Владимир Михайлов

Исток

Свисток, которого не слышишь

Ровно две недели назад корабль лежал на круговой орбите, и те из двенадцати человек, кто мог хоть на мгновение оторваться от машин и приборов, толпились у панорамного экрана. Капитан Мак скомандовал негромким, словно сдавленным голосом. Силин нажал рычаг; две боевые ракеты, оторвавшись от корабля, понеслись к полюсу планетки и взорвались там с секундным интервалом. Пламя взметнулось и исчезло; оно погасло, а не утонуло в облаке пыли и мелких осколков, как ему полагалось бы. Частокол скал на полюсе, быстро уходившем из поля зрения, по-прежнему возвышался творением архитектора-абстракциониста, ни одна вершина не изменила очертаний.

— Последние, — пробормотал капитан.

Стало ясно, что садиться надо не там, где рассчитывали, а в том месте, где это окажется возможным. Капитан вопросительно взглянул на Грина; шеф-инженер сморщился и плачущим голосом сказал:

— Неужели нельзя потише? Я не могу думать!

К этому привыкли, все продолжали разговаривать. Тогда Грин подумал и заявил:

— Точность ходов нужна немыслимая, но за моторы я ручаюсь.

Капитан кивнул. Они кружили в плоскости меридиана, каменные пики пролетали внизу, как зубья дисковой пилы.

— Легче найти лысину у Силина, — сострил доктор.

Силин машинально оглянулся и провел рукой по коротким волосам.

— Чтобы сесть тут, надо быть факиром, — сказал капитан.

Никто не отозвался, и они пошли на очередной виток.

Когда надежда была уже на исходе, местечко нашлось — крохотная проплешина на шкуре космического дикобраза. Прошло несколько витков, прежде чем капитан решился на маневр. Они тормозили плавно, уменьшая скорость по миллиметру. Кродер, биотектор, кричал снизу: «Дайте полное охлаждение на биокибы!» Астероид наплывал все ближе, было страшно, как пловцу, которого прибой несет на отвесный кряж, истирающий валы в водяную пудру. Капитан на миг оперся на полированную панель, и на пластике остался влажный след ладони.

Все кончилось благополучно; корабль приткнулся между острыми иглами, хрупкий, точно семечко одуванчика, упавшее зонтиком вниз. Еще с минуту все глядели на экран. Вокруг вздымались скалы, они были теперь неподвижны, но никто не мог сказать это о звездах.

Звезды взлетали над близким горизонтом, словно выстреленные из ракетницы. Они достигали зенита и, так и не рассыпавшись горстью гаснущих огоньков, стекали вниз и падали за скалы. А на смену уже спешили другие.

Зрелище несущихся звезд было невыносимо. Оно было невыносимо вдвойне, потому что кругом возвышались скалы, зеркально-сизые, словно отполированные по высшему классу точности, и каждая звезда отражалась в скалах — возникала в них, скользила по гладкой поверхности и исчезала на изломе, чтобы через мгновение появиться на соседней грани. Глядел ли человек в небо или вниз, звезды мелькали и мелькали перед глазами, и у человека кружилась голова и дрожали колени. Казалось, тут была иная вселенная, с другим пространством и течением времени; старость наступала за две недели, судя по седине.

Силин шел торопливо и раз или два оглянулся, словно опасаясь погони. Идти было несложно: астероид состоял из вещества, чья плотность намного превышала земную, и сила тяжести здесь приближалась к привычной. Она была бы еще больше, не вращайся астероид с такой быстротой; тогда и звезды не плясали бы, а чинно висели в небе.

Силин еще прибавил шагу. Он лавировал между скалами, стараясь не задевать за них. Округлые, пирамидальные, конические, то устремленные в зенит, то изгибающиеся, как турий рог, и нависающие над другими утесы были выразительной иллюстрацией к понятию первобытного хаоса. Ничто не брало их: ни сверло, ни кислота, ни взрывчатка не могли нарушить их зеркальную поверхность, и отражение неба в ней накладывалось на отражения других скал с их звездами; из этой сутолоки ярких точек вдруг выступал шлем, нелепо перекошенные плечи, вся до ужаса искаженная фигура человека в скафандре — и впору было пуститься наутек. Наилучшим казалось — не глядеть вообще ни на что, но идти вслепую в этой галерее черных, причудливо изогнутых зеркал было бы совсем невозможно. Оставалось лишь терпеть до конца пути. Поэтому, завидев впереди корабль, Силин вздохнул облегченно. Машина с десятью людьми на борту — девятью и еще одним — обещала укрыть от звезд, а математически точные формы ее среди каменного бурелома свидетельствовали, что в мире еще существует разум.

Приблизившись к кабине лифта, Силин перевел дыхание. Взгляд его стлался по камням, не рискуя подняться выше. Он громко спросил:

— Лист… Ты далеко?

Он подождал ответа с полминуты, топчась на месте, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Не дождавшись, махнул рукой и вошел в кабину.

В тамбуре Силин разделся и с минуту стоял перед зеркалом, стараясь придать лицу спокойное выражение. Когда это почти удалось, он вышел и направился вверх, в рубку суперсвязи.

Лог сидел за пультом. Запавшие щеки оператора были гладко выбриты, уголки губ подняты чуть иронически. Лог смотрел на хронометр, чья стрелка пробиралась по быстрым секундам последней десятиминутки. Услышав шаги, он взглянул на Силина, потом на дверь и несколько мгновений не отрывал глаз от медленно сходящихся створок. Силин тяжело опустился рядом. Он поднял взгляд на Лога и не то кивнул, не то просто опустил голову. Лог усмехнулся.

— Так… — сказал он. — Так. Ну что ж, как говорится, не впервой. — Голос его был громок и насмешлив. — Недаром сказано: «Все моря мы кормим уж тысячу лет»!

Силин медленно поднял голову:

— Что?

— Смысл высказывания в том, что мало времени. Работать надо, гулинька!

— Вдвоем? — спросил Силин тихо. — Без него?

— Вдвоем. Я, во всяком случае, размножаться делением не умею.

— Наверное, надо… — Силин запнулся.

— Ну? — подбодрил его Лог. — В темпе!

Силин сделал движение, словно собираясь развести руками.

— Известить Землю, — медленно закончил он. — Такой риск…

— Вижу, — с удовольствием проговорил Лог, — искусство дипломатии ты не изучал.

— С чего бы вдруг?

— Я тоже. Но я постиг его на практике. В общении с начальством. — Лог усмехнулся и неторопливо продолжал: — Из меня вышел бы первоклассный профессор, если бы понадобилось прочесть курс космической дипломатии… Так вот, с точки зрения этого рода деятельности может возникнуть крупный конфликт. Представь: мы сообщаем на Землю, что у нас… Одним словом, то, что есть. Поднимается суматоха. Срочно комплектуют специальный отряд. — Теперь Лог говорил быстрее, подчеркивая каждую фразу жестом. — Готовят. Обучают. Идет время. Проходят все сроки. Гости нервничают, не понимая причин задержки. И начинают подозревать нечто, чего у наших и в мыслях не было. Трагедия в том, что наши постесняются сказать, а наивные гости и не заподозрят, что все дело в габаритах их корабля, которые мешают им воспользоваться нашим Гиперстартом для перехода в надпространство. — Лог помедлил, перевел дыхание. — Ну и, конечно, никто даже не заикнется о том, что группа, посланная специально для того, чтобы создать условия для надпространственного старта в разумном удалении от больших планет, не смогла справиться со своей задачей по причине, которую объяснить никто не в состоянии. Вот как это начнется, а чем может кончиться — кто знает? — Он умолк, но тут же как бы спохватился, что несколько минут говорил серьезно, без того балагурства, что вдруг появилось в его речи и поведении в последние дни, балагурства, в котором, возможно, и звучало что-то неестественное, принужденное, но Силину было сейчас не до таких тонкостей. Лог продолжал: — Всякий первый контакт в известной мере опасен — слишком многое зависит от него в будущем. Возьмем хотя бы первое знакомство с женщиной…

— Только про женщин не надо, — попросил Силин.

— Хорошо. Кстати, если моя блестящая речь тебя не убедила, добавлю лишь одно: гости должны стартовать сегодня, так что идея твоя все равно ни к черту не годится. Ты это знаешь не хуже меня.

— Слушай, — проговорил Силин. — Перенеси сеанс. Мне нужно хоть полчаса, чтобы прийти в себя. Иначе я не справлюсь.

— Справишься, — жестко сказал Лог. — И на сеансе, и потом.

— Как?

— Мы справимся. Это я беру на себя.

— А если…

— С нами ничего не случится, — прервал его Лог.

Силин промолчал. Лог кинул взгляд на хронометр, стараясь сделать это незаметно, и заговорил торопливее:

— Ничего, великий вождь. «Она впереди, она позади, нам не уйти прочь» — это сказано не про нас. Так что займись делом, сынок, займись делом!

Силин сидел, расставив ноги, опершись локтями о колени и сцепив пальцы — и все же было заметно, что руки его дрожат.

— Эй, вратарь! — не отставал Лог. — Готовься к бою!

На лице Силина промелькнула слабая улыбка.

— Если бы, — сказал он.

Лог насмешливо глянул на него.

— Ну, вратарь ты был никудышний, — заметил он тоном превосходства.

Силин поглядел исподлобья.

— Да?

— Чего «да»? Помнишь, как я тебе врезал?

— Когда это?

— Он не помнит! — сказал Лог. — Видали, а?

— Ну, один раз, — признал Силин.

— Мы и встречались один раз: ты начинал, я уже сходил… Но тогда ты хоть достоял до конца. А на сей раз, похоже, хочешь сбежать с поля. Слабоват был у вас тренер.

— Это почему? — сердито спросил Силин.

— Не научил тебя играть до финального свистка.

— То игра, — сказал Силин хмуро, — а то жизнь. Разные вещи.

— Вещи разные, — кивнул Лог, — а законы одни. Иначе игра никого не интересовала бы. — Теперь он уже откровенно посмотрел на часы. — Ну, боцман, пора. Команды вызваны на поле, играй, как было условлено!

Силин встал. Видно было, что поднимается он с усилием — словно тянет себя за шиворот. Он постоял несколько секунд, резко тряхнул головой. Потом подошел к двери, ведущей в осевой коридор, отворил ее и поставил на стопор. Пересек рубку и толкнул противоположную, внешнюю, дверь. За ней лежали приготовленные заранее длинные, узкие приборные ящики. На них Силин бросил несколько ярких разноцветных курток, какие носили члены экипажа в рейсе.

— Ваш боксер готов? — спросил Лог.

— Да, — буркнул Силин. И, повинуясь правилу взаимного контроля, прибавил: — А ты?

Лог вскинул голову:

— Нынче я готов один сыграть за всю сборную. «Абдур Рахман, вождь Дурани, спокоен раз навсегда».

Торопливо упали последние секунды. Мягкая трель возникла и наполнила рубку. Лог тряхнул головой.

— Мяч в игре! — сказал он.

В следующее мгновение посветлело. На стену рубки легли расплывчатые тени. Это вспыхнул радужными красками большой экран.

— Не забудь о четкости, — пробормотал Силин.

Лог весело взглянул на него:

— Боцман! Ты меня учишь?

Голос его был уверенным, на лице оператора возникла широкая, радостная улыбка, глаза блестели, как у человека, который собирается сообщить нежданную и чрезвычайно приятную весть и с трудом сдерживается, чтобы не выдать себя раньше времени. Силин повернулся к нему.

— Почта? — спросил он полушепотом.

Лог, не переставая улыбаться, скосил глаза на Силина и коснулся ладонью стопки бумажек справа. Говорить было уже нельзя.

Косые волны шли по экрану, затем яркий прямоугольник очистился от них. Еще несколько секунд изображение колебалось, расползаясь по экрану и вновь стягиваясь воедино. Лог быстро крутил ручки. Наконец на экране возникло оживленное лицо женщины, молодой и взволнованной.

— Салют, Лидочка! — быстро и весело проговорил Лог. — Здравствуйте, Земля! Неужели только сутки мы вас не видели? Мне казалось, годы… Но вот вы взошли, и Млечный путь померк. — Он перевел дыхание. — Официально докладываю: станция и аппаратура в порядке, экипаж и сотрудники — как обычно. Полная готовность встретить экспедицию. Переход ее будем транслировать, как и предполагалось.

— Плохо вижу вас, — озабоченно пожаловалась Лидия. — Недостает четкости. Плохая четкость, исправьте!

— Что-то разладилось, — сказал Лог. Он повернул ручку четкости, но не вправо, чтобы улучшить, а наоборот, влево. — Ничего не могу поделать…

— Очень жаль. Это Костя… Это Лог? — тут же поправилась она. — Почему не рапортует капитан? Почему снова вы?

— Капитан верен себе, — не задумываясь, ответил Лог. — А Мака я знаю давненько, как сказал поэт. Сам проверяет монтаж, не подпуская никого. Но дела хватает всем…

— Передайте капитану, — сказала Лидия, — гости стартовали в семнадцать двадцать три по условному. Их сопровождают три «Дракона»…

Силин за внешней дверью взвалил на плечо один из приборных ящиков. Громко, уверенно топая, он прошел по рубке, держась около самой переборки. Миновав полпути, повернулся к экрану и взмахнул свободной рукой. Лог жестом подозвал его, Силин отрицательно мотнул головой и торопливо двинулся дальше.

— Здравствуйте, — радостно проговорила Лидия. — Кто это был?

— Силин прошел правым краем, — объяснил Лог. — Тащит запасные батареи для биокибов. Тяжелы, собаки! Вы любили рэгби, милая, так вот — Силину потруднее. «Что бремя королей», — как восклицал стихотворец. И все же наш боцман сделал крюк специально, чтобы увидеть вас. Я уверен, что и все наши ребята не преминут…

Он говорил, не умолкая. Лидия покачала головой:

— Дайте хоть словечко вставить!

— Не отказывайте мне в удовольствии поговорить с вами…

— В удовольствии? — странным голосом спросила она.

— Все изменяется… Ну, так что же нового у вас?

— А почему Силин не подошел?

— Темпы, темпы… Как здоровье?

Силин успел занести ящик в осевой коридор и беззвучно опустить на пол. Обратно боцман шел вдоль противоположной переборки, не попадавшей в кадр, шел крадучись, бесшумно, хотя при его весе это было нелегко.

— Я здорова, — сказала Лидия, глядя Логу в глаза. — Совсем-совсем здорова. Все прошло.

— Ага, — буркнул Лог, и лицо его на миг омрачилось. Но он тут же справился с замешательством. — Что ж, поздравляю вас. Даже завидую…

За внешней дверью Силин скинул оранжевую куртку и натянул голубую. На этот раз он взял ящик под мышку и снова двинулся вдоль первой переборки.

— Здравствуйте, дивная! — крикнул он густым басом, выговаривая слова с акцентом. — Никак не получается поговорить с вами по душам. На Земле я буду приносить жалобу на Лога, он узурпатор…

— Кродер, — пояснил Лог. — Да вы и сами узнали.

— Как же узнать при такой четкости! — с досадой сказала она.

— Виноват, — сказал Лог. — Мой грех. Работы столько, что руки не доходят. «Как всегда, мы первые там, где шумят» — слова поэта.

Выражение лица Лидии смягчилось:

— Ничего, вам осталось совсем недолго…

— Что правда, то правда, — воскликнул Лог и тут же изменил тему. — А как высокие гости? Пускали, расставаясь, скупую мужскую? Спешили к дамам сердца?

— Насчет мужчин и дам не очень у них понятно, — заметила Лидия. — Хотя специалисты, наверное, разобрались. — Помедлив, она улыбнулась: — Не надо бы, да уж ладно… Говорят, задумана ответная экспедиция. Кто-нибудь из вас наверняка полетит. Иногда я жалею, что вы не взяли меня.

— Что было бы тогда со здоровьем? — тихо спросил Лог, чуть усмехнувшись и прищурив глаза.

— О, не беспокойтесь, — сухо ответила она.

— И кроме того, — продолжал он уже громко, — кто ждал бы нас дома? Как сказал поэт: «Они расскажут ей у огня, и кивнет она головой»…

Две-три секунды они не произнесли ни слова, лишь вглядывались один в изображение другого; суперсвязь, в отличие от радио, доставляла сигналы без задержки. Но слишком дорого обходились секунды общения Земли с далекой группой, и было этих секунд чересчур мало. Лог опомнился первым:

— Принимайте почту — время.

— Передавайте, — сказала Лидия и вытянула руку, чтобы включить запись на своем пульте.

Силин снова торопливо прошел — на этот раз он был в зеленой куртке, нес ящик на голове и шел на полусогнутых ногах, чтобы казаться пониже ростом. Краем глаза Лог заметил, что лицо друга все еще хранило такое выражение, словно он никак не мог отвернуться от бездонной пустоты, куда нечаянно заглянул. Высоким хрипловатым голосом Силин прокричал приветствие.

— Бунт вне игры, — пояснил Лог. — Немного простудился. Но не беспокойтесь за него, ибо сказано: «Они возвращаются, чтобы она благословила их». Итак, передаю текст: «Милая дочурка…»

— От капитана? — спросила Лидия. Лог кивнул, не переставая диктовать.

Передача заняла пять с лишним минут. Изображение Лидии заметно потускнело: вращаясь, астероид быстро уносил корабль из зоны устойчивой связи.

— У вас все? — спросила она.

— Да… Хотя нет, — он снова взглянул ей прямо в глаза и улыбнулся победно, как, наверное, улыбался господь бог, даря Адаму мир; могучие образы были в древней литературе… — Еще одна. Текст: «Был неправ, пусть все останется по-старому, люблю сильнее, чем всегда». Подпись: Константин.

— Адресат? — глядя в сторону, спросила Лидия.

— О, — сказал Лог весело. — Найдите его сами!

Она медленно покачала головой:

— Боюсь, что адресат выбыл.

— Ну, что ж, — проговорил Лог хмуро. — «Он был каменьями побит на свалке в час зари», — наверное, это сказано обо мне. У вас есть послания? Пишу.

Он включил запись и откинулся на спинку кресла, полузакрыв глаза, пропуская мимо ушей тексты, похожие друг на друга, как похожи чувства людей, которым суждено любить и ждать. Голос Лидии смолк; Лог взглянул на экран — изображение женщины уже начало размываться.

— Не было почты Силину, — проговорил он тихо.

— Но ведь у него…

— Все равно. Ему сейчас очень нужно получить хоть два слова. Сымпровизируйте. Пишу.

— Не надо, — медленно сказала она. — Лучше позовите его.

— Да, — одобрил Лог. — Так лучше. Вы молодец. Сможете убедительно? Это не так просто…

— В этом случае — просто, — улыбнулась Лидия.

— Силин! — крикнул Лог. — Силин! Бегом сюда!

— А вы отойдите, — попросила она.

Он покачал головой.

— Не имею права. Но я не стану слушать.

Силин подбежал. Лог повернул кресло вокруг оси, чтобы оказаться спиной к экрану. Силин тяжело дышал рядом. Лог заставил себя не услышать ни слова. Потом Силин хлопнул его по плечу. Лог взглянул ему в лицо — пронзительно, испытующе; затем опустил глаза и подтолкнул Силина в сторону двери.

— Спасибо, — сказал он, снова вступая в передачу. — А для меня, значит, ответа не найдется?..

Он неосторожно подался вперед, к приемной трубке.

— Что у тебя с глазами? — встревоженно спросила Лидия.

— Только не говорите, что они утратили былую красоту, — усмехнулся Лог. — Вернувшись на Землю, я намерен покорять сердца по-прежнему. — На миг он сделался серьезен. — Ничего, просто немного недосыпаем. Но мы выспимся, это впереди… Ободрите лордов-аксакалов из комиссии, передайте им, что наша команда настроена на игру. А вы нас знаете: мы в игре до последнего свистка!

— Наладьте, пожалуйста, четкость, — попросила Лидия. — Не то сорвется трансляция. До свидания, ребята, привет всем…

Лог протянул руку к выключателю. В рубке сразу потемнело, и одновременно с лица оператора исчезла улыбка — словно она-то и освещала все вокруг. Силин в коричневой куртке, оказавшийся в этот миг посреди рубки, тяжело опустил на пол ящик и сел на него. Лог откинулся на спинку кресла, руки его упали и только пальцы непрестанно сжимались в кулаки и разжимались. Несколько секунд оба молчали. Внезапно Лог схватил бумажки с текстами переданных суперграмм. Он рвал их с исступлением, белые клочки сыпались на пол. Силин вскочил, подошел к Логу и положил руки на его плечи:

— Что ты, — сказал он. — Не надо…

— Ладно, младенец мой прекрасный, — проворчал Лог после паузы. — Прости. — Он еще помолчал, потом громко, раздельно проскандировал: — Стрелой летит галера, и не плакать по мертвецам, а завидовать им только хватало времени нам…

Он умолк, махнул рукой. Силин сказал:

— Она очень… милая женщина, правда?

— А что ты понимаешь, скромнейший брат мой? — хмуро спросил Лог. — Ты умеешь копить деньги?

Силин взглянул удивленно.

— На старость, — пояснил Лог. — Или на черный день.

— Деньги? На черный день?

— Это, конечно, история. Но идея жива: самое ценное не расходуй без остатка. Копи — как знать, может быть, настанет день, когда запас пригодится. Самое ценное… Пусть будет женщина, которая в такой вот день скажет тебе… Иначе — плохо. А ты знаешь, что такое «плохо»?

Силин не ответил. Потом сказал:

— Давай сменю повязку.

Лог кивнул. Он повернулся вместе с креслом. Силин бережно коснулся ноги оператора и стал осторожно сматывать бинт. Лог глядел поверх его головы.

— Ну, как ты, отошел? — спросил он погодя.

Не поднимая головы, Силин пожал плечами.

— И пусть никто не ждет ни лавров, ни награды, — проговорил Лог словно про себя. — Но чего-то ждать нужно.

— Больно? — спросил Силин.

— Да ну, — отмахнулся Лог. — Бывает хуже.

Силин засопел, накладывая повязку. Потом заметил:

— Если копить, так уж друзей. А тут…

— Ладно! — резко сказал Лог. — Поплачь еще.

Силин умолк.

— Ну, все, — промолвил он через минуту и бережно опустил ногу товарища на пол. Встал и в нерешительности постоял, потом спросил: — Есть хочешь?

— Нет, неохота, сестричка, — сказал Лог. — А чего мне охота, того вы, сестричка, дать мне не можете в силу того, что вы вовсе и не сестричка, а здоровый и трусливый мужик. Мысль понятна?

— Значит… — нерешительно начал Силин.

— Значит, надо идти за Листом.

Силин молчал, глядя в пол.

— Да разозлись ты! — крикнул Лог. — Ломай себя, ломай! Ты же был человеком и играл в футбол! Или — ей-богу, не видать тебе ее на Земле! Клянусь! Сделаю по-своему! Рассказать, как?

— Сейчас я тебе… — пробормотал Силин, сжимая кулаки.

— Испугал! Я и на одной ноге тебе всыплю! Этой ногой я тебе, детка, забил в тот раз гол. Забил, и ничего ты с этим не поделаешь!

— Иди к черту! — зло бросил Силин, резко повернулся и вышел.

Наверху он оделся; движения были отработаны до автоматизма, думать об их последовательности не приходилось; включать ничего не надо было — все системы скафандра оживали, как только закрывался замок, и выключить их, пока человек находился в скафандре, было бы не под силу, как изрек однажды оператор связи, даже великому Муллавайоху, богу дальних трасс. Выходить из корабля было очень страшно, но Силин все же ступил в кабину лифта и нажал кнопку.

Когда кабина остановилась внизу и дверь распахнулась, Силин зажмурился, словно от неожиданной вспышки. Он успел забыть о звездах, а они все взлетали и падали вокруг корабля, возникали в скалах, проносились по их поверхности и исчезали. Звездный дождь шел, и можно было ожидать, что пространство в один прекрасный миг выйдет из берегов и звезды затопят все вокруг. Силин потоптался около лифта, потом шагнул вперед — отчаянно, как человек бросается в ледяную воду.

Поиски оказались недолгими. Лист сидел на невысоком уступе скалы, прислонившись к ней спиной, голова его в шлеме была откинута, глаза закрыты. Казалось, он спал, но Силин знал, что это не так.

С трудом он взвалил Листа на плечи; груз оказался не из легких. То, что раньше звалось Дятлом, — такова была традиционная кличка надпространственников, по названию их орудия, — послушно изогнулось: в обогреваемых скафандрах тела коченели медленно, да к тому же всего час с небольшим назад Лист был жив. Силин тяжело зашагал обратно. Страх еще не оставил его, но, идя с ношей на плечах, боцман был вынужден очень внимательно следить за дорогой, и бояться не оставалось времени. За поворотом он увидел корабль, но даже не попытался ускорить шаг.

Возле лифта стоял Лог. Завидев Силина, он, хромая, заторопился навстречу. Последние двадцать метров они несли Листа вдвоем. Кабина была тесна; тело надпространственника пришлось не положить, а прислонить в углу и поддерживать — каждому со своей стороны. После остановки они вынесли Листа из кабины, миновали тамбур, положили тело на пол, разделись и понесли скафандр с мертвецом по правому коридору — и вниз. Следующая передышка наступила перед широкой двустворчатой дверью. Силин вытер пот. Лог, переведя дыхание, отворил дверь. Силин мотнул головой и сделал шаг назад.

— Ну? — резко окликнул его Лог. — Что я, один понесу, что ли?

Слабый свет озарял просторное низкое помещение. Трюм номер два был освобожден от обычного груза. Только девять скафандров лежало в нем — рядом, один к одному, словно саркофаги на братском кладбище властителей Фив, если бы такое существовало… Руки в перчатках были сложены на груди, шлемы из поляризованного пластика извне выглядели черными, сквозь них, к счастью, уже нельзя было различить ничего.

Силин и Лог внесли десятый скафандр и положили слева, рядом с остальными. Светлый шлем быстро темнел, черты лица надпространственника делались все более неопределенными. Вскоре рассмотреть их стало совсем невозможно.

— Когда-то в таких случаях читали молитву, — проговорил Лог.

— Да.

— Глупо, разумный брат мой. И все же чего-то не хватает. Тебе не кажется?

— Мне их не хватает, — с трудом вытолкнул Силин.

— Да вот они, — сказал Лог. — Все тут.

Он опустился на колени рядом с Листом, нашарил выключатель замка. Грудь скафандра медленно раскрылась. Лог попытался нащупать сердце, потом поднялся:

— Попробуй ты, как знать…

Сморщившись, Силин замотал головой.

— Не бойся, — подбодрил Лог. — Он не укусит.

Странно говорил Лог о покойных друзьях: без уважения, приличествующего перед лицом смерти. Силин укоризненно взглянул на оператора связи. Лог выдержал его взгляд.

— Смерть, как произведение искусства, — сказал он, как бы оправдываясь. — Она впечатляет в единственном экземпляре и не терпит конвейера. Серийная смерть более не потрясает. Правда?

Силин не ответил. Пересилив себя, он опустился на колено. Тело Листа было еще теплым, но сердце не билось. Силин торопливо встал, пряча руку за спину, словно стыдился показать ее. Неожиданно он не то всхлипнул, не то коротко рассмеялся.

— Ты что?

— Значит, и я не произведу на тебя впечатления?

— Игра не кончена, — сказал Лог. — Аллах любит лошадей и нас с тобой. С нами ничего не случится, я ведь говорил тебе?

— Ну, говорил…

— Но ты не веришь, да? Тебе нужно чудо? Хочешь, чтобы я, как некто раньше, воскресил Лазаря?

— Кого?

— И это мне под силу, — серьезно сказал Лог. — Одного человека я могу воскресить, мне дана такая власть. Ты выберешь — кого, или предоставишь мне?

Силин смотрел на него, не зная, улыбнуться или испугаться.

— Ладно, — кивнул Лог. — Я выберу сам. Побудь здесь, я вернусь.

Он вышел быстро, несмотря на хромоту, и Силин не успел удержать его. Он кинулся было вслед, но странное чувство заставило его остановиться, как будто кто-то сзади вдруг опустил руку на его плечо.

Силин резко обернулся. Ничто не изменилось в трюме: все так же тлели светильники, вдоль переборок висели амортизаторы, струбцины — все принадлежности для крепления груза в пути. Десять скафандров по-прежнему лежали; от первых четырех справа тянулись черные фидеры, подключенные к сети контроля экипажа. Кродер, биотектор, истово веривший в свои автоматы, искренне надеялся, что биокибы, может быть, найдут причины гибели людей, выкопав похожее в своей богатой памяти, и сообщат, чего следует остерегаться. Но автоматы никак не реагировали, сам Кродер выбыл пятым, и его уже не стали подключать, а тех, кто умер позже, — тем более. Силин помедлил немного, пытаясь понять, нужно ли отсоединить фидеры, или, напротив, включить в сеть контроля и все остальные: боцманское чувство порядка требовало единообразия. Наконец, он решил включить.

Он сделал шаг к скафандрам, другой — медленно, словно боясь, что друзья лишь притворились мертвыми и сейчас один из них вскочит и оглушительно заорет, а остальные дружно захохочут, подняв головы; в экипаже любили розыгрыши, но этого Силин не выдержал бы. Однако, как и следовало ожидать, ничто не нарушило тишины и неподвижности. Силин склонился над Листом, извлек из карманчика на его левом плече свободный конец фидера и воткнул наконечник в ближайшее гнездо сети контроля, какими было в изобилии оснащено каждое помещение корабля. Секунду Силин вглядывался в Листа, еще на что-то надеясь; но Лист был не счастливее других, ничего не произошло, и Силин перешел к следующему.

Лишь закончив эту работу, он удивился тому, что не испытывает страха, хотя перед ним было самое ужасное — то, что грозило и ему. И все же он больше не боялся глядеть на десять бывших друзей.

Почему бывших, впрочем? Силин потер затылок, стараясь собраться с мыслями. Только что он включил в сеть шесть фидеров. Первые четыре присоединил Кродер. Силин лишь закончил его работу. Но можно было сказать и иначе — Кродер завершил свое дело руками Силина: мысль-то принадлежала Кродеру и никому другому. А это означало, что только тело биотектора лежало в скафандре, а мысли и намерения его перешли к Силину. И хотя спросить Кродера о чем-нибудь вслух было нельзя, но возможность мысленно посоветоваться с ним, с капитаном Маком, с шеф-инженером, с каждым из десяти оставалась. Силин не мог жить без друзей, и страх его (понял он) происходил оттого, что их не стало — но вдруг оказалось, что они живы в нем, и если раньше в каждом из них был целый мир, то теперь эти миры — и голоса людей, их мысли, взгляды, все — умещались в памяти Силина. Так что он был теперь не только миром — вселенной стал Силин, в которой, кроме его собственного, было еще десять миров. Пока он есть, существуют и они, и смогут еще кое-что сделать его руками, например, отстоять вахту и с честью проводить корабль гостей в необъятные просторы надпространства.

Он повернулся и вышел из трюма. Лог стоял в коридоре и обернулся на звук двери; неосторожно ступив раненой ногой, он закряхтел. Силин коснулся его руки. Лог оглядел его и улыбнулся:

— Ну, я выполнил обещание?

— Высшим классом, — сказал Силин.

Лог на мгновение обнял его за плечи.

— Ты по себе знал? — спросил Силин.

Лог покачал головой:

— Ты искал в друзьях то, чего тебе не хватало. И, наверное, нашел.

— А тебе не нужно ничего?

— Все мое ношу с собой… Мои друзья умерли за столетия до моего рождения.

Силин промолчал; он не мог решить, хорошо Логу или нет. Ему захотелось утешить оператора.

— Тут ты неправ насчет друзей: одного ты только что воскресил. — Он улыбнулся. — Спасибо, что выбрал меня.

Лог улыбнулся в свою очередь:

— Я обещал воскресить человека. Оживлять трупы я не умею.

Слово «трупы» резануло слух Силина; оно было неприятным. Боцман представил, как, вернувшись к жизни, из скафандра показывается то, что лежит в нем сейчас. Он содрогнулся.

— Как бы удалить из скафандров воздух? — подумал он вслух. Проблема действительно была нешуточной: кристаллического воздуха скафандров хватало на месяц, даже когда им дышали. — Может быть, вынести наружу, раскрыть и заморозить?

— Это мысль, — согласился Лог. — «Бросали их акулам, когда умирали они». Только не стоит: на Земле ученые коллеги похоронят их, не вынимая из скафандров.

— А у тебя цитаты на все случаи? — спросил Силин.

— Прости. Дурная привычка. Вторая натура.

— Куда теперь?

— В киберотсек, — сказал Лог.

— Ты что-нибудь придумал?

— Это, вождь, была службишка, не служба, — рассеянно проговорил Лог.

— Да ты и впрямь волшебник.

— Добрая фея.

— Вот-вот.

— В хрустальных туфельках.

Силин покосился на башмаки Лога и не мог сдержать улыбки.

— От них страшные мозоли, от хрустальных туфелек, — не то в шутку, не то всерьез пожаловался Лог.

Несколько шагов они прошли молча. Поднялись по пандусу.

— Слушай, Лог. Лидия…

— Ну?

— Вы и в самом деле?..

— Черт, — сказал Лог. — Какой ты еще молодой…

Они вошли в киберотсек. Он походил сейчас на жилье, откуда в спешке бежали обитатели, захватив самое необходимое и бросив остальное как попало. Половина панелей была снята и за ними виднелись пустые гнезда, выстланные упругим пластиком; поблескивали контактные пластины, вились тугие спирали проводов. Капсулы с биокиберами были давно уже вынуты и, заключенные в приборные ящики с такой же упругой обвивкой, установлены в тесной металлической будке на полюсе, у подножия устройства, носившего в просторечии название Большого Черного Дятла. Только одна из капсул, уроненная при демонтаже, валялась на полу — ее так и не успели убрать. Капсула треснула, и виднелось розоватое тело биокиба, кое-где уже тронутое зеленцой. Торчащие из капсулы проволочки с блестящими наконечниками разметались по полу. Восстановить прибор было нельзя: биокибы не портились, они умирали, как подстреленные птицы. Зато можно было вырастить новый, задав наперед его характеристики и конфигурацию. Для этого требовалось всего лишь уметь задавать эти характеристики. Кто-то из погибших — наверняка Кродер — уже успел сделать это: инкубатор был включен, на что указывали огоньки на его панели и тепло, струившееся от стенок.

Силин заглянул в глазок и в ярком кварцевом свете увидел небольшое, в два кулака, розоватое тело. Голубые волны пробегали по его поверхности, и казалось, что тело живет, вздрагивает, учащенно дышит. На самом деле биокибы способностью к движению не обладали, лишь темно-розовая жидкость мерно пульсировала по прозрачным трубочкам, подведенным к растущему телу, и — уже почти прозрачная — по другим трубкам уходила в стенку инкубатора, в обогатитель. Все остальное пространство внутри аппарата было заполнено путаницей тонких блестящих проволочек — скелетом биокиба, смонтированным на точнейшей координатной решетке с помощью микроскопа и микроманипуляторов; от точности монтажа и зависели качества будущего робота, а точность, в свою очередь, обуславливалась не только совершенством приборов, но и интуицией мастера, оттачивавшейся годами. Создание биокибов было сродни искусству, в отличие от монтажа электронных схем, и вряд ли люди стали бы так усложнять свою работу, если бы не безотказность и огромный запас мощности этих устройств. Человеку не подготовленному нечего было и браться за биотектуру — Силину, например. Он это отлично знал и оторвался от глазка с чувством благодарности тем, кто выполнил труднейшую работу до него.

— Погляди, — сказал он Логу. — Это ведь координатор тяги — взамен разбитого? Очень кстати: взлетать без него я бы не взялся.

Лог подошел и тоже заглянул в глазок. Брови его сдвинулись, но через миг лицо приняло обычное выражение. Он выпрямился.

— Да, взлететь без координатора тяги было бы мудрено, — согласился он. — А теперь не поработать ли нам ради приятного разнообразия? Возьмем этот регулятор, — он щелкнул пальцем по одной из еще закрытых панелей. — И эту штуковину тоже.

— Что тут?

— Судя по надписи, малый иерарх.

— И они заменят нам Листа?

— Анекдотов они рассказывать не будут, — сказал Лог. — А в остальном… Впрочем, заменим его мы: вместо него нести вахту у Дятла придется нам по очереди. А эти кибы просто скомпенсируют разницу в опыте и умении Листа и нашем.

— Значит, и на связи придется дежурить по очереди?

— Ты боишься не найти общего языка?

— Я?.. Просто во время смены вахт на связи не будет никого. А вдруг Земля захочет…

— Рассчитаем так, чтобы смениться, когда связь невозможна.

— Все, оказывается, просто.

— Жизнь вообще проста. Да и смерть тоже. Давай-ка снимай панель.

Силин повиновался. Полчаса они работали, не произнося ни слова, — отсоединяли проволочки от гнезд, осторожно отводили контактные пластины. Силин взял два из сложенных в углу приборных ящиков, тщательно проверил целость обивки, контактов, заряд батарей в гнездах, герметизирующую прокладку. Потом люди вынули и бережно уложили в ящики сначала регулятор, потом малый иерарх, закрыли и затянули крышки и убедились, что индикаторы на стенке ящиков показывают полный порядок. Тогда Силин окинул отсек взглядом.

— Надо бы прибраться, — сказал он недовольно.

— Да, великий боцман. Но прежде уясни: на месте спутать соединения немыслимо — следи за цветом проводов и все.

— Это я знаю.

— Надеюсь, они продержатся эти несколько часов.

— Здорово, — сказал Силин. — А на корабле, по-твоему, они не понадобятся?

— Да, разумеется, милый логик. Я имел в виду — пока они будут нужны для выполнения задачи. Ну, что же — давай свисток на приборку.

Они навели в отсеке полную чистоту, закрыли панели. Силин проверил, прочны ли соединения инкубатора с сетями и системами отсека: слишком важен был растущий биокиб. Наконец он вытер руки:

— Осталось снести и установить.

— Нет, великий вождь. Если идти сейчас да потом возвращаться, то мы не отдохнем перед вахтой. Лучше выйти к началу прослеживания. К чему лишние концы? Оставим приборы здесь и идем в рубку — я тебя потренирую.

В рубке связи они провели минут двадцать: в несложной технике суперпередачи Силин разобрался быстро. Наконец Лог, потянувшись, проговорил:

— Не пора ли пообедать, коллега?

— Самое время, — согласился Силин.

Они направились в салон. Здесь было пусто и неуютно, царила неподвижность, лишь красная точка на конце секундной стрелки настенного хронометра все кружила, словно стараясь найти выход из заколдованного круга, где счет с каждым оборотом начинался заново и все же никогда не повторялся.

— Ничего, — сказал Лог. — Времени еще с походом.

— Как нога? — спросил Силин.

— Да что ты пристал, доктор Эскалоп! — проворчал Лог. — Нога! Ничего, дотерпит. Дай лучше поесть. Ибо сказано: «Было славно на галере, пировали мы подчас».

За едой они молчали, изредка звякала посуда и после каждого такого звука тишина становилась все плотнее. Лог вздохнул, подцепил на вилку консервы.

— Проза жизни, — сказал он. — Эту самую лососину французы, например, делают с вином.

Реплика была неудачной: обоим сразу вспомнился Малан — ныне седьмой справа. Он был белокур, массивен и медлителен, говорил мало, а о женщинах, кажется, и вообще никогда, и был великолепным пилотом.

— Алкоголь в рейсе запрещен, — сказал Силин серьезно, и Лог невольно улыбнулся: боцман, по-видимому, окончательно пришел в норму.

— Не станем уточнять, — произнес он, вытер губы и отодвинул тарелку. — Теперь сорок минут отдыха. Не знаю, как ты, а мне хотелось бы провести их в одиночестве.

Силин пожал плечами, но не стал возражать.

— Схожу наверх, — сказал он.

— А я посижу здесь.

Силин отнес посуду на камбуз и сунул в мойку, потом направился на самый верх — в ходовую рубку корабля.

Тускнели выключенные экраны, кресла очередной вахты стояли пустые, странно выразительные, ставшие из вещей, предназначенных для человека, самостоятельными предметами, вещами в себе. Разноцветные кнопки, клавиши, ключи виднелись на пульте; сейчас они воспринимались, как детали отделки, их истинное назначение — оживлять корабль, его многочисленные системы и устройства — отошло куда-то, сделалось мифом, легендой, оставшейся от далекого прошлого. Удайся кораблю сесть там, где предполагалось, демонтировать автоматику не пришлось бы: сам корабль и служил бы станцией. Так это было задумано, так осуществлялось ранее в других местах, но астероид внес свои поправки, и теперь после выполнения задачи придется снова разобрать все на полюсе, перенести на руках в корабль и установить на место. Только тогда корабль вновь станет самим собой; сейчас это, если говорить откровенно, был не корабль, и жаргонное обозначение «гроб» казалось точным, как никогда.

Силин тряхнул головой: ничего. Смонтировать биокибы в отсеке вещь не такая уж сложная, поскольку выращивать заново ничего не придется. Все схемы, какие понадобятся при монтаже, лежат тут, в рубке. Вот они.

Несколько минут Силин листал биосхемы. Потом покачал головой, на лице его возникло тревожное выражение. И без того загадочные для непосвященного разноцветные линии и знаки были беспощадно исчерканы красным и синим: петли охватывали отдельные участки схем, размашистые стрелы выводили их куда-то в пустоту, к отметкам, понятным лишь тому, кто их делал; резкие линии рассекали схемы на несколько частей и тоже заканчивались стрелками, ни на что не указывавшими. Силин вспомнил, что после посадки биотектор долго доказывал капитану, что следовало бы изменить структуру части кибов, чтобы она выполняла и работу остальных, иначе для управления Черным Дятлом на полюс пришлось бы перенести всю корабельную автоматику, а на это не хватило бы ни времени, ни сил. Разговор этот показался тогда Силину чисто теоретическим, а в свой отсек Кродер непосвященных не пускал. Но теперь, когда Силину с Логом придется восстанавливать структуру, они могут с этим и не справиться.

Еще с минуту Силин сидел, колеблясь. Затем встал, сунул схемы под мышку и решительным шагом направился в салон.

Еще спускаясь, он услышал звуки музыки и удивился. Оператора суперсвязи сомнения, по-видимому, не волновали — к вахте он готовился, предаваясь кейфу! Силин прислушался. Низкий женский голос пел, хор поддерживал его; песня была о реке, что ли? Настолько Силин знал язык, чтобы разобрать: «Слишком много рек разделяют нас с тобой»… Мелодия была не то чтобы грустной, но строгой какой-то, очень сдержанной, как будто женщина хотела говорить спокойно и старалась говорить спокойно, и действительно говорила спокойно, но спокойствие это казалось страшнее отчаяния, беспросветнее полной безнадежности. Отрешенность была в нем, понял Силин; наверное, так пели бы песни по ту сторону грани — в Аиде, в мире теней, существуй он в действительности. Вроде бы не было в фонотеке корабля такой записи; то ли Лог, манипулируя тембрами и ключами кристофона, придал ей такое звучание, или действовала мертвая тишина корабля и тот резонанс, что возникает в опустевшем, вымершем жилье?

Он отворил дверь. Лог полулежал в большом мягком кресле, капитанском, хотя живые предпочитали сидеть на своих местах. Кристофон стоял на столике рядом, и — Силин даже не сразу поверил глазам — золотистая бутылка и рюмка. Боцман нахмурился. Лог открыл глаза и улыбнулся:

— Знаешь, я понял: хорошим в жизни было то, что я многим был нужен. И они радовались, когда я приходил.

— Ты и сейчас необходим, — сказал Силин.

— Ах, да я совсем не о том. — Улыбка сбежала с лица Лога, он выпрямился. — Ну да, — проговорил он уже обычным резковато-насмешливым голосом. — Конечно. Зачем я понадобился на сей раз? «Что там на солнце так черно — так рядовой сказал…»

— Вот, — сказал Силин, протягивая схемы. — Ты что-нибудь понимаешь?

— Понимаю ли я… — задумчиво повторил Лог. Он взял со столика листок бумаги, исчерканный какими-то линиями, — пронумерованные, они не пересекались, но каждая была рассечена короткими штрихами на четыре-пять частей. Лог сложил листочек и спрятал в карман. — Да, так что? Ах, сумеем ли мы восстановить автоматику?

— Если только автоматика до последнего киба не будет в идеальном порядке, — выговорил Силин то, что мучило его все последние минуты, — то вдвоем мы машину не поднимем.

— Ты полагаешь? А тебе очень хочется поднять машину?

Силин начал сердиться:

— Не понимаю таких шуток.

Лог странно взглянул на него:

— Ну, ладно… Только я одного не пойму: с каких пор ты перестал мне верить?

— Почему ты решил?

— Да вот, ты пришел с какими-то схемами и говоришь, что они сложны.

— Просто я не могу в них разобраться.

— И ты решил, что я тоже не смогу? Ну-ка…

Он взял схемы, раскрыл альбом наудачу, быстро пробежал глазами по пестрой паутине, усмехнулся, что-то пробормотал и кивнул. Перелистнул. Силин смотрел на него, и на сердце становилось легче. Лог перевернул еще страницу, захлопнул альбом и бросил на столик.

— Ну, что? — спросил Силин.

— Приготовительный класс, — сказал Лог, презрительно скривив губы. — Не знаю, осторожный брат мой, чем заслужил я такое неуважение со стороны начальствующего состава в лице великого боцмана.

— Суперсвязь, — сказал Силин осторожно, — это же совсем другое…

— Ну и что? — улыбка Лога стала саркастической. — Почему ты решил, что в жизни я занимался одной лишь суперсвязью? Потому что с вами я полетел связистом?

Силин кивнул.

— Убогая логика, — вздохнул связист. — А тебе не пришло в голову, что если бы у вас заболел не связист, а, к примеру, биотектор, то я полетел бы биотектором? Или еще кем-нибудь? Я просто занял свободное место: мне хотелось сходить в этот рейс. Нет, ваша честь, я недаром ел хлеб на Земле, да и в любом другом месте. Есть еще вопросы?

— Раз ты говоришь, что можешь…

— А о чем же я тебе толкую столько времени? — сердито поинтересовался Лог. — Да, кстати, о времени… — Он покосился на хронометр. — Его уже мало.

— Да, — согласился Силин.

— К слову, чтобы ты был уж совсем спокоен: если мы даже и не сумели бы поднять корабль, всегда остается возможность попросить помощи у Земли. Эскорт вместе с гостями нырнет в надпространство, но ненадолго: раз переход произойдет нормально, они почти сразу же вынырнут и мы сможем просигналить им. Убедительно?

Силин кивнул.

— Видишь! — усмехнулся Лог. — А ты боялся. Но пора идти — установить приборчики и отсидеть первую вахту.

— Я пойду. Дай ноге еще два часа отдохнуть.

— Нога? Я уж забыл про нее.

— Все равно.

— Бросим жребий, — сказал Лог.

— Нечестно: тебе всегда везет.

Лог улыбнулся.

— Ладно, — согласился Силин. — Бросай.

Лог взял нож и пощупал пластиковую обивку кресла.

— Эй, эй! — предостерегающе воскликнул Силин.

— Боцмана ничто не исправит, — снисходительно проговорил Лог. Он вытащил из кармана информатор и отломал крышку. — Моя сторона красная, твоя голубая. Идет?

— Давай.

Лог подбросил. Гибкая пластинка несколько раз перевернулась и спланировала на пол.

— Моя взяла! — воскликнул Силин, торжествуя. Лог хмуро глянул на пластик.

— Ну, что ж, — сказал он. — Иншалла! Береги себя.

— Попробую, — обещал Силин.

— Не напутаешь с соединениями?

— Да ну, — пробормотал Силин. — Ты тоже не обижай меня.

— Что ты, — сказал Лог, мягко улыбнувшись. — Что ты, брат мой, великий боцман. Ну, команды на поле!

Силин прощально поднял руку и вышел. В киберотсеке он еще раз посмотрел в глазок инкубатора. Тело биокиба заметно выросло, в одном месте оно уже соприкоснулось с контактной пластиной, и там стала возникать корочка капсулы. Силин осторожно погладил стенку инкубатора, потом взял ящики с регулятором и иерархом, в тамбуре оделся, спустился и вышел из лифта не поднимая глаз. Он не хотел смотреть на звезды. «Хорошо, — подумал он, — что на Земле звезды видишь не каждый вечер. Там есть атмосфера и облака, можно поднять голову и не видеть светил. И потом, на Земле звезды не взлетают и не бросаются на тебя из-за угла, даже не замечаешь, как они подымаются и опускаются. А на Луне звезды и вообще похожи на картину, неподвижно висящую на стене; на нее можно смотреть, а можно и не смотреть, и она ничем не напоминает о себе».

Здесь звезды напоминали о себе. Силин не удержался, поднял глаза и несколько секунд неотрывно глядел на них. Затем двинулся, внимательно глядя под ноги, чтобы не зацепиться о какую-нибудь неровность в узкой расщелине между скалами и не упасть. Может быть, те, кто не уцелел, именно спотыкались и падали, и острые грани скал, не сглаженные ни ветром, ни водой, наносили им сквозь эластичный материал скафандра смертельные удары? Но единственным, о ком достоверно известно, что он упал, был Лог, а он отделался всего лишь ногой, да и та заживала. Тех же находили сидящими, как вот Листа, или даже стоящими, прислонясь спиной к скале; все у них было в порядке — и ноги, и руки — только жизнь отказала. Да, и все же надо было опасаться падения: приходится остерегаться всего на свете, если неизвестен подлинный источник опасности.

Так размышлял Силин, пробираясь в скальной теснине и испытывая не страх, но все же некоторую неловкость оттого, что шел один. Последнее время люди выходили только по двое, хотя эта мера по сути была бесполезной: единственный путь к полюсу не отличался удобствами, люди, пробираясь меж острыми ребрами скал, то и дело теряли друг друга из виду, а потом один находил другого уже недвижимым. Так это происходило — за исключением тех случаев, когда встревоженные долгим отсутствием ушедших члены экипажа, еще остававшиеся на борту, выходили и обнаруживали бездыханными обоих.

Да, такая вот ушица. Силин осторожно продвигался, поглядывая по привычке на дозиметр. Прибор дремал: радиационный фон здесь был низок, излучение не могло повредить не то что здоровому человеку — даже лабораторной зверушке оно не повредило бы… За поворотом извилистый путь, круто поднимаясь, выводил на крохотный свободный пятачок на самом полюсе. Места тут было в обрез, чтобы поставить будку с кибами и локатором, а рядом, на привезенной с Земли ферме, сам Черный Дятел. Силин пробирался, наклонясь вперед, чтобы легче было преодолевать подъем; потом он остановился. Приборные ящики, показалось ему, отяжелели, а вернее, — он просто-напросто устал петлять между скалами в постоянном напряжении. Он стоял, дыша через нос, глубоко втягивая теплый воздух, едва ощутимо пахнущий скафандром. Удары сердца становились все реже, размереннее.

Отдышавшись, он шагнул. Повернул. Звездная россыпь снова вспыхнула взрывом, тяжелый скат Млечного пути завертелся. Силин удивился: ему вдруг показалось, что есть в этом вращении нечто, из-за чего, быть может, следовало постоять подольше, вглядываясь в крутые траектории небесных тел. Но краем глаза он уже нащупал узкую будку, куб батарей и решетчатую ферму с коническим излучателем — Клювом Дятла. Все было цело и устойчиво, только люди успели умереть, как строители пирамид.

Силин осторожно опустил ящики на камень. Отворил дверь. Внутри загорелся свет. Широким полукольцом охватывал стену экран, перед ним стоял жесткий вращающийся стульчик и был укреплен маленький пульт с ручками наводки и клавишей разряда. Места хватало только чтобы кое-как втиснуться, — Лист не заботился об удобствах, да и сложением он был помельче; все остальное пространство занимали расположенные во много ярусов ящики с биокибами. Силин установил регулятор и иерарх под самый потолок. Внимательно — чтобы не перепутать — присоединил фидеры к нужным гнездам. Потом уселся и, с трудом заведя руку за спину, затворил дверцу.

Освоившись, он осторожно нажал клавишу накопления и взглянул на шкалу индикатора мощности. Цифры в окошечке дрогнули, правая сдвинулась и едва заметно для глаза поплыла кверху. Дальше надо было включить обзор. Силин нашарил кнопку. Экран засветился, сумеречное, рассеянное сияние озарило тесную внутренность будки. На экране не было звезд, только линия, начертанная локатором, бежали по нему, а звезд локатор даже не замечал; прибор, как человек практического ума, воспринимал лишь то, что находилось поблизости и могло оказать влияние на обстановку, до дальних светил ему не было дела. Сейчас окрестность пустовала, светлая линия не изгибалась, не дыбилась пиком, и это означало, что экспедиция не встретит помех, благополучно разгонится и проскользнет в надпространство через пролом, услужливо сделанный Дятлом.

Теперь, в полной готовности к событиям, Силин мог под ритмичное щелкание накопителя поразмыслить о будущем. Охотно покоряясь обычному своему стремлению не сидеть без дела, когда можно найти его, он стал прикидывать, каким образом «Драконы» могли бы помочь, если Силин с Логом и в самом деле запросят помощи. Боцман улыбнулся, словно уже и простым глазом стало можно различить быстро летящую среди звезд искорку. Он с легкостью представил, как «Дракон» идет, не уменьшая скорости, лихо тормозит в самый последний момент, ложится на круговую орбиту, выбирая место для посадки… Вообразить это было нетрудно: ведь и корабль Силина точно так же кружил в поисках свободного местечка, и острые черные иглы мелькали под ним. Капитан разыскал все-таки единственное место, и…

Какое-то из слов, в которые Силин облекал свои мысли, ему не понравилось. Ну да: «единственное».

На этом астероиде нашлось одно-единственное место для посадки, и корабль занял его, как электрон заполняет последнюю вакансию на внешней орбите атома, куда больше не присоседиться уже никому. Силин потер лоб. Выходило, что прилететь-то «Дракон» прилетит, но сесть не сможет, а значит, не сумеет и оказать никакой помощи ни людям, ни кораблю. Вот это да, ничего себе ушица…

А если не сам «Дракон», а один из его катеров?

Силин напрягся, стараясь с наибольшей четкостью увидеть астероид таким, каким выглядел он тогда, с высоты. И понял: нет, даже самый маленький катер не сможет сесть. Это ведь только говорится — «маленький», на самом деле катер — машина хоть куда. И потом, самый маленький и нельзя посылать: масса астероида огромна, а ионные катера рассчитаны на действия в космосе и тяга у них чересчур слаба.

— Вот такой супец, — повторил Силин, чувствуя, как ему становится невесело. Вспомнилось почему-то, как он стоял в воротах, и резво набегал правый крайний, а другой шел центром, мяч крутился у него в ногах, и трудно было выбрать позицию.

По логике, раз места нет, значит, надо его подготовить. А как подготовить, если эти скалы и взорвать нельзя — во всяком случае, той взрывчаткой, какая есть у них на борту?

Хотя — что-то было в этой мысли насчет взрывов. Какой-то поворот, который — Силин чувствовал — пока ускользал от его внимания. Если как следует подумать, этот поворот можно будет, пожалуй, найти…

Но найти Силин не успел. Трель прозвучала, наполнив будку; металлические стенки тонко завибрировали. Силин торопливо протянул руку к приемнику.

Голос Лога был прежним — спокойным, самоуверенным, от одного его звука все сомнения Силина вдруг съежились и поползли куда-то под стул, как нашкодившие коты.

— Ну, что ты там, брат мой Тристан-отшельник? — поинтересовался Лог. — Слышал свисток? Начинается серьезная игра, великий вождь: с учетом всяких случайностей, их можно ожидать вскорости. Возьми глаза в руки, и чтобы пространство было, как бархат…

— Я в игре, — ответил Силин, стараясь, чтобы и его голос звучал безмятежно. — Пространство чисто. Черный Дятел готов. Не сомневайся, сыграно будет как по нотам!

Странно: убедил ли Силин Лога или нет, но самому ему стало куда легче от собственной уверенности. В опасениях ничего стыдного нет, только не надо держать их про себя: трус таит сомнения, смелый высказывает их. Силин продолжал со сверхъестественным спокойствием:

— Я тут прикинул насчет «Драконов». Не очень весело: они не могут даже сесть. Расчищать место аннигиляторами крейсеров опасно: кто знает, как отзовется на такое дело вещество астероида?

— О господи! — после едва уловимой паузы трагически воскликнул Лог. — Куда я попал, в какое общество? Да о чем тебе думать, когда здесь я. Я! Понял, брат мой Фома?

— Да иди ты! — сказал Силин, улыбаясь. — Я ведь не боюсь.

— Наконец, — проговорил Лог удовлетворенно, — я слышу речь классного вратаря. И все же ответь: тебе приходилось летать на «Драконах»?

— Ни разу, — признался Силин.

— А я на них ходил, — торжествующе возгласил Лог, — и немало лет. Я-то знаю, что это за корабли! И могу тебя заверить, друг мой вахтенный: стоит нам попросить их помощи, как они мгновенно найдут тысячу и один способ вытянуть нас отсюда.

— Тысячу и один… — медленно повторил Силин, испытывая глубочайшее удовлетворение от произнесения этого числа вслух.

— Никак не меньше. Дюжину-другую из этих способов знаю даже я. Например, взять хоть… Но я отвлекаю тебя, великий вождь, а корабли спешат. Мы еще успеем поговорить об этом. Итак — держись. До финального свистка!

— Понял, — сказал Силин.

И в самом деле, беспокоиться было нечего. «Драконы» приближались, неся с собой тысячу и одну возможность спасти людей, еще оставшихся в живых. В будке стояла тишина — не угрожающая, а дружественная, нормальная тишина, необходимая для сосредоточенной работы. Силин внимательно глядел на экран, обшаривая его глазами от края до края, словно уже в ближайшие минуты мог увидеть вытянутые тела кораблей не в воображении, а тут, за изогнутым стеклом. Глаза напряженно работали, а мозг бездействовал, и Силин стал вспоминать, как несколько месяцев назад началась вся эта история.

Сначала два любителя из Японии обнаружили новое небесное тело. Его приняли за комету и даже успели дать ей соответствующий номер. Потом поднялась тревога: комета, как полагали, должна была пройти в опасной близости Земли. Вскоре возникло подозрение, что комета — вовсе не комета: движение ее не вполне согласовывалось с законами небесной механики. Лишь ученые до последнего мгновения, согласно правилам своей игры, пытались объяснить эволюции небесного тела с помощью различных комбинаций естественных причин и следствий и окончательно преуспели в этом как раз в день, когда приближавшееся тело легло на круговую орбиту около Земли.

К нему — не подходя, впрочем, ближе нескольких сот километров — устремились земные кораблики, стараясь установить связь. Сделать это не удалось — гости не пользовались ни одним из способов связи, известных Земле, — но в конце концов после месячного ожидания, когда ни одна из сторон не предприняла попыток нанести другой какой-либо вред (сохранение статус-кво потребовало колоссальной осторожности, поскольку каждая сторона не знала, что другая может воспринять как угрозу; Земля, например, временно отказалась даже от запуска климатических спутников, вследствие чего летний отдых у многих был испорчен), гости покинули свое убежище. Земле это обошлось в несколько часов тихой паники: никто не мог знать, что заключает в себе отделившийся от корабля и медленно снижающийся диск. Ограничились тем, что почти вплотную к нему подвели беспилотный корабль, заранее обреченный в жертву, — подвели медленно, очень медленно, во избежание недоразумений. Диск не стал шарахаться в сторону — наоборот, последовал за автоматическим проводником и покорно приземлился в самом центре Атакамы, подальше от населенных мест.

И вот теперь переговоры кончились, и гости уходили, а Земля провожала их с почетом. Маршрут был разработан заранее: чтобы обеспечить безопасность при переходе чужой громоздкой машины в надпространство, астрономы всласть поколдовали над своими картами и каталогами и наткнулись наконец на этот астероид, позволивший, благодаря своей массе, установленной гравиастрономами, обойтись без постройки специального спутника с мощными противооткатными двигателями: переход должен происходить вдали от больших планет, искривляющих пространство. И вот корабль гостей с сопровождающими приближался к астероиду, и надо было следить за пространством всерьез.

Откровенно говоря, это было скучное занятие, вгонявшее в сон. Чтобы сделать его поинтереснее, Силин мысленно вступил в соревнование с автоматами. Как только в пространстве окажется какое-то постороннее тело, подлежащее уничтожению слабым импульсом Клюва, на экране возникнет всплеск; если вахтенный не заметит сигнала и не нажмет контрольную клавишу, через секунду автоматы дадут звонок, чтобы привлечь внимание человека. И вот Силин решил, что каждый прозвучавший звонок будет голом в его ворота, а каждый, предупрежденный им, — в ворота биокибов, у которых, при всех их достоинствах, вряд ли были хорошие вратари.

Он так сосредоточился на игре, что не заметил, как прошло время. Счет не был открыт, и на воображаемом табло стояли нули (к счастью, зрители, которые могли бы выразить недовольство, при этой игре не присутствовали). Лампочка на пульте замигала: это Лог пришел на смену. Силин поднялся; только теперь он почувствовал, как затекло тело после двух часов неподвижности, как гудит в голове и рябит в глазах после беспрерывного вглядывания в экран.

Он отворил дверцу и вышел. Мгновение они постояли рядом, потом каждый, протянув руку, прикоснулся к плечу другого. Беседовать не было времени, но не в привычках Лога было разойтись молча. Поэтому Силин не удивился, когда Лог сказал:

— А в конечном итоге, повезло все же мне: работать-то с Дятлом буду я. Если тебя смутит что-нибудь при трансляции — спрашивай. Хотя ты все понял, да и сама техника тривиальна. Как сказал один парень: «Проклятье моей работе, уловкам, что всем по плечу!».

Он шагнул в кабину и стал примащиваться там. Силин подождал, пока затворится дверь, и пожалел, что не нашел слов, которые сейчас надо бы сказать Логу, чтобы ему стало совсем хорошо. Потом повернулся и зашагал знакомым путем к кораблю.

Он шел, стараясь не глядеть на звезды; это стало уже привычкой. Неожиданно он почувствовал, что может взглянуть на них, не делая над собой усилия. Он удивленно поднял брови и даже засмеялся: к чему бы это? Торопливое вращение звезд теперь не говорило о чем-то враждебном; наоборот, оно вызывало в памяти какую-то плавную, приятную музыку, старинный вальс — Штрауса, может быть? Все еще усмехаясь, Силин остановился, посмотрел на звезды — взглянул сразу, резко подняв голову, взглянул в упор, вызывающе, как смотрят в глаза человеку, которого боялись и вдруг перестали бояться. Да, звезды и вправду больше не пугали. Они, кажется, стали друзьями.

Силину не хотелось отрываться от них. Пришлось просто-таки заставить себя опустить взгляд. Он сделал это, испытывая великолепное ощущение, свидетельствующее о силе и уверенности в себе.

Близ корабля он позволил себе еще раз постоять — каких-нибудь две-три минуты, от силы пять — и полюбоваться прекрасным зрелищем взвивающихся светил. Потом вошел в лифт, взлетел наверх и, уже снимая скафандр, почувствовал, что смертельно устал и с охотой прилег бы на часок-другой. Но усталость была врагом привычным, и как бороться с нею Силин знал.

Он поел и выпил большую кружку кофе, такого крепкого, что, казалось, поднеси спичку — и он вспыхнет бесцветным пламенем. Теперь можно было идти в рубку связи, чтобы откликнуться, как только Земля вызовет станцию.

Однако перед этим Силин решил зайти в киберотсек, чтобы убедиться, что новый биокиб растет нормально, что ему хватает всего, — слишком многое зависело от этого прибора в будущем. Силин долго смотрел в глазок. Биокиб уже почти созрел. Молодец Кродер — успел задать инкубатору программу сразу же, как только Лист кокнул координатор. Лист… А разве Лист работал с биокибами при Кродере? Его дело было — Клюв, с кибами Кродер возился сам, Листу, пришлось заняться этим, когда биотектор уже выбыл. Но Лист заведомо не мог запустить инкубатор: в биотектуре он смыслил не больше Силина. Инкубатор зарядил Кродер. Значит, и прибор был разбит еще при Кродере, а разбил Лист — он сам говорил… Нет, наверное, просто перепуталась в памяти последовательность событий, иначе трудно понять, как мог Кродер догадаться, что именно будет разбито после его смерти. А ничто другое не могло оказаться в инкубаторе: все остальные автоматы были исправны и замены не требовали.

Додумывал это Силин уже за пультом связи. Затем вызвал Лога.

— Дошел благополучно, — доложил он.

— Они уже нащупали нас: был сигнал маяка! Чувствуешь?

Голос Лога звучал взволнованно. Силин прикинул:

— Чуть раньше, чем предполагалось.

— Хорошо разгоняются. Славно, друг мой боцман! Славно! Пройдут раньше, значит, раньше все и…

— Ну, ладно, — сказал Силин.

— Вот именно. Я, наверное, просто хотел сказать: раньше вернемся на Землю.

— Да, — сказал Силин весело. — Само собой.

— Теперь слушай: аппаратура настроена на трансляцию.

— Ты говорил.

— Ничего не меняй. Твое дело — только включить.

— Это я сумею.

— Если захотят перед этим видеть нас, откажись. Объясни, что не хочешь сбивать настройку, переключать с трансляции на обзор рубки. Ты не связист, тебе простительно, если не захочешь лишний раз возиться с настройкой. Попроси, чтобы вызвали на следующем обороте, а еще лучше — попозже.

— Так и сделаю. А если она спросит, почему на сеансе не ты?

— Она не спросит, — после паузы ответил Лог. — А если… что ж, сочини что-нибудь.

— У меня так гладко не получается…

Силин тут же пожалел о сказанном. Лог — слышно было — усмехнулся:

— Как у меня? Да, я в этом профессионал хоть куда. В артисты пойти — мне цены бы не было.

Силин настороженно вслушивался в звуки его голоса.

— У тебя что-то не в порядке, Лог? Плохо себя чувствуешь?

— Я? Наивный мальчик… Слушай дальше: перед трансляцией Земля тебя не увидит, но будет слышать. Поэтому, чтобы они ничего не заподозрили, включи запись. Найди на панели тумблер — третий справа во втором ряду…

— Лог, слушай…

— Не перебивай старших.

— Ты очень обижен, что она…

— Милый, разве на это обижаются? Ты нашел тумблер?

— Нашел. Что это за запись?

— Я как-то записал для собственного удовольствия, как разыгрывали Грина, и все ржали. Земле покажется, что мы шумим тут, неподалеку. Такая оптимистическая картинка…

— Это ты неплохо придумал, — сказал Силин.

— Ну, держись.

— И ты, — проговорил в ответ Силин.

— Главное — спокойствие. Все идет по плану. Тренерская установка выполняется на сто процентов. Последний тайм. Кончим с финальным свистком, точно по секундомеру.

— Все ясно, — сказал Силин, радуясь, что голос Лога вновь звучит бодро. — На Земле надо будет обязательно сыграть. На этот раз в одной команде. Мы же не самые плохие игроки, а?

— Мы-то? Из лучших! Мы с тобой… Алло! — перебил Лог сам себя. — Ты слушаешь? Внимание! Внимание! Вижу их!

— Я готов! — крикнул Силин, чувствуя, как заколотилось сердце.

— Включай! Земля уже, наверное, стучится в дверь!

Лог угадал. Как только Силин включил видео и косые полосы побежали по экрану, в рубке зазвучал требовательный голос Лидии:

— Почему молчите? Почему молчите? Не слышу вас…

Силин повернул переключатель. Звезды вспыхнули на экране, вечно нетерпеливые звезды. Они — на этом экране — неслись слева направо, заполняя его своими письменами; но вот одна из них, показавшись в левом углу, не последовала за остальными, а стала пробиваться наперерез потоку, сверху вниз. Силин нажал клавишу, на которой уже загодя держал палец. Стремительность звезд исчезла, они вдруг остановились, на пульте вспыхнуло табло: «Слежение включено». Антенна теперь вращалась, удерживая на экране один и тот же участок неба.

«Игра, — подумал Силин. — Великолепная игра!».

— Земля! — сказал он громко. — Я здесь, Земля! Слышу вас!

— Кто на связи? — И тише. — Это ты?

— Я, — сказал он. — Я.

— Здравствуй… — так же тихо проговорила она.

Он молчал: просто невозможно было найти слово для ответа.

— Станция! — вмешался другой голос, мужской. — Не слышим вас!

— Земля! — опомнился Силин. — Как видите? Ретранслятор станции включен! Видите их? Они на экране…

Звезда — единственная, двигавшаяся теперь — ползла через экран, все увеличиваясь, становясь ярче. Рядом с ней стали видны еще три звездочки послабее — три «Дракона».

— Видим! — сказал мужской голос с Земли. — Какое у вас бездонное небо!

— Они приближаются! — вдруг охрипнув, сказал Силин. Он нашарил тумблер, о котором говорил Лог, нажал, положил левую руку на регулятор и медленно ввел фонограмму, на которой шумели и смеялись умершие. Звезды, бегущие на давно забытом фоне неподвижного неба, все росли, теперь их было не спутать ни с какими другими.

— Попросите ваших говорить потише! — сказал мужской голос.

— Эй, молодцы! — крикнул Силин, чуть отвернувшись от микрофона. — Не галдите так! — Рот его кривился, глаза часто мигали. — Земля меня не слышит! — Презрение к себе было на его лице, но голос звучал бодро. Он приглушил фонограмму.

— Внимание! — крикнула Лидия на Земле. — Смотрите же! Включаю всю планету!

Самая яркая звезда на экране уже обрела размеры. С каждой минутой все четче становились ее контуры. Это был тетраэдр со множеством выростов, чье назначение пока, наверное, оставалось тайной даже для специалистов Земли. Три вытянутых трехкорпусных «Дракона» с вынесенными далеко назад рефлекторами шли по сторонам, образуя призму, в центре которой и находился тетраэдр гостей, — неслись, вытянув вперед полураскрытые клювы питателей. Сильнейшие крейсеры из всех, какими обладала Земля, по сравнению с гостем они казались дельфинами рядом с китом.

— Земля! — сказал Силин. — Земля! Смотрите картинку, связь с вами прерываю, подключаю трансляцию с «Драконов». Связь с вами — на следующем сеансе, попозже. — Он повернул переключатель на нужную волну. — «Дракон», я станция. Слышите меня?

— Слышим и видим хорошо! — голос «Дракона» пробился сквозь жужжание помех. — Проходим нормально! Продолжаем разгон!

Силин нашарил клавишу и нажал. Тонкая сетка словно легла на экран, вспыхнули шкалы группы приборов слежения; все биокибы, смонтированные на станции, работали теперь на полную мощность, сопоставляя скорость и направление летящей в пространстве экспедиции с теми данными, что были заложены в их необъятной памяти, мгновенно производя вычисления и передавая результаты на приборы. Несколько секунд Силин вглядывался в светящиеся окошечки, потом перевел взгляд на экран.

— Внимание, «Дракон»! По нашим данным, пространство чистое, пригодное для маневра, скорость выдерживаете, идете с угловым отклонением в шесть десятых секунды, для коррекции имеете время — сто сорок секунд!

— Поняли вас, производим коррекцию!

Наступило молчание — наверное, и на Земле сейчас никто не произносил ни слова, вглядываясь в экраны. Силин представил, как разносятся сейчас по отсекам «Драконов» предупреждающие гудки, как включается страховка и кресла плавно поворачиваются в направлении предстоящей перегрузки. Вдруг он пригнулся к микрофону:

— Внимание, «Дракон»! Можете ли сообщить гостю о коррекции?

— Алло, станция! Гость автоматически сохраняет положение в центре нашей системы, подвернет синхронно, — донесся ответ.

Силин покраснел: на Земле, наверное, смеются. Вот уж некстати вылез… Теперь он не отрывал глаз от секундомера.

— Время! — крикнул он: ему показалось, что корабли медлят. Но мгновением раньше «Драконы» на экране чуть дрогнули, зеркала их, видимые отсюда в три четверти, на краткий миг залились фиолетовым светом. Не отстав ни на долю секунды, и тетраэдр изменил направление на неуловимую глазом величину — он просто чуть затуманился на миг. Силин облегченно вздохнул: теперь корабли лежали точно на оси.

— «Дракон»! — позвал он. — Идете точно, поняли? Идете точно, сообщите готовность к маневру!

— Алло, станция, к маневру готовы, ждем команды!

Силин быстро щелкнул переключателем:

— Внимание, Лог! Они готовы, они готовы! Включаю тебя!

Голос Лога, уверенный, ликующий, рванулся из динамика:

— Привет, станция! Привет, «Драконы»! Сделан контрольный замер! Как сказано, с миром идите в море! Отсчет двадцать, и держитесь крепче!

— Спасибо, ребята! — донеслось оттуда. — Привет! Остальное — при встрече…

Жужжание помех становилось уже сильнее голоса: поле заряженных до предела батарей «Дятла» искажало передачу. Но отсчет шел: оставалось пятнадцать секунд — восемь — три — ноль.

Ударило. Силину показалось, что скалы сдвинулись с места, но это был корабль; его шатало, как высокую мачту на ветру. Масса астероида была велика, но и она не смогла не отозваться на потрясающей силы толчок, когда батареи разом вышвырнули громадный заряд, сфокусированный энергетическими линзами Клюва Дятла. Что-то промелькнуло на экране и ударилось в скалы невдалеке от корабля, высекая искры, роняя расплавленные капли: это сам Клюв вместе с обломками фермы, сорванный, как и предполагалось, отдачей с места, пролетел и грянулся об утесы. Он был не нужен больше: энергия уже ушла в пространство, которое ей предстояло преобразовать.

Силин не отрывался от экрана. Лишь доля секунды потребовалась потоку энергии, чтобы сфокусироваться в нужной точке, в ста двадцати тысячах километров отсюда. Теперь там, казалось, звезды сорвались с привычных орбит и кружились, свиваясь в туманный клубок, тонущий в черноте. Они кружились все быстрее, туман становился плотнее, потом что-то ярко-зеленое стало пробиваться сквозь него, гася звезды, и загорелось вдруг солнцем цвета молодой, сочной травы. Три «Дракона» и тетраэдр гостей, отражая свет, сверкнули звездами минус третьей величины, зелеными, как кошачьи глаза; одновременно их зеркала снова вспыхнули фиолетовым — корабли давали последний импульс, — а машина гостей опять затуманилась, словно расползаясь по пространству. Зеленое солнце ширилось, острые лучи его растекались во все стороны, концы их и самый центр зеленого пятна на экране стали синеть. На «Драконах» что-то кричали в микрофон, но слов различить было уже нельзя, да и не нужно: судя по ликующему голосу, все там шло как надо. Секунда едва успела протечь — и все вдруг оборвалось, тяжелый непроницаемый занавес упал на вселенную, не стало видно ни звезд и ничего другого, даже кусочек скалы, заметный до этого в уголке экрана, исчез, словно зеленое сияние, погаснув, унесло и его. Но это было лишь реакцией изнемогших от яркости глаз: на самом деле и скалы, и звезды остались на месте, и только зеленое солнце погасло, втянув свои лучи, и четыре корабля исчезли из пространства — ни видеоприемники, ни локаторы больше не воспринимали их; хотя корабли находились еще поблизости, но уже в ином, высшем измерении, недоступном чувствам. Назад, в привычное трехмерное пространство, «Драконы» выберутся и без посторонней помощи: надпространство само вытолкнет их, стоит им выключить двигатели. Настало время подумать и о себе.

— До свидания, Земля! — сказал Силин, повернув предварительно переключатель. — Рады, если вам было хорошо видно. Внушительное зрелище, правда? Уходим из вашей видимости, до встречи в эфире в скором времени…

Голоса Земли донеслись до него уже едва различимо. Силин выключил экран и снова перешел на связь с Логом.

— Как дела? — спросил он и, не услышав ответа, позвал: — Лог!

— Я здесь, — отозвался Лог, словно бы нехотя.

— У тебя все в порядке?

— Тряхнуло основательно. Но батареи разрядились отлично, корабли нырнули, как классный прыгун, — без единого всплеска.

— Ах, как здорово! — сказал Силин. Он даже расстегнул воротник комбинезона, словно и впрямь работа была нелегкой, откинулся на спинку кресла, положил руки на колени. — Как хорошо!

— Да, можешь считать, что эту игру мы выиграли.

— Теперь пойдет веселей, правда?

— Погоди. Давай сначала проделаем все, что полагается.

Силин протянул руку и взял лежавшую на пульте инструкцию.

— Слушай меня, — сказал он. — Ввести автоматы в режим два!

— Есть режим два, — было слышно, как у Лога защелкали переключатели.

— Предохранитель! — скомандовал Силин погодя.

— Есть предохранитель.

— Батареи замкнуть! Реактор на ноль!

Он выслушал ответы.

— Ну, все наконец, — облегченно подвел он итог.

— Да, — откликнулся Лог. — Теперь совсем все.

— Хотя, — сказал Силин, раздумывая, — заново смонтировать биокибы — тоже, скажу тебе, работка не из самых легких.

— Восстановить биокибы? — Лог помолчал. — Ну что ж, теперь, пожалуй, самое время…

— Да нет, не сразу. Отдохнем хоть часок, подремлем…

— Я имел в виду, брат мой, самое время поговорить, не торопясь, на эту тему.

— Ты о чем?

— Да видишь ли… Восстанавливать автоматы нам вовсе ни к чему.

— Ты весело шутишь, — сказал Силин, недоумевая.

— Вся беда в том, что нам их не наладить, даже проживи мы еще сто лет…

— Погоди, — Силин резко выпрямился в кресле, нахмурившись, наклонился к микрофону. — Ты же говорил…

— Увы! Во всей этой механике я понимаю еще меньше тебя. Корабли, на которых мне приходилось летать, оснащены самой обычной электроникой. И к тому же, координатор тяги, как ты видел, разбит. А без него — сам понимаешь…

— А новый? Из инкубатора?

— Это, к сожалению, не координатор. Ничего общего. Сравни хотя бы конфигурацию: он и не ляжет на место.

— Не координатор? А что же это?

— Откуда я знаю? Разве угадаешь, что взбрело тогда в голову Кродеру? Может, он был уже нездоров?

— Ладно, — сухо произнес Силин. Ему стоило большого труда ограничиться этим словом. — Значит, нам остается только внимательно наблюдать за пространством. Об отдыхе думать действительно некогда. Как только «Драконы» вынырнут, я дам сигнал бедствия.

— Нет, милый. Пустое дело. Они ничем не смогут нам помочь.

— То есть как?

— Ты и сам знаешь, им негде сесть.

— Ты же уверял…

— Врал.

— Вот как! А тысяча способов? Ты ведь летал на «Драконах»?

— Горе мне, — сказал Лог. — Я никогда в жизни не ступал на палубу «Дракона». А способов таких нет, да и быть не может.

Силин почувствовал, как гнев приливает к вискам.

— Ты… знаешь, кто ты?

— Ну, знаю, — ответил Лог. — А впрочем, ну тебя к дьяволу. Я устал, работая за двоих. Не будь я таким, кем стал бы сейчас ты?

Силин промолчал. Он почувствовал, что краснеет.

— Нас ведь с тобой практически уже нет, — спокойно продолжал Лог. — Хотя мы еще и дышим, нам ничто больше не под силу: ни взлететь, ни дождаться чего-то… Единственное, что мы могли сделать, — это помочь кораблям. Мы принадлежали им. Поэтому я не мог сказать тебе с самого начала, что на спасение у нас нет и одного шанса из миллиона: тогда мне пришлось бы выкручиваться одному, а на это меня не хватало. Я хотел, чтобы ты снова стал спокоен и весел. Я знал, что ты справишься с собой. Так и вышло. Ты молодец.

Силин медленно проговорил:

— Значит, ты все время дурачил меня…

Он услышал сдавленный смешок Лога.

— Видишь, друг мой, как низко я пал? Я ведь большую часть жизни провел на Земле, в централи суперсвязи. И лишь когда ваш связист заболел и срочно искали замену…

— Не надо, — попросил Силин. — Не то я…

— Ну, что — ты? — холодно спросил Лог. — Может, ты полагаешь, что другой на моем месте справился бы лучше?

— Извини, — упавшим голосом проговорил Силин. — Я неправ. Возвращайся, и, может быть, мы еще что-то придумаем.

— Да нет, — сказал Лог. — Это лишнее.

— Старик, ты тронулся.

— Нет. Я честно доиграл до финального свистка.

— Его еще не было.

— Был, брат мой. Я сыграл свое как умел. Больше не могу.

— Почему?

— Устал. И слишком много хитрил. А я не люблю врать. Как и всякий нормальный человек. Я писал суперграммы за мертвецов. Я заверял, что все в порядке, когда было хуже некуда. И тебе втер очки, как ты знаешь. Так что теперь не испытываю к себе ничего, кроме презрения. Ну, что ж: мое совершеннолетие наступило уже давненько, теперь я принадлежу сам себе и вправе распоряжаться своим достоянием. Вот я им и распоряжусь.

— Постой… Ну, пусть ты делал все это. Но ведь ты прав — это было нужно! Иначе мы не обеспечили бы прохождения. Ты поступал как надо, и я готов заявить это любому!

— Ох, мальчик… Неужели ты думаешь, что мне важно мнение других? Основное — что думаю о себе я сам! А я просчитался. Начиная, я думал, что подвиг оправдает все. Результат — главное! Да, я поступал правильно. Но «правильно» и «безопасно» — не одно и то же. Ничем нельзя оправдать ложь. Если бы это сделал ты — как чувствовал бы ты себя сейчас, будь все даже трижды оправдано?

— Не знаю, — неуверенно пробормотал Силин. — Мне никогда не приходилось…

— А я, ты думаешь, учился этому? — крикнул Лог. — Специально готовился? Видел в этом смысл жизни? — Он помолчал. — Ладно. Поговорим о деле. Скоро Земля снова выйдет в эфир. Что ты им скажешь?

— Говорить будешь ты.

— Думаешь, если я решил, меня еще можно переубедить? Нет, на связи останешься ты. Что же ты скажешь?

— Всю правду.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что теперь надо думать о них, а не о нас. Стоит им узнать, как обстоит дело в действительности, и они тут же прилетят, даже не зная, как спасти нас, — прилетят просто потому, что невозможно не прилететь, когда люди гибнут и зовут тебя. И это будет вдвойне мучительно для них и для тебя: видеть их простым глазом — и знать, что ты недостижим для них, как они — для тебя. Лучше избежать этого.

— А если они найдут способ?

— Найдут возможность сесть? Допустим невозможное: найдут. Но можешь ли ты ручаться, что они не погибнут так же, как и наш экипаж? Молчишь?

— Я слушаю.

— Поэтому Земля не должна знать, что люди погибли здесь, на астероиде. Пусть эта чертова глыба считается благополучной во всех отношениях. В таком случае его очередь в программе исследований наступит лет через пятьдесят, если не позже. А к тому времени люди, может быть, научатся делать какие-нибудь прививки…

— Против чего?

Лог ответил не сразу:

— Одним словом, важно, чтобы они не оказались тут сейчас.

— Что же ты предлагаешь?

— Погибнуть.

— Я, наверное, страшно отупел, — пожаловался Силин. — Не понимаю.

— Погибнуть ведь можно везде: можно тут, а можно и на пути домой, в пространстве. Тогда искать некого и незачем: если машина взрывается в рейсе, от нее не остается ничего. Ты понял?

— Чего ж тут не понять, — ровным голосом сказал Силин.

— Для этого нужно, чтобы ты доложил, что на борту все в полном порядке. Потом, выждав некоторое время, ты снова установишь связь и сообщишь, что корабль стартовал и лежит на курсе. Для этой передачи ты изменишь частоту, чтобы иммитировать допплер: на самом деле у тебя ведь не будет дополнительной скорости.

— Что такого, — согласился Силин. — Элементарная задача.

Он сам удивился собственному спокойствию. Но ему и в самом деле не было страшно сейчас. Наверное, он еще просто не осознал всего.

— Рад твоему самочувствию, — проговорил Лог. — Эту вторую передачу лучше будет прервать на полуслове. Правдоподобнее. И после этого — ни в коем случае не отзываться больше! Как бы тебе ни хотелось, как бы они ни страдали.

— Это будет трудно, — тихо сказал Силин.

— Очень. Но ты сможешь. Ты сильный парень. «Нас двое могучих, сказал Камал».

— Ну, дальше?

— Дальше? «Но она верна одному».

— Да нет, я… Лог, слушай: ты это о Лиде?

— Это стихи, к ней они не имеют отношения.

— Почему ты так поздно начал летать, Лог? Из тебя вышел бы капитан.

— Не знаю. Боялся, наверное. Мне кажется, что я — вроде нашего Дятла — рассчитан на разовое употребление. Но кому нужна сейчас моя биография? Главное ты понял: чтобы избежать искушений, корабль надо взорвать во время второго сеанса связи.

— Взорвать? Корабль?!

— А как ты хотел? Уверить всех в своей гибели — и потом ждать, не выручит ли счастливый случай? Не надо обманывать себя, великий вождь: на этот раз лучше обойтись без иллюзий. Помни: ты спасешь многих на Земле. И Лиду.

— Да. Спасу от себя — это ты имел в виду?

— Нет. — Спасешь — потому что он обязательно полетит, узнав, что тебе грозит беда. Я ее знаю. Словом, думай об одном: мы выиграли трудный матч, продержались до последнего свистка. А что будет потом в раздевалке, зритель этого не увидит.

— Насчет последнего свистка не согласен, — сказал Силин.

— Вот как? — подчеркнуто удивился Лог.

— Ты слышал его?

— Как тебя сейчас.

— А я считаю, что последний свисток — это первый, которого ты больше не слышишь. А пока слышишь, игра продолжается.

— Это ничего не меняет; взорвать корабль надо. Иначе «Драконы», возвращаясь, нашарят его локаторами и вся наша сказка расползется по швам.

— Мне надо подумать, Лог. Взорвать корабль… Мне ведь не себя жаль. Я не стану обещать тебе сразу. Ты должен обождать.

— Черт! — сказал Лог. — Думаешь, сидеть тут так приятно?

— Приходи сюда.

— Хитер, хитер…

— Какая тебе разница, если в любом случае выход один?

— Разница есть. Хотя бы в том, что мне не хочется лишний раз тащиться через этот сумасшедший лабиринт, созданный господом в приступе белой горячки. Правда, звездный шейк мне стал даже нравиться, но этого слишком мало.

— Соберись с силами и приходи. Подумай: если я откажусь от твоей программы, выполнять ее придется тебе самому.

— И не подумаю. За людей на Земле ты в таком же ответе, как и я. Почему же я должен тебя уговаривать?

— Ну, ладно. И все же подожди полчаса.

— Да к чему?

— Я не верил, что мы справимся вдвоем. Ты убедил меня, и мы выиграли. Теперь моя очередь сказать: потерпи полчаса — и я что-нибудь обязательно придумаю! У меня такое ощущение, что все кончится хорошо. А интуиция редко подводит.

— Господи боже, какой бесстыдный хвастун! Кто когда-нибудь слышал об интуиции Силина? Ладно, я погожу — чтобы наказать тебя за самоуверенность.

— Разве тебе самому не нужно время, чтобы подготовиться…

— К чему — к смерти? Ты начитался романтических книжек. Да человек готовится к ней всю жизнь! Или ты думаешь, что я еще студент и не могу обойтись без ночи перед экзаменом?

— Значит, ты ждешь.

— При одном условии: без лирики.

— То есть?

— Не вздумай выходить и идти сюда, чтобы предотвратить кошмарную драму. Помешать ты все равно не сможешь, только зря потратишь силы. В твоем распоряжении полчаса.

Наступила тишина. Силин встал, и у него закружилась голова. Он чувствовал, что не в силах до конца понять Лога, и поэтому не сможет и разубедить его. А придумать — что ж тут придумаешь?

Он прошелся взад и вперед по рубке, прикоснулся к пульту, провел пальцами по экрану. Резко повернувшись, вышел. Спустился в салон. Тут все осталось, как было, только кристофон выключился. Силин протянул руку, чтобы включить, потом опустил ее. Прошел на камбуз. Достал банку сгущенного молока, ударом ножа вскрыл ее. Молоко было горьким. Силин отшвырнул банку.

Еще минут пятнадцать бродил он по отсекам и коридорам корабля, не зная, куда и зачем идет. В коридорах лежала тишина, тускло, вполнакала горели плафоны. Иногда включался и, погудев немного, смолкал климатизатор. Корабль дышал, он жил бы и без людей, долго — многие годы, пока не выгорит топливо в малом реакторе. Убийство корабля — самое аморальное: он не может защищаться, это как убить спящего… Силин постоял около пандуса, потом спустился в киберотсек. Что-то изменилось там. Погодя, Силин понял: отключился инкубатор, в котором закончилось формирование ненужного биокибера. На табло инкубатора горела теперь надпись: «Включить в сеть контроля экипажа». Для чего? Зачем? Силин попытался понять это, но так и не нашел здравого объяснения. Отчаявшись, пожал плечами: бесполезный автомат, случайно родившись, просто жаждал дела; самому Силину тоже нужно было заняться хоть чем-нибудь. Товарищи по несчастью, киб и человек, на которых возлагались надежды и кто оказался не тем, за кого их принимали… «Ладно, помогу тебе, а мне уже никто не сможет»…

Он открыл инкубатор, бережно извлек тепловатую капсулу с торчащими из нее проводками и стал разбираться в том, как же присоединить ее. В конце концов он справился с этим. Больше и тут делать было нечего. До конца срока оставалось неполных пять минут. Силин пошел дальше.

Он обходил корабль, но лишь теперь понял, что это — прощание. Что корабль он взорвет. Нельзя, чтобы Земля раскусила игру и сохранила плохую память об умерших, а ведь так может случиться: для актерской игры есть сцена, в любом другом месте это уже не искусство, а подлость.

Самое трудное порой — принять решение, выполнить его бывает проще. Для Силина подготовка корабля ко взрыву и вовсе не представляла сложности: был он третьим пилотом (хотя прозвище «Боцман» прилипло к нему накрепко) и с энергетическим и двигательным хозяйством был хорошо знаком. Он подготовил реактор к действию, потом вывел из строя систему безопасности: убрал предохранители и без особого напряжения заклинил системы сброса и катапультирования реактора. Все в нем сопротивлялось этим противоестественным действиям, но он заставил себя сделать все на совесть, основательно, как будто это вело не к сокращению, а к продлению жизни корабля.

Наконец он вытер руки. Полчаса давно минуло, и Лог, наверное, давно потерял терпение; Силин подумал об этом, как о чем-то обычном: в конце концов, умрешь ты чуть раньше или позже — уже не имело значения.

Теперь оставалось лишь установить автокорректор тяги на нужное время. На тот час, когда будет проходить второй сеанс связи с Землей.

Силин стоял, потирая лоб: опять кружилась голова, и в какой-то миг ему показалось даже, что он не устоит и упадет. Он устоял, но чувствовал себя все менее уверенным. Ему пришло в голову; что второго сеанса он может и не дождаться, и некому будет нарисовать Земле веселую картинку со стремящимся к дому кораблем. Да и нужен ли был второй сеанс? Пожалуй, лучше закончить все во время первого. Он скажет, что они уже летят. Потом что-то о подозрительном поведении двигателей. Наверное, если заранее подготовиться, можно будет рассказать убедительно. Несколько слов — и взрыв…

Силин представил, как этот взрыв будет выглядеть со стороны. Эффектно… Обломки разлетятся по всем направлениям, и лишь гладкая площадка останется там, где только что стоял великолепный корабль.

С ходу Силин проскочил дальше. Но тут же вернулся к этой мысли. Гладкая площадка останется после взрыва корабля!

Пулей влетел он в рубку связи. И закричал в микрофон:

— Лог! Скорее! Лог! Да Лог же! Я нашел! Слышишь? Нашел!

Он совсем забыл, что Лог, скорее всего, уже не ждет вызова и не сможет на него ответить. Но Лог отозвался; наверное, вовсе не так легко было выполнить задуманное им, пока оставалась хоть какая-то надежда.

— Можно подумать, что ты решил квадратуру круга!

Силин вздохнул полной грудью. Только сейчас он понял, какой ужас охватил бы его, не отзовись Лог на вызов.

— Спасены! — сказал он. — Жертва ферзя, понимаешь? Слушай!

Он говорил горячо, как на защите диплома. Да, корабль надо взорвать. Но сами они заблаговременно покинут его и укроются — хотя бы там же, на полюсе. Испарится половина корабельных конструкций, а остальное разлетится во все стороны, так что даже убирать ничего не придется. Сама ж площадка вряд ли придет в негодность: слишком крепок материал.

— Что, разве плоха идея?

— Нет, — сказал Лог. — Что хорошо, то хорошо. «Хороша была галера и хорош штурвал резной». Просто и смело.

Голос его, однако, не стал веселее. Правда, Силин понял это не сразу.

— Так давай сюда! — воскликнул он. — Соберем все, что может понадобиться, и станем ждать, пока появятся «Драконы». Договоримся с ними и взорвем!

— Идея хороша, — повторил Лог. — Но и только, дорогой мой боцман.

— Ты думаешь, не получится?

Лог помолчал.

— Видишь ли… — проговорил он наконец. — Я, собственно, и ждал тебя, чтобы рассказать… Я и раньше догадывался, а теперь наконец понял, после чего умирают люди.

— Отчего умирают?

— Да не отчего, — с досадой проговорил Лог. — Отчего — я не знаю. После чего. «После» не обязательно значит «вследствие», не так ли? Школьная логика. Вследствие чего, мне неизвестно. Механизм непонятен. Но люди умирали после выходов из корабля на поверхность астероида, если выход был на продолжительное время. Каждый умирал после четвертого выхода. Только капитан — на пятом. Понял? Люди выходили для монтажа, для исследовательских работ. Один, два, три раза. Из четвертого они возвращались не сами. Доктор выходил вне графика — для исследований. И первым исчерпал лимит. Мы выходили реже всех. И остались последними.

Лог умолк; молчал и Силин, хмуро глядя на пульт связи. Снова на миг закружилась голова.

— Интересно… — проговорил наконец Силин. — Один. — Он загнул палец. — Два. Три…

— Я уже подсчитал: ты сделал три выхода. Так что у тебя еще есть запас времени — если ты не станешь покидать корабль.

— А ты?

— Ну, собственно…

— Четвертый, — тихо сказал Силин, сосчитав.

— Да, что-то в этом роде — больше трех, меньше пяти. Так что возвращаться мне, как ты теперь понял, нет смысла. Я просто немного потороплю это дело. Я человек нетерпеливый, не люблю ждать. И, как сказано у поэта: «никого не прокляну я, я страдал и жил с людьми».

Лог говорил спокойно, но Силину в этом спокойствии почудилась фальшь, бравада человека, который торопится умереть оттого, что боится смерти. Силин вовсе не был уверен, что угадал правильно, и все же крикнул:

— Знаешь, кто ты? Ты пижон! Иначе понял бы, что нельзя сдаваться. Господи, как вдолбить это такому самовлюбленному дураку, как ты? Ты и умереть-то собираешься, чтобы не нарушить позы. Потому что финального свистка не было!

— Поделом мне, — произнес Лог в ответ. — Нечего создавать маленьких Франкенштейнов… Но ты неправ: свисток был. Представь, что мы играли в баскет и я заработал пять персональных. Хочешь не хочешь — иди на скамеечку. Как ты думаешь, великий вождь, что такое возраст?

Опять он ушел от разговора по существу, перевел его в плоскость словесной игры, где побеждает не правый, а умелый. И снова Силин невольно подчинился:

— Ну… годы?

— Так-то так, но какие? Не прожитые, как думают обычно, но те, что еще осталось прожить. Поэтому своего настоящего возраста люди обычно не знают. А я теперь знаю, и со всех точек зрения намного старше тебя. Уважай старость, юноша.

— Капитан сделал пять выходов.

— Капитан был не нам чета. Но, кажется, мы все уже обсудили: и жизнь, и остальное. Не хватит ли, друг мой? Скажи, а тебе не хотелось бы, чтобы там все-таки оказалось нечто?

— Ох… Лог, слушай: ты трус! Просто трус! Понимаешь? Мало того, что хочешь умереть сам, — ты и меня угробишь вдобавок! Ты же знаешь, что я пойду искать тебя!

— Может быть, — сказал Лог невесело. — Наверное, я самый великий трус. Не знаю. Но признание обвиняемого — давно уже не царица доказательств, а других улик нет. Аргументация твоя несерьезна: не я тебя угроблю, а взрыв — потому что иного выхода не дано. Так что не вали на меня. Да и что постыдного в трусости? Важно не проявлять ее тогда, когда другие могут пострадать от этого. Ты не согласен? Слушай…

Свист раздался в динамике — свист, напоминающий трель судейской сирены.

— Вот как я умею, а? Правда, здорово? Не выходи, чтобы искать меня: не найдешь. Будь спокоен, я уж сделаю все на совесть.

— Все равно я обязательно выйду за тобой, слышишь? И набью тебе морду — такому, какого найду!

— Не будь дураком, — спокойно ответил Лог. — Не порть напоследок благоприятное впечатление о себе, иначе мне будет очень обидно.

— Мертвым не бывает обидно.

— Мне — будет.

— Лог! — крикнул Силин.

Но он не услышал шороха: связь прервалась, и на этот раз — окончательно.

Силин представил, как Лог отворяет дверцу будки. Переступает высокий порог. Дверка захлопывается — навсегда. Лог делает первый шаг. Минует поворот. Сразу? Нет, пройдет еще немного. Но разницы нет.

Силин понял, что остался один. Совсем и навсегда. Ему хотелось что-то делать. Он теперь чувствовал себя лучше: знал, что ему еще не пришла пора умирать. И не придет, если он не станет больше выходить за пределы корабля. Надо что-то делать. Занять себя. Отвлечься.

Впрочем, стоит ли отвлекаться? Лога больше не было, но Земля оставалась. И жизнь нескольких человек из того множества, что жило сейчас на Земле, зависела от того, что предпримет сейчас Силин.

Он поднялся по пандусу на самый верх; поднялся легко, чуть ли не бегом, хотя можно было и не спешить. Вошел в ходовую рубку. Несколько секунд смотрел на ручки, управлявшие автокорректором тяги. Потом повернул кольцо таймера, устанавливая его на часовое упреждение. Поразмыслив, решил, что часа много, и переставил кольцо на сорок минут. Включил автокорректор. Обождав немного, убедился, что автомат работает: кольцо таймера медленно, едва заметно для глаза, двигалось обратно, к нулевой отметке. Силин ждал, пока под риску не встала отметка «Тридцать девять». Столько минут оставалось теперь до взрыва.

Он вышел из рубки, захлопнул за собой дверь и медленно спустился. Земля еще не вызывала: она была сейчас по ту сторону астероида. Силин побыл немного в рубке связи. Но он не мог усидеть на месте. Хотелось двигаться — быстро, резко, чтобы прошибал пот. В голове слегка гудело, и все время что-то отсчитывало секунды и минуты. Силин почти выбежал из рубки.

Он пришел в себя в тамбуре. Идти не хотелось. Идти было бесполезно. Идти было нельзя. Он привычно надел скафандр, застегнулся и поехал вниз.

Звезды, как всегда, как всю жизнь — насколько Силин помнил ее сейчас — летели вверх. Они летели вверх, а другие сыпались вниз, а третьи возникали в чем-то, что не было ни верхом, ни низом — но все они почему-то попадали прямо в Силина. Это было приятно: звезды щекотали, как теплый дождик, шуршащий в листве, освежающий воздух и сверкающий в косых лучах солнца — дождик, от которого не хочется укрыться, а наоборот, жаль уходить из-под него. Силин шел и негромко повторял в микрофон имя Лога. Он знал, что не получит ответа, и все же вздрогнул, когда увидел того, кого искал.

Лог стоял, прислонившись к выступу скалы в самом узком месте прохода. Скалы не давали ему упасть. Силин включил нашлемную фару. Скафандр Лога был распахнут, рука не успела отойти от кнопки замка и застыла на полдороге; казалось, Лог протягивает ее для пожатия. В раскрытой груди скафандра был виден домашний комбинезон, и дико было видеть этот комбинезон здесь, под летящими звездами, среди зеркальных скал.

Силин попытался отвести руку Лога подальше, чтобы закрыть скафандр. Рука не сгибалась, она стала твердой, словно Лог сделался частью камней, меж которых умер. Потом Силин попробовал взвалить его на плечи; скалы мешали, но в конце концов это удалось. Тогда Силин попятился, повернулся и пошел.

Он шел, согнувшись под ношей, и тосковал оттого, что не мог поднять голову и взглянуть на звезды. Это было нужно, очень нужно. Силин тихо выругал Лога за то, что оператор связи не давал разогнуться и полюбоваться на пляску светил.

До корабля оставалось меньше ста метров, когда Силин понял, что не проживет дольше ни минуты, если не увидит звезд. Противиться больше не было сил. Он осторожно опустил Лога на камни и с неведомым ранее наслаждением поднял глаза к небу. Сразу закружилась голова, но это было приятно, и звезды теперь описывали восьмерки, прежде чем упасть за близкий горизонт. Силин дышал медленно и умиротворенно. Ему было хорошо. Ему хотелось стоять так вечно. Он знал, что ему не надоест. Жаль, что на Земле нельзя видеть такие звезды.

Мысль о Земле задержалась в его гаснущем сознании. Она зацепилась за какую-то другую. Мысли эти жили как бы вне Силина и двигались без его участия, помимо воли. И так же он не был властен над тикавшим где-то секундомером. Мысли стали назойливы. Они вели себя бесстыдно. Стучали в виски. Силин морщился и крутил головой, не отрывая взгляда от звезд, но мысли не отставали. Чего они хотели от Силина?

Он сделал неимоверное усилие, чтобы понять это: стоит разобраться в мыслях, как они перестанут беспокоить. Он понял и ужаснулся.

В следующий миг он подхватил тело Лога, словно оно было невесомым. К кораблю Силин бежал, как не бегал никогда на Земле. Он не глядел более ни под ноги, ни на звезды. Он не отводил глаз от корабля, боясь, что в каждый следующий миг корабль может вспыхнуть невиданным доселе костром и взлететь грудой обломков. Силин не знал, сколько времени прошло, но чувствовал, что осталось его мало.

Он ворвался в лифт, втащил Лога и нетерпеливо притоптывал ногами, пока кабина ползла вверх. Как только кабина остановилась, Силин кинулся на самый верх корабля, в ходовую рубку. Он бежал и просил кого-то: ну, еще полминуты. Еще пятнадцать секунд погоди! Еще десять…

Дверь он даже не распахнул, а отшвырнул, ударив ее всем телом. Одним немыслимым прыжком достиг пульта и, еще не успев ничего увидеть, нажал ладонью там, где находился выключатель автокорректора тяги.

После этого он перевел дыхание и с минуту стоял, закрыв глаза и покачиваясь. Затем медленно открыл глаза и посмотрел на таймер. Он зря торопился: оставалось еще восемь минут! Он почувствовал, что это смешно. Очень смешно, невыразимо, дико смешно! Он даже взвизгивал от смеха; так он не смеялся еще никогда в жизни.

Отсмеявшись, он почувствовал себя легким, почти невесомым, как если бы дело происходило в пространстве при выключенных двигателях. Он еще вытирал слезы, проступившие от смеха, когда какой-то звук вошел в его сознание.

Это была мягкая трель — отсюда она казалась ему приглушенным судейским свистком на зеленом поле. «Нет, — подумал Силин. — Это еще не конец игры. Не финальный свисток. Черта с два!» Только потом он понял, что звук этот доносится из рубки связи и означает, что его вызывает Земля.

Он кинулся вниз. Головокружение швыряло его от переборки к переборке, но все же он добрался до рубки, сел в кресло и включил видео. На миг он, наверное, забылся, а когда вновь стал воспринимать окружающее, глаза Лидии внимательно и чуть испуганно смотрели с экрана прямо на него.

— Здравствуй, — сказал он и улыбнулся. — Ну, вот и снова увиделись.

Она что-то говорила в ответ, но Силин услышал только последние слова:

— А вы? Как вы?

— Мы? — он удивился, хотел спросить: «Какие мы?», помолчал и ответил: — Мы ничего.

— Устали?

— Нет, — сказал он, подумав. — Не устали. Впрочем, конечно, устали. Все спят.

Он чувствовал, что вот-вот и сам уронит голову. Сон был рядом — мягкий, теплый. Силин собрал все силы.

— Спят. И я. Я тоже сплю.

— Что с тобой? — спросила она, тревожась.

— Ничего, — пробормотал он. — Все прошло.

— Ты отдохнешь, — сказала она. — Наконец-то ваша вахта кончилась.

— Да, — кивнул он. — Отдохну. Кончилась. Лида! Ты здесь?

— Я?

— Я хотел сказать — ты ждешь?

— Я жду, — сказала она. — Ох, как я жду…

— Помнишь, тогда, перед стартом?

— Разве это можно забыть?

— Ну вот, я и сейчас…

Все-таки ему было не совладать с собой: сон валил его. Лицо Лидии задрожало и запрыгало на экране. Силин с трудом протянул руку к настройке, но вовремя понял, что виновато головокружение.

— Подойди поближе, — попросил он.

Она растерянно улыбнулась.

— Поближе, — повторил Силин.

Наверное, на Земле работали трансфокатором — лицо Лидии стало приближаться, расти. Оно заняло весь экран. Силин не отрывал глаз от ее губ. Они двигались. Он принудил себя вслушаться.

— …Что с тобой? Что случилось? Где все? Хоть кто-нибудь? Почему там так шумят? Где капитан Мак? Почему он не подходит к экрану?..

— Заняты, — пробормотал Силин, удивляясь, что фонограмма оказалась включенной. — Там. — Он ткнул рукой куда-то, кажется, в сторону двери. Зрение уже отказывало. — Они…

Он понял, что умирает, и хотел поднять руку и выключить видео. Но рука не повиновалась более.

Лидия взглянула мимо него, на дверь.

— Где — там? — требовательно спросила она. — Не вижу!

Голова Силина со стуком упала на пульт. Веки сомкнулись. Больше не было ни экрана, ни женщины. Только звезды кружились — все быстрее, быстрее, мир раскрутился, и теперь его было не остановить. «Вот, значит, как все кончается, — успел подумать он. — Бредом, в котором капитан Мак говорит что-то своим сдавленным голосом и врач фальцетом возражает ему, а шеф-инженер Грин просит: „Неужели нельзя потише?“ Фонограмма? А Лидия? Что она?» Он не успел додумать: слух выключился и настала тишина.

— Ага, — сказала Лидия. — Вот теперь вижу. Здравствуйте, капитан Мак. Это вы там так шумели? Здравствуйте, доктор… Доктор, скорее! Что с ним?

— Лидочка! — восторженно сказал, доктор и всплеснул руками.

— Перестаньте кокетничать с девочками! — хрипло оборвал его Бунт. — Мы все их не видели черт знает сколько времени.

Капитан подошел к экрану, заслонив собой доктора и Силина.

— Мы шумели? — спросил он. — Никогда еще мы не вели себя так тихо, как в последнее время. Сейчас мы отключимся на пятнадцать минут. Объяснения потом.

Он выключил экран. Энергетик Мор показался в двери; он был в скафандре, снял только шлем и остановился, зевая и протирая глаза.

— Чем вы тут заняты? — спросил он. — Я выспался. Чего это мы оказались вдруг во втором трюме? И почему нельзя было разбудить меня по-человечески? До сих пор стук в висках. Что это было такое?

— Какая великолепная картина! — сказал доктор, разгибаясь. — Пульса нет, рефлексов нет, дыхания нет. Все признаки смерти, а? Нам повезло, что здесь такой грунт. Это был киберлекарь, коллега Мор. Импульсы через сеть контроля экипажа. Вот только откуда он взялся?

— Кродер запрограммировал его еще при мне, — сказал капитан. — А схему заимствовал у вас.

— Нет, это возмутительно! — сказал доктор. — Неужели нельзя устроить так, чтобы не рылись в моих бумагах? У меня там есть записи чисто личного характера!

— А у вас нет там записей, в которых говорилось бы, что это звездная карусель будет гипнотизировать людей и в конце концов приведет к летаргии? — язвительно поинтересовался Грин. — Я не медик и то понимаю. Как же вы…

— Теперь-то объяснять легко, — сказал доктор. — Лучше помогите перенести Силина в каюту. Пусть хоть он поспит по-человечески. А я понаблюдаю за ним: все же это интереснейший случай!

Торопливо вошел Кродер.

— Лог лежит в лифте! — сказал он; от волнения его акцент стал особенно заметен. — Мертв…

— Видели, — буркнул капитан и раскрыл бортовой журнал.

— Этого я не могу понять, — сказал Мор. — Он никогда не выглядел слабым. И вот тебе!

— Ну, — хрипло проговорил Бунт, — если жизнь заставляет тебя выйти на поединок с самим собой, то кто бы ни нанес удар, гибнешь ты.

— Это романтика, — сказал Мор. — Красиво, но неверно.

— Я был снаружи, — вмешался Кродер. — Дятел закинут на скалы, значит, он сработал. Они вдвоем с Силиным выполнили задачу. Если это слабость, то что же есть сила? Героизм?

— Вы намолчались, — теперь вас не остановишь, — заметил капитан. — Кродер, тут валяются ваши схемы, а ведь они понадобятся: я не собираюсь зимовать в этих краях. — Он снова заглянул в журнал. — Героизм, да. Но герой — тот, кто додержался до последнего: итоги принято подводить в конце.

— Не согласен, — буркнул Бунт, массируя горло. — Я, кажется, простудился во сне. Ангина? Где доктор?

— А я — да, — сказал Мор. — По терминологии самого Константина, он не доиграл до конца. Кстати, удар у него был поставлен классно.

— Специалист! — прохрипел Бунт. — Что ты там сочиняешь, капитан?

— Погиб при выполнении задачи, — сказал капитан. — Так сообщим. У него есть родные?

Бунт покачал головой.

— Да нет, он всегда был один. Если не вникать в детали.

— Да? Оно и видно, — сказал капитан.

День, вечер, ночь, утро

1. Вечер. Дома

Часы показывали половину десятого. Кира лежала на диване. Стояла тишина, но что-то тревожное мешало ей быть полным безмолвием. Кира чувствовала себя так, как если бы кто-то настойчиво смотрел на нее. Она подняла голову. Кто-то сидел в кресле и действительно смотрел на нее.

Она не испугалась; скорей удивилась. Но человек встал, и она увидела, что это Александр, и у нее захватило дыхание. Александр стоял перед нею и улыбался, и тут Кира ощутила, как в нее проникает страх. Наверное, так и должно происходить, когда человек становится свидетелем чуда.

2. Минувшим днем. Спутник «Большой Космостарт»

Обратный путь был еще короче.

Но прежде был путь туда. Они держались за руки и молчали; любое сказанное слово опять ввергло бы их в тот иррациональный разговор, который они успели уже возненавидеть.

После обычной для приземельского кораблика тесноты внутренность прозрачной сферы, куда они попали, показалась обширной. Снаружи, доступный взорам, поднимался крутой и высокий борт «Летящего среди звезд». Он был ярко освещен, и телекамеры неотрывно держали его под прицелом. Глухие голоса провожавших блуждали, отражаясь от вогнутых стен. Шуршала обертка наивных пакетиков, приготовленных в последний момент; их втискивали в каменные ладони уезжающих — совали так заискивающе-настойчиво, словно в измятых свертках находились талисманы любви и памяти. То тут, то там вспыхивали последние поцелуи — искры между навечно размыкающимися контактами, громкие, краткие и ненужные.

Затянувшееся ожидание накалилось до предела. Люди чувствовали, как теряют они равновесие, балансируя на грани отчаяния и одиночества. Наиболее решительные уже перешагнули мыслями через то, что навсегда уходило из жизни, и обратились к тому, что должно было в ней остаться. И Кира почувствовала, что Александр — после того, как он пробормотал невнятное «жди» и она вымученно улыбнулась в ответ, — расстался с нею, хотя еще стоял рядом и рука могла дотронуться до него.

Сигнал они расслышали не сразу. Телеоператоры экстатически изогнулись, приникая к видоискателям. Путники какое-то малое мгновение толпились около выхода. Потом они скрылись, и последний, вырвавшись, проскользнул между уже начавшими смыкаться створками. Серо-зеленый борт стал отдаляться; в пронесшемся вздохе были ужас и облегчение вместе. Но это еще только зал прощаний, покинутый экипажем звездолета, заскользил по направляющим, укрываясь под защиту конструкций стартового спутника. Стал виден весь корабль, затем и рамка из черного неба. Всех чуть качнуло; это зал, чьи прозрачные переборки были, наверное, сделаны из отвердевших слез, вернулся на свое место в системе сооружений спутника «Большой Космостарт». «Летящий среди звезд», из рода длинных кораблей, висел устойчиво, словно центр мироздания. Но настал миг, и вселенная пошатнулась. Стартовые двигатели выговорили слово «прощай», уходящее в бесконечность. По вселенной прошла рябь, а когда унялась, одним кораблем стало меньше в мире людей, одной звездой больше на небе Земли.

На этом все кончалось. Звезда должна была исчезнуть в избранном направлении со скоростью, близкой к известному людям пределу. Ей предстояло вновь возникнуть и превратиться в корабль через пятьсот лет. Поэтому все и кончалось: прожить пятьсот лет не под силу даже человеку, не расстававшемуся ни с кем и никогда.

Оставшиеся заговорили было громко и бодро. Но они находились еще в космосе, а космос не терпит фальши, и вскоре искренность взяла верх, овеществившись в слезах. До того их сдерживали усилием, которое никто и никогда не сможет оценить, — сдерживали, чтобы не стало еще тяжелее на сердце у избранных лететь. Тяжесть на сердце мешает в пути больше, чем целые тонны другого груза, и оставшиеся приняли на себя и это бремя. Нет, не сказать, чтобы великая техника облегчила людям поиск новых материков!

Кира тоже плакала, неумело от непривычки. Она охотно отошла бы в угол, но в круглом зале не было углов; она лишь повернулась к стене и опустила голову пониже. Была тишина и приглушенные всхлипы не нарушали ее, а лишь подчеркивали глубину безмолвия. Показавшийся на пороге внутренней двери человек, уважая горе, тоже не сказал ни слова; только поднял руку, приглашая. Никто не заметил жеста. Тогда он сдержанно кашлянул; звук показался оглушительным, все вздрогнули и обернулись.

В салон ожидавшего их кораблика люди входили по одиночке, и по одному рассаживались. Свободных мест осталось много, а когда летели с Земли, их не было вовсе. Вспыхнули экраны. Планета плавно накатывалась на корабль. Гул двигателей протиснулся в салон. Забормотал автомат-информатор, советуя проверить защитную систему. Все было так же, когда летели сюда, — и совсем иначе: сейчас было всего лишь безжизненное отражение в зеркале — мнимое, как говорят оптики. Женщина закусила губу и почувствовала, как опять влажнеют щеки. Но космодром уже распахнулся перед нею, необъятное пастбище кораблей.

Посадка совершилась в ликующем грохоте: корабли редко сочувствуют людям. К вокзалу Кира шла по местами выжженной траве, пренебрегая туннелем. Она подставляла лицо ветерку, чтобы скорее высохли слезы. Пилоты приземельского корабля стояли поодаль, они были хмуры и прятали глаза, словно стыдились того, что вернулись в свой порт и семьи вскоре увидят их, а те, кто улетел, не вернутся ни в этом, ни во многих будущих поколениях и жены не встретят их никогда. Кира прошла мимо пилотов, высокомерно подняв заплаканное лицо и глядя покрасневшими глазами поверх голов. Но пилоты не обиделись; младший из них пробормотал что-то о церемонии, в которой их кораблю была отведена немаловажная роль катафалка. Улететь безвозвратно всегда казалось ему завидным уделом; но сейчас, глядя вслед удаляющейся женщине, он впервые подумал, что человек — за чем бы ни устремлялся он, — едва ли не большее оставляет тут, на старой планете. Ему захотелось догнать женщину. Но Кира уже скрылась в путанице высоких мачт и косых плоскостей вокзала, за которым взлетели аграпланы, заставляя воздух на миг закручиваться смерчем.

3. Днем. Город

Через час с небольшим Кира сошла с рейсового аграплана на аэродроме своего города и направилась домой пешком, избрав самый длинный путь.

В городе был праздник. Звездные экспедиции уходят не часто, и каждая из них — торжество не одних только улетевших. Все вышли на улицы. Жилища, начинавшиеся у земли мощным стволом и ветвившиеся наверху на множество отростков, медленно меняли краски. Плавно вращались площади, звучала музыка и везде танцевали люди. Взрывался фейерверк. Грудами лежали цветы; лепестки их налипали на подошвы, запах разносился далеко. Кира шла, погруженная в странные, непонятные до конца ей самой мысли и ощущения. Она не замечала, как люди протягивали ей руки, чтобы вовлечь ее, грустью выделявшуюся из остальных, в общее веселье. Потом руки опускались: ее узнавали, она была такой же, как на экранах, когда транслировался старт. Несколько раз с нею заговаривали. Она смутно понимала, что говорили о героизме Александра — и ее самой, отпустившей его и оставшейся в жизни одинокой, навсегда одинокой — подразумевалось, что никто не будет в силах вытеснить из ее сердца облик человека, чье имя будут с уважением произносить в столетиях. Кира торопливо кивала и улыбалась, потом уходила — кажется, не очень вежливо; люди при этом на мгновение ощущали себя виноватыми, хотя их вины в происшедшем не было. Кира шла, и запах раздавленных цветов провожал ее.

Затем она свернула с магистрали и углубилась в сеть улиц и улочек, до которых так и не докатилась еще волна реконструкции. Одно— и двухэтажные домики прятались в обширных садах, ожидая своего часа. Плоские кровли чередовались с острыми — плодом недавнего увлечения стариной; окна — то круглые, то стрельчатые, то просто квадратные — сменялись прозрачными стенами. Все архитектурные моды последних столетий демонстрировались здесь, как на выставке. Когда-то это развлекало Киру; Александр уверял даже, что многие ее проекты были навеяны этой мешаниной стилей. На самом же деле Кира, привыкнув, перестала замечать окружающее, и сейчас воспринимала многое с таким острым удивлением, словно оказалась здесь впервые.

Каблуки глухо ударяли о тротуар, а раньше они звенели четко. Но Кира не могла теперь идти так, как ходила, когда он был рядом. Лишь на миг она представила, что Александр опять вышагивает на расстоянии ладони; боль оказалась даже более сильной, чем можно было ожидать, и горькой на вкус. Наверное, так горьки бывают те яды, от которых ни люди, ни сама природа не изобрели противоядия, что не мешало людям подчас принимать их.

Мысль о ядах оказалась неожиданно уместной, потому что понятие о смерти всегда соседствует с ней. Александр никогда больше не пойдет рядом. Как если бы он умер. Кроме безысходности, в этой мысли оказалась и неожиданная прочность; в следующий миг прочность стала призрачной. Умер — значит умер. Но Александр жив, и память о нем — не воспоминания о покойном. Кто-то сейчас слышит — и будет слышать — его смех, смотрит — и будет смотреть — в его глаза. Нет, все куда сложнее…

Эти мысли помешали ей как следует приготовиться к встрече с домом, который неслышно подкрался и вдруг встал на пути. Кира остановилась бессознательно и еще несколько секунд пыталась понять, что же задержало ее; поняв, она даже не улыбнулась собственной рассеянности. Здесь они жили: Александр любил уединение. Дикий виноград нависал над окнами, подобно зреющей лавине, острая крыша казалась носом изготовившегося к прыжку корабля. Отныне Кира ненавидела корабли, поэтому дом показался ей враждебным и она остановилась у калитки, не в силах отворить ее.

Стоя на тротуаре и переминаясь с ноги на ногу, она внезапно ощутила свою беззащитность перед будущим. В доме затаилось Одиночество, с которым ей отныне придется дружить. Ей захотелось оттянуть встречу. Она глубоко вздохнула; запах цветов из садика донесся до нее и напомнил другие цветы, на площади. Именно там — сейчас она словно заново услышала и слова, и интонацию — именно там ей сказали о предстоящем одиночестве. Надо было прожить еще много лет, и прожить их одной. Раньше ей было некогда задумываться о том, что все, бывшее в жизни и казавшееся лишь началом, на самом деле шло к концу — и кончилось. Она была теперь Жена Героя — живого Героя, но вечно отсутствующего; такой ей и предстояло остаться, чего бы это ни стоило. Иначе… Почему это всем кажется, что самые тяжелые испытания придутся на долю улетевших? А что станет с оставшимися — кто подумал об этом? Совершать подвиги легче, чем ждать, когда ждать нечего. Можно только укрыться…

Она покачала головой и медленным движением затворила уже открывшуюся калитку.

В этом доме ей не укрыться. Здесь поджидают ее Одиночество и Память. Она будет лишь Хранительницей Памяти. Но, может быть, укрываться и не надо? Может быть, начать все сначала? Многое забыть, многое вспомнить заново. Уйти отсюда. Бросить все — кроме разве материалов проекта и еще нескольких мелочей, которые все уместятся в эту сумку. И пусть Одиночество щелкает зубами: ему не под силу окажется укусить ее!

Она решительно тряхнула головой и пошла к дому. Поставила ногу на ступеньку крыльца. И опять остановилась. Да, все так, и кто-то будет смотреть Александру в глаза. Но зайти домой даже только для того, чтобы собраться, было страшно. Она боялась, что ее решимость останется снаружи, за дверью.

Она сжала губы, досадуя сама на себя. И услышала шаги. Кто-то торопливо шел, приближаясь; кусты мешали ей разглядеть, кто, но шаги были мужскими. Внезапно Кира поняла: надо войти в дом не одной, а с кем-то. Она попросит прохожего побыть с ней четверть часа. Выпить чашку кофе. Сама она за эти минуты спокойно соберется, попрощается с Одиночеством. И, поблагодарив незнакомца, выйдет вместе с ним, даже не оглядываясь.

План ей понравился, и она поспешила к калитке. Шаги прозвучали рядом. Она встретилась глазами с прохожим. И растерянно улыбнулась:

— Ты?

Он сказал:

— Ты не ожидала, не правда ли?

Она ответила:

— Да.

— Плохо, — сказал он, — быть чужим на празднике, правда? Я еще тогда говорил тебе, что так будет. Ты не поверила. Но я все равно пришел. Может быть, я понадоблюсь. Тебе будет тоскливо. Я очень долго ждал.

— Разве? — спросила она. — Ты приходил не так уж редко.

— Приходил к Александру. Как-никак, мы занимались одним и тем же.

— Да, — сказала Кира. — Но он улетел.

— А я остался. Знаешь, почему? Потому, что осталась ты. Я ведь тоже мог бы улететь. Я не хуже его. Но он оставил тебя. А я не мог. Пригласи меня в дом.

Сама не зная почему, Кира послушно сказала:

— Входи.

Как бы компенсируя уступку, она толкнула дверь сердито. Смешно! И страшно глупо. Но он поможет собраться. И прийти в себя. А потом уйдет. И она больше никогда его не увидит.

4. Сумерки. Дома

— Подожди здесь, — сказала она. — Там, кажется, беспорядок.

Гость остановился в прихожей. Он положил руку на плечо Киры, ничем не прикрытое: лето стояло жаркое. Рука показалась горячей. Кира осторожно сняла его ладонь, как сняла бы шаль. Затем вошла в комнату и затворила за собой дверь.

Было полутемно. Голубая пелена затягивала окна; так это осталось с утра. Кира нашарила кнопку. Посветлело, лишь в углу сохранилась словно бы дымка; возможно, именно здесь начиналось бесконечное пространство, в котором сейчас несся Александр, с каждой секундой удаляясь от Киры на все большее число километров. Все предметы стояли на своих местах. Никакого беспорядка. Жаль, что мебель на месте: ей следовало разбрестись, перемешаться, опрокинуться вверх ногами — создать другую, непривычную обстановку и дать Кире возможность заняться делом. Тогда она, может быть, забыла бы и невнятный страх, и человека, который ждет в прихожей. Можно, кстати, пригласить его. Нет, еще минутку помедлить. Пусть подождет…

Кира медленно обошла комнату. Взяла с полки легкий темно-серый камень. Его в самом начале их знакомства привез с Луны Александр. Вспомнив об этом, Кира с досадой положила камень на место. Сделала несколько шагов — осторожно, словно пол грозил провалиться при каждом из них… Кто упрекнет ее и в чем? Кто вправе решать за нее, как прожить ей остальную, немалую часть жизни? Одиночество не страшно, если оно не навязано тебе извне — людьми, обстоятельствами. Все то, что навязано, вызывает желание бороться и отрицать… Она подошла к двери в спальню. Дверь была приотворена, за ней царил беспорядок, разбросанная постель (автоматика была выключена) еще хранила, казалось, тепло тел: ее и Александра. Кира плотно прикрыла дверь, резко повернулась и направилась в его кабинет.

Глубокие кресла хранили спокойствие, со стен глядели портреты знаменитых теоретиков и капитанов. На письменном столе белел листок бумаги. Кира торопливо схватила его, перевернула; листок был чист. Следов не осталось, но в каждом углу комнаты свила гнездо память. Она была похожа на птицу: не оставляла следов в полете, но вила гнездо из всего, что попадалось. Неразборчивая птица и, наверное, хищная. Не был ли памятью тот орел, что терзал Прометея?

Неподвижно стоя у стола, она услышала, как тот, в прихожей, кашлянул. Она мысленно позвала его и тотчас услышала шаги. Человек вошел в соседнюю комнату. Кира стояла, не шевелясь, затаив дыхание. Шаги стихли, потом возобновились. Дверь отворилась беззвучно. Он вошел. Кира почувствовала, что в следующий миг он дотронется до нее. И она ударит его — яростно и не один раз. Есть вещи, которых нельзя делать на кладбище — хотя бы и надежд.

Она стремительно повернулась.

— С тех пор ничто не изменилось, — сказала она, стараясь, чтобы слова прозвучали как можно спокойнее. — И не изменится.

Руки опустились; несколько секунд он смотрел ей в глаза. Она не отвела взгляда.

— Это не для меня, а для тебя, — сказал он. — Но ты еще не поняла. Я поторопился. Я приду завтра. С утра.

Поклонившись, он вышел. Кира слышала, как за ним затворилась и наружная дверь. Тогда она почувствовала, что колени дрожат и пот выступил на лбу, и опустилась на диван.

— Тварь! — сказала она о себе. — Спешишь убедиться, что ничего еще не потеряно? Погоди, вот вернется Алька, он тебе…

Она оборвала себя на полуслове, потому что последнее было сказано по инерции (она и раньше упрекала себя так, если что-то не клеилось), но сейчас, уже произнеся эти слова, она поняла вдруг, что Александр и в самом деле может еще вернуться!

Она подобрала ноги и оперлась локтем на подушку.

И в самом деле: вовсе не трудно было предположить, что на корабле случилась какая-то незначительная авария. Не подвергая опасности жизнь людей, поломка вынудила бы улетевших возвратиться. Могло произойти и другое: в последний момент экспедиции порой отменяются из-за каких-то новых соображений, которые в науке возникают еще неожиданнее, чем в других отраслях деятельности. Так что не успевший еще как следует разогнаться корабль теперь, быть может, уже возвращался. Это было возможно; это было реально. Остальное — например, что ученые экспедиции, занимавшиеся, кроме всего прочего, и проблемами времени, найдут в пути способ обратить парадокс времени — было нереальным, хотя Александр с друзьями иногда и мечтали об этом вслух. Если бы это удалось, люди долетели бы до источника странных сигналов и успели вернуться, а на Земле прошло бы не пятьсот, а пять лет — или месяцев, или недель. Но в это они и сами, кажется, не верили всерьез, а вот поломка — это скромно и убедительно, такое случается чуть ли не каждый день. Так много места еще для надежды! Как же могла, как смела Кира потерять эту надежду сразу же?

Она почувствовала, как вновь поднимаются слезы, а вместе с ними — та боль, что родилась на «Большом Космостарте». Кира уткнулась лицом в подушку. Рука Александра — бесплотная, неощутимая — прикоснулась к ее волосам, и это открыло путь слезам. Заболела голова; это было приятно, боль отвлекала от другой, сильнейшей. Кира подумала, что надо встать и найти порошок, или еще лучше — принять ионный душ. Но вставать не хотелось. Проклятая нерешительность! Нерешительность во всем… Самое лучшее — перестать быть женщиной. Забыть. Архитектура — разве одного этого мало? «Пусть мне приснится новый театр», — подумала Кира, засыпая.

5. Вечер. Дома

Ей снилось, что Александр вернулся. Как она и предполагала, что-то приключилось и экспедицию отозвали. Кире снилось, что она проснулась утром и Александр уже пришел домой; он расхаживал по кабинету, а она лежала у себя, как обычно. Но Кира вспомнила, что уснула она в кабинете, и поняла, что это сон. Тогда она проснулась.

Александр и в самом деле вернулся. Она спала в его кабинете, а он ходил по соседней комнате и напевал какую-то песенку. Кира почему-то была раздета, хотя уснула одетой, это она твердо помнила. Она сделала попытку натянуть на себя одеяло, но внезапно еще раз проснулась, и поняла, что и это был сон. Она лежала одетая, но Александр все-таки был здесь. Он обнял ее и начал целовать, и это было очень хорошо. Но сердце ее почему-то сжала боль, и она опять проснулась, теперь, кажется, окончательно.

Часы показывали половину десятого; были глубокие сумерки. Часы мелко постукивали на руке, перед ее глазами. Кира лежала на диване все так же, лицом вниз. Стояла тишина, но что-то тревожное и безымянное мешало ей быть полным безмолвием. Кира почувствовала себя так, словно кто-то настойчиво смотрел на нее. Она провела ладонью по ногам, пытаясь натянуть юбку на колени, но осталось ощущение, что некто упорно не сводит с нее глаз. Она резко тряхнула головой, ощущение не прошло. Тогда Кира медленно повернулась на бок.

Сон продолжался. Александр сидел в кресле и смотрел на нее. Ей показалось, что он улыбается. Были сумерки, но Кира сразу узнала его и испугалась, что больше никогда не сможет проснуться, что сон этот будет продолжаться всю жизнь.

Она подняла голову. Александр пошевелился и улыбнулся еще шире. Его обычная улыбка могла Кире присниться. Но на подбородке заметный в полосе света, падавшего из соседней комнаты, темнел шрам, которого еще сегодня утром не было, и он-то присниться наверняка не мог, раз его раньше не было. Или мог?

Мысли обгоняли одна другую. Сон? Кажется, нет. Хуже: болезнь? Александр выглядел совсем живым, но кто знает, как бывает это при болезни? Но, будь это так, врачи уже примчались бы: здоровье каждого человека находится под контролем днем и ночью, автоматы не спят. Значит, не болезнь?

— Неужели это ты? — спросила она шепотом.

Он на миг стал серьезен и потянул себя за ухо — как всегда в затруднительных случаях.

— В общем, — сказал он, — это я.

— Погоди, погоди, — торопливо проговорила Кира. — Сейчас… еще восьмое июля. Да? (Он кивнул). Половина десятого. Да?

— Тридцать три, — сказал он.

— Пусть, — согласилась она. — И ты улетел сегодня.

— Сегодня, — подтвердил Александр. — Вот именно. Восьмого июля… сего года. Забавно, а?

Ей это не показалось забавным. Исполнялись желания и свершались чудеса, хотя в глубине души Кира всегда знала, что свершиться им не придется. Убитое Одиночество умирало в углу. Кире вдруг захотелось закричать, громко и торжествующе. Все-таки самой сильной оказалась она, сильнее науки, сильнее пространства. А объяснения найдутся, коль скоро событие уже произошло! Кира напряглась, чтобы, вскочив, преодолеть последние сантиметры разделявшего их расстояния и обнять Александра, но что-то непонятное удержало ее, и она не двинулась с места, а лишь спросила:

— Что забавно?

— Да так, пустяки… Ну, как ты живешь?

— Я? — Кира удивилась: что могло произойти в ее жизни за эти несколько часов? В следующий миг она покраснела, но в темноте этого нельзя было увидеть.

— Постой, — сказала она. — Вы же, наверное, не успели там даже пообедать! Я закажу что-нибудь.

— Не стоит, — успокоил Александр. — Я не голоден.

— Тогда закажи что-нибудь сам. — Кира смотрела на него, но губы Александра не шевельнулись, как обычно, в усилии скрыть ту улыбку, какой он обыкновенно встречал разные мелкие проявления женской непоследовательности. Все же она поторопилась объяснить:

— Я что-то проголодалась.

— Закажу, — пообещал он. — Вино и еще что-нибудь.

Он поднялся с кресла и секунду постоял, оглядываясь, словно что-то ища или вспоминая, потом шагнул в угол и включил кристаллофон. Кира любила вечерами слушать музыку, нужный кристалл всегда был наготове. Мелодия зазвучала, и Александр взглянул на Киру с таким победным видом, будто сделал что-то очень сложное. Затем вышел в соседнюю комнату и завозился там. Кира лежала и улыбалась. Ей было не просто хорошо: было чудесно.

— А где миан? — спросил Александр оттуда.

— Что, что?

Александр помолчал.

— Нет, ничего, — пробормотал он через несколько секунд и вошел в кабинет. — Заказал, — удовлетворенно сообщил он, снова уселся в кресло и стал как-то странно, внимательно и настороженно смотреть на Киру, как будто ожидая от нее чего-то необычного. Потом улыбнулся:

— Никак не можешь опомниться?

Она слегка смутилась: она и в самом деле все еще переживала обрушившееся на нее счастье, а ведь несколько часов назад совсем уже разуверилась в нем… Александр никогда не должен был узнать о ее малодушии, и Кира почти совсем искренне сказала:

— Я знала, что так будет. Не веришь? Честное слово!

Она хотела закончить фразу обычным «Алька», — она любила называть его так. Но снова что-то помешало ей, словно то, что он — Алька, еще не было окончательно доказано.

— Я верю, — сказал он.

— Верь. Так расскажи, что у вас случилось.

— Сначала лучше ты. Что ты делала все это время?

Кира вздохнула.

— Совсем ничего. Вернулась с «Космостарта», прилетела в город. Был праздник… — Она умолкла на миг, прислушиваясь; ей почудилось, что какие-то отзвуки празднества еще и сейчас долетали сюда, но это, наверное, была иллюзия: какой же праздник, раз корабль вернулся? Или никто еще не знает?.. — Пришла домой, — Кира медленно загибала пальцы, Александр вдруг присел на диван и поцеловал эти пальцы, но Кира высвободилась: не надо было торопить события. — Ну, поревела. Легла спать. Проснулась — а ты уже здесь.

— А я уже здесь, — раздельно повторил он за нею. — Правда. Вот я и здесь. Ах, черт возьми!

— Что?

— Ничего. Я уже здесь, вот что.

— Восемь часов прошло, — подсчитала Кира. — У вас что-нибудь испортилось? Я так и думала. Я поняла сразу, как только увидела ваш корабль: в такой махине не может не испортиться что-нибудь.

— Да нет, — сказал Александр. — В общем, все было в норме.

— Почему же вы вернулись? Рассказывай… — Она почувствовала прикосновение его руки и торопливо поднялась. — Нет, подожди. Переоденусь сначала. Не зажигай свет, я вся мятая. Твое вино, наверное, уже пришло. Похозяйничай сам, хорошо?

Она пробежала в свою спальню; переодеваясь там, следила, как в соседней полутемной комнате двигалась большая и ловкая фигура. Кира еще раз почувствовала себя самой счастливой, но тут же спохватилась: Александр, кажется, совсем не так рад, в нем чувствуется какая-то напряженность. Конечно же: экспедиция не состоялась, а он мечтал о ней столько лет… Кире сделалось стыдно, и она виновато проговорила:

— Ты, наверное, жалеешь?

— О чем? — откликнулся он из соседней комнаты.

Кира причесывалась перед зеркалом, и в нем сейчас отразился Александр; он остановился в дверях, удивленно подняв брови.

— Ну, о том, что не удалось слетать.

— А-а, — протянул он после мига молчания, потом засмеялся: — Нет, интересно все-таки… — Вдруг он стал очень серьезным и сказал, как будто произнося клятву: — Я очень счастлив, Кир. Очень. Поверь.

Он подошел к ней сзади, обнял, и она почувствовала, как дрожат его руки и углубляется дыхание. Она и сама не могла больше справиться с сердцем, выбивавшим праздничный благовест. За окном стояла тьма… Внезапно Кира резко повернулась и оттолкнула Александра. Отступив на шаг, он остановился — обиженный, недоумевающий… Кира пробормотала:

— Прости, мне нехорошо… Я сейчас.

Не дожидаясь ответа, она проскользнула мимо него и с облегчением вздохнула лишь в прихожей. Она чувствовала, что избежала опасности, которую ощутила внезапно: что-то сказало ей, что рядом — не Александр, что чужой человек обнимает ее и в следующий миг произойдет непоправимое… На миг возникло сумасшедшее желание: открыть дверь и бежать из дому, Александр не догонит, она всегда бегала лучше… Кира невольно усмехнулась: если это все же Александр, то бежать незачем. Все-таки она постояла минуту-другую на пороге, открыв наружную дверь. Небо в той стороне, где был центр, порозовело на миг. Фейерверк? Праздник не кончился. Значит? Плотно сжав губы, она затворила дверь, пересекла прихожую и вошла в автоматную. Приблизившись к информатору, послала вызов:

— Что нового о «Летящем среди звезд»?

Ответ последовал сразу: по-видимому, она была далеко не единственной, кого интересовала сегодня судьба корабля.

— Все в порядке. Разгон продолжается. Вышли из зоны видеосвязи, но микрофонная пока устойчива, хотя запоздание велико.

— Спасибо, — машинально поблагодарила она. Корабль и не думал возвращаться, и, значит, Александр был там, а не здесь.

А почему, собственно, «значит»? «Летящий» с таким же успехом может разгоняться и с дублером Александра, правда?

Она вызвала службу внешней связи и назвала себя.

— Могу ли я еще заказать разговор с кораблем?

Наверное, она и тут оказалась не первой: у многих возникло желание послать вдогонку улетающим последнее, самое последнее «прости». Ответивший ей голос не выказал ни удивления, ни удовольствия.

— Произошло что-нибудь исключительное?

— Да, — ответила она без колебаний.

— Что именно?

Кира молчала, не зная, что ответить.

— Что же? — повторил голос. Затем произнес: — Мы передадим ваш привет во время очередного сеанса связи. Всего доброго!

Зазвучал сигнал отбоя, и Кира медленно отошла от аппарата. Постояв немного, вздохнула и решительно вошла в комнату.

Александр сидел, опустив голову. Кира сказала сразу, боясь передумать:

— Ты обиделся? Я и сама не понимаю, в чем дело. Но…

Все остальное, что она собиралась сказать, она проглотила: так несчастен был этот, сидящий в слабом, почти сумеречном свете человек, что сказать остальное значило — совсем растоптать его. И потом, это же все-таки Александр, что бы там ни чудилось!

— Это пройдет, — сказала она. — Уже прошло.

Она заставила себя подойти к нему вплотную — так, что он мог бы снова обнять ее, если бы захотел. Александр не пошевелился. Он лишь пробормотал:

— Я понимаю…

— Это от сумерек, — неуверенно произнесла она. — Знаешь, бывает так…

— Ты хотела есть, — сказал Александр. — Все готово.

Он встал и включил яркий свет, и Кира стала вглядываться в него внимательно, как в незнакомого.

6. Между вечером и ночью. Дома

Да, это был все-таки Александр, но какой-то странный. Они расстались считанные часы тому назад, но он изменился намного сильнее, чем можно было ожидать. Кира не заметила этого сразу же потому, что стояли сумерки, и еще потому, что знала: это — Александр; так что не было нужды пристально вглядываться в его давно уже изученное лицо. В миг, когда ей почудилось, что это — кто-то другой, каждая черточка его лица, выхваченная отдельно, стала, наоборот, казаться ей незнакомой, как это бывает с любым привычным словом, если повторять его множество раз, вслушиваясь, как будто встречаешься с ним впервые; слово начинает казаться чужим, странным и лишенным смысла. Теперь же она вглядывалась в Александра осмысленно, и с каждым мгновением удивление ее возрастало все более.

Раньше она заметила только шрам. Сейчас показалось странным, что она не увидела сразу и многое другое. Можно было подумать, что прошли годы: черты лица Александра стали суше, резче, кожа покрыта загаром — а ведь он этим летом почти не успел загореть. Морщинки у глаз и поперек лба. Он выглядит куда старше, чем следовало бы. Наверное, так выглядел его отец. Впрочем, Кира никогда не видела ни отца Александра, ни матери, погибшей тогда же, там же, в месте с трудно запоминаемым склонением и прямым восхождением.

— Слушай, да у тебя седых волос полно! — проговорила она почти с ужасом. — Неужели приключилось что-то серьезное? Или это ваши перегрузки так старят человека? Какими же вы стали бы, если бы действительно улетели? Хотя что я говорю, — перебила она себя, — ведь корабль летит, и только ты — здесь. В чем дело?

Его молчание казалось ей угрожающим.

— Что-то случилось именно с тобой? Почему ты вернулся? Ты испугался? Нет? Почему же?

Александр невесело усмехнулся.

— Как бы там ни было, — сказал он, — сядь сначала. И выпьем за встречу.

Поднявшись, он отодвинул стул, подождал, пока Кира уселась, сел сам и налил вина:

— За встречу!

Он выпил до дна. Кира пригубила, отодвинула бокал, поставила локти на стол, оперлась подбородком о ладони:

— Итак, я слушаю.

— Что тебе рассказать?

— Почему ты вернулся?

— Потому что я и должен был вернуться.

— Вот как! А другие?

— И они тоже.

— Тогда экспедиция не состоялась бы. Но корабль летит! Я только что узнавала.

— И передала мне привет?

— Д-да… Но что же с экспедицией? Ничего больше не понимаю.

— Видишь ли, — Александр помолчал, словно подыскивая слова. — Экспедиция, в общем, состоялась.

— Ну, так… Что? Погоди. Не поняла.

— Она состоялась, Кир. И я был с ней от начала до конца.

— Пожалуйста, — сказала она, потирая виски, — пожалуйста, не смейся надо мной. Ты знаешь, я ничего не понимаю в ваших тонкостях. Состоялась, и ты — здесь? Постой! — она вскочила. — Вам удалось это… Ну, вы об этом говорили между собой… инверсия времени?

— Нет, — сказал он после паузы. — Это не оправдалось.

Кира снова опустилась на стул:

— Но ты же…

Не закончив, она протянула руку над столом и коснулась пальцев Александра, и крепко сжала их, как будто то, что он — из плоти и крови, нуждалось в доказательствах. Только после этого она договорила:

— Но ты же вернулся так… сразу!

— Мы долетели. И вернулись на Землю. Вот, в общем, все.

Лицо Киры выражало ужас:

— Сколько же вы находились в полете?

— Своих — десять лет. Там, на месте, мы были недолго. Мы не садились на планеты.

— Десять лет! А здесь прошло… меньше девяти часов? Да нет, что ты говоришь! — голос ее зазвучал надтреснуто, глаза заблестели. — Уж лучше сразу скажи мне, что я сошла с ума! — Она залпом выпила вино и закашлялась. Прошло несколько секунд, пока она снова смогла говорить. — Нет, это, конечно, сон. Сейчас я повернусь на другой бок, и ты исчезнешь. Ты только во сне — здесь. Сколько же прошло времени?

— На Земле, — произнес он, глядя на нее с сочувствием, — прошло пятьсот лет, как и полагалось по расчету времени. Сон… Это было бы очень просто, если бы ты спала. На самом деле все сложнее. Одним словом, мы прилетели через пятьсот лет.

Она медленно положила ладони на грудь.

— Не волнуйся, — сказал он. — Я не привидение. Говоря самыми простыми словами, я сейчас — из будущего. Из того, через пятьсот лет, в котором мы оказались. Там, через пять веков, уже существует, — правильнее, наверное, сказать: будет существовать — аппаратура, нужная для перехронизации. Нет, не бойся, — торопливо продолжал он, заметив, как Кира вскинула брови. — Я не стану объяснять, это сложное дело, я не понимаю даже некоторых принципиальных положений. — Он пожал плечами, как бы удивляясь тому, что не может понять чего-то. — Мы ведь тут задумывались о чем-то подобном — искали доказательства симметрии времени и даже, кажется, находили порой: сначала в физике элементарных частиц, потом — в метагалактической астрономии… Но это оказалось не тем путем. То есть, симметрия существует, но ее не так легко использовать. Там, в будущем, это стало ясно уже лет двести назад… через триста лет, с нашей точки зрения. Нам сейчас не удавалось и долго еще не удастся решить проблему потому, что мы исходим из представлений об одномерном симметричном времени, а в одном измерении поворот невозможен. Допустимо обратное движение — но тогда необходима фаза остановки, нулевая, а остановка времени означает… Короче говоря, необходимо было выйти во второе измерение времени, а для этого предстояло еще доказать его существование. Доказать же они смогли лишь тогда…

Он внезапно умолк, поняв, что Кира не слушает его. По обыкновению, он увлекся, не понимая, что собеседнику нужно время для того, чтобы свыкнуться с идеями, которые ему самому казались уже без малого тривиальными. Наступило молчание — такое глубокое, что ему потребовалась темнота. Кира поднялась и нажала выключатель; заполнявший комнату свет потускнел, затем собрался в небольшой, напоминавший шаровую молнию ком, и ком этот внезапно исчез.

Ночь захлестнула комнату. Во мгле едва угадывались очертания предметов; какие-то детали костюма Александра зеленовато мерцали, и неизвестно как забредший с улицы лучик света преломился в бутылке с вином и исходил из нее. Александр сидел, неподвижный, как на фотографии. Только рука его шарила по столу, движения пальцев, задевавших луч, казались осмысленными — рука искала что-то, чего не было на столе и что в той, другой жизни, обязательно должно было быть — так обязательно, что даже вошло в привычку. Странно — именно это непроизвольное движение заставило Киру поверить в то, что Александр говорит правду; в следующую минуту она подумала и о том, как, наверное, тяжело ему скрывать свои новые привычки, приобретенные за десять лет полета и еще два — пребывания в будущем, и восстанавливать старые, основательно, как, видно, забытые. Он делал это, чтобы не показаться ей чужим, и сердце ее сжалось, когда она подумала, что это не поможет ни ему, ни ей: все-таки он стал посторонним — совсем другой человек, намного старше, с иным опытом и новым мышлением, и даже состоял он теперь из вещества тех, будущих времен. Восстановить прежнее невозможно, инстинкт не зря удержал ее, когда предстоящая близость уже туманила разум… Нет, настоящий Алька сейчас удалялся от планеты, заключенный в гулком теле корабля, а этот человек, оказавшийся здесь вопреки логике и естеству, лишь пытался занять место подлинного! Ей пришлось повторить эту мысль, потому что в сознании что-то с этим соглашалось, но что-то и протестовало; Александр был тут, недалеко, он дышал рядом; лежала тьма — великий союзник непонятного; воздух в комнате, казалось, накалился, и в каждом углу таилась опасность. Необходимо было сию же минуту уйти из дома на улицу, где тоже была ночь, но без такого мрака и тишины, где все привычное не обступало бы ее так тесно и ничто не угрожало бы памяти и верности.

Она резко поднялась; стул упал за ней, и она вздрогнула.

— Душно. Нет, нет, — она скорее угадала, чем заметила его движение к кондиционеру. — Не надо. Пойдем лучше гулять. Ты ведь хочешь взглянуть на город? Совсем забыл его, наверное. Дай мне плащ.

— По-моему, тепло.

— Все равно, дай.

Он медленно поднялся. Кира напряженно вглядывалась в темноту. Шаги Александра прозвучали, затем замерли. Возобновились. Послышалось легкое жужжание: открылся стенной шкаф. Он вспомнил; но что с того? И так понятно, что он — это он, а не самозванец.

— Вот, — сказал он, подходя и нашаривая ее руку.

— Слушай, — неожиданно спросила она. — Тебе было хорошо там?

Он промолчал. Дверь плавно затворилась за ними, и Кира облегченно вздохнула.

7. Ночь. На улице

Они были на улице, где можно просто идти и разговаривать, не боясь ничего. Улица принадлежала всем, не только Александру — Альке, и не была так тесно связана с памятью о нем. Они неторопливо шли, стены домов и мостовая слабо светились, звезд высыпало, казалось, раза в два больше, чем всегда. Изредка звучали шаги прохожих, еще реже проносилась запоздавшая машина, и в этой пустоте и тишине Кира внезапно успокоилась. Она поняла, что надо сделать; всю жизнь она была честной с Александром, как и с каждым человеком, и теперь следовало только откровенно сказать ему, что она не в силах отождествить его с улетевшим Алькой, и поэтому ему нечего ждать от нее. Она скажет; сейчас она постепенно подведет разговор к этому, и…

— Какая ночь, правда? Но ты не ответил: там было хорошо?

Он отозвался через несколько шагов:

— Интересно, во всяком случае.

— Ты был один все это время?

— Почему? — удивился он. — Вернулись все, никто не погиб.

— Я не это имею в виду.

Тогда он понял.

— Но ведь есть ты, — сказал он медленно. — Кто еще мог быть?

Кира почувствовала укол совести. И даже что-то похожее на нежность, шевельнулось в ней. Но поддаться этому чувству было бы нечестно. К тому же слова его нуждались в уточнении.

— И сюда — вот так — вы тоже вернулись все?

— Нет. Только я.

— Почему?

— Разве я не обещал тебе вернуться?

— Ага: чтобы сдержать слово? Похвально.

— Я тебя чем-то обидел? Почему ты сердишься?

Она подавила вздох:

— А как это тебе удалось? — Он пожал плечами:

— Подвезли.

Кира кивнула. Взяли, подвезли за пятьсот лет. Постучали: это какая эпоха? Здравствуйте, к вам гости…

— Что же будет? — спросила она.

— Не знаю… — пробормотал он.

— Да я не об этом. И давно они так — летают по времени?

— Нет. Им долго не хватало опытных данных, фактов. Потом они их получили — около двух лет назад. Техническое воплощение заняло немного месяцев.

— Значит, они к нам летают? Или это запрещено?

— Может, и летают, — неуверенно сказал он. — Не исключено. Этим занимается служба хроногации, я не очень осведомлен о ее делах: я ведь не хронофизик. Но если и бывают здесь, то так, чтобы мы не заметили.

— Выходит, мы не знаем, а они, быть может, за нами наблюдают? И судят по-своему?

— А раньше? — Александр усмехнулся. — Даже и до этого — куда было деваться от потомков? Все равно они вспоминали… и судили. Просто мы забываем об этом, а надо бы помнить всегда.

Кира покачала головой. Наблюдают и судят. Осудят ли ее сурово за те слова, что скажет она Александру? Нет: за откровенность не карают. Но как трудно начать…

— Ты часто вспоминал меня? — задала она обычный вопрос.

— Не забывал. Так что вспоминать не было нужды.

— А не будь меня здесь, ты бы вернулся?

— Нет, — ответил он, не задумываясь. — Я… Heт.

— Наверное, вскоре ты начнешь жалеть, что приехал.

— Нет, — сказал он. — Это мне не грозит.

Кира внимательно посмотрела на него:

— Расскажи что-нибудь о них. Например, что там носят?

— Как одеваются? — Он задумался; потом развел руками. — Да по-разному… Знаешь, я как-то не обратил внимания, — он виновато глянул на нее.

Кира усмехнулась:

— Ну, что-нибудь другое.

— О будущем? — Он помедлил. — Тогда надо вспомнить, что было и чего не было тут, в наших днях.

— Ты уже забыл? — Против воли, в ее словах прозвучало легкое раздражение, словно Кира была полномочным представителем этого времени, и вина перед эпохой становилась виной и перед нею, Кирой.

— Образовалась этакая забавная смесь в голове. А кроме того, они не рекомендуют рассказывать.

— Боятся, что мы не поверим?

— Нет, почему же… Но там многое иначе, не только в науке или технике, но и в культуре, в отношениях между людьми, во всем. Понятно: полтысячелетия не может пройти, не изменив ничего.

Кира сказала резко; она даже не ожидала, что получится так резко:

— Отношения между людьми? Наверное, они стали намного проще, чем в наше время? Признайся откровенно.

На этот раз он понял сразу:

— Я ведь говорю не о себе.

— Прости, — смутилась она, удивляясь внезапному приступу ревности. — Где ты там живешь?

— В общем, — сказал он, — координаты те же.

— В нашем городе?

— Даже почти в нашем доме. Хотя дома этого нет, пожалуй, уже очень давно.

Кира улыбнулась, не очень весело:

— Конечно, пятьсот лет… Рассказывай дальше. Им пригодилось то, что вы привезли?

— В какой-то мере — да. Они не посылали экспедиций в этот район, считая его малоперспективным. Так и получилось: мы рассчитывали встретить старые цивилизации, а нашли кипящие и фыркающие планеты.

— Погоди, а сигналы, которые были приняты?

— Это были не сигналы. Вернее, сигналы, но не те. Кстати, именно этот феномен — сигналы — и дал возможность…

Он набрал побольше воздуха в легкие, и Кира поняла, что объяснение будет пространным. Ей было интересно услышать рассказ о работе экспедиции, но, чтобы слушать и понимать, надо было прежде избавиться от того камня, который лежал у нее на сердце и состоял из сплава неискренности и недоговоренности.

— Слушай, — сказала она решительно. — Пока ты еще не начал рассказывать об этом… Я хочу, чтобы ты понял. Ты и я… Мы не можем, не вправе. Не вправе быть вместе, понимаешь? Ты, конечно, останешься в своем доме. А я…

Он прервал ее, коснувшись руки.

— Я не останусь в своем доме, — сказал он невесело, — и все это не нужно, потому что времени у меня — всего лишь до утра. До утра, и ни секундой больше.

8. Ночь. За городом

Она остановилась и стояла долго, а его слова все звенели в ее ушах. Она сначала даже не поняла, что он сказал: так неожиданно, так вразрез ее уверенности это прозвучало. И поэтому первое, что она смогла сказать, выглядело беспомощно:

— Ты шутишь!

Он потянул себя за ухо:

— Утром экспедиция будет возвращаться. Она заберет меня.

— Значит, ты уже заранее решил?..

— Это не зависит от моего желания. Видишь ли, теперь мое время — то, будущее, а здесь я нахожусь лишь в гостях. Жить в чужом времени можно только под защитой энергетических экранов. А они пока что не могут действовать не только бесконечно, но даже сколько-нибудь продолжительное время без дозарядки.

— Где же эти экраны? Я их не вижу.

— Поле неощутимо. А источник его — вот он, вшит под кожу. Дай-ка руку…

Он растегнул куртку, и Кира, поколебавшись, положила ладонь на его грудь, справа. Действительно, под кожей ее пальцы почувствовали что-то небольшое и округлое. Она медленно отняла руку, ощущая, как невдалеке бьется его сердце.

— Этой батареи, — сказал он чуть хриплым голосом, — хватает на двенадцать часов.

— Двенадцать часов! — ужаснулась она. — Сколько же их прошло? — Она взглянула на часы, пытаясь различить стрелки в ночном мраке, потом перевела взгляд на Александра. — Когда ты приехал? Я ведь спала…

— Прошло, в общей сложности, около трех часов — считая с момента старта.

— О, как много уже, как много, — почти простонала она.

— Ну, — утешил он, — ты, во всяком случае, успеешь сказать все, что хотела.

— Ах, перестань! — крикнула она. — Я ведь не знала, как ты не понимаешь!

— Разве что-то изменилось?

Кира недоуменно посмотрела на него, потом нахмурилась.

В самом деле: что же изменилось? Она не испытывала к человеку любви и твердо решила расстаться с ним в ближайшие же часы. Оказалось, что он все равно должен в эти же ближайшие часы уйти, исчезнуть окончательно. Что изменилось? Или все это было хитростью и в глубине души она знала, что не расстанется с ним, и хотела лишь наказать его — за что же? Она не нашла ответа, но чувствовала, что изменилось все.

— Нет, — пробормотала она невнятно. — Ты меня не понял. Я хотела только сказать…

Она ждала, что Александр прервет ее и тем поможет, потому что она и сама не знала теперь — что же хотела сказать. Но Александр молчал, он только смотрел на нее и улыбался, зубы его белели во тьме.

— Я хотела сказать… Я думала…

Он и в самом деле сжалился:

— В общем, я так и понял. Что же мы стоим? Чудесный воздух. Там, в будущем, климат нормализован, и жизнь проходит главным образом на воздухе. Идем дальше. Так что строится сейчас? Театр?

Она кивнула, зная, что Александр, несмотря на темноту, чувствует каждое ее движение.

— Да, по моему проекту. — Ее не удивил вопрос о том, что еще полсуток назад было очень хорошо известно Александру: ведь полсуток прошло для нее, для него же — больше десятилетия.

— Ну, идем же!

Но Кира схватила его за руку. Александр внимательно посмотрел на нее, нагнувшись, приблизив лицо к самому ее лицу. Через секунду Кира отвела взгляд и выпустила его руку.

— Нет, — сказал он. — Не надо… так. Не хочу. Станет только хуже. Пойдем.

Теперь он взял ее под руку, и Кира повиновалась. Они пошли молча, не глядя друг на друга, но ощущая близость идущего рядом. Город кончился; справа все ближе к дороге подступал лес, слева приближалась река, оттуда повеяло влажным ветерком. Это было как раз кстати, потому что Кира почувствовала, что лицо ее горит, и не только от смущения, но и от гнева.

Значит, судьба все-таки обманула ее! Поддразнила, позволила на миг почувствовать себя всесильной, могущей выбирать между одной и другой любовью, а на самом деле выбора не было, из двух у нее не оставалось ни одной, ничего не оставалось, кроме памяти, и память эта была горькой. Одиночество ухмыльнулось издалека, а за его спиной маячил тот, приходивший сегодня и обещавший прийти завтра, и это было еще хуже, потому что необъятна разница между тоской и любовью. Любовь шла рядом, отвергнутая с ходу… Но может быть, Александр пришел с намерением остаться, и только неласковый прием заставил его заговорить о расставании навсегда? Как она могла хоть на миг вообразить, что не любит его? Что случилось с ней?

— Послушай, но у тебя ведь, наверное, есть какие-то запасные батареи! Не может быть, чтобы все ограничивалось двенадцатью часами. А как живут в экспедициях?

— Они подзаряжают батареи, — ответил Александр сразу же. — У экспедиций — большой запас энергии.

— Ага! Их можно заряжать?

— Конечно. Заряд наводится, индуцируется.

— Значит, ты можешь дома…

Он невольно улыбнулся.

— К сожалению, это доступно только там. Если бы я попытался зарядить батарею здесь, даже будь у меня вся аппаратура — городская сеть мгновенно вышла бы из строя.

— И никак нельзя? Но ведь это опасно! А если они опоздают?

Он кашлянул:

— Все может быть, конечно. В будущем тоже так: все может быть. Но если случится, то легко и безболезненно. Мгновенно.

— Значит, ты все-таки уйдешь, — почти без звука сказала она.

— Да.

Кира прижалась к нему как можно теснее, стараясь не нарушать ритма в котором они шагали. Потом отстранилась:

— Ну, что же… Но если ты просто сердишься за то… Я была очень обижена на тебя, понимаешь? Чуть не наделала всяких глупостей. И в самом деле: ты меня оставил; все равно, ради чего — но это обидно. И когда ты вернулся, обида еще не успела пройти. Ведь для меня минуло всего лишь несколько часов! А теперь — я считала, что времени у нас бесконечно много. И обидела тебя. Не намеренно, и все же… Так что расстанемся мы самым глупым образом.

— Да нет, — сказал он. — Я не обиделся.

Но Кира не была уверена в его искренности.

— Тогда придумай что-нибудь, Алька, милый… — впервые за эти часы Кира назвала его так и сама удивилась тому, что это получилось у нее легко и естественно, и никакого неприятного осадка не осталось на душе; наоборот — вспыхнула мгновенная радость: оба они, прежний Александр и этот, слились в одного человека, слились, наконец! Она не задумывалась над тем, что причиной этого слияния был тот страх потери, который она пережила утром, провожая Альку — первого, и теперь, ночью, готовясь проводить второго. Эти чувства слились и помогли ей почувствовать, что это — один и тот же человек, один и тот же… — Слушай, а если обратиться к энергетикам? Может быть, они найдут способ зарядить тебя?

Они даже не заметили смешного оборота речи.

— Мало надежды: нет такой аппаратуры. Но пусть даже… а что дальше? Дважды в сутки повторять процесс дозарядки им не под силу; и потом, жить все время привязанным к их генераторам? Существовать на правах безнадежно больного? Нет, это была бы плохая жизнь.

— Ну да, я понимаю, — суховато проговорила она после паузы. — Конечно, тебе там интересно и ты не хочешь возвращаться в нашу отсталую эпоху. Что же, ты прав. Я, например, тоже ни за что не отправилась бы туда: не представляю, что где-то может быть интереснее, чем у нас.

Александр покосился на нее и на миг сбился с шага. Кира едва заметила это, продолжая:

— В тамошней благодати ты однажды просто вспомнил, что где-то в темном прошлом живет женщина, когда-то близкая тебе, и приехал рассеяться. Так ведь? Развлечение не удалось, прости меня за это. И уезжай, уезжай…

У нее перехватило горло. Она резко дернула руку, чтобы вырваться, но Александр удержал ее и прижал к себе. Они остановились, он гладил ее по волосам, она всхлипывала, прижавшись лицом к его груди. Так они простояли долго.

— Прости, — повторила она наконец. — Не знаю, что я тут наговорила. Забудь. Пойдем, и рассказывай что-нибудь, я скоро приду в себя. Ну, например, о полетах. Там тоже летают?

— Да. И далеко; мы и мечтать не могли о таких маршрутах.

— В какое же будущее прилетают они?

— Они возвращаются в свою эпоху. К звездам летают в гиперпространстве. Другие корабли, иные принципы движения. Нам, релятивистам, они удивляются: говорят, что для таких полетов надо было обладать громадным мужеством.

— Наверное, очень приятно — быть эталоном мужества для целой эпохи!

— Не думаю, чтобы у них его было меньше. Просто возникли иные формы проявления. Но они правы в том, что покинуть свое время — самое страшное. Ведь родная земля — это не только территория. Это еще и время. Я живу в этом же городе. Но тот ли это город, если вдуматься? В центре, например, где сейчас возвышаются эти ветвистые дома, у них, через пятьсот лет, находится…

— Нет! — почти крикнула она. — Не надо! Молчи!

Это нельзя слушать даже в самом лучшем настроении. Это ведь были ее дома, она придумала их, была ведущим архитектором, строительство закончилось совсем недавно — год назад. Это новые дома, и тяжело слышать, что когда-то на этом месте будет — или есть? — уже что-то совсем другое, а ветвистые здания, жалкие и безнадежно устаревшие, снесены и вывезены, как мусор. Ты работаешь и думаешь, что это надолго, но кто знает, каким на самом деле будет срок, в течение которого твоя мысль послужит людям?.. Кира не стала говорить этого вслух, но Александр догадался сам.

— Извини, — сказал он. — Я помолчу.

— Нет, говори. Только о другом, пожалуйста. Расскажи, как вы там живете, чем заняты…

— Как живем? Трудно ответить исчерпывающе. Мы привыкаем, или уже привыкли, и они тоже привыкли к нам. Конечно, и привыкнув, мы отличаемся от них.

— Там много таких, как вы?

— Нет. И не будет много: после нас состоится еще лишь одна релятивистская экспедиция, она уйдет через два года. Потом Земля перестанет их посылать.

— Почему?

— Начнется разработка гиперпространственных полетов. Ты не устала? Пойдем помедленнее.

— Нет, я чувствую себя хорошо. Чем вы там занимаетесь?

Александр ответил не сразу, и пауза сказала Кире, что с этим, наверное, не все в порядке. Александр шел и насвистывал какую-то протяжную мелодию.

— Чем занимаемся… — ответил он наконец. — Выбор там не узок. Пилоты все так же летают. — Он вздохнул. — На приземельских линиях.

Звездники на приземельских линиях — не дальше Луны — это было немного, и Кира отлично поняла это.

— А ты?

— Нет. Я ведь никогда не был пилотом, и к тому же за десять лет можно соскучиться по Земле на всю жизнь. Первые месяц-два после возвращения мы вообще не могли делать ничего другого, только ходили и смотрели. Не потому, чтобы что-то казалось нам странным, а просто — это была Земля…

— Значит, по-прежнему астрофизика?

— На сей раз хронофизика, это интереснее.

— Ты же говорил, что ты не хронофизик!

— Да, — сказал он резко. — Я — что-то вроде лаборанта. Ясно? На настоящую науку меня не хватает. Да и всех остальных.

— Почему же именно хронофизика?

— Так уж получилось. Приехав, мы заинтересовали в первую очередь именно представителей этой науки.

— Сегодня из тебя приходится каждое слово вытягивать. Пойми же, мне интересно!

— Ну, нам удалось получить в полете некоторые факты; не будь их, вопрос о втором измерении времени и сейчас стоял бы на месте. Хотя объективно мы не были готовы заниматься такими вопросами: нам просто повезло. Установленные факты никуда не укладывались, интерпретировать их нам, естественно, было не по силам. Но когда мы вернулись и представили отчеты экспедиции, их физики ухватились за наши наблюдения и смогли построить теорию и даже провести строгий эксперимент. Некогда опыт Майкельсона пригодился для вывода теории относительности. А на этот раз те самые сигналы, на поиски источника которых мы летели, оказались… Как бы это сказать… Я ведь не популяризатор, лучше дома я напишу тебе уравнения…

— Ну, хоть как-нибудь!

— В общем, это были сигналы, посланные в будущее и изогнувшиеся во времени вследствие определенного стечения обстоятельств, а мы сыграли в этом некоторую роль — не наш корабль, конечно, но явления, возникшие в результате наших действий, астрофизических экспериментов, зондирования звезды… В этом роде, понимаешь? Конечно, нам такая интерпретация фактов и в голову не пришла, но существенным оказалось то, что уже там, в полете, кто-то все-таки попытался связать их с проблемой времени; иначе все это не нашло бы отражения в материалах экспедиции и люди будущего еще некоторое время о них ничего не узнали бы. Вот так обстояло дело.

— А тот человек, который подумал о времени… наверное, он гений?

— Да нет, — сказал Александр. — Какой там гений.

— Но он смог…

— Наверное, время чем-то досадило ему. И он во что бы то ни стало хотел перехитрить время. В общем, конечно, сложно понять…

— Знаешь, — сказала Кира, — в твоих уравнениях я, наверное, не разберусь, как бы ни старалась. Но ведь это не значит, что я не могу понять ничего. Скажи: как вы там живете? Не только — что изучаете. Как живете?

Коснувшись ладонью ее волос, он задержал на них свою руку, потом рука соскользнула; Александр вгляделся в свою ладонь, то ли пытаясь найти на ней след прикосновения, то ли желая прочесть слова, которыми следовало ответить.

— Как живем? Представь: мы прилетели. Мы кто?

— Герои, — не задумываясь, ответила Кира.

— Герои. И по их представлениям — куда большие, чем по нашим. Естественно, всегда то, что представляется предкам нормой жизни, потомкам кажется сплошным преодолением трудностей. Так что для них мы преодолели не только то, что действительно было трудным, но и справились с тем, с чем, по нашему разумению, и справляться не надо было — это само собой подразумевалось. Иная эпоха, иной уровень жизни…

— Да. Итак, прилетели герои…

— Именно. Мы и в самом деле потратили много сил: такие полеты очень нелегки. Понемногу приходили в себя. Потянулись к работе. Они, потомки, это отлично понимали; менее всего они похожи на людей, способных чем-то удовлетвориться прежде времени, прожить без полного напряжения сил…

— Прости, я перебью. А на кого они вообще похожи?

— То есть? На людей… На нас с тобой: биологически люди не эволюционируют, во всяком случае, там это еще незаметно. Да, так они отлично понимали, какая перед нами трудность. Ведь, возвратившись почти сказочными героями и оставаясь такими — допустим на минуту — на весь остаток жизни, а мы не успели состариться, как видишь (он согнул руку, напрягая бицепс), мы ни в чем не разочаровались бы и никого бы в себе не разочаровали, в то время как начав заниматься тем же, чем занимались они, и неизбежно проявляя вначале беспомощность, делая кучу ошибок, заслуживая если не осуждения, то, во всяком случае, критики, мы могли перестать ощущать свою полезность.

— Но почему же? Ты ведь считался хорошим специалистом, а знания уже сегодня можно усваивать с такой быстротой, что за какой-нибудь месяц…

— Дело не в знаниях. — Он коротко рассмеялся, и Кира даже вздрогнула: так похож был этот смешок на его прежнюю манеру. — Наверное, я приехал специально, чтобы пожаловаться… Поплакать на груди. Вероятно, так оно и есть. Человек ведь редко сознает, в какой именно миг он достиг своей вершины. Ему хочется делать еще и еще… Пока ты жив, твоя жизнь еще не оправдана; ты не отдал всего, что можешь. Хочется отдавать. А на деле… Пока мы кажемся себе чем-то очень условным — этакая помесь древнего дедушки с несмышленым внуком; сумма, которая при делении все-таки не дает в среднем взрослого человека, способного разговаривать с ними, с потомками, на равных.

— Но почему же, я не понимаю!

— Мы слишком инертны, — с досадой сказал он. — Инерция мышления, интеллекта… Разум не может мгновенно приспособиться к совершенно новому. Он будет действовать по старым канонам, наперекор даже фактам и логике. Препятствия мы преодолеваем с помощью рассудка, но что может повлиять на него самого? Только другой интеллект; но тут есть, очевидно, нечто, подобное биологической несовместимости: психологическая несовместимость, что ли? Просто привить чужую мысль — если ты всем ходом жизни не подготовлен к ее восприятию — нельзя, она, как и чужая плоть, отомрет, будет отторгнута, произойдет некроз. Чтобы этого не произошло, разум надо предварительно подготовить, как готовят тело. Этим наши потомки и занимаются — с переменным успехом.

Он помолчал.

— Дело не в том, что мы чего-то не знаем. Мы — не чувствуем. Слишком много принципиально новых идей, и мы пока еще не готовы к их восприятию, хотя уже вызубрили уравнения. Легко научить человека говорить, что бога нет, — куда труднее заставить его даже в самых тяжелых случаях не обращать глаза к небу. Конечно, мы со всем согласны, потому что не можем опровергнуть. Но чтобы творить, недостаточно соглашаться или даже быть уверенным; надо дышать идеями, как воздухом. Но кислородом дышат и рыбы, и люди; только рыбы извлекают его из водного раствора и гибнут на воздухе, хотя усваивать кислород воздуха, казалось бы, куда легче. Так вот, мы привыкли дышать в воде и не можем иначе — только шевелим жабрами…

Он грустно усмехнулся и даже показал ладонями — как это они шевелят жабрами. Это действительно было смешно.

— Ну вот, я поплакал. Тебе не противно?

— Глупость. Слушай, а если бы ты заранее знал, что будет так, ты не полетел бы, правда?

Это можно было, пожалуй, принять за скрытый упрек: вот каково покидать меня, так хоть покайся напоследок! Александр поднял голову.

— А куда же я делся бы? — проговорил он удивленно. — Полет был неизбежен, даже больше — нужен.

— Ну, пусть, — сказала она со вздохом. — Значит, потомки вам помогают. Ну и чудесно.

— Видишь ли, все дело в том, что для нас из истории Земли выпало пятьсот лет. Это много. История оказалась разрезанной: кончалась на дне отлета и возобновлялась в день прилета, а между ними оказался ров в пятьсот лет. Его надо было засыпать. Шаг за шагом проследить весь ход человеческой мысли за эти пять столетий. От одной научной революции к другой. Подойти к последним выводам по достаточно пологому подъему.

— И это вам под силу?

— Да — если есть все нужные условия.

— У тебя они есть?

— Не все, — пробормотал он. — Ну, ладно. Послушай, мы оказались где-то…

— Вот река.

— Я имею в виду разговор. Кира… осталась немного часов. Давай проведем их так, словно ничего не случилось. Не было экспедиции. Мы не расставались. Просто гуляем, как обычно.

— Хорошо, — сказала она, решив, что это и впрямь самое лучшее. Он неизбежно уйдет; она неизбежно останется. И пусть все будет так, как он хочет: ведь все-таки он пришел к ней, а не наоборот.

Они шли берегом реки. Город остался далеко позади; в эту эпоху города обрывались сразу, не отделенные от лесов и лугов кольцом предприятий и свалок. Временами задувал ветерок — и смолкал, точно ему лень было дуть; листьям тоже было лень шевелиться и шуршать, катерам не хотелось двигаться, и они дремали на приколе, а попадавшимся изредка парам не надо было говорить, и они молчали. Только звездам хотелось светить, и они горели, и мерцали, и звали стремящееся вдаль человечество, а реке хотелось течь, и она текла, и отражала звезды, и играла с ними, легко перебрасывая светила с одной волны на другую. Вода не стремилась к звездам, потому что светила были в ней, а рекам этого достаточно; только человеку мало тех звезд, которые живут в нем, и он ищет, и всегда будет искать еще и другие. Река текла, изредка в ней всплескивала рыба; один раз тихо проскользнула лодка — еще кому-то, видно, не спалось, но он был один и поверял свои мысли лодке и реке. Они же по-своему отвечали ему, и он понимал их язык, как всякий человек может понять язык реки, язык деревьев, язык звезд, стоит лишь ему вспомнить, что и река, и деревья, и звезды — это та же материя, из которой возник и он сам, и так же существуют во времени. Но вот язык времени — можно ли понять его? Можно ли доказать времени, что очень жестоко — забирать самого дорогого человека и забрасывать его далеко, очень далеко, и делать это так, чтобы он даже не чувствовал себя виноватым!

— Значит, гуляем, как обычно?

— Конечно.

— А я не могу, как обычно! Никто не вынесет этого: дважды в течение суток расставаться навеки с одним и тем же — с тобой! Это мука: делать вид, что мы гуляем, как всегда, хотя каждый миг я помню, что все лучшее — позади. Как мне жаль того, что позади, Алька! Будь это возможно — я без конца возвращалась бы и возвращалась назад, в самые счастливые дни жизни, и переживала бы их заново. Но вот ты можешь вернуться, а я — нет, мне придется жить от одной встречи с тобою до другой, а ведь они, наверное, будут происходить не часто. Ты жесток; ты лишил меня даже надежды на то, что обстоятельства заставят вас возвратиться через неделю или через год. А ты хочешь, чтобы я гуляла с тобой, как в прошлом, которое для меня неповторимо, и думала о будущем, которое недостижимо. Я не хочу! Не хочу сейчас быть счастливой: тем тяжелее будет потом. Вы ушли, а мы, оставшиеся, перестали быть нужными вам…

— Ты ничего не понимаешь! — крикнул он. — Как это — не нужны? Ты — это и есть то, чего потомки мне дать не в состоянии, и без чего мне никогда не перешагнуть через все эти века. Разве это не ясно?

Кира внезапно остановилась и схватила его за руки.

— Алька! — сказала она.

— Ну, да! — сказал он. — В этом все дело.

— Я чувствовала, что ты прилетел не просто так. Я нужна тебе там. Потому что тебе без меня плохо!

— Да, — сказал он. — Мне без тебя очень плохо.

— Я же ничего не могу сделать. Или могу? Говори!

— Если бы захотела, — после паузы сказал Александр, — ты бы смогла.

9. Перед рассветом. За городом

Кира не поверила своим ушам — так это прозвучало просто. Она наморщила лоб:

— Я бы смогла… Что я смогла бы?

— Быть со мною. Там.

— Да говори же, пожалуйста, не иероглифами!

Она вспылила; это было еще ничего, она готова была его ударить, и не как-нибудь, а больно.

— Почему ты не объяснил сразу же, что прилетел за мной?

— Видишь ли… Ты ведь сказала, что ни за что не расстанешься со своим временем.

— Но ведь я не знала! Ты был такой благополучный, такой гордый и независимый, а я распухла от рева… Поворачиваем.

— Куда?

— Домой! Раз я могу что-то сделать, я не стану терять времени. И объясни мне все. Скорее. Ну?

Он подчинился.

— Помнишь, я говорил еще об одной релятивистской экспедиции — последней? Там, в будущем, мы уже получили ее сигналы. Она стартовала через два года после нас, корабль ее обладал теми же характеристиками, — он сейчас уже почти готов, скоро начнется его монтаж на орбите. Параметры рейса подобны нашим. Расчет времени показывает…

— Ну, ты же не на кафедре!

— Короче говоря, они должны были вернуться на Землю тоже через два года после нас. А после нашего финиша прошло уже почти столько времени. Так что до их прибытия — там, в будущем, — осталось, ну, месяца два.

— Через два месяца ты встретишь их там?

— Вот именно.

— Трудно поверить. Но раз это говоришь ты…

— А главное — участники экспедиции, возвратившись, станут нашими современниками!

— Понятно, — тихо проговорила Кира. — Значит, я должна принять участие в этой экспедиции.

Она помолчала, пытаясь представить, насколько сложна задача.

— И для этого я должна стать специалистом в одной из космических наук?

— Или в космической технике. Но не просто специалистом — одним из лучших. Конкурс будет жестким, если судить по тому, как отбирали нас.

— И всего за два года?

— Вдвое быстрее: состав экспедиции утверждается за год до отлета, разве ты не помнишь?

— А у меня еще на полгода работы с театром…

— Брось ее.

Кира покачала головой.

— Не могу. Проект надо закончить.

— Почему?

— А почему ты не мог не лететь?

Александр замедлил шаги.

— Что же, некуда торопиться, если так…

Он произнес это со вздохом, но Кире показалось, что кроме сожаления, в его вздохе и еще что-то. Она с подозрением взглянула на него.

— Кажется, ты не совсем искренен.

Александр молчал.

— Не хочешь говорить? Но ты напрасно сомневаешься, Алька. Мне выносливости не занимать, я закончу проект — и за это же время стану специалистом. Одним из лучших. Стану, ты понимаешь? Веришь?

— Верю, — кивнул он, потому что действительно верил. — Хотя ты не представляешь себе, какой это труд.

— Ничего. Там ведь понадобятся специалисты по строительству станций на планетах?

— Да, такие предусмотрены в экспедициях.

— Вот этим я и займусь. Такая работа мне под силу. Я ведь не самый плохой архитектор в мире, — похвасталась она, хотя Александр уже давно знал, что она была хорошим архитектором. — А что касается работы в космосе… остановись на минутку. — Раскрыв сумочку, Кира торопливо рылась в ней. — На, возьми… И это подержи…

— Зачем?

— Просто мне надо найти одну вещь. Ага!

Она вытащила плоскую коробочку телеабонента. Выдвинув тоненькую антенну, включила. — Ну вот, научная микротека — прекрасная помощница. Называй побыстрее!

— Что же? — спросил он, но тут же понял. — Так… Программы общей подготовки для кандидатов в звездные экспедиции, с дополнениями прошлого и этого годов — четыре кристалла…

Кира негромко повторила, поднеся коробочку к губам. Через секунду на поверхности коробочки зажглась синяя точка: заказ был принят.

— Основы космического строительства — два кристалла… Минералогия планет… Стройматериалы: организация производства и использование в условиях систем звезд класса К… Космостроительная техника… Атмосферы планет, издание этого года… Дальше: архитектура внеземных станций… Биологическая защита… Водо— и воздухоснабжение в известных и предполагаемых условиях, два кристалла…

— Не так быстро, — Кира положила пальцы на его рукав и продолжала посылать заказы. Александр продиктовал еще десяток названий, после чего Кира назвала адрес и выключила аппарат.

— Я использую свою технику, — сказала она, — буду учиться наяву и во сне. Ты доволен? Ну, говори же: ты счастлив, ты уверен во мне больше, чем когда-либо, ты простишь мне за это все… что могло быть!

Александр стоял, держа в ладонях содержимое ее сумочки.

— Опять молчишь? Да сунь все это в сумку!

— Кира, милая… Главного ты пока не знаешь.

Его тон снова не понравился ей:

— Слушаю?

— Понимаешь… мы там, в будущем, знаем, что эта экспедиция возвращается. Но, судя по сообщениям, она оказалась не столь удачной, как наша. Они возвращаются, но не все. Не все!

— Понимаю.

— Мы еще не знаем, сколько погибло, и главное — кто…

— Я полечу.

— Но если…

— А я не боюсь. Есть ради чего рисковать.

— Ты хочешь сказать — ради меня?

— Ради себя самой: ведь и ты нужен мне. «А кое-кто напрасно ждал все эти годы, — подумала она внезапно. Что же, его жаль. Но помочь нечем».

— А я говорю откровенно, Кира: я боюсь.

— Зачем же ты… зачем ты дал эту надежду?

— Не знаю, что со мной, — сказал Александр хмуро. — Я ехал к тебе именно затем, чтобы позвать. И был уверен: ни с одним из нас ничего не может случиться. Даже в момент размыва…

— Что это? Объясни.

— Просто термин хронодинамики. Явление, сопутствующее началу поворота во времени, выходу во второе измерение, момент наименьшей устойчивости системы. Бывали случаи, когда…

— Когда происходили катастрофы?

— Ну, что-то в этом роде. Но даже и в это время я был уверен, что все кончится благополучно. Знал, что еще увижу тебя, а сейчас — боюсь. И думаю, что не имею права посылать тебя в опасность.

— Да разве ты меня посылаешь? Я лечу сама. Кстати, я и без тебя додумалась бы до этого. Не понимаю одного: судя по твоему рассказу, эта техника для перемещения во времени у вас еще не очень совершенна. Как же они берут пассажиров?

— Каких пассажиров?

— Взяли же тебя!

— Ну… мм… Я очень попросил.

— Алька! — сказала она настойчиво. — Ну-ка, взгляни на меня!

— Ну, я имел в конце-концов право…

— Ага! Какое же? Молчишь? Кто обнаружил эти сигналы в экспедиции? И кто связал их с проблемой времени?

— Тот, кому повезло, — ответил Александр, пожимая плечами.

— Милый, твои ответы, как загадки для детей: разгадка тут же, она просто написана вверх ногами. Я ведь знаю, чем ты должен был заниматься на корабле! Даже больше: я не забыла, о чем вы спорили еще до отлета.

— С Евгением? Он возражал. Но его сопротивление и помогло мне потом найти нужную точку зрения.

— Бедный Евгений, — сказала Кира, подавляя возникшее на миг искушение рассказать о сегодняшнем визите этого человека. — А теперь скажи: что помогло тебе перехитрить время?

Александр потянул себя за ухо и сказал:

— Ты.

— И после этого ты хочешь, чтобы я не шла на риск? Послушай, если ты просто намерен заставить решать меня одну, это не получится, можешь не умывать рук. Я тебе по-настоящему нужна там?

— Еще как! Я же объяснил тебе…

— Вот ты и решил. Потому что слово «лети» — всего лишь другой способ выразить то же самое. Итак, через два месяца мы окажемся вместе — и навсегда!

— Но для тебя пройдут не два месяца, Кир: двенадцать лет, и не таких уж легких.

— Ты же перенес их! А я выносливее тебя. И сейчас у меня еще прибавилось сил. Мне только хочется представить все как можно яснее. Вообрази: время прошло, я прилетела и мы встретились снова. Как это произойдет?

— Будет хорошая погода, — начал он после паузы. — Весь город переселится на пляж. Я привезу тебя туда прямо с космодрома. Возьмем яхту. Под парусами уйдем на острова…

— Погоди, какие острова?

— А? Ну, там они есть, ты увидишь. Очень оригинальная кон…

— А потом?

— Пойдем в концерт. А ночью поплывем в подводный город. Хочешь в подводный город?

— Куда угодно, — сказала она. — Только с тобой.

— А мне угодно, — проговорил Александр, — нести тебя на руках.

Он и в самом деле поднял ее на руки и понес — он и раньше носил ее так и не уставал, силы в нем было много, и двенадцать лет, кажется, ее не убавили.

— Вот так я унесу тебя к морю. Будем просто лежать на песке и загорать.

— Или строить из песка внеземные станции, — сказала Кира, делая вид, будто засыпает у него на руках. Но тут же напрягла мускулы, чтобы высвободиться: она была слишком возбуждена и ей не хотелось покоя.

— Да, — сказал Александр, помогая ей встать на ноги. — Так оно и будет.

— Не пойму одного, — сказала Кира, оправляя плащ. — Разве ты не мог перед тем, как вернуться ко мне, найти в архивах список улетевших с последней экспедицией?

— Возможно, я и сумел бы, — задумчиво ответил он. — Хотя трудно проследить за судьбой каждого отдельного человека. Я не пытался, потому что… ну, потому что боялся не найти там твоего имени.

Кира кивнула. Они возвращались в город другим путем, все время держась близ реки, уходя от зари, которая догоняла их. Позади, на горизонте, возникла яркая полоса и быстро расширялась. Ее отблеск поднялся выше деревьев. Кира взглянула вверх. Звезды гасли, но солнце уже готовилось сиять, и птицы пробовали голоса.

— А птицы там есть?

— Птицы, и цветы, и все. Тебе там понравится.

Кира кивнула, представляя себе тот мир, легкий и элегантный, и уже отыскивая свое место в нем.

— А как там строят? Расскажи.

— Ну, ты же знаешь, — я ничего в этом не понимаю.

— Просто опиши, что видел.

— Попробую, — вздохнул он. — Представляю, как беспомощно это прозвучит для специалиста…

Он стал рассказывать, рисуя в воздухе руками, и один раз даже остановился, чтобы нацарапать на песке контуры — получилась какая-то виноградная гроздь. Рассветные бестеневые сумерки делали линии почти неразличимыми, но Кира разобралась и пожала плечами:

— Не понимаю, какой в этом смысл.

— Они ведь не связаны гравитацией, у них в каждой системе свой центр тяготения, — пояснил Александр. — Наше направление верх — низ в данном случае неприменимо.

— Ах, вот оно что…

Все было новым и странным, кое с чем Кира не согласилась бы, многого просто не понимала. Было ясно лишь, что это — архитектура других материалов и техники, задач и потребностей, и эстетические критерии за пятьсот лет тоже, конечно, подверглись изменениям.

— А что у вас находится там, где сейчас площадь?..

Она назвала место, где встанет здание театра. Александр помолчал, припоминая.

— Ну конечно, как я сразу не сообразил: там сейчас Большая игла.

— Там стоит большая игла? Что это? — спросила Кира каким-то чужим голосом.

— Устройство для гиперсвязи. Не стоит, а парит. Очень красивое сооружение, для тех времен…

— Ты — как пророк, — грустно сказала Кира. — Но пророкам хочешь — веришь, хочешь — нет, а ты все знаешь точно, с тобой не поспоришь, как бы ни хотелось подчас. Вот, значит, и театр мой не доживет…

Александр проворчал что-то, досадуя на себя: увлекся и сказал, чего не следовало. Он попытался утешить ее:

— Откровенно говоря, из того, что есть в городе сейчас, сохранилось немногое, да и то — не всегда лучшее. Ты огорчилась?

— Нет, — неохотно{1} ответила она.

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем. Просто: ночь прошла, наступило утро…

10. Утро. Дома

Наступило утро, и город, в который они вошли, охватил их сразу — еще по-ночному тихий, но неуловимые краски ночи, ее иррациональные линии исчезли, уступив место трезвой ясности. Они взяли машину. Город бежал, торопясь зайти им за спину. Из невидимых магистралей в срезах тротуаров ударили струи воды, светлый пластик улиц потемнел, потом в нем отразилось утро. Из машины Кира вышла первой и несколько секунд постояла перед домом. Ей вдруг показалось, что ничего не было и она только что возвратилась с космодрома, и сейчас снова услышит шаги за спиной. Шаги и в самом деле раздались — шаги Александра. Он обогнал ее и распахнул дверь. Она медлила.

— Прошу, королева, — произнес Александр, склоняясь.

— Ответь: ты будешь меня любить? Что бы ни произошло?

Вместо ответа он подхватил ее на руки и внес в дом. От прикосновения его рук возникла тревога; кто-то посторонний подумал за нее, что она так и не успела навести дома порядок. Эта была последняя мысль из реального мира. Затем время остановилось.

Минула вечность, когда Кира порывисто поднялась, чтобы взглянуть на часы.

— Нет, — сказал Александр, не открывая глаз. — Не беспокойся. Они предупредят — за четверть часа.

Она кивнула и отвернулась, не пытаясь объяснить, что ее интерес к прибору, измеряющему время, был вызван иной причиной: почему-то подумалось, что все сроки уже прошли, а Александр остался с нею и не случилось ничего страшного… На самом деле время, оказалось, шло гораздо медленнее. Александр обеспокоенно спросил:

— Ты обиделась? Но ведь я…

— Нет, нет, — устало проговорила она. — Хочется пить. — Она и в самом деле ощутила во рту какую-то горечь.

Он неохотно поднялся, затем Кира услышала шаги. Александр еще не успел отправить заказ, когда Кира, надев халат, показалась в дверях. Он подошел к ней и хотел обнять, но она отстранилась:

— Алька, подожди. Скажи: у тебя нет сомнений в том, что мы избрали правильный путь?

— Не понимаю, — проговорил он, настораживаясь.

— И я не понимаю, но что-то не так…

— Конечно, готовиться будет тяжело…

— Разве дело в этом? Работать я умею. И даже то, что новые знания там не пригодятся — тоже ничего: мало ли ненужных вещей мы запоминаем… Но… Вот: что же в том мире буду делать я?

— Ах, вот что! — Александр облегченно перевел дыхание. — Ну, найдешь занятие по вкусу.

— А мне по вкусу мое дело. Но там — окажется ли оно мне по силам?

— Ну… я полагаю, — сказал он без уверенности в голосе.

— Только искренне.

— Н-не знаю, — сказал он, ухватившись за мочку уха.

— А я почти уверена, что нет. То, о чем ты рассказывал, мне чуждо. Я вряд ли смогу, как ты говорил, дышать этим.

Александр почувствовал, что должен сказать сейчас что-то значительное и хорошее, чтобы все их планы не рухнули, опрокинутые непониманием. Но ничего не приходило в голову.

— Вечерами будем гулять, — вернулся он к самой спокойной из тем. — Ты и не узнаешь окрестностей…

— Да? — безразлично спросила она, но за кажущимся безразличием он почувствовал боль.

— Тебе неинтересно?

Кира вздохнула.

— Ну ладно, — сказала она, — все будет очень хорошо. Давай завтракать, время идет.

Они ели лениво и мало — у обоих сразу пропал аппетит. Почти полные тарелки одна за другой возвращались на диск и исчезали где-то в путанице пищевых коммуникаций. Александр налил вина и теперь задумчиво глядел на пузырьки; растворенный в вине газ улетучивался, и так же улетучивалось — он чувствовал — взаимопонимание, которое совсем было установилось между ними. Этот процесс надо было прервать, пока он не зашел слишком далеко.

— Можно подумать, — сказал он, — что ты сомневаешься.

— Нет. Я вижу все, о чем ты рассказывал. Но этого слишком мало. Скажи еще раз: я нужна тебе — там?

— Говорю еще раз: нужна — даже не то слово.

— А какая?

— Что — какая?

— Какая я тебе нужна?

Он пожал плечами.

— Такая, какая ты есть.

Она рассмеялась, но смех этот был похож на рыдание.

— Но ведь такая я — здесь. А там?

— Ах, так это тебя смущает? Конечно, ты станешь на дюжину лет старше; но какое это имеет для нас значение?

Кира усмехнулась; конечно, она думала и об этих двенадцати годах, но главное заключалось вовсе не в них.

— Ты не угадал. Дело в том, что там ведь я не буду такой, как сейчас.

Он взглянул недоуменно.

— Я, наверное, разучился понимать тебя.

— Ну, зачем же так мрачно, — сказала Кира, улыбаясь, хотя губы плохо слушались ее. — Налей еще.

— Пожалуйста. Поставить музыку?

— А ты не привез ничего оттуда? Хоть бы послушать, что и как там исполняют…

— Нет, — он развел руками, — собирался наспех. Да ты скоро услышишь все на месте.

— Знаешь, — сказала она, — я не полечу, — и выпила вино.

— Ты…

— Я решила. Так будет лучше.

В наступившей тишине жужжание часов казалось оглушительным. Александр взял стакан и медленно водил пальцем по его верхней грани. Раздался печальный, пронзительный звон; стакан запел. Кира повела плечами.

— Что же, правильно, — сказал Александр почти беззвучно, глядя мимо нее. — Риск слишком велик.

— Не поэтому, — ровным голосом возразила она.

— Почему же?

— Не знаю… Это не нужно.

— Кому?

— Никому. Тебе.

— Ну, — запальчиво сказал он, — мне лучше знать!

— Ты просто не подумал как следует. Со мной тебе не станет легче. Вдвое тяжелее.

— С чего бы это?

— Очень просто. Ведь там я не смогу жить так, как здесь.

— Куда лучше!

— Ведь работать всерьез я там не сумею!

— Мало ли на свете дел? Главное — оставаться самим собой. Вот я, например.

— Нет, и ты тоже не тот. Совсем не тот.

— Ага, хуже?

— Нет. Но — другой. Да ты и сам знаешь… Ты привез туда открытие. А с чем приеду я? Мои дома не доживут до той эпохи. А начинать сначала в сорок лет — смогу ли я? Будут ли силы?

— Ладно! — Александр махнул рукой. Не станем дискутировать. Все решено и чудесно. — Он отвернулся, но не смог сдержаться: — Если бы ты по-настоящему любила…

— Молчи! Вот если бы я не любила — тогда я могла бы и не рассуждать об этом. Я ведь не очень честолюбива, и создать что-нибудь настоящее мне хочется в первую очередь не ради себя. Я полетела бы, не колеблясь: как-никак интересно посмотреть, что происходит там, в будущем. Будь ты мне безразличен, я не стала бы бояться, что тебе со мною станет тяжелее. А так оно и будет. Я чувствую, что моя вершина — еще впереди, и не хочу, чтобы нас обоих всю жизнь терзала мысль, что я ее так и не достигла. А там мне до нее не добраться.

— Да почему? — взорвался он и вскочил на ноги. — Почему? Как ты не понимаешь, что здесь тебе тоже будет недоставать меня, а там — вдвоем — мы станем вчетверо сильнее?

Кира молчала, и со стороны могло показаться, что она анализирует его слова, стремясь поверить им. На самом же деле она просто прислушивалась к голосу логики, и голос этот говорил ей то же, что и раньше. Через минуту она покачала головой:

— Такие — вдвоем — мы не станем сильнее. Наоборот…

— Чушь. Прости, конечно… — спохватился он и поставил бокал на стол, сильно стукнув донышком.

— Не будем спорить, Алька. Прекрасно черпать силы в любви: я — в тебе, ты — во мне. Но сколько этих сил понадобится, чтобы справиться со всем: с тоской о своем деле, своем времени…

— Хроностальгия, — проговорил он.

— Что?

— Так это называется. Болезнь. Тоска по своему времени, по своей эпохе. Но не есть ли это…

— Видишь, даже название есть…

— Я говорю: не есть ли это всего лишь неизбежная тоска о детстве, посещающая порой каждого? Но разве…

— Да, черпать силы в любви. Но, чтобы черпать, надо откуда-то браться этим силам? Я готова отдать тебе все, и если ради тебя надо лететь и погибнуть — я полечу без слов. Но не погибнуть, прилететь, быть с тобой — и ощущать, как с каждым днем будет иссякать то, ради чего все сделано, — это ужасно. Ведь у нас только и есть, что наше дело…

— Как оно может иссякнуть?

— Что же останется от меня там? Любовь — не только объятия, это знает каждый пятнадцатилетний. Нужная тебе я — это еще и то, что я делаю, что думаю, и — как делаю, как думаю… Но ведь там я буду делать не то, и думать не так, и это уже не буду я, которую ты любишь. Хуже, слабее, неопределеннее… И жить так, ежедневно видеть, как другой нуждается в твоей поддержке, — и не уметь поддержать его — вот что ожидает каждого из нас. Я не хочу убить любовь своими руками. А это значит: у нас нет дополнительного источника сил — общей эпохи; и мы должны остаться каждый в своем времени.

— Вот тут-то она и кончится, — сказал Александр мрачно. — Другое дело, если бы я не возвращался и ты сохранила бы меня в памяти таким, каким я был до старта — на вершине. А сейчас…

— Я очень, очень благодарна тебе. Ради меня ты пронизал время в обратном направлении, совершил подвиг…

— Не надо; я тоже давно переболел честолюбием, и мне нужны не титулы. Но только… Признайся, Кир: может быть, ты просто побаиваешься? Тут ты права: жертвы будут.

— Ну, хорошо, — согласилась она. — Пусть все дело будет в том, что я испугалась. Струсила. Не решилась. Это тебя устраивает?

Александр не ответил; оба замолчали, чувствуя, что продолжение разговора приведет к ссоре, а никто из них не хотел ссоры, которая должна была бы продлиться пятьсот лет — и еще сколько-то. Потом он взглянул на часы.

— Еще много времени. Займемся чем-нибудь?

— Хочешь почитать?

— Нет смысла, — отказался он. — Лучшее из того, что сейчас написано, я могу прочесть и там. А остальное не стоит. Лучше шахматы.

— Слишком сложно. Не могу думать сейчас.

— Что еще можно придумать?

— Крестики-нолики, — подумав, сказала Кира и улыбнулась. — Как в детстве. Глупо?

— Как и все остальное, — проворчал он. — Давай.

Они играли в крестики-нолики, рисуя на бумаге одну табличку за другой. Кира выигрывала чаще. Внезапно Александр отшвырнул карандаш:

— И все-таки не понимаю…

— Что тут непонятного? — Кира отозвалась сразу: каждый миг она была готова к продолжению разговора, отлично понимая, что Александр все еще не примирился с ее решением. — Ты предлагаешь мне великолепный медовый месяц. Но он кончится; мы очнемся — и пожалеем, что возврата нет.

— Медовый месяц? Ошибаешься. Войти в ту жизнь — это будет не так-то легко. Это… Но ты решила окончательно?

— Да, — сказала она, взяла карандаш и поставила крестик.

— Тогда скажи: почему раньше женщины и не задумывались над этим? Они знали, что нужны, и они шли. Женщины были какими-то другими? Сильнее?

— Раньше? — задумчиво спросила Кира, отдавая ему карандаш. — Наверное, у них было что-то, чего нет у меня. Ты хочешь, чтобы я знала все. Я ведь не жила раньше. Не знаю.

— Жаль, — сказал он и нарисовал на табличке жирный нолик. — И все равно я не могу с этим примириться.

— А я, ты думаешь, могу? Мне так хочется, так невыносимо хочется найти у себя хоть какую-то ошибку! Ты ведь не представляешь, каким ущербным кажется мне будущее без тебя… Но я не нахожу возражений, и ты тоже. Ты прав — не надо больше об этом.

Она поставила еще один крестик:

— Ты проиграл.

— Да.

— Еще?

— Нет, — сказал он. — Хватит. Все равно я проиграю. Еще два часа… Мне придется провести их тут: хронокар — машина экспедиции вынырнет здесь, за домом, и я должен буду сесть сразу, чтобы никто не успел их заметить.

— Пожалуйста. Что тебе предложить?

— Да ничего. Посижу просто так на диване, подышу воздухом этого дома — в последний раз. Только не давай мне уснуть, а то просплю.

— Понимаю: ночь без сна.

— Вторая, — пробормотал он, устраиваясь на диване. — Перед стартом там тоже хватало работы… Я бы вышел в сад, но меня ведь тоже не должны видеть: я теперь не человек, а феномен.

— Ты мне напомнил: время полить цветы. Сиди, дыши… Я быстро.

Кира вышла в соседнюю комнату, прошла в автоматную, открыла дверку приемника: заказанные кристаллы лежали там, никому ненужные. Она хотела, нажав кнопку, отправить их обратно, потом передумала: это она сделает, когда Александр уедет, при нем такой поступок выглядел бы так, словно она старалась поскорее избавиться от всего, связанного с его зовом… Она настроила садовые автоматы и вышла из дому.

Цветы стояли, словно наблюдая за нею, листья переливались в отблесках росы. Было тихо, и очень явственно прозвучал шорох подъехавшей машины. Автоматы пустили воду, но и сквозь ее шелест Кира услышала звуки шагов. Кто-то открыл калитку. Кира вздрогнула: Александра не должны увидеть… Она шагнула навстречу.

— Здравствуй, — сказал Евгений. — Как ты спала? — Он внимательно вгляделся в ее лицо. — Ого! Не ошибусь, сказав, что ты вообще не спала! — Он подошел ближе и остановился совсем рядом. — Тебе будет нелегко, я предупреждал. С этим надо порывать сразу. Что поделать? Он не вернется…

Она улыбнулась уверенности его слов.

— Ага, — сказал он. — Уже лучше. Знаешь что? Я нашел для тебя чудесную квартирку. В твоем же доме. Машина ждет. А я не стану надоедать тебе, сама понимаешь…

— Спасибо, — сказала Кира, по-прежнему улыбаясь. — Спасибо за заботу. Только не надо: я никуда не собираюсь отсюда.

— Будешь терзать себя?

— Наверное, — задумчиво сказала она, — я это заслужила.

— Глупости.

— А если уеду — то куда-нибудь очень далеко. В Африку, на Южный полюс… Может быть, я позову тебя оттуда. Приедешь?

— Сразу же! — сказал он.

— Вот как? Расскажи, как ты это сделаешь?

Он пожал плечами:

— Очень просто. Упакую свою лабораторию… Закажу, чтобы там, на полюсе, мне построили подходящее здание… Кстати, а как у них с энергетикой? Мне нужны немалые мощности.

— Боюсь, что мощностей не хватит. И здание — построят ли его?

— Ну, — сказал он, — что-нибудь да придумается. И потом, почему обязательно полюс? На побережье Антарктиды великолепные энергоцентрали, они там не знают, куда девать мощность. Соглашайся на побережье, а?

— Подумаю, — сказала она. — Значит, со всей лабораторией?

— У меня сейчас решаются такие проблемы! Не бросать же их. Или ты хочешь туда ненадолго?

— Насовсем.

— Ну, может, я успею к тому времени закончить…

— Да нет, не торопись, — сказала Кира. — Я шучу. Никуда я не собираюсь. И не жди меня, советую от души. Не стоит. Я ведь достаточно упряма.

— Будешь хранить память?

— Буду.

— Знаешь что? Иди, поспи. А я приду вечером.

— Вечером меня не будет дома.

— Тогда завтра утром. Нет, не завтра… Послезавтра утром.

Он повернулся; Кира отрицательно покачала головой, но он уже не видел этого. Снова зашуршала машина, потом шорох рассеялся в утренней тишине. Автоматы кончали поливку. Значит, лабораторию — с собой. Он такой же… Выходит, мы одинаковы? Значит, прав Александр, если мы с Евгением одинаковы. Но в чем ошибка?..

Она все еще глядела вслед уехавшей машине, опираясь о полуотворенную калитку. Потом что-то другое привлекло ее внимание и заставило повернуть голову. Из соседнего дома вышел человек. Светлые вьющиеся волосы падали на его лоб. Очень большие глаза отражали мир, ход важнейших мыслей угадывался по лицу — размышлений о мире, который весь, до последней травинки и винтика, принадлежал этому человеку, и оставалось только освоить его, как следует. Преобразователь, он стремился вперед, пытливо оглядывая все, что попадало в поле его зрения; встретив взгляд Киры, он улыбнулся, и Кира улыбнулась в ответ так, как не улыбалась еще никому и никогда, и почувствовала, как что-то поворачивается в ее душе, причиняя боль и радость одновременно. Человек поздоровался исполненным достоинства кивком и прошел дальше. Еще не умея как следует ходить, он широко расставлял ноги, иногда с размаху садился на тротуар, но тотчас же поднимался и упрямо шел дальше, волоча за собой какую-то из новейших моделей звездного корабля с отломанным рефлектором и расплющенным жилым отсеком… Кира затаила дыхание и почувствовала, как влажнеют глаза. Потом повернулась и кинулась в дом.

Александр спал сидя, откинув голову на спинку дивана. Кира подошла к нему и тряхнула за плечо.

— Я готов, — пробормотал он, не открывая глаз. — Сигнал? Сейчас… Одну минуту…

— Алька! — настойчиво сказала она. — Да проснись же на миг! Ты мне ничего не рассказал о детях!

Он открыл глаза и поморгал, с трудом приходя в себя.

— Прости… Дети? Что дети? Ах, там? Обыкновенные… маленькие… Смешные…

— Да нет! Слушай, а если бы мы были там… нам дали бы разрешение? Мы могли бы?..

Александр недоуменно взглянул на нее:

— Разрешение? Погоди… А, я совсем забыл… Там ничего этого не надо. Эти проблемы давно решены. Забыл, что тут, у нас, еще существует ограничение…

— Значит, мы сможем?

Но Александр, так и не совладав со сном, опять шумно задышал. Кира отпустила его плечо и села рядом, и почувствовала, как он, не просыпаясь, нащупал ее пальцы и сжал в своих. Кира сидела, улыбаясь. «Архитектор!» — подумала она о себе. Потом нахмурилась.

— Алька! — сказала она вслух. — Но если в эти два месяца ты что-то позволишь себе… Смотри!

Спящие часто улавливают настроение находящихся рядом; странный звук раздался, и Кира взглянула, не понимая. Звук повторился, подобный плеску воды, и на этот раз она сообразила. Александр спал; ему, наверное, снился счастливый сон, и он смеялся во сне, как смеются дети, у которых еще много хорошего впереди.

Исток

1

На покрывало — черное, усеянное множеством блесток — кто-то капнул бело-голубым. Капля расползалась по черному, заливая все, что видел глаз; вот уже под бело-голубым проступило зеленое и коричневое. Но по-прежнему стояла тишина, пустота лежала вокруг, и это не укладывалось в сознании. Тогда люди оторвались от приборов и экранов и стали глядеть друг на друга, недоумевая. Так они пропустили тот миг, когда капля отвердела и превратилась в выпуклый щит, испятнанный морями и облаками, пересеченный хребтами гор, растолкавших леса. Такое обращение происходит всякий раз, когда приближаешься со стороны светила к планете, населенной водами и лесами.

Расстояние сокращалось, а удивление росло в обратной пропорции. Но изумление не может расти бесконечно, рано или поздно наступает миг, когда оно перерождается в радость или печаль. И вот командир корабля, насупившись, сказал:

— Это не Исток.

Все разом шевельнулись, сами того не желая, но ни один не возразил и не согласился. Лишь главный штурман, человек, известный специалистам повсюду (капитанов знают все, штурманов — только профессионалы, но лишь их мнение и является важным), один он не выдержал тяжести недосказанных слов и проговорил:

— Прокладка правильна.

Он сказал это, как говорят о бесспорном факте, как произнес бы: «Идет четвертый год экспедиции к Истоку, обители старейшей цивилизации из всех, известных нам», или что-нибудь другое, понятное каждому. Но в двух словах, сказанных им, кроме прямого смысла, таился еще и второй, и все безошибочно расшифровали фразу штурмана так:

«Это — Исток. И даже будь в Галактике в миллион раз больше планет, это оказался бы только Исток, и ничто иное».

Командир не стал спорить. Он лишь взглянул на приборы, чьим назначением было обнаруживать искусственные тела в пространстве, тела, по которым узнают об уровне цивилизации точнее, чем из книг. Командир взглянул, зная, что все глаза послушно скользнут сейчас за его взором и увидят то же, что и он. Так и произошло; и все увидели, что приборы дремлют, не находя ничего, на чем стоило бы задержаться их неустанному вниманию. Командир перевел взгляд на аппараты, обученные всем языкам, на которых говорят населенные планеты; но и эти чуткие устройства молчали, не слыша ничего. Затем командир обратился к экрану, на котором планета повертывалась, нежась, и безмятежно позволяла разглядывать себя, словно ребенок, которому неведом стыд. Все повторили его движение — и увидели горы, и леса, и лениво струящиеся реки, и ослепительные моря, и местами — пухлые подушки облаков, — и ничего больше. Ничего, что носило бы следы разума. Только после этого все вновь посмотрели на хранителя курса.

Штурман передернул плечами под тонким комбинезоном и бессознательно шагнул вперед, чтобы уйти от скрестившихся на нем взглядов. Он приблизился к экрану, чей матовый диск упорно показывал, что у планеты нет тайн. Не было тайн, не было дорог и городов; планета ничем не могла порадовать прибывших с визитом. Это было непереносимо; штурман оперся рукой о панель экрана, приблизил лицо к тепловатому стеклу и поднял другую руку с просьбой, может быть, пощады, но все поняли — тишины. И взгляды умолкли; как это часто бывает, на краткий срок возобладала вера в то, что стоящий ближе всех к экрану видит больше, чем остальные, и, значит, видит истину. На самом же деле штурман не видел и не мог видеть ничего нового, но наступившая тишина позволила ему справиться с сомнениями.

— Ну что, штурман? — услышал он через мгновение. Это спросил командир, твердо знающий, что не годится ему слишком долго молчать, и еще менее позволительно — не знать и не видеть чего-то, что тут же, у всех на глазах, заметил другой. — Что там? Непохоже на цивилизацию, правда?

Штурман поднял руку и потер рукавом защищающее экран стекло, словно откуда-то взявшаяся пыль мешала разглядеть главное. Опять все люди, бывшие в рубке, качнулись вперед, но в их движении уже не было веры.

— Ничего! — заключил командир.

— Ничего, — откликнулся штурман после долгой и весомой паузы. — Нет следов: ни сигналов, ни маяков, ни кораблей, и городов я тоже не вижу. — Он покачал головой; но вслед за тем голос его окреп. — Но разве я обещал маяки и корабли? Это — Исток; вот все, что я могу сказать.

Командир поднял брови:

— Нет. Разве ты не видишь? Это не Исток; это другая, дикая планета.

Штурман дернул плечами, словно удар пришелся меж лопаток, в спину. Тогда справа, где стояли главные специалисты корабля и экспедиции, проговорил Альстер, энергетик:

— Мы надеялись получить здесь топливо для возвращения. У нас остался лишь резерв, лететь не на чем. Но я вижу внизу много органики и воды; этого достаточно для производства эргона. Прикажи садиться, командир.

— Да, — сказал командир сухо. — Заготовим топливо и вернемся к цивилизованным местам.

Он скомандовал, и звездный барк, наклонившись, кинулся вниз.

2

Это была обширная поляна, покрытая травой, густой и нежной, мягко-зеленой, созданной для того, чтобы ходить по ней, и лежать на ней, и прятать в нее лицо, и жевать стебельки ее в минуты раздумья. Поляна была в частых ромашках, в желтых одуванчиках, а дальше краснели цветы клевера, и к ним, минуя телескопические, увенчанные тугими ершиками соцветий стебли мятлика, с неторопливым достоинством летели пчелы, отличавшиеся от земных разве тем только, что обитали они не на Земле. Теплый запах лета плыл над поляной, и когда задувал ветерок, он приносил аромат длинных сосновых игл; лес окружал поляну со всех сторон, но от этого на ней не казалось тесно.

Наверное, тут можно было чувствовать себя как дома: ощутить лопатками упругость травы, расстегнуть воротник и, подложив ладони под затылок, долго смотреть в небо. Но люди были осторожны. Плавно опустившись в самом центре поляны, они долго еще не решались сойти на мягкую землю и лишь наблюдали в узкие иллюминаторы, стремясь убедиться, что опасность не подстерегает их уже на самых первых порах. Одновременно химики брали пробы воздуха и делали анализы, чтобы узнать, как дышится здесь. Дышать оказалось можно, бактериальной флоры, опасной для жизни, не обнаружилось, не возникало и других угроз; никто даже не показался на поляне, кроме какого-то зверька, который, то и дело высоко подпрыгивая, пересек ее, не обратив на звездолет особого внимания. И тогда люди открыли наконец люк.

Командир, тяжко звеня каблуками, спустился первым, за ним — другие. Они постояли молча, словно кучка кладоискателей, что копали долго и упорно, напрягаясь и истекая потом; вырыли наконец сундук — и вместо темного блеска старого золота увидели в разочарованном изумлении груду черепков едва обожженной глины. Командир ковырнул носком массивного башмака тонкий пепел, в который обратилась трава вокруг корабля. Он долго разглядывал пепел, а ветер потихоньку развеивал бурые частички, чтобы рассеять их по всей поляне и удобрить почву для лучшего роста уцелевших трав: известно же, что после костров лишь с новой силой разрастается то, что стремились обратить в золу. Но командир думал не об этом. Он поднял глаза, взгляд его нашел и притянул штурмана, и тот, косолапо ступая, вытиснулся из группы остальных.

— Надо найти воду и около нее смонтировать синтезаторы, — сказал командир. — Неизбежен риск: мы ведь летели не на дикую планету и у нас нет оружия, кроме личного. Нам под силу послать разве что легкую разведку. Правда, есть другой выход: выгрузить и собрать тяжелые машины, сделать их оружием если не нападения, то защиты. Но здесь, без механизмов, мы не справимся с этим раньше, чем в три дня, а время дорого. Так где же мы? Если это все-таки может быть Исток, попробуем обойтись без машин, если же нет… Теперь, осмотревшись и прислушавшись, выскажи свои мысли. Я хочу быть уверенным в том, что вправе сэкономить эти три дня.

Штурман не отвел взгляда.

— Не случилось ничего такого, — ответил он, — чтобы я перестал верить себе, приборам и формулам. Значит, это Исток.

Командир нахмурился, словно ожидал услышать не то.

— Но если это Исток, — подумал он вслух, — то иссякший; а так не бывает. История — не море с приливами и отливами, а река; реки же не текут к родникам. Пусть и не кратчайшим путем, но они стремятся вперед.

Штурман развел руками, словно оправдываясь, но промолчал.

— А как Исток мог иссякнуть? — продолжал командир. — Можно, конечно, предположить, что людям могучего мира надоело жить около этой звезды и они ушли в бескрайний простор — искать другое солнце…

Все подняли головы и посмотрели наверх, на ослабленное атмосферой, но все еще грозное на вид размашисто пылающее светило. В самом деле, уж не собиралась ли эта звезда стать Новой, и не потому ли люди покинули круги своя? А эта планета, вокруг которой корабль кружился, навивая нить за нитью, и на которую сел, — может быть, люди привели ее и поставили взамен своего дома, чтобы не нарушить равновесия в системе?

— Но если бы люди улетели, на планете или без нее, — возобновил свою речь командир, — они обязательно оставили бы какой-то знак, предупреждение, чтобы прилетевшие гости могли избежать опасности и знали, где искать Исток. Значит, этого не случилось. Что же касается иной судьбы… Конечно, всякая цивилизация, даже высокая, может при стечении обстоятельств заболеть и погибнуть, и тогда места, где жили люди, очень быстро зарастут бурьяном; но сохранятся руины городов, обрывки дорог, скелеты машин… Повышенный уровень радиации, наконец. Несчастья оставляют следы, хотя бы в виде могил. А тут? Безмятежность детства…

Штурман неуступчиво промолчал, а дозиметрист корабля, чьим долгом было определить уровень радиации, согласно кивнул, говоря:

— Радиация в пределах нормы, — и поднял руку с прибором как доказательство.

— И к тому же человечеству, достигшему уровня Истока, не может угрожать практически ничто, — заключил командир. — Ты ошибся: это другая планета. Что ты упорствуешь? Уж если я готов потерять эти три дня, то стоит ли тебе цепляться за них?

Штурман тяжело вздохнул. Ему очень хотелось признать свою ошибку, чтобы разрядить напряжение. Но он не мог сделать этого, не видя ее, и ответил:

— Я ошибся? Я сказал бы это с радостью. Но, видишь ли, тогда ошибся не я один. Тогда ошибались и Кеплер, и Ньютон, и Эйнштейн ошибался, а астрономия превратилась в гадание на картах. Согласись с этим — и я с чистым сердцем признаю, что исходил из неверных предпосылок, что законы, которыми мы все руководствовались, не распространяются на эту часть вселенной. Меня не страшат эти три дня, куда мне спешить? Но мое признание в ошибке ты можешь получить лишь такой ценой. Я уже в сотый раз мысленно прошел весь путь вычислений и расчетов курса, ясно увидел каждый сантиметр программы, побывал в каждой ячейке вычислителя и припомнил каждый день полета — и не нашел ничего, что позволило бы мне хотя бы заподозрить ошибку. Нет, корабль пришел точно к цели, не потратив ни лишнего грамма топлива, ни ватта энергии, ни секунды времени. Ты не удовлетворен, я вижу, но больше мне нечего сказать.

— Что значит — удовлетворен? — возразил капитан; как и всякий человек с волей, он обладал гордостью, противоречащей подчас здравому смыслу, и сейчас ему показалось обидным настаивать одному на осторожном решении, в то время как штурман выглядел храбрецом. — Почему — я? Где цивилизация, которая должна быть здесь? Мы не видим ее следов. Ты ведь споришь не со мной, штурман, — с фактом. Уж не хочешь ли ты сказать, — тем хуже для факта?

— Нет, не для факта. Его просто нет. Ты спрашиваешь: где следы цивилизации? Но при чем тут следы? Их оставляет тот, кто прошел; но ты и сам говоришь, что пройти, исчезнуть цивилизация не могла. Мы знаем, как выглядели цивилизации прошлого, но что нам известно об облике миров будущего?

— Почти все, — ответил командир уверенно. — Если бы мы даже и не видали ничего другого — на нашем пути был Гигант, и одного этого достаточно.

Командир умолк, и никто не стал нарушать тишины. В безмолвии яснеет память, а слово «Гигант» заставило каждого вспомнить последнюю ступень лестницы цивилизаций, планету, с которой они стартовали в уверенности, что следующий шаг поднимет их на самую вершину.

3

Гигант! Еще задолго до той невидимой линии, которая называется внешней границей системы, они услышали его голоса и увидели приветные огни маяков. Пространство сверкало, говорило, шептало, пело, кружилась карусель населенных планет, планеток, осколков, множества тел, созданных природой и человеком. Трассы кораблей скрещивались, свивались, сливались, чтобы снова разбежаться в тысяче направлений. Человек обитал здесь, и все говорило о нем, на всем стояла печать деятельного разума. Защитные поля останавливали корабль с Земли, признав в нем чужого, потом пропускали; корабли с Гиганта подходили и подолгу шли рядом, приветствуя прибывших. Чем меньше становилось расстояние до основной планеты этой системы, тем теснее было в пространстве. А потом появился Гигант.

Сначала он пролетел мимо них, желанный и совершенный; затем корабль настиг его. Блестела поверхность, созданная человеком; где-то в глубине чистые моря плескались в облицованных берегах, сплошь покрытые дисками и многоугольниками искусственных островов. Реки омолаживались в бесчисленных фильтрах и текли под прозрачными крышками в указанных им направлениях, разделяясь на рукава и в конце концов теряясь в трубопроводах. Строения возносились над поверхностью, другие углублялись в недра, а третьи вообще вольно плыли в воздухе. Кое-где ровным, как по линейке, строем двигались аккуратные голубоватые облака, но трудно было сказать — обычные ли это водяные пары или какой-то продукт химии транспортируется подобным образом. Тут и там виднелись зеленые пятна правильных очертаний, но это была не растительность, а искусственные озера, какой-то этап на длинном пути превращений вещества. Местами вспыхивали густо-красные или пронзительно-голубые огни, многоцветные радуги перебрасывались на тысячи километров и застывали, словно воздвигнутые навечно, но через несколько минут или часов внезапно исчезали и возникали вновь в другом месте планеты.

Корабль финишировал; необъятные поля, покрытые звонкими желтоватыми плитами, простерлись вокруг — веселый мир кораблей, устремленных в зенит. Поверхность планеты чуть вздрагивала, как стенки котла под давлением клокочущего внутри пара: под поверхностью находились энергетические централи этого мира. И повсюду — на покрытии космодрома, у зеленых озер, на материках и островах, в недрах и в воздухе — везде были люди, и в их движении угадывался неведомый еще Земле высокий ритм этой планеты, не зря, видно, носившей свое имя. Все было как чудо, как сказка, придуманная роботом-нянькой, это было будущее Земли, и на него хотелось глядеть не отрываясь.

«Почему мы не остались там подольше? — думали сейчас стоящие около корабля на поверхности планеты, на которой царствовали деревья и травы. — Мы торопились тогда, нас гнало желание увидеть нечто еще более совершенное и удивительное. Мы спросили, как выглядит Исток, что нового слышно о нем. Люди с Гиганта промолчали, хотя аппараты точно перевели им вопрос. Потом хозяева пояснили, что их экспедиция, вот уже несколько лет как ушедшая к Истоку, все еще не возвратилась; наверное, в пространстве людей подстерегла какая-то беда, от какой не гарантирует и высочайшая техника. Гигант уже собирался снарядить новые корабли, но тут появились мы. Теперь они будут ждать нашего возвращения. Мы не испугались предстоящих опасностей, наоборот — захотелось быстрее преодолеть их, и мы решили ускорить свой отлет. Поверхность Гиганта все так же вздрагивала под ногами, над космодромом не было ни облачка, когда мы, уверенно ступая, шли к своему кораблю, все еще не очнувшись от великолепия увиденного. Нам пожелали счастливых открытий. Но что мы открыли?»

— И все же, — прервал штурман затянувшееся молчание, — пока будут искать воду для синтезаторов, разреши поинтересоваться и тем, нет ли вблизи признаков цивилизации. Для Истока радиус первого признака не может быть велик.

Он был прав: на цивилизованной планете, в местах, пригодных для обитания, из любой точки придется пройти не более определенного расстояния, чтобы наткнуться на признаки человеческой деятельности; чем выше цивилизация, тем это расстояние меньше.

— Что думают специалисты? — спросил командир.

— Топливом нужно запастись побыстрее, — проговорил Альстер, оторвавшись от хмельного напитка воспоминаний. — Не то встанут реакторы, и всей нашей защите будет грош цена.

— Согласен с энергетиком, — кратко доложил Стен, главный инженер.

— Хорошо, — сказал командир, хмурясь. — Рискнешь ли ты сам, штурман, возглавить группу, снабженную лишь легким оружием?

— Да, — ответил навигатор, не колеблясь.

— Тогда готовься к выходу.

4

Подготовка заняла немного времени. Все действия, связанные с высадкой на незнакомой планете, были давно выучены наизусть и выполнялись без размышлений, под руководством той памяти, что живет в мускулах, а не в мозгу. Так ходит человек, не думая о последовательности действий. Минули минуты, когда люди одевались и снаряжались; когда они хрупким строем встали перед кораблем — маленькие и, казалось, беспомощные по сравнению с ним, штурман выступил вперед и доложил командиру о готовности.

— Значит, — сказал командир, — ты по-прежнему уверен. — Он окинул взглядом строй — девять человек, штурман был десятым, так что на борту оставалось сейчас шестнадцать человек, включая самого командира. — Что ж, вот задача: исследовать местность в радиусе десяти — двенадцати километров. Ищите следы, признаки… но в первую очередь — воду. Продолжительность суток вычислена — двадцать один час с минутами. Вы сможете вернуться к рассвету, к четырем часам. — Он помолчал, словно бы желая — и не решаясь сказать что-то. — И еще… Отойдем-ка. — Командир сделал несколько шагов в сторону, штурман последовал за ним. Остановившись, касаясь рукой шершавого металла амортизатора, командир сказал негромко и не по-служебному: — Слушай… Все знают, что из всех навигаторов Звездного флота ты — лучший. И если ты однажды промахнешься, это вовсе не бросит на тебя тени. Самый меткий стрелок порой не попадает в центр мишени… Никто не взглянет косо, никто даже в мыслях не упрекнет тебя. Теперь попытайся понять то, что я тебе скажу. Если мы и вправду на Истоке, то это означает крушение мечты о совершенстве, которого можно достичь. А ведь именно для того послала нас Земля, чтобы мы хоть краем глаза полюбовались на великолепие будущего. Что же мы привезем людям? Вместо бесконечности — нуль? Это плохая математика. Так вот, не лучше ли нам признать, что мы не нашли Исток?

— Нам?

— Да. Я не боюсь упреков, страшно другое: разочарование в главном. Поэтому пусть говорят, что я плохой капитан. Пусть решат: нет, ему не следовало поручать экспедицию. Пусть надо мною просто смеются на улицах! — но этой ценой, которую я готов уплатить, будет куплено спокойствие и уверенность всех людей. Иначе многим придется отказаться от привычных представлений, а это всегда тяжело, и последствия этого бывают порой плачевны. Ты сам знаешь, во что обошлась Земле наша экспедиция. Прежде чем снарядят другую такую, минут годы, сменятся поколения. И от нас с тобой зависит, сменятся ли они в спокойствии или в тревожном недоумении…

— Ты говоришь, от нас с тобой?

— Мне не нужен виноватый; я согласен сам стать им. И прошу тебя лишь об одном: раздели эту вину со мной, признай, что ты — пусть второй, пусть после меня — ошибся тоже. Мы оба виноваты в том, что корабль пришел не туда. Это тяжело. Но космос закалил нас и нам многое под силу. Ну, дай руку, и пусть лишь мы одни будем знать истину.

И командир протянул руку. Штурман взял ее в свою ладонь, но не так, как делают, чтобы скрепить согласие; он взял ее, точно хрупкий предмет, не сжимая, и тут же отпустил со словами:

— Ты сказал: пусть только мы будем знать истину. Но ведь мы ее как раз и не знаем! Но предположим, что она такова, как ты считаешь; почему же ты решил, что если мы вернемся и откровенно расскажем об увиденном, настанет разочарование? Оттого, что внешние черты будущего окажутся иными? Но чем дальше — тем ближе будет становиться это будущее и для нас, и тем яснее будет видно, как оно выглядит. Я не верю в гибель цивилизаций, и меня не страшит эта пустота: настанет срок, и она объяснится. Тревожит другое: ты, значит, согласен, что это — Исток, наше будущее; ты только решил, что это исток иссякший, и испугался. Однако командиры могут быть осторожными, но бояться не должны. Ты согласен?

— Нет! — резко сказал командир. — Не согласен. Я не испугался, и это не Исток. И именно ты докажешь это всем — и самому себе, потому что если вы не найдете сегодня ни единого следа культуры, то это будет означать лишь, что ее нет здесь и не было вообще.

— Что ж, посмотрим, — сказал штурман и взглянул на часы. — Нам пора. Ты позволишь?

— Хорошо, — разрешил командир. — У меня все.

Группа повернулась, и люди двинулись гуськом в избранном направлении. Еще с минуту пепел хранил их следы, противясь ветру; потом отпечатки ног исчезли, запорошенные, а трава за выжженным кругом распрямилась еще раньше: у травы короткая память. Но оставшиеся уже не видели этого: командир, зная вред затяжных расставаний, не дал экипажу насладиться грустью. Сразу же, как только группа штурмана переступила границу между пеплом и зеленью, командир отвернулся от нее и взглянул на небо. Совсем недавно корабль рассек его, опускаясь, но небо сомкнулось за ним, и не найти стало места, где снижался звездный барк. Да командир и не искал своих следов в небе. Он смотрел на солнце, медового цвета солнце, истекавшее теплом и светом и даже, казалось, запахом — хотя на самом деле запах шел от цветов, всегда помогающих солнцу наполнить мир. Опаленные же травы пахли гарью, и всем на миг стало не по себе от этого тревожного запаха, и еще — сделалось стыдно за то, что они сожгли траву; словно бы они могли опуститься без этого.

— Режим необитаемой планеты! — скомандовал командир. — Немедленно поднять кикеры: пусть идут за отрядом, не отклоняясь ни на минуту, ни на метр. АГП-101 с энергетическим экраном держать наготове. Связь с группой дублировать. Слушать воздух. Следить за возможными ракетами. Выгружать синтезатор. Начальникам служб проследить.

Люди взялись за дело. Вскоре, захлебнувшись масляно отблескивавшими стержнями замедлителей, замерли малые реакторы — не уснув, но задремав на отдыхе. Важнейшие приборы укрылись кожухами. На задранном носу корабля расцвела антенна локатора. Выдвинулись излучатели защиты; они поразили бы всякого чужака, осмелившегося приблизиться к кораблю — впрочем, сперва не насмерть. Захлопнулись герметические двери тех отсеков, где работали лишь во время полета. Два кикера — небольшие конические снаряды — выброшенные катапультой в воздух, включили бесшумные двигатели, нащупали пеленг удаляющейся группы и пустились за нею. Из грузового люка скатили маленький АГП-101, проверили мотор и убедились, что машина в порядке и может подняться в любой миг. Вахтенные заняли свои посты.

Корабль зажил обычной после посадки жизнью. Прошел час и другой; командир дважды посетил каждый пост и не нашел ничего, что было бы забыто или не предусмотрено. Тогда он разрешил себе снова спуститься на землю и, выйдя за пределы выжженного круга, присел на траву, уткнулся подбородком в поднятые колени и сидел так, отдавшись на волю мыслей и ассоциаций. Они были очень далеки, наверное, от происходящего — судя по тому, что командир медленно и скорее всего машинально водил ладонью по траве; так гладят волосы близкого человека в минуты нежности или раздумья. Он даже засвистел какую-то песенку и успел закончить ее, когда тень, упавшая на траву, заставила его поднять голову.

Тень принадлежала кикеру; короткий конус его только что промелькнул наверху, затмив на миг светило, и теперь, резко теряя высоту и поворачиваясь основанием к земле, шел на посадку. Мгновение капитан глядел на него, затем вскочил. Люди возле корабля — внешняя команда — завозились, готовясь принять аппарат. Вторая тень скользнула по траве в отдалении: как и полагалось, кикер-два шел параллельным курсом, с интервалом в полминуты. Его автоматы так же безукоризненно выполнили посадочный маневр. Командир побежал, еще не понимая, в чем дело, но уже чувствуя неладное.

Возле корабля Сенин, механик, и второй штурман Вернер успели уже вынуть из кикеров кристаллы с записями. Вернер вложил один из них в дешифратор. Вспыхнул глазок. Сначала прозвучали команды, повинуясь которым разведчики два с лишним часа назад поднялись в воздух. Одновременно на экранчике дешифратора возникла и видеозапись. Сперва появилась поляна и барк, стоящий на ней. Сверху он напоминал круглый глаз, пристально глядящий в небо; потом, по мере того как кикеры отдалялись, становилось видно, что глаз — зрачком его служил обзорный купол — находился на вершине конструкции из шести высочайших колонн, обнимавших правильным шестиугольником седьмую, самую мощную. Внизу от каждой из шести отходил амортизатор, надежный, как ферма железнодорожного моста; на этих опорах и стоял корабль… Командир в нетерпении переступил с ноги на ногу.

Скорое возвращение аппаратов могло означать либо, что группа, установив с ними связь, отослала их с каким-то поручением — но так поступали только при выходе из строя рации, да и тогда для передачи любого сообщения хватило бы одного кикера; либо аппараты потеряли объект наблюдения и сами повернули назад. Этот вариант означал бы беду, и командир безрадостно подумал, что он-то, вероятно, и окажется реальным.

Так и получилось. На экране было видно, как все теснее сближаются деревья, как просветы между кронами становятся все меньше и исчезают совсем. Визуальный контроль над группой был утерян. Оставался еще локационный — но, переключив дешифратор в режим локации, командир увидел, что экран густо усеивают белые хлопья, сливающиеся в сплошную молочную пелену, за которой уже невозможно было различить отдельный объект или группу их. Возможности кикеров на этом кончались.

Командир покачал головой и отдал команду. АГП-101 легко всплыл в воздух, с минуту повисел, выбирая направление, и лег на курс. Командир, проводив его взглядом, торопливо направился к трапу.

5

В рубке связи стояла тишина, но не безмолвие покоя, а напряженное молчание, признак беды. Молчали связисты, включенные приемники тоже были безгласны. Бесшумно вращалось колесико автоматического вызова. Вглядевшись, командир увидел, что регуляторы громкости стоят на нуле; порывистым движением он повернул один из них.

Рубку наполнили скрежет и визг, беспорядочно замигали индикаторы. Это напоминало магнитную бурю; сигнал маломощной рации не мог бы пробиться сквозь такую толчею уже на расстоянии полукилометра. Справиться с нею могла бы разве что главная корабельная станция, предназначенная для работы в пространстве. Но станция работала в другом диапазоне, и оставалось лишь попытаться найти группу с помощью большого локатора.

Прошло несколько минут, пока рефлектор антенны локатора удалось наклонить под нужным углом. Потом в центральном посту матово засветился большой экран. На фоне помех яркое белое пятнышко виднелось на нем.

Яркое и неподвижное; и эта неподвижность заставила всех нахмуриться.

— Девять с половиной километров, — сказал командир вслух, чтобы отогнать нахлынувшие опасения. — Это они, больше некому. Привал? Наблюдается одна цель, а не десять объектов; значит, расстояние между людьми меньше двух метров. Но, по правилам, на привале люди сохраняют трехметровую дистанцию. Не думаю, чтобы штурман забыл об этом…

— Наши устройства уловили бы звук даже единственного выстрела, — пробормотал Мозель, радист. — Но мы ничего не слышали.

— Когда принято последнее сообщение? — спросил командир, повернувшись к Мозелю. — И когда возникли помехи?

— Почти полчаса назад. Сообщали, что идут лесом, направляясь, по-видимому, к воде. Никаких следов человека. Ничего подозрительного. Самочувствие было хорошим.

— Ну что же, — сказал командир, стараясь говорить как можно непринужденнее. — Магнитная буря, только и всего. А? — Он повернулся, глядя на вошедшего в центральный пост Вернера. — Уже возвратились?

— Только что. Возможно, с борта АГП мы их видели, но не уверены: видимость сквозь кроны — почти ноль, посадка невозможна. Никаких сигналов с земли не принято.

— По рации вызывали?

— Безрезультатно.

— Ладно, — сказал командир голосом, который, сверх ожидания, прозвучал бодро: командир вновь попадал в свою стихию мгновенных решений и привычных действий. — Экипажу приготовиться к выходу. Отряд поведу я. Старшим на корабле останется главный инженер с двумя связистами. Выход через пять минут!

6

Люди собрались внизу, у подножия корабля, готовые к выступлению. Шеи их оттягивали висевшие поперек груди на ремнях излучатели — личное оружие, надежное в ближнем бою. На спинах вспухали сумки, набитые снедью и питьем, тройной нормой, по уставу. На боку болтались футляры с приборами и мелким инструментом. Ноги были обуты в толстые и высокие сапоги, испытанные даже в болотах Лернеи, гнилостного рая рептилий. Командир оглядел свой отряд, и они двинулись недлинной колонной, замкнутой тремя мощными роботами.

Люди шагали, тяжело ставя ноги на землю, заставляя беззвучно ломаться стебли травы. Руки лежали на оружии, но не отдыхали, а были напряжены. Не впервые приходилось экипажу идти по дикой планете, и бывало так, что из чащобы летели стрелы, копья и острые камни, и туземные вепри мчались на них, нацелив клыки, или гибкие хищники обрушивались с деревьев. Поэтому люди шли осторожно: не шли, а продвигались, не смотрели, а наблюдали за всем, что было впереди и по сторонам. Назад же глядели роботы, у которых для этого имелись глаза и в затылке — если только у робота есть затылок.

Но пока сзади оставался лишь корабль, а впереди не возникало ничего необычного. Приближалась опушка, и все слышнее делался невнятный шорох леса. Ожидание событий было мучительно, как последние секунды перед стартом, и не раз уже люди резко поворачивали оружие и напрягались до боли в мышцах, услышав особо тревожный, по их мнению, звук. Лишь командир казался безмятежно спокойным, хотя на деле он-то и волновался больше всех.

Шипы сапог рвали почву, трава же, протестуя, захлестывалась вокруг лодыжек. Единственно в этом проявлялось сопротивление природы вторгшимся. Над поляной висел тончайший веселый звон: карнавально кружилась мошкара. Она не стала бросаться на людей, но исследователи все же распылили вокруг себя некоторое количество вещества, от какого звенящие летуны перестают жить.

— А ведь они не кусаются, — пробормотал Альстер.

— Еще не знают людей, — не преминул откликнуться командир, словно почувствовавший себя виноватым в том, что мошкара, накрывшая было их плотным одеялом, никому не нанесла ущерба. — Но уж коли распробовали бы — не спастись.

Тем временем поляна кончилась. Тень лежала на траве; с неуловимо краткой заминкой люди ступили на нее, один за другим. Первые стволы оказались рядом, потом — позади. Колонна вошла в лес и, не останавливаясь, углубилась в него, лишь замедлив немного шаг — и от неудобства ходьбы между низкими хребтами могучих корней, и от изумления тоже. Здесь росли сосны, высокие и чистые, с золотистым отблеском коры; биолог сразу назвал их, потому что и на Земле, в заповедниках, еще встречались такие. Росли тут также деревья пониже, со странными узорно вырезанными листьями, отдаленно напоминавшими человеческую ладонь с пальцами, и еще другие, у которых края продолговатых листьев были вырезаны почти точно по синусоиде; эти были толще, кряжистей, разлапистее. Биолог и ботаник, глядя на деревья, тихо бормотали что-то, словно в экстазе читали заклинания. Попадались и еще какие-то деревья, на их согнувшихся ветвях висели круглые блестящие плоды, похожие на те, что на Земле создаются в синтезаторах для услаждения человеческого вкуса; тут они просто росли на ветвях, а некоторые успели упасть и лежали на земле, вкусные даже с виду. Люди шли по-прежнему сумрачно, помня о том, что товарищи их, судя по всему, в опасности; напряженные пальцы белели на вороненом металле оружия. Деревья замыкали кольцо, но роботы правильно определили степень их безопасности, и в поведении образованных машин не изменилось ничего: роботы не понимают природы и не дорожат ею, но и не боятся ее; в их памяти не сохранилось, как у людей, интуитивного воспоминания о тех временах, когда деревья вот так же свободно росли на Земле и человек мог идти среди них даже и часами, все не видя конца. И здесь тоже не было видно предела зарослям; сухая хвоя шелестела под шагами, от плодов отражалось солнце, заставляя людей смешно морщиться. Черные ягоды на низких кустиках густо росли, местами зеленел папоротник. Людям казалось, что они никогда не устанут шагать по этому лесу.

Командир взглянул на висящий у него на груди ящичек электронного курсоискателя и повернул; солнце, прорываясь сквозь кроны, стало греть правую щеку. Кругом по-прежнему были хвоя, мох и деревья; ни люди, ни приборы все еще не могли обнаружить ни малейшего признака опасности, так что чем дальше, тем менее понятно было, что же могло приключиться с десятерыми, ушедшими на два с половиной часа раньше.

Вдруг люди вздрогнули: высокий прерывистый звук разнесся по лесу. Словно кто-то подал акустический сигнал, предупреждая своих о приближении противника. Колонна враз ощетинилась стальными стволами: каждый четный повернул оружие вправо, нечетный — влево, командир направил дуло вперед, а последний из замыкавших колонну роботов повернул средний — вооруженный — ярус своего многоэтажного тела назад. Только зоолог Симон колебался — ствол в его руках выдвинулся как-то нерешительно, и в пальцах не было уверенности. Сигнал повторился; теперь он был продолжительнее, и удалось лучше разобрать его. Один, а может быть, два приемника громко транслировали закодированный текст; сначала частые «ти-ти-ти» высокого чистого тона летели по лесу, и потом, словно отвечая им, начинался другой сигнал, чуть медленнее, пониже, протяжнее: «Тиу, тиу, тиу»… Затем приемник немного менял настройку, и раздавались долгие гибкие звуки, подобные тем, какие издают электронные устройства при изменении емкости контуров, — но гораздо чище, без обертонов, и мелодичнее. Мозель, радист, вложив в ухо капсулу, уже вертел лимбы походной рации, остальные до шума в ушах вглядывались в легкие сумерки, возникавшие там, где была тень. И только зоолог Симон стал смотреть не вниз, а вверх, и увидел на вершине высокого сухого дерева источник звуков. Тогда зоолог снял руки с оружия.

— Это птица! — объявил он, и по лицам проскользнули улыбки. А птица просвистела еще, и вдруг — прорвало! — засвиристели, заворковали, загалдели, загудели все сразу, сколько ни было их там, наверху, и кто-то уже заколотил крепким клювом в звонкий ствол. Притаившаяся на время живность словно убедилась в отсутствии угрозы — и зашумела, и зажила. Белка просеменила по стволу вниз головой, остановилась на высоте чуть больше человеческого роста, поморгала, словно дожидаясь чего-то. Никто не выстрелил, и зверек, изогнувшись, скользнул по стволу обратно, и там, в вершине, качнулись ветви.

В это время робот загудел хрипло и предупреждающе; сталь снова вскинулась, и все повернулись, готовые разить. Причиной беспокойства оказался крупный зверь, бурый, косматый, с небольшим горбом; он, переваливаясь, шел стороной, мельком взглянул на людей, потянул воздух, но решил, как видно, не отвлекаться и прокосолапил дальше, наклоняясь то и дело к кустам ягод. Командир обернулся вовремя, чтобы крепким ударом ладони опустить ствол, стиснутый пальцами молодого М’бано: командир знал своих людей. М’бано вздохнул. Зоолог Симон пробормотал:

— Урсус… урс, бэр, — пояснил он.

— Медведь, — перевел Сенин для большинства, сложил руки на груди и двинулся вслед за остальными.

Мерно шагая, ботаник Каплин вслух размышлял о том, что в нормальном лесу сожительство сосен и плодовых вряд ли возможно. Впрямь ли так уж дика планета? Командир, услышав это, пожал плечами.

— Я допускал, — проговорил он, — что люди здесь могут быть. Каменный век или что-то в этом роде. Но непуганые звери означают, что людей тут нет. Что же — плоды, мало ли… Наверное, на этой планете свои особенности, не надо экстраполировать наши земные правила. А что скажет биолог?

Не получив ответа, он оглянулся. И нахмурился, потому что ожидал увидеть совсем не то.

7

Колонна, в которой каждый из идущих еще недавно казался лишь звеном цепи, накрепко и наглухо сомкнутым с соседом, теперь потеряла свой привычный облик. Никто не заметил, как это началось. Может быть, кто-то сбился с ноги и не стал вновь подстраиваться к общему шагу; возможно, кому-то надоело, что грозное устройство без толку болтается на груди, и он широким движением, ухватившись за ствол, передвинул оружие за спину и вольно замахал освободившимися руками. Не исключено, что это случилось и еще как-то иначе, — например, один покинул строй, чтобы поднять понравившуюся шишку или ветку, — но структура строя исчезла, растаяла, как тают кристаллы в растворе. Люди шли поодиночке и группами, воротники были расстегнуты, оружие закинуто за спину, отчего оно сразу лишилось того боевого вида, который вселяет если не страх в возможного противника, то уж наверняка — уверенность в самих обладателей опасных механизмов. Люди шли, вольно и глубоко дыша, и одни вполголоса переговаривались о чем-то, другие молчали, третьих же вообще нельзя стало разглядеть за стволами деревьев. Лишь роботы еще держали строй; они одновременно выбрасывали слонообразные ноги — левую, правую, и снова левую и правую, и глаз командира на секунду задержался на них, отдыхая.

— Стой! — скомандовал он затем. — Становись! Разве это прогулка? Товарищи в беде! Не нарушать строя! Марш!

Он зашагал быстрее. Но тут же сам поймал себя на том, что уже не так напряженно вглядывался в деревья. В краю непуганых зверей трудно ожидать нападения из засады, а люди не могут напрягаться без конца. Напряжение должно вылиться в стрельбу — или обратиться в покой, а стрелять здесь было решительно не в кого и незачем.

Командир взглянул на часы и еще раз осмотрелся — словно бы для того, чтобы оценить длину пройденного пути, хотя начало маршрута давно уже скрылось из глаз и деревья стали выше корабля. Солнце передвинулось пониже. Кроны медленно покачивались — наверху, верно, дул ветер, сюда же доходил лишь негромкий шум, под какой хорошо засыпать. И правда, кто-то громко зевнул, устав от волнения, запахов и птиц, которые все не унимались. Это оказался Мозель, не отрывавшийся от походной рации и непрестанно посылавший в эфир сигнал вызова. Значит, и его сразила истома… Командир покачал головой. С ним поравнялся Альстер, энергетик и меломан, не писавший музыки только из-за слишком глубокого к ней уважения. Он шел и кивал головой в такт чему-то. Командир вопросительно взглянул на него.

— В этом лесу есть своя мелодия, — негромко пояснил Альстер. — Что-то очень своеобразное, но какой великолепный ритм!

Командир отвернулся, не возражая и не соглашаясь; он обладал прекрасным музыкальным слухом и по звуку мог с величайшей точностью определить, в каком режиме работает мотор, чего ему не хватает и чего в избытке; но мотор звездолета — громкий инструмент, а шесть моторов «гамма», стоящих на любом барке, — тем более, на их фоне не услышишь остального. Оно требует особого времени, а много времени для всего бывает лишь у дилетантов — так считал командир, и был, возможно, недалек от истины… Он еще раз взглянул на курсоискатель и скомандовал: «Шире шаг!», потому что чувствовал усталость людей и хотел поскорей добраться до места, где с разведчиками что-то стряслось. Только там пройдет утомление, которому позволено поддаться разве что дома, но уж никак не в дебрях чужого мира.

Птицы все разливались, шорох сухих игл был внятен и дружелюбен. Воздух пребывал в неподвижности, но было в нем растворено что-то такое, что волновало даже сильнее, хотя и иначе, чем если бы он обрушивался ураганом. Потом в многоголосицу пернатых вплелся новый звук. Это была и вправду необычная птица, если она выпевала знакомую земную песенку…

— Бемоль, механик, бемоль! — умоляюще крикнул Альстер, морщась.

Командир взглянул на Сенина; губы знатока компрессоров и блокировочных систем были сложены в трубочку, грудь поднималась редко и равномерно. Командир склонил голову к плечу: он впервые слышал, чтобы Сенин насвистывал; наверное, лишь какие-то особые мысли могли привести механика в такое состояние.

В следующий миг командир, слегка пригнувшись, устремил взгляд вперед, где между деревьями — это теперь увидели все — что-то блестело и шевелилось, отражая солнечные лучи.

Командир первым понял, в чем дело.

— Оружие к бою! Место происшествия близко. Это вода.

8

Это была вода, только не заключенная в трубы, как на Земле, а просто текущая в своем русле, влекомая собственной тяжестью, не подгоняемая насосами, не ожидаемая впереди многозубыми челюстями турбин. Вода дикой планеты.

— Внимание! — Теперь командир говорил громким шепотом; уверенность его, да и всех прочих, в необитаемости планеты таяла тем скорее, чем ближе оказывались они к месту, где, необъяснимая пока, все же совершилась беда. — Это здесь, поблизости… Я заметил, локатор показывал воду рядом с ними. Мозель, слышно что-нибудь?

Мозель отрицательно мотнул головой.

— Нечетные номера — за мной, вправо. Двигаться цепью, в пределах видимости, связь знаками, голосом — лишь в исключительных случаях. Альстер, поведешь остальных вниз по течению. Резервная рация?

— Здесь, — откликнулся Солнцев, математик, а в походе радист.

— При опасности — сигнал тревоги сиреной. В случае обнаружения — сигнал «Ко мне».

— Есть, — откликнулся Альстер так же негромко. Странно: что-то едва ли не легкомысленное послышалось командиру в его тоне. Командир внимательно посмотрел на главного энергетика — нет, меломан был серьезен. Командир двинулся первым, оставляя ручей по левую руку. Следующий, Мозель, отдалился от него, и лишь отойдя на дюжину шагов, принял левее и пошел параллельно ручью; остальные проделали тот же маневр и вскоре почти совсем растворились среди деревьев.

Первые две-три минуты владевшее людьми напряжение казалось почти непереносимым. Но время шло, а ничего не происходило, ничто не попадалось на пути — никаких следов катастрофы, столкновения, чего угодно, что свидетельствовало бы о несчастье. Командир непрерывно переводил взгляд от ручья слева — вперед и вправо, пока в поле его зрения не попадал Мозель, все нажимавший на кнопку вызова на панели рации движением, неосознаваемым, как дыхание. Затем взгляд командира шел в обратном направлении, порой задерживаясь на мгновение, пока мозг в доли секунды фиксировал и оценивал, и приходил к выводу, что нет опасности ни в старом пне, ни в разросшемся кусте, усыпанном ягодами. Минуя куст, командир машинально протянул руку — ягоды сами собой набились в горсть, и он поднес уже было ладонь ко рту, но тут же спохватился, швырнул ягоды наземь, потряс покрасневшими от сока пальцами и покосился на Мозеля, который мог заметить едва не совершившееся нарушение правил. Челюсти связиста, как показалось командиру, медленно двигались; но лучше было не уточнять, не взял ли Мозель в рот что-то, не подвергнутое предварительно исчерпывающему анализу в походной лаборатории; ее тащил за спиной Манифик, химик-органик, двигавшийся шестым в этой же цепи. Командир подумал, что расслабляющее действие планеты стремительно прогрессирует и покинуть лже-Исток надо как можно скорее. Подготовку к синтезу эргона следовало поэтому начать сразу же, как только будут найдены разведчики, не дожидаясь доставки аппаратуры.

Он подумал так и взглянул на ручей: место, где он шел сейчас, показалось ему подходящим для развертывания синтезаторов. Деревья здесь немного отступали от берега, образуя полянку, не полянку даже, а пятачок, но его хватило бы для начала. В следующий миг командир порывисто поднял руку и полушепотом произнес:

— Ко мне!

9

Он увидел походные комбинезоны разведчиков, сначала два, а потом и остальные, расположившиеся тесным кружком в высокой траве полянки. Комбинезоны лежали, и это было так нелепо, что сначала все сбежавшиеся на место находки решили, что лежат люди, чьи руки и лица не видны в траве. Однако, подойдя поближе, исследователи убедились в своей ошибке: лежали именно толстые, трехслойные комбинезоны, тяжелые сапоги находились неподалеку от каждого, сумки были аккуратно положены поблизости, мало того — даже небольшая походная рация стояла рядом с одной из них, бережно поставленная и даже выключенная и застегнутая. Люди, недоумевая, разошлись и, аукаясь, обошли ближайший район. Никто не отозвался, никто не показался из-за деревьев, и стало ясно, что искать придется всерьез и обстоятельно.

Со сноровкой опытных следопытов они сначала внимательно осмотрели комбинезоны и прочее. Одежда не носила никаких следов борьбы, а когда один из комбинезонов подняли с травы, никто не сдержал возгласа изумления: под ним лежало оружие — немое, чистое, не снятое с предохранителя. И все остальные излучатели оказались, как первый, спрятанными под одеждой, словно исчезнувшие позаботились укрыть их от возможной непогоды. Люди собрались в кружок и помолчали, ожидая, кто первым возьмется рассеять всеобщее недоумение.

— Да, — обронил наконец командир. — Непохоже, чтобы здесь происходила борьба. — Он еще раз огляделся, ища хотя бы малейших признаков насилия: отпечатков упершихся каблуков, сломанных веток, капель крови. Ничего этого не было, и командир запнулся, не зная, что сказать дальше.

В самом деле, что могло здесь случиться? Звери, очевидно, были ни при чем. Люди? Никаких признаков их существования обнаружено пока не было. Но пусть даже они ютились здесь, полуголые дикари; что могли они поделать с людьми космической эпохи? Напасть из засады? Но справиться с десятком разведчиков — вооруженных, одетых в непроницаемые комбинезоны, оснащенных современной связью — не могли бы и бойцы, вооруженные куда более серьезным оружием, чем луки, пращи и дротики. Но пусть бы напавшие даже поразили всех сразу. Пусть бы ухитрились сделать это столь быстро, что радист не успел послать сигнал тревоги. Пусть, наконец, ни капли крови не пролилось при этом ни на комбинезоны, ни на землю; и это можно допустить: убийство — не обязательно кровопролитие. Но если даже дикари утащили тела куда-то, зачем они сняли комбинезоны? А сняв, аккуратно сложили и положили поверх оружия? Почему не взяли, не распотрошили сумки?

— Осмотрите-ка сумки, — сказал наконец командир.

Обнаружилось, что в части походных сумок сохранилось все, чему полагалось в них быть, в других же не хватало посуды и кое-чего из продовольствия. Зато фляги с питьем исчезли, хотя питье, как заявил, принюхавшись, Манифик, было скорее всего вылито на траву. Это ничего не объясняло. Трудно было построить гипотезу.

— Может быть, — проговорил Вернер, — дикари напали на них не с дубинами? Если предположить, что гипотетические аборигены этой планеты обладают… предположим… способностью к передаче… ну, к гипнозу — скажем так, то они могли загипнотизировать наших товарищей, и те разделись и покорно пошли…

Он не закончил: ему и самому показалось уж слишком нелепым, что десять разведчиков, закаленных приключениями в разных углах достижимого космоса, прошедших все виды физической и психической тренировки, могли покорно пойти в плен или на убой, даже не попытавшись сопротивляться.

— Это из области искусства, — угрюмо сказал командир, — этим займитесь на досуге. — Тон его был обиден, но Вернер не почувствовал себя уязвленным; всем было понятно состояние капитана, потерявшего десять человек во главе со штурманом экспедиции и абсолютно не знавшим при этом, чего надо опасаться в дальнейшем. Впрочем, командир и сам почувствовал, что был чересчур резок.

— Простите, — сказал он. — Альстер, вы заметили что-нибудь… ну, необычное, подозрительное, вы понимаете?

— Самое необычное — сама эта планета, — задумчиво проговорил Альстер. — Здесь насыщаешься воздухом — я, например, не голоден, хотя подошел час, — а сосны играют нечто в манере Баха… Нет, командир, — продолжил он громко и официально. — Ничего особенного ниже по течению нет. Спокойный лес. Много всякой живности, но на нас никто не покушался.

— Никаких следов людей?

— Абсолютно.

Командир еще помолчал. Затем поднял голову.

— Найти товарищей. Во что бы то ни стало! — Командир повысил голос, но тут же совладал с собой. — Этим займемся все мы, за исключением Альстера и Сенина. Их задача — подготовить все для синтеза эргона. Ручеек этот мы иссушим, ну да ничего, он тут никому не нужен. Настрой роботов, Сенин, пусть выроют бассейн, поставят плотину — основу деревянную, заполнитель из расплавленного силиката. — Он ткнул пальцем в сторону ручья, пристукнул каблуком по песку, в оставшуюся лунку засочилась вода. — Всю эту растительность, — он повел рукой округ, — придется свести, органики нам потребуется много. Зато будем с аргоном. Начинайте. Остальным — строиться!

Он кончил, но среди стоявших вокруг не возникло привычного движения. Люди молча смотрели на ручеек, неширокий и мелкий, прозрачный, в белых песчаных берегах, поросших местами высокой травой, с дном, усеянным мелкими раковинами, похожими на приоткрытые в нерешительности рты. Командир посмотрел на своих спутников и убедился, что их лица тоже выражают нерешительность. Нерешительность — когда товарищи в беде? Командир хотел возмутиться, но почувствовал внезапно, что сделать этого не в состоянии.

Он понял, что люди устали. И не потому, что путь их лежал через лес, жаркий и непривычный, а комбинезоны и снаряжение были тяжелы. Причина заключалась и не в том напряжении, в каком пребывали сегодня люди. Но было здесь, на этой планете, в лесу, в воздухе, разлито что-то такое, что настоятельно требовало отвлечься на миг от всего, перевести дыхание, расслабить мускулы, присесть и задуматься над чем-то, над самым для тебя важным… Командир ощутил, что и сам он не в состоянии сделать более ни шагу.

— Привал. Один час, — скомандовал командир.

10

Сумки и футляры мягко захлопали, падая на траву и на песок. Симон, сидя, снял оружие и, поставив на предохранитель, отшвырнул, как лишний и угрюмый груз. Командир хотел сделать замечание, но все та же странная истома помешала ему; посмотрев, как Сенин включает роботов в режим охраны, он опустился на траву, закрыл глаза, вытянулся и услышал, как ручей негромко рассуждает вслух, не стесняясь, потому что у ручья — и у всей природы — нет ничего стыдного. Люди — кто улегся, кто сел, прислонившись к стволу, продолжая втягивать ноздрями воздух и находя в нем что-то, располагающее к откровенности и спокойствию. Возможно, это просто пахла расплавленная солнцем, обращенная в мягкую бронзу сосновая смола — но этот запах неизвестен там, где не было или не осталось лесов.

Люди сидели и лежали, а дыхание их редело, и тишина входила в мускулы. Сенин внезапно поднялся, но лишь для того, чтобы расстегнуть застежки, снять сапоги и вылезть из тяжелого походного облачения. Оставшись в легком домашнем комбинезоне — словно находился в своем инженерном посту — механик опустился грудью на траву и подпер голову ладонями. Ручей бормотал; иногда он умолкал на миг, и тогда, мнилось, было слышно, как шумят большие янтарные муравьи, и божья коровка, добравшись до вершины стебля, с хрустом раскидывает надкрылья, накрахмаленные навечно. Механик зажмурился, и ему почудилось, что он летит, но не так, как на корабле.

— А жаль, что людей нет, — пробормотал он.

— Людей — не знаю, но рыба здесь есть, — сказал Симон сзади. И впрямь, рыба играла на полуметровой глубине, чувствуя себя уверенно, как в океане, сытая, в редкой чешуе и с радужным пером. Зоолог все нашептывал про себя рыбьи латинские имена, до того бесполезно лежавшие в памяти.

— Нет людей, — невнятно, как сквозь сон, откликнулся командир, которому не нужна была рыба, но необходимо понять, почему же необъяснимо исчезли десятеро, раз тут нет туземцев, и почему, несмотря на такую беду, люди так хорошо и спокойно чувствуют себя в этих местах. Он медленно раздумывал; тем временем Манифик, тоже вылупившийся уже из сапог и комбинезона, вошел в ручей и остановился, жмурясь от неожиданного блаженства. Потом наклонился и, даже не подумав об анализах, стал пригоршнями черпать воду и пить ее из ладоней. Капли просачивались между его пальцами и падали, и был слышен звук каждого падения, как будто нежные колокольца звонили вдалеке. Он пил долго, потом разогнулся и стоял, удивленно качая головой, не вытирая ладоней и подбородка, по которому стекала вода. Странно было пить воду не из крана, не из баллона, не из фляги, а просто из ручья — живую, первобытную воду, сладкую и даже, кажется, душистую. Командир, широко открыв глаза, смотрел на пьющего, в глубине души завидуя ему, но истома не позволила ему подняться и сделать то же самое, и, кроме того, не все еще было ясно в мыслях. И он снова зажмурился, чтобы лучше сосредоточиться.

— Ты не спишь, командир? — негромко спросил Альстер.

— Наверное… — пробормотал командир невнятно. — Не знаю, то ли мне это снится, то ли я думаю…

— О чем?

— Уютная тут дикость. Ни на одной планете я не позволил бы себе этого — лежать на травке… Побоялся бы. А здесь не боюсь. Ни за себя, ни за пропавших… ни за кого. Но цивилизации здесь нет. Возникни тут люди — они вовек не ушли бы…

— Елисейские поля, — проговорил Альстер медленно. — Но уход с планеты, пожалуй, неизбежен для каждой культуры: планета вырабатывается, ресурсы ее исчерпываются, они ведь не бесконечны. А человечеству нужно все больше, оно ненасытно… Снабжать извне — невозможно. Вот и остается лишь одно: покинуть иссверленную, высушенную, выжатую планету и обосноваться на новой, свежей, а там уж хозяйничать осторожнее. На Гиганте мне говорили, что у них это обсуждается уже всерьез.

— Подсечная система земледелия, — зевнул командир. — Некогда существовала такая — когда мир казался страшно большим. Но эта-то планета не выжата, она первозданно свежа. Ее еще и не начинали цивилизовать. Или ты думаешь иначе?

— Как тебе сказать… Можно поспорить.

— Не надо, — сказал командир. — Лень.

Он затих, перевернулся на спину и стал глядеть вверх, на кроны.

— Ведь ты же не думаешь, что все кончается Гигантом? А он в своем роде совершенство. И все же…

— Отстань, — проворчал командир. Ему не хотелось думать, гораздо проще было смотреть вверх, пока глаза не закроются сами и не придет сон. И все же он начал вспоминать Гигант, потому что Альстер назвал эту планету. Он пытался вспомнить все как можно лучше, восстанавливая в памяти каждую деталь.

11

Да, они опустились на Гигант и ступили на твердое, гулкое покрытие космодрома. Плиты лежали впритык одна к другой, прилегая так плотно, что швы были едва различимы, и уж, конечно, ничто не могло пробиться сквозь них, никакое семя, никакой росток из этого семени, попавшего, может быть, случайно в почву под плитами (если, разумеется, под ними была почва, а не какие-нибудь сооружения, уходящие на тридцать — или триста — этажей вглубь). Шагать по Гиганту было легко: ни мох, ни валежник, ни хвоя не мешали шагу, и воздух был не таким густым — он был неощутим, почти стерилен. Только иногда наплывала волна запаха, пахло синтетикой и перегретым металлом. Люди с Гиганта, видимо, притерпелись и не замечали этого запаха, да и путешественникам с Земли он был не в новинку. Они сначала выразили лишь легкое сомнение по поводу того, стоит ли устраивать космодром в городской черте. На них взглянули удивленно, потом разъяснили, что на Гиганте нет городов и негородов: он весь одинаков с тех пор, как продовольствие стали синтезировать, а не выращивать. Прилетевшие не изумились: и на Земле уже предвидели такое будущее, равномерно распределившиеся по ее поверхности города все расширялись, и нетрудно было предсказать наступление дня, когда они сольются окончательно… Идти пешком по Гиганту пришлось недалеко: на одной из многочисленных транспортных площадок их ожидали плоские, чечевицеобразные машины. Потом люди понеслись на этих машинах над бескрайними, залитыми синеватым материалом просторами, на которых не было дорог, потому что все вокруг было дорогой, пролегавшей между двумя ярусами населенного пространства, — наземным и воздушным. Машины летели почти бесшумно, но их было очень много вокруг, они стремились во всех направлениях безо всякого, казалось, порядка, только чудом не сталкиваясь и то и дело пролетая то над, то под встречной, — и их шорох и низкое гудение непонятно на каком принципе основанных двигателей складывались, сливались в гул; он был неощутим, но если бы вдруг прекратился, от тишины, пожалуй, зазвенело бы в ушах… Машины неслись; вздыбленные архитектурные конструкции, напоминающие непривычному взгляду бред маньяка или творение ребенка, но, наверное, удобные и целесообразные, быстро менялись по сторонам. То тут, то там попадались высочайшие обелиски; они стояли по четыре, поддерживая вершинами плоские диски, размером в средней величины площадь; что находилось на них, снизу видно не было. В одном месте из короткого толстого патрубка, торчащего из поверхности, бил коричневатый фонтан; струя, не разделяясь на брызги, поднималась на высоту нескольких сот метров, и там исчезала непонятно как. В другом месте машина, на которой летел командир, вдруг замедлила ход, остановилась — и тотчас же плоская поверхность, над которой они летели, стала подниматься, вставать вертикально, словно подъемный мост. Что делалось за ней, видно не было, но вскоре дрожь волной прошла по поверхности планеты, воздух на несколько мгновений сделался багровым — и длинный корабль вылетел снизу, с воем просверлил воздух и исчез в зените, оставляя за собою след, где еще несколько минут вспыхивали и гасли яркие искорки. Только когда их не стало, вставшая стеной поверхность вновь опустилась, и можно было продолжать путь. Люди с Земли услышали, что это ушла очередная машина с эмигрантами — продолжалось заселение околосолнечного пространства этой системы, на Гиганте место давно уже было занято. Гиды сказали об этом спокойно, как о вещи давно известной и привычной, и люди согласились, что так оно, наверное, и должно быть.

Снова замелькали по сторонам вертикальные, наклонные, висячие конструкции. Ничто не мешало разглядеть их, ничто не заслоняло, потому что, насколько хватал глаз, ничто не росло из земли, да и земли не было, а этажи, этажи, бесчисленные этажи уходили вглубь, подтверждая сложившееся у людей с самого начала представление; теперь они утвердились в нем, когда машины проскакивали возле — или над широкими шахтами, в которых было так же светло, как на поверхности, и из которых временами начинали, как лава из вулкана, извергаться потоки машин самого разнообразного облика, тоже наполненных людьми. Людей вокруг было очень много — за исключением разве того места, над которым высоко в небе висел летательный аппарат, и снизу непрерывные голубые молнии били в этот аппарат, а он, не стараясь уклониться от их потока, висел как привязанный. Людей было много, наверное, среди них были и мужчины, и женщины — с первого взгляда различить их было трудно — схожими были фасоны и фигуры; они шли, ехали, летели; забота о своем деле, о непрерывности ритма и застарелое, не сознаваемое более удивление сложностью и торопливостью жизни — все это было на их лицах. Тогда и земным путешественникам показалось, что машины их движутся слишком медленно, и они попросили прибавить скорости. Линии сооружений стали расплываться, гул превратился в свист, воздух все так же пахнул цивилизацией, и вряд ли в таком воздухе стали бы петь птицы, даже каким-то чудом окажись они вне круглых, перекрытых прозрачными куполами заповедников с их кондиционерами.

Это была цивилизация — высокая, ясная, неоспоримая. Но даже людям Гиганта стало тесно, деревья же успели исчезнуть: начав рубить, остановиться бывает очень трудно, ладони жаждут топора. Здесь же, на планете, занявшей место Истока, был лес, и пели птицы, и пахло жизнью — но людей не оказалось. Неужели же человек так никогда и не сможет ужиться с деревьями? Или они — атавизм и должны уйти вместе или чуть позже тех идолов, которым в свое время поклонялось человечество?

…Сон подбирался все ближе, и уже тепло дышал рядом, странный, домашний сон на чужой и непонятной планете. Командир хотел еще что-то додумать — то ли об идолах, то ли о пропавших разведчиках — но времени не хватило, и он уснул, слыша дыхание живого леса и невольно начиная дышать в такт ему.

12

Солнце оказалось как раз в нужном месте, когда командир проснулся, разбуженный снами, в которых были непонятные движения и звуки, похожие на лязг оружия. Но даже не это разбудило его, а запах: глубже, чем обычно, вздохнув, капитан не ощутил привычных запахов корабля, и это было, как пробуждение в чужом доме, куда неожиданно попал накануне. Командир торопливо поднялся; вместе со сном ушло и спокойствие, и теперь ему показалось преступным, что можно было отдыхать, разлегшись и спокойно дыша, в то время как где-то терпели бедствие товарищи, а в другом месте ждал топлива беспомощный корабль. С каждой секундой ощущение вины нарастало в командире, становилось все более похожим на ужас от собственной пассивности, недостойной последнего юнца из наземной стартовой команды… Нашарив сумку, командир провел по лицу ладонью, смоченной гигиеническим средством; теперь он проснулся окончательно и почувствовал себя готовым загладить вину перед кораблем, экипажем, Землей и всем мирозданием. Нельзя, нельзя доверять спокойствию, запахам и величественной простоте лесов! И хотя за время сна вроде бы ничего не произошло — роботы подняли бы тревогу, появись тут чужой, — но было потеряно время, самое ценное из всего, чем обладали люди сейчас.

Командир взглядом поискал роботов. Они стояли треугольником, внутри которого находились люди, стояли невозмутимые, бдительные, готовые и к бою, и к работе. Командир подошел к роботам и включил их, одного за другим, на нужную программу. Замигали огоньки, тихо зажужжали механизмы, а затем роботы неторопливо, вперевалку вошли в ручей и остановились, вычисляя. Один из них так и остался в ручье, двое направились к деревьям, на ходу выпуская пилы. Они остановились у первой же сосны, которую можно было свалить, не рискуя задеть людей.

Пилы засвистели, мелко вибрируя, желтоватые опилки полетели вихрем, оседая на траве и мху. Сильно запахло свежей древесиной. Робот в ручье, размеренно сгибаясь и разгибаясь, черпал со дна песок и выкидывал его на берег; куча росла, вода помутнела, и широкие ступни робота уже не были видны в ней. Песок летел наперегонки с опилками, иногда гибкой металлической стружкой в воздухе проблескивала рыба, не сумевшая ускользнуть от широких черпаков, принадлежавших роботу в числе прочей арматуры. Рыба падала на землю и еще некоторое время извивалась язычком серебристого пламени, прежде чем погаснуть навсегда. Прошло несколько секунд, дерево задрожало и роботы быстро вобрали пилы; их устройства безошибочно подсказали, куда надо отступить, чтобы ствол при падении не задел их, и они отошли. В следующий же миг сосна, предсмертно проскрипев, рухнула, ломая вершины соседям; роботы подошли к другой — и еще одно дерево вскрикнуло от неожиданной, никогда не испытанной боли. Командир удовлетворенно кивнул, видя, что дело идет на лад и еще до прибытия аппаратуры будет заготовлено достаточно сырья для эргона. Одновременно он почувствовал, как на смену недовольству собой пришел гнев на всех остальных — на людей, все еще спавших, когда надо было разыскивать разведчиков, идти за синтезаторами, надзирать за роботами…

В несколько шагов он покрыл расстояние, отделявшее его от спавших, и подумал, что большего беспорядка он не видывал никогда. Сощурившись, он стал считать людей, устроившихся почти рядом друг с другом, потому что командир не проследил за их действиями до конца. Члены экипажа мирно спали в тепле; оно шло и сверху, и снизу, от земли. Он насчитал едва половину того количества, которому следовало быть. Не поверив себе, командир сосчитал еще раз, и еще. Все было правильно, только половина людей исчезла. Ушла на поиски? Капитан повернулся и стал считать комбинезоны и сапоги, а также сумки и оружие. Все было здесь, и лишь половины людей так и не оказалось.

Командир стоял в растерянности. За спиной в третий раз по-разбойничьи свистнули пилы, но почти тотчас же умолкла одна, и сразу же за ней — вторая. Неуловимо быстрым движением командир пригнулся, схватил первый попавшийся излучатель и упал на мягкую землю, извернувшись в падении так, чтобы роботы сразу оказались в поле его зрения. Так и есть; человек возился около них, а теперь направлялся к ручью и, достигнув его, выключил третьего. Робот тотчас же вылез из воды и застыл в безразличии, не удивляясь и не протестуя. Командир повел стволом излучателя, пока человек не оказался в прицеле. Его спина, покрытая комбинезоном — не походным, а домашним, маячила на скрещении нитей. Тогда командир крикнул:

— Эй! — И продолжил, тяжело выговаривая слова: — Что это значит?

Человек повернулся к нему; это был главный штурман, пропавший вместе со своей группой. Пальцы командира от неожиданности разжались, оружие прильнуло к земле. Штурман спокойно посмотрел на командира.

— Не надо, — сказал он и махнул рукой. Он сказал это так безразлично, что стало ясно: думает он о чем-то другом.

— Не надо? Я тут решаю, что нужно. Опомнись, штурман! Откуда ты? Где твои люди?

— Ищут признаки, — легко ответил штурман. — Где-нибудь в лесу. — Он распростер руки, словно желая обнять весь этот лес и всех людей, находившихся в нем. — Зачем вы пришли? Наш срок еще не кончился, мы вправе искать до рассвета, а еще и вечер не наступил.

— Штурман! — сказал командир, чувствуя, как пальцы подрагивают от гнева. — Вы исчезли! И у нас нет топлива! Как же мы улетим обратно?

— Куда? — спросил штурман. — И зачем?

— Ты помешался! Этот воздух, наверное, так подействовал на тебя — ты утерял чувство реального! — Видно, гнев достиг максимума, и теперь уже никакими силами не удержать было того, что командир намеревался сказать. — Мало того, что ты подвел экспедицию, привел корабль куда-то — даже не знаю, как это назвать, — но ты еще и противоречишь мне, ты говоришь глупости! Ладно, мы закончим этот разговор позже, а пока я отстраняю тебя! Прокладку на обратный путь сделает Вернер. Где Вернер?

Командир огляделся, но Вернера нигде не было, хотя еще недавно он находился тут, среди спящих, командир мог поклясться в этом. Солнцев, математик, спавший тогда по соседству, был здесь; он поднялся и с наслаждением потягивался, и даже оклик командира не заставил его сразу же, как это бывало раньше, принять пристойную позу.

— Где Вернер, Солнцев?

— Не знаю, командир, — ответил математик небрежно, как будто его спросил посторонний и речь шла о вещах незначительных. Затем он, не обращая больше внимания на командира, повернулся к Альстеру:

— Мне приснилось любопытное решение. Помнишь, система уравнений, над которой мы бились на Земле?

Они, медленно ступая босыми ногами, отошли чуть подальше — выше по течению ручья, чем находилась вырытая роботом яма, и напились воды. Потом Альстер сказал:

— Пойдем, сделаем удочки. Рыба должна клевать на закате. Я читал.

— И костер, — сказал Солнцев. — Никогда не думал, что испытаю такое.

— Я тоже. Возьми посуду.

— Солнцев! — окликнул командир, багровея. — Альстер!

— Да-да, — сказал Альстер, вытаскивая из сумки посуду. — Мы пошли. Всего доброго, командир!

— Вы сошли с ума, Альстер! — выкрикнул командир, не зная в это мгновение, что еще можно сказать и что сделать.

— Разве? — произнес Альстер, удивляясь. — По-моему, нет. Просто я ощущаю между собой и всем прочим ту гармонию, существование которой всегда подозревал. — Он прислонился щекой к шероховатой, слоистой коре дерева. — Какая теплая… Ты готов, Тензор?

— Иду, Мегаватт, — откликнулся Солнцев.

Командир почувствовал, как кровь ударила в виски. Нагнувшись, он снова схватил излучатель, поднял его, готовый стрелять… Штурман спокойно и чуть иронически смотрел на него, и командир ощутил, как кровь от висков отливает к щекам.

— Оружие хоть возьмите! — крикнул он вдогонку, протягивая излучатель. Но они только отмахнулись и ушли. Командир оглянулся. Еще кто-то успел исчезнуть за это время, не сказав ни слова, не спросив разрешения. Штурман стоял рядом и улыбался, но не злорадно, а как-то умиротворенно, как никогда не улыбался даже своим интеграторам. Командир растерянно спросил:

— Что же это, штурман? Куда они? Зачем?

— За чем уходят люди? — сказал штурман. — За счастьем.

— Счастье? — пробормотал командир. Он всю жизнь искал планеты и цивилизации, находил, привозил сведения о найденном — разве не в этом заключалось счастье? За чем же пошли эти люди?

— Оно где-то тут, рядом, счастье, — убежденно сказал штурман. — Нам только надо еще что-то понять… Помнится, я как раз думал об этом, когда меня вспугнули твои роботы. Их вой отвратителен. Не вали деревья, командир, ради этого гнилого эргона. И не мути воду в ручье, пожалей рыб…

— Ну, знаешь ли! — сказал командир резко и, кажется, с трудом удержался, чтобы не подкрепить эти слова крепким ударом. — Хватит! Ты и в самом деле сошел с ума! — Слова эти показались ему исчерпывающим объяснением происходящего, и он повторил еще более уверенно: — Все вы спятили! Одурманены! Но я не позволю тебе, да и остальным тоже…

Он оглянулся на остальных. Их было теперь шестеро: еще один успел сбежать, а эти, видимо, колебались или еще не проснулись как следует, но в любой миг тоже могли махнуть на все рукой и уйти, растаять в лесу в поисках счастья — словно до сих пор его им и в самом деле не хватало.

— Не позволю! — очень громко сказал командир, понимая, что действовать надо сразу же, пока он и в самом деле не остался в одиночестве.

Он приблизил к глазам курсоискатель и установил индекс корабля. Стрелка повернулась; она указала прямо на ручей. Командир потряс приборчик; стрелка нехотя сдвинулась — теперь она указывала вниз по ручью. Командир стиснул челюсти. Курсоискатель вышел из строя, или же такая магнитная буря бушевала кругом, что точный приборчик сбился с настройки, хотя в основе его лежала не магнитная стрелка.

— Ты доведешь нас до корабля, штурман?

— Не знаю… Кажется, я забыл, где он. Да и был ли он?

— Довольно! — прорычал командир. — Радист!

— Я! — отозвался Мозель мгновенно.

— Попробуй связаться с машиной. Другой в эту бурю не смог бы, но ты… Остальным собрать оружие и снаряжение!

Мозель долго пытался пробиться сквозь возмутившийся эфир. Наконец он доложил:

— Есть корабль. Но слышимость никуда…

— Передай: двоим вывести вездеход и, настроив курсоискатель на нас, немедленно прибыть сюда. Погрузить и доставить синтезатор.

— На корабле останется только один человек, — вполголоса напомнил Мозель. — Не слишком ли мы рискуем?

— Корабль не свихнется. Он надежен, наш барк. О каком риске ты говоришь? Планета необитаема, и я понял, почему. Люди не могут тут жить: они сходят с ума. Гибнут. Наверное, такая судьба и постигла экспедицию с Гиганта. Но мы, по какой-то счастливой случайности, оказались менее восприимчивыми к той отраве, что носится здесь в воздухе. И мы сообщим всем, что это не Исток, а планета-ловушка, жестоко карающая людей за легковерие! Мозель, пусть те, кто поведет машину, наденут кислородные маски. И вы наденьте немедленно!

Нехотя, но люди все же достали маски и, расправив, надели. Теперь они перешли на автономное питание кислородом, и никакая отрава, рассеянная в воздухе, не была им более страшна. Только штурман словно не расслышал распоряжения. Капитан подошел и сунул маску ему в руку. Штурман не сжал пальцев, и маска упала на землю, звякнув плоской коробочкой синтезатора кислорода. Командир прищурился; навигатор покачал головой:

— Не трудись… Я и так чувствую себя великолепно и ничего не имею против этого воздуха. Не бойся, я не уйду… по крайней мере, пока ты не успокоишься. Но ты не прав.

Командир махнул рукой и повернулся к Мозелю:

— Вышла машина?

— Они нас поняли, но говорят что-то несусветное, — пробормотал Мозель; голос его звучал сквозь маску глухо и казался вибрирующим. — Что-то о башнях, падающих с неба…

— Что? Дай сюда! — Командир почти вырвал рацию у Мозеля и поднес этот длинный цилиндрик с антенной поближе ко рту. — На корабле! Вы что, свихнулись?

— Башни, командир… — слабо донеслось до него. — И Брод говорит… — Что говорил Брод, осталось неизвестным: голос главного инженера ушел куда-то, и снова лишь курлыканье и скрежет слышались в эфире. Командир медленно опустил руку с аппаратом. — Проклятие! — пробормотал он. — Какие башни? В чем дело? Кто-нибудь может понять?

Никто не ответил.

— Во всяком случае, они будут здесь через полчаса, — удовлетворенно сказал командир. — А еще через полчаса мы возвратимся на корабль. Штурман, ты можешь собрать своих?

— Нет. Мы договорились встретиться тут на рассвете. Кто-нибудь да найдет доказательства…

— Да разве еще нужны доказательства того, что планета необитаема?

— Вон же они, кажется, идут! — проговорил Мозель.

— Где?

— Да вон… левее, левее!

— Это не они, — тотчас же сказал штурман.

И все мгновенно присели, стараясь затаиться и глядя туда, куда указывал радист.

13

Их было человек десять или около того — путешественники не успели сосчитать.

Да это было бы и трудно, потому что люди то появлялись меж стволов, то скрывались за ними, и шли не строем, а врассыпную. Были они высокого роста, длинноногие, смуглые, но издали трудно было определить, природный ли это цвет кожи, или потемнеть ей помогло солнце.

Они шли быстро и бесшумно, высоко поднимая ступни. Ничто не хрустело под ногами, ничто не примешивалось к тем лесным голосам, которые за несколько часов успели уже стать для путешественников привычными. Серые и коричневые шкуры были накинуты на плечи хозяев планеты и охватывали пояс, кончаясь выше колен и не мешая шагу. На одном, показалось людям с корабля, шкура была даже синей. Может быть, она принадлежала вождю, а возможно, с цветом сыграло шутку освещение: солнце уже скрылось за деревьями, и сумерки сгущались.

Путешественники затаились, нащупывая оружие. Потому что те, скользившие от дерева к дереву, были вооружены.

Они сжимали в руках толстые палки, на концы которых были насажены неровно оббитые и даже с виду тяжелые каменные топоры. У некоторых были дубины, от удара которых мог бы защитить, пожалуй, разве что пустотный скафандр, выдерживавший удары даже микрометеоров средней энергии. Двое или трое туземцев были, кроме того, вооружены копьями — длинными палками с заостренными и обожженными концами.

Конечно, не этому арсеналу было в случае чего состязаться с продуктами земной оружейной мысли. Но на войне и победитель несет жертвы, а командир вовсе не хотел потерять хоть одного из тех немногих, кто еще находился с ним.

Поэтому он жестом приказал всем сидеть тихо и не делать ни малейшего движения: кто знает, какой степенью совершенства обладал слух этих людей, чья жизнь зависела от остроты слуха и зрения и быстроты реакции.

И восьмеро пришельцев сидели немо, как камни, до того момента, пока последний из продефилировавшей перед ними стаи (или это был род или семья? Люди этого точно не помнили, историка среди них не оказалось) не скрылся, мелькая меж стволов. Путешественники чувствовали каждую каплю пота, проступавшую на лбу от напряжения. Они старались не смотреть вслед удаляющимся туземцам, чтобы ни один дикарь не почувствовал взгляда и не обернулся: тогда отряд был бы наверняка замечен, и кто знает, к каким осложнениям это привело бы. Лишь когда прошло уже достаточно времени, чтобы полагать, что тихие голоса не будут услышаны чужими, командир перевел дыхание и вытер лоб.

— Живые люди, — пробормотал он. — Дикари!

— Верхний палеолит, — предположил Манифик.

— Средний, — не согласился М’бано. — Вид топоров… — Но капитан, махнув рукой, заставил их прервать дискуссию.

— Вызывайте корабль, Мозель, — вполголоса приказал он. — Надеюсь, они не успели выехать. Обстановка меняется. Вдвоем они окажутся беззащитными даже в вездеходе. А если синтезатор погибнет…

Он не договорил, зная, что каждый представил себе будущее без синтезатора, без топлива, без возможности улететь. Мозель медленно вращал ручку настройки. Затем взглянул на командира:

— Связи нет.

— Снова буря?

— Корабля вообще нет в эфире.

— А маяк?

Мозель взглянул на индикатор:

— От помех нам и сейчас не отстроиться. Маяк не слышен.

— Связи нет, — хмуро сказал командир. — Неужели они пустились в путь втроем?

— Вряд ли, — сказал штурман. — Не новички. Известно: последний не оставляет корабля. Он скорее умрет там.

— Да, — кивнул командир. — Умрет, ты сказал?

Он умолк, обдумывая решение.

— Идем к кораблю! — сказал он наконец. — Навстречу вездеходу. Нам не впервые без курса и пеленга… Дойдем! Лишнего не брать, только оружие и снаряжение. Остальное оставим под охраной роботов.

Он почувствовал на себе взгляды остальных и счел нужным пояснить:

— Топливо и корабль важнее. Да, я понимаю, дикари пошли на охоту, и как знать, не за нашими ли… Но экспедиция не должна исчезнуть бесследно. Хоть кто-то должен долететь до Земли. Наши найдут здесь оружие и роботов. Большей помощи мы им пока оказать не можем.

— Я могу остаться, — предложил штурман.

— Нет. Ты будешь нужен на корабле.

Штурман проворчал что-то непонятное и гибко поднялся на ноги. Подойдя к роботам, он защелкал переключателями. Невозмутимые механизмы стали собирать сумки, оружие, сапоги и сносить все это в одно место. Когда они кончили, штурман перевел их в режим охраны. Остальные семь человек успели надеть комбинезоны, снаряжение и взять свое оружие, и теперь стояли короткой колонной, лица их были прикрыты кислородными масками.

Штурман поднял свой комбинезон, подержал его на руке, словно взвешивая, затем решительно швырнул на кучу добра, охраняемую роботами; туда же последовал и его излучатель.

— Тебя, видно, ничто не убедит, — сказал командир.

— Верю в здравый смысл.

Пожав плечами, командир негромко скомандовал марш.

14

Темнота уже опускалась на лес. Зашевелились ночные птицы. Роботы, оставшиеся позади, прощально поводили антеннами; возможно, они улавливали чье-то присутствие, но не двигались с места, готовые дожидаться тут и час, и день, и тысячу лет — пока прахом не рассыплется от старости металл и не испарится пластик.

Хвоя и валежник захрустели под ногами. По сторонам таинственно шелестели кусты. Иногда совсем рядом вскрикивала птица — или зверек, кто их знал тут, — и колонна всякий раз подавалась в сторону, щетинясь стволами оружия. Только штурман шел, словно на прогулке, разве что не насвистывал, — шел, как будто ничто не угрожало им, точно опасаться было нечего.

От земли исходил теплый запах. Высыпало великое множество звезд, видных даже сквозь кроны. Где-то далеко среди них было невидимое отсюда простым глазом Солнце, но оно находилось в той части небосвода, куда была сейчас обращена дневная часть планеты. Земля ничем не могла помочь своим людям, но оттого, что ее, хотя бы невидимой, не было на небосклоне, становилось еще грустнее и острей чувствовалось одиночество.

Люди шли, стараясь шуметь поменьше, но сапоги были слишком тяжелы, а техника бесшумной ходьбы успела позабыться, так что все дикари на много километров в окрестности наверняка слышали их и, может быть, уже смыкали впереди свое охотничье кольцо. Командир все убыстрял шаг, торопясь поскорее увидеть корабль невредимым и стряхнуть хоть часть груза, который все плотнее ложился на его сердце. Он шел почти наугад: солнце закатилось, а картина звезд была чуждой.

Путь привел их туда, где деревья стояли гуще. Может быть, впрочем, сгустила их темнота — незнакомые места во тьме всегда кажутся угрожающими. Что-то вроде лиан, неожиданных в таком лесу, свешивалось сверху и внезапно схватывало людей за плечи. Кусты и подлесок стали выше и, думалось, просто не могли не скрывать каких-то враждебных людям созданий.

Командир остановился на миг, словно охваченный сомнением. Бессознательно он положил и вторую руку на оружие. Это прикосновение к испытанному металлу как бы сообщило ему новый заряд уверенности. Он решительно двинулся вперед, и остальные — кое-кто из них, наверное, вздохнул про себя — последовали за ним.

Идти сразу стало труднее. Пришлось пожалеть об оставленных у ручья роботах: они прекрасно смогли бы прокладывать дорогу сквозь заросли, а поднятый ими шум был бы полезен, если в чаще водятся хищники. Хотя хищников тут, кажется, нет. Можно двигаться быстрее. Штурман и так уже, обогнав всех, скрылся в кустарнике. Надо поторопиться…

Подумав так, командир ускорил шаг и оторвался от своих спутников на несколько метров.

Дальнейшее показало, что ему не следовало делать этого.

Темное тело обрушилось на него с дерева. Мелькнув по диагонали, оно ударило командира, сбило и прижало к земле.

Это произошло мгновенно, так, что шедшие позади в первые мгновения даже не поняли, что случилось.

Треск и шумное дыхание доносились с земли. Командир и напавший вцепились друг в друга, один — стараясь приблизиться, другой — удерживая хищника на расстоянии. Когти со свистом царапали синтетик. Командир успел крикнуть лишь: «Не подходите!» Дальше он боролся молча.

Даже полностью обретя контроль над собой, люди не сразу поняли, чем тут можно помочь. Сцепившиеся клубком катались, прижимая невысокие кусты ягодника. Стрелять было невозможно. Лучевое оружие, при всех его достоинствах, в темноте могло с таким же успехом поразить своего. Нельзя было даже ударить прикладом: удар мог достаться капитану.

Наконец М’бано, пригнувшись, выхватил кинжал и сделал упругий шаг, стремясь поймать выгодный для удара миг. Клубок неожиданно метнулся ему под ноги. Не ожидавший этого физик потерял равновесие и упал. Хриплый выдох вырвался из груди людей и слился со стоном командира: наверное, хищнику удалось вцепиться ему в руку. Зверь не мог прокусить рукав, но раздробить кость он был в состоянии, даже и не повредив комбинезона. В следующий миг Манифик метнулся, чтобы сделать то, что не удалось смуглокожему физику.

Сильная рука схватила его за плечо и отшвырнула назад. Светлый силуэт скользнул мимо и склонился над кипящим сгустком теперь уже трех тел — М’бано, опомнившись после падения, вцепился руками — кинжал он выронил — в густой мех, пытаясь оторвать зверя от командира.

Подошедший вытянул руки. В них не было оружия, рукава тонкого комбинезона были засучены выше локтей. Любое, даже случайное движение когтистой лапы могло распластать и легкую ткань, и кожу, и упругие мускулы человека. Даже видавшие виды путешественники оцепенели.

Случилось по-другому. Нащупав ладонью мех, штурман изо всей силы хлестнул зверя ладонью — словно это была домашняя кошка, а не ее сильнейший и кровожаднейший родич.

Следовало ожидать, что вакансия главного штурмана тут же освободится. Зверь пронзительно зашипел, а в следующий миг, неожиданно для всех, одним скачком оторвался от командира и оказался метрах в трех в стороне. Там он остановился, словно ожидая продолжения.

Командир, поднявшись на колено, торопливо отвел предохранитель. Он не выпустил оружия, потерял лишь маску. Штурман отвел дуло в сторону. Зверь стоял понуро, зеленые глаза его погасли. Затем он повернулся и медленно утянул свое гибкое тело в заросли.

Только тут командир почувствовал, что мелко дрожит.

— Ну и ну, — пробормотал он, поворачиваясь к штурману. — Ты что? — Голос его был вялым: сказывалось потрясение. — Захотел умереть?

— Нимало, — сказал штурман. — Просто решил проверить некоторые предположения. Он тебя сильно помял?

— Кажется, ничего особенного. А если бы он тебя…

— Я ловок, и без скорлупы удобнее. Но я не думал, что он… Так и оказалось. Хотя риск, конечно, был.

— Что за предположения?

— Пока об этом рано. Но, пожалуй, надо выбираться туда, где попросторнее.

Словно поддерживая штурмана, изобиженный хищник хрипло прорычал где-то поблизости, и ему откликнулось такое количество сородичей, что возражать навигатору никто не стал.

— Поторопимся, — сказал командир. Неловко повернувшись, он едва удержал стон, и тут же закашлялся, маскируя его.

— Маску потерял, — пожаловался он, — вместе с инфраочками. Никто не видит? Ну, искать не станем. Одолжи свои, химик.

Он снова занял место впереди; никто не стал возражать. Из чащи выходили так же колонной, только держались теперь куда плотнее друг к другу. Лишь штурман на этот раз отстал и шел в одиночку, насвистывая песенку. На него, по совести, следовало махнуть рукой — он выглядел юродивым, блаженным Августином звездолетчиков. Командир вздохнул, стараясь не хромать.

Выйдя туда, где деревья стояли реже, люди облегченно перевели дыхание. Мозель снова попытался взять пеленг и опять безрезультатно. Пошли вдоль зарослей, оставляя их слева. Через четверть часа им показалось, что заросли стали редеть. Командир, преодолевая боль, ускорил шаг. Потом резко остановился.

Что-то замерцало впереди, светлое пятнышко. Люди стояли в нерешительности. Пятнышко разрасталось. Слабый порыв ветерка донес запах дыма.

— Костер, — пробормотал командир. — Видите? Костер, да?

15

Костер разгорался. Языки пламени тянулись вверх. Они не поднимались, впрочем, слишком высоко, опасность не грозила ни деревьям, ни людям. Но все же это был костер, настоящий костер, у каких когда-то сиживали люди и на Земле.

Командир отступил за толстый ствол.

— Возвращаться нет смысла, — сказал он, умеряя голос до предела. — Обойдем стороной.

Они повернули, используя деревья в качестве прикрытия. Казалось, правда, маловероятным, чтобы люди, чьи смуглые тела виднелись в светлом круге, смогли оттуда, со света, разглядеть укрывавшихся во мгле. Несколько секунд было слышно только торопливое дыхание. Затем оно еще участилось, но прекратилось похрустывание сухих сучков под ногами.

— Еще один, — сказал командир. По голосу чувствовалось, что растерянность его переходит в гнев.

Еще один костер разгорался впереди.

И еще один разгорался правее, и еще правее — еще один, и левее тоже разгорались костры.

Похоже было, что полуголые хозяева планеты обложили пришельцев кострами, как некогда волков обкладывали флагами, чтобы помешать им выскочить из окружения. Уж не считали ли туземные копьеносцы, что существа, прилетевшие на межзвездном барке, позволят охотиться на себя, как на четвероногих?

Так подумал командир, оглянувшись и увидев розовеющее пламя сзади. Затем новая мысль возникла у него; она имела цвет пламени. Он повернулся к остальным:

— Уж не собираются ли они нас сжечь? Мы окружены; стоит лесу загореться — и нам конец. — Он рывком выдвинул оружие вперед, потом так же резко забросил его за спину. — Не пора ли прорываться?

— Мне кажется, они отдыхают у костров, — ответил штурман, — и даже не подозревают о нашем существовании. Не знаю, окружены ли мы; может быть, по старой земной привычке, мы просто почитаем себя центром мироздания?

— Это не селение, — задумчиво проговорил стоящий рядом Манифик. — Тут нет ни хижин, ни шалашей… Они пришли сюда на время. Пришли — зачем?

— Общество примитивных людей живет по примитивным законам, — вступил в совещание М’бано, — и зачем они собрались, догадаться нетрудно. Люди расположились как бы большим кольцом, в пределах которого оказались и мы; но на самом деле окружены заросли, где полно хищников. Можно допустить, что хищники доставляют туземцам немало неприятностей, и племя — или несколько племен — окружили район их логовищ, зажгли костры, чтобы не дать им разбежаться, а на рассвете начнут облаву или охоту. Другого объяснения я не вижу.

— Положимся на свидетельство эксперта по охоте, — сказал штурман. — Во всяком случае, до оружия, по-моему, еще не дошло.

— Они могут не уснуть всю ночь, — подумал вслух командир. — А нам некогда, люди с синтезатором ищут нас и могут наткнуться на этих охотников. Деревья впереди, как назло, редеют… — Он всмотрелся. — По-моему, справа костры расположены пореже. Если двигаться ползком, то, пожалуй, можно проскочить. Ничего иного нам не остается…

Кажется, они все же приноровились к этому лесу: теперь они ступали бесшумно, приобретенная на диких планетах сноровка снова вспомнилась. Колонна шла, держа курс посредине меж двумя кострами, расположенными дальше друг от друга, чем остальные.

Командир хромал все сильнее: зверь все-таки помял его. Если между этими кострами, в черном провале, который с каждым шагом становился все шире, вдруг загорится еще один огонь, то останется лишь идти на прорыв: отступать будет поздно. До сих пор командир не хотел обнаруживать себя, сейчас он был готов и на это.

Но костер не загорелся.

Он не загорелся, когда люди подошли уже к тому месту, где следовало ложиться и ползти. Не загорелся и тогда, когда переползание началось. Командир облегченно вздохнул. Преодолевая острую боль в ноге, он пополз первым. Миновав половину расстояния, отделявшего его от воображаемой прямой, соединявшей оба костра, он поверил, что план его удастся. Боль тотчас же отступила.

Это придало командиру смелости, и он приподнялся, опираясь локтями о мягкую землю. Он хотел повнимательнее разглядеть сидящих у костров и убедиться в том, что среди них нет членов экипажа — быть может, избитых, связанных, предназначенных для жертвоприношения… Окажись там хоть один, командир тотчас же поднял бы людей в атаку.

С минуту он смотрел на костер слева. Затем перенес тяжесть тела на другой локоть и повернул голову направо.

У костров сидели только дикари. Различить их лица было трудно, но люди эти кутались в шкуры, а пленным вряд ли заменили бы их одежду, даже будь она изорвана или снята. Кроме того, туземцы были на целую голову, по оценке командира, выше ростом, чем люди с Земли.

Кто-то тронул его за ногу; это продвигающийся следующим штурман интересовался причиной задержки. Снова припав к земле, командир пополз дальше. Ползти в походном комбинезоне было нелегко, оружие приходилось держать в руке, чтобы при нужде сразу пустить его в ход. Оружие надо было маскировать внешней частью предплечья, не то случайная вспышка костра могла отразиться в металле и привлечь внимание любого охотника.

Воображаемая граница приближалась. Прежде чем пересечь участок, освещенный ярче остальных, командир снова остановился, на этот раз надолго.

Сейчас он был в невыгодном положении: находясь там, где освещенность была больше, он хуже различал происходившее впереди, во мраке. Командир не мог преодолеть ощущения, что оттуда, от костров, он виден так же хорошо, как видны ему сидящие там. И еще ему чудилось, что впереди, во тьме, затаился кто-то и внимательно наблюдает за командиром, распластанным на земле, как козявка на листке бумаги.

Командир, не поднимая головы, надел инфракрасные очки. Но даже с их помощью впереди не удалось разглядеть ничего, кроме бесчисленных деревьев, плохо различимых на фоне нагревшейся за день и теперь отдававшей накопленное тепло земли. Крупных теплокровных зверей поблизости, видимо, не было. Тогда командир вытащил из специального кармашка на левом плече наушники унифона, закрыл глаза и напряг слух.

Сначала ночной лес, воспринятый сквозь акустические линзы унифона, оглушил, подавил командира множеством обычно неслышимых звуков — шорохов, стуков, тресков, скрипов, писка, шипения — приглушенного дыхания жизни. Прошло не менее двух минут, пока он привык не обращать внимания на скрип трущихся сучьев, на стук падающей шишки, на трепет листьев, взволнованных близким пролетом какой-то крылатой твари… Командиру не нужны были обычные звуки; он искал других. Их не было, и он уже приготовился двинуться вперед.

Привычным движением он выбросил вперед правую руку, чтобы в следующий миг перенести на нее тяжесть тела. И замер в этом положении. Что-то донеслось до него, прозвучало в наушниках и словно током ударило по нервам — что-то настолько знакомое, что командир в первое мгновение решил, что стал жертвой слуховой галлюцинации.

16

Слышался звук мотора, приглушенный рокот мощного мотора, работающего на малых оборотах.

Он медленно нарастал. Слишком медленно — очевидно, вездеход шел по лесу курсом, перпендикулярным направлению отряда. Если дать машине пройти мимо, догонять ее придется долго.

Командир приподнял голову. Оглянувшись, поискал глазами Мозеля, нашел и сделал знак, подзывая.

— Вызови вездеход, — шепнул он. — Они тут, рядом.

На лице Мозеля, со свежей царапиной на щеке от случайного сучка, возникла радостная улыбка. Установив нужную частоту, он послал вызов. Командир ощутил прикосновение к своему локтю и увидел рядом любопытствующие глаза штурмана. Командир неожиданно подмигнул ему. Мозель продолжал шарить в эфире, улыбка медленно сходила с его губ: эфир молчал.

— Значит, не слушают, — пробормотал командир и вдруг почувствовал себя усталым и оскорбленным. Он покосился на штурмана, и обида еще усилилась: ползя без оружия и комбинезона, навигатор, конечно, устал куда меньше остальных, и теперь ему не лежалось на месте. А если бой?.. Но командир подавил неприязнь.

Он снова надвинул наушники, вслушиваясь и медленно поворачивая голову, чтобы установить направление. Потом вытянул руку вперед и вправо.

— Уходят туда. Видно, мы слишком отклонились. Поторопимся. Я иду.

— Дай понесу твой излучатель, — проговорил штурман.

— Следовало взять свой.

— Мне не надо, я не боюсь ничего тут. Давай поползу первым.

— Нет.

Командир не прибавил ничего, и штурман пополз сбоку, отставая от командира на какие-нибудь полметра.

Вскоре они оказались на линии костров. Теперь они ползли, стараясь вжаться в землю как можно глубже; командир жалел, что никто из них не обладает способностью крота или дождевого червя. Несколько секунд им казалось, что путь этот никогда не кончится; но вокруг стало темнеть, и командир понял, что самое опасное место они миновали. Никто из расположившихся у костров так и не заметил проползших мимо вооруженных, уставших и раздраженных людей, а теперь мрак стал наконец из враждебного снова спасительным.

Продвинувшись еще метров на пятьдесят, командир с удовольствием поднялся на ноги и провел рукой по груди, животу и коленям, стряхивая с комбинезона приставшую хвою, листья, раздавленных насекомых и прочую пакость. Штурман встал рядом с ним, и командир не сдержал улыбки: светлый тонкий комбинезон не выглядел теперь светлым, да и комбинезоном его можно было назвать лишь весьма условно. «Всякое нарушение правил таит в себе семена наказания», — мельком подумал командир, поджидая остальных.

— Движутся довольно быстро, — сказал он, прислушиваясь. — Возможно, они дальше, чем я думаю. Пошли!

Семеро двинулись за командиром быстро, почти бегом. Усталость куда-то отошла, отодвинутая надеждой на скорое завершение затянувшейся экскурсии. Шли шумно, никто теперь не боялся привлечь к себе внимание. Командиру пришлось напомнить о тишине.

Прошло десять минут, позади осталось не менее километра. Огни костров больше не были видны, слышнее стал звук мотора. К его рокоту примешивался какой-то треск.

— Торопятся, — удовлетворенно сказал командир. — Ломятся напрямик. Думаю, что мы встретимся на той прогалине, впереди. В чем дело?

Вопрос был обращен к штурману, внезапно схватившему командира за руку.

— Ничего… Но треск, мне кажется, доносится не оттуда…

— Ты думаешь?

— Сними наушники. Мотора не слышно, а пора бы… Смотри! Вот они! Это люди!

Командир взглянул туда, куда указывал штурман.

Сначала ему показалось, что штурман ошибся и это не люди. Вереница странных хохлатых птиц ростом с человека пересекала прогалину, на которой командир надеялся встретиться с вездеходом.

В следующее мгновение стало ясно, что это все-таки люди. Хохлы на их головах были не чем иным, как высокими, из перьев, гребнями шлемов. Сквозь инфракрасные очки были ясно видны металлические пластины на груди и плечах, пояс из узких, металлических же пластин, охватывающий бедра, высокие поножи, круглые щиты и короткие мечи у пояса. Обладавшему острым зрением командиру почудилось даже, что он разглядел рукоятку одного такого меча — витую, увенчанную головой с гневно отверстым ртом. Командир повернулся, не скрывая изумления:

— Античная пехота?

— Не только пехота, — пробормотал штурман.

За людьми показалась колесница, запряженная квадригой, другая, третья… Наверное, впереди была просека — иначе трудно было представить, как четверка лошадей могла проехать тут, не задевая за деревья. За колесницами снова шли люди, на этот раз — тяжеловооруженные гоплиты. В заключение процессии протянули — возможно, на мулах, но в этом никто не был уверен — массивную конструкцию, опутанную канатами: катапульту или другую осадную машину.

Командир озадаченно качал головой, остальные переглядывались, пожимали плечами. Штурман смотрел спокойно, словно ему уже издавна было известно, что именно сегодня и именно на этой планете встретит он армию, оснащенную подобно фаланге Александра или легионам Рима… Когда прошли последние, командир взглянул на часы. Они потеряли двадцать минут.

— Придется догонять, — сказал он. — Мотор едва слышен. Будьте внимательны: где-то поблизости мы должны пересечь след нашей машины.

Несколько минут они шли молча. Нарушать тишину было опасно: встреченное ими войско было, наверное, не единственным поблизости. О том, откуда взялось это войско, стоило бы, пожалуй, поразмыслить, но людям было не до того. Лишь Мозель проворчал:

— Как они прошли тут с их техникой, не понимаю. Надо быть возничим межпланетного класса. Экстракласса…

Больше ни слова не было произнесено до того момента, когда командир, подняв голову, сказал:

— Вот и след. Теперь — вправо.

Рубчатый след гусениц уходил, изгибаясь между деревьями. Люди пошли по следу, стараясь не выпускать его из виду. Командир прислушался. Мотор мягко гудел вдалеке. Мозель, человек с профессионально острым слухом, стал уже различать его звук и без помощи унифона.

Даже обладай восьмеро свежими силами, вряд ли они смогли бы идти быстрее. Ветви хлестали по лицам. Лесные голоса испуганно замирали, когда люди проносились мимо.

Мотор слышался уже совсем близко, когда внезапно, словно испугавшись приближения людей, смолк; раздался слабый хлопок — и наступила тишина. Командир удовлетворенно проговорил, не останавливаясь:

— Наконец-то… Нажмем!

Они пробежали еще с полкилометра, следя теперь лишь за тем, чтобы не налететь на дерево. Затем командир замедлил шаг. Машина должна была находиться где-то вблизи. Командир взглянул себе под ноги, чтобы еще раз свериться со следом. Следа не было.

Не веря себе, командир огляделся. В инфраочки земля виднелась, точно в глубокие сумерки, но все же каждую мало-мальски значительную деталь на ней можно было бы разобрать, не говоря уже о двух широких, рассеченных на равные доли полосах.

— Назад! — скомандовал командир. — Ищите, где они изменили направление!

Растянувшись цепочкой, люди двинулись в обратном направлении. М’бано увидел след первым.

— Не понимаю… — растерянно проговорил он.

Остальные подбежали к нему. Несколько секунд они молчали, ни один не поднимал глаз, словно боясь встретить взгляд соседа.

След никуда не сворачивал. Он просто обрывался. И справа, и слева богатая перегноем почва была такой же мягкой, как и километром раньше. Машина никак не могла пройти, не оставив следов. И тем не менее это случилось. Вездеход исчез самым необъяснимым образом, вместе с людьми и синтезатором.

Прошумел легкий ветерок; он пахнул озоном. Кто-то из экипажа вздохнул.

— Проклятая планета! — вырвалось у Манифика. Командир поднял голову.

— Ничего, — сказал он. — У нас есть след, который приведет к кораблю.

— Послушай… — проговорил штурман.

— Нет, — глухо ответил командир. — Не желаю. Идем к кораблю. Там наш дом.

Он тронулся первым, сильно хромая. Остальные пустились за ним в погребальном молчании.

17

След привел их обратно к той самой чаще, невдалеке от которой они повстречали классическую пехоту. Чаща надвигалась на них медленно. Все больше звезд исчезало за деревьями, сосны выросли уже в полнеба.

— Где-то здесь прошла машина, — ободрил командир, — значит, пойдем, как по проспекту. Держитесь.

Он сказал это, словно предчувствуя, что планета еще не исчерпала всех своих сюрпризов. Так оно и получилось.

След не привел их к ожидаемой просеке. Он снова прервался на ровном месте. След шел ниоткуда и не приводил никуда. Это было иррационально, и если мир, в который люди попали, и не был заколдован, то ему не хватало для этого весьма немногого.

Командир даже не сделал попытки искать продолжения прервавшейся колеи. Он опустился на землю и стал растирать колено.

— Отдохнем, — сказал он. — Лишние полчаса, судя по всему, нас не спасут и не погубят. Переведем дыхание и поразмыслим. — Он заметил, что присевший напротив штурман зябко повел плечами, и беззлобно усмехнулся: — Что, навигатор, есть свои преимущества и у теплой одежды? — Штурман, взглянув на свои лохмотья, усмехнулся тоже. — Ничего, — продолжал командир, — сейчас согреемся. Что за привал, если нет тепла…

— Да, — согласился штурман. — Мне прямо завидно становится при мысли, что мои разведчики тоже наверняка развели где-то свои костры.

Он встал на колени и зашарил вокруг, собирая сучья, прутья, сухие листья и прочий мусор, которого здесь валялось немало. Командир остановил его:

— Это напрасно. Костра мы себе позволить не можем. Кто знает, что окажется в этой чащобе по соседству. Мозель, у тебя наверняка отыщется с собой что-нибудь подходящее.

Мозель уже извлек из объемистой сумки маленькую инфракрасную печку, предназначенную для приготовления пищи в походах. Он подключил печку к аккумуляторной коробке, которую нес на боку Керстан, электроник, а в походе — ответственный за питание.

— Грейся, — предложил Мозель штурману и сам первый протянул руки к теплу; не хватало лишь пламени, чтобы вокруг стало совсем уютно.

Штурман покачал головой не то с сожалением, не то с усмешкой: и в самом деле, не совсем обычным казалось греться у невидимого огня, когда кругом было сколько угодно материала для настоящего, яркого, доброго костра… Командир осуждающе сказал:

— Ты не прав, штурман. Или ты все еще уверен, что здесь царит благополучие?

— Не знаю, — задумчиво проговорил штурман. — Просто у меня такое ощущение… Знаешь, мы, штурманы, привыкли верить интуиции, когда логика не может помочь. Вот и тут — с самого начала…

— Стой! — перебил его командир и даже схватил штурмана за руку; для этого ему пришлось перегнуться вперед, он обжег запястье о невидимо раскаленную печку и сердито охнул от боли. — Давай, штурман, — продолжил он, подув на обожженное место, — отложим рассуждения об Истоке до возвращения на корабль. Будем лишь оценивать факты, без обобщений. Мы, я считаю, оказались на нормальной планете, которая живет приблизительно по ритму начала нашей эры. Афины, Спарта… Кроме того, здесь есть и люди, живущие по законам каменного века. Помнишь, нам приходилось встречаться с такими культурами.

— А следы? — спросил штурман, устраиваясь поуютнее в предвкушении спора.

— Дождемся дня, рассмотрим их как следует, и тогда начнем строить гипотезы. Пока ясно, что здесь сосуществуют разные уровни цивилизации. На заре, надо полагать, развернется сражение — бронзовые мечи против каменных топоров — и с этой точки зрения мы находимся, пожалуй, не в самом выгодном месте. Как ты думаешь, навигатор…

Штурман, усмехнувшись, перебил его:

— Я не могу думать без привлечения гипотезы Истока.

Командир не то застонал, не то коротко засмеялся:

— Ох, есть предел терпению… Но — хорошо. Поговорим на эту тему в последний раз. Слушай. Когда мы прилетели, еще можно было думать, что это — Исток, бывший Исток, то ли покинутый людьми, то ли переживший катастрофу и успевший оправиться от нее, но уже без людей. Мне показалось слишком тяжелым сообщить на Земле, что цивилизация Истока не дожила до наших дней, и все же в тот момент такая гипотеза могла возникнуть. Через некоторое время мы убедились, что на планете есть люди. Каменный век. Даже и это еще можно было бы объяснить с твоей точки зрения, предположив, что какая-то часть людей уцелела после катастрофы, но деградировала, превратившись в дикарей. Но теперь я категорически говорю: нет! Цивилизация, откатываясь назад, не могла задержаться на античной стадии, а начав снова с нуля, не успела бы дойти до нее. Согласен?

— Логично.

— И еще. Принять твою гипотезу — значит признать, что великая цивилизация Истока погибла. Но скажи: разве на Гиганте, на предпоследней по развитию ступени перед Истоком, хоть что-нибудь указывало на приближение катастрофы? Разве были там антагонизм, вражда, скрытые противоречия в развитии общества? Не было! И неудивительно: даже на нашей Земле это давно уже не грозит обществу, а ведь между нами и Гигантом — немалая дистанция. Я прав?

— Ты был бы прав, — сказал, помолчав, штурман, — если бы я хоть словом обмолвился о гибели цивилизации.

— Но ведь если цивилизация не погибла, и ее нет — значит ее и не было? Тогда это не Исток!

— Не согласен… Гибель цивилизации — не единственное, что может с нею приключиться. Я, конечно, не думаю, что человечество может мирно скончаться в своей постели не от недостатка, а от изобилия. Помнишь эту теорию?

— От обжорства, что ли?

— Можно и так сказать. От обжорства знанием, от изобилия информации. Общество, развиваясь, успешно преодолело все мели и рифы, обошлось без ядерной войны, добилось изобилия, передоверило производство материальных ценностей машинам и получило наконец возможность всю свою энергию направить на познание мира, — познание все более глубокое и всестороннее…

— Мы на Земле все это проделали, — сказал командир, — и пока что живы и здоровы. — Он согнул руку, напрягая бицепс. Штурман кивнул.

— Ты атлет, это известно. Но послушай дальше. Сторонники этой гипотезы говорили, что главная беда в том, что темп развития ускоряется, науки же дифференцируются. Если что-то возникает на стыках, то и такая новая отрасль не становится объединяющим звеном, а напротив, сама начинает углубляться и отходит все дальше от соседей. Проведи из центра окружности любое количество радиальных линий — и они чем дальше, тем больше будут расходиться. Простая геометрия.

— Ну, дальше?

— А дальше вот что: познание — основное содержание жизни. Машина общества закручена и пущена, идет без сучка без задоринки, внимания не требует, а значит, исчезает общность интересов: какой смысл интересоваться тем, что действует само по себе, как хороший автомат, даже смазки не требует, а совать ему палки в колеса в наше время никому и в голову не придет. Значит, у каждого есть полная возможность жить только своими интересами, а интересы-то у всех разные, наука требует человека целиком, если заниматься ею всерьез, а не всерьез у нас уже не бывает. И вот, говорили они, может получиться, что люди перестанут понимать друг друга. Но в то же время человек — существо общественное и вне общества жить не может. А общество перестает существовать в тот миг, когда исчезает связь, элемент общения. И вот…

— Все, — сказал командир. — Дальше я понял. Теория эта мне активно не нравится; я в нее не верю.

— Я тоже. Не потому не верю, что этого не могло бы произойти, но по двум причинам: во-первых, кроме науки, у человека есть искусство, а оно всегда объединяет, его функция — находить и создавать общее между людьми. И во-вторых, люди умнее, они свернут своевременно, как только заметят, что назрели противоречия.

— Погоди, — не согласился командир и обвел взглядом всех сидевших вокруг маленькой печки и внимательно слушавших. — Погоди, мы же согласились, что в обществе — даже на Гиганте — противоречий нет. Значит, нет и нужды в изменениях!

— В обществе противоречий нет, — медленно проговорил штурман, — твоя правда. В обществе. А вообще-то… У тебя хорошая память, командир. Так вспомни, например, как мы захотели взять какие-то вещицы, безделушки, чтобы на память о великолепной планете осталось хоть что-нибудь, кроме воспоминаний и дневников. Он у меня в каюте, этот сувенир. Нам позволили выбрать, конечно; но ты помнишь, при этом нас заинтересовала одна деталь: люди Гиганта, беря то, что им нужно, показывали какие-то жетоны. Мы спросили; что нам объяснили, ты помнишь?

Командир помнил, но не захотел сознаться в этом.

— Нам сказали, — продолжал штурман, — что на великой планете счет металла, счет пластиков идет на граммы, потому что все, что можно было добыть и использовать, уже добыто и использовано, и сырье, из которого синтезируются пластики, тоже добыто и использовано. Только в музее, помнишь, мы видели несколько кубических дециметров нефти, волшебной жидкости; она хранилась в сверхпрочном сосуде, и это была, наверное, последняя нефть Гиганта. Они тысячи раз переплавляют и переливают металл, они восстанавливают пластики, но потери неизбежны, и чтобы не нарушить свой баланс, им приходится ввозить дефицит на кораблях, а ты знаешь, чего это стоит даже и такой мощной цивилизации, и топливо приходится тратить, да еще безвозвратно! Или же они вынуждены, перестраивая атомы, синтезировать металлы из других элементов, но и это связано с такими колоссальными затратами энергии, что даже на Гиганте приходится с этим считаться. Кажется мне, командир, что Гигант — это тот уровень, когда все усилия общества направляются не на дальнейшее развитие цивилизации, но на поддержание ее на достигнутом уровне, на то, чтобы каждый потерянный грамм заменить новым граммом, — но уж никак не двумя. Это остановка, командир, а остановка означает гибель, если только не будут найдены новые пути. И вот налицо противоречие, хотя и не вызванное антагонизмом в обществе или чем-нибудь подобным. Значит, хочешь или не хочешь, какие-то революции — пусть не социальные, а технические в широком смысле слова — становятся неизбежными. Исток старше Гиганта. И я не удивился бы, узнав, что люди Истока научились обходиться без того, чего так не хватает Гиганту.

— Ну да, — сказал командир не без сарказма в голосе. — Разумеется. И тогда люди, представители высочайшей цивилизации, разрушают — если верить тебе — свои машины и перековывают их на мечи, и забывают моторы, чтобы снова сесть на колесницы, а смысл своего существования начинают видеть в том, чтобы убивать тех, кому досталось меньше — или совсем не досталось — металла и кто перешел поэтому прямо на каменные топоры. Это, по-твоему, техническая революция?

— Разве я говорил это?

— Не этими словами, конечно; но по-твоему выходит, что Гигант придет к Истоку, а Исток — опять-таки по-твоему — вот эти дикари и бронзовые воины. Значит, именно так ты и считаешь.

— Я так не считаю, — отмахнулся штурман. — Но ведь мы ничего не знаем об этой планете. А цивилизация, кстати говоря, это не только умение приобретать, но и умение отказываться. Сначала в плане этическом. Потом — неизбежно — в материальном. Умение найти замену в другой области, которых множество в бесконечном мире. Может быть, нефть не обязательна, может быть, все можно получать из вакуума и возвращать туда же? Мы увидели что-то, но пока не можем связать это в единую цепь, создать концепцию. И вот на сцену выходит интуиция, и она…

Командир вздохнул, предчувствуя продолжение спора. И, как бы в ответ на этот вздох, резко звякнул металл.

— Тише! — предупредил командир. — Мы еще не дома!

Все укоризненно взглянули друг на друга; не оказалось никого, кто опустил бы взгляд, признавая себя виновным. Тогда Мозель прошелестел:

— Это не у нас…

И, не давая никому времени усомниться в его словах, снова звякнул металл; теперь звук этот слышался более явственно, и кроме того, потрескивали сучья, кто-то фыркал и всхрапывал. Затем что-то, сначала не поддавшееся опознанию, выдвинулось из чащи и неторопливо двинулось — не прямо на отряд, но мимо, несколько в сторону. Очертания движущегося предмета были сложны, это была не машина, не человек, не животное; позвякивание металла, разнотонное и многосложное, было теперь слышно очень хорошо, но оставалось неясным, какие детали производили такой шум.

Капитан шарил по карманам в поисках инфраочков. Странная фигура уже отдалилась от чащи, за ним показалась вторая, третья… Словно связанные одной цепью, ритмично подрагивая, создания следовали мимо отряда, и люди лишь поворачивали головы, чтобы не упустить из виду первого, а затем рывком повертывались к лесу, чтобы встретить очередной звякающий фантом. Минуты катились медленно, и целая горсть их успела рассыпаться, пока первый не приблизился наконец настолько, что стало возможным разглядеть его.

Шла тяжелая кавалерия. Всадники в полном вооружении, в панцирях, шлемах, надбедренниках, поручах и поножах, с поднятыми пока забралами, овальными щитами и длинными копьями, укрепленными тупым концом в стремени и поднятыми вверх, подобно мачтам кораблей. И кони под ними были закованы в сталь, могучие животные, и покрыты длинными, почти до земли, чепраками. Они ступали тяжело, изредка встряхивая головами, и тогда легкий звон удил разносился вокруг; но кроме этого, при каждом шаге длинные мечи рыцарей бились о стремена, а стальные локти — о круглые бока панцирей; эти-то звуки и услышал маленький отряд.

Затаив дыхание, члены экипажа наблюдали неизвестно откуда возникшую колонну; затем они увидели, как левее из чащи показалась другая и стала двигаться еще левее, а справа показалась третья, и стала забирать правее, словно бы конница стала развертываться в цепь. Командир скомандовал готовность, хотя рыцари маневрировали, повернувшись тылом к отряду и, следовательно, не собираясь атаковать его. Косясь на новые колонны, показавшиеся из чащи, командир пробормотал в самое ухо штурману:

— Только этого нам не хватало… Я даже отступить не смогу, нога совсем разболелась. В случае чего, придется стрелять.

— Война, — пробормотал Мозель. — Но на войне следует вести себя соответственно, не так ли, командир? Мы уходим от людей и строим гипотезы; не лучше ли взять пленного и узнать все, что нас интересует?

— Правила, Мозель, — сказал командир с сожалением.

— Но война сама есть правило, и она, по-моему, отменяет все другие.

— Ты прав, — сказал командир, провожая броненосные колонны взглядом. — Этих слишком много. Но наверняка появятся и одиночки…

— Я против, — решительно сказал штурман.

— Ты в меньшинстве.

18

Маленький отряд был готов, и все же появление человека впереди оказалось неожиданным. Путешественники даже вздрогнули, когда человеческая фигура выросла совсем рядом.

Все стволы мгновенно уставились на приближавшегося. Оружие чуть дрожало, выдавая волнение людей. Тончайшим шепотом командир отдал распоряжение: «Не стрелять», — он понял, что человек заметил их, но не испугался, а это говорило о добрых намерениях. Человек приближался, немилосердно дробя ногами сухие ветви. Штурман успел подумать, что туземец вряд ли стал бы учинять подобный шум. В следующий миг человек спросил:

— Командир, это вы? Командир…

Из всего, что могло приключиться с отрядом, это было самым неожиданным: темная фигура, показавшаяся из непроглядной чащи, — и бесконечно знакомый, привычный, корабельный голос Стена, главного инженера, мысленно уже всеми похороненного вместе с товарищами и вездеходом. В первую секунду у людей просто перехватило дыхание от неожиданного ощущения безопасности.

— Вот это да! — тонким голосом проговорил наконец Мозель, и тогда словно рухнул забор — все заговорили наперебой, непонятно, никто не слушал другого и каждый стремился подойти к Стену поближе, обнять его, сказать что-то сердечное… Инженер, немного удивленный, растерянно улыбался и пожимал плечами, и прошло несколько минут, пока командиру удалось утихомирить своих спутников.

— Молодцы, — сказал командир, как бы подводя итог восторженным восклицаниям. — А где вездеход?

— В полукилометре. Пришлось оставить там, сквозь чащу машина не проходит. Нашли вас по запаху, искатель выручил. Ну и петляли же вы… В одном месте пришлось переждать. Хочу предупредить вас: тут есть люди.

— Мы боялись, что они на вас нападут. Дикари… Они вас не заметили?

— Дикари? Ракеты, командир. Боевые ракеты!

— Идемте, — сказал командир. — Найдите какой-нибудь сук, я обопрусь. Не терпится увидеть вездеход и поверить, что на свете существуют машины. Сколько вы были в пути? Два с лишним часа? Ну конечно, по лесу… Синтезатор в порядке? Нет, вы путаете, Стен: какие ракеты? Катапульты — да…

— Военные ракеты, командир; помните курс лекций по старым цивилизациям? На подвижной платформе на воздушной подушке, все честь честью. Конечно, всех подробностей мы не разглядели — освещать их, сами понимаете, мы не стали, но сквозь очки было ясно видно…

— К черту! — вырвалось у командира неожиданно резко.

Штурман внезапно захохотал и тотчас же умолк; смех разнесся по лесу, рождая отголоски, и затаившаяся где-то птица вдруг отозвалась ему.

— Тихо, навигатор! — рыкнул командир шепотом. — Смеяться нечего! Из того, что вас не съел барс, когда вы хватали его голыми руками, еще не следует, что вы можете… Прибавим лучше шагу. Далеко еще?

— Машина почти рядом, — успокоительно откликнулся Стен. — А башни — помните, мы сообщали по рации, — нам, должно быть, и в самом деле привиделись. Мы потом специально подъехали к тому месту, где они были, — никаких следов.

— Я это знал заранее, — сказал капитан удовлетворенно.

— Но выглядело это убедительно. Они летели и опускались, потом исчезали и вновь появлялись на том же самом месте, но уже несколько, так сказать, перестроенные… Потом негромкий хлопок, и опять ничего, только запах озона, как после грозы. Нам, кстати, удалось заметить: магнитные возмущения были сильней всего как раз тогда, когда мы наблюдали эти башни…

— Обстановка тут, — сказал командир, — располагает к галлюцинациям… — Он покосился на своих спутников, давно уже сорвавших кислородные маски, но не сделал замечания.

— В корабле, — усмехнулся штурман, — мы решим, что и эти люди нам привиделись. И гоплиты, и рыцари… все.

Командир хотел возразить, но в этот миг Стен сказал:

— Ну, пришли.

Второй человек отделился от укрытой в кустах машины и подошел к отряду. Он радостно поздоровался с каждым: наверное, ему было не по себе одному в густом лесу. Командир проворчал что-то насчет отсутствия времени, и все торопливо расселись в обширном кузове. Командир уже занес ногу на подножку и замер:

— Это что такое?

Взрыв криков раздался вдалеке; хор был таким могучим, что и сюда донесся этот вопль, в котором непонятно чего было больше: торжества или страха. Через секунду крик повторился. Командир вздохнул:

— Встреча состоялась. Будет много крови. Мы не можем вмешиваться, а жаль… Вот твой Исток, штурман: исток красной реки, очень красной… Поехали!

Стен тронул рычаги. Вездеход бесшумно зашевелил мягкими гусеницами. На инфракрасном экране остывший лес был виден смутно, как сквозь запотевшее стекло. Стен ухитрялся как-то проскальзывать меж деревьев, но необходимость шарахаться из стороны в сторону замедляла скорость, и командир нетерпеливо ерзал на сиденье. Но вот деревья стали редеть, и он облегченно вздохнул:

— Похоже на наши места. Скоро поляна, Стен?

Снова выворачивая руль, инженер кивнул. Все дальше оставалось место, где кипела ночная битва; отзвуки ее уже не доносились сюда. Нервы начали расслабляться после пережитых возбуждений, и кто-то клевал уже носом, втайне мечтая о привычной каюте с удобной постелью и неизменной космической тишиной. Внезапно всех качнуло вперед: Стен резко затормозил. Странное движение почувствовали они, словно не ехали по земле, а плыли в океане, и большая пологая волна приподняла их и опустила; деревья прошумели вершинами — и все смолкло, и снова настала тишина. Ничто живое словно не обратило внимания на происшедшее — не встрепенулись птицы, звери не бросились искать спасения в беге. Командир озадаченно проговорил:

— Землетрясение? Местность не такая… Впрочем, кто знает, тут, верно, все возможно…

— Похоже на Гигант, — пробормотал штурман себе под нос. — Там такое случалось при подключении резервной централи.

— Несравнимо, — возразил Стен. — Там волна едва чувствовалась, при всей мощи их энергетики.

— Значит, иная мощность, — буркнул штурман и умолк, пытаясь засунуть ладони в изорванные рукава. Командир взглянул вверх; небо было на месте, видневшийся меж вершинами лоскут его был чист и усеян звездами, внушавшими доверие, неизменными. Затем что-то пролетело над лесом. Обыкновенное многоэтажное здание, только летело оно горизонтально. Вслед за ним бесшумно пронесся вакуум-дирижабль, словно только что переброшенный с Земли, где их в эту эпоху было множество. При виде дома командир невольно вобрал голову в плечи, ожидая падения этой массы вниз — на людей, на машину, на него… Ничего не произошло: небо опять очистилось, воздух остался неподвижным, ни звука не донеслось сверху. Командир покосился на остальных. Они были спокойны. Мозель прощупывал эфир, морщась от помех, Стен, склонив голову, прислушивался к слегка посвистывавшему на холостых оборотах мотору. Командир потер глаза.

— Ну, поехали, — сказал он, щупая лоб.

Деревья снова задвигались, расплывчатые, туманные. Четко видимый на экране, кто-то пересек дорогу почти перед самым носом вездехода — маленький, величиной с кошку; может быть, это и была кошка.

— Ты не заметил, какого она цвета? — пробормотал Манифик.

— По-моему, оранжевая, — глубокомысленно сказал штурман.

— Меня это интересует чисто теоретически, — обиженно проговорил химик. Он выглянул из машины. — Стен, ты возвращаешься той же дорогой?

— Нет, срезаю углы.

— Значит, это не наш след?

И в самом деле, впереди виднелась гусеничная колея, в предрассветных сумерках она была ясно различима. Штурман сказал:

— Это не наша. Эта шире.

— Уж не по этой ли колее мы шли ночью? — спросил командир.

Стен подвел машину к месту, где след гусениц был особенно отчетливым. Вездеход въехал на след и остановился. Люди вышли, оглядываясь по сторонам.

— Да, — сказал командир. — Их гусеницы сантиметра на два шире, и сама колея тоже шире. Да и рисунок траков иной. Где лаборатория?

— Один момент, — откликнулся Манифик.

Анализ не занял много времени. Манифик оторвался от масс-спектрографа, провел рукой по глазам:

— Следы стали и ее сплавов. Относительно примитивная техника, тяжелая телега. Вес, — он прикинул глубину следа и опорную площадь машины, — вес превышает тридцать тонн. Какой экипаж, если судить по нашей ранней истории, мог весить три десятка тонн?

— Танк, — первым вспомнил физик. — Военная машина. Помните мощный мотор, за которым мы сегодня гнались?

— Танк? — проворчал командир. — Там был след, а танка не было. Куда же…

Он не успел закончить.

Его прервал померкший свет звезд. Ночи на планете, находящейся в шаровом скоплении, освещены звездами гораздо ярче, чем на Земле, и вид звездного неба в тех местах наверняка описан во множестве прекрасных стихов… Звездный свет, голубоватый и трепетный, лился отовсюду и вдруг он померк. Капитан поднял голову. Остальные повторили его движение.

Сначала им показалось, что темная грозная туча укрыла их от внимательного взгляда светил. Потом они поняли, что это не туча. Они смотрели, оцепенев. Кто-то раскрыл рот, кто-то непроизвольно поднял руку, кто-то выставил плечо… Это проносилось над ними на высоте нескольких сотен метров — сперва городские стены, зубчатые, массивные, с башнями, бойницами и воротами, потом высокие здания, остроконечные кровли, на миг тускло блеснувшие свинцом. Запахло озоном, воздух стал потрескивать, на длинных вставших дыбом волосах Манифика зажглись голубые огоньки… Стены неслись над ними, колеблясь, словно они и в самом деле были лишь облаками; они перестраивались в полете, образуя углы, выступы, ища наилучшую конфигурацию; здания и высокие, с площадками наверху, башни занимали то одно, то другое место, и эти их движения сопровождались глухим рокотом, как если бы вдалеке гремел гром. Это было очень похоже на собирающуюся грозу, но только до сих пор никто из людей не видел такой грозы и таких туч.

Это продолжалось несколько секунд; затем небо очистилось.

19

— Неужели все еще нет сигналов маяка?

— Нет, командир, — озабоченно ответил радист.

— Кто остался на корабле? Корн? Наказать. Радио бездействует, да и оптический маяк он выключил слишком рано.

— Может быть, деревья заслоняют… — пробормотал Мозель.

— А вот уже нет деревьев, — сказал Стен, делая последний поворот, чтобы выехать на поляну. В следующее мгновение руки его сползли с рычагов. Кто-то изумленно охнул, кто-то тяжело вздохнул. Остальные подавленно молчали.

— Мастера! — протянул командир. — Куда вы привезли нас?

Его недоумение было понятно: поляна и впрямь походила на ту, где вчера опустился корабль; такие же деревья обступали ее, колыхалась такая же трава, и только корабля не было на этой поляне.

— Не понимаю, — проговорил Стен в замешательстве. — Сбиться я не мог… Вот и трава впереди примята, это наш след…

— Давайте дальше! — крикнул командир; выкрик этот нес разве что информацию о его душевном состоянии. — Не иголка же корабль, провалиться никуда не мог!..

Он смолк от толчка: Стен рывком тронул машину. Все напрягали зрение, стараясь увидеть силуэт звездного барка, еле справляясь с желанием выпрыгнуть из машины и бежать куда-то, искать, найти… Вездеход, выйдя на свой старый след, достиг середины поляны. Корабля не было. От него не осталось ни куска металла, ни крупинки пластика. Виден был лишь обширный круг, на котором сквозь пепел пробивались уже новые ростки, а неподалеку можно было различить и глубокий след, оставленный одним из гигантских посадочных амортизаторов.

— Да, — проворчал Манифик. — Теперь мне ясно, чего ради ночью был устроен этот парад. Мы упали в муравейник, и эти разнопериодные муравьи просто растащили корабль по кусочку. Они и нас пытались поймать, только ничего у них не вышло. Зато теперь…

— О да, — не выдержал штурман. — Не исключено, что и вся эта планета создана лишь для того, чтобы оставить нас без корабля. В таком случае мы, понятно, проиграли — где уж нам бороться с целым миром!

Командир несколько секунд молча глядел на штурмана, потом перевел взгляд на пепельный круг. Зачерпнув горстью пепел, он позволил серым частичкам просыпаться между пальцами — и все ждали, пока упадет последняя, и не сводили взглядов со струйки пепла, словно это был пепел их надежд, их будущего… Командир отряхнул ладони.

— Мы устали, — сказал он спокойно. — Сейчас мы отдохнем. Потом пойдем на поиски.

— Корабля? — спросил Стен.

— Наших людей. Как бы ни было хорошо в гостях, но корабль — это дом. И все вместе мы найдем его, если даже придется вывернуть этот мир наизнанку.

— Ты прав, командир, — сказал Мозель. — Только где мы найдем нашу машину?

Командир помолчал.

— Это скажет штурман, — проговорил он наконец и слегка улыбнулся. — Раз уж ему подчиняются даже звери этих мест…

Штурман пожал плечами.

— Звери тут ни при чем: вы пахли синтетиком, я же — человеком, а они тут не нападают на людей, по-видимому.

— Почему ты так решил?

— Иначе люди не чувствовали бы себя так спокойно.

— Что же, — сказал командир. — Пускайся в путь. Веди нас от зверей — к кораблю. Может быть, тут и в самом деле есть связь.

— Готов, — кивнул штурман. — Но это будет путь через мои мысли, и значит, идти мы будем по Истоку — не по дикой планете, а по миру великой цивилизации.

Командир промолчал.

— Что такое цивилизация? — спросил штурман. — Машины? Нет. Цифры доходов? Нет. Цивилизация, иными словами, культура проявляется, я считаю, прежде всего в двух вещах: в отношениях между людьми и в отношениях людей с природой. Ты знаешь, командир, когда я окончательно поверил в то, что это Исток? Когда мы там, у ручья, увидели людей. Раньше лесу не хватало чего-то, как полотну недостает подчас одного-единственного мазка, чтобы стать произведением искусства. Люди были этой отсутствующей деталью. Когда я увидел их, мне стало ясно, что лес этот не мог жить без людей, и надо было обладать уж очень большим предубеждением, чтобы не понять этого сразу же. Но вначале мы были настроены на иную волну, и лишь надышавшись этого воздуха и наслушавшись птиц, поняли, что все это великолепие не просто необходимо людям — оно создано для людей, и создано людьми: создать такой лес, право же, не легче, чем выстроить город, а куда труднее. Мы ушли в чащу, оставив корабль возвышаться посреди выжженного круга. А ведь на Гиганте никому из нас и в голову не пришло остаться, погрузиться в мир всеобъемлющей техники, умной, тончайшей… Тончайшей, но не значит ли это, — перебил штурман сам себя, — что техника, истончившись, становится невидимой, а на местах, которые она занимала, находясь на уровне механических динозавров, веет ветерок и растут леса? И климат здесь, конечно же, это регулируемый климат, да и все остальное устроено так, чтобы помогать человеку жить естественной жизнью — мыслить и творить.

— Сидя на деревьях? — перебил его Стен.

— Качество сиденья вряд ли когда-либо определяло уровень мышления, — усмехнулся штурман. — Можно и на дереве. Можно и мыслить, прогуливаясь, как делали это в садах, посвященных Академу, — и, честное слово, этим занимались вовсе не худшие мыслители человечества… Все относительно, инженер, но вспомни: люди мыслили глубоко и открывали великие истины, ничего не зная об огромных скоростях передвижения, о синтетиках и даже об электрическом освещении. Другое дело, что тогда заниматься этим могли единицы, а большинство были рабами; но на то и нужна техника, чтобы рабом не был никто, а мыслить и открывать мог каждый. И когда это настало, то самой первой мыслью, думается мне, было рассуждение о пользе умеренности. Потому что человек становится хозяином своих потребностей не тогда, когда стремится насытить их до конца — такого конца нет, потребности, желания растут быстрее, — но когда ограничивает их, сказав: это необходимо, а без того я обойдусь. Я уверен, что именно так сделали тут.

— И оделись в шкуры?

— Ах, вот что смущает вас… Шкуры. А переносящиеся по воздуху города?

— И все же дикари были. И античные фаланги…

— Да. Но ведь мы ничего не знаем об этом мире! Может быть, это всего лишь ритуал. Может быть, юноши занимались историей. Мало ли что может быть; но почему мы хватаемся за внешние признаки, удивляющие нас своей необычностью, и не стремимся заглянуть поглубже?

— Погоди. — На этот раз вмешался командир. — Не стремись сразу на глубину. Мы можем не поспеть за тобой. Итак, по-твоему, планета-лес? Планета-сад? А жилье? А лаборатории? Еда, питье? Энергия? Ведь для одной лишь регулировки климата в планетарном масштабе нужны неисчислимые ее количества!

— Конечно! — убежденно ответил штурман. — Но не всегда для производства этой энергии будут нужны гигантские централи. Может быть, часть их ушла в недра, но главное, по-моему, в другом… Иногда воду приходится поднимать по ведерку. Но если рядом бескрайний океан, нужно только пробить канал, и она хлынет потоком, который перетаскать ведрами было бы немыслимо и десяткам поколений. Надо только уметь пробить этот канал. Они, наверное, научились. А тогда — к чему создавать вещи на века? Грубо говоря, пространство набито всем, что нужно человеку, надо только затратить энергию, чтобы извлечь оттуда атомы и выстроить их в нужном порядке. Обладай я этой энергией — и я построю дом тут же, сейчас же, если он мне понадобится. Но он не понадобится… Нам трудно примириться с этим — мы слишком привыкли, поколениями приучены спать на пластике. Но это не значит, что такова природа человеческая… Нет, на века пусть создаются произведения мысли: вот то, без чего человечество и вправду не может жить!

— Назад к природе, — иронически сказал Мозель. — Вот как это называется. Но это уже было, штурман. Давно!

Штурман улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Зачем же так? Не назад. Вперед к природе — таков лозунг. Вперед!

— Может быть… — протянул командир. — Знаешь, откровенно говоря, будь наш корабль здесь и будь я спокоен за него, мы попытались бы все-таки разыскать этих людей и поговорить с ними всерьез. Наверное — если только ты не ошибаешься, — они рассказали бы нам… трудно даже представить, что. Но корабля нет. И экспедиция с Гиганта не вернулась… Может быть, эти люди не хотят, чтобы весть о них разносилась по вселенной? Может быть, это все-таки умирающая цивилизация, которая заинтересована в поддержании легенд об ее былом могуществе?

— Покажет время, — сказал штурман. — Если прав я, то нам не придется долго искать корабль. Потому что…

Он не успел закончить. Тень упала на них, и все вздрогнули. Головы поднялись одновременно. Глаза раскрылись до пределов.

Корабль стоял на месте, посреди выжженного круга. Он возвышался устойчиво, как будто не исчезал ни на миг, как будто он лишь стал на время прозрачным, невидимым — и вот снова обрел свою прежнюю непроницаемость… Люди сидели, не шевелясь. Потом командир встал. Он поднимался медленно, словно боясь неосторожным движением спугнуть звездный барк и потерять его уже навсегда. Он шел к кораблю, крадучись и балансируя руками. Люди как завороженные следили за каждым его шагом. Командир был уже возле амортизатора, когда люк наверху распахнулся и улыбающееся лицо второго связиста, единственного человека, остававшегося на корабле, показалось в открывшемся проеме.

Люди бросились бегом, обгоняя один другого, размахивая руками и громко крича. Только штурман не двинулся с места и глядел, как люди достигли корабля, как обхватили руками и гладили грубый металл амортизаторов, как командир, пока трап медленно сползал сверху, что-то кричал Стену… Трап коснулся земли, люди с командиром во главе торопливо покарабкались по нему и скрылись в люке.

Штурман улыбался. Оперенная стрела вылетела из заросли кустарника неподалеку и, прошелестев в воздухе, воткнулась в землю рядом с навигатором. Она была на излете и не смогла углубиться в почву, но, продержавшись секунду в наклонном положении, медленно упала набок. Вторая стрела вылетела из-за кустов, сопровождаемая молодецким свистом. Стрела упала; штурман встал, выдернул ее и помахал в воздухе.

— Альстер, — сказал он. — Выходите, хватит вам!

Кусты безмолвствовали, никто не показался оттуда. Штурман усмехнулся.

— Мне больно за вас, Альстер, — сказал он. — Но такой стрелой, хоть она и выстругана кинжалом разведчика, нельзя поразить даже воробья. Как охотник, друг мой, вы обречены на голодную смерть.

Тогда в кустах послышались возня и вздох, и Альстер вышел первым — в легком комбинезоне и босиком, держа в опущенной руке лук — детскую игрушку, изготовленную из хворостины. Остальные высыпали за ним — улыбающиеся, довольные шуткой, пусть она и не удалась до конца.

— Ну… — начал было штурман. Но Альстер смотрел мимо него, на корабль.

Люди снова выплеснулись из корабельного люка на трап и, подобно водопаду, низверглись на землю. Капитан бежал впереди, размахивая руками.

Он остановился в шаге от штурмана, и только тут заметил Альстера и остальных. Тогда капитан стал глядеть исподлобья, и это было верным признаком того, что он разгневан.

— В отчетах об экспедиции это будет упомянуто. Где оружие? Где снаряжение? В каком вы виде?

Говоря это, он торопливо считал глазами пришедших, и пересчитал их дважды, потому что они уже смешались с остальными и это снова был один экипаж — весь экипаж, полностью. Альстер не обиделся.

— Группа вернулась в установленный срок, — сказал он. — Может быть, нам не следовало покидать вас тогда, но все мы вдруг поняли, где надо искать наших друзей: под небом, в теплом лесу, где вода течет сама по себе… Ты ведь послал нас, командир, искать признаки цивилизации? Но разве не лучшая черта цивилизации — если при ней хочется жить? — Он наставительно поднял палец. — Цивилизация — это движение в будущее, движение, которое опирается на прошлое и делает из него выводы; об этом мы говорили ночью со здешними ребятами у костров. Там, кстати, были и люди с Гиганта; они не вернутся домой… А снаряжение… — Он оглянулся. — Мы его забрали, но роботов, наверное, задержали детишки.

— Какие еще детишки? — хмуро спросил командир.

— Отсюда, с Истока, какие же еще? Они играют там, в зарослях… А, вот и верблюды.

Навьюченные роботы выбрались из кустов и, степенно переваливаясь, зашагали к людям. Командир облегченно вздохнул.

— Понимаешь… — На этот раз он обращался к штурману. — Баки полны эргоном…

— Да, — сказал Альстер. — Ребята обещали помочь. Они сказали, что выведут барк в четвертое измерение, чтобы разобраться в нем, не беспокоя нас — иначе им не вспомнить формулы, они их давно забыли.

— Ага, — сказал командир. — Кораблей-то у них нет!

— Нет, — кивнул Альстер. — Они говорят, что отлично обходятся без костылей, они умеют бегать сами.

Командир покачал головой.

— Может быть, конечно, — сказал он, — здесь и великая цивилизация. Но ведь корабли — это и защита… Мы сели тут беспрепятственно. А если бы вместо нас опустился кто-нибудь с иными намерениями…

Не договорив, он отступил в сторону и бессознательно схватил штурмана за руку. Остальные замерли в ужасе.

Корабль, махина в сотни метров длиной и с многотысячетонной массой, корабль, в котором не было сейчас ни одного человека, медленно всплывал, словно атмосфера выталкивала его, как тело занозу. Он всплыл в воздухе высоко, а двигатели молчали, — и перекувырнулся раз, и другой, и описал круг, а потом медленно опустился на старое место, точно кто-то, гигантский и невидимый, бережно поставил его, обняв ладонями, как ставят хрупкий сосуд. Корабль стоял уже снова на месте, но еще царила тишина, и вдруг в этой тишине, где-то совсем рядом, в кустах, кто-то звонко засмеялся — и умолк, словно ему зажали рот.

— Дети, — сказал Альстер, улыбаясь. — Они еще не знают, куда девать избыток энергии, а наш корабль, наверное, показался им интересной игрушкой.

— Дети… — проговорил штурман. — Ты, командир, говорил что-то насчет вооруженного флота?

— Разве? — спросил командир, усмехнувшись. — Да тут, наверное, есть на что поглядеть, хотя мы так еще не сможем, наши руки тоскуют по рычагам. Как бы нам увидеться с ними?

— Это несложно, — сказал Альстер. — Они ведь отлично понимают нас — понимают любую мысль, на каком бы языке она ни была выражена. Да вот, сейчас увидите…

Он повернулся и направился к кустам, идя стремительно и упруго и окликая детей. Невдалеке раздавался их смех и слышались приглушенные голоса.

Комментарии

1

В книге «неохото». (N. N.)

Content

Владимир Михайлов
Исток

Свисток, которого не слышишь

День, вечер, ночь, утро

1. Вечер. Дома

2. Минувшим днем. Спутник «Большой Космостарт»

3. Днем. Город

4. Сумерки. Дома

5. Вечер. Дома

6. Между вечером и ночью. Дома

7. Ночь. На улице

8. Ночь. За городом

9. Перед рассветом. За городом

10. Утро. Дома

Исток

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Комментарии