Василий Голышкин

«Журавли» и «цапли»

Повести и рассказы

ПОВЕСТИ

Сын браконьера

ПАПА НА ПОБЕГУШКАХ

Родители бывают разные. Хорошие и… не очень. Но все дети, без различия, любят своих родителей. Женька Орлов, ученик 7-го класса зарецкой школы, пионер отряда имени Гагарина, не был исключением из их числа. Он тоже любил своих родителей. Но тут надо сделать оговорку. Любовь, как и родители, тоже бывает разная. Одних родителей дети любят любовью гордой, чистой, открытой. Родителей похуже дети тоже любят, но любовь у них другая. Они как бы стыдятся этой любви и любят родителей, жалея и даже ненавидя их за то, что они не такие хорошие, как другие. Не могут бросить пить, не могут быть честными, Щедрыми, смелыми.

Гриб в семействе грибов вырастает грибом. Человек в семействе людей тоже вырастает человеком. Но если гриб, выросший среди грибов, ничем не отличается от своих сородичей, то человек, выросший среди людей, не всегда разделяет судьбу своих предков: в семье вора может вырасти честный человек, в семье честных людей — вор. Это потому, что человека, выросшего в семье людей, воспитывает не одна семья, а много разных школ: детский сад, сама школа, пионерская дружина, а еще кинотеатр, клуб, театр, музеи, радио, телевидение, улица, библиотеки… Но самая главная школа — это семья.

Мечта о том, чтобы стать летчиком, капитаном, инженером, приходит потом, а сперва все дети, пока маленькие, на вопрос, кем будут, отвечают: «Как папа, слесарем», «Как мама, дояркой…»

Женька Орлов тоже так отвечал, когда был маленьким, но в отличие от своих сверстников ограничивал информацию о планах на будущее всего двумя словами: «Как папа», не уточняя профессии родителя. Раз, правда, он ее уточнил себе на горе.

— Женя, кем ты будешь? — спросила у него тетя-попутчица, когда они ехали на пароходе.

— Как папа, — сказал Женя, — помощником.

— А, — засмеялась тетя, — человеком на побегушках.

Женя обиделся за папу. «Человек на побегушках», скажет тоже. И если тетя заговаривала, молчал насупившись.

Дома Женя спросил у папы:

— Папа, какое твое дело?

Папа долго молчал, соображая. Потом сказал:

— Дело такое: умным людям помогать.

Женька уже знал: «умные люди» у папы — это председатель, заведующий, директор… И папа, сколько помнил Женька, всегда был у кого-нибудь из них помощником. Помощник председателя, помощник заведующего, помощник директора… И он, Женька, вырастет, тоже будет помощником: помощником председателя, помощником заведующего, директора… Помощник — это тоже дело, а не «побегушки», как говорит тетя-попутчица.

Обидное слово «побегушки». Засело в голове, как пробка в бутылке, не вытряхнешь. И чем старше становился Женька, тем чаще давало о себе знать…

Работал как-то папа помощником начальника конторы связи. А тот, вместо того чтобы «улавливать» подписчиков на газеты и журналы, увлекся совсем другой охотой: бил по ночам острогой щук, глушил рыбу порохом, черпал ее сетью, пока наконец не попался и не был снят с должности. Тогда оставшегося без работы папу взял к себе заведующий банями. У этого тоже было хобби, игра взрослых людей: он забавлялся тем, что стрелял в Зарецких лесах белок. Однажды его, а с ним и папу, задержал егерь.

— Белочек пугаете? — спросил он.

— Да так, пустяки, — отмахнулся заведующий, — подбили одну тощенькую.

Егерь попался любопытный и, как ни смущался заведующий («тощенькая, смотреть не на что»), полез в охотничью сумку и удивился:

— А белочка-то с усами.

И повел заведующего с папой в отделение милиции, где заведующий, ссылаясь на близорукость, долго объяснял, что подстрелил бобра по ошибке, приняв его за белочку, ныряющую в озере.

Увы, открытия нового вида водоплавающих в милиции не оценили, и браконьерам-охотникам пришлось уплатить штраф и сдать ружья.

В результате Женькин папа снова сменил начальника.

Он неплохо фотографировал. И даже выставлял свои этюды в Доме культуры вагоноремонтного завода. Раз их увидел работник горисполкома и вспомнил, что у заведующего горфотоателье нет помощника…

Судьба Ильи Борисовича была решена.

Новое начальство огорчило папу — оно было одинаково равнодушно ко всем видам дичи: плавающей, летающей, бродячей. Но папа не сдался. Решил найти в начальнике «слабинку». Может быть, премия? Ближайшим календарным праздником было 8 Марта — Международный женский день. Женькин папа сочинил приказ и дал начальнику для согласования. Среди работниц фотоателье, премировавшихся к празднику, значилась и фамилия начальника — мужчины (фотоаппарат «Зенит»). И надо сказать, усердие Женькиного папы было замечено. Начальник объявил ему выговор, устный, но строгий, за подхалимаж.

Женькин папа решил действовать самостоятельно. Но действовать хитрей и осмотрительней, чем раньше.

Раз он принес домой охотничье ружье и повесил на стену.

— Вернули? — обрадовался Женька.

Илья Борисович ухмыльнулся:

— Эх ты, коршуна от перепелки отличить не умеешь! Разве эта дудка похожа на аппарат убийства? Аппарат, да не тот, — фотографический. Фоторужье называется, не слышал?

Фоторужью Женька обрадовался еще больше. Но папа, сославшись на то, что охота с фоторужьем требует большой осторожности и тишины, никогда не брал Женьку в лес. Вскоре стены городских выставок расцвели фотоэтюдами И. Орлова: «Белкин туалет», «Птичья столовая», «Лебединая песня», «Снегири», «По басне дедушки Крылова». Но Женька знал: все это только мимикрия. Папа возвращался из лесу не с одними снимками. И порой, пока папа в лаборатории работал над фотоэтюдом «Завтракающий заяц» и негатив становился позитивом, сам оригинал тоже претерпевал изменения: из сырого становился вареным, хотя варить, равно как и жарить, солить, вялить, зайчатину в эту пору года было рискованно — бить боровую дичь запрещалось.

В Женьке, как и во всех нас, жило два «я». Одно «я» совершало поступки, выражало свое мнение. Другое, чуткое, как стрелка компаса, давало оценку тому, что было сделано. Это второе «я» было неумолимо, как робот: его нельзя было ни уломать, ни умаслить. Но с ним можно было не считаться. Люди иногда так и поступают, находя оправдание тем своим поступкам и мнениям, которые бывают неугодны второму «я».

Первое Женькино «я», не считаясь с мнением второго, относилось к поступкам Ильи Борисовича примирительно. Больше того, оправдывало эти поступки, принимая обычный лесной разбой за борьбу с несправедливостью. Илья Борисович сам учил сына:

— У человека, кого ни возьми, один рот. Сколько одному надо, столько и другому, — отклонений от нормы Илья Борисович не принимал в расчет. — Да не всем поровну попадает. Одному больше, другому меньше. Почему? По справедливости. Кто на что способен, тот за то и получает. А мои, например, способности кто мерил? Я, может, по способностям на целый каравай имею право, а мне за мой труд — полкаравая. Вот я и смекаю, как себя с другими в способностях уравнять. Подстрелю зайчишку, и — с «караваем».

Из всех этих папиных рассуждений Женьке больше всего нравилась мысль о неоцененных, немереных способностях. Разве папа только на побегушках, помощником может? Да дайте ему возможность, он любого начальника, заведующего, председателя, директора за пояс заткнет. И не придется тогда бедному папе смекать, как себя с другими в способностях уравнять.

У Женьки с папой была одна беда. Женькины способности тоже не были оценены. С четвертого класса, с того дня, как стал пионером, он не был никем. За три года все, с кем учился Женька, кем-нибудь да были: вожатым звена, членом совета отряда, председателем совета отряда, членом совета дружины, редактором стенной газеты, шефом октябрят… А Женька — никем, хотя, по его соображению, мог быть кем угодно. Жаль, что этого не знали другие. Для других Женька всегда был на замке. И на сборах, слетах, в походах — везде, где можно было как-то отличиться, показать себя, проявить смекалку, находчивость, поспорить с другими, вел себя тише воды, ниже травы. Ну что же тут странного, что ребята не замечали тихоню, полагая, что, если выбрать кем-нибудь Женьку, значит, наверняка погубить дело. А Женька так мечтал, чтобы его выбрали!.. Но его не выбирали, и тогда он, по примеру папы, решил сам себя с другими в способностях уравнять: пусть все видят, что он вожак не хуже других.

…Ляльку Сергееву, ученицу 6-го класса 2-й зарецкой школы и вожака зоны пионерского действия «Восток-2», разбудил грачиный крик. Так поздно вечером грачи никогда не кричали. В грачиный хор вмешивались какие-то посторонние голоса. Лялька прислушалась. «Ура-а-а!» — услышала она. Лялька зажгла свет. В парке что-то случилось, и грачи молят о помощи. Лялька оделась — и не мальчишка, а храбрости не занимать, — тихонько выскользнула на улицу. В парк, скорей в парк…

Вот он, парк. Ой как страшно кричат грачи! А это что?

— Залпом, пли! — донесся до Ляльки чей-то крик.

Голос показался Ляльке знакомым. Но вспоминать, чей он, не было времени. Лялька по шелесту камней в листве уже поняла, что происходит в парке: птичье побоище. Броситься на обидчиков и одной защищать грачей? Одной против всех не выдержать. Надо бежать и звать на помощь. Бежать? Да уж не боится ли она этих, с рогатками? Нет, не боится. Но благоразумней бежать и звать на помощь, благоразумие — не трусость.

И вот уже Лялька мчится обратно. Подбегает к дому, где живет Юра Кириллов, и нажимает кнопку потайного звонка. Юра еще не ложился спать.

— Кто там? — высунувшись из окна, спрашивает он.

— Я, — задохнувшись от бега, отвечает Лялька. — Скорей… по цепочке… всем… с фонариками… сбор возле парка…

Юра на минуту скрывается в комнате, а потом вываливается из окна и спешит к соседнему дому. Ляльки уже нет. Она на другой улице, будит зону пионерского действия «Восток-1».

Мольба грачей о помощи не имела успеха. Тогда они, подгоняемые страхом, снялись и покинули насиженные места. Грачиный крик прокатился над Зарецком и замер вдали.

— Комиссар!.. Эй, комиссар!.. — бродят по парку мальчишеские голоса.

Один голос откликается всем:

— Сюда. Ко мне.

И немного погодя:

— Все в сборе? Первый…

— Я!

— Второй…

— Здесь!

— Третий?..

— Есть. Вместе с четвертым…

— Не острить. Четвертый?..

Четвертый не успевает ответить.

— Огонь! — раздается команда, и три десятка фонариков устремляют лучи на «комиссара».

Воцаряется мертвая тишина, и в этой тишине звучит чей-то голос:

— Смотри, Женька Орлов. Тихоня!

Женька заносчиво ухмыляется: Орлов, он, ну и что? Все видят какой, да?

Женька в кольце огня, как артист на сцене. Его всем видно, а ему — никого. Пусть посмотрят. А что скажут — он наперед знает: вызовут на совет.

Именно это и объявляет ему Воронок, прежде чем ребята погасили фонарики и разошлись по домам.

БАРЬЕР ЖАЛОСТИ

Папин рот кричит в ухо гостя, а тот, силясь удержать на лице сползающую улыбку, беспомощно разводит руками.

— Не слы-ышшу…

Папа кричит еще громче, изображая стрелка.

— Думаешь, просто: пух, пух — и растянул зайца? Нет, барьер есть — жалости. Ты его, косого, на мушку, а она тебя за сердце цап: не смей, живое!..

Папин рот хрустит заячьим ребрышком.

— Это природа с тобой в дурачка играет, — продолжает он, — козырным кроет, жалостью. А ты бей, не жалей… Чего его жалеть, зайца? Природа-мать щедрая, наплодит.

Папину болтовню Женька слушает вполуха. Не ему судить, прав папа или нет. А кое-что в папиной «философии» ему даже нравится. Действительно, что случится, если он подстрелит косого? Просто сравняет себя в способностях с другими и получит «по труду»… Женька, конечно, понимает, что «труд» этот воровской, но… иного выхода у папы пока что нет. Вот станет председателем, заведующим, начальником или директором, тогда другое дело, тогда он, как все другие руководители, будет по закону получать все то, что сейчас получает, нарушая закон.

Впрочем, будет не будет, это его, Женьки, не касается. Лично ему ничего не надо. У него другие идеалы: не богатство, не прибыток в доме, а нечто другое. Что?

Этого Женька точно не знает. Но знает точно — не домашний уют и не то, из чего он складывается. Мама и папа! Женька вас любит и жалеет. Может быть, вы не во всем правы, не ему, Женьке, вас судить. Возьмите себе телевизор, холодильник, пылесос, стиральную машину — все, что есть в доме, все, что еще в нем появится, а ему, Женьке, дайте одно — море. Нет, не одно, а вместе с кораблем: без корабля море все равно что пустыня без верблюда — мертвое.

Здравствуй, корабль! Полный вперед, капитан Женька! Эй, впередсмотрящий, не зевать! Как вахта, моряки-братишки?

Че-пу-ха… Нет у Женьки ни корабля, ни моряков-братишек. Самого Женьки-капитана и того нет. Есть просто Женька-пионер, если не сказать «бывший».

А что? Вполне возможно. Возьмут и выкинут за грачиное побоище. Ну и пусть выкидывают. Зато он всем доказал, никакой он не «тихоня», а командир не хуже других.

«Командир»! Женька горько усмехается. Был командир, а стал «заяц». Как это папа говорил: «Барьер жалости». А верно, есть такой. Он когда в первый раз по грачу из рогатки — рука дрогнула… Есть, есть барьер… А теперь вот по нему все равно что из рогатки — не камнем, а словом.

Часы, папина игрушка, кукуют пять. В семнадцать тридцать три — совет. Женька надевает пальто.

— Куда это? — сердито спрашивает мама.

Женька, не отвечая, выходит. Знает, спрашивает для порядка, не требуя ответа.

На коньке крыши Вороновых светит красная звезда, знак того, что в доме совет. Приходи кто хочешь и с чем хочешь. Воронок за столом с часами. В углу, возле шведской стенки, Мишка-толстый, сестрички Оля и Поля и еще человек пять. В руках у близнецов гантели. Они суют их Мишке-толстому и обижаются, что он не берет.

— Ну, Мишенька, — наседает Оля, — что тебе стоит? Мы ведь поспорили.

— Сколько выжмешь, столько и ладно, — упрашивает Поля.

Мишка-толстый злится. Нашли на что об заклад биться: сколько раз он гантели выжмет. Дай им волю, они его завтра лягушек глотать заставят. Мы, мол, поспорили, глотай, Миша, сколько проглотишь, столько и ладно, толще будешь. Не будет он лягушек глотать, не будет гантели выжимать, на то утро есть, физическая зарядка…

Рядом с Воронком Генка Юровец. Ковыряется в транзисторе. Поковыряет, поднесет к уху и слушает.

Все члены совета в сборе. Одного Юры Ермолаева нет. Но он непременно придет. Хоть с опозданием, но придет. Генка Юровец и Воронок переглядываются. Им так хочется, чтобы Юра Ермолаев не изменил своему правилу и опоздал сегодня, как всегда. В последний раз опоздал. Потому что другого раза уже не будет. Они его отучат опаздывать. Женька, попав на совет, стал невольным свидетелем заговора против Юры Ермолаева. Подробностей он не знает, но знает: опаздывающему Юре Ермолаеву приготовлен какой-то сюрприз.

На Женьку Орлова никто не смотрит.

Внешне Женька спокоен, внутри — мина натяжного действия, дерни — взорвется.

— Внимание, внимание… — Генка Юровец в своем репертуаре. Держит немой транзистор, как микрофон, и пытливо, как заправский репортер, поглядывая вокруг, говорит о том, что видит. — Внимание, внимание… Наши микрофоны установлены в штабе зоны пионерского действия «Восток-1». До начала заседания штаба остается ноль часов три минуты. Председатель совета отряда имени Гагарина, он же начальник штаба зоны, Игорь Воронов, он же Икар Воронок, нетерпеливо посматривает на часы. Вожатый звена, он же член совета отряда, Михаил Онуфриев, он же Мишка-толстый, не теряя времени, прививает любовь к физической культуре и спорту сестрам-близнецам, членам совета отряда, Оле и Поле.

Пауза. Взгляд Генки Юровца скользнул по карте зоны и задержался на желтом флажке. Женька Орлов похолодел. Он знал, что означает этот флажок — беду. Стоило в зоне случиться беде, проворные руки вожатого дежурного звена сейчас же водружали желтый флажок на карте зоны. Зона знала все и молчала, самим молчанием казня виновника. Флажок висел до тех пор, пока провинившийся каким-нибудь добрым поступком не искупал вину. Собирался совет и без вызова провинившегося решал: флажок снять, о случившемся забыть. Узнав об этом, зона облегченно вздыхала.

Может быть, Генка Юровец нарушит обычай и поведет репортаж о нем, Женьке Орлове, герое грачиного побоища? Ведь это его флажок мозолит сейчас глаза отрядного остряка. Но нет, Генкин взгляд оторвался от флажка и, скользнув по часам на руке, уперся в дверь.

— Девятнадцать часов тридцать три минуты ровно, — продолжает он. — Время вышло, но, увы, заседание совета отряда все еще не начинается. Собравшиеся члены ждут недостающего Юру Ермолаева, который, как известно, всегда и всюду опаздывает ровно на пять минут. Внимание, внимание, «без пяти минут человек» Юра Ермолаев приближается к штабу зоны. Входит в дом и поднимается к нам, сюда, по лестнице. Раз… два… три… четыре… пять… Добравшись до пятой ступени, Юра Ермолаев испуганно вскрикивает и стремглав взлетает на десятую, где глубоко задумывается над странным явлением, которое только что пережил. Поднимаясь по лестнице, он вдруг увидел, как под потолком сверкнула ослепительная молния, грянул гром и поток воды обрушился на голову Юры Ермолаева. Ошеломленный Юра Ермолаев легко преодолевает оставшиеся ступени (Пауза. Генка Юровец смотрит на часы)… подходит к двери, распахивает ее и…

И смех, которым ребята приготовились встретить Юру Ермолаева, замер у них на устах. Дверь действительно распахнулась, но вошел в нее не Юра Ермолаев, а… грач. Вслед за грачом вошли мокрые с ног до головы женщина с портфелем, дюжий дядька с огромным, как дирижабль, мешком на плечах, а потом уже Юра Ермолаев, мокрый с ног до головы. Но на него никто даже не посмотрел. Взгляды всех были устремлены на вошедших первыми.

— Поставьте здесь, — сказала женщина с портфелем.

И дядька, перехватив мешок руками, осторожно, как ребенка, поставил его на пол.

— Там у вас что-то с канализацией, — сказала женщина, кивнув на дверь, и укоризненно посмотрела на Воронка.

Воронок кинул свирепый взгляд на Генку Юровца: доигрался, изобретатель.

— Да, мы уже вызвали слесаря, — соврал Воронок, но женщина уже не слушала его.

— Мы со станции юных натуралистов, — сказала она и назвала себя: — Анна Павловна, методист.

Села за стол, открыла портфель, порылась в бумагах и продолжала:

— Мы получили ваш запрос. Вот он: «Сколько стоит один грач?» Ответ в этом мешке. Леонид Павлович, покажите.

Леонид Павлович, дюжий дядька, схватил мешок за ушки и опрокинул на пол. Из мешка, как мячи, с веселым хрустом выкатились капустные кочаны.

Женщина внимательно посмотрела на ребят и раздельно сказала:

— Один грач за одно лето может съесть такое количество гусениц, которые, в свою очередь, могут сожрать вот такой мешок капусты. Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Спасибо, — сказал Воронок, — от всех ребят.

— Пожалуйста, — сказала женщина с портфелем.

И они ушли, собрав капусту: женщина с портфелем, дюжий дядька с мешком и грач, драгоценная птица, которая стоила целого овощехранилища.

Воронок закрыл заседание совета.

— Все, — сказал он, — можно расходиться.

Ко всему, что произошло в штабе, Женька Орлов отнесся безучастно, хотя рассказ Анны Павловны и пробудил в нем некоторый интерес. Просто, взволнованный предстоящим разговором с членами совета отряда, он как-то не поставил ее визит в прямую связь со своей виной. Сидел и ждал наказания — выговора, исключения из пионеров… Странно только, что члены совета, оживленно переговаривающиеся, вроде бы забыли о нем. Не самому же ему набиваться на наказание! Хотя для него наказание равно признанию: признанию его заслуг как организатора. Женька устал ждать. Он поднял руку.

— Ты чего? — спросил Воронок.

Женька Орлов встал:

— Это… Когда меня обсуждать будут?

Воронок удивился:

— Тебя? Не собирались.

— А вызывали.

— Ну, это на лекцию. — Воронок улыбнулся. — Ты разве не понял? Про грача?

— Нет. — Женька Орлов лез на рожон. — Не понял. Раз вызвали, обсуждать надо.

— Ну, это необязательно, — твердо сказал Воронок. — А если сейчас не дошло, потом дойдет. Пошли, ребята…

ЛЕШИЙ

Женщина была близорукой, а девочка — дальнозоркой. И она первой увидела то, что обе должны были увидеть одновременно, потому что смотрели в одну сторону.

— Мама, — крикнула девочка, — смотри, лось!

Мама вздрогнула и прищурилась, напрягая зрение.

— Нет, — сказала она облегченно, — это не лось. Это изваяние. — И предалась воспоминаниям: как она однажды шла где-то по лесу — где, не помнит, а что шла, помнит — и вдруг увидела сидящего медведя. Увидела и сама присела от страха. Сидит и не сводит с медведя глаз. А страх на ушко: прощайся, хнычет, с молодой жизнью, задерет тебя медведь… А он не дерет. Сидит как загипнотизированный и… галку на носу держит. Галку мама потом разглядела, когда чуть-чуть к страху привыкла. Как захохочет: медведь с галкой на носу! Сама своего смеха испугалась. И галка тоже: «Ча-а» — крикнула и улетела. А медведь даже ухом не повел. Пригляделась; а он — каменный. Его кто-то из камня высек.

— Этот лось тоже каменный, — сказала женщина, отворачиваясь. Девочка лукаво посмотрела на нее.

— Каменные не ходят, — сказала она.

Что-то в ее тоне насторожило женщину. Она еще раз посмотрела на лося и вдруг метнулась, как птица от огня.

— Мама, куда ты? — крикнула девочка.

— Скорей, — крикнула женщина, — он живой!

В ее словах был страх, а девочка восприняла их как веселую шутку: она засмеялась. Смех не всегда признак веселья. Иногда он — спутник безумия. Решив, что девочка в страхе перед лесным зверем потеряла рассудок, женщина обернулась, и крик замер на ее устах: девочка с протянутой рукой шла к лосю. Женщина бросилась было за ней и тут же отпрянула обратно. Так металась она туда и сюда, как курица, высидевшая утят: утята плывут, а курица безумствует на берегу… И пока металась, девочка все шла и шла, а лось — волосатая морда лопатой, с большими, как не по размеру пришитыми, ушами — стоял и ждал, чтобы, когда она приблизится, поддеть ее ушастой головой и забодать. Женщину привел в себя веселый возглас девочки:

— Мама, иди сюда. Он совсем ручной: добрый и домашний.

Но лось вовсе не был домашним. Он был настоящим диким лесным зверем. Правда, добрым, потому что еще не знал и не помнил обиды. Конечно, разлуку тоже можно отнести к числу обид. Но кто тот враг, который разлучил его с мамой-лосихой? Он ведь не знал, что этим врагом было время. Пришло время, и лосиха-мама, в отличие от мам людей, для которых время не властно над родительскими чувствами, оставила и забыла его. Все, что надо было для жизни, она дала ему: быстрые ноги, крепкие зубы, чуткие уши, меховую шкуру. Научила нехитрой лесной премудрости: добывать корм, а он — вот он, зимой и летом одним цветом — зеленый. Зимой разгреб снег крепким копытом — и стриги зубами-ножницами травку-муравку, набивай живот. Голодно — можно невеличку-осинку обглодать. Горька, а вкусна. Летом, куда ни ступишь, везде лосю скатерть-самобранка. Ну чего лосихе его за собой водить? Оставила и забыла.

А лось не сразу ее забыл. Приходил на то место, где она его покинула, и долго стоял немой, прислушиваясь: не позовет ли? Потом, тихонько постонав, уходил: голод не тетка, любую беду заставит забыть.

Шло время, и он все реже и реже приходил на место разлуки. А потом и вовсе перестал приходить, забыв, для чего это нужно. Правда, иногда он вспоминал маму, но только во сне, когда возвращалось детство. Однако, проснувшись, тут же забывал то, что видел: животные никогда не помнят своих снов. Оставшись один, он не пропал. С такими ногами! С такими ушами! С такими зубами! При такой скатерти-самобранке! Жил припеваючи, не страша никого и сам никого не страшась. В тех лесах, где обитал лось, у него не было врагов ни среди людей, ни среди зверей. Но все, даже самое интересное, самое вкусное, рано или поздно приедается. Лосю наскучило мыкаться в родном лесу, и он, подгоняемый хворостиной любопытства, отправился в другие края.

Его путь был отмечен веселой хроникой в газетах тех городов и районных центров, через которые проходил лось. «Лось-рыболов». Это, когда, выйдя на берег озера, через которое переплывал, он, на страх рыбакам, разбежавшимся при виде «водяного», выволок сеть, полную скользких, как мыло, карасей.

«Лось-гастроном». Как он, зайдя в одном селе в булочную, умял два десятка пирожных с кремом, а потом принялся играть с продавщицей в прятки. Он водил, продавщица пряталась, а какие-то другие люди кричали в окно. Наверное, подсказывали, где лучше спрятаться. Это было не по правилам. Лось обиделся и ушел.

И вот последнее приключение: незнакомая девочка кормит его из своих рук черным хлебом с солью — лакомство, которым она по совету бабушки всегда запасается, отправляясь в лес по грибы. Девочка эта — Лялька Сергеева, председатель совета отряда имени Германа Титова, начальник штаба зоны пионерского действия «Восток-2».

Пока она кормит лося, три пары глаз — одна с тревогой, другая с любопытством, третья с азартом — наблюдают за ее действиями. Первая пара глаз — мамина: глупая, ну чего она ломает руки, разве Ляльку может что-нибудь устрашить? О существовании второй и третьей пар глаз Лялька даже не подозревает.

Лось поел и ушел, помотав головой, как будто раскланиваясь. Как будто… А почему бы ему и в самом деле не раскланяться с Лялькой? Дикий зверь, животное? Дельфин считался тоже животным. А теперь не считается. Наоборот, некоторые ученые относят его к разумным существам, изучают дельфиний язык. Может, животные все разумные, и этот лось тоже? Вот удача! Тогда его будет легко приручить, и зона пионерского действия «Восток-2» утрет нос зоне пионерского действия «Восток-1»: разведет лосей и заселит ими Зарецкие леса. Над тем, где зона возьмет лосей для развода, Лялька не стала ломать голову. Она как рыбак, которому повезло с первой поклевки, верила в свою удачу. Нашелся один, значит, другой, третий, пятый, десятый найдутся непременно. Надо только этого, первого, сохранить в тайне, чтобы не перехватила чужая зона. Она-то сохранит, а вот мама… С мамы она возьмет честное слово молчать о том, что видела. Ох нет, не сдержит мама слова. Как только начнет говорить по телефону, так и проговорится. А еще пионеркой была. Быть была, а слово держать не научилась. Папа, тот может. Лялька, когда маленькой была, взяла с папы слово никому не говорить, где она подсолнух посеяла. Вырастет с решето, сама скажет. А мама, когда огород полола, Лялькин подсолнух за вихор и с грядки вон: не мешай ежу-огурцу пузырем надуваться. Лялька в слезы и к папе:

— А ты где был?

— Маме помогал.

— Почему про подсолнух не сказал?

— Ты не велела.

А ведь верно, не велела. Папа слово сдержал. И хотя подсолнух пропал, Лялька взамен получила большее — друга папу, которому можно было доверить любую тайну. Нет, мама не такая. Она хоть какую Лялькину тайну сейчас же выдаст, потому что не придает Лялькиным тайнам никакого серьезного значения. Ребенок! Какие у нее могут быть тайны! Папа — тот придает, для папы все Лялькины тайны — серьезные. Но как же быть с мамой? Ага, кажется, придумала.

— Мама, — говорит Лялька, когда они возвращаются домой, — давай приготовим сюрприз.

Мама сразу вскинулась: сюрпризы — это по ее части.

— Кому? Какой?

— Всем. Приручим лося и домой заманим.

Мама запротестовала: лося? этого зверя?

— Ну какой же он зверь, мамочка, — Лялька покраснела от возмущения. — Совсем ручной. Ты же видела.

Мама пристально посмотрела на Ляльку. Видеть-то видела, а может, он и не такой вовсе человеколюбивый. Просто попался им в добрую минуту. Минута прошла, и он опять стал диким лесным зверем. Мама слышала, лосей даже волки боятся. А люди волков — подавно.

Губы у Ляльки задрожали от обиды и злости. Мама, добрая душа, сразу на попятную: ладно, если Ляльке хочется, пусть будет лось. Она задумалась. Лесной зверь у нее во дворе. И совсем домашний. Лялька с руки хлебом кормит. От посетителей отбою нет. «Мария Семеновна, скажите, как зовут этого… вашего сохатого?» — «Геркулес»…

— Геркулес, — сказала мама вслух.

— Что? — спросила Лялька.

— Геркулес. Мы назовем твоего лося Геркулесом.

Лялька поняла: мама у нее в руках, но на Геркулеса не согласилась.

— Что ты, мамочка, Геркулес — старо. Назовем по-современному… — Лялька задумалась. — Вот… Леший!

Мама больше всего боялась отстать от современности и сразу согласилась:

— Леший… Очень мило.

Увы, сюрприз не состоялся. Помешала этому вторая пара глаз, которая слишком много видела. А так как по соседству с глазами находилась еще пара ушей, то и она не осталась без работы: слышала то, что ей вовсе не предназначалось.

Короче, когда Лялька на следующий день пришла в школу, все высыпали ее встречать. Аплодисменты… Цветы… «Ура»… У Ляльки голова пошла кругом. Что за «космическая» встреча? Мысль как белка забегала по красным дням ее календаря: день рождения Ляльки как человека… День рождения как пионерки… Других знаменательных дней в ее биографии не было. А те, которые были, не приходились на сегодняшний. В таком случае, по какому поводу торжество?

— По поводу лося! — Тот, кто сказал это, хотел доставить Ляльке удовольствие, но сам испугался, увидев, как тучей нахмурилось ее лицо.

Обида комочком подкатила к горлышку. Проглотив его, Лялька спросила:

— Кто сказал?

— Он вот. — Ребята, недоумевая (в чем, собственно, дело?), вытолкнули вперед Женьку Орлова. — Он все видел и слышал.

Женька Орлов нагло ухмылялся: да, он. Взял и сказал. Он ведь не обещал ей, как мама, хранить лося в тайне. И вообще, плевал он на все тайны. «Лосей развести… Лес заселить»… Как они все клюнули. Ляльке — цветы. Ляльке — аплодисменты. А ему — зависть. Как он злится на себя за эту зависть. И как рад, что хоть чем-то может досадить виновнице торжества: не удалось курочке снести яичка ни простого, ни золотого. Ну-ка, ну-ка, что ты сейчас сделаешь, узнав, что твоей тайны больше не существует. Заплачешь? Плачь. Он бы, честно говоря, заплакал, даже не будучи девчонкой, а ей, как говорится, сам бог велел… Эх, Женька, Женька, ну когда же ты отучишься мерить сверстников и сверстниц на свой аршин? Чтобы Лялька Сергеева заплакала… Жди, заплачет! Железная девчонка. И не ты над ней, а она над тобой скорей посмеется. Вот уже, слышишь, хохочет:

— Ой, умру, какой лось? Объездчикова лошадь. Объездчик на поляне пас, а мы с мамой шли… Честное пионерское.

— Лошадь… Ха-ха-ха… — Шум, гам, аплодисменты.

Женька Орлов стоял — в лице ни кровинки. Ну погоди, сейчас он тебе… Сейчас он… О, если бы Лялька знала, что он сейчас с ней сделает! Ее честь, весь ее вожатский авторитет был у него в руках, точнее, в его кармане. Стоило Женьке Орлову слазать в этот карман, достать улику, неопровержимо свидетельствующую о Лялькиной лжи, и нет Ляльки — председателя совета отряда имени космонавта Германа Титова, Ляльки — начальника штаба зоны пионерского действия «Восток-2», а есть обыкновенная лживая девчонка, недостойная не то что уважения, а даже доброго взгляда. Барьер жалости? По грачам из рогатки тоже в первый раз было нелегко…

Женька Орлов сунул руку в карман и, как обжегся, тут же выдернул ее обратно. Вдруг понял, что если поступит так, как задумал, то навсегда, на всю жизнь потеряет к себе уважение как к человеку. Повернулся и молча, сопровождаемый смешками, пошел прочь.

Лялька задумчиво смотрела вслед. Странно, чего хочет этот мальчик? Зачем он выдал ее тайну?

Прозвенел звонок и, прервав Лялькины мысли, позвал ее на урок. Она села за парту и под диктовку учителя написала: «Каким я хочу видеть своего современника». Именно это хотел выведать у нее учитель Степан Иванович, продиктовав тему будущего сочинения. Каким же она хочет видеть своего современника? Лялька взяла шариковую ручку и начала: «Идеалом моего современника являются слова «мир» и «дружба». Слово «убить» для него является глаголом прошедшего времени». Остановилась. Передохнула, как на подъеме. Перечитала написанное и ужаснулась: «являются слова», «является глаголом»… Ужас что! Поискала другие слова и не нашла. Интересно, где они прячутся? Когда их не ищешь — в разговоре, например, — они сами находятся. А захочешь записать — ни за что сразу не дадутся. Ладно, сразу не дадутся, потом вспомнятся. Не в словах дело, а в мыслях.

Итак, каким же она хочет видеть своего современника? Красивым? Ну, это необязательно. Хотя, если честно, то и красивым. А главное, добрым, смелым, умным… Ну а раньше какая-нибудь Лялька XV столетия не хотела именно такими видеть своих современников?

Какая же разница? Неужели с тех пор, как свет стоит, ничего не изменилось в желаниях, и Ларисы всех времен и народов хотели одного: видеть своих современников красивыми, умными, смелыми, добрыми? Изменилось. Масштабы стали другими. Она, Лариса, хочет видеть такими всех своих современников. Не какого-нибудь одного рыцаря, не представителей какого-нибудь одного рыцарского ордена, даже не один какой-нибудь народ, а всех живущих на земле людей. А какая-нибудь Лариса тысяча двадцатого века захочет видеть такими представителей всех неземных цивилизаций. А что ж, ничего удивительного, по масштабам и желания.

Однако добрый, умный, смелый, образованный — это все как-то неконкретно. Надо раскрыть, в чем, по ее, Лялькиному, разумению, эти качества выражаются. Доброта, например. Ну, доброта, скажем, это когда не просто отдаешь другому то, что имеешь, а помогаешь другому стать таким, как ты, умельцем, специалистом, чтобы он сам мог получить за свой труд то, что получаешь ты. Ну а доброта как жалость, просто жалость к птице, зверю, человеку, — без этого она может представить себе своего современника? О, сколько угодно. Едва подумав об этом, Лялька сейчас же представила себе Женьку Орлова, вредного человека. Грачей погубил — раз, ее не пожалел — два. Хорошо, что ему нечем было подтвердить свои слова, а то бы прощай, тайна. Да что там тайна — авторитет! Честное пионерское дала. Угораздило ее сгоряча. Маленький стыд большим прикрыла. Мучается теперь. А все он, Женька Орлов, вредный человек. Стоило потянуть за ниточку, и он стал разматываться, как клубок. Бери ниточку в руки, иди за клубком-колобком по Женькиной жизни и описывай ее такой, как она есть. Жуть. А ведь он тоже ее современник. Современник, которого она не хотела бы видеть своим современником. Нет, не то. Хотела не хотела, он есть, и от него никуда не денешься, и его никуда не денешь. Другое дело, помочь ему избавиться от недостатков: от зависти, от жадности, от жестокости, от всего того, чего она не хочет видеть в своем современнике. Вот именно, не видеть.

Лялька достает новую тетрадь, склоняется над партой и решительно пишет: «Каким я не хочу видеть своего современника».

Она первой заканчивает сочинение и выходит из класса. В коридоре никого. До звонка еще минут пять. Вдруг она замечает Женьку Орлова. Он стоит возле стенной газеты, но не читает, а косит глаза на нее. Горький комочек обиды снова подкатывает к горлу. Впрочем, обижаться не на что. Никто ему не поверил, и ее тайна осталась при ней. Сегодня же она соберет совет и скажет, почему соврала: ради общего дела.

Женька Орлов направляется в ее сторону. Лялька гордо вскидывает голову. Пусть видит, как она его презирает. Вот он с дурацкой улыбочкой на лице сует ей в руки какую-то карточку и проходит мимо. Лялька смотрит и бледнеет: на карточке — она, лось и мама вдали. Карточка подписана: «Фото И. Орлова». И. Орлов — это Женькин отец, помощник заведующего горфотоателье. А еще, как он сам себя называет, «бескровный охотник». «Охотится» на птицу и зверей с фоторужьем. Только все это неправда. От «бескровного охотника» кровью птиц и зверей за версту пахнет. Об этом весь Зарецк знает. От соседского глаза разве что скроешь?.. То собаки на Женькином дворе заячьим хвостом разживутся, то кошки тетеревиное крылышко притащат. Дядя Ваня, участковый, сколько раз к Женькиному отцу присматривался: пустой из леса возвращается. Только вот что странно дяде Ване. Как Женькин отец в лес, на фотоохоту, так и Женькина мать туда же: летом по грибы, зимой по рябину. Смотришь — тащит корзину. А что там в ней? С обыском не полезешь, закон не велит.

Лялька вспоминает все плохое, что слышала о «бескровном охотнике» И. Орлове, и приходит в ужас. Лось, ее лось, который пока тайна для всех, для него, И. Орлова, уже не тайна, а мишень для съемок. Но только ли для съемок?

Лялька дико вскрикивает и испуганно озирается: что это? А, прозвенел звонок, и хлопают двери классов, выпуская учеников.

Лялька нервно смеется. Беды еще нет, а ей уже выстрелы мерещатся. Не зря, не зря мерещатся. Вот он, лось, уже на мушке, правда, пока еще на фотографической. А рядом с ним она, Лялька. Кормит лося с руки хлебом. Что значит эта фотография: угроза, предупреждение? Занятая мыслью об Орлове-старшем, она совсем забыла об Орлове-младшем, который только что с дурацкой ухмылочкой сунул ей этот снимок. Если это угроза, что ж, значит, младший от старшего недалеко ушел. Нашел, кому грозить, девчонке: никакого мальчишеского достоинства. Да и опоздает он со своими угрозами. Она сама сегодня сознается, что солгала. И объяснит почему. Ради общего дела. «Ради общего…» Нет уж, ложь всегда ложь, во что ее ни наряжай. И вряд ли ей легко простят «честное пионерское». А все он, этот Орлов-младший. Из-за него, из-за обиды на то, что он выдал ее тайну, решилась она на ложь… А что, если снимок не угроза, а предупреждение? Вряд ли. Но что, если Орлов-младший действительно предупреждает ее об опасности, грозящей лосю?

Лялька, рискуя опоздать на урок (да чего там «рискуя», опоздала уже!), находит старшую вожатую Валентину Сергееву и просит сразу же, после уроков, собрать совет дружины. Она должна сообщить совету нечто чрезвычайно важное.

Валентина обещает, и Лялька убегает на урок.

А тем временем Орлов-младший идет домой (двух последних уроков не было). Мысли у него о жизни, о школе, о себе.

ПЛОХИЕ И ХОРОШИЕ

В школе Женьку Орлова учили: подражай тем, кого ставят тебе в пример, и ты вырастешь настоящим человеком. Школа очень любила это слово: «настоящий». Настоящий октябренок, настоящий пионер, настоящий комсомолец, настоящий коммунист. А Женьку оно злило. Он был глубоко убежден, что слово «настоящий» несовместимо со словами октябренок, пионер, комсомолец, коммунист. Не настоящий, значит, просто не октябренок, не пионер, не комсомолец, не коммунист. Но разве школу переспоришь? И Женька не спорил. Школа умней его, и если она разделяет ребят на «просто пионеров» и пионеров в превосходной степени — «настоящих», — значит, в этом есть какой-то смысл. Подрастет — докопается.

Перед теми, кому его учили подражать, Женька Орлов чувствовал себя неловко. Что он знал о них? Одно хорошее. А он, Женька, был далеко-далеко не настоящим. Настоящий — это уступи место старшему, носи домой пятерки, не лезь первым в драку, не тронь чужого. А Женьке порой так не хотелось уступать места (у самого ноги как телеграфные столбы от ходьбы гудели), так не хотелось иногда корпеть над учебником (не нужны мне пятерки!) и, наоборот, так хотелось первым полезть в драку, натрясти яблок в чужом саду. Да что там хотелось! Как хотелось Женьке Орлову, так он и поступал, а школа, узнав об этом, ахала: у него такие примеры для подражания были, а он вот ими не воспользовался… Женьке вспомнилась одна сказка.

Жили два брата. Один — Ловкач, другой — Простак. Пошли счастья искать. Да где оно, под какой крышей? Смотрят, дом стоит.

«Кто под крышей есть?»

«Я, Злосчастье».

«На постой пустишь?»

«Пущу».

«Что возьмешь?»

«Ничего».

«Что дашь?»

«Все».

Обрадовался Ловкач: ни за что — все. Остался у Злосчастья в постояльцах.

А Простак дальше пошел. Смотрит, дом стоит.

«Кто под крышей есть?»

«Я, Добросчастье».

«На постой пустишь?»

«Пущу».

«А что возьмешь?»

«Все».

«Что дашь?»

«Что заслужишь».

Что заслужил, то и получил: долгий век и добрую память. А Ловкач? Следа-памяти не оставил. Как раздобрел на даровых хлебах, так Злосчастье его и съело. Оно жирных любит.

Сказку эту Женька слышал от своего сводного брата Бориса. Да разве только сказку? Многое о жизни рассказывал Женьке брат Борис, мамин сын. Он, Женька, тоже мамин сын. Но в то же время и папин. А Борис только мамин. Женькин папа ему чужой. И не только по крови. Чужой по всему, по всей жизни. Он и ушел от них, потому что не разделял папиных взглядов. «У нас, — говорил он Илье Борисовичу, — разные точки зрения на жизнь. Поэтому и смотреть на нее нам лучше с разных точек зрения». Ушел и поселился отдельно. Но папе, Илье Борисовичу, не стало от того легче. Борис не оставил его в покое, приходил и допекал, учил жить правильно. Норовил почему-то «учить» при всех, при нем, Женьке, и при маме.

Хороший у Женьки брат: шумный, веселый и смешной, оттого что маленького роста. Но оттого и гордый. Женька замечал, все низкорослые люди — гордые, не сносят никакой обиды. Женькин брат тоже не сносил обид. Но сам никого не обижал. Наоборот, всегда заступался, если тот, кого обижали, был прав. Если нет, не заступался. Что заслужил, то и получай: на лоб венок или по лбу щелчок. Брат любил сказки, присказки, пословицы, поговорки. Если не случалось под рукой подходящей, придумывал сам. Когда был пионером, придумал: «Делами звена дружина сильна», «В звене работа ладится, отряд делами славится»… Поговорки до сих пор живы. Узнав о грачином побоище, Женькиных оправданий не принял и ушел не попрощавшись. Сколько дней прошло, а брат молчал. Сердится, значит.

Женька подошел к дому, ткнулся в калитку и замер, как пловец перед прыжком в воду. В следующую минуту он со всех ног несся по улице, размахивая портфелем, как маятник… На калитке был знак — морской якорь. Знак брата, бывшего моряка. Римская тройка в якорном ушке означала, что брат Женька позарез нужен брату Борису и должен найти его немедленно и где бы то ни было. Рабочий день. Где же еще может быть Борис, как не на работе? И Женька Орлов побежал на почту, где брат Борис (на военной службе — моряк-связист) работал бригадиром телефонистов.

Бежал на почту, а попал на птичник: пищат цыплята, долбят дятлы, кричат петухи… Ну, Женька — не редкий гость, сразу разобрался, что к чему: цыплята — азбука Морзе, дятлы — буквопечатающие аппараты, петухи — искаженные голоса в наушниках у телефонисток. За стеклянной перегородкой на высоком, как трон, кресле — брат Борис. Он был хмур и угрюм.

— Отец в область звонил.

Женька молча кивнул, ожидая продолжения.

— На весь Зарецк гремел, хоть и оглядывался, когда в трубку кричал. Охотников на зверя вызывал. Какой в наших лесах зверь?

Женька похолодел. Он-то знал какой: Лялькин лось, папина фотодобыча. Они оба тогда Ляльку видели. Ляльку и Лялькиного лося. Папа отпечатал снимки и спрятал. Женька нашел и взял один, чтобы проучить Ляльку-активистку…

Непонятно, к чему Борис клонит? Он, Женька, хоть и знает, что охота в Зарецких лесах запрещена, все равно папу ловить не пойдет — родной. А Борис пусть знает, он, Женька, папу все равно предупредит.

— Знать бы, какой зверь, — сказал Борис.

— А что? — насторожился Женька.

— Письмо в газету: редкий зверь в Зарецких лесах. Просим взять под охрану… Не посмел бы папаша.

Женька с благодарностью посмотрел на брата. Вон он какой, оказывается. А он о нем…

— Лось, — сказал Женька.

— Что — лось? — не понял Борис.

— Лось, зверь, — сказал Женька.

Борис соскочил с трона-кресла и сразу стал маленьким.

— Ты откуда знаешь?

Женька рассказал.

— Значит, письмо в газету?

— Да. А напишет кто?

— Ты и напишешь.

Женька опять с недоверием посмотрел на брата: против папы учит.

— Я?

— Ты.

Женька очутился между двух огней. Откажешься — брат трусом сочтет. Согласишься — папе насолишь. Что же делать?

— Ладно, — сказал он, — напишу. Под псевдонимом.

Борис усмехнулся:

— На свое имя смелости не хватает?

Женька разозлился: да, не хватает, не всякий может против отца идти. Но вслух ничего не сказал. Однако брат, наверное, догадался. Успокоил:

— Не прицельным по папаше ударим, предупредительным. Ему наш огонь на пользу.

У бывшего моряка и слова морские. Морские не морские, а правильные.

— Ладно, — сказал Женька, — я подпишусь.

И он подписался. Под письмом, которое вскоре появилось в «Зарецком рабочем», стояла Женькина фамилия и его полный титул: «Начальник пионерского лесничества зоны пионерского действия «Восток-1».

Письму предшествовали следующие удивительные события. Вернувшись от брата домой, Женька нашел в ящике для писем фронтовой «треугольник». Сердце у него тревожно забилось. Такие «треугольники» получали те, кого срочно хотел видеть совет дружины. Женька распечатал и прочитал: «Вызов. 8.X. 18.25. Совет дружины». Ясно, сегодня в восемнадцать часов двадцать пять минут (совет любит точность!), но зачем?

Женька посмотрел на часы. Стрелки, растопырив пальцы, показывали на «5». Было время собраться, привести в порядок себя и форму. Дежурный по штабу на порог пионерской не пустит, если не по форме одет: белая рубашка, красный галстук, синий китель с голубыми погонами и эмблемой ракеты… (Дружина «Юные друзья космонавтов». Знай и не роняй марку!)

Пора. У ворот Тузик жалобно поскулил вслед, грустно, по-человечески вздохнул и помахал хвостом.

Шесть часов двадцать минут. Из пионерской вышел горнист и сыграл «сбор общий». А так как все общество, находившееся в данный момент в коридоре, состояло только из одного лица, то есть Женьки, то Женька сразу сообразил, кого касается «общий» призыв, и соскочил с подоконника.

— Евгений Орлов! — крикнул дежурный по штабу, и Женька вошел в пионерскую.

Все встали, приветствуя вошедшего, потом сели, и самый серьезный на свете человек с самой смешной на свете фамилией начальник штаба дружины Лева Смехов, представляя Женьку, еще раз назвал его фамилию: Евгений Орлов.

Но Женька не смотрел на Леву. Он не сводил удивленного взгляда с Ляльки. Такой расстроенной он никогда еще не видел «железную девчонку». Красная, как ее красный галстук, Лялька сидела хмурая и, хотя не хныкала, то и дело дергала носом, как после недавнего рева.

— Где лося видел, Женя?

Женька не расслышал вопроса:

— А?

Старшая вожатая повторила. Женька хмуро посмотрел на Валентину:

— Это был не лось.

— А кто же?

Солгать? Сказать правду? Нет, лучше солгать, чтобы не причинить зла другому.

— Не лось, — промямлил Женька.

— Кто же?

— Лошадь.

Смех разразился сразу, как ливень после удара грома. Дмитрий Васильевич, директор школы, захохотал, как саксофон. Валентина по-девчоночьи захихикала безудержно и бесконечно. Даже самый строгий человек на земле Лева Смехов оправдал наконец свою фамилию.

У Ляльки, зареванной Ляльки, и у той выступили слезы, на этот раз не от рева, а от смеха. Женька не удержался и, злясь на себя за то, что не может удержаться, тоже засмеялся. Он ведь не знал, чем был вызван припадок смеха. То есть знал, что его ответом, но не знал, что, кроме лошади, которую он имел в виду, скрывается за этим ответом. Наконец Лялька переборола себя и сказала:

— Не лошадь, Женя… Не лошадь… Лось… Я показала снимок.

Женька удивленно посмотрел на Ляльку.

Лялька покраснела и отвернулась. Вот она какая, не побоялась позора, призналась в своей лжи. А может, его испугалась, его снимка? И призналась, чтобы опередить? Нет, она знала, что он не скажет. С той минуты знала, когда он мимоходом сунул ей в руки снимок. Знала и все-таки созналась. Женька снова посмотрел на Ляльку. На этот раз с уважением.

Валентина что-то говорила, но он не слышал. Его мысли были заняты Лялькой, ее поступком: а он мог бы так, как она?

— Никакая ложь недостойна честного пионерского, — говорила Валентина. — Только — правда. А правда всегда одна. Даже неприятная. Даже на зло себе.

Лева Смехов встал:

— Начальник штаба зоны «Восток-2» Лариса Сергеева… (Лялька встала.) Штаб всех зон признает твою вину и отклоняет просьбу о взыскании.

Женька понял, почему Лялька зареванная: дорого далось ей признание. А Лева Смехов между тем продолжал:

— Пионер Евгений Орлов. (Женька встал.) Штаб всех зон назначает тебя начальником пионерского лесничества.

Женьке показалось, что он ослышался. Пионерское лесничество? И он — начальник? Розыгрыш, сон? Нет, не сон и не розыгрыш. Его ответа ждут.

— Штаб ждет ответа, — сказал Лева Смехов. — Ты как, согласен?

Женька разозлился. До чего у Левы все просто: согласен — не согласен… Ну, допустим, согласен. Или нет, не согласен. Не это сейчас его волнует, другое: почему его вообще выбрали? Чтобы исправить? Обидно. И если это так, он из чувства собственного достоинства не согласится, умрет, а подачки не примет. С папой-браконьером столкнуть? Еще обидней. Для них его папа ничто, а для него всегда папа. Он от него никогда не откажется. Ни за что. Почему же его выбрали?

Старшая вожатая Валентина, кажется, догадалась, о чем он думает.

— Это я тебя выдвинула, — сказала она и, развернув, показала ему «Зарецкий рабочий».

Он сразу узнал этот летний номер газеты. Там, на последней странице, была фотография. Он — в полный рост, колчан стрел на груди, индийский лук за плечами — стоит, опершись на посох, и подпись: «Лучший следопыт пионерского лагеря зарецкой школы».

— Штаб ждет ответа, — напомнил Лева Смехов.

— Я согласен, — сказал Женька.

Через несколько дней в «Зарецком рабочем» появилась заметка о пионерском шефстве над сохатым новоселом, подписанная начальником пионерского лесничества Орловым-младшим.

Орлов-старший сказал: «Ну-ну», и поздравил сына с выдвижением в начальники.

ПИОНЕРСКОЕ ЛЕСНИЧЕСТВО

…Глупые муравьи, они только потому и не поверили в чудо, что были лишены разума. Чудо произошло трижды. Первый раз, когда черные муравьи пошли войной на красных. Напрасно они затевали поход. Какая-то сверхъестественная сила сгребла черное воинство в одну кучу, кинула на ковер-самолет и унесла прочь с поля боя. Красные вхолостую пощелкали челюстями — единственным оружием, которым снабдила их природа, — и тут же забыли о происшедшем. Муравьям не дано помнить. Не запомнили они и второго чуда, когда та же сверхъестественная сила в страшную сушь — ромашки стояли, безжизненно уронив головки, ветерок, чуть живой, маясь от жажды, облизывал восковую листву — спасла муравейник от гибели. Огонек, рыжий всадник, скакал, скакал по полянке, с былинки на былинку, с цветка на цветок, — и прыг к муравейнику. Что кому дорого, тот то и спасает. Муравьи — детолюбы. Расхватали личинки, и ходу из муравейника. А ходу нет. Рыжий всадник саблею машет, все живое губит… Неужели и муравьям-детолюбам каюк? Как бы не так. С неба без туч хлынул дождь, и не муравьям каюк, а рыжему всаднику… С неба без туч… Разве это не чудо? Еще какое. Но глупые муравьи и на этот раз ничему не удивились. Для них никакое чудо не чудо. И хорошо, что так. А будь не так, пропал бы муравьиный народ. Строить муравейники? Сами собой построятся. Защищаться от врагов? Лишние хлопоты. Случится чудо, и сгинет враг. Без труда, без борьбы вымер бы муравьиный народ, а с ним бы и лес: он на муравейнике стоит. Без муравья лесу смерть…

Женька Орлов, начальник пионерского лесничества, идет по своему хозяйству. В отличие от муравьев он наделен разумом и всем происходящим в лесу чудесам может дать научное объяснение. «Ковер-самолет», умчавший армию черных агрессоров с поля боя? Обыкновенное ведро, куда смели черных муравьев руки Женькиных помощников. «Небо без туч»? Дюжина ведер, с которыми по вызову патруля примчалась пожарная команда пионерского лесничества и погасила начавшийся пожар.

Слева от Женьки тащится коротышка Генка Юровец, справа — напролом, по-медвежьи, сопя и отдуваясь, лезет Мишка-толстый. Позади, то отставая, то догоняя впереди идущих, порхает легкая, как бабочка, Оля Румянцева. Женька Орлов, оглядываясь, недовольно косится на Олю-учетчицу: нарядилась… Гнев у Женьки вызывают куцые косички учетчицы с красивыми бантами.

У Генки Юровца на груди бинокль, сбоку — охотничий нож в чехле. На голове, как, впрочем, и у всех других, зеленая пилотка со значком — дубовым листиком — символом лесного пионерского хозяйства. У Мишки-толстого в руках магнитофон. Закончат дела, притаятся и будут записывать голоса птиц.

— Муравейник! — кричит Женька Орлов.

— По счету — семь, — отвечает Оля-учетчица, сверяясь с записью.

— Барсучья нора.

— Первая и единственная, — грустно вздыхает Оля-учетчица. На все пионерское лесничество один барсук. Да и того они еще ни разу не видели. Слышали только, как он там пыхтит, под землей.

— Птичья столовая…

— Пятнадцатая…

Останавливаются и записывают. Потом дальше идут, ведя учет сеянцам и саженцам, сухостою, обреченному на вырубку, и деревьям-патриархам с табличками, на которых написано: «Охраняются ЮДЛ» — юными друзьями леса.

Вдруг вдалеке запел охотничий рожок. Женька Орлов, Генка Юровец, Мишка-толстый и Оля-учетчица замерли, как стая гончих перед тем, как броситься на призыв. Лица всех отразили одно и то же — тревогу. Охотничий рожок мог кричать только в одном случае: если владельцу рожка или обитателям леса грозила беда.

— За мной! — крикнул Женька и побежал.

Скорей, скорей, скорей… Мягкая, как резиновая, пружинит под ногами тропинка. Когтистые, как у бабы-яги, руки-сучья хватают бегущих, рвут, что могут: с Мишки-толстого — пилотку, с Оли-учетчицы — бант…

Вон он уже не на Оле, а на сухом пальце бабы-яги трепещет, как подбитая бабочка. Ладно, не до пилотки, не до банта. Скорей, скорей, скорей… Стоп! У входа в лосиный загон стоит Лялька и, запрокинув голову, трубит в рожок. Ничего не видит, ничего не слышит, как глухарь на току, трубит и трубит…

— Что… случилось? — Женька налетел, вырвал рожок у Ляльки изо рта. — А?

— Лось ушел.

— Сам?

Вопрос не напрасный. Обшивали загон прочно, в три жерди: не проскочишь и не перескочишь.

— Не знаю, — сказала Лялька. — Нет, и все.

Женька Орлов свистнул. Изгородь цела, а лося нет.

На вертолете его, что ли, вывезли? Пошел вдоль, пробуя прочность жердей. В одном месте жердь поддалась сто усилиям и отвалилась: держалась на честном слове. Нет, не на одном слове. Еще — на лыке, которым была привязана к дереву. Плохо привязана. Тот, кто выпустил лося, не хотел привязывать крепче. Так, привязал для отвода глаз. Кто же выпустил лося?

Впрочем, это нетрудно будет узнать. Женька Орлов поманил ребят и повел по лосиному следу: вон он, широкий, рожками вперед, — незрячий увидит.

Шли тихо, ступая по-лесному — сперва на пятку, потом на носок, — жарко дыша в затылок друг другу.

Женька Орлов остановился и поднял руку. Замерли, прислушиваясь. Впереди, за ореховыми кулисами, кто-то басом нежничал с лосем — называл по имени и командовал: «Встань», «Ляг». Женька сразу узнал этот голос, и страшная картина представилась его мысленному взору: папа-браконьер пытается заарканить лося, чтобы увести его подальше в лес и убить. Выскочить, заорать, напугать… Но он не сделает этого. Тело как вата, безвольное и вялое, ни страхом, ни силой не стронешь с места. Женька Орлов оглянулся на Ляльку и глазами приказал: посмотри. Лялька скрылась в кустах и вернулась сияющая.

— Там твой папа лося фотографирует. Сохатый за ним, как собачонка, ходит.

Сказала и нахмурилась, ревнуя лося к Женькиному отцу. За ней сохатый тоже, как собачонка, ходит. Зачем же еще за кем-то?

— А кто позволил?! — вспылил было Мишка-толстый и осекся, вспомнив, что отец-то Женькин, а Женька как-никак начальство.

— Ладно, — пообещал Женька, — я ему… — и осекся, измеряя свои возможности, — я ему скажу, чтобы, когда надо, спрашивал.

Генка Юровец ехидно переглянулся с Мишкой-толстым: разве сын против отца пойдет?

Затрещали кусты. Ребята попрятались. На тропинку вышел лось и стал тревожно принюхиваться. Женька догадался: почуял Ляльку. Но тут в зеленом тоннеле, пробитом сохатым, показался Илья Борисович и поманил лося за собой: повел к загону.

Ребята осуждающе смотрели на Женьку. Он понял: осуждают за то, что при них не поговорил с папой. Вот люди. Их бы в его шкуру. Чтобы поняли, как это непросто против отца сыну…

Глаза ребят ждали ответа.

— Дома скажу, — буркнул Женька. — Пошли.

ГЛАГОЛ ПРОШЕДШЕГО ВРЕМЕНИ

Прошла в лесных и школьных хлопотах осень. Наступила зима, да такая, что по утрам из-за снега дом дома не видел. Дед Матвей, долгожитель, помяв седую бороду, признал: даже в его время ничего подобного не было. Чтобы дед Матвей такое признал? Сроду не было. Малышня ликовала: хоть по снегу их время превзошло дедово. А то, к чему ни прицепится, все нынче не так, тот ростом не взял, этот силой не вышел. Вот, мол, в его время богатыри были!.. И невдомек деду, что из богатырских доспехов его времени люди давно выросли. Нынешний «дядя Степа» любого дедова «дядю Степу» за пояс заткнет. В Зарецком музее железный рыцарь стоит, ну, не рыцарь, оболочка рыцарева: забрало, латы, наколенники, налокотники… Вожатый Долгий — не богатырь, средней комплекции человек, а и тот в рыцаревы доспехи влезть не мог, малы. А он, дед, все свое: «богатыри, не вы»… Нет, они тоже богатыри. Посмотрел бы этот дед (жаль, ходить далеко не может, летом — доживет — сводят) на то, что они в лесу нагородили. С бору по сосенке — дружине лесная сторожка. Пусть не все сами, парни с вагоноремонтного помогли, но зато что за дом, что за печь-лежанка: сама варит, сама парит, сама обувь сушит, как с лыжной прогулки ввалятся. А под домом — погреб, да что там погреб — кладовая подземная. Все, что на пришкольном участке вырастят, — туда: картошку, капусту, морковку, лук, огурцы, яблоки… Себе хватит, и лесная братва не в обиде. Дежурные подкармливают, когда в лесу птице и зверю голодно. Рядом с домом силосные ямы. Одна с кормом для лося, другая пока пустая. Для одного лося одной ямы хватит. Прибьются еще сохатые — вторую засыплют.

Завтра воскресенье, и улица детей спит: с утра всей зоной в лес, спасать зверье. Для них, детей, снегопад всего-навсего долгожданная радость, для зверья, птиц — нежданное бедствие. Поубавятся завтра запасы подземной кладовой, да и с собой из дому кое-что захватят: пшена, гороху, гречки, конопли. Полакомится лесной народ.

Улица взрослых бодрствует: кто за столом, кто возле телевизора, кто с книгой под солнцем настольной лампы.

Орлов-старший тоже не спит. Принимает гостя. Гость — большой, грузный, в дверь вошел боком — больше слушает, чем говорит. Во всяком случае, Орлову-младшему его голос слышится реже, чем голос папы. Женька лежит в горнице, на раскладушке. Его комната вместе с кроватью отданы гостю. Заснуть бы, завтра в лес. Но чем настойчивее Женька хочет заснуть, тем меньше хочется ему спать.

За стеной всего только рюмками чокнулись, а голова у засыпающего Женьки загудела вдруг, как колокол. Слух обострился и тут же уловил такое, отчего сон сразу пропал.

— За вашего лося, — сказал папа.

Гость сыто хрюкнул, и рюмки снова чокнулись.

Женька вскочил и сел, набросив одеяло. За лося? Как он сказал? Ну да, так и сказал: «За вашего лося». Вот он какой гость — свинья в медвежьей шубе. И шапка медвежья. И унты. Сколько медведей на себя перевел! А ружье? В медвежьем чехле, складное. Он сперва про этот чехол подумал, что… А ничего он не подумал, просто не обратил внимания: ни на чехол, ни на самого гостя. Папа, как гость пришел, турнул Женьку спать:

— Мы тут, мужики, побалакаем, а ты бай-бай…

«Мужики», «побалакаем«», «бай-бай»… Никогда папа таким языком не разговаривал. А тут вдруг… С чего бы это? Теперь ясно. Перед гостем рисовался: мы, мужики… Вот он какой, его папа. Как был «на побегушках», таким и остался. Лося к себе приручил. Лось за ним, как собачонка, бегал. Теперь ясно, зачем приручил. Чтобы гостю услужить.

Злость борется в Женьке с жалостью.

Холодное с горячим. Когда холодное (злость) заливает Женьку, ему хочется вскочить, схватить что-нибудь потяжелее, смазать гостю по жирной шее и заорать так, чтобы у того перепонки лопнули: «Катись, пока цел!..»

Но вот злость уступает место жалости, и уже не холод, а жар заливает Женьку, струится из него горячей слезой: папа, ну зачем ты… эх! Холодно, жарко… Холодно, жарко… Как в игре. Но не до игры Женьке. Не игра, а сама жизнь — суровая и строгая — испытывает его на жар и холод. Поддастся горячему, растопит сердце в жалость, прощай все: друзья, зона, лесничество, пионерская честь…

Женька ложится и притворяется спящим. По шагам чувствует: входит мама. Постояла, подышала, ушла. За стеной ни звука. Отгремели рюмки, умолкли голоса. Ти-ши-на. Какая там тишина! В носу у гостя так вдруг затарахтело, будто трещотка заработала. Опять все стихло. Гость, повернувшись на бок, не гремел, а сипел, как усталый паровичок.

Женька встал, оделся, вышел из дому и нырнул в ночь.

…Двое — толстый и тонкий — идут по утреннему лесу. Морозно, солнечно, снежно. Сосны стоят как недорисованные. С одного боку, белого, густо, с другого — пусто. Птиц не слышно. Нет, закашляла одна. Простудилась, что ли? Заячий следок завился веревочкой и пропал вдали.

Ель на лапе белый гриб нянчит. Ножка, шляпка — все как у летнего. Только дунь — и рассыплется…

Двое — толстый и тонкий — идут по лесу. Не идут — крадутся. Впереди толстый, с ружьем, в глазах нетерпение и восторг: пальнуть бы скорей, ух! Позади — тонкий, без ружья. Впереди просвет, полянка. Тонкий вежливо понукает толстого:

— Вправо чуток… Пряменько… Влевочки… Тута, стоп. Где он, окаянный? Завсегда сюда жрать является. В самое это время. Не лось, а во! — разводит он руками, хваля зверя. Тонкий врет. Он хорошо знает, что ни в это, ни в какое другое время лось сюда не является. Ест из яслей в своем загоне. А врет для того, чтобы найти предлог для отлучки. Отлучится, выманит лося из загона и подведет под пули толстого.

Неожиданная и оттого пугающая гремит вдали соловьиная трель. Толстый и тонкий вздрагивают: соловьи зимой? Толстый оглядывается и зло усмехается: «Соловьи!» К ним со всех ног спешат двое — милиционер и длинный парень с красной повязкой. В глазах у толстого ни испуга, ни удивления, одно равнодушие. Глядя на него, и тонкий спокоен.

Длинный подбежал первым. Посмотрел на тонкого и как пришпилил к месту: ни рукой пошевельнуть, ни ногой двинуть. Ну и взгляд, сила!

Подошел милиционер. Не глядя ни на кого, небрежно отдал честь и спросил у толстого:

— Документики, гражданин!

Толстый небрежно протянул алую книжечку с зеленой вкладкой. Милиционер посмотрел и… напустился на парня с красной повязкой:

— Что же вы, товарищ Долгий, органы в заблуждение вводите? У товарища лицензия. На отстрел одного, — милиционер поднял палец, — одного лося. А вы — «браконьеры»… Счастливой охоты, товарищ!

Он снова отдал честь, круто повернулся и пошел.

— Дядя Ваня! — окликнул его Долгий.

Милиционер обернулся:

— Я вам не дядя, товарищ Долгий. Я вам товарищ участковый уполномоченный.

— Пусть так, — сказал Долгий, не меняя тона. — Так вот, товарищ участковый уполномоченный, прошу принять к сведению, — он покосился на толстого, — счастливой охоты не будет.

Толстый сердито посмотрел на участкового:

— Хулиганство какое-то. Товарищ Орлов!

Тонкий ожил и засуетился:

— Я здесь, Алексей Михайлович.

— Вы знаете этого человека? — Толстый кивнул на Долгого.

Женькин отец решил устраниться. Как-никак Долгий — вожатый его сына.

— Товарищ участковый знает.

— Товарищ участковый!

Милиционер вытянулся.

— Задержите хулигана и доставьте в отделение… Для привлечения и пресечения… Как мешавшего отдыху трудящихся.

Говоря это, толстый не глядел на Долгого. Участковый, слушая, глядел на толстого, а Илья Борисович на них обоих. Поэтому, когда они, все трое, посмотрели на то место, где стоял Долгий, им не осталось ничего другого, как хлопать глазами, разевать рты, разводить руками.

— Я… если надо… — сурово начал участковый.

— Не надо, — оборвал его толстый. — Идите.

Он не только не возмутился исчезновением Долгого, рад был, что так легко выпутался из этой дурацкой истории. Если бы он знал, что ждет его впереди!

— Товарищ Орлов!

— Я, — отозвался Илья Борисович.

— Ведите.

Женькин отец решил, что терять нечего, спектакль не удался, и повел толстого прямо к загону. Вот и он. Теперь только снять две жердочки с петелек, переступить через третью и… возникла как из-под земли Лялька:

— Стойте… Стойте…

Толстый зло посмотрел на Илью Борисовича: эта еще откуда? А вслух спросил:

— Тебе чего, девочка?

— Сюда нельзя. Здесь наше хозяйство.

— Ваше? — удивился толстый. — Чье ваше?

— Пионерское.

Толстый — сверху вниз — посмотрел на девочку:

— Пионерских хозяйств не бывает, девочка. В хозяйства не играют. В хозяйствах хозяйничают.

— Мы не играем, — просвещала Лялька толстого, — мы хозяйничаем.

— Хозяева, — встрял Илья Борисович, — лося заманили, в западне держат.

— Лося нельзя. Не по закону, — сказал толстый.

— А убивать по закону? — крикнула Лялька.

— Что такое? — спросил толстый.

— Мы выпустим, а вы убьете. Это по закону?

— По закону. Видишь, лицензия, — сказал толстый и протянул Ляльке алую книжечку. — На отстрел одного лося.

— На убой, — сказала Лялька.

— Пусть так, — сказал толстый. — Я их уже убивал.

— Глагол прошедшего времени, — сказала Лялька.

— Какой глагол? — опешил толстый.

— Убивал, — ответила Лялька.

— Кому что нравится, — сказал толстый. — По закону.

— Плохой закон, — отчеканила Лялька.

— Что? — Толстый закипел как самовар. — Как ты смеешь? Чему вас только в школе учат?

И для острастки, в шутку, конечно, навел на Ляльку ружье.

Ни один мускул не дрогнул на лице «железной девчонки». Она, конечно, понимала, что толстый не выстрелит, но тот, в кого хоть раз, пусть в шутку, целились из заряженного ружья, знает, что это такое: душа в пятки уходит. А у Ляльки не ушла, осталась на месте, и Лялька гневно и вызывающе, зрачок в зрачок, смотрела в дуло ружья.

Грянул выстрел…

Потом, когда все успокоились и во всем разобрались, поняли, почему ружье выстрелило. Но в ту минуту, когда это произошло, каждый повел себя так, как ему скомандовали страх и долг: толстый бросил ружье и пустился наутек, не разбирая дороги, Илья Борисович растянулся на земле и замер, втянув голову в плечи, Долгий, подоспевший на выстрел, бросился к Ляльке, а Лялька… Лялька стояла живая и невредимая и смотрела на всех смеющимися глазами.

Она-то видела, как из-за спины толстого выскочил Женька Орлов и головой наподдал нацеленное на нее ружье.

Заулыбался, выслушав Ляльку, Долгий, заулыбались, узнав у Долгого, в чем дело, прибежавшие на выстрел ребята, заулыбался польщенный всеобщим вниманием Орлов-младший. И только Орлову-старшему было не до улыбок: так опозорить себя перед гостем! Он полежал, полежал, встал, постоял, глядя на ребят, и пошел, не поймав на себе ни одного любопытного взгляда. Даже сын и тот на него не посмотрел. Не отец, а пустое место, ноль, невидимка.

— Папа!

Орлов-старший вздрогнул и остановился, узнав голос Орлова-младшего. Обернулся и увидел Женьку.

— Ну?

— Папа, ты не сердись, ладно? А ружье вот, передай тому, толстому. И скажи, пусть не приезжает больше. Скажешь, да?

Орлов-старший отвернулся. В глазах у него защипало.

«Журавли» и «цапли»

«Зарница», «Зарница», военная наша игра.

(Из песни)

И ВОТ Я ПОСРЕДНИК

Городок звался Наташин.

— Говорит Наташин, — кричало по утрам радио, — передаем наташинские известия…

— Наташин… Наташин… — сновали из купе в купе проводники, будя пассажиров. Поезд стоял в Наташине всего пять минут и прибывал рано утром.

Наташин! Ничего удивительного. Сколько угодно городов и поселков носят людские имена: Ваня, Люся, Алеша, Вера, Лена, Володя, Саша, Миша, Боря… А один, на Дальнем Востоке, даже называют уважительно по имени и отчеству — Ерофей Павлович.

Лежит Наташин на правом берегу Десны. На правом — не значит высоком, хотя обычно правый берег реки бывает выше левого. В Наташине оба берега равные, и правый не задирает нос перед левым, хотя в глубине души, наверное, и гордится тем, что он, правый, «городской» берег, а левый — «деревенский». Но это потому, что города всегда немножко заносились перед селами, а на левом берегу Десны как раз напротив Наташина лежало село. Называлось оно Стародуб, хотя в лесах, со всех сторон подступавших к селу, дубов не водилось. Сосняк, ельничек, березняк — этого было сколько угодно, а вот дубов, давших, по-видимому, название селу, вовсе не… Едва не сказал «не было». Хотя, если брать во множественном числе, то и не соврал бы. Дубов во множественном числе в Стародубских лесах действительно не было. Был один-единственный дуб — «мамонт» здешних лесов, росший на ближней от села поляне, которая поэтому называлась первой, в отличие от других, лежащих в глубине леса и называвшихся второй, третьей и т. д. Но что это был за дуб!!! Даже трех — какой там трех! — всех трехсот восклицательных знаков не хватит, чтобы выразить восхищение, которое охватывало очевидцев, созерцавших «мамонта» Стародубских лесов.

Может быть, это преувеличение и мальчишеская фантазия, но юные «дуболазы» клятвенно уверяли, что, забравшись на вершину «мамонта», в солнечный день могли видеть… Москву, а в пасмурный, когда над Стародубом ходили тучи, — солнце.

Дуб был могуч и древен. В его «паспорте» — табличке, укрепленной на дереве, — сообщалось: «Дуб — обыкновенный. Возраст — 500 лет. Памятник природы. Охраняется пионерским лесничеством стародубской школы». К слову «обыкновенный» какой-то остряк приписал частицу «не». Юные лесничие сперва рассердились и хотели соскоблить, но потом раздумали. В конце концов, дуб был действительно необыкновенным.

Напротив дуба, через реку, еще одна «высотная достопримечательность», но уже не естественного, а искусственного происхождения, — бывшая парашютная вышка, потом кафе «Посошок» а ныне НП «Зарницы».

От «Посошка» «Зарнице» досталась открытая веранда, похожая на гондолу воздушного шара, с той лишь разницей, что у воздушной гондолы и опора воздушная, а у гондолы-веранды вполне земная — железные фермы бывшей парашютной вышки.

Если забраться на веранду и посмотреть окрест, то увидишь как на ладони и городок Наташин, и Десну-реку, и село за Десной — Стародуб, и тот самый дуб, «памятник природы», о котором говорилось выше. Но забраться на веранду не так-то просто. Для этого надо знать пароль, потому что вышка охраняется и посторонним на нее вход воспрещен.

К счастью, я не посторонний и знаю пароль.

— Стой, кто идет?

Это часовой у вышки. Сейчас он спросит пароль. Но я опережаю его.

— Соха, — произношу я вполголоса.

Часовой сердито:

— Проходите.

Ишь какой хитрый. Знает, что, не получив отзыва, я шагу ступить не смею. А если «ступлю», тут мне и крышка. Часовой поднимет тревогу и… Нет уж, лучше без тревоги.

— Отзыв? — строго спрашиваю я.

Конопатенькое от веснушек лицо часового расплывается в улыбке.

— Луноход, — отвечает он, провожая меня подобревшим взглядом.

Я поднимаюсь на вышку и, отдышавшись, гляжу вокруг.

Тихое майское утро. Земля вся — как под влажным полотенцем только что испеченный хлеб — дышит прозрачным парком. То там, то тут поблескивают серебром лужицы, оставшиеся после ночного дождя. Серебра в лужицах чуть-чуть — вылизало до донышка лакомка-солнце, но для воробьишек и это «море», пусть по колено, однако искупаться можно, и они плещутся в лужицах на зависть всем прочим пернатым, облетающим «воробьиные моря» стороной.

Не по-весеннему жарко. Май, а тепло июльское. Такой уж год. Наташин еще только просыпается — после рабочей недели спится всегда дольше, — а Стародуб весь уже в поле, несмотря на выходной. У деревни в страду свое чередование дней труда и отдыха.

Обычно в этот час вышка безлюдна, но сегодня воскресенье, уроков нет, и на вышке наряд — дежурные юнармейцы. Их двое — курносых — с красными повязками на руках, но есть еще и третий, у которого нос как нос, прямой и строгий, зато все. остальное на лице круглое и полукруглое — лоб, глаза, рот, уши, подбородок… Это Спартак Журавлев, семиклассник, командир батальона юнармейцев города Наташина. Он — весь внимание и не сводит глаз, вооруженных стереотрубой, с лоскутка «пионерской целины» по ту сторону Десны: там копошатся юнармейцы Стародуба. О, если бы командиру Спартаку узнать, что они там делают? Благодаря наблюдениям он знает, вчера на «целине» — небольшом участке школьной земли — весь день гудел трактор, подаренный стародубской школе шефом-совхозом, а сегодня трактор таскает сеялку. Вчера пахали, сегодня сеют. Но что и для чего?

Задумавшись, Спартак уводит окуляр в сторону от объекта и испуганно вздрагивает: по небу, растопырив, как планер, крылья, летит… ангел. Впрочем, испуг тут же сменяется весельем. Небесный ангел ужасно похож на земного комара. Комар и есть. Проснулся где-то на припеке, разбуженный солнцем, и полетел обозревать окрестности. Да не с того конца за дело взялся. Вместо окуляра на объектив уселся. Лети, лети дальше, не мешай…

Смахнул Спартак комара пилоткой, и тут же снова ее на голову натянул. Без пилотки бритой голове даже в тепле прохладно. Но прохлада что! На бритую Спартакову голову и не такие беды обрушивались. Как только ни обзывали его волосатые стиляги: и «лысый», и «плешивый»… А те, что поостроумней и поволосатей, зажав где-нибудь в укромном местечке — трое на одного! — участливо осведомлялись, в каком отделении милиции Спартаку Журавлеву сделали такую шикарную «прическу».

— Не в милиции, а в «Космосе», — отвечал Спартак, вырываясь, и нисколько не врал, отвечая так.

В прошлом году осенью в «Космосе», главном кинотеатре города, проводился «месячник повторного фильма». И батальон юнармейцев, которым командовал Спартак Журавлев, не пропустил ни одной картины. Даже конкурс провел «Лучший фильм месяца». И на этом конкурсе большинством голосов киноприз «Зарницы» — оловянная медаль, отлитая батальонными умельцами, — юный стрелок на фоне мишени — был присужден «Котовскому», о чем штаб батальона в тот же день послал сообщение в «Пионерскую правду». Но и это было не все. После конкурса в батальоне прошел диспут: «Чему я научился у любимых киногероев?» Диспут проводила старшая вожатая Зоя Алексеева. Когда почти все уже высказались, на сцену школьного зала поднялся Спартак Журавлев, сияющий, как звезда первой величины, и почему-то в офицерской фуражке — папиной, как потом выяснилось.

— Спартак, — ахнула Зоя, теребя косу, спускавшуюся на грудь, — на сбор в фуражке?

Но Спартак не обратил на нее внимания.

— Я хочу показать, чему научился у любимого киногероя, — сказал он.

— Спартак хочет рассказать, — поправила Зоя Алексеева, — чему он…

— Показать, — сердито перебил вожатую Спартак и снял фуражку.

Сперва все ахнули.

Потом дружно, не сговариваясь, расхохотались.

Потом, так же дружно, захлопали.

Голова Спартака — вчера еще в густой шевелюре — сейчас, без единой волосинки, была похожа на большое круглое яйцо.

— А что?.. — Зоя Алексеева подняла руку, взывая к тишине. — А что?.. Культурно и гигиенично! Была бы я мальчишкой:..— и она, не договорив, небрежно перебросила гибкую, как змея, косу за спину.

Ребята засмеялись: знали, как берегла и холила свою косу старшая вожатая, но тут же и похлопали ей — за храбрость.

…Это неправда, что заразительны только плохие примеры. Заразительно все, что необычно. Носить длинные волосы было необычно, хотя и негигиенично — ни промыть, ни расчесать, у мальчишек на это просто терпения не хватало, — и одной этой необычности было достаточно, чтобы одна «волосатая клетка», размножившись, породила целое воинство себе подобных.

Стоило Спартаку, подражая Котовскому, бросить вызов «волосатикам» и обрить голову, как у него тоже появились последователи: на следующий день весь батальон предстал перед своим командиром бритоголовым и стриженым.

Нет, вру, не весь… Пятиклассник Игорь Аникеев, по прозвищу Аника-воин, не пожелал уступить новой моде. Командир Спартак, узрев среди стриженого воинства одного нестриженого, велел Анике-воину выйти из строя и отправиться в ближайшую парикмахерскую. Аника-воин отказался, и тогда командир Спартак, проявив характер и власть, велел ослушнику убираться из строя на все четыре стороны.

Аника-воин «убрался», но в тот же день в школу прибежала Аникина мама и, нападая на встречных и поперечных, стала жаловаться на самоуправство командира ее сына. В конце концов она «напала» на самого Спартака, и тот, выслушав Аникину маму, с «железным» спокойствием в голосе сказал, что она зря волнуется и что ее сын может отныне носить волосы любой длины.

Аникина мама расцвела:

— Так ему и передать?

— Да, — сказал Спартак и прибавил: — В связи с тем, что юнармеец Аникеев увольняется в запас…

Если вы думаете, что после этого батальон недосчитался одного из своих солдат, то глубоко ошибаетесь. Аника-воин как ни в чем не бывало точно в срок прибыл на очередное занятие, правда, не забыв перед этим постричься.

Операция «стриженая голова» дорого обошлась старшей вожатой Зое Алексеевой. Аникина мама, добравшись до директора, все ему выложила, и насильственное «пострижение» Аники-воина в юнармейцы стало предметом обсуждения ближайшего педсовета. «Пострижение» было признано непедагогичным, и Зое Алексеевой впервые в жизни был объявлен выговор. «За потворство неразумным действиям своих воспитанников» — было сказано в протоколе. Но все знали, а Зоя Алексеева лучше всех, что множественное число тут имело чисто символическое значение. Под этим числом подразумевался всего-навсего один-единственный воспитанник — командир батальона юнармейцев Спартак Журавлев, действия которого были оценены как ошибочные.

— Пусть ошибочные! — кипятилась Зоя Алексеева. — Учатся на чем? На ошибках! А если ошибок не будет, на чем они будут учиться?

Увы, педсовет не внял Зоиной философии…

В отличие от времен года, которые постепенно сменяют друг друга, смена настроений у старшей вожатой Зои Алексеевой совершалась мгновенно.

Вот она только что весело отстаивала свою точку зрения на ошибки — и вдруг, услышав о выговоре, уткнулась лицом в ладони и заревела. Толстый Иван Васильевич, директор школы, запыхтел, как паровоз, бегая вокруг старшей вожатой со стаканом воды. Остальные тактично разошлись.

Секреты учительской никогда долго не бывают тайнами для учеников. Через час после вынесения выговора старшей вожатой батальон юнармейцев Наташинской школы был поднят по тревоге и бегом — командир впереди — припустился к школе.

Зоя Алексеева перехватила юнармейцев в пути. Возвращалась из школы и вдруг увидела бегущих ребят. Сердце тревожно забилось. Сняла туфли и понеслась вдогонку. На бегу, поравнявшись со Спартаком, крикнула:

— Что случилось? Куда вы?

Спартак опешил, увидев вожатую, но бега не замедлил.

— Заступаться, — крикнул он, — за вас!

Смех и гнев одновременно охватили вожатую, но Зоя Алексеева ни тому, ни другому не дала выхода. А «запасным» воспользовалась сама.

— И я с вами! — крикнула она, шлепая босыми пятками по сохранившей дневное тепло мостовой.

— Зачем?! — крикнул Спартак.

— Подавать заявление об увольнении! — крикнула старшая вожатая.

Спартак остановился как вкопанный, увы, не успев предупредить об этом позади бегущих, и — куча мала! — мостовая превратилась в веселую ребячью свалку.

Воспользовавшись остановкой, Зоя Алексеева поговорила с командиром Спартаком и, убедив того в нелепости задуманного заступничества, велела распустить батальон по домам. Ну а в душе она была очень довольна этим заступничеством.

…Возясь со стереотрубой, установленной на подставке, командир Спартак то и дело искоса поглядывает на меня. Я — человек, который знает все по обе стороны Десны — и то, что делается у юнармейцев Наташина, и то, чем заняты юнармейцы Стародуба.

Говорят, в каком-то грядущем тысячелетии люди овладеют телепатией. И тогда ни у кого ни от кого не будет секретов. Как человек, обязанный хранить тайны, я категорически против этого. Командир Спартак — наоборот, за телепатию, потому что тайны, которые знаю я, не дают ему покоя ни днем ни ночью. Но в этом он не оригинален. Там, за рекой, есть еще один человек — его сверстница и соперница, командир стародубских юнармейцев Юлька Цаплина, которой мои тайны также не дают покоя ни днем ни ночью.

Что это за тайны? И кто такой я, что знаю то, чего не знают, но хотят узнать другие? Я посредник «Зарницы», военной игры, которую ведут и в которой ищут победы два батальона юнармейцев: батальон пионерской дружины Наташинской школы («журавли» — от фамилии командира Спартака) и батальон пионерской дружины Стародубской школы («цапли» — от фамилии командира Юльки). «Войну», которую они ведут между собой на «городском» и «деревенском» берегах Десны, называют «войной журавлей и цапель».

Теперь о себе — кто я, откуда и зачем здесь? Я журналист и в Наташине — гость. Приехал сюда из Москвы в отпуск. Наташин дорог и близок мне. Это папина родина и город маминой «первой любви». Здесь в горсовете когда-то председательствовал мой отец, и здесь, в Наташине, затерялся в войну его след. Своего отца я никогда не видел и очень долго, до самого совершеннолетия, не подозревал о его существовании. Считал родным отчима, всегда невозмутимо спокойного и неизменно доброжелательного Игоря Павловича.

В Наташине, когда узнали, что я журналист, да еще пионерский, то есть работающий в журнале для детей, обрадовались мне, как родному, и уговорили стать главным посредником «Зарницы».

И вот я посредник.

Мне ведомы все тайны «противников» по обе стороны Десны, а им только те, которые удается разведать при «счастливом стечении обстоятельств», то есть или самим подсмотреть, или выведать у болтунов.

О, это «стечение счастливых обстоятельств»!.. Сколько горя причиняет оно тем, против кого срабатывает!

Однажды «цапли» со своего НП — «вороньего гнезда», устроенного на дубе — «памятнике природы», — заметили у «журавлей» какое-то движение. Четверо юнармейцев-старшеклассников волокли по мостовой какое-то трехколесное сооружение, похожее на багажную тележку с мотором. Но почему волокли, а не ехали на ней?

«Цапли» усилили наблюдение и вскоре обнаружили, что тележка не что иное, как маленькая лесопилка. Только пилит не лес, а дрова. «Журавли» возили ее из дома в дом и, заведя бензиновый мотор, пилили дрова всем желающим. Что это, тимуровская помощь? «Цапли» сперва так и подумали. Но вот что им показалось странным: закончив работу, «журавли»-пильщики, прежде чем уйти, вручали хозяевам какие-то квитанции. Для чего? Этот вопрос целый день мучил «цапель».

Разведчики, посланные за Десну, вернулись ни с чем: «журавли» умели держать язык за зубами. А на прямой вопрос о квитанции глупо улыбались: «Квитанция? Первый раз слышим».

«Цапель» выручило счастливое для них стечение обстоятельств. В Наташине на почте старушка попросила девочку написать адрес на бандероли. «Набережные Челны, средняя школа, дружина имени…» — прочитала девочка и поинтересовалась, какие родственные узы связывают наташинскую бабушку с городом автомобилистов на Каме.

— Какие такие узды? — рассердилась бабушка. — Никаких таких узд нет.

— Узы, — смутилась девочка, — родственные связи.

— И связей никаких нет, — решительно отказалась от родства бабушка.

— Но… адрес? — спросила, недоумевая, девочка. — От кого он?

Лицо у бабушки просветлело. От глаз лучиками разбежались морщинки.

— От юных этих… армейцев, — сказала бабушка, погладив шершавой рукой глянцевый переплет книги, — в подарок, за дрова.

Девочка оказалась «цаплей», и тайна «журавлей» всплыла наружу раньше, чем должна была всплыть по правилам игры.

А правила были таковы. «Журавли» и «цапли» втайне друг от друга затевали какое-нибудь полезное, нужное, просто хорошее дело. Но — дело с «сюрпризом». Например, за распиленные дрова полагалось послать какую-нибудь книгу, учебник по указанному адресу. Тайне-сюрпризу после окончания дела, которое в общем-то происходило у всех на виду, полагалось жить два дня. Если за это время «противникам» не удавалось проникнуть в тайну сюрприза, хозяева сами открывали его посреднику, то есть мне, а посредник, то есть я, сообщал об этом «противнику», и дело становилось достоянием всех играющих. Были и просто дела, без сюрпризов, которые совершались втайне. Так, «цаплям» удалось за одну ночь, как в сказке, расчистить и оборудовать площадку для малышей, с качелями и каруселью, под самым носом у «журавлей» — возле дуба-памятника. Я помню, как негодовал на свою разведку командир Спартак, увидев эту возникшую, как мираж, игровую площадку.

За каждую сохраненную до поры до времени тайну «противникам», по условиям игры, полагалось десять очков. За каждую утраченную — только половина. Вторая половина засчитывалась в пользу тех, кто эту тайну сумел открыть.

«Целина», которую поднимали «цапли», тоже, конечно, была с сюрпризом. «Цапли», несомненно, собирались что-то посеять. Но что? И потом — для чего? Для усиления школьного питания? Ерунда, школьная кладовая и без того продуктами располагает.

Сколько разведок посылал командир Спартак за Десну, а все без толку. Все они оставались с носом, так и не сумев пустить в ход этот чуткий орган обоняния. Контрразведка «противника» была начеку и тотчас выпроваживала непрошеных гостей, едва те приближались к мешкам с посевным материалом. Ну а все прочие «цапли» умели держать язык за зубами.

Часа через два первая половина тайны перестанет быть тайной. «Цапли» донесут мне, посреднику, что сев лука новейшего сорта на «пионерской целине» закончен, и я поставлю батальону полновесный балл. Вторая половина тайны — сюрприз — еще на двадцать четыре часа останется тайной. Я исподтишка слежу за командиром Спартаком, с тоской наблюдающим за «посевной кампанией противника». Конечно же он понимает, что первая половина тайны уже «улыбнулась» ему. А вот вторая, сюрприз… Как к нему подобраться?

Командир Спартак переводит стереотрубу на свой берег, и лицо его озаряет горделивая улыбка. Я смотрю в том же направлении и сразу догадываюсь, чем вызвана улыбка на лице командира Спартака. На берегу реки, на самом его взлобке, саперы копают землю… Одни землю копают, другие мастерят что-то. Что? Зачем? Именно эти вопросы вот уже который день задает себе командир «цапель» Юлька, не спуская глаз с работающих саперов.

Окопы? Не похоже. Дот? Еще менее похоже. Обыкновенная яма, а от нее — лучиками — дорожки. И лавочки вдоль дорожек. Может быть, яма для мачты? Мачта, а на ней флаг батальона. Возле флага караул. Вот только — лавочки зачем? Караулу отдыхать, что ли? Сидячий караул… Смешно и непонятно.

Ничего-то им не понятно, «цаплям». Ладно, скоро недоумение рассеется. В конце дня. Когда саперы батальона принесут из лесу давно уже примеченную там березку и посадят на берегу реки, на взлобке, похожем на богатырский шлем. Тогда рассеется первая половина тайны, и «журавли», сумевшие ее сохранить, получат полновесный балл. Вторую пятерку они получат через двадцать четыре часа после посадки, если сумеют сохранить в течение этого времени тайну сюрприза.

КОМАНДИР СПАРТАК И КОМИССАР НИНА

Писатель для читателя — тот же волшебник. Ведь он заранее знает о том, что произойдет. Так вот, я хочу воспользоваться этой своей осведомленностью и, чтобы не мешать дальнейшему повествованию, открыть читателям тайны сюрпризов «журавлей» и «цапель», в которые «противникам» так и не удастся проникнуть. Сюрприз «журавлей» — посадить «Дерево дружбы», а землю, на которой оно будет расти, получить от пионеров всех республик страны. Сюрприз «цапель» — вырастить лук, а деньги, которые за него будут выручены, послать в фонд помощи детям Африки.

Ну а теперь продолжим обозрение Наташина и Стародуба и познакомимся с участниками тех удивительных событий, которые нам с вами предстоит пережить.

…Война, недолго, но зло лютовавшая в Наташине, камня на камне не оставила от старого города. Так что сегодняшний Наташин, можно сказать, весь с иголочки новый. Новый клуб. Новая почта. Новые магазины. Новые двух-трехэтажные дома… То есть не то что новые, а находящиеся, так сказать, в поре детства. Двадцать — тридцать лет — разве это для камня возраст? А Наташин весь с ног до головы каменный, точнее, снизу каменный, сверху кирпичный. Даже крыши и те в Наташине черепичные. Этому есть свое объяснение: Наташин жив кирпичом.

Каких только памятников не бывает на свете: основателям городов — людям, защитникам городов — гусям, кормильцам городов — рыбам…

Когда-то, при царе еще, Наташин торговал хлебом. Скупал хлеб у окрестных крестьян и гнал по Десне в большие города — в Брянск и дальше. Он так и оставался до самой войны хлебным городом, хранил на элеваторах колхозное зерно. А перед самой Отечественной вдруг раскопал в своих недрах глину, да такую, что хоть на хлеб мажь, хоть без хлеба вместо масла ешь. По словам мамы, первооткрывателем местных глин был мой отец, Дмитрий Васильевич, в ту пору городской председатель, который и дал ход кирпичу, составившему потом славу и богатство Наташина. Во все концы области гнал город свой кирпич, и сколько домов, заводов, сел и городов поставлено на нем! Ну да и себя не обделили глинодобытчики, обстроились на загляденье. Что ни дом в Наташине, то картинка. Один с башенками, другой с портиками, третий весь в узорных зигзагах, пущенных ломаной кирпичной строчкой вдоль по фасаду. Для этой строчки на кирпичном заводе жгли специальный, цветной, кирпич.

В Наташине случались туристы. И тогда какой-нибудь местный гид, водя гостей по городу, непременно привлекал их внимание к колонкам, портикам, узорным зигзагам и сердито критиковал строителей за «излишества». Но, странное дело, на эти кирпичные «излишества» все смотрели с удовольствием.

Кирпичом в Наташине жили, кирпичом в Наташине хвалились и если до сих пор и не догадались поставить кирпичу памятник, то все прочие памятники Наташина держались на местном кирпиче. В том числе и главный, у входа в городской сквер, — танк-памятник, на котором солдаты-освободители первыми ворвались в город.

На цоколе памятника надпись: «Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины». Танк сверху похож на компас со стрелой-пушкой, устремленной на запад, туда, откуда пришел враг. У подножия памятника венки, по обе стороны — почетный юнармейский караул.

Я слышу, как на башенке, венчающей арку у входа в сквер, часы бьют полдень. И сразу после двенадцатого удара звучит мелодия траурной песни. Ее поет магнитофон, установленный в башенке под часами. Он включается и выключается автоматически утром, в полдень и вечером.

Мне хорошо видно, как из будки под аркой — караульного помещения юнармейцев — выходит разводящий. Он в пилотке, зеленых шароварах, заправленных в башмаки, и в защитного цвета курточке с погонами. В руках у него алый флажок. За разводящим медленно и важно, по-гусиному печатая шаг, движутся два мальчика в такой же, как у разводящего, форме, но с автоматами, прижатыми к груди.

За мальчиками — затылок в затылок, шаг в шаг — идут две девочки в защитного цвета юбочках.

Близ памятника разводящий уступает караулу дорогу, и я вижу, как две пары старых часовых церемонно уступают свои места двум парам новых. Минута, и строгие часовые — мальчики по обе стороны танка, девочки справа и слева от мальчиков — замирают возле памятника.

Командир Спартак, как и я, тоже смотрит на часовых. Но в отличие от меня видит их лучше, потому что смотрит «вооруженным» глазом. Вдруг лицо его вспыхивает, и он поспешно отводит стереотрубу в сторону. Я усмехаюсь: отводит потому, что встретился глазами с Ниной Гончаренко, хотя та, конечно, из-за дальности расстояния и не догадывается об этом. Из-за дальности лица ребят различить трудно, но Нину как не узнать? Разве кто-нибудь другой может, стоя в карауле, так гордо вскинуть головку, так изящно, по-балетному, вытянуться и замереть в неподвижности? На Нину, когда она на часах, ходят посмотреть со всего города.

И еще есть примета, по которой ее можно узнать издали: алая шелковая роза, которую она носит на пилотке слева от звездочки. Роза на пилотке, конечно, «не по уставу», но все дело в том, какая роза! Та, что на пилотке у Нины, — приз. Она заслужила его, первой среди девочек сдав нормы комплекса ГТО, а главное, отличившись в стрельбе: Нина выбила столько очков, сколько не снилось даже мальчишкам! Да и приз не простой. Шелковая розочка — подарок «внуков Парижской коммуны» — французских пионеров. Клуб интернациональной дружбы наташинской средней школы получил его с просьбой вручить «лючей юний ленинець». «Лючей», по общему мнению, оказалась Нина Гончаренко, и алая розочка была вручена ей.

Я знаю, почему Спартак покраснел, встретившись глазами с Ниной. Эту тайну мне открыло одно алгебраическое уравнение, начертанное чьей-то коварной рукой на школьном заборе: «С + Н = Л».

Весь шестой «Б» — это было год назад — помнил, как она появилась в классе. Ее, прямо из учительской, приняв с рук на руки от родной мамочки, привела Надежда Егоровна, классный руководитель. Сердито краснея и почему-то не глядя на девочку, Надежда Егоровна сказала:

— Знакомьтесь, ребята, это наша новая ученица.

— «Сердитость» учительницы сразу объяснилась, едва класс воззрился на новенькую. Одежда и обувь на Нине находились в обратно пропорциональной зависимости. Юбочка была укороченная, а каблуки на туфлях, наоборот, удлиненные. Мужская и женская половины класса реагировали на это по-разному: мужская — восхищенным свистом, женская — стыдливо утопленными в парты взорами.

После звонка на перемену, задержав Нину в классе, Надежда Егоровна сказала:

— Тебе придется подчиниться общим правилам, сменить одежду и обувь.

И в знак беспрекословности приговора Надежда Егоровна побарабанила указательным пальцем по столу.

Нина снисходительно усмехнулась.

— В противном случае… В противном случае… — рассердившись, учительница хотела и не смела сказать самое страшное. Наконец осмелилась: — тебе не надо больше ходить в школу!

Чей-то любопытный башмачок, помешавший двери плотно закрыться, позволил ребятам, прильнувшим к щели, досмотреть и дослушать сцену. Нина присела в реверансе и с обескураживающей улыбкой сказала:

— Вот в этом я и хочу убедить свою мамочку.

Вскоре стала известна причина, по которой Нина и ее мама, доктор Полина Никитична, осчастливили Наташин своим присутствием. Оказывается, мама увезла дочь из Москвы для того, чтобы всегда держать ее на глазах, так как там, в Москве, стоило дочери исчезнуть с маминых глаз, как она в ту же минуту исчезала и из Дома. И тогда мама кидалась на один из московских вокзалов, чтобы затем объехать все остальные, а ближайшие родственники — на аэродромы. След беглянки обнаруживался обычно в вагоне готовящегося к отправлению поезда дальнего следования, а то и на борту не успевшего взлететь лайнера.

Поняв, что бороться с «бесом дальних странствий», обуявшим Нину, она не в силах, Полина Никитична увезла дочь на родину, в Наташин, к бабке. Перемена мест в иных случаях лучшее лекарство. Но, увы, даже это «лекарство» не подействовало. Нина меньше всего думала об ученье и больше всего о путешествиях. Тогда повлиять на Гончаренко, отвлечь ее от пустых затей и приобщить к активным пионерским делам совет отряда шестого класса «Б» поручил самому авторитетному из своих членов — председателю совета отряда и командиру батальона юнармейцев Спартаку Журавлеву.

И вот раз после уроков командир Спартак начал осаду. Тоном, не допускающим возражений, но не глядя почему-то на девочку, он попросил Нину Гончаренко «задержаться для одного разговора». «Журавли» с напряженным вниманием следили за начавшимся поединком своего командира со строптивой ученицей.

— Ах, рыцарь, — томно вздохнула Нина Гончаренко, — одними баснями сыт не будешь.

Командир Спартак не полез в карман за словом. Он полез в портфель. И не за словом, а за бутербродом. Достал и предложил Нине.

Глаза у «журавлей» злорадно загорелись: «Что, съела?» Но Нина не смутилась. Поблагодарила командира Спартака за находчивость, но от бутерброда отказалась.

— Чего же ты хочешь? — спросил Спартак.

— Чтобы вы, рыцарь, проводили меня домой, — сказала Нина, мило улыбаясь. — И по дороге изложили свою точку зрения на мое поведение.

Командир Спартак вспыхнул.

«Журавли» онемели.

— Пожалуйста, — после мгновенного замешательства сказал Спартак, подмигнув «журавлям», и в знак того, что будет бороться до победы, незаметно для Нины сжал кулак.

Впрочем, Нина и не смотрела. Она рассеянно запихивала в портфель тетради и книги. Потом, в дверях уже, сунула его опешившему Спартаку и, гибкая, как лозинка, пошла впереди, поправляя на ходу шапочку. Мальчики возмутились, девочки понимающе переглянулись и вздохнули: командир Спартак у всех у них пользовался авторитетом.

В тот день в Наташине лег первый снег, и разумеется, «и человек, и зверь, и птица» поспешили оставить на нем свои следы-автографы.

Самыми любопытными были следы, что тянулись от школы к дому Нины Гончаренко. Сперва они тянулись двумя парами параллельных цепочек. Потом пары разошлись, снова сблизились, и вдруг из двух пар их стало полторы! Как будто кто-то из идущих ради забавы стал прыгать на одной ножке.

Увы, не ради забавы. И не «кто-то», а командир Спартак. Это его следы то сходились со следами Нины Гончаренко, то тянулись параллельно с ними. И вдруг Нина Гончаренко попросила командира Спартака взять ее под руку. Потом, когда командир Спартак размышлял о случившемся, его всегда охватывал жгучий стыд: под ручку с девчонкой! Но в тот миг, когда Нина Гончаренко велела ему сделать это, он до того растерялся, что… поступил так, как она велела. И тут же, равняя свой шаг с Нининым, угодил ногой в лужу, предательски припорошенную снегом. Дальше до самого Нининого дома он, подгоняемый смехом своей спутницы, скакал на одной ножке, скакал, вторя Нининому смеху, хотя в душе и проклинал себя за неловкость. На крылечке он наскоро переобулся, выжал носок и убежал, отказавшись войти в дом.

На следующий день утром Нина Гончаренко первой пришла в школу. Не только не опоздала, как обычно, а пришла первой, раньше всех! Но и это было лишь начало последовавших затем удивительных событий.

Урок математики Надежда Егоровна, классный руководитель, начала с того, что попросила поднять руки тех, кто не выполнил домашнего задания. Этим педагогическим приемом она убивала сразу двух зайцев: во-первых, воспитывала честность — «не сделал — сознайся», во-вторых, прилежание. Не у всякого хватит нахальства встать и во всеуслышание заявить, что он лодырь! Поэтому лучше уж выполнить задание, чем потом казниться признанием в лености. У Нины Гончаренко этого «нахальства» хватало. И стоило, бывало, Надежде Егоровне рот открыть, чтобы задать классу коварный вопрос, как Гончаренко тут же вытягивала руку… Но на этот раз она даже не шелохнулась.

Надежда Егоровна недоверчиво улыбнулась. Одернула строгую черную блузку и сказала не без иронии:

— Можно подумать… подумать, — подчеркнула она, — что Гончаренко тоже выполнила домашнее задание…

Нина Гончаренко встала.

— Да, — сказала она без обычного кривлянья, — выполнила.

Это было как гром среди ясного неба. Класс замер.

— Очень хорошо, — растерялась учительница, — иди к доске.

Нина вышла и, сверяясь с тетрадкой, написала на доске алгебраическое уравнение. Стала решать и — решила! Класс ахнул. Командир Спартак побледнел: страшный договор начинал действовать. Вчера он долго — так долго, что в конце концов потерял веру в достижение цели, — уговаривал Нину исправиться. Нина только прыскала или книжно острила: «О рыцарь, вы меня утомляете». И вдруг, сразу посерьезнев, вперила черные, как смородинки, глаза в проклюнувшиеся на небе звезды и сказала:

— Хорошо, я согласна, только поклянись…

— В чем? — опешил командир Спартак.

— В том, что убежишь со мной на дрейфующую льдину. Я уже все продумала. Мы выдадим себя за детей командира станции СП-75 и… — Она с надеждой посмотрела на Спартака. — Ну?

Это было так фантастично, так похоже на розыгрыш, что командир Спартак с ходу решил включиться в игру.

— Клянусь, — сказал он и, с трудом сохраняя серьезность, отдал салют.

Ах как опрометчиво он поступил, поспешив с клятвой! Сумасшедшая девчонка, оказывается, и не думала шутить. Она уже начала перевоспитываться. Пример тому — домашнее задание. Что-то будет дальше?

А дальше было следующее. На перемене Нина Гончаренко подошла к Спартаку и потребовала, чтобы совет отряда дал ей самое трудное пионерское поручение. Самым трудным была военизированная эстафета, к которой готовились юнармейцы. И Нину Гончаренко включили в команду пластунов.

Вот тут-то она себя и показала. Эстафета была комбинированная. На пересеченной местности соревновались «журавли» и «цапли» — лыжники, пластуны и стрелки. Лыжники бежали, пластуны ползли, стрелки, достигнув огневого рубежа, стреляли. Эстафетной палочкой была малокалиберная винтовка, переходившая из рук в руки и на финише поражавшая мишень. Стрелком в команде «журавлей» был Аника-воин. Нина Гончаренко по-пластунски переползла через снежное поле и вручила винтовку Аникину. «Воин» взял ее наизготовку и кинулся в атаку на воображаемого врага. Вдруг он дико вскрикнул и, выронив винтовку, упал в снег. Нина Гончаренко опрометью кинулась к поверженному «воину».

— Ой!.. — растеряв мужество, вопил «воин». — Больно!.. — и катался в припадке отчаяния по снегу.

Из всех конечностей у него не действовала только одна — правая нога, и Нина, дочь хирурга, сразу определила — вывих! Вправить ногу она сумеет, но где взять силы? Нина соображала быстро. Зажала ногу «контуженого» двумя своими и резко рванула… Ого, как он вскрикнул, Аника-воин! Вскрикнул и сразу онемел от изумления: боли не было. Он поднял голову, чтобы поблагодарить Нину, но той уже и след простыл. С винтовкой наперевес она мчалась к финишу. Обогнала опередившую Анику-воина «цаплю», первой достигла финиша и все пять пуль послала в «яблочко». Отстрелялась, вернулась к Анике-воину и, взвалив на спину, потащила, как учили в «красном кресте» «Зарницы», в полевой госпиталь…

Спартак Журавлев был справедливым командиром. Узнав о случившемся, он построил батальон, велел Нине Гончаренко выйти из строя и всем рассказал о том, что было. Потом добавил:

— У нас еще нет комиссара. Предлагаю на эту должность назначить Нину Гончаренко.

Даже девочки после того, что случилось, не могли заподозрить командира Спартака в пристрастии. И только одна из них, пожелавшая остаться неизвестной, выразила свое возмущение на школьном заборе в алгебраическом уравнении: «С + Н = Л».

Командир Спартак сам видел издали, что это сделала девочка. Но догонять не стал. Зачем? Будешь злиться — задразнят…

ЧЕРНЯК И ЕГО ВНУК ТАРАС

Я вооружаюсь подзорной трубой и смотрю.

Вот в одном окне, забранном легкой решеткой, я вижу узколицего, с залысинами и нищим на растительность черепом, Федора Андреевича Черняка, по-уличному Чернягу.

Федор Андреевич быстро, как лиса в клетке, снует по комнате, и решетка на окне лишь усиливает сравнение Черняги с этой хищницей. Он и есть хищник, Федор Андреевич Черняк. Когда учился, водил дружбу только с теми, кто мог быть ему полезен. Окончил школу, потом курсы счетоводов, стал работать в райисполкоме, но не столько дело делал, сколько принюхивался к тому, где и чем можно разжиться. И разживался, обхаживая тех, кто ему мог быть полезен. Однако стоило «полезному» потерять служебное место и связанный с этим местом доход, Черняга вдруг «терял» его адрес и «забывал» телефон. Встретившись невзначай, спохватывался, записывал то и другое, чтобы тут же «забыть» и «потерять». С теми, кто ему ничем не мог уже быть полезен, Черняга не водился. И еще одно, с самого детства, взял он за правило: «двое дерутся — третий не мешай». Черняга никогда никому не мешал драться, никогда никому не помогал добиваться победы, но первым спешил поздравить того, кто брал верх. Ведь победителю, при случае, всегда можно было напомнить об этом и чем-нибудь поживиться от него.

«Моя полоса нейтральная», — любил он похваляться в домашнем кругу, забывая, что даже в мальчишеских схватках тем, кто держится в стороне, не всегда это проходит даром. Те, что дерутся между собой, лупят их подчас больней, чем друг друга. «А, нейтралитет Держите? Ждете, чья возьмет? Нате же вам…»

Первую трещину нейтралитет Федора Андреевича дал, когда он еще работал в финансовом отделе райисполкома. Борющимися сторонами были проныра Харчин — человек-змея с гибкой, как у змеи, талией и маленькой змеиной головкой, — ведавший дровяным складом, и государство. Конечно, проныре Харчину не под силу было победить государство и даже причинить ему сколько-нибудь заметный ущерб, но ведь и комар мал, а укусит — большой не стерпит.

Почувствовав укусы проныры Харчина, государство не стерпело и прихлопнуло его, как комара. А прихлопнув, поинтересовалось, с кем он делил добычу, обворовывая на дровах государство? Комары, они ведь чаще тучами нападают.

И вот однажды Федору Андреевичу Черняку стало известно, что и он может быть привлечен по делу Харчина-проныры. Какой-то дотошный следователь раскопал акт ревизии дровяного склада, подписанный фининспектором Черняком. Из этого акта явствовало, что если завскладом Харчина и можно было в чем-нибудь упрекнуть, то разве что… в беззаботном отношении к своему здоровью. Расход энергии, которую Харчин отдавал работе, нимало не восполнялся его скромным личным доходом. На деле, как доказал следователь, все было наоборот. Торгуя утаенным от государства дефицитным в ту пору топливом, Харчин здорово нагрел на нем руки.

Первой мыслью Черняка было: «Знал, но не брал». На том он и решил стоять. Потому что отказаться от первого ему было не менее трудно, как суду доказать второе: брал Черняга с глазу на глаз, без свидетелей.

Однако, когда Федора Андреевича вызвали к следователю, он переменил свое намерение. Накануне Харчину, сидевшему в тюрьме, удалось снестись с Чернягой и через верного человека передать, чтобы он, Черняга, ни в чем не сознавался: ни в том, что знал, ни в том, что брал. Конечно, не ради самого Черняги старался жулик Харчин, а ради себя. Знал: «за компанию» дают больше.

Черняга ни в чем не признался, и ему ничего не было.

Войну Федор Андреевич встретил начальником финансового отдела райисполкома. И тут его нейтралитет дал вторую трещину. На этот раз борющимися сторонами, уже не в переносном, а в прямом смысле, были его родина СССР и фашистская Германия. Но что ему, Черняге, было до Родины! Пока кормили, пока поили, пока он мог ловчить, выгадывая без заслуг то, чего у других, с заслугами, не было, Родина была ему матерью. Но вот она попала в беду, и неизвестно еще, то ли выстоит, то ли нет. По крайней мере, ему, Черняку, неизвестно. А поэтому от попавшей в беду Родины-матери лучше всего держаться подальше. В конце концов, своя рубашка ближе к телу. Полезешь за Родину-мать в драку, не то что без рубашки, без головы можешь остаться.

И Федор Андреевич решил выждать. Пережить драку где-нибудь в укромном местечке. Как быть потом — видно будет. К тому, кто победит, он сумеет подладиться.

И в ночь перед эвакуацией, набив рюкзак кое-каким барахлишком, а все остальное неправедно нажитое доверив земле, Федор Андреевич подался за Десну, надеясь укрыться в Залесье, лесном краю, у дальней родни.

Только что прошел дождь, но небо уже очистилось. Звезды сверкали как умытые. Месяц смотрел, вылупив бельмо. Земля под ногами чавкала, как обжора. На западе сыто урчал сын войны — артиллерийский гром. На востоке ему добродушно отзывался другой — сын грозы. Коварная доброта звуков не обманывала Черняка. Он по слуху определил — гроза с той и другой стороны не стихает, а разыгрывается, приближаясь. Где же та середина, чтобы проскользнуть и выйти сухим из воды?

— Стой! — в лицо ударил свет фонарика.

Руки у Черняги повисли, как плети. Губы задрожали, как у зайца: «Кто это, враг, дезертир, обирала?» Ночь ответила хохотом:

— Начфин… Ха-ха-ха… Испугался?

Тот, кто спросил об этом, хотел ободрить начфина, но Черняга, услышав знакомый голос, впал в отчаяние. Пути в Залесье были отрезаны.

Голос подошел ближе.

— Почему не той дорогой?

Он знал, о чем спрашивал. Явка была назначена у старой мельницы, на «городском» берегу Десны, а начфин Черняк очутился вдруг на «деревенском».

— А я… это… — заюлил Черняга, — сперва сюда, по мосту, а потом обратно, бродом, к мельнице.

— Для конспирации, значит, — усмехнулся голос, не очень сердясь и по-своему понимая Черняка: сперва вступил в партизаны, а как до дела дошло, струсил…

Он мог понимать это, старый чекист-подпольщик, военком Пасынок, которому принадлежал голос. Скольких еще в гражданскую приучил смотреть в лицо смерти. Приучит и этого. Вакансий для трусов в партизанском отряде, где он комиссаром, нет и не будет.

— Ну что ж, — сказал Пасынок, — пошли бродом, разведаем подступы к родному городу.

Так Федор Черняк стал партизаном Великой Отечественной войны. Стать-то стал, а быть не был. Сбежал, как только представился удобный случай, и, пока властвовали фашисты, какое-то время отсиживался в ожидании, чья возьмет, в подполье у дальней залесской родни. Да не отсиделся. Проныра Харчин, бежавший из тюрьмы и ставший бургомистром Наташина, нашел его и — долг платежом красен — заставил служить «новому порядку». Обо всем этом Федор Черняк сам рассказал на допросе. Но до этого допроса сколько времени прошло — годы! И все эти годы, до самого последнего дня, Черняга ходил в «народных мстителях» и, занимая почетные места в президиумах собраний и слетов, потрясал воображение слушателей своими невероятными, совершенными в одиночку подвигами. Он смело врал, потому что кто же уличит партизана-одиночку, если он одиночка? И еще потому смело врал, что один подвиг, самый невероятный, совершил на глазах у всех: помог майору Орлу, ныне полковнику в отставке и почетному гражданину города, взять Наташин.

Майор-десантник Орел ворвался в город на танке, преследуя отступающих немцев. Ворвался, форсировав мост, который фашисты в суматохе не успели взорвать. Но на «городском» берегу Десны он встретил плотный огневой заслон. Пехотный десант как ветром сдуло с танка. Да и танк вдруг, как собачонка, закрутился на одном месте, ловя собственный хвост. Снаряд, выпущенный фашистским орудием, угодил танку в гусеницу. Майор с экипажем выбрались из горящего танка и присоединились к пехотинцам, зарывшимся в снег. Но все равно их темные фигурки на белом снегу были отличными мишенями. Майор чертыхнулся, вспомнив, как решительно отказались десантники от маскировочных халатов. «В город в юбках? Ни за что!» И он еще так легко уступил им. Пижоны проклятые! Вот и лежат теперь… А могли бы замаскироваться… Что делать? Спасение только в движении.

— За мной! — крикнул маленький юркий майор и, грозя врагу пистолетом, согнувшись, кинулся вперед.

Солдаты вскочили и тут же как подкошенные попадали в снег. С обгоревшей колоколенки, торчавшей посреди площади, ударил пулемет.

Вдруг пулемет замолк. «Заело», — злорадно подумал майор, собираясь снова поднять десант в атаку, как вдруг пулемет снова ожил. И в ту же минуту среди фашистов, преграждавших путь десанту, раздались дикие вопли и проклятья. Майор поднял голову и глазам своим не поверил: немецкий пулемет бил по немцам!

— Вперед, за мной!..

Десантники неумолимо надвигались на фашистов. И враг дрогнул, побежал, преследуемый огнем русских автоматов и немецкого пулемета.

…Майор первым взлетел на колоколенку. Возле пулемета валялся фашист с проломленным черепом, а за пулеметом, все еще целясь, но уже не стреляя — немцев и след простыл! — лежал худой, горбоносый, во всем поношенном, волосатый дед. Увидев майора, дед встал и молодым голосом представился:

— Черняк… Федор… Партизан…

С тех пор сколько воды в Десне утекло… Федор Черняк знаменитая в Наташине личность, партизан здешних мест, непременный участник всех пионерских слетов и торжественных сборов. Дом его — не дом, а не поймешь что: сразу и бакалейная лавка, и промтоварный магазин. Бывший начфин давно уже на пенсии — не по возрасту, «по партизанским ранам», — но его трудовой деятельности могли позавидовать молодые и здоровые. Только вот «деятельность» эта приносит пользу не всем, а всего-навсего одному человеку — самому Черняге. В городе его, хоть он и «заслуженный», недолюбливают: за нелюдимость, за скопидомство, за решетки на окнах (это на втором-то этаже!), но виду не подают из уважения к былым заслугам. А полковник Орел, поселившийся в городе после войны, и заслуг не уважает: вслух ругает за то, за что все остальные презирают молча. Вот он, Орел, маленький, лысый, с буклями седых волос у висков, копается в саду. Но стоит ему завидеть кого-нибудь, Орел взлетает на стремянку и зазывает из-за забора прохожего. Я знаю зачем. Сам не раз отзывался на призыв. У Дмитрия Семеновича вышло курево. Конечно, папиросы только предлог. Попавшись на удочку и угостив Орла, прохожий может смело забыть о том, куда шел. Дмитрий Семенович не отпустит его, пока не выговорится.

Случается, правда, что у прохожих не оказывается папирос. Орел и тут не теряется. С озабоченным видом он осведомляется у прохожего, чем тот подкармливает по весне клубнику. Прохожий задумывается, но ни единого слова так и не успевает вымолвить. Орел сам разражается речью на эту тему. И пока прохожий слушает, Орел успевает выдымить две-три папиросы из собственного запаса, начисто забыв о том, что только что просил закурить.

Впрочем, на Орла не обижаются. Его все любят — за общительность, за то, что любой обиженный или невинно наказанный найдет у него заступничество. Но с «виной» к Орлу лучше не суйся: у «депутата без мандата», как зовет его улица, он не найдет ни оправдания, ни поддержки. За одним исключением: если правонарушитель — ребенок. В отношении остальных исключения не бывает. Никакие заслуги — ни те, что предшествовали преступлению, ни те, что следовали за ним, — не оправдывали в глазах Орла того, кто его совершил. «Закон — генерал, как он велит, так тому и быть», — поучал Орел тех, кто пытался с его, Орла, помощью сыграть с законом в прятки, чтобы потом, если удастся скрыть концы в воду, усмешливо гордиться перед себе подобными: «Не пойман — не вор».

Орел сам помогал закону ловить таких.

Я перевожу взгляд дальше и вижу бегущего по улице мальчишку — Тарас, внук Черняги. Не узнать его нельзя. Да и сказать, что он «бежит», тоже нельзя. Точнее, спешит, подпрыгивая на одной ноге, помогая себе костылем. По этому костылю я и узнаю Тараса. Когда-то, живя у отца в Туле, он, гоняясь на коньках за машинами, попал под трамвай, и ему по самую щиколотку ампутировали ногу. Несчастье озлобило мальчика, и отец с матерью, отчаявшись справиться с ним да и пользуясь предлогом, чтобы сбыть с рук отбившееся от этих самых рук дитя, отправили его к деду, в Наташин, где жизнь и потише, и вся на виду. Так что проказнику Тарасу от зоркого дедова взгляда никуда не деться.

Тарасовы мама и папа были «современные» родители и полагали, что воспитание детей давно пора передать в школы с продленным… нет, нет, не днем, а… годом. И пусть школа обучает и воспитывает детей весь год, включая каникулы. Как вам это понравится? По-моему, некоторым родителям надо бы снова стать маленькими, чтобы вспомнить, как они сами нуждались в папах и мамах, не правда ли?

Дед Черняк сам привез внука Тараса в Наташин. Осенью внук пошел в школу и с прошлого года стал учеником и грозой пятого класса «Б». Имя Тараса склонялось на всех педагогических советах и пионерских сборах, потому что его костыль, в отличие от его языка, никогда не оставался без дела. Язык на уроках, когда требовалось отвечать, молчал, зато костыль на переменах действовал куда энергичней. Скорый на расправу, Тарас «костылял» им правого и виноватого.

«Костыль проклятый», — шипели обиженные, не очень повышая голос. Услышит — еще добавит.

Другого на месте Тараса давно бы выставили из школы, но Тарас, как заноза, держался прочно. Его держал авторитет деда-партизана и собственная травма.

Знала или не знала все о Тарасе старшая вожатая Зоя Алексеева, когда год спустя приняла дружину? Впоследствии, когда я спрашивал ее об этом, Зоя Алексеева отвечала улыбкой — лучший способ увильнуть от «да» и «нет».

Знакомство с грозой пятого класса «Б» состоялось на батальонном смотре.

Построив ребят, командир Спартак отдал салют и доложил:

— Товарищ старшая вожатая, батальон к смотру готов.

Но старшая вожатая не смотрела на него. Она смотрела на Тараса, корчившего рожи юнармейцам. Она смотрела долго, пока Тарас наконец не ощутил на себе ее взгляда. Смешался, покраснел, язвительно усмехнувшись, отвернулся.

То, что за этим последовало, повергло всех в недоумение.

— Юнармеец Черняк, — громким, с хрипотцой, голосом крикнула старшая вожатая, — стань в строй!

«Что? Что? Что?» — прошелестело в строю.

Тарас, побледнев, резко обернулся: «Дура она, что ли? Я, во-первых, не юнармеец, а во-вторых…»

Командир Спартак все еще стоял с салютом. Наконец опустил руку, подошел к вожатой и что-то шепнул на ухо, скосив глаза на Тараса.

— Знаю, — не меняя тона, крикнула вожатая. — Юнармеец Черняк, батальон ждет!

Тарас затравленно посмотрел на вожатую. Ах так… Загонять хочет?.. Ладно, он встанет в строй… Он пойдет вместе со всеми… Пойдет… Почему не пойти? Синие Тарасовы глаза зло сверкнули. «Туда» — пойдет, а назад… Назад она его сама потащит, когда он, обессиленный, упадет где-нибудь по дороге.

Тарас, ковыляя, стал в строй.

— Смирно! — скомандовал командир Спартак. — Равнение на середину! — и повторил свой рапорт.

Старшая вожатая прошла вдоль строя. Остановилась и скомандовала:

— Летописец батальона, три шага вперед, марш!

Батальон заулыбался. Но вовсе не потому, что нашел в словах старшей вожатой неточности, нет, строевые команды она знала будь здоров! Но не мешало бы ей знать и другое — что летописца в батальоне отродясь не было.

Аника-воин первым не выдержал.

— Его нет! — крикнул он, потешаясь над попавшей впросак вожатой.

— Где же он? — не меняя тона, спросила старшая вожатая.

— А не было! — крикнул Аника-воин, продолжая веселиться.

— Очень жаль, — сказала Зоя Алексеева, с упреком посмотрев на командира Спартака. — Разве не интересно то, что мы делаем?

Вопрос был обращен ко всем, и батальон вразнобой ответил:

— Ин-те-рес-но!

Старшая вожатая подняла руку:

— Предлагаю летописцем батальона назначить Тараса Черняка. Кто против?

У всех, по кому прогулялся костыль Тараса, зачесались спины. Но травма и авторитет деда и на этот раз выручили внука партизана. Против не было никого.

— Летописцем батальона назначается Тарас Черняк, — сказала Зоя Алексеева и, пошептавшись с командиром Спартаком, добавила: — Пребывание в строю необязательно.

Голос командира Спартака взвился, как ракета.

— Батальон, на-право! На стрельбище шагом марш! — крикнул он и, увидев, что Тарас не вышел из строя, скомандовал передним: — Реже шаг…

Я смотрю в трубу на бывшего «грозу» пятого класса «Б» и замечаю в руке Тараса предмет. Вглядываюсь и узнаю в «предмете» тетрадь в черном клеенчатом переплете. На лице Тараса тревога. И одет он как-то странно, точнее, полуодет. Одну руку засунул в рукав куртки, другую не успел. Так и на улицу выбежал. Бежит и поминутно оглядывается. Собак, что ли, опасается? Так городские собаки сами боятся Тараса. Нет, тут что-то другое. Уж не от деда ли убежал? Дед Черняк, слышно, не очень обрадовался, когда узнал, что внука чуть не насильно «забрили» в юнармейцы. (Кстати, Тарас, подражая Спартаку, в тот же день обрил голову.) По этому поводу у старшей вожатой Зои Алексеевой был с дедом Черняком особый разговор. Дед пришел в школу с жалобой.

— «Зарница», — сказала старшая вожатая, — отвлекает детей от всего плохого.

— Ну для этого у нас свой агитатор имеется, — нахмурился дед Черняк, — похлеще «Зарницы» действует.

— Это какой же? — насторожилась Зоя.

— Кожаный. — Дед Черняк щелкнул по солдатскому ремню, которым был подпоясан. — И отвлекает и увлекает.

Вожатая вспыхнула и, с трудом сдержавшись, поинтересовалась, каким же таким делом с помощью «кожаного агитатора» дед Черняк думает увлечь внука Тараса.

— Сапожным, — оборвал дед и ушел не простившись.

Старшая вожатая по-мальчишески свистнула: вон оно что! Ход рассуждений деда Черняка был для нее ясен. Внук — калека, учится — из рук вон, значит, одна дорога — в холодные сапожники. По-житейски Зоя понимала деда, но не оправдывала — зачем же перед мальчишкой-пятиклассником закрывать другие дороги в жизни? Ну а в том, что дед Черняк может выучить внука Тараса «на сапожника», старшая вожатая нисколько не сомневалась. Все знали, и она не хуже других, что Черняга «сапожных дел первый мастер». В партизанах — когда успел только? — научился.

Я перевожу подзорную трубу на дом, где живет Черняга, проникаю взглядом за решетку дедова окна и, пораженный, замираю без движения, чтобы не сместился фокус. Дед как смерч носится по комнате. Закрывает и открывает дверцы шкафа. Выдвигает и задвигает ящики письменного стола. Расшвыривает подушки. Ныряет под кровать. Выныривает и замирает в позе человека, перед которым вдруг разверзлась пропасть. Глаза у него выпучены. Рот перекошен. Постояв в раздумье, Черняга вдруг срывается с места и выбегает из комнаты. Больше я его не вижу. А Тараса? Тараса вижу. Он все ближе, ближе. Взгляд устремлен на нас, стоящих на вышке, и по этому горящему Тарасову взгляду нетрудно догадаться о цели, которой он спешит достигнуть. Эта цель — НП «Зарницы». Но ведь он не знает пароля. А без пароля попасть на вышку труднее, чем птице взлететь без крыльев. Командир Спартак тоже видит своего летописца. В глазах у него недоумение: Тарас сегодня не в наряде, а торопится так, будто на дежурство опаздывает. Что делать? Он вопросительно смотрит на меня. Я догадываюсь: молча спрашивает разрешения нарушить правило. Я так же молча киваю в ответ.

Спартак снимает трубку.

— Пропустить, — распоряжается он.

Железная башня — ступеньки веером — глухо гудит. Это Тарас, бодая железо костылем, поднимается на веранду. Остановился, запыхавшись. Шумно дышит. Мы ждем, наклонившись над люком.

— Эй, нашел чего… — кричит снизу Тарас. Голосок будь здоров — иерихонская труба!

— Чего нашел? — строго, не теряя командирского спокойствия, отвечает командир Спартак.

— След… — продолжая прерванное восхождение, бросает вверх Тарас. — Мазая…

Говорят, при звуке иерихонской трубы рушились башни. Не знаю, верно ли это, а вот то, что мы — командир Спартак и я, — услышав сообщение Тараса, сами не обрушились с башни, на которой стояли, можно объяснить лишь чудом, или, по крайней мере, тем, что мы вовремя ухватились за поручни. Напасть на след легендарного Мазая? Нет, это слишком невероятно, просто потрясающе!..

ТАЙНА «СУДА МАЗАЯ»

Когда фашисты во время войны заняли Наташин, в его окрестностях появился странный партизанский отряд. О его существовании немцы узнали так. Они устроили собрание городской интеллигенции. Пришло не густо: глухой Тимофеич, школьный сторож, тетя Паша, почтальон, поп Рождественский и еще человека три-четыре, имена которых в памяти наташинцев не сохранились.

Бургомистр Харчин — человек-змея — рассвирепел. По его сведениям, в городе были и настоящие интеллигенты. Однако вот из «настоящих» никто не пожаловал, хотя в приглашении именно так и было написано: «Вас просят пожаловать…» Тогда Харчин послал за ними полицаев.

На окраине Наташина в крошечном деревянном домишке жил учитель Капустин — высокий, сухой, вечно задумчивый, словно погруженный в таинственные вычисления человек. Последнее — не исключено. Капустин был учитель математики, и, вполне возможно, его задумчивость была вызвана как раз тем, что он искал решение какой-нибудь невероятно трудной задачи.

Полицаи пришли и потребовали, чтобы Капустин «пожаловал» на собрание.

— Это с какой же целью? — рокоча басом, спросил Капустин.

— Цель вам укажут, — сказал первый полицай, но второй решил просветить учителя.

— Цель у нас одна, — сказал он, — служение новому порядку.

— А меня и старый устраивал, — сказал учитель Капустин и бесцеремонно захлопнул перед носом полицаев калитку.

Полицаи ушли, а через час на глазах у перепуганных насмерть соседей учитель Капустин был расстрелян.

На другой день утром у немецкого коменданта города Пауля Штока зазвонил телефон. Немецкий голос с русским акцентом попросил принять телефонограмму. Адъютант Пауля Штока стал записывать. Записал и чертыхнулся идиотскому розыгрышу. В телефонограмме, принятой им, говорилось, что какой-то «Суд Мазая», рассмотрев в судебном заседании дело о бесчеловечной акции — расстреле учителя Капустина, приговорил главного исполнителя этой акции полицая Федосьева к высшей мере наказания — казни через повешение. Далее говорилось, что приговор окончательный, обжалованию не подлежит и будет приведен в исполнение в течение двадцати четырех часов.

Адъютант рассердился и, скомкав бумагу, бросил ее в корзину. Но на часы почему-то посмотрел и время запомнил. Было ровно десять. Именно в это время на следующий день в приемной коменданта снова раздался телефонный звонок, и тот же голос по-немецки с русским акцентом сообщил, что приговор «Суда Мазая» в отношении Федосьева приведен в исполнение.

Адъютант задохнулся от гнева, но выругаться не успел: голос в трубке пропал. Тогда он вызвал дежурного и послал за полицаем Федосьевым. За тем долго ходили, но вернулись ни с чем. Полицая нигде не было. Адъютант, почуяв неладное, объявил всеобщий розыск и наконец узнал, что полицай Федосьев покончил жизнь самоубийством, повесившись на старой мельнице. Адъютант скрепя сердце пошел с докладом к коменданту…

Вторично «Суд Мазая» дал о себе знать после того, как отряд карателей сжег Марфино — партизанское село. Все участники карательной акции — пятеро фашистов и трое полицаев — были приговорены к смертной казни. Об этом «Суд Мазая» уведомил Пауля Штока письменно, по почте, а жители Наташина узнали из листовок, расклеенных ночью на улицах. Как ни бодрились каратели, но по городу ходили с опаской. Однако не ушли от возмездия.

Третьим подсудимым «Суда Мазая» стал сам Пауль Шток, жестокий комендант, затравивший овчарками цыганского мальчика. Откуда он взялся — жалкий, ободранный, — никто не знал. Пришел в город и стал попрошайничать. Комендант Шток увидел мальчика из окна, вывел на улицу двух овчарок, ходивших за ним по пятам, и велел «взять»… Через несколько дней в канцелярии коменданта, разбирая почту, нашли «Приговор «Суда Мазая». Прочитав его, Пауль Шток не столько испугался, сколько подивился наглости неизвестных мстителей. Надо же, на него замахнуться! И если верить дурацкому приговору, то ему, эсэсовцу Паулю Штоку, остается жить каких-то жалких двадцать четыре часа. Дудки! Его жизнь в руках господа бога и Адольфа Гитлера. И проживет он столько, сколько будет угодно небесному и земному фюрерам. Рассуждая так, Пауль Шток решил все же в текущие двадцать четыре часа не выходить из дому. Он и не вышел оттуда. Его вынесли. Немецкий комендант подорвался на мине в… уборной.

Много этих и подобных им легенд жило в Наташине. Но подтвердить их документально никто не мог. Листовки с приговорами «Суда Мазая», по словам очевидцев, тут же уничтожались оккупантами. Архив немецкой комендатуры, где могло кое-что сохраниться, сгорел во время бомбежки. Сам Мазай после освобождения Наташина не подал о себе никаких вестей. В других партизанских отрядах о нем ничего не слышали. Кто же он был, этот загадочный, легендарный Мазай, державший в трепете оккупантов и беспощадно казнивший их? Мститель-герой, единолично вершивший суд, или группа народных мстителей, избравшая имя некрасовского Мазая своим коллективным псевдонимом?

Поиск Мазая «журавли» вели давно и безуспешно. И вдруг удача! Тарас, тот самый Тарас, от которого никто не ожидал подвигов («Калека, куда ему, пусть бы хоть грамотно о подвигах других писал»), совершил такое, что сразу увеличивало шансы «журавлей» на победу в «Зарнице». Тарас напал на след Мазая. Да так ли это?

Мы смотрели на лестницу, спиралью уходящую вниз, и ждали Тараса. Он вынырнул внезапно, просунув в люк бритую, в крапинках-веснушках, голову. Мы наклонились и, как морковку, выдернули Тараса из люка. Вот что он нам рассказал.

В квартире, где Тарас жил с дедом и бабкой — всегда надутой и вечно молчаливой Тихоновной («уж тише поищи — не найдешь», смеялись люди), — имелась одна комната, куда ни бабке, ни внуку хода не было. Там дед Черняк спал, там читал и писал, водрузив на нос очки в золотой оправе. Читал не книги, нет, — до книг дед Черняк не был охотником, — а толстую тетрадь в черном клеенчатом переплете. Читал обычно запершись, — Тарас сколько раз видел в замочную скважину. И стоило кому-нибудь постучаться, как дед сразу прятал тетрадь. Ну а писал он всегда одно и то же — какие-то «прошения», в суть которых Тарас не вникал, да дед и не позволял этого. Подписывал: «Заслуженный партизан Великой Отечественной войны Ф. Черняк» — и отправлял куда-то по почте.

Тайна черной тетради не давала Тарасу покоя. И вот однажды, подобрав ключ, он пробрался в дедову комнату. Достал тетрадь и… тут же взвыл от боли. Это подкравшийся внезапно дед рукой, как клешней, схватил его за ухо. Потом зажал орущую Тарасову голову между ног и высек внука ремнем. Из-за тетради? Ну погоди, дед, Тарас ни за что не простит тебе обиды! Он вот что сделает. Он сорвет зло на черной тетради, которой так дорожит дед. Он выкрадет эту чертову тетрадь и сожжет. Тетрадь сожжет, а сам убежит.

И вот сегодня, улучив время, когда дед Черняк пошел на базар, Тарас пробрался к нему в комнату и осуществил задуманное. Выкрал черную тетрадь и понес за сарай жечь. Отодрал черную клеенку, чтобы скорей сгорела, и опешил, прочитав под клеенкой слова: «Протоколы «Суда Мазая».

Ему не надо было вспоминать, кто такой Мазай. Весь батальон жил этим именем.

Забыв о мести, Тарас в чем был — в курточке на одну руку, в башмаках на босу ногу, неумытый, без пилотки — побежал на НП «Зарницы», чтобы поднять тревогу, вызвать командира Спартака, командующего Орла и сообщить им о своей…

Кажется, он сказал «находке». Но мы уже не слушали Тараса. Мы оба — командир Спартак и я, — как в воду нырнув, с головой погрузились в черную тетрадь. Удивительное началось, с первой страницы. «Дело полицая Федосьева», — прочитали мы, и сердца наши тревожно забились. Значит, не легенда это — «Суд Мазая». Не легенда, а настоящее партизанское дело. Вот оно, это дело, в датах и фактах: «Сентябрь, 22. Сегодня возле своего дома убит учитель Капустин. Убийца — полицай Федосьев. Сентябрь, 23. Объявлен приговор полицаю Федосьеву. Сентябрь, 24. Приговор приведен в исполнение».

Еще одна запись. «Октябрь, 2. Фашисты сожгли Марфино. Октябрь, 3. Объявлен приговор поджигателям. Октябрь, 4, 5, 6. Приговор приведен в исполнение».

И еще одна — о самом коменданте Штоке. «Октябрь, 17. Комендант Шток затравил собаками цыганского мальчика. Октябрь, 18. Объявлен приговор коменданту Штоку. Октябрь, 19. Приговор приведен в исполнение».

Дальше мы пока читать не стали. Надо было решить, что делать с тетрадкой. Дед Черняк, который так дорожил ею, мог в любую минуту хватиться своего сокровища. А пожалуй, что и хватился уже. Я рассказал о том, что видел, и Тарас, узнав, позеленел от страха.

— Убьет…

— Скажет тоже, — фыркнул командир Спартак и вдруг как-то странно спросил: — А за что?

Тарас опешил:

— За что? За тетрадь… Эту вот…

— А что в ней такого, чтобы убивать? — спросил Спартак.

Тарас нахмурился, вспомнив обиду.

— А за что тогда бил?

Мы, я и Спартак, молча переглянулись. «Действительно, за что?» — спрашивали наши глаза.

Чирикали, как на пожаре, воробьи. На Десне, пробуя голос после зимнего сна, сипло прогудел катер спасательной службы. Налетел ветерок и, как ученик перед экзаменами, стал лихорадочно листать черную тетрадь…

— Знаете что? — Голос командира Спартака сулит нечто необычайное. — Я, кажется, догадываюсь, кто это «Суд Мазая»…

— Кто? — Синие глаза Тараса, как клещи, впиваются в Спартака. — Ну?

— Черняк… Твой дед…

Улыбка у Тараса — от восторга — от уха до уха: его дед — «Суд Мазая»? Вот это да!

Но я недоверчиво хмурюсь, и Тарасова улыбка переворачивается рожками вниз. Однако Спартак продолжает сиять. Он рад догадке и просто так, без «вещественного доказательства», от нее не откажется. Что ж, придется предъявить ему эти «доказательства». Я достаю из кармана лист бумаги, разворачиваю его и кладу рядом с тетрадью. На листе бумаги рукой Черняги написано: «Посреднику военной игры «Зарница». Прошение. О выделении 2 (двух) кубометров дров консультанту военной игры «Зарница», заслуженному партизану Великой Отечественной войны Ф. А. Черняку».

Тарас прочитал и, стыдясь за деда, отвернулся. Командир Спартак пожал плечами и вопросительно посмотрел на меня.

— Почерки, — ответил я на взгляд. — Разные почерки. Это — не Черняга, — щелкнул я по черной тетради.

Глаза у командира Спартака погасли. Но он не привык сдаваться без боя.

— А может… — Командир Спартак собрался с мыслями. — Может, он не один. — Взгляд у него снова загорелся. — Может, их там в «Суде Мазая»…

— Может, — согласился я, — проверить надо. А пока… — Я сделал паузу и добавил: — Тетрадь Черняге вернуть.

Командир Спартак ощетинился, как еж. Сейчас фыркнет…

— Вернуть, — опережая Спартака, сказал я. — Видишь, тетрадь — тайна Черняги. Может, он один из «судей Мазая». Только не хочет признаваться. Из скромности… — Командир Спартак и Тарас переглянулись: в скромность Тарасова деда им не очень верилось. — Чужая тайна, — продолжал я, — все равно что чужой дом. Залезешь — вором сочтут. А разве мы хотим, чтобы в нас, как в воров, пальцами тыкали?

— Что же делать? — спросил командир Спартак. — Пойти к Черняге и…

— Ни в коем случае, — предостерег я. — Просто вернуть, а перед тем… В общем, это военная тайна, и если вы клянетесь…

— Клянемся! — Спартак поднял руку.

Тарас вытянул свою.

— Ну, если клянетесь, тогда слушайте. Перед тем как вернуть тетрадь, мы ее сфотографируем, ясно?

— Нет, — сказал Спартак, — не ясно.

— Что неясно? — удивился я.

— Что с фотографиями будем делать? — сказал Спартак.

— Ничего, если окажется, что это Черняги тетрадь.

— А если не окажется?

— Тогда Черняге придется рассказать, как она к нему попала.

Я снял с гвоздика ФЭД и прицелился снимать. Вдруг какое-то смутное воспоминание задержало мой палец на кнопке затвора. Почерк, которым была заполнена черная тетрадь, показался мне знакомым. Где-то когда-то я его уже видел. Но где и когда? Мама… Мама, читающая письмо и плачущая над ним… Ну да, письмо… Почерк письма и почерк черной тетради был один и тот же — косой, но не с наклоном вправо, каким все пишут, а с наклоном влево. Поэтому он мне и запомнился. Но чей это почерк? Память молчала. «Без мамы не обойтись», — подумал я, щелкая затвором.

— Смотрите! — крикнул вдруг Спартак. — Черняга…

— На речку пошел, — нахмурился Тарас, — меня ищет.

— Ну что ж, воспользуемся случаем, вернем тетрадь и ни гу-гу. — Я пристально посмотрел на Тараса.

— Понимаю, — буркнул Тарас и, сунув тетрадь за пазуху, полез в люк.

Спартак посмотрел на часы и тоже заторопился. Он, оказывается, еще не завтракал. Но ему так и не удалось уйти.

— Я, кажется, напал на след Мазая, — сказал я и задумчиво посмотрел на Спартака.

Спартак тут же забыл о завтраке.

— Напал? Кто же он? — глаза у него горели.

— Еще не знаю, — сказал я.

— А говоришь, напал, — хмыкнул Спартак.

— Напал на след, по которому мы будем искать Мазая, — уточнил я.

Спартак загорался с первой спички.

— А как? — тут же насел он на меня. — Как мы его будем искать?

— По телеграфу, — сказал я, не подозревая, что мой ответ будет воспринят как шутка.

— A-а, тире, тире, точка, — насмешливо сказал Спартак. — «Всем, всем, всем… Ищем…» Да, а кого мы ищем? Приметы есть?

Он шутил, но мне было не до шуток.

— Есть, — сердито сказал я, — косой почерк.

Но Спартак все еще не мог поверить в серьезность происходящего и продолжал потешаться.

— Ясно, — сказал он, — «Всем, всем, всем, ищем человека с косым почерком…»

— Не дурачься, — строго сказал я. — И ничего тебе не ясно. А этот почерк… В общем, я его уже видел.

— Ты? — глаза у Спартака округлились. — Значит, ты знаешь, кто…

— Нет, — вздохнул я, — но, по-моему, я знаю того, кто мог знать человека с косым почерком.

— Кто же он? — нетерпеливо спросил Спартак. — Тот, кто мог знать?..

— Моя мама, — ответил я и рассказал о своей догадке.

Любопытства у Спартака сразу поубавилось. Он потупился…

Владелец черной тетради — мамин корреспондент? Ерунда, такие удивительные совпадения возможны только в книгах.

— Значит, телеграмма — маме? — равнодушно спросил Спартак.

— Да, — сказал я, — только не телеграмма.

— Как?.. — опешил Спартак. — Ты же сам говорил, пошлем телеграмму.

— Почерк, — сказал я.

Спартак задумался, а потом, как в комариной охоте, щелкнул себя по лбу:

— Фототелеграф! — вскричал он.

— Угадал, — кивнул я, ныряя в люк, и из люка уже добавил: — Сегодня же и пошлю.

Увы, ни проявить пленку, ни сделать отпечатки, ни тем более послать образец почерка маме мне в тот день не удалось. По дороге домой меня перехватил посыльный «цапель» и передал срочный вызов: «цапли» желали немедленно видеть своего посредника. Я поспешил к дубу.

КОМАНДИР ЮЛЬКА, ПОЛКОВНИК ОРЕЛ И БАБКА АЛЕНА

…Юлька Цаплина никогда, ни разу в жизни не была в церкви. Хотя сколько раз проходила мимо. И даже не раз останавливалась, чтобы полюбоваться. Маленькая, будто из белой муки выпеченная, с куполом-яичком, пряником-колоколенкой церковь, как в сказке, сама просила: обломи и полакомься. Юлька не заставляла себя упрашивать дважды — мысленно обламывала и лакомилась. Этими вкусовыми ощущениями и ограничивались Юлькины отношения с богом, которого, как она точно знала, никогда не было и не могло быть. И потом, как зайдешь в церковь, раз пионерка, раз в галстуке? Но любопытство тянуло, и Юлька решилась. В конце концов, она не рядовая пионерка и в некотором роде над рядовыми командир, пусть в игре, но все равно командир. А это совсем не то, что рядовой. Учителя, вожатые, родители — те же командиры. Одни в классе, другие в дружине, третьи дома. И им, как командирам, разрешается то, что запрещается детям. Да это и понятно. Чтобы знать, что огонь жжется, надо ведь кому-нибудь обжечься. Вот командиры-взрослые и «обжигаются», чтобы потом предостерегать детей от опасности. Рассуждая так, Юлька и себя имела в виду. Раз она командир, значит, и ей, как командиру, позволено чуть больше, чем другим детям. Вот она пойдет и посмотрит, в чем опасность. Чтобы потом предостерегать других.

Вошла и прищурилась, чтобы разглядеть что-нибудь. В церкви мрак, а она со света. Огляделась. Люди во всем черном и, как тени, из одного каменного угла в другой скользят. На одной стене мужчина нарисован. По лицу мужчина, а по одежде нет. Одежда на нем женская. Длинная, до пят ночная сорочка. Юлька посмотрела и отвернулась, застыдившись. Пятки у мужчины голые, и кто хочет — эти пятки целует. Наверное, потому, что до головы достать не может. Топленым воском пахнет. Это от свечей. Огоньки на свечах, как бабочки крылышками, трепещут, а улететь не могут. Вот-вот погаснут и умрут. Скучно Юльке в церкви. Каменное со всех сторон давит. И зачем только люди сюда ходят: со света во тьму? И молятся тому, кого нет? Ведь вся жизнь и все, что есть в этой жизни, не от бога, а от материи, вещества такого, из которого все происходит. Юлька нащупала в кармане галстук, который спрятала перед тем, как войти в церковь, и как обожглась: скорее, скорее вон… Стала пробираться к выходу и вдруг услышала знакомый дребезжащий, как стакан с трещинкой, старческий голос. Не узнать его было нельзя. Потому что с этим голосом у командира Юльки было связано важное воспоминание. Ее батальон стоит буквой «П» возле могилы Семи неизвестных, похороненных под дубом во время войны. Во главе отрядов командиры, замполиты, флажконосцы. А во главе всех она, Юлька Цаплина, с косичками-метелочками, широколицая, длинноносая, некрасивая. В другой раз на нее, голенастую, и глаз никто не поднял бы, а тут все смотрят. И оттого, что смотрят, Юлька сама себе красивой кажется: глаза у нее горят, щеки пылают, губы алеют… Хотя, если разобраться, смотрят вовсе не потому, что она краше других, а потому, что командир. Справа от Юльки — веселый и словоохотливый Андрей Громов, комиссар, слева — суровый и молчаливый Дима Горемыкин, начальник штаба. А перед ними троими буквой «П» — юнармейцы. Красавец к красавцу, что мальчики, что девочки. Все в пилотках, все в гимнастерках, все в сапожках. И на груди у каждого эмблема его воинской специальности: стрелка, разведчика, связиста, сапера, санитара, военкора, повара… Эмблема не простая, не пришитая, а живой ниткой вышитая. Юлька улыбается, вспомнив, как учила батальон вышивать — всех, и мальчишек и девчонок. Познакомилась со всеми бабушками-вышивальщицами, «придала», по-военному говоря, каждой бабушке по два-три юнармейца, и вот, пожалуйста, на груди у стрелков — гладью — автомат, у разведчиков — глаз с ресничками, у связистов — телефонная трубка, у санитаров — крест, у военкоров — ручка-самописка, у поваров — крест-накрест нож и вилка, у саперов — топорик и лопата.

Солнце, все лето без устали жарившее землю, под осень устало и едва греет. Деревца вокруг могилы Семи неизвестных печально кивают друг другу макушками. Они, как послушные солдаты, уже сменили зеленую форму одежды на желтую, осеннюю. И лишь дуб-упрямец не подчинился приказу генерала Осени. Стоит над могилой, как в карауле, в гимнастерке защитного цвета и важно побрякивает тяжелыми листьями-медалями.

— Смирно!

Голос у командира Юльки такой пронзительный и неожиданный, что один из флажконосцев, вздрогнув, роняет флажок. На него сердито фыркают, и он, подобрав драгоценную ношу, до дрожи сжимает древко.

Перед строем юнармейцев появляется «запасной полковник» Орел. Футбольный болельщик — он сам так всем представляется. Дмитрий Семенович в мундире, который делает его шире и выше, с орденами и медалями. Юлькин батальон только что сформирован, и «цапли», как уже успели прозвать юнармейцев в селе, построились, чтобы получить первое боевое задание. Какое — они еще не знают. Об этом им скажет командующий военно-спортивной игрой «Зарница», почетный гражданин города Наташина полковник запаса Орел. По уставу не положено, но лица ребят при виде веселого дяди Мити расцветают улыбками. Командир Юлька дольше всех сдерживается, но в конце концов не выдерживает — ухмыляется, вспомнив, как дядя, совсем недавно, разрешил спор двух мальчиков. Они оба хотели быть старшими в игре. Дядя Митя шел мимо и, узнав, в чем дело, спросил, кто из них знает команды. «Я», — сказал один мальчик. «Какие?» — спросил дядя Митя. «Ha-лево», «На-право», «Шагом марш», «Пли», — сказал мальчик. «А когда они подаются?» — спросил Дядя Митя. Мальчик смущенно развел руками. «Ну так вот, — сказал дядя Митя, — было такое дело. На фонарном столбе разбили лампочку. Во дворе в это время, кроме Вити и Мити, никого не было. Митя — старший, с него и спрос:

«Кто лампочку разбил?»

«Не знаю».

«Значит, ты».

«Не-е… Я только «Пли» командовал».

Ребята рассмеялись, а потом спросили, кому же из них командовать?

«Кому лампочек не жалко», — сказал дядя Митя и ушел.

…Командир Юлька усмехается и злится на себя и на других за то, что никто при виде «запасного полковника» не может сдержать улыбки. А разве им до улыбок сейчас? Разве это где-нибудь видано, разве это где-нибудь слыхано, чтобы солдаты, а юнармейцы-мальчики — все будущие солдаты, с улыбкой выслушивали приказ своего командующего? Командующий игрой «Зарница» полковник Орел, чего доброго, еще обидится, увидев сияющие лица.

И командир Юлька, сердясь, снова крикнула:

— Смирно!

— Вольно! — сказал Орел, подходя к юнармейцам, а дальше, к Юлькиному ужасу, повел себя совсем не по-уставному: раскинул руки, будто собираясь обнять всех сразу, улыбнулся и крикнул: — Здравствуйте, орлята!

Батальон отозвался грачиным гвалтом, но командующий Орел вдруг посуровел, и голоса смолкли, улыбки погасли. Командующий Орел сразу умел подчинять себе тех, кем командовал. Он вынул из мундира хрустящую бумагу и прочитал:

— «Приказ № 2 по пионерским гарнизонам города Наташина и села Стародуб.

В связи с проведением военно-спортивной игры приказываю:

командиру батальона города Наташина Спартаку Журавлеву — установить достоверность легенды о партизанском отряде «Суд Мазая»;

командиру батальона села Стародуб Юлии Цаплиной — установить имена солдат, похороненных в братской могиле Семи неизвестных.

Командующий игрой полковник запаса Орел».

Взоры юнармейцев обратились к чугунной ограде, за которой под красной звездой, в земле, спали семеро безымянных героев. В этих взорах была скорбь, но не было следопытского вдохновения. А легкий вздох разочарования, пронесшийся по рядам, окончательно убедил командующего, что его приказ встречен без энтузиазма. Он знал, почему: проникнуть в тайну могилы Семи неизвестных в Стародубе пытались давно и безуспешно — и дети и взрослые. Он тоже пытался. Начал с числа: почему семеро? Оказалось, никто не знает. Семеро, и все тут. Но ведь от кого-то пошло? Кто-то первый должен был знать, что семеро? Он долго искал этого «первого» и нашел. Оказалось, «семеро» пошло от бабки Алены — полуглухой, нелюдимой, живущей на пенсию колхозницы. Он кричал, спрашивая, бабка не слышала. Он пытался объясниться на пальцах, показывая то «крест», то «семерку», бабка не понимала. Тогда, не сходя с места, он написал ей письмо. «Уважаемая Елена Дмитриевна! Чем вы можете подтвердить, что в могиле под дубом похоронено семеро солдат?» Он хитро поставил вопрос. Не спросил, сколько. А спросил, чем она может подтвердить, что именно столько?

Бабка вдруг затряслась мелкой дрожью, перекрестилась и замахала на Орла руками: знать, мол, ничего не знаю, ведать, мол, ничего не ведаю. Орел, предупрежденный о нелюдимости бабки Алены, позвал на помощь деда Матвея, бойкого садового сторожа, притаившегося до поры до времени в сенях. Дед Матвей вошел, перекрестился на угол и осуждающе покачал головой. Наклонился к бабке и заорал в самое ухо:

— Ах, запамятовала! Сама надысь сказывала: семеро!!! — Бабка испуганно отшатнулась. — Божилась!!! — наседал дед, тыча пальцем в небо.

И бабка сдалась, подтвердила: да, семеро. Видела, как закапывали, пересчитала.

— Опять врешь! — крикнул дед-обличитель. — Не видела, а сама схоронила.

Бабка угрюмо молчала, как окаменела.

Лицо бабки Алены, все в морщинках, как блюдце в мелких трещинках, стало еще морщинистей. Из глаз-трещинок выкатились две слезинки и тут же заблудились в морщинках.

Орел тихонько тронул деда:

— Пошли.

На улице дед вдруг вскипел:

— Чего с нею, а? То, бывало, сама мне… про все это… А то ни мне, ни тебе, а?

— Поживем — узнаем, — уклончиво ответил Орел и, поблагодарив деда, ушел. Он решил изменить тактику осады несговорчивой бабки Алены.

На другой день после школы к ней нагрянули санитары — «цапли» во главе с главным санитаром — командиром отделения Галей Бедовой. Затопили печь, нагрели воды — и полы были выскоблены, белье, какое под руку попалось, выстирано, окна протерты, посуда кухонная вычищена, столовая — вымыта.

Не успела бабка опомниться от первого вторжения, как последовало второе, а за ним и третье.

Второе вторжение возглавил командир отделения саперов Витя Щеглов, а третье — командир отделения связистов Коля Секрет. Саперы напилили и накололи дров, а заодно придали вертикальное положение покосившемуся заборишку; связисты установили на дому у бабки Алены личный полевой телефон. Сперва связь с бабкой была односторонней. Командир Юлька, явившись утром на НП — «воронье гнездо» на дубу, — звонила дежурному связисту и просила соединить ее с бабкой. Бабка, услышав звонок — его чуть не вся улица слышала, — снимала трубку и, держа возле уха, молчала.

— Здравствуйте, — говорила командир Юлька, — как вы себя чувствуете?

Трубка молчала, лишь дыша в ответ.

— Алло! — кричала командир Юлька. — Как… вы… себя?..

Трубка продолжала дышать и молчать.

Через несколько дней, привыкнув к молчанию, командир Юлька ограничивалась тем, что осведомлялась о здоровье, и, не услышав ответа, вешала трубку.

«Односторонняя» связь продолжалась дней пять, шесть. И вдруг на исходе недели бабка заговорила.

Дежурный связист, услышав бабкин вызов, просто онемел от изумления и, не разобрав даже, о чем она просит, тут же соединил ее с НП. Командир Юлька, по счастью, была на дубе.

— Я… это, — тяжело дыша, сказала трубка бабкиным голосом, бабка и не подумала представиться: раз она говорит, то за кого же ее могут еще принять?

— Командир Юлька слушает! — на весь Стародуб заорала главная «цапля». — Что с вами?

— Живая… живая… — с трудом выдыхая слова, ответила бабка, — хворая… только… — и положила трубку.

Командир Юлька тут же вызвала «Скорую» и побежала к бабке Алене. Бежала и оглядывалась: скоро она там, «Скорая»? Услышав певучий стон машины, посторонилась и, пропустив белый автомобиль, побежала следом. Вдруг позади снова тревожно засигналили. Командир Юлька оглянулась и узнала городскую «Скорую». Посторонилась и, пропуская, подумала: эта еще к кому? Оказалось, к бабке Алене. Городская «Скорая» остановилась рядом с поселковой «Скорой». Командир Юлька ускорила шаг и возле бабкиного дома нос к носу столкнулась с командиром Спартаком.

Остановившись, Юлька подозрительно уставилась на «противника». Потом бесцеремонно спросила:

— Тебе чего тут, а?

Командир Спартак, демонстрируя ответную «неприязнь», смотрел поверх Юлькиной головы.

— Эй, — крикнула командир Юлька, — у тебя что, временная потеря слуха при общем ослаблении организма?

Поднабралась, когда еще в санитарках ходила.

— A-а, нет, — снизошел наконец до ответа командир Спартак, — не у меня, у бабки Алены.

— А что у бабки? — сразу насторожилась командир Юлька.

— «Общее ослабление организма», — сказал командир Спартак.

Командир Юлька сразу поняла, от кого здесь городская «Скорая». От «журавлей». Но откуда сами «журавли»?.. Церемониться было не в ее характере, и она в упор спросила, откуда сами «журавли» узнали о болезни бабки Алены.

— Ну, как откуда? — лениво растягивая слова, ответил командир Спартак. — Бабка позвонила по телефону, и мы…

— Бабка позвонила нам, а не вам! — сердито перебила его командир Юлька.

— Странно, позвонила вам, а услышали мы, — с притворным удивлением сказал командир Спартак и с явной насмешкой добавил: — Может быть, ваша линия связи как-нибудь случайно подключилась к нашей? Ну, ну, ну!.. — Он вовремя разгадал нехитрый Юлькин маневр и схватился двумя руками за края пилотки. Командиру Юльке ничего не стоило содрать ее с головы и ладошкой шлепнуть «противника» по выбритой макушке.

Не дав воли рукам, Юлька тут же дала волю языку.

— Эх вы, — закричала она, наступая на командира Спартака, — шпионы несчастные!

— Не шпионы, а разведчики, — отбивался командир Спартак, благоразумно отступая за машину «Скорой помощи», на которой приехал.

Неизвестно, чем бы это кончилось, как вдруг задняя дверца «Скорой» распахнулась, и из машины злая, как черт, вылетела комиссар Нина.

— Смотри, она еще драться! — закричала «журавлиха», набрасываясь на «цаплю».

Казалось, еще секунда — и полетят перья… Но этой секунды все же хватило командиру «цапель», чтобы обрести утраченную в гневе рассудительность, и она отступила. Отступила не потому, что испугалась, а потому, что в Юльке заговорила пионерская гордость: опускаться до уличной ссоры было недостойно юнармейца. Она смерила комиссара «журавлей», а заодно с ним и командира презрительным взглядом и скрылась в доме бабки Алены.

Вскоре оттуда вышла Нинина мама, сказала: «Ничего страшного», и «Скорая» умчалась, увозя командира и комиссара «журавлей». С чем приехали, с тем и уехали. Загадка бабки Алены как была для них загадкой, так загадкой и осталась. Ни личные наблюдения, ни телефонный перехват не дали ответа на вопрос, почему «цапли» стали вдруг так внимательны к бабке Алене.

…Бабка Алена проболела недолго, но, пока болела, «цапли»-санитарки посменно дневали и ночевали в доме. Однако «журавли» ошибались, полагая, что «цапли» преследуют какую-то цель. Цель была одна — поставить бабку Алену на ноги. И заболей кто-нибудь другой, нуждающийся в помощи, они бы, «цапли», не остались в стороне. Одно они знали, когда, по совету Орла, брали юнармейское шефство над старожительницей поселка: бабка Алена, по слухам, была свидетельницей гибели семи неизвестных и она же похоронила их.

Эти слухи подтвердила сама бабка Алена. Позвала Орла, командира Юльку и подтвердила.

Полковник Орел, выслушав признание, не утерпел, спросил: почему раньше отнекивалась?

— Страх напал, — призналась бабка Алена.

Командир Юлька удивилась: день, солнце, все свои кругом, а бабка Алена чего-то трусит. Может быть, как многие старые люди, боится нечистой силы? Она, Юлька, когда еще совсем маленькой была, тоже раз испугалась этой «силы». Однажды папа с мамой куда-то ушли и оставили ее на соседку, чужую бабушку. Ночью загремел гром и пошел дождь. Юлька нырнула головой в бабушкины колени, а бабушка — трусиха, сама трясется и крестится, когда бьет гром. Вдруг в трубе что-то как затарахтит, как завоет…

«Что это?» — шепотом спросила Юлька.

Чужая бабушка знала точно.

«Нечистая сила», — шепотом ответила она.

Они сидели тихо, как маленькая и большая мыши, тесно прижавшись друг к другу и боясь пошевелиться. Сидели и дрожали в темноте, боясь зажечь свет, пока в коридоре не загромыхали знакомые папины шаги. Он вошел, зажег свет и очень удивился, увидев всего-навсего полтора человека вместо двух. Одну чужую бабушку и половину Юльки, торчащую из-под бабушкиного фартука.

«А! — догадался папа. — В прятки играете…»

«Чш! — зашипела Юлька, высовываясь из-под фартука. — Слышишь?»

В трубе снова затарахтело и завыло.

«Что это там?» — удивился папа.

Юлька сделала страшные глаза:

«Нечистая сила».

«Ну, если нечистая — умыть надо», — сказал бесстрашный Юлькин папа и сунул голову в печь.

Вынул и улыбнулся. Потом встал на табурет и открыл задвижку. Но лучше бы он этого не делал! В ту же минуту Юлька завизжала как резаная, а чужая бабушка, звука не издав, повалилась без чувств. Потому что обе увидели одно и то же. Как из трубы вывалился живой черный клубок и вскачь понесся к дивану, на котором сидели Юлька и чужая бабушка. Но папа не растерялся. Побрызгал на бабушку водой, а «нечистую силу», наоборот, окунул в воду и вернул им то, что они временно потеряли: чужой бабушке — чувство, а бабушкиной кошке — белый цвет.

Потом, вспоминая этот случай, папа часто говорил: страшное чаще всего только кажется страшным. Видно, бабушке Алене тоже что-то показалось страшным. Но что? Пока бабушка Алена сама не расскажет, они все равно не узнают. Да и не это сейчас главное, главное это то, что они наконец точно узнали, сколько неизвестных похоронено в братской могиле и кто их похоронил.

Они долго сидели молча — командующий Орел и командир Юлька, слушая вздохи бабушки Алены, и то порывались уйти, решив, что большего не выудить, то, переглянувшись, решали продолжать «сидение». Наконец командир Юлька не выдержала.

— А как это… они… — спросила она и, споткнувшись на тяжелом слове, запнулась, — погибли?

Бабка Алена продолжала вздыхать. Командир Юлька вскочила, чтобы проститься и уйти, но командующий Орел взглядом удержал ее на месте. Он лучше разбирался в старых людях, собирающихся с мыслями. Печальная улыбка, скользнувшая по бабкиному лицу и образовавшая еще одну морщинку в море морщин, была верным признаком того, что бабка Алена вот-вот заговорит.

И она заговорила…

Они ушли потрясенные, командующий Орел и командир Юлька. Ушли, уговорив бабку Алену рассказать о том, что слышали, еще раз на смотре батальона.

И вот смотр начался, а бабки Алены все нет. Командир Юлька с тревогой смотрит вдаль, на дорогу, ведущую в Стародуб. Вдруг лицо у нее светлеет. У выезда из села заклубилась пыль. Едет кто-то. На автомобиле. Она, бабка Алена. Директор совхоза обещал дать «Волгу».

Машина подкатывает к памятнику. Из «Волги» выходят бабка Алена и Юлькин отец, Виктор Петрович, тракторист и на все руки мастер. В руках у него микрофон. Из окна кабины, разинув рот, торчит рупор громкоговорителя.

— Смирно! — кричит Орел, встречая гостей, потом, обращаясь к Юльке, добавляет: — Командиру батальона Цаплиной приступить к выполнению приказа номер два.

Бабка Алена, стародубский нелюдим, для юнармейцев — загадка. Зачем она здесь? Думают-гадают, но им и в голову не приходит связать появление бабки Алены с началом операции «Семеро смелых». Тем удивительнее покажется им то, что они вскоре услышат.

— Операция «Семеро смелых» начинается! — крикнула Юлька, приняв командование. — Летописцу батальона выйти из строя и приступить к исполнению своих обязанностей.

Лена Меньшова, с хитрым, вытянутым, как у лисички, личиком, примостилась на подножке у «Волги», вытянула из санитарной сумки магнитофон-малютку и приготовилась записывать. Но что и кого? Она очень удивилась, поняв из дальнейших Юлькиных слов, что будет записывать… бабку Алену. Не меньше Лены-летописицы удивились и все остальные юнармейцы, узнав, что именно она, нелюдимая бабка Алена, пришла сюда, чтобы открыть им тайну могилы Семи неизвестных.

Юлькин папа поднял руку и сказал: «Тише!» Сказал больше для порядка, потому что такой тишины, которая стояла вокруг, ему еще никогда не приходилось наблюдать. Включил микрофон и, как пистолет, наставил на бабку Алену. Бабка сперва отшатнулась, но, заговорив, попривыкла и больше не отстранялась.

Лена-летописица пустила магнитофон и стала записывать. Запись шла с перерывами, потому что бабка Алена часто останавливалась, подолгу молчала, как будто то и дело возвращалась за потерянным в дороге словом. Но на это никто не обращал внимания, потому что сама бабка Алена как-то вдруг растворилась в рассказе. Так художник уступает место картине, которую нарисовал. Это была жуткая и потому, наверное, влекущая к себе картина. Две силы — черная, фашистская, и красная, советская, — бились насмерть. Силы были неравные. На стороне красной, советской силы — всего-навсего семеро, на стороне черной, фашистской — не счесть сколько. Дуб, «памятник природы», — последний щит семерых. Сколько он уже принял на себя! На дубе ни одного целого листика, все в дырочках, как кружева. Это их шрапнель и пули, будто моль, изъели. Но дуб — щит, пока врага с одной стороны держит, а как с двух, с трех обойдут — дуб уже не щит, а могильный памятник. Все реже и реже огонь семерых. Все гуще и чаще огонь врагов. Сперва с одной, потом с другой, с третьей, а вот уж и со всех сторон. И вдруг — тишина. И в тишине хриплый, с простуды, фальцет:

«Рус, сдавайся!»

Ни слова в ответ. Но и — ни пули. Может быть, раздумывают семеро?

«Рус, сдавайся!»

И тогда встают четверо — троим уж никогда не встать, — обнимаются, целуются и, попрощавшись, расходятся на все четыре стороны света. Идут, подняв руки и сжав кулаки. Сдаются в плен? Не веселитесь, враги, и не радуйтесь. Это не новый русский обычай сдаваться в плен, сжав со злости кулаки, как вам кажется. Не в плен они идут, а навстречу смерти и бессмертию. Но когда вы поймете это, будет поздно. Восемь лимонок — партизанских гранат — взорвутся в руках у четверых, четыре партизанские жизни унесут и ваших не счесть сколько…

Взрыв!.. Второй!.. Третий!.. Остальные сливаются в один общий.

Окончен бой. Но семерым смелым — и мертвым пощады нет. Фашисты и полицаи стаскивают их на поляну близ дуба, заваливают хворостом, обливают бензином и поджигают. Наступает ночь, но и в ночи еще долго тлеет страшный костер…

Утром фашисты приходят к месту казни: ни костра, ни останков казненных. Только черное пятно выжженной травы. Суеверный ужас мог бы охватить палачей, но они не суеверны. Кто-то, несомненно, похоронил казненных. Но кто и где? В Стародубе одни немощные старики и старухи — с них спроса нет. Тогда кто же? Об этом фашистский гарнизон Наташина так никогда и не узнал. А наши узнали сразу, как только вошли в Стародуб. Семерых казненных под покровом грозы и ночи похоронили те самые немощные старики и старухи, которых со всей деревни собрала бабка Алена — уже тогда бабка, — видевшая бой и расправу из подполья своего дома…

Вот и все. Больше ей, бабке Алене, рассказывать не о чем. Разве о том только, что из всей похоронной команды она одна и осталась? Именно об этом ее и просят рассказать: жив ли кто-нибудь из тех, с кем она хоронила семерых неизвестных?

— Одна я от всех отстала, — погрустнев, отвечает бабка Алена. — А остальные все ушли.

Юнармейцы понимают — «умерли», и им тоже становится грустно.

Встреча окончена.

— Смирно! Направо! Левое плечо вперед, шагом марш! Прямо! — Командир Юлька будь здоров знает команды. — Раз, два… Раз, два…

Дружно, в ногу, шагают юнармейцы. Голос бабки Алены долго будет звучать в их сердцах.

Этот голос до сих пор звучит в сердце командира Юльки. Поэтому, услышав его в церкви, командир Юлька сразу догадалась, кому он принадлежит — бабке Алене. Она присмотрелась и, точно, узнала говорящую. Какой-то лысый, в длинном до пят женском платье с позолотой, что-то читал по бумажке, а бабка Алена, кивая ему, «такала», как глухарь на току.

— Воин Май? — спрашивал лысый, читая.

— Так, батюшка, — отвечала бабка Алена, слушая.

— Воин Коваль? — спрашивал лысый.

— Так, батюшка, — отвечала бабка Алена.

— Воин Испанец?

— Так.

— Воин Соловей?

— Так.

— Воительница Азка? Воин Матрос? Воительница Октябрина?

— Так… так… так…

— За упокой? — спросил лысый.

— За упокой, батюшка, — ответила бабка Алена.

— Всех семерых?

— Всех, батюшка.

— Ладно, старая, помянем, — сказал лысый и, скомкав трешку, поданную бабкой, небрежно бросил ее в кассу. Потом, окинув бабку Алену недобрым взглядом, добавил: — Который год ходишь, старая, а все какие-то басурманские прозвища носишь. Может, то и не воины вовсе, а супостаты?

Бабка Алена испуганно перекрестилась:

— Что ты, батюшка? Как есть воины. Сама схоронила.

Командира Юльку как током ударило: «Сама схоронила». Не помня себя она кинулась к выходу. Молящиеся зашипели, как гуси. Но Юлька ничего не слышала, никого не видела. Пулей вылетела из церкви и помчалась к дубу.

Дежурный, увидев Юльку, спустил веревочную лестницу. Юлька вскарабкалась на НП и отправила посыльного за мной и командующим Орлом.

…Бабка Алена не ждала гостей. Пришли Орел, командир Юлька и я. Увидев нас, бабка захлопотала, накрывая стол, но Орел от имени всех отказался от угощения.

— Елена Дмитриевна, — сказал он строго, — нам надо с вами поговорить.

Бабка Алена, как все люди, не любила строгого тона: строгий тон — предвестник невзгод, и сразу опустила руки.

Усадив бабку Алену рядом с собой, Орел продолжал:

— Вы почему-то утаили от нас имена тех, кого похоронили…

Бабка Алена сперва покраснела, потом вдруг побледнела. Первое можно было объяснить волнением, второе — страхом. Но кого и чего могла бояться бабка Алена? Об этом мы тоже узнали, но позже. А сперва узнали другое. Оказывается, бабка Алена и не думала Утаивать имена погибших. Просто в то время, когда она «подала» их товарищам командирам, освободившим Стародуб, товарищи командиры не поверили ей. Да мало что не поверили, а еще и высмеяли, чем ужас как обидели.

Мы, я и Орел, переглянулись. Ничего удивительного — могли и высмеять. У них, боевых командиров, на Уме бой за Наташин, форсирование Десны, а тут какая-то бабка с какими-то Маями, Ковалями, Испанцами, Соловьями…

Однако что же было потом? На это бабка Алена ответила так: «А ничего». Боясь новых насмешек, она никому больше тех имен не «подавала», а как началась церковная служба — вскоре после изгнания фашистов, — отнесла попу и попросила «помянуть за упокой». С тех пор каждый год носит. Попик ругается: «Клички какие-то, а не имена!» — но поминает.

— А как они к вам попали?.. Клички эти? — спросил Орел.

Бабка Алена, не ответив, подошла к иконке, гревшейся в углу, возле лампадки, достала из-за оклада курительную трубку и дрожащей от старости рукой выдернула мундштук. Внутри мундштука что-то торчало. Что-то круглое и желтое, похожее на папиросную гильзу. «Гильза» оказалась свернутой в трубочку, пожелтевшей от времени бумажкой, на которой ржавыми, выцветшими от времени чернилами было что-то написано.

Сидевший за столом Орел и мы, стоявшие рядом — я и Юлька, — склонились над бумажкой и прочитали следующее: «Май, Коваль, Испанец, Соловей, Азка, Матрос, Октябрина умирают, но не сдаются. Смерть фашистским оккупантам!»

— Это они что… перед смертью? — шепотом, ни к кому не обращаясь, спросила Юлька.

Никто ей ничего и не ответил, потому что иногда молчание красноречивее слов. И только ходики не удержались: «Так-так, так-так, так-так», — сказали они и потом все время, пока мы сидели у бабки Алены, утверждали это.

Первым тишину нарушил Орел.

— Вот мы и узнали их партизанские клички, — сказал он и вздохнул.

Вздохнул с разочарованием. И я понял его вздох: семеро как были неизвестными, так ими и остались.

— Может быть, по кличкам найдем? — спросил я.

Орел развел руками:

— Вряд ли… Кличка тот же псевдоним. А псевдоним берется, чтобы спрятать настоящее имя. Вот наши семеро и спрятали от фашистов свои имена.

— А от нас не спрячут. — Юлька встала, сверкнув глазами. — Мы свои. И узнаем, как их… по-настоящему…

Юльке легко было рассуждать. В ее возрасте любое море кажется по колено. Однако ни я, ни Орел не разделяли ее оптимизма. Сколько лет хранила могила тайну и вряд ли когда откроет ее. Эх, нам бы Юлькину веру! Тогда бы ни я, ни Орел не сомневались в успехе.

Орел для памяти переписал прозвища, но не встал. А сидел и смотрел на бабку Алену. Как будто собирался о чем-то спросить. Наконец собрался и спросил:

— Прошел страх, Елена Дмитриевна?

Бабка подалась вперед:

— Какой страх, батюшка?

— Ну тот, помните? Сами говорили, страх на вас напал, — сказал Орел.

Я с удивлением прислушивался — о чем он это? — но понять ничего не мог.

Однако бабка Алена поняла.

— Пустое, батюшка, — сказала она, — померещилось, — и махнула рукой, полагая, что говорить больше не о чем.

Но Орел как прилип — не оторвешь от бабки.

И бабка Алена сдалась…

СТРАННЫЙ ПЛЕСКУН. ТАЙНА ТРУБКИ ИСПАНЦА

Прошлым летом, в сенокос, спустилась она к реке. Видит, плещется кто-то. Со спины не понять — свой или чужой? Да бабке и дела нет. Хотела мимо, кустами, прошмыгнуть, а ноги вдруг как пришитые — ни с места. Но не в ногах дело, а в глазах. Глаза как плескуна увидели, так ногам остановку и скомандовали. Стоит бабка Алена ни жива ни мертва, а сама: «Меченый, — шепчет, — меченый». Узнала плескуна. По русалке под мышкой. У плескуна под мышкой русалка нарисована. Синенькими такими точечками. А она эту русалку уже раз видела. У полицая, когда тот у костра кочегарил, трупы сжигал. Разделся по пояс — жарко! — и сжигал, Хочет бабка Алена убежать — и не может. Как во сне. Спроси, как до дому дошла, — не помнит. Закрылась, и никого к себе. Лишь голос подавала: жива, мол. Так ее плескун напугал. А теперь вот, как страх прошел, сомневаться начала, точно ли она полицая видела? Откуда ему в здешних местах взяться? Обозналась…

Орел, слушая бабку Алену, хмурился. Мы — я и командир Юлька — сидели не дыша. Грозное, страшное, из дальнего давнего, протянуло руку и пошевелило волосы: помни!

Мы попрощались и ушли: я и командующий Орел. А командир Юлька осталась. По тому, как она смотрела на трубку, я догадался, зачем. Не могла же она упустить такой ценный боевой экспонат! Тем более, как я уже знал, «цапли» втайне, чтобы опередить «журавлей», готовились к открытию музея боевой славы.

На околице Стародуба в саду стояла заброшенная баня. Сад был общий — приходи хоть кто и гуляй, — а баня была ничьей, никому не нужной. У «журавлей» на топографической карте наблюдений за объектами «противника» баня значилась под литерами «НПИ», что расшифровывалось, как «не представляющая интереса». А напрасно. В один прекрасный — увы, не для «журавлей» — день возле бани, случайно попавшей в объектив наблюдателя, было отмечено какое-то движение. Прошла лестница-сороконожка: «цапли» на плечах пронесли… Проплыла похожая на растянутую гармошку пила… Сверкнул топор… «Журавли» послали разведку, но «цапли» были начеку, и разведке дальше сада носа не удалось сунуть. Тогда, пользуясь визуальным наблюдением своих дежурных, командир Спартак донес посреднику: «По данным разведки, на территории «противника» ведется разрушение старой бани. Предполагаемая цель — благоустройство территории сада».

— Донесение не принимается, — сказал я, — цель определена неверно.

Командир Спартак заупрямился:

— Зачем тогда ломают? Я сам видел.

Я ответил иносказательно:

— Не спорешь старого, не пришьешь нового.

Командир Спартак насторожился: «цапли» что-то «шьют»? Но что?

Я не стал испытывать его терпение и выдал тайну, которой вышел срок.

— «Цапли» не ломают, — сказал я, — они перестраивают. У них будет музей боевой славы.

Командир Спартак молча погрозил кому-то за стеной. Я догадался — своим разведчикам: не могли узнать, что затевают «цапли» со старой баней… Потом сказал:

— А мы свой откроем. Музей Мазая.

Я записал, чтобы хранить в тайне.

…На открытии музея в Стародубе «журавли» были почетными гостями. Ходили, смотрели и завидовали догадливым «цаплям». Медали, оставшиеся после смерти дедушек, фронтовые кисеты, немецкие каски, стреляные гильзы, «треугольники» с номерами полевой почты, газеты и журналы военных лет, армейские фотографии родных и близких, солдатские котелки и ложки, сапоги, гимнастерки, шинели, мундиры, боевые карты-трехверстки… Да разве только это могли они собрать у себя в Наташине?! И это, и много другого, чего и не снилось «цаплям»…

Хвастовство не только скверное качество. Оно еще и громоотвод для зависти. Зависть вызывает обиду, а хвастовство отводит ее и заставляет действовать. Похваставшись друг перед другом своими возможностями, «журавли» ушли уверенные, что создадут музей лучше стародубского.

За два дня в музее перебывал весь Стародуб. Но и на третий посетителей не убавилось. Шли из Наташина, из Залесья, прочитав о музее очерк в местной газете. Книга отзывов пухла от похвал, а запасник музея — от новых экспонатов, поставляемых юнармейцами. Павел Семенович, директор стародубской школы и он же по совместительству хранитель музея боевой славы, хватался за голову и не всякий экспонат брал. Только с письменного разрешения родителей. Знал, как опасна увлеченность. Не удержи он юных Стародубцев, весь дом, — да что там дом! — поселок, чего доброго, на экспонаты растащат. «Люди гибнут за металл…» Он тоже чуть не «погиб», когда в разгар кампании по сбору металлического лома к нему нагрянул директор совхоза и потребовал выдать… «дантистов».

«Каких дантистов?» — удивился директор.

«Тех самых, что у деревянной бороны зубья повыдирали».

Ну он, директор, за своих ребят горой, а его — на партийное бюро. Пришлось ответ держать. И больше того, вернуть, что собрано было. С тех пор на вопрос: «Что такое якорь?» — он мог без запинки ответить: «Железная вещь, которую приковывают к кораблю, чтобы уберечь от школьников, собирающих металлолом».

Готовый ко всему, Павел Семенович нисколько не удивился, когда к нему подошла экскурсовод Таня и шепотом, чтобы не привлекать внимания окружающих, сказала:

— Там один дядечка экспонат требует…

Павел Семенович поморщился: старшеклассница, Девятый кончает, а все «дядечка», нет, чтобы «товарищ». Крякнул — не уследил! — и пошел разбираться. Опять какую-нибудь семейную — отцу с матерью дороже золота — реликвию увели!

Возле витрины с трубкой стоял незнакомец. Высокий, худой, сложился циркулем и смотрит, как на потерянную. У Павла Семеновича отлегло от сердца. Обознался. Не его трубка. Им ее бабка Алена подарила. Командир Юлька — вон она, возле витрины зачем-то — подтвердить может. А Юлька по той же причине, что и он, здесь. От своих первой про незнакомца узнала.

Павел Семенович представился. Незнакомец тоже. Он в Стародубе гость. В музей случайно зашел. Увидел трубку и вот хотел бы получше рассмотреть. «Собиратель», — решил Павел Семенович и велел открыть витрину.

Незнакомец взял трубку и — все заметили — побледнел. Вынул мундштук, посмотрел внутрь и разочарованно рассмеялся:

— Не она, извините, — положил трубку на витрину и ушел смущенный.

Командир Юлька и директор тревожно переглянулись. Неужели незнакомец искал то, что они уже нашли и в директорский сейф спрятали — бумажку с прозвищами? Тогда кто он?

Узнать это не составляло труда. Разведчик, посланный по следам незнакомца, вскоре вернулся и сообщил с солдатской лаконичностью:

— Агроном… Брянский… В Стародуб — за опытом… Гостиница «Десна». Номер пять…

Командир Юлька тут же отправила разведчика обратно, наказав не спускать с приезжего глаз, а сама помчалась на НП, к телефону, сообразив, что о случившемся надо немедленно сообщить командующему Орлу и мне, посреднику.

Приезжий, наверное, читал, когда мы постучались. Крикнул: «Войдите!» — и, лежа на диване, под настольной лампой, смотрел на нас, входящих, не выпуская из рук книги. Не узнав никого, вскочил, зеленый от абажура, включил верхний свет и удивился:

— Вы ко мне?

— Да, — сказал Орел, берясь за стул. — Разрешите?

— Пожалуйста, — засуетился приезжий, уступая диван мне и командиру Юльке. Уселся на второй стул и сказал: — Слушаю.

Орел вынул из кармана трубку:

— Вас, кажется, интересовала эта вещь?

Приезжий, смутившись, покраснел.

— Не именно эта… — начал он, но Орел не дал ему договорить.

— Эта, — сказал он. — Именно эта. Но то, что вы искали, мы уже нашли.

Приезжий вскочил и врос головой в потолок. Губы у него дрогнули.

— Нашли? — удивленно воскликнул он. — Где же она?

Орел, полагая, что приезжий имеет в виду бумажку с прозвищами, ответил уклончиво:

— Это военная тайна.

— Клятва брата военная тайна? — крикнул приезжий. — Семейная — куда ни шло, но военная?.. — Он пожал плечами.

— Дайте мне!

Мы все, как по команде, посмотрели на Юльку. Такой взволнованной я еще никогда не видел командира «цапель».

— Ну что ж, выступай, — пошутил Орел.

— Я не выступать, — заторопилась Юлька, не поняв шутки. — Я спросить. У них вот, — кивнула она на приезжего…

Тот кивком разрешил: пожалуйста. И Юлька спросила:

— Ваш брат Май?

Незнакомец окаменев смотрел на Юльку. Я позавидовал Юлькиному уму, догадавшись, в чем дело.

Юльке пришла в голову простая мысль: партизанские клички семерых могли быть их школьными прозвищами. Орел в Юлькин диалог с приезжим не вмешивался.

А Юлька между тем сыпала:

— Коваль? Матрос? Соловей?

Приезжий нахмурился, дав нам понять, что если все происходящее шутка, то довольно глупая и затянувшаяся.

— Я не понимаю… — начал он, но тут Юлька выпалила последним:

— Испанец!

Приезжий вздрогнул.

— Да, — сказал он, садясь и не спуская глаз с Юльки. — Испанец… Школьная кличка моего брата. — И перевел взгляд на Орла: — Вы о нем что-нибудь знаете?

— Да, — сказал Орел, — кроме одного, как его имя?

— Странно, — сказал приезжий, — а говорите — нашли то, что я искал?

— Нашли, — подтвердил Орел.

— Но ведь под клятвой — имя брата, — сказал приезжий.

— Прозвище, а не имя, — сказал Орел, пристально глядя на приезжего, — и вы это отлично знаете.

— Я отлично знаю, — холодно сказал приезжий, — что под клятвой, которую мой брат дал нашему отцу, стоит его имя.

Пора было объясниться. Мы явно зашли в тупик. Какую, в конце концов, клятву имеет в виду приезжий? Клятву семерых? Непохоже. Тогда какую же?

Пока Орел разговаривал с приезжим, а я прислушивался к разговору, командир Юлька не сводила глаз с книги, которую тот читал перед нашим приходом, точнее, с портрета во всю страницу, напечатанного в книге. И вдруг вскочила как ужаленная:

— Ой! — крикнула она, глядя то на портрет, то на приезжего. — Ой, это вы?

— Да, — смутился приезжий, — не знал даже. В киоске купил и вот…

Он хотел закрыть книгу, но я не дал. Взял в руки и прочитал вслух:

— «Герой-подводник Севера, капитан-лейтенант Князев, агроном колхоза «Рассвет» Брянской области…»

С портрета, в орденах, на нас глядело молодое лицо нашего собеседника.

Орел вынул из бумажника и, не дыша, положил на стол клятву семерых.

Приезжий, прочитав, долго молчал, не находя слов. Когда волнуешься, никогда не находишь слов. Наверное, потому, что их гасит боль.

— Мы зайдем еще раз, — сказал Орел, вставая.

Я тоже встал.

— Нет… Когда же? Завтра я уезжаю, а мы еще даже не познакомились.

Орел представился — «командующий «Зарницей» — и представил нас: посредник, командир батальона Юлька Цаплина… Потом в подробностях рассказал о том, как мы напали на след семи неизвестных и как этот след привел нас в гостиницу «Десна».

Приезжий вздохнул:

— Жаль, если вы его здесь потеряете. Не знаю даже, чем я лично могу вам помочь.

— Чем можете? — спросил Орел. — А вот чем. Вашего брата звали…

— Андрей, — сказал приезжий, — Андрей Князев. Перед войной — я тогда в «мореходке» учился — писал мне, в райкоме комсомола работает. — И, опередив вопрос, ответил: — Да, в Наташине. Мы ведь все из Наташина. Только в живых вот теперь я один.

— Ну все, — сказал Орел, вставая. — Спасибо.

— Да, — сказал приезжий, — все.

— Как все? — удивилась Юлька, которую всегда кто-то тянул за язык. — А клятва отцу?

Мы с Орлом смущенно переглянулись: ну как она не понимает, разве приезжему сейчас до семейных воспоминаний?

— Все! — строго сказал Орел.

— Нет, почему же, — сказал приезжий, — если командир Юлька хочет, я расскажу.

…В пятом, с первой двойкой в новом учебном году, Андрей Князев принес домой и первую папиросу. Дневник с двойкой он показал сам. Папиросу нашла мать. В штанах. Когда сын спал. Полезла перед стиркой за носовым платком и нашла. Ужаснулась и, показав отцу, потребовала: «Накажи».

Отец, паровозный машинист, сам не куривший и не поощрявший тех, кто курит, не был, однако, сторонником крутых мер. Он решил поступить иначе. И в день рождения Андрея при всеобщем изумлении и под общий смех гостей подарил сыну-пятикласснику… трубку. Тот, над кем хоть раз смеялись, знает, что это такое: страшней наказания нет. Но еще страшней были слова отца:

«Мой сын, — сказал он, — никогда не обещал, что не будет курить. Но он обещал ничего не делать в тайне от меня».

И ушел, не пригубив вина, налитого взрослым.

В тот же день Андрей вернул трубку отцу. С письменной клятвой не курить никогда в жизни. Отец спрятал клятву в трубку, а трубку опять отдал Андрею.

«Ты еще не знаешь… — сказал он, — это трудный зарок. Потянет к трубке — сожги клятву».

Приезжий все сказал, а командир Юлька сидела и ждала продолжения, как в книге. Приезжий, наверное, понял и добавил:

— Не знаю, сдержал ли он клятву? Может, и нет.

Он еще мог сомневаться! Командир Юлька тут же вступилась за брата приезжего:

— Ну что вы, конечно, сдержал. Я про Испанца жду.

— Про какого Испанца? — не понял приезжий.

— Вашего брата, — сказала Юлька. — Почему его Испанцем прозвали?

Приезжий посмотрел на часы, потом, загадочно, на Юльку.

— Кто прозвал, тот и расскажет. Через пять минут я жду его в гости.

Пока мы, недоумевая, снова усаживались, коридорные «куранты» пробили семь. И ровно в семь — минута в минуту — дверь отворилась и в номер вошел человек, которого знал весь Наташин, — бывший учитель химии, ныне пенсионер и лектор общества «Знание» Марк Иванович Матвеев.

Не глядя на командира Юльку, я знал, что она сейчас сделает: спрячется за мою спину. Дело в том, что Марк Иванович тоже был причастен к «Зарнице» и, как один из «главных специалистов» штаба, отвечал за подготовку санитаров.

У Марка Ивановича была присказка:

«Хочу убедиться в совершенстве вашего слуха, — говорил он, обходя строй перед началом занятий, и, сделав паузу, добавлял, глядя на улыбающихся юнармейцев, явно гордившихся своим слухом: — Убедиться в том, что если мое слово в одно ваше ухо влетит, то уж из другого ни за что не вылетит».

Начинались занятия. Марк Иванович рассказывал, как накладывать швы при переломах, или о том, как переносить раненого в паре с другим санитаром, или о чем-нибудь третьем, по программе. Потом учил этому на практике и распускал ребят. Но тот, кто думал, что это все, глубоко заблуждался. Вот он идет по улице. Навстречу Марк Иванович — сухой, прямой, живой как ртуть. Увидел санитара и зовет. Тот, ничего не подозревая, подходит и, потрясенный, узнает, что у Марка Ивановича, такого на вид веселого и здорового, перелом! И ему, Марку Ивановичу, надо немедленно наложить на правую руку шину. Что? У санитара нет для этого бинта и дощечки? Зато у Марка Ивановича есть. Вот они. Бери и «ремонтируй» руку.

Хорошо, если санитар быстро справится с делом. А замешкается или совсем не справится, быть грозе: самому достанется и двум его командирам — отрядному и батальонному.

Так что у командира Юльки были основания спрятаться за мою спину: может быть, только что какой-нибудь из ее санитаров не сдал экзамена строгому Марку Ивановичу.

Однако, как это ни странно, ни на нее, ни на нас, своих коллег по штабу игры, Марк Иванович даже не посмотрел. Я подозреваю, что он даже не заметил нас. Потому что как вошел, так, замерев на пороге, уставился на приезжего. Потом оба они, заморгав и вытянув руки, как пловцы перед прыжком в воду, пошли навстречу и утонули в объятиях друг друга.

Впоследствии мы узнали — младший Князев учился у Марка Ивановича и был его любимым учеником. Они долго не виделись, и вот — первая за много лет встреча. А в гостинице потому, что младший Князев не застал Марка Ивановича дома и оставил ему записку. Но это мы узнали потом, а сейчас, затаив дыхание, смотрели и слушали. Первым, подавив волнение, заговорил наш хозяин:

— Принесли, Марк Иванович? — В голосе у него надежда и тревога.

— А как же? — В голосе у Марка Ивановича, наоборот, уверенность и гордость, наверное, потому, что он может чем-то удружить своему бывшему ученику.

А вот чем?.. Марк Иванович передает агроному какую-то фотографию. Но странно, почему у него такой вид? Как будто и рад оказать услугу и в то же время сожалеет о том, что делает.

— Надеюсь, это вас обрадует? — говорит он с грустью.

— Не только меня, Марк Иванович, — взволнованно отвечает агроном Князев, глядя на фотографию. — Не только меня… Но еще и моих гостей.

Марк Иванович не понимает — каких гостей? — оглядывается, и его изумлению нет границ: он видит своих — меня, Орла, командира Юльку…

Но мы не смотрим на Марка Ивановича — да извинит он нас! — мы смотрим на фотографию, которую держит агроном, и видим на ней юношу, очень похожего на самого агронома. Может, он и есть?

Юлька, конечно, тут же высказалась:

— Опять вы. Молодей, чем в книжке.

— Нет, — сказал приезжий, — это не я, это мой брат Андрей.

Командир Юлька — не сказать взяла — чуть не выхватила у него фотографию.

— Испанец, смотрите, Испанец! — закричала она, приглашая всех разделить ее восторг.

Марк Иванович, и без того изумленный встречей, услышав «Испанец», изумился еще больше:

— Испанец… Но откуда?.. Столько лет прошло… Молодой человек, откуда вам известно, что моего бывшего ученика звали Испанцем?

Командир Юлька не сразу поняла, что, говоря это, Марк Иванович имеет в виду ее. «Молодой человек…» Разве так обращаются к лицам женского пола? Но бывший учитель смотрел на нее, и до Юльки наконец дошло, что «молодой человек» это не кто иной, как она, и никому иному, как ей, предстоит отвечать на сердитый вопрос Марка Ивановича. На всякий случай Юлька вопросительно посмотрела на нас: может быть, лучше мне или Орлу? Но я кивнул — «давай», и она начала…

Слушая Юльку, Марк Иванович вел себя странно. Как ученик, которому учитель напоминает забытый урок: то и дело порывался вставить словечко, а если удавалось, то вставлял: «Да, да, у дуба…», «Да, да, семеро…», «Да, да, облили бензином и сожгли…», «Да, да, бабка Алена их и похоронила…»

В конце концов командир Юлька прервала рассказ и с изумлением воззрилась на Марка Ивановича. Потом посмотрела на Орла, перевела взгляд на меня и разочарованно сказала:

— А он уже все знает.

— Не все, — сказал Орел, — только то, что знали все. Знали и забыли. Но самого главного Марк Иванович не знает. Что одного из семи неизвестных звали Испанцем и что мы хотим знать, почему его так звали.

— Звали Испанцем, — машинально повторил Марк Иванович и поник головой. — Да, да, Испанцем. Я расскажу, почему его так звали. Но сейчас… сейчас прошу вас… всех… и тебя тоже, — обратился он к приезжему агроному, — посмотрите все на меня и скажите, кого вы перед собой видите? Почетного пенсионера? Заслуженного учителя республики? Дудки. Не заслуженного учителя республики, а самого заслуженного простофилю в республике видите вы перед собой…

Потрясенные монологом, мы молча ожидали объяснений. И они последовали. Марк Иванович взял фотографию Испанца и вслух прочитал то, что было написано на обороте:

— «Двадцать первого января тысяча девятьсот сорок второго года…» — Сделал паузу и, посмотрев почему-то на Юльку, спросил: — А теперь скажите, молодой человек, когда фашисты заняли Наташин?

— Двадцать пятого сентября тысяча девятьсот сорок первого года, — без запинки ответила командир Юлька.

— А ушли… — Марк Иванович задумался, вспоминая, но его опередил Орел. Он был более точен в выражениях:

— А вышибли мы их отсюда, уважаемый Марк Иванович, тринадцатого февраля тысяча девятьсот сорок второго года.

— Вот именно «вышибли», — повторил Марк Иванович. — Тринадцатого февраля. Следовательно, эту фотографию я получил, когда в Наташине стояли немцы.

— Значит, вы знали, что Испанец, то есть Андрей… — командир Юлька ухватилась за последние слова Марка Ивановича как за соломинку. Но Марк Иванович разочаровал ее.

— Ничего я не знал, — глухо сказал он, — ничего. Даже не подозревал. Слухам поверил. Немцы слух пустили, будто, кто желает, может через Красный Крест куда хочешь писать. И ответы получать. А тут фотография эта. В конверте. С советской маркой. Я и поверил… — Командир Юлька смущенно потупилась: учитель, а в такую глупость поверил. Разве фашистам можно верить? Ни в чем и никогда. — Да, — продолжал Марк Иванович, — поверил, а теперь вот открылось, сам он это…

— Испанец, — наводяще подсказала Юлька.

— Вот именно, Испанец, — подхватил Марк Иванович. — Испанец — прозвище это оттого, что пионер Андрей Князев хотел в Испанию убежать, а его учитель Марк Иванович способствовал ему в этом.

Надо ли говорить, с каким восторгом посмотрела командир Юлька на Марка Ивановича. Учитель, помогающий ученику бежать в Испанию! Ей бы такого! Правда, услышав продолжение, Юлька несколько разочаровалась в Марке Ивановиче. Он, оказывается, если и помогал Андрею, то делал это, увы, «бессознательно». Андрей пришел и сказал, у них игра: «Рейс бронепоезда «Юный коммунар» в Испанию», и попросил разработать маршрут. Ну, Марк Иванович — старый и верный друг отряда, разве мог отказать? За честь счел. И разработал: «Наташин — Брянск — Москва — Минск — Варшава — Берлин — Париж — Мадрид». Он же его, бронепоезд этот «Наташин — Мадрид», и «боеприпасами» снабдил. Тоже сам того не подозревая. Андрей сказал — для фейерверка и получил два ракетных заряда. Один для проводов «Юного коммунара», второй — для встречи после возвращения с победой над фашистами.

Увы, проводы были тихими. «Бронепоезд» даже сигнала не подал, прощаясь с родным Наташином. Зато возвращение наделало немало шума. «Бронепоезд», которому так и не удалось достичь земли басков, был задержан в Брянске, «обезоружен» и в сопровождении двух милиционеров отправлен обратно в Наташин, где в образе пионера Андрея Князева и предстал перед членами педагогического совета, а затем перед лицом своих товарищей по отряду. Там и тут Андрею не поздоровилось. Но если учителя, объявив ему выговор, были единодушны в своем решении, то товарищи по отряду скорей двоедушны, так как одной рукой голосовали за строгое порицание пионеру Князеву, а другой… другой пожимали руку тому же Князеву в знак уважения. С тех пор — со дня возвращения в Наташин после побега в Испанию — к Андрею Князеву, с легкой руки учителя, и прилипло на все школьные годы прозвище Испанец.

Рассказ окончен. Синий вечер за окном стал черным. Часы в коридоре бьют девять. Ого! Ночь на носу, пора расходиться.

Мы начинаем собираться, но Марк Иванович задерживает нас.

Вид у него смущенный, а в руках все та же фотография Андрея Князева.

— Вот смотрите, — говорит он, и мы, склонив головы, читаем на обороте: «Ориентир № 1. Азимут 43°. 2 км 43 м». — Что бы это значило, а?

Агроном вдруг оживляется:

— Ориентир номер один? Ну как же, Марк Иванович, помните: «Ориентир номер один — парашютная вышка»?..

И агроном, при всеобщем внимании, вспоминает… В пионерские годы — его и Андрея — у них тоже были военные игры. И они тоже учились ходить по азимуту. А учил Марк Иванович, бывший разведчик Красной Армии. И когда учил, то ориентиром для азимута всегда брал почему-то парашютную вышку.

— Ведь так, Марк Иванович? — спросил приезжий.

— Так, — ответил Марк Иванович. — Верно, была у меня такая привычка, но позвольте, в свою очередь, спросить, для чего мой бывший ученик сообщил мне, своему бывшему учителю, этот азимут?

— Тут какая-то тайна, — сказал приезжий.

— А если тайна, то как он мог мне довериться? Я ведь у немцев служил…

— Все знают, как вы «служили», — усмехнулся Орел и, обращаясь ко мне, Юльке и приезжему, объяснил: — Марк Иванович в немецкой управе писарем был. Жителей учитывал по годам и по здоровью. И списки составлял, кому в русском голодном «аду» оставаться, кому в сытый немецкий «рай» ехать. Да, видно, адреса перепутал. Пошли фрицы по домам кандидатов в «рай» отбирать, а в списках — одни старики да младенцы. Хватились писаря… Удивляюсь, — Орел посмотрел на Марка Ивановича, — как вы тогда уцелели?

Марк Иванович усмехнулся:

— Ну как? В подполье ушел. Вот и уцелел.

— В какое подполье? — насторожился Орел. — Чье?

— Буквально в подполье, — сказал Марк Иванович. — Отсиделся у своих до прихода наших… Ну так что же нам с этим азимутом делать?

Командир Юлька удивилась.

— Как что? Что все, то и мы, — сказала она.

— А что все? — спросил Марк Иванович.

— Ходят по азимуту, если у них есть азимут, — ответила Юлька.

— Верно, — поддержал Орел. — И мы по нему пойдем.

— Хоть сейчас! — вскочила Юлька, посмотрела за окно и поправилась: — Хоть завтра!

— Ни завтра, ни послезавтра, — остудил ее Орел, — а на четвертый день каникул.

ТРОФЕИ «БУМАЖНОГО ДЕСАНТА»

Третий день летних каникул был полон сюрпризов. Он и начался с сюрприза.

Утром по дороге в школу ко мне зашел командир Спартак с устным донесением: вчера в полдень на главной улице Наташина — Садовой — был выброшен «бумажный десант» «журавлей». Собрано пятьдесят килограммов макулатуры. Отличился, как ни странно, Аника-воин. Зашел по рассеянности туда, куда пионеров, собирающих макулатуру, никогда не пускали, — в архив горисполкома — и припер целый мешок. Оказалось, бывший заведующий Иван Иванович Бессмертнов, старый и угрюмый, что трясся, бывало, над каждым клочком бумаги столетней давности и прозванный за это Кащеем Ивановичем Бессмертным, ушел наконец на пенсию, а новый, молодой и жизнерадостный, став заведующим, в тот же день приказал очистить «авгиевы конюшни» от ненужного хлама. Набралась куча, и пока сотрудники ломали головы над тем, как от нее избавиться, подоспел десантник Аникеев… Спартак сам, не поверив, что Анике-воину так глупо повезло, взвесил мешок и, любопытства ради, пошарил в его содержимом. Любопытство обернулось находкой. Да еще какой! Вот два немецких оригинала, а вот два перевода. В первом письме-копии, отправленном из Наташина в Берлин, сообщается о конфискации «редких рукописных книг, литературных памятников славянской культуры» в музее-монастыре Наташина и об отправке их в Музей восточных культур немецкой столицы, а во втором, присланном из Берлина в Наташин и датированном четырьмя месяцами позже, о том, что «редкие рукописные книги, литературные памятники славянской культуры Музеем восточных культур до сих пор не получены».

— Интересно, да? — спросил командир Спартак, видя, с каким увлечением я — не читаю, нет, — пожираю глазами переводы с немецкого на русский, сделанные, как он уже успел мне сообщить, учительницей немецкого языка.

— Потрясающе! — воскликнул я, нисколько не преувеличивая силы охватившего меня чувства. Да иначе и быть не могло. Не далее, как вчера, проявив и отпечатав пленку, я прочитал о них в одном из приговоров «Суда Мазая». В приговоре говорилось: «Слушали. О похищении древних рукописей из монастыря-музея г. Наташина. Постановили: похищенное конфисковать. Организатора похищения обер-лейтенанта Фогеля приговорить к смертной казни». Далее, в скобках, сообщалось: «22 января 1942 г. приговор приведен в исполнение».

Спартак, узнав о приговоре, весь так и засветился завистью. О чем он думал, догадаться было нетрудно: ему бы туда, в прошлое, вот там бы он отличился — за все и за всех отомстил бы фашистам.

Мой голос вернул его в настоящее.

— Узнать бы, где они теперь? — задумчиво проговорил я.

— Судьи Мазая? — оживился Спартак.

— Судьи? Нет. Были бы живы — сами объявились бы, — вздохнул я. — Книги, которые они конфисковали.

— А разве можно? — загорелся Спартак.

— Почему же… — сказал я. — Мазай судил в Наташине и Стародубе. Здесь где-нибудь и конфискованное спрятал. Поищем и… — Спартак, не дослушав, кинулся к двери. — Ты куда?

— За картой и в штаб, — донеслось с улицы. — Поищем и найдем!

Командир Спартак никогда не откладывал на завтра то, что мог сделать сегодня.

Я тоже заторопился, собираясь к Орлу, как вдруг в дверь постучали и два голоса, слившиеся в один, возгласили:

— Мы к вам! Полевая почта!

Я догадался: дежурные связисты «журавлей» помогают разносить письма и телеграммы. Открыл дверь. Так и есть. «Журавлики» пятиклассницы Маша и Наташа в юнармейской форме с эмблемой воинской специальности на груди.

— Вам телеграмма.

Я расписался в получении, и они ушли.

Нет, не зря я назвал третий день каникул днем сюрпризов. Телеграмма, полученная мной, была самым удивительным из них.

Еще не распечатав ее, я уже волновался. Как всякий человек, получающий телеграмму. Что в ней, боль или радость? Телеграммы по пустякам не отбивают. Поэтому их всегда читают с конца. Чтобы сразу узнать о самом главном.

«Немедленно выезжаю. Мама». Последние слова телеграммы не столько успокоили меня, сколько удивили: мама, зачем она едет? Ответ заключался в первых словах: «Безумно взволнована почерк твоего отца». Это и было ответом на мою фототелеграмму.

Я стоял потрясенный с телеграммой в руках и твердил: «Почерк моего отца… почерк моего отца…» Так прозревший, наверное, твердит: «Я вижу свет… Я вижу свет…»

Я, наверное, плохо соображал, что делал, потому что, вернувшись вечером домой, обнаружил, что утром, уходя из дому, забыл закрыть дверь.

Четыре места требовали моего присутствия в то утро. Во-первых, телеграф, где я послал маме полуграмотную телеграмму: «Жду немедленно», во-вторых, дом Орла, которому я рассказал обо всем случившемся, в-третьих и в-четвертых, две школы — в Наташине и Стародубе, — где учились «журавли» и «цапли». Здесь я и получил сведения об успеваемости юнармейцев и поспешил с ними сперва в штаб второго батальона (командир Ю. Цаплина), потом в штаб первого батальона (командир С. Журавлев). Следствием моего визита в тот и другой штаб были световые табло, вспыхнувшие на НП двух батальонов. «Городской» и «деревенский» берега Десны усеяли любопытные. Посвященные объясняли непосвященным значение цифрового кода, которыми обменивались батальоны-«неприятели». Цифры были их «трофеями» в минувшей «битве» за знания.

Нули на том и другом табло означали, что юнармейцы выдержали эту «битву» с честью и не понесли «потерь», все до единого перешагнули за рубежи тех классов, в которых учились. Цифры «5» и «17» у «журавлей» и «4» и «19» у «цапель» показывали в процентах число тех, кто перешагнул эти рубежи с круглыми пятерками и четверками.

Последним событием того дня было заседание штаба «журавлей», на котором, как было положено, присутствовал и Черняк.

Собирались на нижнем — штабном — этаже вышки. Комиссар Нина, обожавшая секретность, выставила вокруг усиленные патрули. Был вечер. В окне, распахнутом на Десну, выгнув шею буквой «С», задавакой-лебедем плыла луна. Щурясь, моргали звезды, тщетно пытаясь разглядеть что-либо на космической пылинке Земле. А на Земле, дразня друг друга учебными успехами, перемигивались световые табло «журавлей» и «цапель».

— Заседание штаба объявляю открытым, — сказал Спартак и посмотрел на комиссара, поднявшего руку. — Ты хочешь что-то сказать?

— Да, — встала Нина. — Прежде чем открыть, надо кое-что закрыть, — сказала она и выразительно посмотрела на окно.

Команда Спартак осуждающе взглянул на худенького черноволосого Игоря Мотяшова. Задумчивость, которая так шла к нему, как к начальнику штаба, в то же время и мешала, когда ему, как начальнику, требовалось проявить не ум, а энергию.

Окно закрыли, и командир Спартак попросил меня рассказать о находке Аники-воина.

Я рассказал, добавив, что, по имеющимся у меня сведениям, музейные ценности, похищенные фашистами, находятся в Наташине, в одном из партизанских тайников, и что если «журавли» проявят смекалку и находчивость, то тайник с рукописями можно будет найти и…

— А чего их искать? — сказал вдруг Черняк, и это было как гром среди ясного неба. — У меня они, книги эти…

— Как у вас? — вскочила старшая вожатая Зоя Алексеева.

— Почему у вас? — строго спросил задумчивый начальник штаба Игорь Мотяшов.

— У вас? — разочарованно протянули члены штаба, у которых, как я понял по их тону, Черняк из-под носа увел интересное приключение: чего уж теперь искать, если все найдено?

Я сидел как оглушенный, не зная, как отнестись к признанию Черняка. Он ведь мог и не признаваться. Мог просто сказать, что о сокровищах ему ничего не известно. Или, наконец, мог сколько угодно водить нас за нос, помогая якобы разыскивать эти сокровища. Нет, в признании Черняка определенно крылась какая-то тайна. Наконец я нашелся. Махнул рукой и сказал:

— Может, еще и не те…

Мне показалось, что Черняк смутился.

— Может, и не те, — легко согласился он. — Я их возле немецкой машины подобрал… которые уцелели… Машина на мине подорвалась. И шофер с нею. А что за книги — невдомек. Церковные. Какой с них прок? Так, партизанская память. Потому и сберег… Может, и не те, — закончил он тем же, с чего начал.

Посмотрел на часы, засуетился, кинул: «Бывайте!» — и направился к выходу.

— А книги? — окликнула Черняка комиссар Нина.

Черняк обернулся и кивнул на внука:

— Завтра с Тарасом пришлю, — сказал он и ушел.

Вскоре и мы разошлись.

…В ту ночь я спал плохо. Переживания двух минувших дней, вспыхивая в сознании, прогоняли сон. Загадочный азимут на фотографии… Почерк отца в таинственной черной тетради… Удивительная находка «бумажного десанта»… Странное признание Черняка… Мог ли я, ворочаясь с боку на бок, знать, что утро четвертого дня каникул принесет мне еще один сюрприз.

Проснувшись, я посмотрел на будильник и ахнул: без пяти десять! А я «приказал» будильнику разбудить себя в восемь. Проверил завод — все в порядке, пружина спущена. Значит, будил, да не добудился…

В дверь постучали. Я вскочил и, напялив пижаму, открыл дверь. В комнату, хмурый, как осень, вошел начальник штаба «журавлей» Игорь Мотяшов. Вяло отдал салют и, понурив голову, пробубнил:

— В батальоне бунт…

…Черняк сдержал слово. Утром Тарас принес книги. Их тут же решили передать музею, а заодно узнать, те ли? Отправились вчетвером: Спартак, Нина, Игорь и Тарас.

Директор Анциферов, сухой и желтый, как пергамент, в больших, как колеса, очках, едва глянув, так и растаял от радости.

— Что это? Что это? — твердил он как заведенный, хотя прекрасно видел, что держит в руках.

Ребята рассказали, что и откуда, и, в свою очередь, поинтересовались, те ли это книги, которые в свое время похитили в музее фашисты.

— Те, — вздохнул Анциферов, — да не все, малая толика. — Спохватился и стал горячо благодарить ребят за находку.

Ребята ушли довольные, но не отмахали и тридцати шагов, как их догнал Анциферов. В руках запыхавшийся директор держал клочок желтой бумаги.

— Вот, — сказал он, — в книге нашел. Может быть, ваше? — сунул бумажку Спартаку и умчался, роняя и ловя на бегу очки.

Взглянув на бумажку, командир Спартак, по словам начальника штаба, повел себя странно. Во-первых, как будто побледнел. Во-вторых, ни слова не говоря, спрятал клочок в командирский планшет. В-третьих, видя, что сгорающие от любопытства спутники не спускают с него глаз, подозрительно огляделся и похлопал по планшету:

— Никому ни слова. Здесь адрес «Суда Мазая».

Ребята сейчас же пристали:

— Покажи…

— После, — строго сказал командир Спартак. — У нас сегодня что?

— Тренировки по специальностям, — сказал начальник штаба Игорь и добавил: — В десять тридцать.

Командир Спартак посмотрел на часы. Было без десяти десять.

— Примешь командование вместо меня, — сказал Спартак и выразительно посмотрел на Нину. — А у нас с комиссаром дело. Вернусь, расскажу.

В десять тридцать батальон был в сборе. Пришел Орел и удивился, что командует Игорь, а не Спартак.

— Смирно, равнение на середину! — крикнул Игорь и полетел к Орлу докладывать.

Орел, выслушав рапорт начальника штаба о готовности батальона к тренировкам по специальностям, спросил, где командир Спартак и комиссар Нина.

— Командир Спартак и комиссар Нина, — выпалил Игорь, — напали на след «Суда Мазая» и…

Дальнейшего командующий Орел не слышал. Батальон, сломав строй, как туча навис над своим начальником штаба и забросал его градом вопросов:

— Как напал? Когда? Где они? Куда ушли? Почему нам ничего не сказали?

Тренировки по специальностям были забыты. Всем им, стрелкам и связистам, санитарам и саперам, поварам и разведчикам, не терпелось схватить шапку в охапку и во главе с боевым командиром Спартаком кинуться в леса, в луга, к черту на кулички, чтобы наконец узнать о Мазае то, что они давно хотели узнать: кто он? Один или вместе с другими творил свой правый суд над оккупантами? И если не один, то кто они, его товарищи? Как жили и боролись? И живы ли они? А если нет, как погибли?

Злость как огонь охватывает батальон. Злость на командира Спартака и комиссара Нину. Где они? Неужели решились без них?.. Нет, об этом лучше не думать. Такое предательство просто недопустимо.

Над вышкой кругом ходит голубь. Первым его замечает дежурный и кричит вниз:

— Голубь командира Спартака!

Начальник штаба Игорь с проворством черепахи карабкается вверх, на смотровую площадку вышки. Вот и она. А вот и голубеграмма, которую, заманив голубя в западню, успел снять дежурный. Начальник штаба Игорь читает и, негодуя, спешит вниз. Командир Спартак один — нет, не один, а с «этой противной девчонкой», что больше всего злит Игоря, — отправился по следам Мазая. Интересно, как воспримет его голубеграмму батальон? Начальник штаба Игорь спускается и читает: «Приказ № 12. г. Наташин. Обнаружен след «Суда Мазая». Принимаю решение вместе с комиссаром Ниной идти по следу. Временное командование батальоном возлагаю на начальника штаба Игоря Мотяшова. Командир батальона С. Журавлев».

Батальон, как бомба, взрывается от негодования. В глазах у юнармейцев гнев и возмущение. Вот тебе и командир Спартак! Они ему так верили, а он взял и присвоил себе то, что принадлежало всем, — приключение, один отправился туда, куда должен был повести всех, — по следам «Суда Мазая».

— Долой! — заорали юнармейцы. — Не хотим Спартака командиром, хотим Игоря.

Игорь зарделся, польщенный доверием.

Командующий Орел поднял руку, призывая к спокойствию.

— Подождем старшую вожатую и посредника, — сказал он, — соберем штаб и решим.

И пока батальон «бунтовал», послал за нами.

Когда мы сошлись все вместе — я, Орел и Зоя Алексеева, — «бунт» был в разгаре. Дежурный и часовые, побросав посты, «бунтовали» вместе со всеми.

— До-лой!.. До-лой!.. До-лой!.. — орали юнармейцы, кто сидя, кто лежа, кто чуть не стоя на голове.

Наше появление только усилило их гнев. Крики стали громче.

Зоя Алексеева, длинная и тощая, подняла руку. Ноль внимания. Старшая вожатая усмехнулась и, глядя прямо в орущие рты ребят, стала быстро-быстро о чем-то рассказывать. Гримасы радости у нее на лице, как узоры в калейдоскопе, сменялись гримасами боли. Испуг уступал место ликованию. А она все говорила, говорила, говорила… И в конце концов гнев, владевший юнармейцами, уступил место любопытству. Всем вдруг захотелось услышать, о чем таком говорит старшая вожатая, чему то радуется, то печалится? Шум стих так внезапно, что Зоя Алексеева не сумела вовремя остановиться, и до слуха всех отчетливо донеслось:

Как ныне сбирается вещий Олег Отмстить неразумным хазарам…

Ну да, она читала Пушкина. Поняв это, батальон какое-то время ошалело молчал, а потом разразился хохотом.

Одураченные редко сердятся на тех, кто их одурачил. Чаще всего смеются сами над собой.

— Внимание! — Зоя Алексеева махнула рукой и будто подкосила смех. — Кто за то, чтобы долой Спартака? — спросила она в наступившей тишине и первой подняла руку.

Легкая, без борьбы победа никогда не радует победителей. Юнармейцы думали, старшая вожатая будет их уговаривать, спорить с ними, переубеждать, а тут вдруг — на тебе — не хотите командиром Спартака? — не надо. Я тоже не хочу и голосую вместе с вами.

— Ну что же вы? — нетерпеливо крикнула Зоя Алексеева. — Долой так долой…

Она точно рассчитала. Быстрая, без борьбы победа не будет принята «журавлями». И умышленно вызвала «огонь на себя», с легкостью согласившись на отставку командира. Знала, именно эта легкость — мол, не хотите, не надо — обидит «журавлей» и заставит их задуматься. Да, они против командира Спартака, да, они за то, чтобы «долой» его из командиров, но, в конце концов, не так уж он им и безразличен, зачем же ей, старшей вожатой, так легко соглашаться с ними? Ишь ты: «долой так долой», какая быстрая. Подумать не даст. Нет уж, не подумав, они не станут голосовать. Не подумав и не поговорив с самим командиром Спартаком. Вот поговорят, тогда и решат, что делать.

— Та-ак, — протянула старшая вожатая, видя, что ни одна рука не поднимается. — Выходит, одна я против?.. Сами «долой» кричали, а как до дела дошло…

— В сторону, — перебил ее командующий Орел и, шутливо погрозив юнармейцам, добавил: — Как в той истории с Петей. Ну Снежка, приток Десны, сами слышали, курице по колено. Может, и так, не знаю. Никогда не видел, чтобы куры речку мерили. Они ведь воды как огня боятся. А надо вам знать, что Петя, хотя и не курица, тоже воды боялся. Ребята в воду, а он нет — сидит на берегу и песочком забавляется. А солнце печет, аж листья на деревьях лопаются. Ну и пусть печет, думает Петя, он не лист, не лопнет. Жалко ребятам Петю. И чего не купается? Зовут из речки: «Петя, иди сюда». А Петя в ответ: «Не могу, мамка сказала: если утонешь, домой не приходи». Сам в сторону, а на мать сваливает.

Смех вспыхнул, как порох, и тут же погас, потому что все мы, как-то вдруг сразу, увидели бегущего к вышке Чернякова внука. Тарас бежал, помогая ноге костылем, и кричал. Не разобрать, что кричал, но, судя по тону, что-то очень тревожное. Юнармейцы, вскочив, насторожились, как птицы. Еще миг — и они, сорвавшись с места, понесутся навстречу товарищу.

— Батальон! — крикнул Орел командирским голосом и как пришил всех к земле. — Слушай мою команду… Поротно стройся!..

Тарас на какое-то время был забыт. Лава юнармейцев забурлила, растекаясь по своим местам, и, когда Тарас приблизился, застыла в аккуратных квадратах рот. Сто двадцать юнармейских глаз устремились на летописца батальона. Таким расстроенным они еще никогда не видели злюку Тараса.

— Товарищ командующий, — голос летописца прерывался от волнения, — разрешите обратиться?

— Обращайтесь, — командирским голосом разрешил Орел.

— Я не могу вслух, — потупившись, чуть слышно проговорил Тарас.

Орел наклонил голову. Я и Зоя Алексеева сделали то же самое.

— Что-нибудь случилось? — Голос у Орла сразу стал другим — теплым и добрым.

— Да, — чуть слышно ответил Тарас. — Дед узнал о Мазае…

— Узнал о Мазае? — сразу насторожившись, переспросил Орел.

— Да, — вздохнул Тарас, — от меня. А я — от командира Спартака.

Батальон тревожно гудел, заинтригованный происходящим. Не следовало долго испытывать его терпения. Понимая это, Орел ускорил допрос.

— Ну узнал, ну и что? — нетерпеливо спросил он. — Дед что?

— Взял ружье и убежал в Зарецкий лес, — ответил Тарас.

— Почему в Зарецкий? — тут же уцепился Орел.

— Не знаю, — Тарас пожал плечами. — Я рассказал про бумагу, что в книге нашли, а он как застонет… Потом спросил, у кого бумага. Я сказал, у командира Спартака. Он сперва к нему сбегал. А мать сказала, что командир Спартак в лес ушел. Дед вернулся, взял ружье и снова убежал.

— В Зарецкий лес? — спросил Орел.

— Да, — ответил Тарас.

— Но почему в Зарецкий? — спросил Орел. — Он разве сказал?

— А?! — спохватился Тарас. — Когда ружье брал, бубнил: «Ведьмин брод… Ведьмин брод…» Он всегда вслух, о чем думает, говорит.

Орел задумался. Стоял и думал, положив руку на плечо Тараса. И никто — ни я, ни Зоя Алексеева, ни Тарас, ни шесть десятков юнармейцев, замкнутых железной дисциплиной в квадраты рот, — не решился, пока он думал, побеспокоить командующего. Понимали, что были свидетелями той особой командирской минуты, когда командир сам, не советуясь ни с кем, на свой собственный страх и риск, на личную свою ответственность должен принять решение.

— Юнармейцы! — Голос у командующего дрогнул. — Наши товарищи, командир Спартак и комиссар Нина, попали в беду. По полученным сведениям, — он кивнул на Тараса, — им грозит опасность. Кто хочет отправиться на выручку товарищей в Зарецкий лес, три шага…

Какой там три! Не три, а все десять шагов вперед сделали роты, прежде чем Орел командирским голосом успел крикнуть:

— Отставить!!!

Роты нехотя вернулись на исходные позиции.

— Это не игра, — грустно сказал Орел. — Это опасно. Кто не понимает, не должен выходить из строя. Три шага вперед, марш!

Он мог не сомневаться в этом. Они вышли все. А нас, то есть меня и старшую вожатую Зою Алексееву, и вызывать не надо было. Мы присоединились ко всем и стали на правом фланге. Но нас тут же вызвали на «военный совет».

ПРОИСШЕСТВИЯ НА ВЕДЬМИНОМ БРОДЕ

Командующий Орел был строг и немногословен. Его строгость, вызванная сознанием грозящей опасности, передалась и нам. Отныне, как в бою, наши отношения определялись формулой «приказ — действие».

— Вы, — командующий Орел посмотрел на меня, — назначаетесь командиром второй роты. Вы, — командующий Орел посмотрел на старшую вожатую Зою, — назначаетесь командиром третьей роты. Сам я буду командовать первой. Оружие получите на марше. Берите роты — и на западную опушку Зарецкого леса бегом марш…

— Есть! — сказал я, вытягиваясь.

— Есть! — сказала старшая вожатая Зоя, тоже вытягиваясь, но я по ее лицу видел, что этим дело не окончится. В отличие от меня, она не служила в армии и не привыкла выполнять команды без рассуждения. Поэтому, сказав «Есть!», тут же поинтересовалась: — Скажите, пожалуйста, оружие это… про которое вы сказали?..

— Я сказал, — Орел насупился, — что оружие вы получите на марше. Выполняйте приказание.

Старшая вожатая вспыхнула и повернулась ко мне, ища сочувствия: с чего это Орел стал вдруг таким невежливым? Но взгляд мой был безучастным, и до нее дошло: я на стороне «невежливого» Орла. В таком случае, может быть, она не права? Но в чем? В том, что обратилась к командующему с расспросами? Наверное, в этом. Тут такое дело, а она — «Скажите, пожалуйста…». Нашла время! Надо сейчас же загладить оплошность!

— Есть! — крикнула Зоя, всем своим видом изъявляя готовность по первому слову командующего броситься в огонь и в воду.

— Кругом! — скомандовал Орел, и мы, повинуясь команде, повернулись, как два флюгера, и побежали к своим ротам. А командующий Орел поднялся на вышку и стал куда-то звонить. Я видел это, когда вел роту мимо.

От вышки к реке идти было легко, под уклон. Вот и мост впереди. 1 оглянулся и невольно замедлил шаг. Орлу, идущему впереди первой роты, было трудно. Маленький, круглый, он дышал, как сом, широко хватая ртом воздух. «Годы… война», — подумал я и, жалея командующего, замедлил шаг. Третья рота, довольная нашей заминкой, пронеслась мимо. Моя сердито загудела.

— Вперед! — нагоняя нас, сердито прикрикнул командующий. — Ползете, как черепахи…

И как кнутом подстегнул… «Вперед! Вперед!» — загалдели юнармейцы, обрадовавшись предлогу размять ноги. «Пожалел на свою голову», — подумал я, торопясь догнать третью роту.

И мы ее догнали. У самого моста. Но не потому, что бежали быстрей, а потому, что третьей роте просто некуда было от нас убежать. Мост был запружен. По нему с инструментом в руках вразнобой — по мосту в ногу нельзя! — шли «цапли». Впереди, рядом с Юлькой, сутулясь, но держа бравый вид, шел Марк Иванович. В руке вместо палки маленькая, с длинным черенком, лопата, похожая на древнюю секиру, на груди… Сперва я подумал, что на груди у Марка Ивановича на алой ленте висит зеркальце. Как амулет у дикаря. Но ведь Марк Иванович не дикарь, зачем же ему, старому учителю, украшать свою грудь амулетом? Но вот солнечный зайчик, игравший в зеркальце, скользнул в сторону, и я увидел то, что он мне мешал видеть: компас! На груди у Марка Ивановича, как медаль на ленте, висел самый обыкновенный компас.

Меня осенило: компас… азимут… четвертый день каникул… «Цапли» идут по следу, указанному братом агронома… Как я мог забыть об этом? Впрочем, забудешь, когда у «журавлей» такая беда!

Пока мы спешили к мосту, чтобы перейти его и углубиться в Зарецкий лес, я о чем только не передумал. Черняк! Что мы знали о нем? Что он до войны — советский служащий. Во время войны — партизан. Но не странно ли, что “никто другой, кроме самого Черняка, не мог ни печатно, ни устно заверить ни одного его партизанского подвига, хотя сам Черняк и печатно и устно не раз заверял в этом читателей «Наташинских известий» и участников торжественных собраний, встреч, слетов и сборов. Правда, есть одно, решающее, свидетельство — комбата Орла, которому Черняк помог ворваться в Наташин. Но тогда, если он патриот, если жизнью рисковал, чтобы помочь своим, почему о Мазае «слыхом не слыхивал, видом не видывал», как он всякий раз отговаривается? Почему скрыл черную тетрадь с приговорами «Суда Мазая»? Не оборотень ли он, двуликий Янус, служивший и нашим и ненашим? Сперва ненашим, когда пришли фашисты, а потом нашим, когда фашистов турнули из Наташина.

«Суд Мазая»… Уж не был ли он, Черняк, как-то причастен к нему, может быть, даже в качестве обвиняемого? Иначе зачем скрыл черную тетрадь — единственное вещественное доказательство существования «Суда Мазая»? Единственное, как он думал. И вдруг, оказывается, не единственное. В руки юнармейцев — он узнает это от внука Тараса — попадает схема расположения партизанского отряда «Суд Мазая», спрятанная и забытая им в одной из украденных фашистами древних книг. Что он делает? Вооружается и спешит в Зарецкий лес, чтобы помешать своему разоблачению. Мало ли что могут найти юнармейцы на месте стоянки партизан Мазая!

Ах как я был далек от истины, рассуждая таким образом, — далек и в то же время очень близок к ней.

Увидев нас, командир Юлька подобралась и отдала салют. Командиры рот сделали то же самое. И старый учитель Марк Иванович тоже. И когда отдавал салют, мне показалось, перестал даже сутулиться.

По обычаю, рядовые юнармейцы приветствовали друг друга речевкой.

— Всем, всем доброе утро! — звонко прокричали «цапли».

— Всем, всем доброе утро! — без всякого воодушевления, вяло отозвались «журавли», а самые нетерпеливые еще и накричали на «цапель»:

— Проходите!..

— Не задерживайте!..

— Мост давайте!..

— Улитки несчастные!..

Этого Юлька стерпеть не могла. Велела комиссару вести батальон дальше и подошла ко мне с жалобой на нетактичность «журавлей».

— Мы не улитки, — язвительно начала она. — Мы люди. По данным науки, вот уже целый миллион лет. И если «журавли» не знают этого…

Ни один мускул не дрогнул на моем лице, хотя Юлькина острота требовала по меньшей мере улыбки.

— Они знают это, — хмуро сказал я, — но те, у кого беда, не выбирают выражений.

— Беда? — Юлька насторожилась, как птица, почуявшая опасность. — С кем?

Я рассказал.

Юлька даже не задумалась.

— Мы идем с вами! — крикнула она и бросилась вслед за своим батальоном.

Она догнала его и остановила. Объяснила, в чем дело, и скомандовала:

— Кругом!

Батальон не шевельнулся.

Юлька рассердилась и прибавила восклицательных знаков:

— Кругом!!!

Батальон не шевельнулся.

Юлька растерялась. Неужели это те самые мальчишки и девчонки, которые всегда и во всем ее слушались, безоговорочно выполняли все ее приказы? Да, те самые. А слушались, потому что им интересно было соглашаться, выполнять приказы и чувствовать себя настоящими солдатами, переживать настоящие приключения. Вот и сегодня у них тоже приключение: тайна азимута, которую им предстоит разгадать. А тут вдруг брось все и сломя голову беги кому-то на помощь. Дудки, не побегут, неинтересно. «Журавли» — вон их сколько! — сами справятся. И не командуй, командир, «Кругом», а командуй, командир, «Вперед». Так оно лучше будет. Юнармейцев не обидишь и уважение сохранишь.

Плевала она на такое уважение. Никогда своих не бросала — всегда все вместе и никогда врозь, — а тут бросит. Потому что они только за самих себя, а она за всех. За всех, кому трудно, за всех, кто в беде, за всех, кто нуждается в ее помощи — свой он или чужой.

— Батальон, внимание… — Голос у Юльки грустный и негромкий, но тишина мертвая и ее хорошо слышно. — Кто со мной… вперед… — роняет она слова, — шагом… — Юнармейцы, не шелохнувшись, с улыбкой наблюдают за Юлькой. И Юлька окончательно понимает — они не с нею, и повышает голос: — Отставить. Временное командование батальоном возлагаю на начальника штаба. На-право! Шагом, марш!

Повернулась и убежала.

Бежала и не видела, как из строя батальона, так и не выполнившего ее команды, вышел старый учитель Марк Иванович, гордо вскинул седую с черными смолинками голову и, помогая себе палкой-лопатой, бодро засеменил следом.

Бежала и не видела, как весь батальон, поколебавшись с секунду, снялся с места и бросился догонять своего командира. Оглянулась только тогда, когда услышала топот у самого уха. Улыбнулась и понеслась как на крыльях догонять успевших перевалить через мост «журавлей».

…На западной опушке Зарецкого леса нас нагнали две крытые брезентом машины. Из машин с автоматами, как горох из спелых стручков, выкатились солдаты и, разомкнувшись в цепь, скрылись в лесу. Я догадался — их вызвал Орел, когда звонил по телефону.

Дело было за нами. Но где обещанное оружие?

— Командиры, ко мне! — крикнул Орел.

Мы подошли, я и старшая вожатая Зоя.

— Под вашу личную ответственность, — сказал Орел, вручая нам пистолеты.

Их, видимо, только что передал ему офицер, приехавший в машине. Я видел, как он, выслушав Орла, озабоченно козырнул и нырнул в лес, догоняя солдат.

Посоветовавшись, мы вернулись к ротам. «Журавли» и «цапли» удивленно таращили глаза, увидев нас с оружием. И — нет, мне это не показалось — одни тут же, украдкой, посмотрели назад, а другие, побледнев, невольно прижались друг к другу. В глазах тех и других откровенно читалось: и чего, дураки, сунулись, ведь говорил же командующий — опасно! Но в строю и трус храбрец. Ни один из них не дал власти страху, и вскоре все они, как большинство других, выглядели орлами.

В лес мы углубились «журавлиными клиньями» (тактическая новинка командующего Орла). Орел, шагавший во главе своей роты-стаи, держал середину, я — правый фланг, старшая вожатая Зоя — левый. В арьергарде, замыкающей цепью, равняясь на командира Юльку — она посредине, — двигались «цапли».

Мы шли с опаской, оглядываясь по сторонам и вдруг, как было заранее условлено с Орлом и договорено с юнармейцами, останавливались по соловьиному, с трелью, свистку командующего и тревожно прислушивались. Чу, стонет кто-то? Нет, какой-то зверек жалобно всплакнул, прощаясь с жизнью в зубах лесного хищника. Чу, стреляют где-то? Нет, лось пробежал, круша рогами сушняк. Чу, свистит кто-то? Да, командующий Орел. Раз и два, по-соловьиному. Сигнал — возобновить движение. Юнармейцы — кто с облегчением, кто с разочарованием — вздыхают и идут дальше. «Трижды по-соловьиному» означало бы опасность и приказ — замереть и не двигаться до главного сигнала — пистолетного выстрела — «Бегом, на помощь, марш!».

Пробежал, шевеля деревья, будто пробуя на устойчивость, ветерок-ревизор. Соловей отколол неожиданное коленце. Бабочка, сев на лютик, неистово, но неслышно захлопала в ладоши-крылышки. Потянуло пряным настоем медуницы. Лес поредел и стал мельчать. По всему, мы приближались к Ведьмину броду.

Орел остановил роты и собрал совет командиров. «Цапли» на совете были представлены командиром Юлькой и старым Марком Ивановичем.

— Впереди Ведьмин брод, — сказал Орел. — Командирам рот выставить боевое охранение и замаскировать юнармейцев…

На командира Юльку жалко было смотреть. Неужели они пришли сюда только за этим? Замаскироваться и ждать? Ну, нет… Боевая Юлькина душа жаждала активной деятельности.

— Разрешите обратиться? — Юлька, как ученица, подняла руку. Орел недовольно кивнул. — Разрешите послать разведку?

Орел понимающе усмехнулся.

— Я еще не кончил, — сказал он. — Замаскироваться и ждать ракеты. Зеленой, если там, — он кивнул в сторону Ведьмина брода, — все в порядке, или красной, если нас позовут на помощь.

Мы разошлись по ротам, отобрали самых зорких и, как птиц, рассадили по деревьям.

Потянулись минуты ожидания. Дозорные не подавали признаков жизни. Юлька не выдержала, полезла проверять посты и первой увидела ракету.

— Красная! — тревожно закричала она.

Голос ее упал на землю и вдребезги разбил тишину.

— Вперед! — подал голос Орел, поднимая роты. — За мной! — И юнармейцы, как молодые лосята, напролом понеслись за своим вожаком.

…Зарецкий лес командир Спартак знал наизусть, как таблицу умножения. И страха перед лесом, в отличие от комиссара Нины, у него не было. А у Нины был. Москвичка, она знала лес только по сказкам, которые почти все вышли из леса. Ну а по сказкам зверья в лесу видимо-невидимо. Ничего удивительного, что комиссару Нине всюду мерещились то хищная рожица кумушки лисы, то несытая пасть серого разбойника волка, то курносая морда царя северных зверей — медведя. Всякий раз, когда это случалось, комиссар Нина благоразумно пряталась за мужественную спину командира Спартака и оттуда, из-за спины, информировала своего спутника:

— Ой, волк… Ой, медведь…

Наконец Спартаку это надоело, и он, вздохнув — так было жаль разочаровывать спутницу! — признался:

— В нашем лесу безопасно, как в зоопарке.

— Да, но в зоопарке звери в клетке, — возразила Нина.

— А в нашем лесу, — сказал командир Спартак, — их совсем нет.

Комиссару Нине сразу стало скучно: лес без зверей, что дом без жильцов — неуютно и одиноко. Чтобы развеселить спутницу, командир Спартак стал на все лады передразнивать птиц: стрекотать, щелкать, куковать, пищать, каркать, ухать, цвенькать и звенькать. Но разве в лесу на каждый свист отзовешься? И он, исчерпав свои возможности, сдался. Дальше пошли молча, каждый думая о своем: Спартак — о деле, на которое решился, Нина — о Спартаке, первом и единственном мальчишке, которому удалось с ней сладить. С ней, от которой еще там, в Москве, открещивались все, кто был причастен к ее воспитанию. «Плыви вдоль, — требовали они, — и тебя не собьет течением». А она со своим дурацким характером не хотела вдоль, а норовила поперек, и течение жизни частенько сбивало ее с ног.

«Все в лес, а ты по дрова», — злилась вожатая, когда она, вместо того чтобы учиться штопке в кружке умелых рук для девочек, воспылав вдруг непонятной любовью к кожаному мячу, пыталась затесаться в сборную лагеря и занять в ней — ни много ни мало — место центрального нападающего!

«Чтобы узнать, сколько от Москвы до Брянска, не надо каждому заново бить ноги, — внушал ей учитель географии, — достаточно поверить карте». Но Нина карте не поверила и, купив шагомер, отправилась однажды утром пешком на мамину родину. Увы, она не согласовала своих действий с желудком, и тот, сердито заурчав среди дня от голода, заставил ее вернуться на электричке обратно. Зато потом, когда тот же учитель, решив проверить ее познания о космосе, спросил, знает ли она, как далеко от Земли до Луны, Нина ответила, что не совсем уверена в этом, но зато с точностью до одной тысячной сказать может, сколько шагов от Москвы до Внукова. Она была искренне удивлена, когда учитель сердито отверг ее предложение и сказал, что может с точностью до одной единицы сообщить, какая отметка по географии ожидает ее в четверти.

И вдруг все изменилось. Она, как тот шарик в детской игрушке, каталась, каталась по зеленому полю школьной жизни, не попадая в свою лунку, и вдруг попала!.. И если учителя и вожатые по-прежнему склоняли ее фамилию, то совсем в другом значении, со знаком плюс, а не минус, в пример, а не в порицание другим. А все он, Спартак. Она к нему сразу потянулась, едва увидела. И тут же разозлилась на себя за то, что потянулась, за то, что, сама того не желая, жила только думой о нем, а он, в отличие от нее, не только не думал о ней, а как будто даже и не замечал вовсе. Он был всегда разным: в решительную минуту — решительным, в грустную — грустным, в веселую — веселым, но в любую минуту — активным и никогда — пассивным. Увидеть командира Спартака без дела было так же невозможно, как птицу без движения, с одним, правда, исключением: когда оба спали. Он всегда всем был нужен, и все, кем он командовал, подчинялись ему охотно и весело. Ей тоже хотелось этого, но она ведь никогда не плыла по течению…

Это случилось на другой или третий день ее пребывания в новой школе.

Командир Спартак проводил занятие на тему «Что должен знать юнармеец?». Построил роты буквой «П» (в каре, по-военному), скомандовал «Вольно!» и ходил вдоль фронта, внушая:

— Участвуя в игре на местности, юнармеец обязан внимательно вести наблюдения и обо всем замеченном немедленно докладывать командиру, смело и решительно действовать в наступлении, стойко — в обороне, проявлять решительность… — Тут он вдруг обернулся и увидел Нину. — Девочка, — сказал он, — стань в строй.

— Вот еще! — вспыхнула Нина.

— Тогда уйди, — приказал Спартак.

— Вот еще…

Командир Спартак впервые с любопытством посмотрел на Нину. Подумав, крикнул:

— Санитары первой роты, ко мне! — Две пионерки — сумки на боку — выбежали из строя. — У этой девочки боевая травма, — сказал Спартак, на глаз ставя диагноз, — перелом ноги. Оказать первую помощь!

И Нина глазом моргнуть не успела, как оказалась в плену у санитарок. Попробовала отбиться, да где там. Санитарки в два приема укротили строптивую «пострадавшую» и, спеленав, как новорожденную, уложили на носилки.

— Ваше приказание выполнено!

Командир Спартак с видом знатока осмотрел перевязку и поблагодарил санитарок «за службу».

У Нины было два выхода — зареветь или обратить все в шутку. Она не воспользовалась ни тем, ни другим. А лежа на носилках, смерила командира Спартака насмешливым взглядом и сказала, что шина наложена неправильно, и потребовала оказать ей помощь по всем правилам медицины. Уж она-то, дочь хирурга, знала, как делают перевязки. Санитарки — те просто ошалели от такой наглости. А Спартак, чтобы не уронить свой командирский авторитет в глазах рядовых юнармейцев — вдруг с шиной действительно что-нибудь не так? — приказал тут же распеленать «пострадавшую» и выпроводить вон из расположения части. Но Нина, освободившись от бинтов, наотрез отказалась уйти.

— Чего же ты хочешь? — заорал командир Спартак, теряя терпение.

— Стать в строй! — с вызовом ответила Нина.

Потом было много всякого… И «заговор» с целью побега на Северный полюс. И обещание, в связи с этим, учиться не хуже других. И военизированная эстафета, в которой она отличилась и принесла победу «журавлям». И неожиданное комиссарство… Хотя, как сказать, неожиданное. Очень даже ожиданное. Конечно, командиру Спартаку и в голову не приходило, что она во всем соревнуется с ним. Ему казалось, просто старается, как все, кем он командовал. Но она не просто старалась, а с упорством, которого раньше даже не подозревала в себе, стремилась стать такой же незаменимой в батальоне, как он. И стала, потому что, когда хотела, умела ладить со всеми. Другое дело, что она редко хотела этого. Зачем? А тут была цель — дружба со Спартаком. И она пришла к ней, эта дружба, как перед тем пришла дружба со всеми. Став нужной всем, она как воздух стала нужна Спартаку. Она огорчилась, когда раз невзначай услышала, как «журавли» хвастались перед «цаплями»: «Наш командир — на пять, а комиссар — на пять с плюсом», и показывали большой палец. Вот уж чего она меньше всего хотела. И насторожилась. И никогда ничего не предпринимала прежде, чем, подумав, не убеждалась, что ее поступок не повредит авторитету Спартака, что она своим приказом, распоряжением не оттолкнет от себя командира «журавлей», вернее, не даст тому повода оттолкнуть ее от себя.

Он позвал ее в лес, и она, не задумываясь, пошла, хотя знала, что батальон не простит этого ни командиру Спартаку, ни ей, своему комиссару. Тайна «Суда Мазая» была общей тайной, и украсть ее у всех значило обидеть всех, попросту говоря, предать. Но дружба с командиром Спартаком была ей дороже дружбы с батальоном Потому что первая могла быть (и она верила в это) на всю жизнь, а вторая… Вторая, увы, должна была умереть, как только окончится игра «Зарница». К этой, второй дружбе она и относилась, как к игре… Но все же, все же, все же, игра игрой, а на душе у нее кошки скребли, и мысль о преданной дружбе не давала покоя.

Командира Спартака очень мучили угрызения совести. В конце концов пионеры-герои стали героями не потому, что сражались в общем строю, а потому, что каждый из них лично совершил такое, что прославило его имя. Его, а не всех других.

Ему посчастливилось. Он первым узнал, что где-то в Зарецком лесу был лагерь партизан «Суда Мазая». Так почему бы ему первому и единственному, ну не единственному, а вместе с комиссаром Ниной не попытаться найти этот лагерь? Чтобы потом когда-нибудь и про них — про него, Спартака, и про его подругу… — подумав так, Спартак покраснел, — нет, про комиссара Нину говорили, что честь открытия лагеря партизанского отряда «Суд Мазая» принадлежит…

— Ой, лира! — крикнула Нина, перебив мысль.

Командир Спартак вздрогнул, оглядываясь: какая лира, где? И, увидев сосну с двумя верхушками, похожими на букву «V», удивился сравнению: действительно, лира. Ведь вот, сколько раз ходил на Ведьмин брод, и сосну эту сколько раз видел, а ему Нинино сравнение ни разу не пришло в голову. Вздохнул — значит, нет у него, как у Нины, художественной жилки. И тут же улыбнулся, довольный тем, что у Нины она есть.

Вдруг спохватился: о чем думает? Ведь если перед ними «лира», ну сосна эта, похожая на лиру, то они почти у цели. Сейчас пойдут пацанки-елочки, а там, за ними, и Ведьмин брод.

Они остановились. Спартак достал из планшета схему, найденную в книге, и компас. Вот он, Ведьмин брод, — рыжей кляксой на схеме. Слева от кляксы — СВ, две рыжие буквы, означающие «северо-восток». Они вышли туда, куда стремились, — на северо-восточный берег озера. Где-то здесь, между озером и лесом, одинокое дерево. Но если его нет, им придется не солоно хлебавши возвращаться обратно. Спартак залез на «лиру», огляделся, и сердце у него радостно забилось. «Лира» была единственным одиноким деревом, растущим между болотом и лесом с северо-западной стороны. Вот оно на схеме — рыжий конус на рыжей ножке. Чернила от времени выцвели, и все на схеме рыжее: топографические знаки, цифры, градусы… Теперь скорее вниз и — по азимуту — к болоту…

Вот он, Ведьмин брод, в зарослях тростников. «Ведьма гуляла — тросточки теряла». На глаз — лужайка во мхах и травах. А на ощупь… На ощупь лучше не надо. Ступишь на кочку, поросшую мхом, и, как на лифте, поедешь вниз, на самое дно. Скольких, по слухам, увез и не вернул такой лифт…

Теперь — найти брод. На схеме он обозначен пунктиром. В конце пунктира — колечко с вензелем «СМ» — «Суд Мазая», партизанский лагерь.

Спартак снял рюкзак и, развязав, вытряхнул на траву топорик и моток веревки. Сделал лямку и стал раздеваться. Но вспомнил о Нине и велел отвернуться.

Нина пожала плечами — подумаешь, церемонии! — но отвернулась.

Спартак разделся, напялил на живот, поверх трусов, тугую лямку и протянул конец веревки Нине.

— Страхуй, — сказал он и с топориком в руках полез в болото.

И сразу — ух! — по пояс провалился в липкую, как клей, жижу. Веревка в руках у Нины натянулась, как струна.

— Отпусти! — крикнул Спартак, взбираясь на кочку потверже. Соскользнул с нее и, ощутив под ногами что-то плоское и твердое, обрадованно крикнул: — Стою!

— На чем? — крикнула Нина, управляя веревкой.

Спартак наклонился и запустил руку в густую и черную, как мазут, грязь.

— На шпале, — крикнул он, нащупав, на чем стоит, выпрямился и пошел, балансируя, в глубь болота.

Шел и тянул, как паутину, веревку из рук Нины. Скрылся, невидим стал, а все тянул и тянул. Вдруг веревка ослабла. Нина, как условились, протяжно свистнула: «Что случилось?» И замерла, ожидая. Спартак в ответ свистнул дважды: «Все в порядке». И снова потянул веревку. Потом надолго остановился. Но Нина не волновалась. Веревка в ее руках то слегка ослабевала, то снова натягивалась, сигнализируя: Спартак что-то обследует.

Потянулись минуты ожидания. Ожидать всегда скучно. Но не в лесу. В лесу, да еще на болоте, не заскучаешь. Лесной комар всякому дело найдет. Любого ленивца «уговорит» физкультурой заниматься.

Нина как могла — головой, руками, ногами — отбивалась от комарья, да разве отобьешься — заживо съедят, если не убежишь с комариного места. Ну и пусть едят, Нина все равно не убежит. Однако как долго от Спартака нет сигнала! Ага, вот он: один длинный, три, с паузой, коротких свистка. Ну наконец-то возвращается.

Нина стала осторожно выбирать веревку. Вот и он, Спартак. От грязи — как негр. Одни зубы светятся. В одной руке топорик, в другой не поймешь что — фляга какая-то. Идет, как бычок на веревочке, осторожно перебирая ногами. Увидел ее, улыбнулся и вдруг, изменившись в лице, испуганно крикнул:

— Ко мне… Скорей…

И с этими словами по пояс ушел в трясину.

Нина, не разбирая дороги, кинулась на помощь и вдруг почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног.

— А-а-а…

— Тише ты…

Злой, вполголоса, окрик Спартака образумил Нину, но было уже поздно. Человек, за минуту перед тем вышедший из леса, тоже услышал Нину и, еще не видя, кто кричал, бросился к болоту. Это был Черняк. Страшная догадка мелькнула в голове у Спартака, когда он из-за плеча Нины увидел Тарасова деда. Черняк все знает. И то, что в руки Спартака попала схема лагеря партизанского отряда Мазая. И то, что он вместе с Ниной отправился на розыски этого лагеря. А раз у Черняка, владевшего протоколами «Суда Мазая», были основания скрывать их от других, то могли у него быть основания и для того, чтобы помешать Спартаку и Нине проникнуть в этот лагерь.

Черняк, прислушиваясь, шел к болоту.

Спартак и Нина с тоской следили за его приближением.

— Эх, жаль, спичек нет, — прошептал Спартак.

— Спички есть, — шепотом ответила Нина, не совсем понимая, для чего они — сигнал подать, что ли?

Она сняла тощий рюкзачок, развязала и, нащупав коробок, протянула его Спартаку. Спартак поджег весь коробок сразу и швырнул на берег. Он правильно рассчитал. Грива сухой прошлогодней травы, покрывавшая берег, вспыхнула, как порох, огонь лизнул болотную жижу, сердито зашипел, и от болота на берег, заслонив ребят от Черняка, повалил густой дым.

Знал бы он, что наделал, командир Спартак! Огонь, как испуганный конь, отпрянул обратно и пошел скакать по лугу к лесу, сжигая на пути все живое. Вот тут и взвилась в небо красная ракета, зовя нас на помощь. Прошли считанные минуты, и мы все — «журавли» и «цапли», — вооружившись еловыми лапами, вступили в битву с огнем, угрожавшим лесу. Но ничего этого ни командир Спартак, ни комиссар Нина не видели. Нечто иное открылось их взору, когда они, радуясь выдумке с дымовой завесой, посмотрели на берег. На берегу страшный и черный, как головня, стоял Черняк. Заметив их, он поспешно снял ружье и…

И когда мы, расправившись с огнем, подбежали к Ведьмину броду, то увидели такую картину. На берегу, забросив автоматы за спину, замерли солдаты, а перед ними, по пояс в трясине, стоял Черняк и, как Титан, держал на одном плече Спартака, а на другом Нину. Подошли еще солдаты и приволокли несколько лесин.

— Бросай! — крикнул офицер, и лесины шмякнулись в болото, образовав мост. Поддерживаемые Черняком, Спартак и Нина выбрались на берег.

— Салют! — крикнул Спартак, не скрывая радости, но юнармейцы смотрели хмуро и на приветствие не ответили.

Спартак помрачнел.

Глаза у него сердито сверкнули. «Обидится и уйдет», — с грустью подумал я, жалея батальон, который на нем держался.

Велев Юльке построить своих «цапель», Орел скомандовал «журавлям»:

— Первый батальон, становись! — и пошел вдоль фронта, весело подмигивая чумазым, как трубочисты, юнармейцам. — Спасибо за службу!

— Служим Советскому Союзу! — грянуло в ответ.

— Товарищ командующий! — Я вздрогнул, услышав голос Спартака. — Разрешите встать рядовым? — Орел обернулся, но ответить не успел. — Есть! — козырнул Спартак, сочтя согласие Орла само собой разумеющимся, и поспешил в строй. Рота загудела.

— Смирно! — сердито крикнул Орел. — Командир первой роты, ко мне! — И, выдержав паузу, спросил у вышедшего из строя Коли Бурова: — В чем дело? Что за шум?

Родинка на щеке у Коли вспыхнула, как звездочка.

— Мы не хотим… — сказал он и запнулся, теряя мысль.

— Ясно, — сказал Орел, балагуря. — Главное мы установили — не хотите. Теперь дело за малым — узнать, чего вы не хотите?

— Мы не хотим, чтобы Спартака в строй рядовым, — обрел дар речи Коля. — Хотим, чтобы опять командиром.

— А кто этого хочет? — спросил Орел.

Командир первой роты опешил.

— Я думал… вы, — сказал он растерянно.

— А я думал, ты. — Орел насмешливо посмотрел на Колю и развел руками: — Выходит, плохие из нас телепаты. А раз так… — Он повысил голос. — Пусть командир Спартак уводит свой батальон и сам объясняется с ним.

«Журавли» и «цапли» ушли. Солдаты тоже. И мы остались вчетвером: Орел, я, старшая вожатая Зоя и Черняк.

— Спасибо, — сказал Орел, пожимая руку Черняку, — за ребят.

И хотя никто ни о чем у него не спросил, он сам рассказал, как все было.

— Охочусь… Слышу, вроде детишки кричат. Вышел к болоту. Они! Ну, вытащил…

Высказавшись, он попрощался и, перекинув ружье с плеча на плечо, ушел, сутулясь и чавкая резиновыми сапогами.

Мы трое — я, Орел и Зоя — задумчиво переглянулись.

— Детишек-то он, верно, вытащил, — сказал Орел, глядя на меня снизу вверх, — но как думаешь, почему?

Я не отвечал. Во-первых, потому, что не знал, что ответить. Во-вторых, мне было не до ответа. К нам от леса, жестикулируя, как будто предупреждая о чем-то, со всех ног мчалась комиссар Нина. Подбежала и, не обращая на нас внимания, заметалась по берегу — искала что-то глазами, ногами, руками… Наклонилась в последний раз и подняла с земли даже на взгляд шершавую, покрытую белым налетом алюминиевую фляжку.

— Вот… Спартак велел… Он там, на болоте, нашел…

Подпрыгнула, словно вспорхнула, и полетела догонять батальон.

Мы долго, недоумевая, вертели в руках фляжку. Попробовали открыть — дудки, колпачок привинчен намертво.

— Фляжка как фляжка, военного образца, — сказал Орел. — Может, внутри что?.. — Он потряс ее над ухом, насторожился и радостно улыбнулся: — Есть!

Я, самый сильный из всех, еще раз попытался отвинтить колпачок.

— Брось, — Орел отобрал у меня фляжку, — повредить можно.

Он не уточнил что, но по тому, как лукаво улыбнулась старшая вожатая Зоя, я догадался — жалел не фляжку, а мои руки.

ТАЙНА АЗИМУТА. КЛАД АНТОНОВА ОЗЕРА

…Распилить фляжку по горлышку было нетрудно. Мы сделали это в сарае у хозяйственного Орла. И вот, распиленная, она лежит на верстаке, а мы, все трое, не спускаем с нее глаз и, как ловцы жемчуга, гадаем, что там, в раковине? Наконец Орел берет медный прутик и шарит внутри. Нащупывает что-то и вытаскивает на свет конверт с довоенной маркой — тюрьма, решетка, узник за решеткой и рука с платочком — «МОПР». Я читаю выцветший от времени адрес и глазам своим не верю: «Ярославль, Заовражная, 7». Но ведь это адрес моего детства! Адрес маминых родителей, у которых мы жили после войны. Осторожно вскрываю конверт и, не тая волнения, вслух читаю: «Марьюшка! Любимая и единственная! Надеюсь и боюсь, вдруг не получишь этого письма. Но если получишь — узнаешь все. От того, кто придет от меня. Бумаге не могу доверить ничего, кроме своей любви. Люблю, как любил всегда и как буду всегда любить. Тебя и того, кто будет: Аленку или Алексея, если не возражаешь. Ну а если не вернусь… К черту, вернусь!.. Но, если не вернусь, все равно встретимся. В последний раз. С тобой и с ним — сыном, сыночком, сынулечкой, или с тобой и с ней — дочкой, дочуркой, дочурочкой… Над Десной без меня. Всегда и навсегда твой». Слова «Над Десной без меня» были дважды подчеркнуты. И ничего больше. Ни адреса, ни подписи.

Мне стало до слез больно и грустно. Человек, который это писал, даже не знал, кто у него родился. Орел, глядя на меня, тоже погрустнел.

— Марьюшка, — нараспев нежно повторил он. — Мария, значит.

— Да, — сказал я, кивая, — так мой будущий отец звал мою будущую мать.

— Вот как? — удивился Орел. — И твой тоже? Он ведь, если мне не изменяет память, без вести пропал?

— Не изменяет, — сказал я. — Пропал. А теперь нашелся.

— Как? — воскликнул Орел. — Когда?

— Сегодня, — сказал я. — Сейчас. Это письмо мой отец написал моей матери.

Орел и Зоя, потрясенные, не спускают с меня глаз.

— «Суд Мазая»… — вслух размышляет Орел. — Твой отец… Может быть, он и есть…

— «Суд Мазая»? — догадываюсь я. — Не знаю. Может быть, вместе с другими. Мы ведь не знаем, сколько их.

— Узнаем! — Глаза полковника Орла горели, как факелы. — Теперь мы все узнаем. Стоп! Пока — никому ни слова. Завтра же… Нет, сегодня же нагрянем к Черняку и… Эх, жаль, без прокурора нельзя… Тогда — завтра. Утром — к прокурору, а днем — к деду Тараса.

В дверь сарая нетерпеливо постучали. Орел открыл и удивился:

— Легок на помине!.. — В дверях, зареванный, стоял внук Черняка. — Что случилось?

— Дед… — Тарас поднял и тут же опустил глаза. — Вернулся из леса и… — Тарас всхлипнул.

— И?! — не сговариваясь, вскричали мы.

— И сжег черную тетрадь, — сказал Тарас.

— Встретимся вечером, — сказал Орел и увел Тараса в дом.

А я поспешил к себе. И вовремя. В дверь моей квартиры руками и ногами колотила полевая почта «журавлей». Причем руками действовала главным образом более воспитанная Таня, а ногами — менее воспитанный Ваня. Увидев меня, связисты не прекратили наступательных действий, продолжали крушить дверь, не сразу сообразив, что если я здесь, то там, за дверью, меня, естественно, нет.

Первой опомнилась Таня.

— Вам телеграмма! — закричала Таня.

— Срочная, — добавил Ваня и важно потребовал: — Распишитесь.

Телеграмма была от мамы. Она приезжала послезавтра вместе с отчимом. Задержка с приездом — от Москвы до Наташина пустяк езды — огорчила меня. Маму я хотел видеть как можно скорее — письмо отца! И в то же время обрадовало: ее приезд днем раньше помешал бы моему участию в операции «Тайна азимута», назначенной на завтра.

День прошел в хлопотах — я встретился еще раз с Орлом, побывал на НП «журавлей» и «цапель», а ночью мне приснился странный сон. Впрочем, все сны странные. И мой не исключение. Я иду по степи. Долго-долго. Мне жарко, и я очень хочу пить. И все вокруг тоже томится от жажды. Птицы, тревожно кричащие «пить-пить-пить»… Цветы, бессильно уронившие неживые головки… Курганы, тоскливо глядящие вдаль: не покажется ли облачко? Вдруг где-то что-то загремело. Гром, надеюсь я, гроза. Нет, гремят барабаны. И я вижу, идут юнармейцы. Пилотки голубые. Гимнастерки зеленые. Башмаки желтые. Автоматы деревянные, под цвет стали. Вдруг деревянные автоматы начинают стрелять. В злое небо, выпившее всю воду. Деревянные автоматы стреляют настоящими волшебными пулями, а я ни капельки не удивляюсь этому. Во сне никогда ничему не удивляешься. И небо сдается. Из всех его щелей хлещут струи воды. Я пью, подставляя рот. Вода свежая, вкусная, но я, сколько ни пью, не могу утолить жажды. А барабаны все бьют, автоматы палят… Я просыпаюсь, а они все бьют и палят. Может быть, я проснулся во сне? Так тоже бывает. Нет, с улицы в распахнутое окно влетает песня «Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка… Пионеров идеал-ал-ал…» «Цапли»! Это их батальонная песня. Операция «Тайна азимута» началась. Я одеваюсь и спешу вдогонку за «цаплями» к парашютной вышке — «ориентиру № 1».

…В руках у Юльки компас и карта. Вместе с разведчиками и Марком Ивановичем, старым учителем, она определяет направление, по которому поведет батальон. Юнармейцы «во всеоружии» малых и больших саперных лопат, пил и топориков стоят в колонне по-походному и ждут команды к маршу. На вышке, возле которой все это происходит, командир Спартак, комиссар Нина и дежурные «журавли». В руках у всех бинокли. Но, смотри не смотри, разве увидишь, что у «цапель» на уме, разве определишь, куда и зачем они идут?

Время от времени Спартак озабоченно посматривает вниз на двух мальчишек, без дела слоняющихся возле вышки. Странно, что их не гонят. Посторонние, да еще в гражданской одежде… Ерунда, никакие они не посторонние, а самые настоящие «журавли». Я и без формы знаю их в лицо. Но почему все же они без формы? Чу, вот один из них закрыл рот ладошкой и считает: «Раз, два, три, четыре…» Потом это же проделывает другой. Ясно, разведчики. Считают в микрофон. Потом подносят ладони к уху и, будто муху поймали, слушают, улыбаясь. Ясно — проверяют портативные радиостанции. Ну а где они их прячут? Догадаться нетрудно: за пазухой, под рубашкой. Встретишь — не подумаешь. Мало ли что носят мальчишки за пазухой: подсолнухи, яблоки, кроликов, голубей.

Теперь мне понятно, почему Спартак то и дело озабоченно посматривает вниз.

— Батальон… — звонко командует Юлька. — Марш!

Мы уходим. Я иду замыкающим и, оглядываясь, вижу, как разведчики «журавлей» скрытно — где ползком, по-пластунски, где согнувшись в три погибели, чтобы не привлечь внимания боевого охранения «цапель», преследуют колонну «противника».

А в это время на НП «журавлей», как я потом узнаю, происходит следующее.

Спартак, отправив разведчиков, радуется: не удается «цаплям» совершить свой марш в тайне. Просмотрели неприятельские дозорные его разведчиков. Плюс «журавлям»! Теперь узнать о цели похода — и будет о чем донести посреднику.

На голове у Спартака наушники. Вызов:

— Ноль один, ноль один, — голосом сверчка кричат они. — Я — ноль пять… Как слышно? Прием…

— Я — ноль один, — отвечает Спартак, — слышу хорошо. Прием…

— Я — ноль пять… «Цаплям» срочно нужен юнармеец Царев. Как поняли? Прием.

— Я — ноль один. Не понял. Зачем «цаплям» юнармеец Царев?

— Я — ноль пять. Царев — аквалангист. «Цаплям» срочно нужен аквалангист. Как поняли?

Прежде чем ответить, Спартак задумывается. Да, юнармеец Царев, племянник начальника водной станции «Динамо», аквалангист. И даже чемпион среди юношей по подводному плаванию, хотя до юноши еще и не дорос. Но зачем «цаплям» аквалангист? Вдруг страшная догадка заставляет его вздрогнуть. Ну, конечно, юнармеец Царев нужен им для того, чтобы спасти… Нет, спасти уже не удастся… Для того, чтобы найти того, кто утонул… У «цапель» беда. На помощь, «журавли»!

На секунду, на одну только секунду сомнение закрадывается в душу командира Спартака: голос разведчика, только что передавшего трагическое сообщение, звучал отнюдь не трагично. Он, этот голос, звучал скорее весело, чем грустно, как будто разведчик радовался тому, что случилось. «Ослышался», — думает Спартак и кричит в микрофон:

— Я ноль один… Вас понял… Царев сейчас будет.

Голос в наушниках радостно хихикнул и выключился. Спартак опешил: неужели и на этот раз ослышался? Но раздумывать было некогда. Царев, где он? Впрочем, узнать это нетрудно. Скоро финал «Зарницы», и батальон «на казарменном положении». Юнармейцы с утра сообщают штабу о том, где они будут в течение дня. Спартак торопливо листает «книгу личного состава» и в разделе «Когда, кто, где?» узнает — юнармеец Царев сегодня с утра на водной станции.

Командир батальона спускается вниз и на дежурном мотоцикле — подарке шефов дружине за оборонную работу — мчится на водную станцию «Динамо».

…Коля Царев надел акваланг и готовится к погружению. Увалень на земле, в воде он как вьюн: стремительный и неутомимый. Может быть, оттого и любит воду, что, по словам командующего Орла, чувствует себя в ней как рыба в воде.

— Отставить! — кричит Спартак, подкатывая к юнармейцу. — В седло, быстро!

Царев, опешив, смотрит на командира батальона: в седло? зачем? Но так уж он устроен: пока голова думает, ноги сами успевают выполнить приказание.

— Держись! — кричит Спартак и в железных объятиях Царева гонит мотоцикл к Антонову озеру.

…Ох уж это озеро! Оно, как в сказке, преградило дорогу «цаплям». Батальон шел точно по азимуту. Командир Юлька могла поклясться в этом. Она, как штурман, то и дело «брала угол» и сверялась с картой, чтобы не сбиться с пути. И вдруг — это озеро. До цели еще метров двести, а идти не по чему. То есть можно, если по воде. Говорят, какой-то святой в мифические времена делал это запросто. Да и не в мифические, в наши уже, Юлька слышала от родителей, какой-то умелец тоже довольно успешно ходил по Десне. Правда, на лыжах. Водных. Вот бы ей, Юльке, такие лыжи… Ей и всем юнармейцам. Вот тогда… А что тогда? Ну, встанут они на лыжи, а куда придут? Если на глазок прикинуть — на середину озера. А там что? Остров? Нет, вода. Может быть, под водой что? Интересно, тот, кто азимут оставил, на чем по воде ходил, на лыжах? Сто и два — два! — метра от берега… Как он с такой точностью отмерил? Сто вопросов, и ни на один из них она, Юлька, командир батальона «цапель», ответить не может. А командующий Орел, посредник, старый учитель Марк Иванович — они могут?

Вопросы не комары, от них молча не отмахнешься. Знаешь не знаешь, а отвечать нужно. И мы, как могли, отвечали на вопросы, которыми донимала нас командир Юлька.

— Возможно, — сказал я, чужеземец, — в то время здесь не было озера.

— Нет, — возразил Марк Иванович, туземец, — озеро здесь было всегда. Но, возможно, нам надо было взять вправо или влево.

Орел, следивший за движением батальона, не согласился с Марком Ивановичем.

— «Цапли» шли правильно, — сказал командующий, — но, возможно, мы кое-чего не учли. Вы когда получили фотографию? — спросил он у Марка Ивановича.

— Зимой, — ответил старый учитель и задумался. Вдруг лицо у него просияло. — Но позвольте, если зимой, это ведь значит, что озеро… что по озеру… — От волнения он заблудился в словах, и Юлька, догадавшись уже, в чем дело, поспешила ему на помощь.

— Что по озеру можно было ходить пешком! — обрадованно воскликнула она и тут же приуныла. — Что же нам теперь, зимы ждать?

«Цапли», обступившие своего командира, тоже повесили носы. Могло показаться странным, что они при этом не обратили внимания на лодки, стоявшие на приколе у берега, но ничего странного тут не было. С лодки, если и взять ее, много не наныряешь. Да и как ее на месте удержишь без якоря? И где у них якорь?

Вот тут у кого-то из «цапель» и мелькнула мысль об акваланге. Мелькнула, как искра, брошенная в стог сена, а зажгла всех.

— Эх, аквалангиста бы! — вздыхали «цапли», на практике постигая смысл поговорки: «Видит око, да зуб неймет».

Даже шум мотора, который все они, конечно, услышали, не изменил течения их мыслей. И лишь когда мотоцикл Спартака скатился с откоса на берег и затормозил у самой кромки озера, они опомнились и стали на все лады ругать дозорных, пропустивших «противника» в расположение батальона.

— Что надо? — грубо спросила Юлька, подступая к Спартаку, и не забыла при этом погрозить кулаком растерянным дозорным.

Спартак, не ожидавший такого приема, удивился.

— Вот, — сказал он, кивая на Царева. — Привез… аквалангиста…

Что там гром среди ясного неба!

Слова Спартака удивили Юльку больше, чем это невозможное явление природы. Аквалангист? Откуда он знает про аквалангиста? Как мыши в мышеловке, заметались мысли в Юлькиной голове. Самым простым было спросить об этом у самого Спартака. И она строю спросила:

— Откуда ты знаешь про аквалангиста?

Спартак не успел ответить. Из куста, бородой вверх торчащего возле озера, вылез его разведчик и застенчиво сказал:

— Это я…

Юлька в бессильном гневе прикусила губы: на груди у разведчика висел — она сразу увидела — маленький, похожий на плоский пенал, радиопередатчик. Что касается Спартака, то, услышав признание разведчика и увидев помрачневшее лицо Юльки, он сразу все понял. Значит, не ослышался он тогда, уловив усмешку в голосе разведчика. Не чужой беде, а своей удаче радовался он, передавая сообщение о том, что «цаплям» понадобился аквалангист. Молодец! Что заслужил, то и получит: благодарность штаба перед строем батальона. Однако, в конце концов, нужен «цаплям» аквалангист или не нужен? Подумав об этом про себя, он тут же спросил об этом вслух.

«Цапли», собрав штаб, совещались недолго. «Нужен», — решили они, да и не могли решить иначе. Своего аквалангиста у них все равно не было.

На первую лодку, отчалившую от берега, уселись Юлька, Спартак с Царевым и я с Марком Ивановичем. На две другие, конфискованные на время у владельцев, «цапли» постарше — по четверо на лодку.

Орел остался на берегу и по компасу управлял движением нашей флотилии. Поднимал правую руку, и мы брали чуть вправо. Поднимал левую, и мы слегка меняли направление. Две руки вверх означали — «так держать».

Мы плыли и разматывали на поплавках-палочках веревку, конец которой был привязан к колышку на берегу озера. От поплавка до поплавка был ровно метр. Выбросив за борт сто два поплавка, мы остановились и сцепили лодки треугольником. Нам везло — ветра не было, и наши лодки стояли, как на привязи.

— Что будем искать? — деловито спросил Спартак, которому ничто никогда не было в диковинку. — Бриллианты, золото, серебро?

— Что найдем, все наше, — с вызовом ответила Юлька, которая все еще переживала свой позор. Так опростоволоситься и прокараулить радиста-разведчика «журавлей»… Ну, будет им, этим караульщикам!

Спартак, понимая состояние командира батальона «противника», не стал вступать в пререкания, справедливо решив, что сперва надо что-нибудь найти, а потом уже решать, кому сколько славы и добычи.

— Пошел! — скомандовал он, и Царев, надев маску, по всем правилам, спиной опрокинулся в воду. Мы все — на берегу и на лодках — замерли, отсчитывая про себя томительные секунды. Из озера, как из бутылки с минеральной водой, побежали, взрываясь, пузырьки газа. Потом серыми волнами пошел ил. И наконец, весь в водорослях, как водяной, вынырнул Царев. Подплыл к лодке, уцепился за борт, содрал маску и, не отдышавшись еще, крикнул:

— Там… Сундук… Или ящик… Не разобрал что…

— Ура! — завопили «цапли» на лодках.

— Ура! — поддержали их «цапли» на берегу, хотя и не могли слышать того, что сказал Царев.

— Тише! — крикнула Юлька. — Семафор…

На одной из лодок встал юнармеец и, как крыльями, взмахнул флажками.

— Есть семафор!

— Передавай, — приказала Юлька, — «Наш-ли сундук или ящик, не разоб-рать что…»

Флажкограмма, отправленная на берег, только подлила масла в огонь. Охваченные восторгом, «цапли» орали, свистели, скакали.

С берега последовала команда:

— Первой лодке оставаться на месте. Никаких действий не предпринимать до особого распоряжения. Остальным немедленно вернуться на берег. Всем соблюдать крайнюю осторожность.

И ликование, по крайней мере здесь, на лодках, сразу прекратилось. «Цапли» смущенно переглянулись. И чего возрадовались?

Марк Иванович и Спартак помогли Цареву влезть в лодку. Впятером мы — Спартак с Царевым, Марк Иванович и я с Юлькой — несем сторожевую вахту над загадочным кладом, таившимся на дне озера. Остальные юнармейцы в двух лодках вернулись на берег.

Недолго длилась томительная тишина. Урча и мурлыкая, быстро подкатили военный «газик» и милицейский фургон с красным пояском. Из машин вышли лейтенант с двумя сержантами, один паренек в гражданском и два милиционера. Их, как я потом узнал, по радио через НП «журавлей» вызвал Орел. Прибывшие вместе с Орлом отошли в сторону и о чем-то стали совещаться. Юлька нетерпеливо ерзала в лодке и тихо произнесла:

— И зачем тянут время? Скорее бы достать сундук, узнать, есть ли там что-нибудь?.. Хоть плачь, если в нем ничего не окажется.

— А если там не «что-нибудь», а партизанский склад боеприпасов? — вопросом на Юлькин вопрос ответил Спартак Журавлев.

Тем временем от берега к нам направились две лодки, в первой находились военные и паренек в гражданском — это был водолаз, во второй — два милиционера и Орел. Водолаз облачился в свой водолазный костюм и был похож на неуклюжего огромного головастика.

Лейтенант распорядился, чтобы наши две лодки отошли в сторону, а лодка с военными заняла наше место.

И вновь мы замерли в ожидании. Водолаз с помощью двух сержантов спустился под воду, а лейтенант, поддерживая канат, наблюдал за погружением водолаза.

Время, казалось, остановилось, каждая минута томительного ожидания казалась вечностью. Наконец забурлила вода и, словно бегемот, на поверхности воды показался водолаз. Его тут же втащили в лодку. Лейтенант разрешил нашим лодкам приблизиться и передал нам два конца бечевки, предупредив:

— Выбирать канат по моей команде.

Концы каната оказались в руках Спартака Журавлева и Царева. Две лодки сошлись бортами, и сидевшие в них по команде лейтенанта стали осторожно выбирать веревку из воды.

— Пошло! — радостно завопил Спартак Журавлев.

«Сундук» подтянули к корме и, не вытаскивая из воды, повели к берегу. Здесь нас уже ждали притихшие «цапли».

Военные велели всем удалиться.

«Сундук», оказавшийся дубовым ящиком, насквозь просмоленным и обшитым жестью, извлекли из воды и осторожно распаковали. Лейтенант-сапер, руководивший операцией, удивился, обнаружив внутри «сундука» свинцовые, запаянные по шву ящички. В таких, только незапаянных, хранят обычно взрывчатые вещества. Но если это так, то кому и зачем понадобилось держать их в воде? Нет, вряд ли это взрывчатка.

Лейтенант ножом, как банку консервов, вскрыл один из ящичков и удивленно свистнул: такой «начинки» он не ожидал.

— Сюда! — крикнул он и махнул рукой милиционеру.

Юнармейцы восприняли этот жест по-своему и, как цыплята к наседке, бросились к «сундуку»-ящику. Мы тоже побежали — я, Орел и Марк Иванович. Но всех нас опередил милиционер. Положил руку на «сундук» и строго сказал, что до тех пор, пока не будет произведено расследование, он, старшина Егоров, никому, никогда и ни за что не позволит коснуться «неизвестного имущества».

Спорить с представителем власти было бесполезно. Приунывшие «цапли» и не спорили. Наоборот, помогли погрузить «сундук» в голубой милицейский фургон и, когда он уехал, молча построились и молча, без песен, отправились в обратный путь. Не до песен было. Их терзали мысли о находке, которую они выудили со дна Антонова озера. Что же это было такое?

«Цапли» узнали об этом утром, на другой день, когда прочитали в «Наташинских известиях» приказ командующего военно-спортивной игрой «Зарница». «Вчера, — говорилось в приказе, — в результате операции «Тайна азимута», проведенной юнармейцами второго батальона (командир Ю. Цаплина, с. Стародуб), при содействии юнармейцев первого батальона (командир С. Журавлев, г. Наташин), на дне Антонова озера был обнаружен контейнер с древнерусскими рукописными книгами. Эта редчайшая находка представляет собой огромную библиографическую ценность. По сведениям, которыми располагает штаб военно-спортивной игры «Зарница», древние рукописи были похищены оккупантами в музее г. Наташина и изъяты у фашистов партизанским отрядом «Суд Мазая» при попытке вывезти их в гитлеровскую Германию. За успешно проведенную операцию «Тайна азимута» объявляю благодарность командиру батальона юнармейцев с. Стародуба Ю. Цаплиной, личному составу батальона, а также командиру батальона юнармейцев г. Наташина С. Журавлеву и юнармейцу этого батальона юному аквалангисту Н. Цареву. Командующий игрой «Зарница» полковник Орел». Далее, в примечании «От редакции», перечислялись рукописи, найденные юнармейцами: «Русская правда» — важнейший юридический документ Древней Руси, «Златая цепь» — свод поучений отцов русской церкви, «Повесть о разорении Рязани Батыем», «История о Казанском царстве», «Судебник Ивана IV» и др.

СЕКРЕТ ТУРГЕНЕВСКОЙ БЕСЕДКИ. ОПЕРАЦИЯ «РУСАЛКА»

Я узнал о приказе только днем. Утром — ни свет ни заря — встречал маму. Помню, подошел поезд, и она, едва увидев меня, прямо с подножки, как пловчиха с трамплина, кинулась в мои объятия.

— Отец? Нашелся? Ты знаешь, где он? — шептали ее дрожащие губы.

Я как мог успокоил маму и протянул руку отчиму. Он только пожал ее и сошел сам, худой и длинный, как журавль, с раскрытой книгой в руках.

Мой папа и отчим в юности, когда учились в МГУ, были друзьями. Сколько знаю отчима, всегда помню его с книгой: с книгой под мышкой, с книгой в руках, с книгой за обедом, с книгой… В общем, без книги я его, моего уважаемого отчима, доктора уважаемых, но далеко не обожаемых мной физико-математических наук, никогда не видел. Уткнув длинный, в очках, нос в книгу, он был весь поглощен разгадкой технических формул.

Он и сейчас, шагая по утреннему Наташину, был занят тем же: читал книгу, изредка поглядывая на нас с мамой, шагавших впереди, чтобы не сбиться с дороги. Я тоже порой оглядывался: идет ли? Оглянулся раз и остановился удивленный. Книга, которую читал отчим, называлась «Очерки партизанского движения на Брянщине».

— А я думал, — сказал я ему, — что вы только техническое…

— Не только, молодой человек, — ответил он, — и не без пользы. Вот, пожалуйста, страница сто семь, третий абзац сверху: «Организация партизанского сопротивления фашистам в городе Наташине и его окрестностях была возложена на председателя исполкома районного Совета депутатов трудящихся товарища Морозова. К сожалению, документального подтверждения партизанской деятельности группы Морозова нет. Но, судя по косвенным данным, в Наташине в дни оккупации существовало активное, глубоко законспирированное партизанское подполье…»

Прочитав это, отчим с торжеством взглянул на меня. Мама с благодарностью посмотрела на отчима. Я, с сочувствием, — на нее. Ведь она еще не знала самого главного.

Мы вошли в дом, и мама, переодевшись во все домашнее, придирчиво осмотрела мое хозяйство. Потом открыла сумочку, достала фототелеграмму и, сев за стол, вопросительно посмотрела на меня. «Ну скорей же рассказывай…» — просили ее глаза. Но я медлил, не зная, с чего начать. Наконец, как-то отрешенно чужим голосом сказал:

— Тебе письмо.

Мама слабо улыбнулась:

— От кого же? Меня здесь, наверное, все забыли.

— Не все, — глухо сказал я, — и тот, от кого письмо, никогда тебя не забывал.

— Не говори загадками, — рассердилась мама, теряя терпение. — И если есть письмо…

— Есть, — сказал я. — Вот, — и протянул маме письмо, найденное во фляжке.

— «Марьюшка, — прочла мама вслух, и голос у нее осекся. — Любимая и единственная…» — Она подняла глаза, беспомощно посмотрела на нас и застонала, как подстреленная. — Это же он… Морозов!..

Обняла меня и отчима и заплакала. Потом, успокоившись, дочитала до конца. А слова «Если не вернусь, все равно встретимся… Над Десной без меня» повторила дважды, задумчиво и вразбивку. Может быть, по инерции, машинально? Нет, в мамином повторении этих слов был особый смысл. Мы вскоре убедились в этом. Повторяя, она вспомнила и…

— Господи, над Десной… — Я по голосу догадался: вспомнила. — Скорей! К нему!..

Ничего не понимая, мы выскочили вслед за мамой из дому и понеслись по Садовой к Десне.

Я бежал рядом с отчимом и не тому удивлялся, что бегу сломя голову сам не зная куда, а тому, что моя аккуратная мама бежит без шляпки, в жакете нараспашку, в туфлях на босу ногу…

В ранний час на Садовой не людно. Но в домах все уже встали, и каждое окно провожает нас, бегущих, удивленными взглядами.

Берег Десны. Впереди — мост. Значит, мама ведет нас на ту сторону? Нет, взяла вправо, к Тургеневской беседке на берегу. Вон она — скромная гордость наташинцев — краснокрыший грибок на мраморных ножках-колонках. По преданию, гостя у здешних помещиков, в беседке бывал Тургенев. Любовался Десной-красавицей. Беседка едва уцелела в дни войны. По ней прицельным дважды лупили фашисты — когда брали Наташин и когда драпали из него. По инвалидности — беседка лишилась ноги-колонны и едва держалась на трех других — ее хотели списать за непригодностью и «в целях безопасности подрастающего поколения». Но «акт вандализма», как он сам потом говорил, предупредил Марк Иванович. Собрал это самое «поколение» возле беседки и занял «круговую оборону». А подрывникам-саперам, присланным военной властью по просьбе власти гражданской, сказал, что если Тургеневской беседке суждено исчезнуть с лица земли, то только вместе с ним. Орел, первый комендант Наташина, тут же примчался к месту событий. Узнав от Марка Ивановича об исторической ценности беседки, распоряжение гражданских властей отменил, задержал колонну пленных, плетущихся на восток, и велел восстановить разрушенное. Строительный материал, по кирпичику, собрало все то же юное поколение — тимуровцы, как они к тому времени уже назывались. Конвойные, наблюдавшие за работой немцев и не раз, совсем недавно, еще встречавшиеся с ними в бою, с удивлением замечали, что мастерками пленные орудуют с большей охотой, чем автоматами. И, поразмышляв, делали вывод: труд облагораживает человека.

Из беседки вид — засмотришься. Но у нас не глаза настороже, а уши. Мы — я и отчим — стоим, облокотившись на перила, и терпеливо ждем, когда мама отдышится и объяснит, зачем мы тут.

Кажется, отдышалась… Осмотрелась кругом и, улыбнувшись сквозь слезы, тихо произнесла:

— Наш почтовый ящик. Мой и Морозова. Когда Морозов не мог… — Мама запнулась, но я про себя докончил ее мысль: «Не мог прийти на свидание». — Когда он не мог, — продолжала мама, — то давал знать — по телефону или через кого-нибудь: «Над Десной без меня». Я приходила сюда и брала письма, которые он мне писал…

То, что произошло за этим, ни я, ни отчим предвидеть не могли и какое-то мгновение стояли разинув рот, пораженные тем, что мама вдруг ни с того ни с сего опустилась на колени. Потом бросились к ней, но она, подняв голову, строго сказала:

— Не суетитесь и не мешайте. — Вооружилась шпилькой и одну за другой стала проверять прочность мозаичной плитки, которой был уложен пол.

Я, догадавшись, следил, затаив дыхание: мама искала тайник. Но — сколько времени прошло, найдет ли?..

— Вот оно! — Мама встала, держа в руках коричневую, похожую на шоколад плитку. Голос у нее дрожал. — Посмотрите, что там…

Мы оба — я и отчим — одновременно сунули руки в тайник, и две трепетные улыбки озарили наши лица:

есть!

Мама побледнела и прислонилась к колонне. Я встал и протянул ей пакет, найденный в тайнике: две залитые парафином картонки, перетянутые просмоленным шпагатом.

— Распечатай и прочитай, — велела мама.

Я достал перочинный нож и вскрыл конверт.

— «Марьюшка, родная! Спасибо, что пришли… — Читая, я не смотрел на маму. Мне страшно было видеть ее. Но я слышал, как она дышала. Отчим — я мельком взглянул на него, — сочувствуя маме, сам бледный, не сводил с нее глаз. — Встречи вдвоем, нет, прости, втроем, как обещал, не вышло. Да теперь, видно, и не выйдет. Идем все, сколько нас есть, на Черный мост. К мосту прорвемся с боем. Назад, увы, с боем не прорваться: густо фашистов. Но мост стоит наших жизней. Прощай. Передай ему или ей, как жил и за что умер. Твой Морозов».

Я не слышал, как плакала мама, как, скорбя вместе с нею, утешал ее отчим. Машинально перевернув письмо, я вздрогнул, изумленный. На обороте вторым — косым влево — почерком отца было написано: «Приговор «Суда Мазая». Слушали: «О дезертирстве начфина Черняка». Постановили: «За измену партизанской клятве дезертира Черняка приговорить к смертной казни».

Проводив маму и отчима домой, я отправился к Орлу. Командующий «Зарницей» был в саду, но не один. Перед ним, под яблоней-скороспелкой, поджав по-турецки ноги, сидело десятка два «журавлей» и «цапель». А он, Орел, маленький и подвижный, катался среди них, как колобок, нагибал ветви и, угощая ребят яблоками, рассказывал:

— Прибежала Маша-ябеда и нажаловалась: «Мама, наш Миша в чужой сад лазал». Ужаснулась мама: неужели ее сын — вор? Быть не может. Позвала Мишу.

«Ты в чужой сад лазал?»

«Да».

«Один?»

«С Вовкой».

«Яблоки рвал?»

«Нет».

«А Вовка?»

«Рвал».

«Почему же ты ему не помешал?»

«Двинуться не мог. Он у меня на спине стоял».

Ребята звонко хохочут, и птицы в саду, напуганные смехом, тревожно чирикают.

Завидев меня, «журавли» и «цапли» намереваются вскочить, но я взмахом руки удерживаю их на месте. Отзываю Орла и показываю ему листок с приговором «Суда Мазая». Орел не столько удивлен — он, оказывается, давно подозревает Черняка, — сколько обрадован.

— Еще одна улика, — восклицает он и тут же мрачнеет, — но не главная.

— Как… не главная? — оторопев, я во все глаза смотрю на Орла. — Вот же. «Приговор «Суда Мазая»…

— Провокация, — равнодушно отмахивается Орел.

Я злюсь… Я хочу сказать, что если Орел задался целью вывести меня из себя, то из этого все равно… Но я не успеваю выразить свою мысль в словах.

— Это скажу не я, — опережает меня Орел. — Это скажет Черняк, когда ты предъявишь ему «приговор», да еще добавит: «Филькина грамота».

— Да, но бумага… — пытаюсь возражать я.

— «Филькина грамота… Юридической силы не имеющая».

Я готов снова взорваться, но Орел вторично опережает меня:

— Это не я. Это опять Черняк. — Орел задумывается. — Нет, эта бумага не свидетель. Нам нужен очевидец, живой свидетель.

Я с удивлением гляжу на Орла: неужели он думает, что кто-нибудь из судей Мазая?.. Нет, оказывается, совсем нет. Орел думает о другом свидетеле, о бабке Алене.

На днях он был у нее вместе с командиром Юлькой, и бабка, крестясь и пугаясь, призналась, что еще раз, совсем недавно, видела купальщика «с рыбой-женщиной». Значит, в тот прошлый раз не обозналась.

Рассказав мне все это, Орел вернулся к ребятам. Вид у него был хмурый и озабоченный. «Журавли» и «цапли», все мальчики и девочки сразу посерьезнели.

«Операция «Русалка», — сказал Орел без всякого вступления. — Надо найти преступника. У него под мышкой, — он поднял руку, — вот здесь, силуэт женщины с хвостом. Искать надо в бане и на пляжах. Об исполнении донести сегодня в двадцать ноль-ноль. Если не найдем сегодня, будем искать завтра. Вопросы есть?

Вопросы были.

— Найти и?.. — жест, которым сопровождался вопрос, не оставлял сомнения в намерениях того, кто его задал.

Но Орел был начеку.

— Найти и… — Орел сделал паузу, — не хватать, как этого хочется некоторым, а запомнить и доложить мне. Еще что?

Больше вопросов не было, и юнармейцы разошлись.

В двадцать два ноль-ноль того же дня полевая почта «журавлей» доставила мне письмо командующего «Зарницей». В нем было всего одно слово: «Черняк».

Утром, проснувшись, я не увидел ни мамы, ни отчима. «Пошли за билетом, вечером уезжать», — решил я и стал готовить завтрак.

В коридоре робко скрипнула дверь. «Мама и отчим», — догадался я. Когда входят соседи или хозяева, все, кто у меня часто бывает, дверь скрипит грубо и сердито.

Вошли родители. Оба озабоченные. «Летний сезон, трудно с билетами», — прочитал я на лицах и… ошибся.

— Дело не в билетах, — сказал отчим, садясь на диван и углубляясь в очередную книгу.

— Дело в том, — сказала мама, — что мы не уезжаем.

Я обрадовался и удивился — моя мама, как и отчим, никогда не меняла принятых решений.

— Не уезжаем потому, — добавил отчим, — что мы приглашены на вечер.

— На какой вечер? — вскинулся я.

— На вечер довоенных учеников, — сказала мама. — Вот в «Наташинских известиях» написано, — мама достала из сумочки газету. — Всех бывших учеников Наташина и Стародуба приглашают на вечер воспоминаний.

— Знаю, — сказал я, — но вы ведь… Ты ведь училась здесь только в техникуме, а Иван Сергеевич, — я кивнул на отчима, — вообще не бывал ни в Наташине, ни в Стародубе.

— Нет, конечно, — отчим оторвался от книги, — но я знал тех, кто учился в здешних школах.

«Знал папу», — догадался я. Но при чем здесь папа? «Цапли» собирали тех, кто учился в Стародубе или Наташине, с определенной целью: узнать, если удастся, по школьным прозвищам — партизанским кличкам — настоящие имена семи неизвестных, похороненных в братской могиле под дубом. Может быть, отчим имел в виду кого-нибудь другого?

На вечер условились пойти вместе, и я отправился к «журавлям». Сегодня у них большой день, как, впрочем, и у «цапель». Сегодня в гарнизонах юнармейцев Наташина и Стародуба будет зачитан приказ командующего Орла и начнется заключительный этап военно-спортивной игры «Зарница», а в конце месяца состоится ее финал: «неприятели» померяются силами в открытом «бою».

Второй час дня. Я стою на вышке и смотрю вниз.

«Журавли», построившись поротно, замерли на выжженной и выбитой, как солдатский плац, лужайке. «Цапли» в том же порядке — я вижу это, когда поднимаю бинокль, — стоят, построившись под дубом. Батальоны чего-то ждут. Командиры — Юлька и Спартак — нетерпеливо посматривают на часы. Куранты в Наташине бьют два. И в ту же минуту над Стародубом и Наташином прокатывается артиллерийский гром. Это, салютуя финалу «Зарницы», стреляют холостыми пушки воинской части.

Звучат батальонные «гимны» — «Взвейтесь кострами» у «журавлей», «Орленок» — у «цапель», — и под их звуки на флагштоках взвиваются боевые вымпелы — красный у «журавлей», голубой у «цапель».

— Смирно! — кричит Спартак, и я слышу, как он читает приказ Орла.

В нем три параграфа. Первый вводит «военное положение» на обоих берегах Десны, второй назначает дни и часы смотров батальонов по воинским специальностям, третий устанавливает день решающего «сражения» — штурма Безымянной высоты на берегу Десны батальонами «журавлей» и «цапель».

…После введения «военного положения» жизнь гарнизона сразу усложнилась. На берегах Десны — с той и другой стороны — появились «пограничные заставы». И ни «журавлям» к «цаплям», ни «цаплям» к «журавлям» не стало свободного хода. Пограничники, зная «противников» в лицо, без всякой церемонии возвращали задержанных восвояси. А тем «красным шапочкам», кто, «пустив слезу», ссылался на больную бабушку, давали провожатого. Но если «бабушка» оказывалась только предлогом, «красных шапочек» приводили к посреднику и штрафовали. Хуже было тем, кого удавалось задержать при попытке нелегально проникнуть на территорию «противника». Они, по условию, исключались из игры, если до прихода посредника, который отмечал факт задержания, им не удавалось улизнуть из-под стражи.

Я был на НП «журавлей», когда туда доставили разведчицу «цапель». Ее выдал голубь. Она везла его, зарывшись в сено. Машина с клевером сошла с моста и остановились по требованию милиционера-орудовца. «Журавли»-пограничники осмотрели груз.

— Ничего, — сказал один из них, — можно ехать.

Орудовец махнул жезлом. Шофер включил зажигание. Мотор заурчал, намереваясь завестись, как вдруг во дворе бакенщика, рядом с мостом, пронзительно закричала женщина:

— Цыпа… цыпа… цыпа… цыпа…

Голубь, приученный кормиться вместе с курами, вырвался из рук хозяйки и выпорхнул из кузова.

— Стой!.. Стой!.. Стой!.. — закричали юнармейцы и, задержав машину, выудили из нее «цаплю»-разведчицу.

Правила игры были строгими, и я, не задумываясь, вынес приговор.

— Возвращайся в батальон и передай командиру, что ты исключаешься из игры.

«Цапля«-разведчица, державшаяся до сих пор стойко и даже вызывающе, тут вдруг быстро-быстро заморгала ресницами и пустила слезу.

Сердце у меня дрогнуло. У командира Спартака тоже. Во всяком случае, он отвернулся, чтобы не видеть ревущей. Юнармейцы-пограничники и дежурные гипнотизировали потолок, всем своим видом показывая, что происходящее их нисколько не касается. И только комиссар Нина с презрением смотрела на плачущую.

— Что будем делать? — спросил я.

— Пусть идет, — сказал Спартак, — без исключения из игры.

— Нет, — вспыхнула комиссар Нина. — С исключением.

— Без, — твердо сказал командир.

«Журавли» разинув рот следили за ссорой командира с комиссаром. Узнай батальон, не поверит: комиссар Нина впервые пошла против командира… Но комиссар Нина вовремя опомнилась.

— Есть, — сказала она презрительно и отдала салют, — без исключения.

Она и раньше нетерпимо относилась к тем, кто нарушал условия и дисциплину «Зарницы», сама вместе с командиром Спартаком поплатилась за то, что личному интересу позволила взять верх над интересом всех, и, когда поплатилась, стала еще нетерпимей. Не потому, что сама понесла наказание — ей и Спартаку на собрании личного состава батальона за Ведьмин брод объявили выговор, — а потому, что поняла: организация детская, взрослая, хоть какая, хоть для чего созданная — для работы, борьбы, игры, — держится на порядке и дисциплине, как дом на фундаменте. И чем прочнее фундамент, тем крепче дом. Жаль, что командир Спартак не понимает этого. Комиссар Нина сердито посмотрела на командира Спартака. Очень жаль. Но ничего, она рядом — поймет. И лукавая улыбка, как лучик, скользнула по ее хмурому лицу.

Запищал зуммер полевого телефона.

— Вас, — сказал дежурный, протягивая мне трубку.

Звонил Орел. Нас с ним срочно вызывали в городскую прокуратуру.

Мы встретились в кабинете у следователя, тучного и лысого Егора Ефимовича. Следователь, не столько хмурый, сколько усталый, оттого, по-видимому, и казавшийся хмурым, сидел за столом. Справа от стола у стены стояла шеренга стульев, а слева, тоже у стены, спиной к нам, заложив руки за голову, стояли пять татуированных человек. Никогда в жизни, нигде, ни до этого, ни потом, не видел я на живых людях такого «зоопарка». Синие птицы, рыбы, звери, насекомые летали, плавали, скакали, ползли по спинам, лопаткам, шеям, плечам, бокам и ногам стоящих у стены людей. Усадив нас, Егор Ефимович вызвал свидетельницу.

Дверь робко скрипнула, и вошла бабка Алена.

— Свидетельница, — Егор Ефимович встал и заученным жестом пригладил несуществующие волосы, — вам для опознания предъявляются пять человек. Посмотрите на них внимательно и скажите, кого из них вы могли видеть на месте казни партизан.

Бабушка, ужасаясь и крестясь, осмотрела «зверинец» и ткнула сухим пальцем в спину справа стоящего.

— Этот… — сказала она, — с рыбой.

Человек с «рыбой» мгновенно обернулся, и бабушка, узнав Черняка, без сил рухнула на руки подоспевшего Орла.

Егор Ефимович вызвал дежурного и велел увести Черняка. Остальные, смеясь друг над другом, ушли сами. Кое-кого из них я знал. Встречались в разных местах.

— По пляжам набрал, — заметил следователь. — Чего стоило уговорить показаться.

Мы шли к «журавлям», я и Орел. И наверное, думали об одном и том же, потому что, едва я сказал:

— Не знаю только, как ему об этом скажем, — Орел тут же отозвался: — А его уже нет.

— Как нет? — опешил я.

— Со вчерашнего дня, — сказал Орел. — Вчера мы Тараса в «Артек» отправили. Вернется — решим, как быть. У деда не захочет, в интернат устроим.

— Как у деда? — мне показалось, что Орел оговорился. — Разве он к тому времени… Разве он вообще вернется?

— Откуда? — Орел при случае хоть кого мог вывести из себя.

— Оттуда, куда по своему желанию не попадают, — рассердился я.

— Ошибаешься, — сказал Орел, — именно такое желание выразил Черняк, когда его вызвали в прокуратуру.

— Ну и?.. — спросил я.

— «Ну и…» — передразнил меня Орел. — Ему в этом отказали.

Я взорвался. Я счел себя лично обиженным и, остановившись, сердито потребовал у Орла объяснений:

— Почему?

— Потому что нет оснований, — спокойно сказал Орел.

— Как нет? — воскликнул я. — А приговор «Суда Мазая»?

— Отпадает, — сказал Орел. — Давность лет и вообще документ, юридической силы в мирное время не имеющий.

— Сжигал наших, — не унимался я.

— Фашисты заставили, — сказал Орел. — И вообще, если хочешь знать, он сам, Черняк, во всем этом признался. Еще до опознания.

— Зачем же тогда надо было опознавать? — удивился я.

— Ну, мало ли чего со страха на себя не наговоришь, — сказал Орел. — А тут — живой свидетель, бабка Алена.

Мы молчали.

— Этот Черняк… — сказал я. — Он тогда, во время войны… Вы сами рассказывали, из фашистского пулемета по фашистам…

— Да, не трус, — ответил Орел.

— И вдруг — дезертир, — сказал я.

— Не вдруг, — возразил Орел. — Это он войну решил в сторонке переждать. Он ведь не только от наших ушел. От фашистов тоже. Фашисты его в Залесье взяли. И на себя служить заставили. Он им только раз и послужил. В похоронной команде. Когда своих сжигал. А там увидел, чья берет, — снова в лес. Отсиделся, дождался наших, и, как тень, вперед войска в город проскользнул. Думал, на всю жизнь спроворил. Тех, кого предал, в живых не было. Он-то знал. И чужую славу себе присвоил. Сколько лет этой славой кормился. — Орел мрачно задумался, и я, воспользовавшись паузой, спросил про черную тетрадь.

— Он ее тогда еще подобрал, когда трупы жег, — ответил Орел. — От фашистов на всякий случай утаил. А когда случай подоспел — наша взяла, — стал чужие подвиги за свои выдавать. Черная тетрадь — толстая. Ему бы ее на всю жизнь хватило. Однако не пойму, как к нему план партизанского лагеря попал? Сколько ни допытывались — не признался.

— И еще, — добавил я, — непонятно, почему ребят спасать кинулся? Мы ведь тогда думали, что он их преследует.

— Он их и преследовал, — сказал Орел. — Чтобы спасти. А на допросе показал, что случайно встретил. Увидел, что они в болото полезли, и — за ними.

— Боялся, что утонут? — спросил я.

— Не только. Еще больше — что на партизанских минах подорвутся. На Ведьмином броду, оказывается, у партизан минный склад был.

Я задним числом испугался за «журавлей» и «цапель», которые всюду любили совать свои длинные носы.

— Это же проверить надо, — волнуясь, сказал я. — И как можно скорей.

— Уже проверено, — спокойно ответил Орел.

— Мало проверить, — волновался я, — надо меры принять.

— Уже приняты, — сказал Орел.

Я потребовал объяснений, но Орел уклонился.

— Потом. Жди прощального салюта, — загадочно сказал он и добавил: — Однако пора к своим.

«Своими» у нас были все — и «журавли» и «цапли», но мы договорились: за боевую подготовку первых отвечаю я, а за боевую подготовку вторых — Орел.

— Пора, — согласился я, и мы разошлись.

У командующего «Зарницей» и у меня, ее главного посредника, хлопот накануне финала было поровну.

ВСТРЕЧА ПОКОЛЕНИЙ

Пробило три, когда я поднялся на вышку «журавлей». И, приняв рапорт, порадовался: «журавли» не теряли времени даром. Внизу, разбившись «по родам войск», они отрабатывали навыки разведки, наступления и обороны. Вверху, прильнув к окулярам биноклей и стереотруб, дозорные не спускали глаз с подозрительных объектов на стороне «противника». Всякая информация о деятельности юнармейцев в Наташине и Стародубе ценилась теперь на вес золота и оценивалась посредником, то есть мной, по высшей шкале.

Вдруг тоненько, как комар, запел телефон. Дежурный снял трубку и, выслушав донесение, доложил Спартаку.

— Парламентарии какие-то, — сказал он, — просят пропустить в штаб.

Я посмотрел на мост. Там, размахивая белым, стояли «цапли», мальчик и девочка.

Командир Спартак, чувствуя себя виноватым в том, что пожалел «цаплю«-лазутчицу, вопрошающе посмотрел на комиссара.

— Ни в коем случае, — сказала Нина.

Командир, не прекословя, согласился с комиссаром.

— Ни в коем случае, — сказал он. — Мы сами к ним выйдем и узнаем, что им надо.

Они вышли — командир Спартак и комиссар Нина — и узнали: «цапли» приглашают «журавлей» на вечер встречи с теми, кто учился в школах Наташина и Стародуба до войны. Именно это и передали им парламентеры.

…Я хорошо помню, как он начался, этот вечер.

— Красное знамя дружины внести! — скомандовал Глеб Дмитриев, строгий, как солдат на посту, старший вожатый стародубской школы.

Загремели барабаны, запели горны, и в колонный зал Стародубского Дома культуры вошло… красное знамя. Так, по крайней мере, показалось тем, кто смотрел на него сверху. И лишь когда оно поднялось на сцену, все увидели, что знамя за древко держал крепыш-юнармеец. Орел, сидевший в президиуме рядом со мной, прижмурил один глаз и исподтишка толкнул меня в бок: знай наших.

Я поискал глазами маму. Она сидела с отчимом в третьем ряду и, как мне показалось, смотрела на меня и улыбалась. Я улыбнулся в ответ. Странно, улыбка на мамином лице не погасла, а разгоралась все ярче и ярче. Что с ней? Чему она так рада? Я в упор посмотрел на маму и вдруг сообразил, что ее взор устремлен вовсе не на меня и ее улыбка предназначается также не мне.

Кому же? Скосил глаза вправо и увидел кому — старому учителю Марку Ивановичу. Он тоже не сводил глаз с мамы, сначала смущался и пожимал плечами, недоумевая, с чего эта красивая незнакомая женщина в третьем ряду улыбается ему. Может, не такая уж и незнакомая? Старый учитель по-гусиному вытянул шею, всматриваясь в зал, и вдруг одними губами произнес: «Морозова?» — «Да», — просияв, одними губами ответила мама. Этот немой диалог услышал и понял один я. И вот что за этим последовало.

Марк Иванович, как на уроке, поднял руку и попросил у председательствующего Глеба слова. Получил его и встал.

— Здесь в зале, — сказал он, — присутствует жена бывшего председателя нашего горисполкома товарища Морозова. Прошу избрать ее в наш президиум.

Раздались аплодисменты. Мама сердито погрозила Марку Ивановичу и встала с места. Пропуская ее, поднялся со своего места и мой отчим. Поднялся, посмотрел на Марка Ивановича и тут же убедился в его исключительной памяти на лица. А Марк Иванович просто растаял от удовольствия, увидев моего отчима. Нет, он не мог ошибиться. Человек, сидевший рядом с моей мамой, был очень хорошо знаком ему как известный ученый и лауреат Государственной премии. Марк Иванович множество раз видел его снимки в газетах и журналах. Поэтому, так и не успев сесть, Марк Иванович снова взял слово.

— А еще, — сказал он, — прошу избрать в наш президиум известного советского ученого-физика лауреата Государственной премии…

Я со своего места видел, как отчим поспешно нырнул в раскрытую книгу, но было уже поздно — Марк Иванович назвал его фамилию.

Снова грянули аплодисменты, и мой отчим занял место рядом с моей мамой. Вечер встречи двух поколений выпускников средних школ города Наташина и села Стародуб начался.

— К рапорту старшим о боевых делах юнармейцев стоять смирно! — скомандовала Юлька.

«Цапли», сидевшие на правом фланге партера, встали и замерли, как в карауле.

«Журавли», сидевшие на левом, последовали их примеру.

На сцену вышли семь голосистых «цапель», и рапорт начался.

Первый голос. Дуб в кругу смерти и семеро смелых вокруг дуба.

Второй голос. Второй час идет бой.

Третий голос. Злой…

Четвертый голос. Последний…

Пятый голос. Последний…

Шестой голос. Семеро смелых бьются до последнего вздоха.

Седьмой голос. Умирают, но не сдаются.

Первый голос. Вот их уже шестеро…

Второй голос. Пятеро…

Третий голос. Четверо…

Первый голос. «Рус, сдавайся!»

Второй голос. Тишина.

Третий голос. Четверо обнимаются и, расставшись, идут навстречу смерти.

Четвертый голос. Один — на запад.

Пятый голос. Второй — на восток.

Шестой голос. Третий — на юг.

Седьмой голос. Четвертый — на север.

Первый голос. Враги ликуют: идут сдаваться!

Второй голос. А четверо идут…

Третий голос. Идут, подняв руки и сжав кулаки.

Четвертый голос. В каждой руке по гранате. Пятый голос. Дошли.

Шестой голос. Смерть фашистским оккупантам!

Седьмой голос. Взрыв!

Первый голос. Взрыв!!

Второй голос. Взрыв!!

Третий голос. Взрыв!!!

Четвертый голос. Четыре взрыва — четыре жизни.

Пятый голос. Нет, четыре взрыва и сорок четыре жизни.

Шестой голос. За каждую нашу — десять фашистов.

Седьмой голос. Смерть фашистским оккупантам!

Первый голос. Вечная память героям…

Второй голос. Их было семеро.

Третий голос. Они погибли здесь, в Стародубе.

Четвертый голос. Имена их неизвестны.

Пятый голос. Но мы узнали их партизанские клички.

Шестой голос. Слушайте…

Седьмой голос. Слушайте все!

Первый голос. Май.

Второй голос. Коваль.

Третий голос. Испанец.

Четвертый голос. Соловей.

Пятый голос. Азка.

Шестой голос. Матрос.

Седьмой голос. Октябрина.

Во время рапорта «журавли» стояли угрюмые, и я по глазам их видел, как они завидовали «цаплям». Еще бы, узнать партизанские клички семерых неизвестных! Это большой славы стоило.

В зале шум. Всех интересует, как «цаплям» удалось установить клички семерых, похороненных в братской могиле на окраине Стародуба. Ну что ж, интересует — пожалуйста. И командир Юлька со всеми подробностями рассказывает о том, как был найден поминальник бабки Алены. Вот он, этот поминальник. Она принесла его из Музея боевой славы, который недавно открыт в Стародубе и в который она приглашает всех желающих. Так вот, послушайте, что в этом поминальнике написано: «Май, Коваль, Испанец, Соловей, Азка, Матрос, Октябрина умирают, но не сдаются. Смерть фашистским оккупантам!» Юлька передает желтую бумажку с партизанской клятвой в президиум и продолжает рассказ. Она рассказывает, как благодаря Марку Ивановичу и приезжему агроному они, «цапли», по школьному прозвищу установили подлинное имя одного из семерых по кличке Испанец.

— Его звали Андрей Князев, — роняет Юлька в притихший зал, и зал награждает ее дружными аплодисментами. Слышатся восклицания: «Андрей… Наш… Стародубский… В Наташине секретарем был… В райкоме комсомола…» Но командир Юлька не кончила, и зал затихает в ожидании — чем еще поразит его командир стародубских «цапель»? Но Юлька ничего больше не собирается рассказывать. Наоборот, она сама хочет кое-что узнать у собравшихся. Может быть, кто-нибудь из них, в школьные годы, знал мальчика по прозвищу Май?

Зал молчит, вспоминая. Нет, не может, забылось.

— Коваль? — спрашивает Юлька.

И изумленный, с хрипотцой, возглас в ответ.

— Лешка! — восклицает седой, пожилой и встает в первом ряду, не в силах унять волнение, вспоминает, как в походе как-то заночевал отряд в поле близ чужого села. Утром, проснувшись, построились на перекличку и недосчитались Лешки-барабанщика. В село кинулись, а там веселый переполох. Из хаты в хату весть: «Новый коваль… Новый коваль». И кто с чем в кузницу бежит. Заглянули туда для любопытства, а там над горном Лешка, сын стародубского кузнеца Балалаева, колдует. — Лешка Балалаев — вон кто есть наш партизанский герой Коваль, — сказал седой из первого ряда. — Ковалем мы его еще там, в походе, прозвали. А перед войной он в исполкоме работал. Какой был активный, нужный всем…

— Соловей?

Молчание. Не могут вспомнить.

— Азка?

И, как всплеск в море молчания, звонкий голос женщины:

— Сказка! — Пожилая, в сбившемся на затылок пестром, как осень, платке, встает в третьем ряду и вспоминает, как вместе с подругой Ирой Гороховой, в седьмом, над детским садом шефствовали. Она детям загадки загадывала — мастерица была складывать, а Ира сказки сказывала. «Сказка пришла, — кричали дети, — сказка!..» Да не все буквы выговаривали, и выходило: «Азка пришла, Азка…» До войны Азка, то есть Ирина Павловна Горохова, в Стародубе детским садом заведовала. Доброе сердце. Его у нее на всех хватало — и на детей и на родителей.

— Матрос?

Молчание.

— Октябрина?

И зал чуть не хором в ответ:

— Лика Некипелова! — Эту чуть не все сразу вспомнили, и лес рук вырос.

— Позвольте, я расскажу.

— Я…

— Я…

Юлька ткнула пальцем наугад, и проворный старичок встал, опередив всех. Он, оказывается, учился с Некипеловой в стародубской школе. Она в младшем, он в старшем. И он у нее был вожатым. И помнит, как ее принимали в пионеры. «Как тебя зовут?» — спросил он у нее. «Никак», — ответила она. Он рассердился и стал допытываться. А она уткнула нос в парту и заплакала. Тогда кто-то сказал: «Гликерия». Она услышала, вскочила и закричала: «Не хочу Гликерия, не хочу!» — «А как хочешь?» — спросил он. «Октябрина хочу», — ответила она. «Как быть?» — спросил он у ребят. «Утвердить, — закричали ребята, — утвердить». Так ее, Некипелову, и записали в отряд как Октябрину. Потом, правда, заставили исправить на Гликерию. Но Некипелова, пока в школе училась, никогда на это имя не отзывалась. Только на Октябрину. Упрямая, смелей мальчишек была. И спуску обидчикам не давала. При ней никто никого не обижал. А перед войной она в Наташине работала. Начальником станции.

Между тем, пока Юлька разговаривала с залом, клятва семерых ходила в президиуме по рукам, пока наконец не попала в руки моего отчима. Я видел, как он смотрел на нее: долго и жадно. Потом вдруг достал из кармана лупу, с которой — заядлый книгочий — не расставался, и снова уставился. Встал и, перебив Юльку, благодарившую собравшихся, сказал:

— Ошибка. Здесь написано не Май, а Мазай, — и показал всем клятву, которую держал в руках. — Прошу дать мне слово.

Я посмотрел на маму. Она сидела не дыша и не спускала глаз с отчима. И все люди, сколько их было в зале, не спускали с него глаз и с нетерпением ждали, что он скажет. А он вышел на трибуну и…

Дети, я вам расскажу про Мазая.

Каждое лето домой приезжая,

Я по неделе гощу у него.

Нравится мне деревенька его…

. . . . . . . . . . . . .

Я от Мазая рассказы слыхал.

Дети, для вас я один записал…

. . . . . . . . . . . . .

«В нашем болотистом, низменном крае

Впятеро больше бы дичи велось,

Кабы сетями ее не ловили,

Кабы силками ее не давили.

Зайцы вот тоже, — их жалко до слез!

Только весенние воды нахлынут,

И без того они сотнями гинут…

. . . . . . . . . . . . .

…Я раз за дровами

В лодке поехал — их много с реки

К нам в половодье весной нагоняет, —

Еду, ловлю их. Вода прибывает.

Вижу один островок небольшой —

Зайцы на нем собралися гурьбой.

. . . . . . . . . . . . .

Тут я подъехал: лопочут ушами,

Сами ни с места; я взял одного,

Прочим скомандовал: прыгайте сами!

Прыгнули зайцы мои, — ничего!

. . . . . . . . . . . . .

Было потехи у баб, ребятишек,

Как прокатил я деревней зайчишек…

Отчим замолчал. Собравшиеся с недоумением переглянулись. Это, конечно, занятно, что знаменитый ученый наизусть знает Некрасова. Но при чем тут клятва семерых?

— Эти стихи любил мой университетский товарищ, — сказал отчим. — Он был из Наташина, и когда учился в школе, был секретарем комсомольской организации. А еще артистом. Поневоле.

Однажды его вызвали в райком комсомола и упрекнули: «У вас нет художественной самодеятельности». — «Как это нет? — возмутился секретарь. — Приходите — увидите». Райкомовцы пришли: показывайте! Но секретарю нечего и некого было показывать. Те, кого он наскоро собрал в актовом зале школы, или ничего не умели, или стеснялись показать. Но секретарь не растерялся. Вышел на сцену и сам себя объявил: «Дед Мазай и зайцы»… Прочитал, поклонился и ушел.

«Еще», — потребовали райкомовцы.

«Есть». Вышел и снова: «Дед Мазай и зайцы». Продолжение». И в третий раз: «Дед Мазай и зайцы». Продолжение».

Райкомовцы ушли рассерженные, а школьный секретарь приобрел прозвище Мазай. Это был… — Зал перестал дышать, но отчим не успел назвать фамилию. Неожиданный, как свист пули, выкрик рассек тишину:

— Морозов! — Это мама.

И выкрик за выкриком:

— Морозов… Морозов… Морозов…

Я, взволнованный, переглянулся с Орлом. «Уравнение» с семью неизвестными почти все раскрылось.

Зал гудел, взбудораженный воспоминаниями. Никто не просил слова. Все брали его сами и выступали прямо с мест. Тени павших встали среди живых, но живые, говоря о павших, избегали глагол «был». Говорили о них не в прошедшем, а в настоящем времени.

— Кирпичный строим. Морозов в Наташине — председатель, а на стройке днем и ночью. Здесь, в прорабской, у него и дом и кабинет. Городские дела ведет и кирпичный помогает строить. Только с водой заминка. Скважину глиной забило, а с Десны сразу не взять: трубы тянуть надо. Морозов по телефону в райком комсомола: «Сколько в городе школьников?» — «Около трехсот». — «Завтра с ведрами всех на стройку». — «Уроки сорвем, товарищ Морозов». — «Один раз можно… Ради урока коммунистического труда». Пошел урок впрок. Дали ребята воду. С утра до полудня работал ребячий конвейер. Черпал в Десне воду и на стройку подавал…

И еще два эпизода того вечера врезались мне в память. На трибуну поднялся следователь городской прокуратуры Егор Ефимович и, причесав несуществующие волосы, сделал поразившее всех заявление: сегодня днем на экстренном заседании исполкома районного Совета почетный гражданин города Наташина Черняк лишен этого звания. Еще больше удивились собравшиеся, узнав, что членов подпольной группы «Суд Мазая» было не семь, а восемь. Восьмой изменил семерым, и семеро приговорили восьмого к расстрелу.

— Имя?.. Как имя? — нетерпеливо крикнули из зала.

— Черняк, — сказал следователь в тревожной тишине и на вопрос, где он, то есть Черняк, сейчас, ответил: уехал в неизвестном направлении, попросив старшую вожатую наташинской школы Зою Алексееву временно позаботиться о его внуке Тарасе. В зале возмутились: почему дали улизнуть? — на что следователь сказал, что задерживать Черняка не было никаких юридических оснований, к тому же во время боев за Наташин он помог нашим частям взять город и даже совершил при этом героический подвиг.

Зал затих, осознавая сказанное, а следователь продолжал:

— На допросе Черняк показал: первое, что кличку Матрос носил военный комиссар нашего района Тимофей Иванович Пасынок, кличку Соловей — учитель пения стародубской школы Николай Миронович Сова, и второе, что командиром подпольной группы был Алексей Степанович Морозов.

Впрочем, последнее никого особенно не удивило — все и без того догадались, кем был Морозов в подполье, — но встретили сообщение ливнем аплодисментов.

Зал еще аплодировал, когда из-за кулис вышел радист «цапель» и передал Орлу записку. Я слышал, как он шепнул:

— Радиограмма… Ведьмин брод…

Орел развернул записку, и я успел прочитать: «Минный склад подготовлен к взрыву. Ждем сигнала». «Взрыв по сигналу семи красных ракет», — приписал Орел и, вернув записку радисту, шепотом приказал:

— Срочно передать.

— Есть, — отозвался радист и исчез за кулисами.

Следователь сошел с трибуны. Орел занял его место.

— Товарищи, — сказал он, — прошу почтить память павших героев-партизан минутой молчания.

Все встали и замерли в неподвижности. Ветер, струивший вечернюю прохладу в распахнутые окна Дома культуры, и тот затих. И птицы перестали петь. И гудки гудеть. И грустные плакать. И веселые смеяться. И леса шуметь. И воды течь. Казалось, все в мире вокруг, здесь и дальше, остановилось и замерло. И только луна — подвижная в неподвижном — шла себе и шла в облаках, наставив на землю желтое ухо, слушала внезапное земное безмолвие, но так ничего и не могла услышать.

Орел посмотрел в распахнутое окно и махнул кому-то рукой.

В ту же минуту, хвостатые как павлины, в небо взвились семь красных ракет. А мгновение спустя мощный взрыв потряс окрестности Стародуба, прокатился над Десной и замер где-то в далеких Брянских лесах. Никто не знал его происхождения — Орел, чтобы задним числом не пугать родителей, никому не сказал об этом, но все подумали, что взрыв — орудийный залп в честь партизан-подпольщиков «Суда Мазая».

«Прощальный салют Морозова», — с грустью подумал я, вспомнив слова командующего.

РЕШАЮЩАЯ БИТВА «ЖУРАВЛЕЙ» И «ЦАПЕЛЬ»

На следующий день мама с отчимом уехали, а вскоре на «полях сражений» под Наташином разгорелась «битва» «журавлей» и «цапель».

…Раннее утро, но я уже встал. Сегодня не до сна. Ровно в шесть «журавли» и «цапли» должны вскрыть секретные пакеты. При вскрытии посредником у «журавлей» будет строгий Глеб Дмитриев, старший вожатый стародубской школы, у «цапель» — Зоя Алексеева, старшая вожатая наташинской школы. Мой НП — Тургеневская беседка на берегу Десны. Без пятнадцати шесть я уже там с двумя прикомандированными ко мне радистами «журавлей» и «цапель». Ровно в шесть тот и другой включают рацию.

— «Мазай», «Мазай», я «Журавль», как слышите, прием. — Это Глеб Дмитриев, посредник у «журавлей». «Мазай» — мой позывной.

— Слышу отлично, — отвечаю я, — докладывайте.

— В шесть ноль-ноль «журавли» вскрыли секретный пакет, — строгим петушиным голоском, сам представляющийся мне задиристым петушком с пшеничным гребнем-чубом на маленькой птичьей голове, докладывает Глеб Дмитриев. — Боевая задача — достигнуть Безымянной высоты в районе реки Десны. Произвести разведку Безымянной высоты в районе реки Десны. Произвести разведку обороны «противника». Наметить направление главного удара. Захватить высоту.

— Вас понял, — говорю я, — где батальон?

— Уже на марше, — отвечает Глеб. — Жду дальнейших указаний.

— Следовать за батальоном, — говорю я. — Связь со мной поддерживать через каждые десять минут.

— Есть! — отвечает Глеб и выключается.

В эфире радиостанция второго батальона. Зоя Алексеева докладывает о боевой задаче «цапель». Она такая же, как у «журавлей», с той лишь разницей, что Безымянную высоту им предстоит взять с диаметрально противоположной стороны. Мой приказ посреднику у «цапель» тот же, что и приказ посреднику у «журавлей»: следовать за батальоном и докладывать.

К беседке, сердито урча, будто жалуясь на разбитую дорогу, подкатывает мотоцикл. Это Орел. Сапоги в пыли, глаза как подведенные — тоже от пыли. Жарко, но пуговицы на мундире у командующего застегнуты по форме. На груди радуга боевых наград. Догадываюсь — объезжал и обходил будущее поле сражения. Вот оно перед нами, это поле, на левом, «деревенском», берегу Десны с Безымянной высотой-курганом в центре. Тургеневская беседка маячит над ним, как гнездо орла. Но «гнездом Орла» прозвал ее не я, а юнармейцы, когда узнали, откуда командующий «Зарницей» будет наблюдать за ходом сражения.

Восьмой час утра. «Журавли» и «цапли» занимают исходные позиции. Посредники — солдаты-шефы — давно уже на своих местах — в поле и на Безымянной высоте, опутанной тремя рядами шпагата, играющего роль колючей проволоки, и опоясанной рвом, через который со стороны «журавлей» и «цапель» перекинуты по четыре мостика-бревнышка. В кустах на Безымянной высоте замаскированы пулеметы — фанерные дощечки в форме буквы «Г». На каждом пулемете позывной отряда, какой-нибудь геометрический знак: треугольник, ромб, квадрат, круг… Пулеметов восемь — по четыре на каждый штурмующий высоту батальон.

На южном и северном склонах высоты, ближе к центру, две мачты. Близ южной мачты в радиусе двух метров замаскирован фанерный щит с эмблемой «журавлей» — красный диск солнца. Близ северной — такой же щит с эмблемой «цапель» — желтый серп луны.

«Журавлям» и «цаплям» не так-то просто будет добраться до своих мачт после того, как штурмом возьмут они высоту. Щиты с эмблемами, во-первых, надо будет найти, во-вторых, разминировать и лишь потом… Но что будет «потом» — этого не знают ни «журавли», ни «цапли». Во всяком случае, будет не совсем то, чего они ожидают: не водружение флага над захваченной высотой — кто скорее водрузит, тот и победителем будет считаться, — а нечто ему предшествующее, сюрприз, который штаб игры приготовил «журавлям» и «цаплям» для испытания…

Итак, восьмой час утра. До восьми еще далеко, и я в душистой тишине жаркого июльского утра могу оглядеться вокруг. Хотя какая же тишина. Где-то у горизонта погромыхивает гром и ходят черные тучи. Июль — месяц-грозник, и в Наташине, по сведениям метеослужбы «журавлей», в этом месяце в среднем бывает до пятнадцати гроз. Десять уже было. Осталось еще пять. С шумом прилетают стайки скворцов. Они уже переоделись в темно-серое пестрое, в крапинку, одеяние и кочуют по полям, садам и рощам. На лужайке, с трех сторон примыкающей к беседке и до коричневости подрумяненной солнцем, стрекочут кузнечики. Пчелы жужжат, ворча на солнце, вылакавшее весь нектар из пожухлых цветов.

Без десяти минут восемь. Я смотрю за реку. Справа от меня лагерь «журавлей», слева — лагерь «цапель». «Журавли», слышно, поют, сбившись в кучу, «цапли», рассевшись в кружок, кого-то слушают. Но я знаю, как у тех, так и у других ушки на макушке. Вот-вот — тревога. Пропоют горны, и они в полном боевом снаряжении — гранаты, автоматы, противогазы, саперные лопатки — займут место в рядах штурмующих высоту батальонов.

Восемь!

Посредники у «журавлей» и «цапель» стреляют из ракетниц. Звучат горны. Боевая тревога! «Журавли» и «цапли» бегут в строй.

«Смирно! Товарищ посредник. Батальон для выполнения боевой задачи построен. Командир Журавлев… Командир Цаплина»… Я не слышу слов рапортов, но я знаю их содержание.

Посредники, приняв рапорты, засекают время — потом я узнаю, что «журавли» построились чуть быстрей, — и, выждав паузу, в урочное время посылают в небо порцию ракет. Это сигнал к поэтапному штурму высоты.

Ни я, ни Орел не в силах унять волнения. Кто первым возьмет высоту? Разумеется, тот, кто сильнее, ловчее, смелее. В этом у нас расхождений нет. Но нам вовсе не безразлично, кого бы мы, я и Орел, хотели видеть в числе этих «сильнейших, ловчайших и смелейших». Мои симпатии на стороне «журавлей», симпатии Орла — на стороне «цапель». Почему? А кто его знает. Может быть, потому, что одни — и таких множество — всегда за тех, кому больше везет, а другие — их меньше — всегда за тех, кто менее удачлив.

«Журавлям» в «Зарнице» везло больше, чем «цаплям», и я был за них. Ну а Орел, напротив, за «цапель», у которых не всегда все ладилось. Орел объяснял это недостатком опыта у командира Юльки, а я — недостатком ее командирского характера: она чаще уговаривала, чем приказывала. Вот и сейчас, в решительную минуту штурма первого препятствия — рва, — собрала командиров и о чем-то с ними толкует, уговаривает, как мне кажется. Ну, кажется, «уговорила».

Командиры разбежались по своим отрядам, и там произошла мгновенная перестройка. По четыре крепыша-юнармейца выдвинулись вперед, подхватили под мышки по бревнышку и гусеницей-восьмикожкой быстро-быстро поползли к первому рубежу атаки. За ними, по четыре в ряд, двинулись остальные юнармейцы. Каждый отряд за своей «гусеницей». Ясно, Юлька решила штурмовать ров по мосткам-бревнышкам. А Спартак? Орел просто из себя вышел, когда вдруг обнаружил в действиях «журавлей» ошибку. Они, начав наступление, забыли штурмовые мостики! Не взяли ни одного.

— Растяпы! — сердито прошипел Орел, но я не разделял его возмущения.

Я верил в боевую удачу Спартака. Даже не столько в удачу, сколько в мускулы его юнармейцев, которых он настойчиво тренировал на занятиях в прыжках в длину в полном боевом снаряжении.

«Журавли» и «цапли» в движении. Я смотрю на секундомер. Те и другие почти одновременно достигают цели. Спартак прыгает первым, и за ним как на крыльях через ров перелетают остальные «журавли». Все ли? Издали не разглядеть, и я связываюсь по радио с посредниками у рва. Ответ неутешителен, и горький комочек обиды на «журавлей» подкатывает к горлу. Двоим первая попытка не удалась, и на них, свалившихся в ров и поэтому выбывших из игры, демонстрируют сейчас свое искусство санитары. Ну а как дела у «цапель»? Радио доносит: уступив «журавлям» во времени, «цапли» преодолели препятствие без потерь. Я сообщаю об этом Орлу, и командующий сияет.

Еще две красные ракеты взлетают в небо, и юнармейцы — «журавли» и «цапли», — развернувшись в цепи, треща автоматами, рвутся вперед. До высоты считанные метры скошенных лугов, но это коварные метры, о чем наступающие и не подозревают. Вот оно, это коварство Гремит адский взрыв, и над Десной вздымается грибовидный столб. Воющие ракеты предупреждают юнармейцев о химической опасности. Наступающие залегли и надели противогазы. Переждали, когда пройдет ударная волна, и, не снимая противогазов, поползли дальше. Миновали зараженные участки и попали под артиллерийский обстрел. То там, то тут — на стороне «журавлей» и «цапель» — грохочут взрывы, взвиваются клубы дыма. Это, имитируя попадания снарядов, жгут взрывпакеты посредники. Юнармейцы сбрасывают маски и начинают окапываться. «Ну, ну, ну, — мысленно подгоняю я, — кто скорей?» Я не спускаю глаз с секундомера. Орел тоже. В небо взлетает зеленая ракета. Отбой операции «Окапывание».

Посредники на той и другой стороне обходят ячейки, в которых, окопавшись, залегли «журавли» и «цапли», и по радио доносят мне: «цапли» окопались быстрей и лучше. Узнав об этом, Орел шутит:

— Земледельцы! — и, довольный, улыбается.

Я недоволен. Так по очкам и проиграть можно.

Красная ракета!

«Журавли» и «цапли» вскакивают и, стреляя на бегу из автоматов, устремляются вперед. Высота, мертвая до этого, вдруг оживает и строчит по «журавлям» и «цаплям» из пулеметов. Но наступающим, охваченным азартом боя, плевать на огонь, они ползут и ползут… Но посредники начеку.

— Гранаты к бою! — кричат они. — Гранаты к бою!

И наступающие, опомнившись, задерживаются для гранатометания. Разведчики-наблюдатели ищут цели. Вот они, по четыре на каждом склоне, железные кольца с сетками, как в баскетболе. Только сетки не сквозные, а с донышком, сетки-мешочки. Это мишени-ловушки, в которые юнармейцы должны забросить каждый по гранате — мешочку с песком. Каждое попадание — очко.

Орел, наблюдая за своими «цаплями», с досадой крякает. Мне досадовать не приходится. Мои «журавли» «мажут» реже.

Высота между тем не унимается. Поливает и поливает наступающих огнем. И пока длится эта огневая дуэль между высотой и наступающими на нее «журавлями» и «цаплями», разведчики той и другой стороны, вооружившись биноклями, ищут в кустах пулеметы с позывными отрядов.

Первыми на решительный штурм поднимаются «журавли». Значит, радуюсь я, все в порядке, разведка засекла пулеметы и сообщила данные командирам отрядов. Теперь каждый из них знает, какого направления держаться.

Увы, я рано радовался. Ничего она не засекла, разведка «журавлей». Просто Спартак махнул на нее рукой и, подгоняемый нетерпением первым взять высоту, поднял юнармейцев в атаку…

Взяли… Первыми… Но что это? Почему пулеметы продолжают строчить? Почему юнармейцы, как слепые котята, тычутся по высоте вместо того, чтобы всем до единого сосредоточиться возле своих пулеметов и тем прекратить огонь? Да потому, что они никак не могут найти «своих» пулеметов. Вот и мечутся от одного к другому.

А «цапли»? Как дела у них? По веселому покашливанию Орла догадываюсь: хорошо! И тут же убеждаюсь в этом, переведя бинокль на восточный склон Безымянной высоты. «Цапли» начали штурм высоты позже «журавлей», а закончили раньше, потому что штурмовали не наобум, а пользуясь достоверными данными разведки. То есть каждый отряд, штурмуя высоту, знал направление своего главного удара и вышел точно на свой пулемет.

Огонь на восточном склоне затих. Чуть позже затих он и на западном. В небо взлетела сигнальная ракета — отбой операции «Пулеметы». Юнармейцы, в ссадинах и царапинах, в грязи с ног до головы, разукрашенные пыльцой всех луговых цветов, злые и веселые, шагнули на гребень высоты и замерли, пожирая друг друга глазами.

«Ну, чья взяла?» — читалось в этих глазах. Они думали — все, игре конец и мечтали об одном: водрузить поскорее на мачтах вымпелы победы и завалиться отдыхать на траве-мураве, задрав усталые ноги выше головы. Но они и виду не подали, что изнемогают от усталости, когда узнали, что с отдыхом придется повременить. Перед тем как водрузить вымпелы, надо было еще преодолеть проволочное заграждение, снять мины и сбить воздушные шары на «мачтах победы».

Началось. Первыми «на дело» пошли саперы. Вот и проволока — простая, не колючая, один взмах ножниц и… «Осторожно», — хочется крикнуть мне, но саперы помнят об этом. Стараются действовать так, чтобы не потревожить колокольчики, а их вон сколько на проволоке. Зазвонят — записывай штрафное очко.

По донесениям посредников на высоте, я знаю — первыми идут саперы «цапель». У «журавлей» колокольчики звонят дважды.

Но вот проходы проделаны, и саперы уступают место минерам. Здесь спотыкаются «цапли». Мина в их руках «вспыхивает» раз и другой. А каждая вспышка лампочки от карманного фонарика означает взрыв. У минеров-«журавлей» дело обходится без взрывов.

Последнее испытание.

Восемь разноцветных шаров маячат на мачтах, по четыре на каждой. Восемь стрелков — по четыре возле каждой мачты — целятся в них из малокалиберных винтовок.

— Пли!

Гремят восемь выстрелов, и… восемь пуль «летят в соседний колхоз за молоком»…

— Пли! — И «журавли» поражают сразу две цели, «цапли» — ни одной.

Последняя попытка (их всего три).

«Журавли», фасоня, оставляют на огневом рубеже только двух стрелков. Это командир Спартак и комиссар Нина. Я мысленно грожу Спартаку кулаком и иронизирую: «Задавака, зазнайка, воображала, не мог оставить всех четверых. А вдруг промах?..»

Орел тоже волнуется. Он так и сросся с биноклем и не спускает глаз с Юлькиных стрелков во главе с Юлькой.

Залп — и вздох облегчения вырывается у нас из груди. Ни на одной мачте ни одного шара.

— Ура? — тихонько спрашивает Орел, снимает фуражку и ладонью вытирает вспотевшую лысину.

— Ура! — тихонько отвечаю я, с легкой печалью глядя на Орла. Вот и окончились наши заботы. А с тем, к чему привык, всегда грустно расставаться.

Над Безымянной высотой на мачтах вспыхивают в лучах полуденного солнца два вымпела с «гербами» — позывными «журавлей» и «цапель». И в ту же минуту в небе загорается дюжина красных ракет — прощальный салют посредников военно-спортивной игры «Зарница». Завтра мы с ними подсчитаем очки и по очкам определим победителя. Потом состоится торжественное собрание личного состава двух батальонов — «журавлей» и «цапель», и командующий Орел вручит победителю «Зарницы» модель крейсера «Наташин», который плавает где-то в северных морях. Модель — подарок юным наташинцам от моряков — шефов города. Жаль, что я не буду на этом торжестве. Послезавтра я уезжаю. Работа зовет меня в Москву. Прощай, задорная, боевая, озорная, веселая «Зарница», прощай, Наташин…

ПРОЩАЙ, НАТАШИН!

Здравствуй, Наташин. Сколько времени прошло, как мы не виделись? Месяц с небольшим, и вот я снова твой гость. На этот раз недолгий.

Осень… И лес вдали в короне лучей заходящего солнца. И Десна, дремлющая в желтых берегах и сладко, как дитя, причмокивающая в полусне. И Тютчев в голове — мой великий земляк, заученный с детства:

Есть в светлости осенних вечеров

Умильная, таинственная прелесть:

Зловещий блеск и пестрота дерев,

Багряных листьев томный, легкий шелест,

Туманная и тихая лазурь

Над грустно-сиротеющей землею,

И, как предчувствие сходящих бурь,

Порывистый, холодный ветр порою…

Ветра нет, но в душе у меня буря, буря чувств, которую никто не в силах унять. Ни участливый взгляд мамы — она сама волнуется не меньше моего, ни мужественное рукопожатие отчима, переживающего за маму, ни прямодушно-солдатские кивки Орла, призывающие к спокойствию. Мы все — я, отчим, мама, Орел — в полной парадной форме стоим возле братской могилы, близ дуба — «памятника природы» и не сводим глаз с обелиска, затянутого белым как снег покрывалом. Справа и слева от нас — местное начальство: из Наташина, Стародуба, окрестных сел и городов. А перед всеми нами — побатальонно — стоят юнармейцы, мои дорогие «журавли» и «цапли».

Тихонько грустит оркестр: «Шумел сурово Брянский лес…». Но вот песня сыграна.

— Смирно! — командует командир Спартак.

— Смирно! — командует командир Юлька.

И по очереди Орлу:

— Товарищ командующий, батальон по вашему приказанию построен…

— Памятник героям-подпольщикам открыть! — приказывает им Орел.

Гремят барабаны.

Поют горны.

Белое как снег полотнище падает на землю, и бронзовый, похожий на меня, Морозов устремляет на меня и на всех, кто со мной, строгий отчий взгляд. Он бронзовый, с гранатой в руках, я живой, с платком, который сунул мне зачем-то чувствительный отчим, — мы стоим друг против друга, ищем себя друг в друге и неслышно для других разговариваем друг с другом.

«Ты какой?» — спрашивает отец.

«Такой, как ты», — отвечаю я.

«Знаю и верю», — говорит отец.

Как мне хочется, чтобы произошло чудо и он оказался среди нас, живых…

— Батальоны, — командует Орел, — к торжественной перекличке будьте готовы!

— Всегда готовы! — отвечают «журавли» и «цапли».

И перекличка начинается.

— Алексей Морозов! — вызывает Орел.

— Народный мститель Алексей Морозов пал смертью храбрых в борьбе за советскую Родину, — отвечает правофланговый юнармеец.

— Тимофей Пасынок! — вызывает Орел.

Так же отвечает другой юнармеец.

— Андрей Князев!..

— Алексей Балалаев!..

— Ирина Горохова!..

— Октябрина Некипелова!

— Николай Сова!

Перекличка окончена.

— Напра-во, — командует Орел, — шагом марш! — и спешит занять место во главе колонны рядом с командирами Юлькой и Спартаком.

Они идут по городу, по улице, которая носит партизанское имя моего отца — улице Мазая, бывшей Садовой, — и все окна нараспашку, все улыбки и аплодисменты им, «журавлям» и «цаплям», юнармейцам, идущим дорогой отцов.

Мы идем следом. Мы провожаем их на вечер встречи нового учебного года в Дом культуры кирпичного завода, и сами весь вечер будем с ними — встречать такой важный для всех, такой нужный всем — детям и взрослым — новый учебный год Родины. Новый год труда и борьбы. «Наша жизнь есть борьба», — вспоминаю я слова Юльки Цаплиной, которые она сказала на открытии памятника героям-подпольщикам Наташина. И еще вспоминаю, как седая грустная женщина — от роно, — приласкав Юльку, сказала:

— Они боролись за то, чтобы вы были всегда счастливы.

Юлька ласки не приняла и возразила:

— Нет, они боролись за то, чтобы мы тоже могли бороться. — Подумала и добавила: — За лучшую жизнь для всех.

…Ночью мы уезжали — я, мама и отчим. Перрон, обычно пустынный, едва вместил провожающих. Веселый и шумный, как гроза, примчался скорый и удивленно выпучил глаза-окна: такого многолюдства он здесь никогда не видел. Перрон, как газон, цвел алыми и синими маками. Это в пилотках, держа равнение на середину — на нас, отъезжающих, — в две шеренги стояли юнармейцы.

Мы вошли в вагон и оглянулись. «Журавли» и «цапли» прощально, как крыльями, махали снятыми с шеи пионерскими галстуками. Маленький Орел, то улыбаясь, то хмурясь, парадно отдавал честь.

Поезд тронулся, и в ту же минуту — «Счастливый путь!» — загремели барабаны и запели горны.

Прощай, Наташин. На этот раз надолго.

ЭПИЛОГ

В раннюю пору утра на уступе скалы, торчавшей из моря и дальше ракетой уходившей ввысь, сидели мальчик и девочка. Одинаково одетые в защитного цвета шорты, гимнастерки, пилотки и вооруженные морскими биноклями, они пристально всматривались в серую мглу моря. Позади них, за скалой-ракетой, под кипарисами, дремал пионерский лагерь. Море, лениво мурлыча, ласково терлось о подножье скалы.

На востоке засветлело. Из-за горы, бурой медведицей лежащей у самого моря, выплыл спелый апельсин солнца и брызнул во все стороны струями ярких лучей. Лучи упали в море, и волны моря заиграли всеми цветами радуги.

Девочка опустила на грудь бинокль и радостно всплеснула руками. Она ведь впервые видела чудо рождения морского утра. Мальчик, правда, тоже видел его впервые, но он был старшим в пограничном наряде, и долг старшинства велел ему сдерживать свои чувства. Поэтому на восторженные слова девочки он лишь буркнул: «Угу» и, не отрывая глаз от бинокля, продолжал всматриваться в морскую даль. Девочка, виновато поджав губы, последовала его примеру и стала смотреть туда же. Что искали они в морском просторе?

Рыбацкий баркас протарахтел… Катерок, чуть касаясь воды, пронесся… Самолет в вышине прошел… Труба из-за горизонта вынырнула, помаячила и вновь провалилась куда-то. Это, не объявляясь взору, по другой стороне моря теплоход прошел, оставив, как и все прочее — баркас, катерок, самолет, — письменный след в дневнике-книжке юных пограничников. Сменятся дозорные с поста и обо всем увиденном и услышанном доложат отряду на утренней линейке. Доложат и, кто знает! — может, лишний балл за наблюдательность получат. А там, глядишь, в конце лагерной смены и медаль вручат «ЮДП» — «Юные друзья пограничников». Ею тех награждают, кто больше других разных объектов «заметит и отметит». Вот лагерный наряд и охотится за этими объектами — баркасами, катерами, самолетами, теплоходами…

Луч солнца упал в море и, отразившись от него, ослепил мальчика. Мальчик опустил бинокль и зажмурился. В глазах поплыли радужные круги. Девочка с тревогой взглянула на мальчика и потянулась с платком, решив, что мальчик засорил глаз. Но мальчик не принял ее услуги.

— Смотри… там… объект!.. — крикнул он и утопил лицо в ладонях, чтобы дать глазам отдохнуть в темноте.

Девочка навела бинокль на море и в последнее мгновение успела заметить уходящее под воду смотровое стекло акваланга.

«Аквалангист? Ну и что? Всего-навсего еще один объект для наблюдения», — подумала девочка, хотя в глубине души у нее шевельнулась и другая мысль: «Чужой… С той стороны лазутчик…» Впрочем, думать так у нее не было ровно никаких оснований, и, когда мальчик, вернув себе зрение, взглянул на нее, равнодушно сказала:

— Аквалангист… Запиши, пожалуйста.

Мальчик записал, и они снова стали смотреть вдаль.

Вдруг под скалой забулькало. Они, как по команде, перевели взгляды ближе и увидели в одно время гирлянду пузырьков, бегущих со дна к поверхности, и ныряльщика, плывущего в прозрачной воде к берегу. А вот он уже и на берегу. Огляделся, отряхнулся, вошел в кабину, каких много было наставлено на пляже, и — по ногам было видно — стал одеваться.

Мальчик и девочка, затаив дыхание, следили за происходящим: «Ныряльщик… Откуда он взялся?» Они с полночи не спускали глаз с моря и не видели, чтобы кто-нибудь входил в воду. Входить — не входил, а вот, на тебе, взял и вышел…

— Аквалангист! — осенило вдруг девочку.

Мальчик вскинул голову:

— Верно, но… где же он?

— Акваланг? — догадалась девочка.

— Да… Тсс! Смотри… — мальчик кивнул на берег, где, переодевшись во все вожатское — защитного цвета брюки и куртку, спиной к ним стоял ныряльщик, и облегченно вздохнул — наш это, вожатый…

Видимо, брошенные на ветер слова долетели до берега, потому что ныряльщик внезапно обернулся и стал озираться по сторонам. Ребята в испуге прильнули к скале: лицо вожатого было им совершенно незнакомо. Осмотрев скалу и не заметив ничего подозрительного, ныряльщик успокоился и с беспечным видом зашагал к выходу из лагеря.

Решение пришло мгновенно и сразу в обе головы: преследовать, обогнать и предупредить о ныряльщике милицейский пост у входа в лагерь.

Преследовать вызвалась девочка. Соскользнула со скалы в воду и, в чем была, поплыла к берегу. Выбралась и напрямик, через гору, поросшую кипарисами и соснами, помчалась в обгон ныряльщика к выходу из лагеря. Когда ныряльщик подошел к лагерю, девочка была уже там. И не одна. Рядом с нею стоял милиционер. Странно, но ни один мускул не дрогнул у ныряльщика, когда милиционер потребовал у него документы. Он ведь с моря, купальщик. А у купальщика, как известно, один документ — черноморский загар!

Он еще мог шутить, этот ныряльщик!

Девочка приуныла: а почему нет? Чем она докажет, что купальщик и аквалангист одно и то же лицо? Предъявит акваланг? А где она его возьмет? Пожурит милиционер ныряльщика за проход по территории лагеря без специального пропуска и отпустит с миром…

Ее выручил мальчик. Он, как и девочка, прибежал напрямик через гору и, отведя милиционера в сторону, зашептал о чем-то тревожном. Тревожном, потому что мальчикова тревога тут же передалась милиционеру, и он, смерив ныряльщика недобрым взглядом, совсем уже недобрым голосом велел ему пройти в дежурную комнату. А мальчик и девочка остались стоять у входа в лагерь. И видели, как вскоре примчался милицейский «газик» и увез ныряльщика неизвестно куда.

— Пошли, — сказал мальчик, — скоро подъем.

— Постой, — сказала девочка, — разве ты ни о чем не хочешь мне рассказать?

— Хочу, — сказал мальчик, — под скалой тайник. Я нырял и видел. А в тайнике ружья, пики какие-то. Вот такие, — он развел руками.

…А было так. Проводив взглядом девочку, он решил выпытать у моря тайну проворных, бьющих со дна жемчужных пузырьков. Нырнуть и посмотреть? Он готов, но… пост! Время дежурства свято, и распоряжаться им, этим временем, по своей воле он не вправе.

Мальчик взглянул на часы и обрадовался: время дежурства вышло!

Разделся, пригнулся, выкинул руки вперед и, — головой вперед, воды не замутив, — бесшумно вошел в изумрудную прохладу моря. В руках, на всякий случай, сигнальный фонарик. Он, если надо, и в воде светит. Открыл глаза и удивился: все вокруг — рыбешки в воде, раковины на дне, как под микроскопом, — увеличенное. И ничего подозрительного, никаких пузырьков. Вдруг потемнело. Куда же он это заплыл? За скалу, наверно, и скала погасила свет.

Пора наверх. Пошел, помогая себе руками и ногами. Вынырнул и испугался, решив, что ослеп. Вокруг не было видно ни зги. Может быть, на земле, пока он нырял, затмение случилось? Завертелся, как уж, и, вертясь, поймал в поле зрения тусклое пятно света. Вон оно что, он, оказывается, в подземную пещеру поднырнул! Зажег фонарик, огляделся и удивленно присвистнул: на выступах пещеры чего только не было: акваланг, ружье для подводной охоты, острога…

«Вон оно что — логово!», — подумал и заторопился наверх…

Выбрался на берег, залитый солнцем, и удивился мирной тишине, в которой если и звенело что, то одни неугомонные птицы.

Хрустально-чистый разгорался день. Море после ночного покоя, как на утренней зарядке, то всплескивало руками-волнами, то снова роняло их.

Как странно, здесь, на берегу, — солнце, мир, тишина, а там, внизу, в таинственной пещере, — мрак и орудия преступления. В том, что это орудия преступления, он нисколько не сомневался: зачем иначе их в темноте прятать?

Девочка, выслушав мальчика, ужаснулась:

— Диверсант!

Она и потом, на вечерней линейке, узнав истину, стояла на своем — «диверсант»! — хотя ныряльщик оказался браконьером. Все равно от диверсанта недалеко ушел, раз бил гарпуном и острогой, кинжалом и пикой запрещенные для охоты, редкие породы рыб. Поэтому и награду — медаль «ЮДП», которую вручил ей и мальчику командир отряда морских пограничников, она восприняла как вполне заслуженную: граница охраны живой природы — тоже граница, и в недозволенных местах ее переступать нельзя.

Вот и все. И мне, гостю слета победителей военно-спортивной игры «Зарница», который проходил в Крыму, на побережье Черного моря, остается только назвать имена девочки и мальчика, задержавших браконьера. Это герои нашей повести — Юлька Цаплина из Стародуба и Спартак Журавлев из Наташина.

РАССКАЗЫ

«Отставке не подлежит»

В поселке Снегири сразу две новости: в доме на Ямской, пугавшем прохожих заколоченными окнами, поселились наконец жильцы. А в снегиревской школе появились два новичка: учитель физкультуры Тимофей Иванович и ученик восьмого класса Илья Чмутов. Последнюю новость можно было разложить на две — новичков-то двое! — но для краткости изложения объединим их в одну.

Поселок Снегири — не город, не село. Вернее, одним краем к городу тянет, другим к селу. Городской край — это стекольный и молочный заводишки, сельский — колхозные фермы и угодья.

С пожарной каланчи, усеченным конусом уходящей в небо, Снегири как на ладони. И вся жизнь снегиревцев тоже как на ладони, потому что почти все они друг другу кем-нибудь да приходятся, какой-нибудь дальней или близкой родней, ну а среди родственников какие могут быть тайны?

Дом на Ямской, что много лет стоял с заколоченными ставнями, тоже не был для снегиревцев тайной. Наоборот, обо всем, что касается дома и его обитателей, в поселке знали лучше, чем экскурсоводы об экспонатах своего музея.

Стоило появиться в поселке новоселу, проезжему или прохожему человеку, его прежде всего вели к дому № 25 на Ямской, латаному-перелатаному, как семейный кожух, строению, срубленному еще в начале века, и повергали в изумление:

— Здесь бабка Степанида фрица на живца изловила!

…Снегири в дни войны между двух передовых оказались. Каши от него отошли, чтобы выровнять линию фронта, немцы не брали, потому что лобастый, на бугре, поселок, опоясанный Снежкой, был хорошей артиллерийской мишенью и насквозь просматривался с противоположного высокого берега реки. Но разведчики той и другой стороны в Снегири захаживали часто. И тогда, заметив движение, минометчики открывали стрельбу: в снегиревских домах редкий венец без дырки-раны. Наши били по немецким разведчикам, немецкие — по нашим, а случалось в суматохе, что те и другие лупили по своим.

Как-то перед наступлением нашему командованию понадобился «язык». Но добыть его оказалось не простым делом. Разведка боем не смогла пробить оборону… Охотники, посланные в тыл, вернулись ни с чем: немцы повсюду держали усиленные караулы. Тогда обратились к партизанам. И вот перед озадаченным полковником, командиром части, появилась сухонькая старушка при мешке, в котором трепыхалось что-то живое, с глазами быстрыми, как мыши, с языком острым, как шило. Не успела, шустрая, в блиндаж влезть — ординарцу командующего упрек: зачем печурку сырьем топит, немецкий глаз дымом мозолит, эвон в лесу сухостоя сколько, сухостой сгорит, следа-копоти не оставит.

Командующий поинтересовался:

— Ты зачем к нам, бабушка?

— От партизан я.

— Знаю, что от партизан, да зачем?

— За «языком» послана.

Командующий так и сел.

— Да ты кто?

— Повариха я, Степанида.

— Как же ты… за «языком»?

Бабуся рассердилась.

— Заладила сорока Якова… — начала она, но посмотрела на ординарца и осеклась, сочтя негожим корить старшего при младшем. Миролюбиво добавила: — Как уж я там управлюсь, моя забота, а ты вот что — вели снарядить мне в подмогу двух молодцов, в Снегири доставить, да там и оставить.

Командующий вызвал разведчиков…

Бабку Степаниду доставили в Снегири и по ее просьбе оставили там на ночь. Минул тревожный, в ожидании, день, а на следующую ночь партизанская повариха с тем же, но уже пустым мешком снова появилась в расположении части. Ее проводили к полковнику.

— Кличь молодцов. Там их, в Снегирях, «язык» дожидается. Вот тебе и адресок: Ямская, двадцать пять.

Разведчики ушли и вскоре приволокли из Снегирей немца. Пленного допросили и отправили куда надо, а по фронту пошла гулять легенда о том, как бабка Степанида фрица на живца изловила.

Но в этой легенде не было ни слова выдумки. Степанида фрица действительно поймала на живца. Этим живцом был петух, которого Степанида перед тем дня два морила голодом. Его-то она и прихватила с собой, когда отправилась брать «языка». Спряталась в погребе и через щель стала наблюдать за улицей. К вечеру появились немцы с автоматами. Их было четверо. Один шел впереди, два посредине, четвертый — замыкающим. Худые, длинноногие, чем-то похожие на лягушек в своих зеленых мундирчиках, они шли осторожно, лихорадочно сжимая автоматы и замирая при каждом шорохе. Бабка Степанида сплюнула: до того противно ей было смотреть на поганцев. Но надо было, и она смотрела. И когда трое ушли вперед, а четвертый поравнялся с ее домом, выпустила из мешка петуха. Ого, как он загорланил, негодуя на бабку за то, что она держала его впроголодь. Но бабке это и надо было. Четвертый немец услышал петуха и, не выдержав, дрогнул, как гончая, натасканная на дичь. Не предупредив своих, он переступил порог и сунулся в погреб. Растопырил руки, ловя петуха, оступился и полетел в люк, который бабка Степанида, как капкан, держала открытым. Вслед за немцем туда же полетел бочонок с огурцами. Немец, как футболист, принял его на голову и затих. Бабка закрыла люк и прильнула к щели. Послышался тревожный свист. Немцы искали пропавшего. Заглянули в один дом, кинулись в другой, третий и, потеряв осторожность, выдали себя противнику. Советские минометы открыли стрельбу. Переждав налет, немецкие разведчики кинулись вон из поселка, оставив «петушатника» на произвол судьбы. Вскоре за ним пожаловали наши разведчики и, оглушенного, не успевшего прийти в себя, уволокли в штаб.

Вот какая ходила по фронту быль-легенда. Такой она дошла и до наших дней.

Да, дом на Ямской не был тайной для Снегирей, как не были тайной и судьбы обитателей этого дома. Сперва одна-одинешенька жила в нем та самая Степанида. Бегала по чужим делам, хлопотала по общественным, с года на год откладывая свой отъезд к сыну, ходившему чуть не в генералах. Она так и не заметила за хлопотами-сборами, как к ней подкралась смерть. Хоронили партизанскую повариху всем поселком. Приезжал сын, весь в орденах, полковник, с женой и сыном…

После похорон дом на Ямской многие годы стоял заколоченным. И вот он снова, как вздремнувший дед, пускает в небо колечки дыма, исподлобья озирает родную улицу глазами окон, будто не узнает ее после долгого сна. В доме живет полковник с женой и сыном, тот самый, что приезжал на похороны. Только теперь это бывший полковник, точнее, полковник в отставке. Зовут его Тимофеем Ивановичем. Он уже был представлен в начале рассказа как учитель физкультуры. Сына Тимофея Ивановича зовут Илья. Он ученик восьмого класса снегиревской школы и тоже уже известен читателю. Пойдем дальше.

В снегиревской школе учились два недруга-товарища. Так не бывает? Сколько угодно. Терпеть друг друга не могут, а дружат — водой не разольешь. «Ты такой», «ты сякой», а чуть врозь — опять встречи ищут, опять споры, ссоры, пока урок, сбор или сон не разведут друзей-противников.

Валентин Фивинцев был председателем совета отряда, Анатолий Карпенко даже не пионер. В четвертом, когда в пионеры принимали, двойка помешала вступить, в пятом напроказничал, и классный руководитель посоветовал отряду повременить с приемом, пока не исправится. Анатолий исправлялся весь год, но так и не заслужил права на красный галстук. В шестом просто забыли, что он не пионер, а сам Анатолий, сочтя, что он уже не маленький, постеснялся напомнить об этом. Да и мать — Анатолий рос без отца — смотрела довольно равнодушно на то, что сын не носит галстука: пионер — не пионер, какая разница, все советские. Но сам Анатолий разницу чувствовал. Нет-нет да и поймает себя на мысли, что он в классе как пассажир в чужом поезде и до него дела нет: на сбор не зовут, в поход без него уходят, макулатуру одни собирают. Анатолия это страшно злило, и, мстя себе и другим за то, что не пионер, он ко всему, что происходило в отряде, относился насмешливо: подумаешь, каждый по деревцу посадил, половина наверняка не примется… И если деревца не принимались, Анатолий был на седьмом небе.

— Что я говорил, а? Что говорил?

Да что там отрядные дела! Ко многому, что происходило вне стен школы, Анатолий тоже относился скептически. Дали поселку газ: «Посмотрим, как гореть будет. Убежден, на всех все равно не хватит». Назначили в магазин нового заведующего: «И этот проворуется, убежден…» Уволили кого-нибудь с работы: «Не жди, не восстановят, убежден, у директора везде свои люди…»

Валентин догадывался, это у Анатолия от матери — она всегда на все ворчала, и до хрипоты спорил с врагом-товарищем, стараясь его переубедить. Но Анатолий оставался таким, каким был: толстощекий, с вечно прищуренным глазом, насмешливо подмигивающим собеседнику. Худенького, голенастого Валентина, привыкшего смотреть на все открыто и доброжелательно, эта манера — насмешливо прищуривать глаз — прямо-таки бесила…

Урок в восьмом классе «Б» начался как обычно. Вошел Павел Семенович, классный руководитель, он же преподаватель русского языка, и сказал:

— Здравствуйте, ребята!

Все встали, хором ответили на приветствие и сели. Лишь Анатолий продолжал стоять, вприщур глядя на учителя и розовея толстыми щеками.

Павел Семенович насторожился: ну-ка, ну-ка, что еще выкинет этот «трудный» Карпенко?

— Павел Семенович, что такое отставка? — спросил Толя.

У Павла Семеновича отлегло от сердца. Вопрос не показался ему ехидным. Зато Валентин насторожился. Он знал, чем был вызван этот вопрос. Вчера новенький сказал им, что его отец, полковник, вышел в запас и будет у них в школе учить ребят физкультуре. Класс тоже насторожился. Слух о полковнике-физкультурнике коснулся всех.

— Видишь ли, — сказал Павел Семенович, усадив Анатолия, — если смотреть в корень, то дать отставку значит отставить от дел. Ну а причины… Причины могут быть разные. Болезнь, раз, — Павел Семенович загнул палец, — старость, два, — Павел Семенович загнул второй палец, — несоответствие занимаемой должности…

На этот раз Павел Семенович не успел загнуть палец. Класс сочувственно вздохнул и, как по команде, уставился на новичка. Илье показалось, что его со всех сторон осветили прожекторами. Он вспыхнул и гордо вскинул голову, с неприязнью посмотрел на учителя. Павел Семенович все понял: задавая ему вопрос, ученик Карпенко имел в виду отца Ильи Чмутова. Как же он сразу не догадался об этом? Надо было спасать положение. И Павел Семенович, не меняя тона, продолжал:

— Есть и еще причина. Сокращение Вооруженных Сил… Наша мирная политика… Борьба за мир во всем мире…

Но его не слушали. Ребята оживленно шушукались, обмениваясь многозначительными взглядами. Какое там сокращение… В это они не верили. В болезнь тоже. В старость… Ну какой же он старик, Тимофей Иванович? Значит, остается «несоответствие»… Дойдя до этой мысли, они бросали сочувственные взгляды на новичка, которого эти взгляды кололи, как иголки.

Чувствуя, что теряет власть над классом, Павел Семенович раскрыл учебник и, потребовав внимания, велел достать тетради. Класс насторожился.

— Диктант, — произнес учитель.

Класс загудел, как потревоженный улей. Диктанта никто не ожидал.

Окончились уроки. Илья долго собирал учебники, ожидая, когда класс опустеет. Вышел последним. В коридоре спорили двое: басок отбивался, тенорок наседал. Илья узнал Карпенко и Фивинцева.

— Ты… ты… ты… — все выше и выше забирал Фивинцев.

— А что я? — бубнил Карпенко. — Спросил только.

— Потом не мог? При нем надо было? Гад ты, Карпенко.

Илья догадался — разговор о нем. Подошел. Ребята, увидев его, сразу притихли. Илья долго смотрел на них, будто решаясь на что-то. Потом сказал:

— Пошли. Я расскажу вам, почему папа ушел в отставку.

…Тимофей Чмутов встретил июнь 1941 года рядовым танкистом. На войне танки гибли чаще, чем водители, и Чмутов, сменив несколько броневых машин, въехал на последней из них, командирской, в Берлин. Здесь его ждали Золотая Звезда Героя и подполковничьи погоны. В этом случае говорится, что подполковнику Чмутову улыбнулось военное счастье. Но лучше бы его не было, этого «счастья».

Стоило подполковнику задуматься, и перед его мысленным взором, как в кошмарном сне, возникали страшные видения: колодец в Белоруссии, из которого его танкисты черпали не воду, нет, а трупы потопленных фашистами женщин и детей; украинская школа, а в ней класс и дети, в испуге прильнувшие к родным партам навсегда, потому что школу только что прострочил фашистский стервятник; подмосковная деревушка, обгоревшие, как головешки, дома и бледноногая девочка-подросток с черной косой до пояса, повешенная гитлеровцами на перекладине ворот…

После войны Тимофей Иванович был назначен командиром крупной танковой части. Сослуживцев поражала его неутомимая деятельность. Часть, которой командовал Чмутов, никому никогда не уступала первенства.

«И с чего ты такой энергичный?» — шутили товарищи.

«Со зла на войну», — не принимая шутки, сердито отвечал полковник Чмутов. Солдат с головы до ног, он знал: войну можно убить только силой. Даже если не применять ее, а только держать наготове.

Часть полковника Чмутова располагалась далеко от тех мест, где воевал майор Чмутов. Но мест этих полковник не забывал. Раны памяти, в отличие от ран физических, не залечиваются никогда.

И вот — аэропорт «Внуково». Впереди Москва, позади таежный поселок с девичьим именем Надя, где его ждут жена и сын. С чего же начнет он свой отпуск? Ну, это решено давно — побывать там, где воевал. Остановился, широкоплечий, стройный, высматривая такси.

День был жаркий, хоть и весенний. Распахнул шинель и снял фуражку. Лысая голова засверкала на солнце, как медный шар. Но Тимофей Иванович не был лысым. Просто всегда брил голову: солдатская гигиена. А солдатом он считал себя всегда, даже теперь, когда стал полковником. Всегда «смирно», никогда «вольно», посмеивались на его счет в полку. Но Чмутов не обижался, понимал это, как «всегда в строю».

Таксист, молодой, беззаботный, даже не ахнул, когда узнал о маршруте: Внуково, Апрелевка, Наро-Фоминск, Верея, Можайск, Истра, Дедовск… Только кивнул, белозубый, «поехали!» и прирос к баранке.

Ехали молча. Дорога то бугрилась, то расстилалась гладью. Деревья вдоль шоссе стояли густо, как солдаты в строю. Но вдруг их строй ломался, и полковнику казалось, что перед ним не бывалые солдаты, а новобранцы, не умеющие держать равнения и стоять по ранжиру. Но все равно те и другие, бывалые и новички, радовали его взгляд свежестью гимнастерок. Весна переводила лесные гарнизоны на летнюю форму одежды.

В деревнях звенели топоры бородатых плотников, в городах, постукивая мастерками, перекликались безусые каменщики: «Раствору!»

Подмосковье строилось. От военных пепелищ и следов не оставалось. Дорога нырнула вниз и вильнула в сторону, обойдя придорожную церквушку и росший рядом с ней дуб. Что-то знакомое показалось полковнику в этом соседстве. Церквушка и дубок… Ну как же!..

Его часть располагалась в сторонке, в ложбине — вон она, и немцы, подозревая это, нещадно лупили по двум ориентирам. Он еще спорил с комиссаром, кто первый падет сраженным — дубок или церквушка? Устояли оба. Отсюда он тогда и двинул в бой свои танки. По этой самой дороге, по которой едет. Значит… Сердце у полковника Чмутова учащенно забилось. Значит, сейчас он увидит ту переправу, тот мост и тот дом у моста…

Мост… Немцы, отступая, оставили от него одно название. Что могли, сожгли, что не удалось сжечь, взорвали, запрудив обломками илистую речушку. А дом — дом был цел. Стоял крепкий, как гриб-боровик, под оранжевой крышей. И хилая избушка рядом с ним, а дальше пепелище за пепелищем — черная фашистская работа.

Избушка — первое, на что обратил он тогда свой командирский глаз. Ему нужен был мост. Мост любой ценой. Иначе танки могли застрять на переправе. И сорвать наступление.

Нет, о задержке и думать было нечего. Значит, надо принести в жертву хатенку. Он переправился на тот берег и постучал. Из хатенки дремучий и белый как лунь вышел старик. Хилый на вид, он, узнав о том, что грозит его хатенке, проявил необыкновенную живучесть: растопырил, как крылья, дрожащие руки и запричитал, вытаращив на майора злые рыбьи глаза:

«Не дам… Сам поперек речки лягу… А хату не трожь… Не имеешь полного права…»

Право у майора Чмутова было. Это право дала ему война. Жаль деда, но что поделаешь: не пожертвуешь тем, что имеешь сегодня, не получишь того, что хочешь иметь завтра. А завтра он, майор Чмутов, и все его соотечественники хотели иметь победу. А ради победы можно пожертвовать даже жизнью. Так что с дороги, дед!

Он не сказал этого. Он только подумал, что так надо сказать, и не успел. К нему, переваливаясь на ходу, как утка, маленькая, сгорбленная, в ватнике и дырявом платке, подошла старушка и поклонилась в пояс. Майор оглянулся. Ого, он и не заметил, как стало людно. Старики, дети стоят поодаль, стреляют голодными глазами, жмутся, ежатся в драном, рваном, ждут чего-то.

«Тебе чего, мать?» — спросил майор Чмутов, злясь на задержку.

«Ларионовы мы, тутошние, — сказала старая и рукой, как клюкой, указала на оранжевую крышу. — Домовладение наше… так что… ежели…» — Голос у нее дрогнул.

Майор не так понял. Решил, что его зовут в гости, и наотрез отказался.

«Какие гости, — запела старая, — потчевать нечем. — И вдруг строго, как маленькому, заметила: — Да ты что? Ай запамятовал, зачем тут? Бери домовладение… рушь… мости переправу, гони его, проклятущего…»

Она махнула рукой, повернулась и пошла. Но майор не дал ей уйти. Догнал, обнял и, мешая соленые старушечьи слезы со своими, трижды поцеловал:

«Спасибо, мать… А дом… дом я тебе верну. Лучше этого поставлю. За Красной Армией не пропадет».

…Сейчас он увидит этот дом. Мост и дом возле него. Крыша оранжевая, как прежняя, а сам дом не в пример прежнему, хоть и уже в плечах, зато острей и выше под козырьком, на немецкий манер. Он и есть немецкий, этот дом. Какой-то немец-колонист вез его в обозе в Россию. Дом доехал, а он… Он тоже доехал, но в таком виде, когда нуждаются в жилищах иного рода…

Танкисты, захватив обоз, доложили о доме майору, и тот, воспользовавшись затишьем на фронте, приказал отправить его бабушке Ларионовой.

«Вернуть майоров долг» было поручено интенданту Митрофанову, толстому и сонному офицеру, оживлявшемуся только в двух случаях: перед едой или в присутствии начальства. В том, что его приказ будет выполнен, майор не сомневался: интендант Митрофанов был исполнительный человек, — но проверить не мог. Был ранен и навсегда потерял из виду часть, в которой сражался.

…Сейчас он увидит этот дом. Вот за тем подъемом.

«Волга» взвыла, преодолевая крутой рубеж, и замерла на гребне. Полковник вышел и в первую минуту подумал, что обознался. Мост был, лачуга, напоминавшая дедову, была, а дома под острой крышей, похожей на распустившиеся створки раковины, не было. Вот полковник и подумал, что обознался.

Ему навстречу поднималась закутанная в платок женщина. Голова от платка — как голубой шар, ни рта, ни носа, одни глаза. Спросил, как называется деревня внизу. Закутанная ответила. Деревня была та самая. Полковник сел на дорожный столбик и задумался. Вспомнилось сказанное там, внизу: «За Красной Армией не пропадет». Неужели пропало? Как он корил себя! Сто раз, бывая в Москве, мог завернуть сюда. Закутанная, заметив, как побледнел полковник, подошла, вопросительно посмотрела. Он улыбнулся, встал, прогоняя слабость, спросил, не здешняя ли?

«Здешняя». — ответила закутанная. Полковник, указав на лачугу, спросил: «Кто в том тереме живет?»

Глаза у закутанной загорелись любопытством.

«Раньше дедушка Авдеев жил. Сейчас бабушка Ларионова доживает. А что?»

Полковник не ответил. Молча кивнул и направился к машине. Закутанная дернула плечами — «странный какой-то» — и пошла своей дорогой.

В сельском Совете полковник узнал то же самое. Председатель, бывший партизан, курил, пряча цигарку в кулаке, по обычаю лесных мстителей, и рассказывал. Ларионова? Как же, проживает. Одинокая. Сын — тот под Прагой погиб, дочь — в здешних лесах. Партизанкой была. Здесь и похоронена. В братской могиле… Бабушка Ларионова у них герой. Детский сад на общественных началах… Матери — в поле, детвору — к ней. Раньше она в своем доме жила, а потом, когда ее дом по военной нужде конфисковали, по людям мыкалась. Ну а когда дедушка Авдеев умер, бабушка Ларионова вместо него поселилась.

Полковник угрюмо молчал: конфисковали… Вот как обернулось дело.

«А я слышал, — сказал он, — будто она сама… добровольно тот дом…»

Председатель вдруг оживился, будто ждал этого вопроса, и считал своим долгом немедленно опровергнуть легенду. У него просто в голове не укладывалось, что не где-то (где-то все возможно), а именно в его селе совершен легендарный подвиг. И кем? Простой русской крестьянкой. В ее несознательности он, председатель, бывший сельский активист-комсомолец сколько раз убеждался: ее на собрание зовут, а она в поле ковыряется, картошку, видишь, его комсомолки нечисто убрали; дочку в комсомол принимают, и она тут, послушать, видишь, пришла, чему ее дочку учить будут, не дурному ли? Комсомолу не доверяет…

«Нет, — сказал председатель, — не могла она. Свой дом? Сама? Нет, не той закалки человек. Да и кто бы у нее спрашивать стал? Война…»

Полковник с сожалением посмотрел на председателя. Русский, а в русских не верит. Пусть не во всех, а надо во всех верить, в каждом героя видеть.

Усмехнулся:

«А сами говорите, она у вас детский сад на общественных началах?»

Председатель понял — разубедить полковника не удалось, и бросился в новую атаку:

«А чем она тут жертвует? Временем? Так времени у нее все равно что у вечности… Ладно, за эту службу спасибо ей. А вот за то, что армию нашу на позор выставляет, не спасибо, нет».

«Как… выставляет?» — спросил полковник.

«А вот так, — сказал он. — Слухи всякие пускает. Будто армия наша долг ей вернет и новый дом поставит. Да если нашей армии долги возвращать…»

«Помолчите! — Голос у полковника был строг и сух. — Именно для того я сюда и прибыл…»

Председатель опешил.

Полковник встал и вышел. Сел в машину, уехал.

Все последующие действия полковника Чмутова были хоть и стремительны, но строго спланированы. Он помнил, что интендант Митрофанов москвич. Обратился в справочное бюро и узнал адрес. Дома Митрофанова не оказалось. Он был на даче. Полковник узнал адрес — Перловская, поехал. И не удивился, увидев дом под острой, похожей на распустившиеся створки раковины крышей. Он уже знал, что увидит его.

От дома к калитке, в которой стоял Чмутов, по красной, утрамбованной кирпичной крошкой дорожке шел тучный человек с лейкой. С лейкой в одной руке, с малой саперной лопатой в другой. Сейчас он увидит Чмутова. А это равносильно тому, как если бы он увидел привидение. Увидел! Узнал! Глаза расширились, подбородок отвис, и тучный осел, как подтаявший сугроб, выронив лейку и малую саперную лопату.

Чмутов ушел, ни разу не оглянувшись. Вернулся в Москву и вместо санатория, куда его гнали раны, поехал в Кировскую область. Там, в леспромхозе, купил сборный дом и, пока его доставляли в Москву, слетал в часть. Из части в столицу он вернулся с двумя десятками солдат из строительного батальона. Дом перевезли в деревню, и не прошло недели, как полковник, остановившийся в Москве, в гостинице на площади Коммуны, узнал: можно приезжать на новоселье. Он поехал возбужденный и радостный и очень удивился встрече: возле построенного солдатами дома сдержанно рыдал похоронный оркестр. Сердце у полковника оборвалось. Совсем нехорошо ему стало, когда он узнал, что бабушке Ларионовой даже не успели сообщить о новоселье. Дом до последнего дня держали в тайне. Увы, тайна так и не открылась бабушке Ларионовой. Она умерла в день новоселья.

Вернувшись домой, полковник объявил потрясенной семье, что выходит в отставку, и тут же выехал в округ.

Командующий, боевой товарищ, был строг и официален. Получив из рук полковника рапорт об отставке, он достал из стола другой документ, полученный ранее, и, пощелкав по нему пальцем, спросил:

«Бежите от ответственности?»

«Бегу? — удивился полковник Чмутов. — Не бегу, а прошу… по собственному желанию… И не от ответственности я бегу. За вверенную мне часть ответственности никогда не боялся».

«Я не об этом», — нахмурился командующий.

«О чем же еще?» — пожал плечами полковник Чмутов.

«Читай», — командующий протянул Чмутову бумагу.

Чмутов прочитал и побагровел. В бумаге, черным по белому, сообщалось о том, как он, полковник Чмутов, в корыстных целях использовал солдат саперного батальона. Дальше раскрывалась эта цель: строительство семейной дачи под Москвой. Чмутову захотелось тут же возмутиться, взорваться, но он сдержал себя и лишь голос выдал волнение.

«Да, — сказал он, имея в виду рапорт об отставке, — в частности и поэтому».

«Я так и думал, — сказал командующий. — Стараешься опередить события. Ну что ж, не будем выносить сор из избы, старый боевой товарищ. — Последние слова он произнес с издевкой, а потом прежним серьезным тоном добавил: — Рапорт пойдет по инстанции. Можете быть свободны».

Через месяц полковник Чмутов, теперь уже полковник в отставке, с семьей приехал в родное село.

— Папа наказал сам себя, — сказал Илья, закончив рассказ. — Наказал за то, что не мог сдержать слово. Я с папой согласен, а мама нет. Они все время ссорятся, и мама плачет.

— Теперь уж чего плакать, — запыхтел Анатолий. — Теперь вам назад ходу нет… — И ехидно добавил: — В полковники…

— Как это нет? — вспылил Валентин и забегал глазами, будто искал, за что ухватиться перед дракой. — Да я бы на месте Тимофея Ивановича… Я бы письмо… в Москву… маршалу…

— Папа не станет писать, — тихо сказал Илья. — До свидания. — Он отошел, остановился, обернулся и добавил: — Папа так и сказал маме — никаких писем, никуда.

Письмо в Москву ушло в ту же ночь. Начиналось оно так: «Маршалу Советского Союза от пионера Валентина Фивинцева…» В нем подробно на пяти листах ученической тетради излагалась история полковника Чмутова.

Прошел месяц, и вдруг учитель Чмутов прямо с уроков был вызван в область. Вызов не особенно удивил школу. Бывший полковник… Могли по военным делам вызвать, как это уже бывало не однажды. Смущало только, что прямо с уроков. И то, что машину за бывшим полковником прислал сам секретарь обкома.

Вернулся Чмутов взволнованный, но зачем вызывали, не сказал.

И еще прошел месяц. Наступила зима. Правда, еще не настоящая — маломорозная, совсем бесснежная, но зима, от которой уже надо было прятать нос и уши. Наконец выпал первый снег. И вот по нему, по первому снегу, оставляя за собой черный след, примчался в поселок мотоцикл с коляской. Остановился возле дома Чмутовых. Из коляски вылез офицер и вошел в дом. Побыл недолго и вышел. Сел в коляску, поехал и — кто видел, у того глаза на лоб — остановился возле дома Фивинцевых. Офицер вылез и вошел в дом. Побыл недолго и вышел обратно. Сел в коляску и укатил.

У жителей Снегирей не было тайн друг от друга. Потому что все они кем-нибудь да приходились друг другу: близкой или дальней родней. Не прошло и часа, как в поселке все — от мала до велика — знали, зачем приезжал мотоцикл, точнее, зачем он приезжал к Чмутовым: Тимофей Иванович получил приказ вернуться к месту прежней службы. А вот что забыл офицер, приезжавший на мотоцикле, в доме Фивинцевых, поселок не знал и терялся в догадках, сгорая от любопытства. А единственный человек, бывший в то время дома, Валентин Фивинцев, это любопытство удовлетворить не спешил. И на все вопросы, пожимая плечами, отвечал:

— А так, водички попить…

Валентину не верили: мог бы и у Чмутовых попить, и снова допытывались: зачем?

Валентин молчал, наслаждаясь мученьями любопытных земляков. Простим ему эту маленькую слабость. Придет время, и он расскажет другим то, что знает пока один. Офицер связи привез ему письмо. Письмо из Москвы. В письме, вызубренном наизусть, было: «Пионеру Валентину Фивинцеву. Главное управление доводит до Вашего сведения, что полковник Чмутов Тимофей Иванович отставке не подлежит» и «Маршал Советского Союза». Подпись. Число. Месяц. Год.

Это письмо Валентин Фивинцев будет хранить всю жизнь.

«По щучьему велению…»

Снег и снег. И посреди снега, как посреди моря, однотрубный корабль-печь — все, что осталось от сказки. А ведь была еще изба — светлая, просторная, из которой эта печь выезжала по первому моему хотению. И много-много изб вокруг, в которых ютились повелители других волшебных печей… Праха-следа не оставила война от тех изб и печей. А моя печь — вот она — цела и невредима, хоть сейчас седлай ее и, как тогда, в детстве, «по щучьему велению, по моему хотению…». Да где то детство?.. Где тот волшебный седок?.. Детство давно миновало, а сопливый повелитель волшебной печи вырос, возмужал и, хоть все еще молод, как пень мохом, оброс долгим волосом. По волосу-бороде и кличка Дед, законная, правда, только в разведке. Во всякое другое время я для всех лейтенант, командир взвода полковых разведчиков.

— Дед!.. Эй, дед!..

Я не успел обернуться на кличку.

— Ась? — скрипуче черным зевом отозвалась яма под печью.

Я, вздрогнув, отступил и машинально сжал автомат.

— Ась? — еще раз скрипнула печь, и из ее нижнего зева, там, где прячут ухваты, вылезло диковинное существо — волосатое, черное как ночь. Отряхнулось, развеяв по снегу тучу сажи, вперило в меня белки глаз и пошло навстречу, растопырив руки. Но я уже разгадал его нехитрый маневр и не позволил заключить себя в объятия. Поднял автомат и крикнул:

— А ну! А ну!.. Кто такой?

Идущий остановился в недоумении.

— Ай не признал? — проскрипел он.

Как не признать? Признал, наконец. По голосу. Но — бр!.. — что за манера у этого деда Кудрявцева лобызаться с каждым встречным-поперечным. Никого, бывало, не пропустит, прежде чем трижды не расцелует. Тот, кто знал эту манеру дедову, завидев его, непременно переходил на другую сторону деревенской улицы и уж оттуда, содрав картуз, почтительно здоровался с дедом. А тут еще сажа эта… Нет уж, лучше я издали.

— Дед Кудрявцев? — спросил я.

— Быдто ён, — ощерился в улыбке дед, порываясь перейти в наступление. — А ты, никак, Семен?

Вон оно что! Дед Кудрявцев, оказывается, меня не за того принял. За отца. Я на него как гвоздь на гвоздь похож. А сейчас, с бородой, вылитый родитель.

— Алексей, — поправил я деда.

— Ляксей! — ахнул дед, возобновляя движение. — Семенов сын! — Но я не дал ему приблизиться. Подошел первым и, пожав руку, пресек дедову страсть к лобызанию.

Сколько же мы не виделись? Полгода войне — полгода и не виделись. Ушел я из села в июне на запад, на виду у всех, а вернулся, сейчас вот, с востока, в декабре, и тайком от всех. Хотя кого, собственно, было таиться? Ни людей в селе, ни самого села, одна печь… И, между прочим, моя печь, нашей фамилии, а не дедовой, чего же он тут, дед Кудрявцев, возле моей печи суетится?

Именно это и пожелал я узнать у деда Кудрявцева.

Услышав, о чем спрашиваю, дед Кудрявцев как-то сразу посерьезнел и с расстановкой ответил:

— Чего делаю? При ней вот и состою. При печи этой, значится.

Я усмехнулся, а кто-то из смешливых слушавших нас разведчиков откровенно хохотнул: дед, состоящий при печи, умора!..

— Это как же, при печи? — спросил я.

— Натурально, — сказал дед и усмехнулся в бороду. Нагнулся, выхватил из ямы ухват. Пырнул его в печь и выволок пузатый чугун. В чугуне аппетитно булькало. В нос ударил запах борща. Мои разведчики заулыбались, повытаскивали из-за голенищ ложки и потянулись к чугуну…

Хлебали и нахваливали: «Деликатес». Уж не думалось ли им, что они здесь жданные гости? Нежданные. За это я мог поручиться. Ни деду Кудрявцеву, никому другому, кроме меня, не был известен маршрут разведки. И дед Кудрявцев не мог знать, что мы заявимся к нему на угощение. Для кого же он в таком случае наварил борща? Для себя? Нет, для себя многовато. Для кого же?

На этот вопрос, скорбно вздохнув, дед Кудрявцев ответил так.

— Для всякого проходящего, — сказал он.

— Да какие же тут проходящие? — удивился я.

— Всякие, — уклончиво отвечал дед. — То, было, наших немец гнал, то, буде, наши немца потурят. Ну, который ихний и отобьется от войска… Не помирать жа, накормлю…

Ложки, как дятлы, долбившие чугун, сразу прекратили стук.

«Что? Чего? Чего?» — Глаза — серая лютость — впились в деда Кудрявцева. Руки, приученные мстить, потянулись к автоматам…

— Значит, так… Значит, гутен таг, господин фашист, и хлеб-соль в зубы, так, что ли, чертов дед?

Дед Кудрявцев струсил, выдала жалкая улыбка, но не сдался:

— Не всяк немец фашист.

Всяк не всяк, где нам в ту пору было разбираться. Немец висел над Москвой, как саранча, — сядет и все дотла сожрет. Нет, для нас в то время «немец» и «враг» были слова одного значения. Увидел немца — отомсти, за смерть — смертью, за пепел — пеплом. Всякое действие вызывает противодействие. А фашистское «действие» — вон оно, мозолит глаз мертвой плешью на месте живого села, тычет в него горбиками могил русских баб и мужиков, погубленных захватчиками. Как же он смеет, дед Кудрявцев, дед-простак, после всего этого жалеть недостойных жалости и думать (пусть только думать, одно это уже преступно!) о том, чтобы кормить и обогревать фашистов, пусть и бегущих на запад?

— Как же ты смеешь?.. — спросил я, жалея деда.

— Смею, — упрямо ответил дед, — потому как лежачего не бьют.

— Да где ты видишь «лежачего»? — огрызнулся я, все еще жалея ослепленного жалостью деда. — Немец на Москву прет…

— Кой на Москву, — уклончиво согласился дед Кудрявцев, — а кой и обратно.

Я просто взбесился:

— Врешь ты все, дед. Как это обратно? Куда обратно?

— Покедова к мене, — сказал дед, растягивая слова.

Я смотрел на него, как на сумасшедшего, и в толк не мог взять, о чем это он, о чем? И вдруг меня осенило. «По щучьему велению, по моему хотению, ловись «язык» большой, ловись маленький…»

— Пленный?! — заорал я.

Дед Кудрявцев бодро кивнул головой, порылся за пазухой и извлек на свет клочок бумаги. На клочке вперемежку латинскими и русскими буквами было написано: «Xotetь бiть рussiшь плен. Гiтлер капuт».

— Где он? — Я был как в лихорадке.

Дед Кудрявцев усмехнулся и постучал лапотком по снегу.

— Схоронен.

— Умер? — голос у меня упал.

Но дед смотрел беспечально.

— Нипочем нет. Живой схоронен. На предмет… — Дед Кудрявцев любил при случае щегольнуть казенным словечком. — На предмет представления военным властям.

У меня отлегло от сердца.

— Вот нам и представишь, — строго сказал я.

— Представлю, а как же? — засуетился дед. — Вы мне документ, я вам — пленного.

— Документ? — вскричал я, не заметив оговорки.

— Непременно, — сказал дед, — по всей форме. Потому как я за него в ответе. — Дед завел глаза и ткнул черным, как уголь, пальцем в небо.

— Перед богом, — понимающе кивнул я, забыв о том, что дед Кудрявцев первейший безбожник.

И сейчас же был наказан за свою недогадливость.

— Не перед богом, а перед опчеством, — строго поправил дед.

Я не стал уточнять масштаба дедовой ответственности — то ли деревенское общество имел он в виду, то ли все наше советское, — а чертыхнулся, достал из планшета бумагу и нацарапал что-то вроде того, что года такого, числа сякого принят для доставки один пленный фашист. И подпись. Неразборчиво.

Дед Кудрявцев читал долго и почему-то, как петух, одним глазом. Потом с сомнением покачал головой.

— Не по форме, что ль? — теряя терпение, спросил я.

— По форме, — протянул дед. — Да не фашист он. — Поскреб черной рукой под черной шапкой и добавил: — Свой брат, крестьянин.

Он просто не знал, чем рисковал. Назвать в то время немца братом?!

Нас никто не учил ненависти. Научить ненавидеть нельзя, как нельзя научить любить. Любовь и ненависть приходят сами. Любовь — как пленение самым дорогим и милым, ненависть — как неизбежная и беспощадная реакция на причиненные зло и обиду. Чем страшнее обида, тем сильнее ненависть. Ненавидеть немца сильнее, чем мы его тогда ненавидели, было нельзя.

Он занес руку на самое дорогое, что у нас у всех было, — на Россию. А кем бы мы все без нее были? Травой без корней, перекати-полем, гонимым неведомо куда. Лишиться родины — России для нас было страшней, чем лишиться жизни. И чтобы сберечь Россию, мы не жалели жизней — ни своих, ни чужих. Нет, дед Кудрявцев просто не знал, чем рисковал, равняя себя, советского, с каким-то там «немецким братом». А может, знал? И рисковал, зная, что рано или поздно он будет прав? Что нет и не может быть такого фронта, который навсегда разделил бы рабочих и крестьян разных стран?

Он еще бубнил что-то о «затемнении», которое навел на немецких людей Гитлер, о затемнении, которое пройдет, рассеется, сгинет… Но я уже не слушал его. Я весь был поглощен предстоящей встречей с пленным. Знал бы он, дед Кудрявцев, в какой цене «ходил» у нас этот пленный…

…Мы отступали. Мы пятились к Москве и, как пловцы, смываемые волной, из последних сил старались за что-нибудь зацепиться. И вдруг удалось, зацепились. Враг ослабил напор, и мы в один миг ощетинились навстречу ему последними стволами автоматов, винтовок, пулеметов и пушек. Удержимся или не удержимся?

Приказ: стоять насмерть. Мы и будем стоять. Стоять до последнего. Ну а когда не станет того, последнего? Тогда что? Нет, стоять насмерть — это еще не все. Стоять и знать, что ты своей смертью откроешь фронт?.. Нет, стоять надо так, чтобы удержать фронт. А для этого знать, что держишь. Это — «что держишь?» — интересовало всех — от Верховного до начальника нашей разведки, рыжего и веселого, как солнце, майора Солнцева. Солнце иногда хмурилось, майор Солнцев — никогда. Манера? Не знаю, но когда командиры хмурились, у солдат на душе кошки скребли. Нет, улыбка у командира в бою для солдата дороже ордена. Он и сейчас не изменил себе, майор Солнцев. Отправляя нас за «языком», каждому улыбнулся, каждому пожал руку. Потом, через плечо, кинул связисту:

«Первого, — подошел к телефону и взял трубку. — Ваше приказание выполнено. Да, у меня… Да, вполне… («Надежные», — догадался я). Живыми без «языка» они не вернутся…» — И пристально, без улыбки, посмотрел нам в глаза.

…Это было так. Справа и слева по гитлеровцам ударили наши пушки. Умолкли, и сразу, гремя «ура», поднялась наша пехота.

Немцы, до того молчавшие, не выдержали и, решив — «контратака», отозвались всем, что могло стрелять: затрещали автоматы, залаяли пулеметы, заухали минометы, забасили орудия… Наша пехота отхлынула обратно и залегла. Она свою роль сыграла.

Сыграли свою и мы — разведчики. Пока справа и слева гремел бой, прорвались посредине на вездеходе. Когда фашисты, спохватившись, открыли по нему огонь, нас там уже не было. Мы, выскочив, скрылись в лесу, подступавшем к дороге, и, затаившись, своими глазами видели, как неспешно ползущий вездеход был накрыт миной. Его вскоре окружили набежавшие автоматчики и, зло бранясь и ликуя, стали выволакивать из машины убитых. Они напрасно ликовали. Те, кому надо было остаться в живых, — остались. А те, кого фашисты на наших глазах выволакивали из машины, были убиты еще раньше. Мы нарочно взяли их с собой, чтобы отвлечь внимание от себя. Они и мертвые воевали с теми, кто их убил.

Убедившись, что экипаж вездехода погиб и попытка прорыва не удалась, автоматчики разошлись по своим местам. А мы, дождавшись ночи, начали охоту за «языком» и под утро наскочили на деда Кудрявцева. Скорей бы он выволакивал своего пленного! Занятно, где он его здесь прячет, под печью, что ли?

Я угадал. Дед наклонился и крикнул в яму:

— Эй, Курт… Свои…

Меня прямо покоробило это «свои». А потом я подумал: может, Курт и впрямь свой, немецкий коммунист-подпольщик?

Из ямы высунулось унылое, длинное, в шапке-ушанке лицо. За лицом, подобравшись, как гусеница, в зеленой, испачканной сажей шинели вылезло туловище, потом ноги в подшитых валенках, и наконец образовался целый немец. Встал, отряхнулся, покосился вокруг и задержал взгляд на мне.

Что-то, видимо, выдало во мне командира, хотя белые халаты, как мне казалось, надежно маскировали наше служебное положение. Может, борода? Ну конечно, она «партизанская». А страшней «катюши» и «партизана» в зиму сорок первого для фашистских зверей не было.

Я решил проверить свою версию.

— Ду… ты, значит… ист… есть Спартак? — до войны, я знал, спартаковцами называли себя немецкие коммунисты.

Немец рыл глазами землю и молчал.

— Ну? — крикнул я.

Немец, как утопающий, хватил глоток воздуха и, не поднимая глаз, признался:

— Нихт… Курт есть наци… фашист…

Голос у него дрогнул.

Краем глаза я видел, как изменились разведчики. Лица белее снега… Глаза чернее углей…

Я злорадно усмехнулся:

— А… Курт — трус? Да?

Немец впервые поднял глаза:

— Курт нихт трус. — Голос у него отвердел. — Курт цвай герой.

Распахнул шинель и побрякал двумя маленькими, похожими на пропеллеры железками.

Мы молча переглянулись: вот так удача, «язык» с крестами. Однако спеси сколько: «цвай герой». Я не выдержал:

— «Цвай», а в плен драпаешь.

Немец помрачнел.

— Гитлер капут, — сказал он. — Наш война — плохой война есть. — И кивнул на деда Кудрявцева: — Его земля не есть мой земля.

Вот как он сегодня запел! А вчера еще верил: русских мало, а земли у них много, придешь — сами наделят. И скольких, на его глазах, уже «наделили» — двумя аршинами под деревянным крестом с железной каской. Нет, лучше не надо ему такого надела, лучше в плен…

В плен так в плен. Мы рады были оказать ему эту услугу.

Мы напялили на немца запасной маскхалат, простились с дедом Кудрявцевым и ушли.

Я вел разведчиков к лесу, кремлевской бровкой маячившему на горизонте. Белое без солнца небо висело над белой землей. «Белое — это хорошо, — думал я, — белое — значит, к снегу. А снег — к удаче. Пойдет снег и поможет через линию фронта перебраться».

Вдруг из-за взлобка навстречу нам выехали салазки с хворостом. Мы замерли. Что за чудеса? «По щучьему велению, по моему хотению, а ну, сани, бегите сами». Увы, чудес не было. Салазки — это мы потом разглядели — толкал на заснеженный взлобок мальчишка в высокой, как копна, «боярской» шапке и громадных, «под живот», валенках.

Мальчишка, остановившись, смотрел смело:

— Наши…

— А ты почем знаешь? — насторожился я.

Мальчишка, усмехнувшись, постучал себя по лбу.

Но я не обиделся, догадался — по звездочкам на шапках узнал.

— Ты чей? — спросил я.

— Деда Кудрявцева… внук.

— Колька! — вспомнил я.

— А ты? — Колька смотрел и не узнавал меня. — Здешний?

— Здешний, — сказал я. — Буниных… Алексей…

— Лешка, а с бородой! — засмеялся Колька. Я ведь был немногим старше его.

— Ну это для храбрости, — сказал я, — фашистов пугать. Они бороды знаешь как боятся? А хворост деду?

— Ему, — вздохнул Колька, — печку греть. — И посмотрел на нас завистливым взглядом. Ему бы с нами, фашистов бить, а не бока у дедовой печки греть…

Мы разошлись, не чая когда-нибудь встретиться. И все же встретились. Неделю спустя. Под Новый год. Но это была грустная встреча. Потому что на ней не было и не могло быть деда Кудрявцева. Он… Но по порядку.

Нам недешево стоил путь обратно. Недешево, нет, хотя мы и дождались в лесу темноты и метели. Мы ползли тремя группами и средняя, во главе со мной, волокла пленного немца. Ракеты — зеленые, красные — порхали, как потревоженные птицы, но мы не боялись их. Все равно разглядеть что-либо в кромешной белой мгле было невозможно. Я знал — нас ждали. Две ночи ждали. Сегодня — третья, последняя ночь ожидания. Если мы не вернемся, за «языком» уйдут другие.

На нашей стороне ежечасно с вечера, когда сгустеет тьма, должна была вспыхивать «двойная звезда» — белая и красная ракеты — наш ориентир. Она и вспыхивала. Все ярче и ярче по мере того, как мы приближались. А приближались мы медленно, ползли осторожно, как улитки.

Только бы благополучно перевалить передний немецкий край… Только бы перевалить, а там мы дома: «Ни с места. Кто ползет?» — «Свои». И по сто фронтовых с мороза, с устатку… И спать… А «языка» в штаб, по назначению…

Ну, кажется, все. Перевалили. Немецкие ракеты уже позади пляшут. Вдруг взрыв! Второй!! Третий!!! Глухой стон и — на мгновение — мертвая тишина. И тут же вой мин, рой трассирующих пуль… И все на наши головы. Вот тебе и перевалили немецкую передовую…

Перевалить-то перевалили, а на минное поле напоролись. Чье оно? Неужели наше? Не должно быть. До нашей передовой «ничьей» земли вон еще сколько. Значит, немецкое. А немецкого не должно быть. Наступающие минных полей не ставят. Наступающие — наступают.

Должно не должно, а факт налицо. Мы напоролись на немецкое минное поле, а это многое значит. Это, черт возьми, значит, что немцы от наступления перешли к обороне, и не нам ихнего, а им нашего удара надо бояться. Скорей же, скорей к своим, доставить пленного и доложить о том, что видели, узнали, высмотрели! Нет, скорей нельзя. Надо переждать огонь, прикрывая собой пленного немца. Его жизнь для нас дороже сейчас, чем собственная.

Над головами простонала мина и, ухнув, забросала нас комьями мертвой земли.

Минута… Другая… Третья… Ти-ши-на. Теперь вперед. Только осторожно. Согревая дыханием пальцы и ощупывая каждую пядь земли…

— Лежать… Кто ползет?..

Тревожный родной, русский голос. Свои. Нас ждут.

…В ту же ночь «язык» с крестами был отправлен в штаб фронта — первый сам сдавшийся в плен «язык», — а на другой день все мы, разведчики, ходившие за «языком», были награждены орденами. Все. Живые и мертвые. Те, что вернулись, и те, что остались лежать на минном немецком поле.

А через неделю началось наше наступление, и я «по щучьему велению, по своему хотению» вновь оказался в том месте, где принял пленного. Печь, где она? Лишь груда битого кирпича. Снаряд угодил, что ли? Спросить бы у кого, узнать о судьбе деда Кудрявцева…

Вдруг мне почудилось, будто в воздухе запахло смоляным дымком. Я принюхался. Точно, дым. Но откуда? Вокруг не дымилась ни одна труба, да и самих труб не было. Нет, была. Дым шел из трубы — железной, похожей на сапог, головкой кверху, торчащей из бугра-погреба. Я подошел и постучал по трубе.

Мешок-полог, скрывавший вход, отошел в сторону, и из землянки-погреба все в той же «боярской» шапке вылез внук деда Кудрявцева Колька. Сейчас же, вслед за Колькой, кряхтя, вся в немыслимом тряпье, с серым и морщинистым, как земля, лицом вылезла и безмолвно уставилась на меня пожилая женщина. Узнав меня, Колька поздоровался и сказал:

— Беженка. У нас пока приютилась.

— А ты здесь с кем? — спросил я.

— Один.

— А дед Кудрявцев?

Колька долго молчал, шевеля губами, как будто вспоминая забытые слова. Наконец заговорил.

…Дед Кудрявцев недолго нес свою добровольную службу. Но трех немцев-дезертиров все же успел завлечь в плен. На их беду, успел. Потому что, откуда ни возьмись, налетели на деда эсэсовцы. «Кто такой? Чего здесь колдуешь?» — «При печи состою, проходящих обогреваю». А тут и «проходящие» голос подают: «Геноссе, геноссе, Гитлер капут». Трое их было. Троих и расстреляли. Хотели заодно и деда шлепнуть, да печь спасла. Погреться фашисты вздумали. Облепили, гады, печь, как тараканы. Велят деду: «Подтапливай!»

Нарубил дед хвороста. Мало показалось. Снарядил внука в лес с салазками. Ушел внук, а когда вернулся, ни деда, ни печи, ни гадов-фашистов. То-то ухнуло, когда он в лесу хворост собирал. Думал, бомба или снаряд дальний. А оно вон что: дед Кудрявцев взрывчаткой печь начинил — и вместе с фашистами…

Я посмотрел на Кольку и удивился — не печалью, а злой радостью светились его глаза: за всех рабочих и крестьян отомстил дед Кудрявцев, и за советских и за немецких.

Мне стало жаль Кольку. Один… пропадет… И я решился.

— Хочешь в разведчики? — спросил я. — Сыном полка, а?

Глаза у Кольки сверкнули и тут же погасли.

— Нельзя мне, — сказал он и кивнул на женщину: — Хворая она. Не с кем ей…

Вечерело. И чем гуще становились сумерки, тем ярче озаряли горизонт огни войны, уходящей на запад. Над нами с тихим шелестом пролетел тяжелый снаряд. Стреляла наша дальнобойная.

— У, сила! — присвистнул Колька.

Он еще не понимал, что вещи только кажутся сильнее людей.

Три встречи

Парадокс… Да, ты ведь еще можешь и не знать этого слова, мой юный читатель и друг. Так вот, парадокс — это высказывание, противоречащее здравому смыслу. Ну, например, если сказать, что война творила, созидала. Странно, не правда ли? Война всегда разрушала и вдруг — парадокс! — творила… Да, творила. Легенды-бывальщины.

Одну такую бывальщину занес к нам в бобруйский прифронтовой госпиталь солдат-днепровец в конце войны. Будто было это, по словам рассказчика, так. Когда они взяли Днепр (он так и выразился: «взяли») и пошли крошить правобережные укрепления фашистов, то в одном блиндаже наткнулись на немецкого генерала. И генерал тот, узрев русских, сдаваясь в плен, выпалил не традиционно-парольное «Гитлер капут!», а нечто неслыханное: «Рус таран» — и тут же поднял руки вверх. Некто из наших, любивший порядок в делах и словах, поправил генерала, кивнул на потолок:

— Таран там… воздух. Здесь — земля… десант.

Но генерал был невменяем и твердил как заведенный:

— Рус таран… Рус таран…

С тем его и через Днепр переправили, в штаб. Рассказчик будто и переправлял. И там, в штабе, придя в себя, генерал на допросе показал следующее. В ночь перед форсированием Днепра русскими его разбудил полевой телефон. Генерал взял трубку и, послушав, с недоумением уставился на телефониста, проспавшего звонок и с виноватым видом навытяжку стоявшего перед генералом.

— Таран за Днепром! Таран за Днепром! — тревожно и глухо кричала трубка. Кричала по-русски, и генерал струсил. Ему некогда было разбираться, и он, приняв «таран» за «десант», приказал немедленно открыть огонь по своим прибрежным позициям. Его тут же поддержала наша, русская, артиллерия, подавив заодно стреляющие по своим огневые точки фашистов, и началась наша знаменитая переправа через Днепр.

…Выложившись перед штабными, немецкий генерал, по словам солдата-рассказчика, пожелал будто узнать, велик ли был «таран-десант», высадившийся в расположении его войск.

«Невелик, — будто ответили ему. — Всего-навсего айн солдат, телефонист по имени Таран».

Генерал вежливо рассмеялся. Он не поверил.

Честно говоря, не очень-то поверили и мы, хотя солдат клялся и божился, что самолично видел потом этого Тарана и даже земляк с ним — оба они из Башкирии и даже из одного села. Не поверили, потому что слишком уж невероятным показался нам «тот» звонок русского телефониста в блиндаже немецкого генерала, хотя, в крайней крайности, и это могло быть. То ли сам второпях в чужую сеть вклинился, то ли немецкие связисты, исправляя повреждение, присоединили его к своей линии связи.

Вспоминая госпитальную бывальщину — а в госпитале, бывало, чего не наслушаешься! — я, едучи в Новую Ушицу, хотя и тешил себя фантастической надеждой на встречу с «тем самым» Тараном, по правде, ни на что не надеялся. «Тот» в Башкирии, «этот» на Украине. Между ними эвон сколько. Да и связист ли он еще, «этот» Таран?

Но тут надо сделать небольшое отступление и объяснить, как и почему я ехал к новоушицкому Тарану. Новоушицкий Таран был участковым инспектором, владевшим секретами раскрытия многих преступлений. Вот эти «секреты» и вели меня в Новую Ушицу.

Я не знаю города без музеев. Город без музеев — что человек без памяти. И музей, как память, хранит все, что пережито его жителями за века и годы — лихое и доброе. Музей города Корсунь-Шевченковского среди прочих экспонатов хранил ладью, по внешнему виду столь почтенного возраста, что, глядя на нее, невольно думалось: уж не на этом ли суденышке наши предки ходили «из варяг в греки»?

— Не на нем, — разочаровал меня не по годам серьезный и начитанный пионер-старшеклассник, красный следопыт и юный экскурсовод музея, когда я, любознательный корреспондент пионерской газеты, спросил у него об этом. — Нет, не на нем, — подчеркнул он и с ученым видом продолжал: — У этого суденышка более героическая биография. На нем один отчаянный телефонист-башкир по имени Таран «из русских в немцы ходил».

Я прикинулся неверящим и, критически осмотрев лодку, заметил:

— На ней, между прочим, этого не написано…

Ученый мальчишка вспыхнул, как факел, но тут же сдержал себя.

— Нет, написано, — сказал он, ущипнув меня взглядом. — Вот, «Борушко»…

— Вижу, — сказал я, разглядев глубокий, как ножевая рана, надрез на внутреннем борту лодки. «Борушко», но не «Таран».

— Таран есть Таран, — сказал мальчишка, — а Борушко — это мой папа. Он тогда, как я, был… В общем, это была его лодка, и он тогда… — Мальчишка, смутившись, пристально посмотрел на меня, уж не думаю ли я, что он хвастается своим папой?

Но я не думал об этом. Я думал о другом. О том, как мальчишкин папа на этой лодке вместе с неведомым телефонистом Тараном…

Видимо, я, сам того не замечая, высказал свои мысли вслух, — потому что до меня вдруг донесся мальчишкин вздох, и я услышал мальчишкин голос:

— Нет, — сказал он, — Таран не взял папу. Спасибо, да, сказал… За лодку… А не взял. Таран сам пошел, с напарником. А ходил он так…

Дальнейшее я излагаю своими словами.

Заполучив лодку, Таран не стал медлить. Катушку на корму, аппарат туда же, напарника — на весла, сам за руль — и пошел. Вода в Днепре свинцовая. И тишина такая, будто все на свете вымерло. Обманчивая тишина. Он-то знает, Таран, что и левый наш, и правый, временно чужой, берега реки полны жизни, лежат, наставив друг на друга тревожное ухо, и ждут: левый — командирского благословения на смертный штурм днепровской воды, правый — когда штурм начнется — приказа открыть огонь и потопить в этой воде штурмующих.

Он, Таран, идет первым. Точнее, в числе первых. Идет, чтобы вместе с разведчиками зацепиться за правый берег и дать связь левому. Он тянет ее за собой, «нитку», — битый, чиненый телефонный кабель, тянет и травит, как перемет без крючков.

Их заметили. Завыли мины, бодая и разбрызгивая свинец реки. Но связисты успели доплыть. Вот они, живые и невредимые, на том берегу. Окопались под огнем, и телефонист подает голос:

«Таран за Днепром… Даю связь… Таран за Днепром…»

Пройдет немного времени, и левый берег, приняв данные разведчиков, отзовется на голос Тарана шквалом убийственного огня, и начнется общая переправа.

…У меня в памяти все еще звучит голос пионера-экскурсовода, повествующего о том, как Таран на своей лодке «из русских в немцы ходил», а уж другой голос, голос моего спутника, настойчиво пробивается в уши:

— Новоушицкий пошел. Сейчас увидим Тарана.

«Новоушицкий район, — догадываюсь я, — но тот ли это Таран?»

— Тот ли это Таран?

— Ну, разумеется… Какой же еще? — Мой спутник пожал плечами, а шофер, обернувшись, бросил:

— Тот… Про него даже поговорка пущена: «У кого дело в шляпе, а у Тарана в фуражечке». — Усмехнулся и приник к баранке, обгоняя автообоз с хлебом нового урожая.

— Какая-нибудь история? — Я пытливо взглянул на своего спутника.

— Если интересуетесь… — И вот что он рассказал.

Кража в Новой Ушице — явление редкое. А квартирных здесь испокон веков не знали. Во всякое время в доме кто-нибудь да есть. И вдруг нате, как снег на голову: прибегает к Тарану одна из жительниц поселка и не без восклицательных знаков сообщает: обокрали!

Таран — воплощение спокойствия. Заточил карандашик, достал тетрадочку (я ее потом видел: «Для происшествий») и вопрос за вопросом:

«Что взяли? Как в дом проник? В дверь? Через окошко?»

«Со двора, через кухню».

На строгом лице чуть заметная усмешка — показалась и спряталась: «Есть ниточка. Не случайный прохожий вор. Из здешних кто-то. Ходы-выходы знает. А если не из здешних, значит, из бывавших или живших здесь».

«Пошли».

Подошли к дому. Дом — как все прочие в Новой Ушице, за частоколом деревьев. Потерпевшая пригласила войти, но Таран стоял, ничего не видя, ничего не слыша. Стоял и воображал себя… вором. Вот он, зная ход, во двор вошел. Петлю вместе с замком выдернул. В дом проник и стал по шкафам и чемоданам шарить. Целый узел напихал — и через двор на улицу… Стоп. Через двор, но не на улицу — на улице с узлом он человек приметный, — а на огород, и там задами за околицу.

На огороде — вот где он будет след вора искать. И он нашелся, тот след, — плюшевая фуражечка с лакированным, как ноготь, козырьком. На веточке, как на гвоздике, висела. Не сам, конечно, вор повесил, а она повисла, когда вор сквозь кусты продирался. Вешняя трава возле кустов, будто конь валялся, помята. Ну факт — вор фуражечку искал. Не нашел и убрался прочь простоволосый.

Фуражечка эта уже не «ниточка». И даже не «синица в руках», а целый «журавль».

Таран прощается с хозяйкой, обещая ей благополучный исход дела, и не спеша идет по поселку, вежливо кивая то тому, то этому, а с иными подолгу толкуя о чем-то. Со стороны посмотреть, прогуливается человек и от нечего делать точит лясы со встречными-поперечными. Но это вовсе не так… Таран работает или, точнее, «занимается общественной деятельностью».

Народных дружин у Тарана не одна, а целых восемь, по числу подопечных сел с районным центром, и дружинников в них более двухсот, ребят, как на подбор, лучших на счету колхозном.

…Идет Таран, работает, но чем дальше идет, тем больше мрачнеет. «В такой вот фуражечке? Нет, не видывал». «Не нашенская, у нас в таких не щеголяют». «Из области мода, в Хмельницком, видел, носят». Пусть в Хмельницком. Но как она сюда, в Новую Ушицу, из Хмельницкого попала? Ветром занесло, что ли?

«Доброе утро, дядя Таран!»

Шел потупившись, размышляя о случившемся, услышал приветствие, остановился, поднял голову и порозовел от удовольствия: пионеры! Юные друзья милиции! Его главная «дружина»: глазастая и смелая.

«Доброе, ребята, доброе…»

Но ребята на Тарана не смотрят. Ребята смотрят на то, что у Тарана в руках. А в руках у дяди Тарана — доброго великана — гражданская фуражечка. И лица у ребят мрачнеют. Они давно слышали, что дядя Таран собирается в «отставку», на пенсию. Может, перешел уже и сейчас вот идет переодеваться в гражданское?

Не выдержали, пристали с расспросами:

«На гражданскую форму переходите, да?»

Таран, поняв, почему вдруг помрачнели, рассеял сомнение:

«Не то… Хозяина вот ищу». — И поиграл фуражечкой.

«А чья она? Кто хозяин?»

«Знать бы… — вздохнул Таран. — Одно ясно — во́рова».

Глаза у ребят загорелись. Фуражечка пошла по рукам. И вдруг голос из хора — неожиданный и ликующий:

«Она!»

Таран весь внимание. Смотрит строго и требовательно. Язык не повернется неправду сочинить. Но белобрысый, с круглой, как арбуз, головкой и не думает сочинять. Вчера он эту фуражечку, ну не эту, так точь-в-точь такую, видел.

«Где?» — голос у Тарана, как и вид, строг.

«На хлебном… С кочегаром… — мальчик запнулся, — ну это…»

«Бражничал», — подсказал Таран.

«Точно!» — просиял кавун, довольный тем, что мог оказать услугу самому дяде Тарану.

Дальше пошло-поехало, как по катаному. Правда, кочегар хлебного завода, вызванный и допрошенный, «факт распития» отверг начисто — чтоб он, да на рабочем месте, да еще с посторонним-неизвестным? — но к нему по этому поводу и не придирались. Его просто попросили припомнить обстоятельства визита этого самого неизвестного-постороннего в кочегарку хлебного завода. И кочегар припомнил: за шпагатом пришел. Упаковать что-то. Ну, кочегару шпагата не жалко, дал бы, да не было. Пришлось веревку пожертвовать. («Вот он чем узел скрутил», — подумал Таран.) Взял и ушел. А кто он, откуда, кочегар убей не помнит.

Таран упрекнул кочегара:

«Трезвый был, а не помнишь».

Кочегар виновато потупился и, боясь попасться на пьянке, припомнил:

«Из Хмельницкого, если не врал. А что здешний и на агронома учится, точно, врал. Я здешнего всякого знаю. А этого, гнедого, тогда только и увидел. Может, раньше не замечал».

«Проверим», — сказал Таран и отпустил кочегара.

«Гнедой»… С этой скудной палитрой примет Таран и явился в техникум. Фуражечку в дирекции не опознали: «Нет, не здешняя», а «гнедого» вдруг припомнили. Был. Экзаменовался. Не сдал и убыл. Откуда прибыл? Из Хмельницкого.

Спокойствие не выдало, но внутри у Тарана все запело. И кочегар сказал: из Хмельницкого. Совпадение? Нет, след.

В тот же день в Хмельницкий из Новой Ушицы выехал уполномоченный…

…Владимир Моргуненко не ожидал «гостей». Тем более в форме, один вид которой вызывал у бывшего кандидата в агрономы не безотчетный, а вполне осознанный страх. Владимир захлопотал, изображая радушного хозяина, но «гости» не собирались засиживаться. Они только на минуточку. За ним, Владимиром. «По вызову и приглашению товарища Тарана». Не знает, кто такой товарищ Таран? Участковый инспектор из Новой Ушицы. Ничего не забыл в этой Новой Ушице? Забыл не забыл, там будет видно. Поехали. И, пока ехали, Моргуненко все допытывался: зачем везут?

«На примерку», — отвечали усмешливые конвоиры.

И «примерка» состоялась. Тотчас, как только Моргуненко перешагнул кабинет участкового инспектора.

«Примерьте», — сказал Таран, буравя его острым взглядом, и протянул вошедшему модную фуражечку с лакированным козырьком.

Моргуненко, опешив, машинально протянул руку и тут же отдернул ее, как от огня: попался!

…Рассказ моего спутника был прерван возгласом шофера:

— Новая Ушица!

Машина остановилась возле милиции, и мы вышли. Видимо, нас уже ждали. С крыльца молодцевато сбежал сухопарый человек, одарил нас взглядом умных, все понимающих глаз и представился:

— Таран Владимир Елизарович.

— «Таран за Днепром»? — с места в карьер спросил я.

Быстрый взгляд, растерянная улыбка — откуда, мол? — и смущенное:

— Было.

— И лодка в музее?

Та же реакция, и тот же смущенный ответ:

— Моя.

Последний вопрос, и все станет на место: тот или не тот?

— Вы ведь не здешний?

— Из Башкирии.

…Мы прошли в кабинет инспектора, и Владимир Елизарович Таран стал рассказывать мне о себе. Он рассказывал, а я записывал, хотя знал о нем уже многое.

На прощание я попросил Тарана раскрыть мне свой главный секрет.

— Какой такой секрет? — добродушно удивился Таран.

— Секрет, который помогает вам раскрывать преступления.

В это время с улицы до нас донеслась барабанная дробь. Таран, сидевший за столом, живо встал и подошел к окну. Поманил меня. По улице под красным знаменем шел отряд.

— Вот он, мой секрет, — сказал Таран и тепло, как отец детям, улыбнулся проходящим ребятам — юным друзьям милиции.

«Соломинка»

В тундре среди зимы пропал человек. Поехал в гости и не вернулся. До гостей день пути, а его и на третий нет. День берется как часть суток, потому что дней в ту пору в тундре не было. Была одна самая большая ночь, из которой потом, как матрешки, станут вылезать другие ночи — все меньше, меньше и меньше. И когда явится и пропадет самая маленькая ночь-матрешка, наступит один сплошной день. Но до этого еще далеко, и вокруг царит одна сплошная ночь.

В тундре, как в открытом море, ничто не заслоняет неба. Было бы только само небо ясным. И тогда по звездам можно ехать куда угодно. Зарылся в меха, примостился поудобней на нартах, нацелил пса-вожака, куда нужно, и жми, — пой, если поется, думай, если думается, молчи, если молчится. Да не забывай время от времени поглядывать на путеводную звезду, чтобы не дать собачьей упряжке сбиться с пути.

Вдруг — чу! — свист. Резкий и протяжный. Пропал и повторился. Что это?

Разбойники? Их в тундре нет. Ветер. Но пусть бы лучше разбойники. От них отбиться можно. Но не от ветра. Уж если ветер в тундре примется разбойничать — беда. Сторукий, схватит в каждую по хворостинке и, как пастух гусей, пойдет гонять снежные вихри. А те и впрямь, как гуси, мечутся, голосят, царапаются, размахивая крыльями…

Так оно, верно, и было. Попал гость в пургу и сбился с дороги. Может, отлеживается где-нибудь под сугробом, как медведь в берлоге? Пора бы отлежаться. Пурга отбушевала, а его не видно. Нет, ждать больше нечего. Надо бежать на радиостанцию…

Раньше, случись что, слухи в тундре передавались из уст в уста. По способу «длинного уха». Ты — мне, я — ему, он — дальше. Теперь в каждом доме радио. И случись что, об этом узнают все сразу. Но радио почему-то не называют «длинным языком».

Радио сказало, pi вся тундра услышала: пропал человек.

Один, стакана чая не пригубив, отставил. Другой, рыбы не настрогав, бросил. Третий на четвертого зашипел — ш-ш-ш! — ожидая подробностей. Другие не ждали. На собак — и в тундру: по следам гостя. На вездеходы, и туда же. А над тундрой самолеты пошли. Хоть и ночь, а вдруг костерок сверкнет и гостя выдаст. Неделю кружили — не сверкнул. Всех собак загнали, весь бензин пожгли — нет пропавшего.

…Иван Тимофеевич, геодезист, искал гостя, не сходя с места. Больше того, сидя на одном месте. Но разве даром говорится, что, на одном месте сидя, при всем желании ничего не высидишь? Даром не даром, все дело в том, где сидеть. А Иван Тимофеевич сидел в кабине вездехода, и тот вездеход медленно, как ленивый волчок, вращался вокруг своей оси. Вот почему сказано, что Иван Тимофеевич искал гостя, не сходя с места. Странный способ поисков, не правда ли? Но Ивану Тимофеевичу он не казался странным. Он знал: утопающий за соломинку хватается. А что делать, если под рукой нет более надежного спасательного снаряда? Хуже, когда даже соломинки никто бросить не может. Вот Иван Тимофеевич и решил сделать это. Бросить утопающему «соломинку». Он бы и сам бросился на помощь. Был не из тех, кто сперва задумывается, спасется ли сам, спасая другого, а из тех, кто никогда об этом не думает. За это Ивана Тимофеевича называли безрассудным. Но вот что странно, спасая других, погибают чаще умные, а не дураки, которых рассудительными никак уж не назовешь.

Почему же Иван Тимофеевич не бросился на помощь сам, а решил бросить «соломинку»? Потому что был рассудительным. Гостя ищут все. Одним спасителем больше, одним меньше — это особой важности не имеет. Важнее другое — способ поиска. А Иван Тимофеевич нашел такой, какого еще никто не знает. Поэтому и не пошел со всеми. А стал спасать гостя, не сходя с места, бросив ему «соломинку».

Теперь о «соломинке». «Соломинка» — это луч. Вернее, два луча. Две фары вездехода. Издали они как одна звезда. Вдали все сливается в одну точку. Гость, увидев эту точку, подумает, что звезда. Но если точка будет то пропадать, то появляться вновь, он не подумает, что звезда. Подумает, что луч. Поэтому надо, чтобы луч то гас, то вспыхивал. Нет, лучше, чтобы двигался. Потому что неизвестно, где гость, в какой стороне. Неизвестно, куда ему бросить «соломинку». Значит, надо бросить на все четыре стороны. А вращаясь, луч будет для гостя то вспыхивать, то гаснуть. И гость не подумает, что это звезда.

Иван Тимофеевич так и сделал. Зажег фары и заставил вездеход вращаться вокруг своей оси. У вездехода гусеницы. Долго на одной не покрутишься. Выест воронку, и стоп. Не то перекувырнешься. Надо на новое место гнать.

Иван Тимофеевич геодезист-шофер. У кого отряды, группы, команды. У геологов и геодезистов партии. Иван Тимофеевич шофер партии. В партии их двое — он и Семен Семенович, начальник. Есть еще третий, «третий главный», как его в шутку называют двое первых, но о нем потом. Сперва о втором, о начальнике, Семене Семеновиче. Хотя, что о нем скажешь? Начальника на месте нет. Повез «сдавать» поселок. Сперва они его «привязали», потом начальник Семен Семенович повез его «сдавать». Поселка еще нет, он в проекте. Но прежде чем строить, его надо «привязать» к тому месту, где он будет стоять. «Привязать» — значит нанести на карту. Они его «привязали», и начальник повез «сдавать» поселок. Скоро в тундру приедут строители и поставят поселок. На том месте, где сейчас стоит яранга геодезистов. Яранга — это шалаш в шубе. Или шуба на ходулях, потому что яранге ничего не стоит подняться с одного места и перейти на другое. Конечно, с помощью тех, кто в ней живет. Раньше в ярангах жили многие. Теперь только пастухи и геодезисты. Для пастухов и геодезистов домов не настроишься. Кочевой народ.

В яранге хорошо. Тепло, как в шубе. Потому что она сама шуба. Из оленьих шкур. Тепло от шубы и от костра. Без костра в яранге холодно. Потому что сама по себе шуба не греет. Она только сохраняет тепло. А яранга это шуба.

В яранге, где живут геодезисты, тепло. Потому что костер. Возле костра третий, «третий главный», сын Ивана Тимофеевича, Максимка. Максимка пятиклассник и у отца на каникулах. Правда, мама не хотела отпускать Максимку в тундру, но разве его удержишь? Сам Иван Тимофеевич сразу взял сторону сына. Верил, и твердо: человек закаляется сызмальства.

Чуб у Максимки, как у огня, рыжий. Чтобы не заснуть, Максимка то и дело дергает себя за чуб и, как зверек, поводит ушами. Не всякий это может, а Максимка вот может, чем и удивляет всех в школе. Но здесь ведь не школа, тундра, и Максимку никто не видит, чего же он фокусничает? А он и не фокусничает. Он прислушивается к шуму мотора. Зачем? А затем, что мотор может заглохнуть. Иван Тимофеевич, его отец, хоть и «железный человек», а все человек. Невзначай и заснет. Клюет небось носом в кабине вездехода. Максимка уже видел. Со стороны посмотреть — смешно. Как петух, клюнет и, задрав голову, таращит красные от бессонницы глаза: что это такое он клюнул? И нос у Ивана Тимофеевича, как у петуха, — кривой. Не нос, а клюв.

Иван Тимофеевич если и покидал добровольный пост, то ненадолго. Забежит в ярангу, поест чего-нибудь наскоро, обогреется и снова в кабину — светить пропавшему, до дрожи коченеть за рулем и одурело клевать носом… Другой бы бросил. Ведь зря все. Сколько дней прошло. За это время не то что на своих двоих добраться, на пузе домой приползти можно.

А может, он и ползет? На пузе. Голодный. Обмороженный. Руку вперед потащит, а ногу подтянуть сил нет.

Иван Тимофеевич как в воду смотрел. Гость полз, давно уже потеряв надежду на спасение. И если все же полз, то потому, что еще был жив. А когда живешь, надо что-нибудь делать. И если не остается ничего другого, то — хотя бы бороться за жизнь ради минуты жизни. А бороться можно было только так: ползти и ползти. Неважно куда, лишь бы ползти. Если бы он остановился, то умер бы. И он не останавливался. Полз, ни во что не веря и ни на что не надеясь.

Он даже в луч не поверил, когда увидел. Луч был справа от него — скользящее световое бревно. Кто-то сильный и невидимый катил его куда-то. Снежинки под бревном вспыхивали и горели, когда оно перекатывалось через них, а потом гасли. Мираж! И то хорошо. Сколько читал, а ни разу не видел. Мог бы умереть, не увидев. Значит, не зря полз. Потом подумал: не мираж. В тундре миражей нет. Значит, что же, бред?

Луч вернулся, перекатился через него, а он все думал: «Что это?» И вдруг, как там, на фронте, когда дополз до своих, прорываясь из окружения, вскочил, содрал пилотку, закричал…

Ничего он не закричал. И не вскочил. Где ему было… Полз, и то едва. Но обрадовался так, как тогда, на фронте. И ему показалось, что вскочил и закричал. Потому что было отчего вскочить и закричать. Луч, который он увидел, был той «соломинкой», которую ему кто-то бросал. Он, этот луч, все время возвращался к нему, махал ему, длиннорукий, звал. Теперь он знал, куда ползти: навстречу лучу! Вот он вдруг остановился и замер — огромное бревно света…

Иван Тимофеевич проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Тряс и кричал, не разобрать что. Иван Тимофеевич усилием воли прогнал сон и расслышал:

— Папа… смотри… там…

Иван Тимофеевич, черный весь — забыл, когда брился, — глянул вперед и остолбенел: в луче света перед ним возник силуэт человека. Помаячил и исчез. Иван Тимофеевич зябко поежился: не то от мороза, не то от видения. Неужели гость? Или померещилось? До боли напряг зрение и почувствовал, как горькая капелька сорвалась с ресницы и горячим ручейком сбежала по щеке: он еще раз увидел человека.

Иван Тимофеевич включил скорость и погнал вездеход навстречу. А в голове билось: «Помогла «соломинка», помогла, и Максимка помог, молодец, сын!»

Тревога

Все вокруг было так, как прежде, и в то же время не так. И лес шумел не так, как вчера, — тише. И птицы пели не так, как вчера, — вполголоса. А ребят совсем не было слышно. Сойдутся, пошепчутся и разойдутся в тишине.

В лагере эвакуация. Сейчас придут машины и увезут всех.

Эвакуация — это вроде бегства от врага. Но эвакуация — это не бегство. Бегут трусы. А смелые не бегут. Они эвакуируются. Обдуманно отступают. Со всем, что есть. Чтобы потом, когда враг будет разбит, со всем этим вернуться обратно.

Вот что такое эвакуация.

Но разве сейчас война? Нет. А лагерь все равно эвакуируется, потому что хоть и не война, а враг есть. Коварный и страшный. И если его не обезоружить, он может наделать беды. Поэтому лагерь обдуманно отступает со всем, что может взять, и оставляет поле боя солдатам. Когда солдаты победят врага, можно будет вернуться обратно.

Враг этот — авиационная бомба. Ее обнаружил физрук лагеря Володя Тоборко.

Было так. Володя надел акваланг и полез в озеро. Проверить, нет ли чего опасного для купанья.

Но ничего не было. Володя плыл и злился: ничего! Хоть бы коряга какая! Было бы чем похвастаться: не зря лазал. Но даже коряги не было. И Володя плыл, как лягушка, отталкиваясь от воды ластами и перебирая руками водоросли. Как на струнах играя. Водоросли в воде — как струны у арфы.

Вдруг коряга! Наконец-то. Володя изловчился и схватил. Потянул и остался с носом. В руках только ил — скользкий и прохладный. Еще раз взялся за корягу и похолодел. Как будто его из теплой воды вынули, в ледяную окунули. Володя недавно из армии, солдат, и он без труда узнал в коряге авиационную бомбу. Он ее, оказывается, за хвост тянул. Хвост у бомбы — как у рыбы.

Физрук Володя вынырнул, увидел ребят, снял маску и хотел крикнуть. Но вместо крика у него изо рта послышался хрип. От волнения дыхание перехватило.

Волнение улеглось, дыхание вернулось, и Володя страшным голосом закричал:

— Всем в укрытие!

Никто никуда не укрылся. Потому что никто ничего не понял. Но все удивились. Никто никогда не слышал, чтобы физрук Володя кричал страшным голосом. Голос у него всегда был ласковый, спокойный.

Володя снял ласты и побежал, крича:

— За мной… Скорей!.. Скоре-е…

Бежал и оглядывался. И все, подчиняясь невольному страху, тоже бежали и оглядывались: может, Володя увидел в озере утопленника?

Прибежав к начальнику, Володя велел не расходиться и скрылся за дверью. Но ненадолго. Дверь вдруг как сумасшедшая распахнулась, и оттуда волчком — круглый и толстый, как шарик, — вылетел начальник лагеря. Увидев ребят, взял себя в руки и строгим голосом приказал:

— Всем ни с места. Володя, горн!

— Есть, товарищ начальник!

Дали тревогу. Сейчас же сбежались все. Тревоги в лагере любили. Тревога — это хоть какое-то приключение. А приключений в лагере всегда мало.

— В озере бомба, — сказал начальник, — авиационная. Володя, покажи.

Володя развел руками:

— Вот такая!

Ребята глядели весело: ну и что?

Начальник сказал как можно страшнее:

— Бом-ба! — и лицо его нарочно перекосилось от страха.

Но и это никого не испугало. А чего пугаться? Все, что они слышали о войне, было нестрашным. Тот, кто приходит с войны, оставляет страх за дверью. И редко зовет его в свидетели, когда рассказывает о войне. Но вот война сама подкралась к ребятам, и никто не испугался. Ведь они не знали, как война бьет и калечит, А небитый боли не знает. Начальник лагеря понял это и сказал грустно:

— Нашему Ерофею Павловичу бомбой оторвало ногу.

Это произвело впечатление. Ерофей Павлович — повар. Его все видят. Каждый день. Его и его одну ногу. Проклятая война!

Начальник распустил строй, не велев расходиться. Сам скрылся в домике и стал звонить по телефону. Ребята толкались у входа, как пчелы у летка в ненастную погоду, и разговаривали вполголоса. Девчонки откровенно трусили. Им было можно — слабый пол. Мальчишки — сильный пол — старались держаться браво, хотя и у них на душе скребли кошки. Вдруг взорвется. Весь лагерь взлетит на воздух. Мальчишки жалели не себя — мам. Разве мамы переживут их гибель?

Вдали загудели машины. Много машин.

Пришли и высадили солдат. Солдаты оцепили озеро.

Вожатые рассадили ребят по машинам, сели сами и колонна тронулась. За ней, забрав самое ценное, уехали начальник, завхоз и Ерофей Павлович, повар.

В лагере вместе с солдатами остался один Володя, физрук.

…Володя, как перед судом, давал показания: где бомба, какая, в каком положении.

Маленький, белобрысый, с соломенными под цвет лица и потому почти не различимыми на лице усиками, строго слушал и поддакивал. Как будто наперед знал, что скажет Володя.

Закурил и задумался. Не докурил и бросил. Посмотрел на небо. Ни облачка. Одно солнце. Солнцу одному, наверно, скучно. Вот и он полезет в воду и будет один. Но ему не будет скучно. Со смертью наедине не заскучаешь.

Вдруг вспомнил, что еще не познакомился. Сказал: «Пресняков» — и протянул руку.

Володя, кивнув, пожал и тоже представился: «Володя».

Пресняков велел всем уйти — солдатам, Володе, всем. Напялил акваланг и полез в воду.

Вылез с бородой из водорослей. От тины по всему телу родинки, крошечные зеленые пятнышки.

Володя выглянул из-за бугра.

— Есть! — крикнул Пресняков и задумался, сгорбившись.

Восстановил в памяти виденное. Бомба, как огромная рыба, торчит хвостом кверху. Упала и не взорвалась. Взрыватель не сработал. Тогда не сработал, а сейчас тронь ее, ржавую, — ахнет так, что земля дрогнет. Дрогнет и, как тот кит из сказки, сбросит со спины все, что на спине нагородили. А на ней вон чего нагородили: домики — один к одному — стоят над озером, и каждый в руке, как пионер, флажок держит: знак отряда. Жалко домиков, разнесет — пропало у ребят лето.

Подошел офицер. Пресняков нехотя подтянулся, но тот махнул рукой — не до церемоний, и Пресняков задумчиво сгорбился. От мыслей. Офицер не торопил. Подумает — сам скажет.

— Будем брать, — сказал Пресняков и сделал рукой вверх.

Офицер понял: тащить бомбу, как рыбу на крючке. А для этого… для этого нужен подъемный кран. Понял и пошел звонить. Потянулись долгие и скучные минуты томительного ожидания. Наконец кран приехал и, как памятник, вытянул над озером руку.

Подъехала еще машина — гидромонитор, качать воду. У машины два рукава. По одному рукаву тянет воду к себе, по другому гонит от себя. На конце этого рукава медный ствол, похожий на дудку. Только «дует» не воздухом, а водой.

Пресняков надел акваланг, взял в одну руку «дудку», в другую канатный круг и полез в воду.

Все, кто был на берегу, попрятались. Все, кроме тех, кому прятаться было нельзя, кто мог понадобиться для работы: «тащить рыбу на удочке».

…С грузом в воде плыть труднее. Мешают водоросли. Пресняков вспомнил, читал однажды про держидерево. Там, на земле, держидерево, здесь, в воде, хватайводоросли.

Усмехнулся тому, что так подумал. Перед главным всегда думается о пустяках.

Вот оно главное — чугунная «рыба». Молчит как убитая. Как же, убитая! Рявкнет — в соседнем городе услышат.

Пресняков выбрасывает буй — оранжевый поплавок. Это сигнал гидромонитору — работай!

Острая, как сабля, струя, бьет из «дудки». Пресняков осторожно, чтобы не ударить по бомбе, смывает по бокам землю. Чернильное облако ила слепит глаза. Пресняков отводит струю в сторону, дает воде отстояться и продолжает прежнее: смывает по бокам землю.

Кажется, накренилась. Или показалось? В воде, когда она в движении, все предметы смещаются. Нет, накренилась! Ахнет или не ахнет? Не думай, Пресняков, об этом. Взрыва, если он случится, все равно не услышишь. Он произойдет раньше, чем ты поймешь, что умер…

Пресняков и не думает. Он работает. И мысли в голове о работе. Вот только сердце — нет-нет да и сожмется в тревоге.

Снова отвел струю. Дал воде отстояться. И увидел карасика. Разевает рот, будто пить просит, и плавниками-веерами шевелит. Еле-еле. Словно ему жарко, а шевелить сильнее лень. Прогнал и усмехнулся: куда, дурачок, лезет!

Снова стал водить струей. Подумалось, он хирург и в руках у него не ствол от пожарного рукава, а скальпель. Одно неосторожное движение, и скальпель в руках у хирурга может оборвать жизнь человека. Тут тоже идет речь о жизни. Только не о чужой, а о своей. Струя тот же скальпель. Действовать ею нужно осторожно. Никто не знает, как перенесет бомба даже легкое колебание.

Может, уже подмыл? Из-за чернильного облака не видно. А вот уже видно. Лежит на боку. Посмотрел и глубоко вздохнул. С облегчением. Как ни храбрись, а живой человек. Опасность миновала — рад. Первая опасность. Главная — впереди.

Вздохнул еще раз, успокаиваясь, перед новым волнением. Из ноздрей вырвались пузырьки газа и, будто тянул кто, жемчужной цепочкой полезли кверху.

Наклонился и стал ощупывать бомбу. Раз видел, слепой на ощупь читает книгу. Вот и он, как тот слепой, на ощупь «читает» бомбу. Что-то вычитает?

Пальцы сапера не знают покоя. Что это? Поясок? Да, прижимное кольцо взрывателя. Под ним смерть. Если бомба, ударившись, не взорвалась, значит, взрыватель не сработал. Значит, не такой уж он недотрога. Смелей, Пресняков. Смелей и осторожней. Не сработал тогда, может сработать сейчас…

Пресняков пытается плавно сдвинуть с места прижимное кольцо. Где там! Заржавело и не поддается. Ржавчина — его враг. А может, не враг, может, наоборот, друг? Кто без ключей, а замки открывает, без зубов, а железо грызет? Ржавчина. Помогай, ржавчина!

Пресняков снова берется за кольцо, нажимает, и оно, как баранка, разламывается на две половинки. Спокойно, Пресняков. Не удивляйся и не пугайся бьющей в лицо струе воздуха. Это бомба испускает дух. А сейчас и совсем испустит. Как только ты нащупаешь взрыватель.

Вот он. Теперь вытащить. Пока вытаскивает, лоб покрывается испариной. Теперь со взрывателем подальше от бомбы. Если и взорвется в руках у Преснякова — его руки и ответят. А бомба не взорвется. Не услышит издали голоса взрывателя и не подаст свой. Она только на его голос и отзывается. Взрывается, когда он взорвется. Внутри у нее, в бомбе.

Теперь не взорвется. Взрыватель в руках у Преснякова. Он, как только вылез из озера, разобрал его и спрятал на берегу. Чтобы познакомиться с устройством. Но это потом. А сейчас, после всего, что было, Преснякову просто лень что-нибудь делать, о чем-нибудь думать.

Но делать надо. Он не на отдыхе, а на службе. Бомбе, хоть и без жала, не место в озере.

Вернулся в воду. Присел над бомбой и, как посылку перед дальней дорогой, перевязал крест-накрест канатом. Свободный конец с буем — оранжевым поплавком — выпустил наружу и стал ждать. Ага, заметили. По зеленому окну озера скользнула остроугольная тень. Лодка. Сейчас подберут буй. Взяли. Сейчас потянут.

Пресняков вылез из воды и — ладонь о ладонь — отряхнул руки. Рабочая привычка.

Кран вынес бомбу на берег и опустил в машину с песком.

— Трогай! — сказал офицер, и шофер — молодой, в лице ни кровинки — осторожно включил скорость. Машина взбрыкнула, как конь, и остановилась. Пресняков понял — шофер трусит. Дал газ и тут же выключил. Подумал, что включил не ту скорость.

Наконец машина тронулась и медленно, как черепаха, поползла по дороге. У выхода из лагеря ее встретили два мотоциклиста и повели за собой. Где-то там, вдали от лагеря, ее ждут подрывники. Подорвут — и дело с концом. Была бомба, и нет ее.

Но это уже Преснякова не касается. Он свое дело сделал и мог отдохнуть: ничего не делать, ни о чем не думать. Жаль, не умел этого. Высмотрел на берегу узловатый корень, понянчил на ладони — живая цапля. Вот только нос не такой — лопатой. Утиный нос. А у цапли острый. Ничего, подправит и подарит цаплю дочке.

Вынул нож и стал вырезать. Пальцы сапера никогда не знают покоя.

Вдали, как петух, срывающимся голосом запел горн. В лагерь возвращались хозяева.

Голуби

Когда дедушки были маленькими, они не покупали яблок. Они их собирали. В чужих садах. Стараясь не беспокоить хозяев, дедушки были вежливыми людьми и обходились своими силами.

Все люди от четырех до двенадцати лет завидовали дедушкам, когда те появлялись на улице с крадеными яблоками за пазухой и шли гордые — впереди животы с яблоками, а за животами дедушки…

Милиционер Федоров усмехнулся, вспомнив детство. Потом подумал: а почему вспомнил? И вдруг понял. Вспомнил потому, что увидел идущего навстречу паренька, в желтой и плоской, как блин, кепке. Но не кепка была причиной воспоминаний. А клетчатая, заправленная в штаны рубаха. Даже не рубаха, а то, как она смешно пузырилась на животе у парня. Милиционеру Федорову, когда он был маленьким (а сейчас вот уже год, как дедушка), тоже случалось лазать в чужой сад. (Он ведь не знал тогда, что будет милиционером.) И рубашка у него так же вот пузырилась.

Сперва милиционер Федоров подумал, что парень несет за пазухой яблоки. Потом сам себя высмеял: откуда в мае яблоки? Что же тогда несет за пазухой паренек?

Видать, не из здешних. Своих милиционер Федоров знал. Остановить и спросить? Можно, конечно… Но парень ничего плохого не делал, а просто шел себе и шел и как ни в чем не бывало посматривал по сторонам. И рубаха у него на животе странно пузырилась. А все странное казалось милиционеру Федорову подозрительным.

Однажды он задержал незнакомого старичка. Тот среди ночи ходил возле дома и нюхал землю.

— Что вы тут делаете? — спросил милиционер Федоров, внезапно вынырнув из темноты.

— Ключ ищу, — ответил старичок, нисколько не испугавшись.

Милиционер Федоров решил, что над ним издеваются — ночь, хоть глаз выколи, а он ключ ищет! — и потащил старика в отделение.

А там оказалось, что старичок и не думал издеваться над милиционером Федоровым. Он был гостем хозяина дома и действительно искал ключ, только подземный — собирался рыть колодец. А искал ночью потому, что земля в это время «сильнее сыростью пахнет».

Милиционер Федоров получил нахлобучку и стал осторожней.

Бог с ним, с этим парнем. И с тем, что у него за пазухой. Его дело.

Парень и милиционер поравнялись. И вдруг за пазухой у парня что-то гулькнуло.

— А? — спросил милиционер Федоров и остановился.

— А? — спросил парень и тоже остановился.

— Это у вас? — спросил милиционер Федоров.

— Что? — спросил парень, глядя на Федорова ясными глазами.

— Гулькнуло, — сказал Федоров.

— Нет, — сказал парень.

— Вот и опять, — сказал Федоров.

— A-а… Да… — Глаза у парня забегали. — Это голуби.

— И я так подумал, — сказал милиционер Федоров. — Купили?

— Да… Тут… У одного… — ответил парень.

«Врет», — понял милиционер Федоров, и волосы вспотели под фуражкой. Достал платок и вытер. Сколько лет жуликов ловит, а волнуется. Что парень врет, он знал точно. В селе голубей не водили.

— Почтовые? — спросил милиционер Федоров и пошел.

— Да, — машинально ответил парень и пошел рядом.

Милиционер Федоров усмехнулся: пошел не в ту сторону. Странный народ жулик. Ему бы от милиции подальше, а он, наоборот, к милиции липнет. Мол, честный и не боюсь.

Дошли до милиции. Федоров остановился. Парень тоже.

— Давай за мной, — сказал Федоров, переходя на «ты».

— Я? — удивился парень.

— Да, — сказал Федоров, — ты задержан.

— За что? — нагло крикнул парень.

— За голубей, — сказал милиционер. — Пошли.

— Не имеете права! — крикнул парень, но пошел.

В милиции он сказал то же, что раньше. Голубей купил. Но где, объяснить не мог. Купил — и все.

— Украл, — сказал Федоров.

Парень держался нагло:

— Не пойман — не вор, гражданин начальник.

«Стреляный, — подумал Федоров, — не сразу возьмешь». И вдруг его осенило… Он отправил парня в камеру, а голубей немного погодя вынес во двор и выпустил.

Голуби покружили в небе, потом сломали карусель и потянули в сторону. «Пан или пропал», — подумал милиционер Федоров.

Часа два он не находил себе места. И едва раздавался звонок, первым бросался к телефону. Но все было не то. Наконец позвонили из соседнего городка и спросили старшину Федорова.

— Я, — сказал старшина и перестал дышать. Узнав, кто звонит, обрадовался. Записал, что услышал, и положил трубку. Вынул платок и вытер лоб. Зря волновался. Голуби не подвели. Доставили голубеграмму по назначению. Федоров улыбнулся, вспомнив ее содержание: «Похититель голубей задержан. Прошу потерпевшего сообщить адрес». Вот он, этот адрес: клуб юных друзей природы. Улица и город. От села, где милиционерит Федоров, рукой подать.

Разрыв

Звонок был требовательным и протяжным. Дежурный Марфин сразу взял трубку:

— Пуга слушает.

Трубка молчала, тяжело дыша.

— Алло, Пуга слушает.

В голосе у дежурного по станции тревога и вопрос.

— Хвост… Четыреста первого… — Трубка выдавливала слова, как пасту. — Разрыв…

— Кто говорит?! — зло закричал Марфин.

Это привело трубку в себя. Она заговорила ровней.

— Я говорю, Синица (Синица была соседней станцией), оторвался хвост у четыреста первого…

— Когда? — крикнул Марфин.

— Только что проследовал. Примите меры.

В голосе из трубки безнадежность и тоска. «Примите меры…» Какие там меры можно принять, если хвост четыреста первого на бешеной скорости мчится под уклон на станцию Пугу?..

Марфин стоял как приговоренный. Слышал, рассказывали, приговоренный к смерти до самого конца не верит в серьезность происходящего. И он не верил, не хотел верить в то, что неминуемо должно было случиться.

Вдали синим дымком курился лес. Ближе к станции кланялся ветру в пояс батюшка-урожай. Под окном с видом на поселок задирали друг друга два кота — черный и белый. Ни к селу ни к городу вспомнилось где-то слышанное: «Жили были два кота, чернота и белота».

Под окном с видом на линию стояла дрезина, на которой восседал длинный Сергей-обходчик. Рядом, коротенькая, стояла Настя-стрелочница. Они весело, судя по улыбкам, болтали. Ну да ясно, о чем: о дружбе. Сергей-обходчик, наверное, как всегда, предлагает Насте-стрелочнице дружбу, а та, как всегда, отказывается от нее. Да, ей же телеграмма: «Еду, встречай, Ваня». Может, потому и не принимает дружбу, что ждет какого-то Ваню? Рядом на станционной скамейке, по-кошачьи выгнувшей спинку, сидит внук Марфина — Ленька. Взгляд у него рассеянный и мечтательный, в руках книжка, в которую то и дело ныряет Ленькин взгляд, а потом, вынырнув, устремляется куда-то вдаль. «Одни книжки на уме», — сказал раз о внуке дед Марфин.

Вот напасть! На носу беда, а он о Сергее-обходчике, Насте-стрелочнице, Леньке-внуке… Не о них надо думать — о беде! Почтовый мчится навстречу «хвосту»… «Хвост» мчится навстречу почтовому… Все, как в классической задаче по арифметике. Спрашивается, на каком километре пути они встретятся, если известно… Да, ему известно, какую скорость набирает почтовый на подъеме. Он может приблизительно сказать, с какой скоростью навстречу ему движется «хвост». И он знает примерно, на каком километре пути они встретятся. Но это будет страшная встреча, которую не мог и не имел права предвидеть составитель классических задач. И лучше бы ее не было, этой встречи. Но она неизбежна, и он, Марфин, не в силах предотвратить ее.

Принять «хвост» на запасной путь? Там — пых-пых — «дышит» рабочий, ожидая прохода почтового. Погнать дрезину навстречу почтовому? Успеет ли? Успеет не успеет, но в его положении это единственный выход. Погнать дрезину навстречу почтовому… Предупредить машиниста… Дать поезду задний ход… Ослабить удар «хвоста»…

Грузный Марфин выскакивает на перрон и бежит… Как утка бежит, переваливаясь с ноги на ногу. И хотя со стороны это смешно, никто не смеется, ни Настя-стрелочница, ни Сергей-обходчик, ни Ленька-внук, устремивший сперва на деда пристальный взгляд, а потом и сам устремившийся за ним к дрезине.

— Четыреста первый… разрыв! — крикнул, подбегая, Марфин, и Настя с трех слов поняла все. Сергей-обходчик и Ленька-внук тоже поняли. Четыреста первый прошел совсем недавно. Все четверо, не сговариваясь, посмотрели в сторону Синицы. Горизонт был чист. Ну и что? Что они могли поделать? Настя с надеждой посмотрела на Марфина. Он такой пожилой, такой важный… Он должен знать… Но Марфин не принял ее взгляда. Он смотрел на Сергея-обходчика. Но смотрел так, как смотрят на солдата перед боем: сдюжит ли? Из всех троих, не беря в расчет Леньку, только он, здоровяк, годился для дела, задуманного Марфиным. Один он.

Сам Марфин не сдюжит — годы… Насте тоже не сдюжить — женщина. Остается Сергей.

— Давай, — крикнул он обходчику, — гони навстречу почтовому!

До Насти сразу дошел смысл сказанного. «Давай» — она взглядом поощрила обходчика.

— Гнать навстречу почтовому? — Сергей озирался, как волк на гончих. — Навстречу смерти? — Страх согнал краску, и лицо у него побелело. — Но это же бессмысленно: других не спасешь и сам погибнешь. — Вдруг глаза его, пустые и холодные, загорелись. Он увидел то, чего ни Настя-стрелочница, ни дежурный Марфин еще не видели: черную точку на горизонте. — Поздно! — крикнул обходчик, с трудом подавляя радость. — Вот он, гремит уже…

Нотки радости в голосе Сергея не ускользнули от Насти. «Трусит», — с неприязнью подумала стрелочница. А она-то, она о нем: не парень — огонь. Не огонь — головешка. Теперь все, теперь разрыв и никакой дружбы!

Настя посмотрела на дежурного и не узнала Марфина. Таким старым он еще никогда не был.

Значит, все. Значит, ни она, Настя-стрелочница, ни дежурный Марфин, ни Сергей-обходчик — трус Сергей — ничего уже не поделают. Чему быть, тому не миновать. Надо скорей примириться с мыслью, и, не мучая себя пустыми надеждами, бежать на станцию, звонить в район, звать «Скорую помощь», чтобы потом, когда случится то, чего уже не миновать, спасти тех, кого еще можно будет спасти…

Бежать… Звонить… Почему же она не бежит и не звонит, а стоит как вкопанная и молча смотрит, как Сергей-обходчик, пыхтя, пытается опрокинуть набок ручную дрезину.

Стой!.. Стой, Сергей-обходчик, трус Сергей!.. Не то ты делаешь. Она, Настя, лучше тебя знает, что делать. Лучше тебя и лучше дежурного Марфина, которого отчаяние состарило в одну минуту…

Странно, она кричит изо всех сил, а ни дежурный Марфин, ни Сергей-обходчик даже не смотрят в ее сторону. Неужели не слышат? Конечно, нет, потому что она кричит, не разжимая губ, кричит про себя, мысленно. А надо не так, надо вслух… Поздно! Сергей-обходчик вот-вот опрокинет дрезину. Криком делу уже не поможешь. Ну что ж, она и без крика…

Настя срывается с места, отталкивает Сергея-обходчика и, пока тот ошалело озирается, раскатывает дрезину, вскакивает на нее и в ту же минуту видит, как следом за ней на дрезину прыгает внук Марфина Ленька.

— Наза… — только и успевает выдохнуть Марфин, но Ленька уже не слышит его, а если бы и услышал, все равно не послушался бы, не спрыгнул.

Он становится лицом к Насте-стрелочнице и, ухватившись за держаки, помогает Насте гнать дрезину навстречу почтовому. Но встреча с почтовым не входит в Настины планы. Марфин и Сергей-обходчик ошибаются, если так думают. У нее другое на уме…

Ветер — упрямый, лобастый — слепым теленком тычется в лицо, бодает грудь, путает волосы и хлещет юбкой по ногам. Небо прояснилось, и солнце, выкатив великанский глаз, в упор смотрит на коротышку женщину и мальчика-с-пальчик — отчаянные, куда они так мчатся?..

Настя оглядывается и с ужасом замечает, что черная точка увеличилась, как расплывшаяся клякса, и стала пятном, правда, все еще темным — издали все краски черные, — но большим черным пятном, а это значит, что опасность мчится на нее с бешеной скоростью. Нет, лучше не смотреть… И некоторое время Настя придерживается этого правила — не оборачиваясь, качает вместе с Ленькой ручку дрезины, отбивая поклон за поклоном бегущим под колеса рельсам. Не выдержала. Любопытство сильнее страха. Оглянулась и вздрогнула: черное пятно превратилось в рыжее. А это значит — опасность совсем рядом. Быстрей… Нет, нельзя быстрей. Скоро стрелка, где от главного пути отходит ветка, ведущая в заброшенный карьер. Она-то ей и нужна. Но дрезина уже набрала скорость, и теперь попробуй останови ее…

Только бы не выпустить держаки из рук. Выпустишь — пропадешь. Попытаешься поймать, так схлопочешь по рукам, что света белого не взвидишь. И хорошо еще, если кулем не вылетишь из дрезины. А вылетишь, наверняка разобьешься в лепешку. Это — ладно.

Ты сама за себя в ответе. Знала, на что шла. А Ленька, что рядом с тобой? А те, в почтовом? Те разве знали, на какую беду себя обрекли, покупая билеты? Ради тех, в почтовом, ни за что на свете нельзя выпускать держаков из рук. И тормозить, тормозить, тормозить, сжигая на деревянном огне кровавые мозоли, захлебываясь ветром и глотая злые соленые слезы.

Что это, послышалось или так оно и есть?

Тра-та-та-та-та… Тра-та-та-та… Все медленней и медленней… Все реже и реже… Тра-та-та-та… Тра-та-та-та… Переехали стрелку. Остановили дрезину, и бегом назад. Помогай, Ленька! Перевалили чугунную тяжесть справа налево, перевели стрелку. Все! Теперь ждать и молить «хвост»: скорей, скорей, скорей…

Вот он!

Тра-та-та-та… Тра-та-та-та… Все быстрей и быстрей, все чаще и чаще. Тра-та-та-та… Тра-та-та-та… Тра-та-та-та-а-а — железная скороговорка слилась в один протяжный гул.

Три вагона и две платформы. Счастье, что порожние. Не так жалко. Промчались на бешеной скорости и сгинули вдали. Не сгинули. Скоро дали о себе знать. Громом среди ясного неба, столбом пыли, поднявшимся на месте крушения.

Теперь перегнать дрезину с главного на запасной путь и ждать почтового.

Го-го-го-го-го…

Это он. Ползет, тяжелый, на подъем, ползет сопя и отдуваясь. Ползи, милый, ползи, путь свободен…

Машинист, увидев Настю и Леньку, как вождь, поднял руку. Настя и Ленька устало ответили: помахали в ответ.

Прогремел почтовый. Пора и им: жечь на деревянном огне мозоли, захлебываться ветром… Нет уж, с них хватит. И мозолей, и ветра. Пойдут медленнее. Да и подъем не даст разогнаться.

Настя и Ленька вполсилы гонят дрезину на станцию. Там уже увидели их и наперегонки мчатся навстречу: дежурный Марфин, Сергей-обходчик и еще кто-то, совсем маленький. Настя сперва даже не обратила на маленького внимания, а потом, вглядевшись, узнала и — в лице ни кровинки — выпустила держаки из рук и бессильно опустилась на сиденье: Ваня, сынок… приехал на почтовом… обещал ведь… вырос-то как…

Яма

Как-то раз — впрочем, это было всякий раз, когда кончались уроки, — по шпалам домой шли два мальчика. Почему по шпалам, когда рядом, вдоль пути, бежала отличная тропинка? Да так уж, по привычке. Кто при железной дороге живет, тот даже пешком по железной дороге путешествует. Опасно? Конечно, поезд невзначай наскочить может. Но, странно, шоферам почему-то кажется, что если они шоферы, то автомобилей им бояться нечего. То же самое думают о поездах железнодорожники.

Ну а так как оба мальчика принадлежали к семье последних, то и они так же думали и всем путепроводам на свете предпочитали железные. Ясно? Теперь — дальше.

Мальчики были разные. Леня — толстый и большеголовый, отчего школьная фуражка на нем сидела, как наперсток на арбузе; Витя, наоборот, — тощий и узколицый, отчего школьная фуражка его поминутно сползала на глаза, и он щелчком возвращал ее обратно.

Светило солнце. В небе, как дирижабль на приколе, висело одинокое облако. Деревья, утомленные богатыри, дремали, не шелохнувшись, уставив в небо пики стволов. Ни шороха, ни звука… Только слышно, как комары, безумные музыканты, налетая неведомо откуда, рвут над ухом струны.

И это было все, что нарушало жаркую окрестную тишину. Это да еще шлепки, которыми награждали себя Леня и Витя, когда комары от музыкальных упражнений переходили к исполнению своих прямых обязанностей.

Но этих звуков природе явно не хватало, и она родила еще один, тревожный. Источником его стал Витя, шагавший впереди.

— Ленька… Смотри… Что это, а?.. — испуганно крикнул он и остановился.

Леня догнал друга и, разглядев то, на что указывал Витя, удивленно свистнул. Именно удивленно, а не испуганно. Потом, когда опасность дошла до его сознания, он тоже испугался. Но это потом. А в ту минуту, когда он увидел ее, эту яму, он просто удивился. Яма и рельсы над нею, как струны над розеткой в гитаре. Рельсы вместе со шпалами… Это было так нелепо, неправдоподобно, что он не только свистнул от удивления, но и еще как-то странно засмеялся, как смеялся бы над человеком, стоящим на голове посреди людной улицы. Но смех замер у него на губах, едва он осознал грозящую опасность: яма… Рельсы над ямой… поезд… Сердце у него отчаянно забилось: что де-лать? что де-лать? что делать?.. Витя! Может быть, он знает? Леня беспомощно оглянулся и — глазам своим не поверил, увидев улепетывающего друга. «Струсил? Не может быть…»

Этого и не было. Витя, он сам потом об этом рассказывал, не струсил, нет. Просто он раньше Лени осознал опасность и, не полагаясь на свои силы, кинулся назад, на станцию, в школу, за помощью. И хотя многие потом упрекали его за это («Струсил, струсил, струсил…»), сам Витя не осуждал себя, нет. А за что? За то, что кинулся за помощью? Да, конечно, не будь Лени, могло случиться ужасное — катастрофа! Но ведь Леня был. И он, Витя, учел это, кинувшись за помощью…

Учел. Ничего он не учел. Встретился лицом с настоящей, а не воображаемой опасностью и не принял боя, побежал звать на помощь.

А Леня? Леня, если честно, сперва хотел последовать за другом. Завопит трус: «А-а-а…», задаст стрекача, и полроты, если в роте необстрелянные новички, — за ним.

К счастью, Леня принадлежал ко второй половине роты, к той, что если и бежит, то только вперед, на врага.

Вот он враг — яма. Разинула пасть. А он? Что он может один, маленький и беспомощный?

Леня заревел. И оттого, что заревел, стал вдруг лучше соображать. Мысли, как молнии, засверкали в голове и высветили спасение. Леня сорвал с шеи красный галстук и, размахивая им, как флагом, побежал, до боли в глазах выглядывая поезд и до боли в сердце опасаясь его увидеть. Но поезда не было, и это радовало Леню. Хорошо, что нет. Хорошо… Чем больше он пробежит, тем лучше.

Леня бежал, размахивая галстуком и захлебываясь криком. Потом вдруг спохватился: зачем кричит? Разве поезд его услышит? Не услышит, хоть лопни от крика. А увидеть? Увидеть его с поезда могут? Леня и в этом усомнился. Маленький, могут и не заметить. А надо, чего бы это ни стоило, надо, чтобы заметили. Иначе…

О том, что будет «иначе», Лене не хотелось думать, и он бежал и бежал, жалея, что не может поджечь себя и хотя бы этим привлечь внимание машиниста. Поджечь себя… В этой нелепой мысли было что-то нужное… Но что, что? Ага, есть! Леня остановился и, тяжело дыша, стал ощупывать себя. Может, хотел убедиться, что не рассыпался по дороге? Не то. Искал зажигалку, которой, тайком от учителей, удивлял одноклассников. Интересная вещь. Брат-моряк из-за границы привез. Вроде пистолетика. Но стреляет не пулями, а огоньком. Огонек! Вот что ему сейчас нужно. Огонек и стог сена. То и другое вместе. Вот он, огонек, зажигалка-пистолетик. А вот и стог сена справа от полотна, царь-колоколом. Молчишь, безъязыкий? Сейчас загудишь. От огня.

И Леня, подгоняемый отчаянием (не успеет!), стал охапками таскать сено на рельсы.

Натаскал. Поджег. Отпрянул… Хорошо горит, гудит, как колокол. Жаль, быстро горит. А быстро нельзя. Может сгореть до поезда. Ничего, у него в запасе еще стог, вон там, слева от полотна. А чтобы сено небыстро горело, он в огонь травы подбросит.

Так и сделал. От травы — дым столбом. Давай, дым, кричи поезду «стой!»..

И поезд услышал. Леня даже не заметил, как он подошел. Тащил охапку травы и вдруг увидел: он тут! Стоит целый и невредимый, вагоны, как крашеные яйца, один к другому, и от поезда к нему бежит человек — не человек, человечище, великан-машинист. Подбежал, навис над Леней, как гора, злой:

— Ты что это, а?

Лене бы испугаться, прибьет еще, не разобравшись, но он даже не подумал об этом. Схватил машиниста за руку и как безумный потащил за собой, приговаривая:

— Там… Яма…

И вот он уже над ямой, человек-гора. Смотрит, и губы у него, большого, начинают дрожать. Побелели даже. Да и есть отчего. Машинист встал, огромный, сгреб Леню и трижды поцеловал.

Леня удивился: был человек-машинист белым, и вдруг стал черным. Осмотрел себя и понял — от него стал черным. Сам он, с ног до головы, черен от огня и дыма. Ладно, пусть. Дома отмоется. Не до себя сейчас. Как с ямой быть?

— Вот что, герой, — услышал он голос машиниста, — беги на станцию и… Постой, не надо уже…

Леня оглянулся и как-то сразу заметил, что все вокруг пришло в движение. Облачко-дирижабль, сорвавшись с места, весело поплыло куда-то. Деревья-богатыри, грозя кому-то, затрясли пиками стволов. Со стороны станции к месту происшествия бежали люди. Впереди… да, впереди — он узнал его сразу по школьной фуражке, которая то и дело сползала на глаза, — бежал Витя.

Эхо Петрова лога

В детстве у каждого из нас было свое эхо. Нет, не совсем так. У каждого из нас был позывной, на который отзывалось эхо. У меня — паровоз, у Вани, мальчика с рыжим ухом, — веснушки почему-то особенно густо высыпали у него на левом ухе, — автомобиль, у причесанного Вити, всегда мечтавшего о малосбыточном, — самолет. Своим происхождением наши позывные были обязаны профессиям наших отцов: моего — машиниста и Ваниного — шофера. Витин позывной ничего общего не имел с тем, чем занимался его родитель. Он был парикмахер и испытывал на сыне новые прически. Витя всегда задавался перед нами этими своими прическами. Мы втайне завидовали ему, но виду не подавали, наоборот, высмеивали как могли. И доводили Витю до того, что он сам начинал презирать папины прически. Вот тогда назло нам он и выбрал себе позывной — самолет. Это, конечно, было смело, но мы простили Вите его позывной. Почему? Потому что не верили в то, что причесанный Витя когда-нибудь станет летчиком. Скорее петухи научатся нести яйца… Слишком необыкновенным, по нашим понятиям, надо было быть, чтобы стать летчиком! А в Вите все было очень-очень обыкновенным. Все, кроме прически.

Что касается нас, меня и Вани, то мы претендовали на малое, но зато уж отстаивали это малое как могли, на кулаках доказывали превосходство своих будущих профессий.

А теперь о наших эхо.

Утром за столом, энергично почавкав и пожевав для вида того-другого, мы вдруг, будто вспомнив что, испуганно ахали и опрометью кидались к двери. И пока потрясенные родители молча переговаривались взглядами, недоумевая, что такого ужасного мог вспомнить их сын, — след этого сына успевал давно простыть.

Задами садов и огородов мы пробирались к лесу и, войдя в него, тревожно замирали: в лесу человеку всегда почему-то жутковато. Потом, подбадривая друг друга локтями, шли дальше.

Оранжевым петухом у сосны на насесте дремало солнце. Удалой танцор-ветерок ходил вприсядку по выжженной солнцем полянке, и было видно, как у него из-под каблуков вихрем взлетали лесные соринки. По-куражась, ветерок уходил спать в чащу и замирал. А мы шли, и лес вдруг расступался и открывал нам свою главную тайну — Петров лог, узкое лесное ущелье по обе стороны которого, как на террасах, росли деревья.

В этом логу жили наши эха.

— Гу-гуу… — басил я, и мое эхо тут же меня передразнивало: «Гу-гу…»

— Би-бии… — кричал рыжеухий Ваня, и его эхо послушно вторило: «Би-бии…»

— Трррр… — трещал, раздуваясь как индюк, причесанный Витя, и его эхо тут же трещало в ответ: «Тррр…»

Довольные, мы возвращались домой, чтобы завтра снова прийти сюда и разбудить свои эха.

Как-то раз… Помню, это было в жаркий полдень. Смола на соснах сделалась, как воск, и в этом восковом море бился одинокий пловец-муравей, бессильно стремясь выбраться на сухой берег. Когда случается что-нибудь необыкновенное, все окружающее потом запоминается до мельчайших подробностей. А случилось вот что. Мы пришли в Петров лог, и я первым бросил вызов эху:

— Гу-гуу…

«Гу-гуу… Ха-ха-ха…»

Мы опешили. Это было не по правилам. Эхо не имело права смеяться. Оно могло лишь повторять то, что ему велели. Честно повторять. Не больше. А оно вдруг засмеялось, хотя никто из нас не сделал этого первым. Или нам только так показалось?

Следующим на очереди был Ваня с рыжим ухом.

— Би-бии… — начал он и от волнения закашлялся: — Кха-кха… Би-бии…

Эхо тотчас повторило:

«Би-бии… Кха-кха… Би-бии… — И закудахтало, как ненормальное: — Хо-хо-хо…»

Мы побледнели. Потом переглянулись, трясясь от страха, и, не сговариваясь, кинулись бежать. Помню, я бежал последним и все порывался остановиться, чтобы подумать над тем, что случилось. Но бежавшие впереди не останавливались, и я тоже бежал, увлекаемый страхом других. Наконец, обессиленные, мы остановились. Лес давно кончился. Справа был чей-то сад, слева — чужой огород, откуда на нас смотрели любопытные рожи подсолнухов.

Мы молча разошлись по домам и весь день — целую вечность по детскому календарю — не показывались на улице. Нам было стыдно смотреть друг другу в глаза. Испугаться какого-то эха!..

Утром, как всегда, мы были на опушке леса. Но не одни. Я со своим соседом-дедом, в отличие от всех прочих дедов нашего дачного поселка носившим бороду, из-за которой его то и дело принимали за молодого человека, рыжеухий Ваня со своим старшим братом — спортсменом, широкоплечим, как гипотенуза у треугольника, и причесанный Витя со своей старшей, разговорчивой, как сорока, сестрой. Ну конечно же мы их не звали с собой… Просто соседу-дедушке было «по пути» со мной. Старший Ванин брат «сам привязался». А старшая Витина сестра «случайно пристала». Так мы, по крайней мере, объяснили друг другу причину появления знакомых и родственников в нашей компании. Но, не в пример вчерашнему, держались мы в лесу храбрецами. По крайней мере, до самого Петрова лога. Здесь вчерашний страх дал о себе знать, и мы, то есть я, рыжеухий Ваня и причесанный Витя, сбились в кучу. В компании, несмотря на опасность, даже трус и тот храбрится. Наши старшие спутники вели себя куда беспечней: переговаривались, пересмеивались, но мыто знали, что от их беспечности и следа не останется, едва я брошу эху свой позывной. Знали и со злорадством поглядывали на старших.

— Давай, — шепнул Ваня, толкнув меня в бок.

Я, наверное, здорово волновался, потому что вместо нежного «Гу-гуу» из моего перехваченного страхом горла грубо и некрасиво вырвалось:

— Гы-гыы…

Эхо сейчас же передразнило «Гы-гыы» и расхохоталось: «Ха-ха-ха-хе-хе!..»

Смех заразителен, и мы не избежали этой заразы.

— Га-га-га! — загремел старший Ванин брат.

— Хи-хи-хи! — закатилась старшая Витина сестра.

— Хе-хе-хе! — зашелся мой бородатый дедушка-сосед.

«Га-га-га… хи-хи-хи… хе-хе-хе… — вторило им веселое эхо.

Пора бы погаснуть, а оно, наоборот, закатывалось все громче и громче: «Ха-ха-ха-ха-ха-ха…»

Ну вот они и попались! Старший Ванин брат замер, как фехтовальщик перед выпадом. Старшая Витина сестра на всякий случай притаилась за широкой спиной старшего Ваниного брата. Мы безмолвствовали, сбившись в кучу. И лишь один мой дедушка-сосед подавал признаки жизни: стоял открыв рот и, как испорченный водопроводный кран, ронял капли-смешинки:

— Ха… ха… ха…

Первым пришел в себя старший брат.

— А ну, — крикнул он, — за мной!

И напролом, заламывая кусты, полез в Петров лог, где жило веселое эхо. За ним засеменил дедушка. Следом, опасливо оглядываясь, пошла старшая сестра. Замыкающими потянулись мы. Охота за веселым эхом началась. Увы, она не принесла нам удачи. С таким же успехом мы могли охотиться за тенью, за солнечным зайчиком, за сновидениями. Ползая с горы на гору, мы, как минеры, пядь за пядью прощупали весь Петров лог, но источника эха так и не нашли. Тогда мы пустились на хитрость, стали дразнить эхо, высмеивать, ругать: «Глупое эхо…». Эхо отзывалось, не прибавляя ничего от себя.

Первым капитулировал мой бородатый дедушка-сосед.

— Не знам, кого хватам, — рассудил он, плюнул и стал выползать из Петрова лога. Ободранные, в синяках и шишках, мы потянулись следом. Вылезли на ровное место и… И никогда не забуду, как, вздрогнув, перекрестился мой бородатый дедушка-сосед, как, обернувшись, замерли все остальные. Эхо снова подало свой голос.

«Глупое эхо, — передразнивало оно нас. — Глупое эхо… Ха-ха-ха… хи-хи-хи…»

Старший брат ринулся было обратно, но его пример не нашел подражания. С нас было довольно. Мы втянули головы в плечи и отправились восвояси. Старший брат последовал за нами. В одиночку он почему-то не рискнул вновь отправиться на розыски эха. А я потом долго, многие годы жалел, что не поддержал его порыва и не помог раскрыть тайну Петрова лога. Почему мы не сходили в лог на следующий день? Потому что следующего дня не было. Вечером пришла машина и увезла нас с дачи. Больше мы никогда не ездили туда на каникулы, и Петров лог с веселым эхом постепенно стал забываться.

Прошло много лет. И вот как-то раз в город, где я жил и работал машинистом тепловоза, приехала известная эстрадная певица. Афиши объявили о ее концерте. Эту певицу я знал. Не лично, нет, — по фамилии. Фамилию певицы носила одна заноза-девчонка, жившая по соседству с нами в дачном поселке. Мы ее не очень жаловали, хотя она все время липла к нашей мужской компании. Водиться с девчонкой? «Улица смех любит», а мы не хотели, чтобы над нами смеялись. К тому же Заноза перещеголяла всех нас своей мечтой. Что там шофер! машинист!! летчик!!! Заноза метила в артистки… (Тут у меня даже восклицательных знаков не хватило, поэтому я ограничился многоточием.) Да не в простые, а в знаменитые! И хотя это было нелепо — в артисты, казалось нам, выходили только сверхнеобыкновенные люди, которые среди нас, мальчишек и девчонок дачного поселка, конечно же не водились, — мы все равно не могли простить Занозе ее мечту. Уж она-то из всех девчонок была обыкновенней всех. Даже причесок, отличающих парикмахерова Витю, и то у нее не было. Так просто торчал на затылке пучок соломы, кое-как перехваченный лентой неопределенного цвета. А ноги? А руки? На Занозе места живого не было. Вся в синяках, которые, надо отдать ей должное, она носила с гордостью, как боевые медали. Но с такими синяками в артистки? Да еще в знаменитые? Какое нахальство?! И этого нахальства мы не могли ей простить. Дразнили «артисткой погорелого театра» и гнали прочь. А она как могла мстила нам за это: высмеивала, обзывала, сочиняла про нас обидные частушки.

…Из-за фамилии, которую носили известная артистка и Заноза, я хотя и устал после рейса, а пошел на концерт.

Вышла артистка. Я глянул на нее и ахнул: певица, как мать на дочь, была похожа на Занозу. Неужели она? Вот ведь и фамилии сходятся…

Певица окинула зал синими глазами и неожиданно задержала, и вдруг знакомая усмешка — она всегда так усмехалась, когда пела про нас свои частушки, — собрала в пучок ее губы. Сомнений больше не оставалось: эта была Заноза.

Пианист уронил пальцы на рояль, и Заноза сразу посерьезнела.

— «В чистом поле, — запела она прозрачным и звонким, как родник, голосом, — мчится, мчится в чистом поле…»

Я, забыв обо всем, стал слушать.

— «И быстрее, шибче воли, поезд мчится в чистом поле», — звенела артистка и вдруг — Гу-гуу, гу-гуу…

Я вскинул голову: это было не по правилам. В «Попутной песне» Глинки, которую я слышал много раз, не было никакого «гу-гуу». Заподозрив неладное, я замер без дыхания.

— «И повсюду веселится наш народ, и быстрее, шибче воли, поезд мчится в чистом поле», — подняла к концу голос певица и, роняя его, мелодично закончила: — Гу-гуу…

Зал взорвался аплодисментами. Один я не аплодировал. Сидел как пришибленный и никак не мог справиться со своим волнением. Я узнал его. Узнал веселое эхо Петрова лога, эхо моего детства.

Выручка

На туманной заре летнего утра — а над Обью в этих местах все зори туманные — пионерская радиостанция «Морошка» перехватила радиограмму… Впрочем, слово «перехватила» тут, пожалуй, не совсем уместно. Это все равно, как если бы кто сказал, что по дороге от лагеря к озеру он перехватил комариную тучу. Настырные таежные комары сами кого хочешь перехватить могут! Так и с радиограммой: скорее она «перехватила» «Морошку», заглушив все другие голоса в эфире, чем «Морошка» ее.

Дело было так. Какой-то «Нептун» долго и безуспешно вызывал какую-то «Сирень». Потом, отчаявшись докричаться, обратился ко всем, кто слышит его, с призывом — связаться с нефтеразведкой в Сургуте и сообщить, что у геологов «Нептуна», ищущих нефть в квадрате номер два, вышли продукты и питание для радиостанции.

— Квадрат номер два… Витин выворот! — крикнул, выключаясь, радист «Нептуна».

— Квадрат номер два… Витин выворот, — как эхо повторил радист «Морошки», записывая радиограмму, и со всех своих длинных ног пустился будить старшую вожатую.

Лена Скворцова спала, не раздеваясь, в полной боевой, как она говорила, готовности, то есть в спортивном костюме. Кругом тайга, глухомань, мало ли что — зверь, огонь, хворь… Вскочила и с ходу к месту происшествия: если зверь — гнать непрошеного; если огонь — гасить, спасать ребят; если хворь — лечить. Она ведь по первой должности фельдшер или «без пяти лет доктор», как шутят ребята, имея в виду медицинский институт, в который Лена Скворцова каждый год собирается поступать. Увы, мешает вторая должность, вожатой: как лето, так ее в лагерь. А в лагере к экзаменам разве подготовишься? Здесь у нее каждый день экзамен. Вот и сейчас, едва скрипнула дверь, она уже на ногах. И хотя сон слегка покачивал ее, как ленивая волна лодочку, — она вся внимание. Узнала вошедшего и усмехнулась:

— Что-нибудь очень, очень, очень ужасное? — Не без умысла усмехнулась. Знала, усмешка гасит тревогу, как волна гасит волну.

А дежурный радист Вася Степанов вбежал очень встревоженным. И круглое личико у него горело, как спелый помидор. От волнения, что ли? Посмотрела и чуть не расхохоталась. От зари! В дверную щель била заря. Хотя вполне возможно, что и от волнения… Вася Степанов — он такой, не мальчишка, а микроскоп с пятикратным увеличением. Услышит на рыбалке, неведомая птица кричит: «Пить… пить… пить…» Прибежит в лагерь: «Караул, на озере человек тонет, пить просит…»

И смех и грех. Интересно, что Васю-радиста на этот раз встревожило? Узнала и сама встревожилась: в квадрате номер два терпит бедствие партия геологов, разведчиков нефти… Поджала тонкие, в ниточку, губы, потерла прямой, как восклицательный знак, нос — верное средство прогнать остатки сна — и задумалась. Вася-радист стоял и ждал.

— Подъем!

Слово, как хлыстик, подстегнуло Васю Степанова, и он понесся на радиоузел будить лагерь.

— Подъем! Подъем! Подъем! — Голос у Васи Степанова мягкий, сам он — невелик человек, роста ниже среднего, а услышишь по радио, подумаешь — богатырь: такой металл в голосе!..

…Заспанные, продирая глаза и зябко поеживаясь, а заодно и беззлобно переругиваясь в толчее, вытянулись пестрой лентой и замерли, щуря глаза под острыми, как перец, лучами утреннего солнца.

Вожатая — пилотка набекрень, всегда веселая, а тут строгая — прочитала радиограмму и отдала салют Васе Степанову. Вася расцвел, и лагерь понял: виновник утреннего переполоха он. Позавидовали Васе и обратились в слух, ожидая, что скажет Лена-вожатая, хотя, вызови любого, и у того уже готово решение: идти, бежать, мчаться, спешить, торопиться на помощь разведчикам!

— Пойдут только желающие! — крикнула Лена-вожатая. — Шаг вперед, марш!

Шагнули все, но это не обескуражило Лену. Иного она и не ожидала.

— Пойдут только старшие! — крикнула она и удивилась чуду: лагерь на ее глазах вырос на целую голову. Это, чтобы не сойти за младших, все встали на цыпочки.

— Отставить! — бросила вожатая, жестом укорачивая ребят в росте. — Пойдут только те, кто сдал нормы ГТО! Шаг вперед, марш!

Лагерь недовольно загудел, но вышли только те, кого она вызвала. Только те, кто сдал нормы. А те, кто не сдал, не вышли. И с ними тот, кого она очень хотела бы видеть среди вышедших. Но он не вышел, потому что, вопреки всем ее усилиям, не сдал (да и не хотел сдавать!) нормы ГТО.

Его звали Гусейн. Гусейн Наджафов, сын бурильщика из Баку. Смуглый, черноволосый и кареглазый, он отличался от всех, как кедр от березок. Белобрысые сибиряки и сибирячки сперва запросто приняли его в свою компанию, и он охотно вошел в нее, но вдруг откололся от всех и замкнулся. Лена терялась в догадках: почему? И все терялись, не понимая, кто его укусил?

Это было на берегу озера. Они купались и загорали, посмеиваясь над природным загаром Гусейна. И он смеялся вместе со всеми. А потом развернул сверток и показал всем эспандер — спортивный снаряд, развивающий мышцы рук. Поиграл им, растягивая, как гармошку, и сказал, что тот, кто не уступит в растягивании другим, станет чемпионом лагеря. Глаза у ребят загорелись желанием и любопытством, но удерживала застенчивость: возьмешься за гуж, а окажешься не дюж…

Вот тут, откуда ни возьмись, и выкатилась Маша Шарова — круглая и крепкая, как орешек, пятиклассница.

— Дай мне, — сказала она и пошла играть на эспандере, как на гармошке, считая: — Раз, два, три, четыре, пять… десять… пятнадцать… двадцать… двадцать пять…

Сперва Гусейн вторил ей, с улыбкой кивая:

— Раз, два, три…

Но чем больше становился счет, тем бледнее становилась улыбка. А когда Маша Шарова, сбившись со счета и выбившись из сил, выпустила из рук эспандер, на смуглом лице Гусейна не осталось даже тени улыбки.

— Теперь… ты… — не успев отдышаться, сказала Маша.

Но Гусейн даже не взглянул на нее. Перекинул эспандер через плечо и, мрачный, поплелся в лагерь. Ребята недоумевали, что с ним? И долго еще потом недоумевали, не зная, чем объяснить то, что Гусейн откололся от всех и ни с кем не стал дружить. Тайна Гусейна открылась Лене-вожатой случайно. Как-то после отбоя она заглянула на спортивную площадку и вдруг, в сумерках, увидела лезущего по канату «медвежонка». Она тогда с первого взгляда так и подумала: «Медвежонок». Но вот «медвежонок», не добравшись даже до середины, соскользнул вниз и захныкал человеческим голосом. Сердце у Лены Скворцовой замерло: она узнала того, кто хныкал. Это был Гусейн Наджафов. Узнала и сразу догадалась, почему накануне, как она ни упрашивала, он отказался сдавать нормы ГТО. «Я их еще там… давно…» — сказал он, глядя куда-то за горизонт. «Там… Давно…» Врун несчастный, вот он кто, этот Гусейн Наджафов. Врун и трус. Побоялся опозориться перед ребятами и не стал сдавать. Врун и трус? Нет, тут что-то другое. Лене-вожатой вспомнилась история с эспандером. Почему он тогда вызвал всех? А потому, что думал, что сильнее его по эспандеру в лагере никого не окажется. Он и был сильнее всех там, у себя, в своей бакинской дружине. А тут вдруг какая-то девчонка… Лене стало до слез жаль Гусейна. Она хотела подойти, утешить его, но вовремя удержалась: гордый, обидится. Нет уж, пусть лучше все идет своим чередом. Пробьет час, и Гусейн Наджафов покажет себя. Может быть, даже на канате. Потренируется две-три ночи и покажет. И нормы ГТО сдаст, она в этом уверена. Потренируется втайне от других и сдаст. Хорошо сдаст! Хуже других сдать гордость не позволит. Жаль, что не успел! Жаль, что не пойдет с ними на выручку геологов. Теперь, когда ей известна его тайна, она бы очень хотела видеть его в числе идущих. Но, хотела не хотела, с этим все! Идут только те, кто сдал ГТО. Она сама так решила и отступать от своего решения не будет.

Сколько же идет? Она пересчитала глазами: пятеро. С ней и бородачом Витаминычем (вообще-то Вениаминычем), завхозом лагеря, — семеро. Мысленно, как роли среди артистов, распределила походные обязанности. Витаминыч с берданкой в авангарде, он — проводник; трое из пионерской пятерки — хлебоноши, потащат в рюкзаках продукты; двое пойдут с батарейками — для радиостанции; она в арьергарде и тоже с берданкой — «от страха отстреливаться».

Подумав так, она усмехнулась: изречение «от страха отстреливаться» принадлежало не ей — Витаминычу, и родилось на охоте. Они промышляли вдвоем — она и Витаминыч. Шли, держа ружье наперевес, поминутно замирали и тревожно прищуривались, высматривая дичь. Вдруг в одной из коряг ей померещилась медвежья морда. Она от страха зажмурилась и выпалила… В кого? Именно об этом и спросил у нее бородач Витаминыч, подбежавший на выстрел. А потом, разобравшись, покопался в бороде и изрек: «От страха отстреливалась..»

…Солнце встало над лесом, подобрало подол болотного тумана и желтым колобком покатилось по небосводу. Семеро вышли из лагеря и зашагали впереди солнца, на запад.

Провожавшие, выйдя за ворота, постояли, потосковали, завидуя ушедшим, и вернулись в лагерь к своим делам: кто к самоделкам в кружках умелых рук, кто к спортивным снарядам на лагерном стадионе, а Вася Степанов к своей «Морошке» — слушать, не отзовется ли таинственная «Сирень» терпящему бедствие «Нептуну»?

Гусейн Наджафов приплелся в лагерь последним. Потому что, пока плелся, не раз останавливался, глядя вслед ушедшим и негодуя на себя за то, что он не с ними! Приплелся последним и последним узнал новость, поразившую всех в лагере: ушедшие забыли соль! Об этом лагерю сказала повариха. Толстая, во всем белом и оттого похожая на снежную бабу, она стояла возле столовой и держала в руках пакет с солью, не зная, что с ним делать.

«Что делать?» Язык спросил, руки ответили. Гусейн Наджафов выхватил у поварихи пакет с солью и, не дав никому опомниться, выбежал из лагеря.

…А семеро между тем топали и топали, похрустывая валежником да позыркивая вокруг в надежде узреть какое-нибудь таежное диво: белку-вертихвостку, бурундучка-кулачка, медведя-увальня, соболя, волка, лисицу, лося, а нет, так из птичьей породы кого-нибудь: глухаря, рябчика, кедровку…

Так они им и показались! Тайга не зоопарк. Здесь живое живому на глаза не лезет, наоборот, таится друг от друга, а от человека тем более, потому что не всякий человек зверю и птице друг.

А вот водяника, голубика, морошка и прочая озерно-болотная ягода — те сами на глаза лезли и, как в сказке, упрашивали собой полакомиться.

Они и попробовали. Устроили привал и кинулись к болотцу, усеянному, как скатерть-самобранка, ягодой голубикой. Кинуться-то кинулись, да в тот же миг и назад отпрянули, будто их огнем обожгло. Не огнем, конечно, — комарьем, да болотный комар еще больнее огня жжется!

Так и ушли, несладко евши, почесывая укушенное и размышляя, для какого-такого биологического равновесия существует на свете комар, если от него всему прочему живущему один вред? Правда, раньше так и про волка думали — один вред! А потом оказалось — не вред, а польза: поедая слабых, волк дает жить сильному. Ну а комар, он кому дает жить? Да от него нигде никому никакой жизни нет!

Шли цепочкой, слушая, как шумит тайга, а тайга, казалось, и не шумела вовсе, а дышала — глубоко и сладко — всеми своими зелеными легкими: вдох — выдох, вдох — выдох… Дышал кедр-гулливер, вознесший голову под самые тучи, дышала малорослая березка-лилипутка, прильнувшая к щиколотке кедра-гулливера, дышали пихты, лиственницы, ели… Глухо бранились в таинственной глубине тайги боевые глухари, крякали, пролетая над лесом, утки, трубили, идя на посадку, гуси, пересвистывались кедровки, как вдруг весь этот нежный птичий гам был заглушен отчаянным свистом, раздавшимся позади цепочки. Замерли, как по команде, оглянулись и глазам своим не поверили: к ним с пакетом в руках бежал Гусейн Наджафов. И когда подбежал, Лена-вожатая без слов, едва взглянув на пакет, поняла: соль! Они забыли соль! Она забросила берданку за плечо, обняла Гусейна и поцеловала мальчика, вогнав того в краску.

Дальше пошли все вместе, и хотя происшествие взволновало всех, шли молча, потому что с затылком идущего впереди не очень-то поразговариваешь. Гудели ноги, ломило плечи, бессильно болтались ленивые маятники рук, а Витиного выворота все не было и не было, хотя Витаминыч, по цепочке, не раз утешал идущих: «Скоро выворот… скоро…» К нему, вывороту этому, все чаще и чаще возвращались мысли. И потому, что все устали — отдохнуть хотелось, и потому, что не терпелось увидеть выворот, о котором они столько слышали. Они-то, сибиряки, знали, что это такое. Выворот это все равно что лесной повал, бурелом. Но лесоповалу до выворота далеко. Выворот — это когда не один, не два, не три десятка, а не счесть сколько деревьев выворачивает с корнем. Вот такой выворот в здешних местах и нашел юный охотник за растениями пионер Витя. В честь его и выворот назван Витиным. Да где же он, в конце концов, этот выворот?

Выстрел грянул неожиданно и оттого пугающе. Но все уже так устали, что и испугаться не было сил. Просто остановились и стали ждать, что будет дальше.

— Ого-го-го-го!.. — загремело вдруг в тайге.

Обернулись на крик и, не сговариваясь, дружно заорали в ответ:

— Ого-го-го-го!..

И увидели, как из-за деревьев вышел человек с ружьем. На голове — кожаный шлем, лицо в рыжей рамке волос, сбоку на ремне — длиннющий гусь. Увидев ребят, удивился:

— Туристы? — и остановил взгляд на Лене.

— Поисковая группа, — сказала Лена.

— Интеэсно, — прокартавил человек с гусем. — А цель поиска, если не секъэт?

— Не секрет, — сказала Лена-вожатая. — Радиостанция «Нептун».

— Вот как! — Человек с гусем сперва удивился, а потом загадочно усмехнулся. — Тогда вы почти у цели. — И крикнул кому-то — Андъэй!.. Эй, Андъэй!..

Из-за деревьев вышел второй человек, как две капли воды похожий на первого, но без ружья, зато с картузом в руках, который, видимо, служил ему лукошком — картуз был полон морошки.

— Мой бъат «Нептун», — сказал первый, представляя второго.

Лена-вожатая, поджав губы, сердито посмотрела на братьев.

— Нам не до шуток, — сказала она, — у нас дело. Мы ищем радиостанцию «Нептун».

— Андрей, — представился второй, ничуть не картавя, что было странно. Казалось почему-то, что братья и в этом должны быть похожи. — Начальник радиостанции «Нептун». Однако каким образом?..

Но Лена-вожатая уже не слушала и не смотрела на него. Сосредоточилась и слово в слово повторила перехваченную радиограмму.

Братья многозначительно переглянулись.

— Моадцы! — восхищенно прокартавил первый, но второй не поддержал его.

— А я думаю, герои! — сказал он и весело скомандовал: — За мной!

Углубились в чащу и вскоре вышли на поляну. Странная это была поляна. С одной стороны ее полукольцом огибали вековые кедры, а с другой… с другой, насколько глаз хватало, лежали вывороченные с корнем, побитые бурей березы-солдаты — все, что осталось от таежного красавца — березового острова. Это и был Витин выворот.

Из палаток навстречу ребятам высыпали геологи. Узнав, кто и с чем к ним пришел, бросились обнимать гостей. Но тех уже и ноги не держали. Земля тянула их, как магнит. И они, едва сбросив рюкзаки с продуктами и батареями, тут же, вслед за ними, повалились в густую таежную траву. Сон мгновенно сморил их и — коварный! — лишил многих удовольствий. Удовольствия слышать, как «Нептун» разговаривает с «Сиренью». Удовольствия обонять запах жарящегося на вертеле гуся. Удовольствия видеть, как на поляне, разметав прах сигнального костра, приземляется прилетевший за ними вертолет. Ничего этого не слышали, не чуяли, не видели спящие, — ну и пусть! Зато, когда спящие проснулись, они были вознаграждены другими удовольствиями. Удовольствием слышать слова благодарности геологов, удовольствием лакомиться диким гусем, удовольствием поплавать по зеленому морю тайги на вертолете и в синих сумерках таежного вечера приземлиться на футбольном поле лагерного стадиона.

«Нептун» сообщил «Морошке» о времени вылета, и в лагере их уже ждали. Едва вертолет опустился на землю и выключил пропеллеры, как к нему со всех сторон кинулась пионерская армия, пленила прилетевших и растащила по отрядам…

К старшей вожатой Лене подлетел дежурный по лагерю с горном в руках.

— Как с отбоем? — спросил он. — Пора бы…

Лена устало улыбнулась и махнула рукой.

— Отбоя сегодня не будет, — сказала она.

Собака

Я стоял возле телеграфного столба и читал объявление.

Со стороны, глядя на меня, можно было подумать, что я или ненормальный, или в объявлении говорилось о чем-то таком, что для меня было равнозначно жизни и смерти.

Дул пронзительный ветер ранней весны, шел проливной по этому времени дождь, а я, держась руками за шляпу, как утопающий за спасательный круг, стоял и читал: «Пропала собака…»

Не смейтесь. Я сам вначале улыбнулся, увидев громадное, в половину газетного листа, объявление под этим заголовком. Мало ли собак пропадает!.. Двух десятков слов обычно вполне хватает, чтобы сухо, по-деловому оповестить человечество о своей беде и попросить его доставить пса-раззяву «по указанному адресу за соответствующее вознаграждение». А тут половина газетного листа! Вот это меня и удивило. «Повесть о пропавшей собаке», — иронически подумал я. Стал читать, и ирония моя сразу улетучилась.

Такого-то числа, во столько-то часов, говорилось в объявлении, один мужчина продал на птичьем рынке одной женщине одну собаку… Далее следовали приметы продавца, покупательницы и ее четвероногой покупки. О продавце: «угрюмый, в синем ватнике, с рюкзаком за плечами…» О покупательнице: «в зеленом пальто». О собаке: «среднего собачьего роста, волосатая, как молодой кукурузный початок, веселого характера, ушки торчком…» Но тут же следовала горестная приписка: «ушки от тоски могут висеть…» Кличка… Адрес… И слезная просьба ко всем: «Помогите найти друга!!!»

«Помогите!..» Так кричит корабль кораблю, когда терпит бедствие. И корабль, который слышит это, не раздумывая бросается на помощь.

Я хотел, я горел желанием помочь человеку, потерявшему друга-собаку. Но что я мог сделать? Явиться по указанному адресу и бодро сказать: «Три к носу — и все пройдет»? Слабое утешение. Нет уж, если помогать, то по-настоящему. Как? Я еще не знал. К тому же, прежде чем помогать, я должен был ответить на один вопрос, возникший у меня при чтении объявления: откуда пострадавший знал приметы участников купли-продажи? Сам при этом присутствовал? Или, хуже того, сам сперва продал собаку, а потом, когда перекупщик, в свою очередь, сбыл ее с рук, затосковал о друге?

Я еще раз пробежал глазами объявление и, подгоняемый ветром и любопытством, зашлепал по указанному адресу. Только там я мог получить ответ.

Вот он, дом, который я ищу. К тому времени, когда я нашел его, дождь перестал, и солнце, прежде чем выйти из-за туч, робко ощупывало землю лучами: не сыро ли?

На лавочке возле дома сидел молодой толстомордый небритый парень в дворницком фартуке и плакал.

Поодаль от парня — руки за спину, в школьных формах и весенних пальтишках — стояли мальчик и девочка.

Я присоединился к зевакам.

Мальчик и девочка, не сводившие глаз с дворника, не обратили на меня никакого внимания.

— Второй день плачет, — сказал вдруг мальчик.

— Пойдет напьется и снова плачет, — уточнила девочка.

— Да отчего же? — удивился я.

— Оттого, что собачку пропил, — сердито сказала девочка.

— Дать бы ему, — задумчиво сказал мальчик.

Я все понял. Оставалось уточнить подробности. Мальчик и девочка помогли мне в этом.

Они, оказывается, из соседней школы — «разведка интересных дел». И шефы дома, возле которого мы стоим. Шефы дома и шефы одной из обитательниц этого дома, Марии Эразмовны Тульковой, героини гражданской войны, живущей в квартире № 3.

Мария Эразмовна стара, слаба и одинока. А когда-то в юности была боевой и красивой. Они сами видели фотографию: Мария Эразмовна на коне Орлике с шашкой и наганом, а рядом Семен Михайлович Буденный, тоже на коне и тоже с шашкой. А на обороте фотографии надпись: «Буденновцу Марии Тульковой от Буденного Семена». Фотография старая, а надпись новая. Потому что сделана недавно, когда Семен Михайлович навестил Марию Эразмовну.

Раньше ее часто навещали. А потом — все реже и реже. Потому что тех, кто навещал, становилось все меньше и меньше. А сама Мария Эразмовна никого не навещала, хворала.

Пионеры узнали об этом и повадились в гости — то один придет, то другой, а то всем звеном ввалятся. Но Мария Эразмовна никогда не давала им засиживаться. Не потому, что они ей надоедали, а потому, что она сама боялась им наскучить.

Ребята разгадали это, и чтобы Мария Эразмовна никогда, даже ночью, не оставалась одна, подарили ей щенка, назвав Орликом. Он был для Марии Эразмовны всем — и другом, и сторожем, и цирком — развлекал хозяйку трюками, которым его обучили ребята.

И вдруг Орлик пропал. Вышел погулять и не вернулся. Весь дом — да что там дом — вся улица пустилась на поиски пропавшего, узнав, что Мария Эразмовна слегла от огорчения. Но первыми на след напали мои собеседники — мальчик и девочка, «разведка интересных дел».

Увидели плачущего дворника и, между прочим, поинтересовались причиной его слез. Узнали и от ужаса дара слова лишились. Стояли, немые от возмущения, и слушали пьяную исповедь дворника, в котором заговорила вдруг совесть: и про мужчину в синем ватнике, и про женщину в зеленом пальто, и про собаку среднего собачьего роста…

Обретя дар слова, отругали дворника и бросились к Марии Эразмовне.

Теперь я знал все, кроме одного: как помочь хозяйке Орлика? Нет, вру, знал! Знал с самого начала. Как только прочитал объявление.

Я должен был пойти домой, взять своего Рекса и одолжить его (Одолжить! На большее, увы, я не мог решиться) человеку, «терпящему бедствие». Я знал, Рекс не удивится переселению на новую квартиру. Он привык к этому. Уезжая в командировку, я всякий раз доверял его попечению друзей.

Я так и сделал. Зашел домой и, как на прогулку — поводок в руке, — повел Рекса к Марии Эразмовне.

Вот и квартира № 3. Но позвольте, там ведь полагается быть тишине? В квартире № 3 живет старый, слабый человек, к тому же убитый горем, — а я слышу веселый смех, а я слышу задорный собачий лай…

Я нетерпеливо распахнул дверь и замер на пороге: комната была полна людей и собак, людей всех возрастов — детей и взрослых — и собак всех мастей и пород. И центром внимания тех и других была седая, лежащая в кресле женщина с гордым, как у орла, профилем и доброй улыбкой на тонких, как ниточка, губах.

Я понял — не один я прочитал объявление. И не один я услышал призыв о помощи.

Рыжая шуба

Никто не видел, а девчонка Маришка видела. Паслось стадо. Коровы ели не ели, а больше сопели, недовольно оттопыривая толстые губы. Не то трава была невкусная, не то той травы было мало. А откуда ей быть на первом выпасе? Едва вылезла — и пожалуйте коровам на закуску. Подрасти не дали.

А как подрасти дашь, когда в колхозе от прошлогоднего сена один запах. Понюхаешь и почуешь, что сарай сеном пахнет. А самого сена нет. С осени не заготовили. Урожая на травы не было.

Вот председатель и велел гнать стадо по первой траве:

— Пусть постригут.

Председатель в молодости был парикмахером и выражался иногда профессионально:

«Я тебя причешу — сам себя не узнаешь» — это когда ругал провинившегося.

«Пусть постригут» — это когда велел гнать коров по первой траве.

И коровы «стригли», сердито грозя кому-то хвостами. Может быть, председателю.

А дед Андрей, пастух, грел на солнце лысину и дремал стоя, ухватившись за посох. Как будто собирался лезть по этому посоху на небо.

Вот что видела Маришка, играя сама с собой в прятки среди неживых еще кустов.

А еще видела, как из лесу вышел рыжий мужик — от шубы и шапки рыжий, — растопырил рыжие руки и погнал куда-то отбившегося от стада теленка.

Маришка хотела закричать — и не смогла. От страха язык отнялся и молчал как убитый, пока мужик был виден. Как будто мужик был колдун и наложил на язык печать молчания.

Но вот мужик скрылся, и язык заговорил. Да так громко, что коровы, задрав хвосты, ударили вскачь. А дед Андрей проснулся, увидел бегущих коров и заголосил:

— Куды-ы?

Потом набросился на Маришку:

— Ты чего?

— Рыжий мужик теленка увел.

Дед Андрей не сразу сообразил. А когда сообразил, сам не свой кинулся по следу. Но рыжий мужик как растаял. А с ним и теленок.

Дед Андрей испугался и погнал стадо домой. Село, увидев стадо, переполошилось. Так было только раз. Да и то на памяти старожилов. Пастух пригнал стадо в полдень. Но тогда началась война. И пастуха напугали пикирующие на стадо самолеты.

А сейчас? Что могло напугать пастуха сейчас?

Маришку окружили и, пока всего не выпытали, из круга не выпустили.

В «рыжего» поверили не все. Одни женщины. И то наполовину. О скотокрадах не слыхали с войны.

У мужчин веры не было:

— Показалось. У страха глаза с колеса.

— А теленок? — не сдавалась Маришка.

— Сам ушел. Шатун.

— Не сам, а с рыжим. — Маришка от недоверия чуть не плакала. — Рыжий сперва так гнал, а потом на четвереньках.

Все опешили.

— Что?!

— На четвереньках, — сказала Маришка, — чтобы незаметно было.

Всех осенило — медведь! Рыжий и на четвереньках…

И все, кто был, бросились к стаду — разбирать телят. У того теленок цел, у этого… У всех. Колхозный пропал. Кузька.

Председателю тоже было жаль Кузьку. Маришке просто так было жаль, а председателю по должности. С него за все спрос.

Председатель пожалел о прежней профессии. Никаких медведей. Иной и зарастет, как медведь, а ничего, справлялся. Пострижет, побреет, причешет — тот сам себя не узнает. А тут…

Председатель разозлился и стал ругать деда Андрея.

Дед Андрей, как громоотвод, слушал молча и грел лысину. Пусть погремит. Узнав, что «рыжий» — медведь, дед не считал себя виновным. Бороться с медведями не нанимался. Нанимался в колхоз, а не в цирк.

Председатель, не проняв деда, плюнул и пошел в контору звонить: искать по колхозам охотников.

Старался зря. Сколько ни звонил, охотников по колхозам не было. Бросил трубку и уставился на дверь. Как будто ждал — отворится дверь и войдет спасение.

Дверь отворилась, и вошел Роман, молодой лесник, в фуражке с козырьком и с гербом, как у всех лесников, и с усиками — одно перышко направо, другое — налево, а посредине выбритая полоска. Председатель оценил. Стрижется и бреется у хорошего парикмахера.

— Роман? — Председатель обрадовался леснику, как ястреб перепелке.

Не мог простить жалоб по начальству: не там, мол, колхоз рубит, не то, мол, рубит. А кому какое дело? Лес у колхоза в вечном пользовании. И пока колхоз существует, он где хочет, там и рубит, что хочет, то и рубит.

Председателя вызвали и растолковали. Автомат у солдата тоже в вечном пользовании. Пока солдат служит. Но палить из автомата солдат может не куда вздумается, а куда нужно и когда нужно.

Председатель понял, но обиделся на Романа: зачем жаловался? И, увидев Романа, обрадовался. Будет на ком зло сорвать.

Председатель нахмурился и угрюмо спросил:

— Слышал новость?

Роман застенчиво улыбнулся и пожал плечами:

— Нет.

— Твой медведь моего теленка задрал. — О колхозном председатель всегда говорил, как о своем.

От удивления глаза у Романа вспыхнули, как лампочки: вот-вот перегорят от напряжения.

— Мой медведь? — в голосе у Романа тревога и недоумение.

Председатель доволен:

— Это и доказывать не нужно. Из твоего леса вышел.

Роман знал, в его лесу медведи не водились. Значит, спустился с гор. Теперь пойдет скотину драть. А кто в ответе? Он, Роман: из его леса вышел.

Конечно, можно и не отвечать. Разве за землетрясение отвечают? Нет, потому что предвидеть не могут. Вот и он, разве мог предвидеть, что рыжий спустится с гор? Ладно, предвидеть не мог. А что потом сделал? Роман задумался. Выход один — идти на медведя.

Роман представил, как это может быть. Худенький, на ножках-ходульках, с ружьем наперевес, он идет на медведя. Идет на медведя, а медведь, рыжая глыба, стоит и ждет, как борец на ковре, растопырив руки и согнувшись буквой «Г»… С таким схватись. С ружьем сомнет.

Но Роману на медведя наплевать. Он упрямо лезет вперед, и медведь, рыжая глыба, вдруг пугается этого упрямства, как порой кошка пугается воробья, и медленно пятится назад. Медленно, потому что пятиться быстрей медведю не позволяет его медвежье достоинство, и наконец исчезает в лесу.

Ах как легко побеждать в воображении! От воображаемой победы Роман сам не свой — боевой и веселый.

Председателю Романова веселость кажется подозрительной: может, над ним смеется? Председатель смотрит на Романа, и Роман, уловив взгляд, становится серьезным. И чего развеселился? Попробуй-ка он наяву схватиться с медведем. А что делать? Придется схватиться. Хоть и не хочется, а придется. На войну тоже никому не хочется. А надо — идут. Вот только ружья нет. А без ружья нельзя. Не будет ружья — он не пойдет. Втайне Роман надеется, что ружья не будет. Потупив глаза, признается:

— Ружья с собой нет. Жаль…

Председатель, наоборот, смотрит в упор, ехидно. Взгляд у председателя понимающий: лесник труса празднует. От этого взгляда Роману не по себе. Кому охота, чтобы у него в душе, как в книге, читали. А председатель читает, как в книге. Роман действительно труса празднует: курицы не зарубил, боялся, а тут — медведь. Разве не забоишься? Оттого, что председатель знает про его трусость, у Романа зло на самого себя. От зла и решимость: будет ружье — пойдет!

Ружье нашлось. Его вынес председатель. Роман взял и пошел. Председатель задумчиво посмотрел вслед. Неужели ошибся, и молодой лесник не трусит? Тогда председателю жаль стало лесника. Мог бы и не ходить в одиночку. Впрочем, его дело. В конце концов, за медведей отвечает он, лесник.

Девчонка Маришка вызвалась проводить. До того места, где видела рыжего. Вот оно. А вот и следы: полумесяцем — копытца теленка, гребешком — когти медведя.

— До свидания, Маришка. Дальше я один.

Сказал и солгал. Не один, а вдвоем. Вдвоем со страхом. И то не так. Не вдвоем, а втроем. Еще ружье. С ружьем не так страшно. Как будто совсем нестрашно. «Лесник… Мирная профессия…» Подумал и усмехнулся: ничего себе «мирная» — с ружьем на медведя!

Дорога через лес пошла в гору. Следы полумесяцем вдруг кончились. Возле высохшей лужи. Странная лужа. Запеклась, как пенка на молоке. Присмотрелся и ахнул: лужа крови. Медведь задрал теленка. Ну, погоди, разбойник! Разозлился. От злости пропал страх. Пошел смелей.

Вдруг остановился: медвежьи следы возле ели. И еловые лапы на земле — то там, то тут. Кто драл и зачем? Припомнил, где-то здесь расщелина в скале. Огляделся. Вон она. Еловыми лапами завалена. Разгреб лапы. Рыжее что-то. Рыжее на белом. Белое — это снег. А рыжее что? Потрогал. Мягкое. Теленок! Медведь теленка задрал и в щели, как в погребе, спрятал. А сверху еловыми лапами завалил: от вора и от солнца. Ну погоди, разбойник!

Взял ружье наизготовку, затвор взвел и — дальше. Еще смелей полез. Лезет и слышит: рычит кто-то. Прислушался. Медведь рычит. А подвывает кто? Волки!

Продрался сквозь кусты, глянул и застыл. Медведь с волками сражается. Волков штук пять, а медведь один. Наверное, тот самый. Медведь как воевода. В лапах сосенка с вырубки, как палица. Взмахнет раз — волки взвоют и в сторону подадутся. Взмахнет другой раз — волки еще раз взвоют и в другую сторону подадутся. Один, подбитый, поодаль скулит. И раны зализывает. Другой, серая шкура, пластом лежит — убитый. Ну и побоище… Засмотрелся и про опасность забыл. Ай да медведь! Не в цирке ли служил? Роман раз видел: медведь-воевода в окружении врагов-волков.

Молодец, хоть и вор.

Вдруг что-то треснуло, и медведь как сквозь землю провалился. Сквозь землю и провалился. В яму. Угольную. В яме чурки жгли. На уголь для самовара. Роман сразу догадался. Из ямы, как из трубы, сажа столбом. Как дым.

Волки ошалело переглянулись и завыли обиженно и зло. Такую добычу упустить! Потом уселись в кружок и стали ждать: может, медведь еще вылезет? Ждут и по сторонам поглядывают. У Романа мороз по коже, зуб на зуб не попадает. Увидят — пропал. Пятеро на одного. Ну, пусть не на одного. Пусть на двоих, считая ружье, Ладно, одного он убьет, а остальные? Остальные… Страшно подумать.

Роман замер и как окоченел: положи на макушку яйцо — не шелохнется. Жаль, не улитка. В самого себя спрятаться от страха нельзя. Теперь и уйти нельзя. Услышат серые — кинутся.

Чу! Кричат где-то.

— Роман!

— Роман Васильевич!!!

Его зовут. Многими голосами. И волки услышали. Ушами запрядали, хвостами задергали, морды навстречу людям: сколько их там? А голоса все ближе.

— Рома-ан Васильеви-ич!!!

Волки, каждый по разу, недовольно огрызнулись и потрусили в чащу. Подбитый, скуля, пополз следом.

Роман встал. Ноги как в иголках. Покалывает от долгого лежания. Шагнул навстречу подбежавшим. Узнал в толпе председателя — запыхался, дышит, как лошадь. В глазах у Романа вопрос: каким чудом тут?

Председатель вместо ответа сует Роману патроны. Оказывается, ружье, что лесник взял, не заряжено. Председатель не сразу спохватился. А когда спохватился, собрал мужиков — и на выручку. Но, кажется, зря спешили. Медведя, сколько ни выглядывали, нигде нет. Председатель ехидно улыбнулся:

— Тю-тю медведь, а?

Роман как можно равнодушней ответил:

— Он у меня в яме.

Сказал, и глаза в землю. Хотите, мол, верьте, хотите — нет. Мужики не успели удивиться. Яма глухо зарычала медвежьим голосом, и мужиков, как листья вихрем, в одну кучу сбило.

— Скорей! — закричал председатель. — Стреляй!!!

— Не стоит, — сказал Роман. — Мы его и так возьмем. В зоопарке спасибо скажут.

Хромой попугай

В одном городе, при людях, жил хромой попугай. Говорящий. У человека чему не научишься… Правда, знал попугай немного. Всего два-три слова. В том числе «дурак». Но в значении слов не разбирался. В этом он был похож на ребенка. Что услышит, то и запомнит. Но ребенок с годами вырастает и не произносит плохих слов. А попугай всю жизнь остается глупым и городит что попало.

А еще попугай умел кричать «пожар». Этому его научил друг семьи пожарный дядя Митяй — молодой и веселый. Он, когда приходил, всегда занятно рассказывал о пожарах. Послушать его — интересней зрелища нет на свете.

Один раз Митяй пришел и удивился: попугая не слышно. Посмотрел на Мишу, сына хозяина попугая, — молчит. Посмотрел на папу, хозяина попугая, — молчит. Молчат и друг на друга не смотрят. Пожарный Митяй испугался. Может, попугай сдох? О том, что пропало, не говорят. Чтобы не огорчать хозяев. Но если тебя распирает любопытство, как быть?

Митяй посмотрел на клетку и сказал:

— Эх, и погодка сегодня…

Папа перехватил взгляд и ответил:

— Погодка тут ни при чем…

И пожарный Митяй узнал то, что произошло.

Клетка опустела потому, что Миша подарил попугая товарищу. Когда папа узнал об этом, он рассердился и хотел поставить Мишу в угол. Но мама сказала, что это непедагогично, и он не поставил.

То, что папа рассердился, Мишу удивило. Папа сам, угощая Мишу чем-нибудь, наказывал:

— С ребятами поделись, человек.

И человек, то есть Миша, делился: то яблоком, то еще чем.

Может, папа рассердился, что Миша «поделился» попугаем без спросу? Нет. Совсем не потому. Дареное — не дарят. А попугай был дареный. Папе подарили попугая в зоопарке. Может, потому, что попугай был хромой. Но папа и хромому подарку был рад. А подарок, какой он ни есть, вторично дарить не принято.

Но Миша не знал этого. Чтобы успокоить папу, он сказал:

— Я не насовсем. Пока поправится.

Он имел в виду больного товарища. Но папа даже это не принял во внимание. Продолжал дуться.

Вот как все было. А что из этого вышло, станет известно дальше.

Митяй, или Дмитрий Павлович, как уже было сказано, служил пожарным. А пожарный всегда на посту: когда ест, когда телевизор смотрит, когда спит, — всегда.

Раз Митяй спал, как вдруг оглушительно зазвонил колокол.

Пожарный Митяй проснулся, надел каску и побежал садиться в красную машину. Это было недалеко. Ведь Митяй спал на службе. А его служба была единственным местом, где за сон на посту не ругают и не наказывают.

Красная машина фыркнула и помчалась. Как она визжала! Услышав ее, другие машины разбегались в стороны, а люди останавливались и тревожно смотрели вслед.

Вот и пожар. Горел трехэтажный деревянный дом. Митяй выскочил и побежал. За ним выскочили и побежали другие. Один зевака сказал:

— Бегут, как муравьи.

Был вечер, и все кругом было красным: небо, деревья, люди.

В толпе сновала женщина.

— Лешка! — кричала она и прислушивалась, как в лесу.

Но никто не откликался, и она снова ныряла в толпу. На огонь она не смотрела. Даже подумать боялась, что ее Лешка в доме.

Прибежала еще одна красная машина. Из нее, как рога из улитки, вылезла лестница. Зашипели, как змеи, толстые пожарные рукава и стали пеной плеваться в огонь. Лестница подъехала к дому, и Митяй полез на крышу.

Она чадила, как худая плита. Над крышей, как шпаги, скрестились струи воды. Пожарный Митяй надел маску и полез в слуховое окно. Показалось, будто нырнул в горячий сугроб. На чердаке было жарко и белым-бело от дыма.

Митяй присел и стал шарить вокруг. Нащупал кольцо и поднял люк, ведущий вниз. Из люка, навстречу, внезапно метнулось пламя… Митяй испугался, но не отступил. Он был упрямый, а упрямые не отступают. Повис на руках и спрыгнул в огненный колодец.

Огляделся. Коридор. Пламя с хрустом жует обои. Две двери. Одна настежь. Другая закрыта. За той, что настежь, никого. За той, что закрыта… Она закрыта на ключ. Стесняться не приходится. Митяй разбегается и с третьего удара высаживает дверь.

Входит. Никого. Поворачивается, чтобы уйти, и вдруг слышит:

— Пож-жаррр…

У Митяя мороз пробежал по коже. Оно бы в такую жару ничего, да страшно. Может, послышалось?

Митяй обернулся, снял маску и увидел клетку. В клетке билась зеленая птица.

— Пож-жаррр! — кричала она. — Дурр-рак!..

Вот так встреча. Мишкин попугай? Митяй открыл клетку и выпустил птицу. Попугай заковылял по полу. Ну конечно же Мишкин — хромой…

Пожарный Митяй хотел поймать попугая, но не тут-то было. Попугай ковылял по полу и не давался в руки.

— Пропадешь, дура! — крикнул Митяй.

— Дур-рак! — крикнул попугай и спрятался под кроватью.

Делать нечего. Митяй приседает и заглядывает под кровать. В комнате еще не горит, но от огня в коридоре светло, и Митяй вдруг видит под кроватью мальчика: спрятался от страха. Глаза остановились и как мертвые смотрят на дядю Митяя. Теперь его оттуда ничем не выманишь…

Митяй ложится на пол и некоторое время с улыбкой рассматривает мальчика. Не суетится, не кричит, а лежит и спокойно, как будто ему другого дела нет, с улыбкой рассматривает мальчика. Потом спрашивает:

— Страшно, да? — А сам улыбается, как будто о страхе и речи быть не может. Какой страх? Вот он лежит перед мальчиком и как ни в чем не бывало улыбается: — Страшно, да?

Глаза у мальчика оживляются. «Страшно? Нет. Ведь тебе не страшно. Почему же мне должно быть страшно?» Митяй доволен. Теперь мальчиком можно командовать — страх прошел.

— За мной! — крикнул он, подбежал к окну и выбил раму.

— Поликарпов! — закричали внизу.

Его увидели и подвели лестницу. Надо было спешить. Огонь поджаривал пятки. Дядя Митяй схватил одеяло и закутал мальчика. Птица сама сунулась в руки. Рядом с окном ударила струя и сбила пламя. Дядя Митяй вылез в окно и зацепился ремнем за лестницу.

— Давай! — махнул он.

Лестница отвалилась от окна и встала торчком. Все, кто видел это, ахнули. Но ничего не случилось. Лестница покачнулась и опустила дядю Митю на другой стороне улицы. Дядя Митяй развернул одеяло и выпустил мальчика.

— Лешка! — закричала в толпе какая-то женщина и, всплеснув руками, кинулась к Митяю.

Не успела она обнять Митяя, как из толпы высунулся высокий гражданин и тоже стал благодарить пожарного. Он так расчувствовался, что обещал за спасение сына положить за пожарного Митяя жизнь.

Жизни высокого гражданина Митяй не принял, однако попросил подарить ему хромого попугая, которого он спас вместе с сыном.

— С удовольствием, — сказал высокий гражданин.

— Чтоб она пропала, — сказала женщина. — Кричала, кричала «Пожар», и накричала.

Митяй понял и улыбнулся. Сунул попугая шоферу машины-лестницы и снова полез в огонь.

О том, что случилось дальше, можно догадаться. Митяй вернул попугая прежним владельцам и водворил мир в семье.

Потом он часто рассказывал эту историю как самый веселый случай из его пожарной жизни. Но тем, кто слушал, она не казалась смешной.

Певцы

Был вечер.

Павка пел.

А я стоял под дубом и слушал своего друга.

Из всего вышесказанного не следует, однако, что мой друг Павка пел, сидя на дубе. Нет, он пел у себя дома, на втором этаже. И дуб, под которым я стоял и слушал Павку, не имел к этому пению ни малейшего отношения. Но если вы подумали, что дуб в моем рассказе можно заменить любым другим деревом, то глубоко ошибаетесь. Нельзя, во-первых, потому, что никакое другое дерево под Павкиным окном не росло. Во-вторых, дуб, о котором идет речь, был не только дубом, а еще по совместительству и «черным ходом», по которому мы, то есть я и мой друг Павка, сообщались друг с другом, как два сосуда.

Это случалось всякий раз, когда или меня не пускали к Павке, или, наоборот, Павку не выпускали ко мне. Тогда или я лез к Павке по дубу, или он тем же ходом вылезал ко мне.

Но не в дубе дело. Дело в том, что Павка пел! А это было просто невероятно. Поющий Павка так же не укладывался в моей голове, как говорящая рыба.

Когда-то моего друга не приняли в хор. Из-за отсутствия голоса. Павка обиделся и вообще перестал петь. Даже на уроках пения и то не пел, а лишь для вида разевал рот. Поэтому можете представить, как я удивился, услышав Павкино пение!

Я свистнул, вызывая своего друга. Дудки. Он даже не отозвался. Наверное, не расслышал из-за своего дурацкого пения.

Я разозлился и стал вызывать Павку по-другому: мяукал, кукарекал, куковал, щелкал, лаял, гоготал, кудахтал, мычал, блеял, хрюкал, рычал, квакал, ржал, крякал и каркал до тех пор пока… не докаркался. Из окна первого этажа высунулась Павкина бабка и со словами «Кыш, проклятая» плеснула в меня чем-то горячим. Я, правда, тут же по запаху догадался чем — чаем! Но это не принесло мне облегчения. И я, ошпаренный, чуть не взвыл от боли. Но не взвыл. Назло бабке. Чтобы потом не радовалась, что ошпарила меня чаем.

…Как это говорится: если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе? Я так и сделал: «пошел» к Павке «черным ходом». Вскарабкался по-медвежьи на дуб, заглянул в Павкину комнату, и рот мой сам собой открылся от изумления. До сих пор удивляюсь, как это ни одна синица не приняла его за леток дуплянки. Хорош бы я был с синицей в животе!

Но ближе к делу. Вы ведь еще не знаете, почему мой рот сам собой открылся от изумления. А потому, что я увидел своего друга Павку. Не вообще увидел — подумаешь, чудо: Павка! — а увидел его в позе черта Мефистофеля из оперы Гуно «Фауст», исполняющим известную арию под названием «Люди гибнут за металл».

«Люди гибнут за металл… за металл… за металл…» — донеслась до меня мелодия арии.

Но что-то в этой мелодии было не то. Я прислушался еще лучше и понял — не те слова, не «люди гибнут за металл», а «круг из точек состоит… состоит… состоит…». Белиберда какая-то!

Я мяукнул.

На этот раз мой голос дошел, и рыжая, как подсолнух, Павкина голова выросла в окошке. Невозможно описать, как он мне обрадовался! Красная трещинка улыбки расколола его лицо и протянулась от уха до уха.

— Входи! — крикнул Павка, хватая меня за шиворот и втаскивая в комнату. — Вместе учить будем. Одну я уже выучил.

«Одну… чего?» Моя мысль заметалась в поисках ответа, а спросить у Павки я не посмел. Опять сочтет за бестолкового. «Одну теорему по математике»? «Одну главу по истории»? «Одну…» Нет, не догадаться. И я осторожно спросил:

— Выучил одну… чего?

— Арию по алгебре, — сказал Павка и раскрыл учебник. — Читаем: «Множество всех точек плоскости, расстояние каждой из которых… — Павка торжественно поднял палец, — каждой из которых от данной точки этой плоскости не больше данного, называется кругом».

— Какая же это ария? — удивился я. — Просто определение.

— A-а, какая ария? — ехидно спросил Павка. — Сейчас услышишь. — И запел: — Круг из точек состоит… состоит… состоит… Теперь понял?

— Теперь меньше прежнего, — покорно вздохнул я.

— Ну и балда! — вскипел Павка. — Простых вещей… «Ямщика» знаешь?

— Да, — признался я. — «Когда я на почте служил ямщиком…»

— Точно, — сказал Павка. — «Был молод, имел ты силенку».

— Не «ты», а «я», — поправил я.

— Чего «я»? — сердито переспросил Павка.

— Ямщиком, — сказал я, — на почте… не «ты», а «я».

Павка отмахнулся.

— Не в том дело, — сказал он, листая «Алгебру». — Ты вот, например, сразу и на всю жизнь запомнить можешь: «Если точки совпадают, то расстояние между ними равно нулю»?

— Не знаю, — сказал я, подумав, — наверное, если сразу, не смогу.

— Он еще сомневается! — вскипел Павка. — Конечно, не сможешь. А теперь слушай и пой: «От точки любой до нее до самой равняется дальность нулю». Начали. На мотив «Ямщика»: «От точки любой до нее до самой…»

— Равняется дальность нулю-у-у, — загудел я.

— Молодец! — похвалил меня Павка. — С тобой не пропадешь.

— И с тобой тоже, — сказал я, с благодарностью глядя на своего друга.

Павка скромно улыбнулся, но тут же посерьезнел.

— Пошли дальше, — сказал он, листая учебник. — Аксиома прямой: «Через любые две различные точки проходит одна, — Павка сделал ударение, — и только одна прямая!» Запомнил?

— Да, — сказал я, но Павка нахмурился, и я тут же поправился: — То есть не так чтобы очень, одним словом, не совсем…

— Сейчас запомнишь, — просветлел Павка. — «Костер» знаешь?

— Да, — признался я. — «Мой костер в тумане светит…»

— Точно, — сказал Павка, — «искры гаснут на лету». А теперь слушай и пой: «Через две любые точки путь одной прямой лежит». Начали. На мотив «Костра»: «Через две любые точки…»

— …путь одной прямой лежит, — подхватил я.

Мы спели еще несколько алгебраических арий, пока наконец Павка не вспомнил, что мне пора домой. Он всегда все, за исключением уроков, за меня помнил. Я искренне огорчился. А физика? А биология? А наконец, родной русский? По ним мы когда петь будем?

— Потом, — сказал Павка, — когда метод проверим.

Я понял — после того, как меня или моего друга Павку вызовут по алгебре и мы, «плошисты», утрем нос «хорошистам».

И вот этот день наступил. Начался урок алгебры, и моего друга Павку первым вызвали к доске. Павка многозначительно подмигнул мне и вышел. Глаза у него сияли. Правда, при виде математика — строгого и плоского, как учебник алгебры, Серафима Серафимовича — взгляд моего друга несколько потускнел, но я был начеку и тут же, чтобы ободрить друга, тихонько сыграл на губах арию Мефистофеля «Люди гибнут за металл»:

Серафим Серафимович поднял голову от журнала и пристально посмотрел на меня.

— Мне послышалось, — сказал он, не разжимая губ, — что…

— Это за окном, — вскочил я, — ария Мефистофеля из оперы Гуно «Фауст» «Люди гибнут за металл».

— А-а, — поверил учитель, — ну пусть их… гибнут, — и, обратившись к Павке, спросил: — Что называется кругом?

Я ликовал. Какое совпадение?! Подсказал и попал в точку. Теперь стоит только Павке спеть про себя арию «Круг из точек состоит…», как он сразу вспомнит, что «кругом называется множество всех точек плоскости, расстояние каждой из которых от данной точки этой плоскости не больше данного».

— Итак, — подсказал учитель, — кругом называется…

— Сейчас, — загорячился Павка, — я сейчас… — Он открыл рот и вдруг… запел: — «Люди гибнут за металл… за металл… за металл…»

Ученики, услышав Павкино пение, замерли, как деревья перед бурей, и вдруг, как те же деревья в бурю, затряслись от хохота.

— Молчать! — крикнул учитель и, подойдя к Павке, с опаской ощупал моего друга. — Ты случайно не того, не болен?

— Что вы, — сказал Павка, — я это… совсем здоров.

— Здоров? — учитель с сомнением покачал головой. — Здоров, а… поешь?..

— Это по ошибке, — горячась, сказал Павка, — надо не «Люди гибнут за металл», а… — И он, к моему ужасу, снова запел: — «Круг из точек состоит… состоит… состоит…»

Класс снова схватился за животы.

— Встать! — крикнул учитель классу. — Оводов, вон из класса. Голубев!..

Все сели, и я вышел к доске.

— Если точки совпадают, чему равно расстояние между ними? — спросил Серафим Серафимович и подозрительно покосился на меня.

У меня в голове сразу зазвучал мотив «Ямщика».

— Итак, — нетерпеливо подсказал учитель, — когда точки совпадают, то расстояние между ними равно… чему?

Я, как и Павка, открыл рот и, сам того не ожидая, понес на мотив «Ямщика»:

— «От точки любой до нее до самой равняется дальность нулю-у-у!..»

Что было потом, я плохо помню. Меня, как и Павку, тут же вытурили из класса. Но уроков в тот день у нас все равно не было. Стоило кому-нибудь вспомнить, как он «на почте служил ямщиком», и поделиться своими воспоминаниями с другими — всё, класс, как бомба, взрывался от смеха, и возмущенные учителя бежали с жалобами к директору. Увы, директор не мог их выслушать. Он был занят. Чем? Исследованием Павкиного метода изучения алгебры. Откуда мне это известно? А я там был. У директора. Вместе с Павкой. И вместе с ним на мотив «Костра» пел:

— «Через две любые точки путь одной прямой лежит…»

И знаете что? Это просто удивительно: директор, в отличие от учителя алгебры, смеялся. Может быть, потому, что был физик? А по физике, как вы знаете, мы еще не научились петь. Вот научимся, тогда посмотрим, засмеется он или нет. А пока пойте с нами. На мотив «Ямщика». Пойте и запоминайте: «От точки любой до нее до самой равняется дальность нулю-у-у».

Ну а если не можете петь — запоминайте так, как все. Вам же хуже.

Детективы

Украли козла… То есть в газете было напечатано не так, а «Пропал козел», но мой друг Павка умел читать между строк. «Пропал…» Как бы не так. Козел не мышь, та пискнет — не услышишь. А этот — «ме-ге-ге!». Как заблеет, глухой с перепугу проснется. Чего же он молчит, если пропал? А потому и молчит, что козлу не позволяют блеять. Кто не позволяет? Ну ясно кто — тот, кто свел козла со двора.

Первым из нас двоих о пропаже козла узнал Павка. Из газет? Нет, Павка газет не читал, предоставляя это занятие другим. Узнал от соседа, дедушки Мини, пенсионера, который, в отличие от моего друга Павки, читал все газеты подряд и делился прочитанным с каждым встречным и поперечным. Первым встречным в то утро был Павка, и дедушка Миня тут же огорошил его новостью:

— А козлик-то, пишут, пропал…

Павка с состраданием посмотрел на дедушку Миню. Старенький, какой с него спрос! Козлик сколько лет как пропал, может, сто, может, тыщу, а он, дедушка Миня, только сейчас спохватился. Но не обижать же старичка…

— Знаю, — махнул рукой Павка, — серенький…

Дедушка Миня почему-то изумился и разинул рот.

— Серенький? — переспросил он.

— А еще бабушкин, — уточнил Павка.

Изумлению дедушки Мини не было границ.

— Серенький и бабушкин… Точно… Так и напечатано было. А ты почем знаешь, ай читал?

— Знаю, — сказал Павка, не вдаваясь в подробности. — А он вам зачем?

— Козел-то? — спросил дедушка Миня, устремив на Павку взгляд прозрачных, как вода, глаз.

— Козел! Козел! — теряя терпение, разозлился Павка.

— Так пропал же… — страдальчески протянул дедушка Миня.

Павка с опаской покосился на своего собеседника. Может, он того, болен? Козлик столько лет как пропал, а он о нем со слезой: «Пропал же!..» Нет, дедушка Миня определенно болен. А раз так, то лучше всего ему посочувствовать. Павка притворно вздохнул и сказал:

— Да… напали на козлика серые волки.

— Напали? — ахнул дедушка Миня.

— Ага, — сказал Павка, тряхнув рыжей челкой, — и остались от козлика рожки да ножки…

Знал бы он, чего ему будут стоить эти рожки да ножки…

Дедушка Миня вдруг подпрыгнул, как петух, и куда-то убежал. А Павка, окончательно решив, что дедушка Миня «не того», пошел своей дорогой, которая и привела его вскоре ко мне. Впрочем, «пошел» — не то слово, и я беру его назад. Не пошел, а помчался, до того ему не терпелось поделиться со мной наблюдениями над дедушкой Миней. Он влетел ко мне, как метеорит, и, не переводя дыхания, понес:

— Понимаешь… жил-был… у бабушки… Ну этот… как его?., серенький…

— Котик! — некстати подсказал я.

Но Павка, увлеченный рассказом, даже не рассердился, только отмахнулся от меня, как от мухи.

— Не… Козлик! Понимаешь, был и пропал. А он его ищет!..

— Она, — поправил я.

Павка сразу выключился и посмотрел на меня так, что я невольно съежился.

— Кто… она? — грозно спросил он.

— Ну эта… как ее?.. Бабушка! — теряясь, ответил я.

— Дедушка! — рявкнул Павка. — Я тебе не про бабушку… Я тебе про дедушку… Миню-дедушку, ясно? Понимаешь, он пропал, козел этот… Когда еще пропал!.. А… он… его… ищет… — Павка развеселился: — Ищет, ха-ха-ха!

— Хи-хи-хи! — на всякий случай поддержал я Павку, но тут вдруг дверь приоткрылась, и смех, как пишут в книгах, замер у нас на устах. В дверной щели мы увидели сухонькую фигурку дедушки Мини.

Павка тут же ретировался за мою спину. Струсил? Плохо вы знаете моего друга. Не струсил, а, как в шахматах, произвел рокировку, или, попросту говоря, как командир, переменил позицию, чтобы с тыла руководить своей боевой силой, то есть мной.

— Спроси у него… Скорей!.. Спроси у него про что-нибудь постороннее, — зашипел Павка.

— Сейчас, — прошипел я в ответ и, собираясь с мыслями, начал: — Дедушка, а дедушка… я… это… спросить хочу…

— Про что это? — спросил дедушка Миня, высматривая из-за меня Павку.

— Про это… как его… — тянул я, загораживая собой друга.

— Про постороннее!.. — прошипел Павка.

— Потустороннее! — крикнул я.

— Чего? — опешил дедушка Миня.

— Ну про козлика этого… — И я вдруг некстати запел: — «Жил-был у бабушки серенький козлик»… Ой!..

В песенке, как вы правильно догадываетесь, никакого «ой» не было. «Ой» вырвалось у меня невольно, когда мой друг Павка ткнул меня локтем в бок. Но Павке что! Видели бы вы, в какой восторг пришел дедушка Миня, услышав мое пение.

— А бабушка вот она! — проворковал он и за руку, из-за двери, втащил в комнату большую, как баржа, бабушку Смирнову, нашу уличную соседку.

Бабушка Смирнова вперила в меня черный глаз и басом спросила:

— И где он, пропащий?

Я растерялся. Пропащий? Кто пропащий? Уж не Павка ли? Ну ясно, он. Насолил бабушке Смирновой и прибежал ко мне прятаться. Нет, чтобы лицом к лицу встретить опасность… А еще командир! Ну погоди же… Я отступил в сторонку и сказал:

— Вот он, пропащий!

Я думал, бабушка Смирнова так и кинется на Павку, а она вдруг вместо этого кинулась на коленки и стала зачем-то шарить у меня под кроватью, шарить и гудеть:

— Петь!.. Петь!.. Петь!..

Вдруг меня осенило: «Петь…» Да ведь это же… Да ведь так звали козла бабушки Смирновой! Петь, Петька! И он, козел этот, наверное, у нее пропал. Значит, Павка тут ни при чем. Не он пропащий, а козел.

Мне стало стыдно. Ни с того ни с сего взять и предать друга! «Предатель, предатель, предатель», мысленно казнил я себя, не смея глаз поднять на бывшего друга. Бывшего! Именно так. В том, что Павка навсегда отвернется от меня, я нисколько не сомневался. Разве предательство прощается?

Я робко посмотрел на своего друга и удивился: Павка не только не хмурился, а, наоборот, сиял, как звезда первой величины. Это — раз, а потом, — он просто не смотрел на меня, из чего я сделал вывод, что чувство мести в нем уступило место какому-то другому, более сильному чувству. Но какому? Я стал наблюдать за Павкой. А он сиял, сиял и вдруг хихикнул в спину бабушке Смирновой:

— Не здесь ищете!

Бабушка Смирнова выпрямилась и грозно уставилась на меня:

— А ты говоришь, здесь он, пропащий…

Я хотел оправдаться, но Павка, давно уже сообразивший, что к чему, и рта мне не дал разинуть.

— Не здесь, — ответил он вместо меня. — Но мы его все равно найдем, верно, Славка?

Дружеское «Славка», равное прощению, так обрадовало меня, что я, не отдавая отчета в своих словах, тут же пообещал бабушке Смирновой найти не только козла, но и африканского слона в придачу, если она того пожелает.

От слона, правда, бабушка Смирнова отказалась, а за козла уцепилась, обещав, если найдем, награду.

Тут и дедушка Миня встрял, показав газету, в которой было напечатано: «Пропал козел. Нашедшему обещана награда…»

— А мы не за награду, — обиделся вдруг Павка. — Мы так… работаем…

— Работаете? — Бабушка Смирнова вытаращила глаза. — Кем работаете?

Павка подмигнул мне и, не задумываясь, ответил:

— А этими… юными детективами.

— Юными… чего? — прогудела бабушка Смирнова и наставила на Павку ухо.

— Де-тек-ти-вами! — проорал Павка.

Бабушка Смирнова отшатнулась и испуганно посмотрела на дедушку Миню:

— Это что ж за дефективы такие?

— Детективы, — поправил начитанный дедушка Миня. — От слова, как бы сказать, дети. — Дети-активы. Активисты, значит.

Бабушка Смирнова поняла и заагакала:

— Ага! Ага! Активисты!.. И козла они найдут?

Дедушка Миня с состраданием посмотрел на бабушку Смирнову и печально пропел:

— Нашли бы, коли не волки…

— Какие волки? — грозно протрубила бабушка Смирнова, наступая на дедушку Миню.

— Ихние вот, — дедушка Миня, пятясь, кивнул в нашу сторону, — серые!..

— Сожрали? — Бабушка Смирнова всплеснула руками и двинулась на нас. — Когда сожрали?

На этот раз Павка держался стойко. Ни один мускул не дрогнул на лице моего друга.

— Давно уже, — сказал он, и бабушка Смирнова нахмурилась. — Но не вашего, — добавил Павка, и бабушка Смирнова просияла.

— Не нашего? — обрадованно прогудела она.

— Не вашего, — в тон ей прогудел Павка. — Вашего мы найдем. Вот только опрос снимем. — И, не дав бабушке Смирновой опомниться, скомандовал: — Славка! Тетрадь и карандаш!

Я подал.

Павка взгромоздился на табурет, посмотрел на бабушку Смирнову и строго спросил:

— Рост?

Бабушка Смирнова неожиданно рассердилась:

— А я не меряная!

Павка не остался в долгу и тоже рассердился:

— А я не про ваш, а про козлов рост спрашиваю!

— Козлов? — опешила бабушка Смирнова. — Да кому он надобен?

— Нам… надобен, — сказал Павка, — для опознания: рост, вес, объем… этого, как его, пуза!

— Брюха, — поправил дедушка Миня.

— Брюха, — не споря согласился Павка, — а то как же мы его опознавать будем, когда найдем?

— Вы наперво найдите, а я уж без вас опознаю, — прогудела бабушка Смирнова.

Но Павка бубнил как заведенный:

— Рост… Вес… Объем…

— Рост, вес, объем, — взорвался вдруг тихий дедушка Миня, — а где мы их тута, без козла, найдем?

Странно, но Павка, не терпевший, когда его передразнивают, на этот раз почему-то не рассердился, а, наоборот, посмотрел на дедушку Миню, как на родного.

— Тута? Без козла? — обрадованно вскричал он. — А мы вам его сейчас представим.

Я с опаской посмотрел на Павку: с ума он, что ли, спятил? Представить козла! Да где он его возьмет? В том, что Павка впопыхах оговорился, я нисколько не сомневался. Надо было сказать «предоставим», а он сказал «представим».

Увы, я тут же убедился, что никакой оговорки в Павкиных словах не было. Павка вдруг соскочил с табурета, подбежал ко мне, выволок на середину комнаты и крикнул:

— Делай, как я, — и рухнул на четвереньки.

Я машинально повторил его маневр и тоже рухнул.

— Стой и не шевелись, — сказал Павка и позвал: — Бабушка, а бабушка!

— Что тебе? — отозвалась сверху бабушка Смирнова.

— Подумайте и ответьте, — сказал Павка, — кто из нас больше похож на вашего пропавшего козла?

— Оба вы больше на дураков похожи, — отозвалась бабушка Смирнова.

Павка вскочил как ужаленный и напрямик сказал бабушке Смирновой, что если она еще раз обзовет нас дураками или не будет слушаться Павкиных указаний, то не видать ей своего козла как своих ушей.

Бабушка Смирнова тут же присмирела и сказала:

— Ладно уж, указывай!

Павка занял прежнюю позу и повторил вопрос: кто из нас двоих больше похож на пропавшего козла?

Бабушка Смирнова наклонилась и стала нас ощупывать. Сперва Павку, потом меня. Я не вынес щекотки и захохотал как ненормальный.

— Этот, — сказала бабушка Смирнова, — он упитанней.

— Теперь все! — вскочил Павка. — Теперь мы всех козлов переловим!

— Всех-то зачем? — усомнился дедушка Миня.

— Для сравнения… Поймаем и будем со Славкой сравнивать, — сказал Павка и добавил: — Операция начинается! Посторонних прошу не мешать!

Посторонние поняли и удалились, а мы сели за стол и стали разрабатывать версии похищения козла.

«Версия № 1», — написал Павка и вопросительно уставился на меня. Он всегда так уставлялся, когда ждал подсказки.

— Козла украл вор! — сказал я.

Павка прямо обрадовался моим словам.

— Верно, — согласился он, — но знакомый вор!

— Как, — опешил я, дивясь Павкиной проницательности, — наш знакомый?

— Не наш, — огрызнулся Павка, — а козлов. Вор его сперва приручил, а потом увел, ясно?

— Ясно, — сказал я. — А как мы его найдем?

— Методом исключения, — сказал Павка. — Как ты думаешь, дедушка Миня мог увести козла?

— Не мог, — сказал я.

— Так и запишем — не мог, — берясь за тетрадь, сказал Павка. — А ты бы мог?

Я обиженно надулся: как? Меня, своего лучшего друга, подозревать в уводе какого-то козла? Но Павка даже не взглянул на меня.

— Не мог, — сказал он, записывая меня в тетрадь. — А я бы мог, как ты думаешь?

— Не мог, — твердо ответил я.

— Не мог, — подтвердил Павка, записывая себя. — А бабушка Смирнова могла?

Мне показалось, что я ослышался.

— Какая бабушка Смирнова? — переспросил я.

— Та, которая Козлова, — крикнул Павка, — бабушка козла?

— А… — дошло до меня. — А зачем? Зачем ей у самой себя?

— Ну не знаю, — уклонился Павка, — может, для славы…

— Для славы? — опешил я.

— Ага, — сказал Павка, и глаза у него загорелись. — Так про нее кто знал? Никто. А теперь все знают. — Павка вдруг погрустнел: — Как бы она из-за этой славы следствию не помешала.

— А как она может? — спросил я.

— Очень просто, — сказал Павка. — Забьет козла и съест, а мы — ищи-свищи ветра в поле…

В конце концов Павкины подозрения вывели меня из себя, и я не выдержал.

— Не крала она этого козла! — заорал я.

— И я так думаю, — спокойно сказал Павка и записал бабушку Смирнову.

Потом в ту же тетрадь мы записали наших пап и мам, дедушек и бабушек, сестер и братьев, дальних и близких родственников, всех дворников и сторожей, учителей и вожатых, шоферов и кондукторов, поваров и пекарей, портных и сапожников, монтеров и водопроводчиков, истопников и трубочистов, плотников и слесарей, врачей и аптекарей, продавцов и парикмахеров, пенсионеров и пионеров, школьников, дошкольников и грудных младенцев… Впрочем, младенцев Павка тут же вычеркнул.

— Не ковбои! — сказал он. — Где им с козлом справиться? — Потом, с видом победителя, положил руку на тетрадь и радостно добавил: — Теперь он у нас в руках, козлокрад!

«То есть в тетради», — по-своему воспринял я Павкино иносказание и вслух удивился:

— Как в руках? Мы ведь одних… этих, как их… «вне подозрения» записывали.

Павка снисходительно усмехнулся.

— А теперь тех, кто в подозреваемых остался, запишем, — сказал Павка. — Козлокрадов!

— Ты думаешь, их было много? — спросил я.

— Неважно сколько, — рассудил Павка, — важно, что были. Вспоминай скорей!

— Вспоминать? — удивился я. — Что вспоминать?

— Не что, а кого, — сказал Павка, — тех, кто остался, козлокрадов! Вспомнил?

— Не, — сказал я, — ни одного.

Павка сперва задумался, а потом обрадовался.

— И не вспомнишь! — сказал он.

— Это почему же? — спросил я.

— Потому что еще никому не удалось вспомнить того, чего никогда не было, — сказал Павка.

— Не было? — удивился я. — Козла не было?

— Козел был, — сказал Павка, — вора не было!

Я тут же пожелал узнать, как моему другу удалось установить эту истину?

— Методом исключения, — гордо сказал Павка. — Мы сперва кого исключили?

— Тех, кто «вне подозрения», — сказал я.

— Верно, — сказал Павка и хитро посмотрел на меня. — А кого в подозреваемых оставили?

Меня вдруг осенило:

— Никого… — сказал я и развел руками.

— Вот именно никого, — сказал Павка и повторил мой жест.

— Как же теперь с козлом быть? — растерянно заморгал я.

— Как быть? — переспросил Павка, и тут я еще раз убедился в том, что нет таких тупиков, из которых мой друг не нашел бы выхода. — Разрабатывать новую версию! — бодро воскликнул он. — Ты вот как думаешь, кто, кроме человека, мог еще увести козла?

У меня не было выхода. Мой друг Павка терпеть не мог тугодумов. И я бухнул:

— Козодой!

— Чего? — разинул рот Павка.

— Козодой, — повторил я, — птица такая…

Павка невольно поморщился:

— Знаю, что птица. Ну и что?

— Знаешь, а спрашиваешь, — надулся я.

— Знаю? — удивился Павка. — Ничего я не знаю.

— А чего тут знать, — снизошел я, — увел козодой козла, ну и…

— Ну и?.. — поощрительно спросил Павка и как-то странно насторожился. Но я, увлеченный разработкой своей версии, не обратил на это внимания. — Ну и?.. — домогался Павка.

— Ну и… увел и доит где-нибудь в укромном местечке.

То, что последовало за этим, сбило меня с толку. Павка вдруг повалился на кровать, лицом в подушку, и глухо зарыдал. Неужели история с козлом так подействовала на моего друга?

Я осторожно коснулся Павкиного плеча и как можно нежней промолвил:

— Брось!.. Не расстраивайся… Стоит ли из-за какого-то козла… — Я не договорил.

Павка вскочил, продолжая хохотать, — ну да, хохотать, а не рыдать, как мне показалось! Но вдруг осекся и подозрительно уставился на меня.

— А ты это серьезно, — спросил он, — про козодоя?

— Серьезно, — сказал я, — а что?

Павка схватил кружку, стоявшую на подоконнике, и протянул мне.

— Тогда, — торжественно сказал он, — иди и принеси…

— Чего принести? — спросил я.

— От козла молока, — сказал Павка. — Это еще никому на свете не удалось. Ты будешь первым.

Я почувствовал, что жар заливает мое лицо и шею. Надо же так опростоволоситься! Козодой, доящий козла! Было от чего засмеяться. Не козлов он доит, а коз. Это же ясно как день! От козлов какое молоко?

Я вздохнул, переживая свою ошибку, но мой друг не дал мне разнюниться.

— Слушай мою версию! — крикнул он и, помедлив для эффекта, сказал: — Козел… ушел… сам!..

Так он и дождался аплодисментов!.. Дудки! Попав впросак с козодоем, я не очень торопился признать Павкино превосходство. Наоборот, попытался даже принизить его открытие.

— Сам бы ушел, сам бы и пришел! — пробурчал я, но Павка и ухом не повел. Мой друг никогда не нуждался в чужом мнении, полагая, что вполне может обойтись своим.

Павка уселся за стол, раскрыл тетрадь и стал записывать:

«1) Опрос свидетелей. Установить, когда в последний раз шел дождь? (Славка).

2) Изучение следов. Определить, чем следы козла отличаются от следов других копытных животных, как-то: коров, свиней и овец (Павка)».

Я прочитал и с восхищением посмотрел на своего друга. Ну и голова — гений! Нет, недаром говорится, что все гениальное просто. Вот и Павкина версия — до чего проста: взял след и шпарь по нему, пока не сыщешь того, что ищешь! Однако мне вот, несмотря на простоту, она не пришла в голову. А Павке пришла. Почему? Потому что он — гениальный, а я нет. Молодец Павка. Всегда им буду гордиться.

А Павка тем временем распоряжался.

— Опросишь свидетелей, — говорил он, — и установишь, когда в последний раз шел дождь.

— А чего тут устанавливать, — робко возразил я. — В последний раз дождь шел в начале лета, а сейчас конец августа…

— А кто это подтвердить может? — ехидно спросил Павка.

— Как кто? Я могу, — сказал я.

— Одного свидетельства недостаточно, — отрубил Павка. — Опросишь и установишь!

И мы разошлись, сговорившись встретиться через час. Я отправился устанавливать дату последнего дождя, а Павка — изучать козлиные следы.

Через час мы снова были в сборе.

— Установил? — спросил Павка.

— Так точно! — по-военному отрапортовал я. — Все сто подтверждают, что последний дождь в нашей местности прошел в начале лета!

Я думал, Павка обрадуется, а он — нет, нахмурился и пожал плечами.

— Странно, — сказал он, — обычно показания свидетелей бывают разноречивыми. Ты ничего не напутал?

Я обиделся. Как, не верить мне, лучшему другу?..

— Ладно, ладно, верю, — сказал Павка. — А у меня — вот!..

И с этими словами он кинул на стол какую-то кость.

— Чего это? — удивился я.

— Козлиное копыто, — сказал Павка, — в мясном ларьке выпросил.

— Студень варить, да? — не подумав, брякнул я и тут же был наказан за свою неосторожность. Павка вдруг разозлился и постучал копытом себе по лбу.

— Тем, у кого котелок не варит, — язвительно сказал он, — лучше всего не задавать дурацких вопросов. Не студень варить, а козлиные следы опознавать!

— Как опознавать? — спросил я, рискуя еще раз вызвать гнев своего друга.

— По копыту, — отрезал Павка. — На месте увидишь!

Мы собрались и пошли на место.

Вот и двор бабушки Смирновой. Мы опустились на карачки и, чихая и чертыхаясь, стали буквально рыть носом землю.

— Нашел! — обрадованно заорал Павка, прикладывая копыто к земле. — Его след! За мной!

Мы по-пластунски, чтобы не потерять следа, выползаем из подворотни на улицу и скачем вдоль мостовой на четвереньках.

Улица, дремавшая на солнцепеке, вдруг проснулась и заулюлюкала нам вслед на разные голоса, но мы, охваченные охотничьим азартом, ничего не слышим и ничего, кроме козлиных следов, не видим.

— Хорошо, что дождя не было, — радуется Павка и прыгает, как блоха, от следа к следу.

Я тоже прыгаю и тоже радуюсь, что следы в целости и сохранности. Так мы допрыгиваем до дуба, растущего на окраине поселка, и начинаем, как планеты, вращаться вокруг него. После третьего круга Павка командует: «Стоп!», и мы усаживаемся на выгоревшую траву.

— По-моему, — отдышавшись, говорит Павка, — этот козел ошалел.

— Точно, — поддакиваю я, — объелся белены и ошалел. Вот и стал кружить возле дуба…

— Согласен, — сказал Павка. — Ну а потом?

— Что потом? — не понял я.

— Потом куда он делся? — заорал Павка.

— Потом?.. Ах, потом… — разозлился я, — вознесся, как Исус Христос!

— Сам ты… — огрызнулся Павка, но тут же сдержался. — Ладно, пройдем еще по два круга…

И мы пошли: я вправо по кругу, а Павка влево. Вдруг мне послышалось, будто кто-то где-то проблеял. Наверное, это же послышалось и Павке, потому что, когда мы столкнулись нос к носу, он подозрительно посмотрел на меня и спросил:

— Ты, да?

— Что я? — спросил я.

— Блеял, — сказал Павка.

— Нашел дурака, — сказал я, — сам блеял…

— Я — не! — поклялся Павка и недоверчиво посмотрел на меня.

— И я — не! — поклялся я и, в свою очередь, недоверчиво посмотрел на Павку.

— Тогда кто же? — спросил Павка.

Мы поднялись на ноги и стали настороженно озираться вокруг.

«Бе-е-е!..» — раздалось вдруг у нас над головой. Мы так и присели! А потом, как по команде, задрали головы и увидели, — ну да, увидели то, что и ожидали увидеть, — шалаш на дубе, который мы с Павкой соорудили, когда играли в разведчиков, а еще… Нет, в это просто трудно было поверить!.. Еще мы увидели торчащую из шалаша бедовую, рогатую и бородатую морду козла бабушки Смирновой. Как он попал туда? Догадаться было нетрудно: по широкой доске-лесенке, прислоненной к дереву. Эта доска, на которую мы набили ступени, служила нам лазом в шалаш. По ней-то рогатый проказник и забрался наверх. Забраться-то забрался, а слезть не мог…

Павка погрозил козлу кулаком, скорчил рожу и насмешливо проблеял:

— Бе-е-е!..

«Бе-е-е!» — жалобно ответил козел, просясь на землю.

Что мы сейчас делаем? Сидим с Павкой под дубом и кумекаем, как нам снять козла бабушки Смирновой.

Павка влюбился

Павка влюбился. Но даже я, его друг Славка, не знал этого. И не мог понять, что с ним. Был Павка как Павка, не мальчишка — петух, и вдруг стал как мокрая курица. Оказывается, вон оно что! — влюбился.

Узнал я об этом так.

Павка подошел ко мне и спросил, какого я мнения об одной девчонке. При этом он порозовел и отвел взгляд. Мое мнение о девчонках Павка и без того знал: плаксы, ябеды и маменькины дочки. Поэтому я удивился, что он снова спрашивает.

— Ты ведь знаешь, — сказал я, — все они плаксы, ябеды…

— И маменькины дочки, — подсказал Павка. — А я не про всех спрашиваю, про одну только.

— Какую? — спросил я.

Павка из розового сделался красным и сказал, что даже под страхом смерти не назовет ее имя.

Я понял, что Павка влюбился. Но я и не предполагал, каких мук будет стоить эта любовь… Нет, нет, не Павке — мне, его другу.

Однажды Павка пришел в школу с рюкзаком.

— Идем в поход? — обрадовался я.

— Почти, — уклончиво ответил Павка, — после уроков узнаешь.

Я едва досидел до конца занятий.

Мы вышли из школы и зачем-то спрятались в чужой подворотне.

Павка расстегнул рюкзак и — у меня глаза полезли на лоб — вынул веник чего-то пахучего.

— По… по… левые, — волнуясь, сказал мой друг, — для од… од… од…

— Одной девчонки, — догадался я, ликуя, что наконец-то узнаю Павкину тайну. Увижу, кому он дарит цветы, и узнаю.

Одного я не мог взять в толк: зачем Павке я? Взрослые в этих случаях дарят цветы без свидетелей. Неужели Павка не мог так же? Оказалось, не мог. Больше того, далее не собирался этого делать. Цветы должен был дарить я. Сам Павка готов был скорее сквозь землю провалиться, чем отважиться на такой подарок. «Одна девчонка» и подозревать не должна, что Павка в нее влюбился!

На что не пойдешь ради дружбы! И я, вздохнув, согласился. Ладно уж, подарю. Скажу, вот, мол, вам от Павки…

Но Павка, узнав о моем намерении, прямо-таки позеленел.

— Ни в ко-ко-ко-коем случае, — закудахтал он.

— А как же… — растерялся я. — От кого же?

— От одного мальчика, — отрезал Павка и, сунув букет мне в руки, достал из кармана черную ленту.

— Черная не годится, — сказал я, — нужна голубая или красная.

Глупец, я думал, что Павка собирается перевязать лентой букет. Не букет, а меня, точнее, мои глаза собирался он перевязать этой лентой. Я чуть не взорвался, узнав, что на встречу с «одной девчонкой» должен пойти с завязанными глазами.

Как же я ее узнаю?

— Не волнуйся, — сказал Павка, — я тебя на нее… натолкну.

Он завязал мне глаза, и мы гуськом, как баржа с толкателем, пошли в сторону школы. Я — баржа — первым, Павка — толкатель — позади.

Я шел и на чем свет стоит ругал Павку и «одну девчонку», в которую его угораздило влюбиться. Мне все время казалось, что впереди вот-вот разверзнется пропасть, и я полечу в нее вместе с дурацким Павкиным букетом.

— Она… — прошипел Павка. — Приближается… — И я услышал звук поспешно удаляющихся шагов своего друга.

Дальше, по замыслу Павки, действию следовало разворачиваться так.

Я стою и жду. «Одна девчонка» приближается. Вот она уже почти рядом. Еще шаг, и мы столкнемся носами. Но тут Павка свистит, и я, со словами «Это вам», протягиваю «одной девчонке» букет.

Потом быстро оборачиваюсь, снимаю повязку и, не оглядываясь, бегу прочь.

Павка свистнул.

— Это вам, — сказал я.

«Му-у-у», — послышалось в ответ, и кто-то выхватил у меня из рук Павкин букет.

Я опешил. Павкина «одна девчонка» мычит по-коровьи? Это было до того удивительно, что я, забыв о клятве, данной своему другу, содрал повязку и… увидел телочку, с аппетитом жующую Павкин букет.

Рядом с телочкой стояла ее хозяйка, Нюрка Ежикова, — из всех маменькиных дочек самая маменькина — и тряслась от смеха.

Мне стало жаль Павку. Ну и дурак. Нашел, в кого влюбиться. Мышей боится — раз, саженками не умеет — два, в полночь на кладбище калачом не заманишь — три…

Ну разве она ему пара? Нет, конечно нет.

Надо немедленно найти Павку и… Я нашел его и, с места в карьер, стал перечислять недостатки Нюрки Ежиковой.

— Мышей боится — раз, саженками не плавает — два…

— Это ты о ком? — равнодушно спросил Павка, морща веснушки.

— Как… о ком? — опешил я. — О ней… «одной девчонке»… — И с вызовом добавил: — О Нюрке Ежиковой.

Я думал, Павка тут же поколотит меня. Ведь как ни оправдывайся, а клятву я нарушил, сняв повязку и увидев ту, которую под страхом смерти не должен был видеть.

— Что ты, — равнодушно сказал Павка, — Ежикова… Ха-ха… Совсем не Ежикова…

У меня отлегло от сердца. Не Ежикова… Значит, колотушек не будет. Да что там колотушки! Главное, что не Ежикова. Я был горд за своего друга и стыдился самого себя. Надо же подумать, будто мой боевой друг Павка способен влюбиться в какую-то там маменькину дочку!

Дня через два я снова встретил Нюрку Ежикову. С телочкой. Телочка, как собачка, бегала встречать Нюрку, когда она возвращалась из школы. Будущая корова шла рядом с Нюркой и задумчиво жевала букет полевых цветов. Точь-в-точь как тогдашний.

Вот я и думаю, не обманул ли меня Павка, когда сказал, что «одна девчонка» совсем не Ежикова. Может, Ежикова и есть, а?

Урок вожатого

Павка всегда все узнавал первым. Но тут я его опередил.

— В нашем поселке, — сказал я, — открывается городской пионерский лагерь. Я уже записался.

Павка и виду не подал, что он впервые слышит новость.

— А я, — сказал он, — записался раньше тебя. Еще вчера.

Мне оставалось только подивиться Павкиной оперативности. Запись в лагерь объявили только сегодня. Но разве мог мой друг в чем-нибудь кому-нибудь уступить первенство?

— Но ты не знаешь, — попытался отыграться я, — чем мы там будем заниматься.

— Чем? — полюбопытствовал Павка.

— Что по душе, — сказал я, — стоять на часах, ухаживать за цыплятами, выращивать цветы…

— Мыть полы, — иронически добавил Павка.

— Да, — подтвердил я, не уловив иронии, — мыть полы.

— Нет, — возразил Павка, — мыть полы будут другие. А мы будем играть в футбол. Или это дело тебе не по душе?

И вот мы в лагере.

— Ребята, — сказал Коля-вожатый, — пусть каждый из вас выберет дело по душе.

Павку не надо было приглашать дважды. Он сразу выскочил.

— Я и Славка выбираем футбол, — сказал он и уточнил: — Как мастера кожаного мяча.

И представил себя как пробивного нападающего, а меня — как непробиваемого защитника.

Павка знал, на что бил. Наш вожатый Коля, бывший моряк, слесарь с «Красного богатыря», был тренером заводской футбольной команды.

— Такой, — сказал Павка, — таких, как мы, мыть полы не пошлет.

Увы, нас послали. То есть не то что послали. С нами даже не посоветовались, а просто, как каких-нибудь рядовых необученных футболистов, включили в список ответственных поломоев, и мы волей-неволей должны были раз в неделю с десяти ноль-ноль до одиннадцати ноль-ноль по местному времени заниматься самообслуживанием, то есть надраивать пол спальни до блеска корабельной палубы.

Я где-то читал, что искусство требует жертв.

А футбол, думаете, не требует?

Требует, да еще каких! И мы с Павкой решили принести ему в жертву свое дежурство. Мы не пошли мыть полы. Мы решили в этот отрезок местного времени заняться более полезным делом — научиться забивать голы затылком. Представляете, стою я, Славка, спиной к воротам противника. Вратарь думает, что я в поле сейчас побегу, а я — нет, я жду подачи от своего друга Павки. Ловлю затылком мяч и спокойненько посылаю его в ворота противника. Здорово, а? До этого еще никто не додумался. Одни мы с Павкой.

Нельзя сказать, чтобы мы подходили к своему лагерному домику-теремку со спокойной совестью. Нет. мы знали, что нас ожидает: жирные единицы против моей и Павкиной фамилий. Но — мы не боялись этих единиц. Подумаешь, полы не вымыли! Зато новый способ игры в футбол изобрели и чуть было его не освоили.

— Слав, а Слав, смотри, — Павка толкнул меня локтем в бок и указал пальцем на список дежурных.

Против наших фамилий сияли пятерки.

Я глазам своим не поверил. Может быть, это ошибка?

— Поздравляю цвет футбольного рыцарства с отличным дежурством! — раздался позади нас голос Коли-вожатого.

Мы обернулись и подозрительно посмотрели на него. Нет, в улыбке, которую излучал Коля-вожатый, не было никакого ехидства.

Весь день мы стойко принимали поздравления как лучшие дежурные недели, а сами, между прочим, ломали головы над тем, кто выполнил нашу работу? Но мы так этого и не узнали.

Тогда мой друг Павка пустился на хитрость.

Он всегда шел на хитрость, когда хотел разгадать какой-нибудь секрет. Я вместе с ним. Через неделю ровно в десять ноль-ноль наступил наш «трудовой час». Но если вы думаете, что на этот раз мы вооружились ведром и шваброй и кинулись в спальню мыть полы, то глубоко ошибаетесь. То есть мы-то кинулись, но не совсем по адресу: не в спальню, а на чердак спальни, отыскали в потолке щелочку и стали смотреть вниз, чтобы подкараулить того, кто, уважая нас, как футболистов, решил за нас мыть полы. В том, что это так, мой друг Павка ни капельки не сомневался. И вот в спальне распахнулась и, как нам показалось, разочарованно свистнула дверь. Потом она снова распахнулась и впустила помойное ведро и половую щетку, за которые держалась пара здоровенных рук. Сомнений быть не могло. Эти руки могли принадлежать только одному человеку на земле. С синим якорьком на правой руке. Нашему вожатому Коле — бывшему моряку, а ныне токарю завода «Красный богатырь» и тренеру заводской футбольной команды.

Я чуть было язык не проглотил от изумления. Но не проглотил. А то бы вы никогда не услышали от меня этой истории.

Коля-вожатый засучил штаны, окунул в ведро тряпку и…

— Внимание, внимание! — закричало радио. — Всем вожатым к начальнику лагеря! Внимание, внимание…

Коля-вожатый прислушался, бросил тряпку в ведро и скрылся за дверью.

— За мной! — лихо, как командир на ученье, скомандовал Павка и бросился к лестнице.

Мы уже кончали уборку, как вдруг дверь скрипнула и в комнату вошел Коля-вожатый.

— Все еще работаете? — равнодушно спросил он. — А я так считал, что давно уже кончили. Хотя оно и понятно, на пятерку стараетесь.

— Стараемся, — мрачно пробурчал Павка и, выхватив у меня из рук выжатую тряпку, принялся что есть силы надраивать ею пол.

ДЛЯ РЕБЯТ-ОКТЯБРЯТ

Когда «Аврора» молчит

Я жил в Ленинграде. Неделю, две или месяц. Не помню сколько. Потому что, когда живешь в таком городе, как Ленинград, не замечаешь дней. Они летят быстро, как чижи, с той только разницей, что чижи, пролетев, не оставляют следа, а ленинградские дни оставляют.

Идешь, идешь и вдруг: «В этом доме жил А. С. Пушкин»… В этом — Н. В. Гоголь. А «В этом доме Владимир Ильич Ленин встречался с петроградскими марксистами»… Остановишься и, как перед уважаемым знакомым, снимаешь шапку.

Эрмитаж, Исаакиевский собор, Финляндский вокзал, Пискаревское кладбище. Дворцовая площадь, Зимний дворец… Встреча с ними навсегда оставляла след в памяти.

И «Аврора». Я мог видеть ее каждую минуту, каждый час, днем и ночью. И всякий раз, когда я смотрел на «Аврору» из окна гостиницы, мне казалось, что это мираж, призрак, сказка, видение… Легендарная «Аврора» под моим окном? Корабль, начавший революцию? Не может быть!

Я шел к Неве, шел к «Авроре» и, как другу-человеку, протягивал кораблю руку. Сердце у меня замирало от восторга, когда я ощущал в ладони прохладу его броневой ручищи. Нет, это не был корабль-призрак, корабль-мираж, видение, сказка. Это был живой, настоящий, трехтрубный, с пушкой на носу, боевой корабль, готовый в любую минуту…

— Корабль «Аврора» находится на вечном приколе.

Я вздрогнул, услышав эти слова. От них, как от мороза, мне стало холодно и больно. «Аврора», главный корабль Революции, и вдруг «на приколе»? Нет, нет и нет! Я оглянулся, чтобы поспорить с говорившим, и увидел полную женщину, а рядом с ней крепыша-мальчика. Он надул толстые губы и отрицательно покачал головой. Я понял: моего вмешательства не потребуется.

— Нет, — сказал крепыш.

— Что нет? — сердито спросила полная женщина.

— Не на приколе, — ответил крепыш, — а в вечной боевой готовности.

— Кто мог внушить тебе эту ерунду? — вспылила женщина.

— Дедушка, — упрямо ответил крепыш.

— Нет, — сказала полная женщина, — корабль «Аврора» находится…

— Нет, — возразил крепыш, — корабль «Аврора»…

И они ушли, каждый при своем мнении.

На следующий день я снова был возле «Авроры». И увидел возле нее вчерашнего крепышка в черной курточке, под которой пестрела матросская тельняшка.

— Ты один… без мамы? — удивился я.

— Я удрал, — ответил крепыш. — Она меня всегда здесь находит.

— А сам ты что здесь делаешь? — спросил я.

— Слушаю, — сказал крепыш, наставляя ухо на «Аврору».

— Слушаешь? — удивился я. — Кого?

— «Аврору», — ответил крепыш и рассказал о себе.

Они, оказывается, приезжие. Он и мама. Из Сибири.

Приехали посмотреть Ленинград. По совету дедушки. Дедушка у него бывший авроровец. Вот мальчик и бегает к дедушкиному кораблю, слушает «Аврору».

— Да зачем ее слушать? — удивился я.

Мальчик строго посмотрел на меня:

— Дедушка сказал: если враг нападет, «Аврора» первой выстрелит.

Мы стояли и долго-долго слушали «Аврору». Тихо, по-осеннему, светило солнце. По обе стороны Невы шумно дышал, гремел, звенел большой город. Одна «Аврора» молчала. Это было доброе молчание грозного Корабля Революции.

Сапоги

Слава Маркин решил записаться в солдаты. Знаю, знаю, в солдаты не записывают, а призывают. Но Слава Маркин не знал этого. Он думал, что записывают. Как в детский сад или в первый класс.

В детский сад Славу Маркина записывала мама. В первый класс — папа.

В солдаты Слава Маркин решил записаться сам. Сделать это было нетрудно. Слава Маркин жил на даче, а через дорогу, в лагере, за высоким забором, жили солдаты. Слава Маркин подошел к часовому у ворот и сказал, что ему нужно к генералу.

Часовой подумал, что Слава Маркин генеральский внук, и пропустил.

Идет Слава Маркин по лагерю, генерала ищет. Вдруг видит, солдаты бегут, сапогами по земле топают. Рубахи нараспашку, без ремней, лица красные, как из бани. А может, из бани и бегут? Окатил кто-нибудь кипятком по ошибке… Славу Маркина раз ошпарили. Вместо холодной — горячей, как огонь, плеснули. До сих пор собственный крик в ушах звенит. Может, и этих?.. Нет, потому что веселые бегут. А тот, что впереди, — веселей всех. Обернется, оскалит белые как снег зубы и еще наддаст. Другим его никак не догнать. «Догнать…» Вот оно что! Как это Слава Маркин раньше не догадался. Ну конечно же: солдаты в догонялки играют.

Обрадовался собственной догадке и дальше пошел.

Видит — шест. Высокий, от земли до неба. По шесту солдат в сапогах лезет. Лезет, лезет и вдруг — жжик вниз! Другой бы отказался, а он — нет. Упрямый, как муравей. Поплюет в ладоши, потрет рука об руку и снова вверх.

Лезет, а в глазах такая жадность, будто там, наверху, мед, и ему надо этот мед достать.

Дальше идет Слава Маркин. Остановился и замер. Перед ним бревно на двух столбиках, а по бревну солдаты бегают. Руки, как крылья, раскинут, в одной руке автомат, другая пустая, и — бегут. Что это? Зачем? Подумал Слава Маркин и опять догадался — солдатский цирк! Только там, в настоящем цирке, артисты по канату ходят, а тут по бревну, тонкому как канат, бегают.

Одно непонятно: почему зрителей нет? А наверное, потому, что рано. Утро еще. Чай, должно быть, пьют. Попьют и соберутся.

…Наконец нашел Слава Маркин генеральский дом — штаб. Крыша красная, а окна как ромашки. Потому что в ромашковые цвета покрашены: желтый и белый.

— К вам мальчик, — доложили генералу.

Генерал — строгий и усатый, в очках — очень удивился. Знакомых мальчиков у него в лагере не было. Однако сказал: «Прошу» — и уставился на дверь с таким видом, как будто ожидал чего-нибудь необычного.

Дверь открылась, и вошел Слава Маркин.

И хотя Слава Маркин был самым обыкновенным девятилетним мальчиком, генерал, увидев его, до того удивился, что снял очки и стал их быстро-быстро протирать. Ну ясно, для того, чтобы получше разглядеть Славу Маркина.

Слава Маркин, войдя в кабинет, удивился не меньше генерала. Дело в том, что они давно уже знали друг друга. Как рыбак рыбака. Только одного не знал Слава Маркин. Что дед-рыбак, с которым он иногда удил рыбу, был генерал.

— Здравствуй, — сказал генерал и вышел из-за стола. — Зачем пожаловал?

Слава Маркин, хитро прищурившись, в упор посмотрел на генерала: как будто не знает… Как будто не он, дед-рыбак, рассказывал ему, Славе Маркину, о сапогах-скороходах. О сапогах, в которых тот, кто ими владеет, и в огне не горит, и в воде не тонет, и нигде-нигде пропасть не может… О сапогах, которые делают того, кто ими владеет, сильным, храбрым, выносливым и ловким… Как будто не он, дед-рыбак, обиделся на него, Славку Маркина, когда тот усомнился в существовании волшебных сапог, сказав, что все это вранье и одни сказки. И до того рассердился, что об уженье забыл. Щуренок, обглодав наживку, высунул из воды рыльце и удивленно посмотрел на деда-рыбака: чего это с ним, я клюю, а он не подсекает?

Когда старшие выходят из себя, лучше всего сделать вид, что слушаешься их. Слава Маркин поморщился и сделал вид, будто верит в сапоги деда-рыбака. Потом не выдержал и, скривив рожицу, пожелал узнать, в каком магазине он, если захочет, может купить сапоги-скороходы?

— В свое время бесплатно получишь, — ответил дед-рыбак и загадочно улыбнулся.

Слава Маркин тут же поинтересовался, когда наступит это «его время», и дед-рыбак, не таясь, сказал:

— Когда в солдаты пойдешь.

Ну если только за этим дело, Слава Маркин не из тех, кто откладывает на завтра то, что можно сделать сегодня.

…И вот он у генерала. Смотрит на него и удивляется. «Тот» дед-рыбак куда старше «этого» деда-генерала. Отчего? Слава Маркин задумывается и догадывается: от формы. В военной форме все как молодые. Вот и он — наденет и никогда не состарится.

Да, генерал ведь ждет. «Здравствуй, — сказал он. — Зачем пожаловал?»

— В солдаты… записаться… — ответил Слава Маркин и выразительно посмотрел на генеральские сапоги.

И тут случилось такое, во что ты ни за что не поверишь. Генерал вызвал адъютанта и… велел записать Славу Маркина в солдаты.

Слава Маркин обрадовался. Ну вот, сейчас он получит солдатские сапоги и, если генерал не врал, станет самым храбрым, самым ловким, самым сильным, самым, самым…

— Пошли, солдат, — сказал адъютант.

Славу Маркина привели куда-то и велели сесть в кресло. «Для примерки сапог», — подумал он, сел и вытянул ноги. Но тут вдруг над головой у него что-то зажужжало, что-то холодное проехало по голове, и волосы, его волосы, как хвоя с дерева, посыпались на пол. Слава Маркин потрогал голову. Гладкая, как арбуз. А в руках — вот они — его волосы. Жаль стало. Хотел заплакать, но сдержался. Подумаешь, волосы! Он теперь кто? Солдат. А солдаты никогда не плачут. Даже если их до крови ранят.

Встал, стриженый, с кресла. Улыбается сквозь слезы. В глазах вопрос: дальше что?

А дальше портные набежали. Стали Славу Маркина вдоль и поперек мерить. Один меряет, другой записывает, сколько на Славу Маркина сукна надо: сколько на штаны, сколько на рубаху. Смерили — скрылись, шить побежали.

Сапожник пришел и целый мешок сапог принес. Вот оно, самое желанное! Стали выбирать. Из всех больших самые маленькие выбрали. Надел Слава Маркин сапоги и — как дома, до того хорошо, уютно. Тут и портные подоспели. Одели Славу Маркина с ног до головы. К зеркалу подвели — смотри и любуйся. Тут и генерал подошел. Посмотрел и сказал:

— Хоть сейчас в строй!

Однако не поставил. Домой отпустил, велел утром прибыть без опоздания.

В доме у Славы Маркина — праздник и веселье, полна горница детей. Как же, Слава Маркин в солдаты записался. Мама, как и полагается всем мамам, слезы украдкой вытирает. Папа… Нет, папа не хнычет, мужская гордость не позволяет. Наоборот, подбадривает Славу Маркина:

— Служи!

Утром, ни свет ни заря, Славу Маркина будят:

— Вставай, пора…

Но Слава Маркин не встает. Отмахивается от мамы’ как от мухи.

Тогда за дело берется папа.

— Куда так рано? — хнычет спросонья Слава Маркин.

— В солдаты! — кричит папа в самое ухо.

Вскочил как на пожар. В бабкину кофту влез, в дедовы валенки обулся — и к двери.

Папа смеется вслед: солдат, штаны забыл надеть…

Пришлось вернуться. Оделся, обулся по-настоящему, хотел позавтракать, да где уж там, и так опаздывает.

В солдатский лагерь прибежал — нет никого. Солдаты, не дождавшись Славы Маркина, без него на ученья, ушли. Что же ему теперь делать? Ну ясно что. Свой взвод догонять. Выручайте, сапоги!

Ух как они помчались! Летит Слава Маркин, ног под собой не чувствует.

Телеграфный столб обогнал, девчонку с куклой, женщину с авоськой, туриста с рюкзаком… Вдруг — стоп. Остановились сапоги и ни с места. И Слава Маркин в сапогах, как птица в капкане. Хочет оторваться от земли, а не может. Значит, наврал дед-рыбак про сапоги. Никакие они не волшебные, а просто вредные. В них еще больше устаешь, чем когда босиком бежишь. А раз так, не нужны Славе Маркину такие сапоги. И солдатская служба не нужна. Он лучше в лесу погуляет. А сапоги бросит. Так и сделал. Разулся и один сапог на обочине оставил, другой на тропинке, что в лес вела. Побежал налегке. Лесная тропинка как пружинная.

Да как взвизгнет: «Ой!»

Показалось, будто скорпион укусил. Только скорпионы ведь в этих местах не водятся. Что же тогда его укусило? Сучок из-под ноги выступил. Сучок укусил, вот что.

Ручей жужжит-бежит. Как будто ему на сбор, и он опаздывает. Не спеши, ручей, поиграй со Славой Маркиным. Какой в ручье у Славы Маркина нос широкий — курносей курносого. На лице смирно сидит, а посмотришь в ручей — как живой шевелится.

Поднял голову — белый гриб увидел. Стоит толстяк под зонтиком. По зонтику муравей бегает, гриб обнюхивает, будто решает, сейчас его съесть или про запас оставить? Прогнал муравья, сорвал гриб — рад, будет с чем домой вернуться. Да где он, тот дом? Какая туда тропинка? Их в лесу видимо-невидимо. Сел и «У-у! У-у! У-у!» — как филин заухал. Испугался и забыл, что солдаты ни при какой беде не плачут.

Вдруг слышит, труба кричит:

— Слава Мар-кин!.. Сла-ва Мар-кин!..

Слезы сами собой высохли. Напролом, через кусты, на трубный голос…

— Ту-та я!..

На поляну выбежал. Солдат с командиром увидел. Вот, оказывается, кто его нашел. От радости как благодарить не знает. А солдаты благодарности не принимают:

— Это не мы тебя нашли.

— А кто же?

— Твои сапоги.

Вспомнил Слава Маркин рыбака-генерала, помрачнел. Тот тоже сапоги расхваливал. А он из-за них свой взвод догнать не мог. И эти тоже врут. Как это сапоги человека найти могут? оказалось, могут. По номеру. На каждых солдатских сапогах номер.

…Ехала по шоссе машина с солдатами. Видит командир — сапоги на дороге. Остановил машину, посмотрел. На сапогах номер. Солдатские, значит. Спросил по радио, чьи? «Славы Маркина», — ответило радио и велело найти солдата.

Вот он, Слава Маркин, а вот его сапоги. Получай и не теряй больше.

А Слава Маркин вроде и не рад подарку. Заметил это командир, спросил:

— Почему?

— Не слушаются они меня, — ответил Слава Маркин.

Усмехнулся командир: вон оно что! Сказал:

— Не привыкли еще к тебе. Поэтому и не слушаются.

— А когда привыкнут?

— Когда солдатский экзамен сдашь.

Приуныл Слава Маркин. Считать он еще может, а вот с письмом худо: ошибка на ошибке сидит и ошибкой погоняет. Где же ему солдатский экзамен выдержать… Вот если бы заранее знать, в чем экзаменовать будут? У командира спросил. Командир, оказывается, знал, в чем дело.

— В беге, прыжках, ползании и лазании.

Обрадовался Слава Маркин — ну с этим он сладит.

Всех обгонит, дальше всех прыгнет, выше всех вскарабкается, скорее всех на животе проползет… Одним словом, не он будет, если солдатские сапоги к себе не приучит. Ну а в сапогах он в огне не сгорит, в воде не утонет и нигде никогда не потеряется. В последнем Слава Маркин уже успел убедиться.

«День пуговиц»

Завтра суббота, «день пуговиц», а Коля спокоен. Не суетится, не мельтешит перед глазами взрослых, чтобы те, чего доброго, не забыли про него завтра, а молча сидит в своем «игрушечном» углу, вправляет медведю лапу и лишь изредка хитро поглядывает на окружающих. А чего ему суетиться? Он точно знает, что завтра, в «день пуговиц», не останется без дела.

В другие «дни» да, оставался, потому что всю работу расхватывали старшие. Но на этот раз — дудки, не останется, будет трудиться наравне со всеми, и еще неизвестно, кому достанется премия — бабушкин пирог с сюрпризом, с чем-нибудь сладким. Скорей бы он приходил, что ли, этот «день пуговиц»…

Да! Вы ведь не знаете, что это такое? Ну так слушайте. «День пуговиц» — это субботний вечер. Когда все собираются возле телевизора и смотрят какую-нибудь программу. На самом неинтересном месте бабушка Надежда Васильевна, седая и веселая, вдруг выключает передачу и спрашивает:

— А какой сегодня день?

Коля начеку. Он давно ждет этого вопроса, но никогда не успевает ответить первым. Шустрая сестра Маша всегда обгоняет увальня брата. Толстые Колины губы еще только собираются раскрыться, как створки раковины, а уж писклявая Маша кричит:

— День пуговиц!

И тут начинается самое главное. Бабушка надевает на нос очки и начинает придирчиво осматривать одежду: папин костюм, мамино платье, Машину кофточку, Колину курточку… A-а, нашла! У папы на пиджаке одна пуговица на честном слове держится.

На тебе, папа, иголку, на нитку, пришивай пуговицу!

Ну а как там у других? У мамы тоже, оказывается, одна пуговица на честном слове держится. А у Маши… У Маши целых две, как два листочка, опали, едва бабушка до них дотронулась.

Счастливцы! Сидят, пришивают, а Коля в своем «игрушечном» углу пыхтит, злится: пуговицы на нем как припаянные сидят, клещами не оторвешь, бабкина работа!

Так было в прошлый, позапрошлый, позапозапрошлый «день пуговиц»… Но так больше не будет никогда: ни в завтрашний, ни в послезавтрашний, ни в послепослезавтрашний. Потому что сегодня утром Коле открылся секрет, как не остаться в «день пуговиц» без дела.

Открылся случайно. Он подставил стул и полез за чем-то в гардероб. Поскользнулся и упал. А падающий и утопающий, как известно, за что попало хватаются. Коля ухватился за пуговицу и вырвал ее «с мясом». Вот эта пуговица и подсказала Коле, что делать.

Он снова взгромоздился на табурет и… Машина шубка осталась без пуговиц. Без ножниц справился. Одними руками. Во какой, оказывается, силач!.. Зато с маминым зимним пришлось повозиться. Пуговицы на нем, как репьи на козе, держались. Не отдерешь. Наверное, и тут без бабушки не обошлось. Коля их и так и сяк — ножницами, ножом — никак! Пришлось кусачками воспользоваться. Ну, против кусачек они не устояли.

Зато бабушкины, на бабушкиной шубе, даже кусачкам не поддались. Ах, так? Свалил Коля шубу на пол, наставил на пуговицу зубило и хвать молотком… по пальцам. Не своим голосом взвыл! Пришлось бабушкину шубу в покое оставить и за папину взяться.

Вот и наступил вечер «дня пуговиц». Бабушка выключила телевизор на самом неинтересном месте и спросила:

— А какой сегодня день?

Дальше все шло как по писаному. Маша сказала;

— День пуговиц.

Бабушка надела очки и стала всех осматривать. Потом сказала, что делать сегодня нечего. Все пуговицы на месте и ни одна не держится на честном слове. А раз так, то она возьмет и снова включит телевизор на самом неинтересном месте…

Вот тут Коля и выступил.

— Постойте, — заорал он, — постойте!

И, толстый хоть, подпрыгнул, как резиновый мяч, подбежал к гардеробу и давай выхватывать оттуда пальто и шубы. У бабушки от удивления очки с носа сползли.

— Что это? — спросила она. — Зачем?

— Пришивать! — крикнул Коля и протянул потрясенной бабушке две пригоршни разноцветных пуговиц. — Я тоже буду!

Но бабушка уже сообразила, что к чему. Сердито посмотрела на смеющихся родителей, вернула очки на прежнее место и сердито сказала:

— Нет, ты будешь занят другим делом.

— Каким еще? — недовольно пробурчал Коля.

— Стоянием в углу, — сказала бабушка.

Признаться, такого горького сюрприза Коля от нее не ожидал. Как же он еще мог научиться пришивать пуговицы?

Жирафа-яблоня

Никто Вере не верил. А Вера всегда правду говорила. Но ее правда была такой удивительной, что никто в эту правду не верил.

Скажет:

— Бабочки осенью в Африку улетают.

Ребята только посмеются. Бабочки не птицы. Откуда взлетят, туда и сядут. Где им до Африки добраться…

Скажет:

— Рыба с рыбой в воде разговаривают.

Ребята даже не смеются. Рыбы от природы немы. У них даже того нет, чем разговаривают.

Зато у Веры есть.

— Дураки, — скажет и уйдет бабушке жаловаться.

А бабушка у Веры ученая. Снимет очки, пожует дужку, как будто она очень вкусная, и вздохнет:

— Необразованные дети.

Только Вере от этого не легче. Пусть необразованные, все равно обидно, что не верят. А как сделать, чтобы верили? Может, бабушка знает? Конечно, знает, она у нее ученая. Научила…

Вышла раз Вера во двор и сказала:

— В Америке дерево-корова растет.

Ребята даже обиделись. Надо же — до деревьев добралась. Деревья вместо коров доить собирается.

— Врешь!

— Нет.

— Врешь!

— Нет… Честное слово.

Ну, раз честное слово… У кого веры не было, и тот поверил.

Удивительно, конечно, дерево и вдруг — корова. Пусть не ходит, а растет только, все равно удивительно, что молочное. Но раз Вера говорит, значит, знает. Иначе не стала бы честное слово давать.

Рада Вера. Никто больше в ее удивительной правде не сомневался. Да вот беда, удивлять больше нечем. Все, что от бабушки узнала, ребятам пересказала. Всю удивительную правду — про то, что бабочки в Африку улетают, про то, что рыбы разговаривают, про то, что в Америке дерево-корова растет. И больше удивлять нечем. А раз нечем, у ребят закон: становись в общий ряд. А Вере в общий ряд не хочется. Ей бы хоть как, а выделиться. Подумала и придумала. Если в Америке дерево-корова растет, почему бы в Африке жирафе-яблони не водиться? Поймают африканцы жирафу, стрясут яблоки и опять отпустят — новые отращивать.

Вышла Вера во двор и сказала:

— В Африке жирафа-яблоня водится.

— Врешь!

— Честное слово.

Кто не верил, тот так и не поверил. А кто поверил, тот вскоре сомневаться начал: яблоня-жирафа, разве такое может быть? Спросить у Вериной бабушки — Веру обидишь. Как-никак честное слово дала. А спросить надо. Где же? В больнице, где зверей лечат. Вон она рядом, через дорогу, там про зверей все должны знать.

В больнице все знали, и жирафу-яблоню высмеяли: нет и быть того не может. Ну погоди, Верка!

А вот и она. Легка на помине. Вышла и начала:

— Однажды рыбный дождь шел.

— Нет, нет и нет!

— Честное слово!

— Нет, нет и нет!

— Бабушка сказала.

— Нет, нет и нет!

— Шел!

— Нет, нет и нет!

Вера в слезы и к бабушке. Нет ей опять веры. Честным словом и тем не убедишь.

На что Верина бабушка ученая, но тут и она ничем помочь не могла. Да и как поможешь, если Верино честное слово жирафа-яблоня унесла.

Голубой козел

Во дворе дома погреб был. Погреб водой залило, и его забросили. А чтобы ребята нос не совали, дверь досками зашили. Одна доска вдоль, другая поперек, вышел крест. Чужая бабка шла, перекрестилась.

Что дверь досками зашили, не беда, ребятам расшить ничего не стоило. Стали в погреб лазать. Влезут, посидят на приступочке, и назад. В погребе темно, душно и пахнет керосином. Наверное, от бочки, что у самого входа плавает и бу-бу-бу — ругается, если в нее камнем кинуть.

Кроме бочки в погребе эхо жило. По-гусиному гоготало, по-петушиному кукарекало, по-собачьи лаяло, по-лошадиному ржало, по-кошачьи мяукало…

А больше в погребе никто не жил. Так все думали, пока в погреб Ваня-жадина не слазал.

Полез с пирогом, а вылез без пирога. Собирался со всеми поделиться, а вылез — делиться нечем. Ну не жадина ли?

Оказывается, нет, не жадина. Ваня не один на один с пирогом расправлялся, а на пару. С голубым козлом, что в погребе живет. Ваня-жадина на приступочку присел, а он тут как тут — «бе-е!» — из рук просит. Ну, Ваня-жадина половину себе, половину козлу — ешь! Ни крошки не осталось. Кто не верит, пусть обыщет.

Никто Ваню-жадину обыскивать не стал. Потому что никто Ване-жадине не поверил. Нашел дураков! Никаких козлов в погребе нет. Не половину, а весь пирог съел. Сколько ребят во дворе, все так думают.

Все, да не совсем. Гриша, например, так не думает. Он думает, что козел есть.

Гриша авторитет. Он всех старше. Если Гриша так думает, пусть в погреб полезет и посмотрит. Гриша не Ваня-жадина, Грише поверят.

Полез Гриша, вылез — глаза горят: «Есть». Тут и другим на голубого козла взглянуть захотелось. А Гриша отговаривает:

— Напрасно полезете.

— Почему?

— Голубой козел не всем показывается.

— А кому же?

— Кто смел.

— А еще кому?

— Кто не плакса.

— А еще?

— Кто не жадина.

Ребята Гришу на смех: жадинам не показывается, а Ване показался!

— Ваня больше не жадина, — сказал Гриша.

— Верно, — сказал Ваня, достал горсть орешков и всех оделил.

Прав Гриша, не жадина. Поэтому голубой козел ему и показался. Может, и им покажется? Покрутились, покрутились возле погреба, а в погреб лезть не решаются: Маша потому, что еще плакса, Капа потому, что еще ябеда, Лида потому, что трусиха. Вот стыдно будет, если они в погреб полезут, а голубой козел им не покажется. Ладно, в другой раз слазают, чтобы наверняка голубого козла увидеть.

Интересно, а мне голубой козел может показаться? Или тебе?

Главный конструктор

Папа у Коли конструктор. Простой конструктор. Даже не старший. И, тем более, не Главный! Зато сам Коля… Но тс! — тут начинается тайна, а тайны для того и существуют, чтобы их не выдавать.

Однажды Коля созвал компанию — тощую Маю, толстую Таю, стриженого Мишу, нестриженого Гришу — и предложил отправиться в космическое путешествие на Луну.

Стриженый Миша поморщился и махнул рукой: было!.. Нестриженый Гриша зевнул и разочарованно посмотрел на вожака: не мог подальше куда придумать… Ну хотя бы в берлогу, где прошлой зимой медведь жил. Пусть жутко, он бы все равно пошел. А на Луну его калачом не заманишь.

Одна тощая Мая поддержала Колю:

— Чур, я буду первой ступенью!

Но толстая Тая была начеку. Самой ей никогда ничего не хотелось. Но стоило кому-нибудь чего-нибудь захотеть, как Тая тут же принималась голосить и уверять, что она раньше об этом подумала.

— Нет, я буду первой ступенью, — захныкала она.

— Дураки, — сказал Коля и постучал по лбу. — Луна — это не игра. Луна — это серьезно. Сделаем звездолет и…

И никто из компании не посмотрел на Колю как на ненормального. Когда я был маленький, то построил землеройную машину. Хотел насквозь просверлить земной шар. К моему удивлению, он оказался внутри пустым. И моя машина куда-то провалилась. Я долго таил свое открытие от старших. Но однажды пришел сосед и сказал, что какой-то негодяй пробурил у него погреб и набросал туда кучу железной дряни.

Я обрадовался. Земной шар не был пустой. Просто я не то место выбрал.

…Нет, никто не посмотрел на Колю как на ненормального. Только стриженый Миша вздохнул и сказал:

— Ничего не выйдет. У нас нет Главного конструктора.

Коля усмехнулся — опять дураки! — и вынул из-за пазухи черную папку с красными тесемками. На обложке, белым по черному, было нацарапано: «Чрезвычайно секретно»… Остальное вслух прочитал нестриженый Гриша.

— «Глав-ный кон-струк-тор…» — Он ехидно подмигнул Коле: — Это ты, что ль, Главный, Николай Буров, а?

— Он среди нас, — уклончиво ответил Коля и напустился на ехидного Гришу: — Ты где-нибудь слышал, чтобы у Главного была фамилия?

— Не-е, — растерянно протянул Гриша.

— Вот и у нас «не-е», — ответил Коля и назначил Мишу и Гришу конструкторами, а Маю и Таю — по хозяйству: готовить впрок концентраты.

Вместе теперь собирались редко, чтобы не привлекать внимания. Коля встречался с каждым отдельно и по секрету расспрашивал, как идут дела: кто что придумал, кто чего заготовил?

С секретной папкой он никогда не расставался. Куда он — туда и папка. Поэтому компания очень удивилась, увидев раз папку одну, без Коли. Папка среди бела дня лежала у Коли под окном, и любой прохожий мог запросто проникнуть в тайну Главного конструктора. Подумать только, любой! А если этот «любой» окажется шпионом?

Первой нашлась Мая (девчонки почему-то всегда оказываются догадливей мальчишек). Она схватила папку и сказала, что сейчас же побежит к Коле.

— Нет, я побегу… Я первая подумала…

Это, конечно, Тая. Мая только плечами пожала: беги, пожалуйста.

Тая недолго бежала. Вернулась и ошарашила компанию новостью. За Колей приехал дедушка и увез его в деревню. Собираясь в дорогу, Коля, по словам мамы, долго искал какую-то папку.

— Что только делать будем? — ужаснулась Тая.

— Я знаю что, — сказал Миша. — В доме номер пять генерал живет. Пошли к генералу.

— А вдруг он сердитый? — захныкала Тая.

Но это никого не остановило.

Генерал встретил ребят приветливо. Пригласил в дом и, выслушав, похвалил за находчивость. Секретные документы ни в коем случае не должны валяться на виду у всех.

— Что в этой папке? — спросил он.

— Не знаем, — за всех ответила Мая.

— Развяжите, — велел генерал.

— А разве можно? — заикнулась было Тая, но тут же осеклась. Ведь не кто-нибудь приказывает, а генерал. Она развязала тесемки, открыла корочки и ахнула: папка была пустая.

Компания многозначительно переглянулась. Генерал тихо вымолвил:

— Главный конструктор даже секретной папке и той не доверяет своих тайн…

Капа-ябеда

Папа Вите купил беду… Беду не покупают, знаю, она непрошеной приходит. И тем не менее папа Вите купил беду. Правда, сам Витя так не думает. Но весь дом на этот счет другого мнения.

Стоит Вите выйти во двор, как все двери плотно закрываются, а окна захлопываются. Потому что Витя выходит во двор не один, а со свистком, который папа купил.

Витя берет свисток в губы, и — что там паровоз-ско-ро-воз! — от Витиного свиста ласточки в воздухе переворачиваются, а комары замертво падают на землю.

Но это не весь шум, а только малый. На свист сбегаются со всего поселка собаки и начинают подвывать Вите.

Но и это не весь шум, а только средний. Великий шум начинается, когда в хор собачьих басов включается хор кошачьих дискантов.

Тогда на всех трех этажах одновременно распахиваются двенадцать окон, и двенадцать голосов хором орут:

— Мальчик, прекрати шум!

Дудки! Витя стоит, как маленький бог, среди созданного им шума и смеется в душе над прабабкиным богом, в которого он ни капельки не верит. Тот бог, по словам прабабки, вначале создал солнце и землю, а потом людей. Чудак, надо было наоборот. Вначале создать людей, а потом все остальное, чтобы было кого удивлять. Вот Витя создал шум и всех удивил.

— Мальчик, прекрати шум!!! — надрываются окна.

Витя не упорствует. Со взрослыми спорить бесполезно.

Сперва они дарят вам игрушки, вызывающие шум, а потом набрасываются на вас с бранью. Никогда у них не хватает терпения дослушать вас до конца.

Раз Витя вышел во двор и увидел незнакомого деда. Дед сидел на лавочке, подперев бороду палкой так, что казалось, палка росла у него из бороды. Дед смотрел на небо, и у него в глазах плыли облака. Витя обрадовался: еще один слушатель.

Витя достал свисток и свистнул. Окна, как по команде, захлопнулись. Дед же ухом не повел.

Это рассердило Витю. Он еще раз свистнул. Дед не шелохнулся, хотя сам Витя чуть не оглох от собственного свиста.

Тогда Витя подошел к деду и сказал:

— Здравствуйте.

Дед улыбнулся и погладил Витю по голове.

Витя взял в губы свисток и тихонько, чтобы не оглушить деда, свистнул.

— Нравится? — спросил он.

— А? — спросил дед и поднес к уху ладонь.

Но Витя не стал отвечать. Он надулся и ушел: дед был глух.

Витя пошел в сарай и спрятал свисток. С тех пор окна в доме не захлопывались.

В конце каникул Витя вспомнил о свистке. Поискал и не нашел. Забыл, где спрятал. Спросил у ребят, не видел ли кто? Нет. С ним тогда никого не было.

Подошел Капа-ябеда. Капитон. У него один глаз всегда щурится, а щека усмехается. Как будто он все про всех знает. Капу-ябеду не любят, но не гонят. Куда его денешь? Может, еще перевоспитается.

Услышав про свисток, Капа-ябеда сказал:

— Я знаю, где: в сарае.

Витя и без Капы-ябеды знал, что в сарае. Но где он там?

Капа-ябеда и это, оказывается, знал:

— В клетке, где попугай жил.

Витя сразу вспомнил. Верно, в клетке, где попугай жил. Сам сунул. Но Капы-ябеды тогда с ним не было. Откуда же знает?

— Я за тобой в щелочку подсматривал, — сказал Капа-ябеда, и щека у него усмехнулась, а глаз прищурился.

Но больше никто не усмехнулся. Наоборот, все нахмурились и разошлись. Потом снова сошлись и стали играть в классы.

А свисток? Про него забыли. Он как лежал, так и остался лежать в клетке, где попугай жил. Вите противно было к нему прикоснуться.

А Капа-ябеда? Каким был, таким и остался. Только к одной его кличке пристала другая: Капа-щелочка. Капу-щелочку не любят, но не гонят. Может, еще перевоспитается.

Кто придумал мостик?

У Колиной мамы профессия — все знать. Потому что Колина мама «05», телефонное справочное бюро.

Звонит девочка. Ей, оказывается, наскучило в Европе, и она интересуется, как ей, будущей путешественнице, проехать морским путем из Европы в Азию?

Ишь какая непоседа!

Звонит мальчик. Он, оказывается, только что из магазина. За ирисками бегал. Двадцать копеек заплатил. Заодно мороженое взял. Эскимо. Одиннадцать копеек палочка. Интересуется, сколько с него за все надо было получить и сдачи с рубля дать?

Ишь какой контролер.

Только никакой он не контролер. И девочка никакая не путешественница. А оба они лодыри. Одной лень по глобусу глазами побегать, а другому — двадцать и одиннадцать сложить и полученную сумму из ста вычесть.

Ну, Колина мама не промах. Сразу обоих разгадала и пристыдила.

Еще звонок. Еще один голос — быстрый и беспокойный:

— Скажите, пожалуйста… Скажите, пожалуйста… — Как будто в доме пожар или наводнение и кому-то, перед тем как сгореть или утонуть, не терпится узнать что-то очень важное. — Скажите, пожалуйста, кто автор памятника Александру Сергеевичу Пушкину?

— Их много… памятников, — сказала мама.

— Самого главного, — сказал голос.

Мама догадалась, о каком памятнике спрашивают, и назвала автора, но голос не унялся:

— Скажите, пожалуйста… Скажите, пожалуйста, кто автор собора Василия Блаженного?

— Увы, — сказала мама, — история не сохранила его имени.

— Как же так?.. Как же так?.. — обиженно затараторил голос, как будто не история, а Колина мама была повинна.

— Увы, — вздохнула мама, но голос уже не слушал, отключился, так и не удовлетворив своего любопытства.

Домой Колина мама пришла расстроенной.

— Что с тобой? — спросил Коля.

— Ах, — сказала мама, — не смогла помочь человеку.

На уме у Коли-октябренка одно героическое. Человек тонул, мама бросилась в воду и… Или, нет, был пожар, мама бросилась в горящий дом и… Нет и нет… Если тонул — почему мама сухая? Если горел — почему не обгоревшая? Лучше у самой мамы узнать.

— Ты его из чего хотела выручить? — спросил Коля.

— Ах, — сказала мама, — он спрашивал, кто создал… — Мама посмотрела на Колю и запнулась. Коля маленький, а она разговаривает с ним «большими» словами. Мама нашла «маленькое» слово и продолжала: — Он спрашивал, кто придумал собор Василия Блаженного?

— А зачем ему это, а? — спросил Коля.

А мама тоже спросила:

— А ты почему обедаешь?

— Потому что есть хочу, — сказал Коля.

— А он потому спросил, что знать хотел, — сказала мама.

Коля задумался и почесал переносицу. Другие затылки чешут, а Коля — переносицу. Это у него самое задумчивое место. Хотеть знать — все равно что хотеть есть… Просто и ясно. Как только сам до этого не додумался! Вот он, например, захочет узнать, почему стекло прозрачное, а дерево — нет, и узнает. От мамы. А как быть тем, у кого такой мамы нет? Как про все на свете узнать: отчего на море волны и почему зимой холодно, куда уходит ночь и что держит на небе звезды?

Конечно, если очень захотят — узнают из книжек. А как им про то узнать, про что в книжках нет? Про дом, например, в котором Коля живет. Кто его построил? Про сад, что возле дома растет. Кто его посадил? Про мостик, по которому Коля в школу бегает. Кто его придумал? Разве трудно на все, что есть, таблички повесить и написать, кто что вырастил, кто что построил? Странно, что до этого никто еще, кроме Коли, не додумался.

Взять тот же мостик. Ищи-свищи теперь, кто его придумал. Днем с огнем не найдешь. А мостик — диво, в три цвета крашенный. Как будто радуга с неба опустилась и вместо мостика над речкой-тихотечкой встала.

Невелик мостик, десять шагов по радуге-лесенке вверх, десять шагов по радуге-лесенке вниз — вот и весь переход. А сколько зевак — хоть днем, хоть вечером — на мостик глазеют, оторваться не могут. Разве еще где такое чудо встретишь? А кто чудо сотворил — тайна. Даже Колина мама, «05», не знает.

Нет, когда он, октябренок Коля, выучится, на всем, что построит, самыми большими буквами свое имя напишет. Пусть все знают. А пока он пойдет и еще раз полюбуется мостиком. А может, разок-другой на тот берег сбегает.

Коля подошел к мостику и увидел человека в бумажном колпаке. Человек белил мостик. Почти весь уже выбелил. Намазывал краску, как масло на хлеб. Смотреть и то было вкусно.

Коля вызвался помочь.

Маляр посмотрел на Колю. Лицо у него как луна — круглое и веселое, только морщинистое и, как луна, от краски в пятнышках. И голос от старости с трещинкой, дребезжит.

— Это дело, — сказал маляр и дал Коле подержать ведерко.

Закончил белить и по белому полю пустил три полоски — алую, синюю и желтую. Коля просто ахнул, когда мостик заиграл свежей радугой. Все, кто шел по улице, останавливались и удивлялись. И в глазах у всех Коля читал немой вопрос: кто придумал этот мостик?

Может быть, маляр знает?

— Какой секрет, — пожал плечами маляр, — я и придумал.

Коля опешил.

— Как вы? — удивился он. — А кто знает?

— Никто, — сказал маляр. — Кто знал, тот забыл.

— Жаль, — сказал Коля. — Как же теперь докажешь?

— А зачем доказывать? — спросил маляр.

Коля почесал задумчивое место.

— Ну, чтобы все знали… — начал он.

— …что ты хорошее дело сделал? — перебил его маляр. — А если оно хорошее, то и так видно, что хорошее, без доказательств.

Он кивнул бумажным колпаком и ушел. Коля задумчиво посмотрел ему вслед. Потом посмотрел вокруг и удивился: безымянные дома, деревья, мостик-радуга уже не казались ему странными.

Нестрашный коршун

В школе все было новое: сама школа — ее только что построили, — новые ученики, новая учительница.

— Здравствуйте, ребята, — сказала она, — меня зовут Валентина Михайловна, а вас?

Что тут поднялось — буря в листопад: фамилии, имена, прозвища так и посыпались!

— Кириллов…

— Гусятинский…

— Мая…

— Лена…

— Коршун! — крикнул мальчик с круглыми и толстыми, как у чайника, щеками.

Учительница подняла руку:

— Тише! — И к мальчику: — Как ты сказал?

— Коршун, — буркнул толстощекий и покраснел.

— Вот как, — удивилась учительница, — интересная фамилия.

Но тут выскочила девочка с мышиными хвостиками-косичками.

— Это не фамилия, — крикнула она, — это прозвище! А фамилия у него — Коршунов.

— Зачем же ты себя Коршуном зовешь?

Вместо мальчика снова ответила девочка:

— Чтобы страшным казаться. А он совсем нестрашный, Коршун. — И засмеялась.

Этой обиды Коршунов стерпеть не мог. На глаза навернулись слезы. Чтобы не расплакаться при всех, он встал из-за парты и пошел к выходу.

— Куда же ты, Коршунов? — тревожно крикнула учительница. — Подожди…

Но Коршунов не стал ждать. Переступил порог и покинул класс с твердым намерением никогда больше сюда не возвращаться.

Коршунову всегда хотелось быть смелым. А смел кто? Тот, кого все боятся. А его, Коршунова, никто никогда не боялся. Даже галки. Раз, правда, ему показалось, что они его испугались.

«Карр… карр…» — тревожно закричала одна галка, завидев Коршунова. Но другие даже ухом не повели. Подумаешь, молодая кричит. Где ей знать, что мальчик, который зовет себя Коршуном, совсем нестрашный человек? Зовет так, чтобы казаться страшным. И как ни в чем не бывало продолжали точить носы, искать съедобное.

Ух как разозлили тогда Коршунова галки! А теперь вот эта девчонка с мышиными хвостиками-косичками. Ну почему, почему его никто не боится?

Это надо было обдумать. Коршунов сел возле школы на лавочку и опустил голову. А когда поднял, увидел рядом летчика. До того, значит, задумался, что не заметил, как тот подсел.

Летчик посмотрел на часы, потом на Коршунова. Спросил, почему не в школе? Не дождавшись ответа, сказал:

— А, знаю. Ты в космонавты хочешь, а тебя арифметику учить заставляют, ну?

— Меня в космонавты не возьмут, — вздохнул Коршунов.

— Это почему же? — удивился летчик.

— Потому что я нестрашный, — сказал Коршунов. — Меня никто не боится. Даже галки.

— Ну, — махнул рукой летчик, — значит, ты не знаешь последней космической новости.

— Какой? — загорелся Коршунов.

— А вот какой, — сказал летчик. — Тебя почему никто не боится? Потому что ты добрый. А в космонавты теперь только добрых берут. Не догадываешься почему?

— Нет, — сказал Коршунов.

— Ну как же… Прилетит, скажем, недобрый космонавт на чужую планету. Захочет с теми, кто на ней живет, познакомиться, а они — врассыпную: спасайся, кто может, недобрый человек прилетел!.. Останется космонавт с носом. Улетит ни с чем. А добрый прилетит…

Он не договорил. В школе зазвенел звонок.

— Перемена! — крикнул Коршунов и убежал, не простившись.

Но летчик не обиделся. У нестрашного Коршуна была уважительная причина: он спешил поделиться с классом последней космической новостью.

Про мальчика Сашу, одноухого зайца и огненного дракона

Все было, как в сказке. Стоял терем-теремок. В тереме жил одноухий заяц, который умел прыгать, а во дворе… Во дворе жил огненный дракон, который только о том и помышлял, чтобы сожрать этого зайца.

Ну вот, на некоторых уже и страх напал. А иных мой рассказ распотешил: какой-такой огненный дракон? Какой-такой терем-теремок? Выдумки…

Нет, не выдумки, хоть я и назвал теремом огромный, во всю улицу, дом, а огненным драконом — костер, который иногда разжигали во дворе этого дома. Зайцу, который умел прыгать, взаправду грозила гибель. Не сегодня-завтра старший Сашин брат, Егорка, найдет одноухого, скажет папиным голосом: «Старую рухлядь из дому вон», и прощай Сашина забава — сгорит плюшевый заяц в костре. В нем уже много чего сгорело: магазинных ящиков, уличных афиш, бабушкиных зонтиков, дедушкиных галош, маминых кукол и папиных самокатов из детства.

Эта же участь грозила и Сашиному зайцу. Старший брат, Егорка, сколько раз про него спрашивал, искал, но найти не мог. Саша, жалея одноухого, то и дело его перепрятывал.

Но однажды заяц попался. Егорка выудил его из дедушкиного валенка, где тому был устроен ночлег. Саша, увидев, схватил косого за целое ухо и завопил:

— Не дам!..

С тем ухом и остался. А Егорка, вырвав зайца, побежал с безухим к костру.

Ух как он горел, этот костер: свистел, шипел, сыпал искрами, словно змеи с кошками дрались. А вокруг толпились ребята.

— Расступитесь, — заорал Егорка, — зайца жарить будем!

Размахнулся и…

— Не надо! — крикнул подбежавший Саша, но было уже поздно — безухий полетел в огонь. Саша заплакал и не помня себя закричал: — Зайчик!.. Зайчик!..

Ах как это всех развеселило! Ребята так и покатились со смеху. Но тут вдруг случилось такое, отчего веселье сразу пропало, и на всех напал страх.

Заяц выпрыгнул из костра и, шипя, упал в снег. Ребята разбежались. А Саша поднял безухого и понес домой.

Дедушка, узнав о случившемся, сказал:

— Зло против добра нипочем не устоит.

— Все проще, — возразил папа. — Заяц — игрушка механическая. Пружина сработала и выбросила его из огня.

Наверное, так оно и было, подумал я, узнав о случившемся, но все-таки зло против добра нипочем не устоит.

Сочинение

Тс! Тише… Леня Бойков, ученик третьего класса, пишет сочинение…

Вчера было воскресенье. А сегодня утром на уроке учительница Вера Александровна попросила рассказать о самом ярком впечатлении вчерашнего дня. Все стали вспоминать и рассказывать.

— Бойков, — сказала Вера Александровна, — почему ты молчишь?

Леня встал и сказал, что ничего яркого вспомнить не может. Неяркого, пожалуйста, может припомнить сколько угодно, а яркого ничего нет.

— Не может быть, — сказала Вера Александровна, — подумай хорошенько.

Леня задумался, но тут прозвенел звонок, и времени на воспоминания не осталось. Леня обрадовался, решив, что звонок освободил его от воспоминаний, и — напрасно. Учительница велела Лене Бойкову изложит-свои воспоминания в письменном виде.

И вот Леня Бойков, ученик третьего класса, сидит и пишет сочинение о самом ярком впечатлении вчерашнего дня.

Сперва казалось, он на верном пути. Леня сел за стол и не задумываясь написал: «Вчера я проснулся и встал с постели…» Но дальше этого дело не пошло. Сколько Леня ни бился, ему так и не удалось присочинить к первой фразе ни одной строчки.

Это потому, решил Леня, что он действует не по правилам. Учительница говорила, сперва надо подумать, а потом писать. А он пишет, не думая…

Леня с завистью покосился на книжный шкаф, забитый сочинениями Л. Н. Толстого. Вот это да! Сразу видно человека. Сперва думал, а потом писал. Лене за всю жизнь не прочесть.

Ладно, он тоже так будет. Сперва думать, а потом писать. Итак, он проснулся и встал с постели. В этом пока ничего яркого нет. Умылся, позавтракал… И тут ничего яркого. Ага, вспомнил… Леня схватился за перо, но мысль ускользнула от него, как воробей от кошки. Тогда Леня стал действовать хитрее. Отложил перо, задумался, и мысль тут же вернулась. Он вспомнил о… мухе. Он увидел ее сразу после завтрака. Она нахально летала по комнате, а потом села ему на нос. Муха среди зимы! Леня до того удивился, что сидел с мухой на носу, пока она не улетела.

Может быть, про муху написать? Нет. Засмеют еще. Скажут, ничего ярче мухи не нашел… Ну ее, муху! Лучше он вот о чем напишет. О горке, которую хотел построить для малышей… Или о книжке, которую хотел прочитать… Или о выставке певчих птиц, на которой хотел побывать… Вот они, яркие впечатления.

Леня тянется к перу и опускает руку. Нет, ни о чем таком он писать не будет. Потому что ничего такого не было: ни горки, ни книжки, ни выставки. А почему?

Леня не успевает вспомнить. Дверь открывается, и в комнату влетает Генка, сосед. В одной руке у него кочережка вместо клюшки, в другой — жестяная банка вместо шайбы. На лице вопрос: думает или не думает Леня Бойков отыграться после вчерашнего проигрыша?

Думает, конечно, думает. Леня хватает шапку, кочережку, и приятели мчатся во двор. Теперь их кричи — не докричишься.

Сочинение лежит недописанное…

Случай на дороге

Ваня и Таня — брат и сестра. Ване пять лет, а Тане на год больше. Живут они в избе, которая стоит у развилки двух. дорог. Правая дорога — Ванина, левая — Танина. Сядут ребята на обочинках своих дорог и делятся новостями — кто по дороге прополз, кто пробежал, кто проехал. Это у них игра такая.

Сегодня, как, впрочем, всегда, больше везет Тане. Это, наверное, потому, что головка у нее хоть и маленькая, как у молодого подсолнуха, зато шея длинная, как у того же подсолнуха. За тридевять земель и то видно. А Ваня как арбузик маленький, толстенький. Ему бы вблизи разглядеть что-нибудь, и то ладно.

Вдруг видит Таня, мчится по ее дороге тележка вроде кошелки. В оглоблях — конь-огонь. На дуге — красный флажок. А в кошелке ребят что огурцов в урожайный год на грядке. Правит тележкой мальчик-с-пальчик.

«Это они в город едут», — подумала Таня и рассмеялась от радости, что такое увидела. Хотела Ване об этом сказать.

Вдруг слышит: «А-а-а-а!..» — Ванин голос. Обернулась — и обмерла. Мчится по Ваниной дороге рыжая лошадь без пут, без упряжки, без седока. И прямо на Ваню скачет. Вот-вот затопчет…

Вскочила Таня, а шагу ступить не может. Стоит как заколдованная. До того испугалась. А лошадь все ближе, ближе… А тележка-кошелка с алым флагом тут как тут!

— Тпру! — рванул на себя вожжи мальчик-с-пальчик.

Соскочил с повозки и побежал навстречу скачущей лошади. Бежит, а сам зачем-то на бегу курточку снимает. Снял. Замахнулся. Да как швырнет в лошадиную морду! Таня от ужаса зажмурилась. А когда снова открыла глаза, все было кончено. Перед ней, переваливаясь с боку на бок, пыхтел арбузик-Ваня. А рядом с ним, держа Ваню за руку, стоял незнакомый мальчик, белобрысый, большеглазый. Поодаль на лугу мирно паслась рыжая лошадь.

— Это ее овод донял, — отдышавшись, сказал мальчик, — вот она и понеслась как шальная.

Тут Таня заметила на груди у мальчика алый значок.

— Пионер, да? — спросила она.

— Пионер, — кивнул головой мальчик. — Сегодня в комсомол принимать будут. В райком едем. До свидания.

Вечером об уличном происшествии узнал папа.

— Смелый мальчик, — сказал он. — Но не только смелый.

— А еще какой? — спросила Таня.

— Наблюдательный, — сказал папа. — Лошадь, она непременно в сторону шарахнется, если на нее чем-нибудь замахнуться.

Саша-растеряша

Приехал Саша в лагерь с октябрятской группой. Приехал и потерялся. Нашел где! Дома не мог! Дома хоть на день, хоть на два потеряется, никто не хватится. Там вожатых нет, а тут… И глаза у лагерных вожатых так устроены, что кругом все насквозь видят. Никуда не скроешься. Один мальчик Серым Волком обернулся. Вожатый посмотрел и сказал:

— Ерунда. Это не Серый Волк, это мой пионер Вовка.

Пришлось Вовке прежний вид принимать.

Потеряться в лагере трудней, чем собственную тень обогнать. А вот Саша потерялся.

Что тут началось: пожар в муравейнике!

Один вдоль бежит, другой поперек скачет, третий наискось мчится… И все Сашу ищут.

— Стойте! Стойте!!!

Чей это голос? Майкин. Неужели Сашу нашла?

Нашла, да не Сашу, а Сашину панамку. Обступили Майку. Теребят панамку. Пересмеиваются: подумаешь, панамку нашла! Что? Вам этого мало? А знаете, где она, Майка, эту панамку нашла? Возле муравьиной кучи: черные муравьи Сашу загрызли и по кусочкам растащили.

Ну и Майка! Мала еще, что с нее возьмешь. Посмеялись и снова разбежались — Сашу искать.

— Стойте! Стойте!!!

Опять Майка? Нет, на этот раз Борька. У него голос девчоночий, не сломался еще. В руках у Борьки сандалетка. Он ее с дерева палкой сбил. Присмотрелись к сандалетке, узнали — Сашина. Но как она на дерево попала? У Борьки ответ готов:

— Птицы Сашу расклевали и по гнездам растащили — птенцов кормить.

Ну и Борька, фантазер! Не поверили ему, конечно. Но вот секрет, как Сашина сандалетка на дереве очутилась? Ладно, найдут Сашу, узнают.

Не успели разбежаться, снова услышали:

— Стойте! Стойте!!!

Юлька бежит. Лица на Юльке нет — один страх. Она только что лося видела. Лось стоял и облизывался. А на рогах у лося… Рот у Юльки как открылся, так и закрыться не может от ужаса. Наконец закрылся, и Юлька договорила:

— А на рогах у лося Сашины шорты висят.

Вот они, у Юльки. Лось, как Юльку увидел, убежал, шорты сбросил. Да не в шортах дело, а в том, почему лось облизывался.

— Почему?

Потому, оказывается, что он Сашей позавтракал.

Ребята Юльку на смех:

— Лось не людоед. Он детьми не завтракает.

— Нет, завтракает!

Разве Юльку, упрямицу, переспоришь: с места не сдвинешь, с мысли не собьешь. Пришлось на хитрость пуститься:

— А тобой почему не позавтракал?

Юлька только плечами пожала: откуда ей знать? Сыт, наверное, был, потому и не позавтракал.

— Не сыт, не сыт! — закричали ребята.

— Тогда почему же?

— Потому, что ты тощая.

Юлька — в слезы:

— Нет, не тощая, не тощая…

Тут вожатый подошел. Узнав, в чем дело, утешил Юльку:

— Ну, конечно, не тощая и вполне съедобная.

У ребят в глазах ехидство:

— А почему же лось ею не позавтракал?

— В следующий раз позавтракает. Когда голоден будет.

Лицо у Юльки сияет. Пусть лучше ее лось съест, чем она свое уступит: не тощая, а вполне съедобная.

— Сюда! Сюда!!!

Еще кто-то кричит. Забыли про Юльку. На голос бросились. Вера кричала. Она вторую Сашину сандалетку возле кроличьей клетки нашла. Никак, кролики Сашей подзаправились: вот они, красноглазые, как смирно сидят, Сашу, наверное, переваривают.

Обступили клетку, смеются над Верой, а Вера свое твердит:

— Съели, съели…

Вдруг чувствуют, кто-то сзади лезет. Оглянулись — Саша.

— Куда лезешь, кто такой?

— Посмотреть… Саша я.

— Нет, ты не Саша.

— А кто же?

— Никто. Нет тебя.

— Как нет? А где же я?

— Сейчас узнаешь. Эй, Вера, где Саша?..

Суповик

У всех ребят носы как носы: у кого пуговкой, у кого грушей — одним словом, нормальные, — а у Толи Дедушкина длинней всех. Как у сороки. Острый и любопытный. От любопытства, наверное, и длинный.

Беда Толе с носом. Едва в лагерь приехали, а нос уже командует: туда его сунь, сюда его сунь… Толька бы рад, да не всюду разрешается. Сунул было нос в одну дверь — нельзя: «Радиостудия, посторонним запрещается». Сунул в другую — «Умелые руки», одного не пускают, с вожатым приходи, а то без рук можешь остаться. Как будто Толя никогда не пилил, не строгал, не паял. Заглянул в третью дверь…

Вот с этой, третьей двери и начинается наш рассказ. Еще до того, как сунуть сюда свой нос, Толя уже знал — эта дверь самая удивительная. На ней были две таблички с надписями, на первой: «Тарелка супа», на второй: «Вход мальчикам и девочкам старше десяти лет строго воспрещается».

Толе Дедушкину еще не было десяти. Поэтому он смело пихнул дверь и очутился… на кухне. На кухне ли? Нос сказал «да», уши сказали «да», глаза тоже сказали «да», но именно им, глазам, Толя и не поверил. За плитой, у кастрюль и сковородок в белых колпаках и белых фартуках суетились его сверстники. Но как их сюда пустили, на кухню, в царство взрослых? Он хотел спросить об этом у кого-нибудь и не успел. Белые колпаки, увидев Толю, подняли похожие на клюшки поварешки и радостно загалдели:

— Суповик… Суповик… Суповик…

Толя Дедушкин на всякий случай оглянулся. Суповик? Где они видят суповика? И что это такое, суповик?

Из-за плиты во всем белом, с красной повязкой на рукаве, выплыла широкая, как плита, женщина и спросила:

— Как тебя зовут, суповик?

Толя понял: суповик — это он. Но что такое суповик?

Женщина, не дождавшись ответа, напялила на Толю колпак, надела фартук и подвела к столу:

— Здесь все, что надо для супа, — и стала поодаль, наблюдая за Толей.

— Кто это? — шепотом спросил Толя у соседа, строгавшего картошку.

— Тетя Катя, — шепотом ответил сосед, — шеф-повар кафе «Тарелка супа».

«А я… кто?» — хотел спросить Толя и прикусил язык. «Здесь все, что надо для супа», — сказала тетя Катя. Значит, суповик это тот, кто варит суп. То есть он, Толя Дедушкин. Но он никогда не был суповиком.

Его просто приняли за другого. Что же делать? Задать стрекача?

Другой бы на месте Толи так и сделал. Другой, но не Толя. Залезть на крышу и не спрыгнуть? Увидеть ежа и не схватить? Найти дупло с пчелами и не отведать меду? Страшно, но любопытно. А Толино любопытство всегда побеждало Толин страх. Победило и сейчас, удержав на кухне. Подумаешь, сварить суп. Будьте уверены, он сварит его. Сколько раз видел, как мама готовит. Сварит и посмотрит, что из этого выйдет. Ну-ка, где тут что? Ага, вода в кастрюле. На плиту ее. Пусть закипает. Это что, рис? В кастрюлю его. Так, а тут что, в мешочке? Круглое что-то. Черное и сморщенное. А, и разгадывать нечего: конечно же сушеная картошка. Вот только черная и сморщенная — отчего? От сушки. Почернела и сморщилась, когда впрок сушили. В кастрюлю ее. А для приправы… Для приправы туда же макарон пригоршню, корицы щепотку… Ну, кажется, все…

Зачерпнул супу и поперхнулся. Пресный, как вода. Толя даже побледнел от волнения. Вот бы накормил! Схватил банку, отмерил стакан соли и бултых в кастрюлю. Теперь снова попробовать и — «Добро пожаловать, дорогие гости, угощайтесь на здоровье».

Зачерпнул, поднес ложку ко рту и — глаза на лоб: не суп, а сироп. Он, оказывается, вместо соли сахару насыпал. Есть станут — засмеют.

Что же делать? А вот что: колпак долой, фартук долой и — шагом марш как можно дальше от места своего позора.

Толя так и сделал. Но дальше крыльца уйти ему не удалось. Возле кафе стояла Толина звездочка. Он догадался: принесла нелегкая есть его суп. Как же быть?

— Стань в строй, — приказала длинноногая Лида, увидев своего октябренка.

И Толя стал. И вместе со всеми вошел в кафе. И один из всех отказался от тарелки супа, который ему принесла кроха официантка. С ужасом, искоса, следил за тем, как другие погружают в его суп ложки. Что это? Едят? Неужели успели посолить?

У Толи Дедушкина отлегло от сердца. Ну конечно же успели. Поэтому и кричат все:

— Су-пу… Су-пу… Су-пу…

Понравилось, значит. И Толя не выдержал. Зачерпнул ложку и поднес ко рту: суп был сладкий. Толя с опаской посмотрел на ребят. С ума они сошли, что ли? Есть сладкий картофельный суп и… Он выудил черную картофелину и пожевал. Что это? У картофелины был вкус вареной груши.

И тут Толя все понял: он, сам того не ведая, сварил фруктовый суп. Сварил и, кажется, угодил. Ишь как кричат: «Су-пу!.. Су-пу!.. Су-пу!..» Нет, совсем другое кричат:

— По-ва-ра!.. По-ва-ра!..

Из кухни выплыла шеф-повар тетя Катя и развела руками:

— Нету суповика, — сказала она, — постеснялся… сбежал.

Что? Он, Толя Дедушкин, постеснялся и сбежал? Как бы не так.

Толя встал.

— Суповик — это я, — сказал он и скромно сел на место.

Снежок

Шура — октябренок. Мал человек. А есть еще меньше: пятилетки, четырехлетки — детский сад.

Шура над одним садом — шеф. И всех детсадовских по имени знает: Ваня, Саша, Таня, Роза… Когда мимо проходит, здоровается. Но ребят в детском саду много, каждому «здравствуй» не скажешь, времени не хватит, на урок опоздать можно. Поэтому Шура сразу со всеми здоровается:

— Здравствуй, детский сад!

А детскому саду «здравствуй» сказать — все равно что эхо разбудить.

Как загалдят:

— Здравствуй… Здравствуй… Здравствуй… Здравствуй… Здравствуй… — Полдня чирикать будут.

Раз Шура домой шел. Смотрит, детский сад на животах ползает.

Что такое? На животах только на войне ползают, чтобы пуля не попала. Или в кино, когда картина про войну. А здесь зачем?

Спросил и узнал: детский сад, оказывается, корону ищет. Лена-Снегурочка корону потеряла, когда с горы каталась. Вот она, Лена, стоит и в рукавичку хнычет. Без короны какая она Снегурочка?

Пришел Шура домой. Дома пес — друг Снежок, борода-собака, вся в волосах. Уши, как блины, висят. Смешная и незлая. Про это даже на калитке написано: «Во дворе добрая собака». Шура сам написал. Еще когда писать учился.

Шура галошки снял, Снежок в угол их отнес. Знает службу. Шура про Лену-Снегурочку вспомнил. Как она стоит и в рукавичку хнычет. Ей бы такого друга, как Снежок. Все найдет, что потеряешь. Да где ей взять такого? У него, у Шуры, и взять. А если он не даст? Если не даст, то какой он тогда октябренок? Просто так мальчик, не лучше других.

Свистнул Снежка, на улицу вышел.

— Здравствуй, детский сад!

Нашел время здороваться! Будто не видит: детский сад занят — корону на животах ищет.

Да разве найдешь? Корону по запаху искать надо. А это один Снежок может. Вот только чем корона пахнет? Ну конечно же Леной, раз Лена ее носила.

Обнюхал Снежок Лену.

— Ищи! — приказал Шура.

А как искать, если детский сад по всему двору на животах ползает? Мешает только. Ладно, он, Снежок, не то что некоторые. Букву «р» хорошо выговаривает.

Как зарычит:

«Р-р-р-р…»

Подхватился детский сад — и врассыпную…

Так… Одно дело сделано. Другое проще первого. Походил Снежок по двору, понюхал, чем снег пахнет.

Резиновыми галошками, раз. Это ему ни к чему. Шерстяными варежками, два. И этот запах без надобности. Леной, три. Это как раз то, что надо. Порылся в снегу, нашел корону. Взял и понес: «Эй, где вы там, хозяева?»

А «хозяева» в кучу сбились и хором голосят:

— Ой!.. Караул!.. На нас злая собака напала!..

Тут няня вышла. Смеется:

— Глупые. Не злая, а добрая. Об этом даже на калитке написано. Смотрите, Снежок вам корону нашел.

Вот и вся история. Нет, не вся. Еще елка была, а на елке Лена — Снегурочка в золотой короне. И Дед Мороз с бородой. А Дедом Морозом знаете, кто был? Снежок. А что? А что? Не хуже прочих Дедов Морозов. Даже лучше. Борода-то у него какая! Настоящая. И потрогать ее можно.

Терка

Одна щека у терки гладкая, как у папы после бритья. Зато другая… У, другая как ежиха. Мама утром терла картошку и укололась.

— Ой! — крикнула и кровинку слизнула.

Любопытная Аленка тут как тут.

— Больно?

— Очень, — сказала мама.

— А почему не плачешь?

— Все слезы выплакала, — сказала мама. — Давно уж.

Вот оно что! Нечем, оказывается, плакать. Ну, Аленке слез не занимать. Придется выручать маму. Надула губы и как паровоз:

— У-у-у…

Мама едва утешила. Нахлопала терку по гладкому месту:

— Вот тебе, вот тебе, не обижай Аленкину маму!

Так она ее и послушалась. Колючей была, колючей и осталась. Ну погоди, терка-ежиха. Пусть только мама с папой на работу уйдут.

Ушли.

Пора и Аленке за дело. Бабушка уже сидит вяжет. Руками вяжет, а нос-крючок в книгу уткнула, читает. Сразу два дела делает. Аленке до бабушки далеко. Ей бы с одним справиться. Вот оно, ее дело, — терка-ежиха. А вот и молоток, которым она работать будет. Теперь только одеться и во двор…

Шубку натянула, а пуговки застегнуть не может — петли тугие. Пришлось бабушку просить, занятого человека от дела отрывать.

— Застегни, пожалуйста!

Бабушка даже головы не повернула. Как читала, так и продолжала читать. Как вязала, так и продолжала вязать. Только не двумя руками, а одной, правой. Левая в это время Аленку застегивала. До чего деловая! Когда-нибудь и Аленка такой будет.

Сунула терку за пазуху, молоток — туда же и во двор выбежала.

Вот она, дубовая колода с наковаленкой. Папа из рельса сделал. Когда по дому слесарничает, наковаленка на всю улицу поет. Сейчас и у нее петь будет!

Достала терку, положила ежинками кверху и молотком по ежинкам «бах». Да как взвизгнет! Потому что не по ежинкам, а по пальцам бахнула. Сразу вспомнила, как папа учил: «Не посередке, а с края за рукоятку берись…»

Попрыгала, пальцы остудила и снова за работу: молотком по ежинкам, чтобы не кололись…

Вечером мама пришла — и на кухню, ужин готовить. Аленка тут как тут:

— Блинов хочу. Картофельных…

Мама удивилась:

— Так ты ведь их не очень…

— Раньше не очень, — перебила Аленка, — а теперь очень.

— Ну раз так… — Взялась мама за терку, и руки от удивления уронила: обе щеки у терки, как у папы после бритья, гладкие.

— Теперь не уколешься, — сказала Аленка. — Три!..Где ей, маленькой, было знать, что не все острые вещи злые. Подрастет — узнает.

Чем может быть зонтик?

У Лешки просто руки чешутся, когда он видит какую-нибудь вещь. О, этот задумчивый Лешкин взгляд, устремленный, скажем, на… швейную машинку.

— Ма-ма, — сейчас же подает голос сестренка Вера, — Лешка на швейную машинку смотрит…

И мама, занята не занята, бросается к машинке, прячет ее в короб и запирает на замок.

Лешка с досадой морщится. И чего они за машинку держатся? В магазине готового сколько угодно: покупай — не хочу. Так нет же. Им, видите, самим шить надо. А ты носи, мучайся, одна штанина длинней, другая — короче…

Нет, он бы эту машинку на четыре колеса поставил. Пара холостых, пара ведущих. Оседлал и — крути ручку, гони пару ведущих куда хочешь.

Да что машинка… Самовар — бесполезнейшая в доме вещь, Лешка сроду не видел, чтобы из него чай пили, и тот, как глаз, берегут: прабабкино наследство. Жаль, прабабки давно нет. Может, она вся в правнука и на самовар Лешкиными глазами смотрела: паровой реактивный двигатель в нем видела. Поди докажи теперь.

Однажды Лешке повезло. У бабки испортился зонтик, и она, погрустив над ним, подарила зонтик Лешке:

— Ладно уж, доламывай…

Лешка собрал брови над облупленным носом и задумался: чем может быть зонтик — парашютом? шпагой? клюшкой? Было. А Лешка не любил повторять пройденного. Чем же еще может быть зонтик?

И вдруг его осенило: парусом!

Задумано — сделано. Лешка не тот человек, который откладывает на завтра то, что можно сделать сегодня. Катит в лодке под зонт… то есть под парусом. На лодке мачта, а на мачте — зонтик. Он у него — и руль и парус. Повернет руль вправо — ветер лодку вправо гонит, повернет влево — ну и лодка туда же.

А если руль-парус кверху задрать? Сперва кверху, а потом сразу вниз? Лодка небось, как конь, галопом поскачет.

Ого, как поскакала! Держись только. Да разве при таком галопе удержишься? Лешка и не удержался. Бултых с лодки в воду…

Хорошо, что плавать умел. Сам выплыл и зонтик выудил. Мама, узнав о случившемся, сказала:

— Зонтик может быть только зонтиком.

Лешка не спорил. Пусть так. А все-таки, чем же еще может быть зонтик?

Большая примерка

Разбегайтесь, звери, разлетайтесь, птицы, рассыпайтесь, люди, — не мешайте большой примерке. Нет, не разбегайтесь, не разлетайтесь, не рассыпайтесь, а лучше во все глаза смотрите на мальчика Колю. Вот он — во всю прыть скачет по улице на горячем коне-скакуне, машет кривой, как ручей, саблей, и косит, косит… как траву, косит разбегающихся врагов! Что с того, что конь воображаемый, что сабля воображаемая, что враги воображаемые, сам-то мальчик Коля всамделишный!

Смотрите, смотрите, как грозно сверкают черные Колины глаза из-под фуражки с красным околышем. В ней, в этой фуражке, все дело. Идет большая примерка. Мальчик Коля примеривает кавалерийскую фуражку. Каков он в ней? Храбрый? Еще бы, вон сколько крапивы накошено, да не крапивы — врагов побито!

Вдруг — что это? «Кру-у-у… Кру-у-у… Кру-у-у…»

Петух скрипит-заводится, голос пробует. А вот и сам он, красный как пожар. Увидел мальчика Колю, распетушил крылья и наскакивает…

«Ку-ка-ре-ку!.. Затопчу!.. Заклюю!..»

Держись, мальчик Коля! Вот он, враг. Саблю наголо!

Да где там… Увидел Коля петуха, и — деру.

Вернул фуражку знакомому командиру. Что в ней толку, если она Коле храбрости не прибавила. Он другую примерит, горняцкую.

Примерил. Стал по фуражке дела искать. Да где его найдешь, если до шахты далеко, а во дворе ничего похожего на шахту нет. То есть как нет? А колодец? Чем не шахта? Спустился в бадье. Брр! Сыро, скользко, темно. Как заорет:

— Ма-ма! Па-па! Де-да! Ба-ба!

Всех перебрал. Все и отозвались. Во двор выбежали. Ищут Колю, а найти не могут. Бабка вспотела, водички захотела, вытянула бадью и — «Ах!» — на землю села. Заголосила во всю ивановскую.

— Нечистый…

Досталось «нечистому» от мамы:

— Не лазь в колодец, не лазь!

Он и сам не полезет. А фуражку знакомому горняку вернет. Никакого от нее проку. Лучше он с крылышками примерит, летную.

Залез в фуражке на дерево. В одной руке зонтик-парашют держит, другой за дерево держится. Посмотрел вниз, куда прыгать, и… зонтик из рук от страха выпустил. А фуражка сама с головы свалилась. Пусть одни летят. Сам он лучше по дереву спустится. С ветки на ветку… С ветки на ветку… Трах! Сухая попалась.

— Ма…

Первый слог, когда летел, крикнул. Второй, когда на суку повис.

— …ма. — А потом: — Па-па… Ба-ба… Де-да!

Всех перебрал. Все и отозвались. Во двор выбежали, к колодцу кинулись. Прислушались. Молчит колодец. А кто же тогда Колиным голосом вопит? Дерево. Приволокли стремянку. Сняли Колю. Досталось Коле от мамы:

— Не лазь на дерево, не лазь!

Он и сам не полезет. А фуражку знакомому летчику отнесет. Не к лицу она ему. А какая к лицу? Ты как думаешь, какая фуражка Коле к лицу?

Черная курица

В лагере без друзей скучно. Федя, как приехал, стал друзей искать. Митю увидел. Сидит и хнычет. Познакомились.

— Ты чего? — спросил Федя.

— Мама… — сказал Митя.

Ясно, маменькин сынок. Без мамы ни шагу. Как только в лагере жить будет? Он, Федя, тоже маму любит, но больше на расстоянии. Потому что Федина мама, как все: того не смей, этого нельзя. Для чего только Феде руки и ноги? Ладно, в лагере узнает. Затем и приехал. А Митя не узнает. Он, если что, маме напишет. Можно ли ему, например, с Федей по грибы пойти? Пока ответа дождется, грибы сойдут. Нет, Митя в друзья не годится. Лучше Федя за лагерем друзей поищет.

Зашел в кусты ежевики, свистнул. Друг и отозвался. Пискнул в ответ. Пошарил Федя в кустах, нашел друга — птенчика в гнезде. Сидит и пищит, рот шире ворот разевает. Есть просит. Поймал Федя муху. Только хотел птенчику в ротик сунуть, вдруг что-то как налетит — шило в перьях! — и хвать Федю по лбу! Федя как закричит:

— Мама!

А тут Митя. Он тоже возле лагеря прогуливается.

— Ага, и ты свою маму зовешь, испугался, да?

Рассердился Федя:

— Ничего я не испугался. Тебя увидел и передразнил.

Прогнал Митю. А птице, которая его клюнула, кулаком погрозил: своих не узнала!

Дальше пошел настоящих друзей искать. Вдруг слышит, зовет кто-то:

«Квэй!»

К озеру вышел. На кочке жаба сидит. Страшная — ужас! Вся в бородавках, а красивая.

— Ты меня зовешь? — спросил Федя.

«Квэй! — ответила жаба и “ласточкой” с кочки в воду. — Квэй!» — за мной, мол.

Вздохнул Федя и дальше отправился. Где ему с жабой дружить! Он еще с кочки в воду сигать не научился. Ему сухопутный друг нужен. Вот он, его друг, — курица в кустах бродит.

— Цып, цып, цып, — поманил Федя.

Курица подошла. Черная, а глаза красные. Огоньки в углях. Как цапнет Федю за ногу.

«Ма…» — хотел крикнуть Федя, и не крикнул: Митю вспомнил. Услышит Митя, подумает: испугался. А курицу увидит — засмеет.

Рассердился на курицу — не курица, а зверь кровожадный, тигр. Но посмотрел, куда клюнула, и все понял. У Феди на ноге родинка. Курица за зернышко приняла и клюнула. Не от жадности, а от голода. Хорошо, что у Феди в кармане всегда крошки. Покормил курицу и за собой поманил. Хотел в лагерь вести, а потом подумал: лучше он один с черной курицей будет дружить. Увидел сарай: стар, без крыши, зато бочка есть, на боку лежит. Бочка ему и нужна. Он в бочке курицу поселит и кормить будет.

Вот так Федя друга нашел и всю смену за курицей ухаживал: кормил, поил, а раз даже в засаде сидел: лису подкарауливал. Да зря только. Дядя Петя, сторож, сказал:

— У нас лисы сто лет как перевелись. Самый сердитый зверь в лесу — воробей.

Пришла пора Феде уезжать. А курица как? Ее он на кого бросит? На Лену. Лена на вторую смену остается. Она девчонка верная. Про то, как Федя в колодец лазал, никому не сказала.

Из колодца, слышала Лена, звезды видны. Федя полез и, недовольный, вылез.

— Ну что, видел звезды? — спросила Лена.

— Видел, — сказав Федя.

— На что они днем похожи?

— На твою голову! — рассердился Федя. — Твоя голова над колодцем торчала и звезды мешала видеть.

Федя тогда хоть и рассердился на Лену, по потом убедился, что она верная, никому про колодец не рассказала. Ей, Лене, и передал Федя шефство над черной курицей.

Стала Лена потихоньку от всех за курицей ухаживать. Раз приходит, а в гостях у курицы Петр Петрович, из соседней деревни петух. Она его видела, когда с отрядом в колхоз ходила. Ишь, на даровой корм пожаловал. Турнула петуха. Одна с черной курицей осталась. И задумалась. Почему она одна должна, может, другие тоже хотят? Но курица — Федина тайна. Он эту тайну только ей открыл. Разве можно чужую тайну выдавать?

Чужую — нельзя. Но ведь черная курица теперь ее, Ленина. Федя насовсем уехал. И она, Лена, что хочет, то и сделает. Черную курицу в лагерь приведет, и пусть за ней все октябрята второй смены ухаживают. Вторая уедет — третья будет шефствовать. А зимой… Впрочем, что будет зимой, Лене не хотелось думать. До зимы было так далеко. Много раз навещала Лена курицу.

Однажды вошла Лена в сарай и ахнула.

А потом и весь лагерь ахнул, когда Лену и черную курицу увидел. Да не потому ахнул, что их увидел, а потому, что вслед за Леной и черной курицей — шумные и веселые — катились восемь желтых шариков. Черная курица вела в лагерь свое потомство.

Щекотно

В спальне покрасили пол, и он стал как веселая лужа. А чтобы никто не запачкал ног, положили доски. По одной — папе с мамой ходить, по другой — Зойке: от постели к дверям.

Для Зойки лужа — праздник. Жаль, ноги искупать нельзя. Мама не разрешает. А если потихоньку?

Под утро, когда все еще спят, Зойка сползает с кровати и наступает ногами на лужу. У-у, какая холодная! Зойка ежится и, как мышь, ныряет под одеяло.

Утром мама говорит:

— Признавайтесь, товарищи, кто из вас ходил по полу?

Папа пожимает плечами и смотрит на Зойку. Зойка оттопыривает нижнюю губу и смотрит на папу. Разве их можно в чем-нибудь заподозрить?

Увы, на маму эти ужимки не производят никакого впечатления. Она стоит на своем:

— Кто ходил по полу?

— Успокойся, — говорит папа, — ноги сами в этом признаются.

Когда пьют чай, Зойка исподтишка поглядывает на двои ноги. Пошутил папа или правду сказал? Неужели они могут ее выдать?

И вдруг ни с того ни с сего Зойка начинает смеяться.

— Что с тобой? — спрашивает мама.

— Секотно.

— Где щекотно?

— Тут! — кричит Зойка. Сбрасывает сандалетки и протягивает маме крашеные ноги.

Вот оно что! Краска подсохла и заставила Зойку смеяться.

Сырые ёжики

Приехал Федя к дедушке в деревню. Сам Федя с папой и мамой в степи живут, а у дедушки — кругом леса.

Раз утром собрался папа уходить.

— Ты куда? — спросил Федя.

— В лес, — сказал папа, — за сыроежками.

Ушел, а Федя задумался: за какими такими сыроежками? Полдня думал: «Ежки… ежки… ежки… Что за ежки? И вдруг его осенило: — Не ежки — ёжки. Оговорился папа. Не за ежками он пошел, а за ёжками, то есть за ёжиками, вот как».

Оттого, что разгадку нашел, Федя рассмеялся даже. Дело на улице было. Ребята к Феде с вопросом:

— Чему радуешься?

— Ёжикам, — сказал Федя.

— Каким ёжикам? — удивились ребята.

— Папиным, — сказал Федя. — Папа сказал, что принесет мне из лесу сырых ёжиков.

Ребята Федю на смех: сырых ёжиков нет.

Нахмурился Федя: много они понимают! Раз папа сказал, значит, есть. Глядь, папа идет. С корзиной. Сверху листья, а под листьями что? Ну ясно, сырые ёжики. Кинулся за папой в дом. Стал в корзине рыться, а там одни грибы. Надул Федя губы. Заревел. От стыда, что ребят обманул. Небось стоят возле дома и ждут, когда он им сырых ёжиков вынесет.

Узнал папа, в чем дело, обнял Федю и к ребятам вывел. И так ребятам сказал:

— Федя в степи вырос и никогда про сыроежки не слыхал. Вот и спутал сыроежки с сырыми ёжиками. Кто хочет, пусть смеется, а кто поймет, смеяться не будет.

Никто и не смеялся, потому что Федя не нарочно солгал, а по незнанию. А ложь по незнанию прощается.

Добрая душа

Добрая душа — это Федя Синичкин. Купит Федя мороженого — один ни за что лакомиться не станет, с кем-нибудь да поделится. Выкатит на улицу велосипед, сам в последнюю очередь катается, а перед ним все кому не лень.

Перед школой Федя в детский сад ходил. И не было в саду мальчика добрее Феди Синичкина. Бывало, принесут на третье виноград, ребята наперебой: «Дай мне…», «Дай мне…» А Федя — нет, получит молча и, если кому невзначай не достанется, тут же свой раздаст: «На тебе… На тебе…»

Наступил Федин год в школу идти. Купили Феде форму, ранец, учебники, карандаши и все прочее. Проводили на первый урок с букетом.

— Придешь в школу — учительнице подаришь, — сказала мама.

Сказать сказала, да, видно, множественное число с единственным перепутала. Пришел Федя в школу, а в школе учительниц видимо-невидимо. Возле каждого класса стоят и все ему, Феде Синичкину, улыбаются. Иной бы растерялся, кому букет цветов подарить? А Федя — добрая душа — нет, не растерялся. Развязал букет и — «На тебе… На тебе… На тебе…». Всех учительниц одарил, а заодно и учителей, хотя и удивился, увидев их в школе. Феде почему-то казалось, что учителей-мужчин на свете вовсе не бывает.

…Эх, ну почему так устроено, что все хорошее в жизни такое маленькое и короткое! Не успел Федя нарадоваться ученью, как «дз-з-з-з…» — и конец урокам. Нахлобучивай фуражку с козырьком, как у скворечника, и шагай домой.

Идет Федя, грустит по школе и одним только утешается, что завтра утром снова там будет. Он-то будет, а другие, те, что в детском саду пока? Их в школу ни за что не пустят. Во-первых, потому, что школьный год не вышел. А во-вторых, в-третьих и в-четвертых, потому, что формы нет, ранца нет, учебников нет и всего прочего. Ладно, школьный год прибавить можно, а где они все остальное возьмут?

Федя Синичкин остановился и стал думать. Для того и остановился, чтобы думать. Стоя всегда лучше думается. Потом пошел. Но совсем не туда, куда раньше шел, — не домой, а в свой прежний детский сад.

Надо ли говорить, как обрадовались ребята своему Феде! Налетели, как пчелы на мед: расскажи да покажи, что в школе было?

А Федя, добрая душа, в ответ:

— Сами увидите, когда в школу пойдете…

Приуныли ребята: когда еще пойдут!

Одним — год, другим — два года, а третьим все три ждать надо. Так и Феде сказали: ждать-то сколько! А Федя в ответ:

— Нисколько! По очереди в школу ходить будем. В моем ученическом.

Снял ранец и — «На тебе». Снял фуражку — «На тебе». Снял курточку — «На тебе». А за курточкой все прочее в ход пошло: «На тебе… На тебе… На тебе…».

— А как же ты? — спросили ребята.

— А я в последнюю очередь в школу ходить буду, — вздохнул Федя.

Не знаю, чем бы все это кончилось, но тут подоспела воспитательница. Узнала, в чем дело, и все, что Федя ребятам раздарил, Феде же и вернула: все его ученическое имущество. Да еще сердитым голосом выговорила:

— Всякому овощу — свое время.

Так-то оно так, а жаль, что не по-Фединому вышло. Знали бы эти взрослые, как дошкольникам в школу хочется!

Непослушка

Слушайте и не перебивайте. А услышите — никому не рассказывайте.

Жил-был мальчик по имени… Ну имя у него было такое же, как у многих из вас, не в имени дело, а в прозвищах. Да, да, в прозвищах, потому что, в отличие от каждого из вас, мой герой носил целых два прозвища — Непослушка и Конопатый. Нет, нет, вовсе не тот, про которого поется, будто он, конопатый, убил дедушку лопатой. Совсем другой. Во-первых, потому, что мой Конопатый никакого дедушки не убивал. Во-вторых, до самой нынешней весны вовсе и не был конопатым. Рыжим был. Рыжим даже интересно быть. А конопатым, в серую крапинку, не был. И лицо у него было розовое, как заря. Но вот пришла весна, и лицо у Непослушки вдруг стало в серую крапинку, точь-в-точь как птичье яйцо.

Кто там поднимает руку? Опустите. Я знаю, что вы хотите сказать. Что у моего Непослушки высыпали веснушки. Ерунда!

Хотя я сам вначале так думал — весна… веснушки… А потом вдруг узнал, что весна в веснушках моего Непослушки нисколько не виновата. А виновато… птичье яйцо. Как так? А вот так. Слушайте и не перебивайте. А услышите — никому не рассказывайте.

Пошел раз Непослушка по плохому делу в лес. Что? По плохому делу в лес не ходят? Если бы… А кто ж тогда березки по весне ножами буравит? Головастиков в лужицах топчет? Орешник по осени заламывает? Муравьиные городища разоряет? А это те, в ком зло выхода ищет.

Ну ладно, пошел. Идет, хлеб с медом жует. А навстречу дедушка с лукошком.

— Зачем, Непослушка, в лес идешь?

Так ему тот и признался, что за плохим делом… Нет, конечно. Он не без памяти. Помнит, что дома и в школе наказывали: по лесу броди, да лесу не вреди.

— По делу иду, по хорошему.

Усомнился дедушка с лукошком. Чтобы Непослушка в лес по хорошему делу пошел? Не водилось еще за ним такого. Пригрозил:

— Смотри, Непослушка, в лесу птичка-колдунья гнездышко свила и яички выложила — рыжие, в серую крапинку. Не трожь, беды наживешь!

Нашел кого пугать… Непослушку! А он не суеверный. И точно знает, никаких птичек-колдуний на свете не бывает. Как-никак второй класс заканчивает.

Ушел дедушка с лукошком, а Непослушка ему вслед язык высунул и дразнится. А про то и забыл, что только что хлеб с медом ел!

Летела мимо оса. Видит, язык торчит — вкусный, медовый. Почему не полакомиться? Не пропадать же добру. Прицелилась…

Вот, вот, вам смешно, а Непослушке не до смеха было. Он, как осу увидел, закричал не своим голосом и ходу в лес!

Прибежал, отдышался, смотрит, на ком бы злость сорвать? Видит ель, а на лапе у ели гнездышко — спиралькой завитое из стебельков-волокон. Засмеялся со зла: ну и глупая птичка, нашла, где гнездышко свить. Дернул ель за лапу, гнездышко и свалилось. А в гнездышке пять рыжих яичек в серую крапинку. Посмотреть — и то цены нет. Да у Непослушки своя цена: пять щелчков, и все пять всмятку. Набедокурил и рад — никто не видел, никто не слышал, все шито-крыто, ай да он!..

Утром как ни в чем не бывало в школу пришел. Увидели ребята Непослушку и как от огня шарахнулись.

— Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой…

С тем, что рыжий, Непослушка согласен. Рыжим даже интересно быть. Но конопатый… Шутят они, что ли? Глянул в школьное зеркало и обомлел. В зеркале лицо не лицо, а скорее рыжее птичье яйцо в серую крапинку. Вспомнил, по какому делу в лес ходил: «пять щелчков, и все пять всмятку». Неужели это яйца птички-колдуньи были? Были не были, ответ налицо, вернее, на лице. Лицо у него как те яйца — рыжее, в серую крапинку, конопатое!

Ну вот и все. Спасибо, что слушали, не перебивали. Смотрите же никому не рассказывайте о том, что услышали. Пусть-ка другой кто попробует птичье гнездышко разорить — на всю жизнь меченым останется.

Content

Василий Голышкин
«Журавли» и «цапли»
Повести и рассказы

ПОВЕСТИ

Сын браконьера

«Журавли» и «цапли»

РАССКАЗЫ

«Отставке не подлежит»

«По щучьему велению…»

Три встречи

«Соломинка»

Тревога

Голуби

Разрыв

Яма

Эхо Петрова лога

Выручка

Собака

Рыжая шуба

Хромой попугай

Певцы

Детективы

Павка влюбился

Урок вожатого

ДЛЯ РЕБЯТ-ОКТЯБРЯТ

Когда «Аврора» молчит

Сапоги

«День пуговиц»

Жирафа-яблоня

Голубой козел

Главный конструктор

Капа-ябеда

Кто придумал мостик?

Нестрашный коршун

Про мальчика Сашу, одноухого зайца и огненного дракона

Сочинение

Случай на дороге

Саша-растеряша

Суповик

Снежок

Терка

Чем может быть зонтик?

Большая примерка

Черная курица

Щекотно

Сырые ёжики

Добрая душа

Непослушка