греч. άστρον — звезда), Идилло- (от др. — греч. είδύλλιον — небольшое изображение, картинка); Хиро- (от др. — греч. χειρ — рука); Иридо- (от др. — греч. ιριδος — радуга, радужная оболочка глаза); Урчатели (от др. — греч. βορβορυγμος — урчание в животе, бурчание); Астрагало- (от др. — греч. αστραγαλος — игральная кость, но, возможно, и от лат. astragalus — род семейства бобовых и таранная кость); Молибден (др. — греч. μόλυβδος — свинец); Вертихвосты (лат. fritillus — стакан для выбрасывания игральных костей); Рабдо-(от др-.греч. ράβδος — прут, палка, полоса).

Абиссолог — от др. — греч. άβυσσος — бездонный.

Кахексия (от др. — греч. κακός — плохой, έξις — состояние) — крайнее истощение организма, которое характеризуется общей слабостью, резким снижением веса, активности физиологических процессов, а также изменением психического состояния больного.

…На «двухэтажных» японских сандалиях… — Имеется в виду гэта, традиционные японские сандалии с подошвой из двух поперечных деревянных брусочков. «Двухэтажные» гэта, придуманные Домалем, должны напоминать скорее высокие котурны, чем сандалии.

гару-спик (от этруск, harus и лат. haruspex — кишки, внутренности и этруск, specio — наблюдаю) — жрец в Древней Этрурии, позже в Древнем Риме, гадавший по внутренностям животных и толковавший явления природы.

«Таглюфон» — неологизм taglufon может прочитываться как палиндромное словосочетание по fulgat (от. лат non — нет и fulgere — сверкать, сиять).

…подобно знаменитому змею, кусают себя за хвост. — Имеется в виду Ороборос, или Уроборос (от др. — греч. ούροβόρος, ουρά — хвост и βορά — еда, пища, буквально: пожирающий [свой] хвост) — мифологический мировой змей, обвивающий кольцом Землю, ухватив себя за хвост. Символ бесконечного возрождения, преходящей природы вещей, один из первых символов бесконечности в истории человечества. Также символ самореференции, цикличности, а также идеи первоначального единства. В алхимии символизирует завершение Великого делания и иногда изображается в виде «восьмерки». В применении к философии истории — учение о вечном возвращении. Приведенные в тексте Домаля примеры в той или иной степени иллюстрируют автореференцию, т. е. обращение на самое себя: однозначное («слово»), противоречивое («неквалифицируемый») или парадоксальное («я лгу»).

Эвдемонотропизм — стремление к счастью (от др. — греч. ευδαιμονία — благо и τροπισμοσ — поворот, направление) — реакция ориентирования клетки, т. е. направление ее роста или движения вследствие раздражения.

«Зачем вы пишете?» — название анкеты, которая в 1919–1920 гг. публиковалась сюрреалистами в журнале «Литератор» («Littérature»).

«Из слабости» — ответ П. Валери.

«ради встречи» — ответ А. Бретона.

«…мы его отлучили» — в сюрреалистическом движении, возглавляемом «папой» А. Бретоном, широко практиковались исключения; так, в разные годы среди прочих были исключены: Ф. Супо, А. Арто, Р. Витрак, С. Дали, Р. Деснос, Матта, В. Бронер, М. Эрнст (несколько раз), П. Элюар, Л. Арагон…

…Ради любви к Богу. — В известной суфийской притче отрешенная от мира женщина Рабийа из Басры однажды шла по улице с факелом в одной руке и ведром воды в другой. Ее спросили, зачем она несет факел и ведро, и она ответила так: «Хочу я воду в геенну огненную вылить и в рай огонь принесть, дабы и эти две завесы были сняты, ибо никто не поклоняется Богу из-за страха перед адом или надежды на рай, но только из-за Его извечной красоты». Позже история была пересказана в сочинении французского теолога и писателя Жана Пьера Камю (XVII в.).

Третья часть

Обычный дневной свет

…Сквозь четырнадцать бездн… — В древнеиндийских текстах пуранах отмечается существование четырнадцати лок (пространств или уровней бытия), с разделением по семь в верхнем и шесть в нижнем мирах, которые связаны через срединный земной мир.

Миопия (от греч. mýōps — щурящий глаза) — близорукость.

…Я не из тех, кто ракушки улиток нашпиговывает обрезками телячьей печенки. — Это возмутительное (и строго наказуемое) мошенничество практикуется и в наше время: вместо знаменитых улиток по-бургундски, по-лимузенски или а-ля сюсорелло некоторые рестораторы подают в улиточных ракушках ломтики телячьей или даже говяжьей печенки, сваренные в масле и присыпанные петрушкой.

ЭССЕ И ЗАМЕТКИ ИЗ КНИГИ «АБСУРДНАЯ ОЧЕВИДНОСТЬ»

Перевод выполнен по изданию: René Daumal, L’évidence absurde. Essais et notes, tome I:1926–1934, Éditions Gallimard, 1972.

Патафизика и явление смеха

Лживый морской епископ, или водяной епископ Враль — персонаж романа А. Жарри «Деяния и суждения доктора Фаустролля, патафизика» (гл. XXV–XXVI).

Патафизика — «наука о том, что дополняет метафизику» (Жарри А. Деяния и суждения доктора Фаустролля, патафизика // Жарри А. Убю король и другие произведения. М.: БСГ-ПРЕСС, 2002. С. 274. Пер. С. Дубина).

…присущие овощам… — В оригинале фр. laitue (салат-латук, жарг. глупая женщина).

Сэр Джагадиш Чандра Боше (Jagadish Chandra Bose, или Jôgodish Chôndro Boshu, бенг.  1858–1937) — бенгальский ученый-энциклопедист; физик, биолог, биофизик, ботаник, археолог и писатель-фантаст, один из основоположников исследования радио и микроволновой оптики, внесший существенный вклад в физиологию растений. Изобрел крескограф для изучения реакции растений на различные стимулы, доказал параллелизм между тканями растений и животных. В 1927 г. создал теорию подъема сока в растениях.

Клавикулы большой поэтической игры

Клавикула — латинское название ключицы, а также термин для обозначения свода древних текстов о колдовстве и магических ритуалах. В них посвященные могли найти инструкции и формулы для составления микстур и волшебных напитков, изготовления талисманов, специальные заговоры и комбинации чисел для получения власти.

«…Те странные жесты, которые для умерщвления любви находят влюбленные…» — Ср.: «…Шпалеры, где кричат, забредив плодосбором, / Телодвижение любое, жест любой: / Любовники, гордясь изысканным убором, / Так чувство хрупкое потащат на убой» (Альбом старых стихов // Анна (пер. Р. Дубровкина). Цит. по: Валери П. Полное собрание стихотворений. М.: Водолей, 2007. С. 41).

…«Упразднена безделица»… — В оригинале: aboli bibelot d’inanité sonore, дословно: упразднена безделица тщеты звучащей (фр.) — строка из знаменитого сонета на «-ix» С. Малларме, который неоднократно переводился на русский язык: «игрушка звончатой тщеты» (М. Талов), «пустой библибилон ликующего взора» (В. Алексеев), «как отзвяцал кимвал напрасного вопроса» (Вл. Маккавейский).

Кинестетический (греч. κίνεο — двигаюсь и αίσθησις — ощущение) — дающий информацию о движении и положении тела при раздражении рецепторов мышц, сухожилий суставов и связок. На основе кинестетической чувствительности может происходить формирование межсенсорных связей, например, зрительно-двигательных, определяющих пространственное видение, кожно-кинестетических, играющих очень важную роль в процессах осязания. На основе кинестетических ощущений оказывается возможной компенсация нарушенного зрения у слепых или слуха у глухих. Такой вид ощущений И. М. Сеченов называл «темным мышечным чувством».

…«Речь» и «дыхание»… — Во французском языке сущ. parole (речь, слово) — женского рода, сущ. souffle (дыхание, дух) — мужского.

Парамнезия — расстройство памяти, при котором возникают ложные или искаженные воспоминания.

Трактат патаграмм

Анаглиф (греч. ανάγλυφες — рельефный) — метод получения стереоэффекта при помощи цветового кодирования изображений, предназначенных для левого и правого глаза.

in partibus (сокращенная форма episcopus titularis in partibus infidelium) — титулярный епископ в стране неверных (лат.) — слова эти прилагаются к титулу тех католических епископов, которые имеют епископский сан без соответствующей ему юрисдикции и обыкновенно состоят викарными епископами, апостольскими викариями или прелатами в военных ординари-атах.

Кортиев орган (по имени итальянского гистолога А. Корти) — рецепторная часть слухового анализатора, расположенная внутри перепончатого лабиринта. В Кортиевом органе начинается первичное формирование анализа звуковых сигналов.

фотофлок (photophloque) — неологизм от греч. φοτος — свет и φλόξ — пламя; здесь: отпечаток, воссоздающий звуковые сигналы в коре головного мозга. Опыт, описанный Домалем, отсылает к концепции «музыки сфер» (Пифагор, И. Кеплер), а также более поздним теориям светомузыки (Л. Б. Кастель во Франции, Дж. Арчимбольдо в Италии, А. Кирхер в Германии) на основе аналогии «спектр — октава», предложенной И. Ньютоном.

невма (лат. neuma — знак головой [кивок] или глазами) — нотное письмо начала Средних веков.

Q.S. — используемая в рецептах аббревиатура Quantum Satis — на глаз, приблизительно (лат.).

Имеется в виду Шимон бар Йохай (II в. н. э.) — знаменитый еврейский законоучитель, каббалист, предположительный автор книги «Зогар», или «Сефер ха-Зогар» («Книга сияния»), каббалистического текста толкований Торы, впервые опубликованного в XIV в.

Монеры — вышедший из употребления термин Геккеля для обозначения простейших одноклеточных организмов без ядра.

Страбизм — косоглазие.

диплопия (от др-греч. διπλόος — двойной и όψ, οπός — глаз) — нарушение зрения, состоящее в двоении видимых предметов.

«Нагрузив как должно… раскидистый дуб». — Цитата из романа Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» (Книга пятая. Глава IX. Пер. В. Кислова).

Scron — на пикардском диалекте: клочок твердой земли посреди болота; а также, возможно, игра слов на анаграмме англ. scorn = презрение, пренебрежение, насмешка, объект презрения.

Сен-Сюльпис — Вокруг парижской церкви Святого Сульпиция издавна располагалось множество лавок, торгующих церковной утварью, печатной продукцией, дешевыми безделушками и сувенирами религиозной тематики, отчего название приобрело нарицательное, даже уничижительное значение, и в современном французском языке ассоциируется с притворной набожностью и ханжеством.

фомаквины — слово образовано от имени Фомы Аквинского, или Томаса Аквината (Thomas Aquinas; ок. 1225–1274) — философа, теолога, учителя Церкви, Doctor Angelicus, Doctor Universalis, «princeps philosophorum» («князь философов»), основателя томизма, члена ордена доминиканцев, признанного наиболее авторитетным католическим религиозным философом, который связал христианское вероучение с философией Аристотеля. Сформулировал пять доказательств бытия Бога. Признавая относительную самостоятельность естественного бытия и человеческого разума, утверждал, что природа завершается в благодати, разум — в вере, философское познание — в сверхъестественном откровении.

Веспасиановы заведения — будки для «публичных нужд» установлены в Париже в 1834–1835 гг. по распоряжению префекта города Рамбюто и названы по имени римского императора Веспасиана, которому приписывают создание публичных писсуаров в Риме.

Патаплостека — неологизм Р. Домаля, по аналогии с библиотекой; вероятно, от: пата — патафизический, греч. πλόοξ — плавание и θήκη — место. Имеется в виду человеческий мозг как вместилище мозговой жидкости.

«Есть еще одна… в храм Гелиоса». — Цитата из книги: Геродот. История. М.: Ладомир-Аст., 1999. С. 124. Пер. Г. А. Стратановского.

Оаннес (др. — греч. Ώάννης) — в вавилонской мифологии чудовище с телом рыбы, головой человека под головой рыбы, человечьими ногами, голосом, языком и разумом, которое выходило каждое утро из моря и беседовало с людьми, обучая их наукам, искусствам и ремеслам, а с закатом солнца удалялось в море. Об этом существе повествует Беросс (IV–III в. до н. э.) — вавилонский историк, автор знаменитого сочинения по истории древней Месопотамии «Вавилонская (халдейская) история», которое сохранилось лишь в отрывках и цитатах, воспроизведенных рядом античных авторов.

Жерар де Нерваль (Gérard de Nerval, настоящее имя и фамилия Жерар Лабрюни; 1808–1855) — французский поэт-романтик, переводчик Шиллера, Гейне, Гёте. Его творчество, отмеченное интересом к фантастике, мистике и сновидениям, оказалось созвучным французским символистам и получило высокую оценку сюрреалистов.

Протей (др. — греч. Πρωτεύς) — в греческой мифологии морское божество, сын Посейдона; обладал способностями предсказания и мог принимать различные облики.

Клеомброт, или Клеомврот (греч. Κλεόμβροτος) — распространенное спартанское имя. Персонажем Домаля могли быть: 1) младший сын царя Анаксандрида, которому до битвы при Саламине была поручена защита Исфма; 2) Клеомврот I — спартанский царь, сын царя Павсания, преемник своего брата Агесиполиса I, известный походами на Фивы в 378 до н. э. и 376 до н. э., погибший в 371 до н. э. в сражении при Левктрах; 3) Клеомброт II — царь лакедемонян из рода Агидов, который правил с 243-го по 241 г. до н. э., а когда его тесть Леонид вернулся на царствование, отправился в изгнание.

More pataphysico — в патафизической манере (лат.).

Тремолит — минерал семейства амфиболов, назван по долине Тремоль, в Швейцарии, около Сен-Готардского горного массива, в которой был впервые обнаружен.

дейнотерий, или динотерий (лат. Deinotherium — ужасный зверь) — вымерший представитель отряда хоботных семейства Deinotheriidae, третий по величине среди наземных млекопитающих всех времен, уступавший размерами лишь крупным мамонтам и индрикотерию. Обитал со среднего миоцена по ранний плейстоцен (20-2 млн лет назад) в Индии, Африке и Европе.

минетта — лотарингская руда, бурый железняк.

«Макрелевая» (скумбриевая) смородина (фр. groseille à maquereaux) или крыжовник (агрест или агрус). Французское название объясняется схожестью окраски — прожилки на ягодах напоминают полоски на теле скумбрии — или традицией готовить рыбу в ягодах этого сорта. Жаргонное значение сущ. maquereau — сутенер.

«балос» (фр. balosse или balloche) — диалектное название дикой сливы, название происходит от сущ. baluchon (узел, сверток). В разговорном языке — балда, бестолочь; на жаргоне — яйца, тестикулы).

Арамон (фр. aramon) — сорт винограда среднепозднего срока созревания; выращивается в основном в провинции Лангедок, служит для производства столового вина низкого качества.

мар (фр. marc) — крепкий алкогольный напиток, получаемый путем дистилляции перебродивших виноградных выжимок.

lacrimae rerum (лат.) — дословно: слезы вещей, здесь: слезы сочувствия. Начало фразы «sunt lacrimae rerum et mentem mortalia tangunt» / «Слезы — в природе вещей, повсюду трогает души / смертных удел» (Вергилий. Энеида. М., 1979. С. 149. Пер. С. Ошерова).

Ликантропия (от греч. λύκος — волк и άνθρωπος — человек) — волшебная болезнь, оборотничество, при котором человек превращается в волка.

Аутотомия, или самокалечение (греч. αυτοτομία) — способность некоторых животных отбрасывать части своего тела в качестве защитной реакции на раздражение.

«Sic, sic, sic, ita bene, non modo sed etiam» — «да, да, да, именно так, не только, но даже» (лат.).

«Paulisper igitur tantummodo numquid et tuequidem» — «ненадолго, следовательно, лишь бы, разве, и ты ведь» (лат.).

«Пуэнт-а-Питр» (Pointe-à-Pitre) — дословно: шутовской кол; название столицы Гваделупы; Сен-Пьер — город, полностью уничтоженный при извержении вулкана в 1902 году.

Кампешевое дерево (лат. Haematoxylum campechianum) — вид деревьев из рода Haematoxylum, произрастающих в тропиках Центральной Америки. Измельченная древесина кампешевого дерева является источником ценного красильного вещества — кампеша, или синего сандала, свежесрубленная древесина имеет кроваво-красный цвет (др-греч. название αίμα и ξύλον — кровавое дерево), но от окисления пигмента на воздухе она принимает сначала темно-фиолетовый, а затем темно-синеватый и почти черный цвет.

Эшевен — член графского суда, городской советник, член магистрата городской управы.

паренхима (греч. παρέγχυμα, буквально: налитое рядом) — ткань внутренней среды многоклеточных организмов.

Элохим (ивр. ) — в Танахе (Ветхом Завете) титул Творца, одно из имен-эпитетов Бога.

Ксенофан Элейский — речь идет о Ксенофане Колофонском (др. — греч. Ξενοφάνης, 580/577–485/490 до н. э.) — странствующий поэт, философ, предположительно основатель элейской школы и учитель Парменида («первый среди элеатов цельный ум»). Отдавал предпочтение мудрости, свободной от чувственных образов.

Формула Лоренца, связывающая показатель преломления вещества с электронной поляризацией его составных частиц, получена в 1880 г. голландским физиком X. А. Лоренцом (Hendrik Antoon Lorentz; 1853–1928) и независимо от него датским физиком Л. Лоренцом (Ludvig Lorenz; 1829–1891).

Святая Дудулия — святой с таким именем нет; имя может ассоциироваться с персонажем галльской народной песни непристойного содержания «La grosse bite à Dudule».

ЭССЕ И ЗАМЕТКИ ИЗ КНИГИ «СИЛА СЛОВА»

Перевод выполнен по изданию: René Daumal. Les pouvoirs de la parole: Essais et notes, tome 2: 1935–1943 (Gallimard, 1972).

Жизнь Базилей

Базиль — имя происходит от греч. βασιλιάς — царь.

…Сердце судит, а рассудок не постигает… — Ср.: «У сердца свой рассудок, который рассудку недоступен» (Б. Паскаль. Мысли. Афоризмы. II / 423. М.: Астрель. С. 175. Пер. Ю. Гинзбург).

Grosso modo — в общих чертах, приблизительно (лат.).

папаша Убю — герой гротескных пьес Альфреда Жарри «Убю король» (1896), «Убю рогоносец» (1896), «Убю прикованный» (1899), «Убю на Холме» (1901), являющий собой собирательный символический образ человеческих пороков: трусости, жадности, наглости, самодовольного хамства и вероломной жестокости.

Эгипан — обычно отождествляется с Паном (древнегреческим богом пастушества и скотоводства, плодородия и дикой природы), иногда считается его сыном. В некоторых легендах он сын Зевса и козы, который породил Козерога и внушил врагам страх, пока Зевс сражался с титанами.

кинокефалы, или киноцефалы (греч. κυνοκέφαλοι) — псоглавцы, песиголовцы — вымышленные люди с собачьими, волчьими либо шакальими головами. Под египетским кинокефалом подразумевается древнеегипетский бог Анубис, покровитель некрополей и кладбищ, один из судей царства мертвых и проводник умерших.

Подобно школьным перлам типа «Где хорошая Полина?», которые по-гречески понимались вовсе не так, как по-французски… — Речь идет о придуманной греческой фразе, приписываемой Фемистоклу или Эврибиаду во время битвы при Саламине: Ουκ ελαβον πολιν, αλλα γάρ ελπίς, ηφη κακα — они не взяли город, ибо всякая надежда улетучилась (др. — греч.), в которой французские школьники слышали: «Où qu’est la bonne Poline? A la gare elle pisse et fait caca» («Где хорошая Полина? На вокзале она писает и какает»).

Quod est verum, hoc est desirabile. Mea autem propositio est vera. Ergo propositio mea est desirabilis. — Что истинно, то и желательно. Мое предложение истинно. Значит, мое предложение желательно (лат.).

Ergo seu propositio mea non est mea, seu falsa est. — Значит, мое предложение не мое или оно не истинно (лат.).

…знаменитой второй извилины лобной доли… — Вторая, или средняя, лобная извилина (лат. gyrus frontalis medius) — одна из наиболее часто повторяющихся извилин лобной доли конечного мозга. В ростральной части средней лобной извилины располагается высшая ассоциативная зона коры конечного мозга. В задних отделах средней лобной извилины расположены центр письма (двигательный анализатор письменной речи) и центр сочетанного поворота головы и глаз в одну сторону. Поражение задних отделов средней лобной извилины (коркового центра взора) приводит к аграфии, а также к параличу или частичному параличу взора.

«У Науки нет Родины». — Цитата из речи французского биолога и химика Луи Пастера (Louis Pasteur; 1822–1895) на открытии парижского Института микробиологии в 1888 г.

«…Все простится человеку, если только он не забудет, что он сын царский». — Аллюзия на евангельское изречение: «…всякий грех и хула простятся человекам; а хула на Духа не простится человекам; Если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святого, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем» (Мф 12: 31–32).

…Из Базилей-Крупных-шишек… — В оригинале: grosse tête, дословно: большая голова, в просторечии — крупная шишка, большой начальник (фр.).

De re publica — дословно: о публичных вещах или: о государстве (лат.) — название знаменитого философско-политического трактата Марка Туллия Цицерона (55 и 51 гг.) в форме диалогов о наилучшем государственном устройстве и принципах правильного управления государством.

Изнанка головы

Силены (греч. σιληνός) — божества малоазиатской, а позднее греческой мифологии, отождествляемые с сатирами. В Древней Греции внутри изваяний силенов хранились изображения олимпийских богов, например фигурки Аполлона из серебра или золота.

«Не думай ни о добре, ни о зле, но попытайся сейчас узреть свой лик первозданный». — Цитата из книги «Введение в дзэн-буддизм» японского философа, психолога и популяризатора дзэн-буддизма Д. Т. Судзуки (1870–1966).

Идея чистого разума (нем. Ideen der reinen Vernunft) — «необходимое понятие разума, которому не может быть дан в чувствах точно соответствующий ему предмет». (Кант И. Критика чистого разума, А 327 / В 383 // Кант И. Критика… М., 2011. С. 439. Пер. Н. Лосского).

Среди двуногих без перьев… — Согласно определению Платона, человек — «двуногое существо без перьев».

Фессалия — область на северо-востоке Эллады, издавна известная как край «колдовства и заклинаний» («Эподы» Горация), «родина магического искусства» («Лукий, или Осел» Лукиана). «Фессалийская колдунья» может отсылать к Памфиле, «первой ведьме и вызывательнице духов» из «Метаморфоз» Апулея.

описание в «Пире» Платона — «Когда-то наша природа была не такой, как теперь, а совсем другой. Прежде всего, люди были трех полов, а не двух, как ныне, — мужского и женского, ибо существовал еще третий, который соединял в себе признаки этих обоих, сам он исчез, и от него сохранилось только название, употребляемое теперь как бранное слово, — андрогины; и из этого названия видно, что они сочетали в себе оба пола — мужской и женский. Кроме того, тело у всех было округлое, спина не отличалась от груди, рук было четыре, ног столько же, сколько рук, и у каждого на круглой шее два лица, совершенно одинаковых; голова же у двух этих лиц, глядевших в противоположные стороны, была общая, ушей имелось две пары, срамных частей две, а прочее можно представить себе по всему, что уже сказано. Передвигался он либо выпрямившись, — так же как мы теперь, но в любую из двух сторон, либо, если торопился, шел колесом, занося ноги вверх и перекатываясь на восьми конечностях, что позволяло ему быстро бежать вперед. А полов было три, и были они таковы потому, что мужской искони происходит от солнца, женский — от земли, а совмещавший оба других — от луны, поскольку и луна совмещает оба начала» (Платон. Избранные диалоги. М.: Художественная литература. 1965. С. 139–140. Пер. С. Апта).

Mentiri — латинские слова mens (ум, разум), mentiri (лгать) восходят к одному корню.

chef — в современном французском языке сущ. chef не употребляется в прямом значении «голова», за исключением таких редких выражений, как couvre-chef (дословно: покрывающий голову, т. е. головной убор) или chef de famille (глава семьи). Используется для обозначения лиц, выполняющих главенствующие функции: шеф, начальник, руководитель (ср. chef d’orchestre — дирижер, chef-cuisinier — шеф-повар).

teste — от лат. teste произошло фр. tête (голова).

Зуав — от фр. zouave (Zwāwa, название племени кабилов) — военнослужащий легкой пехоты во французских колониальных войсках, части которой формировались главным образом из жителей Северной Африки, а также добровольцев-французов. Зуавы участвовали в различных войнах Франции в XIX–XX вв. Одно из традиционных украшений трубки — чашка в виде головы зуава.

Грай, Граи (Γραίες — седые, старухи) или Форкиды — три сестры, богини древнегреческой мифологии, олицетворявшие старость: Дейно, Дино (Δεινώ — дрожь), Энио (Ενυώ — ужас) и Пемфредо, или Пефредо (Πεφρηδώ — тревога). У Граий был один глаз (и один зуб) на троих; Персей этот глаз (и, по некоторым источникам, зуб) похитил, чтобы старухи показали ему дорогу к горгоне Медузе (или, в другом варианте мифа, к нимфам, у которых Персей добыл крылатые сандалии, мешок и волшебный шлем-невидимку Аида; в еще одном варианте все эти магические предметы Персей забрал у Граий как выкуп за их глаз).

Катехизис

Мейбомиевы железы (лат. glandulae Meibomi) — названные по имени немецкого анатома Г. Мейбома (H. Meibom; 1638–1700) сальные железы расположены в веках человека и млекопитающих животных (кроме однопроходных, ластоногих и китов). От выделений мейбомиевых желез образуются глазные корки.

«Вопросы совести» из энциклопедии Миня… — Словарь «Вопросы совести» («Dictionnaire des cas de conscience», 1847) входит в 18-й том многотомной «Теологической энциклопедии обо всех частях религиозного знания», которую с 1844 по 1865 годы публиковал французский католический священник, христианский книгоиздатель Жак-Поль Минь (Jacques Paul Migne; 1800–1875).

…Готовы к Святой трапезе. — В оригинале: repas de la Sainte table — дословно: трапеза Святого стола (фр.), т. е. первое причастие.

Великий маг

Вирагонские — в оригинале: viragonais — неологизм, образованный от лат. virago: 1) сварливая, грубая женщина, мегера; 2) воительница, амазонка, героиня; мужеподобная женщина; бой-баба. Возможно, помимо «финансовых потерь» имеется в виду и «утрата физических сил, энергии, боевитости».

…Гнев — это кратковременное безумье. — Ср.: «Гнев есть безумье на миг — подчиняй же свой дух: не под властью — Властвует сам он» (Гораций. // Гораций. Послания, I, 2, 62–63. Сочинения. М.: Художественная литература. 1970. С. 326. Пер. Н. Гинцбурга).

Патафизика на месяц

Патафизика на месяц. — В оригинале: la pataphysique du mois. Учитывая омофонию французских слов mois (месяц) и moi (я), название текста можно прочесть и как «Патафизика моего „я“».

Сен-Бриё (фр. Saint-Brieuc; бретон. Sant Brieg) — город и коммуна в департаменте Кот-д’Армор в Бретани.

Шарль Ле May (Charles Le Maout; 1805–1887), сын аптекаря из Генгама, наладившего производство «кельтской горчицы здоровья», фармацевт. С 1832 г., во время холеры, ставил жимические эксперименты и открывал «миазмы», оставленные Академией наук без внимания. С 1836 по 1887 гг. издает газету «Публикатор из Кот-д’Армор» («Le Publicateur des Côtes-d’Armor»). В 1854 г. участвует в Крымской войне и наблюдает в одесском небе атмосферные пертурбации, которые связывает с разрывами орудийных снарядов. В 1861-м публикует работу «Влияние канонады и колокольного звона на атмосферу», а в 1865-м — трактат, описывающий «серебряную руду» (галенит), открытую во время строительства железной дороги Париж-Брест. Оставил после себя двадцать четыре тома научных заметок.

армориканские — от лат. Armorica — название исторической области на северо-западе современной Франции, часто употребляющееся как синоним названия «Бретань». Арморика существовала в античности и была частью Галлии, находившейся на побережье между устьями рек Сены и Луары, включая всю современную Бретань и простиравшуюся на неопределенное расстояние в глубь материка.

…Здесь, в непосредственной близости от эталона метра на термоизолированном платиново-иридиевом стержне… — то есть в Париже. Речь идет о международном эталоне метра, изготовленном в 1889 г. из сплава 90 % платины и 10 % иридия с поперечным сечением в виде буквы «X»: его длина соответствовала одной сорокамиллионной части Парижского меридиана. Копии образца были переданы на хранение в страны, где метр был признан в качестве стандартной единицы длины. Этот эталон все еще хранится в Международном бюро мер и весов.

диплопия (от др. — греч. διπλόος — двойной и οψ / οπός — глаз) — нарушение зрения, состоящее в двоении видимых предметов.

локсодромия, локсодрома (от др-.греч. λοχός — косой и δρόμος — бег, путь) — принятое в навигации название кривой, пересекающей все меридианы под постоянным углом, равным курсу судна.

Алидада (от араб.  — сторона, боковая часть, подстенок, опора) — приспособление для измерения углов в астрономических, геодезических и физических угломерных инструментах, таких как астролябия, секстант и теодолит.

…Пройти по семи мостам своего города, используя каждый мост лишь один раз… — Проблема семи мостов (можно ли пройти по всем мостам, не проходя дважды ни по одному из них) заинтересовала выдающегося швейцарского, немецкого и российского математика Леонарда Эйлера (1707–1783). В 1736 г. он сумел найти правило, которое позволяло легко решать подобные задачи. В случае с мостами Кенигсберга это оказалось невозможно.

Проблема четырех красок (можно ли всякую расположенную на сфере карту раскрасить четырьмя красками так, чтобы любые две области, имеющие общий участок границы, были раскрашены в разные цвета) была предложена в 1852 г. южноафриканским математиком и ботаником Френсисом Гутри (Francis Guthrie; 1831–1899) и разрешена лишь в 1976 г. с помощью компьютера.

…лицо французского короля… превращается в грушу. — Знаменитая карикатура на короля Луи-Филиппа приписывается художнику и журналисту Шарлю Филипону (Charles Philipon; 1800–1862), который неоднократно привлекался к ответственности за критические и сатирические материалы, публикуемые в основанных им журналах La caricature и Charivari. Представ перед очередным судом 14 ноября 1831 г. за антимонархические высказывания, Филипон заявил, что «всё может быть похожим на короля», а потому сам художник не несет ответственность за это сходство. В подтверждение своих слов он тут же набросал рисунок, на котором лицо Луи-Филиппа в три этапа превращается в грушу За «личное оскорбление короля» Филипон был приговорен к шестимесячному заключению и штрафу в 2000 франков. Позднее эту тему развивали многие художники, в том числе Домье и Грандвиль. Но радикальнее всех оказался опять-таки Филиппон: он предложил проект памятника-груши на площади Республики, на том самом месте, где был гильотинирован Людовик XVI (La Caricature, 7 июня 1832 г.) и был обвинен в подстрекательстве к цареубийству.

Павильон де Бретей (Pavillon de Breteuil) — некогда часть ансамбля несохранившегося замка Сен-Клу в городе Севр, под Парижем. С 1875 г. в здании размещается Международное бюро мер и весов (le Bureau international des poids et mesures, BIPM).

…из Сен-Бриё (Бретань) в Париж через Гейдельберг (Баден-Вюртемберг) — все равно что из Петербурга в Москву через Астрахань….

de jambis (от фр. jambe — нога) — шутливое псевдолатинское выражение, означающее «пешком».

Бернхард Риман (Bernhard Riemann; 1826–1866) — немецкий математик, преобразовавший сразу несколько разделов математики, автор работ по алгебраическим функциям, аналитической теории дифференциальных уравнений, распределению простых чисел, тригонометрическим рядам и теории интеграла. Положил начало геометрическому направлению в теории аналитических функций. Выдвинул ряд основных идей топологии. Рассматривал геометрию как учение о непрерывных совокупностях любых однородных объектов. Ввел так называемые Римановы пространства и развил их теорию (так называемую Риманову геометрию).

«Н.Р.Ф.», или «Нувель Ревю франсэз» (NRF La Nouvelle Revue française) — литературный журнал, основанный в 1908 г. при поддержке А. Жида группой молодых литераторов (Ж. Шлемберже, М. Друэном, Ж. Копо, А Рюйтером и А Геоном). С 1911 г. выходит в издательстве «Галлимар». В журнале печатались Г. Аполлинер, П. Клодель, Р. Деснос, А. Жид, Ж. Полан, Ф. Понж, М. Пруст, А. де Сент-Экзюпери, П. Валери, П. Дрие Ла Рошель, Ж.-П. Сартр. Ж.-М. Леклезио, Л. Арагон. С журналом сотрудничал и Рене Домаль.

«Поэтический опыт» Андре Роллана де Реневиля. — Полное название книги французского поэта и эссеиста Андре Роллана де Реневиля (André Rolland de Renéville; 1903–1962) — L’Expérience poétique, ou le Feu secret du langage («Поэтический эксперимент, или Тайный огонь языка», 1938).

панспермия (от др. — греч. παν — всё и σπέρμα — семя) — гипотеза о появлении жизни на Земле в результате переноса с других планет неких «зародышей жизни». Была выдвинута немецким ученым Г. Рихтером в 1865 г. и поддержана Г. Гельмгольцем и С. Аррениусом. Согласно панспермии, рассеянные в мировом пространстве зародыши жизни (например, споры микроорганизмов) переносятся с одного небесного тела на другое метеоритами или под действием давления света. С помощью панспермии объясняли и появление жизни на Земле.

«De substatialitate copularum» — «О субстанциальности связей» (лат.).

Копула (от лат. copula — соединение, связка) — в предложении или в логическом суждении связь между подлежащим и сказуемым; в обычном языке — связь, выраженная с помощью слова, обозначающего действие, например вспомогательных слов «быть» и «иметь».

Нильс Клим — герой написанного по-латыни сатирического романа «Nicolai Klimii iter subterraneum» («Путешествие Нильса Клима под землей», 1742) норвежско-датского писателя Людвига Хольберга (1684–1754); «Os homini sublime dédit, cœlumque tueri Jussit et erectos ad sidera tollere vultus» — «Высокое дал он лицо человеку и прямо / в небо глядеть повелел, подымая к созвездиям очи» (Овидий. Метаморфозы, 1–84. М.: Художественная литература. 1977. С. 33. Пер. С. Шервинского).

Слово и муха

Леон-Габриель Гро (Léon-Gabriel Gros; 1905–1985) — французский поэт, переводчик, критик, главный хроникер журнала Les Cahiers du Sud.

Валерий Кислов

Послесловие

Игра начинается рано. В 1924 году шестнадцатилетний Рене Домаль, сын чиновника Министерства финансов, и три его приятеля по реймскому лицею (греко-латинский класс) — Роже Вайан, Роже Жильбер-Леконт[10] и Робер Мейра — основывают тайное общество «Простые братья»[11]. Этих юношей — «Ангелов-Братьев или, возможно, одного ангела о четырех телах»[12] — объединяет интерес к мистике и эзотерике (Домаль придумывает себе псевдоним Натаниэль[13] и охотно играет со своим именем René — Re-né, дословно «вновь-рожденный»). Все четверо много читают и пробуют — под сильным влиянием Жерара де Нерваля (в частности, романа «Аврелия», 1855), Альфреда Жарри, Артюра Рембо и сюрреалистов — сочинять. По примеру Рембо они ищут вдохновение в «расстройстве всех чувств», экспериментируют над собой, используя всевозможные средства: эфир, тетра-хлорметан, гашиш, опиум, телепатию, русскую рулетку. Опыты с аскезой и анестезией на грани сознания, подсознательного и бессознательного ставятся в надежде достичь состояния «над-сознательного». Они, «техники отчаяния» и «четыре стороны света одной души»[14], призваны открыться для Абсолюта, спустить метафизику с теоретических небес, дабы воплотить ее здесь, на земле. «Я пытаюсь себя придушить, — пишет Домаль, — чтобы познать, как теряется сознание и какой властью над ним я обладаю»[15]. На смену этому познанию, повлиявшему на все дальнейшее жизнетворчество, приходит увлечение традиционной эзотерической литературой, каббалой и, самое главное, индийской философией — «Индия, изначальная родина» (Рембо). Тогда же Домаль начинает самостоятельно изучать санскрит.

В 1925 году Домаль поступает в престижный парижский лицей «Генрих IV», где слушает лекции Алена и встречается с Симоной Вейль; он пишет прозу, которая, по-прежнему испытывая влияние сюрреалистической поэзии, все больше тяготеет к философской эссеистике. В текстах того времени уже проявляется характер последующей деятельности: пытливость исследования, эрудированность, аргументированность, парадоксальность мышления, логичность и ясность формулировок. «На каждом квадратном сантиметре моей кожи всегда найдется место для небесной градины, — заверяет он в тексте „Дом сна“. — Я не уклонюсь от ударов или, точнее, не уклонится моя кожа, или, точнее, та кожа, которую я на себе ношу, и не могу ничего с этим поделать. Так ли это важно? Это форма всей моей мысли; всей мысли вообще; еще одна форма, которую надо оставить, еще одна кожа; с моих глаз спадает пелена. Возможно, эти истины не следует оглашать для всех, ибо некоторые в них не увидят ничего, кроме истин: истина за истину, почему бы не сказать кожа за кожу?»[16]

В 1926 году Домаль не проходит по конкурсу в Эколь Нормаль и поступает в Сорбонну, где начинает изучать философию, психологию и социологию. В незавершенном эссе «Мятежность и ирония» (1925–1927), результате осмысления стоиков и Монтеня[17], гегелевская диалектика и картезианское сомнение используются как инструменты для выработки «принципа отрицания»: «Кто я? Я — не мое тело; мне можно ампутировать руку или ногу, я остаюсь по-прежнему самим собой; мое тело — делимо, тогда как я — един и являюсь частью внешнего для меня существования. Я — ни мои аппетиты, ни мои страсти, которые исходят от этого существования и питаются от моего тела. Впрочем, я — ничто из того, чем обладаю, ибо могу быть лишь обладателем, а не обладаемым предметом; я — ничто из того, что могу познать, ибо в акте познания я — лишь то, что познает. Я — ни мои речи, ни мои концепты, ни мои идеи; поскольку для меня это предметы или инструменты познания. На вопрос „кто я?“, каким бы ни был ответ, я всегда скажу: „Это еще не то“. То, что я есть, это как раз то, что отрицает; или, точнее, в акте отрицания я улавливаю себя самого»[18]. Антагонизм индивидуального и божественного в человеке перекликается с антиномией «Я» и «я», центральным принципом «Упанишад»; самоотрицание означает виртуальное утверждение трансцендентной природы человеческой сущности: «Мое сознание ищет себя вечным в каждый миг длительности, убивая свои последовательные оболочки, которые становятся материей. Я иду к несуществующему будущему, каждый миг оставляя позади себя еще один труп. Сознание — это вечное самоубийство»[19].

Постулат отрицания получает дальнейшее развитие в эссе «Свобода без надежды» (1928). «Акт отрицания, — пишет Домаль, — не свершается раз и навсегда, он есть вечное жертвование мятежностью». Человеку познающему предстоит пройти три стации: принятие всех правил и условностей, дарующих покой; мятежность во всех ее формах, будь то борьба против общества или уход в пустыню; и, наконец, смирение, подразумевающее неизбывную мятежность духа. Рациональное сомнение (картезианский анализ) и сведение (гегелевский синтез) сочетаются в скептическом и аскетическом подходе, который Домаль называет диалектикой отрицания: «Отрицание есть постоянное разрушение всех панцирей, в которые стремится облечься индивидуум; когда человек <…> засыпает в удобном умиротворении, этот панцирь утолщается, и сокрушить его можно лишь с помощью насилия. Постоянно отбрасывать любые костыли надежд, ломать прочные творения клятв, беспрерывно преодолевать каждое свое желание и никогда не быть уверенным в победе — таков трудный, но верный путь отрицания»[20].

В 1928 году с тремя реймскими «братьями-ангелами» и чешским художником Жозефом Сима (Йозефом Шима[21]) Домаль основывает группу и одноименный журнал под названием «Большая игра» («Grand jeu»). Впоследствии к ним примыкают А. Роллан де Реневиль[22], М. Анри, А. Арфо, Мони де Булли, Ж. Рибмон-Дессень[23] и еще несколько эпизодических участников. С 1928 по 1930 годы выходят три номера: № 1 — март 1928-го, № 2 — май 1929-го, № 3 — октябрь 1930 года; в 1931 году группа распадается, частично подготовленный четвертый номер журнала так и не увидел свет.

Основополагающие манифесты «Большой игры» пронизаны пафосом противостояния и борьбы, созвучным не столько с сюрреалистическим, сколько с дадаистским протестом. Вот что декларируется в статье «Фокусировка, или Ломка догм»: «Мы готовы на все, мы решились целиком посвятить себя тому, чтобы по возможности портить, рушить, ломать и взрывать любые социальные институты, разбивать любые моральные оковы, уничтожать любую самоуверенность»[24]. Авторы отметают идеологические и эстетические ограничения, нормативность, конформизм; отвергают дискурсивный разум. «Как внутри, так и снаружи человек думающий, — пишет Домаль в „Письме к себе самому в форме притчи“, — непримиримый враг любой навязанной веры, любой догмы, любой тирании. Он — Революционен по своей сути»[25]. Разрушать все, что ограничивает и порабощает, все, что останавливает и увековечивает: не указывать человеку, где правильный выход, а попытаться «закрыть как можно больше выходов; он будет биться в двери, которые ведут ко сну, к рабству, к духовной смерти»[26] и сам найдет выход. Разрушать все, но не занимать место, не заполнять, но оставлять для заполнения: предлагать не полноту, а пустоту. Разрушать все, отказываться от застывших теорий, воспевать динамику и практику, где проживаемое неразрывно связано с продумываемым, а само продумывание важнее того, что его спровоцировало: «Нас интересует не мысль автора, а то, что мы мыслим, читая его произведение»[27]. Причем нигилизм продумывается коллективно. «Большая игра» отказывается от самодостаточной индивидуальности во имя многогранной, гармоничной общности, однако объединяться с кем угодно не намерена. В «Открытом письме Андре Бретону» Домаль, поясняя свое нежелание сближаться с сюрреалистами, критикует их деятельность, которая сводится к «путанице, неуклюжести и обманкам», их «салонные игры» и «развлекательные находки типа „изысканного трупа“ или автоматического письма» и противопоставляет им задачи «Большой игры». «В ответ на вашу забавную науку, — объявляет он, — у нас — изучение всех приемов деперсонализации, переноса сознания, ясновидения, медиумических возможностей; у нас — безграничное поле (во всех возможных ментальных направлениях) индийской йоги; систематическое сведение лирического и онирического факта с учениями оккультной традиции (но к черту живописность магии!) и практиками так называемого примитивного мышления… и это еще не все»[28].

Цель этой титанической программы одна: достичь другого состояния «я», где жизнь и смерть, реальное и воображаемое соединяются, добраться до того главного, сокровенного, истинного ядра, где сокрыта человеческая суть. «…Мы верим во все чудеса, — заявляют авторы предисловия к первому номеру журнала. — Поведение: нужно привести себя в состояние полного приятия, для этого быть чистым, достичь пустоты внутри себя. Отсюда — наше стремление к идеалу, установка на то, чтобы каждый миг все ставить под сомнение… Мы не желаем писать сами, мы позволяем писать собой»[29]. В этом медиумическом творчестве языку придается особое значение. Следует найти истинное слово, которое содержит и пронизывает все слова, пароль, способный открыть все грани реальности: «Большая игра объединяет людей, которые должны сказать одно Слово, неизменное и постоянное на любом из тысячи языков: то самое, которое было изречено ведическими риши[30], раввинами-каббалистами, мистиками, великими еретиками всех времен и поэтами, истинными поэтами»[31]. Истинные поэты, о которых пишет Домаль, — Рембо, Нерваль или Лотреамон — воспринимаются сквозь призму традиционного визионерства и эзотерического опыта. Чтение «озаренных» и «одержимых» всех времен и народов сочетается с изучением работ современных антропологов и этнографов, в частности, трудов Л. Леви-Брюля о «дологическом мистическом мышлении».

Так, уже в первых воззваниях за провокационным отрицанием прочитывается потребность в утверждении, за обособлением и отстранением — готовность критически воспринимать: это «первое явление экспериментальной метафизики» — скорее поиски направления или даже направлений, мобилизация всех рациональных и иррациональных возможностей, от воображения до мистического экстаза, но еще и склонность к аналитической, логической методичности, осознающей свои пределы. Недолгая, но напряженная «Большая игра» — редкий, если не единственный коллективный «авангард» XX века, который призывал низвергать, опираясь на традицию, устремлялся в будущее, постоянно обращаясь к прошлому. Соавторам «Большой игры» — в первую очередь, Домалю — предстояло выйти за рамки «отрицания традиции», чтобы ступить на путь традиции отрицания. Ради обретения.

Внимательное чтение мистиков, преимущественно Рене Генона (знакомство с его работами можно датировать серединой 1920-х годов), все больше склоняет Домаля к традиционной метафизике. Веданта параллельно с философией Бенедикта Спинозы или Джордано Бруно ведут к поискам «анархического Абсолюта, Единого или идентичного осуществления всего возможного, того Абсолюта, который вне всех форм и всей сути является одновременно всеми формами и всей сутью»[32]. На этом пути вполне закономерным оказывается знакомство с Александром де Зальцманом, учеником и приятелем Георгия Гурджиева[33]; знаменательная встреча происходит в 1930 году и радикально изменяет самого Домаля и его творчество (к нему, по его словам, возвращается «надежда и смысл жизни»). Он входит в круг гурджиевских учеников, все больше отдаляется от французской и вообще западноевропейской культуры, чтобы приблизиться к культуре восточной, осознает невозможность любого социального прогресса без индивидуального изменения и необходимость диалектической трансформации — себя и одновременно мира. Дерзкое отрицание «внешнего» сменяется тщательным изучением и терпеливым постижением «внутреннего», прежде всего самого себя. «Первым знанием, которое мне предстояло овладеть, — позднее отметит Домаль, — было болезненное и реальное осознание моей тюрьмы. Первой реальностью, которую мне предстояло испытать, была реальность моего невежества, моего тщеславия, моей лени, всего того, что привязывает меня к моей тюрьме»[34].

Важным результатом этого испытания и познания становится текст «Клавикулы большой поэтической игры» (написанный в 1930-м, частично опубликованный под названием «Аскеза как мгновенная реальность» в «Антологии современных философов» в 1931-м и полностью в 1936-м). Домаль рассматривает необходимые условия для создания подлинной поэзии, вписывая литературное творчество в общий процесс пробуждения сознания и совершенствования духа. В поэме тридцать две[35] строфы или, правильнее сказать, песни, поскольку архаизированной торжественностью и эпичностью они напоминают ведические гимны; каждая строфа сопровождается комментарием, что позволяет связать воедино акт творческий и акт когнитивный. По образцу сократовской майевтики и традиционной риторики Домаль обращается к гипотетическому идеальному читателю, который стремится к истинному творчеству, очищая его от индивидуализированной сиюминутности и развлекательности с помощью отрицания («„отрицательной теологии“ в ее практическом применении к индивидуальной аскезе»). Описание духовных, ментальных и телесных стадий поэтического созидания — от вдоха-вдохновения до выдоха-изречения — выстраивается в своеобразную космогонию. В результате творящего отрицания (утверждающего жертвоприношения) Высшее начало вызывает к жизни две сущности: активный мужской принцип, представленный субъектом познающим (любящим), и пассивный женский принцип, символизируемый объектом познаваемым (возлюбленным). Мужскому принципу соответствует Дыхание (существительное мужского рода Souffle), женскому — Речь (существительное женского рода Parole). Из единения двух сущностей-принципов (по-знание-любовь) рождается поэтическое Слово.

В 1932 году «Большая игра» окончательно распадается, и попытки Домаля возродить группу (последняя, в 1933 году, — вместе с Жильбер-Леконтом и Анри Мишо) оказываются безуспешными. Прекращение коллективной деятельности совпадает с началом индивидуальной работы над романом «Великий запой» и еще одной знаменательной встречей. Домаль присутствует на спектакле знаменитого индийского танцовщика и хореографа Удая Шанкара[36], испытывает настоящее потрясение (для Антонена Арто таким же откровением оказались танцы острова Бали) и в качестве пресс-секретаря уезжает с труппой на гастроли в США зимой 1932–1933 гг.

По возвращении в Париж Домаля призывают на военную службу, но вскоре демобилизуют по состоянию здоровья. Он находится в трудных материальных условиях, без постоянного места жительства, посещает гурджиевский круг вдовы Зальцмана[37]. Переводит с английского (Э. Хемингуэй, Д. Т. Судзуки) и санскрита (ведические гимны), пишет статьи и рецензии на современные книги и фильмы[38], преимущественно об индийской музыке, танце, поэтике, а также патафизические тексты для постоянной рубрики журнала «Н.Р.Ф.». Родившийся через четыре месяца после смерти Жарри и умерший за четыре года до создания Патафизического коллежа[39], Домаль оказывается незаменимым звеном в развитии этой «науки всех наук», чья цель — выявлять парадоксальность всего сущего. Не только высмеивать и выворачивать весь мир на абсурдную изнанку, сколько вызывать методичное сомнение и пробуждать критическую мысль. «Патафизические рассуждения не создают стройных систем с целью доказать истинность того или иного предположения, — поясняет Домаль. — Как правило, они развиваются по типу порочного круга и приводят человеческий разум к предельному состоянию ступора и возмущения»[40].

В тексте с показательным названием «Меж двух стульев» Домаль призывает: «…не верьте литературе, не верьте философии, не верьте воображаемым путешествиям, не верьте экспериментам других, не верьте тому, что не обязывает ни к чему, ни к чему существенному! И помните, что тело приводится в движение не с помощью трактата по анатомии, а при желании идти и видении цели. И звук воспринимается не наличием другого звука, а слухом, так же как речь познается не посредством слов, а в тишине»[41]. Главный результат патафизического воздействия — не совершенная доктрина, а побуждение к свершению, не продуманная система, а пробуждение обдумывания.

«Единственная позитивная вещь, которую может передать нам книга: вопрошание»[42], — отмечается в эссе «He-дуализм Спинозы»: все последующее творчество Домаля есть не что иное, как большой развернутый вопрос, обращенный к человеку и человечеству. Эта «вопрошательная» философия раскрывается в очередном эссе «Пределы философского языка» (1935); характерная для юношеского максимализма, она выражается в жгучем недоумении, в стремлении понять: «Пламя, которое внезапно окрашивает для подростка самые сухие формы философской спекулятивности, активизирует одновременно его мысль, его страсти и его действия»[43], заставляет задавать вопрос в нужной перспективе; он ищет не истину, а себя самого, и этот порыв надо всячески поддерживать. Однако сугубо вербальные пояснения редко эффективны, поскольку слова лживы, словами человек лжет себе и другим, «слово убивает идею», причем «об этом не ведает тот, кто его произносит и у кого в голове — в лучшем случае тень намека или наброска идеи». Поэтому присущая западноевропейской культуре передача одними словами, не подкрепленными ни телом, ни духом, — дискретна и недостаточна. «Буквально „передача“ — ложь; все, что можно передать, это сосуд для мысли или стрекало для мыслителя»[44]. Говорящий находится в плену у концептов, абстракций, он «повторяет, не думая»[45]; поскольку роль абстракции «не заставлять думать, а предвидеть то, что будут думать, когда задумаются». Этим абстракциям Домаль противопоставляет образ и символ традиционной индийской поэтики. Образ глубок, а символ противоречив, они позволяют встречаться противоположностям и ускользать от рационального одностороннего прочтения.

В 1935 году выходит поэтический сборник «Противонебо», отмеченный премией Жака Дусе: череда кошмарных видений, являющих сонмы кровожадных чудовищ и демонов, разрушение духа, разложение плоти, мрачную бездну человеческого одиночества, страдания и отчаяния, где смерть — не тема, а мотив, движущая сила, подобная пустому центру в колесе дао; поле письма — промежуточное пространство, место бесконечных метаморфоз, а само письмо — возможность отбрасывать, как старые кожи, мертвые формы эго. Некоторые из авторских комментариев звучат воистину пророчески: «Отучиться мечтать и научиться думать, отучиться философствовать и научиться высказывать за один день невозможно. А у нас остается очень мало дней».

С середины 1930-х годов Домаль все чаще отказывается от «рациональных умозрительных построений», погружается в изучение традиционных текстов, совершенствует свои познания в веданте. И переходит к тому, что можно назвать «аскетическим» творчеством: диалектически поэт отделен от Себя самого собой самим и может стать Собой самим, только устранив то, что он считает собой: он достигнет полноты бытия только в стирании индивидуальности; результатом этого постоянного соперничества становится поэтика «отстранения» или «стирания». Отныне все творческие акты сопоставляются с их индийскими парадигмами, а структуры поэтической деятельности задумываются и испытываются в соответствии с традиционными моделями индийской поэтики и через призму духовности веданты. Домаль изучает канонические тексты, переводит первую главу древнейшего трактата по театральному искусству, теории драмы и музыки «Натья-шастра» (IV–III вв. до н. э.) и первую главу трактата В. Кавираджи по санскритской поэтике «Сахитья-дарпана» (XIV в.). Параллельно пишет рецензии на книги «Зогар», «Бардо тхёдол», «Бхагават-гита», статьи о ведических гимнах и молитвах, буддизме, йоге, индийском театре «Театр Бхараты» (1935) и три значительных эссе-изложения: «Сущностная природа поэзии» (1935), «Сила слова в индийской поэтике» (1938) и «Приближение к индийскому поэтическому искусству» (1940). Излагая основы индийской поэтики, Домаль отказывается от интерпретации, он выступает в роли простого «изрекателя», «описателя», а все противоречия и неясности текстов приписывает исключительно своей неспособности их разрешить и снять. Лингвистическому аспекту индийской традиции он уделяет особенное внимание, ибо поэзия — подобно танцу, музыке и живописи — составляет путь духовной реализации, способный привести совершенного поэта к освобождению[46]. «Традицией я назову то, каким образом цивилизация подчиняет все свои знания и умения наивысшей цели. Для индийских мудрецов всех сект и эпох такой целью является освобождение (мокша); то есть сначала познать порочный круг существования (сансара), перестать отождествляться с ним и с помощью „различающего знания“ (вивека) стать „Самостью“ (атман), последняя задача может быть определена лишь отрицанием всех остальных: „нет, нет“ (нети, нети). Но первыми среди средств освобождения идут науки о языке»[47].

В конце 1930-х годов здоровье Домаля ухудшается, происходит частичная потеря слуха, обнаруживается неизлечимый двухсторонний туберкулез легких. В начале Второй мировой войны он перебирается в «свободную зону», под Марсель, — там женится на еврейке Вере Милановой, с которой, встретившись еще во времена «Большой игры», прожил в гражданском браке более десяти лет, — и пишет эссе «Поэзия черная, поэзия белая» (1940) о двойственной природе поэтического творчества. Черная поэзия, питаясь призраками и миражами воображения, восхваляет индивидуальное и множественное, белая поэзия воспевает универсальное и единое; черная поэзия не ведает сути поэтического дара, белая поэзия познает природу творческой индивидуальности и подчиняется главному архетипу; черная поэзия, полагая себя владелицей, пользует якобы принадлежащий ей поэтический гений, белая поэзия, не вправе распоряжаться, перепоручает свою творческую силу для высшей пользы; черная поэзия взращивает гордыню, лживость и ментальную лень. «Я перечитываю себя, — признается Домаль. — Среди своих фраз вижу слова, выражения, паразитические обороты, которые не служат Вещи-которую-следует-изречь. Вот образ, претендовавший на странность, вот каламбур, считавший себя смешным, вот показная ученость какого-то болвана, которому следовало бы сидеть за письменным столом, а не лезть со своим флажолетом в мой струнный квартет, — и всякий раз, надо заметить, они оказываются ошибками вкуса, стиля или даже синтаксиса. Словно сам язык организуется для того, чтобы выявлять вторгшихся самозванцев. Чисто технических ошибок мало. Почти все ошибки — мои. И я вычеркиваю, исправляю с той радостью, какую испытываешь, когда вырезаешь из тела кусок, пораженный гангреной»[48].

«Святая война» (1940) становится одним из последних «писательских» произведений Домаля и может прочитываться как своеобразное завещание. В короткой заповеди-исповеди автор повествует о своей беспощадной битве с мнимыми формами себя самого: «При первой иллюзии победы я восхищаюсь своим торжеством и выказываю великодушие, я заключаю пакт с врагом. В доме предатели, но вид у них дружеский, и как неприятно их разоблачать! У них свое место у камина, свои кресла и шлепанцы, они приходят, когда я дремлю, дарят мне комплименты, волнительные истории, анекдоты, цветы и сладости, а иногда красивую шляпу с перьями. Они говорят от первого лица, и, мне кажется, я слышу свой собственный голос, мне кажется, это я изрекаю: „я есть… я знаю… я хочу…“»[49] Цель этой борьбы — сорвать с себя маски, изобличить своих сокровенных узурпаторов, внутренних «предателей», извращающих мысль: «Я едва способен выговорить несколько слов, и это скорее жалкий писк, зато они умеют даже писать. Один из них постоянно находится у меня во рту, он подстерегает мои слова, едва я начинаю говорить. Он вслушивается, забирает все себе и говорит вместо меня, теми же словами — но со своим отвратительным акцентом. И именно по нему меня оценивают и находят умным… Эти призраки воруют у меня все»[50]. Усилия «пробить корку»[51], пробиться к Самости и дойти до атмана[52] оказываются тщетными, и рассказчик с горечью признается, что эту борьбу он проиграл. Сдержанная, отстраненная фиксация сражения завершается отчаянным выкриком побежденного: «Да, мятежники, однажды я поставлю вас на место. Я склоню вас под свое иго, я буду кормить вас сеном и чистить каждое утро. Но пока вы пьете мою кровь и воруете мое слово… о! лучше вообще не писать стихи!»[53] Человек отвергает часть самого себя, литератор приносит в жертву свое творчество, поэт замолкает в зыбком пространстве между трудно локализируемыми «быть» и «казаться», словно замирая перед абсурдной очевидностью, этой «мучительной уверенностью в том, что искомое слово невозможно найти»[54].

В последние годы своей жизни Домаль комментирует переведенные им отрывки из «Упанишад», «Ригведы», «Манавы-дхармашастры» и «Панчатантры»; пишет краткие предисловия и аннотации, например для хрестоматии, составленной из его переводов «Натья-шастра» и «Сахитья-дарпана» (1942), прекращает «сочинять», отказывается от новых проектов и не завершает старые, в частности, свое самое известное произведение «Гора аналог», роман о фантастическом путешествии-инициации к месту тайного знания.

В 1944 году в возрасте тридцати шести лет Рене Домаль умирает.

Роман «Великий запой» Домаль начал писать в 1931 году (по его собственным словам, «без какого-либо плана»), продолжил в 1933-м, закончил в 1936-м и опубликовал в 1938-м. Вначале он предполагает лишь — карикатурно и патаскопически — описать собрания «Большой игры» и изобразить ее авторов; причем в окончательной версии парадоксальным образом отсутствуют самые верные соратники Роллан де Реневиль и Жильбер-Леконт. На тот момент — конфликты и противостояния внутри группы, ее распад, его, основателя и главного редактора, ответственность — сочинение подобного рода воспринималось Домалем как средство отвлечься и развлечься, но со временем текст усложнился и выстроился в три части, значительно отличающиеся по тональности и стилистике.

Первая часть — анекдотическая хроника собрания группы: описание прений и споров в пьяном угаре и табачном дыму, где алкоголизм лишь подчеркивает интеллектуальную и духовную слепоту тех, кто блуждает в поисках смысла. Рассказчик делает небольшие отступления с изложением — зачастую в патафизическом ключе — научных и псевдонаучных теорий мудреца Тоточабо, в которые он и его собутыльники тщетно пытаются вникнуть.

Вторая часть — путешествие в вымышленном мире, пародирующем мир реальный, — прекрасно вписывается в традицию философских сказок Вольтера и приключений Свифта, хотя по духу оказывается ближе к таким произведениям, как «Locus solus»

Рэймона Русселя или «Деяния и мнения доктора Фаустроля, патафизика» Альфреда Жарри, а иногда перекликается с описанием Зазеркалья Льюиса Кэрролла. Страну, в которую попадает рассказчик, населяют энергичные и активные жители, бросившие пить и переставшие думать. Установка на клиническую трезвость дает Домалю богатую пищу для самых абсурдных фантазий и комических подробностей: за сюжетной анекдотичностью сквозит безапелляционное осуждение всей западной цивилизации. Описывая общество зомбированных трезвенников, автор высмеивает красильщиков холстов, абстрагирующих «абстрактное от его собственной абстракции», производителей бесполезных предметов, изготавливающих негодные для жилья дома, суетёров, оставляющих на пленке «омертвелые образы вымирающих проявлений мертворожденных богов»… Особенно язвительно описаны производители бесполезных речей: Поэхты, Хироманисты и Крытики, то есть, соответственно, «лгущие ритмично», «торгующие химерами» и «подбирающие крохи». Далее следуют Сциенты, которые «распиливают, разрезают, распыляют и растворяют», дабы знать все, но не понимать ничего: Софы, путешественники, ищущие богиню Софию, не выходя из своих кабинетов, и обучающие адептов искусству странствовать, а также их разнообразные коллеги:

Астроманты, Идилломанты, Хирологи, Иридоманты, Бурчаломанты, Астрагаломанты, Молибдоманты, Вертихвосты, Рабдологи, способные «ловко угадывать прошлое и будущее, но еще заминать настоящее». Не менее бурлескно представлены всевозможные Объяснители: Психографы, выискивающие следы «мысли» повсюду, где «осмысленности больше всего не хватает»; Филофазисты, изучающие «языки чужих стран и минувших эпох, но даже неспособные прилично говорить и писать на своем собственном языке»; Логологи, ухитряющиеся «разбирать речи других, чтобы выжать из них какую-нибудь бесполезную и бессодержательную истину»… Саркастической пародии подвергаются все сферы деятельности в «искусственном раю», где истинные верования и знания, искусства и ремесла заменяются на их извращенные подобия. Всякий раз, выявляя подлог, Домаль придумывает для копии новое имя, чтобы читатель не путал ее с оригиналом. Сатира и ерничанье заканчиваются, когда рассказчик проваливается в люк; смех — хорошее средство для выживания в аду, но явно недостаточное для спасения.

Практическое средство выйти из ада дается в третьей части, посвященной самопознанию и обретению истинного пути. Рассказчик возвращается к реальности: он оказывается запертым в пустом доме, где накануне происходила пьянка, и вдруг понимает, что должен во что бы то ни стало поддерживать угасающий в камине огонь, пока не взойдет солнце. В этой борьбе света и тьмы очень важна тема и роль огня; в индуизме агни (санскр. , лат. ignis) — элемент, символизирующий высшее очищение, просветление, и не случайно Агни — главный среди богов в Ведах и посредник между богами и людьми; именно его именем начинаются почти все десять книг «Риг-Веды». В топке сгорают вся мебель, а также книги и одежда — метафорически отвергаются прежние знания и оболочки, а символически происходит огненное жертвоприношение хома, или яджна («Упанишады» предлагают «совершать внутренние яджни, отдавая огню частицы „я“, пока не воссияет великое „Я“»). Герой обращается к солнцу и призывает его взойти: сначала пародирует сюрреализм и «Большую игру», затем высмеивает помпезный академизм, и, наконец, словно отказавшись от игр и литературы, вещает в стиле ведических гимнов. Солнце встает, позволяет герою обратить свой взгляд на себя, внутрь себя. Свое тело он отождествляет с домом-машиной, изучает мышцы и нервы («человекообразных обезьян»), осваивает его целиком, чтобы только после этого располагать им по своему усмотрению, не попадая к нему в услужение. «Научить обезьян обслуживать и приводить в движение механизмы сложно. Научить обезьян уравновешивать импульсы и реакции машины еще сложнее. Научить обезьян управлять движущимся средством — не знаю, осмелюсь ли я когда-нибудь даже мечтать об этом. Однако только став полновластным хозяином, я смогу отправиться куда хочу, не скованный узами, без страха и без иллюзий».

В финале происходит очередное возвращение к реальности и очередная встреча с Тоточабо, который заявляет растерянному рассказчику, что люди — даже если «они меньше, чем ничто» — способны, подобно личинкам, «дойти до зрелости». На этой обескураживающе-обнадеживающей ноте заканчивается роман-приключение, роман-фарс и роман-отчет о попытке посвящения.

Разделение «Великого запоя» на три части происходит в разных плоскостях.

Каждая из трех частей произведения несет свою структурную функцию. Завязка — более или менее устойчивое исходное состояние с тягой к переменам — собственно, отправление; развитие сюжета — движение и описание путешествия с приключениями; заключение — якобы остановка, прибытие, но на самом деле ложный финал, так как настоящий путь продолжается. Части различаются тематически и визуально: за попойкой (тьма, муть) следуют галлюцинации (пестрота, мельтешение образов), в итоге наступает отрезвление (свет, прозрачность). С каждой частью можно соотнести и определенную позицию рассказчика: фокусировка на себе и своих чувствах; рассеивание внимания на других и их мнения; стирание других и размывание себя. Рассказчик ни в чем не уверен, к тому же во второй части у него появляется alter ego, репортер с красноречивым именем Ахам Эгомет, собирающийся написать книгу, которую пишет… сам Домаль. «Книга будет называться (он склонился к моему уху) „Великий запой“. В первой части расскажу о кошмаре растерянных людей, которые пытаются придать себе больше живучести, но за неимением правильного направления тонут в пьянстве и тупеют от алкоголя, который не утоляет их жажду. Во второй части опишу все, что здесь происходит, а также призрачность существования Беглецов; как легко ничего не пить, как иллюзорный алкоголь искусственного рая заставляет забыть даже само слово „жажда“. В третьей и последней части подготовлю читателя к напиткам более утонченным и реальным, чем те, что распиваются внизу, и которые надо зарабатывать мозговым свечением, сердечной болью и телесным потом». В конце этого разговора Домаль якобы невзначай добавляет, что с Эгометом — с самим собой? — он регулярно переписывается и иногда даже видится.

В автобиографическом прочтении три части приблизительно соответствуют трем этапам жизненного и творческого пути Домаля с его постоянным желанием преодолеть себя: поиски «запредельного», «внереального» (расстройство сознания, воображение в духе сюрреализма и «Большой игры»); отрицание «реального» (выявление иллюзорности, развенчание призрачных мифов и кумиров, стереотипов мышления и языковых клише); аскеза (отвержение индивидуального малого «я» ради великого всеобщего «Я»).

А три этапа земного пути Домаля можно соотнести с тремя этапами духовной работы согласно веданте — познанием иллюзорности, отказом от иллюзорности благодаря «различающему знанию» и становлению Собой, — пути, «на котором человек может возвыситься до божественного, а божественное в свою очередь может открыться человеку»[55].

Возможно, так происходит движение этой книги и этой жизни: от экспериментов с далеким, часто надуманным «внешним» — через мысль, которая постоянно себя ищет, себя обдумывает и оспаривает — к опыту постижения реального «внутреннего». Так Домаль-автор пытается перейти от поэзии черной (темный хаос, иллюзорность, разрыв между существом и существованием) к поэзии белой (ясность, порядок, истинное единение). Так Домаль-человек срывает с себя покровы, вырывает из себя все, с чем себя идентифицирует; все, что, как ему кажется, его составляет; все, к чему он себя сводит, дабы оказаться перед своей пустотой. Стирается как игрок, экспериментатор, поэт, философ, дабы вычертить себя заново, обрести и освоить Себя, то реальное существо, которое одновременно мыслит, чувствует и действует.

Примечания

1

Так называемый физический (а лучше сказать, механический) мир может определяться так: «Такое представление существования, где априорная форма этого существования была бы законом взаимной внеположности предметов под названием пространство». Можно воспринимать Пространство как символ априорной формы существования, но только как ее символ. Примеч. автора.

2

Поль Валери. Альбом старых стихов. Примеч. автора.

3

А Ролан де Реневиль. Поэтический опыт. Примеч. автора.

4

Танец, Музыка: я говорю не о «развлечениях», которые у нас, на цивилизованном Западе, понимаются под этими опошленными словами. Примеч. автора.

5

Разумеется, речь идет о философическом аспирине, который не следует путать с обычным аспирином. Это касается и остальных ингредиентов, входящих в наши формулы. Примеч. автора.

6

Он изъяснялся по-дорийски, чтобы этот олух хоть что-то понял, черт его побери! На самом деле он может говорить на всех человеческих и даже некоторых иных языках. Примеч. автора.

7

В рукописном варианте: «Если мы не можем дополнить используемый предмет, то за это берется наше воображение, и тогда мы начинаем бояться. Мы боимся, что женщина без лица отберет у нас наше лицо; мы боимся, что летающая голова прирастет к нашему телу». Примеч. издателя.

8

В рукописном варианте: «зреет, растет, философствует, через месяц-другой сплетется в венки красивых фраз». Примеч. издателя.

9

В рукописном варианте указано другое название: «Обоюдоострое слово (но без острия)». Примеч. издателя.

10

Роже Жильбер-Леконт (Roger Gilbert-Lecomte; 1907–1943) — французский поэт, эссеист, один из основателей и самых последовательных участников «Большой игры», проповедовал саморазрушение как непременное условие творчества («смерть — двигатель жизни»; «не длиться ради вечного бытия»). В шестнадцать лет этот «лунный борец, прозрачный искатель» (П. Мине) пишет текст «Мистический столбняк», а в тридцать шесть лет умирает от столбняка настоящего. Автор двух поэтических сборников «Жизнь любовь смерть пустота ветер» (1933) и «Черное зеркало» (1937).

11

Или «Простые фратья», если учитывать сознательно искаженное написание phrères вместо frères. К подобной деформации орфографии, phynance вместо finance, прибегал Альфред Жарри.

12

La lettre de R. Daumal à M. Henry du 12 août, Les Poètes du Grand Jeu, Gallimard, 2003, p. 333.

13

Нафанаил — буквально: «дар», «дарованный» (ивр.); тот самый евангельский Нафанил под смоковницей, «в котором нет лукавства» (Ин 1: 45–50).

14

La lettre de R. Daumal à M. Henry du 12 août 1926, Les Poètes du Grand Jeu, p. 333.

15

R. Daumal. «Résumé de ma vie», Chaque fois que l’aube paraît, Gallimard, 1953, p. 10.

16

R. Daumal. «La maison du sommeil», René Daumal ou le retour à soi (textes inédits et études), L’Originel, 1981, p. 26–27.

17

Эпиграфом взята строка Монтеня: «Есть люди, старающиеся выйти за пределы своего существа и ускользнуть от своей человеческой природы. Какое безумие: вместо того чтобы обратиться в ангелов, они превращаются в зверей, вместо того чтобы возвыситься, они принижают себя» (Опыты, часть 3, глава XIII. Пер. А. С. Бобовича).

18

R. Daumal. «La révolte et l’ironie», L’évidence absurde, Gallimard, 1972, p. 123. Стоит отметить поразительную перекличку с тем, как априори неопределимая суть Брахмана (высшего начала, символизирующего Истину, Сознание и Благо) определяется в «Упанишадах» и веданте: нети, нети («не это, не это»).

19

R. Daumal. «La révolte et l’ironie», L’évidence absurde, p. 133.

20

R. Daumal, «Liberté sans espoir», Lévidence absurde, p. 13–14.

21

Именно Йозеф Шима предложил использовать патафизическую спираль Жарри в качестве эмблемы журнала «Большая игра» (позднее Пикассо предложит ее для «Ордена Великого Гидуя» Патафизического коллежа).

22

Андре Роллан де Реневиль (André Rolland de Renéville; 1903–1962) — французский поэт, эссеист, один из основателей «Большой Игры», автор книг «Крашеный мрак» (с предисловием Ф. Супо, 1926), «Рембо ясновидец» (1929), «Поэтический опыт, или Тайный огонь языка» (1938), «Вселенная слова» (1944), «Ночь, дух» (1946), главный редактор собрания сочинений Рембо в коллекции «Библиотека Плеяды» (1946); основатель журнала «Кайе д’Эрмес» (1947).

23

Жорж Рибмон-Дессень (Georges Ribemont-Dessaignes; 1884–1974) — французский писатель, поэт, драматург, художник. С 1915 г. вместе с Ф. Пикабиа и М. Дюшаном зачинает в Париже движение, которое позднее в Цюрихе получает название «дада»; в 1919 г. знакомится с цюрихскими дадаистами (Т. Тцара, Г. Арп) и парижскими литераторами журнала «Литератюр» (А. Бретон, Ф. Супо, Л. Арагон). Активно участвует во всех самых скандальных дадаистских и сюрреалистических акциях, печатается в журналах «291», «391», «Проверб», «Са ира», «Кёр а барб». В 1928 г. сближается с «Большой игрой» (по словам Рене Домаля, был «ближе всего к эзотерическому ядру»). Позднее заведует журналом «Бифюр», пишет критические статьи, сопроводительные тексты и комментарии к классическим произведениям (Стендаль, Толстой, Дидро, Вольтер, Рембо), книгам о художниках (Брак, Пикассо, Дюбюффе, Шима), ведет радиопередачи (Шагал, Матисс, Тцара).

24

R. Daumal, R. Gilbert-Lecompte, «Mise au point ou casse-dogme», L’Evidence absurde, p. 150.

25

R. Daumal, «Lettre à soi-même en forme de parabole», Les pouvoirs de la parole, p. 127.

26

R. Daumal, Tu t’es toujours trompé, Mercure de France, 1970, p. 166.

27

R. Daumal, «Essai sur l’introspection», L’évidence absurde, p. 172.

28

R. Daumal. «La lettre ouverte à André Breton», Les Poètes du Grand Jeu, p. 344.

29

R. Gilbert-Lecompte. «Avant-propos au premier numéro du Grand Jeu», Les Poètes du Grand Jeu, p. 31–32.

30

Риши, или рши (санскр.  — провидец, мудрец) — мудрецы, которым боги открыли ведийские гимны.

31

R. Daumal. «Projet de présentation du Grand Jeu», Les Poètes du Grand Jeu, p. 27.

32

М. Random. Le Grand Jeu, Paris, Denoël, 1970, t.I, p. 190.

33

Георгий Гурджиев (1866?/1872? /1877?-1949) — философ-мистик. В путешествиях по Азии и Африке изучал различные духовные традиции, собирал отрывки древних знаний и фольклор. В 1912–1913 гг. в Москве организовал теософскую группу; в 1915 г. встретился с философом, журналистом, автором работ по мистицизму П. Д. Успенским, с которым сформировал комплекс концепций и практик под названием «Учение Гурджиева-Успенского», или «Четвертый путь». В 1922 г. в поместье Приэр под Парижем основал «Институт гармонического развития человека», где преподавал учение под названием «Путь хитреца», или «Айда-йога», организовывал публичные лекции и демонстрации «Священных Движений». Учение Гурджиева-Успенского, включающее элементы йоги, а также буддистских, суфийских и христианских учений, направлено на пробуждение спящей мысли и ощущения истинной реальности в человеке; большое внимание уделено искусству (магическим танцам) и созданию «коммун», где единомышленники помогают друг другу осознать себя. После смерти Гурджиева его ученица Жанна де Зальцман объединила учеников различных групп, что положило начало организации, известной как «Фонд Гурджиева».

34

R. Daumal. «Pour approcher l’art poétique hindou», Les pouvoirs de la parole, p. 83.

35

32 (или 64) — число зёрен из ягод дерева рудракша в четках Шивы; в тантрических текстах 32 — число лепестков чакры Анахата.

36

Удай Шанкар (1900–1977) — прославленный индийский танцор, хореограф. С 1920 г. студент лондонского Королевского колледжа искусств, с 1923 г. партнер и участник труппы А. Павловой; активный популяризатор традиционных индийских танцев, создатель собственного синтетического коллектива танцоров, певцов и музыкантов, реформатор танцевального искусства. Режиссер и исполнитель главной роли в фильме-балете «Калпана» («Воображение»; 1948).

37

Жанна де Зальцман (Jeanne de Salzmann; 1889–1990) — дочь швейцарского архитектора Жюля Аллемана, училась в Женевской консерватории, как преподаватель танца и ритмики участвовала в работе авангардного Института Искусств, открытого Далькрозом в 1912 г. в Геллерау (Германия). В 1917 г. вышла замуж за А. де Зальцмана и открыла школу танцев и музыки в Тифлисе, где в 1919 г. была представлена Георгию Гурджиеву Позднее стала доверенной помощницей Гурджиева, а после его смерти продолжательницей его дела, редактором переводов и публикацией.

38

Одна из них — о фильме Дмитрия Кирсанова «Похищение» («Rap», 1934), другая — о творчестве Александра Алексеева («Новое искусство: подвижная пластика Алексеева» — «Un art nouveau: la plastique mouvante d’Alexeieff»).

39

Патафизический коллеж (Collège de Pataphysique) — интернациональное оккультное сообщество ученых, писателей, художников, музыкантов, режиссеров, созданное в 1948 г. для развития патафизики. Коллеж с разветвленной структурой комитетов, комиссий и подкомиссий, пародирующей официозные научные институции, имел свои церемонии и ритуалы, устраивал чтения и семинары, вел собственный календарь, выпускал периодические издания, вручал награды. В разные годы членами коллежа были, среди прочих, Ф. Аррабаль, Б. Виан, Ж. Дюбюффе, М. Дюшан, Э. Ионеско, Р. Кено, Р. Клер, М. Лейрис, П. Мак-Орлан, X. Миро, П. Пикассо, Ж. Превер, М. Рэй, У Эко, М. Эрнст, М. Эшер.

40

R. Daumal. «Notes diverses sur la Pataphysique», Tu t'es toujours trompe', p. 225.

41

R. Daumal. «Entre deux chaises», Les pouvoirs de la parole, p. 147.

42

R. Daumal. «Le non-dualisme de Spinoza», L’évidence absurde, p. 94.

43

R. Daumal. «Les limites du langage philosophique», Les pouvoirs de la parole, p. 12.

44

R. Daumal. «Les limites du langage philosophique», Les pouvoirs de la parole, p. 15.

45

R. Daumal. «Les limites du langage philosophique», Les pouvoirs de la parole, p. 24.

46

Не случайно четыре из шести веданг (циклов обрядовой и научной литературы, примыкающих к Ведам) относятся к языку: фонетика, грамматика, лексикология и метрика.

47

Цит. по: Pierre Pasquier. «L’Armoire aux masques ou la poétique de René Daumal», René Daumal ou le retour à soi, p. 268.

48

R. Daumal. «Poésie noire et poésie blanche». Les pouvoirs de la parole, p. 110–111.

49

R. Daumal. «La guerre sainte», Le contre-ciel, Gallimard, 1970, p. 208.

50

R. Daumal. «La guerre sainte», Le contre-ciel, p. 209.

51

La lettre de R. Daumal à G. Ribemont-Dessaignes du 17/21 novembre 1941, R. Daumal Correspondance t. III, Gallimard, 1996, p. 253.

52

Атман (хинди) — в индуизме истинное «Я» в противоположность ложному индивидуальному «я» личности, которое человек считает самим собой. В философии веданты атма — единый, присутствующий во всем сущем Абсолютный Дух, свободный от любой обусловленности и от любых признаков субъекта и объекта, от разума и от материи, но часто проявляющийся в форме отдельных «я».

53

R. Daumal. «La guerre sainte», Le contre-ciel, p. 210.

54

В письме от 24 июля 1941 г. к Макс-Полю Фуше Домаль, почти цитируя Майстера Экхарта — «третье слово, которое не изречь, не помыслить и никогда не выразить», — пишет о «неизменном, вечном непроизносимом слове», в свете которого «любая поэзия — лишь перевод безмолвного языка» (R. Daumal. Correspondance t. III, Gallimard, 1996).

55

Р. Домаль. Гора аналог. М., 1996. С. 39. Пер. Т. Ворсановой.

Content

ВЕЛИКИЙ ЗАПОЙ
Роман
ЭССЕ И ЗАМЕТКИ

ВЕЛИКИЙ ЗАПОЙ

Предисловие, которое может служить инструкцией

Первая часть Тягостный диалог о силе слова и слабости мысли

Вторая часть Искусственный рай

Третья часть Обычный дневной свет

ЭССЕ И ЗАМЕТКИ ИЗ КНИГИ «АБСУРДНАЯ ОЧЕВИДНОСТЬ» 1926–1934

Патафизика и явление смеха

Клавикулы большой поэтической игры

Трактат патаграмм

ЭССЕ И ЗАМЕТКИ ИЗ КНИГИ «СИЛА СЛОВА» 1935–1943

Жизнь Базилей

Изнанка головы

Катехизис

Великий маг

Отец Слово

Патафизика на месяц

Патафизика призраков (второй вариант)

Слово и муха

Комментарии

Валерий Кислов Послесловие

Примечания