Жорж Онэ

Таинственная женщина

I

Военный министр в волнении ходил по кабинету. Брови его были нахмурены; покусывая усы, государственный муж вертел в пальцах монокль – все это говорило о лихорадочном нетерпении, не предвещавшем ничего хорошего тому, кто решился бы предстать перед ним в эту минуту. Подчиненные, несомненно, знали причину дурного настроения главы министерства: в канцеляриях, соседствовавших с кабинетом министра, царила глубокая тишина. Наконец, потеряв терпение, он подошел к камину и нажал на кнопку электрического звонка. В приоткрывшейся двери показалась голова встревоженного дежурного.

– Вернулся ли полковник Вально? – спросил министр повелительным голосом.

Служащий склонился так низко, будто собирался спрятаться под ковром.

– Не думаю, господин министр, – пробормотал он, – но сейчас узнаю.

Генерал побагровел. Из уст его вылетело, точно бомба, бранное слово… потом последовало второе… Третье не понадобилось – дверь затворилась, и дежурный исчез за ней.

– И что этот проклятый Вально так долго торчит там? – ворчал министр, без устали шагая взад-вперед по кабинету. – Ну и хороши же мои помощники! Черт бы их побрал!..

Он не успел договорить. Дежурный клерк радостно доложил:

– Господин Вально!

Тут же в кабинет вошел мужчина лет пятидесяти, высокий, стройный, с голубыми глазами и светло-русыми усами. Поклонившись министру, он произнес довольно фамильярно:

– Вы, похоже, совсем потеряли терпение, господин министр? Я встретил одного офицера, который ждал меня у входа в министерство… Ну а дело-то было совсем не простое!.. И, клянусь, я не зря потратил столько времени!..

– Вы из Ванва? – нетерпеливо прервал его министр.

– Да, господин министр.

– Один?

– Нет, я взял с собой одного из наших агентов… самого способного…

– И прекрасно сделали. Но вполне ли вы в нем уверены?

– Да. Он бывший унтер-офицер… Впрочем, я не говорил ему, что, собственно, нужно следствию; он не знает о наших опасениях. Он просто мой помощник в расследовании этой загадочной катастрофы.

– Прекрасно. Что же показало ваше расследование?

– Господин министр, если позволите, мы разделим информацию на две части: в одной соберем все имеющиеся факты, в другой – моральную подоплеку преступления. Дело это сложнее, чем казалось на первый взгляд, и, когда я изложу все, что удалось установить, ваша тревога не только не уляжется, но и, без сомнения, усилится.

– Ах, черт возьми! – только и смог произнести министр.

Он сел у письменного стола, оперся подбородком на руку и, указав полковнику на кресло, стоявшее рядом, произнес:

– Говорите, я вас слушаю.

– Дом, в котором жил генерал Тремон, находился на вершине холма, неподалеку от крепости, над деревней Ванв. Крепостная стража первой забила тревогу, и гарнизон крепости организовал помощь, когда начался пожар. Дом разрушен до основания. От взрыва веществ, находившихся в лаборатории, обрушился даже фундамент здания. Разлетевшиеся обломки найдены в радиусе двух километров от места взрыва; соседние сады, принадлежащие местным жителям, завалены ими… Если бы по соседству стояли жилые здания, последствия были бы ужасны…

– Это действие мелинита[1], очевидно?

– О, господин министр, это совсем не то. Если вы даже в сто раз увеличите действие пороха, то едва ли получите эффект, равный той разрушительной силе, которой обладал взрыв в лаборатории генерала Тремона.

Министр кивнул:

– Да. Действительно, припоминаю… Он говорил об этом, когда мы в последний раз встречались в комитете Артиллерийского собрания; генерал рассказывал о новом открытии, которое доведет наши пушки до такого совершенства, что победы на полях сражений будут нам обеспечены и наше военное превосходство станет несомненным… Не это ли открытие стало причиной катастрофы?

– Значит, господин министр, вы допускаете, что наши враги имеют отношение к этому событию?

– Я лишь высказываю подозрение. Когда вы закончите доклад, мы потолкуем… Продолжайте.

– Итак, господин министр, по прибытии на место происшествия мы застали командированный по приказу министерства военный кордон, который охранял доступ к владениям генерала Тремона. Кроме того, там собралась толпа человек в триста-четыреста, а двадцать представителей прессы производили больше шума, чем вся остальная публика, возмущаясь, что их не пускают к самому месту взрыва, к дымящимся руинам виллы. Маленький энергичный командир полка разогнал их с чисто военной решительностью. Вероятно, нам изрядно достанется от прессы, но по крайней мере пока нас оставили в покое, а это чего-нибудь да стоит… На развалинах мы застали только секретаря префекта, прокурора республики и начальника охраны. Мы с нашим агентом явились в самый подходящий момент: осмотр только начался.

– Где? В самом доме?

– На том месте, где он раньше находился. Там зияла большая воронка, в глубине которой виднелся погреб с обвалившимся сводом; из разбитого бочонка с вином натекла кроваво-красная лужа. От лестницы не осталось и следа… Я и не представлял, что возможны подобные разрушения. Но по какому-то невероятному стечению обстоятельств часть стены осталась цела – небольшая часть стены дома с узеньким окошком, в железной решетке которого застряла какая-то тряпка. Мы все смотрели с недоумением на эти уцелевшие обломки. Начальник охраны первым подошел к развалинам, коснулся концом трости безобразного лоскута на решетке и сбросил его на землю, но когда он его поднял, то вскрикнул от ужаса: это была часть руки, от кисти до локтя, вся окровавленная и почерневшая, словно обугленная. К ней прилипли кусок рукава рубашки и часть рукава сюртука.

– Вот так сюрприз! – воскликнул министр.

– Впечатление было жуткое, – продолжал полковник Вально. – Я видел мертвецов на поле битвы, видел тяжелораненых в госпиталях… В Гравелоте у меня на глазах ядро оторвало голову эскадронному командиру, и голова эта подкатилась к моим ногам, мигая покрытыми пылью веками… В Тонкине я видел четвертованных солдат, лица которых еще были обезображены гримасами, вызванными жестокими пытками… Но я никогда не испытывал того ужаса, который овладел мной при виде этой руки, лежавшей перед нами… Кому она принадлежала? Несчастному генералу Тремону? «Генерал жил не один, – заметил начальник охраны, – у него были кухарка и лакей. О кухарке не может быть и речи: это мужская рука. Стало быть, это рука генерала или его лакея». – «Если только она не принадлежит…» Воцарилось молчание. Это были первые слова нашего агента. Прокурор республики повернулся к нему: «Ну-ну, договаривайте». – «Если только она не принадлежит злоумышленнику, учинившему эти разрушения».

– О, – воскликнул министр, – стало быть, вы подозреваете, что тут могло быть совершено преступление?

– Да, господин министр. Мой помощник первым высказал это предположение. Пока говорил, он чрезвычайно внимательно рассматривал обугленную руку, затем, осторожно расправив ее, с усилием снял с безымянного пальца кольцо, которого никто из нас раньше не заметил. С победоносным видом наш агент воскликнул: «Если это кольцо не принадлежало генералу, оно будет очень ценным вещественным доказательством, которое, возможно, поможет нам распутать дело».

– Кольцо, черт возьми! Я никогда не видел кольца у Тремона! Нет, клянусь, он никогда не носил драгоценностей и тем более не стал бы носить кольца: подумайте, носить кольцо человеку, который с утра до ночи возится с химическими реактивами… Да это же нелепо, черт возьми! Никакой металл не выдержал бы воздействия веществ, которыми он пользовался. Но что это было за кольцо?

– Когда его вытерли перчаткой, под слоем жира, которым оно было покрыто, заблестело золото. Наш агент повертел его в руках, потом надавил ногтем, и кольцо разделилось на две части. «Смотрите, господа, – воскликнул он, – внутри вырезаны буквы. Теперь у нас, во всяком случае, есть важное вещественное доказательство».

– А он действительно ловкий малый. Нужно представить его к награде…

– Позвольте, я еще не закончил, господин министр. Прокурор республики взял кольцо, стал рассматривать его и, наконец, опустил в свой карман со словами: «Мы обстоятельно все изучим позже». Его вмешательство нас несколько раздосадовало. Быть может, он был прав, предоставляя судебному следствию выяснить это обстоятельство, но попытка сохранить в тайне обнаруженные улики ему не удалась: наш агент, продолжая исследовать страшную находку, снял с нее лохмотья ткани. Теперь уже невозможно было скрыть то, что он обнаружил: между кистью и локтем красовалась голубая татуировка – пылающее сердце, обрамленное словами «Hans und Minna», а под ними виднелось «Immer» – «навсегда». «Господа, – произнес прокурор республики, поправляя пенсне, – я требую абсолютной секретности. Любое сообщение о происходящем может вызвать серьезные последствия. Дело принимает совершенно неожиданный оборот: весьма вероятно, что тут произошло преступление».

– Ах, черт возьми! – воскликнул министр. – Вот так история! Не следует ли предупредить президента Совета?

– Господин министр, секретарь префекта полиции уже сделал это: не дожидаясь конца осмотра места происшествия, он отправился на площадь Буво.

– Теперь самое главное – не позволить прессе болтать всякий вздор.

– Мы уже приняли необходимые меры. Было решено послать во все газеты сообщения о происшедшем несчастном случае: генерал Тремон был большим чудаком, занимался химическими исследованиями для промышленности и стал жертвой собственной неосторожности.

– Бедный Тремон! Такой серьезный ученый!.. Разумеется, благо государства для нас превыше всего. А все-таки тяжело так чернить старого товарища…

– Господин министр, – с улыбкой прервал начальника Вально, – дальше будут и другие сюрпризы, которые, не сомневаюсь, смягчат вашу печаль.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил министр, нахмурившись.

– Я изложу факты, которые удалось установить…

– Ближе к делу, полковник, и ничего не скрывайте.

– Итак, только секретарь префекта собрался сообщить официальную версию многочисленным репортерам, теснившимся у виллы, и уведомить о происшествии министра внутренних дел, как со стороны деревни послышался странный шум. И через ряды оцепления пробился какой-то мужчина с непокрытой головой и с искаженным от отчаяния лицом. Он подбежал к нам с душераздирающим криком: «О, бедный мой хозяин! О боже, боже! Что стало с домом! Мой добрый генерал!» Он остановился, опустился на груду камней и горько заплакал. Мы молчали, смущенные его поведением. «Кто вы, милейший?» – спросил прокурор республики. Бедняга поднял голову, отер рукой слезы и повернулся к нам. «Я лакей генерала, сударь, я служил у него больше двадцати лет… Ах, если бы я был тут, быть может, этого несчастья не случилось бы! По крайней мере я умер бы вместе с ним…»

– Бодуан! – воскликнул министр. – Честный малый избежал смерти… Это очень хорошо: от него мы наверняка что-нибудь узнаем…

– Да, господин министр, но это не поможет прояснить дело, и даже наоборот…

– Как наоборот?

– Сейчас поймете. Накануне, часов около шести, генерал Тремон гулял в саду, отдыхая после напряженной работы в лаборатории, когда ему принесли телеграмму. Прочитав ее, он еще несколько минут бродил по саду в глубокой задумчивости, потом позвал Бодуана. «Ты сегодня поедешь в Париж, – сказал генерал, – мне нужно кое-что из химических препаратов, заберешь их у моего поставщика с площади Сорбонны. Потом зайдешь к Барадье и отдашь ему письмецо… Пообедай в Париже, а если пожелаешь провести вечер в театре, вот тебе пять франков. Завтра утром вернешься с необходимыми реактивами». Слуга сразу догадался, что хозяин просто хочет удалить его на время из дому; так случалось и прежде, и всегда после получения Тремоном телеграммы. Что касается кухарки, то она всегда оставалась на вилле – вероятно, потому, что имела привычку ложиться очень рано и не стесняла хозяина своим присутствием. Очевидно, генерал периодически испытывал потребность в уединении и в таких случаях удалял верного слугу. Чем объяснялось такое его поведение? К тому же оно распаляло любопытство Бодуана. Хозяин заметил его досаду. «Что с тобой? Кажется, ты недоволен, что я посылаю тебя в Париж? Подумаешь, какое несчастье – погулять несколько часов!» – «Я не хочу гулять, – ответил верный слуга, – я хочу исполнять свои обязанности…» – «Да ведь именно это ты и делаешь, повинуясь моему приказанию… Впрочем, довольно об этом, ты мне нужен завтра утром, а не сегодня». – «Ваше приказание будет исполнено». Но лакей не мог успокоиться, смутная тревога овладела им. Он отправился на кухню и учинил кухарке настоящий допрос, желая выяснить, чем занимался генерал во время его последней отлучки с виллы. «Не произошло ли в тот вечер чего-нибудь особенного, что привлекло ваше внимание?» Женщина заявила, что ничего не заметила, и крайне удивилась его вопросам. Убедившись, что ей действительно ничего не известно, Бодуан прекратил расспросы. Хотя он свято чтил волю своего господина, однако тревога побудила верного слугу ослушаться приказа. Он решил сделать вид, что уезжает, и спрятаться где-нибудь поблизости, чтобы следить за всем, что будет происходить в доме. Погода была восхитительная; в саду щебетали птички, розы распространяли в сумерках свой дивный аромат. Одевшись, Бодуан простился с хозяином, получил от него список необходимых покупок, письмо к Барадье и ушел из дому. Дойдя до железнодорожной станции, он пообедал в ближайшем кабачке и с наступлением ночи вернулся на виллу. Мужчина не решился войти в сад, а пробрался в соседний огород, принадлежавший его приятелю, и спрятался в лачужке, в которой хранился инвентарь. Оттуда он мог наблюдать за всем и незаметно подходить к самым стенам генеральской виллы. Устроившись поудобнее, он закурил трубку и стал спокойно ждать. Было около восьми часов вечера, когда на улице послышался стук колес приближающегося экипажа. Притаившись под забором, Бодуан напряженно всматривался в сгущавшийся мрак. При слабом свете фонарей он разглядел карету, запряженную парой лошадей. Вероятно, кто-то ехал с визитом к генералу. Лакей пробежал вдоль забора до самой виллы и очутился перед ней в ту минуту, когда экипаж приблизился к воротам. Едва взмыленные от быстрого бега лошади остановились, как из мрака ночи выступил сам Тремон. В то же время некто нетерпеливо открыл дверцу кареты, и мужской голос произнес с иностранным акцентом: «Ах, генерал, вы сами потрудились выйти навстречу?» В ответ хозяин виллы спросил: «Баронесса тут?» – «Да, разумеется, – отозвался женский голос, – неужели вы сомневались в этом?» Мужчина вышел из кареты первым, но генерал стремительно бросился к экипажу, словно юноша, и почти вынес на руках из него пассажирку, воскликнув с жаром: «Пойдемте, сударыня, вам нечего бояться: никто вас не увидит». Приехавший незнакомец сказал, громко усмехнувшись: «Не обращайте на меня внимания, я иду следом». И все трое исчезли в саду. Бодуан едва успел приставить к стене лестницу, случайно оказавшуюся рядом. Когда он поднялся по ней настолько, что мог заглянуть в сад, там уже никого не было, лишь большое окно лаборатории ярко светилось в темноте. Новоиспеченный сыщик спрашивал себя: «Что делать? Шпионить и ослушаться хозяина? Но на каком основании? Разве он не вправе принимать кого хочет? Возможно ли, чтобы генерал водился с подозрительными людьми? Несомненно, я напрасно ломаю голову и совершаю предосудительный поступок по отношению к моему господину». С такими мыслями Бодуан спустился с лестницы, прошел вдоль забора, покинул чужой огород и направился к вокзалу. В Париже он в точности исполнил все поручения хозяина. Магазин химических препаратов был уже закрыт, и ему пришлось следующим утром снова его посетить; получив требуемое, верный слуга отправился в Ванв, где наткнулся на военный кордон, оцепивший разрушенную виллу…

Полковник Вально умолк. В кабинете министра воцарилось молчание. Старый солдат, казалось, погрузился в размышления, опершись подбородком на руку.

– Да, удивительно, – произнес он наконец, – вот тут-то, несомненно, и кроется разгадка. Эти двое неизвестных, из которых один, очевидно, иностранец, с какой-то целью являются под покровом темноты к генералу Тремону. То ли это простое совпадение, и мы имеем дело с несчастным случаем, то ли совершено преступление. Но каковы тогда его мотивы?

Министр встал и подошел к окну с озабоченным видом, затем вернулся на место.

– Ну, Вально, – обратился он снова к полковнику, – что же было дальше, после показаний этого честного малого?

– Из крепости вызвали роту, которая под наблюдением полиции тщательно прочесала всю пострадавшую местность. Но найти ничего не удалось: все было полностью разрушено; за исключением фрагмента стены, нигде не осталось камня на камне. Однако после двухчасовой упорной работы солдаты нашли под обломками железный сундучок со сломанными шарнирами и дном с сотней дырочек, как будто его обработали пробойником.

– Это последствия взрыва, – прервал полковника министр. – Нужно принять к сведению этот случай: весьма возможно, что взрыв, собственно, и произошел в этом сундучке… Его передали на хранение?

– Да, прокурору республики.

– Посмотрим, может, придется сделать анализ веществ, вызвавших взрыв… Но продолжайте. Куда делась карета, стоявшая у ворот?

– Она, вероятно, уехала еще до катастрофы. На ее след так и не удалось напасть ни по дороге в Париж, ни в окрестностях виллы. Охрана у заставы утверждает, что около одиннадцати часов вечера в Париж возвращался экипаж, запряженный парой лошадей. Таможенный чиновник спросил у его пассажиров, нет ли у них чего-нибудь облагаемого пошлиной. Женский голос ответил отрицательно. Между тем из показаний крепостной стражи следует, что взрыв произошел около трех часов утра.

– Стало быть, иностранец остался на вилле после отъезда дамы?

– Весьма вероятно.

– И все же вы не уверены в этом?

– Я не дождался конца осмотра и уехал к вам с докладом, оставив на месте происшествия нашего агента с приказанием явиться сюда тотчас по окончании осмотра.

– Возможно, он уже тут… Позвоните.

Полковник Вально нажал кнопку электрического звонка. Вошел дежурный.

– Вернулся ли Лафоре?

– Только что, господин полковник.

– Введите его.

Послышались твердые шаги; притворив за собой плотно двери и вытянувшись по-военному, агент предстал перед своим начальством. Министр с минуту изучал вошедшего.

– Полковник Вально сообщил мне обо всем, чему был свидетелем. Доложите, что было установлено позднее. Садитесь, Вально.

– Господин министр, – заговорил агент, – я начну с самого важного: найдено тело генерала Тремона.

– В развалинах? – спросил Вально.

– Нет, полковник, в саду. Вначале занимались только домом. Исследуя сад, мы нашли у калитки тело генерала…

– Как? Его отбросило на такое расстояние?

– Генерал пострадал не от взрыва. Он находился на том самом месте, где его настиг удар ножа… Тремон был уже мертв, когда произошел взрыв, бесспорно, устроенный убийцей.

– Незнакомцем с иностранным акцентом? – живо поинтересовался министр.

– Спутником дамы, которую генерал назвал баронессой? – спросил полковник.

Подумав с минуту, Лафоре проговорил:

– Да, человеком, который оставил часть своей руки на руинах виллы и чудом остался жив, вскрывая сундук… Словом, оно совершено господином Гансом.

– Но на каком основании вы заявляете, что он избежал смерти? – спросил министр.

– Я обнаружил следы крови за садом, на дороге, по которой он шел, истекая кровью… Этот человек, очевидно, обладает несокрушимой волей к жизни. Разумеется, потребуется время, чтобы отыскать его следы.

– Итак, – продолжал министр, – вы утверждаете, что мужчина, приехавший с баронессой, и есть убийца генерала?

– Да, господин министр, и, вероятнее всего, это произошло, когда генерал провожал посетителей: удар был нанесен в двух шагах от калитки. Песок истоптан, как будто там произошла схватка, тело спрятано за кустами. Возможно, дама помогала своему спутнику… Во всяком случае не подлежит сомнению, что после убийства хозяина дома она уехала. Мужчина остался, он забрал ключи, с которыми генерал никогда не расставался, взял также часы и портфель, чтобы инсценировать ограбление, потом вернулся на виллу и занялся лабораторией… Она была его главной целью…

– Что привело вас к такому заключению?

– Одна фраза лакея Тремона. Однажды, когда он убирал кабинет генерала, его хозяин вошел, стал ходить по комнате и, весело потирая руки, пробормотал: «Ну, на сей раз успех обеспечен. Посмотрим, что скажет Ганс». Уже с неделю генерал был занят одним экспериментом, который сулил блестящие результаты.

– Прекрасно, допустим, что ваше предположение верно, – сказал министр, заинтересованный докладом агента. – Но какую же роль, по-вашему, играла в этом деле его спутница?

– О, все совершенно ясно, господин министр. У нас есть основания предполагать, что генерал Тремон, как страстный поклонник женского пола, пал жертвой своей слабости. Не знаю, какие изыскания он производил в своей лаборатории, но в газетах неоднократно упоминалось о его опытах. Он был известным ученым с безупречной репутацией и членом Академии наук. Предположим, что генерал сделал удивительное открытие, которое могло повлиять на обороноспособность государства, и что какая-нибудь иностранная держава пожелала убедиться в значимости его изобретения, быть может, даже заполучить его. В истории женщины часто оказывались – увы, очень часто! – лучшими тайными агентами. Генерал, несмотря на свой солидный возраст, был большим ценителем женской красоты. К нему направляют молодую, красивую даму… Он якобы случайно встречается с ней и влюбляется. Но ее ревниво охраняют, она должна соблюдать всевозможные предосторожности: она не может принимать у себя своего поклонника, может видеться с ним только у него… Преданный друг, родственник, быть может, брат, является посредником между влюбленными: прикрываясь своим интересом к науке, он устраивает их свидания, сопровождает красавицу, чтобы успокоить ревнивца… И в то время, пока влюбленный старик воркует с предметом своей страсти, он добродушно наблюдает, втирается в доверие к тому, кому оказывает столь неоценимые услуги. Любовь усыпляет подозрительность. Нежная улыбка и ласковый взгляд толкают влюбленного на край пропасти. И вот в один прекрасный вечер таинственная парочка является к генералу Тремону, который, возможно, только что сделал важнейшее открытие. Женщина пытается выведать тайну, но безуспешно. Тогда мужчина решает покончить с ним – генерал падает под ударом кинжала. Сообщница бежит. Убийца возвращается с ключами в лабораторию, пытается открыть сундучок, в котором заключено драгоценное нечто, но страшный предмет становится в неопытных руках мстителем за своего творца: ужасающий взрыв уничтожает того, кто хочет им завладеть. Вот, господин министр, как могли развиваться события, интересующие нас. Но, разумеется, это только гипотеза… Не подлежит сомнению лишь то, что генерал был убит, что убийца – одно из двух лиц, посетивших виллу в ту ночь, и что взрыв, последовавший за убийством, произошел из-за неосторожности так называемого Ганса, который и сам был тяжело ранен.

Министр и полковник Вально обменялись взглядами.

– Благодарю вас, – сказал министр агенту, – теперь это дело передано гражданским властям… А пока… идите… и никому ни слова не говорите обо всем.

Лафоре поклонился и с той же спокойной уверенностью вышел из кабинета. Оставшись наедине, министр и полковник погрузились в глубокое молчание, перебирая в уме все перипетии ужасной драмы. Предосторожности, предпринятые убийцей и его сообщницей, лишали возможности их разыскать; оставалась только надежда, что раненого могли где-нибудь обнаружить полумертвым от истощения. Полиция была уже на ногах и приступила к допросам местного населения.

– Удивительный был человек этот Тремон! – сказал министр. – А ведь он, подумать только, был старше меня! Он вышел в отставку, будучи бригадным генералом, чтобы всецело отдаться научным изысканиям. К тому же он постоянно нуждался в деньгах: женщины, друг мой, его разоряли… Да, трудно даже представить, какой это бич для офицера. Сколько загублено жизней, сколько глупостей совершается военными – от юного лейтенанта до бывалого вояки, заслуженного военачальника, – и все из-за женщин!

– Женщины… это верно… – протянул полковник. – Мы сейчас затронули тот предмет, на который я намекал в начале своего доклада. Теперь факты установлены: ясно, что произошло убийство или попытка кражи, кроме того – нанесение серьезных повреждений жилому дому, которое повлекло за собой его обрушение… Но при каких обстоятельствах были совершены эти преступные действия?

– Ах, черт возьми, вот это-то и нужно установить! Я понимаю вашу мысль. Вы считаете, что за происшедшим кроется нечто большее, чем обычное преступление…

– Да, господин министр. И потому вести расследование нелегко, ведь мы не можем вторгаться в дипломатию и политику – в подобных случаях часто возникают столь неожиданные осложнения, что приходится лавировать, отступать и зачастую вовсе прекращать следствие… Желаете ли вы, господин министр, чтобы я перечислил вам все дела, которые вот уже несколько лет невозможно закончить?

– Дела о шпионаже или предательстве? – уточнил хозяин кабинета. – Нет, не нужно: я достаточно о них осведомлен. Сколько времени вы служите в министерстве, Вально?

– Господин министр, я уже десять лет занимаю различные посты и хорошо знаю, с чем нам приходится бороться. И всегда самые важные преступления совершались при участии женщин. Вот почему, когда лакей генерала Тремона заговорил о таинственной гостье, я подумал о других подобных делах, кое-что сопоставил и сделал некоторые выводы.

– Я не вполне понимаю вас, – сухо заметил руководитель министерства.

– Господин министр, я готов поклясться, что эта таинственная дама, которая всегда внезапно появляется и исчезает, оставляя за собой кровь и разруху, не впервые обращает на себя наше внимание. Она всегда действует одинаково: опутывает своими чарами человека, который предположительно владеет некой военной или государственной тайной, соблазняет его, доводит до исступления и, наконец, толкает на предательство. Затем она избавляется от отработанного материала… Крайне опасное существо. Ни одно мужское сердце не может устоять против нее. Помните ли вы несчастного коменданта Комманжа, который пустил себе пулю в лоб однажды вечером? Никто так и не узнал, что подтолкнуло его к самоубийству. В его окружении появилась таинственная дама, и Комманж стал ее жертвой. Позже оказалось, что многое из того, что он знал по роду службы, стало известно за границей. Бедняга клялся на смертном одре, что документы были у него украдены в то время, как он находился у дамы сердца. Вся вина его состояла в том, что он привез домой из министерства некоторые дела, чтобы их изучить, и неосторожно сообщил об этом своей пассии. Но несчастный так ей доверял!.. Это был честный человек и храбрый солдат…

– Как звали эту женщину?

– Мадам Ферранти. Она тоже действовала с величайшими предосторожностями, якобы из-за своей семьи. Однако один из наших агентов ее узнал… Бедняга вскоре стал жертвой несчастного случая: однажды вечером он возвращался из Отейля на верхнем сиденье вагона, и наутро его нашли в тоннеле мертвым… Наверно, он был недостаточно осторожен и не наклонил вовремя голову.

– Ах, черт возьми! – только и смог произнести министр.

– Через год после происшествия с Комманжем молодой капитан Фонтенейль – милейший юноша, мы все очень полюбили его, – увлекся женщиной, которую его товарищи прозвали таинственной дамой; в конце концов он раскрыл ей шифр. Понимая всю серьезность своего проступка, он доложил о нем своему начальнику, которому удалось исправить ситуацию, заменив схему. Капитан Фонтенейль уехал в Тонкин, позже он был убит при осаде Бакнина. Несчастный искупил смертью свое преступление. Таково по крайней мере мнение тех, кто расследовал это дело: мадам Ферранти Комманжа и таинственная дама Фонтенейля – одно и то же лицо. И мадам Жибсон, фигурирующая в деле об аэростатах, – та же таинственная женщина, ловко владеющая искусством соблазнения.

– Как давно она занимается этими делами? – поинтересовался министр.

– Лет десять, по меньшей мере. Но по-прежнему невредима и неуязвима.

– Ловкая бестия! Нужно во что бы то ни стало ее поймать.

– Это не так-то легко: совершив преступление, она будто исчезает с лица земли. Вот увидите, и в этом, новом, деле нам придется сражаться с пустотой. Какое-то время сыщики еще будут усердствовать, искать виновных… Но ничего не найдут, я в этом уверен. Сообщники тоже исчезнут, как и главный виновник. Мало-помалу поиски станут менее активными: у полиции появятся другие важные дела. Так и бывает обычно. Разве только… – с легким сомнением проговорил полковник.

– Разве только что? У вас, стало быть, есть еще надежда?

– Ну, на сей раз нам, быть может, удастся напасть на след раненого… И если получится найти хоть какую-нибудь ниточку, клянусь, господин министр, мы добьемся истины, хотя бы ради того, чтобы отомстить за наших бедных товарищей, – с воодушевлением произнес посетитель.

– И предупредить новые беды. К тому же, Вально, нельзя допустить, чтобы за границей знали все наши секреты.

– Но, господин министр, ведь узнаем же мы тайны других государств! – воскликнул Вально. – В сущности, это просто двойная игра, которая ведется уже давно. В то время как в Россию в 1812 году доставляли сведения о состоянии армии Наполеона, Коленкур послал Бонапарту выгравированные на меди карты России. Я привожу этот случай из истории, чтобы не касаться современных событий. Но, в общем, наши секреты, разумеется, не составляют ни для кого тайны, и если бы в военное время приходилось рассчитывать только на секретность при подготовке…

– Следовало бы прежде всего уничтожить прессу, – проворчал министр.

– Это невозможно! – воскликнул полковник. – Но вернусь к нашему делу. Необходимо сделать все, чтобы довести его до конца.

– Ну, теперь оно в руках полиции.

– Да, официально, господин министр. Но мы можем заниматься им самостоятельно, разумеется, крайне осторожно…

– А знаете ли, полковник, в чем мораль сего происшествия? По-моему, в том, что военные слишком уж увлекаются делами любовными.

– Господин министр, – проговорил гость с улыбкой, – если вы знаете надежное средство против этого, сообщите его мне.

– И как подумаешь, что этот старик Тремон в шестьдесят-то лет! И какой конец, боже! Бедная дочь! Несчастная осталась совсем одна и без приданого… Слава богу, есть Барадье.

– Банкир, партнер «Барадье и Граф»?

– Да, истинный патриот. Сын его Марсель, премилый юноша, работал в лаборатории генерала Тремона. Он занимался, главным образом, изучением растительных красок, применяя полученные результаты на фабрике шерстяных тканей в Аре, принадлежащей его отцу. Но генерал открыл ему доступ в свою лабораторию, и весьма вероятно, что Марсель Барадье что-то знал о его изысканиях. Полагаю, этот юноша даст нам какие-нибудь пояснения по делу.

– Эти Барадье, кажется, очень богаты?

– Граф, шурин Барадье, занимается финансами, а сам Барадье – производством. Состояние у них огромное и продолжает расти благодаря успешной работе банка и фабрик, несмотря на конкуренцию с банкирским домом «Лихтенбах». Это их заклятый враг.

– Надеюсь, господин министр, вы не предполагаете какой-нибудь связи между этой враждой и смертью генерала Тремона?

– Мне хотелось бы только выяснить, могли ли исследования генерала иметь какое-нибудь значение для дома «Лихтенбах».

– Разумеется, господин министр, на этих разработках можно было нажить солидное состояние, и Тремон прекрасно знал об этом. Впрочем, автор нового изобретения унес свою тайну с собой.

– Если только не открыл ее сыну Барадье.

– Ах, черт возьми! Это нужно выяснить! – воскликнул министр.

Пробило три часа. Он поднялся, взял перчатки и трость.

– Вы уходите, господин министр?

– Да, я отправляюсь к Барадье. Госпожа Барадье опекает мадемуазель Тремон, и я хотел бы лично выразить сочувствие бедняжке. Я очень любил ее отца, он был моим товарищем. Ну, до завтра, Вально, и если вы узнаете что-нибудь новое по этому делу, телефонируйте мне.

Полковник проводил министра до лестницы, простился с ним и вернулся в министерство.

II

В старинном особняке на улице Прованс, расположенном в глубине обширного двора, более полувека находится банкирский дом «Барадье и Граф». Барадье – человек лет пятидесяти пяти, толстый, низенький, рыжий, с приветливым лицом и живыми светло-голубыми глазами. Граф, высокий худощавый брюнет с угрюмым бритым лицом и длинными волосами, – полная его противоположность. Под жизнерадостностью Барадье таится деспотическая натура дельца, между тем как за холодностью и сдержанностью Графа скрываются пылкое воображение и темперамент поэта.

Впрочем, оба компаньона всегда удивительно дополняли друг друга: воображение одного сдерживала осторожность другого, суровый деспотизм первого смягчался добродушием второго. В финансовом мире такое сочетание считается весьма благоприятным. Ни один клиент, получивший отказ у Барадье, не уходил из банкирской конторы, не побывав в кабинете Графа. Последний, выслушав просителя, обыкновенно провожал его следующими словами: «Предоставьте это дело мне, я постараюсь все уладить», за которыми в большинстве случаев следовало заключение более или менее выгодное для обеих сторон.

У толстяка Барадье было двое детей: сын двадцати шести лет и дочь восемнадцати, прекрасно воспитанные матерью. Что касается сентиментального, угрюмого Графа, то он был старым холостяком. «Это, – смеялся Марсель Барадье, – самый выгодный дядюшка во всей Франции». Граф любил детей сестры как своих собственных, и когда молодой Барадье совершал какой-нибудь серьезный проступок, он всегда обращался к дяде Графу за помощью. Между Барадье и его сыном уже не раз происходили довольно значительные столкновения. Марсель, выросший в роскоши, быстро осознал свое положение в свете и, бывало, огорчал семью своим поведением. «Впрочем, – говаривал в таких случаях Граф, – ничего серьезного: обычные денежные затруднения…»

Так относился банкир, который сам жил очень скромно, к долгам племянника, которые ему приходилось периодически оплачивать. Когда Марсель являлся к дядюшке вечером, прежде чем отправиться в клуб, тот уже знал, в чем дело. Он принимал самый угрюмый вид, усаживался в свое большое кресло и, глядя на юношу прищуренным глазом, спрашивал глухим голосом: «Ну что? Опять история?»

И пока тот рассказывал о неудаче на скачках или в баккара или о страстном увлечении хорошенькой блондинкой из варьете, которую хотел отбить у него богатый иностранец, Граф молча смотрел на сына своей сестры. Затем банкир обыкновенно отвечал: «Милый Марсель, ты поступаешь легкомысленно, поддаешься влиянию шайки мерзавцев и публичных женщин. Если бы отец узнал о твоем поведении, он пришел бы в негодование и тебе, разумеется, не поздоровилось бы. Что я могу ему возразить? Ведь я некоторым образом поощряю твое дурное поведение. И он прав. Кончится тем, что я сокращу твое содержание… Знаешь, сколько ты получил от меня за этот год?»

На что Марсель восклицал с мольбой: «О, дядя Граф! Клянусь вам, что это в последний раз!» – «Да, ты всегда так говоришь, – ворчал старик. – Что же, она очень хороша, эта девочка?» Тогда Марсель своим воодушевлением воспламенял нежное сердце старика, и дело всегда кончалось тем, что он получал желаемое.

Впрочем, поведение дяди Графа имело некоторые оправдания. Несмотря на свое легкомыслие, Марсель Барадье был прекрасным работником. Богато одаренный природой, он достигал всего без особых усилий. Военная служба не прельщала юношу, и он предпочел Центральную школу, а по окончании ее – лабораторию генерала. Под руководством этого друга отца он сделал много интересных исследований разных способов окрашивания тканей, и старик Барадье всегда говорил с гордостью: «На наших фабриках применяются новые способы окрашивания тканей, открытые моим сыном…»

Это был один из главных аргументов Графа, когда он защищал племянника. На это Барадье отвечал в бешенстве: «Я не оспариваю его способностей, но он работает всего месяц в году, а остальные одиннадцать совершает глупости». Однако с некоторых пор Марсель, казалось, остепенился и увлекся наукой. Барадье и Граф внимательно следили за этой метаморфозой – первый с удивлением, второй с тревогой. Однажды они коснулись этого вопроса в присутствии Тремона.

– Да, Марсель действительно необыкновенный юноша, – сказал им генерал. – Не тревожьтесь, он добьется своего. Он талантлив и настойчив, дайте ему свободу. Вы сами увидите со временем, что я прав.

Услышав эти слова, Граф торжествовал. Барадье был более сдержан. Что же касается самого Марселя, то он почти совсем не бывал в Париже. Уже около трех недель он жил в Труа, на фабрике, уединившись в лаборатории, и являлся домой только для того, чтобы обнять мать, после чего тотчас отправлялся в Ванв, чтобы дать генералу отчет о ходе своих работ. Старый химик и молодой изобретатель проводили вместе целые дни – ставили эксперименты и выверяли формулы. Генерал рассказывал о своих былых и новых похождениях юному сотруднику и выслушивал его любовные признания, по-доброму ему завидуя.

Итак, жизнь Барадье и Графа складывалась вполне благополучно, если бы судьба не дала им заклятого врага в лице банкира Лихтенбаха. Моисей Лихтенбах, глава банкирского дома, сын еврейского торговца железным ломом в Паньи-сюр-Мозель, учился в Меце, в одном пансионе с Графом. Отец Графа – пивовар – продавал Лихтенбаху всю поломанную посуду и негодные к употреблению бочонки. Жители Меца довольно часто видели Моисея Лихтенбаха с его тележкой, наполненной разным старым хламом, на улицах города. Это был старьевщик, освобождавший хозяек от ненужного скарба, загромождавшего дом. Он скупал все очень дешево, но ничего не брал даром и, бывало, говаривал: «Все имеет свою цену, я плачу немного, но подарков не принимаю».

Этим Моисей гордился. Многие, пожимая плечами, смеялись: «Старый безумец! Для чего ему этот хлам?» Но они ошибались. Все на свете имеет свою цену, как говаривал Моисей, и слова его подтвердились, когда после войны чудак оставил Мец и обосновался в Париже, на улице Шоссе-д’Антен, в маленькой лавочке, над дверью которой красовалась надпись: «Лихтенбах. Меняла». В этой скромной конторе старьевщик из Паньи открыл свое новое дело.

Первые разрывы пушечных снарядов, раздавшиеся в Форбахе, стали для большинства местных жителей сигналом к отъезду. Лишь поселяне, привязанные к земле, оставались еще в деревнях. Все спешно перебирались в города, чтобы спастись от неприятеля, который сеял вокруг разорение и смерть. Дороги были забиты повозками и стадами. Большинство беженцев направлялось в глубь страны в надежде, что вражеские силы будут разбиты, как только достигнут восточных укреплений. Моисей, решившись оставить Паньи, не последовал примеру большинства и, вместо того чтобы бежать от неприятеля, пошел ему навстречу, оставив на произвол судьбы все, что казалось ему обременительным и малоценным. В Мец он прибыл с багажом в шести больших, тщательно закрытых фургонах и поселился в маленьком переулке, у собора, с женой и сыном Элиасом.

Моисея приняли очень дружелюбно. Шутники говорили про него: «Моисей – большой проныра. Если начнется осада Меца, он станет скупать в лом осколки немецких бомб». Но они ошибались. Лихтенбах не думал больше о старом железе. Он сообразил, что в скором времени мирное население будет сильно нуждаться в продовольствии и тот, у кого окажется большой его запас, сможет по своему усмотрению устанавливать на него цены. Поэтому он прибыл в город с шестью фургонами груза и заботливо разместил в своем погребе водку, кофе, сахар, окорока и двенадцать бочек соли. На приобретение этих припасов он потратил часть денег, которые находились у него в обороте. Моисей стал ждать дальнейших событий. Вся молодежь в это время спешила стать в ряды защитников родины. Юный Граф возвращался из мэрии с кокардой на фуражке, когда встретил на площади Элиаса Лихтенбаха, прохаживавшегося с трубкой в зубах.

Много лет подряд маленький Антуан Граф и Элиас Лихтенбах играли в саду дома Графов, где, к великому негодованию мадам Граф, опустошали шпалеры зеленого винограда. Другим излюбленным занятием мальчиков была игра в шары, но, несмотря на все старания Элиаса, ему ни разу не удалось обменять свои стеклянные шарики на агатовые шарики Антуана. Это был единственный в городе ребенок, у которого Элиасу никогда не удавалось чем-нибудь поживиться. Однажды юный приятель даже перехитрил Элиаса, выменяв у него на совершенно изломанную саблю шесть абсолютно новых мраморных плиток, и Моисей вынужден был с прискорбием признать, что сын Графа провел сына Лихтенбаха. Правда, в тот день с ними была Катрин Граф, и Элиас постарался выказать необычную для него щедрость, чтобы поразить сестру своего товарища, прехорошенькую девочку.

При виде спутника своих детских забав Элиас вынул трубку изо рта и поинтересовался: «Куда направляешься, Антуан?» – «В Шалон. Там я должен присоединиться к двадцать седьмому линейному полку». – «Ты записался на службу?» – «Да, как и все юноши моих лет. А разве ты не собираешься сделать то же?» – «Не знаю, отец пока ничего мне на этот счет не говорил», – равнодушно ответил бывший приятель. «Неужели надо ждать приказания отца, чтобы исполнить свой долг?» – изумился молодой патриот.

Элиас почесал затылок, на его лице отразились неуверенность и беспокойство. «Дело в том, что я нужен отцу здесь». – «Франция тоже нуждается в тебе, и гораздо больше, чем твой отец!» – с пафосом воскликнул молодой Граф. «Да, ты прав, пойду поговорю с ним». – «Давай простимся сейчас: быть может, мы больше не увидимся», – с чувством сказал новоиспеченный воин. «Счастливого пути!»

Элиас, взволнованный больше чем когда-либо, возвратился в отцовскую лавку и отыскал старого Моисея в погребе, где тот собирался разливать по бутылкам спиртное. Старательно их вымыв, он оставлял в каждой по четверти литра воды.

Отец встретил отпрыска очень ласково. Наполнив стакан, он протянул его своему наследнику со словами: «Попробуй-ка этот коньяк… Он недурен… Придет время, когда мы за литр этого напитка будем получать двенадцать франков!» – «Может быть, вы, отец, и будете их получать, – ответил Элиас взволнованно, – а я…» – «Что ты? Что это значит?» – «Меня не будет с вами, когда этот прекрасный напиток так поднимется в цене…» – несколько неуверенно проговорил юноша. «Скажи-ка, пожалуйста, где же ты будешь?» – «Там, где и все юноши нашего города, – в армии!» – смело заявил почтительный сын. «В армии? Ты, Элиас? Для чего?» – изумился любящий отец. «Чтобы сражаться, как другие. Защищать отечество».

Моисей с недоумением взглянул на сына. «Какое отечество?» – изумился лавочник. – «Францию, где я вырос и воспитывался, страну, на языке которой говорю, в которой живут все наши клиенты и мои друзья».

Старый Лихтенбах опустил голову и с минуту молчал. Затем он произнес решительно: «Сын мой, мы торгуем в этой стране, но мы не ее уроженцы. Мы с твоей матерью жили в Швейцарии, когда ты появился на свет. Я сам родом из Ганновера, а твоя матушка родилась в Бадене. Ты не значишься нигде в официальных списках, ты волен делать все, что тебе нравится. Мы немцы по рождению, французы по привычкам; мы принадлежим одной стране, равно как и другой, и самое лучшее, что можем сделать, это вовсе не вмешиваться в схватку. Что мы от этого выиграем? Ты – одни раны, а мы – только горе. И уж, конечно, много выиграет мир, если Элиас Лихтенбах, вырядившись солдатом, будет убит, а старый Моисей останется доживать свой век один! Да знает ли кто-нибудь, за что все эти люди убивают друг друга? Знают ли это они сами? За что ты хочешь сражаться с немцами? Что они тебе сделали? И что ты обретешь, защищая французов?» – «Но, отец, все молодые люди идут на службу. Я встретил Антуана Графа…» – попытался было возразить Элиас. «Он просто дурак!» – резко оборвал его отец. «Сын раввина Захарии тоже уходит…» – «И пусть себе!» – «Завтра в городе останутся одни немощные и больные. На меня все будут показывать пальцами».

Старый Моисей вздохнул. «Да, ты честолюбив, ты воспитывался во французской школе, где много говорят о чести. Но, видишь ли, Элиас, все это вздор. Честь наша зависит только от того, платим ли мы по своим обязательствам и не пропускаем ли сроков платежей. Все остальное – выдумки, поверь своему старому отцу. Патриотические бредни годны только для того, чтобы вести людей на бойню под звуки Марсельезы. Я видел мир и знаю жизнь. Остерегайся энтузиазма: на земле нет ничего более лживого и опасного».

Наступило молчание. В погребе было темно, и только на лица обоих собеседников падали слабые неверные блики света от горящей свечи. Раздавалось журчание жидкости, струившейся из крана бочки в ведро. Холодный мрак, царивший вокруг, понемногу гасил патриотический пыл, охвативший Элиаса.

Спустя минуту старый Моисей заговорил опять: «Впрочем, я понимаю, тебе было бы скучно оставаться здесь, когда все твои знакомые уезжают. Ты тоже уедешь. Но не для того, чтобы рисковать своей шкурой или стараться испортить ее другим, ты займешься иным делом. Теперь можно хорошо заработать на поставках фуража. Скоро Эльзас и Лотарингия будут заняты неприятелем. Возникнут сложности с доставкой продовольствия в действующую армию… разумеется, во французскую армию, потому что немцы, как победители, ни в чем не будут нуждаться. Надо позаботиться о подвозе к Парижу съестных припасов со стороны Шампиньи. Ты несовершеннолетний и потому не обязан нести службу, но услуги, которые ты можешь оказать, будут во сто раз важнее того, что могут сделать эти глупцы, впервые взявшиеся за оружие. Я дам тебе возможность показать, чего ты стоишь. Иди сюда, посвети мне».

Моисей прошел в угол погреба, отодвинул два бочонка и с трудом вынул из ямки окованный железом ящик. Достав из кармана связку ключей, он отпер замок и показал сыну тщательно уложенные свертки. В них находились двадцатифранковые монеты.

«Тут сорок тысяч франков золотом, – сказал Моисей. – Завтра ты первым поездом отправишься в Труа и положишь эти деньги в банк Барадье. Капитал, который я передаю в твое распоряжение, ты употребишь на покупку волов и овец и предложишь интендантству поставлять мясо. Скоро скот упадет в цене, а из-за того, что в армии начнутся сложности с провиантом, поставщики хорошо наживутся на перепродаже. Следуй моим указаниям, и, поставляя войскам провизию, ты принесешь больше пользы. Ты тоже будешь защищать свою страну. Зайди вечером в пивную, чтобы сообщить, что ты уезжаешь». – «Но что я скажу, если спросят, в какой корпус я поступаю?» – «Ты скажешь: «Я еду в Ретель, а там уж меня куда-нибудь зачислят». – «Хорошо, отец», – ответил послушный сын.

Как и любое несложное по замыслу предприятие, комбинация, придуманная Лихтенбахом, удалась вполне. В Меце, осажденном и переполненном войсками, припасенные им продукты быстро поднялись в цене. Соль, которую Моисей собирался продавать не очень дорого, стала пользоваться неожиданным успехом и ценилась дороже сахара. Солдаты сильно страдали от ее нехватки. Разбавленное лавочником спиртное также давало хороший доход. Но он с нетерпением ждал известий от наследника.

В последнем письме Элиас извещал о своем приезде в Париж. Он писал, что оставил тридцать тысяч франков в конторе Барадье в Труа и предполагает отправиться в Орлеан. Он привел в город пятитысячное стадо овец, но пришел к выводу, что невыгодно вести дела с правительством, которое «слишком стеснено в средствах и слишком бережливо». Больше от Элиаса не было никаких известий. И бессонными ночами Моисей с горечью думал о том, что сын его еще молод и неопытен, что его могли обокрасть, что доверенная ему сумма безвозвратно погибла. Старый еврей утешался, однако, мыслью, что Элиас не участвует в ужасных кровопролитных сражениях. Он видел своих соседей, клиентов, проходивших мимо с опущенными головами, и слышал их разговоры: «Что нового? Есть ли известия о вашем сыне? Где он? Если бы только наши мальчики были живы!»

Моисей мог по крайней мере ответить, что ничего не знает, оставаясь почти совершенно спокойным. А другие? Старый Граф внушал особенно серьезные опасения. Однажды его встретили холодным вечером с непокрытой головой на улице – он ходил по городу, говоря каждому встречному: «Если Антуан не вернется, я буду его убийцей! Я чувствую, что сын мой убит…» Старик горько заплакал, и его пришлось насильно увести домой; маленькая Катрин испуганно прижалась к матери, увидев отца в таком состоянии.

Однажды вечером обитатели Соборного квартала увидели санитарные фургоны и служащих, размещавших раненых по частным квартирам. В переполненных госпиталях не было свободных мест. Военные власти обращались к населению с просьбой разместить вновь поступивших раненых. В квартире Моисея разместили капитана гвардейского стрелкового полка, а у Графа – артиллерийского капитана, господина Тремона. Отступая со своей батареей, молодой офицер был ранен в бедро.

Проявляя заботу о раненом, отец Антуана несколько отвлекался, забывая о собственной тревоге. Капитан со временем начал вставать с постели, поддерживаемый Графом и его женой, и по вечерам рассказывал об алжирских и мексиканских экспедициях, в которых участвовал. Он обстоятельно объяснял своим хозяевам причины, по которым Франция терпела поражение, приписывая успехи немцев их удивительной организованности и совершенству орудий. «Видите ли, – говорил он, – исход войны зависит именно от качества орудий. Наши пушки не могут соперничать с пушками нового образца. Первым делом по окончании войны следует изучить эти орудия и взрывчатые вещества, обладающие большой разрушительной силой».

Наконец осада кончилась, и все храбрые защитники Меца до последнего были переданы живыми в руки неприятеля. Знамена побежденных подразделений были вывезены в Германию как военные трофеи. Спустя некоторое время пал Париж. На всем огромном пространстве полей сражений торжествующие крики победителей смешивались с воплями отчаяния побежденных. Одно за другим стали приходить известия, радостные для одних, горькие для других. Много погибших, много пленных, много раненых оказалось среди тех молодых патриотов, которые уходили из Меца на защиту страны…

Однажды утром Граф пил кофе с семьей и капитаном Тремоном, оставшимся в Меце до выздоровления, как вдруг с шумом распахнулась входная дверь. Затем послышались быстрые шаги на лестнице. Отец, мать и маленькая Катрин переглянулись и внезапно побледнели. В комнате царила абсолютная тишина. Все, казалось, были поражены одной мыслью: «Только Антуан может взбегать таким образом, прыгая через несколько ступенек…» И вот дверь отворилась, и на пороге появился высокий, черный, заросший бородой молодец: «Отец! Катрин! Матушка!» Из глаз его хлынули слезы. Графы вскочили с мест, обезумев от радости. Капитан Тремон улыбался, глядя на эту семейную сцену. Наконец, Антуан вырвался из объятий близких и воскликнул: «Боже, как я голоден!»

Его немедленно усадили за стол и принялись усердно угощать. Потом начались рассказы, прерываемые вопросами: «А где такой-то? А тот? Что с ним? Вернулся ли такой-то отряд?» Женщины не переставали креститься при упоминании об убитых, раненых и пропавших, мужчины только вздыхали. Самому Антуану уже три месяца не доводилось спать в постели. Он участвовал в нескольких сражениях, был произведен в фельдфебели и, хотя ни разу не был ранен, на всю жизнь проникся отвращением к военной службе. «Ну, с этим, вероятно, покончено навсегда! – сказал его отец. – Тебе не придется больше служить – наша несчастная страна раздавлена, разорена…»

И снова посыпались расспросы. Капитан Тремон стал расспрашивать молодого солдата о северной кампании. Антуан с восторгом заговорил о храбрости своих товарищей, об услуге, оказанной добровольцем Франсуа Барадье, сыном банкира из Труа, который спас ему жизнь, вырвав в день Бапомского сражения из рук пруссаков, когда фельдфебель Граф вместе с двенадцатью товарищами отбивался от превосходящих сил противника. «Он приедет повидаться с вами, – сказал Антуан. – Он обещал. Вы увидите, какой это славный, храбрый юноша». – «Твой спаситель!.. Он будет для нас самым дорогим гостем. Но дай посмотреть на тебя. Бедное дитя! Ты похож на разбойника…»

Целый день в доме Графов толпились друзья и родственники, явившиеся поздравить семью. На другой день весь квартал был взволнован новым событием: в кабриолете, запряженном красивой лошадью, приехал молодой Элиас Лихтенбах – крепкий, румяный, с торжествующей улыбкой. Поздоровавшись с родителями, он тотчас отправился на совещание в комендатуру, имея на это полномочия от немцев. В городе быстро распространился слух, что сын Лихтенбаха имеет поручение от властей Бордо и что он стал там влиятельным лицом. В действительности же речь шла просто о поставке продовольствия через восточные границы, и военный делегат, оценивший ловкость и изворотливость молодого человека в затруднительных обстоятельствах, послал своего агента в главный штаб неприятеля. Оттуда Элиас вернулся с инструкциями, величественно посматривая на своих земляков, истощенных лишениями и возмущенных поражением своей армии.

Любопытство обывателей Меца было возбуждено до предела. Откуда явился Элиас таким упитанным и краснощеким? Попытались навести справки, но после первых же их слов в правительстве заявили, что господин Лихтенбах оказал стране серьезные услуги и что он пользуется покровительством и уважением военного делегата. Но что это были за услуги? Приезд в Мец молодого Барадье прояснил наконец таинственное поведение торжествующего Элиаса.

Сержант Барадье был коренастым рыжеволосым юношей со светло-голубыми глазами – полная противоположность щуплому Антуану Графу. Он сразу полюбил семью приятеля, которую, в свою очередь, покорил свойственным ему прямодушием. Не прошло и суток, как молодой сержант подружился с капитаном Тремоном и собрал вокруг себя всех добровольцев Меца, решив устроить банкет в честь их возвращения. Элиас имел смелость записаться на этот банкет и явился в гостиницу «Медведь», чтобы принять участие в празднестве, но его встретили очень холодно. Все участники торжества были в штатской одежде, поскольку немецкие власти запретили ношение военной формы, но знали друг о друге все. Один Элиас путался в туманных объяснениях. По его словам, он бывал везде: в армии Шанси, в армии Бурбона, в лагере Конли, а также у Гарибальди. Эти слова вызвали всеобщее изумление, но сержант Барадье все прояснил.

«Не тот ли вы Лихтенбах, который вел дела с банкирской конторой Барадье в Труа? – спросил он Элиаса, пристально глядя на него. – Не вы ли скупали в Арденнах скот и переправляли его через Бельгию во Францию?» – «Да, я», – сдержанно ответил Элиас. «Прекрасно! Неудивительно, что вы во время войны побывали везде. – Видя замешательство побледневшего Элиаса, он продолжал: – Заметьте, я не упрекаю вас. Эти господа, по-видимому, не понимают нынешней вашей роли, я им объясню. Господин Лихтенбах – патриот особого рода: вместо того чтобы сражаться, он занялся поставкой пропитания сражающимся. Это полезное, пусть и не особенно почетное занятие». – «Но я так же, как и другие, рисковал своей шкурой! – воскликнул Элиас. – Немцы расстреляли бы меня, если бы схватили». – «Очень странно, что они позволили вам свободно перемещаться по территории, занятой их войсками!» – «Что вы хотите этим сказать?» – воскликнул Элиас. «Только то, что сказал, – холодно произнес Барадье. – Но если вам хочется, чтобы я кое-что прибавил, то замечу, что нельзя назвать героем того, кто держится подальше от места боевых действий, в то время как другие сражаются, кто сидит в тепле, когда товарищи гибнут от холода и ран, и видит в войне лишь средство составить себе состояние». – «Вы оскорбляете меня!» – «Я готов дать вам удовлетворение, – с готовностью воскликнул доблестный сержант. – Меня легко найти. Я живу у Графа… Я – сын месье Барадье, вашего банкира в Труа. А теперь довольно об этом».

Элиас тотчас остался один – все от него отвернулись. Он бросил злобный взгляд на своего противника и вышел из гостиницы; до него донесся голос Графа: «Теперь, когда здесь остались только истинные патриоты, выпьем за Францию!»

На другой день Барадье ожидал известий от молодого лавочника, но никто не явился. Осторожный Элиас решил, по-видимому, не рисковать жизнью в мирные дни, раз ему удалось избежать этого во время войны. Но спустя некоторое время, будто случайно, в дом господина Барадье в Труа были определены на постой двадцать гессенских гусаров, а старика Графа трижды за неделю вызывали в комендатуру из-за доносов, обвинявших его во враждебных немецкой армии речах. Конечно, все это могло быть простым совпадением, тем не менее старик Граф был убежден, что сын его соседа Лихтенбаха оказался немецким агентом и донес на него.

Кроткий и молчаливый, Антуан Граф старался избегать встреч со своим товарищем детства. Фирма «Граф» приобрела большие партии шерсти, перепродавая их прядильщикам в Шампани и Арденнах. Барадье недавно обзавелись фабрикой в Аре и таким образом стали клиентами Графа. Элиас, расширивший отцовское дело, занимался куплей-продажей всего, на чем можно было заработать. Несмотря на совершенно очевидное нерасположение к нему Графов, молодой Лихтенбах, однако, не падал духом и заходил к ним в фирму время от времени, пытаясь соблазнить какой-нибудь сделкой.

Таким образом, спустя два года после описанных событий Элиас, поджидая однажды утром в саду Графов Антуана, столкнулся лицом к лицу с его сестрой. Он застыл, не веря своим глазам: ребенок превратился в очаровательную девушку, высокую, стройную, грациозную, с прелестными черными глазами, пышными белокурыми волосами и дивным цветом лица. Он не посмел заговорить с ней и ограничился робким поклоном. Вернувшись домой, молодой человек рассказал отцу о своей встрече. Он не скрывал, что она поразила его в самое сердце и что из любви к прекрасной Катрин он согласился бы даже стать слугой Графа, чтобы сделаться его зятем.

Старый Моисей стал доказывать сыну, что Графы не отдадут дочь за еврея. Но Элиас заявил, что готов принять католичество, что, несомненно, расположит христиан в его пользу. Кроме того, он имеет достаточное состояние и не позволит над собой насмехаться. К тому же двадцатидвухлетний молодой человек, который может в день свадьбы выложить на стол четыреста тысяч франков, – не так уж и ничтожен.

Старый Моисей трезво оценивал ситуацию. Слова отца не подействовали на Элиаса, однако он получил категорический отказ в семье Графов, и, словно желая усугубить нанесенную ему обиду, прекрасная Катрин спустя полгода вышла замуж за отставного сержанта Барадье. В это же время распространился слух, что семейство Графов покидает город. Антуан отправился в Париж вместе с зятем и вступил с ним в банкирский дом Барадье-старшего.

Это стало страшным ударом для Элиаса. Он лишился сна. Однажды, после встречи с Графами, отправлявшимися на вокзал в сопровождении всех друзей, он вошел в лавку отца и упал без чувств. Испуганный Моисей уложил сына, вызвал врача и с отчаянием услышал, что сын его может в очень скором времени умереть. У несчастного начался сильный бред. Оцепенев от ужаса, старый лавочник слушал своего сына. Элиас приходил в себя, лишь когда начинал извергать бешеные угрозы и проклятия в адрес Барадье и Графов, и успокаивался, только когда отец уверенно говорил ему: «Да, Элиас, ты отомстишь этим подлецам! Ты уничтожишь, раздавишь их!» Тогда на губах больного появлялась счастливая улыбка; он засыпал на некоторое время и пробуждался, уже значительно поправившись. Можно с уверенностью сказать, что только страшная ненависть спасла молодого Лихтенбаха от смерти.

Между тем Барадье и Граф даже не подозревали о том диком чувстве, которое внушили Элиасу. Они взяли на себя управление банкирским домом дяди Барадье, который вышел из фирмы, составив себе солидное состояние. Молодые директора банка, руководя работой двадцати служащих в конторе на улице Прованс, постепенно расширили деятельность банкирского дома и фабрики шерстяных тканей, которой заведовал Граф. Потом у молодых супругов появились дети – Марсель и Амели. Счастье, казалось, поселилось в этой дружной семье.

В это время Элиас Лихтенбах после смерти отца переехал в Париж. С ним произошла странная метаморфоза: румяный, упитанный, сияющий Элиас исчез. Когда Барадье впервые после долгого перерыва встретился со своим врагом на бирже, он не узнал Лихтенбаха и не подозревал, с кем имеет дело, пока ему не назвали фамилию собеседника. Перед ним стоял сутуловатый худощавый мужчина, совершенно лысый и с холодными глазами, полускрытыми за очками в золотой оправе; даже голос его изменился. Лихтенбах говорил мало, подавал только один палец, когда с ним здоровались, и всегда оставался невозмутимым. Только стиснутые зубы свидетельствовали о его волнении, придавая удивительно свирепое выражение его физиономии.

Первая схватка Лихтенбаха с банкирским домом «Барадье и Граф» вышла очень эффектной: он заставил своих соперников потерять за один день двести тысяч франков на сделке с шерстью, заключенной в Труа. Элиас продал партию венгерской шерсти по такой низкой цене, что соперники вынуждены были быстро реализовать свой товар, не желая рисковать еще более крупными потерями. Это был первый удар, обрушившийся на фирму «Барадье и Граф», и он сразу показал истинное положение дел. С этой минуты Барадье понял, что заклятый враг зорко следит за его делом, в любой момент готовый нанести неожиданный удар. И эта тайная борьба, побуждая партнеров к активному сопротивлению, благотворно повлияла на развитие их фирмы.

Они напрягали все свои способности, принимали всевозможные предосторожности, не полагаясь на удачу. Враг их был силен и опасен. Лихтенбах стал вхож в самые закрытые аристократические дома и в скором времени приобрел огромное влияние на партию, в которой лишь духовные лица отличались постоянством. После смерти жены, эльзаски, он поместил свою единственную дочь в пансион при церкви Сакре-Кер, где она получала строгое религиозное воспитание.

Хотя Лихтенбах и внушал страх, тем не менее его окружали почетом и вниманием в великосветском обществе, где влияние его упрочилось. Он оказывал разорившимся древним дворянским родам неоценимые услуги, ссужая их в критические моменты деньгами. Сам он, казалось, не имел никаких нужд, жизнь его отличалась крайней простотой. Он обитал в мрачном безмолвном доме на улице Барбе-де-Жуи с прислугой, привезенной из Лотарингии, которая большей частью говорила по-немецки. У себя он гостей не принимал, но каждый вечер сам выезжал и играл в вист – единственная роскошь, которую он себе позволял.

Контора его занимала два этажа небольшого дома напротив биржи. Тут он встречал своих высокопоставленных клиентов, тогда как ворота дома на улице Барбе-де-Жуи отворяли только для кареты хозяина. Он много ходил пешком, всегда мрачный и молчаливый. Банкир жил аскетом, хотя ему было не более сорока пяти лет.

Женщины, казалось, внушали ему какой-то безотчетный страх. Герцогиня Берне, оплатившая свои долги и избежавшая разорения благодаря удачным спекуляциям сурового Элиаса, сказала однажды в минуту откровенности: «Мне ужасно хотелось бы узнать получше этого Лихтенбаха. Он относится к женщинам до обидного сдержанно. Уж не знаю, объясняется ли это робостью или бессилием…» Несколько вечеров подряд она кокетничала с ним на глазах у своих друзей, но так ничего и не добилась, а потом неожиданно оставила эту затею. На ироничные вопросы окружающих герцогиня отвечала уклончиво: «Я только даром потеряла время!» Тем не менее все заметили, что обстановка в доме молодой женщины изменилась, что она сделала много крупных покупок и что, перестав заигрывать с банкиром публично, стала свободнее распоряжаться деньгами. То же было замечено и относительно некоторых других светских дам, молоденьких и очень хорошеньких.

III

Прибыв на улицу Прованс, военный министр выскочил из кареты с ловкостью юноши, миновал двор, вошел в контору и властно обратился к служащему:

– Господин Барадье у себя?

Молодой человек машинально вытянулся по-военному.

– Да, господин министр. Я сейчас ему доложу.

Он бросился к дверям, оставив министра в передней. Не прошло и нескольких минут, как дверь с шумом отворилась, и рыжий толстяк бросился к гостю с распростертыми объятиями.

– Ах, это вы, генерал… Вы были так добры, что сами… Пройдемте в кабинет.

Высокий гость направился в кабинет и, как только дверь за ним захлопнулась, воскликнул:

– Ах, бедные мои друзья! Какое несчастье!

– Мы страшно потрясены, – заговорил Граф, придвигая кресло гостю. – Садитесь, генерал, прошу вас…

– Кто сообщил вам об этом? – поинтересовался министр.

– Бодуан. Он прибежал сегодня совершенно расстроенный и сообщил страшную весть. Но как это случилось? Обстоятельства, при которых произошла катастрофа, еще трагичнее самого события. Мы не в состоянии разрешить ужасную загадку…

– Если бы Марсель был здесь! – простонал дядюшка Граф. – Он помог бы нам. Он так хорошо знал жизнь генерала Тремона, его привычки и увлечения…

– Увлечения? – спросил министр. – Вы хотите сказать, что тут замешана женщина, не правда ли?

– Именно, господин министр, – последовал ответ.

– Вы неверно судите об этом деле, – возразил старый солдат решительно, – интрижка тут ни при чем… Действительно, тут была замешана женщина, но у нее была особая роль… Несомненно, она оказалась звеном хорошо продуманного и очень ловко исполненного плана…

– Но с какой целью? – спросил Барадье. – Будьте откровенны с нами, господин министр. Возможно, сообща мы разгадаем эту трагическую загадку…

– Прекрасно. Я уверен, что все закрутилось вокруг открытия Тремона. И вдохновителем этого гнусного преступления, повлекшего убийство дорогого нам человека и замечательного ученого… я склонен считать – но пусть это останется между нами – одну из иностранных держав.

Наступило молчание. Барадье и Граф в нерешительности смотрели друг на друга. Но пылкий Барадье не мог больше сдерживаться:

– Черт возьми, я чувствую тут предательство! Я готов поклясться, что Лихтенбах принимал какое-то участие в этом деле…

– Послушайте, Барадье, – вмешался министр, – не горячитесь. Нельзя такое серьезное обвинение основывать на каких-то предчувствиях! Если расследование подтвердит догадки, тогда следует принять необходимые меры. Впрочем, имейте в виду, что следствие идет, и если вы можете представить доказательства…

– Это невозможно! – прервал министра Барадье. – Вам я могу высказать свои самые сокровенные мысли, но прокурору ни в коем случае их не повторю. Я заговорю, только если следствие даст результаты, подтверждающие мои догадки… Но я буду искать доказательства и найду их…

– Если твои предположения верны, тогда мы имеем дело с врагом, который намного сильнее нас, – заметил Граф.

– Лихтенбах… – протянул министр. – Не тот ли это банкир, сторонник клерикально-роялистской партии? Но для чего он стал бы подкупать Тремона, чтобы затем его укокошить?

– А исследования взрывчатых веществ? Лихтенбах руководит французским синдикатом рудников. Он акционер крупных предприятий в России, Австрии и Испании. Создание недорогого и безопасного при использовании пороха – а этим отличался состав Тремона, – разве такое изобретение не могло привлечь алчного дельца? Тремон получал много заманчивых предложений. Переговоры велись сначала от имени крупной английской фирмы… Генерал отказал, но этим дело не кончилось – на него пытались воздействовать с разных сторон. Тогда-то Тремон заговорил со мной и Графом о намерении основать французское общество для использования его изобретения. Он прекрасно знал, что это неистощимый источник доходов, но не хотел привлекать иностранный капитал. К тому же он работал над созданием нового, более совершенного пороха для пушек и хотел внедрить в производство оба своих изобретения сразу. Он не раз говорил: «И то и другое мы запустим одновременно; одно принесет богатство, другое даст силу. И тогда общество простит мне выгоду, которую я извлеку из первого, ради преимуществ, которые обеспечит нашей армии второе».

– Да, он провел уже немало опытов с новым составом пороха. Мы удивлялись необычайной силе этого вещества: ничего подобного прежде не существовало. И этот секрет для нас утрачен… Какое несчастье для Франции! – с сожалением в голосе произнес высокопоставленный гость.

На лице Графа мелькнула улыбка.

– Как знать!.. – сказал он, пожимая плечами. – Возможно, кое-кому известно об этом открытии…

– Кому же? – в один голос воскликнули Барадье и военный министр.

– Ну, например, моему племяннику… – произнес Граф, потирая руки.

При этих словах Барадье побледнел. Обращаясь к зятю, он воскликнул голосом, полным отчаяния:

– Несчастный, никогда больше не говори этого! Тремон убит! Неужели ты хочешь, чтобы и Марселя убили?

– Ну, Барадье, я считал вас более храбрым! – воскликнул генерал. – Итак, возьмите себя в руки, и поговорим спокойно.

– Генерал, если тайна изобретения оказалась роковой для Тремона, которого хотели только обобрать, то чего должен опасаться Марсель Барадье, если подтвердится, что этим гнусным делом руководил заклятый враг нашей семьи?

– Но вы понимаете, – сказал генерал, – что если полиция не имеет понятия о ваших подозрениях, то я считаю своим долгом направить ее…

– Благоразумнее не делать этого, – прервал его Барадье. – Если за этим действительно стоит Лихтенбах, будьте уверены, что преступника никогда не найдут.

– Согласен с вами. Но это не значит, что мы должны опустить руки. Во всяком случае, если за Лихтенбахом установят надзор, возможно, удастся напасть на какой-нибудь след. Но теперь это дело полиции… Скажите, у генерала Тремона, кажется, осталась дочь? Совершенно одна и без средств к существованию…

– Простите, но она не одинока, господин министр… Она станет полноправным членом нашей семьи и ни в чем не будет нуждаться, – решительно проговорил банкир.

– Все же я назначу ей пенсию от военного министерства. Могу ли я увидеться с ней?

– Она очень расстроена, но Граф сейчас предупредит ее.

Когда партнер вышел, Барадье подошел к генералу и шепнул ему на ухо:

– Скажите откровенно, не стоят ли за этим происки иностранцев?

– Это станет ясно лишь в том случае, если удастся арестовать виновных… Да и тогда будет сложно установить взаимосвязь… Наше вооружение всегда будет интересовать наших врагов. Не подлежит сомнению, что порох Тремона дал бы огромное преимущество нашей артиллерии. Этим и объясняется покушение на жизнь изобретателя…

– Значит, вы придаете большое значение созданному генералом новому составу пороха? – поинтересовался банкир.

– Огромное. Это изобретение может дать Франции баснословные преимущества.

Барадье умолк. После некоторого раздумья он произнес:

– Генерал, я всегда был патриотом своей страны, я сражался за Францию до самого конца. И я готов рискнуть жизнью своего сына… Если Марселю Барадье известна тайна Тремона, клянусь, вы получите ее.

В глазах старого солдата блеснула радость. Он протянул руку Барадье и сказал с дрожью в голосе:

– Вы честный человек. Благодарю вас.

В эту минуту дверь отворилась. Барадье кашлянул, и лицо его снова приняло спокойное выражение. В комнату вошел Граф в сопровождении мадам Барадье и мадемуазель Тремон. Мадам Барадье была еще очень хороша; в ее пышных белокурых волосах уже виднелись серебристые нити, но ясный взгляд и алые губы напоминали ту прелестную молодую девушку, которую любил Элиас Лихтенбах. Мадемуазель Тремон была в синем монастырском форменном платье. Это была хрупкая брюнетка, необычайно грациозная и очаровательная, несмотря на то что ее бледное личико было омрачено печалью. Она без смущения подошла к другу своего отца, но при первых же словах старого солдата глаза ее наполнились слезами.

Увы, она очень плохо знала отца. Овдовев молодым, генерал поместил дочь в монастырь, поручив ее воспитание благочестивым, глубоко религиозным женщинам. Таким образом, она почти не ведала радостей домашнего очага. О матери у нее сохранились только смутные воспоминания. Бедная девушка никогда не знала счастья глубокой привязанности. Одиночество среди добрых и благовоспитанных, но совершенно чужих людей – вот какой была ее жизнь до того дня, когда смерть разорвала слабую нить, связывавшую ее с отцом.

Она была лишена даже того утешения, которое дает сознание, что дорогой усопший умер своей смертью. Отец ее был предательски умерщвлен шайкой подлых негодяев… Точно сквозь сон девушка слышала, что министр обещает ей свою протекцию. Пробормотав слова благодарности и залившись слезами, она вышла с мадам Барадье из кабинета. Только теперь осознала она весь ужас этой смерти, и сердце ее сжималось от боли.

Молчаливые и печальные, банкиры проводили министра в переднюю, где их ждал лакей Тремона, Бодуан. Генерал пристально посмотрел на него, любуясь его умным энергичным лицом:

– Бедный мой Бодуан, какое несчастье!

– Это преступление, а не несчастье, господин министр! – последовал ответ преданного слуги. – Простите за выражение, всему виной это бабье! Простите, генерал, я не хотел осуждать покойного хозяина. Но если не поймать эту негодяйку, то и не установить истину, и мой господин не будет отомщен.

– А знаешь ли ты ее, эту женщину? – поинтересовался военный министр.

– О, в этом случае меня уже не было бы в живых! – с уверенностью проговорил Бодуан.

Барадье, Граф и министр обменялись взглядами. Опыт прошлого доказывал, что преданный слуга Тремона прав. Министр продолжал:

– Как же найти эту женщину, если ее никто не знал, кроме покойного?

– Генерал, вчера вечером я слышал ее голос, и, ручаюсь головой, что если она заговорит при мне, то я ее узнаю…

– Если у тебя нет другого доказательства, мой бедный Бодуан, то лучше сиди смирно и не вмешивайся. Ну, теперь скажи-ка, что я мог бы сделать для тебя? Ты был хорошим солдатом, преданным слугой…

– Благодарю вас, господин министр. Месье Барадье предложил мне поступить к нему на службу, и я согласился… Но если бы вы, господин министр, были так добры…

– Ну, говори…

– Если бы вы сказали мне фамилию агента, который вел расследование… Он очень дельный малый… Мне хотелось бы потолковать с ним.

– Его зовут Лафоре… Но никому больше не говори… Тебе я доверяю, но никто не должен знать о нем…

– Будьте спокойны, господин министр…

– Ну, тогда прощай!

Министр простился с Барадье и Графом и уехал. Когда оба компаньона вернулись в переднюю, Бодуана уже там не было. Узнав фамилию агента, он поспешил в министерство. У подъезда лакей обратился к швейцару:

– Я хотел бы повидаться с господином Лафоре.

Швейцар окинул незнакомца испытующим взглядом.

– Господином Лафоре? – повторил он. – Он не бывает в министерстве.

Бодуан понял, что тут не добьется ничего. Он поклонился, поблагодарил и вышел. На улице Сен-Доминик он наткнулся на небольшое кафе и зашел туда.

– Что вам угодно? – спросил слуга.

– Кружку пива… Но скажите, у вас много играют в бильярд?

– О, сударь, некоторые чиновники из военного министерства приходят сюда каждый вечер… Господин Труссе, например, мог бы потягаться с самыми искусными игроками.

– Неужели? А можно взглянуть на партию?

– Если желаете, сударь, я подам вам пиво в ту залу.

Бодуан уже был у ее дверей. В обширной зале стояли два бильярдных стола. На одном шла игра, собравшая десятка два зрителей. Бодуан присел и стал наблюдать. Одним из игроков был веселый толстяк, в другом – высоком худощавом господине – Бодуан узнал Лафоре.

Закончив партию, тот подошел к Бодуану с равнодушным видом и тихо спросил:

– Вы искали меня?

– Да. Неужели вы меня узнали? – изумился тот.

– Разумеется, ведь это моя профессия. Есть у вас что-нибудь новое? – поинтересовался агент.

– Нет, но мне нужно поговорить с вами, – произнес лакей.

– Можете говорить спокойно. Я слушаю вас, – последовал ответ.

– Когда я увидел вас среди господ, производивших расследование, мне показалось, что вы – человек, которому можно доверять, и не струсите в трудной, опасной ситуации… Возможно, я заблуждаюсь, но я подумал, что вы ведете дела по-своему, не ожидая инструкций от начальства.

Лафоре прервал его:

– Если вы хотите поговорить о деле в Ванве, то должен сообщить вам, что расследование отложено до новых указаний. Следствием занимаются гражданские власти…

– Но если я попрошу у вас совета? – с надеждой спросил Бодуан.

– В этом я не откажу.

– Прекрасно. Полиция будет разыскивать преступников, жертвой которых стал мой хозяин. Однако и я, со своей стороны, намерен искать истинных виновников трагедии. Но ведь надо умело взяться за это дело. Как к нему подступиться?

– Ну, посмотрим… У вашего господина была семья? – поинтересовался Лафоре.

– Только дочь.

– Она ничего не выиграла от его смерти? – продолжил расспросы тайный агент.

– Ничего… наоборот, – грустно проговорил преданный слуга.

– Была ли у него любовница?

– Как вам сказать… Он был так скрытен… Дама, навещавшая генерала, приезжала только в сумерках.

– Не было ли у Тремона врагов? Не желал ли кто-нибудь ему зла?

– В известном смысле… да, – чуть замявшись, ответил Бодуан.

– На чем основаны ваши подозрения?

– О, это личные наблюдения, но их подтверждает уверенность в этом одного из друзей моего хозяина…

– Так ищите в этом направлении.

– Если бы вы знали, какие трудности меня ожидают!

– Это-то и увлекает. Возбуждает только борьба, преследование, необходимость прибегать к хитрости, – с воодушевлением возразил тайный агент.

– Вы поглощены своей профессией, я же нисколько не интересуюсь этой областью. И если бы не желание отомстить за страшную смерть моего господина, я бы и не подумал вмешиваться в чужие дела. О, я не успокоюсь, пока не найду его убийц!

Лафоре стоял в раздумье. Через минуту он сказал:

– Вы – честный человек, но у вас нет необходимых качеств для того, чтобы распутать подобное дело. Вы все только испортите, заставите негодяев держаться настороже. Выждите немного, время – самый надежный союзник. Мало-помалу преступник теряет осторожность. Он начинает бывать в свете – вот тут-то удобнее всего его поймать. Идите домой, передайте этот совет всем, кто желает отомстить за смерть генерала, и ждите дальнейших событий. Будьте уверены, что одно из них непременно наведет вас на след. Тогда смело идите по нему и, если я вам понадоблюсь, обращайтесь, я всегда бываю здесь около пяти часов. Возможно, начальник и разрешит мне поработать с вами.

Бодуан встал:

– Благодарю вас. Если я вам понадоблюсь, меня можно найти у Барадье и Графа, банкирский дом на улице Прованс.

– А-а!.. Министр побывал там сегодня… Всему свое время. До свидания.

Собеседники обменялись рукопожатиями и расстались. Тем временем Марсель, вызванный телеграммой, вернулся из Ара. Он заперся в кабинете с отцом и дядей и отвечал на задаваемые ему вопросы.

– Что говорил генерал Тремон в последнюю вашу встречу?

– Мы обсуждали мои исследования.

– И ни слова о его порохе?

– Он еще прежде сообщил мне обо всех полученных результатах. Самое существенное уже было найдено. Оставались лишь некоторые второстепенные вопросы по способу изготовления взрывчатых веществ, – проговорил молодой человек.

– И ты знаешь их состав? – последовал очередной вопрос. – Ты мог бы восстановить формулы?

– Разумеется, без затруднений.

– Вот чего я опасался! – воскликнул старший Барадье в волнении.

– Как опасался? Но ведь это счастье для Женевьевы, у нее появятся средства, а наша армия станет использовать порох Тремона! К тому же будет увековечена память генерала, истинного патриота Франции… – с воодушевлением произнес Марсель.

– Но все же умоляю тебя, – сказал Барадье дрожащим голосом, – умоляю, не говори об этом никому ни слова… Никому, ты понимаешь! Это вопрос жизни и смерти: пока не найдут и не накажут убийц Тремона, нельзя поручиться за безопасность тех, кому известна тайна генерала.

– Успокойся, – сказал с улыбкой молодой человек, – никто не знает об этом, кроме тебя и дяди. Но я не отказываюсь от идеи воспользоваться изобретением, когда настанет подходящий момент, пусть и с риском для жизни.

– С этим и мы согласны, но перейдем теперь к другим вопросам. Тремон был откровенен с тобой, говорил о своей личной жизни… рассказывал о своих похождениях…

– Бедняга! Это была его слабость. Сердце его оставалось молодым и пылким, как у юноши… К тому же он отличался невероятным легкомыслием… Мне часто приходилось сдерживать, даже слегка бранить его, – с легкой иронией проговорил Марсель.

– Кто бы говорил… – проворчал Барадье-старший.

– Да, – рассмеялся молодой человек, – конечно, и я не образец целомудрия.

– Не обсуждали ли вы в последнее время его сердечные дела?

– Нет. Он казался озабоченным и был более сдержан, чем обычно. Быть может, его принудили молчать. Он уже не восклицал в последнее время: «А знаешь ли, дружок, очаровательная женщина!» – любимое выражение, которым обыкновенно заканчивались его признания… Заметив, что генерал стал скрытен и молчалив, я не вызывал его на разговоры…

– Как жаль! Не завязал ли он новых знакомств? Не называл ли он кого-нибудь?

– Тремон говорил только об одном ученом-иностранце, с которым познакомился и которого считал выдающейся личностью… Он называл его Гансом…

– Ганс! – воскликнул Барадье. – Да ведь так зовут человека, лишившегося руки! Это имя вырезано на кольце преступника, устроившего взрыв на вилле генерала. Значит, он был знаком с Гансом? Но Ганс – немецкая фамилия?

– Это не фамилия, а имя… Впрочем, вы должны знать, что есть много русских немецкого происхождения… Если этот Ганс – виновник катастрофы, то, без сомнения, он познакомился с Тремоном с целью завладеть формулами его изобретения… Но как он узнал об этом открытии?

Тут Граф, до сих пор хранивший молчание, тихо заговорил, будто размышляя вслух:

– Вы ошибаетесь: мотивы преступления – несомненно, что его совершили несколько человек, – более сложны, чем нам кажется. Вы ищете либо воров, покусившихся на многообещающее изобретение, либо террористов, желавших заполучить новое, могущественное средство разрушения. Все это слишком вульгарно. Мы имеем дело с более изощренными преступниками. Они обобрали Тремона, чтобы одурачить полицию. Кто собирается ограбить дом, тот не станет тратить время на портмоне или часы. Таинственные отношения этих господ с генералом, несомненно, указывают на то, что это политические агенты, и предположение это подтверждается участием в деле женщины. Во всех темных историях последнего столетия, связанных с международной политикой, непременно фигурировали женщины. По-моему, происшедшее можно объяснить следующим образом. Некая иностранная держава получила известия об экспериментах, проводимых Тремоном. Сделанные им публичные сообщения могли заинтересовать иностранных агентов. Они тотчас получили инструкцию сблизиться с генералом и завоевать его доверие. Изучив его привычки и пристрастия, к Тремону подослали красивую, ловкую молодую женщину, которая стала связующим звеном между ним и неким господином Гансом. Этот Ганс, вероятно, немец. Женщина – шпионка, состоящая на службе у наших врагов. Мужчина, вхожий в дом генерала, не сумел мирным путем открыть тайну изобретения. Тогда он решился прибегнуть к силе. Будьте уверены, что преступника нужно искать в самых высоких сферах, или, вернее, отказаться от розысков, поскольку с уверенностью можно сказать, что ничего не будет найдено.

– Не стану отрицать, – вмешался Барадье, – что в этом объяснении есть некоторое правдоподобие. Во всяком случае, нет сомнений, что люди, нанесшие этот удар, не остановятся ни перед чем. Вот почему надо быть крайне осторожными. Нам пока не следует ни менять наших привычек, ни вмешиваться в работу правосудия. Следует дождаться момента, когда убийцы генерала перестанут остерегаться, – это самая правильная тактика. Марсель вернется в Ар…

– Не раньше, однако, чем повидаюсь с Женевьевой… – не замедлил сказать молодой человек.

– Разумеется. Ты переночуешь дома и уедешь с утренним поездом. Твои мать и дядя будут очень рады провести с тобой несколько часов, – проговорил Барадье-старший.

– А отец? – спросил с улыбкой Марсель.

– И отец, конечно. Я поднимусь с тобой к матери. А ты, Граф, останешься в конторе?

– Да, пока не подпишу всех бумаг… Потом схожу домой и вернусь к обеду.

Отец и сын поднялись в квартиру. В передней они, к своему удивлению, увидели выездного лакея.

– У матушки кто-то есть, – заметил Барадье-младший. – Странно… Сегодня она не принимает.

Миновав коридор, они вошли в маленькую гостиную мадам Барадье. Та сидела у окна и выглядела чем-то озабоченной.

– Как, ты тут? – спросил супруг. – Я думал, что у тебя гости.

– Гостья приехала не ко мне, – последовал ответ.

– То есть как? Стало быть, к мадемуазель Тремон? – удивился банкир.

– Да, к ней, – смутившись, ответила мадам Барадье.

– Но что с тобой? – спросил банкир. – В чем дело?

– Видишь ли, эта особа – подруга Женевьевы… Она приехала, чтобы выразить ей свои соболезнования… Приехала одна, в сопровождении лакея, поскольку отец ее не может к нам явиться…

– Так это? – начал Барадье.

Жена не дала ему договорить:

– Да, друг мой, это мадемуазель Лихтенбах.

Наступило молчание. Марсель подошел к матери и обнял ее, продолжая смотреть на отца, который, встав у камина, пытался прояснить смысл этого нежданного визита.

– Какова она, эта гостья? – спросил Марсель.

– Признаюсь, я ее не рассмотрела. Когда доложили о ее приходе, я немного растерялась. Мне показалось, что она высокого роста и недурна собой… В особенности поразил ее голос – чистый, мелодичный.

– И давно она тут? – продолжил расспросы молодой Барадье. – И сестра моя присутствует при этом свидании?

– С полчаса, полагаю. Она не могла удалиться: это было бы бестактно.

Не слушая сына, Барадье задумался.

– Что ей нужно? Зачем Лихтенбах прислал ее? – пробормотал он.

– Чего вы встревожились? Матушка смертельно бледна, а ты красен как рак. И все это из-за того, что девушка пришла утешить свою подругу по пансиону!

Барадье бросил на сына косой взгляд и раздраженно воскликнул:

– Ты дурак! Ты ничего не понимаешь.

В эту минуту дверь отворилась, и на пороге появилась Амели.

– Матушка, мадемуазель Лихтенбах желала бы проститься с тобой.

Как только дверь захлопнулась, банкир опустился на стул, который только что освободила его жена, и стал прислушиваться к смутно доносившимся голосам. Мадемуазель Лихтенбах, собственно, нельзя было назвать красивой – черты ее лица были неправильны, но прелестные голубые глаза лучились искренностью и добротой. Поклонившись мадам Барадье, она произнесла своим мелодичным голосом:

– Мне не хотелось уходить из вашего дома, не поблагодарив за ласковый прием. Я очень привязана к мадемуазель Тремон и принимаю близко к сердцу поразившее ее горе, но меня утешает мысль, что вы о ней позаботитесь… Надеюсь, вы позволите ей иногда говорить с вами обо мне…

– Благодарю вас, мадемуазель, за ваше отношение к нашей милой Женевьеве и к нам, – сказала мадам Барадье.

Юная гостья поклонилась, простилась с Амели и собиралась удалиться, когда Марсель, отворив дверь залы, вдруг вышел за ней в переднюю. Накинув на плечи девушки накидку, которую та оставила в передней, он спустился с ней по лестнице. Оказавшись на улице и следуя рядом с мадемуазель Лихтенбах, он сказал ей:

– Ваша жизнь в пансионе будет, вероятно, еще скучнее после отъезда мадемуазель Тремон.

– Надеюсь, что Женевьева изредка станет навещать меня.

– К тому же весьма вероятно, что вы и сами недолго пробудете в монастыре.

– У меня, как и у мадемуазель Тремон, нет никого, кроме отца… Теперь Женевьева обрела мать в лице мадам Барадье… Я же…

Она не договорила, но Марсель понял ее мысль. В голосе ее было столько покорности своей судьбе и грусти, что он был глубоко тронут.

– Будьте уверены, мадемуазель Лихтенбах, – проговорил Марсель, – что Женевьева вас не забудет.

Он пристально взглянул на девушку: при свете дня она выглядела еще более привлекательной. Прощаясь, он произнес почти шепотом:

– Вы не из тех, кого можно забыть.

Мадемуазель Лихтенбах поклонилась с улыбкой, прощаясь со своим провожатым. Возвращаясь в дом, Марсель думал: «Как жаль, если Лихтенбах действительно окажется негодяем. Его дочь – прелестное создание!»

– Стоило так возиться с этой девицей! – сказал отец, увидев его. – Потрудись объяснить, с чего ты так демонстративно ухаживал за дочерью нашего врага?

– Именно потому, что она дочь нашего врага, – спокойно ответил молодой человек.

– Это очень благородно, но глупо, – резко заметил банкир.

– Но из того, что Лихтенбах был, по-твоему, мерзавцем, совсем не следует, что Барадье и Граф должны вести себя как свиньи.

– Что побудило Лихтенбаха прислать сюда свою дочь? Очевидно, он хотел развеять наши подозрения выражением своей симпатии наследнице Тремона. Бесспорно, он причастен к делу… Но как это доказать?

– Правосудие не дремлет, – проговорил Марсель.

– О, правосудие! Разве оно работает должным образом? Из ста совершенных преступлений не наберется и двадцати пяти, которые удалось раскрыть, да и то случайно. Богатые и хладнокровные преступники могут быть уверены, что наказание их не постигнет.

– Дорогой отец, если весь хитрый юридический механизм не в состоянии действовать как должно, как же могут Барадье и Граф справиться с такой задачей? Нужно относиться к жизни философски.

– Да, философски! – проворчал банкир. – Помни, что я тебе говорю, Марсель: Лихтенбах – из тех людей, кто мстит не только оскорбившим их, но и их потомству. Тремон убит. Теперь придет и наш черед…

– Нет, отец, наш черед не придет, – сказал Марсель решительно, – клянусь, при первой же угрозе я отправлюсь к Лихтенбаху и сразу сведу с ним счеты.

В кабинет вошел дядя Граф, элегантно одетый и тщательно выбритый. Барадье подал сыну знак прекратить разговор, и все трое поднялись в покои мадам Барадье.

IV

Элиас Лихтенбах сидел в кабинете перед большим письменным столом в стиле Людовика XIV и тихо, словно боясь, что его могут услышать, говорил с молодым священником, небрежно развалившимся в глубоком кресле. Слабый свет угасающего дня, струившийся в окно, освещал костлявую, нескладную седую голову банкира. Ничто в его лице не напоминало толстого румяного Элиаса прежних дней – прожитые годы стерли с него краски юности. Челюсти по-прежнему выдавались вперед, но теперь из-за страшной худобы они невольно напоминали пасть хищного зверя. Волосатые руки с длинными крючковатыми пальцами внушали страх. Черная ермолка прикрывала большие залысины. Собеседник его, с красивыми тонкими чертами лица, говорил с южным акцентом.

– Дело очень выгодное, – убеждал он хозяина кабинета. – Участки, о которых я говорю, сейчас не имеют никакой ценности: это пустыри и болота. Покупка будет оформлена на ваше имя, и, как только мы подпишем с вами договор аренды, начнем строительство… Но нам будет нужен аванс в триста тысяч франков…

– Это не составит труда – у меня есть клиенты со свободным капиталом. Между тем ваш проект не обеспечен никакими реальными гарантиями. Но вам это безразлично. Самое главное для вас – найти деньги… – заметил банкир.

– Разумеется, это самое главное. Впрочем, мы хотим иметь дело только с вами, господин Лихтенбах. Эти господа очень подозрительны. Вам они доверяют, потому что не сомневаются в солидности вашей фирмы. Но они, конечно, не пожелают давать деньги неизвестным людям…

– Эти господа будут иметь дело только со мной, – сказал Лихтенбах. – Я отвечаю перед ними за все.

– Итак, как только участки будут приобретены и сданы нам в аренду, мы начнем строить и одновременно приступим к раскопкам для поиска в подпочвенном слое тех залежей, о которых я вам уже говорил. Тогда цена земли сразу резко возрастет. Вы продадите ее часть, и деньги, которые мы таким образом заработаем, пойдут на устройство нашей общины.

– Если качество этих залежей таково, как вы утверждаете, то можно сдать землю в аренду какому-нибудь обществу для разработки залежей. Это принесет вам солидный доход на многие годы, – заметил банкир.

– Монсеньор на это и рассчитывал, когда изучил доклад инженера, исследовавшего почву… О, нам очень нужны деньги, – вздохнул гость. – Религия терпит со всех сторон такие притеснения, что если мы ограничимся лишь ее защитой – мы погибли. Мы должны нанести упреждающий удар по неприятелю.

– Я разделяю это мнение, господин аббат…

– Да, вы действуете энергично, но слишком ощутима близость биржи…

– Господин аббат, – резко прервал его Элиас, – я не умею, как эти господа, добиваться какой-либо цели, ничем себя не проявляя. Но постараюсь научиться.

– Ну, не прикидывайтесь иезуитом, милейший Лихтенбах, – проговорил гость шутливым тоном. – Мы ценим ваши заслуги и впредь надеемся доказывать вам это… А кстати, кто этот раненый, которого приютили у нас, в Исси? Он был в ужасном состоянии, бедняга. Говорил, что прислан вами…

Элиас стал бледен как смерть. Озираясь по сторонам, он произнес:

– Тише, господин аббат… ради бога, тише! Никто не должен заподозрить…

– Ну, что вы так разволновались? Только настоятель да я слышали признания этого несчастного. Впрочем, он говорил очень мало. Он был так истощен, что едва доковылял до наших ворот. Вся братия была на утренней мессе, так что удалось, не возбуждая любопытства, устроить раненого в отдельной келье. Как только его уложили в постель, он потерял сознание…

– Кто его лечит?

– Наш настоятель. Он обладает большими познаниями по части медицины. Раненый проявил удивительное мужество, но теперь он в лихорадке и бредит.

– О чем?

– О разном. То о каких-то укреплениях в Вогезах, то о ружейном порохе необыкновенной силы… Будто бы он непременно должен снять план укреплений и раздобыть формулу пороха, – сообщил гость.

– Не называет ли он кого-нибудь? – с деланным равнодушием спросил банкир.

– Он говорит только о женщине, называя ее то Софией, то баронессой. И то советуется с ней, то ее оскорбляет… Вероятно, она была в чем-нибудь его сообщницей. Но вообще-то понять его бред невозможно. Впрочем, кроме монаха-привратника и настоятеля, никто не входил к нему сегодня, и вам нечего бояться, – последовал ответ.

Элиас вздохнул с облегчением:

– Господин аббат, поверьте, я опасаюсь не за себя. Вам известно, что часть моих капиталов вложена в крупные международные компании и что судьба этих компаний может повлиять на судьбы многих тысяч людей, доверивших мне свои сбережения…

Молодой священник протестующе поднял руку, и лицо его приняло серьезное выражение.

– Я не желаю знать об этом, господин Лихтенбах. Эти господа, как вы знаете, истинные французы, и все, что творится за границей, им чуждо… или, вернее, вызывает в них враждебные чувства. Вне Франции, которой мы преданы и которую глубоко любим и хотим спасти от революционной заразы, мы признаем только папу, верховного главу всех католиков. Оставьте при себе вашу тайну. Мы не будем ее касаться, потому что вы служите нам. Но не ждите от нас поддержки в этом. Все, на что вы можете рассчитывать, это наше невмешательство.

– Вас уполномочили передать мне это? – спросил с тревогой банкир.

– Нет, милейший Лихтенбах, меня уполномочили только поговорить с вами относительно тех участков.

– Благодарю вас, господин аббат… И передайте этим господам, что я завтра же пошлю в Грас знающего человека. К концу этого месяца земля будет в ваших руках.

– Вот и прекрасно. – Гость поднялся. – Ах да, я забыл спросить, – сказал он небрежно, – знаете ли вы об ужасной катастрофе в Ванве? Взрыв был слышен даже в Исси… Были ли вы знакомы с этим генералом Тремоном?

Лихтенбах опустил голову, и лицо его стало еще мрачнее.

– Да, господин аббат, я знал его… Это было очень давно.

– Говорят, что это был опасный маньяк, занимавшийся химическими исследованиями, которые неизбежно привели бы его к смерти… К тому же человек сомнительной нравственности, если верить общественному мнению… Несмотря на преклонный возраст, он предавался самому низменному разврату… Это не большая потеря для общества… Говорят, что его убили и ограбили еще до взрыва. Вот к чему ведет изучение взрывчатых веществ!.. Ну, прощайте, милейший Лихтенбах. Если пожелаете увидеться с раненым, предупредите – я провожу вас к нему тайно.

Банкир промолчал. Он проводил посетителя с выражением глубочайшей почтительности. На прощание он низко поклонился священнику и сказал:

– Передайте этим господам, господин аббат, что я прошу их не сомневаться в моей преданности.

– Ладно-ладно, они в этом и не сомневаются, – ответил игривым тоном священник и исчез за входной дверью.

Лихтенбах вернулся в кабинет. Там уже было совсем темно. В кресле, которое только что покинул аббат, обрисовывалась женская фигура. Раздался молодой, звонкий голос:

– У вас темно как в погребе, Лихтенбах. Дайте хоть немного свету.

– Как, вы тут, баронесса? – воскликнул банкир.

– Я только что пришла. У вас был аббат Эскейракс?

Хозяин кабинета повернул электрический переключатель. С потолка полился золотистый свет, осветив нежданную гостью. Это была молодая женщина, блондинка поразительной красоты: тонкий профиль, большие карие глаза, высокий лоб были обворожительны, только маленький пунцовый ротик и резко очерченный подбородок придавали ее чертам некую твердость, даже жесткость. Она была в изящном черном наряде, кружевная накидка выгодно оттеняла рыжеватый оттенок ее волос, маленькие ножки в лакированных ботинках поражали изяществом.

– Вы давно здесь? – спросил Лихтенбах.

– Да нет же! Повторяю, я только что пришла. Ваш слуга проводил меня в гостиную, и, когда ваш посетитель удалился, я вошла сюда. Успокойтесь, я не слышала вашего разговора.

– О, я не боюсь вас!

– Неправда, вы мне не доверяете, как и другим. Но я вас не осуждаю… Хотя нам и не следовало бы бояться друг друга.

– О, баронесса, вы же знаете, что я всецело принадлежу вам! – воскликнул Лихтенбах.

– Да, да… И вам, вероятно, хотелось бы, чтобы и я также принадлежала вам, – засмеялась молодая женщина.

Бледное лицо мужчины вспыхнуло. Он подошел к баронессе и взял ее руку в свои:

– О, если бы вы только согласились, София!..

Та высвободила руку, покачала головой и пренебрежительно сказала:

– Но я не хочу этого!

– И вы не оставите мне надежды? Быть может, со временем…

– Как знать? Если я когда-нибудь окажусь в стесненных обстоятельствах, как ваши аристократки, быть может, я тоже постучусь в вашу кассу… Разве вы не дали бы мне денег, Лихтенбах, если бы они мне понадобились?

Красавица блондинка смотрела на него с многообещающей улыбкой. Мысль о деньгах сразу отрезвила банкира. Обняв молодую женщину, он произнес решительно:

– Я дам вам все, что вы потребуете.

– Вы слишком щедры на обещания. Берегитесь!.. И отпустите меня… Время еще не пришло…

Банкир вздохнул:

– Ах, София, вы жестокая кокетка!.. Вы доводите мужчин до безумия.

– Я? Вы бредите, Лихтенбах! Видели ли вы когда-нибудь, чтобы я заигрывала с мужчиной, который мне не нужен? И это говорите вы, вы! Можно подумать, что вы совсем меня не знаете.

– О да, я прекрасно вас знаю… даже больше, чем вы предполагаете… Есть целые периоды вашей жизни, столь краткой и столь насыщенной, целые периоды, покрытые мраком… Но я сумел заглянуть и туда. Вы очень ловки, очень смелы, очень хитры, София! Я так же упорен и настойчив и умею добиваться желаемого. Вот почему я знаю и о нынешней вашей жизни, баронесса Гродско, и о вашем прошлом…

В глазах Софии мелькнул гнев, губы судорожно сжались, придав ее лицу злобное выражение. Она смело взглянула на собеседника и произнесла:

– Вот как! Поделитесь со мной. Очень интересно узнать, что вам известно обо мне. Если сведения ваши верны, клянусь, что не стану отрекаться, если же нет, то вы прогоните своих разведчиков. Если вы держите шпионов, то они должны быть умны и надежны.

– Мои шпионы никогда не обманывают: им нет выгоды лгать.

– Посмотрим. Итак…

– Итак, до того, как стать женой барона Эльмера Гродско, венгерского аристократа, порвавшего со своей семьей, чтобы жениться на вас, вы выступали на сцене белградского театра – состояли в труппе странствующих актеров под руководством одного антрепренера, разбойника и жулика, который был, очевидно, вашим любовником. Тут-то барон Эльмер, возвращаясь из Варны, и увидел вас, влюбился и увез, при этом застрелив из револьвера вашего прекрасного Эсковиско, который гнался за ним…

Губы молодой женщины презрительно искривились, а в глазах блеснула насмешка.

– Так вот что вы узнали! Вы начали с театра и дела Эсковиско? Много шуму из ничего, мой милый!

– О, я соблюдаю порядок. Если желаете, я коснусь более раннего периода – например, смерти мадам Ферранти, дамы-благотворительницы из Триеста, которая подобрала вас на улице умирающей от голода и взяла к себе в прислуги. Вам было шестнадцать лет. У вашей благодетельницы был сын. В день смерти его матери – говорят, та была отравлена, хотя это и не удалось установить достоверно, – молодой Ферранти уехал с вами, захватив с собой всю наличность, драгоценности и ценные бумаги покойной… Вы или ваш приятель дали мадам Ферранти тот чай, после которого она уснула вечным сном?

– О боже, нет. Подавала чай ее старая служанка, служившая в доме двадцать лет. Она созналась в этом на допросе, но, поскольку не обнаружили никаких улик, ее отпустили…

– Вы же с любовником укатили в Венецию и превесело там жили. В один прекрасный вечер этот юноша, будучи пьян, затеял в кафе «Флориан» ссору с австрийским майором, который на следующий день всадил ему кинжал в живот… Бедняга тут же скончался от этой раны…

– Да, бедный Ферранти! Он прекрасно танцевал, но слишком увлекался абсентом… Вот что его убило, а не кинжал майора Брюцлова… Что касается австрийца, то это был красавец с роскошными усами, но глупый и опасный субъект… Это он заставил меня уехать из Венеции, где мне так хорошо жилось… Я не могла заговорить ни с одним мужчиной – он тотчас вызывал его на дуэль. Я вынуждена была уехать…

– Отчасти, кажется, из-за происков австрийской полиции? – с сарказмом спросил Лихтенбах. – И до сих пор вам запрещен въезд в Австрию?

– Да, благодаря этому идиоту Гродско.

– Что же поделывает этот симпатяга? – поинтересовался банкир.

– Он летом живет в Вене, а зимой в Монте-Карло. Играет, чтобы развлечься, а когда проигрывает, начинает пить.

– Он, кажется, систематически остается в проигрыше? – заметил с усмешкой Элиас.

– И потому вечно пьет.

– Значит, на вашей совести несколько смертей, моя красавица. Ваша жизнь богата приключениями, хотя вам нет и тридцати лет.

– Мне исполнилось двадцать восемь на прошлой неделе, – поправила собеседника баронесса.

– Вы шли по человеческим жизням как по ковру, стремясь к своей цели: роскоши, власти, удовольствиям. И вот теперь вы сильнее чем когда-либо – в блеске молодости и красоты, во всеоружии могучей воли, не знающей преград, и гибкой совести, приемлющей все. Что же, верны мои сведения? – заключил с сарказмом Лихтенбах.

Гостья смело взглянула на банкира, затем вынув серебряный портсигар, достала сигарету, спокойно закурила ее и, пуская кольца дыма, ответила своим мягким голосом:

– Да, верны, но далеко не полны. Я несравнимо опаснее. И вы это прекрасно знаете, но боитесь рассердить меня более реалистичным описанием. Однако вы заблуждаетесь. Я так презираю человечество, что вы нисколько не оскорбите меня даже утверждением, что я отношусь к нему как к товару и стараюсь извлечь из него максимальную пользу. Для меня люди не ценнее животных, предназначенных на убой. Они должны обеспечивать мое существование, они должны страдать и умирать – таково, вероятно, их предназначение. Одни существа словно созданы для того, чтобы работать, приносить жертвы, страдать, другие, наоборот, созданы для праздности и эгоистических наслаждений. Так распорядилась природа. Эксплуатируемые и эксплуататоры, вьючные и хищные животные – разве это не единственно разумная классификация? Посмотрите вокруг, везде увидите целые стада глупцов, которых погоняют, стригут и убивают несколько смельчаков. В чем же вы меня упрекаете? Если я из тех, кто убивает, то вы, милейший, принадлежите к тем, кто стрижет. Мы – одного поля ягоды, друг мой, только у меня хватает смелости признаться в этом, тогда как вы лицемерно прячете свое истинное лицо. Но у нас одна цель – эксплуатация людей ради нашей выгоды и нашего удовольствия. Если я ошибаюсь, попытайтесь опровергнуть мои слова.

Баронесса произнесла эту тираду спокойным тоном, который так странно контрастировал с ее цинизмом, что даже Лихтенбах, не питавший иллюзий насчет своей обворожительной собеседницы, с минуту пребывал в замешательстве. Он не отличался щепетильностью, этот торговец разным товаром. Но перед ним было существо более смелое, более беззастенчивое, если не более опасное, чем он сам. И он мысленно прикидывал, в какие дебри могла завлечь его эта женщина и какие преимущества могла ему предоставить. Да, она – прелестное, смертельно опасное орудие. Банкир знал, на что она способна. Но он был богат и влиятелен, ему не подходили те способы, которыми баронесса София Гродско обеспечивала свое существование. Что могло быть общего между ним, почтенным членом общества, и этой авантюристкой, добывавшей деньги из грязи и крови? Элиас понял, что наговорил много лишнего в начале беседы. Следовало показать прекрасной Софии, какая пропасть разделяет ее и банкира-миллионера.

– В общем, вы, конечно, правы, милая баронесса, – сказал он, – хотя придали своим мыслям слишком оригинальную форму… Все, что вы сказали, можно резюмировать так: неравенство между людьми будет существовать вечно, и всегда будут дураки, которых ловкие люди будут эксплуатировать под надзором жандармов и под контролем закона. Излагая свою теорию, вы забыли про закон и жандармов. Советую вам считаться с ними: если вы этим пренебрежете, то рискуете в один прекрасный день попасться.

Гостья презрительно засмеялась:

– Мелкая рыбешка остается в сетях, большие рвут сети и уплывают. Я ничего и никого не боюсь, кроме самой себя, я одна могу причинить себе зло… Но пока я не задумываюсь об этом…

– Пока! Но было время… Помнится, два года тому назад в Лондоне…

Лицо Софии омрачилось. Бросив сигарету в камин, она сказала изменившимся голосом:

– Да, я наделала глупостей: я влюбилась…

– Если не ошибаюсь, это был актер, красавец Стивенсон? – заметил Лихтенбах.

– Да, Ричард Стивенсон, соперник Ирвинга.

– Вы были без ума от него, а он обманывал вас с маленькой балериной из «Альгамбры»! Тогда в один прекрасный вечер вы завлекли эту малышку на яхту, которую наняли… С тех пор о ее судьбе ничего не известно…

– А-а, вам передали и этот анекдот? Действительно, вы хорошо осведомлены! Слышали ли вы также о том, что Стивенсон, которому я в порыве ярости объявила, что он больше никогда не увидит эту дрянь, избил меня до полусмерти своей тростью?

– Вероятно, это та трость, которую подарил ему принц Уэльский? Но это, кажется, не помешало вам явиться спустя два дня в театр и аплодировать, сидя в первом ряду, вашему жестокому поклоннику…

– Да, я любила этого негодяя… К счастью, теперь все кончено, я успокоилась.

Лихтенбах рассмеялся:

– Упокоились! Черт возьми! Что же вы делаете с красавцем Чезаро Агостини?

– О, это просто игрушка… Ведь нельзя жить в одиночестве, не правда ли? Для меня Чезаро – забава, а не страсть… – проговорила очаровательная дама.

– Однако он довольно дорого вам обходится, – заметил банкир.

– О, невероятно дорого! Мой Чезаро – игрок, к тому же он обожает драгоценности… Но у него есть и положительные качества: он в совершенстве владеет пистолетом и шпагой. – В голосе баронессы прозвучали горделивые нотки.

– Да это же настоящий бандит!

– И он к вашим услугам, если пожелаете. Испытайте его, вы будете довольны…

Лицо Лихтенбаха омрачилось. Не желая продолжать разговор в этом духе, он сказал сурово:

– Благодарю, меня это не интересует.

– Неужели! Вы, похоже, из тех, кто задумывает и направляет удар, а потом, когда все свершится, говорит кротко: «Мы тут ни при чем!» Разве вы не принимали участия в деле со взрывом в Ванве? – простодушно спросила коварная красавица.

– Тише! Бога ради! – в ужасе воскликнул Элиас. – Что вы так кричите? Ведь мы не одни в доме!

Она расхохоталась:

– О, какой вы забавный, право! Вы целый час, нисколько не стесняясь, говорите обо мне и моих делах, но, как только я намекаю на ваши делишки, вы немедленно поднимаете шум. Вы не прочь скомпрометировать меня, но не желаете быть скомпрометированным… Очень мило!

– Моя дочь живет со мной, и я не желаю…

– Чтобы она узнала, кто вы… Понимаю, потому что вы – настоящая каналья, Лихтенбах, и самой низкой пробы… Неужели вы полагаете, что проведете меня? Нет на свете более гнусного существа, чем вы.

Лихтенбах, побледнев от страха и злобы, сделал умоляющий жест:

– Баронесса, ради бога… Вы хотите вывести меня из себя…

– Нет, это было бы чересчур безобразно. Оставайтесь самим собой – добрым, честным Лихтенбахом. Вы видите, какая я кроткая, голос мой понизился до шепота… Наклонитесь, я должна сказать вам нечто. Мне нужны сто тысяч франков сегодня вечером, чтобы увезти Ганса в Женеву. Он выдержит это путешествие. Чезаро побывал у него…

– Вы думаете, он выживет? – обеспокоенно спросил банкир.

– Да. Вас это не особенно радует. Успокойтесь, он скорее откусит язык, чем выдаст сообщника. – Она пристально взглянула на собеседника и прибавила: – Итак, сто тысяч франков в счет обещанной суммы…

– Сто тысяч?

– Да, не торгуйтесь. Мы убили генерала Тремона, которого вы ненавидели. Сколько же вы дадите за Барадье и Графа?

– О чем вы, боже мой! – простонал Лихтенбах. – Вы несете вздор! Будто бы я желал смерти генералу Тремону! Будто бы я желаю зла Барадье и Графу! Вы заблуждаетесь… Разумеется, они мои враги, они причинили мне много зла, но… О, никогда, никогда! Если бы они умерли, я счел бы это милостью божьей, но ускорить их конец… Боже милосердный…

– Да, мой старый честный Лихтенбах, – сказала баронесса, глядя на него с презрением. – Да, вы рады принять дар Провидения, воплощенного для вас в баронессе Гродско, но не хотите показать, что направляете ее. Вечное лицемерие! Вы ничего не желаете, но все принимаете. Прекрасно… Ваша молитва будет услышана.

– Баронесса! Ради бога, не действуйте без моих инструкций!

– О, как вы встревожились! Вы напоминаете мне старика Тремона, когда я бралась за препараты… Бедняга! Он был так влюблен, так боялся за меня… «Не трогайте, это смерть!» – восклицал он в ужасе. А я старалась заполучить оттиск на воске ключа от того железного сундучка, взрыв которого оторвал руку Гансу и уничтожил тайну, в нем скрытую. Но кто-то хранит эту тайну, и я найду его…

– Сколько вам за это обещано? – поинтересовался Лихтенбах.

– Вы очень любопытны. Дело стоит того, чтобы им заняться. А пока выдайте мне сто тысяч франков.

Хозяин кабинета открыл ящик, отсчитал десять пачек банковских билетов и передал их баронессе.

– Благодарю. Но что вы скажете, Лихтенбах, если выяснится, что молодой Барадье – хранитель тайны Тремона?

Элиас вскочил как ужаленный.

– Как Марсель Барадье? Откуда эти мысли?

– Ха-ха-ха! Каннибал почувствовал запах жертвы! Вот вы и оживились.

– Баронесса, вы изводите меня…

– Да, это видно. У вас не бывает такого взгляда, когда вы стараетесь уверить меня в своей любви. Не правда ли, милый Лихтенбах, ненависть сильнее?

Тот промолчал. Неужели секрет, который они так стремились узнать, в руках сына его смертельного врага? Он бросился к баронессе:

– Что заставляет вас предполагать, что генерал доверил свою тайну Марселю Барадье?

– Они постоянно бывали вместе. Молодой человек работал в лаборатории с генералом, который, безусловно, ему доверял. Впрочем, Тремон однажды проговорился. Генерал никогда не выдал бы свою тайну мужчине – он был подозрителен, как лисица… Но после обеда, когда я смотрела на него с особым выражением, он испытывал какую-то потребность поразить меня своим талантом… Так он неосторожно разболтал много разных мелочей, которые при хорошей памяти составили довольно солидный документ.

– Значит, не все потеряно? Что же вы предполагаете делать, баронесса?

– Узнаете, когда я найду нужным поделиться с вами, – резко оборвала банкира гостья.

– Вы не доверяете мне?

– Я хорошо вас знаю, мой милый. Вы будете служить мне до той минуты, пока не найдете более выгодным порвать со мной… – последовал циничный ответ.

– Надеетесь ли вы на успех? – Лихтенбах решил сменить тему.

– Я всегда надеюсь на успех… Взгляните на меня.

Она грациозно откинулась на спинку кресла, демонстрируя свою гибкую фигуру во всей красе, на губах мелькнула загадочная улыбка, а в глазах сверкнуло такое пламя, что старый Лихтенбах невольно вздрогнул. Кто устоит против чар этой женщины? И она сознавала свою силу. По первому знаку мужчины становились ее рабами. Это была бестия, пробуждавшая неутолимые желания и посылавшая своих жертв в бездну безумия, преступления и смерти.

– Да, вы добьетесь успеха во всем, – прошептал банкир зачарованно.

– Не преувеличивайте, пожалуйста. Я далеко не всесильна: вот Тремон, например, не поддался… Но я сделаю все что могу, чтобы добиться успеха.

Стук колес экипажа за воротами сообщил о возвращении мадемуазель Лихтенбах.

– Моя дочь вернулась, – проговорил хозяин дома.

– Так, значит, теперь она живет с вами?

– Она выразила желание присутствовать на похоронах генерала Тремона, с дочерью которого очень дружна.

На губах баронессы мелькнула улыбка.

– Случайная дружба или задуманная вами?

– Случайная, – сказал холодно Лихтенбах. – Они вместе воспитывались в пансионе.

– А теперь, узнав об этом, вы поощряете их дружбу?

– Я ни в чем не стесняю дочь.

– Да, я и забыла… Ведь вы идеальный отец, Лихтенбах. Вас можно уязвить этим. Берегитесь!

– Моя дочь – ангел… Я ничего не боюсь.

– И она, разумеется, считает вас добрым семьянином. Что, если бы кто-нибудь вздумал в один прекрасный день развеять ее убежденность?

Банкир выпрямился и угрожающим тоном спросил:

– Кто посмел бы сделать это?

– Один из ваших врагов… У вас ведь есть враги… Или один из друзей… Свет так зол!

– Горе тому, кто решится на это! – произнес глухим голосом Элиас.

Баронесса поднялась, прошлась по комнате и, наконец, спросила:

– Могу ли я перед отъездом увидеться с вашей дочерью?

Лихтенбах пристально взглянул на нее:

– Нет.

– Почему? Может, вы боитесь, что я окажу на нее пагубное влияние, если скажу десяток слов?

– Возможно.

Лихтенбах распрямился и, словно желая отплатить за все полученные от баронессы оскорбления, отчеканил:

– Мадемуазель Лихтенбах не должна иметь ничего общего с баронессой Софией Гродско.

София махнула равнодушно рукой.

– Прекрасно. До свидания, Лихтенбах! – И направилась в переднюю.

Банкир остановил ее:

– Пройдите отсюда. – Он отворил потайную дверь. – Спуститесь по этой лестнице. Вы никого не встретите до самой привратницкой.

Как только гостья ушла, банкир вернулся к своему письменному столу. Эта женщина всегда приводила его в волнение, хотя он прекрасно ее знал. Стук в дверь вывел его из раздумий. Лихтенбах отворил дверь и улыбнулся: в кабинет вошла его дочь.

– Я тебе не помешала? – спросила она.

– Нет, милая… Что же, ты довольна своим визитом?

– Да, очень довольна: я познакомилась с прекрасными людьми.

Лихтенбах не произнес ни слова.

– Женевьева очень счастлива, что обрела таких преданных друзей. Мадам Барадье – прелестная женщина…

– Ты добрая девушка, моя маленькая Марианна.

– Бедную Женевьеву постигло такое ужасное несчастье! – Голос девушки дрогнул, и в глазах ее блеснули слезы. – Она так же любила своего отца, как я тебя. Ты знал его?

– Нет… Но я слышал о нем.

– Это был близкий друг Барадье, крестный отец месье Марселя. Все они оплакивают его.

Лихтенбах пристально взглянул на дочь:

– Кто тебе сообщил это?

– Мадемуазель Барадье и Женевьева.

– Ты разговаривала с мадемуазель Барадье?

– Да, с ней и с ее матерью.

– И с сыном, быть может?

Вопрос был задан таким резким тоном, что девушка смутилась:

– Уверяю, папа, все они были очень любезны… Марсель Барадье проводил меня до ворот дома и усадил в карету… Что тут особенного?

– Ничего особенного. Но повтори все, что они говорили. Не упоминали ли обо мне?

– Ни разу. Это меня даже удивило… Ведь Барадье должны знать тебя?

– Да, мы жили в одном городе и почти в одно время покинули его. Но пути наши разошлись… Я должен тебе сказать, что между нами была крупная ссора. Мой отец не ладил с Графом, а Барадье – зять Графа…

– Но все это было так давно. Все, вероятно, уже забыто.

– Нет, дитя мое, мы хорошо и давно знаем друг друга, но всегда шли разными дорогами. Теперь ты взрослая девушка и должна знать, что ждет тебя в жизни. Будь осторожна при встрече с ними. Я давно собирался рассказать тебе о вражде между нами. Дед твой, старик Лихтенбах, много выстрадал из-за них… Все это происходило до нашего отъезда из Лотарингии. Тебя тогда еще не было на свете. Барадье и Граф переселились в Париж, я – также, хотя позднее. Ненависть разделяла нас надежнее, чем самые большие расстояния. Барадье и Граф для Лихтенбахов – заклятые враги. Запомни это хорошенько, дитя мое.

Марианна посмотрела на отца с тревогой:

– Ты хочешь, чтобы и я разделяла эту вражду?

– Боже сохрани! Я хотел только открыть тебе глаза.

– И мне больше нельзя будет видеться с Женевьевой? – не унималась девушка.

– Почему? Если тебе нельзя бывать у нее, она может бывать у тебя.

– Я буду в пансионе.

– Не навсегда же ты там поселишься.

Бедняжка подняла на отца глаза, полные немой мольбы.

– Ах, если бы ты разрешил мне остаться у тебя!

Лицо банкира озарилось радостью.

– Что бы ты стала здесь делать? – спросил он добродушно.

– Я приведу в порядок твой дом… Он нуждается в хозяйке. Женщина, поверь, никогда не довела бы его до такого запустения. А ты занимался бы исключительно своими делами, и все пошло бы прекрасно… Мне уже восемнадцать лет, и мне нечему больше учиться в пансионе. Скоро мне придется давать уроки в церковной школе. Неужели это истинное мое предназначение? У тебя есть дочь… Почему ты удаляешь ее от себя?

Она обняла отца, мягко настаивая на своей просьбе, и ласки ее постепенно отогрели душу Элиаса. Жестокий, алчный эгоист испытывал самые теплые чувства под чистым взглядом любимой дочери.

– Если я послушаюсь тебя, то, пожалуй, сделаю глупость. Человек должен быть совершенно одинок, чтобы сохранить силу и уверенность в себе.

– Но чего же ты боишься? Можно подумать, что ты окружен врагами.

Элиас улыбнулся:

– Простые обыватели не видят в жизни никаких угроз. Тонкие же наблюдатели не могут не тревожиться, все возбуждает в них опасения. Они знают, что требуется неустанная бдительность, чтобы не стать жертвой случайной катастрофы. Но ты можешь быть совершенно спокойна, я буду охранять твою жизнь, и если ты останешься со мной, дорогое мое дитя, то скрасишь этим мое существование.

С возгласом горячей благодарности девушка бросилась в его объятия. Лихтенбах, несколько сконфуженный тем, что выказал волнение, спохватился и произнес более сухим тоном:

– Ну ладно, это дело решенное. Я пошлю за твоими вещами, и ты сегодня же тут устроишься.

– О, милый папа, не стоит их забирать – пусть сестры раздадут их бедным… Я дорожу только некоторыми безделушками и дорогими воспоминаниями… И, не правда ли, ты дашь мне денег, папочка? Мне хочется вручить их добрым сестрам-монахиням, которые меня воспитали.

– Да ведь ты богата, крошка моя, – сказал Элиас с улыбкой. – У тебя есть состояние твоей матери, которое я успел прирастить… Я дам тебе полный отчет.

Марианна подошла к отцу, нежно обняла его и, целуя в лоб, сказала:

– Прекрасно, вот тебе моя расписка.

V

Красавец Майер, судебный следователь, сидел у камина в своем дубовом кабинете, обитом зеленым штофом. Из широкого окна, выходившего на набережную, в комнату лился дневной свет. У письменного стола письмоводитель, позевывая, рассеянно записывал показания одного из сыщиков по делу о взрыве в Ванве. Это злосчастное дело глубоко возмущало Майера. Он любил сенсационные дела и привык производить эффект, не особенно себя утруждая. До сих пор ему действительно везло: точно по волшебству, он достигал желаемых результатов, и о Майере всегда говорили, как об удивительно удачливом следователе. Когда его назначили вести дело о взрыве, он самодовольно улыбнулся, а письмоводитель сказал, потирая руки:

– Ну, не завидую преступникам… Недолго они теперь протянут.

А между тем следствие не двигалось. Уже целую неделю Майер ничего не мог добиться. Он словно бродил в густом тумане. Каждый день прокурор вызывал его и насмешливо спрашивал:

– Ну, господин Майер, как обстоят наши дела?

Следователь отвечал уныло:

– Господин прокурор, мы ищем, но пока безрезультатно.

– Ах, черт возьми! Дело плохо… Я ждал от вас большего…

– Ничего с этим не поделаешь, господин прокурор!.. Нет никаких следов…

– Как нет? У вас есть труп жертвы, разрушенный дом, оторванная рука убийцы!.. Что вы сделали с этой рукой? Ведь это важная улика…

– Она законсервирована, – проворчал следователь, – вот все, что я мог с ней сделать! И никаких следов, хоть бейся головой о стену!

– Успокойтесь, Майер, – сказал с улыбкой прокурор, – ваша голова еще пригодится… Запаситесь терпением… Приободритесь… Иногда одна минута решает все дело.

Но более всего терзало следователя злорадство его коллег. Мантия судьи, к которой он стремился, казалось, безнадежно удалялась от него. Разве можно было назначить на столь важный пост неудачника? Сидя в своем кабинете у камина, в то время как письмоводитель тщетно боролся с зевотой, Майер допрашивал усталым голосом одного сыщика, посланного им на разведку.

– И вы не нашли никаких следов раненого ни в каменоломнях, ни в садах местных крестьян?

– Решительно никаких, господин следователь. Я побывал во всех трактирах, где собираются рабочие окрестных каменоломен и крестьяне, но ни один из них не мог дать мне хоть какой-нибудь информации. Можно подумать, что и он стал жертвой катастрофы.

– Нет, следы его крови найдены на расстоянии трехсот шагов от виллы Тремона, там они внезапно исчезают… как будто в этом месте его ждали сообщники… Как это объяснить?

– Убийцы генерала – не профессиональные преступники, несмотря на то что они обобрали труп… Стало быть, их нечего искать среди наших обычных клиентов… Вот главная причина всех затруднений, – проговорил сыщик.

Следователь махнул рукой, расправил светло-русую бородку, покрутил усы и вздохнул.

– Можете идти… Пришлите сюда лакея генерала, Бодуана, которого я опять вызвал для допроса.

Сыщик поклонился и вышел. Через минуту дверь отворилась, и в образовавшемся проеме показалось умное, волевое лицо Бодуана. Он уже успел познакомиться с письмоводителем, и тот благосклонно кивнул ему. Следователь становился все мрачнее.

– Садитесь, месье Бодуан. Я еще раз побеспокоил вас, чтобы выяснить некоторые подробности, совершенно мне непонятные…

– Ах, господин судья, вы можете беспокоить меня сколько хотите, я готов на все, раз дело касается моего несчастного хозяина. Я был бы счастлив, если бы хоть чем-нибудь помог вам в расследовании.

Судья поправил галстук с оскорбленным видом. Как мог этот лакей вообразить, что он прояснит дело, в котором знаменитый Майер не может разобраться! Впрочем, приходится мириться с подобными дерзостями… Письмоводитель сразу повеселел, радуясь тому, что его патрон подвергся унижению. Поделом ему!.. Он уже изрядно надоел своей самоуверенностью! И письмоводитель еще раз отчаянно зевнул.

– Скажите, пожалуйста, какого роста была та дама, которую вы видели выходящей из кареты у ворот виллы в вечер катастрофы? – начал допрос следователь.

– Полагаю, высокого. Но поскольку она была закутана в широкий плащ, то трудно точно ответить на этот вопрос. Она показалась мне очень стройной, когда выходила из экипажа, – ответил Бодуан.

– А каков был ее спутник?

– О, спутника я прекрасно видел! Это был высокий крепкий мужчина с румяным и очень грубым лицом, обрамленным густой бородой. На нем был темный костюм и серая шляпа. Говорил он с иностранным акцентом…

– Допускаете ли вы, что это и был тот человек, которого генерал называл Гансом?

– Это не мог быть никто иной. Генерал не принимал никого, кроме своих близких друзей, Барадье и Графа… Однако эти господа, приезжавшие на виллу неоднократно и всегда к ночи, были, вероятно, знатные негодяи, если господин мой считал нужным удалять меня из дома до их приезда.

– Чему приписываете вы эту предосторожность со стороны генерала? – последовал очередной вопрос следователя.

– Уверенности, что я буду пристально следить за дамой и ее спутником, – уверенно проговорил преданный слуга.

– По-вашему, подоплека этого дела – любовная интрига?

– Так может показаться на первый взгляд. В действительности хотели, вероятно, овладеть секретом изготовления нового пороха…

– Так, стало быть, женщина была просто посредницей? – спросил Майер.

– Посредницей? Нет… Всем было прекрасно известно, что генерал никогда не вступит ни в какие переговоры… Она была приманкой, в этом нет сомнений. Я ее не видел, но после каждого ее визита кабинет генерала бывал пропитан каким-то особенно нежным, пьянящим ароматом… И голос этой дамы был такой же нежный, такой же чарующий, как и этот аромат… Ах, бедный генерал! Когда эта мерзавка появлялась, он трепетал от волнения и на лице его выступали красные пятна… Чувствовалось, что он с трепетом ждет ее… Когда она приехала в последний раз и генерал говорил ей, как он счастлив, как он боялся, что она не сдержит своего обещания, нужно было слышать, каким голосом она ему сказала: «Неужели вы сомневались в этом, генерал?» Видите ли, господин следователь, эта женщина была способна на все, была способна свести с ума честного человека, обворожить его своими чарами и хладнокровно подвести под нож убийцы… Что касается Ганса, это был просто агент-исполнитель… Он, очевидно, человек образованный, ведь генерал дорожил его мнением и мог толковать с ним о своих открытиях… Но по социальному положению он стоял ниже своей сообщницы. Это был грубый и вульгарный субъект. Только благодаря этой особе он мог войти в доверие к такому аристократу, как Тремон.

– А вам не удалось узнать у кухарки, что происходило в доме во время вашего отсутствия?

– Это была честная, но очень ограниченная девушка, кроме кухни ничем не интересовалась, вот почему господин Тремон ее не опасался. Однако она не раз видела эту даму и говорила мне, что это «чудо красоты… молодая, белокурая, с глазами, которые, наверно, погубили ее собственную душу и бедные души других людей…» Она говорила с генералом на иностранном языке… Господин Тремон, заметьте, владел только английским и итальянским…

– Не приметила ли она что-нибудь, что указывало бы на близость отношений между генералом и этой особой? – продолжал допрос следователь.

– Ах, господин следователь, ручаюсь головой, что она была любовницей генерала. Предпоследний раз, когда хозяин удалил меня на ночь, я на следующий день, убирая его спальню, нашел шпильки на полу. Не во время же простой беседы она распустила свои волосы! – проговорил Бодуан.

– Генерал Тремон был человек со средствами?

– Нет, сударь, у него было очень скромное состояние – тысяч двадцать франков годового дохода. Но его изобретения равноценны огромному богатству, они-то и были нужны негодяйке. В то время как она находилась в спальне генерала, сообщник ее рылся, вероятно, в бумагах, осматривал препараты…

– Не находили ли вы какой-нибудь клочок бумажки, обрывок записки, указывавший на эту связь?

– Никогда.

– Куда делись телеграммы, извещавшие генерала о приезде этих господ?

– Генерал тщательно уничтожал их. Да, он принимал меры предосторожности, чтобы не скомпрометировать свою прекрасную баронессу… Он боготворил ее, трепетал, как школьник, при мысли о свидании с ней.

– Однако он не выдал ей тайны своего изобретения? – полуутвердительно-полувопросительно проговорил Майер.

Лицо Бодуана передернулось.

– Да, потому что хотел преподнести его Франции. Он неоднократно говорил мне, когда ему удавался какой-нибудь опыт: «Бодуан, голубчик, когда наша артиллерия будет снабжена этим порохом, нам некого будет бояться». Конечно, хозяин до безумия любил эту особу, но еще сильнее он любил свою родину и ни минуты не колебался бы, если бы пришлось делать выбор. Несомненно, это и стало причиной его смерти. Злодеям не удалось хитростью завладеть его тайной, тогда они решились взять ее силой.

Письмоводитель уже не зевал: он слушал Бодуана с интересом, фиксируя его показания. Он записывал их теперь вкратце, поскольку его патрон допрашивал слугу генерала уже в третий раз, точно надеясь найти в его словах нечто новое. Что таилось за этой любовной интригой, связанной с преступным покушением? Было ли это дело рук иностранных политических агентов? Или просто попытка частных лиц овладеть открытием, обещавшим огромные выгоды? Но больше всего бесила Майера полная невозможность восстановить обстановку и подробности преступления, эта непроницаемая тайна грозила испортить ему карьеру. Расправляя усталым жестом свою бородку, он заметил:

– Да, преступники сумели принять все меры предосторожности: генерал умер, кухарка умерла, вас заблаговременно удалили… Человек с оторванной рукой точно провалился в преисподнюю, а таинственная женщина, вероятно, смеется сейчас над нами.

Бодуан покачал головой:

– Господин следователь, пока ее будут разыскивать, она будет скрываться, и ничего не удастся обнаружить. Вот если бы мне пришлось вести это дело, я знаю, что я сделал бы.

Майер, охваченный отчаянием, с любопытством взглянул на Бодуана. Если он, умнейший из следователей, известный своей способностью сочетать всевозможные средства, не знает, за что ухватиться, то как простой свидетель осмеливается утверждать, что он знает, как выйти из безысходного положения! Он уже готовился уничтожить этого выскочку своим презрением, попросив не совать носа в то, что его не касается, но затем рассудил, что в такой ситуации не следует пренебрегать советом, а выразить свое презрение он всегда успеет. Однако для сохранения престижа он спросил с насмешкой:

– И что же вы сделали бы, месье Бодуан?

– Простите меня, господин следователь, я, быть может, скажу какую-нибудь глупость… Но, знаете ли, если бы я руководил следствием, то, вместо того чтобы поднимать на ноги всю полицию и рассылать повсюду ваших агентов, я не делал бы никаких шагов. Я прикинулся бы мертвым. Я пустил бы слух, что отказываюсь от дальнейшего расследования, и занялся бы другими делами… Ведь вам, вероятно, известно, что происходит в помещении, где есть мыши, когда внезапно войдет кто-нибудь: при малейшем шуме все прячутся. Если же остаться неподвижным, то спустя некоторое время мыши мало-помалу повыглядывают из убежищ и опять начнут свою возню… Так вот, мне кажется, что то же будет с теми, кого мы разыскиваем… Прошу извинить, господин следователь, что я сую свой нос в ваше дело, но я страстно желаю найти негодяев, убивших моего бедного хозяина, и если мне удастся содействовать их аресту, то это будет для меня лучшим утешением.

Теперь красавец Майер любезно улыбался слуге убитого генерала и на лице его не было и следа презрительного снисхождения. Этот малый в одну минуту указал ему на возможность выйти с честью из затруднительного положения. Сегодня вечером, когда прокурор спросит у него с насмешкой: «Ну что, милый Майер, как обстоят ваши дела? Все еще ничего не найдено?» – он уже, разумеется, не ответит ему: «Решительно ничего, господин прокурор», признаваясь в своем бессилии. Теперь он скажет уверенным тоном: «Этим расследованием плохо руководили, господин прокурор, нужно начать его сначала. Теперь мы будем действовать сообща с очень серьезными союзниками и в другом направлении…» И это будет достойный ответ, а не ответ несправившегося работника, на которого возложили непосильную задачу. К тому же он выгадает время, а это тоже кое-что да значит…

Следователь опять принял серьезный вид:

– Мы всегда успеем принять эту тактику. Пока у нас имеются и другие надежные методы, которые позволят нам пролить свет на это дело.

Письмоводитель дерзко улыбнулся при этих словах. «О, он лицом в грязь не ударит, этот красавец! Нет, тут можно просто умереть со смеху!» Он подмигнул Бодуану и шумно захлопнул свои записи. Следователь сказал ему:

– Посмотрите, пожалуйста, приехал ли полковник Вально из военного министерства.

Письмоводитель потянулся, подмигнул Бодуану и вышел. Хозяин кабинета поднялся с места, запер дверь на задвижку и вернулся к посетителю.

– Мне хотелось остаться с вами наедине, чтобы обсудить интересующий нас обоих вопрос. Малейшая неосторожность может испортить все дело. Вы только что дали мне благоразумный совет. Но вы не высказали мне всех своих подозрений… Мне кажется, что вы кое-что знаете… быть может, это лишь догадки… Тем не менее я не сомневаюсь, что вы готовы помочь правосудию и активно заняться розысками убийц вашего хозяина. Почему вы боитесь мне довериться? Ведь, в сущности, у нас одна цель… Будьте же откровенны, месье Бодуан… Надеетесь ли вы каким-нибудь образом установить виновных?

Допрашиваемый поднял голову, пристально взглянул на следователя и прочел в его глазах горячее желание довести дело до конца. Он подумал, что действительно может найти в нем надежного союзника, и решил сообщить ему свои подозрения:

– Да, господин следователь, мне кажется, что есть средство напасть на след этих негодяев…

– Какое?

– Прежде всего поклянитесь: то, что я вам сообщу, останется между нами.

– Но… – запротестовал было Майер.

– Как хотите, – резко прервал его Бодуан. – Я рискую своей жизнью в этом деле, и другие тоже могут ее лишиться… Я не могу говорить с вами откровенно, если вы не дадите честного слова сохранить в тайне сказанное мной.

– Даже моему начальству?

– Даже самому Господу Богу. Ни слова, понимаете! Итак, вы даете мне обещание?

– Да… Хорошо.

– Вы должны знать, что генерал никому не говорил о своих научных исследованиях… Только один молодой человек пользовался его доверием – сын господина Барадье, которого генерал любил как собственное дитя… Я имею основания полагать, что господин Марсель знает о результатах всех работ генерала Тремона. Если убийцы генерала заподозрят это, они решат повторить попытку, которая не удалась с генералом, как только убедятся в своей безопасности… Тут начинается моя роль. Я попрошу господина Барадье-отца приставить меня к его сыну и ни на шаг не отойду от него. У меня есть однокашник, человек очень опытный в подобных делах, я прихвачу его с собой. Вдвоем мы можем организовать неустанный надзор за ним. Если мы заметим, что готовится новое нападение, мы в подходящий момент прихлопнем этих господ. Таков мой план, вот почему я позволил себе дать вам такой необычный совет и потому же взял с вас слово не говорить никому о моих подозрениях. Прошу вас, господин следователь, примите все меры, которые могут содействовать моему плану, и будьте уверены, что, когда хлеб испечется, я предупрежу вас, что пора вынимать его из печи.

После некоторого раздумья Майер сказал:

– Положим, такие методы у нас вообще не практикуются, но тут исключительная ситуация. Нам необходимо раскрыть это дело. Если действовали опытные преступники, то это, вероятно, не первое их преступление, и мы можем напасть на целую шайку. Итак, выполняйте задуманное, а при малейшем затруднении приходите ко мне, я поддержу вас всеми средствами, которыми располагают судебные власти. Если вы дадите мне в руки хоть кончик нити, я доберусь до узла…

– Хорошо, будьте спокойны. Я дам вам знать, как наступит время. Но вот, кажется, идет ваш письмоводитель…

Следователь отворил дверь – в конце коридора обрисовалась стройная фигура военного в штатском платье. Майер направился к нему.

– Полковник, зайдите ко мне… Отдохните у камина… Теперь, – обратился он к Бодуану, – вы можете удалиться – вы нескоро нам понадобитесь. Впрочем, если вам придется уехать, оставьте свой адрес у Барадье. Мы будем знать, куда доставить вам повестку…

Бодуан почтительно поклонился следователю, отдал честь полковнику и вышел. Майер с улыбкой обратился к Вально:

– Как здоровье военного министра? Он произнес вчера в палате длинную и, кажется, весьма интересную речь?

– Да, собирались было его освистать, но он умеет держать удар. Он говорит очень резко… а это всегда производит впечатление.

– Imperatoria brevitas[2], – продекламировал следователь, затем, придав голосу легкую слащавость, спросил: – А как идет у вас следствие по нашему делу?

Вально ответил резко:

– Да так же, как и у вас.

– Стало быть, стоим на месте? – Майер снисходительно улыбнулся.

– Я сказал бы, что мы идем назад, если бы не боялся вас расстроить.

– Но это, пожалуй, верно, – произнес хозяин кабинета.

– Уж не обнаружили ли вы чего-нибудь нового? – спросил полковник удивленно.

– Не могу пока ответить на этот вопрос. Но запаситесь терпением… Я готовлю вам сюрприз.

– Черт возьми! Мой патрон был бы в восторге. Чертово дело совершенно расстроило его нервы, и это сказывается на всех его подчиненных. Он теперь постоянно раздражен. Не знаешь просто, как к нему подойти!

– Но что дало ваше расследование за границей?

– Мы убедились, что если и была попытка раздобыть формулы составов Тремона, то заподозрить в ней можно только Англию… Вы, вероятно, знаете, что артиллерийские орудия англичан очень низкого качества. Они полагают, что проще купить готовое изобретение, чем заниматься этим самим… Весьма возможно, что покушение было оплачено английским золотом… Без сомнения, англичане не одобрят средств, к которым эти господа прибегли для достижения цели… Но они сумеют сделать вид, что ничего не знают. Можно быть каким угодно негодяем, но нужно сохранять вид честного человека. Но, простите, я отвлекся от дела… – проговорил гость.

– Не беда. Но, в конце концов, у вас, очевидно, есть одни догадки и никаких определенных данных?

– Никаких. В Париже, или, вернее, во Франции, есть с полдюжины разъезжающих летом по курортам хорошо известных полиции женщин, имеющих связи с иностранными агентами. Но их нельзя заподозрить в убийстве бедного Тремона: одних в это время не было в Париже, другие находились под строжайшим надзором. Большинство из них, впрочем, состоят в нашей контрразведке. Они всегда предупреждают нас, хотя и получают гонорары от иностранных держав. Итак, у нас относительно женщин нет никаких сведений. Что касается Ганса, то в донесении нашей полиции, полученном из Лозанны, упоминается о прибытии в Женеву раненого, у которого ампутирована рука. Человек этот – баденец, некий Рихтер, и был он искалечен на заводе в окрестностях Безансона. Стало быть, он не мог быть одновременно в разных местах. Его приметы, однако, удивительно совпадают с приметами, данными Бодуаном. Но тождество можно допустить лишь на основании предположения, что владелец завода согласился выдать ложное свидетельство или что где-нибудь произошел обмен документами между двумя лицами. Все это маловероятно, и, как видите, мы находимся в полном мраке.

– Да-да, – произнес следователь таким равнодушным тоном, что полковник с удивлением взглянул на него.

– И вы так спокойно относитесь к нынешнему положению дел? – спросил Вально.

– Никогда не следует волноваться: это ни к чему не ведет, – проговорил Майер тем же равнодушным тоном, который так удивил его собеседника. – Успех приходит иногда в тот момент, когда уже кажется, что все потеряно…

– Что же вы думаете делать? – поинтересовался гость.

– Оставить на некоторое время это дело. Пока нет материала для работы.

– Другими словами, вы кладете его под сукно?

– Да, пока.

– О, значит, вы ставите на нем крест.

Следователь взглянул на полковника и, к удивлению своего письмоводителя, сказал смиренно:

– Да, если не появятся новые данные.

– Должен ли я сообщить это министру?

– Будьте так любезны. А также передайте ему уверения в моей безграничной преданности. Я глубоко сожалею о том, что ничего не добился, но я не мог ничего сделать. По-моему, еще не все потеряно… Посмотрим…

Вально стоял перед Майером в недоумении, сконфуженный неожиданным поворотом разговора.

– Нечего сказать, хорошее поручение вы мне дали!

– Ну, вы любимец министра, и я за вас спокоен. Я же отправлюсь к прокурору республики… Он не ворчит, а насмехается. Но это не важно. Дождемся конца… Посмотрим, кто будет смеяться последним.

Следователь пожал руку полковнику, проводил его до коридора и, вернувшись на место, принялся подписывать бумаги, которые подавал ему письмоводитель. Сгорая от любопытства, последний спросил:

– Так вы действительно решили отложить это дело? Вы отказываетесь от него?

– Не следует стремиться к невозможному, – сказал небрежно Майер. – Невозможно строить дом без лесов… В деле нет ничего, что могло бы стать руководящей нитью… Нелегко бывает разобраться и в твердо установленных данных, а у нас нет ничего…

На губах письмоводителя мелькнула презрительная улыбка. «Какое жалкое ничтожество! – подумал он. – Только успех разжигает его пыл, при малейшем затруднении он падает духом».

– Пожалуйста, положите дело в мой портфель, я отправляюсь в палату, – сказал следователь. – Уже пять часов, вы можете уходить… До завтра!

В это время полковник Вально мчался в фиакре в военное министерство. Войдя в приемную, он столкнулся с Бодуаном, выходившим из кабинета военного министра, и остановил его:

– Вы видели генерала? Он, вероятно, не в духе?

– Да, видел, полковник, – последовал ответ. – Напротив, полковник. И если вы хотите застать его – спешите: он, кажется, уходит. Я слышал, как он сказал, что отправляется в палату…

– Вы просили его о чем-то, Бодуан? – поинтересовался Вально.

– Нет, полковник, я хотел поговорить с ним о деле генерала Тремона.

– А-а… И по какому поводу?

– Потому, что болван следователь ни на шаг не двигается вперед и, очевидно, собирается бросить расследование…

– Вы сказали об этом министру? Как он отнесся к вашему сообщению?

– Он сказал: «Как знать? Возможно, так даже лучше».

Полковник Вально пристально взглянул на Бодуана, чтобы убедиться, что тот не издевается над ним, затем пожал в недоумении плечами:

– Ну и прекрасно! Если он так полагает, не будем больше говорить об этом деле… Быть может, это действительно к лучшему.

Он дружески кивнул бывшему солдату:

– Прощайте, Бодуан. Если вам что-нибудь понадобится, обратитесь прямо ко мне. Мы все любили Тремона… – И, направляясь к кабинету, проворчал: – Кажется, все тут спятили!

Бодуан быстро спустился по парадной лестнице. Пожав руку швейцару, он вышел на улицу и направился к маленькому кафе, где Лафоре с добродушным видом смотрел на играющих в бильярд. Бодуан застал агента на обычном месте. Покуривая трубку, тот разговаривал с одним из местных обитателей, который рассказывал о своих семейных невзгодах.

– Подумайте, месье Лафоре, что за жизнь с женщиной, которая вечно пропадает из дому и сорит деньгами! Для удовлетворения ее потребностей нужны все запасы государственного банка… А когда я пытаюсь ее образумить, она поднимает такой неистовый крик, что я боюсь, как бы не взбунтовались жильцы дома. Невозможно держать служанок: она отказывается им платить, а когда чем-нибудь недовольна, то бесцеремонно их колотит. Меня уже неоднократно вызывали к мировому по поводу этих безобразий… Это не жизнь, а сущий ад!

– Разведитесь! – сказал Лафоре.

– Но все имущество принадлежит ей.

– Ну, тогда терпите!

– Не могу больше.

– Так поколотите ее, как она колотит свою прислугу.

– Ах, нет, черт возьми! Она станет драться.

Приход Бодуана прервал эту консультацию. Несчастный поднялся со словами:

– Только тут и отдыхаешь душой.

– Что же, и то хорошо… До свидания… Если могу быть вам чем-нибудь полезен, я к вашим услугам.

Бодуан сел. Лафоре наклонился к нему:

– Что нового?

– Мне нужно поговорить с вами… Только не здесь.

Агент встал, взял свою трость, поклонился даме у конторки и вышел с Бодуаном:

– Куда же мы пойдем?

– В такое место, где нас не смогут ни подслушать, ни побеспокоить.

Они направились к Сене. Дойдя до набережной, Лафоре подошел к каменной лестнице, спускавшейся к воде. Несколько плит были свалены у будки, приятели уселись на них под сенью старых вязов, простиравших свои сучковатые ветви над быстрой, мутной рекой. На противоположном берегу зеленели деревья в саду Тюильри. В пятидесяти метрах от них с баржи выгружали песок, по реке носились ялики, заполненные пассажирами; доносившийся с мостовой шум экипажей заглушал голоса.

– Здесь, по крайней мере, никто, кроме рыб и птиц, не услышит нашего разговора, – сказал Лафоре. – Имейте в виду это местечко, если вам захочется уединиться с кем-нибудь. Тут нет даже рыболовов: они все на южной стороне… Ну, а теперь к делу.

– Видите ли, – начал Бодуан, – судебный следователь после трехнедельных поисков признает, что топчется на месте, напрасно теряя время. Ясно, что, если мы предоставим ему возможность действовать одному, бедняга не выберется из мрака. Впрочем, даже самый опытный следователь ровно ничего не добьется: вокруг абсолютная пустота. Преступники точно провалились в бездну. Но, по крайней мере, я добился того, что следователь пока прекратит свои поиски, и я могу действовать теперь как найду нужным. Теперь я могу уехать.

– Куда?

– К сыну моего патрона, господина Барадье, который находится на фабрике в Аре, возле Труа, в Шампани. Там известные щелочные источники… Модный курорт, куда летом стекается масса больных.

– Что же вы будете делать у молодого Барадье?

– Охранять его. Я часто говорил с его отцом с тех пор, как живу у них, и узнал много интересного. Господин Барадье знает, что сыну его известны все формулы взрывчатых веществ, полученные Тремоном. Я уверен в том, что теперь нужно охранять молодого человека. Это дело доверено мне. Банкир сказал мне: «Видишь ли, Бодуан, это мой единственный сын, и он мне дороже жизни. Нужно его защитить от злодеев. Как только ты будешь свободен, поезжай к нему и не покидай его».

– Но почему же этот богатый светский молодой человек зарылся в глухом провинциальном углу? Почему он не живет в Париже, у родителей?

– Причин много, но самая веская та, что в данных условиях благоразумнее жить в Аре, чем в Париже: в деревне легче за всем уследить. Да еще месье Марсель наделал недавно массу глупостей из-за какой-то красотки, и теперь он, так сказать, отбывает наказание в ссылке. Отец отказал ему в деньгах, и, не будь дяди Графа, плохо пришлось бы молодому человеку. В настоящее время, впрочем, он увлечен изучением нового способа окрашивания шерстяных тканей, и поскольку он очень талантлив, как говорил Тремон, то, несмотря на все свое легкомыслие, целиком отдается работе.

– Чудак он, ваш Марсель, – заметил тайный агент.

– И самый милый юноша… Великодушный, веселый, открытый всем… Он, наверное, вам понравится, когда вы с ним встретитесь, – горячо проговорил Бодуан.

– Да придется ли нам встретиться? – усомнился Лафоре.

– Вероятно. Вот, слушайте дальше. Как только следователь меня отпустил, я полетел в министерство, чтобы повидаться с министром. Я объяснил ему, что собираюсь предпринять, и просил разрешить вам немедленно отправиться в Ар, если вы мне понадобитесь. Вам только нужно будет обратиться к Вально, тому будут даны необходимые инструкции…

– Хорошо. Что я должен буду делать? – поинтересовался тайный агент.

– То, что подскажут обстоятельства. Видите ли, старина, я убежден, что катастрофа, жертвой которой стал бедный генерал, была лишь прологом страшной драмы. Грядут очень серьезные события, и надо принять все меры, чтобы оградить честных людей от дальнейших покушений. Тут идет крупная игра, и нам, вероятно, придется по уши окунуться в грязь. Но это не беда, самое важное – добиться успеха… Я полагаю, вы умеете гримироваться? – почти начальственным тоном спросил Бодуан.

Лафоре улыбнулся:

– Будьте покойны. В назначенное вами время я появлюсь, но не уверен, что вы сможете меня узнать.

– Вот это-то и нужно. Я на этот счет очень неловок, и на меня нельзя рассчитывать там, где требуется притворство.

– Значит, все решено?

– Да, кажется. Если мне придется вам писать, я адресую письмо прямо в министерство, – ответил добровольный сыщик.

– Прекрасно. А теперь пойдем.

Они поднялись по той же лестнице на набережную и разошлись, пожав друг другу на прощание руки. Лафоре направился на улицу святого Доминика. Бодуан пошел по мосту Согласия и, миновав улицу Ришелье и Большие бульвары, дошел до улицы де Прованс. Барадье и Граф работали в конторе, подписывая разные бумаги.

– Знаете ли вы, господа, – проговорил кассир, подавая им документы, – что Общество по изготовлению взрывчатых веществ для промышленных целей, директором которого состоит Лихтенбах, близко к краху? Акции страшно падают… Какая-то американская компания его убила.

– Да, знаю, – сказал Граф. – Американцы изобрели новый состав, весьма несложный и стоящий вдвое дешевле динамита. Австралия и Южная Африка сделали уже большие заказы. Вот причина быстрого падения общества Лихтенбаха. Впрочем, это можно было предвидеть еще с год тому назад.

– Не беспокойтесь, Бернар, – сказал Барадье своему кассиру, – не Лихтенбах будет в убытке, а акционеры Общества… Он, вероятно, сумеет себя обезопасить… Есть еще что-то на подпись?

– Нет, сударь.

– Ну так заприте кассу и идите… До завтра!

– До свидания, господа.

Барадье встал и подошел к камину.

– Видишь, – сказал он своему зятю, – вот несомненное доказательство того, что Тремон убит не только ради получения военной, но и ради коммерческой тайны. Понимаешь ли, какой интерес представляет для Лихтенбаха взрывчатое вещество, которое стоило бы дешевле американского и было бы в сто раз меньшего объема? Марсель говорил мне, что в этом, собственно, и состоит секрет изобретения Тремона. Таким образом, если бы Лихтенбах мог присвоить себе тайну состава нового вещества, он получил бы патент на его изготовление и скупил бы все акции разоренного Общества по самой низкой цене. Вслед за тем он продал бы возрожденному Обществу новое изобретение, и миллионы потекли бы в его кассу.

– Да, это был бы ловкий маневр, вполне достойный Лихтенбаха. Он мог бы даже предоставить своим сообщникам деньги, которые будут получены за формулу нового пушечного пороха, потому что это пустяк в сравнении с тем, какие баснословные прибыли принесет продукт, пригодный для нужд промышленности.

– Марсель говорит, что порох Тремона обладает страшной силой: когда он горит, его ничем нельзя погасить, даже под водой… Торпеды, заряженные им, могли бы в одно мгновение окутать большое судно огненным облаком. Я лишился сна с тех пор, как меня посетила мысль, что Марсель так долго работал в лаборатории Тремона и на него теперь направлены взоры убийц генерала.

– Так отправь его путешествовать… пусть уедет из Франции, – добродушно предложил дядюшка Граф.

– Это еще опаснее… Боже, я умолял его передать военному министру результаты работ Тремона. Но знаешь, что он ответил? – проговорил встревоженный отец.

– Интересно знать.

– Он сказал: «Дорогой отец, изобретение генерала нуждается в некотором усовершенствовании… Я знаю, какие опыты собирался провести Тремон. Я продолжу его исследования и, когда добьюсь нужных результатов, передам формулы государству, согласно воле изобретателя, и затем организую общество по использованию пороха, предназначенного для промышленных целей, чтобы обеспечить дочь моего учителя».

– Какой он, однако, смелый, наш милый мальчик! – воскликнул Граф с волнением. – Ведь он знает, что рискует жизнью…

– Я до хрипоты объяснял ему это. Но у него железная воля! Все мои доводы оказались бесполезны. «Только я один, – говорит он, – могу довести это дело до конца, и я твердо решил это сделать». – «Но ты рискуешь своей жизнью!» – «Разве она так драгоценна? Ты вечно кричишь, отец, что я негодяй, что разоряю тебя, что, в конце концов, обесчещу твое имя. Ну, вот вы избавитесь от преступного, неблагодарного сына!»

Граф всплеснул в ужасе руками:

– Вот видишь… Это результат твоей жестокости по отношению к ребенку! Ты умеешь только бранить его. Как же ты хочешь, чтобы он тебя слушался?

– Ах, оставь меня в покое! – воскликнул Барадье, бледный от страха за сына. – Я и без того достаточно исстрадался! Я люблю Марселя не меньше, чем ты, но не стану баловать и безрассудно осыпать деньгами. Хорош бы он был, если бы ты один его воспитывал! Ты всегда поощрял его дурные наклонности… Сколько глупостей натворил он благодаря тебе!

– Прекрасно!.. – едва не выкрикнул Граф. – Я поощрял его дурным примером, был его злым гением! Право, Барадье, можно подумать, что ты сходишь с ума.

Барадье ходил в волнении по комнате, потом, подойдя к зятю, положил руку ему на плечо и сказал дрожащим голосом:

– Ты прав, я, кажется, действительно схожу с ума. Прости меня. Я охвачен тревогой… Ведь он у нас единственный сын…

– Замолчи! – вскрикнул Граф. – Не смей даже предполагать возможность несчастья! Но все же я не могу осуждать Марселя за то, что он исполняет свой долг. Он поступает, как должно вести себя честному юноше, наследнику Барадье и Графа. Необходимо только зорко следить за ним и уберечь от неосторожных поступков.

В эту минуту раздался стук. Отперев дверь, Барадье увидел на пороге Бодуана.

– Ах, это ты!.. Ты пришел кстати. Входи… И в первую очередь расскажи, как обстоит наше дело.

– Расследование так и не сдвинулось с места, месье Барадье. Судебный следователь не добился никаких результатов. Преступники точно провалились в бездну…

– И что же?

– И вот Майер, пребывая в отчаянии оттого, что не может установить виновных, удовольствовался тем, что приостановил дальнейшие поиски и отложил расследование на неопределенное время.

– Великолепно… Негодяи, убившие твоего хозяина, теперь снова примутся за свое ремесло.

– Именно на это я рассчитываю, – проговорил Бодуан.

– А Марсель, сын мой? Что будет с ним? Подумал ли ты об этом?

– Я только о нем и думаю все время. Теперь я свободен. Я немедля уеду, если вы позволите, и к полуночи уже буду в Аре. Известие о прекращении дела появится в газетах не раньше чем через два дня… Я успею к тому времени организовать там неустанный надзор за молодым господином. И клянусь, что с месье Марселем ничего не случится.

– Очень утешительно! – проворчал Барадье. – Но что поделаешь с таким сумасшедшим, как мой сынок! Куда бы он ни направился, везде ему грозит опасность.

Бодуан спокойно слушал разглагольствования бедного отца, соболезнуя в душе его горю. Но можно ли было в данную минуту придумать более эффективное средство, чем то, которое он предложил? Когда Барадье, излив свой гнев, опустился на стул, Граф произнес:

– В конце концов, вино налито, и его нужно выпить. Самое важное – не отравиться им. Человек, предупрежденный о грозящей опасности, стоит двух. Соблюдая некоторые предосторожности, нетрудно будет довести дело до благополучного конца.

– Вместо того чтобы предаваться иллюзиям, – воскликнул Барадье, возмущенный словами партнера, – лучше дать точную инструкцию Бодуану, как сообщить жандармерии, лишь только он заметит что-нибудь подозрительное в окружении Марселя… Я лично больше доверяю жандармам!

– Позволю себе заметить, – возразил Граф, – что лучше бы тебе молчать. Пусть Марсель спокойно работает… Чем скорее он закончит, тем лучше для всех. А до того поручаю его тебе, Бодуан.

– Будьте спокойны, месье Граф, я отвечаю за него головой. И выпишу туда коллегу, который стоит десятерых… Больше пока ничего не скажу… Положитесь на меня!

– Да, голубчик, я на тебя надеюсь, – воскликнул Барадье.

– Ну, в таком случае все хорошо, – сказал Бодуан, потирая руки. – Что передать господину Марселю?

– Что просим его быть благоразумным… и что мы очень его любим… Пусть не забывает нас, – проговорил растроганно дядюшка Граф.

– А есть ли у тебя деньги на дорогу? – поинтересовался более практичный Барадье-старший.

– У меня есть все необходимое, благодарю. До свидания… Можете на меня рассчитывать.

Он поклонился и вышел. Оба банкира остались наедине, молчаливые и глубоко взволнованные. Наконец Граф поднялся.

– Я убежден, что ничего плохого не случится. Я чувствую это, а ты знаешь, что я никогда не ошибался. Успокойся, Барадье, мы выпутаемся.

Опечаленный отец отвечал:

– Да услышит тебя Господь! Но раз в дело замешана женщина, я не могу быть спокоен за Марселя. Вот если бы на его месте были мы с тобой, я не боялся бы ничего.

– Не всегда старики благоразумнее молодых. Возьми, например, Тремона… Предоставим все воле Божьей! – сказал Граф, протягивая руку зятю.

– И не будем ссориться. Это только причиняет нам боль.

– О, брани меня сколько угодно, старина! – воскликнул Граф с волнением. – Меня это только смешит, а тебя успокаивает. Но не говори ничего жене, ее незачем напрасно тревожить.

Компаньоны вышли из конторы. На дворе они встретили Бодуана, оживленного и веселого, с чемоданом в руках.

VI

Ар – небольшой городок в четырех милях от Труа, с шеститысячным населением. Расположенный на обоих берегах Барсы, он окружен живописными холмами, покрытыми густым лесом. Железная дорога пересекает долину, оживляя железные копи Вандевра и каменоломни Бара. К югу расстилаются виноградники, покрывая своими лозами меловые склоны. Многочисленные источники и сам курорт находятся на расстоянии одного километра от города по дороге на Лизиньи.

Производя раскопки в надежде найти залежи минералов, господин Реверан, старший инженер, напал на щелочные и железистые источники, которые смело могли конкурировать с источниками Пломбьера и Э. Но Ар находится слишком близко от Парижа, и потому его целебные свойства не внушают доверия больным. Посещают курорт только люди среднего достатка, и его немногочисленные гостиницы не особенно обирают приезжих. На склонах холмов, в сторону Боссиканского леса, ютятся среди деревьев несколько вилл, в которых обыкновенно селятся более богатые больные. Прядильно-ткацкая фабрика «Барадье и Граф» расположена на берегу Барсы, быстрое течение которой приводит в движение динамомашины, снабжающие фабрику электричеством. Жилой дом отделен от мастерских обширным двором и прекрасным садом, выходящим к дороге на Вандевр. За этой дорогой расстилается бесконечная равнина, которую прорезает железная дорога, идущая через Шомон к немецкой границе. Ар – довольно важный промышленный центр, значительная часть его населения занята на работах в каменоломнях и копях.

Фабрика «Барадье и Граф» дает работу двум сотням мужчин, сотне женщин и целой массе детей. Директор предприятия, некий Карде родом из Меца, прибыл во Францию вместе со своими хозяевами. Тут он женился, тут овдовел, тут воспитал двоих сыновей, тут и состарился. Всецело преданный своему делу, он прекрасно относится к рабочим, но благодаря его суровому, мрачному характеру в мастерских царит почти военная дисциплина. Один из его сыновей служит в армии, другой состоит помощником директора соседнего завода. Карде – честнейший человек, но несколько ограниченный. Марсель с детства называет его «медведем». «Медведь» и Марсель Барадье никогда не поймут друг друга: между честным служакой и взбалмошным молодым ученым такое же расстояние, как между Паскалем, изобретателем тачки, и рабочим, покорно приводящим ее в движение. Однако Марсель любит Карде, хотя и посмеивается над ним. Карде уважает сына хозяина, но осуждает его за легкомыслие. Ему не нравится, когда Марсель бывает в мастерских, поскольку его присутствие смущает рабочих: хозяйский сын охотно выслушивает их жалобы и требования, и дисциплина, таким образом, нарушается. В такие дни Карде действительно смахивает на медведя: старик ворчит и негодует на то, что таким образом поддерживается беспокойный дух среди рабочих, неизбежно вносящий смуту в их среду.

К опытам Марселя по окрашиванию тканей Карде относится очень сдержанно. Он не видит никакой надобности менять те приемы, которые применяются на фабрике столько лет с неизменным успехом. Лаборатория хозяйского сына – в конце сада, на самом берегу реки, в совершенно изолированном павильоне – служит предметом насмешек директора, который называет ее капернаумом[3].

В этот приезд Марсель, против обыкновения, не показывался на заводе. Он заперся в капернауме, где, по замечанию Карде, занялся приготовлением какой-то химической похлебки. Когда работа его утомляла, молодой человек брал ружье и собаку и уходил в лес охотиться. Барадье и Граф имеют около трехсот гектаров леса, довольно богатого дичью, но еще более богатого живописными видами. Местами оттуда открывается вид на всю прелестную долину Барсы до самого Труа. Особенно хороши некоторые плато Боссиканского леса, напоминающие Шотландию. На полдороге от Ара до верхнего плато возвышается в окружении деревьев небольшая вилла, выделяясь красным пятном на густой зелени. Благодаря значительному расстоянию от города она обыкновенно пустует, храня мрачное безмолвие.

Однажды утром, проходя мимо уединенной виллы, Марсель с удивлением заметил, что ставни ее открыты и служанка подметает крыльцо. Судя по изящной наружности, эта особа была не из местных. Несомненно, она приехала с господами, прибывшими на лечение. Не отличаясь любопытством, Марсель прошел мимо. Было около трех часов, когда он достиг верхнего плато. Молодой человек собирался тут отдохнуть и полюбоваться видом, как вдруг ворчание собаки привлекло его внимание. Он зарядил ружье и подошел к краю обрыва, где бегала его собака, вертясь в густых зарослях берез. Взобравшись по склону метров на тридцать, Марсель заметил зайца. Он прицелился… Раздался выстрел, и подстреленный зверь камнем скатился вниз. Собака подбежала, схватила дичь за загривок и принесла хозяину. Марсель взял добычу из пасти собаки, положил в ягдташ и разрядил ружье. Затем, решив, что достаточно потрудился, присел под елью и погрузился в мечты. Глядя на синеющий вдали лес, он поддался сладкому оцепенению, уносясь мыслью в прекрасную даль.

Перед ним предстал дом на улице Прованс, где его отец и дядя так часто спорили из-за него, гостиная его матери, где мирно работала Амели, сидя возле мадемуазель Тремон, облаченной в траур. Но вот пронеслась изящная коляска, запряженная парой горячих коней, и в ней очаровательная рыжеволосая женщина. Она улыбается, делает ему зонтиком знак следовать за ней. Но он не отвечает, хотя сердце сжимается от тоски. Тогда он слышит голос той, по которой так часто тоскует: «Как, дорогой Марсель, неужели все кончено? Неужели мы больше не увидимся? Твоя семья решила порвать нашу связь и сократила твое содержание, сам дядя Граф заявил, что не откроет больше своей кассы… А между тем жизнь со мной была весела и прекрасна, не правда ли? Ты, кажется, не жалеешь о проведенном со мной времени… И я искренне любила тебя, потому что ты – милый и великодушный сумасброд. Теперь моим повелителем опять стал лорд Одли, у которого ты меня отбил, и жизнь моя потекла по-прежнему… Как и раньше, я живу в красивом отеле на улице Клебер, где мы провели с тобой столько дивных часов. Массажистка моя приходит по-прежнему по пятницам и передает бесчисленные предложения мужчин, добивающихся моей любви. И поскольку я равнодушна к лорду Одли, то теперь принимаю эти предложения и обманываю моего повелителя, чего никогда не делала, будучи с тобой. Ты напрасно оставил меня, мой птенчик, потому что я действительно любила тебя, и если бы ты вернулся, я опять сделалась бы благоразумной. Но тебя нет!.. Итак, прощай, мой милый Марсель… Увы! Женщины требуют много денег даже тогда, когда они искренне любят… Ведь не могут они питаться воздухом, не правда ли?» И рыжая красавица исчезла из виду за поворотом улицы…

Раздавшийся в эту минуту лай собаки, лежавшей рядом, разрушил грезы Марселя. Легкий топот, приглушенный шуршанием листьев под ногами, заставил молодого человека оглянуться, и он увидел бежавшую к нему по лесной тропинке крошечную таксу с лентой, повязанной бантом на ее шее. Позади нее, на некотором расстоянии, шла дама в глубоком трауре. Марсель не успел рассмотреть ее, поскольку в ту же минуту маленькая собака в бешенстве подбежала к его легавой, собираясь наброситься на нее. Раздался нежный голос: «Боб! Боб!» Но и это не подействовало, и собака Марселя поднялась на задние лапы, собираясь броситься на своего миниатюрного противника.

– Боб!.. О боже! – воскликнула в тревоге дама, бросаясь к месту происшествия.

Марсель услышал звучавшую в голосе мольбу и увидел пару чудных глаз, сверкавших на бледно-матовом лице. Не медля больше, он кинулся к своей собаке и, схватив за ошейник, оттащил назад. Затем, взяв на руки таксу, еще дрожавшую от испуга, но совершенно невредимую, с улыбкой поднес ее даме.

– Успокойтесь, сударыня, ваша сердитая собачка жива и здорова, хотя подвергалась большой опасности! Прошу извинения, но согласитесь, что не мы были зачинщиками ссоры.

Дама взяла на руки собачку и шлепнула ее, приговаривая сердито:

– Ах ты негодная! Моська лает на волка!

Теперь Марсель мог свободно разглядеть ее. Красота незнакомки поразила его, и он невольно залюбовался прекрасным личиком, золотистыми волосами, кроткими, полными неги карими глазами и красиво очерченными пунцовыми губами. Она дышала такой девственной чистотой, что всякий принял бы ее за юную девушку, если бы глубокий траур не выдавал в ней вдову. Взглянув на незнакомца, она сказала с очаровательной улыбкой:

– Благодарю вас, сударь, за вмешательство. Сожалею о вашей бедной собаке, которая поплатилась только за то, что собиралась защищаться.

– Сударыня, нельзя ставить на одну доску это прелестное крошечное животное и этого бродягу, привыкшего к шипам и колючкам. Но мне крайне неприятно, что это происшествие испортило вам прогулку… Вы можете свободно гулять в этом месте. Я привяжу свою собаку.

– Судя по вашим словам, – проговорила молодая вдова, – я нахожусь на вашей земле… Прошу извинить меня. Я приехала сюда с братом лишь два дня тому назад и еще не успела осмотреться… Я не знаю никого, кто мог бы объяснить, где мне дозволено гулять…

– Сударыня, вы можете гулять где вам вздумается… Вы, вероятно, живете на вилле «Утес»?

– Да, сударь…

– Так вам удобнее всего гулять в этом лесу. Здесь вы редко кого-нибудь встретите. Приходите когда вам вздумается.

Она пробормотала смущенно:

– Благодарю вас…

И, поклонившись, медленно удалилась грациозной походкой. Марсель долго следил за ней, очарованный, потом подозвал собаку, приласкал ее, как будто извиняясь за несправедливое отношение, и молча направился домой. Пообедав, он долго курил в саду, потом лег спать, и в эту ночь его впервые не тревожил образ рыжей соблазнительницы.

На следующий день молодой человек остался дома. Он работал в своей лаборатории, когда дверь шумно распахнулась, и на пороге появился Бодуан.

– Как вы сюда попали? – спросил Марсель. – Вас, вероятно, отец прислал?

– Да, сударь, и вся семья шлет вам сердечный привет… Я пока останусь у вас.

– Для чего?

– Я буду вам прислуживать.

– Ну ладно, милый Бодуан, устраивайтесь тут. Ваше присутствие, полагаю, не будет лишним. Здешние жители очень симпатичны, но не особенно смышлены…

– Мы тут все устроим, месье Марсель, – заверил молодого Барадье преданный слуга.

Он обошел лабораторию, внимательно осматривая все предметы, лежавшие на столе, и реторты на полке.

– Так это ваш рабочий кабинет, месье Марсель? Кто же его убирает?

– Никто. Я никого не пускаю сюда, – последовал ответ.

– Да, это видно. Но теперь я буду мыть ваши приборы… Я умею с ними обращаться… Что же, вы продолжаете опыты генерала?

– Я еще не успел приняться за них, у меня была другая работа… Но собираюсь приступить к ним на днях… И я рад, что вы приехали, Бодуан: мне нужен опытный помощник… А вот, смотрите, какие нежные зеленый, розовый и голубой оттенки я получил на днях!

Он держал в руках мотки шерсти, любуясь их красивым цветом.

– Бедный генерал Тремон навел меня на эти опыты. Вот если бы он ограничился техническими исследованиями, то был бы жив и здоров и нажил бы, вероятно, большое состояние. Но он относился с пренебрежением к изобретениям, предназначенным служить промышленности. Он думал лишь о государстве, хотел служить ему одному… А теперь, милейший Бодуан, идите устраивайтесь в своей комнате. Сегодня же вы приступите к исполнению своих обязанностей.

Марсель остался в лаборатории один, но работать он не мог, какая-то смутная тревога охватила все его существо. Он уселся возле открытого окна в широкое кожаное кресло и, отдавшись своим думам, блуждал взглядом по зеленым холмам, будто надеясь увидеть там тонкий, изящный силуэт дамы в трауре. Наконец в пять часов он спустился в сад, миновал клумбы, засаженные розовыми кустами, и подошел к реке полюбоваться хрустально чистой водой, как вдруг звонок у калитки вывел юношу из задумчивости. Он оглянулся и увидел направлявшегося к нему в сопровождении привратника красивого, изящно одетого молодого человека высокого роста, с голубыми глазами и русыми, изящно завитыми усами. Подойдя к Марселю, тот снял шляпу, отвесил почтительный поклон и сказал с итальянским певучим акцентом:

– Имею ли я удовольствие говорить с господином Марселем Барадье?

– Да, сударь, – ответил Марсель, с любопытством вглядываясь в незнакомца. – Чем обязан честью вашего посещения?

Молодой человек бросил взгляд на удалявшегося привратника, затем произнес несколько высокомерно:

– Позвольте, сударь, представиться. Я граф Чезаро Агостини, из рода князей Бривиеска. Я живу с сестрой на вилле «Утес». Я пришел поблагодарить вас за ваше внимание, за любезное разрешение гулять в вашем лесу…

– В этом нет ничего особенного, – ответил молодой Барадье. – Случай свел меня с вашей сестрой. Она здесь никого не знает… Мне показалось, что она ищет уединения… Я счел своим долгом предложить ей то, что мог, вот и все.

Граф Чезаро грациозно поклонился, причем красивое лицо его омрачилось.

– Сестра моя действительно грустит, – сказал он со вздохом, – она пережила тяжелое горе… Самоотверженно она ухаживала за больным мужем, который был значительно старше ее… Он умер некоторое время назад… Для поправки здоровья она приехала сюда, рассчитывая найти тут покой и тишину… Нам очень расхвалили воды Ара, но больше всего мы рассчитываем на действие чистого воздуха, в котором сестра моя нуждается больше всего после долгого пребывания у постели умирающего…

– Вы с сестрой приехали из Италии? – спросил Марсель.

– Нет, – ответил Чезаро. – Мадам Виньола была в Париже, я поехал туда за ней… Мы вернемся в Неаполь, где и думаем поселиться… Но не раньше осени… Да, все это очень, очень печально!

Марсель видел, что граф Чезаро не особенно торопится уходить, и поскольку его общество было приятно хозяину дома, то он повел гостя к аллее, в тени которой стояло несколько садовых стульев.

– Прошу вас, сударь, садитесь.

Итальянец небрежно опустился на один из стульев, вынул из кармана золотой портсигар и протянул его Марселю:

– Не угодно ли сигарету?

– С удовольствием, – ответил молодой химик.

Они закурили.

– Вилла, где живет моя сестра, очень уединенная… Не повлечет ли это каких-либо неудобств? – поинтересовался он у хозяина дома.

– Нисколько. Вашей сестре нечего бояться.

– Тем лучше. Я недолго пробуду с ней, дела требуют моего возвращения в Париж, и мысль, что я оставляю ее только с горничной и служанкой, весьма меня тревожит, не стану скрывать. Неужели здесь всегда так мало народу?

– В это время года – всегда. Сезон начинается в июне… Через два месяца гостиницы будут переполненными и все дороги – оживленными… К этому времени я отсюда уеду.

– Стало быть, вы живете здесь наездами? – спросил гость.

– Да, я постоянно живу в Париже… Сюда приезжаю только по делам фабрики…

– У вас большая фабрика? – продолжал свои расспросы итальянец.

– Да, одна из самых крупных в нашем департаменте… Она основана моим дедом… Это – колыбель нашей семьи, источник нашего благополучия. Вот почему отец мой, ныне глава банкирского дома, не хотел продавать ее и продолжает вести дело, хотя оно, как источник дохода, не особенно интересует его теперь…

– И вам поручено управление ею?

– Нет, у нас есть управляющий, который замещает моего отца… Я тут просто на правах хозяйского сына и не вмешиваюсь в производство… У меня есть лаборатория, и поскольку я химик, то провожу тут опыты… Но всякий в Аре вам скажет, что я не более чем любитель, что исследования мои несерьезны и что мои опыты никогда не окупятся… – Марсель непринужденно рассмеялся.

Красивый итальянец сказал своим певучим голосом:

– Да, сыновья богатых людей всегда возбуждают недоверие, никто не хочет видеть в них серьезных тружеников… Но из того, что человек не нуждается в деньгах, вовсе не следует, что он не способен работать по-настоящему…

– О, граф, что же будет тогда с бедняками?

– Но ведь вы сами относитесь с пренебрежением к своим исследованиям, хотя находите их интересными?

– Да, насколько вообще могут быть интересны опыты красильщика… Я вымачиваю шерсть в жидких красителях и стараюсь добиться прочной окраски, чтобы ткани потом не линяли от действия воздуха, дождя или света… Возьмите наши ткани, которыми обивают стены и мебель, – ведь они никуда не годятся! А старинные ткани сохранились до настоящего времени. Наши предки окрашивали ткани несравнимо лучше, а между тем химия служит нам теперь большим подспорьем… Вот, граф, область, в которой я подвизаюсь…

– Разумеется, это не философский камень! Но всякое исследование имеет свое значение… Что ж, вы добились удовлетворительных результатов?

Марсель насмешливо улыбнулся:

– Благодарен за внимание, граф, вы хотите польстить мне… Изобретатели, как известно, склонны говорить о своей работе, и вам хотелось бы отплатить любезностью за мое внимание к вашей сестре. Но вам было бы, полагаю, не особенно приятно, если бы я отнесся серьезно к вашему любопытству и повел бы вас осматривать мои образцы.

Итальянец опустил голову и произнес глухим голосом:

– Меня глубоко огорчает ваше недоверие… Я нахожу очень интересным все, что вы сообщили, и поскольку вы сомневаетесь в моей искренности, то убедительно прошу вас показать мне ваши работы… Впрочем, быть может, вы пошутили, и я вас не понял, не зная тонкостей языка… В таком случае прошу меня извинить.

– Нет-нет, я говорил совершенно серьезно, – сказал, смеясь, Марсель. – Но раз вы настаиваете, то потрудитесь следовать за мной. Я покажу вам свою лабораторию.

– Благодарю вас! – воскликнул Чезаро. – Я не решался беспокоить вас…

– Напрасно!.. Вы думали бы, пожалуй, что тут творятся чудеса, если бы я не показал вам свои жалкие труды… Только будьте осторожны, не испачкайтесь… Здесь не особенно чисто…

Молодой химик отворил дверь павильона и впустил графа в первую комнату, служившую ему кабинетом. Чезаро покраснел от волнения. Он пристально осматривался вокруг. На письменном столе в стиле Людовика XVI были разбросаны листы бумаги, покрытые цифрами, в ящиках виднелись коробки разных цветов, и на каждой красовалась этикетка. На другом массивном столе стояли склянки с надписями: серная кислота, нитробензин, пикриновая кислота, а рядом – целая серия хлоратов. Указывая на этот стол, итальянец спросил:

– А эти вещества не служат для окрашивания?

– Нет, – сказал Марсель уклончиво, – они предназначены для другой цели.

Когда гость протянул руку к одной из склянок, он воскликнул:

– Не прикасайтесь к этим сосудам!.. Лучше пойдемте сюда. – И химик отворил дверь в лабораторию.

Тут он усадил гостя в кресло и сказал:

– Здесь ничего не воспламенится и не взорвется.

– А в той комнате? – спросил итальянец.

– О, в той комнате можно, чиркнув спичкой, взорвать всю фабрику… и нас в придачу!

– Ах, черт возьми, я и тут не буду курить…

Гость внимательно всматривался в красивые образчики, которые показывал ему Марсель, и делал вид, что слушает его, но думал в это время о другом. Острые глаза его, полуприкрытые веками, словно искали то, на что намекнул Марсель. Но ничто в лаборатории не указывало на присутствие опасных веществ, необходимых для изготовления таинственного продукта…

– Я вас прошу, – сказал итальянец, – дайте мне немного этой прелестной шерсти. Сестра моя – большая мастерица в искусстве вышивания. Она соорудит из нее какую-нибудь чудную вещицу… Ее это развлечет, а вы увидите, как ваши краски засияют в художественном изделии.

– Я сам принесу вам этой шерсти, если позволите, – проговорил Марсель.

– Милости просим! К пяти часам мы всегда бываем дома. Только не откладывайте дела в дальний ящик, если хотите застать меня, ведь я собираюсь уехать вскоре, – любезно ответил гость.

– Я зайду завтра, если позволите.

– Прекрасно… До завтра!

Итальянец встал, прошелся по лаборатории и приблизился к окну, выходившему на реку:

– Ах, у вас тут под окнами река!.. Вы могли бы удить рыбу, не выходя в сад… Неужели вы не боитесь, что к вам могут забраться ночью? Стоит только злоумышленникам взять лодку, и они легко смогут проникнуть в этот павильон.

– С какой стати им сюда забираться! – воскликнул Марсель. – У меня ничего нет, и это всем известно… Впрочем, здешние жители очень честны.

– Но фабричные рабочие… Ведь среди них, вероятно, немало иностранцев?

– Нет, у нас иностранцев очень немного… Только несколько бельгийцев, кажется… Мы избегаем брать иностранных рабочих, потому что с ними трудно ладить, – пояснил молодой химик.

– Вы живете в этом павильоне?

– Нет, здесь нет жилых комнат, только какой-то жалкий чердак над лабораторией… Я живу в доме, что напротив особняка директора фабрики… Квартирка у меня маленькая, но очень уютная. В ней долгое время жил дядя Граф.

– Какой вы счастливчик, у вас есть родные! – сказал Чезаро печально. – Вот мы совершенно одиноки… Денежные дела совершенно рассорили нас с Бривиеска, а Виньола не имел родственников… Вот почему мы так привязаны друг к другу…

– Ваша сестра молода и красива, она снова выйдет замуж… – проговорил Марсель.

– Она пока не думает об этом… После всего, что ей пришлось перенести за время короткого брака, она жаждет только покоя… О, она столько выстрадала! Этот несчастный старец Виньола был безумным ревнивцем. Он не отпускал от себя жену ни на минуту… Правда, он оставил ей солидное состояние, но это недостаточное вознаграждение за те муки, которые она вынесла! Однако он умер, мир его праху!

– У сестры вашей есть дети? – осторожно поинтересовался молодой химик.

– Нет, сударь… И она ужасно сожалеет об этом, – печально проговорил гость.

Перед Марселем возник образ прелестной молодой женщины в трауре, одиноко гуляющей в лесу… Сколько ей лет? Никак не больше двадцати пяти… Бедняжка!..

Чезаро стал прощаться. Марсель проводил его до самой калитки и, пожимая руку, сказал с улыбкой:

– Итак, до завтра, граф!.. Прошу передать привет вашей сестре.

Простившись с итальянцем, Марсель направился к фабрике, но на полдороге встретился с ее директором. Карде был красен как рак и страшно взволнован.

– Ах, месье Марсель, – воскликнул он, – я шел к вам! Как я рад, что вы здесь!.. Вы можете лично убедиться в том, что у нас происходит, и написать господам Барадье и Графу.

– Что же случилось?

– Рабочие требуют сокращения рабочего дня и угрожают в противном случае стачкой.

– Вот так новость!

– Новость!.. Вот уже более трех недель как я слежу за происходящим… Я видел, что готовится бунт, но надеялся, что дело можно будет уладить… К сожалению, мои расчеты не оправдались…

– Возможно, их требования обоснованны? – поинтересовался Барадье-младший.

Директор с негодованием взглянул на хозяйского сына.

– Да разве такое возможно? Ведь все их стремления направлены на одно: максимально короткий рабочий день и насколько возможно большая оплата.

– Все люди стремятся к этому, – спокойно заметил Марсель.

– Ах, месье Марсель, хоть вы не говорите этого! – в сердцах воскликнул господин Карде.

– Почему?

– Потому что иначе нас бесцеремонно вышвырнут отсюда.

Марсель серьезно взглянул на директора:

– Я совершенно не разделяю ваших взглядов. Я полагаю, что, если бы относились к рабочим как к компаньонам, можно было бы добиться от них большего усердия и большей дисциплины…

– О, вы проповедуете социализм! – изумился директор фабрики.

– Нет, я отстаиваю только выгоды кооперации.

– А знаете, – сказал Карде, окинув Марселя насмешливым взглядом, – что, собственно, вызывает недовольство красильщиков? Эти рабочие, участь которых так вас беспокоит, – страшные лицемеры, они никогда не раскрывают своих истинных мыслей… Вы должны знать, что они возмущаются на своих тайных собраниях вашими изобретениями, это ваши новые способы окрашивания вызвали, собственно, их недовольство…

– Ах, болваны!

На лице Карде мелькнуло торжествующее выражение.

– Видите, я был прав. Они еще не ознакомились с ними, но полагают, что вы хотите внедрить их с целью сокращения рабочих… Вот и настаивают на необходимости стачки, чтобы добиться повышения заработной платы и сокращения рабочего времени.

– Люди, очевидно, заблуждаются. Стоит только разъяснить им цель моих исследований, тогда они поймут, что сделанные мной усовершенствования принесут им значительную выгоду… – с горячностью заговорил молодой человек.

– Они никогда не поверят этому. Но, если вы находите это целесообразным, соберите рабочих и поговорите с ними…

Марсель понял, что директор смеется над ним, что суть его речи сводится к следующему: «Пойди-ка потолкуй, голубчик, с этими господами, произнеси красивую речь, объясни им, что они должны усердно работать для того, чтобы ты в конце года получил хорошую прибыль, а они едва только не умерли бы с голоду. Постарайся убедить их в этом. Но могу тебя уверить, что, если ты не пообещаешь передать им свою фабрику и, пожалуй, необходимые капиталы для ведения дела, ты вряд ли добьешься у них успеха».

Марсель не стал более спорить. Он счел необходимым поддержать авторитет Карде в эту критическую минуту.

– Месье Карде, поверьте, я сделаю все, что вы найдете нужным для водворения порядка. Предоставляю вам действовать так, как сочтете правильным. Предупредили ли вы моего отца?

– Нет, я не имею обыкновения беспокоить моих патронов при каждом возникающем затруднении. Если положение осложнится, я еще успею это сделать.

– Прекрасно… Подождем.

В это время граф Чезаро Агостини подходил к своей вилле. Миновав сад, он вошел в маленькую гостиную на нижнем этаже, где на кушетке лежала молодая женщина в трауре, рассеянно листая какой-то роман. Золотистые лучи заходящего солнца освещали ее лицо. Высоко поднятые волосы придавали тонким чертам энергичность, живой, твердый взгляд нисколько не напоминал робкого взора печальной вдовы, с которой Марсель встретился накануне в лесу. На пунцовых губах мелькала торжествующая улыбка. При звуке шагов Чезаро молодая женщина бросила книгу и, вскочив на ноги, воскликнула:

– Вот вы и вернулись, мой дорогой! Что же? Довольны вы результатом визита?

– Насколько возможно. Я видел нашего голубя. Он сам подставляется… Ощипать его вам будет не особенно трудно, София.

Она расхохоталась:

– И прекрасно… Ведь я ищу не славы, а успеха… Так почва уже подготовлена?

– Мне кажется, что здесь у него нет никаких развлечений и что ваше появление в лесу произвело на него очень сильное впечатление.

– Так он приедет?

– Да, он обещал зайти завтра. Я сказал, что уезжаю… Вы можете свободно развернуть тут все свои таланты… И смотрите не промахнитесь, как в последний раз…

– Ну, в тот раз так получилось только благодаря дурацкому упрямству Ганса. Если бы он предоставил мне вести дело до конца, ручаюсь, генерал преподнес бы мне свои формулы, стоя на коленях… Но Ганс потерял терпение, а старик Тремон, несмотря на всю свою любовь, был очень подозрителен. Кончилось тем, что друг наш потерял одну руку, а наши жизни повисли на волоске. Но глупее всего то, что генерал сказал Гансу, показывая тому сундучок: «Хороший сундучок работы Фише, с прекрасным, чрезвычайно сложным замком, который, впрочем, совершенно лишний… Смотрите, друг мой, открыть его невозможно без моего разрешения… тут все мои тайны… Весь вопрос в том, как его открыть… Это может стоить жизни…» Да, он был прав, старик Тремон: его сундучок был чем-то вроде бомбы… нужно было знать его секрет… И Ганс, действительно, боялся этого… Он из осторожности вышел на крыльцо и там занялся вскрытием сундучка… Ах, caro mio[4], какой страшной силы был этот взрыв! Я уже подъезжала к Парижу… Дверцы кареты от него задрожали. Я подумала: Ганс разрушил все!.. И действительно, дом был разрушен до основания. Непонятно просто, как Ганса нашего не разнесло на куски!

– Но раз он открыл замок, как мог произойти взрыв? – удивился итальянец.

– Он произошел именно в тот момент, когда открылась крышка сундучка. Верно лишь то, что в то же мгновение сундучок, порох, дым, рука Ганса и все наши надежды взлетели на воздух. Нужна была гигантская сила воли Ганса, чтобы не попасться в руки людям, стекавшимся со всех сторон на место происшествия… Можете себе представить, в каком состоянии я была, пока не убедилась, что Ганс в безопасном месте!..

– Да, София, нужно признать, что вы умная и необыкновенно смелая женщина… Но теперь необходимо скрутить этого наследника Барадье и Графа.

– Положитесь на меня… Он показался мне очень милым…

– Он недурен собой… Смотрите не влюбитесь в него! – игриво проговорил сообщник баронессы.

Она рассмеялась:

– О, мне теперь не до того, Чезаро… И разве так легко найти вам замену?

Красавчик итальянец покачал головой:

– Вы такая странная, София… Вас всегда прельщает то, что другим кажется недоступным.

– Что это? Сцена ревности? Между нами, Чезаро? – спросила с иронией София. – Разве мы не достаточно знаем друг друга? Разве я буду ревновать вас в тот день, когда женю на дочери миллионера Лихтенбаха? Ведь вы будете жить с другой женщиной!.. Но что мне до этого, раз я знаю, что сердце ваше принадлежит мне? Можете ли вы быть на меня в претензии за то, что я отдамся Марселю, чтобы овладеть всем тем, что принадлежит ему? Красота моя, голубчик, – капитал, который должен приносить самые высокие проценты. Самое важное для вас – получить дивиденды… А для этого закройте глаза и предоставьте мне действовать. Впрочем, вам ничего другого и не остается… Я всегда делала только то, что мне нравилось… И более сильные люди, чем вы, не могли меня поработить…

– Ну ладно, успокойтесь, моя красавица! Вот вы уже готовы накинуться на меня… У вас железная воля, София! – примирительно проговорил Чезаро.

– Да, и в настоящее время она направлена исключительно на то, чтобы опутать молодого Барадье.

– Бедняга!.. Вам нетрудно будет достигнуть этого.

– Вам, кажется, его жаль? – удивленно спросила коварная красавица.

Оба расхохотались.

– А вы осмотрели помещение? – продолжила она.

– Да, это не составило труда, – самодовольно ответил ее сообщник.

– Что же вы там видели?

– Изрядное количество паутины, множество разбитых склянок и чаши с разноцветными жидкостями, в которых вымачивается шерсть.

– И ничего такого, что напоминало бы пресловутый порох?

– Решительно ничего. Должен сказать, что в одной из комнат павильона молодой Барадье предупредил, что если я прикоснусь к одному из флаконов, стоящих на столе, то может случиться несчастье… Значит, именно там он производит свои опасные опыты… В соседней комнате нет ничего подозрительного. Он сказал: «Здесь вы можете курить, если вам угодно, – это неопасно…»

– Нужно принять это к сведению.

– Вы думаете отправиться к нему?

– Я думаю обо всем и ни о чем, друг мой. Разве можно предвидеть, к каким средствам придется прибегнуть, чтобы достичь цели? Предусмотрительность требует, чтобы всегда было кое-что в запасе, чтобы не попасть впросак. Я обязалась раздобыть формулы взрывчатых составов генерала Тремона, и я добьюсь успеха любыми средствами. Я не хочу оказаться бесполезной для моих заграничных друзей… Ведь вы знаете, как важна для меня их поддержка. Пока она неколебима, барон Гродско меня не беспокоит, но как только я лишусь этой поддержки, я погибла…

Чезаро взглянул с удивлением на молодую женщину.

– А, вы, кажется, взволнованы? Так вы все-таки боитесь его?

– Я не боюсь никого на свете, вы прекрасно это знаете. Но Гродско – ужасный человек, в особенности когда не пьет.

– Что, впрочем, бывает редко… И, вероятно, он пьет, чтобы забыть вас, София?

– Весьма возможно.

– Он страстно любил вас, не правда ли?

– Как и все…

– Сколько времени вы с ним не видались? – не унимался итальянец.

– Несколько лет.

– И он постоянно живет в Монте-Карло?

– Зимой, а летом – в Вене. Но вино не лишает его ясности мысли, так что он может играть, – ответила баронесса.

– И ему везет?

– По временам да. Но не все ли ему равно?

– Счастливец! Он так богат, что для него это безразлично.

– Ему принадлежит целый округ в Моравии: леса, горы, деревни… Из его лесов поставляют лучшие мачты в Европу… Горы все в медных и свинцовых рудниках…

– И вы бросили этого набоба?

– Да, голубчик, причем ради мальчишки, у которого не было ничего, кроме красивой рожицы.

– А как Гродско отнесся к этому? – продолжал Чезаро свои расспросы.

– Он пустился в погоню и убил бедного юношу.

– А вы?

– Я добралась до границы, где ждала возлюбленного…

– И вместо него появился Гродско? И последовало объяснение?

– Да. Мне пришлось ударить его ножом, лежавшим на столе, за которым я только что завтракала.

– Восхитительно! Что же, он помирился с вами?

– Нет. Он связал меня и привез в Вену в своей карете. Тут мне удалось бежать от него благодаря своим связям… Мне нелегко далась свобода, но с тех пор я могла, не опасаясь ничего, беспрепятственно делать все, что мне хотелось…

– Не скажете ли вы имя той особы, которая вас выручила? Неужели вы не доверяете мне, София?

– Я никому не доверяю, голубчик… Даже себе… Я могла бы сочинить целую историю, сказать, что меня спас министр, или великий герцог, или какой-нибудь иностранный посол… Но я не хочу вас обманывать… Вы понимаете, что у меня есть обязательства перед моими спасителями и что они до сих пор пользуются моими услугами.

– И все же они получили больше, чем могли дать! Такая союзница! Да может ли кто-нибудь на свете сравниться с вами? Вы непобедимая соблазнительница, ни одно существо на свете не устоит перед вами. Всякое предприятие должно увенчаться успехом, если вы поддержите его. Ваша власть, София, безгранична…

На губах молодой женщины мелькнула горькая улыбка, и лицо ее обрело угрожающее выражение.

– Вся власть моя основывается на безграничном презрении к людям. Я видела, как самые храбрые из них, смело глядевшие в глаза смерти, дрожали от страха при мысли, что могут лишиться некоторых житейских благ; как самые неподкупные шли на компромисс под гнетом нужды… Достаточно женской улыбки – и самый честный человек превращается в вора… Достаточно возбудить ревность – и самый кроткий из людей готов пролить кровь ближнего.

– Вы не признаете добродетели на земле? – спросил итальянец.

– Люди добродетельны только тогда, когда не представляется случая быть подлыми. Да, Чезаро, душа человеческая – это почва, вполне подготовленная для преступления и порока. Вопрос только в том, будет ли брошено в нее семя… Как вы верно заметили, мой милый, мне нет равных в искусстве соблазнения… И теперь душа Марселя Барадье станет полем для моих экспериментов.

– Я очень рад за него…

– Если бы он оставался простым фабрикантом или банкиром, он мог бы прожить спокойно свой век. Но он вздумал заниматься химией, и это обернется для него погибелью.

Солнце скрылось за холмами, в маленькой гостиной стало темнеть… Силуэты Софии и Чезаро смутно проступали в сумерках, голоса их звучали все глуше… Наконец, молодая женщина поднялась со словами:

– Ну, хватит философствовать. К чему все это? Слова, одни слова, друг мой! Счастье улыбается не тем, кто говорит, а тем, кто действует…

VII

Уже недели две прошло с тех пор, как Бодуан поселился на фабрике, и каждый день он с тревогой искал причину странного возбуждения молодого Барадье. Марсель, проводивший прежде большую часть дня в павильоне, работая или мечтая, стал выходить из дому после завтрака и возвращался только поздно вечером. Лаборатория была заброшена, фабричные дела полностью доверены Карде. Но особые подозрения у Бодуана возбуждало то обстоятельство, что юноша забросил свой простой деревенский костюм и стал тщательно заниматься туалетом. Выражение лица его изменилось; глядя на его сияющие глаза и счастливую улыбку, Бодуан думал: «Тут непременно замешана женщина!»

Он успел изучить эти угрожающие симптомы, наблюдая за генералом Тремоном. Он знал это лихорадочное возбуждение, заметное в каждом движении, знал эту нервную походку. Да, тут не могло быть сомнения… Но как умудрился он воспылать страстью в этом захолустье? Вот это-то Бодуан и решил выяснить.

Он познакомился с хозяином гостиницы «Золотой лев» и за стаканом вина расспросил его относительно хорошеньких местных и приезжих дам. Но из ответов хозяина убедился, что в самом Аре не было ни одной женщины, способной зажечь пылкое сердце Марселя. Оставалось обследовать окрестности…

– Есть молодая парочка, – сообщил хозяин гостиницы, – на вилле «Утес»: молодой человек и дамочка. Но они в глубоком трауре, не бывают в городе и ведут очень замкнутую жизнь. Они раза три брали у меня экипаж для прогулок. Молодая женщина никогда не бывала в Аре, и я не знаю, хороша она или безобразна. Кучер мой говорит, что оба очень печальны и говорят друг другу «вы». Он полагает, что они – брат и сестра… Во всяком случае, это иностранцы.

Бодуан не мог добиться более точных сведений, но и этого было достаточно. Траур и печальное настроение молодой женщины не могли защитить Марселя от любви… К тому же Бодуан вообще не доверял молодым парочкам, выдающим себя за брата и сестру, и недолюбливал иностранцев.

На следующий день хозяин «Золотого льва» сказал ему:

– Могу сообщить вам новость с виллы «Утес»: молодой человек уехал сегодня утром… Он заказал у нас карету, чтобы отправиться на вокзал. Наш кучер сдавал его багаж… Он держит путь в Париж. Молодая дама теперь на вилле одна…

Добровольный сыщик обратил внимание на то, что в этот вечер хозяин его вернулся позднее обыкновенного и что пиджак, который он снял, был покрыт частичками мха: по-видимому, владелец его сидел долгое время в лесу. На следующий день Бодуан вышел из дому раньше своего господина и расположился в трактирчике у Арских ворот, откуда была видна вся дорога от Ара до Боссиканского леса. Не прошло и получаса, как он увидел Марселя в элегантном сером костюме, в перчатках и новой соломенной шляпе. Лицо его было оживленно, глаза блестели. Бодуан подождал еще немного и потом осторожно последовал за своим господином.

Тот, действительно, направлялся к вилле «Утес». С того дня, как он встретился с госпожой Виньола, в жизни его произошел полный переворот. Он не думал больше ни о своей лаборатории, ни о фабрике, ни о своей семье – образ прекрасной итальянки всецело овладел его душой. Несколько часов, проведенных им в обществе молодой женщины, решили его судьбу. Она была так обаятельна, так скромна, так сдержанна, что даже Чезаро, прекрасно ее знавший, смотрел на нее с изумлением. По просьбе брата мадам Виньола уселась за рояль и весьма задушевно исполнила несколько далматских песен. Она была очень музыкальна и обладала прекрасным голосом. Марсель был потрясен. Он сам прекрасно играл на рояле и предложил аккомпанировать мадам Виньола. У него было много нот в фабричной квартире, и он пообещал принести их с собой. По его настоянию Чезаро отложил еще на день свой отъезд. Весь следующий день троица провела в Боссиканском лесу, выискивая тенистые тропинки в чащах, отдыхая на лужайках и дружески беседуя. К вечеру Чезаро сказал Марселю, обращая его внимание на розовое оживленное личико сестры:

– Посмотрите, как благотворно действуют на нее развлечения. Ее сегодня просто не узнать. Ах, если б она могла хоть несколько часов в день не думать о своем горе, она скоро поправилась бы!

– Не уезжайте! – воскликнул Марсель.

– О, я не умею ее развлекать! – сказал красавчик итальянец, но, точно спохватившись, прибавил: – Видите ли, посторонним легче, чем родным, отвлечь больного от его грустных мыслей…

– Но ваша сестра не больна… Посмотрите, как бодро она шагает по крутой тропинке.

– Да, ее поддерживает теперь нервное возбуждение… А вечером она будет грустна и подавлена. От нее не добьешься ни словечка.

– Если бы вы разрешили заходить к ней по вечерам, я постарался бы ее развлечь.

Итальянец с жаром пожал руку Марселю.

– Как вы добры!.. Благодарю вас… Но боюсь, что бедная Аннетта скоро утомит вас… Это капризный ребенок… Вы совсем ее не знаете…

Он не договорил: мадам Виньола подбежала к мужчинам и спросила своим мелодичным голосом:

– О чем это вы совещаетесь, господа?

– Ваш брат, сударыня, – сказал Марсель, – передает мне свои права до его возвращения. Он поручает мне с завтрашнего дня следить за вашим настроением и здоровьем… Я беру на себя большую ответственность, и потому вам придется подчиниться моему деспотизму.

Она с минуту точно обдумывала что-то, затем лицо ее приняло серьезное выражение.

– Да, Чезаро прав, – произнесла она вкрадчиво, – не оставляйте меня… Когда я одна, меня преследуют ужасные мысли… Будьте моим другом, месье Марсель… Чезаро скоро вернется, и мы снова будем гулять втроем… А до его возвращения приходите ко мне, вы всегда будете желанным гостем.

На другой день, после отъезда графа Агостини, Марсель подходил к вилле «Утес». Войдя в садик, он остановился: окна были открыты настежь, и из гостиной лился дивный голос мадам Виньола. Марсель прислушивался с трепетом к страстным звукам кантилены Маракчи «Цыгане», исполненной невыразимого чувства. Но вот голос оборвался, послышались рыдания… Молодой человек бросился через сад в гостиную. Мадам Виньола сидела у рояля и, опустив красивую голову на руки, громко рыдала. При появлении Марселя она вскочила, провела рукой по лбу и, словно сконфуженная тем, что выдала себя, протянула руку гостю.

– Извините меня… Мне не следует петь, когда я одна… Эти мелодии разрывают мне сердце…

– Боже! Да что с вами? Скажите… Доверьтесь мне!..

– Нет-нет… Не спрашивайте меня.

Она захлопнула крышку рояля и, силясь улыбнуться, сказала:

– Не будем говорить обо мне, месье Марсель… Поговорим о вас… да что это вы так разгорячились? Вы, вероятно, слишком быстро шли… Вот теперь я буду бранить вас за такое неразумное поведение… Но здесь холодно и сыро… Пойдемте в сад.

Он покорно последовал за ней. Пройдясь по аккуратным аллеям садика, они уселись под цветущими сиреневыми кустами и, наслаждаясь их душистой тенью, предались задушевной беседе.

Бодуан все время следил за своим господином. Он обошел виллу по тропинке, вившейся за оградой, и примостился на холмике за садом, в чаще деревьев, откуда мог обозревать часть сада. Сиреневые кусты, под которыми сидели Аннетта и Марсель, находились у подножия холма, служившего Бодуану наблюдательным пунктом. Молодые люди сидели спиной к нему на расстоянии тридцати метров.

«Кто эта женщина? – думал Бодуан, глядя на собеседницу Марселя. – У нее моложавый вид и прелестная фигура. Удивительная способность у месье Марселя отыскивать хорошеньких женщин! В этой глуши задолго до начала сезона на горизонте показывается первая женская юбка, и наш охотник сразу наталкивается на нее… Не прошло и недели, как я заметил первые признаки тревоги, а он тут стал уже своим человеком… Да, он времени не теряет!.. Но как знать? Быть может, ему помогли, подталкивали, направляли? Чего ради приехала сюда эта молодая иностранка и чего ради она сблизилась с молодым господином? О чем они беседуют? Не о делах же, конечно? Так, стало быть, о любви… Но любовь – это приманка. Рыба видит лишь ее. Она почувствует крючок, когда будет уже поздно…»

Наконец молодые люди поднялись. Аннетта повернулась лицом к Бодуану. Он с восторгом смотрел на нее, пораженный ее красотой. Но он должен был признать, что никогда не видел этого лица. Впрочем, он видел ту, в Ванве, в сумерках, и единственными ее приметами, оставшимися в его памяти, были своеобразный аромат ее духов и голос, все еще порой преследовавший его. Он подумал: «Если бы я мог услышать ее, я бы ее узнал…» Молодые люди шли медленно, и добровольный сыщик чуть не вскрикнул от радости, когда они завернули в крайнюю аллею, что шла вдоль ограды сада.

– А теперь, когда вы свободны, – произнес Марсель, – не желаете ли вы осуществить свою давнишнюю мечту?

Молодая женщина ответила вкрадчивым голосом:

– Ради чего? Теперь я стара… Мне двадцать семь лет… Жизнь моя кончена. Успехи на сцене меня теперь не прельщают… Петь в театре, выставлять себя под взгляды толпы… О нет, нет, я и не думаю об этом!..

– Но вы имели бы оглушительный успех!

– Кому он нужен?

Парочка прошла мимо Бодуана, и он вынужден был признать, что этот голос нисколько не похож на голос той, появление которой всегда влекло за собой смерть. Молодые люди вошли в дом, и вскоре Бодуан услышал звуки рояля и страстный голос молодой женщины, нарушавший лесную тишину. Преданный слуга сошел с холма и побрел по дороге в Ар. Проходя мимо телеграфа, он зашел туда и отправил телеграмму следующего содержания: «Господину Лафоре. Военное министерство, улица Св. Доминика, Париж. Приезжайте в Ар, близ Труа. Спросите меня на фабрике. Бодуан».

Сделав это, он вернулся домой. К семи часам явился Марсель, пообедал молча и тотчас же удалился в лабораторию, и Бодуан до глубокой ночи слышал, как он нервно расхаживал по кабинету.

В то же время мадам Виньола, сидя в своей маленькой гостиной с сигаретой, гадала на картах под руководством своей любимой горничной. Это была изящная худощавая брюнетка, уже около десяти лет не разлучавшаяся с Софией. Милона – так ее звали – родилась в Карпатах, в цыганском таборе. Мать ее умерла на краю оврага, оставив двенадцатилетнюю девочку на попечение цыганского барона, племянник которого, очарованный грацией сиротки, собирался овладеть ею.

Остановившись проездом в Триесте, София увидела однажды из окна сцену, разыгравшуюся между Милоной и ее воздыхателем: девочка упорно отказывалась следовать за ним, несмотря на вмешательство других цыган, поддерживавших товарища. Тогда цыганский барон, красивый старик с седыми кудрями, подошел к спорившим. София, облокотившись на подоконник, наслаждалась этим зрелищем, испытывая симпатию к гордой девочке, не желавшей подчиниться мужскому капризу. Она, по-видимому, понимала язык этих людей и улыбалась их образным выражениям.

«Милона, – сказал почтенный патриарх, – ты поступаешь нехорошо. Ты отталкиваешь Замбо, который любит тебя, только потому, что поддалась сладким речам того маленького венгерского гусара, который провожал тебя вечером. Между тем ты знаешь, что это – враг наш, что он возьмет тебя и потом бросит без всякого вознаграждения за твою любовь… Мать твоя, умирая, поручила тебя мне, я кормил тебя, я научил тебя гадать на картах, читать будущее по линиям руки, составлять любовные напитки. Неужели ты будешь так неблагодарна и откажешься выйти замуж за моего племянника Замбо?» – «Я не люблю его», – сказала резко девочка. «Но он любит тебя!» – «Мне это безразлично». – «Но если ты не уступишь ему, он убьет тебя». – «Это мое дело». – «Так ты собираешься оставить табор?» – «Да, мне надоело питаться краденым и ходить в лохмотьях». – «Так откупись, если хочешь свободы». – «У меня нет денег. Подождите немного, гусар даст целую пригоршню».

При этих словах Замбо с ревом бросился к девочке: «Пусть это будет твоим последним словом!» И, взмахнув длинным ножом, он хотел убить Милону. Но в эту минуту из окна, возле которого сидела София, раздался пронзительный свист. Баронесса привлекла внимание цыган, заговорив на их языке: «Если вы не прекратите этот скандал, я позову полицию! Ты требуешь денег от этого ребенка, старик?» – «Да, ваша светлость». – «Сколько?» – «Двадцать дукатов». – «Вор!» – «Не меньше двадцати дукатов!»

Кошелек упал к ногам патриарха, который схватил его с ловкостью акробата. Пересчитав деньги, он отвесил низкий поклон баронессе и сказал Милоне: «Поблагодари свою благодетельницу. Она заплатила за тебя, теперь ты свободна».

«Иди сюда, крошка!» – крикнула София.

Милона, преследуемая проклятиями сконфуженного жениха, бросилась в гостиницу. Окно захлопнулось, в то время как цыгане старались убедить Замбо, что другую девочку найти легче, чем деньги, и что если ему не посчастливилось в любви, зато, по крайней мере, их табор обеспечен на год…

Милона с первого же дня страстно привязалась к своей спасительнице и усердно помогала ей во всех ее предприятиях. За исключением страшных тайн, которые баронесса не доверяла никому, она хорошо знала всю жизнь своей госпожи. София выпустила синюю струйку дыма и с недоумением посмотрела на карты.

– Король червей, девятка пик и валет треф, – проговорила горничная, указывая пальцем на карты. – И вот дама треф, валет червей и семерка пик… Ответ все тот же: вас ожидает неудача.

София подняла взгляд на девушку и сказала:

– Но мне нужен успех… Нужен, понимаешь, Мило!

В голосе ее теперь не было и следа итальянского акцента.

– Не хотите ли сделать опыт с водой?

– Да, мы давно уже его не делали.

Милона взяла стеклянную вазу, в которой стояли цветы, бросила букет на пол и погасила свечи в канделябре, оставив только одну. Вазу она поставила на стол так, чтобы она освещалась сзади. Потом вынула одну из длинных золотых булавок, поддерживавших ее шиньон, и, усевшись на табурет, опустила булавку на дно вазы. Затем, вертя ею в воде, она затянула необычную песню. В освещенной воде показались цветные полосы. Обе женщины следили с вниманием за этими подвижными линиями, за алмазными каплями, за блестящими спиралями воды, приведенной в движение золотой булавкой. Милона пела: «Вода полна тайн и сомнений, свет один дарует уверенность и правду. Пусть свет проникнет в воду и вырвет у нее ее тайну… Вертись, игла! Свети, луч! Разделись, вода!»

– Смотри, Мило, смотри, – вскрикнула в волнении София, – вода краснеет… В волнах ее будто светится кровь…

Милона перестала петь.

– Кровь – это сила и жизнь, кровь мозга – это победа, кровь сердца – это любовь. Вертись, игла! Красней, кровь! Дай победу и любовь!

Стоя на коленях у стола, София напряженно следила за хрустальной вазой.

– Смотри, смотри, – воскликнула опять София, – вода позеленела! Она сверкает как изумруд…

– Изумруд – цвет надежды, а надежда – радость жизни… Вертись, игла! Позеленей, вода, как глаза тех сирен, за которыми идут на смерть!

Милона вынула свою булавку. Успокоившись, вода приняла сначала сероватый оттенок, потом потемнела…

– Мило! – вскрикнула с ужасом София. – Теперь вода черного цвета!.. Кто же умрет?

Горничная не отвечала, она зажгла свечи в канделябрах, взяла хрустальную вазу, вылила воду за окно, потом, плюнув с ожесточением, вскрикнула:

– Пусть умрет тот, кто вам помешает! Судьба предвещает вам любовь, счастье и смерть. Вы имеете право отказаться от затеянного предприятия. Карты предвещают неудачу, вода предвещает смерть… Кому? Этого мы не можем знать… Остановитесь, пока еще возможно.

София в раздумье ходила по комнате.

– Веришь ли ты в свои предсказания? – спросила она.

– Да.

– Они всегда сбывались?

– Да.

– А тот старик в Триесте, у которого я тебя выкупила и который научил тебя читать по картам, воде и по огню, – верил он в свое искусство?

– Да.

– Видел ли он, видела ли ты когда-нибудь, чтобы те, которым делали неблагоприятные предсказания, отказывались от своих замыслов?

– Когда они были трудновыполнимы и значительны – никогда!

– Другими словами, люди смелые не хотели внять голосу разума и пытались побороть судьбу?

– Да.

София закурила сигарету:

– Видишь ли, Мило, в жизни интересно лишь то, чего нелегко достигнуть. Неужели человек с душой властелина должен жить как простой буржуа? Нет, нужно повиноваться своему инстинкту, проявлять свою волю. Ты знаешь меня, Мило, знаешь, что я не останавливаюсь ни перед чем, раз я приняла решение.

– Но, если вы так тверды в своих замыслах, зачем вы обращаетесь к картам, зачем хотите узнать тайны воды?

София улыбнулась:

– Ты права, моя крошка. Но, видишь ли, человек по природе склонен к страху и суеверию. Нужно сделать уступку общечеловеческой слабости, Мило, и тем не менее не отказываться от своей воли.

– И все это связано с молодым человеком, которого привел сюда Агостини?

– Агостини привел его сюда по моему требованию. Ведь ты знаешь, что он беспрекословно мне повинуется.

– О, он никогда не станет прекословить, но в один прекрасный день не захочет больше повиноваться вам.

– Ты не любишь бедного Чезаро…

– Он лгун и трус.

– Он любит меня.

– А вы-то любите его?

– Не знаю… И почему ты считаешь его трусом? Ведь ты знаешь, как храбро он дрался в Палермо с маркизом Бельверани.

– Потому что маркиз был слабее его и дал ему пощечину в клубе в присутствии пятидесяти человек, обвиняя в мошенничестве… И действительно, он мошенничал в картах.

– Теперь, когда Чезаро убил маркиза, этого никто не скажет. Да и лучшим доказательством, что он не мошенничает, может служить то, что он постоянно проигрывает.

– Да, вам это хорошо известно!..

– Ах, Мило, что бы я стала делать с деньгами, если бы он не брал их у меня?

– Это верно… Деньги должны служить только для удовлетворения капризов… Сами по себе они не лучше простых камней, валяющихся на дорогах… А тот юноша, который бывает здесь, даст вам денег или будет брать их у вас?

– Он не принял бы у меня денег, Мило, – рассмеялась София. – Ты – настоящий варвар, крошка… ты не знаешь, что есть честные люди, которых нельзя соблазнить деньгами… Таких приходится соблазнять иным способом.

– Так вот почему вы поете, когда он тут? Вы сведете его с ума, как и других… Жаль… Он такой милый и лицо у него такое кроткое!

– Да, он прелестен. Но он – наш враг, и, если бы он узнал, кто я и чего добиваюсь, я оказалась бы в величайшей опасности.

– Так Агостини привел его сюда с тем, чтобы вы погубили его?

– Да…

– И он успел уже влюбиться в вас?

– До безумия… Мне стоит лишь произнести слово, и он бросится к моим ногам.

– О, ваша власть над людьми беспредельна. Но берегитесь: в один прекрасный день вы сами попадетесь. И это будет ужасно!

– Я уже любила раз, ты это знаешь. Любовь ничего больше мне не даст.

– Вы никогда не любили сердцем.

– Ты этого знать не можешь.

– Если все те, которых вы любили, становились вашими жертвами, значит, вы никогда не любили. Истинная, чистая любовь не может быть палачом, она хранит любимого, жертвует всем для него. Но вы всегда имели дело с авантюристами и обращались с ними так, как они заслуживали… В тот день, когда вы решитесь выгнать Агостини, позвольте мне открыть ему дверь… Это доставит мне величайшее удовольствие.

– Этот день еще не настал.

– Тем хуже… Но позвольте мне пойти запереть ставни, баронесса… Я больше вам не нужна?

– Нет. Погаси везде огонь. Я буду писать письма. Ты услышишь, когда я буду подниматься наверх.

Она уселась за свой письменный стол, развернула изящный бювар с баронским гербом и стала быстро строчить на душистой бумаге своим крупным мужским почерком:

«Милый мой Чезаро, я не теряла времени со дня вашего отъезда и надеюсь, что вы тоже не сидели сложа руки. Сообщите, как идут ваши дела с Лихтенбахом. Здесь – полный разгар любви. Наш юный Марсель явился сегодня в самом восторженном настроении и застал меня рыдающей. Милона, поджидавшая его, сидя на ограде сада, сообщила мне, что он идет, и я разыграла перед ним с грандиозным успехом знаменитую сцену отчаяния. Он обезумел от скорби при виде моих слез. Вы знаете, что я могу плакать в любое время и что в такие минуты я бываю очаровательна. Он с радостью выпил бы мои слезы. Но он и без того был достаточно опьянен, и я увела его в сад, чтобы дать успокоиться. Мы сидели на скамейке под сиреневыми кустами и беседовали. Это настоящий ребенок, простота и кротость его просто смущают меня. Нельзя считать особой заслугой победу над таким невинным младенцем… Овечка сама подставляет шею под нож… И мы овладеем нашими формулами – добром или силой, – не сомневаюсь теперь в этом. Впрочем, я прекрасно себя чувствую в этом заброшенном углу и ни минуты не скучаю. Давно уже мне не удавалось так спокойно предаваться размышлениям о смысле жизни вообще и моей в частности. Боюсь, что все блага, ради которых я доселе жертвовала своей жизнью, составляют только одну из ее сторон и что есть другие, более прекрасные и более ценные, о существовании которых я не подозревала. Сегодня вечером, слушая трогательные рассказы Марселя о его отце, сестре и матери, я испытала глубокую тоску. Все это – добрые, честные люди, безгранично любящие друг друга, готовые принести один ради другого всевозможные жертвы. Правда, их жизнь крайне проста, но она, несомненно, дает им счастье… Лишь Марсель несколько смущает семейное спокойствие. Периодически отец грозит ему проклятием, когда он проиграет деньги банкира или растратит их в обществе какой-нибудь легкомысленной дамочки. Бедный юноша предается отчаянию в течение целой недели, удаляется в Ар и тут изводит себя, работая с утра до ночи в лаборатории или вступая в споры с директором фабрики, с которым, очевидно, нелегко ладить. Во время этих периодов раскаяния и были сделаны разные интересные открытия относительно окрашивания шерсти и другие технические изобретения, с которыми он подробно меня ознакомил. Но все же он очень мил и наивен, и в нем много огня. Представьте, он прямо спросил меня, сколько мне лет! Бедный малый, я, оказалось, старше его… быть может, он подумывает о женитьбе… Поспешите, милый Чезаро, приготовить все бумаги мадам Виньола на этот случай… Но нет, успокойтесь, все это – шутки, не вздумайте ревновать меня к этому мальчику. Я веду его на ниточке, которой он не замечает, к полному подчинению. И когда он передаст мне свой секрет, я тотчас же исчезну. Как только я сброшу траурные одежды мадам Виньола, я снова превращусь в высокомерную баронессу Софию, в которой он никогда не узнает свою сентиментальную, плаксивую возлюбленную. Вы видите, я прямо иду к намеченной цели, берите и вы пример с меня. Маленькая Лихтенбах будет архимиллионершей… Уж ради этого можно признаться ей в любви. Шлю вам тысячу поцелуев. Ваша София».

Она запечатала письмо, сдерживая зевоту, взяла сигарету и собиралась подняться в спальню, когда три легких удара в ставни заставили ее вздрогнуть. Сдвинув брови, женщина прислушалась. Минуту спустя стук повторился. Она выдвинула ящик стола, схватила револьвер и, подойдя к окну, приотворила его.

– Кто там? – спросила она со своим итальянским акцентом.

Глухой голос ответил:

– Это я, Ганс. Не бойтесь, София.

Баронесса побледнела и, спрятав револьвер в ящик, вышла из гостиной. Подойдя ко входной двери, она отодвинула засов и впустила высокого, плотного мужчину. Не произнося ни слова, проводила его в гостиную и заперла за ним дверь. Только тут он сбросил с головы широкую войлочную шляпу, прикрывавшую его наглое грубое лицо. Это был широкоплечий мужчина атлетического телосложения. Рыжая борода скрывала нижнюю часть лица, зеленоватые глаза горели. Он опустился в кресло и, пристально взглянув на Софию, спросил:

– Кто здесь живет с вами?

– Милона.

– Где же Агостини?

– Уехал в Париж. А вы откуда явились?

– Из Женевы. Лихтенбах послал мне ваш адрес.

– Как вы сюда проникли?

– Через ограду.

– С вашей раненой рукой?

– Рука моя здорова.

Он протянул ее со зловещей улыбкой. Рука была цела, на ней была перчатка.

– Швейцарцы, – продолжал он, – весьма ловкие механики. Они соорудили для меня суставчатое предплечье, действующее как природное. Кисть стальная… Удар этой руки может убить человека… – Он вздохнул. – Все-таки она не заменит прежней… Она не будет делать всего, что делала та, но те, кто отнял ее у меня, не унесут ее с собою в рай. Они поплатятся за мою плоть и кровь!

Лицо его приняло свирепое выражение, и зубы заскрежетали. София спросила резким тоном:

– Разве вы не получили плату заранее? Когда вам оторвало руку, генерал Тремон уже был мертв. Быть может, он отомстил за себя.

– К черту этого старого упрямца! Ему стоило только покориться, когда вы так мило расспрашивали его о секрете сундука, и все обошлось бы.

– Ганс, вы слишком торопились, вы нарушили все мои планы. Если бы вы предоставили мне еще недельку, несчастный безумец выдал бы мне свою тайну. Вмешательство ваше заставило его быть настороже, он стряхнул с себя чары, и все погибло.

– Черт возьми, не высказывайте мне упреков, София! Ошибка стоила мне довольно дорого. Но как здесь идут ваши дела?

– Если вы предоставите мне полную свободу действий, я добьюсь успеха.

– Прекрасно. Действуйте, но я, со своей стороны, готовлю маленькое, не совсем бесполезное развлечение… Оно доставит удовольствие Лихтенбаху.

– В чем дело?

– Вот уже две недели как мои люди подстрекают рабочих фабрики Барадье и Графа к бунту… Я собираюсь поставить всю фабрику вверх дном… Не знаю, кто там подначивает этот народ, но они отлично ведут игру Лихтенбаха.

– Лихтенбах – трус! Он опять сделает какую-нибудь глупость. Я послала к нему Чезаро, чтобы следить за ним и поухаживать за его дочкой…

– Видите ли, акции Общества по производству взрывчатых веществ благодаря ловким маневрам Лихтенбаха пали так низко, что он уж собирался скупить их, как вдруг на бирже неизвестные стали покупать их нарасхват. Лихтенбах упорно держался, но оказалось, что он имеет дело с более сильным противником. Крах Общества был, таким образом, весьма странен. Лихтенбах лично серьезно пострадал при его ликвидации. Потом оказалось, что Барадье и Граф составили синдикат вместе со многими владельцами акций этого Общества, чтобы спасти его от разорения. В деловом мире ходят слухи, что благодаря какому-то новому изобретению – слышите, София? – успех делу совершенно обеспечен. Это уж прямой вызов всем нам. Война началась. Мы должны выйти победителями. Вот для чего я явился сюда… Мне все кажется, что вы тут сибаритствуете и теряете время.

– Ах, Ганс, только не торопите! – сказала спокойно София. – Мы на верном пути, не путайте наших планов. У вас только одна рука, милый мой, не ставьте ее на карту!

Лицо Ганса исказилось от злобы.

– Вам весело, София, вы можете острить! Правда, у меня всего одна рука, но горе тому, на кого она замахнется!

– Так вы решили поселиться тут?

– Да, если позволите.

– Но вы очень стесните меня.

– Успокойтесь, я буду выходить только по ночам. Я прошу вас отвести мне какую-нибудь комнатку под крышей, где я мог бы писать и спать. Одна Милона будет знать о моем пребывании в доме. А на нее вполне можно положиться.

– Да… Если только никто не захочет мне навредить…

– Какого черта и кому это надо? Во всяком случае не мне, София… Пока мы действуем сообща…

Они обменялись многозначительными взглядами. София первая опустила голову.

– Идите за мной, – сказала она.

Она распахнула двери, указывая дорогу тому, кого боялась и вместе с тем ненавидела до глубины души.

VIII

Бодуан заканчивал уборку павильона, в котором жил Марсель, как вдруг услыхал голос фабричного сторожа, который звал его. Когда он подошел к окну, сторож почтительно обратился к нему:

– Месье Бодуан, там у решетки фабрики вас спрашивает какой-то человек.

– Хорошо, я сейчас приду.

Было три часа пополудни, Марсель только что отправился в лес, и Бодуан оставался один в квартире. Он закончил перестановку мебели, закрыл окно, снял передник и вышел во двор. Дойдя до ворот фабрики, он увидел шагавшего по улице рыжего мужчину со всклокоченной бородой, в блузе и грубых сапогах. Сторож, указав с некоторым презрением на него, прибавил:

– Вот этот субъект!

Рыжий незнакомец обернулся и, увидев Бодуана, направился к нему навстречу с сияющим лицом и протягивая руку. Бодуан глядел с изумлением на него и, роясь в своих воспоминаниях, никак не мог припомнить этого лица. «Кто бы это мог быть? Малый, должно быть, ошибся».

– Здравствуйте, месье Бодуан, – сказал, подходя к нему, неизвестный.

Тут только Бодуан узнал Лафоре. Он взял его за руку и повел вдоль садовой ограды по направлению к большой дороге. Убедившись в том, что никто его не услышит, он сказал:

– Наконец-то вы явились! И славно же вы переоделись! Я не узнал бы вас, если бы вы не заговорили.

– Нам не следует здесь оставаться. Нас не должны видеть вместе… Нет ли поблизости какого-нибудь трактира, где можно было бы спокойно потолковать?

– Пойдемте в «Золотой лев». Хозяин его меня знает, он даст маленькую комнатку, где никто нас не побеспокоит. На него можно положиться.

– Хорошо, идем.

Усевшись за стол, оба собеседника стали за кружкой пива исповедоваться друг перед другом.

– Давно вам пора было приехать, – сказал Бодуан. – Здесь есть кое-какие новости. Уединение Марселя было нарушено появлением некой парочки, выдававшей себя за брата и сестру. Говорят они с итальянским акцентом. С первой недели пребывания им удалось войти в сношения с моим патроном.

– Что представляет из себя женщина?

– Если не ошибаюсь, это ловкая интриганка, вроде той, которая была приставлена к бедному генералу…

– А мужчина?

– Неизвестно кто. Называет себя графом. Вероятно, какой-нибудь проходимец. Смазливый малый… Впрочем, я видел его только издали.

– А сестра?

– Прелестная женщина: блондинка с гладко причесанными волосами – сама невинность! Она ходит в глубоком трауре… Чего ради приехала она сюда?

– Мы постараемся выяснить, если только это окажется возможным…

– Что касается меня, то вы понимаете, что я ничего не могу сделать. Я уже сделал довольно рискованную попытку ознакомиться с домом, в котором они живут, и его окрестностями. Но не могу повторить ее из опасения попасться на глаза месье Марселю. Что я ему отвечу, если он станет меня расспрашивать? Поэтому-то я с таким нетерпением и ждал вас. Прежде всего вы дадите мне добрый совет, а затем подумаете о том, каким образом можно будет защитить месье Марселя, если ему грозит опасность.

– Обсудим все по порядку. Где тот дом, в котором живут эти люди?

– Его легко узнать: он стоит особняком, на полдороге от Ара к Боссиканскому лесу. Его называют виллой «Утес».

– Я завтра же водворюсь там.

– Каким образом?

– Уж это мое дело. Вы увидите, как можно следить за людьми, не позволяя им этого заметить.

– Но ведь там нет ни одного жилища вокруг…

– Это не помеха. Как живет дама, о которой вы говорите?

– Очень замкнуто. Она выходит только на прогулку в лес. До последних дней она гуляла одна или с братом, а теперь – с месье Марселем.

– Так, значит, у них дело идет на лад?

– О да!

– Прекрасно.

– А что же вы считаете нужным предпринять относительно Марселя?

– Ничего.

– Не предупреждать его?

– Ни в коем случае. Что может ему угрожать? Я буду охранять его вне дома, вы позаботитесь о том же в то время, когда он бывает у себя. Он рискует только влюбиться в какую-то негодяйку… Не умрет же он от этого!.. А в это время мы расставим кое-где капканы и попытаемся поймать в них этих мерзавцев. Вы уверены, что это не та женщина, которая приезжала в Ванв?

– Разве можно быть в чем-нибудь уверенным с такими людьми? Что касается мужчины, то могу поручиться, что это не он. Я хорошо разглядел того типа в Ванве. О, я и сейчас узнал бы убийцу моего генерала!..

– Предположим, что вы неожиданно очутились бы лицом к лицу с этим человеком… Что вы с ним сделали бы?

– Я схватил бы его за горло и, клянусь богом, ему не удалось бы вырваться!

– Очень глупо. Следует сделать вид, что вы его не узнаете, проследить за ним, узнать, где он скрывается и с кем видится, и затем схватить его вместе с сообщниками… Мы должны заранее сговориться, милый Бодуан: если мы допустим в нашем деле малейшую оплошность, мы ничего не достигнем… Но теперь подумаем, каким образом мы можем сообщаться друг с другом. Никто не должен видеть нас вместе. Когда мне нужно будет поговорить с вами, я подойду к воротам фабрики и напишу красным карандашом на угловом камне день и час ближайшего свидания. Тогда вы придете в этот трактир в назначенное мною время. Если же вам понадобится видеть меня, вы проделаете то же самое на правом косяке решетки. Я буду проходить там каждый день, утром и вечером.

– Понимаю.

– Теперь прощайте. Сегодня я уйду первым… Всего хорошего и побольше хладнокровия!

– Придется запастись им, потому что у меня его не хватает.

В это самое время Марсель гулял в лесу с мадам Виньола. Маленькая такса бежала перед ними в высокой траве по тропинке, до того узкой, что молодой человек и прекрасная вдова вынуждены были прижиматься друг к другу, чтобы не задеть ветки, покрытые пахучими смолистыми молодыми листочками. Земля, согретая первыми солнечными лучами, дышала томной негой. Они шли среди этого благоухания с переполненным сердцем и отуманенным разумом. Дойдя до края плато, парочка остановилась.

Перед ними расстилалась вся арская долина. У ног их лежал маленький городок, расположенный на реке, лениво катящейся между зелеными берегами. Черепичные крыши фабрики, ее высокая труба с шапкой черного дыма, церковь и хаотично расположенные дома составляли прелестную картину. Молодая женщина, указывая концом зонтика на различные пункты панорамы, заставляла своего спутника называть ей деревни, дома.

– Вы так подробно расспрашиваете меня, – сказал с улыбкой Марсель, – будто хотите остаться в нашем захолустье.

– Я стремлюсь знать обо всем, что меня окружает, – пояснила молодая женщина. – Вот вы показали мне там внизу линию железной дороги, прорезающую равнину. Вы говорите: «Эта дорога идет из Труа к границе через Бельфор». Мой мозг тотчас же начинает работать, и точное представление, полученное им об этом предмете, приковывает его к самому предмету… Как видите, во мне нет ничего поэтического…

– Мне кажется, что вы отличаетесь исключительным складом ума…

– И, признайтесь, далеко не женским…

– Правда, я нахожу, что в вас удивительно мало легкомыслия. Но разве это не достоинство?

– Сознайтесь, что это не особо привлекательно.

– О, зато вы так привлекательны во всех других отношениях!

– Я не просила говорить мне комплименты.

– Во всяком случае, примите его, раз уж он сказан.

Молодая вдова посмотрела на своего спутника с выражением наивного удовольствия и покачала головой.

– Вы неблагоразумны. И нарушаете наш договор: мы решили, что вы будете обращаться со мной как с товарищем и что за это я позволю вам сопровождать меня во время прогулок и приходить ко мне, когда вам вздумается… Но вы француз и потому не можете совершенно отказаться от любезностей…

– А разве итальянец мог бы так долго пробыть с вами и не сказать вам, что вы очаровательны?

– Конечно, если бы я запретила ему говорить об этом… Но зато он, вероятно, чувствовал бы это.

– Не судите по моим словам о моих чувствах…

– Вы знаете меня всего неделю…

– А разве нужно больше времени, чтобы полюбить навсегда?

– Навсегда?! Какое решение! И как скоро оно принято!

– И как легко его выполнить, когда увидишь вас и узнаешь!

– Да, кстати, оно не может иметь последствий, ведь я скоро уеду отсюда, и очень далеко…

– Кто заставляет вас приводить в исполнение то, что вы решили в минуту тоски и одиночества? Вас не манит больше жизнь, говорите вы… Но ваша жизнь только начинается…

– Да, мой брат повторяет мне сотни раз все то, что вы теперь говорите. Знаю, что таков обычный порядок вещей: одна привязанность ослабевает, за ней возникает другая. Но ведь сердце нельзя освободить как комнату для новых жильцов. Тот, кто занимал его, оставляет в нем воспоминания…

– Предоставьте жизни решение этого вопроса. Она идет вперед, она действует наперекор вашим решениям. Она покажет, что в этом мире нет ничего окончательного.

Женщина довольно долго стояла молча, опустив глаза и предоставляя своему спутнику смотреть на нее. Он восхищался ее тонкой гибкой талией, изящным очертанием плеч, своеобразной красотой прелестного лица. Ей нельзя было дать больше двадцати лет. Наконец она сказала со вздохом:

– Вы с такой горячностью возражаете мне, когда я говорю об отъезде! Но сколько горя я причинила бы себе в будущем, если бы послушала вас! У вас есть семья, вы уедете отсюда… Куда вы отправитесь?

– Я вернусь в Париж. Кто помешает вам поселиться там же? Вы говорите, что у вас есть дела в Италии… Так что же? Ваш брат охотно возьмет их на себя, и у вас останется одно занятие – стать счастливой.

– Париж пугает меня. Мне кажется, что там невозможно жить спокойно.

– Как вы ошибаетесь! В громадном Париже есть мирные уголки, где жизнь течет спокойно и безмятежно. Я подыскал бы для вас такой уголок, и вы могли бы жить там без огорчений и треволнений…

– Очень соблазнительно. Нет ли у вас волшебной палочки, раз вы так смело распоряжаетесь судьбой людей? Но допустим, что я приняла бы ваше предложение… Считаете ли вы себя настолько свободным, чтобы выполнить эту программу? Что сказали бы об этом ваши родные и друзья?

– О, они согласились бы с моим решением! Если бы вы знали, как они меня любят! Мой отец – прекраснейший в мире человек. Если бы он был уверен, что мое счастье возможно при благоприятных условиях, он не колеблясь пожертвовал бы своим собственным. Что касается моей матери, то это воплощение долга, добродетели и милосердия…

Баронесса закусила губы и сказала неожиданно сухо, будто утомленная его речью:

– Достойные похвалы качества! Но, вероятно, вы плохой сын, если могли хотя бы временно быть в неладах с такими идеальными родителями?

Марсель улыбнулся:

– Меня нельзя назвать дурным сыном… Но я не всегда вел себя благоразумно.

– Чем же это объясняется?

– Отсутствием в моей жизни настоящей любви.

Она подняла свой тонкий палец и погрозила Марселю:

– Вы, кажется, неисправимый повеса!

– Не думайте обо мне дурно только на том основании, что я откровенно говорю с вами, – это было бы несправедливо… Вы составили бы обо мне ложное представление.

Она ответила лукаво:

– Прекрасно! Я вижу, что вы можете служить примером для всех!

– Теперь вы насмехаетесь надо мной!

– О, милостивый государь, так вы думали, что меня можно соблазнить несколькими красивыми фразами? Вы уж очень поторопились, друг мой, вы слишком положились на влияние весны, природы, уединения… ну ладно, не сердитесь… Ведь вы видите, как я снисходительна к вам… Я прощаю вас… При условии, что вы не возобновите этого разговора…

Марсель слушал с удивлением насмешливую тираду молодой женщины и недоуменно спрашивал себя, та ли это безутешная вдова, которая рыдала возле рояля. Лицо ее дышало лукавством, а в глазах сиял огонек, опровергавший ее слова. Молодой человек боялся вызвать ее недовольство, продолжая говорить о своей любви, но вместе с тем он испытывал непреодолимое желание схватить ее в объятия, покрыть поцелуями эти уста. Вечерний звон, доносившейся с колокольни арской церкви, отрезвил его. Молодая женщина воскликнула:

– Уже шесть часов!.. Боже, как летит время! Дома гадают, что со мной случилось…

– Но там никого нет…

– А моя горничная?

– Ваша дикарка Мило?

– Не смейтесь над ней, она благоволит к вам.

– Очень благодарен за такую честь.

– О, не каждый ее удостаивается! Она всегда рада, когда вы появляетесь… Как и моя собачка…

– Да, я очаровал горничную и собачку… Но хозяйка пренебрегает мною.

– О, хозяйка!.. Все повинуется ее воле…

– Прекрасно. И я согласен повиноваться ей.

Женщина одарила его одной из лучших улыбок и, подозвав свою таксу, медленно направилась рядом с Марселем к вилле. Подходя к калитке, они увидели человека, складывавшего камни, которые свалили в это утро у самого дома. Рядом с ним лежали кирка и защитная маска, одежда была сложена тут же, под маленьким навесом. Он вежливо приподнял фуражку, увидев молодых людей, затем, не обращая на них внимания, продолжил свою работу. Мадам Виньола, по-видимому, была крайне недовольна этим соседством. Она внимательно взглянула на мужчину и, когда они вошли в сад, спросила:

– Что он собирается тут делать?

– Мостить дорогу, вероятно, – проговорил Марсель.

– А долго он пробудет возле моего дома?

– Несколько дней, наверно.

– У него неприятное лицо… Он не внушает мне доверия…

– Вам нечего опасаться. Неприятен только стук кирки по камню… Но в комнате его не будет слышно.

Мадам Виньола, однако, не удовлетворилась этим ответом и помрачнела.

– Если вам так неугодно соседство с этим беднягой, – сказал Марсель, – то я могу попросить заведующего мостовыми убрать его отсюда. С моими связями этого нетрудно добиться.

– Нет, не стоит, я привыкну… Зачем нам его беспокоить? Должен же он как-то зарабатывать себе на хлеб, – ответила она и с улыбкой протянула Марселю руку, которую он долго не выпускал.

– Вы не сердитесь на меня? – спросил молодой человек. – Вы позволите мне прийти завтра?

– Нет, не сержусь и хочу, чтобы вы пришли.

– Вы позволите мне говорить о любви?

– Если это доставляет вам такое удовольствие…

Они умолкли. Надвигалась ночь, деревья в саду утонули в полумраке. Марсель, нежно пожав руку Аннетты, привлек ее к себе. Она не сопротивлялась. Лицо ее было бледно, томный взгляд – полон неги. Молодого Барадье охватил лихорадочный трепет: обняв ее гибкий стан, он прильнул к ее губам, и в эту минуту потерял ощущение реальности.

Ее крик и последовавший за ним отпор заставили его очнуться. Аннетта стремительно бежала от него к дому. На пороге она остановилась и в растерянности посмотрела на Марселя. Он сделал шаг в ее направлении, но умоляющий жест остановил его. Тогда, ограничившись воздушным поцелуем, он покорно удалился.

Неприятная неожиданность ожидала его при возвращении на фабрику. Обычно открытые ворота оказались заперты. На улице толпились люди с озабоченными лицами. Стоило Марселю приблизиться к ним, как они расходились, но, отойдя подальше, они снова сбивались в группы. Молодому человеку сразу пришли на память слова директора о враждебном настроении рабочих. Дела сердечные заставили Марселя совершенно позабыть о фабрике.

– Что происходит? Почему ворота на замке? И что значат эти выступления на улице? – спросил он у привратника.

– Ах, месье, это все из-за недовольства рабочих. Сегодня в три часа они забастовали и вместе со стачечниками из Труа, которые пришли их зазывать, отправились в кабаки.

– Беспорядков не было?

– Нет, месье. Но господин директор несколько раз спрашивал вас.

– Я иду к нему.

Марсель направился в контору. Сквозь опущенные шторы виднелась полоса света: Карде находился у себя в кабинете. Молодой человек вошел к нему. Директор сидел за письменным столом. Увидев сына хозяина, он вскочил с места и, не давая тому вставить слово, воскликнул:

– Ну что, разве я вас не предупреждал, месье Барадье? Бунт в полном разгаре… И без всякого повода! Только для того, чтобы поддержать товарищей! Я их уговаривал, но все напрасно! Их ведут вожаки, а они подчиняются!

– Какие меры вы предприняли, чтобы остановить их?

– Я запер двери и никому не позволил входить без нашего позволения. Теперь жду. Мне сообщили, что от рабочих будет делегация.

– Но под каким предлогом они оставили работу?

– Они больше не хотят мести фабрику и зажигать огонь, требуют, чтобы им продавали иглы дешевле.

– И это справедливо?

– Конечно, можно было бы уступить им в этом, но потом они предъявят другие требования. Это только начало.

– Но почему бы нам не пойти им навстречу?

– Они посчитают это слабостью.

Марсель задумался:

– Так, значит, стачку начали ткачи в Труа и они подстрекают наших?

– Они ходили вчера в Сен-Савин, а сегодня в Ар. Шуму там наделали немало! Вы, наверное, были очень заняты, если ничего не слышали.

– Меня здесь не было, – ответил Марсель, смутившись.

– Ваше присутствие ничего бы и не изменило. Вас бы только оскорбили, как меня, вот и все…

– Оскорбили?

– Да вот, послушайте!

«Долой Карде! Долой директора! На виселицу его!» – доносился с улицы грозный клич.

– Слышите? – спросил Карде. – На виселицу! И все тут! А что я им сделал? Только требовал добросовестной работы и соблюдения правил. На виселицу! Если они думают, что я испугаюсь их угроз, то они ошибаются. Меня, старого солдата, не так-то легко запугать. Впрочем, они только кричат, но делать ничего не будут. Горланы!

– Вы сообщили об этом моему отцу и дяде? – поинтересовался Марсель.

– Да, я им звонил. Они, должно быть, дали знать префекту, а он, скорее всего, пришлет своих солдат. Со здешним народом неизвестно, чем дело кончится…

– Вы боитесь столкновения?

– Я ничего не боюсь, но я должен все предвидеть. Как я вам уже сказал, наши арские рабочие больше кричат, чем делают. Но есть и пришлые – вожаки. С ними приходится считаться.

– Бунт – слепая и глухая сила. Сотню человек не переубедить. Если они все будут кричать, то как же прийти к соглашению?

– На это и рассчитывают зачинщики стачек! Шум, драки… Но завтра ко мне придет делегация, и с ней, надеюсь, возможны будут переговоры.

– Я помогу вам.

– Как пожелаете.

– Что ж, теперь я иду обедать. Доброго вечера!

Его ждал Бодуан. Подавая обед, слуга, которому Марсель прощал некоторую фамильярность, видимо, не желал уходить из комнаты и вертелся около стола. Он присматривался к Марселю, пытаясь угадать, о чем тот думает. В последнее время это стало задачей не из легких. Никогда еще молодой человек не отличался такой молчаливостью и сдержанностью, как теперь. Оставаясь один, он мысленно переживал часы, проведенные с прекрасной итальянкой. Однако, несмотря на всю свою сосредоточенность, Марсель не мог не заметить пристального внимания слуги.

– Что с вами, Бодуан? – обратился к нему молодой человек. – Вы сегодня какой-то взволнованный.

– Есть отчего, господин. Вам ведь известно, что повсюду снуют рабочие и грозятся устроить на фабрике разнос…

– Вы боитесь?

– Не за себя…

– Так за кого же?

– За вас, господин. Когда я уезжал из Парижа, мне велели беречь вас.

– Ничего не поделаешь, Бодуан, нам остается только ждать.

– Прошу прощения, господин, но можно просто сесть в поезд и уехать…

– И оставить фабрику отца на растерзание рабочим?

– Фабрика месье Барадье, конечно, вещь драгоценная, но его сын еще дороже.

– Не беспокойтесь, ни со мной, ни с фабрикой ничего не случится. Черт возьми! Есть же закон… Да и арские рабочие – не дикари…

– Месье, в Труа, в Сен-Савине рабочие – тоже не дикари, но это не помешало им сегодня утром устроить погром у господ Тиро и Малапейра.

– Они – плохие хозяева.

– Не бывает ни плохих, ни хороших хозяев. Есть просто хозяева, так что вам бы лучше уехать на недельку в Париж.

– Скажут, что я сбежал! А старик Карде, который и без того меня недолюбливает, решит, что я гожусь только на то, чтобы ставить опыты в лаборатории! А как только дело коснулось защиты фабрики, я улетучиваюсь. Нет уж!

– Так, значит, вы примете меры предосторожности?

– Какие еще меры?

– Хороший револьвер, прежде всего!

– Вот странная мысль! На что он мне, Бодуан? Если мне придется иметь дело с толпой, я не смогу защищаться. Если же придется иметь дело с одним человеком или с двумя, то это не опасно…

– По крайней мере, если у вас есть здесь что-то ценное, то нужно перенести это в безопасное место.

Они переглянулись и замолчали. Марсель понял, что хотел сказать генеральский слуга, и лицо его приняло серьезное выражение.

– Вы о порохе, Бодуан?

– Да, о нем. Я знаю, что у вас есть формулы, что вы работали в лаборатории. Не могут ли из нее выкрасть что-нибудь такое, что раскроет секрет?

– Могут унести порох, Бодуан, могут похитить и формулы, но секрета все равно не узнают: генерал открыл мне способ, при помощи которого изобретение получает свое окончательное значение.

– Однако моего хозяина убили именно затем, чтобы завладеть этим способом.

– Нет, Бодуан, его убили потому, что он не открыл пропорций…Ничего не добившись, убийца пришел в ярость, она и подтолкнула его руку… Он думал, что сможет обойтись без изобретателя и сам составить смесь. Он хотел произвести насилие над наукой, над тайной…

– Но ведь он может повторить свое дело…

– Да жив ли он еще? Но скажите, Бодуан, неужели вы находите связь между волнениями и этим делом с порохом?

– Я ничего не знаю, ни о чем не думаю, но остерегаюсь всего подозрительного. На фабрике есть иностранцы. Это они руководят стачкой…

– У вас очень разыгралось воображение, Бодуан.

– Хорошо. Если вы решили не обращать внимания на мои слова, то позвольте мне взять ключ от лаборатории. Я буду смотреть за ней днем и спать там ночью.

– Возьмите, если так вам будет спокойнее. Ключ в моей комнате на камине.

Вечером Марсель вышел в сад и стал бродить по берегу реки. Дул свежий ветерок, небо было усеяно звездами. Он старался не думать о бедствиях, и его мысли обратились к вилле «Утес». В этот самый час там гуляла Аннетта. Молодой человек представлял ее одинокой и задумчивой. Он видел ее идущей по аллее и размышляющей о нем. Разве их души не сливаются? А этот нежный поцелуй – разве не доказывает он, что и она отдает себя ему так же, как он ей? Марселя охватил сладостный трепет. Он спрашивал себя: «А не пойти ли мне к ней? Она не ждет меня. Что она подумает о моей поспешности? Не покажется ли ей оскорбительным мое появление в такой час? Чем более она беззащитна, тем сильнее я должен ее уважать. О, она любит меня, я это чувствую! Но не испорчу ли я все своим внезапным появлением?»

Так Марсель мысленно щадил ту, что расставила для него опасную ловушку, избежать которой он уже не мог. Если бы молодой человек все же решился проникнуть на виллу, то он бы услышал, как София обменивались впечатлениями со своей горничной. Ганс, оседлав стул, курил.

– Что же вы будете делать с этим бедным малым, когда добьетесь от него всего, что вам нужно? – спросил он.

– Не беспокойся, он нам не помеха, он кроток и мил. Марсель будет оплакивать мой отъезд, но он еще не дошел до той черты, до которой я хочу его довести…

– До белого каления, как выражаемся мы, химики, – отозвался Ганс своим грубым голосом. – Мы знаем, что это такое, знаем, как вы делаете свое дело, София… Это та грань, когда доведенные до безумия молодые люди отдают вам планы расстановки войск на афганской границе, крадут из военного министерства план обороны Герцеговины. А наш друг, красавец Чезаро Агостини…

– Не говорите о Чезаро, – прервала молодая женщина, нахмурившись.

– Почему же? Если бы он попытался перейти итальянскую границу, я полагаю, он сгнил бы в какой-нибудь сардинской крепости, самой безвестной, мрачной и всеми забытой. Таких, как он, не рискнули бы судить даже при закрытых дверях. Ему слишком многое известно!.. Несомненно, белокурый химик, которого вы собираетесь остричь, – просто агнец по сравнению с теми, кого вы довели до погибели и глазом не моргнув… Но берегитесь, София, я вас хорошо знаю. Сейчас вы не в своей тарелке, а ваша мечтательность и задумчивость не предвещают ничего хорошего. Неужели вы готовы совершить глупость?

– Что вы хотите этим сказать? – вздрогнув, спросила девушка.

– Вас это интересует? Впрочем, это неудивительно: вы слишком умны для того, чтобы себя обманывать. И вы не можете не понимать того, что с вами происходит нечто странное. Вы сказали, что не желаете, чтобы с головы молодого Барадье упал хотя бы один волос. Эти слова заставили меня призадуматься. Сегодня вечером, когда вы вернулись, я заметил в вас томность, которая мне кажется неестественной для такой практичной женщины, как вы. Вы попадаете под его влияние и начинаете увлекаться этим молодым человеком!

– Я? – воскликнула София.

– Да, вы, София, баронесса Гродско, всем известная здесь как мадам Виньола.

– Вы с ума сошли, Ганс!

– Хорошо, если я ошибаюсь, но у меня чертовски острое чутье! Послушайте, София, у всех нас есть маленькие слабости. Нет ничего необычного в том, что вам понравился этот молодой человек. Но я бы очень удивился, если бы узнал, что вы вздумали связать с ним свою жизнь. Это для всех нас крайне опасно. Если это всего лишь каприз, ну что ж, вилла располагается в уединенном месте, момент благоприятен, и даже, не скрою от вас, если вы удалите молодого Марселя с фабрики, то мне это будет только на руку. Но не нужно страсти! Мимолетное приключение – и только. Вот как я на это смотрю.

– Я смотрю на это так же, – холодно произнесла молодая женщина.

– В таком случае все хорошо. Если вы будете благоразумны, нам нечего опасаться. Теперь поговорим о более серьезных вещах. У вас есть известия от Чезаро?

– Он пишет, что возвращается из Лондона, где финансовые дела идут хорошо. Вы знаете, что наши английские друзья – люди практичные. Они устроили одно дело с капиталом в пятьдесят миллионов. За такие деньги нужно, чтобы им отдали целый мир. И они добьются этого, даже если им придется зарезать сто тысяч человек.

– Да, им удастся. Когда основываешь свои расчеты на глупости и легковерии людей, нельзя потерпеть неудачу. Вот потому-то денежные дела так малоинтересны…

– Вы уходите, Ганс?

– Да, у меня встреча с моими людьми в Аре. Вы слышали, как целый день орали эти глупцы рабочие? О, безмозглое стадо! Они и не подозревают, что возмущаются лишь потому, что мне это нравится, мне это нужно.

– Будьте осторожны!

– О, это всего лишь детская игра!

Закурив сигару, Ганс вышел. В саду было совершенно темно. Он бесшумно подошел к калитке и открыл ее так, что она даже не скрипнула. Осмотревшись, он свернул на дорогу в Ар. Не прошел он и ста метров, как ветви кустарника, произраставшего у придорожной канавы, тихо раздвинулись, и какой-то человек перескочил через канаву. Это был каменщик, уже несколько дней работавший на вилле. Он осторожно последовал за Гансом.

IX

Получив разрешение присматривать за химической лабораторией, Бодуан вышел на ту же дорогу. Он набил свою трубку и, через некоторое время остановившись у столба, служившего местом обмена информацией с Лафоре, чиркнул спичкой. В ее свете он осмотрел штукатурку и нашел надпись, сделанную красным карандашом: «Сегодня вечером, в девять». Отставной солдат закурил трубку, посмотрел на часы и пробормотал:

– Сегодня, в девять. Все в порядке, он там.

Бодуан пошел к трактиру. Сегодня там, вопреки обыкновению, не было темно и тихо. Яркий свет озарял стеклянную дверь. Бодуан подошел к открытому окну и прислушался.

– Тьфу, пропасть! – выругался Бодуан. – Стачечники собрались в «Золотом льве» и, по-видимому, с удовольствием слушают одного из своих болтунов.

Обогнув дом, он добрался до ворот и стал думать о том, как бы ему проскользнуть в кухню, но тут чья-то рука опустилась ему на плечо. Это был Лафоре.

– Я следил за вами, – сказал агент. – Я так и думал, что вы придете сюда. В кабаке полно народу. Не стоит оставаться на дворе, пойдемте ко мне.

Лафоре снял комнату наверху, самую дешевую из всех, – такую, какая приличествовала бы бедному рабочему. Он отпер дверь и пригласил Бодуана войти.

– Говорите шепотом! Перегородки между комнатами такие тонкие, что все слышно. Справа от меня живет трактирная служанка, и каждый вечер к ней приходит кучер, они постоянно ругают своих хозяев. Чего только не узнаешь, если внимательно прислушаться!

– Зачем вы меня вызвали? – спросил Бодуан.

– Затем, что на вилле есть новости. Дама уже не одна. В доме появился мужчина.

– Какой? Красивый худощавый брюнет, говорящий по-итальянски?

– Нет, крепкий высокий блондин с иностранным акцентом. У него большая борода, и он похож на немца.

Глаза Бодуана засветились в полутьме. Он спросил дрожащим голосом:

– Вы его хорошо разглядели? У него две руки?

– Да.

– Ну, так это не он! Ах, а я-то надеялся… – со вздохом протянул Бодуан.

– Вы намекаете на того, из Ванва? А вы бы его узнали, если бы вам его показали?

– Может быть, и нет. Когда я его видел, было темно, но его голос я узнал бы из тысячи других.

– Я могу доставить вам такое удовольствие. Мне кажется, этот человек здесь.

– В трактире?

– На первом этаже, в комнате, вместе с тремя другими. Это вожаки – господа, которых вызвали из общей залы, когда он пришел. Я шел за ним от самой виллы. Хитрец! Заставил меня поколесить! Три раза он менял направление и два раза чуть не надул меня. Он будто чувствовал, что я иду за ним, а между тем я был очень осторожен. Этот человек выпил кружку пива в привокзальном кафе и вышел с черного хода, хотя заходил с площади. Затем он проследовал на железнодорожную станцию, прошел через зал и оказался на набережной. Он дошел до складов и, обнаружив, что ворота там открыты, вернулся в город, в трактир «Золотой лев». В настоящую минуту он находится под нами, там у него совещание с товарищами…

– А каким же образом я смогу его услышать? – поинтересовался Бодуан.

– Поймете чуть позже. Одного не понимаю: что он забыл на вилле «Утес»?

– О, я уверен, это из-за Марселя. Нас со всех сторон окружает опасность. Почему фабричные взволновались именно сейчас? Между хозяевами и рабочими, которым жилось хорошо, никогда не было вражды. Итальянка здесь из-за месье Марселя, новоприбывший человек – тоже, и все подстроено теми самыми разбойниками, которые убили моего генерала!

– Мы все это выясним. Это моя главная задача. Министр будет очень рад, если мне удастся прижать этих людей! Если вы не ошибаетесь, Бодуан, то все, что здесь происходит, – продолжение истории в Ванве. Мы имеем дело с шайкой, в которой орудуют далеко не новички. Надо действовать. Как у вас с физической подготовкой?

– Можете во мне не сомневаться.

– Вот как! Тогда за мной!

Открыв окно, он вскочил на стул и влез на крышу. Бодуан последовал его примеру, и вот они уже вдвоем шли по широкому кровельном желобу. Ночь была безлунная. Добравшись до внутренней стены дома, Лафоре указал на маленькую оцинкованную крышу внизу. Это была пристройка, служившая складом для седел.

– Они там, – прошептал агент, – в окне есть свет. Нужно проникнуть туда незамеченными. С крыши, пожалуй, можно заглянуть в комнату.

Бодуан медленно обвел взглядом темный двор.

– Но как же мы спустимся вниз? Здесь метров шесть высоты и нет лестницы.

Лафоре указал ему на угол стены и прошептал:

– По водосточной трубе. Следуйте за мной, снимите ботинки.

Разувшись, агент перешагнул через желоб и, ухватившись за водосточную трубу, сначала повис на ней, а потом стал осторожно спускаться. Бодуан тревожно следил за ним: он опасался не того, что у Лафоре не хватит сил или ловкости, а того, что труба может не выдержать и рухнуть на землю со страшным грохотом. В забитом под завязку трактире все переполошились бы, и добром бы это не кончилось. Но тревога была недолгой: через несколько секунд Лафоре уже распластался на крыше. Тогда и Бодуан, сильный и ловкий, подражая своему наставнику, благополучно оказался внизу. Растянувшись рядом с Лафоре, он перевел дух, и они вместе поползли к окну.

В комнате что-то бурно обсуждали. За кисеей занавесок человеческие фигуры имели весьма неясное очертание. Один из них встал и принялся ходить по комнате. До ушей Лафоре и Бодуана долетали обрывки фраз человека, сидевшего за столом: «Будут насилия… Безрезультатно… Напугать рабочих… Обратить внимание властей…» По-видимому, он расходился во взглядах с тем, что ходил по комнате, потому что тот вдруг остановился и глухим голосом сказал:

– Я так хочу!

Другой возражал, но его слова было сложно разобрать.

– Общий интерес… Неудачно задумано…

Первый, слушая своего оппонента, снова заметался по комнате, а потом опять повторил:

– Я так хочу.

Лафоре шепнул:

– Он? Узнаете голос?

– Нет, – с грустью отозвался Бодуан, – не узнаю.

Тот, что сидел за столом, взял бумаги, положил их в карман и заявил:

– Тогда остается только повиноваться.

– Так-то лучше, – прозвучало в ответ. – Но сколько усилий для этого понадобилось! Будем действовать! – И он захохотал.

Лафоре почувствовал, как Бодуан судорожно схватил его за локоть.

– Это он, он! Это его смех! – прошептал он и хотел было выпрямиться, но агент не дал ему подняться.

– Слушайте еще! Убедитесь в том, что не ошиблись!

– Это он! Я не могу ошибаться! Это его смех! Смех, который я слышал тем вечером, когда он вышел из экипажа.

– Тогда все ясно, нечего здесь больше оставаться и зря подвергаться опасности.

Лафоре подполз к самому краю оцинкованной кровли. Внизу, во дворе, в каких-то трех метрах от них была куча навоза, куда они не раздумывая и спрыгнули. Ворота оказались заперты, но Лафоре умел расправляться с любыми замками, и через секунду они оба уже были на улице.

– Что вы намерены делать дальше? – спросил Бодуан. – Жандармы в двух шагах отсюда. Неужели вы не схватите этого разбойника?

– Допустим, мы его поймали. Что дальше?

– Как что? Его предадут суду за совершенное в Ванве преступление, будут допрашивать и приговорят к наказанию.

– В самом деле? Вы считаете, что такого человека, как он, можно застать врасплох? Вы полагаете, что он не придумает себе хорошего алиби, доказывающего, что в тот вечер, когда было совершено убийство, он находился за двести миль от места преступления? А каких свидетелей вы выставите против него? Есть только вы, да и то вы его не сразу узнали. И пока мы будем держать эту птицу под замком, все остальные улетят. Нечего сказать, хороша работа!

– Но нельзя же сидеть сложа руки!

– Этот негодяй что-то замышляет. Не стоит прерывать спектакль, раз он собирается выйти на сцену. А как же прекрасная дама на вилле, мнимый братец, все эти люди, готовые разнести фабрику Барадье и Графа? Вас это не волнует? За ними надо присмотреть, а не предупреждать их об опасности.

– Но могу я хотя бы рассказать обо всем месье Марселю?

– Ни в коем случае! Первое, что он сделает, так это устроит ужасную сцену своей красавице, и тогда все для нас потеряно.

– Но что, если месье Марсель угодит в ловушку?

– Не бойтесь вы за него! Какое, в самом деле, несчастье в том, что молодой человек флиртует с хорошенькой женщиной? Он добьется от нее всего, чего захочет, если только сможет…

– О, он тот еще волокита.

– Вот и прекрасно! Не проглотят же его живьем! Возвращайтесь к своим делам, а я послежу за главным разбойником. Я буду держать его на крючке до тех пор, пока не соберу доказательства, необходимые для того, чтобы передать его вашему следователю в Париже, который, должно быть, умирает от тоски…

На этом, пожав друг другу руки, они расстались, а из освещенного трактира еще долго доносилось пение, шум и звон бутылок. Тем временем дядя Граф, встревоженный известием о волнениях на фабрике, полученным от Карде, не медля ни минуты, сел в поезд и отправился в Ар. Гулявший вдоль берега речки Марсель увидел дядю, идущего вдоль цветников, и радостно бросился к нему:

– Как я рад вас видеть, дядя Граф!

– Я тоже тебе рад, мой мальчик. Я приехал, чтобы своими глазами посмотреть на то, что здесь происходит. Я уже говорил с Карде и теперь все знаю. Что, дела идут совсем неважно? Стачечники хотят развратить наших рабочих?

– Да, похоже на то. Но и Карде обходится с людьми не так, как следовало бы: он слишком суров.

– Я сам займусь переговорами. Завтра же встречусь с рабочими. А ты чем здесь занимался? Работал?

– И много! Я нашел светло-зеленую и золотисто-желтую краски, которые так долго искал…

– А другое дело? – спросил он, понизив голос.

– Формулы проверены, успех обеспечен.

– Опыты делал?

– Да, дядя Граф, они были очень просты и вместе с тем дали ошеломительные результаты. Я взял щепотку того средства, которое предназначается не для военных, а для промышленных целей, и отправился к Боссиканскому косогору. Веществом я обмазал ствол векового дуба, вызвал воспламенение и почти без шума и без дыма дерево повалило как косой.

– Никто этого не видел?

– Нет. На следующий день сторож сказал мне: «Ах, месье Марсель, у нас большое несчастие: старый дуб ночью свалила буря. Удивительно, как ломаются эти старые деревья. Ветер – тот еще дровосек!» Действие этого вещества изумительно. Это нечто небывалое! Я вздумал провести еще один опыт и отправился к тому месту в Сен-Савине, где лежала груда камней. После взрыва от нее не осталось и следа!

– Ты написал формулы?

– Нет еще.

– Ну так напиши и отдай мне. Я увезу их в Париж и представлю куда следует для получения льгот. Пришло время ими воспользоваться.

– Вы получите их завтра, дядюшка.

– В последнее время мы с твоим отцом работали над одним очень важным проектом. Барадье ведь очень чуток в делах, и он раскрыл махинации Лихтенбаха. Этот старый мошенник продавал наши акции за бесценок. Мы в недоумении спрашивали себя, в чем причина постоянного снижения, когда вдруг один случай намекнул нам на то, что это все дело рук Лихтенбаха. Он хотел разорить наше общество, чтобы потом присвоить его себе. На него работало семь или восемь кулисье[5], но один из них проболтался, и мы всё поняли. Тогда твой отец сейчас же стал покупать все, что продавал Лихтенбах, и тем самым сначала остановил понижение, а потом добился роста. В настоящее время мы владеем двумястами тысячами акций, купленных по низкой цене, которые завтра, если патент на новое взрывчатое вещество будет приобретен обществом, в разы превысят свою номинальную стоимость. Если нам все удастся, то состояние семейства увеличится в разы.

– Хорошо, дядя, завтра у вас будут формулы и вы сможете распоряжаться ими как угодно.

Вдруг их разговор прервался громкими криками, раздававшимися со стороны города. В темноте засверкали огни и послышался глухой топот. Это рабочие и их жены шли по сонному городу и распевали Марсельезу. Марсель и дядя Граф, стоя в саду, смотрели на шумную толпу, проходившую мимо с зажженными, словно факелы, еловыми ветками. Дядя Граф, указывая рукой на дорогу, спросил:

– Ты слышишь, что они там поют, эти люди? Tous les patrons nous les pendrons![6] Мы настроили им квартир, где они живут, школ, где учатся их дети, больниц, где их лечат, организовали потребительские общества, где они получают все по сниженной цене. Только кабака мы им не дали, но там-то они и вдохновляются ненавистью к нам! Алкоголь – вот их господин, и у него нет жалости. Он беспощаден!

Проходили уже последние ряды рабочей колонны. И то ли потому, что они заметили людей в саду, то ли просто лишний раз захотели выразить свою ненависть, они вдруг с особой яростью воскликнули: «Долой патронов! Долой эксплуататоров!» Затем мало-помалу воцарилась тишина.

– Пойдем спать, эксплуататор, – с грустью проговорил Граф, и они направились к дому.

На другое утро дядя Граф поднялся очень рано. Он пошел совещаться с Карде. Марсель ушел в свою химическую лабораторию, чтобы составить формулы взрывчатых веществ, которые обещал дяде. Там молодой человек встретил Бодуана, раскладывавшего по местам инструменты, и восхитился необычным порядком.

– Великолепно, – проговорил Марсель, – давно здесь не было так чисто. Я думаю, пыль очень удивлена, что ее так беспокоят. Но, Бодуан, ни в коем случае не притрагивайтесь к порошкам. Здесь есть очень опасные.

– О, месье, для меня это дело привычное! При генерале я немало повозился с такими вещами. Я твердо запомнил одно его распоряжение: «Никогда ничего не смешивай». А после того, что произошло в Ванве, я и подавно не буду смешивать вещества.

– Вы спали в павильоне, Бодуан?

– Да, месье Марсель. Я устроил себе постель на чердаке, мне там очень хорошо. Да и беспокойства меньше. Пока в окрестностях будут бродить подозрительные субъекты, я буду спать одним глазом.

– Мне кажется, Бодуан, что люди, на которых вы намекаете, сердятся не на лабораторию, а на фабрику.

– Неизвестно, месье Марсель. Очень разные люди сюда понаехали за последние дни…

– Можно подумать, что вы сделали какое-нибудь необыкновенное открытие.

Бодуан опустил голову. Он испугался, что сболтнул лишнего.

– О нет, я не так хитер для этого, – вспомнив советы Лафоре, поспешил добавить он. – И все же остерегайтесь, месье Марсель. Не доверяйте никому!

С этими словами старый слуга вышел. Марселя удивила его настойчивость. Что могли означать его таинственные предостережения? Может быть, он знает больше, чем хочет сказать? Очаровательный силуэт мадам Виньола почему-то промелькнул в его воображении. Не ее ли он должен остерегаться? Тогда он вспомнил мечтательную и печальную молодую женщину, гулявшую по Боссиканскому лесу. Чего же ему опасаться? Разве только того, что его любовь не встретит взаимности? О, это действительно самая серьезная опасность, перед которой он бессилен. Что с ним станется, если его постигнет такая судьба? Его печальные размышления прервал стук в дверь. Это был дядя Граф.

– Ты знаешь, что у нас сегодня на десять утра назначена встреча с рабочими?

– Да, я не забыл.

– Что с тобой? Ты как будто не в себе.

– Вовсе нет. Вы говорили с Карде? Какие требования выдвигают рабочие?

– Как всегда: меньше работать и больше получать. Самим назначать надсмотрщиков, управлять пенсионной кассой и той, из которой выдаются пособия, не платить страховки в случае получения увечий. По всем этим пунктам можно прийти к соглашению, и я готов поступиться многим, но не исключено, что они выскажут еще одно требование, которое сделает всякое соглашение немыслимым.

– В чем же оно заключается?

– Уволить Карде. Рабочие обвиняют его в строгости.

– Уволить директора? Но завтра они как ни в чем не бывало потребуют и нашего увольнения! Нельзя им в этом уступать. Отказаться от всякой власти, не быть у себя хозяином? Ни за что и ни под каким предлогом!

– Ну, не волнуйся, – улыбаясь, заметил дядя. – Я не теряю надежды на то, что здравый смысл и благоразумие восторжествуют. Но мне хотелось бы, чтобы ты доставил мне одно удовольствие…

– Какое?

– Отправляйся погулять и не присутствуй на собрании.

– Вот еще! – воскликнул Марсель. – Позвольте вам сказать, что это не ваша мысль, дядюшка. Вам внушил это Карде.

– Ну да, так и есть. Он опасается твоей несдержанности. Он знает твои взгляды…

– Остолоп! Пусть занимается своими собственными! И как у него хватает нахальства требовать, чтобы я, сын хозяина фабрики, не присутствовал на собрании, касающемся моих материальных и нравственных интересов, после того как он своими бесполезными нововведениями восстановил против нас рабочих? И он думает, что я соглашусь? Действительно, плохо же он меня знает!

– Я бы тоже хотел, чтобы ты там не присутствовал.

– Но почему?

Помолчав немного, дядя Граф провел рукой по лбу и наконец решился заговорить:

– Я не хотел высказывать тебе своих опасений, но все же придется. Знай же, что за сегодняшним собранием могут последовать серьезные беспорядки.

– Тогда я непременно должен быть там!

– Ну-ну, не будем ссориться, Марсель! Я старик, к тому же меня здесь любят. Я справлюсь, но если мне пришлось бы присматривать еще и за тобой, то это была бы двойная работа. Ты всего лишь изобретатель, и есть рабочие, которые косо смотрят на твои изобретения. Они думают, что ты хочешь отнять у них кусок хлеба, изобретая новый способ производства того, что они делают руками. Уверяю тебя, Марсель, что серьезные причины заставляют меня желать твоего удаления, и, если бы ты был рассудителен, ты послушался бы меня.

– Нет, дядя Граф, я совсем не такой, да вы сами это прекрасно знаете. Пусть критикуют – мне все равно. Я не отойду от вас ни на шаг. Я буду стоять около вас спокойно и не стану мешать вам. Но я хочу быть там, это мое право и мой долг! К тому же, если бы я поступил иначе, вы бы сами сказали потом: «Однако быстро же он согласился! Этот Марсель храбр только на пустяки, а перед лицом настоящей опасности он трусит!»

Старик слушал племянника, искоса поглядывая на него. Озабоченное лицо его постепенно прояснялось. Он, конечно, порицал Марселя за неповиновение, но вместе с тем одобрял его настойчивость, преданность и горячность. Сердце старого холостяка таяло от пылких возражений Марселя. Он чувствовал, что его любит этот ребенок, к которому сам он был привязан как к родному сыну, и все недовольство дяди Графа растопилось в чувстве несказанной радости. Однако он старался скрыть это, притворяясь раздраженным, глаза его смеялись, когда он ворчал:

– Прекрасно! Я не могу тебя заставить. Как хочешь! Но если с тобой случится несчастье…

– Дядя Граф, мы погибнем вместе! – весело воскликнул молодой человек. – Только подумайте, какой эффект это известие произведет в газетах!

– Этого еще недоставало!

– Каким же образом вы думаете себя обезопасить?

– А никаким: я убежден, что с солдатами мы ничего не достигнем. Я уже дал знать властям, чтобы их не привлекали.

Тогда Марсель подозвал дядю к столу и, указав на небольшой стеклянный сосуд, сказал:

– Вот, дядя Граф, взгляните на это. Если бы я бросил в этот сосудик зажженную спичку, то бы мог истребить всех этих манифестантов…

– Так это и есть тот знаменитый порошок?

– Он самый.

– Покажи-ка.

Откупорив склянку, молодой человек высыпал на ладонь маленькие темные стружки. Запах камфары распространился по всей комнате.

– Это военный порох. Я могу делать его и в форме плиток. Так он напоминает небольшие пуговицы без дырочек. В виде пластин его удобнее использовать для заряда крупных орудий. В непрессованном виде он горит, как курительная бумажка, без дыма и с запахом сандала. Хотите посмотреть?

– Нет! – поспешил ответить дядя Граф. – Мне не очень-то нравится, что ты возишься с этими веществами. Они могут неожиданно взорваться.

– Вовсе нет. Это невозможно. А так как этот порошок пахнет камфарой, то им можно посыпать одежду – хорошее средство от моли. – И он весело рассмеялся.

Немного успокоившись, дядя заставил его поставить склянку на место и спросил:

– А другой порошок? Не военный, а для промышленных целей?

– Готового в запасе у нас нет, но его формула лежит в этом ящике.

– И, зная эту формулу, можно приготовить вещество, изобретенное Тремоном?

– Да, но нужно знать, как делать. Это и есть моя тайна, и я открою ее только тогда, когда приступлю к производству этого вещества. Тут указано только, какие нужно взять материалы и в каких пропорциях.

Открыв ящик, он достал оттуда лист бумаги, на котором была надпись: «Состав пороха № 1», а под ней – целый столбец каких-то сокращений и цифр. Марсель подал ее Графу, но тот не взял ее.

– Нет, оставь ее в ящике, ты мне отдашь ее сегодня вечером, после нашего совещания. Тогда я напишу письмо твоему отцу и вложу в письмо эту бумагу.

Марсель положил листок обратно в ящик и запер его на ключ. Граф стал собираться.

– Я иду к Карде, – сообщил он. – Если я тебе понадоблюсь, ты найдешь меня у него.

Оставшись один, молодой человек подошел к открытому окну и стал смотреть на реку. Напротив окна, на самой середине водной глади, в лодке сидел рыбак. На нем была широкая серая рубашка и огромная соломенная шляпа, прикрывавшая лицо. Казалось, он не замечал Марселя и, покуривая трубку, закинул удочку. Через несколько минут он вытащил рыбу, серебристая чешуя которой заблестела в лодке. Заинтересовавшись этим зрелищем, Марсель уже с четверть часа просидел у окна, когда дверь лаборатории вдруг отворилась, и на пороге показался Бодуан. Он явно был чем-то недоволен и как-то нехотя произнес:

– Месье Марсель, привратник говорит, что вас спрашивает какая-то горничная.

Молодой человек вскочил и быстро выбежал из лаборатории. «Наверно, это Милона, – подумал он. – Не случилось ли чего?» Бодуан следил за ним с досадой и ворчал себе под нос:

– Как он мчится к ней! Как ловко эта негодяйка прибрала его к рукам! Хороша и эта горничная с цыганским лицом! Что за гнусная шайка!

Марсель нашел Милону у ворот. Он отвел ее в сторону и с беспокойством спросил:

– С вашей госпожой ничего не случилось?

– Нет, у нас все благополучно, – с улыбкой ответила служанка, – но она страшно беспокоится за вас. Ночью мадам Виньола слышала крики, видела зловещие огни. Она хочет вас видеть, чтобы узнать, что все это означает. Вы должны ее успокоить.

– Могу ли я сейчас же пойти к ней, Милона?

– Она ждет вас.

– Уходите, Милона, – приказал молодой человек, вздрогнув от радости, – нас не должны видеть вместе. Я приду вслед за вами.

Поклонившись, горничная удалилась. Марсель глядел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Его сердце неистово билось, глаза горели. В эту минуту он забыл обо всем на свете: о заводе, о стачке, о дяде Графе и об угрожавшей им опасности. Он думал только о прелестной блондинке, ожидавшей его на уединенной вилле, и стремился к ней на крыльях безрассудной молодости и любви.

X

Марсель и мадам Виньола сидели рядом у окна в полутемной гостиной и оживленно беседовали. Было десять часов утра. На ясном небе солнце стояло уже высоко, и его лучи, едва пробивавшиеся сквозь зеленую листву, ласкали молодых людей теплом. Аннетта своим бархатным голосом спрашивала:

– Неужели даже здесь, в этом захолустье, среди лесов, вдали от больших городов, нет спокойствия?

– Мирное население Ара никогда прежде не проявляло такого озлобления. Не понимаю, что за безумие овладело этими людьми!

– Вероятно, они поддались дурному влиянию, – с улыбкой предположила мадам Виньола, – но все это не важно. Самое главное – уберечь вас от этих дикарей. Когда я услышала вчера вечером их крики и угрозы, то задрожала от страха.

– Так вы неравнодушны ко мне?

– И он еще спрашивает!

– Послушайте, Аннетта, не знаю, как я мог находить жизнь хоть сколько-нибудь сносной до встречи с вами, – признался Марсель, сжимая ее руку. – Мне кажется, что я начал жить только месяц тому назад.

– Молчите! – воскликнула она, погрозив ему пальцем. – Я знаю, что у вас было много приключений. Не пытайтесь обманывать меня, как всех тех, кому вы признавались в любви.

– О, я никогда не любил! Теперь я это хорошо понимаю.

– Марсель, бога ради, будьте искренни, не обманывайте меня! Я ужасно страдала до этого дня, страдала потому, что чувствовала равнодушие и пустоту в сердце. Теперь я боюсь, что буду испытывать мучения именно потому, что полюблю.

– Нет, доверьтесь мне, дорогая Аннетта, и я заставлю вас забыть ваши старые печали. Вы так молоды, впереди еще столько хорошего. Я хочу, чтобы вы всецело принадлежали мне. Когда ваш траур закончится, когда вы будете свободны и сможете располагать своей судьбой… Если бы вы позволили мне поговорить с вашим братом…

– С Чезаро? – в ужасе воскликнула молодая женщина. – Что вы хотите ему сказать ему? Вы его совсем не знаете. Он станет вашим врагом на всю жизнь.

– Но почему же?

– Мне тяжело думать, а еще тяжелее говорить об этом! Чезаро беден, а мне Виньола оставил большое состояние. Если я отделюсь от него, он останется без средств к существованию. Как заставить его смириться с таким положением? Его угнетает одна только мысль о том, что он не может с достоинством поддержать блеск своего имени! Ведь мы принадлежим к древнему роду Бривиеска. Князья Бривиеска когда-то были господами Падуи, но наша семья разорилась, и теперь у Чезаро нет ничего, кроме его капитанского жалованья. Довольно жалкое положение для человека с его характером! С тех пор как я овдовела, он взял на себя управление моими владениями. Он получает с них доход, и я этому очень рада.

– Так отдайте ему ваше состояние! Разве мне нужны ваши богатства? Мне нужны только вы, Аннетта. Со временем я стану богатым человеком, и если бы я только захотел, то мог бы завтра же отдать вам все, чем вы пожертвуете для меня.

Мадам Виньола изобразила удивление, и ее прелестные глаза оживились.

– Каким образом? – полюбопытствовала она.

Очарованный ею, Марсель совсем забыл об осторожности. Он видел только пунцовые губы и блестящие глаза, вопросительно смотревшие на него.

– В моих руках находится очень важное техническое изобретение, которое произведет настоящий переворот в промышленном мире. Оно принадлежит не только мне, но та часть, которая выпадет на мою долю, составит целое состояние. Конечно, не мне одному известна тайна изготовления этих веществ, но без меня это дело не сдвинуть. Это даст нам огромный капитал, дорогая Аннетта, я буду обеспечен на всю жизнь.

– О, друг мой, объясните мне все!

– Вы единственная, с кем я так откровенен. Но разве я могу скрыть от вас что-либо? Я готов отдать вам свою честь, если вы потребуете. Впрочем, вы так бескорыстны, так благородны!

– Но, друг мой, если бы с вами что-то случилось, – прервала его мадам Виньола, – если бы вы вдруг пострадали в этой свалке, которая готовится у вас на заводе, – что стало бы с вашей тайной? Вы, вероятно, так же мало думали о ее сохранности, как и о защите своей жизни.

Произнося эти слова, она прижималась к нему все сильнее, а лицо ее выражало глубокую тревогу. Ее близкое дыхание обжигало Марселя, ее взгляд опьянял его.

– Не беспокойтесь, – проговорил он. – Сегодня утром я выписал формулу этого удивительного изобретения…

– Она у вас? – вновь прервала его Аннетта.

– Нет, дорогая, не волнуйтесь, я оставил ее в лаборатории. Теперь она не погибнет. Дядя Граф найдет ее в ящике моего письменного стола, если со мной произойдет несчастье. Но что со мной может случиться, если вы любите меня, Аннетта?

– Вы все еще сомневаетесь в этом после всего того, что я вам сказала? – произнесла она, еще сильнее прижимаясь к нему. – Вы сразу очаровали меня искренностью и великодушием. Вы так не похожи на тех, с кем мне до сих пор приходилось жить! Моя молодость прошла в холодном, мрачном доме в Милане, в доме моих родителей – суровых, строгих стариков, не понимавших меня. Потом я перешла в дом старого, больного мужа, где меня ждали тоска и скука. Только теперь я просыпаюсь и оживаю, словно спящая царевна из волшебной сказки. Я испытываю радость воскресения к жизни…

Самая талантливая актриса не сыграла бы этой роли лучше. Будто желая скрыть румянец, поступивший на щеках, она отвернулась. Совершенно обезумев от этих признаний, охваченный страстным желанием, Марсель склонил голову на плечо Аннетты. Тонкий аромат ее прелестного молодого тела окончательно опьянил его. Я обожаю тебя, обожаю! – прошептал он.

Она повернулась, и губы их слились в страстном поцелуе…

Среди лесной тишины внезапно послышался странный шум, звон набата, крики. Марсель слышал эти зловещие звуки, но не мог стряхнуть с себя оцепенения, удерживавшего его в объятиях Аннетты. Она вскочила первая.

– Что это? – воскликнула мадам Виньола.

– Да ведь это звон набата! – встрепенулся Марсель.

Раздался стук в дверь, и вошла горничная.

– Госпожа, в Аре что-то случилось, – тревожно заговорила она. – Отовсюду раздаются крики, над деревьями поднимается густой дым. С крыши все видно.

– Я поднимусь наверх, – воскликнул Марсель.

– Мило, проводи месье Марселя наверх. Я сейчас присоединюсь к вам.

Но вместо того, чтобы последовать за ними, молодая женщина подошла к письменному столу и стала что-то быстро писать на клочке бумаги. Вскоре на лестнице раздались торопливые шаги.

– Похоже, горит наша фабрика, – поспешил сообщить молодой человек. – О, Аннетта, я все забыл с вами. Прощайте, я бегу!

– Марсель, помните, что вы принадлежите мне! – И, обвив его шею руками, она с тоской прижалась к нему.

– Дорогая, я должен идти. Что обо мне подумают? Я вернусь вечером, отпустите меня!

– Хорошо, но Мило издали будет следить за вами и принесет мне известие о вас. Поклянитесь, что вы будете осторожны!

Молодой Барадье еще раз поцеловал ее и убежал. Аннетта повернулась к горничной и, подавая ей записку, которую она только что написала, приказала:

– Беги в Ар, на реке в лодке в крестьянской одежде ты увидишь Ганса. Передай ему эту записку и сейчас же возвращайся. На этот раз мы будем победителями!

– А этот молодой человек? Что будет с ним?

– Не знаю, Мило, – ответила мадам Виньола и помрачнела. – Но кажется, я его люблю.

Марсель во весь дух мчался в Ар. Он уже видел город и фабрику. Над потребительской лавкой высоко взвился густой столб дыма, а над крышей мелькали огненные языки.

– Ах, негодяи! – неистовствовал молодой человек. – Они подожгли завод. Дядя Граф! Боже, только бы ничего не случилось!

Подгоняемый страхом и гневом, он бежал все быстрее. Толпа любопытных, сдерживаемая жандармами, теснилась на улице. Марсель, задев бригадира, пробрался через толчею и, обливаясь потом, прорвался во двор. Рабочие пытались тушить пламя, направляя на него струю воды из городского насоса. Увидев хозяйского сына, они с радостью воскликнули:

– Ах, месье Марсель, вот и вы! Наконец-то!

– Где дядя Граф? – вскрикнул молодой Барадье.

– Ах, месье, – сказал один из мастеров, – мы не смогли его остановить…

– Где он?

– В конторе с месье Карде и вашим слугой. Они не могли оставить там ценные бумаги и кассу.

– Но ведь все здание объято огнем! – взревел Марсель.

Тут в горевшем доме что-то грохнуло, и миллионы искр взвились к небу: рухнула крыша магазина.

– Теперь до них не добраться, – произнес опечаленный мастер. – Со всех сторон горит…

Сам не понимая, что делает, Марсель вдруг схватил топор и бросился к фабрике. Что-то сжимало ему горло до боли, но его было не остановить. Когда он взобрался по лестнице, которая вела в контору, перед ним распростерлось целое море огня. Тогда он поднялся еще выше и влез на крышу. Пробежав по желобу, молодой человек спрыгнул на заполненный дымом чердак и, едва переводя дух, добрался до той части здания, что располагалась над конторой. Огонь еще не проник туда. Он остановился. Если Карде и дядя Граф были внизу, то выбраться они могли только одним способом – через крышу. Он начал рубить пол чердака и тут услышал, что его зовут с крыши. Не переставая работать, Барадье крикнул:

– Сюда! На чердак!

Это были мастер и трое рабочих. Они с ломами рьяно принялись за работу. Когда, наконец, в полу образовалось отверстие, Марсель, растянувшись на животе, громко прокричал:

– Дядя Граф! Карде! Бодуан! Вы там?

– Да, мы здесь! Поспеши, дым душит нас!

В дыру, из которой дым валил как из трубы, скинули веревку, и вскоре наверху, весь покрытый сажей и известью, показался дядя Граф. Дрожа и задыхаясь, он бросился в объятия Марселя. Карде и Бодуана вытащили точно таким же образом.

– Ну, теперь можно и в обратный путь, господа! – крикнул Марсель. – Смотрите, сколько здесь дыма!

Дым, действительно, валил густым облаком, и местами виднелись языки пламени. Марсель, поддерживая дядю Графа, вернулся назад тем же путем. Народ приветствовал их радостными криками. Те же люди, которые совсем недавно кричали «Долой патронов!», готовы были теперь кричать «Да здравствует месье Марсель!».

– Дядя, расскажите, что же тут, собственно, произошло?

– Мы еще сами не разобрались в этом. Час мы с делегатами в кабинете Карде обсуждали их предложения, как вдруг наши переговоры были прерваны криками «Пожар!».

Марсель с озабоченным лицом слушал дядю Графа и мысленно обращался к тем опасениям, которые неоднократно высказывал Бодуан. Неужели тайна генерала Тремона должна приносить горе ее хранителям? Молодой человек искал глазами Бодуана, но тот исчез. Огонь ослабевал, насосы обливали непрерывными струями дымящиеся тюки шерсти. Бранд-майор, отделившись от толпы, подошел к Графу и Карде.

– Ну, господа, можно сказать, что мы отделались легким испугом! Больше двух третей здания уцелело. Ну и нажарились мы за этот час!

– Не будь месье Марселя, – добавил Карде, – мы теперь не разговаривали бы с вами.

– О, этот юноша выказал удивительное мужество! – признал бранд-майор. – Ни я, ни мои люди не догадались до того, что придумал он.

В эту минуту из лаборатории донесся страшный крик. Вслед за тем оттуда бледный как смерть выбежал Марсель.

– Дядя Граф, идите скорее!

– Что там? – спросил Карде.

– Нет-нет, вы оставайтесь! Мне нужен только дядя!

Граф последовал за ним. На пороге лаборатории стоял Бодуан.

– Войдите, бога ради, войдите! – воскликнул Марсель, толкая старика вперед. – Бодуан, заприте дверь на ключ!

– Ты пугаешь меня. Что случилось? – спросил Граф.

– Смотрите!

Все трое застыли на месте, потрясенные неожиданным зрелищем. В комнате царил страшный беспорядок, все в ней носило следы отчаянной борьбы. Большое кожаное кресло было опрокинуто, половина занавески у окна оторвана, разбитые склянки и реторты валялись на полу, на столе алело огромное пятно крови, бумага была забрызгана красными каплями, ящик письменного стола раскрыт…

– Что тут произошло? – прошептал дядя Граф.

– Ящик, – произнес Марсель, – в нем нет листа бумаги, на котором был написан состав пороха. Его выкрали! Исчезла и склянка с ружейным порохом!

– Но кто мог взять их?

– Тот же, кто поджег завод, тот же, чья кровь обагрила пол. Кто пролил ее? Дядя Граф, смотрите, что тянется за изобретением Тремона! Целая шайка негодяев уже несколько месяцев пытается завладеть этой тайной, не останавливаясь ни перед чем. Отец предчувствовал это и потому не хотел, чтобы я занимался этим изобретением. Бодуан, очевидно, подозревал что-то и постоянно дежурил в лаборатории. Нужно было вспыхнуть пожару, чтобы отвлечь его отсюда! Если бы он остался тут, то, несомненно, поплатился бы жизнью. Но чья кровь пролита здесь за нас? Бодуан, скажите, что вы думаете о случившемся?

– Я знаю, кто убит здесь и кто убийца. Жертва – человек преданный нашему делу. Он не смог помешать злодеянию, не смог схватить вора только потому, что его лишили жизни.

– Кто же убийца?

– О, это ловкий негодяй! Он вызвал смуту среди рабочих, он подговорил их поджечь фабрику, он же убил генерала Тремона! Да, это все дело рук Ганса!

– Откуда вам все это известно?

– Я своими глазами видел его! Лафоре, агент министерства, которого я вызвал сюда для наблюдения за лицами, показавшимися мне подозрительными, поплатился жизнью, исполняя свой долг. Вчера вечером он проследил за Гансом. Мы были в гостинице «Золотой лев» и наблюдали за его тайным совещанием с руководителями стачки. Мы слышали, как он отдавал приказания, как делал распоряжения.

– Но как он мог узнать, что бумага, на которой написана формула пороха, в письменном столе?

Слуга бросил печальный взгляд на Марселя:

– О, месье, должен ли я говорить? Простите ли вы меня?

– Говорите, Бодуан…

– Этот человек целую неделю прожил на вилле «Утес»!

– Не может быть! – вскрикнул Марсель. – Ганс? Этот разбойник?

– Месье Марсель, я видел его там, – продолжал Бодуан. – Лафоре тоже наблюдал за ним. Этот негодяй размещался наверху и выходил только ночью.

– И я ничего не заподозрил! – воскликнул молодой человек. – Но кто же эта женщина, которая жила там шесть недель? Какую жестокую комедию она разыграла со мной!

– А-а! – протянул дядя Граф. – Опять женщина! Ты неисправим!

Марсель присел за стол и, положив голову на руки, постарался собраться с мыслями. Он будто упал с безоблачного неба в кровавую грязную лужу.

– Но, постойте, это невозможно! – заговорил он дрожащим голосом. – Зачем ей так жестоко обманывать меня? Зачем ей было сводить меня с ума? Нет, она не виновна! Нет-нет, вы ошибаетесь, вы клевещете на нее! И если даже тот человек – преступник, она не могла быть его сообщницей. Она такая же жертва его алчности, как и мы!

У него перехватило дыхание. Дядя Граф, щадя его горе, отвел Бодуана к окну и тихо обратился к нему:

– Что же, по-вашему, произошло в лаборатории после того, как вы ушли?

– Лафоре, следивший за преступником, должен был пройти сюда вслед за ним. Из-за всеобщего замешательства Ганс беспрепятственно проник во двор завода и добрался до павильона. Лафоре, вероятно, застал его за тем, как он рылся в ящике. Тогда между ними завязалась отчаянная борьба. Чтобы отбросить противника, Ганс, должно быть, пустил в ход оружие, и Лафоре упал на стол. Тогда негодяй схватил его и потащил к окну. Сопротивляясь, агент, видимо, ухватился за занавеску и сорвал ее. Тяжесть была очень велика. Видите, перекладина сломана. Затем Ганс выбросил в окно несчастного Лафоре, и его унесло течением. Быть может, его найдут у плотины Сен-Савинской мельницы.

– А та женщина, Бодуан? – спросил вполголоса старик.

– О, месье Граф, я пока ничего не могу сказать. Возможно, это та самая, что была в Ванве. Правда, у нее не тот голос и не те духи, но ведь их можно изменить. Неизменными остаются только хитрость и дьявольское обаяние. Эта женщина обладает всем, чтобы свести человека с ума, – красотой, изяществом, грацией. Взгляните на месье Марселя, его довели до такого состояния не преступление, не кража. Нет, ему больно оттого, что он должен подозревать ту, которую любит, и он боится, что ему придется возненавидеть ее!

– Бедный мальчик! Он не заслужил таких страданий. Он выказал столько мужества. Без него, Бодуан, нас теперь не было бы в живых.

– Но, если бы не эта женщина, ничего бы не случилось, месье Граф. Она прекрасно знала, с кем имела дело. Она не пыталась соблазнить вас, потому что понимала, что ваш трезвый ум не поддался бы ее ухищрениям. Но генерал и месье Марсель – вот люди, которые не могут противостоять женщине. О, она не ошиблась! Будь у нее время и желание – поверьте, и старик, и молодой человек выдали бы ей свою тайну.

Граф, изумленный проницательностью Бодуана, во все глаза смотрел на него.

– О, месье Граф, вы удивлены моим словам? – продолжал слуга. – Это не пустые фантазии. Генерал в минуты благоразумия сам признавался мне в этом. «Ах, Бодуан! – восклицал он. – Я всю жизнь слепо следовал только за знаменем и привлекательной мордашкой!»

– Интересно, что же она будет делать дальше?

– Наверно, исчезнет вместе со своими сообщниками.

– И много их?

– Брюнет, которого она выдает за своего брата, служанка, которая приходила сегодня утром за месье Марселем, и Ганс. Это я еще не считаю тех, кого мы не знаем. Их, несомненно, целая шайка, месье Граф.

Марсель поднялся и подошел к ним. Его лицо за эти несколько минут покрылось морщинами, на щеках проступили красные пятна, а во взгляде чувствовалась глубокая тоска.

– Дядя Граф, теперь не время отчаиваться, надо действовать. Быть может, нам удастся еще настигнуть этого преступника. Сообщите его приметы прокурорскому надзору, поднимите всех жандармов! Что касается меня, то я отправляюсь на виллу, чтобы узнать истину.

– Ты все надеешься, что красавица ждет тебя? – спросил старик, качая головой. – Что ж, прекрасно, мы пойдем туда все вместе и увидим, насколько это справедливо. А пока сообщим обо всем властям. Не будем говорить о взрывчатых веществах, заявим только об убийстве. Этого будет достаточно, чтобы преступника схватили, если удастся напасть на его след, в чем я сильно сомневаюсь. О, мы имеем дело с противниками куда более сильными, чем мы!

XI

В то время как Милона бежала в Ар, ее госпожа входила в гостиную, где она была с Марселем. Опустившись на диван, совершенно равнодушная к тому, что происходило вокруг нее, она склонила голову на подушку. Наивная любовь юноши будто очистила, обновила ее. Какой контраст, по сравнению с циничным и жестоким отношением Чезаро Агостини! Теперь она не чувствовала к нему ничего, кроме глубокого отвращения.

Аннетта вспомнила насмешливый совет Ганса: «Не попадитесь на собственную же удочку. Не влюбитесь!» Неужели он прочел ее мысли, этот ужасный союзник, заботившийся о ее счастье не больше чем град, уничтожающий жатву? Что, если бы она действительно полюбила Марселя? Разве она не имеет на это права? Разве она раба, связанная навеки с этими авантюристами? Кто может заставить ее делать то, что ей не нравится? Ведь она куда сильнее, опаснее их. Если бы им пришлось сцепиться, неизвестно, у кого когти оказались бы острее…

Она улыбнулась, и ее лицо озарилось лучезарным светом. Кто бы узнал в этой прелестной молодой женщине с приятными чертами и гладко причесанными белокурыми волосами гордую, смелую баронессу Гродско? Что бы сказал Лихтенбах, если бы увидел ее в эту минуту? Что бы подумали те, кто знал эту развратную, преступную, опасную женщину, доводившую людей до разорения, бесчестья и смерти. И вот встреча с Марселем произвела в ее душе неожиданный переворот. Она тревожилась о нем и, мысленно преследуя его по дороге в город, спрашивала себя, не лучше ли было задержать его, не отпускать на завод, где его поджидал ужасный Ганс.

Сожалея о том, что не проявила решимости, мадам Виньола поднялась на второй этаж виллы и вышла на балкон, откуда открывался вид на долину. Дым валить перестал, пламени больше не было видно, гул толпы стих, зловещий звонок пожарных тоже умолк. Она уже собиралась спускаться, как в саду увидела Милону, торопливо бежавшую по аллеям. Госпожа почувствовала недоброе.

– Я исполнила ваше поручение, – сказала Мило, поднявшись наверх, – я отыскала Ганса. Он прочитал вашу записку и вернул ее мне. Вот она. Агостини идет за мной. Он только что высадился в Аре.

Женщина нахмурилась, и слабый румянец разлился по ее лицу. Чиркнув спичкой, она подожгла бумажку и задумчиво проследила за уносимым ветром пеплом. Вскоре у виллы остановилась карета. Чезаро выскочил из нее, приказав кучеру ждать. София медленно спустилась с лестницы. Она вышла в переднюю, чтобы встретить красавца итальянца. Он шел к ней с сияющим взглядом, с улыбкой на устах. Молодая женщина небрежно протянула ему руку.

– Так вот как вы встречаете меня после двухнедельной разлуки, cara mia![7]

– Молчите! – сказала она властно. – Теперь не до глупостей. Ганс в эту минуту рискует жизнью, похищая порох.

– Так вы сумели опутать этого юнца?

– Как видите…

– Как знать, быть может, он нам сейчас понадобится. Я заметил переполох в городе, пожар на фабрике. Это несчастье – дело ваших рук?

– Полагаю, что все это устроил Ганс.

– Вот молодчина! Он, как всегда, эффектен!

Они прошли в столовую. Стол был уже накрыт. Чезаро сел.

– Присядьте рядом со мной, cara mia. Время тянулось бесконечно долго вдали от вас. Я тщетно пытался развлечься.

– Чем именно?

– Хотел добыть денег за карточным столом, но мне не везет, как вы знаете. Как только я беру в руки карты, то проигрываю.

– И много вы проиграли?

– Да… Я легко увлекаюсь…

– Сколько же? Скажите, наконец! – требовала София.

– Не беспокойтесь, cara, – с улыбкой отозвался итальянец, – у меня были деньги.

– Кто вам их дал?

– Лихтенбах. Надо же постепенно приучить его к моим маленьким слабостям. Когда он станет моим тестем, я часто буду пользоваться его кассой.

– Будьте осторожны, он легко теряет терпение, да и касса его может истощиться.

– Вы шутите. Она неизменно пополняется, и мне известен источник, питающий ее.

– Вот как! Кто же дал вам эти сведения?

– Мой родственник, прелат Больди, с которым я на днях виделся в Париже. Лихтенбах заведует делами конгрегаций,[8] располагает громадными суммами и пользуется безграничным влиянием. Но Лихтенбах – трус, он всегда чего-то боится. Вы бы посмеялись, если бы видели его ужас, когда я намекнул ему на его положение – завидное положение банкира ордена. И чего он боится?

– От вас – всего. Он может положиться только на своих доверителей.

– О боже, сколько волнений из-за такого пустяка! Всего-то сорок тысяч франков! Проклятая баккара! Да ведь Лихтенбах не играет. Разве только на бирже, а там он, кажется, всегда выигрывает.

– Ну, это еще вопрос.

– Разве ему не везет?

– Мы хлопочем о том, чтобы к нему вернулось благополучие.

– Вы говорите о порохе?

– Да, но…

Она с трепетом прислушалась к шуму во дворе. Вынув из ящика небольшой револьвер, она опустила его в карман.

– Вы вооружены? – поинтересовалась она.

– Всегда.

В тишине раздался слабый свист. София облегченно вздохнула.

– Это Ганс! – сказала она.

Послышались скорые шаги, двери столовой отворились, и Милона ввела нового гостя. Он был в простой крестьянской одежде. Бросив шляпу на пол, он скинул рубаху, спустил полотняные панталоны, снял тяжелые башмаки, не обращая никакого внимания на Софию.

– Мило, подайте мое платье… – приказал он.

Потом он поставил на стол стеклянную банку, положил рядом лист бумаги и сказал с улыбкой:

– Вот оно!

София и Чезаро были потрясены и с благоговением принялись разглядывать рыжеватые полоски пороха.

– Да, эта банка и эта бумажка мне дорого стоили.

– Вас накрыли?

– Да, и мне пришлось убить…

– Кого? – вскрикнула София, бледнея.

– Успокойтесь, моя красавица, не вашего голубка! – ответил Ганс, кинув многозначительный взгляд на Чезаро, лицо которого приняло жесткое, холодное выражение.

– Мне преградил дорогу препротивный субъект, который давно путался у меня под ногами, – продолжал Ганс. – Это не первая наша стычка. Он чуть было не схватил меня три года тому назад в Лионе. Теперь я наконец-то покончил с ним!

– Но там же будет переполох!

– Дело сделано, остается только поскорее бежать. Этот несчастный с рассеченным виском преспокойно будет плавать в реке, пока его не выловят, а к тому времени мы уже будем за границей.

С нарядным костюмом в руках, серой фетровой шляпой и желтыми ботинками, вошла Милона. Ганс стал одеваться, не стесняясь присутствия Софии.

– Кучер, что стоит у ворот, видел, как вы вошли сюда? – спросила София.

– Я не настолько глуп, чтобы показываться ему на глаза. Я вошел с другой стороны, стена невысока. Это очень удобно, и я уйду тем же путем. А вам, дети мои, советую поскорее испариться. Нас зовут в Венецию, там я снова стану майором Фразером.

Спрятав стеклянную банку и сложенную бумагу в кожаном мешке, он протянул руку Агостини, улыбнулся Софии и поспешно скрылся. Пнув ногой сброшенный костюм Ганса, итальянец сказал:

– Мило, надо бы сжечь все это.

– В кухонной печи, – серьезно проговорила цыганка.

– А каковы ваши намерения, дорогая София? Вы слышали, что сказал наш благородный друг? Полагаю, нам лучше уехать отсюда поскорее.

Женщина не ответила и медленно побрела в гостиную, обдумывая, как приступить к объяснению. Она села на диван и закурила. Когда Агостини подошел к ней, София спокойно сказала ему:

– Полагаю, что вам и правда следует уехать. Что же касается меня, то исчезнуть теперь значило бы вызвать подозрение и допустить крайнюю неосторожность.

– Но разве вас не заподозрят, если вы останетесь? Не направят следствие против вас?

– Подозревать меня? На каком основании? Кто осмелится такое предположить? Я никого не знаю, кроме Марселя Барадье. Только он бывал у меня.

– Но он, по всей вероятности, никому, кроме вас, не сообщал сведений, благодаря которым Ганс так удачно все провернул.

– Он сообщил их мне два часа тому назад. Каким образом я, не выходя отсюда, могла направлять человека, который вошел в лабораторию и там избавился от шпиона. Последний уже не выдаст меня, он спит вечным сном. В лаборатории обнаружат разгром, но сегодня на фабрике были волнения, в которых участвовали разные негодяи… Не логично ли предположить, что кража совершена ими? Если я уеду, меня, безусловно, заподозрят. Если же я останусь здесь с Милоной, Марсель Барадье, вернувшись сюда, найдет меня веселой и безмятежной, и все спасено. Не хорошо ли я придумала?

– Очень хорошо, – иронично ответил Чезаро. – Пожалуй, даже слишком хорошо. Впервые вы скрываете от меня правду, София…

– Милый Чезаро, не тратьте слов и делайте то, что я вам приказываю, – продолжала она, побледнев и прикусив губу. – Ведь вам еще ни разу не приходилось раскаиваться в том, что вы послушали меня, не правда ли? Просто делайте, как я говорю.

– Нет! – раздался резкий, точно пощечина, ответ.

– Не позволите ли вы узнать о мотивах, которые руководят вами? – холодно спросила София.

– Те же, что и у вас. Вы не хотите ехать со мной из-за молодого Барадье. Я из-за него же требую, чтобы вы поехали со мной.

– Неужели вы ревнуете?

– Да.

– Вот так новость! Я поражена…

– Разнообразие ощущений составляет прелесть жизни.

– Итак, вы думаете…

– Что этот юный блондин задел вас глубже, чем предвиделось в нашей программе. Я позволил вам очаровать его ради успеха, но я не согласен разрешить вам флирт с ним из любви к искусству. Комедия окончена, опустим занавес, не будем продолжать любовную интригу за кулисами.

Они обменялись враждебными взглядами, словно два противника, собирающиеся начать схватку.

– Послушайте, София, не будем ссориться, – сделав над собой усилие, смягчился итальянец. – Мы должны быть снисходительны друг к другу. Скажите мне откровенно, что вы намерены делать, и я подчинюсь вашей воле. Быть может, вы хотите еще неделю свободы, а потом приедете к нам в Венецию? Я ведь хорошо знаю человеческие слабости! Если у вас есть каприз, удовлетворите его. Я воображу на время, что я – брат мадам Виньола, а потом ко мне вернется моя София. Вы удовлетворены таким решением?

– Не знаю, – ответила она, тяжело вздохнув.

– Так вы отказываетесь дать мне обещание приехать через неделю?

– Когда я разошлась с Цынятиным из-за вас, Чезаро, заботилась ли я о его существовании после разрыва?

– Стало быть, вы признаете, что хотите порвать со мной? – вскрикнул итальянец, бледнея.

– Друг мой, вы узнаете об этом впоследствии. Теперь же у меня есть непреодолимое желание не видеться с вами.

– А, наконец-то вы заговорили откровенно! Но не забыли ли вы, что нас связывают страшные тайны?

– Я не забываю этого и требую от вас того же.

– Что вы хотите этим сказать?

– Только то, – отозвалась София, окинув Чезаро холодным взглядом, – что если для моей безопасности будет нужно, чтобы вы исчезли, я недорого дам за вашу жизнь…

– Вы угрожаете мне?

– Безумец, вы прекрасно знаете, что если бы вы имели неосторожность сказать хоть одно слово, которое могло бы выдать наши предприятия, то найдется по крайней мере пять человек, готовых убить вас…

– Но мне известно и о ваших личных делах, София…

– Послушайте, Чезаро, такие люди, как мы, должны действовать сообща или погибнуть. Малейшее недоразумение выдаст нас противникам.

– Вы забываете о том, что я люблю вас и хочу обладать вами безраздельно!

– Но как вы подчините меня своей воле?

– Очень просто. Я напишу Марселю Барадье обо всем, чем вы занимались, прежде чем посвятили свою жизнь служению международной политике. Посмотрим, как он себя поведет, когда узнает о Сеговии, например…

София побледнела до такой степени, что сам Чезаро испугался. В следующий миг она схватила револьвер и, направив его на итальянца, воскликнула:

– Ты больше никого не выдашь, каналья!

Но Агостини с необычайной ловкостью бросился на нее, отвел ее руку в сторону и, завладев оружием, спокойно опустил его себе в карман.

– Ты поплатишься за это! – воскликнула она, в изнеможении опускаясь в кресло.

– Хорошо, я заблаговременно подчиняюсь этому решению. Но не будем больше терять времени на пустяки. Неужели можно допустить, чтобы человек, которого баронесса Гродско удостоила сделать своим другом, позволил прогнать себя как мальчишку? Я мужчина, не забывайте этого, София! Я никогда не видел вас в таком состоянии. Чем приворожил вас этот мальчишка? Можно ли поверить в то, что вы из-за него хотели покончить со мной? И куда, позвольте поинтересоваться, вы бы дели потом мой труп? Ваш возлюбленный явился и увидел бы следы крови и покойника посреди комнаты. Признайтесь, у вас просто был припадок безумия. Сравните те жалкие любовные наслаждения, о которых вы мечтаете с ним, с теми огромными выгодами, которые вы получите со мной. Решайте сами, что для вас лучше. Но помните, – продолжал он, – мы сильны, только когда мы вместе. Я рассчитываю на вашу красоту, а вы должны полагаться на мою ловкость и смелость. Ваша роль – соблазнять, моя – защищать. Подводил ли я вас когда-нибудь? В прошлом году, когда в Вене полковник Брэдман распускал о вас грязные слухи, я не задумываясь вызвал его на дуэль и всадил ему в Пратере саблю в горло. Я должен признать, что вы, в свою очередь, поддержали меня, когда меня преследовали неудачи в игре. Ну, София, я знаю, вы сердитесь на меня, но ведь и я имею основания сердиться на вас, черт возьми! Да проснитесь же наконец, отвечайте!

Стряхнув оцепенение и глядя на свою покрасневшую руку с горькой улыбкой, она сказала:

– Хорошо, приказывайте!

– Ах, этого я не люблю! – отозвался он, прищелкнув языком. – Уезжать или оставаться – решать вам. Вам решать, что лучше – бросить испытанного друга или весьма сомнительного любовника. Я, во всяком случае, уезжаю. Не хочу попасться, как лисица в курятнике. Даю вам десять минут времени, я буду в саду.

Он вышел. В глазах Софии блеснула страшная ненависть. Она встала и, тяжело вздохнув, приказала Милоне:

– Чемодан, скорее! Мы уезжаем!

София еще раз прошлась по гостиной, затем села за письменный столик, взяла лист бумаги с черной каймой и написала: «Мой обожаемый Марсель! Когда вы вернетесь, меня здесь уже не будет. Брат, которому меня кто-то выдал, приехал сюда взбешенный и увозит меня. Не ищите со мной встречи. Храните в душе воспоминание о моих поцелуях, я же никогда не забуду ваших. Прости, любовь моя! Я принадлежала тебе один час, но буду оплакивать тебя всю жизнь. Аннетта».

Запечатав конверт, она положила его на видное место в гостиной и, окинув взглядом комнату, твердой походкой спустилась в сад. Чезаро расхаживал по аллее, где она так часто гуляла по вечерам с Марселем. Тяжелый вздох вырвался из ее груди – она решилась, но эта женщина не принадлежала к числу тех, кто отступает.

– Вы убедили меня. Я уезжаю с вами, – сказала она.

– Слава богу! Я узнаю прежнюю Софию! На вас просто нашло временное затмение. Но ведь даже на солнце есть пятна.

Женщина совершенно бесстрастно наблюдала за тем, как носили ее чемоданы, как опустел уединенный дом. Когда Чезаро, стоявший у кареты, стал звать ее, она, окинув последним взглядом все то, что было свидетелем ее общения с Марселем, послала воздушный поцелуй зеленеющим деревьям, нежным газонам, молчаливым стенам, скамьям, на которых они сидели, птицам, которые им пели.

– Мы не поедем через Ар, – сказал итальянец, – в городе неспокойно. Нас отвезут в Сен-Савин, а оттуда мы экстренным поездом отправимся в Париж.

– Как вам угодно.

– Ну, живо!

Они сели в карету, и вскоре она скрылась за поворотом.

Было четыре часа, когда дядя Граф заявил об убийстве Лафоре и, сделав необходимые распоряжения на заводе, вернулся к Марселю, чтобы вместе с ним отправиться на виллу. Бодуан, прихватив с собой револьвер, шел впереди, дядя вместе с племянником следовал за ним. Их волнение постепенно улеглось, и они хладнокровно обсуждали свое положение.

Конечно, оно было не из лучших. Дерзость врагов обескураживала. Завладев сокровищем, которое сулило им огромные богатства, они, конечно, ликовали. Но они еще не знали, какое разочарование их ждет впереди, когда они попытаются применить украденную формулу! Чтобы получить новое взрывчатое вещество со всеми его удивительными качествами, необходимо было знать некоторые приемы, составлявшие тайну Марселя. Без них украденный листок бумаги не имел никакой цены.

Так размышлял дядя Граф, но он не высказывал вслух своих мыслей. К чему? Молодой человек знал все это, знал и то, что негодяи уже убили двух человек и подожгли фабрику, чтобы достигнуть своей цели. В таких обстоятельствах отступать было нельзя, следовало предупредить повторное нападение и не колебаться, если прекрасная незнакомка окажется в числе преступников, допросить ее и даже предать суду для выяснения этого ужасного дела.

Они подходили, когда Бодуан сказал:

– Я обойду сад вокруг. Если кто-то попытается бежать, я отрежу ему путь.

– Нет, – возразил Марсель, – не будем расходиться.

В эту минуту на дороге показалась какая-то старушка. Она остановилась, чтобы передохнуть, и улыбнулась своим беззубым ртом.

– Если вы к молодой даме на виллу, – обратилась она к Марселю, – то не застанете ее. Где-то час тому назад она уехала в карете со всеми своими вещами в сторону Сен-Савина. Кучер из «Золотого льва» повез ее…

– Уехала! – вскрикнул Марсель.

– Этого можно было ожидать, – сказал дядя Граф. – Дело сделано, остается бежать.

– Нет, это невозможно!

– Бедный молодой человек! Ему нравилось гулять с этой дамой! – пробормотала старушка и, покачав головой, взяла сорок су, которые дядя Граф сунул ей в руку.

Когда Марсель входил в ее дом, его сердце усиленно билось. Дверь была распахнута настежь, как будто в спешке ее не успели закрыть.

– Милона!.. Аннетта! – позвал молодой человек.

Никто не отвечал. Всюду царили тишина, мрак и пустота. В гостиной он заметил на столе письмо. Раскрыв его, он быстро пробежал строчки глазами, а потом сел и перечитал вновь. Наконец он все понял и, подавленный обрушившимся на него несчастьем, застыл на месте. Граф нашел его здесь. Он обошел весь дом и удостоверился, что он пуст. Бодуан уселся под окном в саду. Видя отчаяние своего любимца, старик расчувствовался, мягко положил руку на голову племянника и с нежностью стал гладить его по волосам. Заметив письмо в руке Марселя, он тихо спросил:

– Она тебе написала?

При этих словах Марсель разразился рыданиями и, закрыв лицо руками, молча протянул письмо дяде. Граф подошел к окну, надел пенсне, пробежал взором письмо и задумался. Овладев собой, молодой человек решил защищать ту, которую любил. Он встал и произнес с мольбой:

– Дядя Граф, скажите, разве можно допустить, чтобы женщина, написавшая это письмо, лгала? Обвиняете ли вы ее в том, что она сообщница преступников, что она обманула меня? Быть может, она лишь несчастная жертва этих людей и должна подчиниться их жестокому деспотизму? Ах, дядя, в этом письме так и слышатся отчаяние и любовь!..

– Письмо кажется мне действительно искренним, – сказал старик. – Я не могу отрицать, что в нем чувствуется скорбь и что написавшая его покинула дом по принуждению. Но из этого вовсе не следует, что она не виновна, что она не была сообщницей этих убийц.

– Ах, дядя Граф, неужели вы считаете это возможным?

– Не только возможным, но и весьма вероятным. В этом-то вся беда, потому что если эта женщина тебя любит… Ах, если она тебя любит, моя тревога возрастет в разы. Она будет пытаться встретиться с тобой, и тогда…

Лицо Марселя озарилось надеждой.

– Ах, если бы ваши слова сбылись!

– Дорогой мой, – сказал Граф, – разве я не прав, опасаясь этого? Уже при одной мысли, что эта женщина пожелает прийти к тебе, ты сияешь от радости… А что, если это та самая женщина, которая соблазнила генерала Тремона?

– Это невозможно!

– Ты все твердишь «невозможно»! Но ведь ты ничего не знаешь! Ты не знаешь, как ужасны эти женщины, живущие за счет человеческой глупости, эти шпионки, гоняющиеся за государственными тайнами. Они красивы, обаятельны, вкрадчивы, изящны… А эта…

– О нет, нет, дядя!

Граф продолжал твердо:

– А эта, быть может, опаснее и хитрее других. Она играла тобой и вместе с тем удовлетворяла, быть может, свой каприз… Ну, послушай, Марсель, будь благоразумен. Для чего она укрывала убийцу Тремона? Для чего украден из лаборатории порох и почему, как только кража свершилась, дом опустел и обитатели его бежали? Согласись, что это не отъезд, а бегство… Ведь сегодня утром об этом не было и речи… или она обманула тебя, не сообщив о своем намерении… Тебя удерживали здесь нежными словами, а в это время сообщники грабили и убивали…

Марсель гневно воскликнул:

– О, если бы я мог убедиться в этом!

Граф пристально взглянул на него:

– Что бы ты тогда сделал?

– О, я бы отомстил, клянусь вам! Любовь моя превратилась бы в страшную ненависть. Если эта женщина не жертва, она – чудовище, и клянусь всем, что для меня свято на земле: я накажу ее!

Старик смотрел на племянника с восхищением.

– От тебя этого не требуют! Будет достаточно, если ты постараешься забыть ее, если твердо решишь не попадаться больше в ее сети.

В эту минуту отворилась дверь, и в комнату с таинственным видом вошел Бодуан. В руках у него была книга.

– Нужно всегда основательно обыскивать помещение… Смотрите… Если бы я не заглянул в спальню дамы, я не нашел бы этого.

– Что это такое? – спросил Граф.

– Книга, простая книга.

Марсель схватил ее и взглянул на заглавие:

– «Дитя сладострастия»… Да, она на днях читала ее.

– Ах, книга сама по себе ничего не значит. Она упала за кровать и осталась там. Но я нашел в ней кое-что… Сложенный в виде закладки разорванный конверт… Кому он может принадлежать, как не той особе, которая им пользуется? На конверте – адрес…

– Адрес!..

– Посмотрите…

Слуга передал бумажку Марселю. На узкой полоске, скрытой под сгибом, Марсель прочел: «Баронессе Гродско». Нижняя часть конверта, где, вероятно, стоял адрес, была оторвана. Сбоку на густом штемпеле, наложенном почтой, была надпись: «Вена, апрель 18…»

– Баронесса Гродско, – повторил Марсель. – Но ведь ее звали Аннетта Виньола.

– Ах, – воскликнул Граф, – эти женщины меняют имена, как платья… По какой неведомой беспечности сохранила она этот конверт? И каким образом письмо, прибывшее из Вены две недели тому назад, очутилось здесь? Вероятно, оно было ей переслано в другом конверте на то имя, которое она носила тут…

– Позволю себе заметить, – сказал Бодуан, – что женщина, приезжавшая к генералу Тремону в день преступления, называла себя баронессой.

Марсель побледнел.

– Правда… – пробормотал он. – Но какова же связь между Аннеттой Виньола и баронессой Гродско?

– Это-то и нужно установить… Мужайся, дитя мое! Если женщина, которую ты оплакиваешь, именно та, которую мы подозреваем… Если она совершила или помогала совершить столько преступлений…

– Ах, дядя Граф, тогда я назову ее последней из тварей и буду беспощаден.

– Прекрасно!

Дядя пожал с сочувствием руку племяннику.

– Теперь нам здесь больше нечего делать. Дом этот открыл часть тайны, остается собственными усилиями открыть остальное.

Все трое вышли из виллы, заперев тщательно двери, и медленно отправились в Ар.

XII

Лихтенбах сидел перед камином в собственном обширном кабинете и слушал своего маклера, молодого Верто, который говорил торопливо:

– Барадье и Граф будут не в состоянии долго поддерживать свою игру на акциях Общества по производству взрывчатых веществ. На бирже и так удивляются, что они не меняют тактику. Ну а если они заупрямятся, то могут сразу обанкротиться… Или им придется уступить… Во всяком случае, какое позорное фиаско!..

Тонкая улыбка заиграла на губах банкира.

– Да, я жду этого с нетерпением…

– Не стану скрывать от вас, что говорят в деловом мире. Эту борьбу все называют поединком между банкирским домом «Барадье и Граф» и банкирским домом Лихтенбаха… И один из них потерпит крушение…

– Мне это известно, но я ничего не боюсь…

– Ну, я-то хорошо знаю ваш способ вести дела. До сих пор вы действовали превосходно… Но, собственно, все, что вы продали, купили Барадье…

– Да, друг мой, и у меня – их деньги, а у них – мои акции… Теперь, дорогой Верто, будьте внимательны… В настоящее время акции Общества достигли высшей цены, скоро они упадут до самого низкого уровня.

– Вы уверены в этом? Но почему?

– Совершенно уверен. Потому что на днях образуется новое общество, имеющее патент на производ– ство такого взрывчатого вещества, которое в ближайшее время вытеснит и минный порох, и всякого рода динамит, употребляемые по сей день, так как будет стоить вдвое дешевле… Что вы на это скажете?

– Скажу, что это поразительно!

– Совершенно верно. Возьмите сегодняшний вечерний номер моей газеты – вы найдете там статью, оповещающую о сделанном открытии. Это первая из серии ряда подобных статей. А затем и другие газеты, которым за это будет хорошо заплачено, поднимут страшный шум по тому же поводу. Это послужит сигналом к падению акций, скупленных Барадье. Я хочу, чтобы за два месяца Барадье были полностью разорены.

– О, у них солидные капиталы.

– Посмотрим!

– Следовательно, вы разрешаете продавать акции Общества?

– С завтрашнего дня продавайте сколько сможете. Есть шанс нажить по пятьсот франков с акции. Вот увидите, что понижение их курса скоро начнется… Что касается меня, то я поручил исполнение своих приказов иностранным биржам… Пользуйтесь случаем!

– Не премину воспользоваться.

– Ну, теперь уходите, мне некогда.

– Весьма благодарен за указания. Ваш покорнейший слуга.

Маклер ушел. Лихтенбах даже не встал, чтобы проводить его. Он глубоко задумался. Только что он получил письмо из Венеции, которое, с одной стороны, доставило ему большое удовольствие, а с другой – внушило некоторое беспокойство. София Гродско писала: «Порох для военных целей имел блистательный успех. Опыты, проводимые в Специи и Триесте с морскими пушками, дали чудовищные результаты: броня из прочнейшей стали толщиной в 39 сантиметров была пробита насквозь, будто лист простой бумаги. Мы уже получили в уплату два миллиона. Остальное придет само собой. Дело это обещает блестящие доходы в будущем.

Далеко не так хорошо обстоит с порохом для коммерческих целей. Ганс уже две недели работает в Швальбахе с Ирюнье из Цюриха, но пока испытывает сильное разочарование. Все предпринятые до сих пор попытки оказались неудачными. Они различным образом манипулировали с материалами, но добиться хороших результатов не удалось. Новое взрывчатое вещество не лучше простого динамита. Правда, оно стоит немного дешевле, но мы еще очень далеки от осуществления наших надежд и стремлений. По-видимому, есть какой-то секрет в самом изготовлении. Ганс ищет его и пока не отчаялся отыскать. Впрочем, не теряйте мужества и будьте благодарны за то, что я сказала вам всю правду. Агостини шлет искренний привет, он поручил передать, что вы скоро получите столь желанный титул барона…»

Лихтенбах проворчал:

– Барона! Очень мне это нужно, если дело прогорит!

Он встал и отрицательно покачал головой.

– Нет, оно не прогорит! Ганс – искусный химик. Он найдет секрет… ну а в случае неудачи я отступлю. Меня ведь не так легко застать врасплох.

Он улыбнулся – в кабинет входила его дочь. Она была уже не той робкой пансионеркой в форменном платье, теперь это была настоящая парижанка, элегантная и грациозная. Банкир посмотрел на нее удовлетворенно.

– Ты готова?

– Да, отец. Ведь мы условились выехать вместе в четыре часа.

– Верно. А куда ты меня повезешь?

– На благотворительный базар, устроенный в пользу эльзасских и лотарингских сирот. Ты непременно должен там побывать.

– Я мог бы просто послать туда некоторую сумму денег…

– Но я-то должна там показаться… Там принимает участие матушка Сент-Аликс с моими прежними подругами по монастырю… И я обещала прийти во что бы то ни стало…

– Ну так едем…

Базар устроили в помещении французского Земледельческого общества. Уже у самого входа слышался шум множества голосов. Зал был украшен флагами, и в глубине его среди массы зелени стояла мраморная статуя Эльзаса, украшенная траурным крепом. Посетителей встречала супруга председателя совета министров, депутата Вогезов, окруженная комитетом из дам. Молодежь, исполняя обязанности распорядителей, суетилась около продавщиц, подводила к ним наиболее почетных гостей. В середине, меж двумя рядами павильонов, где происходила продажа, устроено было что-то вроде салона. Продавщицами состояли дамы лучших семейств из Эльзаса и Лотарингии, начиная с совершенно седых старушек, которые в знак протеста покинули родину, когда та попала в руки немцев, и кончая изящными молодыми дамами, родившимися уже в изгнании и находившими, что Франция прекрасна, а жизнь хороша – даже вдали от родины.

Лихтенбах с Марианной, встреченные очень приветливо, на минуту остановились возле группы официальных лиц. Тут на долю Лихтенбаха выпадали одни лишь улыбки. Робкая Марианна с беспокойством искала глазами павильон, где продажей заведовала матушка-настоятельница Сент-Аликс.

Один из молодых распорядителей, сгорая от желания поухаживать за богатой наследницей, предложил ей свои услуги, и Марианна прошла с ним в толпе покупательниц мимо продавщиц, занятых пересудами, до того павильона, где ее прежние подруги под руководством монахини продавали различную одежду для бедных, сбывая без всякого затруднения детские платьица стоимостью двадцать девять су за пять и более франков. Женевьева Тремон, в трауре, заведовала продажей чулок. Увидев Марианну, она поцеловала ее.

– Ты одна?

– О нет, со мною отец, но он остановился на минуту поговорить с одной сенаторшей.

– Он позволит тебе остаться здесь на некоторое время?

– Не знаю. Ему, возможно, неудобно будет прийти за мной.

Она обратилась к монахине, которая заведовала кассой:

– Довольны ли вы, матушка? Как идут дела? Какова выручка?

– С полудня мы собрали около трех тысяч франков, дитя мое… Через час все кончится, а у нас на руках еще около трети товара.

– Так, матушка, все, что вы не успеете продать, пришлите потом мне, – просто сказала девушка.

– О, дитя мое, как мы вам благодарны… Но что скажет ваш отец?

Марианна кротко улыбнулась:

– Мой отец? О, он никогда мне ни в чем не отказывает, к тому же я богата…

И она показала вязаный кошелек, туго набитый золотом.

– А если этого не хватит, я возьму у папы вперед в счет будущих выплат.

– Ну-ка, посмотри напротив, – шепнула вдруг Женевьева Тремон, – по ту сторону прохода. Там павильон госпожи Барадье, и Амели с ней.

Марианна покраснела в замешательстве – она вспомнила слова отца. Тотчас в ее воображении вспыхнули лицо Марселя Барадье, его улыбка, вся его тонкая, изящная фигура. Значит, неприязнь, существовавшая между родителями, не перешла на детей, раз он так любезно обошелся с дочерью Лихтенбаха, когда она была с визитом у них, на улице Прованс. Она направила взор в ту сторону, куда указывала Женевьева, и около павильона, где торговали госпожа Барадье и Амели, увидала того, о ком думала. Марсель стоял, прислонившись спиной к павильону, и улыбался, разговаривая с каким-то стариком, покупавшим чрезвычайно некрасивую фарфоровую вазу. Наконец, он взял ее у него из рук, поставил обратно на место, и Марианна услышала, как он с веселым видом сказал:

– Дядя Граф, нам удалось уже трижды продать ее, и всякий раз нам ее оставляли. Деньги за нее платят охотно, но она так безобразна, что никто не решается унести ее с собой.

Старик спрятал кошелек в карман и сказал:

– А теперь покажи, где павильон, в котором торгует мадемуазель Тремон?

– Пойдемте туда вместе. Там, дядя Граф, вы найдете именно то, что вам нужно: и приданое, и детские пеленки… Ведь именно это необходимо холостякам!

– О, злой мальчишка!..

Они пересекли зал. Увидав мадемуазель Лихтенбах, Марсель вдруг стал серьезным. Она тоже смутилась, заметив, что он приближается. Дядя Граф со своим обычным добродушием подошел к Женевьеве:

– Ну, мадемуазель Женевьева, что же мне у вас купить? Чепчиков и рубашонок для младенцев? А почем дюжина?

– Шестьдесят франков, и то только для вас… Но, конечно, вы их не унесете с собой и оставите нам.

– Это мне подойдет, иначе покупки мои причинили бы мне сильное беспокойство.

– Мы же все оставленное вами отдадим в детский приют. Ну, а если после вас у нас еще что-нибудь останется, то весь товар приобретет одна из наших подруг.

– Кто это? – спросил дядя.

– Марианна Лихтенбах.

Граф быстро выпрямился и пробормотал:

– Дочь этого…

Он сделал было шаг назад, но тут услыхал кроткий голосок:

– В деле благотворительности, господин Граф, не может быть врагов, существуют только соперники в желании сделать побольше добра.

– Вы совершенно правы, сударыня, – быстро ответил старик с поклоном, – и я немедля применю ваше правило на деле.

Он наклонился к монахине и холодно спросил:

– Сколько стоит весь ваш товар?

– Но, сударь… – пробормотала матушка Сент-Аликс в нерешительности.

– Двух тысяч франков достаточно?

– О, эта цена слишком ничтожна, – раздался певучий голос. – Я даю четыре.

И граф Чезаро Агостини с улыбкой на лице, элегантно одетый, с закрученными усиками, появился около Марианны Лихтенбах.

– Ваш отец послал меня к вам, мадемуазель, – сказал он. – Он сейчас присоединится к нашей компании. И конечно, он не потерпел бы, чтобы за столь незначительную сумму вы были лишены случая проявить свое великодушие…

Он обвел взглядом присутствующих и вдруг, узнав Марселя, сделал вид, что очень обрадовался.

– Ах, месье Барадье!.. Как я рад, что встретил вас! С тех пор как я имел честь видеть вас в последний раз, с вами случились какие-то неприятности… Я узнал об этом, когда приезжал за сестрой. Очень жаль, что у меня не было тогда времени повидать вас, чтобы выразить наше горячее сочувствие в постигших вас невзгодах… Вы были так любезны и внимательны с нами во время нашего пребывания в тех прекрасных краях…

Он говорил без малейшего смущения, с наглостью, от которой Марсель просто остолбенел. Он смотрел на Агостини и спрашивал себя, не грезит ли он наяву и действительно ли этот развязный и спокойный человек, который обращается к нему, не пытаясь бежать, – тот самый, кто, как он подозревал, разыграл его в Аре. Правда ли он сообщник поджигателей и убийц, соучастник в интригах той загадочной женщины, воспоминание о которой наполняло его сердце горечью и злобой? Наконец молодой Барадье очнулся и спросил:

– А как ваша сестра, мадам Виньола?

– Бедная Аннетта! – прервал его Чезаро. – Она теперь в Венеции улаживает скучные семейные дела… Но, вероятно, она скоро приедет в Париж, не позднее нынешнего лета, чтобы присутствовать на моей свадьбе.

– О, граф, вы женитесь?

– Да, банкир Лихтенбах принял мое предложение…

Новость о женитьбе Агостини на дочери Лихтенбаха произвела потрясающее впечатление. Марсель в мгновение совершенно овладел собой. Он смерил итальянца холодным взглядом и с ироничной усмешкой сказал:

– О, вы входите в семью господина Лихтенбаха? Этого и следовало ожидать, и даже было бы странно, если бы этого не случилось!..

– Я вас не понимаю, – проговорил Чезаро.

– Вы понимаете меня очень хорошо! А если вам будет угодно получить дополнительные разъяснения, то обратитесь к вашей сестре.

– Но, – сказал медленно итальянец, – что за странные речи…

– Один поражает странными речами, другой – странными поступками…

Агостини собирался ответить, и молодые люди уже стояли друг перед другом в угрожающих позах, когда на плечо итальянца опустилась ручка Марианны Лихтенбах.

– Граф, пойдемте, пожалуйста… Отец ищет вас.

Чезаро бросил на Марселя вызывающий взгляд, затем, обращаясь к девушке, сказал с нарочитой покорностью:

– Малейшее ваше желание для меня закон. Очень рад вам повиноваться… Но я еще поговорю с этим господином.

Марианна нахмурила брови. Взгляд ее стал суровым, и она объявила:

– Я запрещаю вам это.

– Однако… Впрочем, ваша воля для меня свята.

К ним приближался Лихтенбах. Проходя мимо Графа, он сделал вид, что не замечает его.

– Граф, – обратился он к Агостини, – мне сказали, что вы сейчас перебили у кого-то покупку товара, оставшегося непроданным в этом павильоне. И за какие-то четыре тысячи франков! Что за мизерная цена! Вы, очевидно, имели дело со слабым соперником!

И он обдал Марселя и дядю Графа презрительным взглядом.

– В прежнее время я имел дело с более крепким противником. Денежные битвы сильно умерили их пыл.

Он обратился к монахине, написал несколько слов на каком-то листке и передал ей.

– Вот вам, сестра, чек на десять тысяч франков.

– Ах, что я могу вам предложить на эту сумму? – спросила, совершенно растерявшись, сестра Сент-Аликс.

– Мне нужны лишь ваши молитвы, – благоговейно ответил Элиас.

Публика столпилась около павильона и внимательно вслушивалась в эти разговоры. Возгласы одобрения, смешанного с удивлением, пронеслись по ней в адрес Лихтенбаха и достигли его слуха, польстив его самолюбию. Агостини воскликнул с пафосом:

– Вот великодушный дар!

– Пойдем, дочь моя, – сказал банкир.

Марианна поцеловала Женевьеву Тремон и, опустив глаза, чтобы не видеть Марселя, последовала за отцом вместе с Агостини. Когда она проходила мимо дяди Графа, до ее слуха донеслись его слова:

– Молитва за десять тысяч франков. Значит, не более чем по двадцать су за каждую низость! Конечно, он еще в проигрыше!

Но Марсель гневно прервал старика:

– Зачем так громко, дядя Граф? Тебя могла услышать дочь! Бедняжка! Ведь тут нет ее вины!

Сердце Марианны сжалось, ей стало бесконечно грустно, причем больше от снисходительности к ней племянника, чем от грубого пренебрежения дяди к ее отцу.

Со времени своего возвращения в Париж Марсель пользовался полной благосклонностью старика Барадье. Рассказ дяди Графа о пожаре на фабрике и о том, как он был спасен племянником, пришелся по душе старому лотарингцу. Он расцеловал Марселя и сказал жене и Амели, которые расплакались от волнения:

– Ну какой же у вас глупый вид! Разве вы сомневались в его мужестве? Что касается меня, то я всегда был уверен, что, случись беда, он будет вести себя именно так. И я был к нему строг, когда он отступал от прямого пути, именно потому, что считал его не последним человеком. Ведь, черт возьми, он Барадье!

И он вновь принимался целовать сына. Вечером, когда банкир остался наедине с женой, он опять повторил ей:

– Право, я очень доволен Марселем. Граф рассказал мне о нем такие вещи, которые меня искренне тронули. Я надеюсь, что, когда его легкомыслие и горячность пройдут, он станет замечательным человеком. Ему не хватает только выдержки. Он умен, и у него доброе сердце. Хорошо бы его женить!

– Но ему только исполнилось двадцать шесть лет.

– Вот и хорошо! Ранняя женитьба на славной девушке – я знаю это по личному опыту – гарантирует счастливую жизнь… Как он относится к Женевьеве?

– Он обращается с ней как с сестрой.

– И ни малейшего флирта?

– У нее, пожалуй, еще можно предположить некоторые потаенные мысли, но с его стороны я ничего не замечаю.

– Так расспроси по секрету Амели.

– Постараюсь…

Подобные заботы родителей совершенно ускользали от внимания Марселя. Он думал о чем угодно, только не о женитьбе. Возвращение в семью пока– залось ему очень сладким: он горячо любил своих родных. Даже в минуты самых сильных увлечений молодости он не переставал жить в родительском доме. Он не чувствовал себя счастливым, когда ему приходилось жить в Аре или в Париже. Связи его с семьей были столь крепки, что ему не хватало даже доброжелательной воркотни отца и успокоительной улыбки матери.

Со времени своего возвращения он почти все дни проводил вне конторы, лишь иногда выходил по вечерам и занимался какой-то работой, о которой знал только дядя Граф. Старик Барадье, очень занятый тем оборотом, который принимало на бирже дело с акциями Общества по производству взрывчатых веществ, поверял свои тревоги лишь компаньону, но дядя Граф спокойно возражал:

– Нужно, конечно, смотреть в оба, но не следует преувеличивать опасность. Все уладится, я в этом твердо уверен.

– Да, ты ведь веришь в чудеса! – ворчал Барадье. – А между тем акции падают, несмотря на все наши усилия удержать их цену… Вчера на бирже разнесся слух, что на днях какой-то англичанин Дальджетти получил в Англии, Германии и Франции патент на разработку пороха, о котором рассказывают чудеса и который совершенно вытеснит динамит… Утверждают даже, что с этим веществом очень легко обращаться, что оно, несмотря на свою силу, совершенно безопасно и потому может даже использоваться для приведения в движение машин… Значит, тогда не будет больше нужды ни в паре, ни в газе, ни в керосине для двигателей. Это открытие произведет революцию в промышленности. Если хоть четвертая часть этих слухов подтвердится, мы окончательно погибли! Без сомнения, приложение к формулам покойного генерала Тремона обнаружено, и Дальджетти, очевидно, один из шайки тех воров.

– Может быть, – спокойно ответил дядя Граф.

– А тебе все нипочем! – крикнул Барадье в ярости. – Нас обкрадывают, нас душат, а ты относишься к этому так хладнокровно?!

– Я вовсе не отношусь к этому хладнокровно: я лишь выжидаю, чтобы Дальджетти показал свое изобретение в деле. Может быть, это действительно взрывчатое вещество Тремона, но, возможно, это не оно. А если это не оно, то изобретение не имеет никакого значения.

– Но мы близки к разорению как никогда!

– Ну, свое мы наверстаем потом.

– Ведь это разбойник Лихтенбах ведет войну против нас. Мне сообщают об этом из Брюсселя и Лондона.

– Оставь его! Чем больше он запутается, тем больше поплатится впоследствии.

– Очень бы мне хотелось знать, откуда у тебя такая уверенность?

– Твой сын, Марсель! Этот молодец один сильнее Тремона, и нас с тобой, и всех остальных. Вот увидишь.

– Ну, так не можешь ли ты, по крайней мере, сказать…

– Ничего тебе не скажу. Пусть Дальджетти орудует, пусть акции падают, но ты ни в коем случае их не продавай.

Спокойствие и самоуверенность Графа на некоторое время успокаивали Барадье, но затем, в тиши своего кабинета, читая почту, приносившую только плохие известия, он опять поддавался панике. Он знал, что Марсель над чем-то работает в лаборатории Политехнического института. Но что он там делает? Может быть, он занимается совершенствованием пороха, изобретенного Тремоном? И Барадье, весь красный, взволнованный, уходил гулять, чтобы развеяться.

Беззаботность Графа основывалась на какой-то тайне, которая не давала покоя Барадье. Было ясно, что Марсель работает над чем-то особенным, о чем дядя Граф знал и что обещало принести удивительные результаты. Но что это было? Банкир выходил из себя.

Что касается Бодуана, то он не бездействовал. Прежде всего он повидался с полковником Вально, посетив военное министерство. Тот был сильно не в духе.

– Что вам нужно? – проворчал полковник, после того как Бодуан поприветствовал его по-военному. – Вы хотите видеть министра? И что вы намерены ему сообщить? Что тот агент, которого он предоставил в ваше распоряжение, исчез? Ибо вот уже целых три недели мы не имеем о нем никаких сведений!..

– Я как раз принес эти сведения, – спокойно проговорил сыщик-любитель.

– Вот как! Что же с ним стряслось?

– Он умер. Его убили.

– Черт возьми, как это случилось? Кто убийца? – воскликнул полковник.

– Те же преступники, которые убили генерала Тремона. Они хотели завладеть секретами моего покойного хозяина.

– И что же? Они добились этого? – продолжил расспросы Вально.

– Да.

– Значит, у них в руках формулы пороха?

– Да.

– А мы еще сомневались в кое-каких сведениях, добытых нами. Мы получили известия из-за границы, что там были произведены опыты с каким-то необыкновенным бездымным порохом.

– Это и есть изобретение генерала.

– А бедняга Лафоре – когда он был убит? – спросил полковник, яростно дернув себя за усы.

– Недели две тому назад, но мы узнали о его смерти позднее: злодеи сбросили тело в реку, течением его принесло к мельничной плотине. Оно всплыло на поверхность лишь недавно. Его вытащили из воды, опознали и похоронили как подобает. Теперь он покоится на арском кладбище.

– А где его убийцы?

– Об этом-то я и хотел доложить министру. Я их знаю, этих мерзавцев.

Вально вскочил с места:

– Это шпионы? Вы знаете, кто они?

– Да и вы, полковник, их знаете, потому что это не первое их дело. Они профессиональные изменники!

Полковник изменился в лице.

– Вот как!.. Ну, министр едва ли устоит перед такими новостями! Подождите меня…

Он отворил дверь и вышел. Бодуан остался у камина, прислушиваясь к глухому шуму голосов, раздававшемуся в соседней комнате. Потом дверь вдруг отворилась, и кто-то позвал его. Старый солдат подался вперед и увидел, что на пороге кабинета стоит сам министр. Брови его были нахмурены, а лицо еще более красно, чем обыкновенно.

– Войдите, – приказал он Бодуану.

Тот поспешил исполнить приказание. Генерал сделал несколько шагов по кабинету. Вально в выжидательной позе стоял в оконной нише.

– Полковник сказал, что у вас важные сведения, касающиеся смерти генерала Тремона и моего агента?

– Да, генерал.

– Вы полагаете, что знаете их убийц?

– Да, генерал.

– Так расскажите мне все.

– Слушаюсь, генерал. Но прошу разрешения изложить вам все наедине…

– Вы не доверяете даже полковнику Вально?

– Ваше превосходительство, – холодно проговорил Бодуан, – секрет, который знают многие, уже не секрет.

– Вы правы, друг мой.

Вально с улыбкой поклонился и удалился в свой кабинет, успокоенный, что день завершится благополучно. Через четверть часа телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Он поднес трубку к уху. Министр сказал:

– Принесите дело из секретного шкафа под литерой Z, № 3.

Вально вынул документы в желтой папке и отнес в кабинет министра. Спустя еще четверть часа снова раздался звонок телефона:

– Пошлите ко мне капитана Рамбера, который занимался делом о происшествии в Валенсии.

Вально пробормотал:

– Черт возьми, вон как все повернулось!

Он позвонил и отдал необходимые приказания курьеру, потом стал терпеливо ждать. На этот раз прошло с полчаса. Дверь кабинета министра отворилась. Бодуан вышел оттуда в сопровождении самого министра, который имел теперь довольный вид.

– Ну, Бодуан, – сказал он, – значит, решено?

– Слушаюсь, генерал.

– Попросите господина Марселя Барадье зайти поговорить со мной. И немедленно сообщите мне, если что-нибудь узнаете.

– Слушаю, генерал.

– Ну, до свидания. Пойдемте, Вально.

Бодуан ушел. Министр вернулся в кабинет, где еще стоял в ожидании дальнейших распоряжений молодой капитан Рамбер.

– Полковник, изложите, пожалуйста, вкратце дело Эспурцгейма и дело виконта де Фонтенейля… Наконец-то, кажется, к нам в руки угодила негодяйка, которая так ловко провела всех моих предшественников и одурачила меня самого два года тому назад… О, как я был бы рад отомстить за все!

– Значит, речь идет о женщине, которая носила имя Ферранти в деле Эспурцгейма, – сказал полковник.

– И графини де Вергельд в деле бедняги Фонтенейля, – добавил капитан Рамбер.

– Одним словом, о таинственной женщине, – докончил министр.

– О, эта мошенница отняла у нас много сил и денег. Не раз пытались мы захватить ее, и все безуспешно.

– Ну, господа, на этот раз она, кажется, попалась. Итак, полковник, приготовьте мне необходимые заметки. А вы, капитан Рамбер, ни слова о том, что здесь произошло.

Оба офицера вышли. Министр, сияя, потирал руки. Что касается Бодуана, то он направился вдоль набережной и, когда пробило четыре часа, был уже около здания судебной палаты. Тут он поднялся на второй этаж и остановился перед кабинетом господина Майера. В приемной следователя он был встречен как старый товарищ, с радостными восклицаниями.

– А, вот и вы! – сказал курьер. – Разве вы призваны свидетелем еще по какому-нибудь делу?

– Вовсе нет. Я просто хотел бы поговорить с господином следователем.

– Сейчас у него шайка воров, похищавших картины… Недавно они обокрали отель одного маркиза на Елисейских Полях…

– Можно с ним поговорить?

– Как только он позвонит, я доложу ему о вас… Ах, он в отвратительном настроении!

Раздался звонок. Дверь отворилась, и из кабинета следователя вышли в сопровождении полицейских трое типичных парижских жуликов с гладкими бледными лицами, еле волоча ноги и бросая вокруг пытливые взгляды. Курьер сказал:

– Господин Бодуан, не угодно ли вам войти? Господин Майер ждет вас.

Старый солдат переступил порог. Письмоводитель посмотрел на него с любопытством. Следователь с неопределенной улыбкой указал ему на стул, убрал свои бумаги и, обратившись с надменным видом к письмоводителю, сказал:

– Вы можете идти… До завтра!

Письмоводитель удалился. Господин Майер посмотрел на Бодуана, взглядом приглашая его начать объяснения.

– Господин судебный следователь, – проговорил старый служака, – когда я был у вас в последний раз, то принял на себя обязательство сообщать обо всем, что произойдет нового по делу об убийстве в Ванве. Я хочу исполнить обещанное.

– Разве случилось что-то, что могло бы пролить свет на это дело? – воскликнул хозяин кабинета.

– Да, случилось многое.

– Что же именно?

– Пожар, убийство, кража.

Лицо следователя прояснилось:

– Где же были совершены эти преступления?

– В Аре.

Лицо Майера снова помрачнело, будто свет, озарявший его изнутри, погас. Он сказал:

– В Аре? Хм, это не в нашей компетенции. Это нас не касается.

– Извините, но это касается вас напрямую, ведь люди, совершившие эти преступления, те же, что орудовали в Ванве.

– И вы их теперь знаете? – вскрикнул следователь. – Можете вы их задержать?

– Да, я их знаю, но задержать не могу, хотя укажу, вам как это сделать.

– Значит, мы можем возобновить приостановленное дело и, возможно, добьемся чего-нибудь?

– Могу вас уверить, что мы добьемся всего, если вы примете нужные меры.

– Я? – повторил Майер, покраснев от волнения.

И тотчас страстный, горячий человек превратился в спокойного, холодного чиновника. Он вздохнул и сказал твердым голосом:

– Ну, расскажите мне все по порядку.

Бодуан сообщил о происшедшем в Аре. Он тщательно описал внешность и характер мадам Виньола, Агостини, наконец, упомянул о страшном вмешательстве Ганса. Следователь бесстрастно слушал, изредка делая краткие заметки. Время шло. Сумерки сгущались. Наконец, Майер перестал слушать и начал задавать вопросы:

– Значит, этот Чезаро Агостини в Париже?

– Его видел господин Граф, дядя господина Марселя, да и сам господин Марсель с ним разговаривал. Тот, по-видимому, женится на дочери банкира Лихтенбаха.

– Лихтенбаха? Человека с таким положением, с таким состоянием и связями? Возможно ли это? – изумился следователь.

– Вот увидите! Если хотите знать, где живет Агостини, установите надзор за Лихтенбахом: они – одна шайка!

– А эта госпожа Виньола? – продолжал Майер свои расспросы.

– Агостини приведет вас и к ней. А когда у вас окажется госпожа Виньола, вы доберетесь и до Ганса, и до остальных соучастников, если они есть…

– А что намерен делать господин Марсель Барадье?

– О нем не беспокойтесь. Он не хочет явно показывать своего участия в этом деле.

– Но если на него будет совершено покушение? Не желает ли он, чтобы я принял меры для его безопасности?

– Нет. У него хватит и своих сил. К тому же я за ним слежу, – ответил Бодуан.

– Лафоре также следил за ним.

– Наконец, он не желает этого. Не делайте больше того, чем требуется. Полагаю, вы можете быть довольны результатами.

– Ладно, – сказал следователь. – Если вы мне понадобитесь, где я могу вас найти?

– У Барадье, – ответил добровольный сыщик.

– Прекрасно. Теперь, когда вы так усердно поработали, наступает мой черед. Нельзя допустить, чтобы эти люди безнаказанно насмехались над правосудием.

– О, они уже давно над ним насмехаются, если верить тому, что я узнал недавно в военном министерстве.

– Я свяжусь с военным министерством. Мы будем действовать в полном согласии.

Следователь проводил старого солдата до дверей кабинета. Выйдя в приемную, Бодуан пожал руки курьеру и стражнику и удалился. Не заходя никуда, он вернулся прямо на улицу Прованс и поднялся к Марселю. В тот вечер молодой химик сидел в своей маленькой гостиной и с величайшим вниманием рассматривал чертеж машины, в котором сделал некоторые изменения карандашом. Увидав Бодуана, он отложил чертеж в сторону и, взглянув на старого солдата, спросил:

– Вы оттуда?

– Да, господин Марсель.

– Виделись ли вы с министром?

– Да. Он непременно хочет вас видеть. Министр предполагает, что известная вам дама – очень опасная шпионка. На совести у этой женщины целая куча преступлений.

– Я не о том вас спрашиваю, – живо перебил его Марсель. – Нужен ли им я для установления надзора за Агостини и его соучастниками?

– Министр сказал, что это дело судебной власти, и поручил мне повидаться с господином Майером… Я только что от него… Ну, этот не будет дремать. Он тотчас же после моего ухода переговорил по этому поводу с префектурой…

Разговор был прерван звоном колокола во дворе. Это было приглашение к обеду по патриархальному обычаю, который соблюдается до сих пор в провинции и которому неизменно следовали в доме Барадье. Марсель переоделся и отправился в гостиную. Когда он вошел туда, его отец, дядя Граф, мать и обе девушки уже поднялись со своих мест, чтобы перейти в столовую. За обедом прислуживали два лакея. Блюда были обильными, приготовлеными из хорошей провизии, но не изысканными. По укоренившейся привычке за обедом обычно обсуждались все происшествия истекшего дня, но на этот раз все молчали. Только Граф все-таки рискнул заметить:

– А торги на бирже сегодня прошли лучше.

– Ну, не очень-то!.. – проворчал Барадье.

Водворилось еще более тяжелое молчание, однако дядя, который обладал чисто лотарингским терпением, продолжал:

– Я получил от Карде письмо, он сообщает, что новые здания выстроены уже до второго этажа. Страховое общество хорошо заплатило. В итоге все устраивается как нельзя лучше.

– А что, рабочие успокоились? – спросила мадам Барадье.

– Бедняги! Они жалеют о том, что сделали. Но во всем виноваты зачинщики!

– А произведен ли расчет, насколько нужно увеличить помещение для новой паровой машины? – спросил Барадье, который забывал о скверном расположении духа, как только заговаривали о фабрике.

– Отец, – вмешался Марсель, – я прошу тебя отложить пока этот проект… Может так случиться, что придется изменить систему двигательной силы на фабрике… Нужно лишь немного потерпеть.

– Опять ты со своими бреднями! Опять какое-нибудь сумасбродное изобретение!

– Нет, – горячо возразил Марсель, – это не бредни! Хороши бредни, нечего сказать! А что, если все удастся? Дорогая Женевьева, это упрочит тогда славу вашего покойного отца, и, я уверен, оно будет носить его имя.

– Так ты этим занимаешься последний месяц?

– Два последних года, отец. Мы вместе с генералом работали именно над применением регулируемой взрывной силы его пороха – понимаете, регулируемой, в этом все дело. Мы уже были близки к цели, когда он погиб. Но у меня остались все чертежи, планы и расчеты, сделанные нами. Затем я продолжал дело один.

– И полагаешь, что достиг успеха? Чего же ты достиг?

– Замены угля, керосина и даже электричества как источников силы.

– О-о! – воскликнул Барадье. – И чем же ты заменишь уголь, керосин, электричество?

– Это, дорогой отец, я тебе скажу вечером того дня, когда будет подана заявка на патент во всех странах света.

– Когда же ты подашь свою заявку?

– Да хоть завтра, если только ты сегодня предоставишь в мое распоряжение необходимые для этого сорок тысяч франков.

– Я дам их тебе! – вскрикнул с жаром дядя Граф. – Я тебе верю.

– Но кто вам сказал, что я отказываюсь дать эту сумму? – возразил Барадье. – Я готов это сделать хотя бы для того, чтобы почтить память Тремона.

– В таком случае я гарантирую, отец, что ты еще никогда не вкладывал деньги под столь высокие проценты, – радостно сказал Марсель. – Это открытие произведет переворот в промышленности!

– Ведь изобретение этой машины, – сказал Барадье после короткой паузы, – связано с открытием Тремоном его взрывчатого вещества? Но ведь секрет состава этого вещества украден?

На лице Марселя появилась грустная улыбка.

– Да, отец, его украли… И это большое несчастье, потому что генерал хотел подарить этот чудный порох Франции, он обеспечил бы на много лет превосходство нашей армии над всеми прочими европейскими армиями. Но теперь преимущества ни у кого не будет, потому что завтра же я сообщу военному министру формулу пороха Тремона. Другое дело – порох для промышленных целей. У меня могли украсть его формулу, даже, возможно, попробовали его изготовить, но я глубоко убежден, что способ его применения никем еще не найден.

– Значит, тут есть какой-то секрет?

– Да, секрет, который я открыл, работая с генералом Тремоном, притом чисто случайно. В том-то и состоит удивительное свойство этого пороха, что в обычных условиях он производит чрезвычайно сильное действие, взрываясь просто от трения, – одним словом, является чрезвычайно опасным, а будучи употреблен по нашему методу, делается вполне послушным.

Все сидели, в умиленном молчании раздумывая о грандиозности проекта и о злосчастной судьбе его автора. Наконец Барадье прервал молчание:

– Завтра же ты получишь деньги. И, если осуществится хоть сотая доля того, что ты сказал, Женевьева будет богата, а Тремон знаменит!

– Что же касается Общества по производству взрывчатых веществ, – вставил Граф, – то я думаю, что оно у нас в руках.

XIII

Пять месяцев прошло с тех пор, как Марсель дал слово отцу прервать всякие отношения со своими бравыми друзьями, перестать вести праздное существование, не ходить в клуб и приняться за работу, чтобы заставить всех забыть свои прежние шалости. Он до щепетильности точно исполнял свои обещания и жил уединенно в Аре, лишь изредка показываясь в Париже. Работал он с таким усердием, что результаты его трудов поражали воображение. Министр после беседы с Марселем выразился в присутствии Барадье с таким жаром о молодом ученом, что отец почувствовал себя совсем обезоруженным. Все наложенные на Марселя запреты, которым тот столь терпеливо подчинялся, были сняты, и двадцатишестилетний красавец не без наслаждения вернулся к своим прежним привычкам.

Вернувшись в клуб, он был принят с распростертыми объятиями всеми своими товарищами, и старыми, и молодыми.

– Что с вами стало? Вас, дорогой, больше совсем не видно. Вы уезжали куда-нибудь? Может быть, вы все время сидели около этой маленькой Машен? Или предавались размышлениям, сидя на пище святого Антонио? Говорите же, наконец, что с вами произошло?

На этот град вопросов Марсель любезно ответил, что он действительно был в путешествии, но без маленькой Машен, которая, хоть и очень мила, однако все-таки не стоит того, что приходилось на нее тратить…

– А разве существуют такие, которые стоят того, что на них тратишь? – заметил меланхоличным тоном толстяк Стопуло, который больше всех терпел неудачи в любовных приключениях и чаще других бывал обманут.

Марсель прибавил, что он также много размышлял об изменчивости судьбы и азартных играх и пришел к тому заключению, что в баккара нет никаких шансов выигрывать. Поэтому он твердо решил отныне играть только в коммерческие игры, так как в них по крайней мере то, что проигрываешь, выигрывают партнеры.

– Сколько раз в жизни приходилось мне слышать подобные рассуждения, – сказал барон де Вержен, старый камергер времен Империи. – А задержитесь вы на четверть часа у стола, где играют в баккара, и вы не устоите!

– Пойдемте, я вам сейчас докажу справедливость своих слов на деле.

Они прошли в большой зал. Под высоким потолком носились целые клубы табачного дыма, образуя сизый туман. С каждой стороны этой обширной комнаты находилось по зеленому столу, возле них толпились угрюмые понтеры, между тем как банкомет с большим вниманием раздавал карты.

– Вот как! У вас теперь играют в баккара уже на двух столах? – заметил Марсель.

– Да, это нововведение. На одном столе ставка полагается не менее луидора, а на другом – десять франков, так что, когда понтер проиграет за большим столом, он может испытать счастье за маленьким, а если там выиграет, то вправе возвратиться опять к большому столу для того, чтобы вновь проиграть выигранное.

– Очень хитро придумано. Двойная ловушка… Чтобы никто не миновал!

Он подошел к большому столу, и его взор тотчас же принял суровое выражение: против него оказался Агостини, метавший банк. Бесстрастный, с улыбкой на лице, с цветком в петлице, он элегантно сдавал карты. Чезаро не заметил Марселя. Своим певучим голосом он спрашивал: «Желаете прикупить?» – и бросал карты понтерам. Потом он открыл свои карты, причем оказалось, что он проиграл, и с ловкостью стал раздавать разноцветные фишки выигравшим.

Обращаясь к барону де Вержену и к Стопуло, Марсель спросил:

– Кто это мечет банк?

– Граф Чезаро Агостини.

– Он недавно появился в клубе?

– Он временный гость тут. Очень милый человек, хорошо стреляет в цель, превосходно играет в карты.

– И удачливо?

– О нет, у него теперь черная полоса. В настоящую минуту он больше всех проиграл.

– У вас есть какие-то хорошие сведения о нем?

– Его ввели сюда князь Систериано и Бельтран… Это серьезные поручители. К тому же фамилия Агостини весьма известна: они составляют младшую линию знаменитого итальянского рода герцогов Бривиеска.

– И зачем принимать иностранцев в клуб? – воскликнул Марсель с недовольным видом.

– О, дорогой мой, их-то больше всего и бывает в клубе, он ими, так сказать, живет. Я хорошо знаю, что они ведут себя здесь как в гостинице. Это очень неприятно для нас, но что же делать? Надо же как-нибудь пополнять бюджет клуба!..

– Есть у этого Агостини какие-нибудь родные в Париже – жена или сестра? – спросил Марсель.

– Нет, он холост, и его никогда не встречали где-либо с дамой.

Марсель переменил разговор, отошел от игорного стола, покинул под каким-то предлогом своих собеседников и удалился в читальню. Там он взял в руки ежегодник и нашел там следующую пометку, вписанную недавно: «Граф Чезаро Агостини, улица Колизея, № 7». Итак, он узнал его адрес, это был уже шаг вперед. Но, зная это, что, в сущности, он знал? Ничего. Он хотел получить сведения о той таинственной женщине – Аннетте или Софии, госпоже Виньола или баронессе Гродско, если только она не носила еще какого-нибудь имени. В каких отношениях состоял Агостини с этим пленительным существом, которое вдруг превратилось в опасное, развращенное чудовище? Был ли он в самом деле ее братом? Во всяком случае он, без сомнения, был ее сообщником. Марсель хотел добиться истины во что бы то ни стало, хотел развеять свои сомнения, пусть даже ценой величайшей опасности.

Он сидел в широком кожаном кресле спиной к двери, так что его почти нельзя было заметить. Двое из членов клуба были заняты написанием своих писем. В читальне было так прохладно и вместе с тем здесь господствовала такая тишина, часы так монотонно тикали, что мысли Марселя текли все медленнее и медленнее. Едва доходивший сюда шум голосов убаюкивал его. Он довольно долго пробыл в каком-то полубессознательном состоянии. Но вдруг он вздрогнул и насторожил уши: в шум разговоров врезался звонкий голос Агостини, и до Марселя долетели его слова:

– Опять я проиграл две тысячи луидоров!.. Если к этому прибавить вчерашние тысячи, то выйдет кругленькая сумма…

Он засмеялся. Один из его собеседников посоветовал:

– Вам бы на некоторое время перестать играть, не нужно упрямиться, когда не везет.

– Да если бы я не играл, то что бы стал делать? Я только и занимаюсь что игрой.

– А та прекрасная дама, с которой вас видели в опере и которой вы вчера вечером представили полковника Дебро?

У Марселя до того забилось сердце, что ему чуть не стало дурно. Его охватило предчувствие, что женщина, о которой шел разговор, была как раз та самая, которая так сильно занимала его. Он напряг все свое внимание, чтобы не проронить ничего из подслушанного разговора. Но Агостини понизил голос, так что Марсель не смог уловить его ответ, собеседник же его продолжал:

– Если она ваша соотечественница, то прошу вас познакомить меня с ней. Вы не имеете права отказывать мне в этом, граф.

Агостини засмеялся, чтобы избежать ненужных ему обещаний. А Марсель в это время думал: «Его соотечественница? Итальянка? Это Аннетта, я уверен. Что же привело ее сюда вместе с этим разбойником? Опять дело крутится вокруг армии, так как она заставила познакомить себя с полковником Дебро, который служит в генеральском штабе…» Между тем он потерял нить разговора, но из вновь раздавшейся фразы узнал то, что ему было интересно знать:

– Итак, сегодня вечером в опере?

– Хорошо.

Опять наступила тишина. Члены клуба продолжали писать свои письма. Марсель встал. Теперь он был уверен, что снова увидит мнимую сестру графа Агостини. Она находилась не в Италии, как имел дерзость утверждать этот авантюрист при встрече с Марселем на благотворительном базаре. Она была в Париже, снова занятая интригами, и, забыв о недавнем прошлом, опять обделывала какое-нибудь гнусное дело, сея на своем пути измену, бесчестье, смерть. И вдруг в воображении Марселя предстал веселый, ласковый, нежный образ мадам Виньола с ее милой улыбкой, с ее прекрасными глазами и дивными золотистыми волосами. Возможно ли, чтобы та, у которой было столь прелестное девственно-чистое лицо, была чудовищем? Можно ли не доверять той дивной кротости, которой дышала вся ее фигура? А между тем разве она не поступила с ним по-предательски? Разве она не выдала своим сообщникам, что в его лаборатории находятся секретные документы? И все это с такой быстротой, которая граничила с чудом и которая свидетельствовала о ловкости, совершенно несовместимой с честностью.

Но разве ее поцелуи не были искренними? Разве она не разделила его чувства с такой горячностью, которая не допускала и мысли об обмане? Она не притворялась, когда задыхалась в его объятиях, охваченная неодолимым желанием любви, вся трепещущая, вне себя от упоения и блаженства. Она не обманывала его в тот час, когда он слышал, как билось ее сердце, он чувствовал, как страстно ее руки сжимали его, а поцелуи горели и замирали на ее устах. Ей не было никакой необходимости отдаваться ему с таким пылом, если бы ее не увлекало собственное желание… Как же тогда сопоставить это коварство с той искренностью? Почему обходилась она с ним как с врагом в ту самую минуту, когда тешила его как самого дорогого любовника? Когда она причиняла ему зло, не подчинялась ли она какому-нибудь постороннему преступному влиянию? А когда она являлась любящей, не следовала ли она влечению своего сердца? Ему хотелось бы оправдать ее от всех подозрений, которые тяготели над ней, но было ли это возможно?

Он покинул клуб, вернулся домой и в кабинете отца встретил дядю Графа, внимательно читавшего вечерний номер газеты. Увидав племянника, старик поднялся и протянул ему газету:

– Знаешь ли, голубчик, что пресса уже занимается нашим делом? Вот отчет о заседании Академии наук, в котором профессор Мариго прочел свой доклад о порохе Тремона…

Марсель равнодушно взял газету в руки и, не бросив на нее даже мимолетного взгляда, положил на письменный стол.

– Так вот как ты принимаешь подобную новость! – закричал дядя. – И тебе не хочется знать, какое впечатление произвело официальное сообщение Мариго? Ну, друг мой, тогда я тебе расскажу, в чем дело: «Мир» посвящает целый фельетон этому открытию, называет его замечательным и предсказывает, что в непродолжительном времени оно произведет полный переворот в применении двигательной силы. И напротив, газетенка Лихтенбаха разражается целым рядом нападок на изобретение, называет его бесстыдной фальсификацией, утверждая, что это тот же продукт, что и у Дальджетти, ничем не отличающийся от него даже по составу.

– Вот так дерзость! – не выдержал Марсель.

– Но вот что приятнее всего: на бирже распространился слух, что Общество по производству взрывчатых веществ приобрело патенты Тремона, и его акции стали подниматься в цене, невзирая на все усилия партии, играющей на понижение. Таким образом, наше положение спасено, а положение Лихтенбаха становится ужасным!

– Вы, может быть, предполагаете, что это меня волнует?

– Вовсе нет, я так не думаю, но могу сообщить тебе, что отец, который вот уже три месяца как не спал спокойно, вновь бодр и улыбается. Он только что отправился в Обервилье осмотреть земли размером в три гектара, которые нам предлагают купить и которые вполне удобны для постройки завода.

– Отец нашел подходящее для себя дело, ведь он страсть как любит строиться.

– Твой отец в восторге, но особенно он доволен тем, что обязан этим блестящим результатом тебе. Он не отличается открытостью характера, но он большой энтузиаст, и сердце у него горячее. В глубине души ему чрезвычайно льстит, что ты показал себя таким даровитым и дельным человеком… До сих пор говорят только о Тремоне… Но, когда станет известным, что именно ты довел дело до конца, когда будет произнесено твое имя – а это, конечно, не за горами, – ты увидишь, как расцветет твой отец.

Марсель ничего не ответил. Он сделал несколько шагов по кабинету с таким рассеянным видом, что дядя Граф воскликнул:

– Какой ты странный сегодня! Кажется, ты мог бы обрадоваться тому, что я тебе рассказал, а ты едва слушаешь меня… Что с тобой?

Молодой человек тряхнул головой и заставил себя улыбнуться.

– Да со мной ничего, дядя Граф. Я вас слушаю. Что же я могу вам ответить?

– Так ты, значит, и не подозреваешь, какие у отца задумки относительно тебя? Он мне рассказал их сегодня утром. Мы предполагаем поставить тебя во главе завода, в качестве директора… В то же время ты будешь одним из членов правления Общества по производству взрывчатых веществ, которое мы совершенно преобразуем. Знаешь ли ты, дружок, что это очень высокое положение, особенно для молодого человека двадцати шести лет… К этому отец прибавил: «А если бы он еще захотел жениться, то мне ничего не оставалось бы больше желать…» Что ты на это скажешь? Я полагаю, что он подумывает для тебя о Женевьеве Тремон… Что ты ответишь на это?

– Да ровно ничего, дядя Граф, – сказал спокойно Марсель.

Старик встал, взял Марселя за плечи и внимательно посмотрел на него:

– «Да, дядя Граф… Нет, дядя Граф… Ничего, дядя Граф…» – вот и все, что я слышу от тебя уже целый час!.. Ты меня обманываешь: у тебя есть что-то на душе, что ты от меня скрываешь… Марсель, ты снова видел женщину, за которой ухаживал в Аре?

На этот раз молодой человек сбросил с себя всю холодность.

– Нет, я ее не видел, – энергично возразил он. – Но я знаю, что она в Париже, знаю, что встречусь с ней сегодня вечером… Дядя Граф, у меня будет в руках ключ к этой живой загадке.

– Дитя мое, ключ этот мы давно знаем: это – негодяйка. Ах, как ты тревожишь меня, заявляя, что тебя все еще занимает та женщина! Берегись! Ты знаешь, как она коварна! Вспомни о бедном генерале и о Лафоре, убитом в Аре. Очень нужно тебе самому беспокоиться об этой развратнице! Дай знать полиции: ее арестуют – и все тут!

– Если бы я был уверен, что она действительно виновна, я бы так и сделал, хотя и не особенно блистательный поступок – предавать в руки правосудия женщину.

– Рыцарские чувства – с подобными людьми?!

– Но у меня еще есть сомнения, дядя Граф. Я не в силах так осудить ее. Я должен ее выслушать.

– Ну да, ты хочешь повидаться с ней! Не рассказывай мне сказок: я еще не настолько старый дурак и понимаю кое-что. Она овладела всем твоим сердцем, всем твоим существом, как только умеют овладевать эти негодницы… И ты ради удовольствия лишний раз быть проведенным этой комедианткой рискуешь оказаться убитым или задушенным в каком-нибудь укромном уголке.

– Дядя Граф, в опере-то меня не убьют, а я рассчитываю именно там встретить ее сегодня вечером…

– Вот как!

– Вы никому еще не отдавали своего кресла на сегодняшний спектакль?

– Никому.

– Так отдайте его мне!

– Поклянись, что ты не позволишь себе никакой глупой выходки и что если эта женщина захочет, чтобы ты проводил ее, ты никуда не пойдешь с ней.

– Нет, я не могу этого обещать: если она мне всего лишь кивнет, я последую за ней, хоть в лапы самого черта!..

– Ну вот, видишь!

– Но я даю вам обещание, что не задержусь там… Я буду осторожен. И какой-нибудь Агостини не убьет меня как глупца.

– Возьми с собой на всякий случай револьвер.

– Будьте уверены, что это я сделаю.

– Ах, боже мой, а я-то так радовался! – простонал старик. – Вот опять приходится волноваться!.. Не взять ли тебе с собой Бодуана?

– Ни под каким предлогом. Но успокойтесь, в настоящую минуту я не подвергаюсь ни малейшему риску. Ну а потом мы примем свои меры.

Приход Барадье положил конец их разговору. Марсель отправился к себе, чтоб переодеться к обеду.

В тот вечер давали «Валькирию». Когда Марсель приехал в театр, шел уже второй акт. Семейные ссоры Вотана, этого скандинавского Юпитера, с Фриской, которой не хватало только павлина, чтобы стать Юноной, мало занимали молодого человека. Облокотясь на спинку кресла, он обводил чутким взором театральный зал. Ложи первых ярусов наполнялись очень медленно. Чувствовалось, что абоненты приезжали в театр лишь потому, что деньги все равно были уплачены. Верхние ложи были битком набиты – там действительно слушали музыку и наслаждались ею. Раек представлял из себя сплошную массу голов: настоящие любители и знатоки находились именно там.

Но Марсель вовсе не желал вдаваться в рассуждения о музыкальной восприимчивости различного рода слушателей. В толпе он искал лишь одну женщину. И нигде – ни в первых, ни во вторых рядах лож, ни в амфитеатре – он не мог отыскать тонкого профиля госпожи Виньола. Оставались незанятыми только два бенуара с правой стороны, темными пятнами выделялись они в ряду остальных блестящих лож. И Марсель, обернувшись теперь к сцене, принялся исподтишка наблюдать за ними.

К концу акта его внимание было привлечено шумом отворяемой двери. Он увидал, как осветилась аванложа одного из бенуаров и какая-то неопределенная фигура показалась среди бархатных занавесок. Затем дверь затворилась, в аванложе опять стало темно, и к барьеру ложи подошла женщина в белом платье с открытой шеей, которую обвивало прекрасное жемчужное ожерелье. Она сидела, повернувшись к сцене, и Марсель мог хорошо разглядеть ее затылок, украшенный роскошной черной косой. Но что было общего между этой брюнеткой и нежной белокурой Аннеттой? У этой вместо грации все дышало силой и решительностью. Нет, это была не Аннетта.

Он с тоской отвернулся в сторону. Когда занавес опустился под аплодисменты публики и артисты стали выходить на вызовы, женщина в бенуаре сделала легкое движение головой, и он, к своему величайшему изумлению, узнал взгляд той, которую любил. Он во всем мог ошибиться, но не в этих томных глазах, составлявших такой прелестный контраст с насмешливой улыбкой и упрямым лбом. Он внимательно рассматривал ее, хотя она этого не замечала, потому что смотрела в партер, и узнавал ее все больше и больше. Но как трудно было распознать ее и с каким ужасом он убеждался, что это она!

Разве лишь факт подобного превращения не говорил против нее сильнее, чем самое искреннее признание? К чему же эта перемена прически, выражения лица, если ей не хотелось отвратить от себя излишнее любопытство? Что за комедию играла она теперь? Да и когда она играла ее? Не была ли она уже в Аре замаскирована и подкрашена? Или, может быть, теперь, в опере? И кого она хотела этим провести? Его, Марселя? Или нового любовника, которого она приготовилась дурачить сегодня, – того незнакомца, которого она поджидала, которого должны были привести к ней и которому она готова отдаться, как отдалась ему там, в маленькой вилле?

При этой мысли Марсель горько усмехнулся и встал. Соседи его тоже собрались уходить. Госпожа Виньола уже отошла от барьера ложи. В глубине последней виднелись неопределенные фигуры – может быть, в этот момент Агостини представлял ей своего товарища по клубу, так настоятельно просившего графа познакомить его с прекрасной итальянкой. Марсель сосчитал, которую ложу бенуара занимала она, – оказалось, четвертую от прохода. Он вошел в коридор, спрятался за одной из колонн и стал ждать…

Ему казалось, что минуты тянулись нестерпимо долго. Проходившие взад-вперед люди раздражали его. Ему пришлось ответить на несколько поклонов, рукопожатий он избегал. Он чувствовал себя как на пытке… Наконец дверь бенуара отворилась, и оттуда вышел Агостини с каким-то пожилым человеком благородного вида, с орденской ленточкой в петлице. Граф и его спутник, разговаривая между собой, направились к парадной лестнице, прошли почти мимо Марселя, стоявшего к ним спиной, и исчезли в толпе. Тогда молодой человек быстро вышел из-за колонны, отворил дверь в ложу и проник туда. Дама сидела на диване аванложи. Он тотчас притворил за собой дверь и подошел к ней. Она повернула голову, окинула взглядом вошедшего, не моргнув даже глазом, и сказала спокойно:

– Милостивый государь, вы ошиблись ложей.

Он иронично улыбнулся:

– Нет, сударыня, я не ошибся: именно сюда я шел и надеюсь, что вижу перед собой госпожу Виньола… если только вы не баронесса Гродско.

При этих словах молодая женщина немного изменилась в лице. Ее глаза потускнели, а губы задрожали.

– Чье имя вы назвали? – прошептала она неуверенным голосом.

– Вероятно, одно из ваших. Ведь вы их меняете в зависимости от ситуации, как изменяете внешний облик.

– Я не понимаю, что вы хотите сказать. Еще раз повторяю вам: вы обознались, потрудитесь удалиться.

– Ну уж нет! Я подожду здесь, пока не вернется граф Агостини. В его присутствии мы и объяснимся. Он-то не станет отрицать своей личности, а это поможет нам вспомнить и вашу.

Она встала и, не отрицая больше его слов, вскрикнула:

– Да ведь он вас убьет! Несчастный, уходите отсюда, уходите немедленно, без всяких колебаний! Вы еще не знаете, каким подвергаетесь опасностям!

– О, я прекрасно знаю. Генерал Тремон убит, полицейский агент Лафоре – тоже. Без сомнения, убито еще немало других, которые не поддались вашим чарам или помешали вам обделывать дела. И от меня, если не уступлю, вы тоже попытаетесь отделаться. Но сначала я узнаю, кто вы и что вы из себя представляете.

– И не пытайтесь: вы ничего не добьетесь!

– Однако я уже добился кое-чего! – гневно воскликнул он. – Я уже знаю, что вы – шпионка, воровка, актриса… да, актриса, обманщица даже в любви!

Она, казалось, не слышала оскорблений, которые он бросал ей в лицо. Лишь последнее обвинение в том, что она лгала даже в любви, ударило ее как хлыстом. Она покраснела, схватила Марселя за руку и устремила на него пламенный взгляд:

– Нет! Я не лгала… Не смей так думать!.. О, не обвиняй меня в том, что я лгала в любви! Я тебя любила! И мог ли ты в этом ошибиться? Обвиняй меня в чем только хочешь, ты меня не заденешь своими укорами, ведь мы с тобой больше никогда не увидимся! Слышишь? Мы никогда не встретимся друг с другом. Поэтому верь мне!.. Клянусь, что я любила тебя. Я никого не любила так, как тебя! И до сих пор еще люблю! Да, потому-то и не хочу больше видеться с тобой. Ты не поймешь этого! Не пытайся открыть моих секретов. Ты сейчас говорил, что они обернутся для тебя погибелью, и ты был прав. Довольствуйся тем, что уже знаешь про меня и что тебе не пришлось за это знание поплатиться жизнью! Будь слепым, когда я пройду около тебя, будь глухим, когда услышишь разговор обо мне. Не пытайся проникнуть в мрак, окружающий меня. О, дорогой мой Марсель, как недолго, но как нежно я любила тебя! Ну, ступай и не думай впредь, что я обманывала тебя в любви. Я была искренна в твоих объятиях, целуя тебя, я…

Она замолчала. Слезы заблестели у нее на глазах, губы побледнели, руки обвились вокруг Марселя. Он почувствовал, что она прижимает его к своей груди, и вздрогнул от прикосновения ее уст. Он услышал ее голос, полузаглушенный горестными вздохами, говоривший ему: «Прощай!» Затем она сильно оттолкнула его от себя, и он, ошеломленный, очутился, почти ничего не сознавая, в коридоре, среди зрителей, спешивших занять свои места. Раздался звонок, возвещавший начало акта.

Марсель взял пальто и, покачиваясь, как пьяный, вышел из театра, повинуясь приказанию таинственной незнакомки. Теперь он более не сомневался. Он слышал ее крик, исходивший из глубины души… Она сказала ему «Я тебя люблю!» Нет, она не лгала, уверяя, его в этом. Она настойчиво удаляла его от себя, выражая такой страх, какому может поддаться только женщина, опасающаяся, что убьют ее любимого человека. Значит, чужая воля, которой она была подчинена, заставила ее обольстить его!.. Чья же рука в настоящее время направляла ее и ради каких целей? Этого он не знал и не должен пытаться узнать.

Выйдя на Оперную площадь, он стал чувствовать себя спокойнее. Воздух освежил его, но вскоре сердце его снова болезненно сжалось, когда ему вспомнился ее томный взгляд, ее дрожащий от волнения голос, когда она в ложе сомкнула его в своих объятиях. Господи, что за женщина! Всего лишь раз ему пришлось испытать ее любовь, а между тем он весь трепетал, вспоминая эти минуты.

Но ведь она была воплощение разврата. Он ей высказал это в лицо, и она не протестовала. У нее на совести, без сомнения, лежало не одно соучастие в убийстве. Быть может, ее белая прелестная рука тоже была обагрена кровью. Она, очевидно, была сообщницей разных подлых покушений, помогала опасным врагам и самими интригами не раз готовила измену. Красота, грация, ум – все это служило ей средством дурачить людей. И кого только она не любила? Она, не стесняясь, отдалась бы кому угодно, лишь бы добиться своих целей. Она эксплуатировала свое тело, чтобы сводить с ума мужчин и затем использовать их влияние, выманивать у них секреты, лишать их чести или имени. Ради того же она отдалась и ему.

В нем возмутилось чувство порядочности. «Как я низко пал! – подумал он про себя. Увлечение этой женщиной парализует мои нравственные чувства. Я позволяю себе желать ее в то мгновение, когда она мне кажется достойной самого глубокого презрения! Я ее совсем не знаю! Что стало бы со мной, если бы я совершенно подпал под ее пагубное влияние? Она меня любила и потому-то отвернулась от меня, не желая моей гибели». Он нервно рассмеялся. «Скоро она, пожалуй, потребует от меня за это благодарности… О, какое же низкое создание!.. Но как она хороша собой!»

Предаваясь этим противоречивым мыслям, он наконец дошел до дому, разделся и лег спать. На другое утро, проснувшись, он с удивлением увидел около своей кровати дядю Графа. Было восемь часов утра. Молодой человек провел ночь спокойно, но старик, беспокоясь о нем, все время проворочался в своей постели. На рассвете он не смог устоять перед желанием лично убедиться, что с Марселем не случилось ничего дурного, – и вот он давно уже сторожил его пробуждение. Он намеревался хорошенько расспросить обо всем племянника, но тот отвечал уклончиво и рассеянно. Наконец, прекратив свои неудачные расспросы, он прошел к Барадье, намереваясь выпить у него стакан кофе: он покинул дом натощак и теперь умирал с голода.

В тот же день, около десяти часов утра, в кабинете у Лихтенбаха Ганс и Агостини вели тайный разговор с банкиром. Граф Чезаро курил сигарету с мечтательным видом. Ганс совершенно бесстрастно слушал Элиаса, который говорил голосом более глухим, чем обыкновенно:

– Ваше положение правда серьезно, но мое тоже становится очень печальным. Поверив вам, я начал играть на понижение, и в результате Общество по производству взрывчатых веществ должно было очутиться в моих руках, так как я намеревался скупить его акции по ничтожной цене. Оказалось, что моими конкурентами в этом деле явились мои злейшие враги Барадье и Граф, которые повели против меня упорную кампанию на бирже. Все мои усилия одолеть их оказались тщетными. Я не понимал причин их упорства, но теперь доклад, прочитанный в Академии наук, объяснил мне все их расчеты: они владеют секретом, которого вы не смогли раскрыть. Они знают способ употребления пороха Тремона. И все старания Дальджетти не стоят ломаного гроша. Вот результат ваших подвигов! Вы вполне можете им гордиться!

– Сколько же вы теряете на этом? – спросил хладнокровно Агостини.

– Как! – вскрикнул банкир с яростью. – Сколько я теряю?! Да все состояние! О, вы философски смотрите на дело! Легко спросить человека, который разорен: «Сколько вы теряете?» Ведь я не могу рассчитывать на свою наружность, чтобы добыть деньги. Мне нужно трудиться, чтобы заработать их! И вот так-то прошли сорок лет!

– Ну, Лихтенбах, не расстраивайтесь, – сказал Ганс. – Мы хорошо знаем, что, если уж на то пошло, вы не морщась проглотите эту пилюлю, и у вас еще останется кое-какая малость!.. Хотите, я вам дам десять миллионов за все то, что у вас наберется после краха?

– Глупости! – воскликнул Элиас. – Вы ничего не знаете! Ваше грязное дело, которое вы вели как ослы, стоит мне трудов половины моей жизни, и сверх того в нем оскорблена моя гордость! До сих пор я всегда преследовал фирму Барадье и Графа, постоянно давал ей чувствовать свои когти, а теперь я у них в руках! И все из-за того, что вы вели себя как идиоты! Ваша знаменитая София тоже отличилась!.. Неотразимая женщина, никогда не потерпевшая ни одной неудачи! И вот ей поручают увлечь юного птенца – для нее ведь это безделица. И что же? Она бездействует, у нее не хватает силенок вытянуть из него что нужно! Секрет до сих пор не раскрыт, а я тем временем теряю массу денег! Идиоты! Негодяи! Отдайте мне назад мои деньги! Право, нет на свете ничего более достойного презрения, как бандиты-болваны, да и ваша неудачница София в придачу к вам!

Ганс не моргнул даже глазом. Агостини насупился и небрежно бросил окурок на пол.

– В том, что вы, Лихтенбах, говорите, есть доля правды, – сказал он. – А потому я прощаю вам эти дерзости… Иначе вы дорого заплатили бы мне за них…

– Убирайтесь к черту! Очень я вас боюсь! – проговорил Элиас.

– Напрасно, – возразил итальянец, бросив на него острый взгляд. – Граф Чезаро Агостини родился на свет не для того, чтобы какой-нибудь Лихтенбах мог безнаказанно оскорблять его…

– Безнаказанно? Вот как! Я, кажется, уже достаточно наказан, потерпев такие убытки на бирже.

– Ну, довольно, – сказал авторитетным тоном Ганс. – Мы сошлись здесь не затем, чтобы ругаться, но чтобы прийти к какому-нибудь решению. Нет сомнения, что баронесса нас подвела. Мы знаем даже, что побудило ее к этому, но, к сожалению, догадались обо всем слишком поздно. Она влюбилась в этого юнца и исполнила данное ей поручение лишь наполовину: она испугалась, как бы он потом не стал презирать ее, если бы она заставила его высказаться до конца. Это и погубило нас. У молодого человека возникли подозрения, и от него ничего больше не добьешься. Разве что я сам, в конце концов, примусь его расспрашивать. Но это уже крайнее средство, прибережем его пока. А теперь положение таково: наш продукт совершенно тождественен по составу с порохом Тремона, но мы не знаем способа применить его к делу. Наш порох – простое взрывчатое вещество, и ничего более. Порох же Тремона – контролируемое взрывчатое вещество! В этом-то и заключается основное значение его изобретения. При подобных условиях мы можем уговорить Дальджетти начать иск, обвиняя собственников патента Тремона как взятого после нашего патента в контрафакции. Будем действовать угрозой шума, скандала, процесса, даже шантажа. Это может оказаться эффективным средством добиться сделки.

– Каким же образом? – спросил Лихтенбах, очень заинтересованный идеей.

– Пошлите к Барадье и Графу адвоката поумнее и предложите им помириться.

– Они не захотят.

– А вы откуда знаете? Все дело в том, чтобы предложение было сделано в надлежащей форме, чтобы убедить их в нравственных и материальных выгодах слияния этих дел в одно.

– Это бы спасло нас! – закричал Лихтенбах. – Только бы они мне попались в руки, уж я бы заставил их поплясать!

– Ну, это ваше дело! А, вы ожили, старый плут?

– Воистину, мысль о том, что Барадье и Граф меня одурачили, совсем меня убивает!.. Значит, я зря прожил на свете! С тех пор как я перебрался в Париж, у меня одна цель в жизни – как можно сильнее навредить им. И отказаться от этого наслаждения!.. Это было бы слишком. Но кого послать к ним?

– Пошлите священника, – подсказал Агостини.

– Разве что аббата д’Эскейракса, если только он захочет оказать мне услугу! О, это превосходная мысль! Он мастер уговаривать и умиротворять. Но что же следует предложить Барадье и Графу?

– Все, на что они, по вашим предположениям, могут согласиться… Что вам стоит? Впоследствии вы все равно наверстаете свое! Ведь у вас, кажется, есть дочь? Мне говорили, что она прекрасно воспитана и очень мила собой.

– Ну?

– Предложите выдать ее за молодого Барадье и обещайте дать огромное приданое. Если бы София только захотела вмешаться, она вам быстро обстряпала бы это дело!

На этот раз Агостини проявил серьезное недовольство: он ударил кулаком по столу и, устремив на обоих собеседников убийственный взгляд, сказал:

– Ну а я-то? С чем я-то остаюсь в подобной комбинации? Разве вы забыли, что эта девушка – моя невеста?

– Вам, конечно, придется потесниться.

– Да вы смеетесь надо мной! Значит, это серьезно? Значит, вы хотите расстроить все мои планы?

– А какова цена вашим планам, если Лихтенбах разорится? Кроме того, птенец, вы разве никогда не всматривались в господина Элиаса? Как вы полагаете, станет ли он с вами церемониться, если не будет в вас нуждаться? Вы уже сильно упали в его глазах. Перестаньте же буянить. Если потребуется уладить дело с вами, ну, вам заплатят. Я знаю, где достать денег…

Красавец итальянец положил руку на сердце:

– Какое же удовлетворение вы предложите мне, чтобы я смог утешиться?

– О, образец благовоспитанности! – подшутил Ганс. – Мы знаем, что ваше сердце столь же нежно, как и корыстно!

Лихтенбах, молчавший все время, пока шел разговор о его дочери, наконец вымолвил:

– Да разве возможно, чтобы член семьи Барадье женился на дочери Лихтенбаха? Никогда Барадье и Граф на это не дадут своего согласия… Да я и сам должен был бы протестовать против такого предприятия!..

Он с минуту помолчал, погрузившись в воспоминания, потом медленно продолжал:

– А между тем нельзя сказать, чтобы моя дочь не подходила их семье… Они хорошие люди! Но и она – прекрасная, гордая и честная натура… Что, если они согласятся? Тогда я был бы спокоен за судьбу моей дочери: ее жизнь протекла бы спокойно среди полного уважения. Эти Барадье – честные люди! Если бы они приняли в свою семью мою дочь, они стали бы обходиться с ней как с родной. И она не оказалась бы добычей авантюриста. Я их глубоко ненавижу, я желаю им всяческого зла за те оскорбления, что они нанесли мне… Но если бы моя дочь стала членом их семьи!..

На глаза сурового Элиаса навернулись слезы, и слезы эти стоили дороже алмаза: их вызвала отеческая любовь. Ганс прервал это излияние чувств – он не любил, когда люди предавались умилению.

– Так вы одобряете мой план? Сделайте же попытку примириться с нашими врагами. Предложите им все что вам заблагорассудится – это уж ваше дело, – и, если ваша попытка увенчается успехом, мы объединимся с Дальджетти. Все дело должно вестись от вашего имени. Но, конечно, вы нам предоставите соответственную часть… Вы видите, у молодого графа Чезаро аппетиты немалые. Следовательно, на том и порешим…

– Хорошо.

– Ну, так до свидания.

Ганс и Агостини удалились. Элиас в задумчивости походил по своему кабинету, потом отворил дверь и через парадные комнаты направился к дочери. Марианна сидела за рукоделием у окна, выходившего в сад. Увидав отца, она встала. Одетая в голубой пеньюар, отделанный кружевами, она со своими белокурыми, гладко причесанными волосами, окаймлявшими лицо, имела такой девственно-кроткий вид, что сердце отца преисполнилось умиления. Он сел, привлек ее к себе и с ласковым добродушием, какого она у него еще не видывала, заговорил с ней:

– Вот уже сколько времени прошло, как ты живешь дома, а еще не сказала, довольна ли ты и все ли идет так, как ты думала.

– Я была бы очень неблагодарным существом, если бы была недовольна: ты предоставляешь мне полную свободу в ведении нашего дома. Надеюсь, что и ты мной доволен…

– Разумеется, дорогая моя, и я бы хотел, чтобы мы всегда были вместе. Но ведь ты знаешь, что нам все-таки придется расстаться.

Марианна стала серьезной, и на ее лице появилось выражение грусти.

– Но ведь это нескоро случится, не правда ли? К чему нам торопиться!

– Ты рано или поздно выйдешь замуж… Разве тебе не хочется выйти замуж?

– Ну, смотря за кого…

Наступило молчание. Элиас, привыкший не стесняться в разговорах с людьми, чувствовал себя неловко перед этой совсем юной девушкой, которой он вздумал располагать по своему усмотрению. Он не осмеливался заговорить с ней об Агостини, с которым он же ее познакомил и которого еще накануне восхвалял ей. Марианне самой пришлось навести разговор на эту тему.

– Признаюсь, меня немного смущает твое расположение к этому молодому итальянцу, графу Агостини, и твои отзывы о нем.

– Но, дитя мое… – начал было Лихтенбах.

Марианна ласково прервала его:

– Нет, дай мне высказаться, потом ты можешь сколько хочешь восхвалять своего кандидата на мою руку. Но сначала позволь мне откровенно поговорить с тобой… Меня очень беспокоят замашки твоего графа. Он кажется мне неискренним. Он говорит слишком много любезностей и держит себя слишком бесцеремонно. Этот человек с постоянной улыбкой на лице и комплиментами на устах кажется мне очень подозрительным, да и голос его звучит фальшиво! А его холодный и злой взгляд всегда противоречит умильному выражению лица и его сладким словам. Наконец, дорогой отец, ведь он иностранец. Разве у нас, во Франции, нет своих молодых людей и тебе надо непременно искать жениха для своей дочери за границей? Правда, он граф… Но ведь я вовсе не стремлюсь носить какой-нибудь титул. К тому же он ничем не занят, а я хотела бы выйти замуж за человека, который работает… Папочка, неужели ты очень дорожишь этим графом Чезаро? Если бы ты хотел выдать меня замуж по моему вкусу, то выбрал бы другого жениха… Ведь твоя дочь – не какое-нибудь ничтожество. Ты мне часто это повторял, может быть, даже с некоторой излишней настойчивостью, так что я, пожалуй, могла бы сильно возмечтать о себе. Но, к счастью, я благоразумна и скромна… Только не давай мне в мужья человека праздного, тщеславного и злого. Если ты хочешь, чтобы я была спокойна, откажи этому красивому итальянцу… Мне не такого человека нужно…

Лихтенбах добродушно улыбнулся и спросил:

– А кого же?

Марианна покраснела и ничего не ответила.

– А-а! – продолжал Лихтенбах. – Так у нас есть секреты! Доверься же, дитя мое, своему отцу. Разве тебе успел уже кто-нибудь понравиться? Скажи мне, не бойся. Ты ведь знаешь, что я исполняю всякое твое желание… Если Агостини тебе не нравится, что же ты не заявила мне об этом раньше? Ну, говори же…

Она склонила головку и сказала:

– Нет-нет… Это ни к чему не приведет. У меня только одно желание – жить вместе с тобой, как теперь… Я была бы очень счастлива этому.

– Ты скрываешь от меня правду! – вскрикнул Лихтенбах в волнении. – А мне необходимо знать ее. Значит, ты думаешь, что возможны некоторые затруднения, да? О ком же идет речь? Знаю ли я этого человека?

– Отец, хватит говорить об этом! – заявила Марианна. – Мне не следовало начинать подобный разговор. Он только расстроит тебя и меня… Ты меня предостерег, но слишком поздно… Отныне между нами никогда больше не будет речи об этом, даю тебе слово…

– Ты не могла бы говорить иначе, если бы дело касалось моего злейшего врага… Неужели он?

Элиас не произнес имени Барадье, но Марианна прочла у него на лице. Она подняла глаза на отца, словно прося прощения за своего рода измену ему, но не увидела у него возмущенного и гневного выражения, которого боялась: он был спокоен и задумчив. С минуту он молчал, затем с большой осторожностью спросил:

– Итак, наше сердце занято Марселем Барадье, не правда ли? О да, конечно, им! Мне не следовало позволять тебе посещать Женевьеву Тремон, в этом отношении я совершил неосторожность… Но что же делать? Так случилось, и не стоит больше говорить об этом. Остается как-нибудь поправить дело!..

– Поправить дело? – прошептала Марианна.

– Да, мое дорогое дитя, надо попробовать… Ведь я не палач. Для меня нет преград, когда дело касается твоего счастья…

– И ты забудешь свои обиды?

– Постараюсь, чтобы и Барадье забыли свои.

– О, отец мой, дорогой мой отец!..

Она бросилась к нему на шею с таким восторгом, что Лихтенбах побледнел от стыда. В первый раз в своей жизни он ясно сознавал, что значит быть подлецом, – потому, что считал свою дочь одураченной. В то же время он почувствовал, что за ошибки, совершенные в течение всей жизни, все-таки приходится расплачиваться унижениями и страданиями. Он посмотрел на Марианну с грустной нежностью и искренне сказал:

– А, так это очень серьезно? Значит, дитя мое, я сделаю все на свете, чтобы сделать тебя счастливой.

Он поцеловал ее, вернулся в свою контору, приказал подать карету и поехал к аббату д’Эскейраксу.

XIV

Было пять часов вечера. Госпожа Барадье, только что вернувшаяся домой, читала в своей маленькой гостиной, дочь ее и Женевьева Тремон тут же сидели с рукоделием у стола, весело переговариваясь между собой. В это время вошел лакей и доложил:

– Сударыня, вас спрашивает какой-то священник.

Госпожа Барадье принимала участие во многих благотворительных мероприятиях: она любила помогать бедным, к чему, впрочем, ее обязывало положение. К ней постоянно обращались за помощью, и в этом отношении она не делала разницы между духовными и светскими. Она немедленно приказала просить к себе священника. С первого же взгляда она заметила, что он красив, умен, серьезен и осторожен. Вообще он имел вид священника, привыкшего бывать в обществе и потому не пренебрегавшего своей внешностью. Первые же его слова показали ей, что она не ошиблась в своем заключении.

– Сударыня, – сказал священник, – я аббат д’Эскейракс и состою секретарем при благотворительном заведении в Исси, имеющем целью давать приют неимущим раненым и всем состоящим под милостивым покровительством его преосвященства епископа Андрополисского.

– Начальника братства абсолюционистов, если я не ошибаюсь?

– Совершенно верно, сударыня.

– Чем я могу быть вам полезна, господин аббат?

– Сударыня, вы можете сделать многое… Но сначала… – Тут аббат понизил голос. – Я, видите ли, хотел бы поговорить с вами о весьма серьезном деле… Может быть, будет лучше – если вы ничего не имеете против этого, – чтобы мы остались одни…

– Как вам угодно, господин аббат.

Девушки были хорошо воспитаны, госпоже Барадье было достаточно взглянуть на них, чтобы они тотчас же встали, почтительно поклонились и вышли из комнаты.

– Теперь вы можете говорить свободно, господин аббат.

– Я знаю, сударыня, насколько вы пронизаны христианскими чувствами, – начал священник, – и если я позволил себе сегодня беспокоить вас, то лишь исходя из полной уверенности, что всякое благое дело встретит у вас серьезную поддержку. Мы, как вам известно, совершенно посвятили себя служению несчастным… Бедность, болезнь, даже порок – вот что привлекает все наше внимание… Преступник для нас является братом, которого мы пытаемся исправить точно так же, как мы пытаемся спасти тяжелого больного… И много несчастий, много ошибок приходится нам открывать… Нам поверяют самые прискорбные физические пороки, самые плачевные нравственные проступки. И всегда мы стараемся оказать возможную помощь. Нередко мы выступаем посредниками между теми, кто вправе карать, и теми, кто просит пощады. Мы никогда не остаемся глухи к раскаянию и стараемся направить его в целях нашей святой религии…

Он говорил елейным и вкрадчивым голосом, обходя препятствия, ловко пробираясь между затруднениями, готовя для себя почву и стараясь мало-помалу овладеть умом слушательницы с целью сделать ее своей сообщницей против мужа. Он высказывался осторожно, не открывая своих конечных намерений, и госпожа Барадье, удивленная подобным вступлением и руководимая своим здравым смыслом практичной лотаргингки, невольно задавала себе вопрос, чего хочет от нее этот молодой, симпатичный проповедник. Наконец она решила выяснить, в чем дело:

– Будьте уверены, господин аббат, что встретите и во мне, и в моей семье полное сочувствие к вашему благотворительному мероприятию. Вам необходима денежная помощь?

– Мы вполне будем довольны любым вашим пожертвованием. У нас в Дамаске есть приют, приносящий немалую пользу населению, но содержание его обходится очень дорого, прошу вас не лишать его вашей великодушной поддержки. Но дело не в этом… Недавно мы приобрели в Варе небольшую земельную собственность, где, по примеру других братств, уважаемых и сильных, хотим устроить одно промышленное заведение. Чтобы облегчить себе эту задачу, нам удалось заручиться драгоценным содействием некоторых лиц. Мы глубоко благодарны тем, кто оказывает нам благодеяния, и всегда рады случаю оказать им услугу. Сегодня мне поручено передать вам примирительные слова одного человека, который в течение долгих лет был врагом вашей семьи, но который хочет умереть в мире и согласии со всеми…

Госпожа Барадье в течение последних мгновений испытала серьезное беспокойство: она видела, что беседа принимает оборот, ей далеко не приятный. Она была хорошей, но очень положительной женщиной, так что она круто оборвала речь любезного аббата и спросила его:

– О ком вы говорите, господин аббат? Прошу вас назвать этого человека. Его имя лучше всего объяснит, в чем дело…

Молодой священник улыбнулся и тоном христианского мученика, умирающего в цирке, сказал:

– Сударыня, я – служитель милосердия, кротости и всепрощения. Дело идет о господине Лихтенбахе.

– Вот как!

– Следует ли мне опасаться, что его личность служит неодолимым препятствием к примирению, даже на почве религиозных интересов?

– Не мне, господин аббат, решать подобные дела. Здесь, в этом доме, есть двое мужчин, только они могут дать вам ответ на вопрос: это мой муж и мой брат. Позвольте же мне предупредить их и попросить их выйти к вам.

– Я в вашем распоряжении, сударыня.

– Нет, господин аббат, не говорите так. Что бы ни произошло, будьте уверены, что мы все надлежащим образом оценим предпринятую вами примирительную попытку. Мы хорошо сознаем разницу между доверителем и его поверенным.

Она сделала почтительный поклон и вышла из гостиной. Аббат продолжал сидеть неподвижно в кресле, размышляя о случившемся. Лицо его выражало полное бесстрастие. Он исполнял миссию вдвойне полезную его братству. Никакая посторонняя забота не тревожила его при выполнении этой благочестивой задачи. Он знал, что за человек Элиас, но евангельские правила не позволяли ему пренебрегать опасением самого закоренелого грешника, ведь Христос принял же поцелуй от Иуды. Да и сам святейший папа умывал ведь ноги самым грязным нищим. Наконец, выгоды церкви заставляли его не отступать.

Дверь отворилась, и показался дядя Граф. Он подошел к аббату и поклонился ему:

– Сестра сообщила мне о вашем посещении, господин аббат. Моего зятя, господина Барадье, задержали дела в конторе. Он поручил мне извиниться за себя перед вами… Впрочем, он полностью уполномочил меня говорить и за себя. Итак, прошу вас объяснить…

– Разве госпожа Барадье ничего не передала вам?

– О, лишь в общих чертах. Вы явились к нам от Лихтенбаха? Это нас не удивляет, ведь он не особенный храбрец. Пока он был сильнее нас, он атаковал нас всячески, теперь, когда он в наших руках, он пытается переменить тактику. Ну, что же он хочет?

Аббат улыбнулся.

– С вами очень приятно разговаривать, – сказал он, – сразу знаешь, куда идешь.

– Ну, а если вы знаете, господин аббат, так не стесняйтесь.

– Случайно ваша фирма и фирма Лихтенбаха столкнулись на одной и той же почве, по поводу пользования одним правом.

– Вы полагаете, что случайно? Хорошо, хорошо… Что касается той же почвы, то это верно, ведь чтобы завладеть тем правом, о котором вы говорите, кое-кто не задумался взорвать дом – дом одного из наших друзей, – сжечь фабрику, нашу фабрику, убить двух человек и едва не убил еще нескольких… Это – почва, орошенная кровью, господин аббат. Но это действительно та же почва.

Священник с ужасом скрестил на груди руки:

– Я ничего не знал из того, что вы сейчас сообщили. И, если бы я слышал это не от вас, я принял бы вас за сумасшедшего. Невозможно, чтобы тот, от чьего имени я к вам пришел, совершил злодейства, которые вы ему приписываете.

– Объяснимся, – порывисто произнес дядя Граф. – Я не утверждаю, что Лихтенбах сам пролил эту кровь. Он на это не способен по многим причинам, из которых самая важная в том, что он побоялся бы совершить убийство. Но патент, о котором вы упоминали, добыт именно теми насильственными методами, которые я вам указал. Вас, господин аббат, втянули в грязное дело, но в нашем лице вы имеете дело с людьми, слишком чтущими религию, чтобы вы могли бояться какой-нибудь ответственности. Вы можете объясниться напрямик, и все, что будет сказано между нами, не выйдет за пределы этих стен. И потом, кто знает? Может быть, наша беседа приведет к полезным результатам.

– Я в этом не сомневаюсь, – горячо воскликнул совершенно смущенный аббат. – О, сударь, какое для меня наслаждение обсуждать вверенные мне интересы с таким умным и доброжелательным человеком, как вы. Хвала Господу Богу! Если только возможно, мы придем к компромиссу. И, говоря по совести, господин Лихтенбах не настолько в ответе за все происшедшее, как вы предполагаете: не он тут распоряжался. Ему нужно было считаться с сильными людьми, которые не сложат оружия и пустят в ход самые крайние средства, лишь бы восторжествовать над вами.

– Мы ничего не боимся!

– На свете существуют самые изощренные виды оружия, которые сваливают с ног даже совершенно неуязвимого человека. Страшитесь, сударь, ухищрений, к которым могут прибегнуть враги, доведенные до крайности… Говорю вам откровенно. Я не знал прошлого, но пришел в ужас, когда мне показали, что может произойти в будущем.

– Кто вам показал? Лихтенбах?

– Он сам был напуган. Он ради всего святого умолял меня повидаться с вами, так как, кроме меня, не знал никого, кто мог бы представить ему достаточное ручательство, что не проговорится. Уверяю вас, что вы больше не должны видеть в нем врага… Он готов дать вам всевозможные доказательства, что это так.

– Он вас обманывает, господин аббат. Он в отчаянном положении, потому и идет на какие угодно уступки. Мы его хорошо знаем, но повинную голову меч не сечет. Чего он хочет?

– Он вам предлагает союз при условии совершенного слияния воедино обоих предприятий. Дальджетти раньше, чем Тремон получил патент, но это в счет не пойдет. Оба открытия, почти тождественные, будут уравнены в правах.

– Вот как! – вскрикнул дядя Граф. – Однако он очень добр, этот милый Лихтенбах. Патент Тремона является результатом работы и ума, патент же Дальджетти – результатом обмана и воровства…

– Но, дорогой мой друг, – воскликнул с беспокойством аббат, – ведь главное значение тут имеет момент официальной заявки… Нельзя же идти против факта: изобретение Дальджетти было заявлено одной английской компанией раньше, чем изобретение Тремона.

– Да что за дело нам до этого? Изобретение Дальджетти не имеет никакой цены. О, они это хорошо знают, те, кто послал вас сюда! А иначе они и не подумали бы вас беспокоить. Говорю вам, они у нас в руках, и притом так, что ничего не могут поделать. Их патент не стоит даже тех денег, которые они потратили на его получение… Вот почему они хотят слияния с нами. Но мы с Лихтенбахом уже несколько месяцев боремся за Общество по производству взрывчатых веществ. Перевес на нашей стороне, он знает это. Он поневоле должен приступить к ликвидации… И что тогда?

– Он предлагает прекратить игру на понижение…

– Да, потому что он не в состоянии ее продолжать.

– Он готов принять за свой счет половину ваших акций, уплатив за них наличными деньгами.

– Еще бы! Ведь цена их сразу повысится на двести франков.

– Он готов дать вам залог в том, что впредь будет действовать только заодно с вами.

– Какой же залог?

– Разве не была бы гарантия искренности его намерений абсолютной, если бы в вашей семье появилось родное ему лицо и если бы благодаря заключенному браку ваши интересы сделались общими?

Граф побледнел, но тотчас же овладел собой и, чтобы проникнуть в самую суть намерений своего противника, спросил:

– Что же это за лицо?

– Его дочь Марианна.

– А с нашей стороны?

– Ваш племянник Марсель Барадье.

– Да… Молодых людей обвенчают, и тогда Барадье, Граф и Лихтенбах составят одну семью… Так?

– Я не знаю, видели ли вы Марианну Лихтенбах. Это прекрасная девушка. Воспитанная в самых строгих христианских традициях, она вполне может составить счастье вашего племянника. А какая была бы радость для нас, что благодаря нашему содействию помирились старинные враги, столько лет пребывавшие между собой в ссоре из-за пустяков, которые совсем нетрудно забыть. И вместо вражды наступит согласие, не будет больше ни угроз, ни глупых опасений. Ну, мой дорогой и уважаемый друг, произнесите слово прощения и надежды, подавите свою гордость и покажите всем нам добрый пример кротости и милосердия.

Граф молча внимал елейным речам священника. Он сидел опустив голову и закрыв глаза, и это позволяло аббату д’Эскейраксу предположить, что слова его произвели неотразимое впечатление на старика. Наступило несколько минут молчания. Потом граф поднял голову: лицо его было мрачно, а взгляд печален.

– Господин аббат, – произнес он твердым голосом, – многие из Графов, похороненные на кладбище в Меце, вышли бы из могил, если бы один из их потомков унизился до того, чтобы жениться на дочери одного из Лихтенбахов!

– Сударь! – вскрикнул пораженный аббат.

– Вы, видимо, не знаете, кто такие Барадье и Граф, если позволили себе предложить им заключение брачного союза с Лихтенбахами? Вы, видимо, не знаете, кто такой Лихтенбах? На всем пространстве между Лотарингией и Парижем не найдется лоскутка земли, которая не была бы полита французской кровью по вине этого негодяя! Он был шпионом наших врагов и помогал им одерживать над нами победы, он снабжал их продовольствием, когда наши войска умирали с голода! Он разжирел на войне, он разбогател от измены. Он продал своих братьев – французских евреев, которые дрались в наших рядах и умирали, как подобало храбрым, он – вдвойне Иуда! И когда он получил свои серебреники в уплату за измену, он сделался христианином и стал позорить нашу религию своим отвратительным, лицемерным усердием отступника! Вот кто такой Лихтенбах! Сказать ли вам теперь, господин аббат, кто такие Граф и Барадье?

– О, мне это известно, вполне известно, дорогой и уважаемый друг! О вас все единогласно отзываются с полным почтением!.. Но, великий Боже! Сколько вражды, сколько озлобления! Неужели только это мне и придется передать пославшему меня?

– Скажите ему, что только такой дерзкий мошенник, как он, мог возложить подобное поручение на столь уважаемого человека, как вы! Объявите ему, что мы его настолько же презираем, насколько он ненавидит нас. Засвидетельствуйте ему, что мы решительно не боимся его. Если он вздумает клеветать на нас, мы ответим ему надлежащим образом, если он захочет начать процесс против нас, мы тоже выступим с обвинениями против него, если он осмелится нанести нам удар, мы будем защищаться! И в таком случае горе ему!

– Вы меня пугаете, – умолял аббат д’Эскейракс. – Подумайте, гнев – плохой советчик!

– Господин аббат, я совершенно спокоен. Вы меня не знаете! Я никогда не предаюсь гневу. Если бы я позволил себе рассердиться, это было бы нечто ужасное! Но для того, чтобы довести меня до гнева, нужно очень много!

– Неужели мне так ни с чем и уйти? Подумайте! Ведь мне известно, что вы подвергаетесь страшнейшим опасностям.

– Благодарю вас, что предупредили. Мы примем свои меры.

– И это ваше последнее слово?

– Нет, господин аббат. Никогда еще ни один священник не уходил от нас, не унося с собой доказательства нашего уважения к сану и посильного пожертвования в пользу церкви…

Дядя вынул из кармана чековую книжку, написал на одном из ее листков несколько слов и подал этот листок своему собеседнику со словами:

– Это для ваших бедных, господин аббат.

– О, царская щедрость! – воскликнул священник.

– Разве вы не сказали, что у вас есть приют в Дамаске? Вы, конечно, обучая там нашему языку, учите также детей любить Францию… Мы – лотарингцы, господин аббат, следовательно, изгнанники. А потому все, что содействует славе и величию Франции, вдвойне интересует нас.

Аббат д’Эскейракс низко поклонился дяде Графу.

– Я помолюсь за вас, сударь, и, поверьте, от всей души!

– Благодарю вас, господин аббат, – сказал с улыбкой Граф. – Но особенно помолитесь за Лихтенбаха. – И он распростился в аббатом.

В тот же день, около девяти часов вечера, Лихтенбах вышел из своей кареты около бульвара Мало, со стороны заставы. Ночь была светлая. Деревья Булонского леса, посеребренные луной, резко выделялись своими темными массами на светлом небе. Банкир шел быстрыми шагами, испытывая некоторый страх, так как место было пустынно и не совсем безопасно от неприятных встреч. Пройдя несколько десятков метров, он остановился у обвитой плющом решетчатой двери виллы и позвонил. Прошло несколько мгновений, потом совершенно бесшумно открылась низенькая дверь в стене, и из нее с осторожностью выглянула женщина. Это была Милона. Увидав банкира, она тотчас же молча скрылась, и Лихтенбах вошел в сад, простиравшийся вплоть до самого дома.

– Дома госпожа? – спросил Элиас.

– Она ждет вас, – сказала цыганка.

– Прекрасно. А эти господа уже здесь?

– Они здесь уже с час.

Они миновали клумбу цветов, наполнявших благоуханием ночной воздух. Показалось крыльцо. Лихтенбах взошел на него, сопровождаемый служанкой, и очутился в темной передней. Там он отдал Милоне пальто и шляпу, после чего она раскрыла дверь, и Элиас из мрака сразу перешел в хорошо освещенную залу, в которой окна были плотно закрыты ставнями, а занавески спущены. За столом сидели Ганс и Агостини, играя в пикет и попивая грог. На диване полулежа сидела София в изящном белом капоте. Мужчины едва взглянули на вошедшего банкира, баронесса же медленно приподнялась, грациозно кивнула ему и сказала:

– Сядьте около меня. Они заканчивают партию. Как же вы добрались сюда? Я не слышала звука колес вашего экипажа.

– Я оставил его на бульваре Мало.

– О, сколько предосторожностей! Вы не доверяете даже вашему кучеру…

– Я ко всем отношусь с недоверием…

– А если бы какой-нибудь грабитель напал на вас, чтобы проучить за то, что вы ходите одни ночью в этих палестинах?

Элиас немного отвернул боковой карман сюртука, откуда выглянуло дуло револьвера.

– Я поговорил бы с ним на его же языке.

– А, так вы не пускаетесь в путь без предосторожностей!

– Не могу же я позволить убить себя из-за двадцати франков. Это было бы чересчур глупо!

Разговор был прерван восклицанием Чезаро, который в ярости разбросал карты по столу. Ганс посмеивался, делая на листке бумаги быстрый подсчет.

– Дружок, вы мне должны тридцать пять луидоров… Вы проиграли тысячу четыреста очков!..

– Ну как не поверить, что меня сглазили? – проворчал сквозь зубы красавец-итальянец. – С тех пор как этот Марсель Барадье посмотрел на меня, мне решительно не везет, в какую бы игру я ни сел играть.

Он бросил враждебный взгляд в сторону Софии и прибавил:

– Но я сумею положить этому конец!

– Ну-ка тише! – сказал Ганс повелительным тоном, не допускавшим возражений. – Стоит поднимать столько шума из-за пустяков! Слово за вами, господин денежный мешок. Что же, этот иезуит д’Эскейракс повидался с вашими приятелями?

– Да, повидался.

– И что же?

– И встретил полный отказ.

– Отказ в чем? Выражайтесь точнее. Вступить в брак с вашей дочерью или с нами в компанию?

Элиас покраснел. Глаза его сверкнули под опущенными ресницами, но голос его не выдал ни гнева, ни огорчения.

– Отказ и в том и в другом – одним словом, полный отказ.

– Черт возьми! – выругался Ганс. – Что они за дурачье!

– Нет, они поступили очень дальновидно: они хорошо знают, что у них все, а у нас – ничего. А что это так, доказывается тем, что они указали нам на дверь.

– Как вы спокойно принимаете нашу неудачу! – воскликнул граф Чезаро. – Я знавал вас более горячим человеком.

– У меня нет привычки сражаться с ветряными мельницами. Вы меня втянули в глупое и опасное дело, я его бросаю, вот и все.

– После того, как вас порядком пообщипали?

– Совершенно верно, но теперь нужно принять меры. Я уже изменил свой образ действий и сделал соответственные распоряжения на бирже.

– Старый мошенник! Вы, пожалуй, еще наживетесь, в то время как мы всё теряем, – возмутился Агостини, побледнев от злости.

– Если я и наживу тут что-нибудь, то лишь потому, что не так глуп, как вы, умеющие только тратить.

Ганс расхохотался, а так как Агостини все еще продолжал злиться, он схватил его за руки и усадил на место:

– Дружок, наш денежный мешок прав, и он остроумно отбил ваши нападки. Но к чему ссориться из-за неудачи? Это по меньшей мере глупо. Лучше рассмотрим-ка повнимательнее свое положение и все, что можно еще извлечь из него. Прежде всего, что скажет нам богиня красоты? До сих пор она все молчала, но ведь у нее наверняка сложилось какое-нибудь мнение. Итак, начнем с дам, пусть прежде всего выскажется она. Ну, София, мы вас слушаем.

Баронесса встрепенулась, точно ото сна. Она зажмурила свои прелестные глаза, будто желая отогнать от себя какое-то видение, которое неотступно преследовало ее, затем, нахмурив брови, сказала презрительным тоном:

– Я всегда бросаю дело, когда прихожу к убеждению, что оно плохо задумано. Терпеть не могу пытаться поправить то, что испорчено. Вы ведь знаете, что я тогда еще, после вечера, проведенного в Ванве, сказала вам: над этим делом тяготеет злой рок, успеха не будет. В результате вы все-таки достигли цели наполовину: вы знаете состав пороха для военных целей. Последуйте же примеру, который дает вам Лихтенбах. Не гонитесь за деньгами, займемся чем-нибудь другим.

– Да, чем-нибудь другим… – проворчал Ганс. – Хорошо так говорить тому, у кого целы обе руки, а я ведь благодаря ему с одной лишь рукой. Нет, черт побери! Я не хочу так легко примириться с тем, чего лишился. Если бы подобное несчастье случилось с вами, София, вы не так бы заговорили. Это дело стоит мне слишком дорого. Пусть мне заплатят за потерю руки, а до тех пор я не отстану!

– Так в чем же заключается ваш проект? – спросила с нетерпением баронесса.

– О, мой проект очень прост! – оживился Ганс. – Вы, моя красавица, должны возобновить знакомство с Марселем Барадье. Он вас еще слишком мало знает, чтобы не пожелать продолжения знакомства. Дело вполне ясное, и нетрудно привести его к удовлетворительному концу. Пригласите молодого человека сюда как-нибудь вечером. Ему известен секрет производства. Ну так он или добровольно сообщит его вам, или я берусь заставить его силой выдать то, что нам нужно.

Наступило молчание. Руки Лихтенбаха нервно дрожали, физиономия Чезаро выражала свирепую радость. София оставалась бесстрастной.

– Ну, что вы на это скажете? – игривым тоном спросил Ганс. – Полагаю, мое предложение недурно! Подготовить его очень легко, а исполнить – и того легче. Ну так как же, София?

– Это так же просто и легко, как было тогда, в Ванве, – холодно заявила баронесса, – но на этот раз я предупреждена и могу воспротивиться. Я не допущу, чтобы вы вторично навлекали на нас подозрение, совершая новые преступления. Довольно уже я общалась с людьми, орудующими как какие-нибудь громилы. Я не выношу насилия, особенно бесполезного, я достигала успеха только хитростью и не намерена менять свои манеры.

– Да кто же вам мешает действовать хитростью? Добейтесь нужных нам сведений – вот и все, чего мы от вас требуем.

– Я не желаю больше заниматься этим делом, повторяю вам.

– Ну берегитесь! – закричал Агостини. – Вы меня не проведете: я хорошо знаю, почему вы отказываетесь помочь нам облапошить молодого Марселя! Вы боитесь за него – в этом вся суть!

– А если бы и так?

– Так вы ошибетесь в расчете. Ибо я клянусь вам, слышите, клянусь, что, если вы не исполните требования Ганса, не пройдет и недели, как я придерусь к этому франту, вызову его на ссору и приколю его как цыпленка!

– Это ваше дело, – сказала София безразличным тоном. – Вы совершенно ошибаетесь относительно моих чувств. Господин Барадье меня больше вовсе не занимает, я не имею ни малейшего желания возобновлять с ним знакомство. Следовательно, вы попросту рискуете, и притом совершенно напрасно, получить от него удар шпагой, а это весьма легко может произойти, и исключительно потому, что вы упорно пытаетесь добиться успеха в таком деле, которое в корне испорчено… Я говорю вам: бросьте его! Мы хлопочем впустую, кончится тем, что на нас нагрянет полиция, а вы знаете, что наши друзья не любят дипломатических осложнений. Займемся лучше английскими подрядами… Там верный выигрыш, без всякого риска. Если мы сообщим надежные сведения, которые дадут возможность установить факт мошенничества при исполнении подрядов, то наша репутация здесь будет установлена надолго… Поверьте мне, бросьте вы заниматься этим порохом, раз и навсегда!..

Ганс ничего не ответил. По-видимому, он размышлял, потом с притворным добродушием сказал:

– В самом деле, вы, может быть, правы. Во всяком случае, без вас мы ничего не можем сделать, и раз вы не хотите оказать нам нужную услугу, остается одно – последовать вашему совету и выпустить из рук добычу.

У Лихтенбаха вырвался вздох облегчения, но он ничем не обнаружил своего удовольствия: ему показалось, что Ганс, так внезапно согласившись с мнением баронессы, о многом умалчивает. Он решил выяснить мысли своего опасного соучастника и потому признал за лучшее надеть маску притворства.

– Так не будем больше говорить об этом… Придется мне, видимо, поплатиться своим карманом… А как жалко, что нет возможности добиться секрета производства. Тут можно сильно нажиться… Эх!..

Ганс прикусил губу и ничего не сказал. Агостини с любезным видом обратился к Лихтенбаху:

– Ну а как же с моей женитьбой?

– Да то же, что и со всем этим делом, – ничего. Одно зависело от другого. Красавчик мой, у моей дочери теперь нет приданого. Я соглашался принять вас в семью как довесок к пороху Тремона… А теперь на кой вы мне черт?

– А, так вот как вы поступаете со мной? Ну я заставлю вас раскаяться в этом…

– Да ведь я могу выдворить вас из Франции в двадцать четыре часа… Слышите?

– Однако, – вмешался Ганс, – этот проклятый порох представляет собой невероятно взрывное вещество! Он поселяет раздор даже между нами. И если так будет продолжаться, то мы все перессоримся. Ну, хватит уже, если красота отказалась вступить в союз с силой, то остается только смириться и поставить крест на всем.

– Пойдемте домой, – предложил Лихтенбах, – уже поздно.

– Мы вас проводим до заставы, господин денежный мешок, а то, пожалуй, с вами еще что-нибудь случится: в этом квартале по ночам не совсем безопасно. Прощайте, София, до скорого свидания!

– Прощайте…

Она томно протянула белую ручку, к которой калека прикоснулся своей железной рукой, неизменно затянутой в перчатку.

– А мне остаться, София? – спросил любезным тоном Агостини: ему очень хотелось помириться со своей подругой, которая была ему еще нужна.

– Нет, мой милый, – решительно сказала баронесса. – У меня из-за вас расходились нервы. Я не смогла бы вынести вашего присутствия… Спокойной ночи!

Она позвонила. Вошла Милона.

– Посвети этим господам, Мило.

Они молчаливо вышли. Милона проводила их с круглым фонарем в руке, от которого ложились полосы света вдоль аллеи, что вела к маленькой двери, замаскированной плющом. Они пошли по проспекту Мало вдоль рва, окружавшего Булонский лес. Никто из них не проронил ни слова, как будто что-то обдумывая. Вдруг Ганс остановился и сказал глухим голосом:

– София не желает больше иметь с нами дело! Но напрасно она думает, что все произойдет так, как она хочет. Я сделал вид, будто уступаю ей, чтобы искуснее обмануть ее. И если вы мне доверяете, то мы вот что сделаем: Чезаро напишет, изменив почерк, записку молодому Марселю Барадье, назначив ему свидание вечером, около шести часов, на бульваре Мало. Я уже буду там в сопровождении надежных людей. Уж я сумею заманить его в западню, а раз он туда попадет, София вынуждена будет действовать, пусть и против воли. Как видите, это тот же самый план, который я вам только что излагал и который она отвергла. Разница лишь в том, что я хочу обойтись на этот раз без ее согласия.

– А если Барадье не придет? – спросил Чезаро.

– Ну, не придет, так не придет. Но вы, кажется, знаете баронессу. Можете ли вы предположить, чтобы кто-нибудь отказался прийти к ней на любовное свидание? Этот мальчишка прибежит сюда сломя голову! А когда он будет в наших руках…

– Что же вы сделаете? – спросил Лихтенбах дрожащим голосом.

– Ну, это наше дело. Но положитесь на нас, мы сумеем развязать язык молодому красавчику!

– Опять насилие?

– О, такие меры, против которых ему не устоять.

– А если он затем донесет на вас?

– Лишь бы он сначала заговорил как следует, а потом пусть дерет глотку.

Лихтенбах содрогнулся: он почувствовал, что Ганс задумал убить Марселя Барадье и что он преследовал лишь одну цель – овладеть секретом и отомстить за то, что был искалечен.

– Так знайте, – ответил он, – что я вам больше не товарищ… С настоящего момента я отказываюсь от участия в этом деле… Я даже не хочу знать, каких вы достигнете результатов. Мне кажется, вы лишились разума.

– Да разве вы думаете, что мы когда-нибудь рассчитывали на вас? – заметил насмешливо Чезаро. – Нам нужны были только ваши деньги. Мы смотрели на вас как на курицу, которая несла нам золотые яйца. А раз вы не хотите снабжать нас деньгами, то и убирайтесь к черту!

– Не хитрите с нами, Лихтенбах, – сказал Ганс. – Вы ведь прекрасно знаете, что если наша попытка увенчается успехом, то патент Дальджетти резко возрастет в цене. Следовательно, вы получите немалую прибыль. Ваше заявление лишний раз доказывает, что вы лицемер. Вы уходите от ответственности и оставляете на свою долю лишь выгоду. Нет, старый дружище, мы не будем с вами торговаться.

Они дошли до того места, где стояла карета Лихтенбаха. Агостини открыл дверцы с любезным видом:

– Ну, не сердитесь на нас, господин принц. Желаю вам приятных сновидений.

Лихтенбах сел в карету, и лошади тронулись. Проезжая по авеню Великой Армии, банкир размышлял: «Мое положение стало крайне опасным. Если я позволю Гансу осуществить свои намерения, то могу быть очень серьезно скомпрометирован: Барадье тотчас привлекут меня к ответственности. Если я решусь расстроить планы Ганса, то он, узнав об этом, немедленно донесет на меня, и это еще самое лучшее, что я могу ожидать от него. О, будь проклят день, когда я связался с этими людьми! Но разве можно было предвидеть, что они прибегнут к столь опасным средствам… От баронессы я не слыхал даже намека на что-либо подобное, да и сама она была против таких методов… Ах, из этого положения, пожалуй, не выпутаешься! Что, если я предупрежу Софию? Но это не спасет меня от мести со стороны Ганса, который сразу догадается, что я предал его. Впрочем, это и не обезопасит меня со стороны Барадье… Разве что уведомить их… Да, если я тайно сообщу им об угрожающей опасности, то, конечно, окажу им большую услугу и, следовательно, могу вполне рассчитывать на их благодарность… Они уж ни в коем случае не выдадут меня… Может быть, в этом и заключается мое спасение!.. Остаются Ганс и Агостини. Все же мне, похоже, придется поплатиться! Ведь они на все способны! О, черт возьми, в какой капкан я попал!»

Подъезжая к своему дому, он все еще не разрешил трудной задачи, как бы половчее изменить своим вчерашним друзьям, не сделав их будущими врагами, и выйти сухим из воды в тот момент, когда игра станет чересчур опасной.

А между тем Майер, вооружившись указаниями Бодуана и дополнив их сведениями, полученными от полковника Вально, принялся за расследование. Пользуясь раньше репутацией следователя, которому по плечу решительно любое дело, он хотел во что бы то ни стало восстановить свой престиж в глазах начальства. Он вкладывал всю душу, чтобы разобраться в этом деле, отложив в сторону все другие следственные дела, так что лица, привлеченные им по тем делам, томились в секретных камерах тюрьмы. Для него теперь имело интерес лишь то, что касалось баронессы, Агостини и Ганса. Уже с неделю он до мельчайших подробностей знал, кто таков был граф Чезаро: он получил самые подробные сведения об этом лице. Оказалось, что синьор Агостини, принадлежавший по рождению к очень знатной семье, раньше служил в итальянской армии и вынужден был выйти в отставку после того, как открылось очень неблаговидное его поведение в одной дуэли, где он убил противника: его пистолет выстрелил прежде, чем был подан знак начинать. Свидетели отнеслись к этому крайне негативно. Чезаро, недовольный таким оборотом дела, вздумал было протестовать, но неудачно и, наконец, вынужден был покинуть родину. С тех пор он постоянно жил за границей, расходуя на себя не меньше двухсот тысяч франков в год, хоть у него и не было никаких ресурсов, кроме красивой наружности.

Что касается Ганса, то оказалось совершенно невозможным узнать ни кто он такой, ни где проживает. Квартира Агостини была известна следствию, место проживания Ганса не знал никто.

По следам Агостини ничего не стоило добраться до виллы баронессы близ бульвара Мало. Оказалось, что она снимала эту виллу с мебелью и жила там вполне безмятежно под именем госпожи Фриле. Майер отправил опытного агента в Ниццу к барону Гродско и получил от него подробные сведения о Софии. Сколько же ненависти и презрения к этой искательнице приключений вырвалось из уст ее мужа!

Гродско, немного выпив, рассказал агенту все, что знал, а ему, вероятно, не было известно и половины правды о ее проделках. Беседуя с агентом, после того как подружился с ним за карточным столом, он пустился в откровения:

– Видите ли, эта женщина сто раз заслужила смерть! Вы не можете себе представить, на что она способна! Когда я по духовному завещанию оставил ей все свое состояние, она несколько раз пыталась отделаться от меня с помощью убийц, чтобы поскорее получить наследство. Я жив до сих пор только потому, что уверил ее, будто совсем разорился. Теперь ей нет никакого интереса в моей смерти, и потому я не опасаюсь за свою жизнь. Я обожал ее, эту негодницу, как и все, кто с ней знаком… Нет женщины обольстительнее ее. Если бы она захотела, то ввела бы в искушение даже святого. Я не думаю, чтобы кто-нибудь мог устоять перед ней. В Австрии она даже заставила судебного следователя, производившего следствие по поводу одного ее мошенничества, за которое ей грозило пожизненное заключение, отворить перед ней двери тюрьмы… Но, знаете ли, я не решился бы встретиться с ней лицом к лицу… Я не поклялся бы, что она не способна заставить меня совершить еще какую-нибудь глупость! Берегитесь ее… Она самое опасное существо на свете! Вы спрашиваете меня, не носила ли она имен госпожи Ферранти, графини Шлоссер, госпожи Жибсон… Откуда я знаю? Но это вполне возможно, если ей нужны были эти имена для какой-нибудь очередной подлости. У нее дьявольское воображение, и она ни перед чем не остановится.

Заручившись всеми этими сведениями, Майер отправился в военное министерство, чтобы поделиться ими с полковником Вально, а также узнать от него о результатах его личных розысков. Он был тотчас же приглашен в кабинет министра и там из почерпнутых им дополнительных подробностей убедился, что данные, добытые им при следствии, были совершенно верны. По мере того как выяснялась личность участников этой драмы, становилась очевидной и вся значимость затеянного ими дела. Не оставалось больше никаких сомнений в том, что тут орудует целая шайка, занимавшаяся международным шпионством уже более десяти лет за счет иностранных правительств и, может быть, одновременно с тем эксплуатировавшая их, продавая каждому из них государственные тайны всех остальных. Возможно также, что эти ловкие негодяи морочили всю Европу в лице ее главных министров. И потому можно было с уверенностью сказать, что процесс этих людей, владевших важными тайнами, вооруженных документами и обеспеченных в своей безопасности знанием многих правительственных грешков, не приведет ни к каким интересным разоблачениям. Посоветовались по этому поводу с высшими властями, и с первых же шагов натолкнулись на дипломатические соображения. Франция находилась в самых дружественных отношениях со всеми европейскими державами, готовилось заключение торговых контрактов, к тому же вскоре предстояла всемирная выставка, на которой решил принять участие весь свет и которая должна была способствовать сближению народов. Ввиду всего этого стоило ли поднимать покров тайны, окружавшей махинации, которые и сами по себе были очень гнусны, а от публичного разоблачения стали бы еще гнуснее? Все это следовало твердо обсудить.

Да и насколько вообще эти разоблачения являлись исполнимыми, когда само положение вещей было крайне щекотливым, когда малейшее неосторожное движение тотчас могло возбудить внимание виновных и заставить их исчезнуть бог знает куда? Майер бледнел от клокочущей внутри ярости, военный министр ругался про себя. Но как обойти столь настоятельные требования высшей политики? Полковник Вально первым взял на себя мужество высказаться откровенно:

– Отныне, генерал, не может быть никакого сомнения, что таинственная женщина, как ее называют наши агенты, в наших руках. Это та самая женщина, о которой я говорил вам несколько месяцев тому назад, в самом начале наших розысков, та самая, которая фигурирует и в деле Комманжа, и в деле Фонтенейля, и во всех остальных. Стоит нам сделать один жест, и она будет арестована. Неужели мы ее упустим? Вы полагаете, что это возможно?

– О, черт бы побрал этих формалистов со всей их политикой! – проворчал старый министр. – Если бы решение зависело от меня, я не стал бы тянуть! Но меня смущают эти политиканы, эти адвокаты, эти крючкотворцы! Я чувствую себя хорошо только среди офицерства! А вы что скажете, господин судебный следователь?

– Я скажу, господин министр, что хоть сейчас готов подписать приказ о ее аресте.

– Да, и вам сейчас же велят ее выпустить. Знаете, Вально, что было бы хорошо предпринять? Оцепить со всех сторон ее домик… Разбойники, конечно, будут сопротивляться, но ведь полицейские не дадут им перестрелять себя, как воробьев! А суматохой можно было бы прекрасно воспользоваться, чтобы перебить там всех, и женщину в том числе.

Майер слабо улыбнулся:

– Это уж чересчур, генерал… Ведь дело идет не о приступе, а о полицейской облаве. Юстиция не мирится с такими радикальными мерами.

– Ну так делайте как знаете и не обращайтесь к нам за советом. Я вам скажу лишь одно: имея на руках все козыри, вы останетесь в дураках.

В это мгновение отворилась дверь, и курьер подал полковнику визитную карточку. Тот передал ее министру, который закричал:

– Марсель Барадье! Просите его. Вот кстати-то!

Молодой человек вошел, почтительно поклонился министру, который протянул ему руку, поздоровался с присутствующими и немедленно начал:

– Генерал, вы взяли с меня слово сообщать вам все, что произойдет нового по известному делу, – я пришел исполнить обещание… И я очень рад, что встречаю здесь также и господина судебного следователя.

– Что же вы хотите сообщить нам, молодой человек?

– Сегодня утром я получил вот это письмо.

И он положил на стол листок бумаги. Министр внимательно рассмотрел ее:

– Число не написано, формат самый популярный, бумага обыкновенная, почерк, очевидно, изменен, и никакой подписи. Рассмотрим теперь содержание письма: «Если вы хотите еще раз увидать ту особу, которую вы знаете и которая все еще любит вас, будьте в десять часов на площади Триумфальной арки, близ авеню Гош. Там будет стоять карета. Сядьте в нее, кучер ничего не спросит и привезет туда, где вас будут с нетерпением ждать». Прекрасно… Осталось только, чтобы вам завязали глаза… На что же вы решились?

– Я пойду на свидание.

– Без всяких предосторожностей?

– Это, генерал, другое дело! Но так или иначе, а я пойду. Я решил добиться разгадки этой тайны и добьюсь.

– Позвольте мне заметить вам, – мягко вступился судебный следователь, – что ваше намерение по меньшей мере неосторожно: из ста шансов девяносто девять говорят за то, что вас хотят завлечь в западню… Я знаю, на что способны люди, которым вы так легко хотите довериться, и настоятельно советую вам отказаться от этого намерения. Уже достаточно перенесли мы несчастий с тех пор, как началось это чудовищное следствие. Не преумножайте несчастья, подвергая себя почти несомненным опасностям из-за весьма ненадежного результата.

– Если письмо от нее, то мне нечего бояться.

– Черт возьми! – воскликнул генерал. – Вы очень самоуверенны.

Марсель спокойно ответил:

– Вы можете иметь об этой женщине свое мнение, составленное на основании имеющихся у вас сведений. Но я не могу забыть той искренности, которой были пронизаны ее слова. Других она, может быть, и обманывала, но со мной была правдива. Я не отвергаю, для всех она была предательницей, но мне она была верна и предана.

– Ну вот, – закричал генерал, – ведь он абсолютно уверен в том, что говорит! Какой же талант у этой женщины! Она каждого из них умеет убедить, что верна и правдива, и каждый верит ей! Но, черт возьми, не вы ли, друг мой, рассказывали мне, как она разыграла с вами отвратительную комедию, как она вытянула у вас объяснение насчет бумаг, запертых у вас в лаборатории? В то время, как она лежала в ваших объятиях, не она ли распорядилась дать знать своему сообщнику, что он может спокойно обыскать ваш дом и обокрасть вас? Не я же выдумал всю эту историю! Вы, черт возьми, сами поведали ее мне! Ну, знаете, ваша доверчивость близко граничит с наивностью.

– Генерал, мне нечего ответить вам: вы правы… Но, несмотря на это, уверяю вас, что я могу положиться на нее, и, если это действительно она вызывает меня, мне нечего бояться.

– А если не она? Если это ловушка, расставленная для вас негодяями, снующими около этой красавицы? Что же, вы пойдете любоваться ее глазками, чтобы попасться в сети ее сообщников?

– Я все-таки попытаюсь!

Старый служака ударил кулаком по столу:

– Вы очень храбры, месье Барадье! Мне по душе подобная настойчивость! Вально, не правда ли, вот молодец-то! Черт меня возьми, если я в свое время не поступил бы так же! Ну хорошо, ступайте туда… Но мы, со своей стороны, примем меры предосторожности, чтобы поддержать и защитить вас, если понадобится.

– Ах, генерал, прошу вас, не волнуйтесь ни о чем! Ваше вмешательство в это дело может все погубить! Если мне предстоит любовное свидание, то я не нуждаюсь в охране. Если же мне расставлена ловушка, то поверьте: те, кто ее расставил, будут настороже и заметят ваши приготовления, а это только увеличит опасность, которой мне придется подвергнуться, помощи же вы мне никакой не окажете… Если у меня и есть шанс выпутаться, то лишь при условии, что я пойду туда один или с кем-нибудь из своих, но без полиции… Будьте спокойны, я вооружусь как следует, со мной не так-то легко справиться…

– А вы знаете, где живет эта дама? – полюбопытствовал следователь.

– Нет. Ведь вы могли заметить, что в письме об этом ничего не говорится.

Тогда Майер, сделав глазами знак министру и полковнику, чтобы они молчали, сказал самым непринужденным тоном:

– Я нахожу, молодой человек, что ваши доводы не лишены смысла. Я счел своим долгом посоветовать вам быть осторожным, но я не могу заставить вас следовать моим советам. Вы хотите непременно отправиться на это свидание. Ну и ступайте. И не бойтесь, что я вмешаюсь и создам вам лишние затруднения. Но, так как в каждом деле всегда надо иметь в виду практическую сторону, скажите: чего вы добиваетесь, идя на зов столь опасной личности? Нравственного ли разъяснения или чисто материального удовлетворения?

– Сударь, – ответил Марсель серьезным тоном, – генерал Тремон был моим другом, а смерть его еще не отомщена… Нашу фабрику подожгли, причем мой дядя, я и мой слуга едва не сгорели, и это преступление остается пока ненаказанным. Тот человек, который помогал нам наблюдать за виновными, убит. Я хочу, пусть и рискуя жизнью, пролить свет на все эти факты… И даю вам слово: когда я приду к тому или иному убеждению, ничто не в состоянии будет помешать мне наказать виновных, путем ли передачи их в ваши руки или путем личной расправы с ними. Это как бы поединок между ними и мной. Они это знают столь же хорошо, как и я. Посмотрим, кто из нас одержит верх.

– Очень вам благодарен, сударь, за объяснение. Мне остается лишь пожелать вам успеха.

Марсель поклонился, обменялся рукопожатиями и вышел из кабинета. В коридоре до него долетел голос министра:

– Черт возьми, этот юноша – настоящий Барадье! У него в жилах кровь, а не вода. Но слишком уж он рискует!

Как только затворилась дверь, Майер вскочил с места и воскликнул с волнением:

– Ну, генерал, вот вам и случай захватить сразу всех этих мерзавцев! Мы ведь с вами нисколько не сомневаемся, что речь идет о том, чтобы завлечь Марселя Барадье в дом на бульваре Мало и там учинить над ним расправу! Вы сейчас говорили: «Надо принудить этих людей к сопротивлению и перебить их». Я не иду так далеко, но полагаю, что у нас есть полная возможность захватить их с поличным, что упростит все дело.

– Но ведь мы обещали молодому человеку не вмешиваться в его дела! – вскрикнул полковник Вально.

– Да я и не стану вмешиваться. Пусть он поступает как знает, я за ним следить не намерен. Я предоставлю нашим противникам полную свободу действий, но я не могу оставить без внимания того, что они задумали совершить. Иначе это было бы уж слишком глупо. Я не хочу, как молодой Барадье, играть в рыцарские чувства с подобными бандитами. Вот мой план: свидание назначено в десять часов, и раньше этого времени я не трогаюсь. Наступит ночь. Вы знаете местность у бульвара Мало? Он отделяется от Булонского леса рвом, в этом рве можно превосходно спрятать полицейских. Они подойдут ко рву со стороны леса, и их никто не заметит. У меня есть один сержант из тайной полиции, человек очень умный и решительный. Я ему дам надлежащие инструкции. Если господин Барадье прав и его действительно вызвали на любовное свидание, мои люди поплатятся только бессонной ночью, проведенной на чистом воздухе. Если же господин Барадье ошибается и ему грозит серьезная опасность, то вы ведь слышали, он говорил, что будет вооружен и намерен защищаться. При первом же крике, при первом выстреле мои люди врываются в дом и захватывают всех находящихся там. Если их встретят угрозами, они не обратят на это никакого внимания, если вздумают в них стрелять, они ответят тем же… И будет дипломатам по вкусу или нет, а раз их накроют с поличным на месте преступления, то дело пойдет своим чередом.

– Во всяком случае, вы не дадите погибнуть этому Марселю… И особенно постарайтесь захватить женщину…

– Ну, что вы об этом скажете, генерал?

Старый служака посмотрел на следователя, а потом на полковника. Вально казался совершенно бесстрастным. Тогда министр заявил официальным тоном:

– Все эти судебные действия не входят в мою компетенцию. У нас с вами, дорогой мой, был частный разговор, не более… Так что поступайте как знаете, это меня не касается.

Следователь покачал головой с насмешливой улыбкой и протянул руку к своей шляпе:

– О, я это знаю. Пока нам не удается их взять, никому до этого нет дела… А если удастся, то я один не выигрываю ничего. Но что мне с этого? Я без колебаний исполню свой долг. Имею честь кланяться, генерал.

И он вышел в сопровождении полковника Вально.

XV

Было около половины десятого, когда Граф, поужинав, по обыкновению, на улице Прованс, собирался домой. Он спускался по лестнице, чтобы захватить в своем кабинете нужные бумаги, когда Бодуан подошел к нему с таинственным видом и вполголоса сказал:

– Там две дамы, одна из них желает поговорить с месье Марселем. Я сказал, что месье Марсель не ужинал дома. Она очень расстроилась и попросила сообщить, где его можно отыскать.

– Что это за женщина? – спросил дядя.

– О, сударь, весьма приличная особа!.. Другая, должно быть, ее компаньонка…

– Где они?

– В прихожей.

– Проводите их в мой кабинет.

Бодуан поспешил исполнить приказание. Граф продолжал спускаться, бормоча про себя:

– Что опять за новости? Постоянно какие-то женщины!

Он вошел в свой кабинет. Молодая женщина сильно взволнованная, вся в черном, под вуалью, ждала у дверей. Вид ее сразу расположил к себе Графа. Он предложил ей сесть и приветливо сказал:

– Сударыня, вы желали видеть моего племянника? Но его тут нет… Не могу ли я… – Он не закончил фразу.

Молодая женщина энергично затрясла головой:

– Сударь, речь идет о жизни и смерти…

– Чьей жизни? – удивился банкир.

– Вашего племянника!..

– С чего вы взяли? И кто вы такая?

Посетительница ответила:

– Я Марианна Лихтенбах, сударь. Я рассчитываю на вашу деликатность, – сказала она и подняла вуаль.

Граф был поражен, узнав дочь своего врага. Она была бледна и встревоженна, но полна решимости. В волнении он стал ее расспрашивать:

– Кто прислал вас?

– Мой отец, – твердо ответила девушка. – Он подумал, что, если бы пришел сам, вы его, быть может, и не приняли бы… А дело спешное… Ваш племянник, возможно, в настоящую минуту находится в крайней опасности… Мой отец, который только что об этом узнал, поручил мне вас предупредить.

– Но откуда ему это стало известно? – спросил Граф недоверчиво.

– Ах, сударь, первым делом примите меры, чтобы помочь месье Марселю, – торопливо сказала Марианна. – Ему угрожает страшная опасность!

– С какой стороны?

– Со стороны тех людей, которые убили генерала Тремона. Вот что мне поручили сообщить вам… Действуйте, не теряя ни минуты. Иначе очень скоро свершится новое преступление…

– Но как помешать этому? – воскликнул Граф.

– Я объясню… дайте только вспомнить, что мне говорили… – Она провела рукой по лбу. – Да, вот что… Женщина, которую он знал в Аре…

– Итальянка?

– Да, вероятно, она… Он любил ее, и кое-кто знает, что он был бы счастлив снова с ней увидеться…

Девушка остановилась. Лицо ее побледнело.

– И вот ему написали и назначили свидание… В уединенном доме, вдали от шумных улиц, его ждут сегодня вечером… Но ожидают его убийцы, готовые на все, чтобы вырвать у него тайну… Теперь вы понимаете?

– Да, вполне… Но где же этот дом? – поинтересовался Граф.

– Вот на этом листке написан адрес.

Банкир быстро прочитал:

– Бульвар Мало, 16 б. Вы говорите, что ожидают его около десяти часов?

И, точно услышав эти слова, часы пробили десять.

– О, дитя мое, – воскликнул Граф, – почему вы не пришли раньше? Не поздно ли уже?

– Мы не теряли ни минуты. Отец случайно узнал об этих планах…

Граф позвонил. В кабинет вошел Бодуан.

– Живо, карету! Бодуан, вы поедете со мной… Захватите с собой револьвер. И смотрите, никому ни слова. Встретимся во дворе… Десять часов!.. Мы все же нагрянем… И если преступники причинили ему какой-нибудь вред, то горе им!

Марианна молча следила за приготовлениями Графа. Он взял пачку денежных купюр, револьвер и трость с тяжелым набалдашником. Потом он вспомнил, что мадемуазель Лихтенбах еще в кабинете, и в волнении подошел к ней:

– Дитя мое, благодарю вас за услугу, которую вы… которую ваш отец оказывает нам. Скажите, что он может рассчитывать на мое молчание. Никто никогда не узнает, кто предупредил меня об опасности, угрожающей бедному Марселю.

– О, сударь, – воскликнула Марианна, чуть не плача, – спасите же его!

Граф взглянул на девушку: на ее лицо, искаженное страхом, на молитвенно сложенные руки. Он вспомнил предложение аббата д’Эскейракса и встречу Марселя с Марианной на благотворительном базаре. Подозрение, что дочерью Лихтенбаха руководило чувство более сильное, чем жалость, блеснуло в его сознании. Банкир тяжело вздохнул и проникновенно сказал:

– Мадемуазель, он узнает, чем вы рисковали ради него… Я представляю, чего вам все это стоило… Вам пришлось, вероятно, объясняться с отцом, и вы, наверно, поняли многое, чего никогда не должны были узнать… Благодарю вас еще раз…

Марианна грустно улыбнулась:

– Завтра я возвращаюсь в монастырь, и, вероятно, навсегда: мир пугает меня… Племянник ваш никогда меня не увидит.

Она опустила вуаль, прошла мимо Графа, встретила свою компаньонку в передней и после молчаливого поклона исчезла. Граф не стал больше медлить: он бросился на улицу, в то время как экипаж мадемуазель Лихтенбах отъезжал от дома. Бодуан стоял около фиакра и ждал.

– К воротам Мало! – крикнул Граф кучеру. – А ты, друг мой, садись рядом со мной, дорогой нам надо переговорить… Кучер, сто су, если мы доедем меньше чем за двадцать минут…

– Неплохая награда… Пошел! – закричал извозчик, и фиакр быстро покатился.

Марсель никогда еще не был так спокоен, как в тот вечер, направляясь к площади Этуаль, чтобы, наняв карету, отправиться на свидание. Он поужинал в клубе, побеседовал с товарищами, выкурил сигару, следя за игрой в бридж. В половине десятого он простился со всеми и с тростью в руках пешком направился по Елисейским Полям, вдыхая с наслаждением благоухание зелени. Он шел мерным шагом в тишине широкой аллеи. Экипажи катили рядом по шоссе по направлению к городу, рассекая темноту яркими фонарями. Под сводом деревьев Марсель был почти один.

Он с любопытством думал о том, что ожидает его на свидании. Вызвали ли его, как подозревала полиция, злоумышленники? Или, что казалось правдоподобнее, его ожидала таинственная женщина, которая призналась ему в любви? Ее величественная красота сливалась в его воспоминаниях с чарующей прелестью обитательницы «Утеса», и он припоминал сладость ее поцелуев, отчаянное биение ее сердца, испуг и в то же время радость во взгляде при его появлении в ложе… Все это придавало ему решимости отправиться на свидание, чтобы наконец разрешить эту ужасную загадку. Он был молод, силен, смел, справиться с ним было не так легко. Оказавшись на площади Этуаль, он увидел на углу авеню Гош карету. Подойдя, Марсель осмотрел ее: наемный экипаж без особых примет, полусонный кучер на козлах… Он спросил его:

– Вы кого-то ожидаете?

– Точно так, сударь.

– Этот кто-то – я.

– Хорошо.

Молодой человек уселся в карету, и та покатилась по авеню Великой Армии, свернула к воротам Мало, двигалась еще минуты две и, наконец, остановилась в темной аллее у входа в сад. Марсель вышел из экипажа, который тотчас укатил прочь. Скрытая за плющом дверь немедленно отворилась, и показался ливрейный лакей. Марсель пошел за ним по направлению к темному дому с одним слабо освещенным окном на первом этаже. Переступив порог, он вошел в переднюю, дверь которой не пропускала света извне. Лакей молча поднялся по лестнице и ввел Марселя в будуар, обтянутый светлой материей. Электрическая лампа освещала комнату. Проводник его бесшумно ушел, и молодой человек остался один.

Он вслушивался в тишину дома. Ни малейшего шелеста, ни единого звука. Он положил шляпу и стал ждать. Вдруг в соседней комнате раздалось восклицание, послышались поспешные шаги, потайная дверь быстро отворилась, и, ужасно взволнованная, на пороге появилась София. Она не сказала ни слова, но лицо ее было искажено ужасом. Судорожно схватив Марселя за руку, она повлекла его в ту комнату, откуда вышла, и, торопливо повернув ключ в замке и закрыв задвижку другой двери, заключила молодого человека в свои объятия, заговорив шепотом над самым его ухом:

– Несчастный! Какими судьбами вы здесь оказались?

В то же время, как бы невольно, уста ее прильнули к Марселю… Трепеща от страха и волнения, она страстно его целовала. Он ответил на ее вопрос с улыбкой, оставляя без внимания, однако, ее ласки:

– Не вы ли меня звали?

– Я? О боже! Я отдала бы десять лет жизни, чтобы вас сейчас не было в этом доме… О, негодяи! Они обманули меня…

– Кто же эти негодяи? – спросил Марсель спокойно, отрываясь от Софии.

– О, не спрашивайте меня! Я не должна вам говорить!.. Опасность, которой вы здесь подвергаетесь, и так велика.

– Не шутите ли вы? – спросил Марсель с иронией. – Вы хотите повлиять на меня рассказами о разбойниках? Мы в Париже, на улицах полно полицейских… Впрочем, успокойтесь, я отлично вооружен, и если те, кого вы опасаетесь, вздумают мне угрожать, у меня ответ готов…

– Бедное дитя! Вы их не знаете.

– Сударыня, не в их ли числе и ваш брат?

Женщина закрыла ему рот своими нежными руками, и глаза ее наполнились слезами. Страстно прижимая его к себе, она пролепетала изменившимся голосом:

– О, Марсель… Марсель!

София побледнела и, чтобы не упасть, склонила свою темную душистую головку на плечо тому, кого обожала. Снаружи послышался легкий стук в дверь, который напомнил им о действительности. Подойдя к двери, она коротко спросила что-то на незнакомом Марселю языке, тут же получив ответ. Последний успокоил ее, и она отворила, сказав Марселю:

– Это Мило.

Милона вошла, тщательно затворив дверь.

– Это они тебя послали? – спросила София. – Чего они хотят?

– Они желают ваших объяснений.

– Я не пойду.

– Они это предвидели. Они поручили мне напомнить, что им нужно от молодого господина.

– Молчи! Я не хочу, чтобы он знал об этом!

– Может, вы хотите, чтобы они пришли сюда и убили его?

Наступило молчание. София в отчаянии ломала руки. Бессильное бешенство искажало ее чудное лицо. Скрежеща зубами, она бросилась к камину и схватила короткий острый кинжал.

– Мило, ты меня не оставишь?

– Вы это хорошо знаете. Я умру за вас.

– Марсель вооружен… Стало быть, нас трое! О, я буду защищать его до последнего вздоха.

– От них? – воскликнула Милона. – Но это невозможно! Кто в силах им противостоять? Они внизу, в столовой, они ждут… Они готовы на все!

– О боже мой! Я сошла с ума! Ведь я их знаю!.. О, Марсель, как вы неосмотрительны, зачем вы купились на их уловку?

Она отбросила кинжал, села, измученная, опустила голову и заплакала. Марсель невозмутимо обратился к цыганке:

– Но, собственно, чего они от меня хотят?

Милона взглядом спросила госпожу. София не двигалась, и служанка объяснила:

– Они хотят знать секрет, пресловутый секрет, который придает особую ценность пороху, украденному у вас.

Марсель улыбнулся и презрительно сдвинул брови:

– Ах вот что их тревожит! Я доволен по крайней мере тем, что им не удалось его открыть… Милона, можете им ответить, что они никогда этого не узнают!

– Мы очень скоро это узнаем! – за дверью закричал в бешенстве Агостини.

– А, канальи, подслушиваете?! – воскликнул Марсель громко. – Я очень рад: это упрощает дело! Скажите своим сообщникам, что я их не боюсь. При мне оружие, которое унесет жизнь сразу шестерых… Если угодно, я отворю дверь, и мы начнем…

– Подумайте сначала, – возразил Ганс. – Глупость сделать всегда успеете.

– Кто это? – спросил молодой человек. – Он, кажется, умнее своего предшественника.

– Можно подумать, что вы нас знаете! – ответил некто с насмешкой. – Терпение! Мы даем вам полчаса на размышление. Если в течение тридцати минут вы не удовлетворите наши требования, я заставлю вас заговорить…

Ганс спустился по лестнице. Милона молча вышла. Марсель и София остались наедине. Он взглянул на часы – было десять минут одиннадцатого.

– Вы слышали? Вы знаете их намерения? Они требуют ваш секрет.

– Они никогда его не узнают! – твердо воскликнул молодой человек.

Он посмотрел на хозяйку будуара, та дрожала всем телом. Подойдя к ней, Марсель положил руку ей на плечо и заговорил вполголоса:

– Но я хочу знать ваш секрет…

– Мой секрет? – воскликнула молодая женщина в ужасе.

– Да. Кто вы и чем занимаетесь? Я любил вас, не зная даже вашего настоящего имени. Сегодня я рискнул своей жизнью ради вас, однако мне неведомо, преступница вы или жертва? Мадам Виньола или баронесса Гродско? Должен я жалеть или ненавидеть вас? Говорят, что вы чудовище. Неужели ваша душа настолько отвратительна, насколько привлекательно лицо? Минуту тому назад вы расспрашивали о причинах, которые привели меня сюда. Так знайте, что я пришел только для того, чтобы получить ответ на все эти вопросы… Слышите, я хочу знать: кто вы?

Она грустно улыбнулась:

– Несчастная, которая любит тебя и готова ради тебя погибнуть …

– Слова, брошенные на ветер! Кто для вас эти разбойники, которые следят за нами? Что за ужасные дела совершали вы с ними? Я все хочу знать, говорите правду! Вы утверждаете, что любите меня. Единственное доказательство вашей любви, которое я требую, – это полная откровенность!

Она закрыла лицо руками и закричала:

– Никогда! Я стала бы тебе отвратительна!

– Значит, это верно, что вы ужасное существо, запятнанное кровью и грязью?

– О, не оскорбляй меня, молчи, дорогой мой Марсель! Мне больно слышать угрозы и брань из твоих уст!.. Какое мне дело до остальных? Но ты… О нет! Пусть я буду отвратительна всему свету… Я буду счастлива, только если найду крохотный уголок в твоем сердце, где меня не коснется презрение…

– Стало быть, вы заслуживаете презрения? Вы молчите? Тогда я расспрошу тех, что сидят внизу. Им, полагаю, доставит удовольствие познакомить меня с вашей особой…

Молодой Барадье направился к двери. София вскочила, схватила его за руку, усадила и опустилась на колени рядом с ним.

– Безумный! Ты, стало быть, не веришь опасности, которой подвергаешься? Оставайся тут, со мной: для тебя это единственная возможность спастись.

Молодой человек пристально посмотрел на нее, продолжая свой допрос:

– Кто вы такая?

Она не ответила, обвив его шею руками и прильнув к его губам. Он вздрогнул, но устоял перед чарами, упорно повторяя:

– Кто вы такая?

Она застонала:

– Безжалостный! Что я тебе сделала?

– Ты украла мою любовь.

София растерянно засмеялась, показывая свои белые зубы:

– О, зато ты не отнимешь ее у меня! Можешь меня презирать и ненавидеть, но воспоминания о маленькой вилле и Боссиканском лесе принадлежат мне. Они мои… Мои даже после смерти!

– Если ты не ответишь на мой вопрос, то былое счастье в моих воспоминаниях будет вызывать лишь отвращение.

Она гордо выпрямилась:

– Бедный мой Марсель, ты ошибаешься. Ты все же будешь любить меня. Но я не хочу причинять тебе страдания и потому не отвечу… Ты испытал силу моей любви… Ты молил бы о ней на коленях, если бы даже я созналась, что я преступница. Но ты осквернил бы себя этим, дорогой мой Марсель, ты уже не был бы тем чистым юношей, которого я предпочла всем на свете, за которого я отдала бы жизнь. Я бы видела тебя то страстным, то насмешливым, то упоенным, то жестоким… И я не перенесла бы этого. Нет-нет, оставь меня, не расспрашивай! Я знаю свою власть… Если бы я захотела, ничто не оторвало бы тебя от меня… Я сказала бы тебе все, и ты все равно вернулся бы в мои объятия. Но ты, ты чувствовал бы себя несчастным, ты стыдился бы своей слабости. Вот почему я молчу… Вместо того чтобы упрекать, поблагодари меня за великодушие…

Прижимаясь к нему, она жгла его своим взглядом, и Марсель чувствовал, что теряет решимость. Он подумал: «Она права. Я принадлежу ей больше, чем предполагал… Я был бы способен на самую унизительную уступку, которой она мне угрожает. Теперь я не сомневаюсь, что она совершила все то, в чем ее обвиняют. Она ни в чем не сознается, но и не отрекается… Она убила Тремона и Лафоре, она соучастница убийства, кражи и поджога. Она жила, действовала, лгала под двадцатью различными именами, она отдавалась всем, кого ей нужно было соблазнить. Не найдется на свете более грязного и порочного существа… Однако я не отталкиваю ее, я теряю волю в ее объятиях… Нет-нет, я не хочу этого!..»

Он сделал усилие, чтобы встать и оттолкнуть соблазнительницу, но она прижалась к нему еще сильнее, нашептывая голосом, которому он не в силах был противостоять:

– Смерть близка, дорогой мой… Забудем все, кроме нашей любви… Не думай больше ни о чем, не мучай свое сердце… Я могу вознаградить тебя за все твои страхи, унести в дивный мир сновидений.

Он еще раз робко попытался оттолкнуть ее, но сладострастные уста лишили его остатка воли, и он отдался ей со вздохом… Время шло, но двумя безумцами овладело полное презрение к опасности. Внезапно страшный шум вырвал Марселя из объятий соблазнительницы. В доме послышались громкие голоса, на дворе разносились крики. Входная дверь хлопнула, как будто сорванная с петель, потом раздался выстрел. В то же время раздался голос, хорошо знакомый Марселю:

– Сюда, Бодуан, сюда!

Грохнул еще выстрел, посыпалась брань. Молодой человек закричал:

– Это дядя Граф!.. Боже мой, его убивают!.. Мерзавцы!

– Останься, не ходи туда! – взмолилась София, пытаясь его удержать.

Не ответив, он бросился в коридор, отыскал лестницу и в полумраке увидел в передней группу из трех человек, боровшихся с Графом. Стиснутый со всех сторон, банкир напрасно пытался воспользоваться своим револьвером. У самых дверей происходила схватка между Гансом и Бодуаном. У верного слуги был рассечен лоб, но он крепко схватил своего противника и не выпускал его.

Через перила Марсель прицелился в одного из троицы, напавшей на Графа. Раздался выстрел, один из нападавших повалился. В тот же момент раздался другой выстрел, и пуля просвистела около уха Марселя. Оглянувшись, он увидел перед собой Агостини, который собирался еще раз выстрелить. Он мгновенно отвел его руку, схватил итальянца за пояс, приподнял его и с яростью, которая удваивала силы, бросил его в лестничный пролет. Красавец Чезаро, испустив полный ужаса крик, упал на железные перила, заливая ступени кровью.

Увидев это, Ганс неистово заскрежетал зубами и с такой силой встряхнул Бодуана, что последний выпустил его из рук. Тогда Ганс прижал его коленом и уже занес было свою железную руку, как вдруг Марсель накинулся на него и опрокинул ударом в живот. Но колосс немедленно вскочил на ноги и закричал изо всех сил:

– Сюда, ребята!

Но им было не до того: полицейские, привлеченные стрельбой, вломились в дом. Освобожденный Граф бросился к Гансу с револьвером, но Бодуан закричал:

– Предоставьте его мне, месье Граф, он мой! Это он убил генерала!

Бодуан выхватил у Графа трость со стальным набалдашником и бросился на Ганса. Чувствуя, что ему нет спасения, тот с проклятиями размахнулся железным кулаком, но попал в пустоту: Бодуан быстро отскочил в сторону. Он опять размахнулся тростью, и стальной набалдашник угодил в висок Гансу. Тот упал на каменный пол замертво. Это словно стало сигналом к бегству для остальных преступников: раздался свист, и трое мужчин выскочили из окон и исчезли в саду как тени.

– Оставьте них! – закричал полицейский. – Дом окружен, они не уйдут!

Граф хотел броситься к Марселю, расспросить его, убедиться, что он жив и невредим, но нашел одного Бодуана, который вытирал платком кровь и пот, струившийся со лба. Как только Марсель убедился в исходе схватки, он стал переживать о Софии. Восстановив порядок, полиция неизбежно должна была добраться до нее. Быстро взлетев по лестнице, он бросился в комнату, дверь которой оставалась раскрытой, и запер ее за собой на ключ. Молодая женщина стояла у камина, равнодушная ко всему, что происходило внизу. Милона была рядом и, вероятно, сообщила о неудаче, постигшей ее товарищей. Марсель бросился в волнении к бывшей возлюбленной:

– Полиция в доме!.. Почему вы еще здесь?

– Я ждала тебя, – последовал ответ.

– Вы погубите себя! Мне невыносима мысль, что вы будете страдать, будете мучиться за то, что защищали меня.

Лицо Софии прояснилось.

– Так ты не расстанешься со мной?

– Это невозможно, – сказал молодой человек решительно, – вы это знаете. После того, что случилось, я не должен больше видеть вас ради вас самой…

Она беззаботно возразила:

– Так предоставь меня моей судьбе!

– Нет, я не могу этого допустить… О, не терзайте мое сердце!

– Дорогой мой Марсель, мне хотелось бы лишь одного – нравиться тебе, любить тебя, принадлежать тебе… Вот истинное счастье, за которое я отдала бы все.

Она улыбнулась со слезами на глазах. София была так хороша в эту минуту, что Марсель вздрогнул и вынужден был отвернуться, чтобы овладеть собой.

– Безумная! Что с вами будет?

Она показала ему кольцо с золотой граненой пуговкой.

– Взгляните на этот перстень… Он заключает смерть и свободу. Высыпать его содержимое в стакан воды – и все закончится без страданий.

Она протянула руку к подносу, на котором стояли графин и стакан.

– Не смей этого делать! – закричал Марсель, растерявшись.

Она посмотрела на него с торжеством:

– Я ничего не хочу без тебя… И готова на все с тобой… Решай!..

– Это невозможно.

Она печально улыбнулась:

– Подумай, Марсель… Теперь ты знаешь, кто я… Я согласна жить, если тебе дорога моя жизнь, но только для того, чтобы принадлежать тебе… Я приду, когда ты позовешь меня… Поверь, я не стану надоедать тебе, но хочу, чтобы ты был моим!.. Я готова на всякие жертвы, на всякие страдания, если ты будешь принадлежать мне.

На лестнице послышались шаги. Марсель воскликнул с ужасом:

– Они идут!.. Они схватят тебя!.. О, ради бога, если ты можешь спастись, уходи отсюда!

– Пусть идут… Они схватят меня только в том случае, если я сама захочу этого… Я боюсь лишь тебя одного, Марсель: от тебя зависит моя судьба… Скажи, ты хочешь, чтобы я жила? Поклянись, что мы увидимся.

В эту минуту бледные лица генерала Тремона, несчастного Лафоре, мертвого Агостини и Ганса, распростертого на залитом кровью каменном полу, предстали перед Марселем, и он ощутил непобедимое отвращение. Он опустил голову, не в силах произнести ни слова. Легкий звон стекла заставил его оглянуться: София поднесла стакан к губам. Марсель бросился к ней и вырвал из рук пустой стакан. Она улыбнулась краешками губ:

– Поздно…

– Отворите! Отворите! – громко закричали за дверью.

У Софии хватило еще сил сказать Милоне:

– Отвори им, Милона!

Цыганка повиновалась. Глаза Софии потускнели, щеки покрылись мертвенной бледностью. Милона успела только поддержать госпожу: та упала с тяжелым вздохом, роскошные черные волосы распустились и покрыли ее, точно саваном.

– Где эта женщина? – закричал на лестнице судебный следователь Майер. – Ей не позволили убежать, надеюсь?

Он вошел с Графом и остановился, потрясенный, на пороге комнаты. Марсель указал на Софию, которая испустила последний вздох, и сказал:

– Вот она!

Таинственная женщина нашла себе наконец приют в вечном мраке.

XVI

Схватка в уединенном доме на бульваре Мало была названа в прессе драмой ревности. Двое мужчин оспаривали друг у друга женщину, которая отравилась, и противники от горя покончили с собой над телом красавицы – в таком виде дело было представлено репортерам. Воображение их дополнило остальное. Двенадцать часов Париж был взбудоражен этой кровавой драмой, которую подробно освещали все газеты. Дом опечатали, бедный Майер один рылся в его тайных закоулках. Он, разумеется, ничего там не нашел. Ни антропометрические измерения, ни имеющиеся данные полиции – ничто не открыло ему тайну личности опасного убийцы. Это, бесспорно, был тот же человек с отсеченной рукой, который приезжал в Ванв с баронессой в ночь, когда взрывом был разрушен дом Тремона. Но кто был этот человек? Международная полиция, к которой обратилось судебное ведомство, не дала ответа на этот запрос.

Что касается Софии Гродско и Чезаро Агостини, то они были хорошо известны властям. Князья Бривиеска предоставили все требуемые справки о мошеннике, от которого они были весьма рады освободиться. Барон Гродско не мог добавить ничего к тому, что уже сообщил агенту, допрашивавшему его в Монте-Карло. Полиция, взбешенная тем, что не смогла ничего добиться, хотела привлечь Лихтенбаха в качестве обвиняемого по этому делу, его даже вызывали на допрос, попытавшись предварительно получить некоторые разъяснения от Барадье и Графа, но последние не выдали старого врага. Впрочем, и в высших кругах Лихтенбах пользовался солидной поддержкой, и следователь вынужден был признать, что ошибается. Таким образом, ванвское дело было окончательно причислено к так называемым загадочным судебным делам.

Эти трагические события в нравственном отношении подействовали на Лихтенбаха особым образом: через неделю после смерти Чезаро Агостини и Софии Марианна Лихтенбах поступила в августинский монастырь. После двухчасового разговора с отцом она вышла из его кабинета бледная, но решительная. Элиас шел за ней сгорбленный и дрожа всем телом, слезы катились по его лицу. На пороге он еще раз попытался остановить дочь.

– Дитя мое, – пробормотал он, – откажись от своего решения.

Марианна опустила голову:

– Я бы хотела этого, отец… Но как искупить прошлое?

Она медленно, не оглядываясь, спустилась по каменной лестнице. У подъезда ожидала карета, которая должна была увезти ее в Сен-Жак. Из груди Элиаса вырвался тяжкий стон, когда он, склонившись через перила, провожал дочь взглядом. Была минута, когда он хотел броситься с лестницы.

– Марианна!.. Марианна!.. – закричал он душераздирающим голосом.

Девушка подняла голову. Он протянул к ней руки и простонал:

– У меня нет на свете никого, кроме тебя!.. Неужели ты забудешь отца?

Она грустно покачала головой, но осталась непреклонна. Какое объяснение произошло между отцом и дочерью? В чем сознался Марианне Лихтенбах? Точно стараясь утвердиться в своем решении, она перекрестилась. Лицо ее стало еще бледнее.

– Я не забуду вас, отец, – сказала она решительно, – я буду молиться о вас.

Она села в карету, раздался стук колес, потом все стихло, и Лихтенбах остался один. Он медленно вернулся в свой кабинет и погрузился в думы. Однако он не отошел от дел. Наоборот, он как будто занялся ими еще усерднее. Покинув Общество по производству взрывчатых веществ, он с большим успехом повел дела Общества по добыче золота. Его сделки никогда не были так удачны и блестящи, как в то полугодие, которое последовало за отъездом его дочери. Казалось, будто горе вернуло ему успех: все, что он ни предпринимал, ему удавалось. Впрочем, теперь это не радовало старика. Силы его заметно слабели: он с трудом поднимался по ступенькам биржи, то и дело останавливаясь из-за одышки. В обществе он больше не бывал. Маленькая герцогиня де Берни спросила однажды:

– Куда делся наш милейший Элиас? Мне говорили, что он болен… Неужели он собирается на тот свет?

Это предположение скоро оправдалось. В один прекрасный вечер лакей, войдя в кабинет банкира, застал его склонившимся над письменным столом. Казалось, будто он спит. Слуга заговорил с ним и, не получив ответа, приблизился и коснулся его. Банкир остался неподвижен. В руках он держал коротенькое письмо дочери, еще влажное от слез: он стал жертвой единственного чувства, которое делало его уязвимым.

Шесть месяцев спустя в особняке на улице Прованс в сумерках сидели Граф и Марсель. Окончив работу, Барадье ушел к себе. Темнота все больше и больше заполняла комнату, так что дядя и племянник, сидевшие молча в глубоких креслах, проступали в ее толще неясными силуэтами. Служащие ушли, в конторе царила тишина.

– Дядя Граф, вы спите? – спросил Марсель.

– Нет, друг мой, думаю…

– О чем?

– Обо всем, что произошло с нами за последний год…

– И каковы же ваши выводы?

– Да таковы, что нам чертовски везло… Провидение, очевидно, нас хранило.

– Дядя Граф, вы себе противоречите: то «чертовски везет», то охрана Провидения…

– О, какой же ты скептик! Это болезнь твоего поколения, вы ничему больше не верите.

– Я не верю в случай, – сказал Марсель с иронией, – но верю в силу воли человека… И если нас, как вы утверждаете, хранило Провидение, то лишь потому, что кто-то этого хотел.

Он умолк. В комнате совсем стемнело.

– Кто-то? – повторил Граф. – Ты намекаешь на ту женщину?

– Да, именно: она разрушила планы своих сообщников, она спасла меня…

– Потому что любила?

– Да, потому.

Граф вздохнул, затем неторопливо набил трубку и закурил.

– Мы впервые говорим об этой несчастной со времени тех событий… Тебе не тяжело, что я упомянул о ней?

– Совсем нет.

– Тогда объясни, пожалуйста, что произошло между вами… Что заставило ее пожертвовать собой ради человека, которого она собиралась обмануть и ограбить? Ты ведь не сомневаешься, что именно такими были ее намерения?

– Нет, не сомневаюсь.

– И эта женщина убила себя на твоих глазах?

– Да, дядя, потому что я не дал ей обещания новых встреч.

– Но ты любил ее?

– Да, я любил ее, но чувствовал омерзение… И если бы я снова с ней встретился, она, быть может, завладела бы мной окончательно и погубила бы меня… Слышите, погубила бы! Я убежден, что, если бы хоть год находился под влиянием этой ужасной женщины, она сделала бы из меня, сына честнейших родителей, негодяя…

Опять водворилось молчание.

– Она была очень хороша собой? – спросил дядя Граф.

– Это было воплощение красоты и соблазна. Она была просто создана для того, чтобы быть куртизанкой.

– И ты думаешь, что она могла бы сбежать, если бы захотела?

– Я убежден в этом. Вы помните, что во время обыска полиция открыла в погребе сводчатый проход, который сообщался с домом на улице Мало? Тем путем спаслись ее сообщники. Ей стоило только спуститься по маленькой потайной лестнице, и она была бы спасена: потребовалось бы больше двух часов, чтобы взломать дверь погреба.

Дядя Граф вздохнул.

– Ты думаешь иногда об этой женщине? Сожалеешь о ней?

– Конечно. Не пожертвовала ли она собой ради меня?

– Так вот почему ты так изменился за последние полгода!

– Да, дядя.

– К тому же ты был так занят устройством завода для изготовления нашего пороха.

– Отчасти и поэтому.

– Знаешь, что тебе следовало бы теперь сделать?

– Прекрасно знаю: отец уже беседовал со мной об этом вчера. И, вероятно, потому, что я так холодно принял его советы, вы сегодня заводите разговор о том же?

– Ну да, дружок. Было бы весьма разумно с твоей стороны жениться…

– На Женевьеве Тремон?

– Да, именно ее мы хотели бы видеть возле тебя. Ты бы весьма нас порадовал, женившись на ней.

Марсель не отвечал. Он сидел неподвижно в своем кресле. Трубка дяди Графа потухла, в комнате стало совсем темно. После довольно продолжительного молчания молодой человек сказал:

– Дядя, вы упоминали, что мадемуазель Лихтенбах была страшно взволнована, когда приезжала сюда в последний раз предупредить вас об опасности, угрожавшей мне?

– Да, на ней лица не было.

– И вам показалось, что ее волнение вызвано особым участием ко мне, так, дядя? По крайней мере это вы мне говорили тогда…

– Да, я дал слово, что все тебе передам… К тому же она понравилась мне… Она очень мила… И то, что она сделала через неделю после этой страшной драмы, укрепило мое мнение о ней…

– Ее поступление в монастырь?

– Да, ее уход из дома негодяя отца.

– Он умер, Бог с ним!.. И умер он, вероятно, не перенеся отвращения, которое внушал своей дочери.

– Да, это не подлежит сомнению.

– Значит, мадемуазель Лихтенбах, собственно, из-за меня оставила общество. Бедную девушку ждет тяжелая безрадостная жизнь в серой рясе, с остриженными волосами, в общении со страждущими.

– Да.

– Дядя Граф, неужели и вы того же мнения, что дети несут ответственность за грехи своих родителей?

Старик не отвечал. Он встрепенулся и зажег трубку, которая засветилась в темноте, озаряя его лицо.

– Вы не отвечаете? – продолжал Марсель. – Вы, стало быть, в затруднении?

– Да, в большом затруднении… В этой же гостиной я некогда сказал посланцу Лихтенбаха, который предлагал тебе руку своей дочери, что все Графы восстали бы из могил, если бы потомок Барадье женился на дочери Лихтенбаха…

– Как! – воскликнул Марсель в волнении. – Вам было сделано такое предложение и вы никогда не говорили мне о нем?

– Какая была бы в этом польза? Ты ведь понимаешь, в каких мы были отношениях, когда я дал этот несколько напыщенный и довольно глупый ответ… Отец твой… да, отец твой предпочел бы видеть тебя… ну, не мертвым, а черт знает в каких отдаленных краях, чем связать с одной из Лихтенбахов. Подумай… Генерал Тремон совсем недавно был убит, фабрика еще пылала… Нет-нет, это было невозможно!

– А теперь, дядя?

– Как? Неужели ты об этом думаешь? – спросил старик дрожащим голосом.

– Да, думаю, – твердо сказал Марсель, – и если Марианна Лихтенбах не согласится стать моей женой, я никогда не женюсь!

– Но почему? Разве ты ее любишь?

– Она пожертвовала ради меня всем, что у нее было. Если вы меня любите, то и вы – ее должники, а Барадье и Граф – не из тех людей, которые не отдают долгов, даже если их самолюбие пострадало бы из-за этого.

В эту минуту послышался легкий шум, и приоткрылась дверь гостиной.

– Кто там? – спросил Граф.

– Успокойся, это я, – ответил Барадье-старший.

– Так ты нас подслушивал?

– Нет, я только что пришел. Но уловил ваши последние слова… Охота вам сидеть в темноте?

Он повернул выключатель, и яркий свет залил комнату. Трое мужчин безмолвно посмотрели друг на друга. Барадье опустился в кресло и сказал:

– Чем отличались бы мы от ничтожных людей, если бы не умели быть благодарными? Мало казаться чистым в глазах света – надо быть безупречным перед самим собой.

Он взглянул на сына, и лицо его побледнело от волнения.

– Марсель говорил как настоящий Барадье и Граф… Надо исполнить то, что он задумал.

Слезы радости блеснули в глазах дяди Графа. Марсель бросился в объятия отца.

Примечания

1

Мелинит – род пороха, употребляемый во Франции и состоящий из пикриновой кислоты.

2

Царственная краткость (лат.).

3

Капернаум – иноск. страна тьмы и невежества.

4

Мой дорогой (итал.).

5

Кулисье – маклер, заключающий спекулятивные сделки на неофициальной фондовой бирже – кулисе.

6

Всех патронов мы повесим! (франц.)

7

Милочка (итал.).

8

Конгрегации – религиозные организации, управляемые монашескими орденами, в них, наряду со священнослужителями, входят миряне.

Content

Жорж Онэ
Таинственная женщина

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Примечания