Илона Эндрюс

Магия скорбит

Я сидела в маленьком обветшалом офисе, каких много в атлантском капитуле Ордена Рыцарей Милосердной Помощи, и притворялась, что я — Кейт Дэниэлс. Телефон Кейт звонил не слишком часто, и мне не сильно приходилось напрягаться.

К несчастью, когда он звонил, как вот сейчас, абонента на том конце совершенно не устраивала копия. Ему был нужен оригинал.

— Ордена Рыцарей Милосердной Помощи, у телефона Андреа Нэш.

— Вы не Кейт.

— Нет, я не Кейт, она в отпуске по болезни. Но я ее замещаю.

— Я лучше подожду, пока она выйдет.

Я вежливо попрощалась с заглохшей трубкой, повесила ее и погладила собственный «ЗИГ-Зауэр Р226», лежащий у Кейт на столе. Ну и пожалуйста. Вот мое оружие как любило меня, так и любит.

Настоящая Кейт Дэниэлс, моя лучшая подруга по опасным приключениям, была в отпуске по болезни, и я очень постараюсь, чтобы она там осталась подольше — хотя бы пока раны не закроются.

Волна магии спала. Таинственные оранжевые и желтые иероглифы на полу офиса вылиняли, заряженный воздух в извитом стекле трубок волшебного фонаря на стене потемнел, а уродливые бородавки электрических ламп в коридоре загорелись неярким светом. Живущая внутри меня тайная суть потянулась, зевнула и свернулась в клубочек поспать, втянув когти.

Мы живем в неверном мире: магия накатывает на нас волнами, перепутывает все на свете и пропадает. Никто не знает, когда она появится и когда уйдет, поэтому готовым быть надо всегда. Но иногда, как бы ни был ты готов, магия оставляет что-то такое, с чем тебе не сладить, и ты вызываешь полицию. А когда полиция не может помочь, ты звонишь в Орден. Орден же посылает к тебе рыцаря — меня, например, — и рыцарь помогает тебе разобраться с магической проблемой. По крайней мере так это все задумано.

Очень мало есть людей, которые разбираются и в технике, и в магии. Кейт выбрала магию, я выбрала технику. Вы как хотите, а я огнестрельное оружие с серебряными пулями всегда предпочту мечу и чернокнижию.

Снова телефон.

— Орден Рыцарей Милосердной Помощи, говорит Андреа…

— Можно попросить к телефону Кейт? — спросили пожилым мужским голосом с деревенским акцентом.

— Я ее замещаю. Что вы хотели бы?

— Можете принять для нее сообщение? Скажете, что звонил Тедди Джо со свалки Джошуа. Она меня знает. Вы ей скажите, что ехал я по Баззардзу и видел одного из тех ребят, с которыми она тусуется, — из оборотней. Он чесал сломя голову через всю Скрёбку. Как раз подо мной. А за ним гнался большой пес.

— Насколько большой?

Тедди Джо помолчал, прикидывая.

— Я бы сказал, большой, как дом. Одноэтажный. Может, чуть больше. Ну, не колониальный дом, а такой, обычный.

— То есть этот оборотень попал в беду?

— Еще бы. Задницу ему так прижгли, что аж хвост задымился.

— То есть он бежал так, будто у него хвост дымился?

— Да нет, у него на самом деле горел хвост. Как здоровенная мохнатая свеча из задницы.

Бинго. Тревога «зеленый-пять», оборотень в серьезной беде.

— Все записала.

— Ну, и передайте там Кейт привет и все такое. Не чужие, чай.

И он повесил трубку.

Я схватила портупею и послала сосредоточенную мысль в направлении Максин, секретарши Ордена. Телепатических способностей у меня ноль, но у нее достаточно сил, чтобы поймать мысль, если только я сосредоточусь.

Максин, у меня тут сообщение «зеленый-пять». Реагирую.

Развлекись, лапонька. Надеюсь, убьешь кого-нибудь, зазвучал в голове голос Максин. Кстати, припоминаешь того красавца, у которого ты не принимаешь вызовы?

Рафаэль. Не тот тип мужчин, которого женщина может забыть.

А что с ним такое?

Обычно он тебе звонит два раза в день, в десять и в два. А сегодня не звонил вообще.

Я подавила легкое разочарование: может, дошло до него.

Могло случиться. Но я решила, что стоит тебя известить.

Спасибо.

Рафаэль — это геморрой. Которого мне вот так и без него хватает.

Я выбрала пару любимых «Р266» и нырнула в оружейную, где храню свой набор стволов. Здоровенное помещение, да? Я взяла из стойки привычный автомат «Уэзерби Марк-V», погладила фиберглассово-кевларовое ложе ручной работы. Классика. Когда нужно сделать работу как следует, выбери для нее самый лучший инструмент. Только одно оружие во всем арсенале обладало большей убойной силой, чем вот это. Рыцари-мужчины называли его Большим Стволом, а я — Бабахалкой. Оно стоит отдельно за стеклом, под патроны «Серебряный ястреб»: пятидесятый калибр, пули бронебойные, зажигательные, разрывные и серебряные. Чтобы достать Бабахалку из ящика, мне пришлось бы выложить чертовски убедительные причины. А мне и так нормально, «Уэзерби» вполне годится для этой работы.

Взяв патроны «Ремингтон Магнум» калибра четыреста шестнадцать, я вышла из двери, пока меня никто не вздумал тормознуть.

В наше время можно иметь бензиновый автомобиль, работающий лишь в периоды техники, или машину на заряженной воде, которая ездит лишь в периоды магии. Мой «джип» был сделан на заказ с двумя двигателями: электрическим и магическим, поэтому работает и в техе, и в магии. Жаль только, что плохо работает.

Машина завелась с четвертой попытки. Я запрыгнула и выехала с парковки, встроившись в ровный поток верховых и телег, идущих на запад. Моя машина была единственным безногим транспортом на улице — все остальное двигалось мулами, лошадьми, ослами и быками.

Город лежал в развалинах. Груды пыльной щебенки и холмы битого стекла отмечали места, где стояли изящные офисные здания, перетертые в пыль безжалостными челюстями магии. Вокруг них выросла Атланта. Новые жилые дома, построенные руками, не машинами, вырастали над трупами прежних. Каменные и деревянные мосты перекрывали зияющие провалы разрушенных переходов. «Волмарты» и «Крогеры» сменились маленькими лавчонками и открытыми рынками. Пусть старая Атланта свалилась как ствол гигантского дерева под ударом молнии, но корни ее были сильны и не давали ей умереть.

Я люблю этот город. Я не родилась здесь, не приехала по собственному выбору, но сейчас этот город стал моей территорией. Я обошла его улицы, распробовала его запахи, слушала его дыхание. Атланта не очень понимает, как ко мне относиться. Она то и дело пытается меня убить, но я уверена, что мы придем с ней в конце концов к взаимопониманию.

Через сорок минут я свернула с главной дороги на Джеймс-Джексон-Парквей и по нему выехала до Баззардз-Хайвей. Когда магия активна, эту часть города она просто затапливает. Вдоль дороги стояли высокие деревья, большие сосны и кусты кизила, все еще зеленые, несмотря на надвигающийся октябрь. Мелькнул погнутый металлический знак, где надпись белыми буквами «САУТ-КОББ-ДРАЙВ» почти перекрывалась черной краской букв «БАЗЗАРД». С сучьев свисали ветровые колокольчики, сделанные из насаженных на струну черепов грифов-индеек. Жизнерадостное этакое приветствие. Я не совсем поняла, что мне этим хотят сказать. Господи, уж не предупреждение ли это?

Мой джип соскользнул на мост через реку Чаттахучи. По старым картам судя, если ехать на север, то попадешь в Смирну, а если свернуть на юго-запад, то в Мейблтон. Только ни того, ни другого города больше нет.

Я переехала через мост и остановилась у обочины. Передо мной раскинулась широкая сеть ложбин. Узкие, извилистые, некоторые глубиной до ста ярдов, они сходились и расходились, как ходы гигантских термитов. Там и сям торчали остатки старых домов, где-нибудь посередине склонов, заросшие густым кустарником. Через сеть лощин шло шоссе, держась у края обрывов и пестря деревянными заплатками мостов. Наверху в восходящих потоках парили чернокрылые грифы.

Жители называли это место Скребкой, потому что при взгляде сверху казалось, будто здоровенный стервятник скреб здесь землю. Скребка появилась после первой вспышки, когда магия затопила мир трехдневной волной катастроф и смертей. Каждая новая волна чуть-чуть углубляла лощины.

К югу Скребка сходилась своими лощинами в ущелье, переходящее в Сотовый провал — одно из мест жуткой концентрации магии. Само шоссе служило для трудных подростков излюбленным местом парных гонок. И где-то здесь, в этом месиве почвы и воздуха, находился мой «зеленый-пять», попавший в беду оборотень. Я только надеялась, что он еще жив и нянчит сейчас свой обожженный хвост.

Община оборотней в Атланте одна из самых больших в стране. В Стае, как ее называют, почти полторы тысячи членов, разбитых на семь кланов по виду животных. Каждым кланом правит пара альфа-особей. Эти четырнадцать особей образуют Совет Стаи, во главе которого стоит Курран — Властитель Зверей Атланты. Власть и авторитет Куррана неимоверны; он — альфа всех альф.

Чтобы понять, что такое Стая, надо понимать, что такое оборотень. Взятый в клещи природой человека и зверя, он может поддаться той или этой. Те, кто сдались природе зверя, скатываются по наклонной плоскости в горячку безумия. Такой оборотень предается извращениям и жестокости, терзает человеческое мясо, убивает и насилует, пока кто-нибудь из нас, рыцарей Ордена, не пристрелит его как бешеную собаку. Их называют люпусами и ликвидируют сразу при обнаружении.

Чтобы остаться человеком, оборотень должен организовать свою жизнь согласно строжайшим ментальным нормам, регламентированным в Кодексе — книга правил, внедряющих дисциплину, лояльность, законопослушность и сдержанность. Нет у оборотня высшего приоритета, нежели служение Стае, и Курран с его Советом подняли понятие служения еще на одну ступень. Все оборотни проходят обучение боевым искусствам, индивидуально и группами. Всех учат каналировать агрессию, справляться с ранами от серебряных пуль, обращаться с холодным и огнестрельным оружием. Численность Стаи, строгая дисциплина, продуманная организация превращают ее в мощную силу. Жить в одном городе со Стаей значит иметь под боком полторы тысячи высококлассных профессиональных убийц с обостренными чувствами, сверхъестественной быстротой и способностью к регенерации.

Орден весьма беспокоит наличие в городе Стаи. Оборотни Ордену не доверяют, и не напрасно: рыцари в каждом оборотне видят монстра, который рано или поздно сорвется с цепи. Пока что Кейт — единственный агент Ордена, завоевавший их доверие, и потому они предпочитают иметь дело исключительно с ней. Помочь попавшему в переплет оборотню — это весьма сильно поднимет мои акции в обеих организациях. На бумаге, по крайней мере.

Поставив машину на ручник, я пошла по серпантину вверх. Обоняние не помогало — его забивали жгущие ноздри серные дымы. Наверное, Тедди Джо преувеличил размеры собаки — как свойственно очевидцам, — но даже если бы она была «размером с обыкновенный дом», найти ее в лабиринте лощин было бы хитрой задачей. Шоссе не идет прямо, оно виляет, разветвляется на мелкие дорожки, половина из которых не ведет никуда, а другая половина соединяется снова в магистраль.

Я пригнулась у края лощины и стала слушать, что мне расскажут воздушные потоки. Чуть-чуть сладковатой вони разлагающейся падали, легкая примесь маслянистой едкости от пожирающих ее стервятников. Удвоенный мускус диких котов, радостно перекрывающих метки друг друга. Резкая горечь далекого скунса. Аромат сгоревшей спички…

Я остановилась. Двуокись серы. Чуть слышный, но единственный запах, не вписывающийся в картину обычной животной жизни. Я вернулась к джипу и пошла за запахом спичек на север. Бывают случаи, когда моя тайная личность оказывается полезной.

Вонь горелой серы становилась сильнее. Ниже по лощине прокатилось низкое рычание, сменившееся влажным тяжелым дыханием, а потом разочарованным повизгиванием, будто несколько собак скулили в унисон.

Я повела джип по краю лощины, всматриваясь вниз. Ничего. Никаких тебе огромных псов, только неглубокая двадцатипятифутовая лощина, и на дне редкие кусты да мусор. Ржавый корпус холодильника. Остатки кровати. Разноцветное тряпье, присыпанное землей. Дом, заброшенный на склон и застывший нынче на осыпающемся краю лощины, на резком ее повороте влево.

По Скребке прокатился возбужденный рык — низкий первобытный звук огромной твари, идущей по следу. У меня волосы зашевелились на загривке, я ударила по тормозам, схватила с сиденья «Уэзерби» и выпрыгнула, занимая позицию для стрельбы на краю лощины.

Из-за поворота лощины выскочило что-то мохнатое, шафранового цвета с темными брызгами на выгнутой спине, тварь летела над отложениями, и мышцы тяжело ходили под шкурой передних лап. Буда. Этого мне только не хватало.

Гиена-оборотень меня увидела. Из ее пасти вырвался холодящий сердце испуганный хохот.

Только бы не Рафаэль. Только бы не Рафаэль. Только бы…

Буда метнулась ко мне, превращаясь прямо в прыжке. Тело хрустнуло, перекрутилось тряпичной куклой, кости выпирали из-под шкуры, становящейся кожей, мышцы переползали, образуя новые мощные конечности, появилась широкая грудь, человеческий торс. Вдруг бросились вперед челюсти, увеличившись непропорционально, а передние лапы превратились в такие ручищи, что вся моя голова в них вместилась бы. Буда в облике воина, чудовище — на полпути от гиены к человеку. Для оборотня принять такую форму — это победа, сделать ее пропорциональной — результат, а разговаривать в таком виде — искусство.

Гиена раскрыла пасть, показав трехдюймовые клыки.

— Уезжай, Андреа! Уезжай! Быстрее!

Рафаэль. Черт побери.

— Не паникуй. — Я посмотрела в оптический прицел за поворот. — Все под контролем.

Тварь, которая смогла обратить в бегство буду в образе воина, особенно такую психованную и опасную, как Рафаэль, заслуживает уважительного отношения. К счастью, «Уэзерби» отлично умеет проявлять уважение, спрятанное в магнумовском патроне. Такой патрон остановит носорога на галопе, и уж как-нибудь с собакой-переростком справится.

Земля затряслась, как под ударами великанского молота. Мусор на дне лощины запрыгал на месте.

Из-за поворота показалось нечто огромное, почти достававшее до края лощины. Кроваво-красное, массивное, оно врезалось в мусор и в стену лощины на повороте. Склон содрогнулся, остатки дома рассыпались и покатились вниз дождем кирпича, отскакивая от трех собачьих голов твари.

Двадцатифутовый трехголовый пес. Ни фига себе. Никогда ничего подобного мне в оптический прицел видеть не случалось.

Пес встряхнулся, вытряхивая из меха мусор. Здоровенный, широкогрудый, сложенный как итальянский мастифф, он уперся в землю четырьмя мощными лапами и бросился вслед за Рафаэлем. Позади пса извивался длинный хвост, похожий на бич, и на конце его красовался шип в форме змеиной головы. Три пасти распахнулись настежь, показывая блестящие клыки длиннее моего предплечья. Три раздвоенных змеиных языка вывесились вперед, и пес летел на нас, роняя пену со страшных зубов, и каждая капля размером с ведро вспыхивала, не долетев до земли.

Крепко сбит, пуля может и не взять.

Однако мне не надо было его убивать. Достаточно только притормозить, чтобы этот дубиноголовый до меня добежал.

Я навела дуло на среднюю голову. От выстрела в нос будет всего больнее.

— Беги, черт тебя побери! — проревел Рафаэль, карабкаясь ко мне по склону.

— А вот кричать не надо. — Меня переполняло возбуждение боя, азарт охотника, увидевшего добычу. Черный нос бестии танцевал в моем прицеле.

Спокойно. Целься. Глубокий вдох. Время есть.

Из трех гигантских пастей донеслось тройное рычание.

Медленно, мягко я пустила курок.

«Уэзерби» плюнула громом. Отдача ударила в плечо.

У пса дернулась средняя голова.

В винтовке осталось два патрона в магазине и один в патроннике. Я прицелилась и выстрелила снова. Средняя голова упала в пыль, тварь завыла и завертелась от боли. Ура, снова победа за «Уэзерби».

Отчаянным прыжком Рафаэль подскочил к краю лощины, я поймала его за руку и втащила вверх. Мы бросились к джипу. Я вскочила на водительское место, Рафаэль плюхнулся рядом, и я вдавила газ в пол.

Вой раздосадованной твари потряс шоссе. В зеркале заднего вида я увидела, что пес взмыл над лощиной, будто на крыльях, и приземлился позади нас на дорогу.

— Быстрей! — зарычал Рафаэль.

Я мчалась, выжимая из старого мотора все, что только могла, и мы летели, виляя, по шоссе, грозя сломать себе шею. Пес гнался за нами, торжествующе подвывая, и от этого воя земля тряслась под колесами машины. Он тремя огромными прыжками нагнал нас и наклонился над машиной, распахнув пасти до ушей. Меня обдало мерзким едким дыханием, Рафаэль вскочил и зарычал в ответ, вздыбив шерсть. Огненная пена упала на заднее сиденье, прожигая обивку, завонявшую плавленой синтетикой.

Я вильнула, резко свернув на деревянный мост и чуть не уронив машину через край в расселину. Огромные зубы клацнули в футе от заднего сиденья.

Пес зарычал, и я увидела в зеркале, как он подбирается для прыжка, бугря мускулы. Передо мной, узкий и прямой, лежал Баззардз-Хайвей, с расселинами по обе стороны. Деваться некуда.

Ну, вот и все.

Во мне из глубины стал рваться зверь, пытаясь выплеснуться из кожи. Я сжала зубы и осталась человеком.

Пес прыгнул. Огромная туша полетела к нам — и отдернулась обратно, будто натянулась невидимая цепь, выбранная на всю длину. Гигантская собака рухнула, неуклюже махнув лапами в воздухе. В зеркале заднего вида я увидела, как пес встал, и его лай отдался громом по всей Скребке. Гавкнув последний раз, он скрылся в расселине.

Я сбросила скорость до такой, чтобы можно было повернуть, не улетев в огненную пропасть.

— Ах ты… а ну, рассказывай!

Сидящий рядом со мной Рафаэль затрясся, мех на нем растаял, превратившись в гладкую человеческую кожу, обтягивающую такой красоты тело, что дыхание перехватывало. Угольно-черные волосы упали до плеч. Рафаэль посмотрел на меня огненно-синими глазами, улыбнулся и потерял сознание.

— Рафаэль!

Вырубился наглухо. При низком уровне магии перемена формы требует колоссальных усилий, и после них да еще после этого бегства вирус оборотня, «Лик-5», принудительно отключил мозг для отдыха.

Я зарычала про себя. Конечно, он остался бы в сознании, не вздумай он превратиться в человека. Но он знал, что если превратится, то потеряет сознание на сиденье рядом со мной, голым и мне придется на него пялиться, пока он проспится. Это он нарочно сделал. Казанова-гиена-оборотень снова в бою. Мне уже всерьез надоело это смехотворное преследование.

Через десять минут я заехала на заброшенную заправку «Шелл» и припарковалась под бетонной крышей над колонками.

Обнимая винтовку, я стала слушать. Никто не рычит. Не скулит, не воет. Оторвались.

Сердце стучало молотом. Я сидела, крепко зажмурившись. Во рту таяла горечь, но ничего страшного. Просто отложенная реакция на стресс.

А внутри моя тайная сущность подпрыгивала и вопила от досады. Но я посадила ее на цепь. Самоконтроль. В конце концов, все это — вопрос самоконтроля. Подчинять тело своей воле я научилась еще в детстве — иначе была бы смерть. А годы воспитания в Академии Ордена укрепили во мне это умение.

Вдох. Еще вдох.

Спокойно.

И постепенно, постепенно бестиальная составляющая меня улеглась, успокоилась. Вот так. Спокойно. Вот, молодец.

Все оборотни борются с внутренним зверем. Но я, к сожалению, не обычный оборотень. Мои проблемы куда сложнее, а присутствие Рафаэля лишь подчеркнуло их.

Рафаэль растянулся рядом со мной, слегка посапывая. Пока он не проснется, бесполезно гадать, зачем гнался за ним трехглавый гигантский пес, капающий огненной слюной.

Посмотри на него. Дрыхнет в абсолютном пренебрежении к окружающему миру, уверенный, что я за ним присмотрю. И я смотрела — на него. Встречала я в жизни красивых мужчин, — таких, что родились с идеальным лицом и таким телом, что Микельанджеловский Давид позавидует. Рафаэль не из них, но все они с ним даже в сравнение не идут.

У него свои хорошие качества: бронзовая кожа, мужественный подбородок, большой и чувственный рот. Но у него слишком длинный нос, слишком узкое лицо. Однако стоит ему взглянуть на женщину этими темно-голубыми глазами, она теряет всякое соображение и бросается ему на шею. У него лицо очень интересное и очень… плотское, другого слова не подберу. Рафаэль — взнузданная вирильная чувственность, пышущий изнутри жар под смуглой кожей.

А от его тела дыхание захватывало. Худощавый, без капли жира, пропорциональный, совершенный, широкая грудь, узкие бедра, длинные ноги и руки. Взгляд соскользнул к середине тела, между ногами. Как у коня.

Он был ко мне добр, куда добрее, чем я, вероятно, заслуживала. В первый раз, когда тело меня предало, он и его мать, тетя Би, спасли мне жизнь, поруководив обратным превращением. Второй раз, когда мне спину проткнули серебряными шипами, он меня обнимал и отвлекал разговорами, пока их вытаскивали. Вспоминая эти моменты, я ощущаю в нем нежность и очень, очень хочу верить, что она была неподдельная.

К сожалению, он еще и буда. А о них ходит поговорка: от четырнадцати до восьмидесяти, слепых, параличных, сумасшедших. Буда согласен трахать все, что шевелится, я свои глазами такое видела. Моногамия — такого слова у них в словаре нет.

Рафаэль увидел меня в истинном обличье — и оказалось, что никогда раньше этого не встречал. А это для него НШ-КЯЕН. «Новая Штука, Которую Я Еще Не».

И чем больше я об этом думаю, тем больше меня это бесит. Он отлично умеет разговаривать в облике воина. Если бы он не отключился, я бы уже получила от него полное объяснение. И еще: напади на нас сейчас кто-нибудь, мне пришлось бы защищать спящего мертвым сном мужика на восемьдесят фунтов меня тяжелее. И что мне сейчас с ним делать? Тяжело вздыхать, глядя на его нагую красоту? Или он надеется, что я воспользуюсь его беспомощностью?

Я полезла в бардачок и достала несмываемый маркер. В конце концов, можно и воспользоваться.

Через час Рафаэль потянулся и открыл глаза. Губы растянулись в легкой улыбке.

— Привет! Как же радостно открывать глаза навстречу такому зрелищу.

Я держала в руке направленный на него «Зауэр».

— Рассказывай, отчего за тобой гнался этот плюшевый щенок.

Он наморщил нос, тронул рот.

— У меня на губах есть что-нибудь?

Есть, а как же.

— Рафаэль, не отвлекайся, Я знаю, что тебе это трудно, но сосредоточься. Объясни, что за собака.

Он облизал губы — и мои мысли рухнули вниз. Андреа, не отвлекайся! Сосредоточься.

Рафаэль вспомнил, что надо выглядеть круто, и откинулся назад, демонстрируя широкую грудную клетку.

— Это сложно объяснить.

— Попробуй, а я попробую понять. И прежде всего: что ты тут делаешь? Разве сейчас ты не должен камни таскать?

Месяца полтора назад мы большой компанией ввалились на «Полночные игры» — нелегальный турнир смертных боев. Это мы сделали, чтобы предотвратить войну со стаей. И Орден, и Курран, Властитель Зверей, на эти игры смотрели мрачно. В результате Кейт оказалась на больничном, а Властитель Зверей, фактически принявший с нами участие в рейде, приговорил себя и всех замешанных к неделям тяжелого труда по пристройке новых зданий к Цитадели Стаи.

— Курран меня отпустил по семейным обстоятельствам.

Плохо.

— Что случилось?

— Умер друг моей матери.

У меня сердце упало. Тетя Би… она добрая. Однажды она меня спасла и сохранила мою тайну. Я ей всем обязана, а если бы даже и не было такого, все равно я ее уважаю беспредельно. У буд, как и у гиен в природе, правят самки. Они более агрессивны, более жестоки и более властолюбивы. Все это относится и к тете Би, но она еще честна, умна и глупостей не выносит. А если ты альфа у клана буд, то с глупостями тебе приходится иметь дело каждый день.

Росла бы я под надзором тети Би, а не тех сук, что командовали моим детством, может, не была бы я так закомплексована.

— Мои соболезнования.

— Спасибо, — ответил Рафаэль и отвернулся.

— Как она?

— Не слишком хорошо. Он был отличный мужик, я его любил.

— Что случилось?

— Сердечный приступ. Моментально.

Оборотни практически никогда не умирают от болезней сердца.

— Он был человеком?

Рафаэль кивнул.

— Они почти семь лет были вместе. Познакомились вскоре после смерти моего отца. Похороны назначили на пятницу, но кто-то украл тело из морга. — При этих словах он слегка зарычал. — Мать не сможет с ним попрощаться. Не сможет его похоронить.

Бог ты мой! Я стиснула зубы.

— Кто взял тело?

Лицо Рафаэля стало мрачным:

— Не знаю. Но я узнаю.

— Я участвую. Я у твоей матери в долгу.

Тетя Би имеет право похоронить своего мужчину. Или ту тварь, которая похитила его тело. Меня оба варианта устроят.

Он скривился:

— Слышишь запах горелых спичек?

— Ага. Это от пса.

— Да. Я взял этот след возле траурного зала и пришел по нему сюда. Что-то слышится и другое, но пес так воняет, что заглушает все прочее.

Рафаэль посмотрел на меня твердым взглядом.

— Выкладывай, — сказала я ему.

— Мне показалось, что я чую вампира.

Гигантский трехглавый пес — неприятная новость. Но вампир — куда худшая. Immortuus — инфекция, вызывающая вампиризм, — своих жертв убивает. У вампиров нет собственного «я», нет сознания, ничего нет, кроме инстинктов. По мыслительным способностям они слегка уступают тараканам. Ведомые неутолимой жаждой крови, они убивают все, из чего можно ее пить. Предоставленные самим себе, они бы истребили жизнь на земле и пожрали потом друг друга. Но опустевший ум — прекрасный экипаж для воли того, кто захочет его повести: для некроманта, который пилотирует вампира, как марионетку, смотрит его глазами и слышит его ушами. Некроманты бывают нескольких видов, среди которых самые умелые зовутся Повелители Мертвецов. Вампир, пилотируемый повелителем мертвецов, может за несколько секунд перебить элитный взвод обученных солдат.

Из Повелителей Мертвецов девяносто девять процентов входят в Народ, и это уже куда, куда хуже. Корпорация «Народ» отлично организована, богата и сведуща во всем, что касается некромантии. Силу ее трудно переоценить.

— Ты думаешь, что тело украл Народ?

— Не знаю. — Рафаэль пожал плечами. — Но хотел тебя предупредить заранее, пока ты не влезла обеими ногами.

— В гробу я их всех видала. А ты?

— Да и я.

Глаза у Рафаэля блеснули, придавая ему вид слегка помешанного.

— Вот и договорились.

Мы обменялись кивками.

— Значит, запах серы ты проследил досюда. А потом что?

— А потом налетел на бобика, и он загнал меня в расщелину. Я там просидел где-то час, потом он уплелся прочь, и я побежал в другую сторону. Оказалось, он не слишком далеко уплелся. А что за тварь этот бобик, кстати?

— Понятия не имею.

Все мое обучение крутилось вокруг современного применения магии. Ночью разбуди — я отвечу биологический цикл вампира, я умею диагностировать люпизм на его ранних стадиях, по картине пожарища умею идентифицировать вид примененной пиромагии, а вот непонятных тварей распознавать — это не ко мне.

— А кто имеет? — спросил Рафаэль.

Мы переглянулись и сказали в один голос:

— Кейт.

У Кейт мозг — как стальной капкан. Она между делом, не напрягаясь, изучила целый курс жуть до чего темной мифологии. Если она не знает сама, то знает, у кого спросить.

Я вытащила из бардачка сотовый телефон. Функционирует только одна сеть. И принадлежит она военным. Я как рыцарь Ордена и официальное лицо в охране порядка имею к ней доступ.

— Забыла номер? — спросил Рафаэль, увидев, как я смотрю на телефон.

— Нет, думаю, как сформулировать. Скажу чуть не так — и она через минуту будет мчаться к лей-линии.

Не видела еще никого, кого Кейт не попыталась бы защищать — предпочтительно путем превращения враждебных сил в салат, нарубленный мечом. Но Кейт — человек, и ей нужен отдых.

Рафаэль подарил мне ослепительную улыбку, и у меня екнуло сердце:

— Может, это ты просто тянешь время, чтобы побыть со мной наедине?

Я щелкнула предохранителем пистолета.

Он поднял руки ладонями ко мне, продолжая так же по-идиотски улыбаться.

Щелкнув предохранителем обратно, я набрала номер.

— Кейт Дэниэлс.

— Привет, это я. Как у тебя живот?

— Уже не болит. Что стряслось?

— Мне нужно идентифицировать трехглавого пса шести футов в холке. Шерсть кроваво-красная, слюна горючая.

Ничего особенного, просто рабочий момент. Такие трехголовые собачки мне все время попадаются.

Короткая минута молчания.

— У тебя все в порядке?

— Все путем, — заверила я, улыбаясь в телефон на тридцать два зуба, будто меня там можно было увидеть. — Просто нужна идентификация.

— У него хвост похож на змею?

Я вспомнила длинный кнутообразный хвост с утолщением на конце.

— Типа того.

— Ты у себя на работе?

— Нет, в нашем джипе, на выезде.

— Под пассажирским сиденьем черная пластиковая коробка, а в ней книга.

Рафаэль выскочил, порылся под сиденьем и вытащил «Альманах загадочных существ» с кучей загнутых страниц.

— Нашла.

— Страница семьдесят седьмая.

Рафаэль раскрыл книгу и показал мне. Литография на левой странице изображала трехголового пса со змеей вместо хвоста. Под ней была надпись: «ЦЕРБЕР».

— Твоя собака? — спросила Кейт.

— Похоже. Каким чертом ты знала, на какой странице?

— Феноменальная память.

Я фыркнула. В телефоне послышался вздох:

— Я на эту страницу пролила кофе, и пришлось сушить. С тех пор книга всегда открывается на этой странице.

Я рассмотрела пса:

— Определенно похож. Только наш был побольше.

— Наш? Кто там с тобой?

— Рафаэль.

— Буду в Атланте через три часа. — Голос у Кейт стал резким и деловым. — Где ты?

— Я же сказала, что ничего серьезного.

— Врешь. С Рафаэлем ты стала бы работать, только если бы планете грозил апокалипсис, и это был бы единственный способ его предотвратить.

Рафаэль весь затрясся, закрыв лицо руками и издавая звуки, подозрительно напоминавшие смех.

— Выручалочка, — буркнула я, устало скривившись. — Отлично мы тут справляемся, спасибо, не беспокойтесь. Хочешь помочь — расскажи мне побольше про этого Цербера.

— Принадлежит Аиду, греческому богу подземного царства, где пребывают души после смерти. Основное назначение — охранять вход. Как утверждают мифы, иногда Аид посылает его с поручениями. Считается, что он не выносит солнечного света.

— У этого никаких проблем с солнцем не было. Можешь предложить гипотезу, зачем бы ему появляться?

— Ну, скажем, осквернение святилища Аида могло бы его вызвать, но у Аида на самом-то деле святилищ не было. Древние греки его боялись до смерти и даже отворачивались, принося ему жертвы. Имя его никогда не произносилось. Так что я не знаю.

— Все равно спасибо.

— Ты уверена, что я тебе не нужна там?

— Определенно.

— Звони, если что.

Я повесила трубку и посмотрела на Рафаэля.

— Мужа твоей матери как звали?

— Алекс Дулос.

— Он был язычник-грек?

Рафаэль скривился:

— Понятия не имею. Как-то не всплывала эта тема. Мы отношения выстраивали аккуратно: он не пытался быть мне папой, я не старался стать его сыном. Встречались за праздничными обедами и говорили все больше на спортивные темы — как наиболее безопасные. А что ты подумала?

Я покачала головой:

— Изо всех сил стараюсь ничего не думать. Пока что собираю данные. Ты видел, как бобик хлопнулся?

— Как будто сидел на цепи и выбрал ее до конца, — ответил Рафаэль, пальцами барабаня на приборной доске какой-то быстрый ритм.

— Это, вероятно, означает, что он как-то привязан к местности. Наверное, надо пойти и посмотреть.

— Пойдем. — Рафаэль поежился. — Вряд ли у тебя есть запасные шмотки?

— О шмотках надо было думать до того, как решил перекинуться человеком.

Снова та же грешная усмешка.

— Я так всегда мечтал оказаться при тебе голым, что не мог упустить шанса.

Я запустила мотор.

— Как ты всегда полон сам собой!

— Меня как раз интересует сделать так, чтобы мной была полна ты.

Я себе это представила, и у меня мозги закоротило, вышибая рациональные мысли.

— Кстати о том же: у тебя что-то на губах. Посмотри-ка в боковое зеркальце, что это там?

Он глянул — и у него отвисла челюсть. Губы оказались сплошь черные. Густая черная линия маркера подчеркивала глубоко посаженные глаза, и черная слезинка слетала с левой скулы. Он дотронулся до щеки, оттянул слегка, превращая лицо в плоскую маску, чтобы рассмотреть слезинку, посмотрел на меня — и взорвался смехом.

Я стояла на капоте джипа и медленно обводила биноклем сетку лощин. Джип я поставила на краю неглубокой расселины, слегка не доезжая до места, где Цербер чуть не выгрыз у нас кусок заднего сиденья. Рафаэль, все так же сияя нагой красотой, сидел на пассажирском сиденье и выдергивал из книги случайные фактики про Аида.

— Забавный мужик, Аид этот. Свою жену он просто умыкнул.

— В Древней Греции жизнь была куда проще, если ты бог. Наверняка у него был еще целый гарем любовниц.

Ветер доносил вихри ароматов от Рафаэля: легкий мускус пота, восхитительные испарения кожи… мне что-то трудно стало сосредоточиться.

— Вот это нет, — возразил Рафаэль, перевернув страницу. — На самом деле он не трахался направо и налево. Его женой была дочь Деметры, богини молодости, плодородия и урожая. Аид украл Персефону, Деметра тогда запретила растениям расти, обрекая всех на голод и в конце концов достигли компромисса: Персефона полгода с ним под землей, и полгода с матерью. Он ее имеет всего шесть месяцев из двенадцати и при этом ей верен. Наверное, секс там классный должен быть.

Я опустила бинокль, чтобы закатить глаза к небу:

— Ты о чем-нибудь вообще думаешь когда-нибудь, кроме секса?

— Конечно, думаю. Иногда думаю, как бы хорошо проснуться рядом с тобой. А иногда — как тебя рассмешить.

Я начинала уже жалеть, что спросила.

— Да, еще я иногда есть хочу. А иногда мне бывает холодно, — добавил он.

Мое внимание привлекло белое пятнышко, и я подкрутила бинокль. Дом. Двухэтажный особняк, с виду неповрежденный, на дне лощины. Мне была видна только крыша и небольшой кусок верхнего этажа.

Интересно.

— Кейт была права: греки боялись этого типа до судорог. Чтобы не называть его по имени, они придумали ему названия: Тот, Кто Богат, или Печально Известный, или Правитель Большинства, — ну, и так далее. Надежный путь разозлить Аида — это украсть у него одну из теней — душ то есть — из его царства, или же отвертеться от смерти. Вот один хмырь по имени Сизиф пару раз сумел обхитрить смерть, и за это Аид его приставил волочить на гору здоровенный валун. Каждый раз, как Сизиф уже почти доползает до вершины, камень скатывается, и приходится начинать сначала. Отсюда и пошел термин «Сизифов труд». Надо же, а я и не знал.

Он мне показал страницу. Там сидели на простых тронах мужчина и женщина, и сбоку от этой пары лежал Цербер. С другой стороны от тронов стоял ангел с черными крыльями и огненным мечом.

— Это кто?

— Танат. Ангел смерти.

— Не знала, что у греков были ангелы.

Я снова стала рассматривать дом — и как раз вовремя. Из лощины слева от дома вышел Цербер, мне еле была видна его спина. Он прошел мимо здания и стал описывать вокруг него круги.

— Вижу какой-то дом, — сказала я.

Рафаэль с нечеловеческим проворством оказался рядом со мной. Я передала ему бинокль, он выпрямился — почти на фут был меня выше. Стоять рядом с ним было тяжелым испытанием: его ароматы звенели во мне, тепло его тела проходило через одежду, а кожа его почти светилась. Все в нем говорило мне: «твой мужчина». Это не было рациональным, это слышала животная я, а мне положено быть больше, чем животным.

— Черт меня побери, — сказал он тихо. — Вот он, бобик. Кружит и кружит. Интересно, что там в доме-то?

— А мне интересно, почему он просто не зайдет и не возьмет, что ему нужно.

— Вот это, я думаю, мы и должны узнать. Андреа?

— Да?

Хоть бы он еще меня по имени не называл.

— Отчего ты закрываешь глаза?

Оттого что ты стоишь рядом.

— Мне так легче думать.

Почувствовав, как меня обдало теплом, я поняла, что это он ко мне наклонился. В голосе его звучала этакая тихая мужская хрипотца, невероятно интимная.

— А мне показалось, что ты стараешься не думать.

Я открыла глаза. Прямо передо мной горели эти две темно-голубые радужки.

Подняв руку, я надавила указательным пальцем ему на грудь. Рафаэль соскользнул по капоту, выгнутому изнутри ради размещения двигателя на заряженной воде, и пришлось ему с капота спрыгнуть, приземлившись с грацией гимнаста.

— Личное пространство, — пояснила я. — Свое личное пространство я защищаю.

Он только улыбнулся.

— Как мы попадем в дом, если пес кружит вокруг акулой? — спросила я.

— Бобик не слишком хорошо видит, — ответил Рафаэль. — Он далеко не сразу нашел трещину, где я прятался, и пришлось еще меня вынюхивать. Нос его мы обдурим, замаскировав свой запах, и тогда сможем подобраться поближе.

— А как ты предлагаешь это сделать?

— Старым добрым способом.

Я тяжело вздохнула:

— И этот способ состоит — в чем?

Он покачал головой:

— Ты и правда не знаешь?

— И правда не знаю.

Он подбежал к краю и нырнул в расщелину. Я пару минут подождала, и он вынырнул, неся два темных предмета, один из которых бросил мне. Я его рефлекторно поймала, хотя вонь уже ударила по ноздрям. Полуразложившаяся дохлая кошка.

— Ты спятил?

— Некоторые в таком валяются. — Он перехватил собачий труп и разорвал его пополам. Посыпались черви, он их вытряхнул. — Я предпочитаю разодрать на части и привязать к телу. Но если тебе больше хочется протереть себе этой штукой всю кожу, такое тоже пойдет.

Все мои фантазии о прикосновении к нему с легким хлопком растаяли в воздухе.

— «Охота сто один», — сказал он. — Твоя стая в Техасе никогда ее не проводила?

— Нет, — ответила я. — В стае такого типа я не была.

И сумела с боем вырваться из сообщества оборотней, пока еще не было поздно. Очевидно, у меня что-то отразилось на лице, потому что он остановился.

— Вот так было сурово?

— Не хочу на эту тему.

Рафаэль полез на заднее сиденье и достал моток шнура, который у нас с Кейт там лежит. Отмотав футовый кусочек, он разорвал пеньковую веревку легко, как волосок.

— Тебе не надо этого делать, — сказал он. — Я все забываю, что ты не…

Не что? Не нормальная? Не такая, как он?

— …обучена. Я скоро вернусь.

Ну уж нет. С чем он может справиться, от того и я шарахаться не стану.

Я подобрала моток шпагата. Будь я просто будой, как моя мать, я бы наслаждалась всеми улучшениями, которые приносит вирус «Лик-5», но пусть я слабее настоящего оборотня, с этой чертовой веревкой справлюсь. Я оторвала кусок веревки, вздохнула и разодрала кошку на части.

— Все-таки хорошо, что я наполовину гиена, — бурчала я про себя, продвигаясь по дну расщелины. С меня свисали клочья кошачьего трупа, распределенные по конечностям и подвешенные на шнуре на шее. Для человеческого носа все запахи разложения похожи друг на друга, но на самом деле каждый труп имеет свой неповторимый запах — как имел его при жизни. Вот этот конкретный труп вонял чем-то тошнотворно кислым. — Была бы я кошкой, просто сдохла бы от вони и возмущения.

— Знаешь, кто бы совсем не мог это выдержать? — Рафаэль карабкался на склон с быстротой ящерицы. — Дулитл.

— Врач Стаи?

Даже таща винтовку, я вылезла первой. Где я уступаю в силе, там беру быстротой и ловкостью.

— Ага. Барсуки очень чистоплотны. В природе лисы иногда захватывают норы барсуков, проникая туда и обгаживая все сверху донизу. Барсук такой чистоплюй, что предпочтет рыть новую нору, чем чистить старую. Дулитл может оперировать на открытом сердце, но покажи ему кусок гнилого трупа, и он с визгом удерет в горы.

Нас обдало эхом рычания, и Рафаэль замолчал. Здесь пес мог нас услышать.

Через несколько минут мы вышли на край лощины. Здесь сходилось их несколько, образуя провал, где могло бы разместиться футбольное поле. Дом стоял в его центре. Два этажа, ряд белых колонн, поддерживающих треугольную крышу, и смотрел дом на нас двумя рядами окон, закрытых темными ставнями. Черная дверь заднего входа была закрыта, как и двери в подвал слева от дома. И огорожен он был десятифутовой оградой с витками колючей проволоки поверху.

Пока мы смотрели, из расщелины рысцой выбежал Цербер. Он слегка подвывал, между зубами текла и капала огненная слюна, и он подбирался к ограде. Левая голова вытянулась на мохнатой шее и понюхала сетку. От металла к носу проскочила синяя искра. Цербер взвыл, взбил когтями землю в бессильной злости и убежал прочь.

Электрическая изгородь. Забавно. Проводов к дому не было видно, значит, энергия поступает изнутри. Напрягая уши, я различила далекое гудение генератора.

Двери, ведущие в погреб, медленно поднялись. Что-то между ними извивалось, что-то бледное. Правая створка открылась, и тварь выпрыгнула наружу. Иссохшее, похожее на гуманоидное тело давно лишилось последнего волоска и последней капли жира. Под кожистой шкурой отчетливо проступали ребра, под ними проваливался булыжный живот. Пальцы рук, длинные пальцы ног заканчивались огромными желтыми когтями.

Вампир. И если здесь есть вампир, то должен быть и его навигатор. Я поднесла к глазам бинокль.

На лицо вампира страшно было смотреть: маска смерти, вылепленная в виде человеческого лица, лишенная эмоций, интеллекта, сознания. Тварь остановилась, застыла на пороге погреба. Разинула пасть, показав два серпа желтых клыков, прыгнула вверх и прицепилась к стене как муха. Взбежав по стене, вампир промчался по темной крыше к белому обрубку трубы и прыгнул внутрь кошмарным Санта-Клаусом.

С электроизгородью мы бы могли разобраться, а с вампиром — проблематичнее. Никак не определить, сколько их в доме. Если два — то авантюра. Три — самоубийство. Особенно если нахлынет магия.

— Андреа? — теплым и пушистым облаком прозвучал в ухе голос Рафаэля.

Я обернулась к нему. Чего тебе?

— Тебе понравилась та вещь, которую я тебе оставил?

Вещь? А, вещь! У оборотней странный способ ухаживания. Как правило, надо показать предполагаемой подруге, какой ты ловкий и скрытный, а для этого — проникнуть на ее территорию и уйти. Поскольку вся земля принадлежит Стае, «территорией» становится дом предполагаемой подруги. Обычно оборотень проникает в этот дом и оставляет подарок, но у буд свое чувство юмора. Они проникают в дома намеченных подруг и устраивают шалости.

Отец Рафаэля приклеил мебель тети Би к потолку. Дядя Рафаэля проник в дом его тетки, снял двери с петель и перевесил их наоборот, так что все ручки оказались внутри. Следуя этой милой традиции буд, Рафаэль как-то скрылся во время Полуночных игр, проник в мою квартиру и оставил мне эту вещь.

— Ты сейчас хочешь это знать? — яростно прошипела я.

— Ты можешь ответить да или нет?

— Ты и правда лучшего времени не нашел?

Глаза его сверкнули красным:

— Другого может уже не быть.

Я обернулась: Цербер присел в расщелине у нас за спиной, наведя на нас все три пары ушей и застыв в безмолвной ярости.

Очень медленно я повернулась снова к Рафаэлю.

— Тебе понравилось? — спросил он, совершенно закусив удила и не обращая ни на что внимания.

— Да, забавная штука.

Он улыбнулся — и лицо его стало невыносимо красивым.

С оглушительным ревом Цербер прыгнул вперед. Огромные челюсти Рафаэля покрылись мехом, я опрокинулась на спину.

Средняя голова Цербера спикировала на меня, разинув черную пасть, собираясь проглотить меня целиком.

Я выстрелила.

Первая пуля ударила псу изнутри в гортань. Он взвизгнул, и я всадила туда же еще две. Брызнуло во все стороны мясо, и стало видно небо там, где была глотка. Голова резко опустилась, а я успела откатиться в сторону, когда огромная лапа взрыла землю там, где я только что лежала. Самый маленький коготь зацепил мне ногу и бок, разрывая одежду и оставляя горячий ожог боли.

Я вскочила на ноги. Левая голова нырнула ко мне и промахнулась, потому что Рафаэль взметнулся в воздух и полоснул когтями нос Цербера. Пес дернулся назад, и Рафаэль вцепился когтями в морду. Цербер замотал головой, но Рафаэль держался мертво, выдирая и бросая на землю куски шкуры с мясом.

Я попятилась, перезаряжаясь. Рафаэль в ярости драл морду Цербера, разбрасывая клочья, и темными ручьями текла кровь.

Правая голова метнулась к нему, щелкая огромными зубами, как медвежий капкан. Рафаэль, держась когтями за собачий нос, взметнулся в сторону, как гимнаст на снаряде, и всадил когти ног в правую голову Цербера.

Я взметнула винтовку, предвкушая, как сейчас отпрянет пес.

Огромная голова отошла назад в замахе, будто в замедленной съемке. Ясно и ярко горел красный глаз.

Ровно. Целься.

Древняя связь протянулась между мной и Цербером, вибрируя, как натянутый провод. Связь охотника и добычи.

Голова заносилась все выше и выше.

Мне торопиться некуда.

Я спустила курок.

Из правого затылка Цербера вылетело кровавое облако. Голова дернулась прямо вверх, нос задрался к небу. Из разбитой орбиты глаза потек жидкий огонь, пламя взмыло, охватив голову. Она рухнула вниз, ударилась оземь, подпрыгнула, и Рафаэль спрыгнул на землю. У него за спиной затряслась и рухнула последняя голова, занялась тем же пламенем, а Рафаэль встал прямо, подобный демону, выделяясь силуэтом на фоне оранжевого пламени, и глаза его стали двумя точками огня.

Не пройди я профессиональное обучение, я бы просто сомлела от такой демонстрации жесткой крутизны.

Я подняла ствол точно вверх, поставив приклад на бедро, и надела Орденское лицо.

Пошли, нечего тут смотреть. У нас каждый день так.

Я еще думала было сдуть воображаемый дым из дула, но ствол у «Уэзерби» длинный, а рост у меня — пять футов четыре дюйма, так что вид был бы слишком глупый.

Решительным шагом подошел ко мне Рафаэль. Голос его звучал отрывистым рыком, искаженным клыками.

— Живая?

Я кивнула.

— Слегка поцарапана, ничего серьезного.

Мы пошли прочь, медленно, как приличествует крутым ребятам. Веющий ветерок доносил вонь горелого мяса.

— Потрясающе эффектный был выстрел, — сказал Рафаэль.

— Спасибо. Демонстрация рукопашной тоже завораживала.

Мы, черт нас побери, убили Цербера. Кейт от зависти позеленеет.

И тут нас накрыло волной магии, и мы оба остановились, чувствуя, как она просачивается в тело и пробуждает внутреннего зверя.

Из почвы полыхнуло ярко-синим светом. Он вспыхнул и пропал. Это был страж, сильный магический барьер, и он перешел в активное состояние. Подойти к дому в магический период было бы проблематично. Сквозь эту ограду надо как-то проламываться.

В стене перед нами, чуть справа, зажегся призрачный белый свет. Он с трудом высвободился и резкими рывками направился к нам. Расплывчатое свечение остановилось почти у самой границы стража и соткалось в прозрачного пожилого мужчину с чуткими глазами и светлыми волосами.

Я отпрыгнула и рефлекторно схватилась за оружие — которое при высоком уровне магии практически бесполезно.

Лицо призрака исказилось гримасой, будто он тащил огромную тяжесть.

— Рафаэль! — выдохнул он. — Опасно…

Из дома щелкнула искра магии, схватила призрака и дернула его обратно в стену. Рафаэль бросился на стража. Защитное заклинание вспыхнуло синим, Рафаэль зарычал от боли. Я схватила его и оттащила прочь.

— Это Дулос? Друг твоей матери?

Он кивнул. В глазах у него клубилась ярость.

— Мы должны его вытащить!

У нас за спиной зародился и стал шириться странный сосущий звук. Я обернулась через плечо. В шаре, пылающем языками пламени, поднимался с земли скелет Цербера. Пламя полыхнуло еще раз и вдруг погасло, будто задули свечу. Закручиваясь спиралью, нарастало мясо на костях.

Черт побери.

— Бежим! — крикнул Рафаэль, и мы помчались по лощине.

И уже пробежали полдороги до стены, когда первые раскаты рычания сообщили, что за нами гонится адский пес.

— Ты уверен, что Дулос умер?

Я как бешеная мчалась по встревоженным улицам Атланты. Рядом со мной сидел Рафаэль, зализывая ожог на руке.

— Он был забальзамирован. Уверен на сто процентов.

— Тогда вот это — что было такое?

— Не знаю. Тень? Душа на дороге к Аиду?

— А это вообще возможно?

— Нас с тобой чуть не съел здоровенный трехглавый пес. После этого не так уж много есть такого, что я счел бы невозможным. Осторожно, телега!

Я бросила машину вправо и едва избежала столкновения с возницей, показавшим мне вслед неприличную фигуру.

— Нам нужен ствол помощнее.

— Душ нам нужен, — ответил Рафаэль.

— Сперва ствол, потом душ.

Через десять минут я входила в помещение Ордена. Стоявшая в коридоре группа рыцарей повернулась когда я вошла. Мауро, здоровенный самоанец, Тобиас, вертлявый и быстрый коротышка, и Джин, закаленный детектив из Джорджианского Бюро Расследований. Они посмотрели на меня, и разговор смолк.

Я вошла в рваной окровавленной одежде, измазанная копотью, неся на волосах корку слипшейся грязи и засохшей крови. Мерзким облаком окружала меня вонь дохлой кошки.

Я прошла мимо них в оружейную, открыла застекленный шкаф, вытащила оттуда Бабахалку, прихватили коробку патронов «Серебряный ястреб» и вышла.

Никто ничего не сказал.

Рафаэль ждал меня в джипе — измазанное пятнами крови и грязи чудище. Надоедливая муха влюбилась в какое-то место на его круглом ухе, и он все время им подергивал. Положив Бабахалку на заднее сиденье, я прыгнула на свое место. Рафаэль зевнул, показав розовый рот с толстыми коническими клыками.

— Большой ствол.

— Куда тебя отвезти?

Человек-гиена облизал губы:

— К тебе.

— Ха. Ха. Ха. Смешно. Серьезно, куда?

— Когда мы дрались с псом и позже, в разговоре с Алексом, лицо у тебя было открыто. Кровосос тебя видел — то есть навигатор видел тебя его глазами. Вероятно, навигатор знает, кто ты. Так же вероятно, он делает в этой расщелине нечто такое, что ему делать не полагается. В последний раз, как я справлялся, похищение трупов считалось противозаконным.

Похищение трупов — чертовски противозаконно. Учитывая, что магия позволяет делать много нового и интересного, законодатели к похищению мертвых тел относятся очень серьезно. В Техасе за похищение трупов дают такой же срок трудовых лагерей, как за вооруженное ограбление.

Учитывая отдаленность от цивилизации и электрическую изгородь, очень вероятно, что окопавшееся там лицо или группа лиц не заняты ничем хорошим. Если бы это была легитимная операция Народа, к нам бы вышел часовой — человек или вампир. Мы имеем статус правоохранителей, и поэтому все навигаторы знают рыцарей Ордена в лицо и знают, что мы до невозможности назойливы. Функционеры Народа вышли бы со мной на контакт, чтобы убедить в полной законности своих операций, и спокойно бы меня отпустили.

Этого не произошло, и причин тому может быть две. Либо то, что происходит в доме, слишком грязно, чтобы Народ принял на себя ответственность, либо Народ тут вообще ни при чем. Второй вариант намного опаснее. Адепты из Народа, при всех своих отвратительных качествах, подчиняются строгим правилам и в целом законопослушны. По крайней мере сейчас. Они бы не позволили себе напасть на рыцаря Ордена, зная, что последствия будут публичны и болезненны. А вот навигатор-одиночка, вооруженный вампиром, такими соображениями не связан.

Мысли Рафаэля шли в ту же сторону.

— Этому навигатору нужно заставить тебя замолчать, пока ты не оставила бумажного следа, уничтожить который ему будет не под силу. Так что сегодня, быть может, к тебе заявится толпа кровососущих гостей на угощение. И мы поэтому едем к тебе, берем все, что тебе нужно, и оттуда ко мне. Меня он видел только в облике буды.

— Полностью исключено.

Рафаэль дернул носом:

— Ты так боишься оставаться у меня, что пусть тебя лучше пара вампиров разорвет в клочья?

— Я тебя не боюсь.

Губы у него растянулись, показав в леденящей улыбке такие зубы, которые коровью бедренную кость перекусывают как зубочистку:

— Я обязуюсь не распускать руки, язык и прочие части тела. Оставаясь дома, ты рискуешь жизнью. Сейчас поздно, и мы с тобой оба слишком вымотаны, чтобы сегодня лезть в логово Народа. Чем ты рискуешь, поехав ко мне?

— Невыносимой мигренью от твоего общества.

Как я ни пыталась, а дефекта в его рассуждениях найти не могла. Очень логично и разумно. И мне хотелось посмотреть, как он живет. Просто чесалось от любопытства.

— Поделюсь с тобой аспирином, — пообещал он.

— И больше ничем. Я серьезно, Рафаэль. Тронь любую часть моего тела любой частью своего без разрешения — и я всажу в тебя пулю.

— Понял.

Почти десять минут заклинаний ушло у меня на запуск джипа. На нем, кроме бензинового двигателя, есть еще один, работающий на заряженной воде, и джип в периоды магии развивает до сорока миль в час, что само по себе для магических приборов — достижение выдающееся. К сожалению, он страдает болезнью, поражающей все работающие на магии экипажи: создает шум. Это не обычный механический звук работающего двигателя. Нет, он ворчит, кашляет, ревет и громоподобно рыгает в попытке достичь звукового превосходства, и потому любой разговор приходится вести на уровне крика. Я молчала, Рафаэль дремал. Когда усталому оборотню хочется отдохнуть — можете рядом из пушек стрелять. Флаг вам в руки.

Через несколько минут мы подъехали к моему дому. Рафаэль поднялся за мной по лестнице, освещенной бледно-голубым сиянием волшебных фонарей, и небрежной походкой вошел в мою гостиную. Я открыла боковую дверь в одну из двух спален, которую я использую как кладовую, и услышала, как Рафаэль втянул ноздрями воздух.

Посмотрел вверх, я увидела вещь. Он ее оставил в гостиной, но я натыкалась на нее то и дело и потому наконец переместила ее сюда, в угол у зарешеченного окна. Шестифутовая металлическая штука, похожая на люстру, сделанная из тонкой медной проволоки, вещь висела от пола до потолка, медленно вращаясь. Из нее торчали проволочные ветки, на которых поблескивали небольшие стеклянные коробочки, подвешенные на золотых цепочках. В коробочках лежали трусики из кожаных ремешков.

— Ты ее сохранила, — сказал он тихо.

Я пожала плечами. Просто не учла, как это может на него подействовать. Просчет с моей стороны.

— Это удобнее, чем искать трусы в ящике.

У него глаза полезли на лоб:

— И на тебе сейчас такие?

— Мои трусы — не твое дело! — отрезала я. — Еще один подобный вопрос, и я остаюсь дома.

Он промолчал.

Я достала синюю дорожную сумку и стала обходить спальню, собирая вещи. Дорожный набор: зубная щетка, зубная паста, расческа, дезодорант. Арбалетные болты в связках, наконечники для безопасности увязаны в мягкую шерсть и уложены в коробки. «Снайпер-4», отличный легкий арбалет. Открыв комод, я достала несколько коробок патронов, с серебряной головкой.

— Ты единственная женщина, которая в комоде хранит патроны.

— У меня эта комната служит кладовой.

— В другом комоде у тебя тоже есть патроны.

Это было неизбежно. Он мужчина, он буда, и он был в моей квартире. Для него было невозможно не проверить содержимое моего комода. Ну, зато он хотя бы не написал большими красными буквами «ЗДЕСЬ БЫЛ РАФИК».

— Люблю быть готовой. Не хочется мне проснуться, разрядить пистолет в какого-то психа-оборотня, забравшегося ко мне в дом, а потом бегать и искать, где еще патроны, если с первой обоймы его уложить не удалось.

Рафаэль поежился.

Знал бы он, что про вещь я соврала, он бы не ежился, а улыбался от уха до уха. Не знаю, почему я ее сохранила. Разве что потому, что у него на сборку ее ушли часы, и потому что надо было быть почти богом ниндзя, чтобы ускользнуть от жесткой охраны Полуночных игр и ее поставить. Все это он сделал ради меня, и выбросить вещь я после этого не могла.

Наполнив сумку оружием разрушения, я вышла к себе в спальню и захлопнула дверь у него перед носом, когда он хотел войти следом. Нечего ему смотреть, как я сменное белье буду паковать.

Уложив смену одежды, я остановилась. Потому что грязная я была неимоверно. И душ надо принимать либо здесь, где у меня свой шампунь и свое мыло, либо у Рафаэля. Взяв смену одежды и пистолет, я вышла из спальни.

— Я сейчас пойду в душ. Близко к ванной не подходи.

— Окей.

Я вошла в ванную, задвинула задвижку и услышала, как Рафаэль прислонился к стенке.

— А я ведь видел тебя голой, — сказал он. — Дважды.

— При смерти, это не считается, — возразила я, раздеваясь и пытаясь не вспоминать, как Рафаэль меня крепко обнимал и нашептывал что-то ободряющее, пока Дулитл вырезал из меня серебро. Некоторые воспоминания бывают слишком опасны.

Выйдя из ванной чистая, одетая и пахнущая кокосом (с едва заметной примесью дохлой кошки), я увидела, что Рафаэль рассматривает фотографию у меня на полке. Я еще совсем маленькая и низенькая стою рядом с мамой — миниатюрной блондинкой.

— Тебе здесь восемь? — спросил он.

— Одиннадцать. Я всегда была маленькой для своего возраста. И слабее всех. — Я осторожно тронула фотографию. — В природе щенки гиены рождаются зрячие и с зубами, и сразу начинают бой. Самая сильная самка пытается убить своих сестер. Иногда девочки послабее до того запуганы, что боятся сосать и умирают от голода. Взрослые пытаются этому помешать, но щенки выкапывают норы, куда взрослым не пролезть, и там дерутся до смерти.

— Буды нор не роют, — тихо сказал он.

— Ты прав. И прятать свои битвы от взрослых им тоже не нужно.

Они просто бьют тебя смертным боем на глазах у всех. На глазах у твоей матери, которая не может тебя защитить.

Я взяла рамку и вытащила из-под нее сзади маленькую фотографию. Изображенный на ней мужчина странно горбился, голый, все еще покрытый выцветающими очертаниями пятен гиены. Руки слишком мускулистые, челюсти слишком тяжелые, кожа темнеет к носу. Круглые глаза сплошь черные.

«Лик-5» — вирус, создающий оборотней, — поражает в равной степени людей и животных. Бывают редкие случаи, когда он порождает оборотня-зверя: существо, начавшее жизнь как животное, но обретшее способность перекидываться человеком. По большей части такие животные не переживают первого превращения. Из тех немногих, кто остается жить, большинство страдает сильным отставанием. Немые и умственно недоразвитые, они становятся предметом всеобщего поношения. Оборотни-люди убивают таких на месте. Но иногда, в редчайших случаях, оборотень-зверь оказывается разумным, обучается членораздельной речи и умению выражать мысли. А в самых редчайших случаях он может производить потомство.

Я — плод скрещивания самки-буды и гиено-оборотня. Мой отец был животным. Среди оборотней таких, как я, называют «звереныши». И нас убивают. Без суда и следствия — смерть на месте. Вот почему я так глубоко прячу свою тайну и никогда, ни с кем ею не делюсь.

Когтистая и шерстистая лапа Рафаэля нежно легла мне на плечо.

Я хотела, чтобы он меня обнял. Совершенно идиотское, смехотворное желание. Я — взрослая особь, более многих способная себя защитить, но вот он стоит рядом со мной, и я у меня сердце замирает от желания, чтобы меня обняли, как ребенка, поддержали крепкой рукой.

Но я дернула плечом, сбросив эту самую руку, засунула фотографию за рамку и направилась к двери.

— Дом, милый дом, — сказал Рафаэль с порыкивающей интонацией, показывая на красивый двухэтажный кирпичный таунхаус.

— Это твой?

Он кивнул. Ничего себе был домишко, и снаружи выглядел вполне достойно. Учитывая его донжуанские наклонности, я бы не удивилась, если бы внутри оказались вибрирующие кровати в форме сердца и зеркальные шары с дискотек.

— Чем это ты таким занимаешься, Рафаэль?

— Всякой всячиной.

Когда он впервые ко мне пришел, я стала проверять его биографию, но ничего не выяснила, кроме имени и статуса единственного ребенка тети Би, альфы клана гиен. Он входил в высшее руководство Стаи, и материалы по нему были под грифом. Чтобы в них копаться, нужен был ордер.

Но я кое-что выяснила у двух буд женского пола. Полное имя — Рафаэль Медрано. Стая владеет несколькими предприятиями, одним из них он управляет: «Экстракторы Медрано». Когда магия разрушает здание, бетон превращается в бесполезную пыль, но металл каркаса остается. «Экстракторы» его извлекают и продают с аукциона или покупают сами. Работа опасная и весьма, но половина мира лежит в руинах, и безработица Рафаэлю в ближайшее время не грозит.

Он взял у меня сумку, открыл дверь и придержал ее, пропуская меня с Бабахалкой внутрь. Я оказалась в просторной гостиной со сводчатым потолком. Пол был деревянный, покрытый однотонным бежевым ковром, под цвет большого дивана, бдительно охраняемого коренастым кофейным столиком из темного дерева. На стене висел плоский экран, обращенный к сидящему на этом диване. Противоположную стену украшали массивные кубы полок с книгами и дисками.

Светло-коричневая с серым раскраска стен напоминала камень. Вместо картин их украшало оружие: мечи, сабли, шпаги, кинжалы всех возможных размеров и форм. Здесь было чисто, аккуратно и не захламлено, не засыпано безделушками и подушечками. Очень мужское жилище. Будто вошла в берлогу средневекового феодала со склонностью к частой уборке.

Рафаэль запер дверь.

— Будь как дома. Мой холодильник — твой холодильник. А я в душ.

Я поставила Бабахалку под окном — на случай, если вдруг понадобится, — и села на диван. Сверху донесся уютный шум воды в душе, сообщающий, что Рафаэль отмывается. По дороге от Ордена он подремал, так что, быть может, переживет трансформацию без отключения.

Мысль о голом Рафаэле в человеческом облике под душем сильно отвлекала.

Вдруг навалилась невероятная усталость.

Я сползла с дивана и заставила себя выйти в кухню. Есть еду Рафаэля — такой вариант не рассматривался. У оборотней еде придается особое значение: обхаживающий желательную подругу оборотень прежде всего пытается ее накормить. Так однажды погорела Кейт: Властитель Зверей Атланты, главный альфа Стаи и ее верховный повелитель, накормил ее однажды куриным супом. Она съела, понятия не имея, что это значит, и Властитель Зверей, по ее словам, очень по этому поводу веселился. У Куррана странное чувство юмора. Ну, кошки вообще создания необычные.

Я достала телефон — гудка не было. Магия еще действует.

Вернувшись на диван, я прикрыла глаза — всего на миг.

Ноздри защекотал восхитительный запах мяса — веки у меня сами распахнулись. Рафаэль, мытый и ослепительно прекрасный, стоял в кухне, разделывая стейк.

У меня рот наполнился слюной, только я не понимала, на что именно — на мужчину или на стейк. Наверное, на обоих сразу. Очень я проголодалась, и очень хотела Рафаэля. Не надо было мне сюда ехать.

Рафаэль посмотрел на меня — глаза пылали синим огнем. У меня сердце екнуло.

— Я готовлю ужин тебе, — сказал он. — Невероятно.

— Ты знаешь, что я не могу у тебя его взять.

— Почему?

Я замотала головой.

Он небрежно перебросил нож в пальцах — невероятно ловко обращается с ножом. И в глазах у него мелькнуло раздражение. Рафаэль стал подбирать слова:

— Послушай, я знаю, что ты умираешь от голода. Если не позволяешь мне для тебя готовить, можешь по крайней мере сама себе пожарить?

Впервые я увидела, как он раздражается.

Я встала с дивана:

— Это конечно.

Он открыл холодильник. На задней стенке блеснула сложная паутина, собирающаяся в узел в углу. Ледовый паук, стоит бешеных тысяч. Я, как большинство народу, вынуждена покупать заколдованный лед у городского водопровода — когда техника перестает работать, потому что магия лишает ее электричества.

Рафаэль вытащил еще один стейк и шлепнул на разделочную доску:

— Бери.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы обменялись секундным взглядом, потом я взяла солонку и стала посыпать стейк.

В тесной кухне, зажатые между островком, столом и ящиками, мы двигались, как два танцора, не касаясь друг друга, и наконец сошлись у двухконфорочной плиты, жаря каждый свой стейк.

— Я просто хотел бы знать, есть ли у меня шанс, — выдал Рафаэль. — Я пока что терпелив.

— И я тебе за это что-то должна?

Он посмотрел на меня сердито:

— Я всего лишь хотел бы получить ответ. Послушай, уже полгода прошло. Я тебе каждый день звоню — ты звонки не принимаешь. Я пытаюсь тебя увидеть — ты меня отшиваешь. Но при этом ты на меня смотришь так, будто меня хочешь. Ты можешь мне просто сказать: да или нет?

— Нет.

— «Нет» — это твой ответ, или ты не можешь сказать?

— Это мой ответ. Я с тобой спать не буду. Я никогда тебя не завлекала, Рафаэль. Я тебе с самого начала говорила, что этого не будет.

У него потемнели глаза.

— Что ж, это честно. А почему?

— Почему?

— Да, почему? Я знаю, что ты меня хочешь. Вижу это в твоих глазах, чую в запахах твоего тела, слышу в голосе. Потому-то и таскаюсь за тобой, как идиот полоумный. Ты хотя бы можешь мне сказать, почему так.

Я разжала стиснутые зубы. Что ж, я уже полгода знала, что от этого разговора не уйти.

— Твоя мать — хорошая женщина, Рафаэль. И клан ваш — хороший клан. Но так не всюду. Моя мать была самой слабой из шести самок в маленьком клане буд. И остальные ее били каждый день. Самцов было только два, и моей матери спаривание не светило. Стоило одному из них на нее глянуть, и остальные самки тут же начинали ее избивать: в других местах буды не так строго соблюдают Кодекс. Нет у них Властителя Зверей, и наказаний тоже нет. Они правят сами собой, и каков альфа, таков и клан. Знаешь, какое у меня первое воспоминание? Я сижу в грязи и вижу, как Кларисса, наша сучья альфа, бьет мою мать кирпичом в лицо!

Он отпрянул.

— Моя мать не хотела спариваться с моим отцом. Ее заставили, потому что такое извращение приводило их в восторг. А он вообще ничего не думал. Что такое изнасилование — не понимал. Он только знал, что вот есть самка, и ему ее можно. Три года мою мать насиловал мужчина, начавший жизнь гиеной. По умственному развитию он был пятилетним. А когда родилась я, меня стали бить, как только я научилась ходить. Я звереныш, ко мне правила не относятся. И по вашему милому Кодексу я — мерзость. К десяти годам у меня не осталось ни одной несломанной кости. Как только я поправлялась, меня снова начинали бить. И моя мать не могла этому помешать, она ничего не могла сделать. Меня бы убили, Рафаэль. Я была слабее и меньше всех, и меня бы били, били, били, пока ничего бы не осталось, но моя мать собрала те жалкие обрывки смелости, что еще жили в ней. Только потому я жива, что она сгребла меня в охапку и побежала через всю страну.

У него не осталось в лице ни кровинки, но я уже не могла остановиться.

— Когда Кейт везла меня к твоей матери, я все пыталась выпрыгнуть из телеги, уверенная, что тетя Би меня убьет. Вот что значит для меня слово «буда», Рафаэль. Ненависть, жестокость и отвращение.

Резким движением я сняла с огня сковородку, спасая наполовину обугленный бифштекс.

— Значит, ты не хочешь быть со мной из-за моей природы? — спросил он. — Не может быть, чтобы ты была так зашорена. Да, это страшно — то, что с тобой было. Но я не из таких. Я тебя никогда не обижу. Моя семья, мой клан — они никогда не обидят тебя. Мы защищаем своих.

— Твоя природа — это только часть ответа. Будь ты сам другим, я могла бы через это переступить. Но ты — типичный буда-самец. Я хочу любви, Рафаэль. Пусть я и недостойна ее — после многого такого, чего я делала, — но я все равно ее хочу. Я хочу надежности и доброты, хочу семьи. Хочу, чтобы была моногамия, чтобы с моими чувствами считались. Что ты можешь мне предложить? Ты спал со всеми самками, которые с тобой не в родстве. Каждая, каждая из них тебя получила, Рафаэль. Мне наперебой рвались рассказывать, каков ты в постели. Да ты, черт побери, будами не ограничился. Волчицы, крысы, шакалихи… я для тебя просто очередная диковинка, которую ты еще не отшпокал. Да ты помнишь, как ты застрял в шакалихе, когда оба вы были в образе зверя, и пришлось звать Дулитла, чтобы вас расцепить? Ты же на сто пятьдесят фунтов был ее тяжелее, и вообще вы из разных биологических видов!

— Мне было четырнадцать, — огрызнулся он. — И я был еще совсем без понятия. Она вертела передо мной задницей…

— Ты как прожорливый мальчишка в лавке с мороженым. Хватаешь все сразу, устраиваешь в вазочке жуткую радужную смесь и жрешь, жрешь, жрешь до потери соображения. У тебя ни привязи, ни дисциплины. Зачем мне заводить с тобой отношения? Чтобы, когда еще какая-нибудь перед тобой завертит задницей, ты сорвался как ракета? Спасибо, не надо.

Схватив вилку, я ткнула ею в стейк и гордо вышла из кухни, унося обугленный трофей. Вышла наружу, забралась в джип — и тут сообразила, что все оружие и ключи остались в доме. Ничего не оставалось, как мрачно жевать мясо. И очень хотелось плакать.

Полное крушение. Я так старалась быть человеком, а он меня сбил с пути, и я развалилась, как поломанная кукла. Побои, унижения, страх — я все это оставила в прошлом. Общалась с другими будами и ни разу никаких трудностей не испытала. Но вот появился он — и все вернулось удушающей болезненной волной.

Кто я такая, знают только Кейт, буды и Властитель Зверей. Если Стая узнает, что я — звереныш, от физического вреда меня защитит Властитель. Рассмотрев вопрос о зверенышах. Властитель решил, что геноцида против нас не потерпит. Но оборотни — по крайней мере многие из них, — будут меня презирать. Если узнает Орден, меня выгонят, потому что Орден не приветствует в своих рядах монстров. Кроме тех, которые полностью люди.

Годы потаенной жизни — сперва в отрочестве, потом в суровом обучении в Академии Ордена, годы предельного напряжения, мучений физических и душевных, выковали иную форму, новую меня. Потом — служба во имя Ордена. И все это время я строго соблюдала свою человеческую суть, не давая себе отклониться ни на волос — и на чем же я сломалась? На Рафаэле с его синими глазами, теплыми руками и голосом, от которого хочется прижаться и замурлыкать…

Как я могла втрескаться в самца буды?

Рухнув вперед, я уперлась головой в руль. Зачем я ему все это рассказала? Что на меня нашло? Надо было просто рассмеяться в ответ на его приглашение к ужину. Но все это не давало мне покоя уже месяцами, и я просто не совладала с собой. Сейчас в душе была полная пустота, от которой хотелось завопить: «Так нечестно!» А что нечестно и почему — я сама не могла понять.

Нечестно, что я хочу просыпаться рядом с Рафаэлем. Нечестно, что он буда. Нечестно, что буды одиннадцать лет мучили меня и мою мать.

Через полчаса Рафаэль вышел на крыльцо и придержал дверь. Оставаться в джипе было бы ребячеством. Я взяла вилку, выпрыгнула из машины и вошла в дом, стараясь сохранять достоинство.

Рафаэль закрыл за мной дверь. Странный свет играл у него в глазах. Взяв за плечи, Рафаэль привлек меня к себе.

У меня воздух вырвался из легких.

— Мы должны попытаться, и ты на это согласишься, — твердо сказал Рафаэль.

— Что такое?

— То, что было до того, как я встретил тебя, а ты встретила меня, — это не важно. Над своим прошлым ты не властна, но сейчас все в твоих руках, и ты добровольно отказываешься. Ты наказываешь нас обоих за то, что случилось полжизни тому назад. Это бессмысленно.

Я попыталась высвободиться, но он обнял меня крепче.

— С тех пор, как мы познакомились, у меня не было никого. Веду себя хорошо, и не думай, что это из-за дефицита виляющих задниц. Ты видела меня с другой женщиной после нашей встречи? Ты слышала, чтобы меня видели с другой женщиной? Те же бабы, что рвались тебя информировать, могут подтвердить, что я ни одной не коснулся с тех пор, как узнал тебя. Ты к ним ревнуешь? В этом дело?

У меня щеки загорелись, и я знала, что краснею. Я к ним ревновала. Да, к ним ко всем.

— Андреа, нельзя же ревновать к тем, кто был до тебя. Я же тогда вообще не знал, что ты есть на свете. Сейчас мне никто не нужен. У тебя кто-нибудь был?

Я покачала головой.

— Я очень много о тебе думаю. А ты обо мне, Андреа? Только говори правду.

— Да! — зарычала я, чувствуя, как горит лицо. — Да, все время! Не могу тебя из головы выкинуть, а так хочется!

Он так меня обнял, что у меня чуть не хрустнули кости.

— Ты изменила себя до основания — и я тоже. И мы, черт нас побери, заслужили право на попытку. Я хочу тебя, а ты меня, — почему мы не вместе? Я готов мириться с твоими тараканами, если ты примиришься с моими, но если ты так боишься что даже попытаться не хочешь, то не стоишь ты тогда того чтобы тебя ждать. У меня, черт меня побери, осталась какая-то гордость, и ждать вечно я не буду.

С этими словами он меня отпустил.

Мне оставалось либо действовать, либо повернуться и уйти. Я стиснула зубы. Это будет мое решение. Я его принимаю, я беру на себя всю ответственность за него, и никакие воспоминания не заставят меня струсить и убежать. В конце концов, я чего-то стою. И он тоже.

С первой минуты, как я его увидела, мне хотелось это сделать — и я сделала. Отшвырнув вилку, я обняла его и поцеловала.

До спальни мы не дошли.

Когда заснешь на полу между кофейным столиком и диваном, завернувшись в теплое одеяло, а потом утром зазвонит телефон и тебя разбудит, есть одна засада: забываешь о присутствии столика. Рафаэль вот как раз забыл, и потому раздался глухой стук, а за ним потянулась затейливая нить проклятий, пока он пробирался в кухню и брал трубку.

— Это тебя!

Я встала, завернувшись в одеяло, и взяла телефон.

— Ага! — сказал голос Кейт на том конце провода.

— Что «ага»?

Рафаэль, очевидно, пришел в себя после столкновения со столиком и решил потихоньку стащить с меня одеяло.

— Ничего. Ну совсем ничего, — ответил невиннейший голос Кейт.

Я шлепнула Рафаэля по руке:

— Откуда у тебя вообще этот телефон? — спросила я.

— Джим когда-то давно мне его дал. Я звонила тебе на сотовый, звонила в Орден, звонила тебе домой. Логика подсказала этот номер. Я же профессиональный сыщик.

— Ты собственные тапочки под кроватью не сыщешь, даже если они будут плакать и звать тебя по имени. — Рафаэль выиграл битву за одеяло и прижался ко мне всем телом, чуть-чуть покусывая за шейку. — Погоди секунду.

Я прикрыла микрофон рукой и обернулась к Рафаэлю:

— Кстати, о моих тараканах — это один из них. Я говорю по телефону — пожалуйста, не отвлекай меня от этого занятия.

Он вздохнул и пошел к холодильнику, собираясь готовить завтрак.

— Я слушаю, — сказала я, снова натянув на себя одеяло.

— Чем кончилась история с Цербером?

Я кратко изложила события:

— Даже после уничтожения он проявляется снова, как только наступает прилив магии. К этому дому он чем-то привязан. Насчет вампира сегодня поговорю с Народом. Но сомневаюсь, что мне что-нибудь расскажут.

— Насколько это важно?

Я рассказала ей про тетю Би.

— Я ей очень сочувствую.

— Я тоже.

— Гастек у меня в долгу за одну услугу, — сказала Кейт. — Долг документирован и засвидетельствован. Позвони ему.

— Спасибо.

— Это самое меньшее, что я могу сделать. Скажи, как ты вообще в это дело вляпалась?

— Позвонил некто, назвавшийся Тедди Джо, и это рассказал.

Кейт на секунду замолчала.

— Ты с ним поосторожнее, — сказала она тихо.

— А что?

— Ничего конкретного, но что-то в этом Тедди Джо меня настораживает. Если еще раз появится смотри внимательно.

Я повесила трубку. После Натараджи, главы Народа в Атланте, Гастек самый талантливый из Повелителей Мертвецов. И самый опасный.

— Ты уже закончила телефонный разговор? — вежливо осведомился Рафаэль.

— Да.

— Это радует.

Его улыбка стала чуть-чуть менее невинной.

Когда мы говорим «броситься», обычно представляется кошка. Ну, собака, может быть. Но они и близко не умеют броситься так, как может возбужденный самец оборотня-гиены.

* * *

Целых сорок пять минут у нас ушло, чтобы выйти из дома — отчасти потому, что Рафаэль на меня набросился, а отчасти потому, что я ленилась. Лежала в его объятиях, прижавшись к нему, и пыталась разобраться. Мозг разрывали на части противоречивые эмоции, а потаенное создание, живущее во мне, мурлыкало и тыкалось мордой в Рафаэля, предаваясь бездумному блаженному счастью.

Рафаэль оделся в тон: черные джинсы, черная футболка, черная куртка, ножей — хватит отбиться от взвода ниндзя. Он хотя бы не оделся в кожу, а то тянулся бы за ним след дорожных аварий.

Еще он успел позвонить матери. При жизни Алекс Дулос был греческим язычником и почитателем Аида. Подробностей тетя Би не знала. Рафаэль не стал ей рассказывать, что тень ее мужчины держит в плену за оградой какой-то некромант. Мы оба решили, что это ей знать не обязательно.

— Что тебя беспокоит? — спросил Рафаэль, когда джип влился в поток экипажей. Ночью магия снова схлынула, и можно было разговаривать, не перекрикивая водяной двигатель. — Утро не было хорошим?

Он тревожился. Знал бы он, как мне абсолютно снесло крышу, мог бы лопнуть от гордости. Я изо всех сил попыталась сдержать смех.

— Секс — потрясающий завтрак.

— Правда?

— Это было отлично. — Лучше, чем у меня в жизни бывало, но ему об этом знать не обязательно. — Разве ты сам не чувствуешь?

— Женщины — такие сложные натуры. — Он покачал головой. — Но если так, тогда в чем дело? У тебя лицо озабоченное.

— А разве мужчины умеют читать по лицам женщин?

Он вздохнул:

— Если по лицу женщины, которой одержим уже полгода, то да. Рассказывай.

Я промолчала. Он станет хуже обо мне думать если я расскажу.

— А это из моих тараканов, — сказал он. — Я не отстану, пока ты мне не скажешь, что не так.

Справедливо.

— Я — профессионал, — начала я. — Прошла обучение, посвящена в рыцари, все дела. Есть награды за доблестную службу. Но для обращения к Народу я рассчитываю на Кейт. И это меня грызет.

Он ждал продолжения.

— Как-то в Техасе мы с напарницей уничтожали группу вервольфов. Моя напарница подхватила «Лик-5» и стала волчицей, я ее убила. Орден взял у меня анализы, оказалось, что все чисто.

— Как это у тебя получилось? У тебя же вирус в крови.

— Под кожу руки возле плеча я вставила серебряное кольцо. Оно перекрыло мне кровоснабжение, а потом я ввела в вену жидкое серебро, убившее микроба. Перерезала вены на запястье, давая стечь крови с мертвым возбудителем, а кольцо не пропустило «Лик-5» из тела в руку.

Даже от воспоминания о той боли захотелось свернуться в клубок.

— Опаснейший идиотизм. Ты же могла без руки остаться.

— Чуть не осталась. Но анализ крови получился чистый, а амулет у меня в черепе — который ты потом вытащил во время той вспышки — скрыл магию при м-сканировании. Мне дали чистый сертификат, но все равно перевели в Атланту. Тед Монехен, рыцарь-протектор, перевел меня на запасной путь. Я до приезда сюда готовилась стать Мастером-по-Оружию. По огнестрельному.

Рафаэль кивнул:

— Я так понимаю, это важная шишка?

— И очень. Я прошла все инструктажи по безопасности, все тесты. Осталась только официальная номинация рыцарем-протектором моего капитула. Но Тед никогда ее не произнесет.

— А почему?

— Чует, что во мне не так что-то. Не может точно понять, что, а пока что я — единственный рыцарь, не ведущий ни одного дела. У меня даже кабинета своего нет.

Рафаэль упрямо выставил челюсть. Я такое уже у него видела и знала, что это значит.

— Этот взгляд мне знаком.

Он обернулся ко мне, ослепительно улыбаясь.

— Какой взгляд?

— Обещай мне, что ты никогда, ни прямо, ни косвенно не причинишь Теду никакого вреда, действуя в моих интересах. Рафаэль, я серьезно. Вполне серьезно. Обещай.

— То, что он с тобой делает…

— Это то, что делала бы я на его месте. Вступая в Орден, я знала, чем рискую. Орден ничего не сделал такого, что не укладывалось бы в условия нашего контракта. Все отступления — с моей стороны. Я пошла на обман, и если он обнаружится, я заплачу полагающуюся за это цену. На это я шла.

— Что за цена?

Резкий всплеск тревоги на миг помешал мне говорить.

— Меня вышвырнут пинком под зад.

— И это все? Ты уверена, что никого не пошлют тебе вслед — сделать так, чтобы ты с гарантией не перешла к противнику?

— Уверена. Там мозги промывают отлично. Чтобы переступить через преданность Ордену, мне пришлось бы сильно себя ломать, даже если бы меня вышвырнули на улицу. Пообещай.

— Хорошо, обещаю.

Несколько минут мы ехали молча. У Рафаэля потемнели глаза:

— Наверное, нам следует быть поосторожнее с публичной демонстрацией нежности.

Я посмотрела на него — даже не на, а сквозь него, как невероятно усталый солдат после битвы.

— Ой, нет. Ты не понял природу наших отношений. Ты принадлежишь мне. Если в пределах видимости появляется смазливая бабенка, ты немедленно начинаешь публично демонстрировать нежность ко мне. В противном случае я буду отгонять их выстрелами, а подстрелить гражданскую вертихвостку наверняка будет сочтено «неподобающим для рыцаря поведением».

Рафаэль едва заметно улыбнулся, показав кончики зубов.

— А что подумает Тед на тему о том, что ты завела шашни с будой?

— Ради бога. Пусть покажет мне раздел устава, где это запрещается. Устав я знаю не слабо, могу цитировать целыми абзацами и ручаюсь, что знаю правила лучше Теда.

Мозгу понадобилась секунда, чтобы обработать только что произнесенные мною слова, и я удивилась, сколь многое я воспринимаю как само собой разумеющееся. И я тихо добавила:

— По крайней мере я надеюсь, что ты будешь публично проявлять свое ко мне неравнодушие.

Рафаэль тихо засмеялся — как смущенный волк.

— Вот этим ты такой классный рык альфы испортила!

Я видала Рафаэля в бою — он разрушителен, смертоносен. Как он распорол голову Цербера — тут нужны были та сила, та ярость берсеркера, из-за которых так опасаются буд в любом бою. Физически он куда мощнее меня. У меня рост едва-едва пять футов четыре, у него — шесть с мелочью. Он меня тяжелее на восемьдесят фунтов мышц, тренированных постоянным упражнением. Он признан лучшим бойцом клана буд. Но он самец, а самцы буд не любят быть альфами. На роли альфы оказалась я, даже не успев сама сообразить.

— Я не хотела сказать…

— Я доверяю тебе быть лидером почти всегда, — перебил он. — Только с некоторым условием: когда я буду настаивать всерьез, ты будешь слушать.

— Договорились, — выдохнула я.

«Казино», главная база Народа в Атланте, занимает ту огромную территорию, где когда-то размещался Купол Джорджии. Архитекторы Народа взяли за образец Тадж-Махал и увеличили этот образец вдвое. Чисто-белое в свете дня, «Казино» будто плывет над асфальтом, поддерживаемое на плаву сверкающими струями бесчисленных фонтанов вдоль стен. Стройные башни тянутся на головокружительную высоту, обступив затейливо украшенный центральный купол. Их соединяют элегантные переходы, эфирное плетение паутины или резьба по слоновой кости, сделанная искусным художником. Резные центральные ворота всегда открыты, а в сторожевых будках и у военных машин на толстых стенах всегда выставлен полный караул.

Я припарковалась на боковой стоянке и толкнула Рафаэля, чтобы отложил книгу Кейт.

За сто ярдов от ворот мы оба, не сговариваясь, остановились. По парковке тошнотворными миазмами расходилась вонь нежити. Ее никакими словами не опишешь, но если хоть раз услышишь этот запах, не забудешь. Резкий кожистый, сухой запах, определенно запах смерти, но не разложения — запах сухожилий и мускулов, обернутых мерзкой, отвратительной магией.

Меня чуть не настиг рвотный спазм. Рафаэль остановился, я последовала его примеру.

Когда-то я проходила акклиматизационный тренинг для привыкания к запаху и присутствию вампиров. Но одно дело — смотреть на одиночного вампа, которого крепко держат на цепи за двадцать ярдов от тебя, совсем другое — идти в логово, где их больше трех сотен.

Мы прошли через двери, где стояли двое близнецов-часовых, одетых в черное и вооруженных зловеще изогнутыми ятаганами, и оказались среди моря игровых автоматов. Воздух звенел какофонией гудочков и колокольчиков, вспыхивали огни. В маниакальной радости кричали посетители, кто-то смеялся, кто-то изрыгал проклятия. Почти половину автоматов переделали так, что электричество им не было нужно. Так что даже в период вспышки однорукие бандиты будут все так же быстро и беспощадно высасывать деньги из чужих карманов в сундуки Народа. Исследования некромантов стоят недешево.

Мы остановились перед столом клерка в деловом костюме. Я представилась, показала удостоверение Ордена, объяснила, что мне нужно видеть Гастека Молодой человек, представившийся как Томас, быстро нацепил на лицо улыбку.

— Мне очень жаль, мэм, но он невероятно занят.

— Скажите ему, что я пришла от Кейт Дэниэлс.

У Томаса глаза стали большие-пребольшие. Он постучал по интеркому, что-то туда прошептал, кивнул нам.

— К сожалению, он в конюшнях и прямо сейчас выйти не может. Но он с нетерпением ждет встречи с вами, и очень скоро вас к нему проведут.

Мы подошли к зоне ожидания у стены. Нас ждал ряд стульев, но мне как-то не хотелось садиться. Такое было чувство, что мне на груди нарисовали мишень, и десяток невидимых снайперов держит меня под прицелом.

Губы Рафаэля изогнулись в странной улыбочке. Не зная его, можно было подумать, что это рассеянная улыбка человека, погруженного в свои мысли. На самом деле она означала, что у Рафаэля сейчас не было других желаний, кроме как выхватить ножи и все тут вокруг изрубить в котлету. Он ничего такого не сделает, если его не спровоцировать, но если уж спровоцировать, остановить будет невозможно. Стая и Народ представляют две стороны одной и той же монеты власти: из всех гражданских объединений в Атланте эти мощнее других. Они поделили между собой город и на территории друг друга не лезут, понимая, что в случае конфликта битва будет долгой и кровавой и обойдется недешево. Победитель будет ослаблен так, что тоже долго не проживет.

Но в той же мере, в которой они стараются друг друга не провоцировать, обе стороны считают благоразумным на всякий случай показывать оппоненту зубы — и Рафаэль этого этикета придерживался.

В дверях показался вампир — женщина. При жизни, наверное, она была чернокожей, а сейчас несколько полиловела. Иссохшая, лишенная волос, будто связанная из веревок и дощечек, она уставилась на нас голодными глазами. С механической точностью открылся рот, и раздался голос ее навигатора:

— Здравствуйте. Меня зовут Джессика. Добро пожаловать в «Казино». Мастер Гастек просит передать свои глубочайшие извинения. Он занят делом, которое невозможно отложить, но дал мне инструкции отвести вас к нему. При всем искреннем сожалении о причиняемом дискомфорте, я вынуждена попросить вас оставить здесь все огнестрельное оружие.

Этого еще не хватало.

— Это почему?

— Во внутренних помещениях находится очень много тонкой и зачастую невосстановимой аппаратуры. У наших гостей иногда бывает резкое обострение чувства опасности и дискомфорта от присутствия вампиров, особенно же при посещении конюшен.

— Я спросил почему, — напомнил Рафаэль.

— Бывали инциденты, когда наши гости случайно разряжали оружие. Мы не просим вас сдать холодное оружие — только огнестрельное. Боюсь, что это правило обойти невозможно. Еще раз — мои глубочайшие извинения.

— Хорошо, я сдам, — сказала я, кладя на стол пистолеты.

Без них я сама себе казалась раздетой.

— Благодарю вас. Будьте любезны, за мной.

Вслед за этим созданием мы прошли по богатому коридору на лестницу, по ней, вниз, вниз, вниз, подальше от дневного света, к искусственному электрическому освещению. Вампирша пригибалась все ниже, шла уже на четвереньках и так тихо, что это казалось нереальным. Наш путь вился по лабиринту полутемных туннелей, иногда прерываемых случайной электрической лампочкой или темными футовой ширины щелями в потолке.

— А минотавр в этом лабиринте будет? — буркнул почти про себя Рафаэль.

— Лабиринт построен как средство безопасности, необходимое для правильного содержания, — ответил голос навигатора изо рта вампира. — Вампиры, лишенные навигатора, подчиняются инстинкту. Когнитивных возможностей для передвижения по туннелю им не хватает. В случае массового побега туннели сыграют роль буферной зоны. В потолках установлены прочные металлические решетки, выпадающие по тревоге. Они разделяют вампиров на группы, которыми уже куда легче управлять, и минимизируют ущерб от междоусобиц, вызванных жаждой крови.

— И как часто случаются у вас такие побеги? — спросила я. Вонь нежити стала почти невыносимой.

— Никогда. Сюда, пожалуйста. — Вампирша подползла к ярко освещенной двери. — Осторожнее, смотрите под ноги.

Мы вошли в просторное помещение и спустились на десяток ступенек к полу. С потолка бил резкий свет, озаряющий каждый дюйм пространства. К середине подземного грота вел узкий коридор, стены которого образовывали тюремные камеры. В каждой камере шесть на шесть футов сидел вампир, прикованный за шею к стене. Цепи были толще моей ляжки. Глаза вампиров горели неутолимой жаждой крови. Они не подавали голоса, не издавали ни звука, они только смотрели на нас, натягивая цепь при нашем проходе. У меня на загривке все волоски встали дыбом. Моя тайная личность где-то в глубине собралась в тугой ком, глядя на них в ответ и готовая прыгнуть при малейшей возможности.

Коридор оборвался круглой платформой, от которой отходили другие коридоры, как спицы от ступицы. На платформе стоял Гастек. Это был мужчина среднего роста, худощавого сложения. Светло-каштановые волосы отступили назад, оставив залысины, и внимание прежде всего привлекали его глаза: темные, со взглядом таким острым, что, кажется, может до крови порезать. Одет он был во все черное — от сшитых по мерке брюк и до рубашки с длинными рукавами — с расстегнутым воротом и рукавами, аккуратно закатанными до локтей. Но если у Рафаэля черный был цветом агрессивным, вызывающим, то у Гастека — сдержанным, неофициально-деловым, просто отсутствием цвета, а не выражением позиции.

Он посмотрел на нас, коротко кивнул и вернулся к трем молодым личностям, стоящим сбоку рядом с консолью. Они были в одинаковых черных брюках, серых рубашках и темно-фиолетовых жилетах. Подмастерья. Повелители Мертвецов на обучении. Один из троих, высокий рыжий юноша, был очень напряжен и стоял, сжав руки в кулаки. Он смотрел прямо перед собой, в клетку, где сидел на конце своей цепи одинокий вампир.

— Ты готов, Дантон? — спросил Гастек.

— Да, мастер, — ответил рыжий, стиснув зубы.

— Отлично. Действуй.

Вампир дернулся, будто его хлестнули голым проводом.

— Легче, — подсказал Гастек. — Помни: без страха.

Кровосос сделал два медленных шага назад. Голод в рубиновых глазах слегка потускнел. Провисшая цепь лязгнула об пол.

— Хорошо, — сказал Гастек. — Мария, можешь разблокировать клетку.

Женщина-подмастерье с длинными черными волосами набрала на консоли команду, дверь клетки поползла вверх. Вампир стоял неподвижно.

— Сними ошейник, — скомандовал Гастек.

Вампир расстегнул ошейник.

— Подай его вперед.

Вампир осторожно шагнул вперед. Еще шаг…

Глаза твари полыхнули жаждой крови, как два раздутых угля. Дантон вскрикнул, кровосос бросился на нас, разевая челюсти, глаза его горели. Когти рванули платформу.

Нет пистолета!

Я бросилась вперед, выхватывая нож, но Рафаэль опередил меня — занес нож, описав точную дугу. И остановился, не нанеся удара.

Вампир застыл. Просто застыл, окаменев, одной когтистой ступней касаясь пола, остальное все в воздухе. Нож Рафаэля завис примерно в дюйме от горла нежити.

— Великолепная реакция, — одобрил Гастек. — Оборотень?

Рафаэль молча кивнул.

— Приношу свои самые искренние извинения, — сказал Гастек. — Сейчас его пилотирую я, так что он больше нам не доставит хлопот.

Вампир отпрыгнул, приземлился у ног Гастека и обнял пол, прижимаясь лбом к камню. Лицо Гастека было совершенно спокойно. Просто безмятежно.

Рафаэль шагнул назад, нож исчез в ножнах на поясе.

Дантон на платформе рухнул кучей, тихо постанывая, пуская ртом клочья белой пены. Из бокового коридора показалась бригада медиков с носилками, тут же положили Дантона на носилки и пристегнули.

Двое подмастерьев смотрели на него, пораженные ужасом.

— Вы можете идти, — сказал им Гастек.

Они исчезли.

— Опозорились, — тихо сказал Гастек.

— Что с ним случилось? — спросила я.

— Страх. Контакт с разумом нежити, хотя для некоторых отвратителен, но при правильном выполнении совершенно безвреден. — Вампир развернулся, встал и выпрямился. При жизни он был высоким, но теперь передвигался на четвереньках. И все же он стоял прямо, как стрела, вероятно, страдая от боли, но глядя прямо в глаза Гастека. Повелитель Мертвецов внимательно смотрел в две точки красной ярости. — Однако страх контакта может привести к страшным последствиям — как вы только что видели.

Вампир рухнул на четвереньки.

— Наверное, нам лучше будет продолжить этот разговор у меня в офисе, — сухо улыбнулся Гастек. — Прошу вас.

Я пошла рядом с ним, Рафаэль справа от меня, вампирша — слева от Гастека.

— Пилотирование вампира подобно катанию на большой волне: надо оставаться наверху, или она завернется гребнем и утащит тебя в глубину. К сожалению, Дантон позволил себе утонуть. Если ему посчастливится, он сохранит достаточно когнитивных способностей, чтобы самостоятельно есть и совершать гигиенические процедуры. Если не повезет, проведет остаток жизни как растение. Могу я предложить вам кофе?

Вампирша убежала вперед.

— Нет, спасибо. Когда я вижу, как у человека идет пена изо рта, это закорачивает у меня в мозгу цепи жажды и голода.

Меня потрясло то, что случилось с Дантоном, но я знала, каковы контракты у Народа. Все произошедшее закону не противоречило. Ученик, приходящий в Народ, подписывает отказ от собственной жизни.

— Еще раз прошу прощения. Я мог бы отложить испытание, но Дантон уже дважды от него уклонялся, посмев перед этим бахвалиться, как он отлично справится. Демонстрации необоснованного самовосхищения я терпеть не намерен, и испытание должно было пройти, как запланировано. Это редкий случай — обычно ученик проваливается без такой мелодрамы.

Мы поднялись по лестнице и пошли путаницей коридоров, пока Гастек не открыл дверь какой-то комнаты. Просторное помещение напоминало скорее гостиную, нежели офис: полукруг секционированного дивана теплого красного цвета, простой письменный стол в углу, книги на полках. Слева находилась дверь в кухоньку, и какой-то вампир там уже смешивал коктейли. Справа из окна от пола до потолка открывался вид на конюшни.

— Садитесь, прошу вас.

Я выбрала себе место на диване, Рафаэль сел рядом, Гастек напротив. Вампир втерся в комнату и протянул Гастеку «эспрессо». Повелитель Мертвецов рассеянно улыбнулся и с явным удовольствием сделал первый глоток. Кровосос плюхнулся на пол у его ног. Движения его были так естественны, а Гастек держался так свободно, что приходилось все время себе напоминать: даже самые мелкими движениями вампира управляет Повелитель Мертвецов.

— По-моему, мы встречались, — сказал Гастек. — В кабинете у Кейт. Вы держали под прицелом моего вампира.

— Вы выразили сомнения насчет моей реакции.

— И она произвела на меня неизгладимое впечатление. Вот почему я просил вас разоружиться.

— Вы ожидали, что ваш ученик провалится?

— Совершенно точно. Этот вот вампир оценен в тридцать четыре тысячи пятьсот долларов. Неэкономично было бы создавать положение, при котором он получил бы в череп дюжину пуль.

До чего же он хладнокровен. Холоден.

Гастек отпил кофе.

— Насколько я понимаю, вы пришли просить об услуге, которую я задолжал Кейт.

— Да.

— Кстати, как она?

Что-то в этом совершенно обыкновенном голосе, которым был задан вопрос, заставило меня чуть оскалить зубы.

— Она поправляется, — ответил Рафаэль. — В качестве Друга Стаи она пользуется Защитой Стаи.

Он пока что держался очень тихо, и я знала почему. Все, что им будет сказано, может быть и будет использовано Народом против Стаи. Поэтому он высказался максимально кратко, но так, чтобы не осталось неясностей.

Гастек тихо засмеялся:

— Могу вас заверить, она вполне может сама себя защитить. На любую агрессию она отвечает ногой в лицо. Кстати, правда, что она во время Полуночных игр сломала красный меч, насадив себя на него?

У меня в голове зазвенел сигнал тревоги.

— Я не помню, чтобы это было именно так, — соврала я. — Насколько мне помнится, участник команды противника хотел ударить этим мечом. Кейт перехватила удар, и когда он попытался высвободить клинок, сам об него поранился. Меч разбила кровь из его руки.

— Понимаю. — Гастек допил кофе и протянул чашку вампиру. — Так что я могу для вас сделать?

— Я бы просила вас ответить на ряд вопросов. — А формулировать их надо было очень тщательно. — Наша беседа конфиденциальна. Я прошу вас ни с кем ее не обсуждать, кроме как в тех случаях, когда этого потребует закон.

— Я с радостью это сделаю, если только ваши вопросы будут в рамках условий исходного соглашения.

Соглашение указывало, что он не будет делать ничего, что могло бы нанести вред ему лично, его подвластным или же Народу в целом.

— Знакома ли вам местность, именуемая Скребка и находящаяся к западу от Ред-Маркет?

— Да.

— Верно ли, что Народ регулярно патрулирует большую территорию города, прилегающую к «Казино»?

— Да.

— Проходят ли какие-либо маршруты патрулирования через Скребку?

— Нет.

Значит, вампир не был наблюдателем Народа.

— Проводит ли, насколько вам известно. Народ какие-либо операции на Скребке?

— Нет.

— Знакомы ли вы с греческим язычеством?

Я смотрела внимательно, но он совершенно не показал, что вопрос был для него неожиданным.

— Мои знания довольно ограничены — рамками, обычными для большинства образованных людей. Назвать себя экспертом не мог бы никоим образом.

— С учетом предыдущего вопроса, как бы вы определили понятие «тень»?

— Нематериальное явление, представляющее собой суть недавно умершего индивидуума, лишенная тела «душа», если хотите. Чисто философское понятие.

— Если бы вы встретились с тенью, как бы вы объяснили ее существование?

Гастек отклонился назад, переплетя длинные пальцы.

— Призраков не существует. Все «духи», «погибшие души» и так далее — суеверия. Чтобы существовать в нашей реальности, индивиду нужна материальная форма. Поэтому, встретившись с тенью, я бы решил, что это либо фальшивка, либо посмертная проекция. Бывает, что к индивидам с магическими способностями смерть приходит медленно, поскольку даже когда тело перестает функционировать и наступает клиническая смерть, магия поддерживает существование разума в течение продолжительного периода, хотя его носитель фактически уже мертв. И вот некоторые могут в таком состоянии проецировать собственный образ, особенно если им ассистирует опытный некромант или медиум.

— Фольклор, — продолжал он, — полон примерами подобного феномена. Например, в одной из сказок «Арабских ночей» описывается мудрец, которому отрубили голову и положили на блюдо. Эта голова узнавала людей, которых мудрец знал при жизни, и была способна говорить. Но я увлекся.

Он наклонил голову, приглашая задать следующий вопрос.

— Известны ли вам некроманты, не связанные с Народом, которые способны на навигацию и которые сейчас активно действуют в нашем городе?

Отвращение выразилось на лице Гастека, будто вдруг ему в ноздри ударил неприятный запах. Было видно, что отвечать на этот вопрос ему не хочется.

— Да.

— Укажите, пожалуйста, конкретные личности.

— Линн Моррисс.

Ничего себе! Паучиха Линн — одна из семи Первых Повелителей Мертвецов в Атланте. Все Повелители Мертвецов из Народа ставят на вампиров свое тавро. У Линн оно имеет вид стилизованного паука.

— Когда она покинула ваш Народ?

— Она прекратила членство в Народе три дня назад.

По словам Рафаэля, это и был день смерти Алекса Дулоса. Возможно, что совпадение, но я сильно в этом сомневаюсь.

— Еще она выкупила нескольких вампиров из своей конюшни, — по своей охоте добавил Гастек.

— Сколько она может пилотировать одновременно? — спросил Рафаэль.

— Трех, — ответил Гастек. — До четырех, когда в ударе. Больше — внимание распыляется, нет того контроля.

— Почему она вышла из Народа? — поинтересовалась я.

— Разочаровалась. Все мы стремимся каждый к своей цели. У некоторых хватает воли ждать, другие же, подобно Линн, теряют терпение.

— Как бы вы ее описали?

Гастек вздохнул:

— Точная, беспощадная, целеустремленная. Не была никем особо любима или же нелюбима. Делала свою работу, почти не требуя внимания.

— Что, по вашему мнению, заставило ее уйти из Народа?

— Я не знаю. Но это что-то очень серьезное, глубоко ее задевающее. Никто не уйдет без причины, бросив результаты пятнадцати лет тяжелой работы.

Я встала:

— От всей души благодарю вас за потраченное на нас время.

Гастек кивнул:

— Это я вас благодарю. Заключая соглашение с Кейт, я даже мечтать не мог, чтобы расплата оказалась такой легкой. Позвольте я вас провожу. — Вампир у двери отодвинулся. — И предостережение: если Линн Моррисс решила поставить свой новый дом на Скребке, я бы советовал вам не приближаться к нему. Она — блестящий оппонент.

— Планирует ли Народ какие-либо действия против нее?

— Нет, — ответил Гастек, улыбнувшись едва заметно. — В этом нет необходимости.

Выйдя на улицу, я сразу прыгнула в нашу машину. Скверна вампирской магии липла ко мне жирным дымом.

— Ощущение, будто вся перемазалась.

— Это как входишь в комнату после целого дня работы, залезаешь в кровать, и тут оказывается, что простыни вымазаны лубрикантом.

Я уставилась на него.

— Жуть до чего вонючим, — добавил он.

Привитая выучкой Ордена сдержанность мне изменила.

— Фу!

Рафаэль улыбнулся во весь рот.

— Я даже не буду спрашивать, было ли это с тобой. — Я завела машину. — Так это было с тобой?

— Да.

Фу!

— Где?

— В доме клана буд.

Фу!

— Я устал как черт, а ты же видела этот дом: сексом пахнет всюду…

— Даже слушать не хочу.

Я вырулила со стоянки.

— Так куда мы едем?

— К дому Паучихи Линн. Покопаемся у нее в мусоре, а если это ничего не даст, придется взламывать замок и проникать в дом.

Рафаэль нахмурился:

— Ты знаешь, где она живет?

— Да. Я знаю на память адреса всех Повелителей Мертвецов в этом городе. Мне кучу времени куда-то надо было девать.

Он прищурился, став невероятно похожим на джентльмена-пирата, героя моих любимых дамских романов.

— Что у тебя там еще в голове хранится?

— Разные мелочи. Помню первое, что ты вообще мне сказал. Вот когда перенес меня из телеги в ванну, где твоя мать должна была взяться за мое лечение.

— Наверное, что-то было очень романтичное, — сказал он. — Что-то вроде «Наконец-то ты со мной» или «Я не дам тебе умереть».

— Я лежала в ванне, истекая кровью, пытаясь сопоставить поломанные кости, и у меня гиеновые железы от боли опорожнились. И ты мне сказал: «Ты не волнуйся, у нас тут система фильтрации отличная».

За такое выражение лица никаких денег не жалко было бы.

— Не могло это быть первой фразой.

— Было.

Какое-то время мы ехали молча.

— Так насчет лубриканта, — сказал Рафаэль.

— Не хочу слышать!

— Однажды я его смывал с волос…

— Рафаэль, ты зачем так делаешь?

— Хочу, чтобы ты снова сказала «фу!».

— Да за каким чертом тебе это нужно?

— Чисто мужской импульс, неудержимый. Нужно — и все тут. Так вот, когда его смыл…

— Рафаэль!

— Да нет, погоди, дальше тебе понравится.

Когда мы подъехали к дому Паучихи Линн, мое терпение было на грани срыва.

Она жила в небольшом домике стиля ранчо, стоящем в стороне от дороги и скрытом за шестифутовым деревянным забором. Я открыла мусорный бак — в нос ударило облако едкой вони. Грязно, но пусто.

Рафаэль осмотрел забор, разбежался и перелетел, перевернувшись в воздухе как гимнаст. Я поступила более старомодно: разбежалась, прыгнула, схватилась за край, подтянулась и перелезла. Рафаэль достал пару отмычек и вставил их в замок. Дверь щелкнула, мы вошли в темный пустой гараж. Я проморгалась, приспосабливаясь к полумраку, и у меня включилось ночное зрение. У многих гараж похож на дворовую распродажу, попавшую под бомбежку. А у Паучихи в гараже царил порядок, все на своем месте, по стенам аккуратно развешаны инструменты и уборочный инвентарь. Пол чисто выметен. Вот если бы у меня был гараж, он бы точно такой был.

Дверь, ведущая из гаража в дом, была, как и следовало ожидать, заперта, и Рафаэлю пришлось десять секунд с ней повозиться. За ней оказалась отличная кухня загородного дома с утварью нержавеющей стали и новенькой фирменной мебелью. Идеально чистая раковина. Никакого запаха от выброшенного мусора.

И все запаховые метки старые. Ее не было дома уже два дня, не меньше.

— Интересно, — произнес Рафаэль.

Я подошла и встала рядом с ним.

На стене гостиной, как раз под картиной с изображением каких-то геометрических фигур, красовалась большая вмятина. Вокруг нее расходилось пятно. Ниже среди увядающих зеленых стеблей блестели осколки разбитого стекла, тускло подхватывающие свет из окон. Кто-то запустил в стену вазой.

— Какого она роста? — спросил Рафаэль.

— На два дюйма выше меня.

— Наверное, это она. Я бы попал куда выше.

Мы разглядывали пятно.

— Разозлилась, наверное, — сказала я.

— И еще как.

— Не любовное послание.

Рафаэль кивнул:

— Цветы белые.

Я втянула воздух, сортируя запахи пыльцы: едва заметный след белых лилий, легкий аромат гвоздики, сладкий запах львиного зева, сухость перекати-поля…

— Выражение сочувствия, — сказали мы одновременно.

Я присела над кучкой стеблей и стала перебирать ее. Пальцы наткнулись на влажный прямоугольник. Это оказался конвертик с логотипом: змея, оплетающая чашу. Надпись:

Клиника «Яркий свет», Колледж Чудотворцев Атланты.

Я открыла конверт и прочла вложенную открытку:

«Мои глубочайшие соболезнования. Бен Родни, ДМ, ДММ».

Доктор медицины, дипломированный медицинский маг.

Рафаэль нагнулся, постучал по открытке пальцем:

— Алекс был там пациентом, я знаю, что это такое. Когда они ничего не могут для тебя сделать, посылают тебе такой вот букет «Приведите свои дела в порядок».

— Она оказалась безнадежно больной?

— Похоже на то.

— Ну, хотя бы мы установили связь между ней и Алексом, — сказала я, глядя на открытку.

Мы осмотрели весь дом и в кабинете нашли ящик, набитый медицинскими записями. У Паучихи нашли болезнь Ниманна-Пика, тип «С». Прогрессирующее неизлечимое заболевание, поражающее селезенку, печень и мозг. Для нее стали трудными такие простые действия, как ходить или глотать. Начали слабеть зрение и слух, опустить или поднять глаза становилось невозможно. Вскоре ей предстояло оказаться узницей в собственном теле, а затем — смерть.

— Посмотри сюда, — позвал Рафаэль.

Я пошла за ним в библиотеку. Пол устилали открытые книги. Рафаэль поднял одну из них и прочел:

— …и Аид схватил Персефону и увез в своей колеснице в темное царство мертвых. Напрасно мать ее, щедрая Деметра, искала дочь повсюду. Одинокая, бродила по миру богиня урожая, одетая в рубище как простолюдинка, и в скорби своей забыла лелеять почву и взращивать всходы. Лишенные ее бесценных даров, увядали на стеблях цветы, деревья сбрасывали в трауре листву, и все, что было зеленым и живым, желтело и умирало. Пришла в мир зима, и возопили люди от голода. Даже золотые яблоки в саду Геры упали с обнажившихся ветвей священного дерева.

— Жизнеутверждающе. — Я посмотрела еще пару книг. — То же самое.

— А вот эта по-гречески. — Рафаэль поднял большой и пыльный том, показывая на страницу. Там было нарисовано яблоко.

— Значит, она одержима Аидом и яблоками. Что мы знаем про эти яблоки?

— Вот тут про одно из них, — ответил Рафаэль. — «Эриду, богиню раздора, единственную среди богинь не пригласили на свадьбу. Затаив злобу, снедаемая жаждой мести, она взяла золотое яблоко, написала на нем „каллистри“, что означает „прекраснейшей“ и подбросила пирующим богам. Вот так и началась Троянская война…»

— Ага, ловкий был ход. Но нам это не по теме. — Я поискала у себя в книге. — А вот одиннадцатый подвиг Геракла. Добыть золотые яблоки бессмертия из сада Геры…

Я запнулась и посмотрела на Рафаэля.

— Яблоки бессмертия, — повторил он. — Есть о чем подумать.

Я постучала по книге пальцами:

— Итак, что нам известно? Паучиха Линн смертельно больна. Она одержима мыслью о яблоках бессмертия, считая, что они ее исцелят. Она для неизвестных целей держит в заложниках тень Алекса Дулоса. Алекс был жрецом Аида.

— Аид похитил Персефону, дочь Деметры, богини урожая, правящей временами года. Это сказалось на яблоках бессмертия из сада Геры. Похоже «на гипотезу шести шагов» — от любого факта до любого другого. — Рафаэль полистал свою книжку. — Вот тут говорится, что эти яблоки — пища богов. Они вместе с амброзией дают богам вечную юность и бессмертие. Как ты думаешь, что будет, если эта зараза их съест?

— Ничего хорошего.

Нам обоим в период вспышки случалось иметь дело с теми, кто хотел уподобиться богам. Мне до сих пор кошмары снятся. По лицу Рафаэля я видела, что ему тоже не хочется повторять этот опыт.

— Нам придется проникать в тот дом. — Да — Рафаэль был мрачен.

Дом, охраняемый гигантским псом ада, окруженный электрической изгородью и защищенный сильным охранным заклинанием, а в нем нас ждут три вампира, и пилотирует их женщина, одержимая яростью и страхом смерти.

Хорошо, что я Бабахалку взяла.

Мы стояли, прислонившись к джипу, на самом краю территории Цербера, ожидая, чтобы магия схлынула из мира. Стоящий рядом со мной Рафаэль все еще был погружен в книгу греческих мифов и читал, поигрывая ножиком, рассеянно подхватывая пальцами конец, указывающий вниз. Острие, рукоять, острие, рукоять. Садилось солнце, заливая оранжевой кровью бледное небо. Я втягивала вечерний воздух, поглаживая свое великанское оружие.

Быть профессионалом — значит лелеять свой страх. С ужасом ты борешься, пока не укротишь его и не заставишь себе служить. Он обостряет чувства и реакции и помогает остаться в живых. Но страх, каким бы ни был уже укрощенным, душу тебе грызет все равно. Я не хотела входить в дом, набитый вампирами. Я не хотела, чтобы мог пострадать Рафаэль.

Я страшно боролась с собой, чтобы не влюбиться в Рафаэля, но это все равно произошло, и теперь, когда я с ним, когда я проснулась возле него, я понимала, что у нас есть что-то, очень маленькое и хрупкое что-то, чтобы сохранить которое я готова была прорваться сквозь сотню вампиров.

— Ты моя Артемида, — сказал Рафаэль.

Я заморгала.

— Яростная, суровая и прекрасная охотница, вечно чистая и непорочная.

Суровая? Скорее, стервозная.

— С непорочностью как-то не очень.

Он наклонился ко мне, погладил меня сзади по шее, и я почувствовала прикосновение к коже его зубов. У меня все нервы заплясали, напряглись соски, медленный и голодный огонь загорелся внизу живота.

Сладко-соблазнительно зазвучал в ухе шепот Рафаэля:

— Никто нас не видит. На мили вокруг — ни души. А ты краснеешь. Вот тебе и непорочность.

Улыбка его была — оживший грех. Я придвинулась поближе, прильнула к его груди, положила ему голову на плечо. Он застыл, удивленный, а я устроилась еще поближе, спиной ощущая тепло его тела. Он поднял руку, обнял меня за плечи. Сосредоточившись, я услышала ровное биение его сердца, сильное и чуть учащенное. Он тоже был неравнодушен.

— Если выберемся из этой передряги целыми и невредимыми, ты хотела бы переночевать у меня или лучше я у тебя?

— Что так, что этак, — ответила я тихо.

Полугодовой штурм моего замка оставил на броне Рафаэля заметную зазубрину. Мне долго еще придется его убеждать, что ему не нужно быть очаровательным, остроумным и сексуальным двадцать четыре часа в сутки. Отчасти я надеялась, что теперь, после секса, все как-то образуется само собой. Но пока что он все так же не уверен в себе, а я все так же сломана. Секс — это просто, а вот быть друг с другом — это посложнее.

Мы стояли, любуясь закатом.

Магия рухнула.

— Пора отобрать у этой стервы тень Дулоса.

— Ты понимаешь, что если мы правы и Церберу нужен его труп, то он пойдет за Дулосом, куда бы мы ни повезли его?

— Да. Но моя мать заслужила право на прощание.

Он разделся, застыл на миг, овеваемый легким ветерком, потом открыл рот. Оттуда донесся стон, сразу перешедший в рычание, от которого волосы дыбом, тело растянулось и стало мощнее, обросло твердыми мышцами. Кожа покрылась мехом. Рафаэль обернулся ко мне — глаза у него были дикими.

Я подняла Бабахалку, Рафаэль взял шестифутовую арматурину, которую вывернул из склона по дороге. И мы через расселины пошли к дому.

— Патроны размером с долларовую бумажку, — заметил Рафаэль.

— «Серебряные ястребы». Бронебойные, зажигательные, разрывные, серебром заряженные. Пробивают броню, поджигают, взрываются внутри цели, рассыпая серебряные дробинки. Бабахалка их двести штук в минуту выпускает.

Впереди раздался возбужденный рев и земля задрожала в ритме мощных лап.

— Пса они остановят? — спросил он.

— Заодно и узнаем. — Я подняла оружие. — Ну, Бобик! Бобик, ко мне!

Цербер вылетел из-за поворота и устремился к нам.

Я спустила курок. Визг очереди разорвал воздух, Бабахалка в руках прыгнула, ударив отдачей. Пули пробили Церберу грудь, рвясь к сердцу, брызнула кровь. Огромный пес ада сделал еще три шага, не зная, что смертоносный рой уже разорвал его жизнь в клочья, оступился, упал, покатился кувырком, остановился передо мной в пяти шагах дымящейся грудой.

— Хорошая пушка, — сказал Рафаэль.

Через пять минут мы оказались около изгороди под током. Рафаэль переплел пальцы и подставил мне ладони ступенькой. Я встала, оттолкнулась изо всех сил, и одновременно он меня подбросил вверх. Я перелетела изгородь, перевернувшись в воздухе, приземлилась. Бабахалка прилетела следом. Подхватив, я осторожно положила ее на землю. В тесных помещениях дома она слишком будет стеснять движения. Вытащила пистолеты — привычный двойной вес двести двадцать шестых в руках придавал уверенности. Рафаэль разбежался с палкой в руке и перелетел изгородь, ловко приземлившись рядом со мной. Бывают случаи, когда «Лик-5» оказывается кстати.

Мы подбежали к дому, и я прижалась к стене. Рафаэль ударил ногой в дверь, сорвав ее с петель — она с грохотом улетела во тьму. За ней открылась тесная прихожая. Справа находилась лестница на второй этаж, прямо — коридор, а за ним, через дверь, — гостиная, погруженная в сумерки. Спинами спящих зверей — громоздкая мебель.

В ноздри ударил тошнотворный запах нежити. Он пропитал ковры на полу, въелся в стены, и если бы у запаха был цвет, этот бы сочился маслянистыми черными каплями. И невозможно было понять, откуда он исходит.

И тут же к нему примешался совсем иной запах: резкая, больничная вонь бальзамирующей жидкости. Где-то в этом доме ждало нас человеческое тело.

Глаза привыкли к полутьме. Стараясь не шуметь, мы через прихожую прокрались в коридор.

И так медленно и верно, комнату за комнатой. В конце маршрута нас ждал вампир, и было у меня чувство, что он нас найдет раньше, чем мы его.

Пройдя две тесные пыльные комнатки, мы вышли в главную спальню. Старую мебель свалили кое-как возле стен. В середине на грязном вытертом ковре лежало тело Алекса Дулоса. Лодыжку трупа охватывала здоровенная цепь, закрепленная на загнанном в пол штыре.

Из сваленной в углу мебели на нас полыхнули два кровавых глаза.

Я выстрелила. Первая пара пуль пробила кровососу голову.

Он прыгнул.

Пистолеты, извергая пули и гром, следили путь вампира в воздухе.

Рафаэль бросился слева, и я успела поднять стволы на долю дюйма, когда он обрушился на вампира сзади. Кровосос обмяк в его руках — пули размолотили ему череп в кашу. Рафаэль схватил вампира за подбородок, обнажил ему шею. Мелькнул нож — и голова полетела в угол.

Я перезарядила оружие. Вампир был без пилота: слишком сумасшедшие были у него глаза, слишком прямолинейно он бросился, не учитывая, что нас двое. Паучиха отбыла, оставив нам вампира в презент.

Еще десять минут ушло на обследование дома. Он оказался пуст, как мы и думали. Я не ожидала, что она пожертвует еще одним вампиром.

Мы нашли генератор, и я отключила его, сняв напряжение с ограды.

Потом мы вернулись к телу. Алекс лежал на боку, брошенный на пол как грязная тряпка. Смерть лишила его тепла, но в лице еще оставались следы былого выражения: смеховые морщинки вокруг глаз, волевой подбородок, широкий и высокий лоб. Волосы абсолютно белые, длиной до плеч. Рядом с телом лежал какой-то небольшой зеленый предмет. Я подняла и посмотрела: игрушечная машинка. Странно.

Я сунула машинку в карман.

Надо было увезти его из этого ужаса. Рафаэль потрогал цепь, держащую тело за лодыжку, и отдернул руку. Сплав серебра и стали.

Цепь держала туго, и никто из нас не мог бы ее снять, не сжигая себе руки до костей. Сорвав обивку с ближайшего дивана, я обернула ею штырь и потянула.

Штырь даже не шевельнулся.

— Дай я.

Рафаэль схватился за стержень, жилы выступили на лице. Секунда — и стержень вылетел из пола. Рафаэль взвалил тело себе на плечо, цепь зазвенела следом — ей ничего другого не оставалось.

Поездка через город заняла у нас три часа. Мы ехали через развалины промышленных зон, оставив позади Атланту. Потом развалины сменились лесами, дорога стала ухабистой. Оба мы молчали. Труп, завернутый в одеяло и лежащий на заднем сиденье, не располагал меня к разговорам, а Рафаэль весь ушел в свои мысли.

Нас обвевал холодный ветерок. Большая, широкая ночь шевелилась запахами. Высоко в небе сияла звездная россыпь, безразличная к нам и нашим мелким заботам.

Через полчаса мы свернули на боковую дорогу, уходящую в густой лес. Грунтовое полотно вильнуло, и за поворотом открылся большой сельский дом. Дом буд. Обычно здесь кипит жизнь: лес патрулируют дозорные, ветер доносит безумный смех, и к нему примешиваются стоны и рычание сексуальной разрядки. Но сейчас все было тихо. Рафаэль объяснил, что все уехали, давая тете Би горевать в уединении, но до меня не дошло, пока я сама не увидела.

На крыльце нас ждала женщина — стояла, сложив руки под грудью. Полная, средних лет, волосы завязаны в пучок на макушке. Обычно довольное лицо изборождено морщинами заботы. Она была похожа на очень молодую бабушку, только что сообразившую, что школьный автобус внука опаздывает на десять минут.

Мы припарковались. Рафаэль выпрыгнул и бережно поднял тело Алекса. Белые волосы отчима рассыпались по мохнатой руке. Тетя Би молча смотрела, как монстр, который был ее сыном и моим возлюбленным, несет к ней тело ее любовника. Из чудовищной пасти выкатилось одно слово:

— Мама…

У тети Би задрожали губы, она прислонилась к столбу крыльца. Плечи затряслись, она закрыла рот рукой, на глазах выступили слезы. Но она даже не всхлипнула — стояла и плакала молча, со скорбью и страданием на лице.

А мне что делать?

Она — альфа буд. Альфы не… не проявляют слабости. Альфы не плачут.

А она просто женщина.

Я взошла на крыльцо, обняла ее.

— Давайте занесем его внутрь.

Секунду мне казалось, что она сейчас перекусит мне шею, но потом она молча кивнула, и я открыла дверь. Мы внесли его и уложили в задней комнате на стол, она опустилась в кресло рядом с ним. Рафаэль сел у ее ног, и она погладила его по голове.

Я вышла в кухню, заварила травяной чай и отнесла ей. Рафаэль уже вышел, и тетя Би оставалась одна. Лицо ее было мокрым от слез, глаза глядели на меня — и те же прежние были в них резкость и острота.

Она взяла чашку:

— Спасибо.

Я кивнула, не очень понимая, куда себя девать.

— Ты и мой сын сейчас вместе?

У меня внутри все сжалось, напомнив, что я — звереныш, а она — альфа буд.

— Да.

— Это хорошо, — тихо сказала она. — Ты мне всегда была симпатична. — Она глянула на Алекса. — И живите хорошо. Как мы жили.

Затопляя нас, нахлынула магия. Контуры тела заколебались в воздухе, из трупа вырвалось бледное сияние и соткалось в образ Алекса Дулоса. Он увидел тетю Би, и его голос был как шелест сухих листьев под ногами.

— Беатрис?

— Да, — тихо ответила она.

Я вышла на цыпочках.

Рафаэля я нашла снаружи, на крыльце. Слишком громоздкий в форме воина, чтобы уместиться в кресле, он сидел на полу. Узловатыми канатами пролегли по спине твердые мышцы. Длинные руки он сложил на коленях, когти на пальцах правой поблескивали при луне.

С виду — чудовище. Как и та, кто живет внутри меня.

Я села рядом.

— Если я умру, будешь меня оплакивать? — спросил он.

— Да. Но прежде я буду драться за твое спасение.

— Почему?

Я положила руку ему на мохнатое предплечье:

— Потому что мне хорошо, когда ты рядом. Не в одном сексе дело, не в одиночестве, тут что-то большее. Это даже как-то пугает. Может быть, поэтому я так долго упиралась.

Казалось, что лежащий перед нами газон уходит к горизонту, и каждая былинка блестела, отражая лунный свет. Вскоре прибежит Цербер, оставляя огромные дыры следов на идеальной траве.

— Как ты думаешь, будет у нас когда-нибудь такое, как было у них? — спросил он.

— Не знаю. Я думаю, они это вырастили за много лет. Нам еще работать и работать, но очень хочется попытаться. Когда я сказала, что ты мой, я говорила серьезно, Рафаэль. Хорошо это или плохо, но я ничего не делаю наполовину.

Раздались легкие шаги, открылась дверь.

— Он вас зовет, — сказала тетя Би.

У Алекса Дулоса оказался тихий и добрый голос.

— Мое время кончается, — сказал он. — Вы знаете миф об Аиде и Персефоне?

— Да, — ответил Рафаэль.

— Хорошо, это упрощает объяснения. Я — жрец Аида. Моя семья служит ему из поколения в поколение. Одна из наших обязанностей — поддерживать тайные святилища Аида. Они рассеяны по всему миру и скрыты. В период вспышек одно из святилищ беспорядочно выращивает яблоню, на которой растут плоды.

— Яблоки Геры, — сказала я.

Алекс повел рукой:

— Викинги называли их яблоками Идуна, русские — молодильными яблоками, а мы — яблоками Персефоны. Название не важно. Считается, что эти яблоки дают богам молодость и долгую жизнь. Когда их съест обычный человек, не имеющий дара Персефоны или иммунитета к нему, последствия бывают ужасны. Вот почему мы охраняем яблоню до тех пор, пока яблоки не созреют и не будут принесены в жертву Аиду. Ничего от них не должно остаться в нашем мире, и мой долг — проследить, чтобы все они были уничтожены. И вот этого я сделать не смог.

Мое тело похитила женщина, называющая себя Паучихой Линн. Она умирает и хочет получить яблоки. Она не должна их съесть. И это очень, очень важно: она не должна их съесть.

— Где Линн сейчас? — спросила я.

— Я думаю, она в храме. Том, что в лесу, за моим летним домом. Рафаэль, ты помнишь, мы там прошлым летом пикник устраивали.

Я посмотрела на Рафаэля.

— Это за лесом, граничит с нашей территорией. Не слишком далеко, — пояснил он. — А как она выяснила, где находится храм?

Тень Алекса вздрогнула:

— Я ей сказал. Она поняла, что не может заставить меня его выдать, и похитила моего племянника. Его родители в отъезде, и мальчик был на моем попечении. Я не мог допустить, чтобы ребенок достался вампирам.

Я вытащила из кармана зеленую машинку.

— Мальчик?

— Да, — подтвердил Алекс. — Это его игрушка. Рафаэль, я знаю: ты мне не сын, ты ничего мне не должен. Но я умоляю, прошу: не дай ей есть эти яблоки. Спаси мальчика. И что бы ты ни делал, не ешь их сам.

— Я это сделаю, — просто ответил Рафаэль.

— Святилище сторожит змей, но против вампиров Паучихи Линн он долго не продержится. Сними с моей руки браслет. Он настроен на охранное заклинание, которым огражден храм. У Линн хватит магии пробиться через него, но она после этого ослабеет, и ей будет нужно время, чтобы прийти в себя. А тебе — нет.

Дом потряс оглушительный рев. Цербер нашел нас.

— Он за мной, — улыбнулся Алекс. — Пора мне. Возьми браслет: он отопрет защиту и позволит тебе взять яблоки.

Рафаэль снял простое металлическое кольцо с руки трупа и надел на себя. Браслет едва охватил его запястье на две трети.

— Ты и правда идешь к Аиду?

— Не знаю, — ответил Алекс. — Но последние мои силы тают. Тело мое мертво, Рафаэль, я больше не могу за него держаться. Земля — место для живых, но не мертвых. И не оплакивайте меня: я жил полной жизнью и прожил ее хорошо. Я был удачлив, многие даже сказали бы — благословен. Жаль только, что я не прожил еще несколько дней, чтобы уничтожить яблоки самому, а не возлагать это бремя на тебя. Только об этом я жалею, а еще — о слезах твоей матери.

Тетя Би встала, взяла труп на руки и направилась к двери, мы следом за ней. Держа на руках Алекса, она вышла на газон. Что-то они с Алексом сказали друг другу, но мы не расслышали. Потом она опустила его на траву и отошла в сторону.

Зашелестели деревья. Играя мышцами, вышел из них гигантский пес, пошел по лугу, опустив к земле все три головы. Средняя понюхала тело Алекса и подняла его в воздух, сжав огромными клыками.

— Береги маму, Рафаэль, — донесся призрачный голос.

Тело вспыхнуло пламенем, огромный пес завыл и исчез.

Глаза Рафаэля блеснули при луне:

— Ты со мной?

— А кто ж еще прикроет твою мохнатую задницу?

— Я с вами, — сказала тетя Би.

Рафаэль покачал головой:

— Это наша работа.

Глаза ее вспыхнули красным — прелюдия к тяжелому взгляду альфы.

— Он не хотел, чтобы ты участвовала, — сказал ей Рафаэль. — Он просил меня, а не тебя. Ты нужна клану.

— Это наша работа, — поддержала его я.

Мы повернулись к ней спиной и пошли к джипу.

— Послушай, мы только что открыто ослушались твоей матери, которая еще и твоя альфа? — тихо спросила я.

— Выходит, так.

Я обернулась. Тетя Би стояла на крыльце с озадаченным лицом.

— Пошли быстрее, пока до нее не дошло.

Магия стояла высоко, Бабахалка была бы бесполезна. Взяв из джипа арбалет с болтами, я пошла за Рафаэлем в лес. Он перешел на бег — в форме воина он бежал невероятно быстро, и мне приходилось нажимать изо всех сил, чтобы не отстать.

Через полмили Рафаэль остановился.

— Магия высоко стоит, — сказал он тихо.

— Я знаю.

— Ты в этом виде медленнее. — Я бежала изо всех сил. Когда мы оба в образе человека, я быстрее. Но в образе воина он меня догонял. — Не успеваешь.

Я поняла, к чему он.

— Нет.

— Андреа…

— Нет!

— У нас мало времени. Там мальчик и с ним — не меньше двух вампиров. Мы даже не знаем, жив ли он еще.

У меня сердце билось громче молота:

— Ты не понимаешь. Я теряю над собой контроль, когда становлюсь ею.

— Прошу тебя, Андреа, — сказал он. — Мы теряем время.

Я закрыла глаза. Он был прав, мальчика надо спасать. Надо отобрать у Линн яблоки. Я должна…

Сорвав с себя одежду, я потянулась к той твари, что живет во мне. Она улыбнулась и выпрыгнула, потекла по рукам, по ногам, по спине, придавая мне силы. Кости вытянулись, мышцы раздулись, и я предстала свету, обнаженная.

У оборотней три варианта: человек, форма воина или животное. У меня только два: человек и тайная я.

Глаза Рафаэля вспыхнули красным, и он побежал.

Я подхватила арбалет — и бросила. Слишком длинные оказались когти, я с ним не управлюсь. Придется зубами и когтями.

Схватив игрушку, я зажала ее в кулаке.

Рафаэль виднелся вдали неясной тенью, и я бросилась в бег. И был он как полет, легкий и простой. Мышцы радовались работе, я летела прыжками, догоняя Рафаэля. И вместе мы мчались через лес, два гуманоидных кошмара, быстрые и ловкие, и едва слышен был наш шепот на ветру.

— Я тебя не вижу.

— А я не хочу, чтобы ты меня видел.

Нарочно выбирала такой путь, чтобы он видел лишь, как я мелькаю в листве.

— Не прячься, — попросил он.

Я не ответила.

Вдруг он вырвался из кустов, и прятаться мне было поздно. Он увидел меня всю: конечности, лицо — не зверя, не человека, груди…

— Ты прекрасна, — прошептал он, вихрем проносясь мимо.

— Ты извращенец.

— Идеальное сочетание человека и животного: пропорциональность, изящество, сила. Твой облик — это то, к чему мы стремимся. Что же тут извращенного?

— Я — человек!

— Я тоже. Тебе не нужно прятаться от меня, Андреа. Я считаю тебя красивой.

Никто: ни человек, ни оборотень, ни даже родная мать никогда мне не говорили, что животная форма может быть красивой. Внутри меня я-человек заплакала, закрыв лицо руками.

Мили так и мелькали, размытой тенью пролетел какой-то дом. Расступились деревья, прошелестели кусты — и мы вырвались на открытое место. Вспыхнула магическая защита, прозрачной стеной заграждая нам путь.

За ней сжался в комочек на земле темноволосый малыш, обняв коленки. Рядом с ним лежал мертвый вампир с раздробленным черепом. Слева умирала на траве неестественно огромная змея, обвив своими кольцами второго вампира. Шея вампира была сломана, позвонки раздавлены, и кровь заливала кольца змеи — чем сильнее она сжималась, тем больше крови хлестало на чешую.

А за ними кольцевая колоннада чистого белого камня окружала чахлый яблоневый саженец, и четыре желтых плода висели на ветвях. Пятый, с откушенным бочком, валялся на земле, рядом с рукой темноволосой женщины. Она лежала кучей на траве, и страшно растянутый живот вываливался из модных брюк.

Только не это!

Но она уже вкусила плод. Мы опоздали.

— Вот посмотри, что ты наделала. — К нам шел какой-то мужчина, не сводя глаз с Паучихи. — Я ведь говорил тебе, чтобы не смела прикасаться к яблокам.

Рафаэль зарычал, вздыбив шерсть на загривке.

Стоявший перед нами был высок и широкоплеч. Сила ощущалась в его фигуре, на лице выступила темная щетина. Он был одет в белую футболку, пару старых джинсов и желтые рабочие сапоги. На широких плечах болталась свободная фланелевая рубашка. Этакий старина Джо, которому не хватало только веранды с креслом-качалкой и стакана холодного чаю. Повернувшись к нам, он бросил:

— Привет!

Это казалось нереальным.

— Ты кто такой? — спросила я.

— Я Тедди Джо.

— Тот человек, который мне позвонил, что Рафаэль бежит от Цербера?

— Я звонил Кейт, — уточнил он. — А подошла ты. Браслет у тебя есть?

— Какой еще браслет?

— Браслет Дулоса. Он у тебя? — Тут он заметил браслет на руке Рафаэля. — А, это хорошо. Займемся делом.

Линн извивалась на траве, плача от боли:

— Что со мной происходит?

Тедди Джо посмотрел на нее:

— Ты сама это на себя навлекла.

Рафаэль прыгнул на него, сомкнув когтистые пальцы на горле. Браслет сверкнул сталью на предплечье.

— Ты что тут делаешь?

— Ну-ну, ты сперва вот на это посмотри и подумай. — Тедди Джо поднял руку. Рукав упал назад, открыв точно такой же браслет, но из золота. — Как видишь, мы с тобой на одной стороне.

Магия ударила по всем чувствам. Глаза Тедди Джо полностью почернели, фланелевая рубашка на спине лопнула — и в ночь прянули два исполинских черных крыла. Из браслета потекло пламя, соткалось в руке в пылающий меч.

— Танат! — пискнула Линн.

Ангел смерти схватил Рафаэля за запястье и сдавил. Рафаэль оскалил зубы и ударил Таната в горло.

У Линн задергался живот, и она взвыла, будто ее режут. Племянник Алекса вздрогнул.

— Стоп! — гаркнула я на дерущихся. — Тут за оградой ребенок в шоке, сцепленный с той дрянью, что готова выползти у Линн из живота! Рафаэль, ломай заклинание к чертям. Тедди Джо, клянусь тебе: если не отпустишь его немедленно, я тебе крылья пообрываю!

Они уставились на меня.

— Я кому сказала?!

Тедди Джо отпустил Рафаэля. Тот ткнул рукой в защиту, и золотая стена стекла вниз, открыв храм.

Я прыгнула внутрь, сгребла мальчишку в охапку.

— Слушай меня!

Он уставился на меня пустыми глазами — для него я была чудовищем.

Тогда я разжала кулак и показала ему машинку. Он осторожно ее тронул — я протянула игрушку ему.

— Я тебе ничего плохого не сделаю. Ты знаешь, где дом дяди Алекса?

Он кивнул.

— Так вот, беги прямо туда и не оглядывайся. Ладно?

Он сжал машинку в кулаке. Я поставила его на землю, и он пустился бежать.

— Какого черта ты тут делаешь? — спросил Рафаэль рычащим голосом у Тедди Джо.

Тедди Джо пожал плечами, качнув массивными крыльями.

— Пришел сделать все так, как надо. Я служу Аиду, как служил Дулос, только он — жрец, а у меня работа другая.

— И где же ты был до сих пор?

— Послушай, друг, я подчиняюсь правилам. Сам хотел бы появиться раньше и начать сносить головы, но мне пришлось сидеть на заднице ровно и ждать, пока кто-нибудь откусит от этого дурацкого яблока. Я тут вроде аварийного тормоза — вот почему выходит, что я на стороне добра.

Линн завопила.

— И вот оно, — объявил Тедди Джо.

Живот Линн разорвался, вывалилась скользкая зеленая масса, вскипела — и всосала в себя Паучиху. Такое впечатление, будто ее тело вывернулось наизнанку. Масса стала расти, все больше и больше, больше дома, больше Цербера. На ее поверхности выступила чешуя. Внутри клубилась магия, хлестала мне органы чувств, переводя их в режим форсажа.

Зеленая масса изогнулась, развернулась. На поляне оказалось огромное тело рептилии. Злобно клацали зубами три головы дракона, подергиваясь на длинных шеях.

Дракон понюхал ночной воздух и взревел.

Тедди Джо взлетел свечкой вверх и повис в воздухе — меч пылал маяком в ночи.

— Средняя голова — мне. Вы делайте что хотите.

Дракониха Линн резко обернулась, и я увидела ее глаза: холодная зелень, лишенная любых чувств, лишенная человечности. Что-то щелкнуло у меня внутри, мир затопила ярость, смывая способность рассуждать. Я была зла невероятно: она украла чужое тело, лишив подругу возможности его оплакать. Она пытала его призрак. Она похитила и терроризировала ребенка. Она заслужила смерти.

Тедди Джо размахнулся. Огненный меч прорезал шею как масло, и голова рухнула, оставив запах обугленного мяса. Обрубок задрожал, раскололся вдоль — и вместо старой головы появились две новых. Они бросились на Тедди Джо, клацая зубами.

— Гидра, будь она проклята!

Тедди Джо увернулся от зубов.

Я чуяла запах ее тела, ожидающего меня прямо под чешуей. Пальцы сжались в кулаки, язык облизал кончики клыков. Изнутри меня грела ярость, горячая и острая, такая желанная. Андреа, рыцарь Ордена, сегодня пусть поспит. Я сегодня — звереныш, дочь гиены.

Плоть дракона манила, упругая и гладкая, она змеилась передо мной, манила отведать.

Мир стал красным — и я бросилась.

Кровь. Рвать, когтями, кровь, еще, глубже, в мясо, в мясо.

Передо мной пульсировал огромный разбухающий мешок, я полоснула его, смеясь от обдавшей меня крови, и продолжала рвать. Вокруг меня тряслась влажная горячая краснота.

— Хватит!

Какая-то сила подхватила меня и отшвырнула в сторону. Пролетев по воздуху, я приземлилась на четыре лапы и бросилась на этого нового противника. Он сделал мне подсечку и с размаху уронил наземь. Из легких вышибло воздух, голова пошла кругом.

Медленно, не спеша, возвращалась реальность. Я лежала навзничь на траве, скользкая от драконовой крови. Пелена ярости постепенно рассеялась, и я увидала Рафаэля.

— Ты не ранен? — спросила я.

— Ничего смертельного.

Труп драконихи лежал на боку, и дюжина полусформированных голов раскинулись стеблями какого-то омерзительного цветка. В брюхе твари зияла дыра — как будто кто-то через нее прокладывал туннель. Рядом с ней стоял Тедди Джо и тяжело дышал, согнувшись.

— Это я сделала?

Рафаэль кивнул:

— Ты разодрала на части ее сердце. Это и было последней причиной смерти.

— Яблоки! — Я попыталась подняться — ноги не слушались.

Рафаэль помог мне встать.

— Что с тобой?

— Перестаралась.

На меня навалилась сонливость, мышцы стали ватными. Своей уродливой головой я ткнулась Рафаэлю в шею. Вся грязная и несчастная, и живот свело судорогой.

Если бы он меня не оттащил, я бы продолжала ее полосовать и рвать, пока не потеряла бы сознание.

Медленно, очень медленно до меня дошло: мы победили.

— Яблоками займусь я, — сказал Тедди Джо. — А ты отведи домой свою даму.

Рафаэль поднял на него глаза:

— Хороший был бой.

— Ага, — ответил Тедди Джо. — Неплохо поработали. Я тут живу неподалеку, в Уоррене, загляни как-нибудь. Пивка попьем.

Рафаэль понес меня прочь.

— Мальчика не забудь, — прошептала я.

— Не забуду. Мы заберем мальчика, забросим его к моей матери, и я отвезу тебя к себе. У меня есть садовая ванна. Отмоемся чисто-начисто, залезем в мою кровать и будем спать до полудня. Как тебе план?

— Идеальный, — ответила я, лизнув его в шею. — Рафаэль…

— Да?

— Я их убила. Тех буд, что мучили меня и маму. Я вернулась после Академии, вызвала их и поубивала по одному.

Он лизнул меня в щеку.

— Поедем домой. Со мной, — сказал он просто.

Я прижалась к нему:

— Тебе меня не выгнать.

Какая бы работа у тебя ни была, рано или поздно в ней найдется что-нибудь, чего лучше бы не было. Я вот свою работу люблю. И меч люблю, и крылья, люблю сносить головы злодеям, но летать в Саванну просто терпеть не могу. Каждый раз, сворачивая в эту сторону, до нитки промокаю под влажным ветром, дующим над низинами Южной Каролины. Он пробирает до костей, и становишься похожим на парашютиста в его идиотском костюме.

Я не сразу сумел найти нужный дом в предрассветном мраке — сарай сараем с дощатыми доской стенами и зеленой крышей. Ничего особенного, если не считать охранного заклятия промышленной мощности. Облетев по кругу, я почувствовал, что магическая защита снята: Кейт меня увидела. Оставалось только приземлиться, что я и сделал на дорожке перед крыльцом.

Кейт сидела на крыльце с книгой на коленях. Она довольно хорошенькая, смуглая, темноглазая и темноволосая. Даже несколько экзотическая. Выглядит так, будто родом не отсюда, но кто сейчас отсюда? Меч лежал рядом с ней, светло-серебряный. Я внимательно смотрел на ее глаза и на ее меч. Она иногда слишком быстро за него хватается.

— Я всегда знала, что не так с тобой все просто, Тедди Джо, — кивнула она на мои крылья.

— Взаимно.

Я чуял, как вокруг нее клубится магия. Слишком много тут скопилось силы. Куда как слишком. Впрочем, она ее отлично прячет.

— Как прошло?

Я пожал плечами.

— Виновного змея убили. Все остались живы, твои друзья невредимы. Думаю, они отпразднуют это дело в постели, когда отоспятся.

Она приподняла бровь:

— Они теперь вместе? Совсем-совсем?

— Мне так показалось.

У нее углы губ приподнялись. Смотри ты, какая у нее красивая улыбка! Кто бы мог подумать?

— У меня тут кое-что для тебя есть, — сказал я и показал ей сумку с яблоками.

Она закрыла книгу, отложила в сторону. Мелькнуло название: «Лев, царь кошек. Изучение прайда». Я протянул ей сумку, она усмехнулась:

— Не мог найти никого другого иммунного к бессмертию Персефоны?

— Так вы же на деревьях не растете. Эти чертовы штуки я пытался сжечь, но огонь их не берет.

— Потому что они предназначены для еды или для жертвоприношения. — Она взяла меч, отрезала кусочек и положила в рот. — Кислятина. Как ты думаешь, неделю продержатся? У меня гости намечаются в пятницу, я бы пирог из них сделала.

— Эти гости могут спокойно есть яблоки Персефоны?

— Этот гость может.

Я отметил про себя «этого гостя». Не знал, что здесь есть еще кто-то, иммунный к Дару Персефоны. Если бы мне надо было делать ставку, я бы решил, что это Властитель Зверей. Магия — забавная штука. Чем она старше, тем сильнее. Да, огневая мощь Аида — древнего сорта, но та магия, что раскинута вокруг Кейт, настолько старше, что я даже дернулся в первый раз, как ее ощутил. А Властителя Зверей я однажды видал. Он прошел мимо — и я чуть не задохнулся. Магия, исходящая от него волнами, была еще старше, чем у Кейт. Примитивная, первобытная — куда там простому оборотню. Такая, что можно комплекс заработать, завидуя. Вслух я сказал:

— За неделю, думаю, ничего им не сделается. Они же практически неуничтожимы.

Она взяла сумку:

— Спасибо тебе.

— Это тебе спасибо.

Я оттолкнулся от травы и ушел в небо. Вставало солнце, его лучи согревали мне крылья на обратном пути в Атланту. Ночь выдалась хлопотливая, и пора уже домой, попить кофейку и покормить собачек. Щенята у Цербера умилительные, но жрут в три горла, как не в себя.

Content

Илона Эндрюс
Магия скорбит