Маша Спивак

Ira furor brevis[1]

(ЗАПОВЕДЬ ТРЕТЬЯ)

Высоко-высоко в небесах, на облаце, жил древний-предревний — древнее времени и вечности — Вседержитель и правил мирозданием. Точнее, правил мироздание. А ещё точнее, бесконечно латал, штопал, штукатурил, подпирал и подвязывал то, что от мироздания осталось.

К счастью, он был не один, ему помогали. Рядом, одесную, тут же на облаце, сидел его Сын, чуть поодаль, всегда начеку, витали ангелы, архангелы, херувимы, серафимы, святые угодники. Неплохая, в общем и целом, бригада. Дельная.

Мироздание, между тем, норовило обрушиться.

А ведь начиналось всё так хорошо! И угораздило же его создать себе на беду человеков.

Оно, конечно, объяснимо: своих детей у него тогда ещё не было, а похвалиться перед кем-нибудь собственным творением хотелось: вещь, что ни говори, вышла превосходная. Мастерская вышла вещь, и всего-то за семь дней — как не гордиться? Срочно необходим был кто-нибудь с душой, кто сумел бы оценить и бесконечную прелесть замысла, и безупречное совершенство исполнения. То есть, не рыбы какие или птицы, а некто вроде него самого: существо с амбициями творца.

Вот он и вылепил по своему образу и подобию сыночка — но тот не долго дивился райской красоте вокруг. Заскучал, замаялся от безделия и стал клянчить себе подружку. Вседержитель от доброты душевной согласился; очень он был сердобольный, даже чересчур, особенно в начале, пока не сделалось ясно, каковы по натуре его чадушки. По-доброму они понимали плохо, и он определил их на жительство от себя подальше, а заодно отобрал бессмертие — ни к чему таким. Лишнее.

И всё-таки он их жалел, а потому, дабы поучить уму-разуму, подстроил так, чтобы они думали, будто сами виноваты в отлучении от райской благодати. Уже тогда, по сыночку и дочечке, он увидел: без острастки распустятся, распоясаются, только и станут гадить да безобразить.

Разумеется, он за ними послеживал издалека, приглядывал, чтоб не пропали. И они не пропали, наоборот, расплодились обильно, только жить дружно не умели и Землю, свой же родной дом, не щадили ни капельки, калечили почём зря. Эх, глиняные головушки! Матерьяльчик-то надо было получше брать… Виноват, сам виноват, сокрушался он. И, в надежде поправить положение, чтобы люди не переистребляли друг друга и не перепортили всё вокруг, спустил им сверху законы, заповеди, числом всего-то навсего десять, хотя уж заранее знал, что, как они говорили, дай бог, если каждый сумеет придерживаться одной-двух, много — трёх-четырёх (и то, опять-таки по их выражению, слава богу).

Кстати, если б не их дурная привычка поминать его, Вседержителя, к месту и не к месту, заповедей было бы на одну меньше. Ибо третью:

Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно; ибо не оставит Господь без наказания того, кто употребляет имя Его напрасно,

он вписал для себя, для собственного спокойствия. Он ведь, вот незадача, видел и слышал абсолютно всё, что происходило везде и со всеми: вообразите, каково, если отовсюду несётся: боже-боже-боже, господи-господи-господи, спаси-помоги-сохрани… Не поймёшь, за что хвататься, куда лететь. Он же, по доброте, и спасал, и сохранял, насколько получалось, при том, что препятствий эти болваны ему чинили — не передать.

Вручение каменных скрижалей с заповедями он обставил с помпой и спецэффектами, с громом-молнией, с устрашением — иначе никто из чад и внимания бы не обратил. Он гордился своей родительской хитростью и думал, что теперь сможет меньше за них волноваться — да только хитрость обернулась против него. Люди вообразили, будто он вспыльчив и гневлив, и стали считать божеским наказанием любые несчастья, которые в изобилии и очень легко навлекали на себя по собственной пустоголовости. За природные катаклизмы Вседержитель, положим, ещё готов был отвечать: таким уж он создал мир, что тот никак не мог развиваться без катаклизмов. Но за всё остальное? Увольте. Но люди не умели предсказать последствий своих же поступков, не хотели прикладывать усилий к исправлению дел, а лишь поминали его чаще, чаще, чаще, чаще, роптали, жаловались, распластывались беспомощно, просили милости.

Его это безмерно огорчало: он ведь всеблагой! А они не верили. Причём большинство не верило ещё и в то, что он добрый дедушка с бородой, который живёт на облаке — между тем как он ровно такой и был и ровно на облаке жил! Только доказать им что бы то ни было не представлялось возможным. Как всегда, по его же вине: при выселении из рая он сам устроил так, чтобы они его больше не видели. Он, когда создавал тварей, дал всякому виду своё особое зрение: хотел показать великолепие мира панорамно, объёмно, со всех сторон. А тут решил, что таинственная невидимость придаст ему весу, авторитета.

Ошибся. И вот, пожалуйста: существа, подобные ему, обладатели души, отрицали его существование — либо полностью, на корню, либо, как минимум, в том виде, в каком он, собственно, и существовал благополучно целую вечность. Они, представьте себе, летали в космос и никакого дедушки в облаках не видели! Поэтому Бог, если он и есть, это некая высшая сущность, вездесущая субстанция… Разлетались на нашу голову в железяках, ворчала субстанция, почёсывая бороду. Покою нет: вжик-вжик, шух-шух! Посидели бы сами под свой гвалт на облаке… Но он не делал ничего, чтобы унять людскую активность, познав на практике и на горьком опыте настоящего отцовства, что лучший способ не огорчаться из-за детей — как можно реже вмешиваться в их дела и не взваливать на себя их кресты, не пытаться отводить беды.

И всё бы шло замечательно, если бы дети не продолжали с невероятным упорством нарушать третью заповедь, которую, кажется, соблюсти легче лёгкого. Одно-единственное, чего он просил для себя: ну не поминайте вы меня всуе! Так можно, наверно, уважить Создателя? Нет. Дудки. Не в порядке это вещей у глиняных.

Он старался смириться, не раздражаться. И ему, при его благодушии, это прекрасно удавалось — до тех пор пока однажды на земле не родился человек, который ввёл в обиход выражение: «убей бог мою душу». «Убей бог мою душу, не вспомню, что за суп вчера ел», «Не пойду туда, и конец, вот убей бог мою душу, не пойду», и прочее в том же роде, буквально через слово.

Обидно было такое слышать, и надоело страшно. И одним нехорошим днём ввело Вседержителя во грех: он не сдержался и убил душу того человека. Впервые за века вспылил и наказал как следует. Мол, просил — получай, коль не ценишь наидражайшего моего подарка. Кто бы вы были без души, жалкие людишки? Те же зверюшки, только гораздо глупее и бесполезней. Так вот пусть будет вам наука и назидание.

Разумеется, миг спустя он уже начал сокрушаться о содеянном. И дурака-пустомелю пожалел, и понял, что заповедь свою же, «Не убий», нарушил. Душа, она ведь самое-самое живое в человеке, поэтому убийство как бы двойным вышло. А назад не вернёшь: душа на каждое тело одна, и новую не вдохнёшь… Принялся Вседержитель свой грех заглаживать, всячески помогать обиженному, подстилать соломку, оберегать от опасностей, горестей, несчастий. Будто не знал наперёд, чем это обернётся.

Естественно, бездушный инвалид распоясался. Грешил направо-налево, нарушал чуть не все заповеди подряд, спасибо, хоть не убивал никого. Зато воровал, богохульствовал, прелюбодействовал, обижал родителей… словом, отпетый сделался негодяй и мерзавец. Отсутствия души у себя не замечал и о том, что Бог попросту не способен заставить себя наказать его больше, чем уже наказал, не имел ни малейшего представления. Он отлично себя чувствовал в свинском обличии и никогда ни в чём не раскаивался. Хуже того: другие, глядя на бездушного, тоже изрядно обнаглели. Раз такому злодею ничего не делается, авось, не сделается и нам, рассуждали они.

Наука и назидание получились с обратным знаком. Грех на земле умножился, зло расплодилось.

Вседержитель оказался в тупике. Ужасно было понимать, что без души, бесценной, с его точки зрения, бессмертной и драгоценной души, им только лучше. Что его помощь и поддержка превратили людей в самых беспомощных и одновременно самых бессмысленно агрессивных, самых опасных для Земли тварей. Они творили чудовищное и с тупым упорством рубили сук, на котором сидят, но и не думали ни за что отвечать; вся вина за происходящее неизменно возлагалась на него, и всё плохое считалось его карой. Он не хотел такой о себе славы, и потому с тем же упорством что-то бесконечно восстанавливал, чинил, исправлял их ошибки. А наказывать и не думал. Наказания, как он выяснил, чреваты тем, что могут серьёзно ухудшить положение; по одному этому к ним прибегать не следовало. Да и не мог он, добрый был. Всемилостивый.

Что оставалось делать? Только самоустраниться. Сидеть себе на облаце, видеть и слышать всё, вся и везде, но ни на что не реагировать, и лишь изредка переглядываться усмешливо с Сыном да с ангелами, архангелами, херувимами, серафимами и святыми угодниками: мол, гляньте-ка, гляньте! Эти-то там внизу!… Во дают.

Примечания

1

Ira furor brevis est — гнев — это кратковременное безумие (лат.) (прим. верстальщика).

Content

Маша Спивак
Ira furor brevis

Примечания