Меньшиков Станислав Михайлович

Пражский Ватикан

СТАНИСЛАВ МЕНЬШИКОВ

ПРАЖСКИЙ ВАТИКАН

ЧАСТЬ 1

Время и мы во времени – одна из тем, которые постоянно присутствуют в нашей газете. Нам привелось жить на разломе эпох, смысл которого ещё только предстоит разгадать. Бесценное подспорье в этом – свидетельства участников тектонических сдвигов в судьбе страны. Мы продолжаем публикацию воспоминаний виднейшего российского экономиста — Станислава Меньшикова, первая часть которых вызвала живейший интерес читателей.

После изгнания из ЦК КПСС в январе 1986 года меня назначили консультантом в пражский журнал «Проблемы мира и социализма». Новых сотрудников отправляли туда поездом с Киевского вокзала. Это был дальний маршрут, занимавший почти двое суток. Поезд тащился через всю Украину, пересекал границу ночью на станции Чоп, затем еще долго катился по вытянувшейся, как уж, тогда единой Чехословакии и прибывал на старинный и архитектурно наиболее красивый Масариковский вокзал в самом центре Праги.

Мелькание однообразного и серого февральского пейзажа за окном успокаивало. После нервных недель с момента изгнания и суеты поспешных сборов в купе поезда было удивительно спокойно. Попутчиков не было, и я предавался размышлениям о прошлом и будущем.

Вспомнилось сказанное на прощание приятелем: «Считай, что ты едешь в европейское Шушенское». Иными словами, предстояло нечто вроде ссылки, но не в Сибирь, а в Европу. Другие друзья отнюдь не считали Прагу ссылкой. Как иронически заметил на прощальном ужине мой бывший аспирант, а теперь уже профессор Георгий Цаголов, «Как это Вы так умело устраиваетесь: Вас гонят, а Вы — за границу. Как бы нам так устроиться?» Георгий шутил, но оказался провидцем: через полтора года он и сам с семьей приехал в Прагу на работу.

Первые впечатления о стране и быте

С вокзала меня сразу отвезли на квартиру, а оттуда, сбросив багаж, — в редакцию. Тут меня представили начальству и коллегам по работе. Кое-кого из них я встречал и раньше, в том числе зав. консультантской группой при шеф-редакторе Юлия Оганесяна, моего нового непосредственного начальника. Этот случай мы отметили должным образом, а проснувшись наутро на своей квартире, я в некотором ужасе вспомнил, как накануне меня предупредили, что по субботам магазины закрываются в 12 часов, а утро было как раз субботнее.

Я быстренько собрался и поспешил на разведку. Мои страхи оказались напрасны. Уже к десяти часам с полным набором продуктов, щеткой для мытья пола, хозяйственным ведром, мылом и прочими необходимыми вещами я уже вернулся домой, а еще через полчаса мирно завтракал. Этот опыт показал, что в Праге в отличие от Москвы можно прожить без серьезных бытовых проблем.

С того времени и до падения социализма я не помню дня, когда в магазинах стояли бы очереди. Причем продукты были в достатке целый день, за ними не надо было гоняться. Отсутствовали здесь «кремлевки», спецраспределители, спецбуфеты. В свободной продаже было практически всё, кроме автомобилей. Продавалось даже западное «тряпье», но по достаточно высоким ценам. Первое впечатление моя жена Лариса, приехавшая через месяц, свела к выразительной фразе:

— Если бы такие магазины были в Советском Союзе, мы бы уже объявили, что построили коммунизм.

Чехи таких деклараций не делали. Находясь много ближе к Западу, они лучше чувствовали разницу в количестве, разнообразии и качестве потребительских товаров. Но все же тех уродливых дефицитов, которые отличали нашу страну, у них не было. Причем не только в столице, но практически в любом городе и сельском местечке.

Я и раньше не раз бывал в Чехословакии и, конечно, знал о здешних условиях жизни. Но одно дело — бывать в кратких командировках, другое — жить постоянно. Только тогда начинаешь по-настоящему видеть достоинства местной жизни и глубже ощущать ее недостатки.

Злата Прага была «золотой» в переносном смысле только в туристических оазисах. Там старые дома были чисто покрашены, но даже в центре целые улицы тянулись черными, закопченными и грязноватыми фасадами совсем не старых зданий. То же касалось и шоссейных дорог. В стране существовала лишь одна автострада Прага — Братислава, остальные пребывали в недостроенном состоянии.

Сразу обнажались экономические приоритеты. Груз военных расходов был значительно меньше, чем в СССР, однако свободные ресурсы государство использовало для поддержания сравнительно высокого личного потребления, но экономило на строительстве и поддержании жилого фонда, современной инфраструктуре. Телефонная сеть находилась в запущенном состоянии. Для правительственной «вертушки» использовался коммутатор Гестапо, поставленный еще во время немецкой оккупации.

Большинство советских сотрудников редакции жили либо возле работы, либо в доме послевоенной постройки в районе Жижков. Только наша квартира на улице Баранова располагалась особняком на другом конце города, и я каждый день добирался в редакцию на метро. Служебных автомашин не полагалось, и на личных машинах ездили те, кто привез их из Москвы. Впрочем, детей, живших на Жижкове, а заодно и нашу Таню, отвозил в школу и обратно редакционный автобус.

Была у нас одна привилегия. В дополнение к жалованью в кронах выплачивалась и долларовая добавка, на которую мы могли выписывать по каталогу западные товары. Летом детей возили в пионерский лагерь. Был у редакции и свой небольшой дом отдыха, куда удавалось попасть на выходные дни два-три раза в год. В общем, бытовые условия были приличные, хотя необходимость в приработке постоянно чувствовалась.

Большинство жен, имевших хорошую работу на родине, чтобы чем-то заняться, работали в самой редакции, часто не совсем по прямой специальности. Ларисе в этом смысле немного повезло. Кроме работы в редакции, ей сначала удалось устроиться в местный Институт философии и социологии, а затем — в Институт экономики, который возглавлял знаменитый в те годы Вальтер Комарек. Вся эта работа, однако, не была засчитана в стаж для расчета российской пенсии. Об этом позаботилась наша новая власть, отменившая справедливое советское правило, по которому пребывание с мужем в длительной загранкомандировке считалось продолжением трудовой деятельности.

Как работал журнал

В первый период своего существования (1958—1967 годы) журнал «Проблемы мира и социализма» был чем-то вроде центра передовой марксистской мысли в рамках коммунистического движения. В нем постоянно и активно участвовали практически все наиболее крупные компартии, причем, что важно, итальянская и французская, которые в ряду западных партий занимали особое место и по численности и роли в политической жизни своих стран. Но и в сравнительно немногочисленных партиях, например испанской, британской, бельгийской, западногерманской, существовали теоретические центры, вносившие вклад в общие дискуссии, как и научные кадры Чехословакии, Польши, ГДР, Венгрии. Журнал проводил конференции, на которые съезжались марксисты из разных стран. Мнения часто расходились, споры были жаркие, и публикации отражали это живое и в целом свободное творчество. Еще работая в ИМЭМО, я несколько раз участвовал в этих дискуссиях, и для меня журнал служил форумом, где было легче, чем в Москве, проводить и публиковать теоретические новины, осеняя их знаком одобрения со стороны международной марксистской мысли.

Перелом в работе журнала можно датировать «пражской весной» 1968 года и вооруженным вмешательством советской армии. После этого т.н. еврокоммунистические партии резко сократили, а потом и вовсе прекратили свое участие и присутствие в Праге. За ними последовали венгры и румыны. Процесс этот шел по нарастающей. К моему приезду остались Польша, Чехословакия и ГДР, несколько партий Латинской Америки и арабского мира, США, Канады, Индии, Кипра и Филиппин. Суженный состав не только обеднял работу журнала, но и снижал его роль как канала влияния КПСС на комдвижение.

Чтобы понять, как работал этот ежемесячник, надо сказать несколько слов о его структуре. Коллектив редакции состоял из четырех частей.

Редакционную коллегию, куда входили представители компартий, возглавлял шеф-редактор от КПСС. Коллегия обсуждала наиболее принципиальные и спорные материалы.

Советский коллектив готовил базисный номер на русском языке. Этот процесс шел под руководством ответственного секретаря (от КПСС), но в нем участвовал в разной степени и шеф-редактор.

Иностранные редакции осуществляли перевод журнала на языки — в том случае, когда соответствующая партия не брала на себя перевод у себя в стране. В эпоху своего высшего рассвета ПМС под разными названиями издавался на 40 языках и распространялся более чем в сотне стран. В США, Канаде и Великобритании издание называлось «Уорлд марксист ревью» («Всемирное марксистское обозрение»). В иностранных изданиях в Праге работали и советские переводчики, и представители соответствующих партий.

Чешский коллектив наряду с работой над чешским изданием выполнял организационные и хозяйственные функции. Официальный представитель чехословацкой партии был одновременно и вторым ответственным секретарем журнала.

Весь этот многочисленный аппарат помещался в пятиэтажном здании на улице Тхакурова (т.е. имени Рабиндраната Тагора). Когда-то здесь существовала католическая духовная семинария, и потому мы иногда в шутку именовали нашу редакцию «Пражским Ватиканом».

О признаках заката журнала можно было догадываться не только по неучастию ряда крупных партий, но и по руководству. Первыми шеф-редакторами были выдающиеся фигуры: Алексей Матвеевич Румянцев, в прошлом видный политэконом, который позже работал главным редактором «Правды» и вице-президентом Академии наук СССР, а затем — Георгий Павлович Францев, академик-философ, также редактировавший «Правду». Оба были членами ЦК КПСС, умелыми партийными дипломатами и вместе с тем имели вкус к творческому свободомыслию в подвижных рамках того времени. Оба умели окружать себя талантливой молодежью.

Последующие шеф-редакторы были менее яркими личностями. Юрий Александрович Скляров, кандидат в члены ЦК, до того работавший заместителем главного редактора «Правды», был человек спокойный, по большей части справедливый, но лишённый творческой жилки. В журнале я с ним проработал всего несколько месяцев, и уже в конце 1986 года он был повышен, став заведующим Отделом пропаганды ЦК КПСС. Это была инициатива А.Н. Яковлева, который, став секретарем ЦК, нуждался на первых порах в бессловесных работниках, не мешавших ему насаживать разрушительную «гласность». Надо отдать должное Склярову, уже через два года он с этой должности ушел. Как человек честный, он не мог безропотно участвовать в творившемся.

С конца 1986 года и до закрытия журнала шеф-редактором был Александр Михайлович Субботин, в прошлом — главный редактор «Московской правды» и «Труда», а также секретарь ВЦСПС по международным вопросам. Ко мне он относился хорошо, и мы неплохо сработались в оставшиеся три с лишним года.

Но некоторые представители компартий сочли это назначение признаком дальнейшего падения интереса КПСС к журналу. Дело в том, что предшественники Субботина были либо членами, либо кандидатами в члены ЦК, а он — только членом ревизионной комиссии. Для кого-то чины имели значение, для других — близость к высшему руководству, авторитет для пробивания нужных решений. И тут иностранные коммунисты были правы: весомость Субботина в высших сферах была невелика. Но для текущей работы журнала он был достаточно квалифицированным специалистом.

Вторым человеком в редакции был ответственный секретарь Сергей Витальевич Цукасов, в молодости прошедший школу на флоте, а позже длительное время работавший в печати. До Праги он занимал аналогичную должность в «Правде». Помимо работы у Цукасова было необузданное увлечение теннисом. В конце концов это его сгубило, он умер от инфаркта прямо на корте. Это произошло за полгода до закрытия журнала, осенью 1989 года. Надо отдать должное Цукасову: секретариат работал как часы, и каких-либо ЧП с выпуском журнала по случаю катастрофической задержки важных материалов я не припомню.

Последние месяцы существования журнала ответственным секретарем работал известный философ и публицист Григорий Водолазов. Это был яркий, талантливый и приятный в общении человек, с которым мы сразу подружились. О наших совместных попытках сохранить журнал после падения власти коммунистов в ЧССР расскажу позже. Почему-то запомнилась воскресная вылазка на замершее Летенское поле, где с Гришей и другими коллегами гоняли в футбол поздней зимой 1989—1990 года. При новой власти Водолазов некоторое время подвизался в руководстве одной из левых партий, но после расстрела Верховного Совета осенью 1993 года исчез с активного политического горизонта.

Из пражских коллег того времени только двое сделали карьеру при новой власти — Сергей Ястржембский и Алексей Пушков. Первый работал заместителем ответственного секретаря, второй — в отделе капиталистических стран. Оба часто писали в журнале и ездили для организации материалов компартий в западноевропейские страны. Пушков всегда казался способнее, но на карьерной лестнице уступал Ястржембскому. Лёша в то время был приветливым и общительным. Мы часто встречались с ним и его очаровательной женой Ниной.

Ястржембский, напротив, был замкнутым и казался многим несколько надменным. У меня с ним отношения были ровными. Но его продвижению в редакции многие завидовали. Ходили слухи, будто он пишет подмётные письма против Юлика Оганесяна. Такие письма действительно были и очень портили жизнь Юлику, но их автора так и не нашли.

И Ястржембского, и Пушкова взяли на работу в Международный отдел ЦК ещё до закрытия журнала. Оттуда Ястржембский вовремя (до 1991 года) переместился в МИД, откуда довольно быстро попал в послы в Братиславе, затем стал зав. департаментом информации МИДа и, наконец, в администрации президента при Ельцине заведовал связями со СМИ. При Путине он какое-то время занимался пропагандой на Чечню, а затем стал специальным представителем президента при Евросоюзе. Как-то мы столкнулись в Бирмингеме (Англия) на встрече «большой восьмёрки» в 1997 году, в которой участвовал Ельцин. Я приехал корреспондентом от «Правды». Сергей подчёркнуто держал дистанцию и в общение не вступал.

Лёша Пушков, уйдя из ЦК, обосновался на телевидении сначала как функционер по международным связям на ОРТ, а потом — в качестве ведущего аналитической программы «Постскриптум» на канале ТВЦ.

В нашей консультантской группе самым колоритным был уже упомянутый Юлий Оганесян. О нем говорили, что, будучи ещё мальчишкой на Северном Кавказе во время войны, он оказался на оккупированной территории, что поломало его юность. Говорят, одно время он даже воровал. Но потом взялся за ум, получил высшее образование, стал доктором философских наук. Писал он бойко, был интересным собеседником, хорошо говорил по-чешски, страстно собирал редкие издания. Но он часто злоупотреблял прямотой и резкостью манер, за что далеко не все его любили. Где-то в 1988 году он уехал в Москву, став помо?ником тогдашнего лидера ВЦСПС Янаева. Но не сработался, высказав как-то начальству правду-матку. Потом долго мыкался, при новой власти бедствовал, болел, но в конце концов снова выплыл на поверхность, став первым заместителем директора Института социальных проблем рабочего движения. В Праге мы работали слаженно и крепко дружили.

Поначалу в консультантской группе, кроме нас с Юлием, было ещё трое. Но в конце концов остались мы вдвоем с Генадием Черниковым, крупным специалистом по Франции. Шагреневая кожа ПМС сжималась медленно, но верно. Впрочем, в 1987 году появилось для меня ценное пополнение в лице Георгия Николаевича Цаголова. Он когда-то под моим руководством писал дипломную работу и кандидатскую диссертацию, потом сам защитил докторскую, стал профессором в Институте общественных наук. Журналистика была для него новым делом, но Георгий быстро вошел в работу, возглавив отдел международной политики. Свободно владея английским и французским языками, он отличался пробивной силой. Например, ему удалось подготовить интересные интервью с деятелями НАТО в Брюсселе, куда до него никто из сотрудников журнала не мог проникнуть.

Коммунисты и транснационалы

Продолжая свои изыскания в теории современного капитализма, я в пражском журнале прежде всего занялся транснациональными корпорациями. Летом 1986 года в «Политикал афферс» (США) вышла моя статья «Транснациональные монополии и современный капитализм», которую я подробно обсудил с представителями компартий США и Канады в ПМС. Они справедливо заметили, что, хотя у меня разработана одна стороны — международное сращивание капитала, но почти ничего не говорится о проблемах рабочего класса. Между тем контакты журнала с западными коммунистами давали возможность посмотреть на процессы с разных сторон.

Владельцы компаний легче могли экономить на заработной плате, сокращая занятость в индустриально развитых странах и перемещая производства в страны с низкой оплатой рабочей силы. Но появлялась и возможность для единых действий рабочих разных стран в рамках одной и той же корпорации.

Но одно дело — теория, а другое — практика. Международные профсоюзы работников одной и той же отрасли были либо большой редкостью, либо форумами для совместных обсуждений, но не единых действий. Чтобы поближе познакомиться с жизнью, я решил с помощью германских друзей посетить рабочий комитет завода фирмы «Опель» в Рюссельхайме недалеко от Франкфурта. «Опель» еще с 1920-х годов стал дочерней компанией американской «Дженерал моторс», у которой есть предприятия и в других странах. Помещение рабкома находилось за территорией огромного завода, но рядом с ним.

Беседа оказалась очень живой. Как сказал один из рабочих, они никак не ожидали, что я начну с вопроса, что они сами думают о том, как налаживать солидарность между работниками концерна в разных странах. «Обычно к нам приходят с готовыми рецептами и только просят от нас поддержки. Нашим же мнением не интересуются».

В ходе разговора стало ясно, что рабочих больше всего занимают их собственные условия труда на данном заводе. Сколько получают, например, рабочие «Дженерал моторс» в США , Канаде или Бразилии, их мало заботит. Конкретные вопросы отношений с менеджментом регулируются коллективным договором, чем занимается местный и отраслевой профсоюзы. Забастовки случаются редко. Собеседники не помнили случая, чтобы рабочие из других стран просили поддержки.

Я вспомнил об этой встрече совсем недавно, когда прочитал, что «Опель» уволил 20 процентов своих работников. Недовольство этим решением в Германии было немалое, но дело не дошло до стачек, демонстраций протеста и выражений солидарности в других странах.

В Лондоне я попросил местных коммунистов связать меня с рабочими компании «Форд», которая также имеет предприятия во многих странах мира. В лондонской редакции газеты «Дейли уоркер» состоялась беседа с профсоюзным деятелем с завода «Форд» в Дагенхеме. Разговор подтвердил такую же картину. Время от времени проводились международные встречи профсоюзов автомобильной отрасли, но до совместных действий дело не доходило.

В целом создавалась нерадостная картина отступления рабочего движения под натиском транснационального капитала. Думается, это было связано с общей потерей влияния профсоюзами. В экономике Запада шел очередной подъём, и рост реальных заработков делал проблему международной солидарности рабочих менее актуальной. В развивающихся странах работники на предприятиях ТНК входили в более высокооплачиваемую категории, чем все другие трудящиеся, и представляли собой нечто вроде местной рабочей аристократии.

Но то был только начальный период глобализации, которая развернулась с полной силой в 1990-х годах. Только тогда появилось и массовое движение антиглобалистов, которое включает самые разные организации с различными лозунгами и программами.

Второй раз в Лондоне я провёл в 1988 году дискуссию с левыми учёными о конфликте между ТНК и национальным государством. Дискуссия состоялась у Сэма Аароновича, одного из ведущих марксистских экономистов в Англии. Сэм ещё в 1950-х годах издал хорошую книгу о финансовом капитале своей страны. Он тогда приезжал в Москву, и я с ним встречался в редакции «Нового времени». На дискуссию в Лондоне пришли ещё несколько профессоров лондонских университетов и колледжей. Итоги этого разговора были опубликованы в «ПМС» в статье «Можно ли контролировать ТНК?»

Думается, мы первые тогда показали, что рейганомика и тэтчеризм будут не кратковременным отклонением от послевоенного курса, а долговременной новой стратегией, которая диктовалась интересами транснационального капитала. В отличие от старых корпораций и банков, заинтересованных прежде всего в стимулировании собственного рынка, ТНК делали главную ставку на снижение зарубежных барьеров для движения капитала подчас в ущерб национальному рынку. Всё это сочеталось с наступлением на профсоюзы, сокращением социальных платежей в национальных бюджетах, перераспределением доходов в пользу богатых классов.

В какой мере рабочее движение и социал-демократические партии могли сопротивляться новому курсу, используя национальное государство? Мы считали, что это возможно, но только при опоре на ту часть предпринимателей, для которых главный интерес — в развитии внутреннего рынка, и ту часть средних слоев, благополучие которых (как, например, врачей, преподавателей) напрямик зависит от сложившихся десятилетиями социальных программ государства.

Так оно и случилось. Неоконсерваторам не удалось ликвидировать социальную составляющую государства благосостояния, развившегося в 1940—1960-х годах. Некоторые завоевания тех лет удалось урезать, но в основных чертах эта система сохранилась. Наша группа оказалась права.

В середине 1988 года по моей инициативе в редакции состоялся «круглый стол» на тему «Источники жизнеспособности капитализма». Привычные представления коммунистов об общем кризисе капитализма нуждались в корректировках. До конца 1960-х годов этот кризис в целом шёл по нарастающей. Об этом свидетельствовали образование системы социалистических государств в Европе, Азии и Латинской Америке, распад колониальной системы, образование на её руинах независимых государств, искавших выход из отсталости на путях центрального планирования. Но затем процесс географического сужения капитализма остановился. Ещё раньше началась стабилизация экономики в центрах капитализма. В марксистской литературе эти процессы теоретически обосновывались, но в документах многих компартий, включая КПСС, они замалчивались. Говоря об этом начистоту, пришлось объяснить причины особой живучести капитализма, его способность приспособляться к меняющимся объективным условиям, менять свои формы, преодолевать внутренние противоречия.

Это была острая и неприятная тема, т.к., выдвигая такое объяснение, я попадал под перекрёстный огонь. Одни зарубежные коммунисты считали такой подход ревизионизмом. Напротив, сторонники рынка в социалистических странах видели в любом разговоре о капитализме попытку оспорить их тезис о необходимости перехода к рыночной экономике.

Поэтому если на «круглом столе» в Праге меня подвергли критике слева коллеги из зарубежных партий, то в Москве, где по просьбе ректора Института общественных наук Ю. Красина я прочитал небольшую серию лекций, коллектив преподавателей (в отличие от слушателей из иностранных компартий) встретил меня довольно враждебно. Именно в тот московский приезд я впервые понял, какие глубокие сдвиги происходят с нашими кадрами при М. Горбачеве и А. Яковлеве. Находясь в Праге, вдали от Москвы, я недооценивал эту опасность.

Во время «круглого стола» я впервые познакомился с Жаком Нагельсом, членом руководства бельгийской компартии и одновременно главой Института социологии при Свободном университете в Брюсселе. Жак издавал также солидный журнал «Ревю де пэи де л’эст», целиком посвященный проблемам Советского Союза и Восточной Европы». С 1992 года, т.е. после распада СССР, журнал был переименован в «Транзисьон» («Преобразования»), где велась интересная дискуссия о путях перехода к рынку в бывших социалистических странах.

Жак был милый, гостеприимный человек, у которого я бывал и дома во время частых посещений Брюсселя.

Именно Нагельс в одной из наших первых бесед предупреждал, что бездумное движение к рынку неизбежно превратит нашу страну в сырьевой придаток капиталистических индустриальных центров.

Свою аргументацию он ещё до нашей встречи развил в вышедшей в 1986 году книге «Свобода торговли — свобода обмана». В этом вопросе Нагельс оказался ясновидцем, как и в предсказании о пиратском характере нарождающегося российского капитализма.

После закрытия журнала мы продолжали встречаться, но реже. Недавно я случайно наткнулся в Интернете на афишу, приглашавшую участвовать в публичной дискуссии в брюссельском кинотеатре «Марни» на тему «Глобализация — понять, чтобы действовать». Среди выступающих был и Жак Нагельс с темой «Длинные циклы и эволюция современного капитализма». Я порадовался вдвойне. Во-первых, за Жака, у которого шпага ещё не выпала из ножен. А во-вторых, за себя, т.к. на тему длинных волн в связи с трансформацией капитализма Нагельса натолкнул именно я.

Николай Кондратьев и загадки будущего

О своей статье в «Коммунисте», где я впервые в советской прессе реабилитировал кондратьевские длинные циклы, рассказано раньше. Возникла эта идея, ещё когда я работал в ИМЭМО, где аспирантка Лариса Клименко занималась волнами разной длительности в экономике. Её диссертация проходила с большим трудом, т.к., кроме марксовых циклов средней продолжительности, никакие другие не признавались. После моего возвращения из ООН Лара стала моей женой, и у нас возникла мысль создать простую теоретическую модель длинного цикла. Расчёты, которые Лариса сделала на статистике США в Институте системных исследований (ВНИИСИ), где она работала, подтвердили наши предположения. Результаты были доложены на двух международных конференциях – в Сиене (Италия) в 1983 году и в Веймаре (ГДР) в 1985 году. Все это было, когда я ещё работал в ЦК. Параллельно я реабилитировал Кондратьева через журнал «Коммунист», чтобы снять барьеры для дальнейших исследований и публикаций.

Нам повезло. Международный институт прикладного системного анализа (ИИАСА) в Лаксенбурге (Австрия) решил устроить серию симпозиумов на эту тему, причём в разных странах. А доклады публиковались сборниками на английском языке.

После переезда в Прагу мы продолжили эту работу. Уже через полгода в ноябре 1986 года в штаб-квартире ИИАСА я делал наш совместный с Ларой доклад «Структурные изменения и длинные волны». В июле 1987 года в Монпелье (на юге Франции) состоялся ещё один семинар, на котором я выступил с другим нашим совместным докладом «От жизненных циклов к длинным волнам и катастрофам», который был развитием предыдущей работы. Ещё один коллективный труд о длинных волнах возник в итоге конференции в Свободном университете Брюсселя в январе 1989 года.

Я подробно остановился на наших докладах, чтобы показать, как мы методично разрабатывали с помощью моделей статистические основы теории. Тогда же в Праге мы начали писать и книгу о длинных волнах для издательства «Международные отношения». Лара написала в этой книге большой раздел с анализом зарубежных теорий длинного цикла. Книга вышла в 1989 году и до сих пор является единственной в России научной монографией на эту тему.

Сокращённый вариант книги вышел тогда же на немецком языке во Франкфурте. К её изданию приложили руку западногерманские марксисты после того, как я при их поддержке прочитал лекции на эту тему в нескольких университетах ФРГ.

ЧАСТЬ 2

Теперь я возвращаюсь к тому, почему наша книга и связанные с ней статьи в ПМС открыли, как я считаю, новую страницу в понимании эволюции капитализма. Если посмотреть на историческую последовательность перехода из одной формы в другую, то нетрудно заметить, что в последние два столетия она удивительно близко коррелируется с началом очередной длинной волны в экономике. Первый большой кризис 1825 года совпадает с началом бурного перехода от мануфактурной стадии капитализма с ее ремеслами и закрытыми цехами к крупной машинной индустрии на основе парового котла и расцветом свободной конкуренции.

Проходит полстолетия, и наступает длинный кризис 1870-х годов, после которого начинается вторая промышленная революция на базе электричества и двигателя внутреннего сгорания. В сфере организации это период бурного роста картелей и трестов, т.е. монополистической стадии капитализма.

Высший пик этой фазы достигается еще через полвека, после чего следует "великий" кризис 1930-х годов. Затем - новая техническая революция, бурный рост производства и всеобщий переход к государственно- монополистическому капитализму при активном вмешательстве государства в процессы производства и распределения. Еще через полвека, в 1970-х годах - новый большой кризис перепроизводства, впервые сочетающийся с инфляцией - т.е. стагфляция, как итог кейнсианского регулирования.

Этот кризис преодолевается отчасти бурным ростом транснациональных форм и глобализации, а, с другой стороны, победой неолиберализма в экономической политике и отказом от активного вмешательства государства в экономику. На этой основе - расцвет информационных технологий и структур постиндустриального общества.

Итак, длинные волны, зафиксированные Н. Кондратьевым, как статистический факт, получают новый смысл - как двигатели капиталистической трансформации. Лев Троцкий, критикуя Кондратьева, инстинктом усмотрел в длинных волнах признание жизненной силы капитализма, его способности к обновлению.

Когда рождалась наша книга, в моем мозгу возникло образное сравнение капитализма со змеей, которая, чтобы выжить, периодически сбрасывает старую кожу и одевается в новую. Я использовал этот образ в одной из своих статей в ПМС, и он тогда далеко не всем понравился. Как я уже говорил, одни обиделись за капитализм, природа которого оставалась змеиной, несмотря на все преобразования. Другим вовсе не по душе была мысль, что капитализм еще может просуществовать достаточно долго.

В один из своих визитов в Брюссель я познакомился с Эрнестом Манделем, видным теоретиком Четвертого (троцкистского) интернационала, Он жил в скромной квартирке на тихой улочке недалеко от площади Порт Луиз. Мы несколько раз беседовали и у него дома, и в небольшом уличном ресторане по соседству. Он был старше меня всего на четыре года, но я его воспринимал, как человека поколения моего отца. Он разговаривал очень эмоционально, на повышенных тонах. В нем сразу угадывался пламенный оратор.

К троцкистскому движению Мандель примкнул в 1940 году в возрасте 17 лет. Во время войны участвовал в движении сопротивления, был арестован и год с лишним провел в концлагере. После войны был избран в международный секретариат троцкистского интернационала, где и оставался потом долгие годы. Кроме многочисленны политических статей издал ряд книг по марксистской теории, в том числе о длинных волнах.. Позже, уже после нашей встречи он написал еще книгу об опыте реального социализма "Марксистская теория бюрократии" (1990).

Меня, конечно, интересовали его взгляды на длинные волны в судьбе капитализма. В отличие от Троцкого он признавал существование Кондратьевского цикла, но вопреки моим позициям считал, что кризис 1970-х годов не закончился и что капиталистическую экономику ожидает еще более сильное потрясение. Его прогноз относительно будущего капитализма был крайне пессимистическим. Он до конца жизни верил в близкий подъем революционного движения.

В то время в нашей стране начинались забастовки угольщиков, и Мандель интересовался моими мыслями по этому поводу. Сам он считал, что сталинизм представляет собой закономерный этап в развитии социализма, после чего начинается постепенное возвращение к подлинному социализму. Он думал, что выступления угольщиков в Кузбассе - только первый симптом нарастающей революционной волны, которая сметет режим Горбачева и установит действительную, а не фиктивную власть рабочего класса. Я же предупреждал собеседника, что если режим Горбачева и будет сброшен, то скорее в результате капиталистической реставрации, во главе которой встанет переродившаяся элита.

Я опубликовал наш диалог в журнале в февральском номере за 1990 год. Некоторые партии никак не хотели давать согласие на публикацию в коммунистическом журнале взглядов троцкиста, но большинство высказалось за свободный обмен мнениями.

Возвращаясь к длинным волнам, отмечу, что в споре с Манделем я оказался прав. В 1980-1990-х годах экономика испытывала сильный подъем, вызванный развитием информационных технологий. Но он был прерван довольно длительным кризисом и стагнацией начала 2000-х годов. Создается впечатление, что возможности роста, открытые глобализацией и неолиберализмом, начинают в какой-то мере исчерпывать себя. Но срок новой длинной волны не ясен. С прошлого большого кризиса 1970-х годов прошло только 30 лет. Срок следующего наступает только в 20-х годах нового столетия. Возможно второе дыхание информационных технологий. Но не исключено, что капитализм близится к новому потолку. Все это занимало меня уже после того, как журнал ПМС закрылся. Между тем, рассказ о «пражском Ватикане» еще далеко не закончен.

Диалог с Гэлбрейтом

Вскоре после приезда в Прагу я по просьбе издательства "Прогресс" написал предисловие к русскому переводу мемуаров известного американского экономиста Джона Кеннета Гэпбрейта – "Жизнь в наше время", опубликованные в 1986 году. Это был удивительно живой рассказ о его многообразной деятельности, которая сочетала преподавание и научную деятельность с журналистикой, государственной и дипломатической работой. Он был близок к президенту Джон Кеннеди, что особенно сказалось в бытность его американским послом в Индии в середине 1960-х годов. В это острое время произошло военное столкновение между Индией и Китаем, а США только начинали свое вторжение во Вьетнам. Гэлбрейт часто посылал депеши президенту через голову госдепартамента. Обладая живым публицистическим пером, Кеннет, как его звали дома и друзья, красочно описал тогдашнюю кухню американской дипломатии.

Когда эта работа была закончена, у ее издательского редактора Татьяны Львовны Комаровой возникла идея предложить Гэлбрейту написать со мной совместную книгу о сосуществовании наших двух стран и систем. Гэпбрейта я знал давно, был с ним, можно сказать, "на ты". Я с ним списался, он согласился, обсудил идею со своим издательством и предложил встретиться у него на ферме в Вермонте, записать диалог под стенограмму, затем отредактировать ее и издать книгой сначала в США, а потом в переводе на русский язык у нас. Александр Михайлович Субботин охотно согласился оформить мою поездку в Америку, как служебную командировку, т.к. предполагалось, что я заодно запишу диалог с Гэлбрейтом в виде серии статей для журнала. Встреча состоялась в конце августа 1987 года.

Несколько слов о нашем предыдущем знакомстве. Многие думают, что в годы холодной войны и коммунистического тоталитаризма такие дружеские личные отношения были невозможны, но это не правда. В середине 1960-х годов, когда я работал заместителем директора ИМЭМО, меня как-то пригласили на ланч в резиденцию американского посла. Инициатива приглашения исходила от главы "Чейз-Манхэттен банка" известного миллиардера Дэвида Рокфеллера, с которым я познакомился в 1962 году, когда несколько месяцев работал в США над книгой "Миллионеры и менеджеры". Тогда Рокфеллер дал мне экземпляр своей ранней книги «О значении экономических потерь» с условием вернуть после прочтения. Я взял книжку на ланч и вручил ее автору, который обрадовался и демонстрировал ее гостям.

За столом я сидел рядом с Гэпбрейтом, которого видел впервые. Он меня засыпал вопросами о советской экономике. Я пригласил его в Институте, где мы обсуждали и наше планирование, и экономику США.

Осенью 1967 года Президиум Академии наук направил меня прочитать лекцию на Всемирную выставку в Оттаве (ЭКСПО-67). Это было элитное выступление в ряду видных фигур из разных стран. Узнав об этом, Гэлбрейт пригласил меня после лекции побывать гостем в его доме. Это трехэтажное деревянное строение в десяти минутах ходьбы от Гарвардского университета казалось мне тогда верхом удобства и уюта. Мне выделили овальную гостевую спальню на втором этаже, отделанную голубым сукном, в окно которой просились могучие деревья небольшого сада.

Когда мы после ужина уселись в большой уставленной диванами и креслами гостиной, я начал с того, что не могу пользоваться его гостеприимством, не познакомив со своей критикой серии его недавних лекций о конвергенции. После чего перевел ему с листа свою критическую статью в журнале "За рубежом".Внимательно выслушав, Гэлбрейт отреагировал так:

Вам стыдиться нечего. Вы критикуете, как ученый. Ваши аргументы можно обсуждать, с некоторыми мыслями я встречаюсь впервые. Некоторые факты я просто не знал. Но с Вами можно вести полемику на уровне науки. А вот я Вам дам почитать, что обо мне пишут некоторые мои здешние коллеги профессора. Почитайте это, и Вы увидите, на какие пакости они способны.

Прочитанное меня крайне изумило. Такими грязными помоями у нас поливали разве только "безродных космополитов" в сталинское время. Моя критика Гэлбрейта по сравнению с этим поносом была верхом объективности и вежливости. После этого эпизода наши отношения с Кеннетом стали товарищескими с очевидной поправкой на разницу в возрасте и известности. В то время ему было 59 лет, у него за плечами были долгие годы научного творчества и государственной службы, а также с десяток всемирно известных книг. Я же в свои 40 лет был мало известен у нас и за рубежом и кроме двух изданных только на родине книг ничем не мог похвастаться. Тем не менее он уже тогда относился ко мне, как равному.

Через некоторое время вышла книга Гэлбрейта "Новое индустриальное общество", и мы с директором ИМЭМО Н.Н. Иноземцевым решили, что ее надо перевести и издать у нас. Николай предложил мне заручиться согласием А.Н. Яковлева, который тогда был первым заместителем Отдела пропаганды ЦК КПСС и которого я лично знал. Во время очередной посиделки на бывшей даче Горького я рассказал Яковлеву о нашем замысле. Наши ученые и молодежь должны иметь возможность читать ведущих западных экономистов в оригинале и у себя дома, а не только в спецфондах или в пересказе наших "специалистов по критике буржуазных теорий". Если при Сталине не боялись печатать Кейнса, то нам тем более бояться нечего. Яковлев согласился с моими доводами и велел действовать.

Я позвонил в "Прогресс" Флоре Абрамовне Хабинской, которая заведовала редакцией по экономике, и передал указание Яковлева вместе с предложением издать книгу под совместной редакцией Иноземцева, моей и Абрама Герасимовича Милейковского. Работа пошла быстро, книгу перевели и подготовили к печати.

Но вдруг мне звонит Хабинская и сообщает, что некий инструктор из ЦК запретил печатать книгу и велел привлечь Флору к партийной ответственности. Возмущенный, я позвонил Яковлеву и устроил нечто близкое к истерике. Тот попросил меня успокоиться и обещал дать соответствующую команду. Буквально через день Хабинская сообщила, что тот же инструктор снял запрет. Книгу вскоре издали, она пользовалась большой популярностью, особенно у студентов. Впрочем, это не помешало потаскать Хабинскую по партийным инстанциям. Видимо, требовался предлог для снятия ее с работы.

Издание книги Гэлбрейта еще больше сблизило нас. Мы не раз после этого встречались, особенно в годы моей работы в Нью-Йорке. И вот я снова на хорошо знакомой ферме в Вермонте. Это большой, преимущественно лесистый участок земли в несколько десятков гектаров, купленный Кеннетом вскоре после второй мировой войны, когда земля в этом районе была очень дешева. Когда-то здесь, действительно, жила и работала фермерская семья, и до сих пор сохранился ее просторный побеленный двухэтажный дом посреди большого поля. Недалеко от главного дома Кеннет построил себе небольшое помещение с кабинетом для занятий, где мы и работали. Метрах в ста пятидесяти от по другую сторону от главного дома находился окруженный лесом пруд, где я купался утром и в перерывах между работой. Запруду поддерживали бобры, по ночам работавшие над сохранением нужного уровня воды. После восьми дней работы я прилично загорел и посвежел от свежайшего воздуха, чистейшей воды и яркого солнца, Мне стукнуло в тот год шестьдесят, я был полон сил и творческих порывов, а мой соавтор, в его 79 лет также проявлял завидную для его возраста энергию. За неделю мы сочинили книгу "Капитализм, социализм, сосуществование"

Получилась она не маленькая - целых 200 страниц и 15 глав. Говорили мы о состоянии наших обществ и о том, что их ожидает. В центре оказалась горбачевская перестройка и куда она ведет. Собственно, тогда было только самое ее начало, прокапиталистическая направленность еще не определилась. Мы дискутировали в августе 1987 года, когда т.н. "ускорение" уже проваливалось, антиалкогольная кампания была в разгаре, а заря "гласности" еще только занималась. А появилась книга в продаже в Америке в мае, а у нас в сентябре 1988 года, когда до падения берлинской стены оставался только год. Время бежало быстро, и нам успевать за ним было крайне трудно. Тем более интересно вспомнить, что я тогда говорил о будущем социализма.

Я предложил на обсуждение три сценария развития событий в СССР - (1) бюрократический саботаж реформ и отступление к старой командной системе; (2) движение к необузданному рынку; и (3) смешанную экономику, в которой стихия рынка ограничена разумным регулированием государства.

Перечитывая книгу заново, я вижу, что не питал никаких иллюзий относительно опасности авантюрного направления рыночных реформ. Я совершенно четко говорил, что неограниченная либерализация цен приведет к неудержимой инфляции, прежде всего из-за отсутствия конкуренции между предприятиями. За этим следовала бы резкая социальная дифференциация, т.е. переход к капитализму. Я, конечно, не мог предвидеть пиратскую раздачу государственной собственности и ошибочно надеялся, что государство найдет в себе силу противостоять полному перерождению. В 1987-1988 годах для этого еще были возможности.

Гэлбрейт же не верил в сдерживающую роль государства. В его модели нового индустриального общества крупные корпорации, освобожденные от диктата крупных акционеров и руководимые менеджеристской техноструктурой, являются главными двигателями технического прогресса. Он никак не мог себе представить, что экономика нашей страны будет отброшена к олигархической структуре, характерной для США конца 19-го и начала 20-го столетия.

Не буду вдаваться в наши споры по другим вопросам - о сравнительных достоинствах рыночной конкуренции и оптимального планирования (в духе модели Канторовича), о геополитических конфликтах двух сверхдержав. В чем мы были согласны - даже если конвергенция двух систем и не состоится, надо уходить от безысходности холодной войны.

После выхода книги в Америке мы с Ларисой участвовали вместе с Гэлбрейтом в рекламном турне, организованном издательством "Хоутон Мифлин". Объездили почти всю Америку, побывали в Нью-Йорке, Бостоне, Чикаго, Миннеаполисе, Сан-Франциско и Вашингтоне. Много раз выступали по телевидению и радио, в университетских центрах и бизнес клуба. Нас возили по Нью-Йорку на чудовищно длинном лимузине, селили в самых шикарных гостиницах, потчевали обедами с местными знаменитостями. Встречали нас хорошо, не было ни малейших признаков враждебности. Это, конечно, больше относилось к имиджу Горбачева, как коммуниста нового склада, больше подходящего Америке, чем его предшественники. Но нас не могла не расстраивать вопиющая ограниченность знаний и представлений тамошней элиты о нашей стране. Буквально в каждой аудитории, например, повторялся один и тот же вопрос: "Когда, наконец, вы сможете свободно выбирать между подливками к салату". Вкушать салат за обедом американцы считают признаком состоятельности. А набор подливок у них стандартный - четыре, от силы пять-шесть. Пришлось отвечать, что у нас зеленый салат (именно о нем шла речь) не очень любят, а подливок и блюд у нас много больше, чем в Богом благословенных США. Слушатели не никак не могли поверить, что по части соусов мы их давно обогнали.

Ответный визит четы Гэлбрейт в Москву был обставлен куда скромнее, но по-своему совсем неплохо. Наш бедный "Прогресс" не мог, конечно, потянуть ни шикарных лимузинов, ни изобильных ресторанов. Мы с большим трудом устроили гостям желанный Кеннетом номер в "Национале" с видом на Кремль (по звонку из ЦК команду давал зам. начальника "Интуриста" в ранге генерала КГБ). Сводили мы гостей за свой счет в единственный тогда в столице частный ресторан на Кропоткинской, где Кеннет поговорил о бизнесе с хозяином. Отужинали они и у нас в нашей скромной квартире, куда мы их умышленно повезли на метро. Великий Гэлбрейт, не спускавшийся под землю лет двадцать, пережил легкий стресс.

Зато в МГУ в торжественной обстановке Кеннету вручили диплом почетного доктора наук. После мы выступали в большой аудитории экономического факультета, где студенты стояли в проходах и сидели на подоконниках. Гэлбрейт был приятно поражен высоким уровнем вопросов. От общения с ребятами на глазах помолодел.

"Прогресс" устроил презентацию книги в своем помещении на Зубовском бульваре. Собралось много солидной публики и снимало телевидение. Все здесь шло благочинно, пока не поднялся некто и не выразил неудовольствие тем, что именитый американец выбрал себе в соавторы заскорузлого коммуниста старого пошиба. Кеннет, которому все это исправно переводили, посерел от злости, но тут в середине зала поднялась Фропа Абрамовна Хабинская и сказала:

- Вы тут напали на Меньшикова, а ведь именно он через Александра Николаевича Яковлева пробил несмотря на жестокое сопротивление консерваторов издание самой важной книги Гэлбрейта на русском языке. Если бы не он, не увидели бы у нас света книги многих других западных экономистов. Таким, как он, надо кланяться.

Заслышав имя главного архитектора перестройки провокаторы прикусили язык. В конце Кеннет галантно подошел к Флоре и тепло поблагодарил за тогдашний подвиг, едва не стоивший ей партбилета.

В один из дней в "Националь" явился за интервью Алексей Улюкаев, который тогда работал в "Коммунисте" под началом члена редколлегии Егора Гайдара. Улюкаев задал несколько вопросов мне и Кеннету и все аккуратно записал на магнитофон. Но когда позже я прочитал подготовленный им текст в журнале, то выяснилось, что он оставил лишь некоторые высказывания Гэлбрейта, но ни моих ответов, ни даже упоминания о нашей книге там не было. Удивляться не приходилось - познакомившись с моими оценками его будущей политики, Гайдар не мог допустить, чтобы мой прогноз безудержной инфляции в результате либерализации цен попало на страницы теоретического органе партии. Спустя три с небольшим года так оно и получилось.

Зато в "Правде" нас встретили по-доброму, уделив рассказу о книге и беседе с нами целую полосу. Так что более широкая общественность не осталась в неведении о нашем анализе. Различие в отношении было закономерным. В "Правде" по-прежнему командовал Виктор Афанасьев, не подверженный инфекции "нового мышления", а в "Коммунисте" она прочно въелась после изгнания оттуда Ричарда Косолапова и назначения главным редактором Ивана Фролова. Позже - после пребывания помощником генсека при Горбачеве, Фролов был переведен главным редактором в "Правду", куда забрал и Гайдара. В июле 1991 года, чуя близкую политическую кончину Горбачева, Иван внезапно пропал, оставив газету на произвол судьбы. Больше он туда не возвращался.

Наша книга была переведена на десяток языков - французский, итальянский, немецкий, японский, арабский. Она получила за рубежом вполне благожелательную прессу. "Нью-Йорк таймс" поместила со мной большое интервью о судьбе горбачевских реформ. Исключением был Дмитрий Саймс, который в "Вашингтон пост" поместил рецензию, где сожалел, что "наивный" Гэлбрейт поддался на удочку хитрого Меньшикова, который в их диспуте его "начисто переиграл". Когда-то этот рецензент (по фамилии Симес), будучи молодым человеком, работал в отделе информации ИМЭМО, где я был секретарем комсомольской организации. Эмигрировав в США, он долго делал карьеру как эксперт по советским делам, прежде чем обрел солидность и в 1994 году стал президентом Никсоновского исследовательского центра. Когда писалась рецензия на нашу книгу, он еще был на стадии выслуживания, а ругаться в адрес советских ученых в кругах, где он вращался, было модно.

Наша книга с Гэлбрейтом сыграла благотворную роль в моей дальнейшей жизни. Вскоре после ее публикации ведущая британская рекламная фирма "Саачи" устроила наше совместное выступление-диспут в большом зале Манчестерского университета, где собралась изысканная публика, а вел дискуссию знаменитый актер Питер Устинов. Накануне выступления мы все вместе ужинали, и мы с Устиновым наперебой смешили собравшихся анекдотами. Дискуссия также сверкала остротами, но временами была политически острой. На следующий день лондонская "Файнэншл таймс" поместила хвалебную колонку под заголовком "Экономическое кабаре".

После этого началась моя недолгая карьера популярного лектора в аудиториях разных стран. Что после закрытия ПМС и распада Советского Союза некоторое время давало нам средства на жизнь.

Берлинские перекрестки

Как-то во время нашей работы над книгой на ферму Кеннета прибыл его давний знакомый, сосед и одногодка Шепард Стоун. Это был в прошлом известный журналист, в1930-х годах корреспондент "Нью-Йорк таймс" в Германии, который после войны стал функционером по продвижению идеологического влияния США в Западной Европе. Он возглавлял отдел общественных связей американской военной администрации в Германии под началом Джона Маклоя, в прошлом видного нью-йоркского банкира. Когда тот вернулся в Америку, он возглавил Фонд Форда, куда взял вице-президентом Стоуна. Об этой странице его картеры написана целая книга, где, в частности, сказано: "В стенах Фонда Стоун разработал далеко идущую стратегию по обращению европейских элит в такое видение мира, которое было решительно антикоммунистическим и стоящим на позиции поддержки американской внешней политики». За эти заслуги Стоун был в 1974 году назначен президентом Аспенского института в Западном Берлине, который существует до сих пор на американские деньги, финансируя международные встречи и исследовательские проекты.

Обо всем этом я узнал позже, а тогда по рекомендации Гэлбрейта Стоун с хода пригласил меня участвовать в конференции, которая должна была состояться под его началом осенью того же 1987 года.

Я никогда до того не бывал в Западном Берлине и охотно принял приглашение. Прямых рейсов туда из Праги не было, лететь пришлось с пересадкой во Франкфурте. Поселили меня в фешенебельном отеле Кемпински в самом торгово-развлекательном центре города на Курфюрстендам. Там останавливались министры и парламентарии из Бонна, наезжавшие провести здесь два-три дня. По вечерам они собирались в небольшом баре у бассейна, откуда периодически выходили "погреться" в сауну. Как-то зашел туда и я. Посидев немного и присмотревшись к публике, я к удивлению обнаружил среди нас обнаженных женщин. Не подав виду, я посидел еще несколько минут и счел за благо ретироваться.

Днем и ночью жизнь на прилегающих перекрестках кипела. Днем толпы наводняли несколько больших универмагов и многочисленные кафе и бары, расположившиеся вдоль тротуаров. Ночью оживали кинотеатры и шикарные рестораны. Казалось, ничто не напоминало о том, что всего в считанных километрах город пересекала стена и граница с ГДР, территория которой окаймляла город со всех сторон. Это "социалистическое окружение" к тому времени продолжалось уже четверть века, и, казалось, сохранится еще долго, если не вечно.

Конференция, на которую я приехал, проходила в полу-восстановленном здании Рейхстага возле Бранденбургских ворот. Стены его сохраняли следы сражений 1945 года, в ходе которых на его крыше был водружен советский флаг победы. Флага нашего там *теперь, конечно не было, а в скорлупу закопченных израненных стен встроили модерновое помещение с большим залом заседаний, залами поменьше и просторным фойе, из окон которого виднелась та самая стена, а за ней пустынные переулки столицы ГДР.

Конференция была посвящена атлантическому единству, и на ней выступали некоторые видные деятели Запада, в их числе бывший госсекретарь США Генри Кисинджер и будущий генеральный секретарь НАТО и лорд Робертсон. Я же ограничился ролью слушателя и только в перерывах общался с участниками.

Джорджу Робертсону в то время минуло 41 год, но он уже сильно продвинулся в иерархии британской лейбористской партии. Партия была в оппозиции, а Робертсон был членом ее теневого кабинета, отвечая за внешнюю политику. В парламенте он представлял свою родину - Шотландию и говорил с густым местным акцентом. От природы интенсивно рыжий, он обладал располагающей внешностью, да и в разговоре отличался простотой и мягкостью суждений. В нем не чувствовалось присущей части британских политиков сдержанности и высокомерия. Его заинтересованность в хороших отношениях с Россией казалась мне искренней, и я нисколько не удивился, что именно при нем более десятка лет спустя произошло, как минимум, внешнее сближение России и НАТО. Когда через несколько месяцев после нашего знакомства я приехал по делам в Лондон, Робертсон принял меня в Палате общин, покормил обедом в депутатской столовой, провел по всему Вестминстерскому дворцу, включая зал Палаты и широкий балкон над Темзой.

ЧАСТЬ 3

Генри Киссинджер

Накануне выступления Киссинджера я попросил Шепарда Стоуна предупредить Генри, что хотел бы с ним переговорить, но Стоун состорожничал и не выполнил моей просьбы. Тогда я, дождавшись конца выступления Генри, спустился к нему и поздоровался. Киссинджер заметно обрадовался, сказал, что жаждет пообщаться, и попросил к определённому часу зайти за ним в маленький конференц-зал, где у него была встреча. Когда Генри вышел со своей встречи, его окружили человек пять моложавых телохранителей, которые не отходили от него, пока мы перебирались в его гостиницу. «Приходится остерегаться арабских террористов», — заметил он на мой немой вопрос. Наконец, мы остались одни в его большом люксе. Временами в комнату пытался войти некий мужчина (оказавшийся потом американским послом в ФРГ), но Киссинджер раздражённым жестом пресекал эти попытки. Хотя он давно уже не был официальным лицом, чувствовалось, что именно он здесь хозяин.

Я сразу сказал, что хочу взять у него интервью для журнала. Он ответил: «Хорошо, но за это вы должны мне рассказать о положении в советском руководстве». Незадолго до того произошло смещение Б.Н. Ельцина из секретарей ЦК и кандидатов в члены Политбюро. Хотя у нас Ельцин уже гремел, его имя на Западе ещё мало кто знал. Роль оппонента Горбачева сразу выделила его как особую политическую величину. В США им заинтересовались. Киссинджера всегда увлекала не только внешняя сторона игры фигур на политической шахматной доске, но и стоящая за ней объективная ситуация. Я обрисовал ему три сценария будущего развития СССР, которые незадолго до того обсуждал с Гэлбрейтом. Если наложить на эти сценарии политические краски, то получалось, что Ельцин объективно отражал интересы той части элиты, которая хотела скорейшего перехода к необузданному рынку, т.е. капитализму. Но в ноябре 1987 года мало кто, в том числе Киссинджер, ещё понимал, какая потенция в нём заключена. Их вполне устраивал Горбачев, и опасности для него они тогда видели не от Ельцина, а от консервативных сил. Что касается Ельцина, то пока с точки зрения американских интересов это — тёмная лошадка, и готовый к сближению и компромиссам Горбачев для США много выгодней, чем практически неизвестный кот в мешке Ельцин.

— Меня немного удивляет, однако, — продолжил Киссинджер, — идея Горбачева о «едином европейском доме». Можно понять его стремление улучшить отношения с Лондоном, Парижем и Бонном. Но готов ли он на объединение Германии, без чего Европа останется расколотой? И готова ли Москва на ослабление своего контроля над Восточной Европой? Главное же — надежды Москвы на ослабление позиций США в Европе не основательны. Европа получает от альянса с Америкой много больше, чем она когда-нибудь получит от сближения с СССР. Пока существует русская империя в какой-либо форме, да ещё и оснащённая ядерным оружием, Европа будет кровно нуждаться в поддержке Америки. Да вы и сами убедились на сегодняшней конференции, насколько прочны и многогранны не только политические, но и духовные узы через Атлантику. Мы над этим работали десятилетиями, и ослабить это единство теперь уже вряд ли возможно.

Признаться, я и сам считал идею «единого европейского дома» довольно туманной. Но таких утопических построений в «новом мышлении» Горбачева было много. Согласившись на поглощение ГДР Западной Германией и на антисоциалистический переворот в Восточной Европе, Горбачев не только не приблизил, но фактически отдалил создание единого общеевропейского дома. В то время мы не могли предвидеть, что это произойдет всего через два года.

Вернувшись в Прагу, я предложил опубликовать интервью с Киссинджером, убрав из него скользкие моменты. Самым выигрышным для ПМС было признание Киссинджера, что Вашингтон и он лично активно участвовали в свержении в 1972 году президента Чили Сальвадора Альенде. Генри считал борьбу Америки с коммунизмом геополитической реальностью и даже гордился этим. Из осторожности шеф-редактор предложил мне согласовать факт такой публикации с руководством Компартии США. В скором времени в пражском аэропорту делал остановку Гэс Холл, и я отправился туда поговорить с ним. Холл дал устное согласие и с тем улетел. К нашему удивлению, после публикации интервью пришёл письменный протест от КП США. Мы послали вежливое объяснение со ссылкой на мой разговор с Холлом. Дело само собой утихло. По-видимому, среди правоверных коммунистов дать слово империалистическому монстру на страницах коммунистического издания было крупным прегрешением. Впрочем, представители других компартий поддержали эту публикацию, считая, что этим журнал расширяет круг читателей и свой тираж.

На следующий год я опять принял участие в семинаре Аспенского института, посвящённом на этот раз межнациональным отношениям в СССР. С нашей стороны участвовали также главный редактор журнала «США» Валентин Бережков и сотрудник Института США Андрей Кортунов. Из западных учёных выделялась Элен Карер д’Анкосс, ведущий во Франции специалист по СССР, которая впоследствии стала почётным секретарем Французской академии наук. Меня тогда поразили детальное знакомство западных экспертов со всеми более или менее крупными националистическими группами в наших республиках и уверенность, с которой они говорили о неминуемом по их мнению, близком распаде СССР. Я, как всегда, бросился в бой, чтобы хоть как-то сбить этот наплыв мрачных прогнозов. Валя Бережков меня поддерживал, а Андрей Коркунов скорее осторожно соглашался с моими оппонентами. Я не удивился, узнав, что Андрей вошёл впоследствии в директорат Фондов Карнеги и Сороса в Москве.

Я не раз вспоминал эти дискуссии еще до того, как Союз распался. Как-то в Карловых Варах в 1989 году, сидя за одним столом с тогдашним заместителем министра госбезопасности советского Азербайджана, я забросал его вопросами о бездействии властей перед нараставшим национал-сепаратизмом. Замминистра, русский по национальности, дал понять что бессилен перед местной элитой, которая покровительствует этим движениям. В наших спецслужбах, и не только там, было хорошо известно о положении в республиках, но при Горбачеве ничего не делали, чтобы пресечь растущий сепаратизм.

Возвращусь к своей второй поездке в Западный Берлин. Я решил на этот раз въехать туда через ГДР и Восточный Берлин. Рейс из Праги туда был прямой и занимал около часа. С помощью представителя СЕПГ в журнале, которым был тогда приятный и любезнейший ветеран немецкого комдвижения Жорж Квиатковский, я занял номер в партийной гостинице. Зайдя в наше посольство, я получил пропуск для прохода в Западный Берлин. С ним я мог свободно перемещаться из одной части города в другую. От партгостиницы я пешком шёл до знаменитого пропускного пункта «Чек-пойнт Чарли», оттуда на метро ещё с полчаса до Курфюрстендам. По вечерам в восточной части было темновато, а западная сверкала огнями, и я иногда перебирался туда в поиске развлечений. Зато в восточной части всё было много дешевле.

Совершая нашу ночную прогулку, особенно созерцая город, спящий в этот ранний по западным меркам час, мы никак не могли подумать, что до падения стены оставалось уже немногим больше года. И ещё. Прогулки по берлинским перекресткам навели меня на мысль, что западным спецслужбам не составляло труда переправлять своих агентов через плохо охраняемые пропускные пункты в стене на своих дипломатических машинах, не подлежавших пограничному досмотру. Эту деталь я использовал в написанном в Праге детективном романе «Кремлевские алмазы», где именно таким путем некто Самойлов бесследно исчезает из Карловых Вар. В реальной жизни этот персонаж был прототипом Евгения Новикова, сотрудника нашего журнала, внезапно пропавшего и много позже (уже после публикации моего романа) объявившегося в США. Моя догадка оказалась правильной.

Спасение утопающих…

Летом 1989 года мы вновь отправились отдыхать в Карловы Вары, на этот раз в правительственный санаторий «Дружба» (ныне «Бристоль»). В то время там отдыхали также Вадим Загладин и Николай Четвериков. Вадим перешел на работу в Кремль советником президента СССР (т.е. Горбачева), а Николай работал председателем Комитета по авторским правам. Мы много гуляли вместе и разговаривали, и из этих бесед я вынес убеждение, что в нашей политической системе грядут большие перемены.

Как-то на прогулке Вадим поведал о недавней статье министра иностранных дел Э. Шеварднадзе в журнале «Международная жизнь», где тот объявил устаревшим тезис о противостоянии двух систем — капитализма и социализма. Загладин возмущался этим заявлением, но не ставил его в упрёк Горбачеву, хотя без его согласия оно вряд ли могло быть сделано. Для меня это означало отказ от принципиальных основ не только нашей внешней политики, но и марксистского мировоззрения. Было ясно, что группа Горбачева — Яковлева — Шеварднадзе ведёт дело к капиталистической реставрации.

Вадим не рассказывал, но я позже узнал, что ещё в 1988 году аппарат ЦК по приказу Горбачева и Яковлева был сокращён чуть ли не наполовину. Официальным предлогом была необходимость в омоложении состава, но в действительности шёл разгром старых, убеждённых кадров. Людям, работавшим в Москве, это стало очевидно задолго до того, как эта весть долетела до Праги. Четвериков сказал мне прямо, что пора перебираться из Праги в Москву. Но мы с Ларисой решили не торопиться и оставаться в Праге.

В сентябре 1989 года скончался ответственный секретарь ПМС Сергей Витальевич Цукасов, и на его место назначили Григория Водолазова. Он был эрудированный философ и талантливый публицист, у которого дело быстро пошло, как надо. Но события вокруг нас развивались драматически. В октябре прибывший в Берлин Горбачев практически дал сигнал к восстанию и сносу Берлинской стены. Началась цепная реакция падения социалистических режимов по всей Восточной Европе. До Праги эта волна дошла уже в ноябре. Коммунистический президент был изгнан из Града, а на его место избран Вацлав Гавел. Образовалось смешанное правительство — наполовину из коммунистов, наполовину из других партий. К лету 1990 года коммунистов вовсе изгнали и из Кабинета министров.

Всё это время мы находились в Праге и были свидетелями событий. Сказать, что местные коммунисты не проявили стойкости, значит не сказать ничего. Прежняя власть, казавшаяся прочной, развалилась как карточный домик. Незадолго до начала событий в Праге побывал А.Н. Яковлев, после встреч с которым местному руководству стало ясно, что ждать поддержки из Москвы не приходится. Сдача Горбачевым и его приближенными своей восточноевропейской империи была заранее спланированным актом.

Конечно, события в Праге носили массовый характер. На огромном Летнинском поле собирались, наверное, не меньше ста тысяч жителей, попеременно кричавших то «Дубчека на Град», то «Гавла на Град». В те ноябрьские дни 1989 года новым президентом, весьма популярным в народе, вполне мог стать Александр Дубчек, но руководство КПЧ не захотело его поддержать. «Здоровые силы» все ещё считали своего бывшего генсека времен «пражской весны» предателем. На что они рассчитывали? Не прояви они тогда политическую близорукость, и судьба Чехословакии могла бы сложиться совсем иначе.

В начале 1990 года из Москвы пришла новость, что журнал закрывают. Мы продолжали работать и выпускали ПМС до июня 1990 года. Но решение о приостановке издания было принято. Мы с Водолазовым решили попробовать договориться о продолжении издания в Праге или другой восточноевропейской столице левосоциалистического журнала с участием левых партий ряда стран. Для переговоров на эту тему я тогда ездил в Рим, где встречался с представителями ЦК Компартии Италии и с некоторыми социалистами из Чехословакии (например, Иржи Пеликаном), которые ещё не успели или не решились вернуться на родину. С нашей идеей соглашались, но итальянские коммунисты прямо сказали: «Не верим, что при нынешнем руководстве КПСС Москва вас поддержит».

Так оно и случилось. На все наши обращения в международный отдел ЦК КПСС ответом было тягостное молчание. Из телефонных звонков следовало, что отдел будто бы передал наши письменные предложения секретарю ЦК Яковлеву, а тот их «затерял». Это была ложь. В аппарате ЦК ничего никогда не терялось.

Пора было подумать о самих себе. Возвращаться в Москву было бессмысленно. В ЦК при моем возрасте (63 года) мне лично светила только пенсия, причем вряд ли персональная. Конечно, можно было попытаться найти стоящую работу, хотя при тогдашней ломке структур это было рискованно. Мы решили по-другому.

В начале марта по приглашению давнего знакомого профессора Лоуренса Клайна я отправился в Нью-Йорк на регулярную конференцию по прогнозу мировой экономики. Конференция проходила в здании ООН, где я раньше работал, и я решил заодно зайти в её пенсионный отдел. Мне по наступлении 60 лет (в 1987 году) начислялась небольшая пенсия за шестилетнюю работу, но согласно тогдашним советским порядкам она перечислялась в наш Госбанк. Я поинтересовался, могу ли я получать пенсию сам. Оказалось, что это возможно. Оставалось соблюсти небольшие формальности, и дело было сделано. Это было нарушением советских правил, но через год МИД разрешил оставлять себе жалованье и пенсию ООН. Я лишь ненамного опередил события.

В результате я вернулся из Нью-Йорка с достаточным доходом для того, чтобы оставаться в Праге. Требовалось, однако, легализировать наше тамошнее пребывание. Мой московский друг Виктор Силин, главный редактор международного журнала «Проблемы теории и практики управления», предложил стать его постоянным представителем в Праге и соответственно оформить наши новые загранпаспорта.

Катастрофа или катарсис?

Завершая повествование о журнальном этапе нашей жизни, расскажу о своей первой большой книге о советской экономике — «Катастрофа или катарсис?», написанной под занавес работы в журнале, сданной в издательство осенью 1989 года и вышедшей почти ровно через год.

После диалога с Гэлбрейтом я решил уделить советской экономике главное внимание. Сначала журнал «Новый мир» попросил меня написать статью о своем видении реформ. В этой статье в 1988 году я сформулировал свой принципиальный подход к построению смешанной экономики. Наши рыночники восприняли её болезненно.

Через некоторое время после этой публикации новый директор издательства «Международные отношения» Борис Петрович Лихачев предложил изложить мои идеи в виде книги. Предложил он для неё и название — «Катастрофа или катарсис?», которое мне понравилось. Экономика была тяжело больна, дело шло к катастрофе, и надо было искать рациональные пути к выздоровлению.

Книгу в её большей части можно было бы назвать анатомией экономики горбачевского времени. В ней впервые в нашей научной литературе была дана статистическая картина теневого сектора и его места в общей системе. Моё понимание теневой экономики было шире, чем привычное узкое представление о торговцах — спекулянтах и подпольных цеховиках. Я включал в это понятие скрытую продукцию государственных предприятий и доходы от неё, а также другие сферы и способы частной наживы в порах формального социализма. Была дана и количественная оценка доли теневой экономики в ВВП, составлявшая тогда 15—20 процентов.

Давал я и скорректированное представление о «новом классе», термине, впервые введённом Милованом Джиласом. В отличие от него я считал, что слой государственных менеджеров не удовлетворится своим положением, хотя бы и доминирующим, а захочет превратить свой неформальный контроль над государственной собственностью в собственную полноправную частную собственность.

Так оно и получилось. Но, когда писалась эта книга, мне все ещё представлялось, что социалистическое государство сможет удержать ситуацию под контролем. Если бы не двусмысленное, а фактически предательское поведение Горбачева в августе 1991 года и последующие месяцы, контрреволюцию удалось бы предотвратить.

Впрочем, с самого начала т.н. перестройка велась Горбачевым без какого бы то ни было чёткого плана. В книге эти годы названы «блужданием в тумане». Декларировались ускорение, гласность, полный хозрасчет, борьба с алкоголизмом, а на деле шаг за шагом разрушались основы социалистической государственности. Я уже не говорю об экономической разрухе, в которую правительство в то время ввергло страну своей ошибочной политикой. Такой пустоты магазинных полок, приезжая из Праги в Москву, я не видел в своей жизни даже во время войны. Полки были пусты не в переносном, а в прямом смысле слова. К этому, конечно, приложил руку и теневой сектор, который пользовался бездарностью властей, чтобы довести товарный дефицит до последней точки.

Помню, как на праздник 7 ноября 1990 года, будучи в Москве, мы вышли погулять по вечерней столице. На улице Горького (ныне Тверской) у булочной Филипова выстроилась длиннющая очередь. Ещё в начале осени руководство города, возглавляемое тогда Г.Х. Поповым, закрыло на ремонт несколько хлебозаводов, создав искусственный дефицит хлеба. В это время вверх по подъему от Центрального телеграфа прямо по мостовой бодро шагал краснощекий рослый Ельцин, а за ним небольшая толпа сторонников. На тротуаре стоявший рядом мужчина громко сказал: «Сволочи, до чего довели страну!» Но главный гнев обращался на Горбачева, тогда как Ельцина, демонстративно ходившего по городу пешком или ездившего на «Москвиче», рекламировали как борца против привилегий номенклатуры. В результате государство и партия оказались без всякой поддержки возмущённого населения.

Это была настоящая катастрофа. Как из неё выходить? Я считал тогда и считаю сейчас, что надо было переходить к смешанной экономике с преобладанием реформированного государственного сектора, т.е. допущением частной собственности в определённых сферах и отраслях под контролем государства. В государственном секторе надо было ликвидировать отраслевой монополизм, создавая в ключевых отраслях конкурирующие между собой крупные вертикально интегрированные концерны. Я был решительно против повальной приватизации, а тем более против введения самостоятельности всех предприятий, что вело к разрушению вертикальных технологических связей и межотраслевого оборота товаров и услуг. Требовались годы постепенного создания рыночной инфраструктуры, которая смогла заменить собой централизованное распределение ресурсов и товарной массы.

И, конечно, ни в коем случае нельзя было сразу, единым махом вводить свободное ценообразование, контроль над ценами следовало ослаблять постепенно, а в ключевых отраслях сохранять как можно дольше. Без всех этих условий экономика была обречена на сверхинфляцию, анархию и длительный глубокий кризис.

Все это я писал не постфактум, а задолго до того, как свершилось ельцинско-гайдаровское безобразие в экономике. В то время примерно на таких же позициях постепенного перехода к смешанной экономике стояли ведущие экономисты страны, в том числе и стоящие у кормила государственного управления экономикой или вблизи от высшей власти. Я говорю о Леониде Абалкине, который был заместителем Председателя Совета Министров по вопросам экономической реформы, Станиславе Шаталине, который возглавлял Отделение экономики в Академии наук и был вхож к Горбачеву, Николае Петракове, который был помощником президента по экономическим вопросам. Но не только меня, не занимавшего никаких постов, но и этих высокопоставленных специалистов Горбачев под нажимом своего антисоциалистического окружения с какого-то времени перестал слушать.

Помню, как ещё в ноябре 1989 года я был приглашен на семинар в штаб-квартире Европейского союза в Брюсселе, где обсуждались наши реформы, а советскую делегацию возглавлял Леонид Иванович Абалкин (в её составе был и Олег Тимофеевич Богомолов, директор Института стран социалистической системы). Уже тогда из доклада Абалкина было видно, что его влияние на ход событий было ограниченным — он был лишь одним из десяти (или больше) замов предсовмина, причем далеко не первым. Он сдерживал силы анархии, как мог, но не всегда ему это удавалось.

Когда впервые появилась «программа 300 дней» мало кому до того известного Григория Явлинского, Абалкин её сначала спрятал в сейф и не давал ходу. Тогда Явлинский обратился к набиравшему силу Ельцину, не имевшему собственной экономической программы (дело было летом 1990 года), и тот уговорил Горбачева включить её в программу союзного правительства. Между программами Абалкина и Явлинского была принципиальная разница. Первая предполагала переход к смешанной экономике за несколько лет, а вторая — к рынку при ограниченной роли государства всего за десять месяцев. По поручению Горбачева Шаталин с участием Явлинского переписал программу, увеличив срок перехода до 500 дней. Это не устроило Абалкина и Петракова, после вмешательства которых новым «сводником» конфликтующих программ был поставлен Аганбегян.

После его участия родилось нечто среднее между бульдогом и чемоданом. В результате к концу 1990 года союзная власть оказалась вообще без внятной экономической реформы. Ещё через год, уже придя к власти, Ельцин выбросил в мусорную корзину и план Шаталина — Явлинского и дал простор «шоковой терапии» Гайдара, которая привела к глубочайшему кризису и капитализму худшего вида.

В октябре 1990 года вышла моя «Катастрофа или катарсис». Её публичное представление состоялось в пресс-центре МИДа на Зубовском бульваре при большом стечении прессы и другой публики. Ко мне домой приходили снимать интервью телевизионщики. В прессе появились отклики вроде такого: «А вот еще один рецепт спасения». Николай Петраков в разговоре со мной похвалил книгу, сказав, что готов под ней подписаться, но что его официальное положение помощника президента не позволяет выступить с рецензией. Впрочем, уже в декабре того же года Петраков, Шаталин и другие видные экономисты опубликовали открытое письмо, где отказывались далее служить режиму. Это почти совпало с сенсационной отставкой Шеварднадзе и? министров иностранных дел и Н.И. Рыжкова из председателей Совета Министров. Шеварднадзе наносил удар Горбачеву справа, а Рыжков с экономистами — слева.

В центральной прессе рецензий не было. «Правду» к тому времени оккупировала гайдаровская свора, а обозреватель «Известий» Бергер на просьбу Лихачева опубликовать рецензию, пусть даже критическую, ответил: «Да он же (т.е. автор) — за социализм», и отказал. В открытую полемику эта публика не вступала, явно трусила. Считала, что лучше всего замолчать книгу и автору не создавать рекламу.

Впрочем, «Катастрофа…», вышедшая тиражом 100 тысяч экземпляров, быстро разошлась. Сравнимых монографий на эту тему в то время на прилавках не было. Её перевело и издало на английском языке лондонское издательство «Интер-Версо» в 1991 году. Когда в начале 1992 году я стал преподавать в Роттердамском университете, этот том стал главным пособием для тамошних студентов, изучающих переходную экономику.

Content

Меньшиков Станислав Михайлович Пражский Ватикан