Файнберг Владимир Львович

Словарь для Ники

Владимир Файнберг

Словарь для Ники

Вступление.

Говоря с тобой, говорю с каждым, кто открыл переплёт этой книги.

Она построена так, что её можно читать хоть с середины. С любого места. Но лучше — с первой страницы.

Помнишь, в самом конце моего сочинения «Навстречу Нике» написано: «Как ты думаешь, о чём будет вторая часть этой Большой книги?»

Тогда тебе   —   моей дочке Нике было только три года. Я писал «навырост». Честно, как взрослой, ничего не утаивая, рассказывал о том, как Бог вмешивается в мою жизнь.

Окончив ту книгу, я и сам толком не ведал, какой будет вторая часть.

Но вот тебе исполнилось семь лет. Твоя макушка достаёт мне до сердца.

За годы, пока ты потихоньку взрослела, пошла в школу, я написал несколько совсем других книг. Пришлось многое пережить, о многом подумать.

Особенно   —   бессонными ночами. Все знают, что такое бессонные ночи, когда отчаяние особенно властно над нами. «Ночью страхи сильнее кажутся‑как говорила одна знакомая деревенская бабушка. — Рубаха близко, а смерть ещё ближе…»

Иногда я встаю, тихонько прохожу в твою комнату. Вглядываюсь во тьму.

Ты безмятежно спишь на боку, накрытая одеяльцем, положив сложенные ладошки под щеку, как примерная девочка.

Чем, кроме молитвы, я могу защитить тебя от притаившегося за стенами мира?

…Тайна воплощения человека на Земле не разгадана до конца. Откуда прибывают сюда наши души? Словно космонавт, направленный на неизвестную планету ты, пройдя период адаптации, делаешь первые самостоятельные шаги навстречу неведомым существами и стихиям.

Кроме симпатичных котят и жирафов, которых ты так любишь рисовать, тут существуют войны, людская злоба, болезни… Так получилось, что тут, на Земле, человеческое сообщество имеет свойство гипнотизировать каждого вновь прибывшего, сбивать с пути, навязывать свою волю.

Я не могу дать тебе карту этого мира, подробную инструкцию, как уберечься от гипноза, как вести себя в тех или иных обстоятельствах. Предвидеть их все невозможно.

Но кое‑что ты должна знать.

Бессонными ночами твой папа Володя задумал составить «Словарь для инопланетянина». Какими мы все здесь являемся.

А

АВАНГАРД.

Французское слово. Означает передовую воинскую часть.

Так именуются и те, кто считает себя самыми передовыми в литературе, в искусстве.

Обычно это шумная, малоталантливая шушера, вьющаяся вокруг одного–двух действительно выдающихся людей.

Так, футуризм дал Владимира Маяковского. Рядом с ним можно вспомнить разве что Хлебникова   —   смутного, не развернувшегося гения, который предлагал «вскипятить озеро вместе с рыбой, чтобы этой ухой накормить голодных».

На самом деле, Ника, настоящее искусство всегда авангард. Вот прочтёшь Гомера, Данте или «Дон Кихота» Сервантеса, увидишь картины древних китайских художников или работы Ван Гога   —   поймёшь, кто был и остался истинным авангардистом.

Настоящее искусство — особый способ познания человека, мира. Подобно астрономии или микробиологии, оно через как будто обычные вещи открывает непостижимую до конца тайну. В которой мы живём.

АВГУСТ ЯХЬЕВИЧ.

Не знаю, Ника, как ты объяснишь себе эту загадочную историю.

Примерно лет десять назад какой‑то человек узнал, что у меня растут орхидеи. Раздобыл номер телефона, напросился в гости.

Странен был этот звонок незнакомца. Странен оказался он сам. Странновато его имя.

Он пришёл вечером с пластиковым горшочком, из которого торчал росток очень красиво цветущей «тигровой» орхидеи одонтоглоссум гранде.

У меня такой не было.

— Вам. — Он сунул подарок мне в руки и принялся молча осматривать цветы, подсвеченные люминесцентными лампами.

В замешательстве я отправился на кухню заваривать чай, готовить угощение. И тут, представляешь, до меня доносится:

— Как это вы оставляете незнакомого человека одного в комнате?

…За чаем я смог внимательно его рассмотреть.

Потертость   —   вот какое слово всплывало в сознании при взгляде на гостя. Потертым был его чёрный изжёванный костюмчик с махристыми рукавами, потёртым было лицо с глубокими вертикальными морщинами, даже глаза   —   какие‑то тусклые, потёртые.

Даже имя.

— Август Яхьевич, откуда вы будете? — спросил я.

И услышал ответ:

— Из зеков. Отсидел восемнадцать лет за убийство.

Оказалось, его дождалась состарившаяся жена. Теперь он работал дежурным электриком на фабрике и на досуге разводил орхидеи.

— Найдется полметра медной проволоки? — спросил Август Яхьевич в конце чаепития, и я почувствовал, как удавка затягивается на моей шее. — У ваших ламп нет заземления. Может тряхануть током.

Он заземлил лампы, аккуратно прикрутив конец проволоки к батарее отопления.

С тех пор повадился ко мне приходить. О себе больше ничего не рассказывал. Молчать вместе с ним становилось все тягостней.

Если бы ты знала, как я уставал от бесплодных попыток рассказать ему о Христе, заинтересовать хоть чем‑нибудь!

Однажды он напугал меня тем, что притащил все оставшиеся у него орхидеи. Попил чаю с бубликами, которые сам же принёс.

И пропал. Навсегда.

Из его орхидей сохранилась лишь одна   —   та самая «тигровая». Разрослась. До сих пор роскошно цветёт.

«АВИАТОР».

В рассветных сумерках я выгребал на лодке к середине незнакомого водохранилища. Когда вдалеке проступила серая дуга плотины, вокруг забухали всплески. Широкие круги от них расходились по воде. Какие‑то крупные рыбины приступили к утреннему жору   —   охотились на мальков.

Я немедленно опустил якорь   —   тяжёлый трак   —   кусок гусеницы от трактора, и мне едва хватило верёвки, прежде чем он достиг дна. Нетерпеливо наживил на крючок здоровенного червяка, закинул удочку с красным поплавком. Накануне лодку с якорем, сразу после вселения в местную гостиничку, где стала постоем наша съёмочная киногруппа, мне снял напрокат наш администратор у кого‑то из местных станичников.

Пушечные залпы от всплесков продолжались. Я пытался ловить со дна, вполводы, почти с поверхности.

То ли это были судаки, то ли щуки, то ли окуни. Никто не прельщался моим червяком.

Другой наживки у меня не было. Спиннинга с блеснами не было. Я не знал, что делать. Решил сперва попробовать изловить какую‑нибудь маленькую рыбёшку, чтобы насадить её на крючок в качестве живца, для чего нужно было оставить на крючке лишь кусочек червя.

Только начал поднимать удочку, чтобы произвести эту операцию, как сзади послышался мерный плеск весел. Я оглянулся.

В приближающемся челноке сидел человек в мятой казачьей фуражке с красным околышем, в стёганом бушлате, из прорех которого торчали клочья ваты. Щетина, похожая на ржавую проволоку, покрывала его горбоносое лицо до самых глаз.

Ты бы испугалась.

Подгребя, он багром   —   палкой со стальным крюком на конце молча уцепил борт моей лодки, подтянулся со своим челноком вплотную.

— В чём дело? — я увидел, что он вынул нож и собирается перерезать верёвку моего якоря.

— Запретка водохранилища, — просипел он. — Отбираю лодку, а то плати штраф. Немедля!

— За что?! Я пока ничего не поймал.

Он поглядел на пустое дно моей лодки и крякнул от досады. — Вы кто, — инспектор? — спросил я.

— Инспектор… Что ж ты сюда с удочкой? Тут блесну надо вести. С шерстью вонючего козла. Поднимай якорь. Сейчас увидишь. — Он оживился. Суетливо достал со дна челнока, заваленного рыбой, фанерку с леской и блесной на конце. Возле тройного крючка было намотано что‑то мохнатое. — Распусти снасть во всю длину, держи конец в зубах и греби по–тихому. Так я и сделал.

Недвижно сидя в челноке, он следил за мной, словно горбоносая хищная птица. Минут через десять на блесну с шерстью козла поймались сначала судак, потом щука.

— Видал? — он на миг снял фуражку и взволнованно пригладил давно не стриженные, побитые сединой патлы. — Теперь будешь знать мой секрет: к блесне приматывай шерсть вонючего козла!

Это напоминание не отравило мне радости от улова, от того, что водная гладь заискрилась от лучей поднявшегося солнца.

— Тикаем к чёртовой матери! — сказал он, прислушиваясь к отдалённому рокоту двигателя. — Рыбохрана проснулась.

— А вы кто? — снова спросил я, сматывая снасть.

— Милиция Авиатором кличет… Не знаю, кто я. Понял? — он говорил много, быстро, как измолчавшийся человек. — Не знаю, откуда пришёл. Живу на Казаке. Зимой в землянке, летом в шалаше. Даже имени своего не помню… А с тебя хотел слупить денег на опохмелку. Дашь? Покажу у Казака места. Там можно и на уду. И нет запрета.

— Дам… Все же как это с вами случилось?

— Говорят, после армии… До сей поры на голове и ногах шрамы… Кто знает   —   откудова. Говорят, погон на мне оставался, с крылышками.

Казак был длинным, на несколько километров, лесистым островом, рассечённым протоками, в которых отлично ловились краснопёрка, линь и карась.

Иногда после рыбалки я навещал Авиатора в его шалаше. Приносил хлеб, выпивку. Вместе варили уху на костре.

Выяснилось, он понятия не имел о том, что существует смерть.

АВТОАВАРИЯ.

Такого нежного апрельского утра, скажу я тебе, не бывает нигде на свете, кроме как в Москве.

Вечером мне неожиданно позвонил из подмосковного дома в Семхозе Александр Мень, попросил встретить его на Ярославском вокзале к девяти утра и повозить по срочным делам. Я спустился на лифте с двумя вёдрами тёплой воды, вымыл свой «Запорожец», до блеска обтёр сухими тряпками. Даже колеса обдал оставшейся водой.

За двенадцать лет вождения автомашины я ни разу не попадал в аварию. Не лез на рожон, не пытался кого‑либо обгонять в потоке скрежещущих механизмов. Всё равно красноглазые светофоры останавливали и уравнивали нас всех   —   и меня, и какую‑нибудь зарвавшуюся иномарку. На зелёном кузове моего автомобиля не появилось ни одной вмятины. Даже царапины.

Я выехал заранее вместе с поднимающимся весенним солнышком. В опущенное окно с ветерком влетело отрывистое чириканье воробьёв, повсюду на газонах виднелась юная трава.

Уже совсем близко от поворота к площади трёх вокзалов остановился перед очередным светофором. Все машины справа, слева и сзади от меня тоже замерли. Улицу начали переходить люди. Среди них   —   офицер, влекущий за руку мальчонку детсадовского возраста.

И вдруг, представь себе, моя машина, брошенная вперёд резким ударом, замирает в сантиметре от не успевшего перепугаться мальца. Офицер подхватывает его на руки.

Выскакиваю наружу.

Зад «Запорожца» вместе с серединой бампера разворочен.

Перевожу взгляд на отползающую серебристую «Ланчу». Сзади неё тревожно сигналят другие автомобили.

— Она раззява! — кричит мне водитель из окошка тронувшегося грузовика. — Сняла ногу с тормоза, а сама стояла на скорости. Вот и долбанула!

Из «Ланчи» выныривает красотка в распахнутом меховом манто. В руке мобильный телефон. Вызывает автоинспектора. И одновременно ощупывает наманикюренным пальцем покорёженный передний бампер своей автомашины. Выпрямляется, ядовито шипит мне в лицо:

— Гад! Откуда ты взялся на своей тачке? — Понимает, что лучшая оборона   —   наступление. — Ты мне заплатишь!

Словно из‑под земли появляется тучный, перепоясанный портупеей автоинспектор. И я словно во сне вижу как она мгновенным движение сует ему заранее приготовленные деньги и как он, не таясь, запихивает их в карман.

Требует у меня документы.

Видит Бог, не я устроил аварию. Моей машиной чуть не убило ребёнка. Сейчас начнётся разбирательство, где меня сделают без вины виноватым. И вдобавок я опаздываю на встречу с отцом Александром.

— Взяточники! — вырывается из меня. — Оба болеть будете. До смерти!

Они цепенеют.

А я сажусь в машину и уезжаю, думая о том, что у меня нет денег на послеаварийный ремонт.

Вовремя подъезжаю к вокзалу. Вижу отца Александра стоящего на краю тротуара с перекинутой через плечо сумкой, улыбающегося. И в этот момент понимаю, что авария произошла со мной!

Всё, что через отца Александра пришло ко мне от Христа, оказалось забыто… Зачем я накаркал тем людям болезнь? Поддался гипнотическому мороку злобы, на миг подчинившему меня своей воле.

АВТОР.

Это правда, что каждый писатель всю жизнь пишет, в конечном итоге, одну и ту же книгу. Правда для всех.

Кроме Пушкина.

АДРЕС.

За всю жизнь у меня было четыре постоянных адреса.

В Москве — 2–й Лавровский переулок (до войны с фашистами), в Ташкенте   —   улица Руставели (во время эвакуации). Затем опять в Москве. Двенадцати с половиной лет я появился в коммуналке на улице Огарева, д. 5, кв. 50. А после сорок лет   —   тот адрес, по которому мы с тобой и мамой живём сейчас, на Красноармейской улице.

Переехав с Огарева на Красноармейскую, я долго не мог привыкнуть к новому району.

Прежде, на Огарева, я жил в самом что ни на есть центре Москвы. Я выходил на Тверскую (тогда улица Горького) словно в продолжение своего коммунального коридора.

…Улица Герцена, Манеж, Пушкинская площадь, Столешников переулок   —   все это была, так сказать, моя деревня. Бывали времена юности, когда я завтракал в закусочной «Марс» близ Центрального телеграфа, пил кофе в «Национале», записывал сочинённые во время ходьбы стихи, сидя на ступеньках возле колонн Библиотеки им. Ленина. Как‑то раз спал на скамейке Тверского бульвара рядом с Литературным институтом, где я учился. Ловил карликов и карасей на Патриарших прудах.

Даже теперь, глядя из того окна нашей квартиры, которое выходит на кварталы, уходящие за рубеж Красноармейской улицы, к так называемому Тимирязевскому лесу, я испытываю чувство, будто передо мной простираются чуждые, негостеприимные земли. Вообще не моя родная Москва, а нечто убийственно серое, обрекающее на одиночество и неудачу.

Не люблю там бывать. Оказаться в тех кварталах для меня всегда травма.

Кажется, за столько лет мог бы привыкнуть к серым переулкам, почему‑то всегда безлюдным, к небу, которое там почти всегда серое.

С каким же облегчением я выдираюсь оттуда обратно к нашему дому в районе метро «Аэропорт», прилегающего к оживлённому Ленинградскому проспекту. Который все‑таки является длиннейшим продолжением моей родной Тверской улицы.

АЗАРТ.

Я азартный. Ты, кажется, тоже. В меня. Ужасно не любишь проигрывать ни в «летающие колпачки», ни в домино.

Резким движением сметаешь шашки с доски, если видишь, что проигрываешь партию.

Азарт игрока   —   это когда очень хочется выиграть, победить судьбу. Особенно если играешь на деньги   —   в карты, на лошадиных бегах или в рулетку.

Всеми этими способами вытряхивания денег из собственного кармана я растранжирил в молодости ещё и невосстановимое количество драгоценного времени.

В конце концов все‑таки научился выигрывать на ипподроме. Как? Именно благодаря тому, что там царит сплошное жульничество.

Не лучшая лошадь первой приходит к финишу, а «тёмная лошадка». О чём заранее сговариваются жокеи и судьи состязаний. На том я и взломал всю их преступную «систему».

Спросишь, как все‑таки? Секрет. Никогда никому не скажу.

Периодически получая выигрыши, я постепенно стал ощущать, что из меня испаряется азарт.

Стало противно ходить на бега, как на работу.

Не знаю, поймёт ли меня кто‑нибудь.

Другой азарт рождался во мне. Совсем другой.

АЗИЯ.

Ее пространство на самом деле гораздо обширнее, чем кажется, когда смотришь на глобус или географическую карту.

Мне посчастливилось много раз скитаться по странам Азии. И должен тебе сказать, что ни в кишлаках, ни в мечетях, ни на базарах я не встречал плохих людей. Загадочно: чем беднее и необразованнее казались все эти хлопкоробы, скотоводы, погонщики верблюжьих караванов, тем более интеллигентными они по своей сути были.

Деликатные, немногословные, обожающие детей, они с родственным гостеприимством всегда и везде принимали меня   —   незнакомца, от которого никак не зависели, которого видели первый раз.

…Орлы, парящие над горными вершинами, миндаль, цветущий весной по склонам ущелий, сам настоянный на солнце и свежести ледников воздух, пронизанный вскриками стрижей и ласточек…

Еще мальчиком я впервые попал в Азию. Помню, ехал вечером на телеге — скрипучей арбе с двумя огромными деревянными колёсами   —   и был настолько захвачен зрелищем крупнозвездного азиатского неба, что престал погонять ослика.

Невдалеке от дынного ломтя месяца явственно было видно созвездие Большой Медведицы, похожее на огромный знак вопроса.

В тишине по обе стороны дороги говорливо бежала в арыках вода. Словно тщилась о чём‑то сказать…

АКАДЕМИК.

Мы с молодым таджикским ихтиологом Хамидом провели четыре дня на высокогорном искусственном водохранилище. Поднимались туда на белом «жигуле», и я мельком подумал: «Откуда у скромного работника Комитета по охране природы личная автомашина?»

Год назад к водохранилищу завезли цистерну с миллионом мальков форели, выпустили их в рукотворное море. С тех пор Хамид ночей не спал. Найдет ли форель себе пропитание? Не слишком ли ледяная вода? Не пожрут ли мальков другие, хищные рыбы?

Хоть браконьеров в этих диких безлюдных краях можно было не опасаться.

Ника! Ты почувствовала бы себя в зачарованном сне при виде зеркальной глади вод, со всех сторон защищённой от ветра отвесными скалами. С этих вершин сюда на водопой спускаются горные козлы и снежные барсы. Сам видел.

На маленькой моторке мы с Хамидом, нарушая первозданную тишину, избороздили всю многокилометровую акваторию, ловили специальной сетью форель, измеряли её, взвешивали и отпускали обратно.

Форель набирала вес, росла   —   прижилась.

Хамид, вольный хозяин высокогорного моря, за эти дни так привязался ко мне, а я к нему, что, когда мы спустились на машине из холодной страны гор на равнину, в жаркий азиатский город, он пригласил меня в гости. Захотел познакомить со своей женой — студенткой местного университета.

В воскресенье вечером я с удовольствием отправился к ним в гости из своей гостиницы. Адрес привёл в расположенный у самого центра тенистый парк, где были разбросаны двухэтажные коттеджи.

В одном из них меня ждали Хамид с юной женой Лолой. Ждал чудесный ужин.

Мне было хорошо с ними. Казалось, я знаю этих молодых людей всю жизнь.

Под конец ужина Лола внесла на подносе пузатый чайник с заваренным зелёным чаем, пиалушки, вазу с изюмом и миндалём. С края подноса на пол со звоном упали ложечки.

Из соседней комнаты с закрытой дверью послышался рык.

Лола опустила поднос на стол и кинулась в комнату, Хамид, изменившись в лице, подобрал ложки, шепнул:

— Проснулся её дедушка.

За дверью слышалась какая‑то возня, словно передвигали что‑то тяжёлое, перетаскивали мебель. Потом появилась Лола.

— Ой, извините! Дедушка хочет познакомиться.

Я глянул на Хамида.

— Говорил ему про вас, — умоляюще сказал он.

Я направился в комнату.

Там, заполнив своим телом стоящее у постели чуть покачивающееся кресло–качалку, восседал бабай в пёстром азиатском халате. Ноги его были окутаны пледом.

Я сел рядом у столика с тремя телефонами и кипой каких‑то старых журналов, ощетинившихся многочисленными закладками. На диске одного из телефонов бросился в глаза герб СССР. Подобные аппараты бывали только у членов правительства.

— Ты кто? Московский писатель? Что пишешь?

Бабай выслушал мой краткий ответ. С удовольствием изрёк:

— Не читал. — Потом подумал и вопросил: — А меня читал? — Нет. Вообще понятия не имею, кто вы такой.

— Стыдно приезжать в республику и не знать её академиков… У тебя есть деньги? Богатый?

— Нет.

— Вот видишь! Слушай, наши люди помогали Наполеону завоёвывать Египет. Слыхал?

— По–моему, это грузинская конница помогала.

— Наши тоже. — Он был явно сражён моей осведомлённостью, переспросил:

— Грузины? Какие ещё грузины?

— Мамелюки.

Бабай пожевал губами, прикрыл глаза оплывшими веками. Затем приподнял их и, устремив на меня магический, гипнотизирующий взгляд, изрёк, словно заклиная:

— Дам материал. Напишешь книгу о наших людях у Наполеона. Фамилия будет моя, деньги   —   твои. Аванс получишь сейчас.

— Несерьезно всё это, академик. — Встал, повернулся, чтобы выйти, вырваться из‑под гнетущего взгляда, самих звуков этого властного голоса.

И увидел в проёме раскрытой двери Хамида. Он стоял испуганный, как ребёнок.

— Извините, — шепнул он, когда я закрыл за собой дверь, — зависим от него, живём в этом доме…

АКВАРЕЛЬ.

Помнишь, в книге «Навстречу Нике» я рассказал о том, как старшеклассником держал в руках замечательный портрет работы Маяковского? Мог купить, страстно хотел купить   —   и не купил. Чтобы сохранились случайно оказавшиеся у меня деньги на побег в Одессу, к Черному морю.

С этого побега начались, что называется, «годы странствий». Одну зиму я прожил в Крыму, в доме–башне на берегу залива у вдовы поэта и художника Максимилиана Александровича Волошина.

Прошло изрядное количество лет.

И вот, представь себе: Москва, осень, моросит ледяной дождик. Я должен встретиться к одиннадцати утра с одним человеком в районе Октябрьской площади. А его всё нет и нет. Так и не появился.

В отсыревшем плаще и кепке бреду тротуаром. Чувствую, что подмёрз. Решаю зайти хоть вон в то кафе «Шоколадница», выпить чашечку кофе или шоколада. Но по пути, не дойдя до кафе, зачем‑то вхожу в антикварный магазин.

Здесь тепло. Горит электрический свет. Сверкают бронзовые статуэтки, золочёные рамы картин.

Скучные картины на стенах, скучные фарфоровые вазы на тумбах, слащавые статуэтки пасторальных пастушков и пастушек в застеклённых шкафчиках.

Внезапно глаз задевает что‑то родное. Подхожу ближе. На стене между картин небольшая акварель. В переливчатых водах окружённой холмами бухты отражаются перламутровые облака; страна холмов, моря, увиденная сверху…

Как ни описывай, не передашь первозданной тишины и гармонии, словно только что созданной Богом.

Я уже узнал эти места, где когда‑то бродил с моим другом, дворнягой Шариком. Уже догадался, кто автор бесценной акварели.

Продавщица подтверждает: «Да. Это работа Максимилиана Волошина».

И называет цену. Не фантастически большую, нормальную.

Но у меня в карманах и десятки не наберётся.

Уговариваюсь с продавщицей, что она до вечера, до закрытия магазина, акварель никому не продаст, дождётся, пока я вернусь с деньгами.

Представь себе, мне не удалось ни целиком, ни по частям назанимать в тот день необходимую сумму. Ну, не было тогда у меня хоть сколько‑нибудь состоятельных друзей.

Только через два дня, с утра пораньше, я появился в магазине с деньгами. Акварель, конечно, исчезла со стены. Была продана.

Так вот, Ника, что я тебе скажу: акварель навсегда осталась в моей памяти, несомненно, более яркой и свежей, чем если бы она привычно висела у меня в комнате.

Иногда мысленно вижу в том незабвенном, божественном пейзаже и себя с Шариком.

АКТЕР.

Он снимался не в моём фильме. Администрация киногруппы поселила меня   —   сценариста другой картины   —   в ялтинскую гостиницу, и мы оказались в соседних номерах. Нас, конечно, познакомили.

Он считался самым красивым артистом в Советском Союзе. Молодой, высокий, рослый, он, кроме природной красы, обладал ещё и каким‑то природным аристократизмом.

С моей точки зрения, актёр он был посредственный, но в те годы популярность его достигала популярности Гагарина. В качестве главного героя романтических историй он снимался из фильма в фильм. Фотографии с его изображением висели во всех киосках Союзпечати. Полчища женщин преследовали предмет своего поклонения повсюду. А одна, самая настырная, куда бы он ни поехал, каждую ночь будила его междугородным телефонным звонком. Шумно вздыхала в трубке: «Я… Это вся я…» И конец монологу.

Он фантастически много зарабатывал. Но всё казалось мало. Поэтому в паузах между съёмками и пьянством в ресторанах гастролировал по санаториям Крыма с платными выступлениями, завершавшимися показом фрагментов из кинофильма с его участием.

Однажды уговорил меня выступить с ним во всесоюзной здравнице «Артек». Раньше в этом месте отдыха привилегированных детей не бывал. Поэтому согласился из любопытства.

За нами прислали целый автобус, и мы вдвоём прибыли к вечеру в мир белых корпусов, обсаженных кипарисами, клумб, расчерченных дорожек, ведущих к морю мимо бесчисленных стендов с нарисованными пионерами, горнами, всяческими лозунгами, призывающими к учёбе, труду и борьбе за мир.

Выступление состоялось на открытой эстраде. Мальчики и девочки в аккуратной пионерской форме с красными галстуками, рассаженные на длинных скамьях, сначала чинно сидели перед нами, загипнотизированные строгим приглядом вожатых. Но вскоре, пробуждённые моими несколько хулиганскими стихами, очнулись и стали весёлыми детьми.

Затем я представил им знаменитого актёра, встреченного овацией. По накатанной колее он стал рассказывать о своих творческих успехах, нетерпеливо поглядывая на темнеющее небо, в котором показались первые звёздочки. Теперь можно было приступать к показу отрывков из фильмов на висящем сзади экране.

После этого нас попотчевали отнюдь не пионерским ужином с коньяком, уложили спать в гостевом корпусе. А утром заплатили за выступление денежки и отправили тем же автобусом на экскурсию в Гурзуф, где мы искупались, съели в приморском ресторанчике по шашлыку и осмотрели кипарис, будто бы посаженный Пушкиным.

Актеру подобное времяпрепровождение было не в новинку, а я поеживался… Не знаю, поймёшь ли ты меня, Ника… Чувствуешь себя подкупленным какой‑то страшной системой, которой ты отныне обязан с благодарностью прислуживать.

Я снова подумал об этом через несколько дней, когда воскресным утром был разбужен в своём гостиничном номере грохотом барабанов, взвизгами горнов, топотом сотен ног по ялтинской набережной и остервенелым скандированием.

Вышел на балкон и увидел колонны пионеров марширующих под руководством вожатых.

«Мы собрались здесь, в «Артеке»,

Представители страны,

Чтобы дать отпор проклятым Поджигателям войны!» — орали они свои «речевки», распаляя самих себя.

Кто их погнал в такую рань по улицам мирно спящей Ялты? Зачем? Какого рожна?

«Три–четыре, три–четыре,

Знаменосец впереди.

Это кто идёт не в ногу?

Нам с таким не по пути!»

— Страшное дело, — сказал я актёру, появившемуся на соседнем балконе.

— Идиоты! — зевнул он и добавил: — Гитлерюгенд.

Барабаны, горны и вопли удалялись в сторону порта, в прошлое, в мою память.

Несколько десятков лет я не видел этого актёра ни въявь, ни в кино. Поговаривали, что он спился и его стало невозможно приглашать на съёмки.

…Как‑то московским метельным утром он вдруг объявился по телефону, попросил о срочной встрече «по важному делу» и тотчас приехал.

Когда я шёл ему открывать, за дверью послышались дробные звуки чечётки. Так он сбивал налипший снег и только потом вошёл в квартиру.

— Вы не на машине? — удивился я.

— Жена давно не даёт садиться за руль, — с подкупающей откровенностью ответил он, сильно постаревший, но все такой же элегантный. — Ведь я алкоголик.

Выяснилось, жена, тоже известная актриса, решила подбить его заняться режиссурой. Супруги выпросили у руководства «Мосфильма» и Министерства культуры разрешение на постановку. Все‑таки он был «народный артист».

Теперь он спешно сочинял сценарий фильма, где конечно же должна была играть жена и конечно же он сам в заглавной роли героического спасателя из МЧС.

Мне было предложено стать соавтором в написании этой истории.

Не нужно было соглашаться. Но он так просил о помощи, так унижался, говорил, что для него это последний шанс вернуться в кино… Я согласился. Трижды в неделю с неизменной точностью аристократа   —   ровно к десяти утра он приезжал трезвый как стёклышко, бодро отбивал чечётку у двери.

В процессе нашей работы обнаружилось: он не знает жизни, самых простых вещей. Иллюзорный мир псевдоромантических советских фильмов, интрижки с воздыхательницами да пьянство   —   вот и весь жизненный опыт человека, чью красоту беспощадно использовало кино. А когда красота облезла — вышвырнуло.

Такова судьба большинства смазливых актёров во всём мире.

Я имел жестокость поделиться с ним этими соображениями. — Вы ещё не знаете, какова судьба актёра! — жалко вздохнул он. — А стоять пьяным после банкета на коленях перед унитазом и блевать желчью? А терпеть побои от жены за то, что перестал зарабатывать?!

Мы ещё не закончили сценарий, как он сорвался: пьяный, раззванивал начальству днём и ночью о том, что будет гениальный фильм.

Затею, спохватившись, прикрыли.

АКУПУНКТУРА.

В пособиях по иглоукалыванию — акупунктуре можно увидеть изображение найденной археологами древнейшей китайской статуэтки. Металлический человечек почти сплошь покрыт какими‑то взбухшими звёздочками.

Древние мудрецы утверждали, что это точная карта крупных и мельчайших энергетических центров. Индусы называют их чакрами.

На самом деле они не видны глазу. Не обнаруживаются и анатомически.

Существует система целительства самых разных болезней путём возбуждения этих центров золотыми или серебряными иглами.

Как большинство людей, я не очень‑то верил в эти восточные сказки.

Но, как‑то случайно попав в крайне неприятную компанию пьянствующих попов, мысленно перекрестился. И тотчас на моём лбу, груди, правом и левом плечах вспыхнули, горячо зажглись четыре точки.

С тех пор так оно и бывает всякий раз, когда мне приходится мысленно осенить себя крестным знамением.

Тут что‑то есть…

АКЦИИ.

К тому времени, когда у нас в России стал сменяться так называемый социализм на так называемый капитализм, я заимел относительно солидный денежный счёт в сберегательной кассе: восемь тысяч ещё вполне полновесных советских рублей.

Так случилось, что мне почти одновременно перевели в Сбербанк аванс за сценарий художественного фильма и гонорар за только что опубликованную книгу.

К счастью, половину денег я тут же истратил на неотложные нужды: сделал косметический ремонт квартиры, отдал в химчистку и в починку кое‑что из одежды, набил буфет и холодильник провизией, а также запасся на будущее тремя пачками писчей бумаги.

После завершения сценария я замыслил осуществить давний заветный замысел   —   написать роман «Скрижали». Тот, кто отважно затевает такого рода работу, должен знать, что её «надо кормить». То есть ты не имеешь права сдохнуть от нищеты и голода, по крайней мере пока её не закончишь. Движет суровая уверенность в том, что ты обязан донести до людей нечто очень важное. Если такой уверенности нет, нечего и браться за перо.

Последние четыре тысячи я оставил на сберкнижке. Хотя приятель советовал пока, не поздно, обменять их на доллары.

Мне претила повсеместно возникшая суетня вокруг денег, валюты. Кроме того, приятно было непривычное, пусть эфемерное ощущение некоторой надёжности: на книжке хранится аж четыре тысячи!

Недолго я чувствовал себя обеспеченным человеком.

Руководители киностудии, заказавшие мне сценарий, вдруг накупили в Сибири несколько буровых установок и переключились на добычу и продажу нефти за границу. Сценарий им стал не нужен.

«Ну и ладно! — подумал я. — Все к лучшему. Судьба уводит от второстепенного. Смогу приступить к главной работе».

И тут, едва поутру я расположился за письменным столом, мне позвонил известный интеллектуал, критик, либеральный деятель. Он был одним из первых, кому я подарил свой недавно опубликованный роман.

— Володя, выуже растратили гонорар за свою книгу? Не весь? Вы ведь знаете, как хорошо я к вам отношусь. Так вот, сегодня вечером у меня дома соберётся группа писателей. Только избранных, таких как вы. Мой брат   —   президент нового, солиднейшего банка   —   решил спасти сбережения некоторого количества по–настоящему творческих людей. Вам представится уникальная возможность приобрести привилегированные акции. Номинал каждой из них   —   тысяча рублей. А вам они обойдутся всего по семьсот! Каждая из этих акций будет приносить ежегодный доход. Сможете безбедно жить и работать. Сколько у вас денег?

— Четыре тысячи.

— Прекрасно. Сможете купить акции! И ещё останется… Учтите, рубль падает в цене, девальвируется. Акции же сохранят и приумножат ваш капитал. Итак, берите деньги и приезжайте ко мне в пять вечера.

…Этот неожиданный звонок, эта возможность получать ежегодный доход, возникающий неизвестно из чего… Эта бурная агитация…

Но мне ведь желали добра. Причисляли к избранным.

Мои последние подозрения испарились, когда, забрав деньги из сберкассы, точно в пять вечера я примкнул к обществу избранных.

Действительно, это оказались солидные, известные, уважаемые писатели. Больше всего уважающие, конечно, самих себя. Они не выпускали из рук свои портфели и атташе–кейсы, набитые сбережениями.

Избранных было человек двенадцать. Все говорили вполголоса. Царила атмосфера тайного заговора.

В гостиной хозяин предлагал всем чаю. В то же время два молодых, чрезвычайно учтивых банковских клерка по очереди приглашали будущих акционеров в кабинет; здесь производили изъятие денег, оформляли акции, шлёпали ни них печати.

Мне вручили пять красивых цветных бумажек. Теперь предстояло ждать целый год, чтобы получить прибыль. Так я стал акционером, поддавшись всеобщему сумасшествию.

Короче говоря, год я работал над своим романом. Поглядывая на календарь. Наконец, преисполненный нетерпеливых ожиданий, помчался на такси, отыскал роскошное здание банка, протянул в окошко кассы паспорт, акции…

И получил суммарную годовую прибыль   —   7 рублей 6о копеек.

Такси обошлось мне гораздо дороже.

Через год повторилось то же самое.

Вскоре по телевизору сообщили, что банк лопнул. Сотни тысяч акционеров разорились, а президент банка сбежал за границу со всем капиталом.

Как ты думаешь, ведал ли великий интеллектуал, подбивавший меня купить акции своего брата, чем все это кончится?

Вот в чём вопрос, как любил говорить Шекспир.

АЛЛИГАТОР.

В фойе во время антракта в цирке на Цветном бульваре к тебе подскочил бойкий бородач:

— Девочка, хочешь сфотографироваться с нильским аллигатором?

Я не успел вмешаться, как он уже усадил тебя на стул, водрузил на руки тускло–зелёного крокодильчика.

Тебе было три года. Я побоялся, что животное тяпнет тебя, но увидел: пасть крокодила заклеена прозрачной лентой скотча.

По окончании циркового представления я уплатил деньги, и мы получили фотографию.

Иногда, глядя на неё, я вспоминаю о вольно текущей реке Нил, о её поросших высокими пальмами островах, о белых цаплях, голенасто вышагивающих по отмелям.

Несчастный аллигатор с заклеенным ртом смотрит на меня с твоих рук, словно хочет о чём‑то спросить…

АЛЫЕ ПАРУСА.

Один человек, одинокий, с детства и до смерти бедствовавший, вымечтал сказку.

Человека с измученным лицом вечного узника звали Александр Грин.

Сказка называется «Алые паруса».

Это очень нежное, может быть, одно из самых нежных произведений мировой литературы.

Мама пересказала тебе эту историю. Скоро ты и сама прочтёшь.

А я, наверное, уже не смогу её перечитать.

С некоторых пор между мной и этим любимым произведением встала завеса пошлости. Повсюду стали появляться дрянные кораблики с пластиковыми алыми парусами. Сначала в витринах магазинов, потом в школах, в летних лагерях для детей, затем   —   на вывесках пивных. С экрана телевизора про алые паруса запели певицы. Жеманно закатывая глазки и зачем‑то вихляя задом, без конца орали припев: «Алые паруса! Алые паруса!..» Словно им в попу выстрелили.

Обратно к первоисточнику сквозь эту завесу дряни мне уже не пробиться.

Недавно увидел в морском заливе виндсёрфинг с алым парусом, рвущийся к горизонту. Даже сердце защемило.

АМФОРА.

Этот длинный сосуд с широким горлышком пролежал на морском дне среди обломков колонн несколько тысячелетий.

Рождались и умирали поколения людей. Землетрясения и войны потрясали землю.

Амфора покоилась на дне.

Когда подводными течениями изнутри вымывало песок, в ней селились осьминоги, называемые в этих краях октопусами. Снаружи к её стенкам присасывались колонии моллюсков.

Что хранили когда‑то в ней древние греки   —   неизвестно. Может быть, зерно, может быть, вино. Или оливковое масло. Как амфора очутилась на дне? Думаю, не в результате кораблекрушения. Иначе подобных амфор было бы вокруг неё много. А она лежала в одиночестве.

До тех пор, пока её не заметил, проплывая в акваланге, житель прибрежного городка. Ныряльщику стоило большого труда вытянуть из зыбучего песка тяжёлое женственное тело амфоры и в объятиях дотащить до дома.

Амфора высохла. Ее поставили в передней у порога. Всунули В горло трости II ЗОНТИКИ.

Прошли годы.

Волею судьбы в этом опустевшем старинном доме поселился я.

Каждый раз, выходя из дома, или входя в него, я видел амфору.

Однажды вечером, когда было особенно одиноко, я вытащил из амфоры зонты и трости, взял её на руки, перенёс в комнату и поставил на стол.

Обнял. Приблизил к глазам.

Разглядел узорчатые шрамы от присосавшихся когда‑то к её телу ракушек, полустёртую охру угловатого орнамента на крутых боках ниже горлышка и остаток какой‑то надписи, где можно было разобрать лишь одно слово   —   хронос. Время.

АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК.

Так или иначе, приходилось или подыхать с голода, или все‑таки заставить себя отыскать магазин, чтобы купить хлеб и другие продукты.

Всю ночь после прибытия на этот греческий остров я листал привезённый с собой из Москвы самоучитель и словарь английского языка. К утру я уже был уверен, что запомнил несколько десятков слов. В уме составлял из них необходимые фразы.

«Ай вонт ту бай уан батон брэд» — я хочу купить один батон хлеба.

Все же было страшновато выйти из предоставленного в моё распоряжение старинного пустого дома. Первый же день в чужой стране, где говорят на своём, греческом языке и уж конечно на английском, раз они каждое лето обслуживают туристов. В поисках магазина наугад спускался по крутизне улочки. Проклинал судьбу за то, что учил в школе не английский, а немецкий. Некоторые прохожие доброжелательно кивали мне. Один старик что‑то сказал. Невидимая стена отделяла меня от населения этого приморского городка.

«Ай вонт ту бай уан батон брэд», — все повторял я про себя.

Наконец заметил стеклянную витрину, где в плетёных корзинах навалом лежал хлеб. В глубине помещения за прилавком виднелся продавец в белой куртке.

Я робко отворил дверь магазинчика.

Кроме продавца там не было никого. Хмурый, усатый человек в очках вопросительно посмотрел на меня, задал какой‑то вопрос.

Я замер. Понял, что забыл свою фразу. И, чтобы скрыть замешательство подошёл к прилавку, стал рассматривать выложенные в вазах сухарики и пирожные, судорожно пытаясь вспомнить…

Мое молчаливое присутствие становилось всё более неприличным. Продавец забеспокоился, со звоном защёлкнул ящичек кассы, где хранятся деньги. Этот звук привёл меня в чувство.

— Ай вонт ту бай уан батон брэд… — произнёс я, с надеждой вперяясь в подозрительные глаза продавца.

Тот понял. Понял! Снял с полки, протянул батон. Хлеб был свежий, горячий. Чтобы не путаться в разговорах о цене, я подал ему крупную купюру, получил сдачу и вышел счастливый.

Ника! Учи, учи распространившийся по всему миру английский! Не зря мы с мамой снарядили тебя в школу с английским уклоном.

А вообще‑то мне больше по душе испанский.

АРЕСТ.

Да минует тебя чаша сия!..

Меня она миновала. Хотя, ни в чём не виноватого, в разные годы дважды допрашивали следователи на Лубянке.

Оба раза из меня вроде бы пытались выбить показания на двух человек, малознакомых, случайных в моей жизни. А на самом деле интересовались мной, поскольку я дружил с Александром Менем.

К счастью, тебе не понять с каким чувством я уходил, спускался широкой лестницей, после того как несколько часов

подряд мне то грозили, стуча вынутым из ящика письменного стола пистолетом, то льстили, то опять угрожали.

…Протягиваешь часовому подписанный на выход пропуск. Переводишь дыхание. Не за себя боялся. В те годы я жил с мамой и папой, старыми, больными. Если бы меня арестовали, они бы умерли от горя.

Умудренные опытом люди загодя приучили меня «чистить пёрышки». Это означало, что к обыску и аресту нужно быть готовым в любую минуту. Чтобы при изъятии бумаг и записных книжек там не могли найти опасные записи, номера телефонов подозреваемых в инакомыслии людей. Периодически всё это полагалось внимательно просматривать и сжигать.

Вот, что такое «чистить пёрышки».

Также полагалось помнить, что телефон может прослушиваться. Не только когда с кем‑нибудь говоришь, но и когда он просто стоит на столе, а ты беседуешь в комнате с друзьями. Конечно, бережёного Бог бережёт. Но жить в постоянном страхе… Однажды я удивительным образом почему‑то перестал бояться. Просто перестал бояться.

АРИЯ.

Мы были бедные родственники, они   —   богатые.

Раз в год мама заставляла меня, школьника, приезжать с ней к её троюродной сестре Анечке на день рождения.

Дверь всегда открывал муж Анечки — седой человек в костюме, со множеством орденов на пиджаке. На ногах его всегда красовались тапочки. Он был директором какого‑то крупного московского завода.

Из передней мы проходили в квартиру с красной мебелью, хрустальными люстрами и одним из первых в стране телевизоров.

Кроме нас, других гостей не было.

Мама вручала подарок величественной имениннице, и нас усаживали за накрытый стол. Директор завода тотчас водружал перед собой газету и набрасывался на еду. Мы же сперва произносили тосты.

В разгар пиршества включали телевизор, и я дивился появлению на его экране то черно–белого диктора, то черно–белого фильма.

— Как это они переносятся по воздуху сюда, в дом? — спрашивал я маму.

Муж хозяйки продолжал изучать газету, на ощупь утаскивая с блюда очередной кусок торта.

Нам же полагалось к этому времени попросить Анечку что-нибудь спеть. Она была оперная актриса на пенсии.

Разодетая дама с огромной грудью и маленькими ручками в кольцах сперва непременно отказывалась, говорила, что не в голосе, но тут же томно соглашалась. Выключала телевизор, и, стоя пред нами, складывала ладошки, прижимала их к груди.

Хозяин вместе с газетой убирался в спальню.

«Отвори поскорее калитку…» — выводила Анечка. Мама потихоньку подталкивала меня, чтобы я хлопал в конце каждого романса.

Когда казалось, что репертуар иссякает, Анечка переходила к оперным ариям.

«Ах, у любви, как у пташки крылья! — белугой ревела она, — Ее не может никто поймать…»

В этот момент мне почему‑то становилось стыдно.

И всегда перед нашим отбытием Анечка собирала нам с собой в коробку из‑под торта оставшиеся несъеденными сладости и говорила маме:

— Какая ты счастливая! У тебя есть ребёнок.

АСТРОНОМИЯ.

Как раз сегодня собирался рассказать тебе о дружбе с астрономом, о том, как в станице Зеленчукской поднимался обсерваторским лифтом в кабину гигантского телескопа. И вот именно сегодня все радиостанции, передают сообщение: в глубинах Галактики обнаружена окружённая кислородной атмосферой планета!

Там вроде бы и углекислый газ присутствует. То есть всё, что необходимо для дыхания таких же существ, как мы.

Многие века поколения учёных трудились, изобретали. Верили в наступление этого дня.

Со школьных лет я тоже верил и ждал.

Планета находится невообразимо далеко   —   150 миллионов световых лет от нас.

Ничего! Эта непредставимая, головокружительная даль со временем будет преодолена, если при помощи современной техники человеческий глаз смог разглядеть сквозь такое расстояние…

Попомни меня, астрономия превратится из Золушки наук в одну из самых главных, и однажды мы увидим изумлённые глаза других разумных обитателей Вселенной. Несомненно, тоже наблюдающих за нами.

АЭРОДРОМ.

Ученые в один голос утверждают, Ника, что когда‑нибудь, когда‑нибудь вся Земля превратится в сплошной аэродром, или космодром.

Со всех сторон нашего обречённого шарика последними рейсами будут спешно взлетать специальные космические аппараты с последними жителями Земли.

Всех–всех увезут на другую, заранее подобранную планету Солнечной системы. Или ещё дальше   —   на кружащуюся в глубинах Галактики, которую им предстоит осваивать подобно тому, как осваивали европейские колонисты впервые открытый американский континент.

«В доме Отца моего обителей много», — говорит Христос.

Не пугайся! Предсказываемое астрономами катастрофическое столкновение с астероидом может случиться через много веков, даже через миллионы лет.

Но уже теперь я порой воспринимаю нашу родную, поросшую травами твердь как взлётную площадку и заранее пытаюсь представить себе чувства самого последнего пассажира, успевшего бросить последний взгляд…

Б

БАБОЧКА.

Ошеломляющий пример чуда Божьего: малоподвижное, довольно‑таки неприятное ползучее существо, каким является гусеница, превращается в нечто очаровательное, по вольной лёгкости полёта и красоте превосходящее даже птичку колибри.

Может быть, это волшебное превращение   —   намёк на то, чем станет душа после жизни.

Эти порхающие цветы почему‑то любят наслаждаться полётом над синевой моря, довольно далеко от берега.

Не раз уставшая бабочка присаживалась на корме моей шлюпки, и я на время переставал грести, чтобы не вспугнуть её.

БАР.

На ночной улице по обе стороны бульвара Рамбла разноцветно мигали вывески ресторанов и баров. Оттуда доносились звуки музыки. Пока я шёл в потоке гуляк мимо освещённых фонарями вековых платанов и работающих цветочных киосков, музыка сменялась: то джаз, то какая‑нибудь мелодия, исполняемая на гитаре или на пианино.

Рамбла   —   лучший бульвар из всех, какие я видел. На длинное зарево его огней я вышел случайно, нашлявшись по улицам и площадям спящей Барселоны. Бульвар принял меня в свою бессонную жизнь, повёл к таящемуся где‑то неподалёку Средиземному морю.

Не дойдя до него, я почувствовал, что приустал. Вышел с бульвара, пересёк опустевшую улицу, толкнулся в первый попавшийся бар.

Он был крохотный. В полутьме за столиками сидели матросы, какие‑то парни с девушками; потягивали напитки, слушали доносящиеся из динамиков латиноамериканские песни.

У стойки тоже теснились посетители. Я протиснулся, заказал бармену с серьгой в ухе кофе, апельсиновый сок и увидел рядом с собой бородатого старика. Это был типичный францисканский монах в рясе, подпоясанной верёвкой. Он отпивал кофе из чашечки.

Бармен выжал сок из двух апельсинов, перелил его из соковыжималки в высокий бокал, о чём‑то спросил.

Я не понял. Тогда бармен зачерпнул серебряной ложкой из вазы с наколотым льдом несколько кусочков, продемонстрировал. Я кивнул.

С этой минуты почувствовал, что монах наблюдает за мной.

Я наслаждался ароматным, обжигающим кофе, запивал каждый глоток ледяным соком и думал о том, что вскоре впервые в жизни увижу Средиземное море, и о том, что оставшихся денег может не хватить на такси, чтобы хоть под утро вернуться в отель «Экспо».

Монах встретился со мной взглядом, тихо произнёс по–итальянски:

— Хутто бене. Все хорошо.

И так улыбнулся, что я вышел из бара, унося эту улыбку в сердце. Навсегда.

БАРАБАН.

Как эти барабаны называются у них в Нигерии? Там–там?

Франк сидит, зажав между коленями высокий, расписанный цветными узорами африканский барабан, колотит в него чёрными ладонями с розовыми пальцами, поёт христианские гимны.

Он давно, несколько десятилетий живёт в Москве. У него русская жена Нина, дочка Лиза.

Не знаю, какие сны ему здесь снятся. Навряд ли слоны и жирафы родины. Скорее всего, и во сне он пытается защитить лицо от напавшей на негра банды.

Он бьёт в барабан.

Ника! Мне стыдно за то, что к этому высокому, по–своему элегантному человеку без конца привязываются милиционеры, отнимают честно заработанные деньги. Я боюсь за будущее его смуглой дочери.

Барабан гулко рокочет. Говорит о том, что думает и о чём не рассказывает барабанщик.

Франк любит Россию.

…До меня и сейчас доносится грохот его барабана.

БАРАН.

Чем ближе пастухи подгоняли отару к высокой бетонной ограде, тем беспокойнее становились овцы. Они тревожно блеяли, вставали на дыбы.

Когда же перед ними распахнулись широкие ворота, отара остановилась как вкопанная.

И начала пятиться. Пастухи хлопали бичами, но никак не могли сдвинуть её с места.

И тут навстречу отаре вышел баран. Большой, холёный, с аккуратно расчёсанной шерстью. Он пристально посмотрел на овец, несколько раз призывно проблеял. И тут же все они побежали под его защиту, дружно топоча копытцами.

Ворота закрылись. Пастухи остались снаружи.

Баран, самодовольно подрагивая курдюком, вёл отару из большого двора в малый, который вдруг стал сужаться и превратился в длинный коридор под кровлей. Копыта стучали по выбитой, без единой травинки земле.

Коридор вёл растянувшуюся отару к зияющему чернотой входу куда‑то, откуда пахло кровью и смертью.

Овцы замерли. Потом заметались, заблеяли, все как одна в панике полезли друг на друга, ища дороги назад. Но прочные дверцы за ними были уже заперты.

Баран обернулся. Снова пристально глянул, подал голос.

И все стадо тупо заторопилось за ним. В разделочный цех скотобойни.

Там каждую из овечек ждал сбивающий с ног удар электротока, острый крюк на цепи, вздымающий на высоту конвейерной ленты, под которой с большими ножами орудовали свежеватели в окровавленных клеёнчатых фартуках.

А баран уже стоял в своём стойле, пережёвывал сочную свежескошенную траву.

БЕДА.

С тех пор как я впервые принял участие в похоронах, а позже прочёл серию бальзаковских романов под знаменательным названием «Человеческая комедия», я понял: в этой земной жизни все–все наши беды (а также и радости!) временны, преходящи.

Поэтому паническое отношение к любой беде в некотором, высшем смысле   —   комедия. Особенно если помнить об обещанной Христом после нашей смерти вечной жизни.

Уверенность в том, что так и будет, помогает достойно встретить любую беду.

«Чужую беду рукой разведу», — укорит меня кто‑то, кому сейчас плохо; кое‑кто наверняка сочтёт простаком, поверившим в христианские басни. Там поглядим! После ухода с этого плана бытия.

БЕДНОСТЬ.

По своему опыту знаю, она схожа с морозом. Мороз может то усиливаться, то слабеть, но гнёт его ощущаешь постоянно.

Гениальный художник Ван Гог всю жизнь прожил в жесточайшей бедности. При этом многие его картины полны солнечного тепла. Взгляни хотя бы на «Ветвь сирени» или на знаменитые «Подсолнухи».

Даже написанный в один из самых трагических моментов его жизни «Автопортрет с отрезанным ухом» — свидетельство величайшего мужества человека.

В конце концов мороз постоянной бедности убил художника, но не его запечатлённую в картинах бессмертную душу.

БЕЗДАРНОСТЬ.

Не бывает бездарных людей. Убежден, каждый может проявить себя исключительно талантливым человеком. И стать счастливым. Талант заложен в каждом. У каждого — свой.

Но сколько же вокруг бездарных политиков, проповедников, художников от слова «худо», «певцов» и «певиц»!

Все они в душе глубоко несчастны и всячески стараются это скрыть. Прежде всего от самих себя.

Как часто человек не прислушивается к голосу сердца, а из честолюбия ступает на несвойственный ему путь. Предав свой талант   —   дар Божий, он становится бездарным.

Подобные люди внешне улыбчивы, приторно любезны и при этом скрытны, злы и мстительны.

Каждую секунду боятся, что их разоблачат. Всплывет, что они занимают не своё место.

А их место остаётся пусто…

БЕРЕГА.

Все мы, так или иначе, обитаем на берегах рек или морей. Даже если наше жилище находится далеко от воды.

Многие позабыли о живом покрове синевы, обнимающем большую часть поверхности земного шара.

Человек с сухопутной психологией обеднён, одномерен. А ведь почти все поселения возникли на берегах рек и морей — водных готовых дорог, которые не нужно ни мостить, ни асфальтировать. Да ещё вместо двигателей дармовая сила течения и ветра, надувающего паруса.

«А в городе река была.

Она зимой и летом полузабытая текла за низким парапетом».

Ранней весной во время ледохода я подростком шёл вдоль берега Москвы–реки, видел, как на кружащихся льдинах проплывают следы чьей‑то лыжни, разбросанное сено, поломанная бочка… Свидетельства жизнедеятельности далёких верховьев несло мимо Кремля в сторону Волги.

Быть может, тебе покажется странным, Ника, но именно с тех пор я осознал, что живу на берегу. И стало повеселей. Волнует душу, если с лодки или с борта корабля видишь проплывающие неподалёку края земли.

То эти нависшие над прудом с кувшинками плакучие ивы, то южный обрез Кавказа с его густо поросшими лесом горами, то плавни Днепра с хатками среди высоких камышей, то изрезанные заливами берега материковой Греции, то пролив Екатерины при выходе из Охотского моря в Тихий океан…

Перемещаться в безбрежном пространстве не так волнующе, как в виду берегов.

БЕСПЕЧНЫЙ.

Изредка наблюдая его, немного завидую. Действительно бес–печный. Так сказать, без печки, тёплого угла, уюта.

И всегда весел.

Формально не имеет никакого образования. И — великолепный знаток кинематографа, оперной музыки, джаза. Может сам отремонтировать квартиру, сшить при помощи швейной машинки одежду, вроде бы из ничего сварганить вкуснейший обед. Для других. Но не для себя.

Ни о чём заранее не заботится.

Его обожают дети. И уж, конечно, женщины.

Сейчас он постарел, живёт в Нью–Йорке, один, в какой‑то богадельне. Иногда звонит по телефону.

У меня есть семья: дочка Ника, жена Марина. Своя квартира, своя работа. Казалось бы, это я должен утешать его. Но каждый раз, окончив разговор, чувствую, как лёгкое дуновение беспечности приподнимает над суровой прозой жизни.

БЕССОННИЦА.

Снова, снова маюсь в темноте комнаты. То покуриваю у окна, то захожу в твою комнату поглядеть, как ты спишь, то опять маячу под открытой фрамугой, глядя на окна спящих кварталов. Редко где светит огонёк такого же, как я, бедолаги.

Врачи говорят, с возрастом в организме убывает серотонин–вещество, обеспечивающее нормальный сон.

Может быть. Хотя в своё время, когда я пожаловался на хроническую бессонницу отцу Александру, тот сказал:

— Вместо того чтобы курить и пялиться в окно, приступали бы к работе. Это Бог будит вас, зовёт за стол. Ведь нам отпущено так мало времени…

БИБЛИЯ.

(Ветхий завет). Кажется, последовательно   —   до конца Ветхий завет я прочёл два раза.

Первый   —   по настоянию Марии Степановны Волошиной, с большим предубеждением, но и любопытством. Второй — учёно обложившись книжками толкователей.

Теперь читаю выборочно.

Всегда приходится преодолевать порог собственной косности, насильно засаживать себя за это чтение.

Кроме того, между мной и Библией высится невидимая, но трудно прошибаемая стена знакомых людей, которые согласно церковному календарю для спасения души из года в год пережёвывают ветхозаветные наставления. И   —   не изменяются. Кто пил водку, тот продолжает пьянствовать, кто был скрытен и жаден   —   продолжает быть таковым, кто ругался с женой   —   продолжает скандалить.

А ещё сонмы священников, жонглирующих одними и теми же дежурными цитатами.

Не знаю, как Бог не пришёл от всего этого в отчаяние.

Отец Александр говорил, что к Ветхому завету нужен ключ особых знаний. Даже потрудился написать целый трёхтомник в помощь таким олухам, как я.

…Что‑то снова толкает снять с полки древнюю книгу, раскрыть её. Всякий раз поражаешься: вот одна из историй, которую ты вроде бы помнишь, понимаешь её скрытый смысл, да ещё растолкованный отцом Александром. И всегда с изумлением ловишь себя на том, что постигаешь нечто неожиданное, новое, крайне важное для тебя именно в данный момент. (Подобный фантастический эффект ещё более характерен для Нового завета   —   Евангелия).

Словно вычерпанный колодец, со дна которого постоянно подступает свежая, кристально чистая вода, Библия непостижимым образом неисчерпаема.

К тому времени, девочка, когда ты дорастёшь до неё, и тебе с избытком достанется этой ключевой воды жизни.

БЛАГОДАРНОСТЬ.

Помню многих, кто сделал мне добро. Есть и такие, о которых я ничего не знаю. Эти люди не афишируют, не открывают себя. К примеру, безымянные читатели моих книг.

Или такие, как навсегда оставшийся в памяти некий кавказец. Во время сумасшедшей метели он остановил свою машину рядом с тротуаром и отвёз по гололёду до дома. Не взял с меня ни копейки.

Уверен, каждый как драгоценность хранит в своём сердце память о подобных чувствах. Без них невозможно было бы жить.

Способность быть благодарным, к сожалению, довольно редкая вещь. Редко кто подхватывает эстафету добра, любви и служения.

Бескорыстие сделанного тобой добра согревает своим теплом прежде всего тебя самого. В этом довольно‑таки морозном мире.

БОГАТСТВО.

Однажды держал в руках четыре с половиной тысячи долларов, которые подарил читатель на издание книги «Навстречу Нике».

БОЛГАРИЯ.

Теплая страна. Истинная сестра России.

Благодаря давнему другу   —   художнику Христо Нейкову и его многочисленным приятелям я Болгарию основательно изъездил. Пожил на берегу Черного моря у границы с Турцией, нагостился в Софии, изумляясь тому, как все слои общества, от министра до скромной пенсионерки, гадают на кофейной гуще. Чего мне только тогда не нагадали!

В конце концов Христо и его жена Златка завезли меня в городок Самоков, километрах в семидесяти от Софии, в свой редкостно красивый старинный дом с садом, с грозным на вид и добродушнейшим овчаром Чакыром.

Длился тихий сентябрь болгарской провинции. Мы с Чакыром часто бродили по окрестностям, возвращались к вечеру. Нас ждал запах шашлыка: Христо вращал шампуры в пылающем камине.

Однажды утром Златка позвала меня куда‑то познакомить со своими подругами.

Златка   —   народная художница Болгарии. Она носит сарафан и кофточки только из домотканых материй, расцвеченных национальным орнаментом, узорами, созданными руками деревенских мастериц.

Так, шествуя рядом с этим живым цветком, я вошёл во двор маленького, очень древнего женского монастыря….Аккуратные клумбы, фруктовые деревья, отягощённые грушами и яблоками. Вокруг стволов вьются лозы с гроздьями винограда.

Здесь нас уже ждали три крепкие пожилые женщины, одетые в длинные чёрные мантии, чёрные клобуки на головах.

При виде монахинь я несколько оробел. Они же расцеловали меня как родного и повели в свои покои угощать нежнейшей брынзой из овечьего молока, тушёными баклажанами и уж конечно крепким кофе, сваренным в джезве.

Сестру–настоятельницу звали Гавриила, вторую сестру   —   Серафима, третью   —   Теодосия.

«Интересно, будут ли они гадать на кофейной гуще?» — только подумал я, как сестра Гавриила произнесла:

— Гадать не положено. К нам часто приезжала Ванга (известная на весь мир ясновидящая), и мы её исповедовали.

В замешательстве оттого, что она расслышала мои мысли, я спросил:

— Кто ещё приезжал?

Златка с разрешения настоятельницы вынула из шкафчика толстый фотоальбом.

Там были фотографии той же Ванги, известных артистов, спортсменов, писателей. И даже тогдашнего руководителя Болгарии коммуниста Тодора Живкова.

— Да–да, — подтвердила Златка, — он тоже, конечно не как официальное лицо, несколько раз в год тайно приезжал сюда исповедоваться, — и вдруг спросила: — Ты хочешь сейчас исповедаться?

Я был не готов. И потом, не хотелось становиться в затылок Тодору Живкову… Они и так все видели, все обо мне знали, эти три болгарские прозорливые монахини.

На прощание я получил в подарок вышитое ими полотенце–рушник.

БОЛТОВНЯ.

Замечено, чем более душевно пуст человек, тем болтливее. Подсознательно тщится заполнить душевный вакуум, а заодно и пустое время своей жизни трёпом.

На самом деле с этим потоком слов расходуется огромное количество энергии.

Особенно показательно, если два таких собеседника говорят друг с другом по телефону. Это может длиться часами. Болтовня неминуемо приводит к сплетням, осуждению других людей.

В конце концов, когда они выдохлись и разговор истощился, оба чувствуют себя ещё более опустошёнными.

Побыть в тишине, прислушаться к самому себе таким пустомелям страшно. Ибо они боятся врачующей правды.

БОТАНИКА.

Вот уж кто подаёт пример молчаливого мужества, так это растения!

Так получилось, что я знаком со многими из них   —   от скромных полевых васильков, качающихся во ржи, до изысканных орхидей.

Среди растений у меня есть особенно близкие друзья. Например, израненный тополь, который ютится между двух проржавелых гаражей в конце нашего двора; или роскошный, необычно кучерявый кипарис на набережной тунисского города Суз; или мандариновое дерево, ронявшее мне поспевающие плоды почти всю греческую зиму. Не говоря уже о коллекции тропических растений, живущих с нами в московской квартире.

Со временем я научился «слышать» скромные просьбы: «Не поливай меня так часто», «Мне не хватает света», «Добавь в поливку фосфора, и я расцвету».

Если любить растения, как людей, все можно расслышать.

Когда надолго уезжаю, кому бы ни поручил заботу о своих зелёных друзьях, самые нежные из них порой умирают.

Одно из самых волнующих занятий   —   чтение ботанических книг. Обычно это толстые фолианты–определители со множеством разноцветных рисунков и фотографий. Представь себе, ты получаешь привезённое из дальней страны экзотическое растеньице. Но как оно называется, в какую землю его сажать   —   неизвестно. И вот начинается поиск. Это куда интереснее, чем читать какой‑нибудь высосанный из пальца детектив. Сравниваешь с рисунками цвет и очертания листочков, строение веточек… Кажется, определили. Вот оно!

Сажаешь. Ждешь два или три года, пока оно улыбнётся тебе глазами цветов.

БУДНИ.

С юности я невзлюбил субботы и воскресенья. А также праздничные даты. Поскольку в эти дни родители не выходили на работу, приходилось всё время быть под их контролем.

Настоящие праздники случаются нечасто. Как правило, они не совпадают с календарными датами.

В нерабочие дни недели редко удаётся остаться одному в тишине, настроиться, чтобы потом рука потянулась к авторучке.

Зато в будни почти ничто не отвлекает.

Садишься за стол в восемь утра, работаешь часов до двух. Порой внезапный телефонный звонок вырывает из совсем другого пространства, иных стран, иных обстоятельств. Теперь, чтобы вернуться, без чашки кофе не обойтись…

Утро будней   —   драгоценное время, пролетающее невозвратимо быстро.

Знаю, кто‑нибудь мрачно подумает: «Ему не приходилось изо дня в день таскаться на работу, уставать, еле дотягивать до субботы и воскресенья».

Отвечу жёстко: если работа в тягость, значит, это не ваша работа. Стоило ли рождаться, чтобы всю жизнь гробить на нелюбимое дело?

БУМАГА.

Даже тебе, моей дочке, с неохотой выдаю лист писчей бумаги, когда ты за ним прибегаешь, хотя у тебя есть тетради и альбомы для рисования.

Признаюсь, я до бумаги жаден. Не говоря уже о записных книжках и блокнотах.

Это началось с детства, во время войны. Обмакнутое в чернильницу стальное пёрышко увязало в коричневых буграх и ворсинках какой‑то обёрточной дряни, на которой мы, школьники, писали диктанты и решали задачи.

Через много–много лет в Каире я увидел, как делают папирус по древнеегипетской технологии. Долгая, очень сложная работа.

…Чистый лист в ожидании лежит белым парусом. Смогу ли наполнить его свежим ветром? Чтобы он достиг читателя.

БУРЯ.

Как назло, утро выдалось серое, с порывистым ветром.

Мы грохотали по гальке навстречу грохочущему прибою. На дикий пляж во всю его длину накатывали высокие волны, с гребней которых срывались космы пены.

— Три часа добирались… Может, хоть обмакнемся? — предложил кинооператор Игорь.

— Стоит ли? Только подмерзнем, — отозвался старший из нас, Олег Николаевич.

В сорок пятом году, под конец войны, он достиг призывного возраста, успел попасть на фронт и через день был ранен в ягодицу. Этого ранения он стеснялся: получалось, трус, бежал от фрицев.

Рев бури усиливался. В единственный свободный от съёмок день я уговорил их вырваться из высокогорного аула к морю. И вот на тебе!

Я стал раздеваться. Игорь последовал моему примеру. — Парни, вы сума сошли, — сказал Олег Николаевич, нерешительно сдёргивая вниз молнию на куртке.

— Главное   —   протаранить первый вал. А там как на качелях! — Игорь первым пошёл к воде. За ним, придавив снятую одежду галькой, нерешительно двинулся Олег Николаевич.

Я стоял на самом урезе воды, смотрел, как они один за другим преодолевают первые ярусы волн, и мне уже не хотелось лезть в море.

— Не холодно! — донеслись сквозь грохот шторма их вопли. — Иди скорей!

Я сделал шаг вперёд, кинулся напролом в нарастающую надо мной водяную стену.

…Мы довольно долго то проваливались в пропасти между волнами, то возносились в солёной водяной пыли к пробивающемуся сквозь тучи солнцу. Чем дальше относило меня, тем легче и веселее, было управляться с бурей.

Внезапно донеслись крики:

— Володя! Володя!

Взлетая на очередной гребень, я увидел уже выбегающих на берег Игоря и Олега Николаевича. Они кричали, указывая на что‑то за моей спиной.

Я успел обернуться, увидеть вдалеке толстую, вращающуюся колонну смерча, соединяющего небо и море.

Не было времени снова оглянуться на смерч.

Азарт отчаяния овладел мною. Казалось, я уже чувствую ногами дно, казалось, берег совсем рядом.

Очередной вал обрушился, накрыл с головой. Нечем стало дышать. Меня закрутило и поволокло в пучину.

Все‑таки удалось на миг вырваться, глотнуть воздуха, даже встать на ноги. Но тут с оглушительным грохотом толкнуло в спину, опрокинуло под воду и потащило в глубину, раздирая о гальку.

Я бы не писал сейчас этих строк, если бы руки Игоря и Олега Николаевича не выдрали меня из этой мясорубки волн.

Стоял на берегу. По груди из многочисленных порезов сочилась кровь.

— Цел? — спросил Олег Николаевич.

Вовсю сияло солнце. Витая колонна смерча уходила в сторону открытого моря.

Я был в высшей степени цел.

БЫДЛО.

Он ездит по улицам Москвы в японской машине с тонированными стёклами.

Этот русский человек, москвич, уже очень многолетне входил ни в метро, ни в автобус или троллейбус. Один только вид других, малоимущих людей вызывает брезгливую гримасу на его лице, покрытом модной нынче небритостью, оканчивающейся бородкой.

«Быдло», — вырывается у него при виде нищих или беженцев.

Он богат. Хотя в жизни никогда ничего не сделал. Ничего.

Трижды был женат на дочерях состоятельных торгашей. Со всеми по очереди развёлся ради четвёртой   —   ещё более богатой.

Ухитрился обзавестись званием доктора каких‑то наук. Числится консультантом какой‑то фирмы…

Считает себя интеллектуалом.

…Ты спросишь: что такое быдло?

Запомни, девочка, он это самое и есть.

БЮРО.

Эх, Ника, до чего же тянет ранней весной из дома!

Особенно когда ты старшеклассник, когда кажется невозможным снова тащиться в школу.

Снег в Москве ещё не весь растаял. Почки на ветках тополей и лип только готовятся брызнуть зелёной листвой. Их раскачивает тёплый ветер, прибывший, как сказало радио, с просторов Атлантического океана.

Выходит, этот циклонический ветер прошёл над Испанией, Италией, Грецией…

В такое утро невозможно усидеть дома.

Лужи сверкали от солнца. Шлялся без цели, затерянный среди уличной суеты. Меня занесло на площадь, которая теперь называется Театральной. До блеска вымытые экскурсионные автобусы «Интуриста» стояли у гостиницы «Метрополь». Гиды суетливо рассаживали в них иностранцев   —   венгров, англичан, немцев.

С ревностью смотрел я вслед отъезжающим автобусам. Это был мой город, моя Москва, где я был обречён оставаться вечным пленником.

Двинулся дальше. И вдруг заметил у одной из стеклянных дверей «Метрополя» небольшую вывеску. На ней латинскими буквами было написано:

«ТРЕВЕЛ БЮРО.

БЮРО ДЕ ВОЯЖ».

Это было бюро путешествий! За сверкающей дверью скрывались дальние страны. Открой её   —   попадёшь в Испанию, Италию, Грецию.

Я стоял, перед заветной дверью, ведущей в иной, сказочный мир. Она была заперта для таких, как я. Казалось, навсегда…

В

ВАЛЕТ.

У нас в довоенном московском дворе верховодил пацанвой двенадцатилетний Валет. Такова была его кличка. На самом деле его звали Валька.

Этот вечно голодный, вечно сопливый шкет ютился с матерью–пьянчужкой в подвале покосившегося флигеля, стоявшего между дровяным сараем и помойкой.

Именно Валет подбил меня, семилетнего, кинуть «на спор» камень в окно недавно построенного впритык к нашему двору родильного дома. У моей мамы были из‑за этого большие неприятности. А мне родители запретили выходить во двор.

Тянуло туда, как пленника на свободу.

Наконец запрет был снят с условием   —   к Валету не приближаться.

Вся ребятня кучковалась вокруг Валета, даже девчонки. Не мог я оставаться одиноким парнем.

Под стеной своего флигеля Валет то и дело организовывал игру в расшибец, выманивая у нас пятачки, а то и гривенники, научил играть в карты, в подкидного дурака. Проигравший получал от Валета гцелобаны по кончику носа. Было больно, катились слезы.

Все замирали от восхищения, когда он помногу раз, высоко подбрасывал ногой «лянгу» — кусок свинца с пучком шерсти.

От него мы набирались множеству гадких, матерных слов, блатных песенок вроде такой: «Когда я был мальчишкой, носил я брюки клёш, соломенную шляпу, в кармане финский нож. Я мать свою зарезал, отца свово убил. А младшую сестрёнку в колодце утопил. Лежит отец в больнице, а мать в сырой земле. А младшая сестрёнка купается в воде». Полагалось напевать эту жуткую балладу, лнхо сплёвывая сквозь зубы. Что я н пытался делать в свои семь лет.

У Валета действительно был складной нож с длинным лезвием. Не раз он заставлял меня класть наземь ладонь с растопыренными пальцами и, приговаривая: «чёт–нечет, нечет–чёт», с сумасшедшей скоростью втыкал между ними острое лезвие. Я умирал от страха и все‑таки подчинялся гипнотической воле своего мучителя. Тем более, он предупреждал: «Нажалуешься   —   зарежу».

Частенько у дворовых ворот появлялся взрослый дядька с пустым мешком через плечо. Он закладывал в рот два пальца   —   раздавался пронзительный свист. Валет стрелой кидался со двора, исчезал вместе с дядькой.

Пацаны поговаривали, что Валет, подсаженный своим хозяином, проникает через форточку в чужие квартиры…

Однажды воскресным вечером он притащился во двор в прилипшей к спине окровавленной рубахе. Лицо и плечи его тоже были изрезаны стеклом.

Не добредя до входа в свой подвал, он повалился у сарая. Мой мучитель подыхал.

Я кинулся в дом за мамой.

Мама спасла Валета. Вытащила осколки стёкол, обмыла раны, засыпала их стрептоцидом, вызвала «скорую», отправила в больницу.

…Он куда‑то исчез перед самой войной. Чувство потери до сих пор терзает меня.

ВАРИАНТ.

Если при письме какое‑то слово показалось неточным, не трать времени на сомнения. Сразу ищи другой вариант.

Когда мне приходилось останавливаться на развилке двух дорог, и я не знал, по какой из них пойти, решительно поворачивался к ним спиной, прокладывал свой путь по бездорожью. В литературе этот вариант   —   царский.

ВДОХНОВЕНИЕ.

Ты попросила у меня чистый лист бумаги и убежала с ним в свою комнату.

Довольно долго тебя, моей первоклашки, не было слышно. Несколько обеспокоенный, я зашёл к тебе.

Ты сидела с авторучкой за своим письменным столом. Бессмысленно, как мне показалось, усеивала поверхность листа многочисленными синими точками. Рядом лежала раскрытая коробка с фломастерами.

— Папа, пожалуйста, подожди. Не мешай.

Я вышел. Часа через два передо мной возникла протянутая тобой картинка. Бросилась в глаза её необычайность, непохожесть на все твои предыдущие рисунки. Почему‑то вспомнил о ярком творчестве художника Миро. Репродукций его картин ты никогда не видела.

…Из прихотливого соединения цветными фломастерами синих точек словно созвездия в небе возникли жираф, мышка, ёжик, бабочка, птица, лошадка. Угловатые фигурки были отчётливы и одновременно зыбки, как знаки Зодиака. Самое удивительное, картинка представляла собой законченное цветовое целое.

— Доча моя, доча, доча–балабоча, — растроганно сказал я, обнимая тебя и целуя в макушку. — Долго трудилась. И вышло замечательно!

— Как это долго? Нарисовала за одну минуту!

Не заметила пролетевшего времени   —   верный признак вдохновения.

ВЕК.

Как‑то слышал по радио опрос, — "В каком веке вы бы хотели жить?" Отвечающие изгилялись, как могли. Кто хотел бы жить в галантном восемнадцатом веке, кто   —   в девятнадцатом, чтобы нанести визит Пушкину.

Я же счастлив тем, что большую часть жизни прожил в своём ужасном XX веке, был свидетелем и порой участником грандиозных катаклизмов. Благодарен судьбе за то, что остался жив и даже с тобой и мамой очутился в теперешнем двадцать первом.

Но это уже не мой   —   твой век.

Начался он, конечно, не в 2000, а в сентябре 2001 года с того момента, когда мы, включив телевизор, вместе с тобой и миллионами людей бессильно смотрели на экран и видели, как неотвратимо приближается второй самолёт–убийца к башням–небоскрёбам Торгового центра Нью–Йорка.

Розовые надежды населения земного шара на то, что в новом веке, новом тысячелетии повсюду наступят мир и благодать, рушились вместе с башнями–близнецами, тысячами гибнущих жизней.

Впоследствии один из пожарных рассказывал, что увидел на ступеньках разрушенной лестницы стоящую там изящную женскую туфельку, полную крови…

С тех пор эта хрупкая туфелька стоит в моих глазах.

При всём том, девочка моя, тебе суждено взрослеть, существовать именно в этом веке. Видит Бог, как я тревожусь за тебя. И все‑таки завидую. Как мальчишка, которого не возьмут с собой в захватывающее Приключение.

ВЕРА.

Для меня слова «вера в Бога» кощунственно неточны. Я не просто верю. Я знаю.

ВЕСНА.

О ней начинаю мечтать загодя, чуть ли не в ноябре. Чем дольше идут мои годы, тем чаще подумываю: доживу хотя бы до марта или нет?

Но когда был совсем маленьким, тоже нетерпеливо дожидался весны. Хорошо помню, как лет в шесть впервые сочинил стишок:

«Поднялся из земли стебель тоненький.

По нему уж букашка ползёт.

Из берлоги медведик весёленький Выползает. Он лапу сосёт».

Гордясь собой, прочёл пацанам нашего двора. И был справедливо высмеян. Надолго, до седьмого класса, перестал заниматься стихотворством.

Поразительно молчаливое мужество кустов и деревьев, с которым они переживают морозы и тьму длинных зим. Осенью от этих растений остаются скелеты самих себя. Но вот весна, и наступает чудо воскрешения   —   нарастает новая плоть листвы, побеги.

…Мартовским утром мы с тобой выходим во двор, загадываем‑кто скорей заметит первую травинку, вылезающую рядом с остатками снега.

И всегда победительницей оказываешься ты.

ВЕСТЬ.

Каждый ждёт, что однажды получит Весть. Грянет телефонный звонок, почтальон принесёт телеграмму…

И все волшебно изменится.

Неслыханная ответственность   —   быть писателем. Знать, что читатель с надеждой откроет переплёт твоей книги…

ВЗГЛЯД.

3 октября 1956 года, почти половину столетия назад, дождливым, слякотным вечером я оказался на даче у Бориса Леонидовича Пастернака. И пробыл там часа два, потрясённый его внимательностью ко мне — безвестному парню, который от смущения даже стихов своих не прочёл.

Боясь, что задерживаю его, несколько раз порывался уйти. Но он останавливал меня. А потом попросил немного погодить, поднялся на второй этаж. И пропал.

Оказалось, дожидался, пока высохнут чернила надписи на предназначенном мне в дар «Гамлете» в его переводе.

Борис Леонидович взял с меня слово, что я приеду к нему через год с тетрадью стихов. Тщательно упаковал книгу. Рванулся проводить под ледяным дождём на станцию Переделкино.

Я воспротивился. Тогда он сказал, что будет стоять у раскрытой двери и смотреть вслед.

В романе «Здесь и теперь» я подробно написал об этой встрече. О том, как уходил, оглядывался и видел силуэт Пастернака в проёме освещённой двери.

…Этот взгляд до сих пор держит меня в поле своего луча. И если я порой сбиваюсь с пути, он как спасательный трос, натянутый вдоль домов какого‑нибудь посёлка за Полярным кругом не даёт сгинуть во тьме и метели.

ВИНА.

Многие церковники, православные и католические, возбуждают и поддерживают в верующих чувство вины.

Человека может поднять только любовь к нему, искреннее участие. Без запугивания и тошнотворных нравоучений.

С тех пор как в Палестине появился, погиб и воскрес Христос, церковное предание донесло до нас Его призыв: «Радуйтесь и веселитесь!»

А что касается вины, то у каждого есть совесть. Каждый сам знает, в чём он виноват. Знает и терзается без подсказки мучителей в рясах и сутанах.

ВИНО.

Его интересно пробовать. Но не упиваться.

Когда я жил посередине Эгейского моря на острове Скиатос, мне подарили ящик с гнёздами, откуда торчали 12 бутылок лучших греческих вин.

Этого запаса хватило на полтора месяца ежевечерней дегустации. Правда, не считая джина, который я употреблял после утренней рыбалки, сидя в прибрежном кафе–баре «Мифос».

Именно тогда я понял, что всю жизнь притворялся, нахваливая в разных компаниях вслед за знатоками прославленные сухие напитки. Например, французское шампанское–брют, различные рислинги и тому подобную кислятину.

На самом‑то деле, Ника, признаюсь тебе, я как пчела люблю только натуральные сладкие или полусладкие вина.

Как‑то нам с твоей будущей мамой Мариной официант римского ресторана откупорил к обеду бутылку белого вина. Вкус его был божественным. Мама‑то пила мало, только попробовала. А я шёл потом по Риму в состоянии, похожем на вдохновение. То ли от лёгкого подпития, то ли от всего сразу   —   Марины, Рима, солнца.

К сожалению, я не запомнил названия того вина. А может быть, и к счастью — оно оказалось чудовищно дорогим.

Но все‑таки самое чудесное на свете   —   густое чёрное вино «качич», изготовляемое крестьянами близ посёлка Каштак на берегу Черного моря.

ВИСЕЛИЦА.

Судя по книжным иллюстрациям, она, как правило, похожа на букву «П».

Однажды во время бессонницы мне почему‑то пришли в голову такие соображения.

Под буквой «П» виселицы орудует Палач. Готовит Помост и Петлю. Чтобы, если не придёт Помилование, Повесить Преступника по Приговору. И затем Предать земле, Похоронить.

Зимний рассвет выдался солнечным. Прикрыв за собой дверь ванной, чтобы тебя не разбудить, я умывался ледяной водой и думал: «Что только порой не образуется в воспалённом бессонницей мозгу… Зачем?»

ВЛАСТЬ.

Кажется, у меня никогда не было стремления к власти. Даже над тобой, моей дочкой, не властен.

Раза два в сердцах как‑то шлёпнул тебя (за дело, между прочим). Обошлось себе дороже. Слезы твои быстро высохли. Всё забылось. А я ещё много дней и ночей мучился, ненавидел себя.

Я над собой с радостью признавал бы власть своего духовного отца Александра Меня. А он ею не пользовался!

ВЛЮБЛЕННОСТЬ.

Возможно, кому‑нибудь смешно читать о том, что я уже сейчас с ревностью думаю о предстоящих тебе, семилетней девочке, влюблённостях.

Безответная влюблённость унизительна. С болью думаю о твоих неизбежных слезах, разочарованиях.

С другой стороны, убеждён: этими жёсткими мерами Бог оберегает от поспешного выбора, для заповеданного свыше человека, который станет частью тебя, за которого ты будешь готова отдать все на свете.

ВНЕШНОСТЬ.

Некоторые дамочки разных возрастов значительную часть жизни тратят на то, чтобы обмануть мужчин.

При помощи туши подкрашивают глаза, чтобы они казались большими, приклеивают длинные ресницы, румянятся, выщипывают брови, красят помадой губы, создавая «мишень для поцелуев».

В результате вместо лица получается раскрашенная маска, фальшивка.

Если мошенники за изготовление фальшивых денег караются по закону, то что же сказать об этих дамочках?

Представляю себе ужас и разочарование их мужей наутро после свадьбы! Да ещё когда обнаруживаются надутые силиконовые груди и следы операций косметологов.

Лицо   —   знамя души. Оно должно быть просто чистым, незапятнанным. Именно как знамя.

ВОДА.

Что же это такое? Неужели просто соединение водорода и кислорода, в котором я так люблю плавать?

Умеющая фантастически менять свой облик, вода обнимает Землю океанами и морями, падает дождём с небес, может превращаться в лёд, в нежное кружево снежинки, в высоченные, яростные валы шторма, в стелющийся над лугами туман…

Материки покрыты пульсирующей сердечно–сосудистой системой родников, ручьёв и рек.

Что же такое вода?

Подозреваю, она   —   одно целое. Сознательное живое существо со своей радостью и печалью.

Убедился в одном: с водой можно говорить, с помощью молитвы и определённого метода обращаться к ней с просьбой вылечить ту или иную болезнь.

И больной, выпив такую воду, выздоравливает.

ВОЗДУШНЫЕ ГИМНАСТЫ.

Был период, впрочем, недолгий, когда мне понадобилось ежедневно приходить в цирковое училище, смотреть на тренировки будущих клоунов, жонглёров, канатоходцев.

Была там и группа воздушных гимнастов. Тех самых, что с кажущейся лёгкостью перелетают под куполом с трапеции на трапецию. Их тренировал знаменитый в прошлом воздушный гимнаст.

Под его наблюдением три парня и девушка отважно летали в воздухе, подстрахованные пристёгнутыми к каждому тросиками–лонжами и натянутой над ареной сеткой.

— Нравится? — спросил меня тренер.

— Завидно.

— Не завидуйте. Знаете, на что смотрит публика во время представления в цирке? Втайне ждёт и надеется, что кто‑нибудь разобьётся. Ведь мы там работаем без страховки… Вот зачем она приходит. Честно посмотрите в себя и увидите, что вы и сами такой.

ВОЗРАСТ.

Знаешь, Ника, я совсем заблудился в своём возрасте.

Вот тебе сейчас пошёл восьмой год. По своему развитию ты несколько опережаешь многих сверстников.

Что касается твоего папы, то по паспорту возраст у меня один, внутреннее ощущение себя другое   —   точно такое же, как было в 17 лет. При этом в течение одних и тех же суток к вечеру я могу почувствовать себя развалиной, наутро   —   твоим ровесником. Или даже малым ребёнком, впервые увидевшим захватывающее явление   —   восход солнца.

Каков же мой истинный возраст?

Иногда мне дают понять, что я веду себя несолидно. Наша мама порой начинает оправдываться за меня перед людьми.

Но ведь я не паясничаю. Я такой, как есть. В жизни. И в своих книгах.

ВОЙНА.

Я, между прочим, пережил войну.

Я помню эту тишину,

Что после взрыва бомбы оседает.

Мать молодая, а уже седая.

С ней, наступая на шнурки ботинок,

Бежал я под бомбёжкою в ночи.

…Зениток с «юнкерсами» поединок,

прожекторов скрещённые лучи.

XX век…

ВОЛЯ.

Этим словом называют чувство неохватной свободы. То самое, какое налетает, когда стоишь перед далью полей и лесов или вдыхая солёный ветер, озирая морской горизонт. Этим же словом обозначают высшую устремлённость к цели. Так и говорят   —    "железная воля". Русский язык таинственно соединил в одно слово раздольную ширь воли и сконцентрированную в кулак волю к действию.

ВОПРОСЫ.

Никогда не стесняйся задавать вопросы, спрашивать. Если, конечно, не можешь найти ответ сама.

По тому, как отвечают люди, сразу видно, умён человек или глуп, искренен или нет.

Чаще всего попадаются самодовольные удальцы, которые берутся ответить на любой вопрос.

Уважительное преклонение перед тайной мира заставило в своё время величайшего мудреца Сократа признать: «Я знаю то, что ничего не знаю».

Чем более духовно богат человек, тем менее категоричен он в своих ответах. И тем больше ставит вопросов перед самим собой.

ВОР.

Вечером я приехал в недельную командировку в город Днепропетровск. Остановился у собственного дяди Мити.

Утром, не теряя времени, отправился на трубопрокатный завод, изготовляющий корпуса космических ракет. Там после планёрки к 11 часам меня ждал главный инженер, чтобы поводить по цехам, ознакомить с проблемами, о которых я, двадцатипятилетний начинающий журналист, должен был написать очерк для столичной газеты.

Стояла жара.

Бумажник с паспортом, командировочным удостоверением и деньгами, блокнот для записей, авторучка, пачка папирос, спички   —   все это добро я вынужден был распихать по карманам пиджака. Накинул его на плечи и, стараясь держаться в тени деревьев, неторопливо пошёл искать трамвайную остановку.

Одно обстоятельство несколько беспокоило меня: я ничего не понимал в трубопрокатном производстве. Однако с легкомыслием молодости надеялся, что выполню поставленную редакцией задачу и таким образом приобщусь к наступающей космической эре.

Разморенный жарой южный город пил газировку, ел мороженое. Тротуар у трамвайной остановки был засыпан шелухой семечек.

Я дождался нужного номера трамвая, втиснулся в набитый пассажирами вагон, купил билет у кондукторши, узнал, что до завода мне нужно ехать восемь остановок. Ухватившись за свисающую сверху ремённую петлю, я боле или менее вольно стоял среди пассажиров до того времени, когда на следующей остановке вагон окончательно заполонила гомонящая толпа людей с сумками и корзинами, видимо, возвращающихся с базара.

Стиснутый потными телами, я старался отстраниться, старался уловить слабое дуновение воздуха, чуть долетавшее из открытых окон трамвая.

Вдруг ощутил‑кто–то лазит по карманам моего сползающего с плеч пиджака.

Отпустив петлю, я исхитрился несколько вздёрнуть его обратно на место. И в этот момент увидел чью‑то руку с моим

бумажником. Она принадлежала улыбающемуся мне в лицо высокому человеку с золотым зубом   —    «фиксой».

Бумажник исчез. Вор продолжал неторопливо шарить по карманам, все так же гипнотизируя меня своей улыбкой. — Что вы делаете? — стесняясь, спросил я. Хотя и так было понятно, что он делает.

Вор все с тем же доброжелательным выражением лица шепнул:

— Молчи громче…

Я попытался схватить его за руку и понял, что не столько плотная масса людей мешает мне сделать это, сколько страх получить удар ножом.

И все же я закричал: «Граждане, меня грабят!»

Люди отводили взгляд, гомон вокруг смолк. Я понял   —   никто не поможет, не вступится. Наглое зло торжествовало на глазах у всех. Вор крал у меня веру в человеческую солидарность, и это потрясло меня, как если бы из атмосферы Земли разом исчез кислород. Впервые я осознал, насколько человек может быть одинок среди себе подобных…

На следующей остановке вор первым выскользнул из вагона.

— Бегите! Бегите за ним! — словно проснувшись, раздвинулись передо мной пассажиры   —   Зовите милицию!

Я вышел. Тем более, без документов ехать на завод становилось бессмысленно.

Кроме бумажника из пиджака исчезла авторучка, и даже пачка сигарет.

Когда я нашёл отделение милиции и меня усадили писать заявление о краже, я обнаружил на руке отсутствие часов.

Прочитав заявление, дежурный спросил:

— Сколько ещё предполагаешь быть в нашем городе? — Неделю.

— Позвони дней через пять. Денег не вернёшь. А документы подкинут.

…Документы действительно подкинули. Я получил в милиции паспорт, командировочное удостоверение. И покинул Днепропетровск, так и не разобравшись с проблемами изготовления космических ракет.

ВОРОБЕЙ.

Только что над Киевом отшумел летний ливень. И опять засияло солнце.

Из‑под навеса кафе «Кукушка» официант принёс мне сухой стул, и я сел у одного из пластиковых столиков с поваленной ветром вазочкой, откуда вывалились измокшие салфетки. Ждал, пока принесут кофе и бутерброд с сыром.

Вокруг с высоких кустов и деревьев срывались сверкающие капли. Отсюда, с кручи, далеко внизу в разрывах буйной зелени сверкал Днепр.

От сверкания мокрой листвы, капели, Днепра ломило глаза. Оглушительно чирикали воробьи.

…Я пил кофе, начал было есть бутерброд, когда, обдав трепетным ветром крылышек, мимо лица на столик спланировала стайка воробьёв.

Птахи нетерпеливо подпрыгивали, подлетали, чуть ли не ко рту.

Я подумал о том, что они привыкли здесь кормиться, а сейчас, кроме меня, посетителей нет. Разломил остатки бутерброда, бросил им на столик. Самые большие куски ухватили клювиками самые наглые и стремглав полетели с ними куда-то в укромные места. Остальные суетились вокруг крошек.

Один их воробышков все подскакивал к корму, но ему ничего не доставалось. И тут, видимо, прознав о дармовом угощении, налетела ещё одна банда, чтобы доклевать всё подчистую.

Мой воробышек бессильно прыгал по краю столика. Похоже, этот праздник жизни оказался не для него.

Я заказал ещё один бутерброд.

Боясь, что воробышек улетит, не поев, торопливо насыпал целую гору крошек поближе к нему.

Захотелось изловить его, унести с собой, кормить и беречь. Поймать птичку не составляло труда. С детства знаю, как ловить воробьёв без особых подручных средств. Но воробьи неволи не терпят. И потом, я был здесь, в Киеве, в командировке. Одинокий человек в гостиничном номере — куда бы я его дел?

Почему‑то не хотелось уходить из кафе, вообще уезжать из Киева. Вспомнил, как колотится сердце воробья, когда его поймаешь, зажмёшь в ладони.

Мой воробышек ел, насыщался, попивал воду из лужицы на столе.

…А в это самое время где‑то здесь, в этом самом городе, бегала, прыгала, подрастала не очень‑то счастливая в семье и в классе одиннадцатилетняя девочка   —   моя будущая жена и твоя мама Марина.

Как подумаешь сейчас, сколько ещё до неё, до встречи с Мариной, оставалось жить…

ВОСПОМИНАНИЕ…

Ночной ветерок пронизывает ковбойку. Я подмёрз, но упрямо торчу рядом с вахтенным матросом на носу пассажирского корабля. Мне пятнадцать лет.

Вахтенный время от времени разворачивает прожектор вправо–влево. Мы вместе вглядываемся в волнующуюся поверхность вод   —   не показалась ли мина. Совсем недавно кончилась война. Черное море ещё полно плавучей смерти.

За ночь в луч прожектора попала только одна мина, и её расстреляли с капитанского мостика.

…Ощущение начавшейся взрослой жизни, настоящей опасности. Восторг.

ВОССТАНИЕ.

Сторонись любых толп, Ника. Близко не подходи!

То ли бактериями безумия, то ли массовым гипнозом кто-то мгновенно заражает скопления людей. Заражает каждого. И вот уже нет отдельного человека, есть безумная масса, готовая слепо ринуться за тем, кто её поведет…

Так начинаются погромы, поджоги, убийства.

Совсем молодым парнем я остановил в станице Клетской сотенную вооружённую толпу восставших казаков. Не дал совершить расправу над ни в чём неповинными людьми.

Лишь потом сообразил, что и меня могли лишить жизни.

Не сомневаюсь, что подобными восстаниями толп, заражённых бактериями злобы, руководит дьявол.

ВОСТОК.

Он заглядывает в мою комнату солнцем.

Это солнце прошло над Тихим океаном, над Индией, над Иерусалимом и осветило растения на подоконнике, часть книжной полки, нашу коллекцию раковин.

Пока встаю, умываюсь, оно уже передвинулось, светит во всей красе в окно твоей комнаты.

Вставай, Ника! Отдергивай штору.

Первое, что ты научилась рисовать, было солнце.

Это не сказка   —   всего несколько часов назад солнце сверкало в фонтанах китов, в хрустальных ледниках Гималаев. Его приветствовали, вздымая хоботы, добродушные индийские слоны, оно отражалось на верхушках минаретов, на куполах храма Рождества Господня.

Затянуто небо облаками или нет, восток каждое утро направляет к нам солнце.

Недаром в Библии сказано, что нужно молиться, обратясь лицом на восток.

ВРЕМЯ.

Многие помнят, что в Евангелии написано: «Для Господа тысяча лет, как один день».

Загадочно.

Опыт каждого напоминает: день может промчаться мгновенно, а может тянуться бесконечно долго.

Принято считать, что эти явления свидетельствуют просто о психологическом состоянии человека.

Некоторые думают, что время условно измеряется изменениями человеческой жизни, природы; что на самом деле его нет.

А выдающийся учёный профессор Козырев, исследуя при помощи гироскопов эффекты времени, пришёл к выводу, что время — особый вид энергии, текущей по направлению к определённой точке Галактики.

Как бы там ни было, сколько же можно переделать, передумать за один день!

Понимаю, не всегда получается. И мне порой на следующее утро вспомнить‑то нечего.

А ведь этих дней, девочка, отпущено считанное количество…

ВСТРЕЧА.

Показалось, он издали приглядывается ко мне. Я тоже обратил на него внимание во время первого же посещения ресторана при нашем туристском отеле «Рояль–палас» на берегу Красного моря.

Этот великолепный экземпляр человека   —   стройный, высокий господин в лимонного цвета рубахе с воротником-стоечкой, белых брюках всегда двигался чуть позади своего маленького стада из двух женщин в просторных египетских галабеях   —   полноватой и худенькой. Сразу было ясно, это жена и дочь. Хотя с запястья одной из его рук всегда свисали чётки, он, как ни странно, напоминал Маяковского.

«Скорее всего, мулат», — думал я, глядя на его негритянски смуглое, дочиста выбритое лицо с каким‑то благородным пепельным оттенком кожи.

В тот вечер я припозднился с купанием в море да ещё покурил с вооружённым охранником пляжа Абдуллой. И пока переодевался потом в своём бунгало, пока под фонарями и пальмами дошёл до ресторана, расположенного у большого бассейна под открытым небом, там было уже полно ужинающих и гомонящих туристов. Кажется, не оставалось ни одного свободного места.

Старший официант в белой куртке увидел, что я в задумчивости приостановился, издали махнул мне рукой и указал на полускрытый кустом цветущего гибискуса столик.

После моря особенно хочется есть. Я быстро разделался с ужином и уже допивал из фужера прекрасное египетское пиво «Stella», как увидел, что официант ведёт к моему столику шествующее гуськом то самое семейство.

На этот раз красавец был в отлично отглаженной белой рубахе, тоже с воротником–стоечкой, и коричневых брюках. Он по–английски спросил у меня разрешения. Они расселись за столиком.

И мне расхотелось уходить в своё бунгало.

— Нравится пиво? — спросил он меня. — В Египте делают только один сорт пива, зато очень хороший.

Он заметил, что я с трудом понимаю английский, спросил: — Испанец? Француз?

— Еврей, — ответил я. — Фром Раша.

Обе женщины, перестав есть, уставились на меня так, будто впервые увидели живого еврея.

— Фром Раша? Из России? — чудесная детская улыбка озарила лицо этого человека. Он чуть пригнулся ко мне и тихо пропел на почти чистом русском языке: «Когда на улице Заречной в домах погаснут фонари, горят мартеновские печи. И день, и ночь горят они…» Я когда‑то учился в Свердловске. Эта песня была гимном нашего курса.

— Вы кто? — в свою очередь спросил я, переходя на родной язык. — Африканец?

— Араб. Живу в Марокко, в Касабланке. Инженер–химик. Это жена, не работает. И наша дочь. Она анестезиолог. Завтра утром возвращаемся домой. Приезжали на машине отдохнуть. Пока здесь опять не началась война.

Он подозвал официанта, попросил принести две бутылки пива, явно дожидаясь, пока я спрошу, о какой войне идёт речь. Но мне показалось опасным поднимать эту тему. — Война между Израилем и всем арабским миром, — сказал он, наливая из открытой официантом бутылки пиво мне и себе. — Подумайте сами, вы еврей, я араб. Вместе пьём пиво. Лично между нами нет крови, нет ненависти. У нас один Бог. Хотя мы, арабы, называем его Аллахом. Нам обоим противен терроризм.

При слове «терроризм» жена, которая явно не понимала по–русски, с тревогой глянула на него так, как сморят на одержимого.

Он же, все быстрее перебирая пальцами чётки, стал убеждать меня в том, что именно такие люди, как мы, могут стать инициаторами конференции; руководители всех стран обязаны будут выслушать представителей террористов. «Почему это с ними нельзя вступать в переговоры? — то и дело вопрошал он. — Разве они не люди? Разве у них нет своей логики?»

Я молча слушал его. Этот человек нравился мне всё больше.

— Они такие же люди, как мы, у них тоже есть дети… Неужели вы думаете, что человеку с поясом шахида не горько идти умирать?

— Но что конкретно можем сделать мы с вами?

— Многое! Стать катализатором, началом всего процесса.

Что я мог ему ответить? Как всякий нормальный человек, я тоже не раз думал о том, как спасти мир от раковой язвы терроризма, как всех примирить.

Перед тем как покинуть ресторан, мы обменялись адресами и решили продумать наши первые шаги.

Обнялись на прощание. Прошли месяцы, год. Я не получил от него ни одного письма. Чем больше шло время, тем сильнее я тревожился. На мой запрос никто не ответил.

Запоздало пожалел о том, что мы почему‑то не обменялись номерами телефонов.

Г

ГАДАНИЕ.

С дорожной сумкой через плечо я шёл по пустынной улице к автостанции. В Душанбе стояла такая жара, что не только прохожих, автомобилей не было видно.

Я поспешал, чтобы не опоздать на рейсовый автобус, который должен был отвезти меня в прохладу гор   —   в Кандару, где находилась опорная станция Ботанического сада.

Вдруг из какой‑то подворотни навстречу мне выбежала толпа цыганок в пёстрых юбках.

— Дай погадаю! Дай погадаю! Дай погадаю! — оглушительно накинулись они на меня, загородив проход.

— Нет, — я приостановился, чтобы раздвинуть их и пойти дальше.

— Дай погадаю! Дай! — их речитатив оглушал.

…Мир полон бездельников, занимающихся вымогательством под видом гаданья. Проникнуть в будущее отчасти возможно. Но вовсе не с помощью изучения линий ладони, кофейной гущи, карт или какой‑нибудь астрологии.

Я никак не мог вырваться из обступившей меня наглой толпы. Особенно неистовствовала одна старая цыганка, увешанная бусами и серьгами.

— Дай погадаю! Дай погадаю! Дай погадаю! Дай! — она останавливала меня, хватала за рукава рубахи, за брюки.

Я опаздывал на автобус.

И тогда, захваченный ритмом их завываний, я скорчил зловещую рожу и громко прорычал ей в лицо, используя пару цыганских слов, смысл которых не очень‑то понимал: — Цыганка! Цыганка!

Кесамп ромале,

Кесамп ромале,

Я сам Бармалей!

Всё знаю про людей!

В ужасе они прыснули от меня с воплями:

— Шайтан! Шайтан!

На автобус я все‑таки успел.

ГАРЕМ.

Когда во время путешествия по Средней Азии мы прибыли в Бухару, местное начальство приставило к нам очкастую экскурсоводшу Таню.

Дело происходило при советской власти. Я подбил поехать со мной в эту длительную командировку Александра Меня. Чтобы не создавать ему лишних неприятностей, всюду представлял его как профессора–историка, знакомящегося с древностями Востока.

Отца Александра действительно интересовали мечети, музеи, археологические раскопки.

«Все это я себе так и представлял!» — с восторгом повторял он, карабкаясь на развалины усыпальниц. Я едва поспевал за ним.

— А вы заметили, наша Таня то и дело украдкой осеняет себя крестным знамением? Сдается, что она брезгует мусульманскими святынями. У неё вид неофитки.

— Стерва! — сказал я и осёкся. Отец Александр не любил, когда осуждают других людей.

Коротко стриженная, похожая на постаревшего подростка, угрюмая девица оттарабанивала нам заученные в экскурсионном бюро исторические сведения, бесконечные местные легенды.

Как‑то мы пригласили её отобедать с нами с чайхане. Отец Александр спросил:

— Таня, в вашем арсенале есть история о немце, который в середине девятнадцатого века добрался сюда, в Бухару, через страны и пустыни, чтобы узнать о судьбе двух пропавших английских офицеров?

Оказалось, нет в арсенале Тани этой подлинной истории.

— Офицерам давно отрубили головы. Нарсула–хан, тогдашний эмир Бухары, пленил доброго немца и даже прислал к нему палача, чтобы тот заранее продумал, каким способом лучше казнить иноверца. К счастью, бедняге удалось бежать.

Таня перекрестилась и довольно злобно отреагировала: — Тут все они такие. Нехристи! Никому верить нельзя, не на кого положиться!

— Таня, простите, вы замужем? — как бы невзначай спросил отец Александр.

— Нет. Но у меня ребёнок от нелюбимого человека. Мальчик. У него церебральный паралич.

После обеда она повела нас в крепость–музей, где ещё возвышался жалкий дворец эмира бухарского.

Там она первым делом показала нам зиндан — яму–тюрьму, накрытую дощатым настилом. Сверху когда‑то былаконюшня. Испражнения лошадей просачивались сквозь щели на головы узников… В полутьме ямы можно было разглядеть манекены арестантов в рваных халатах.

Потом Таня повела нас через дворцовый двор поглядеть на гарем эмира. Во дворе стоял привязанный к столбу печальный верблюд. Возле него хищно дежурил фотограф.

Как мне показалось, отец Александр был не прочь увековечиться с верблюдом, заиметь столь экзотическое фото, но поскольку я решительно отказался фотографироваться, он пошёл вместе со мной и Таней во дворец.

Внутренней лестницей мы взобрались наверх и вышли на балкон, откуда стал виден внутренний дворик, обрамлённый трёхэтажным извилистым зданием со множеством балкончиков.

— Гарем! — с отвращением указала Таня. — Заведовала гаремом мать эмира. Отсюда она с сыном выбирала одну из выходящих на балкончики жён.

— Сколько же их было? — спросил я.

— Несколько сотен. Представляете, какое количество детей… — Думаю, у библейского царя Соломона было ещё больше, — улыбнулся отец Александр, — Тогда это считалось престижным, в порядке вещей.

Вдруг он взглянул на Таню, спросил:

— Как зовут вашего мальчика?

— Миша, — оторопела она.

— Таня, давайте помолимся за Мишу и за вас! Для начала знаете «Отче наш»?

— А вы кто? — испугалась Таня.

— Священник.

…Мы стояли на балконе в одном из центров мусульманского мира, повторяли вслед за отцом Александром: «Отче наш, Который на небесах, да святится имя Твое…»

ГЕОГРАФИЯ.

При произнесении этого слова у одних в мозгу возникает пёстрая карта, у других   —   глобус.

А я вижу каравеллу с тугими от ветра парусами.

Как скучно, что все на земле уже открыто! Если где ещё и увидишь туземцев, они будут в джинсах и майках с надписью «кока–кола».

Земные расстояния съедены сверхзвуковыми самолётами, экспрессами железных дорог, скоростными автотрассами.

Притворяться первопроходцами, зная по открыткам и документальным фильмам, куда придёшь и что увидишь, — дурное занятие. Мир докатился до единого знаменателя глобализации. И там, куда ты пришёл, натерев мозоли и отдуваясь, можно увидеть то же самое, что видел дома.

Короче говоря, географии   —   каюк. Земля изучена, придуман Север   —   Юг.

Но ещё существует другая география. Терраинкогнита   —   белая карта человеческой души.

ГИТАРА.

Испанская гитара в тяжёлом футляре лежит высоко на шкафу.

Давно Марина не играла на ней.

Помнишь, как нам с тобой нравилось, когда она доставала её из футляра, садилась в кресло, перебирала струны и сначала тихо, потом погромче начинала петь песенки, и ты ей подпевала. А я   —   никогда. Потому что у меня нет музыкального слуха. И ещё потому, что с детства петь прилюдно мне почему‑то всегда стыдно.

…Солнечное утро в итальянском городе Барлетта. Дон Донато вдруг останавливает автомобиль, в котором мы едем мимо обсаженного пальмами парка. Входит в какой‑то магазин. Вскоре появляется оттуда с этой самой гитарой и вручает её Марине.

Он был счастлив, как ребёнок, делая этот дорогой подарок.

Теперь маму Марину, что называется, заела жизнь. Трудно ходить на работу, растить тебя, помогать мне.

Тебе уже восьмой год, и когда ты плещешься в ванной, я замечаю, что твоё тельце всё больше становится похожим на гитару…

ГНЕЗДО.

Майским утром 1990 года я вышел с лейкой в лоджию полить висящие на её стене орхидеи.

Этим растениям не требуется земля. Они произрастают в смеси измельчённой сосновой коры и мха сфагнума.

Неделю я не поливал их.

Сперва не заметил ничего необычного. Начал поливать разросшийся куст дендробиума нобиле, как вдруг увидел   —    на висящей повыше бамбуковой корзиночке с катлеей появилось что‑то лишнее. Я привстал на цыпочки. Это было изящно сплетённое из надёрганного в соседних корзиночках мха округлое гнездо. И в нём лежало пять голубовато–белых яичек!

Я огляделся, ища глазами хозяев гнезда.

Московский двор был по–утреннему пуст. Возле припаркованных у подъездов машин шаркал метлой дворник. Даже воробьёв и голубей не было видно. И только три вороны тяжело перелетали с дерева на дерево.

Я побоялся, что они доберутся до моей лоджии. Спешно полил все орхидеи за исключением той, где покоилось гнездо, убрался в комнату, закрыл за собой дверь и, забыв обо всех делах, стал следить через окно…

Довольно скоро из синевы небес к лоджии подлетела птичка. Совершенно чёрная, с длинным, как шило, клювиком.

Она спланировала на гнездо и стала невидима с того места, где я стоял.

Я тихонько приоткрыл дверь, выглянул. Из гнезда виднелась чёрная настороженная головка.

Я снова убрался в комнату. Наверняка это была самочка. С утра, должно быть, улетала куда‑то перекусить.

Чтобы облегчить ей жизнь, я взял в кухонном буфете пригоршню пшена, раскрошил ломоть белого хлеба. Потихоньку вынес в мисочке в лоджию, поставил на кафельный пол.

Она не обращала на корм никакого внимания. В течение дня порой решительно выпархивала из гнезда, улетала, и я всякий раз боялся, что она однажды позабудет про отложенные ею яички и не вернётся.

Но она возвращалась.

Так прошло два дня. На третий, под вечер, ко мне приехал с ночёвкой отец Александр.

Я сразу рассказал ему о том, что происходит в лоджии. — Покажите! — выдохнул он.

Когда я вывел его в лоджию, птицы на гнезде не было. Все пять яичек лежали на месте.

— Уходим, — тут же шепнул отец Александр.

Едва мы затворили за собой дверь, птичка вернулась. — Красавица! — шепнул отец Александр. — Как вы думаете, кто это?

— Не знаю.

— И я что‑то не узнаю. Нужно будет дома посмотреть в орнитологическом атласе.

За ужином я пожаловался, что птичка пренебрегла моим угощением.

— Значит, это не зерноядный, а насекомоядный вид. Вот она и отвлекается на ловлю разных мошек. Вы ей помочь не можете. И не суйтесь лишний раз к гнезду. — Он улыбнулся. — Теперь вы, как папа, тоже несёте ответственность за судьбу будущих птенцов.

Утром я застал его замершим у застеклённой двери в лоджию. Навсегда остался в памяти его силуэт на фоне рассвета. — Высиживает, — шепнул он. — Давайте помолимся!

Еще через день он позвонил мне из Пушкино, с огорчением сказал, что в его книгах не нашлось изображения нашей птички.

Наутро я застал в гнезде пять глоток с широко раскрытыми клювиками. Птенцы яростно пищали, взывая к матери.

Она то и дело подлетала, кормила их Бог знает чем, и снова улетала в поисках корма.

Я позвонил отцу Александру поделиться новостью. — Выберу время, специально приеду! — обрадовался он.

— Очень хочется взглянуть.

Птенцы подрастали на глазах, оперялись. Наступило утро, когда я вышел в лоджию, и гнездо оказалось пусто.

Именно в этот день приехал отец Александр   —   с фотоаппаратом, спакетиком какого‑то корма, купленного в зоомагазине.

— Что ж, улетели… — сказал он со светлой печалью. — Добрый им путь!

Я снял гнездо с орхидеи, подарил отцу Александру.

…А в сентябре он погиб от руки убийцы.

ГОЛОД.

Когда нас с мамой не станет, не дай тебе Бог, доченька, быть униженной голодом.

Пока что Господь от него бережёт.

Но есть ещё непреходящий голод на верного друга, на хорошую книгу, просто на открытую улыбку прохожего…

Верных друзей всегда мало, очень хороших книг на самом-то деле считанное количество. Что касается встречных людей, пойдёшь по улице   —   взгляни сама…

Этот голод утоляется крайне редко.

ГОЛОС.

Старушка осталась совсем одинокой. Внучка давно вышла замуж, уехала в Германию и ждала оттуда, когда бабушка наконец умрёт, чтобы продать её однокомнатную квартиру.

Все знакомые старушки померли. Ей, бывшей учительнице, не с кем было слова сказать. Разве что с кассиршей ближайшего продуктового магазина. Кассирша   —   красотка с длинными, ярко наманикюренными ногтями   —   грубо швыряла ей сдачу и даже не отвечала на робкое «Добрый день».

Старушка сдачу никогда не пересчитывала, потому что видела так плохо, что и книжки свои не могла перечитывать.

«Такое, деточка, может случиться и с тобой, с каждым», — всякий раз думала она, потихоньку возвращаясь из похода в магазин.

Тянулись дни, месяцы. Никто никогда не звонил. И ей позвонить было некуда. А порой так хотелось услышать человеческий голос! Просто человеческий голос.

У неё был черно–белый телевизор, был радиоприёмник «Спидола». Но со временем эти приборы испортились. При её ничтожной пенсии и думать не приходилось о том, чтобы вызвать мастера, починить их.

Мертвая тишина застоялась в квартире.

Однажды вечером смолк даже тихий ход маятника древних напольных часов. Старушка подтянула гири и, чтобы узнать точное время, подслеповато набрала по телефону цифру 100. — Точное время двадцать два часа сорок секунд, — произнёс чёткий, спокойный женский голос.

Старушка ещё раз набрала цифру 100.

— Точное время двадцать два часа, одна минута, одиннадцать секунд.

Старушка понимала, что это записанный на плёнку, как бы механический голос. С тех пор у неё вошло в привычку позванивать в службу времени.

Однажды вечером она сидела с поднятой телефонной трубкой, машинально набирала и набирала все тот же номер, думая о своей нетерпеливой внучке, о том, что та может приехать и насильно отвезти её в дом престарелых, как в крематорий.

— Алло! Слушаю, — внезапно раздался в трубке мужской голос.

Старушка испугалась. Поняла, что случайно набрала чей‑то чужой номер.

— Бога ради, извините меня. Я ошиблась.

— Ничего страшного, — ответил голос. — Со всеми бывает. Всего доброго!

С тех пор одно лишь воспоминание об этом мягком, доброжелательном голосе спасало её от беспросветного отчаяния.

ГОРБАЧЕВ.

Михаилу Сергеевичу Горбачеву я лично очень обязан. Прежде всего тем, что благодаря этому не очень‑то умелому, не очень последовательному политику я, как многие, все‑таки хлебнул воздуха свободы. И конечно же тем, что лучшие мои книги были опубликованы.

Подумать только, Генеральный секретарь отважился изнутри взломать Систему! Каждую минуту его могли убить, растерзать… Подозреваю, что ему просто некогда было подумать о смертельной опасности.

Недавно один дурак передал мне слух, будто по телевизору сообщили, что Горбачев умер.

Если бы ты знала, Ника, какую пустоту ощутил я в сердце!

ГОРЫ.

Могло статься так, что на земле не оказалось бы гор.

Какое счастье, что они есть! На них можно хорошо смотреть. И с них смотреть хорошо.

Одно из ярчайших впечатлений   —   тот десяток дней, что я прожил на высоте 2400 метров в зоне альпийских лугов.

Опьяненный воздухом необыкновенной свежести, блуждал по краю пропастей, видел сверху хрустальные водопады, над которым парили орлы, видел, как постепенно понижаются вершины к далёкому морю.

…А с моря, когда плывёшь, видишь сквозь стаи кружащихся чаек: горы торжественно поднимаются перед тобой музыкальным крещендо   —   все выше и выше.

Так и кажется, что по ним, как по ступеням, можно взойти к Богу. Но каким же для этого нужно быть великаном!

ГОСУДАРСТВО.

Я всегда любил и люблю свою Родину. Несмотря ни на какие бедствия никуда от неё не уеду.

Но когда меня спрашивают: «Любишь ли ты наше государство?», задаюсь вопросом: «А оно меня любит?»

ГРАНАТ.

Из всех фруктов мой самый любимый. Сок его красных зёрен подобен вину. А до чего красиво цветут гранатовые деревья!

Частенько в продаже бывают очень крупные иноземные гранаты с бело–розовой шкуркой. Спелые до того, что с треском разламываются руками, обнажая внутри улыбку несчётного количества рядов крупных, красных как кровь гранёных зёрен.

Но самыми вкусными, потрясающими гранатами угощали меня в одном туркменском оазисе. После обеда хозяин принёс на блюде и поставил передо мной штук шесть плодов граната.

Зерна их были чёрные! Покрытые белыми кристалликами выступившего на поверхность сахара.

Я благоговейно, по зёрнышку, вкусил один гранат. Остальные решил увезти в Москву, чтобы угостить друзей.

Догадавшись о моём намерении, хозяин подарил мне целый мешок точно таких же плодов.

Потом я долго вёз этот груз на автобусе до гостиницы в Ашхабаде, затем, через несколько дней   —   в аэропорт. Прилетев самолётом в Москву, взял такси.

Дома посадил несколько зёрен в горшок с землёй. Но из них ничего не выросло.

ГРАНИЦА.

Ранним утром мы выехали на «газике» с упрятанной в джунглях пограничной заставы. Довольно скоро джунгли поредели, и мы оказались у края зыбучих песков пустыни Каракум. «Газик» встал. Дальше дороги не было.

Мой приятель вздел на спину объёмистый рюкзак с чисто вымытыми стеклянными баночками из‑под мёда и мы, бросив машину, двинулись вперёд пешим ходом.

Солнце только вставало. Дул холодный ветер.

Примерно через час перед нами возник проломанный глинобитный забор, за которым виднелись полуразрушенные постройки. Это была заброшенная чуть ли не с довоенных времён погранзастава.

— Осторожно. Здесь много змей, — предупредил приятель. Длинное помещение без крыши, куда мы вошли, наверняка

было когда‑то казармой: рядами стояли железные остовы кроватей. Деревянный проломанный пол, заметённый песком пустыни, хранил следы ползучих тварей. У подоконника настежь раскрытого окна с покосившейся рамой валялась оплетённая паутиной винтовка без затвора.

— Брось! Не трогай её! — крикнул приятель.

Он одну за другой вынул из рюкзака свои баночки и принялся с помощью длинного пинцета ловить скорпионов.

Здесь их почему‑то было полно. Раз в год он добирался сюда на опасную охоту, чтобы потом в городской лаборатории «доить» этих похожих на раков насекомых, получать ценнейший для медиков яд.

Потом мы перешли по бывшему двору к бывшей столовой с кухней. Первое, что я увидел, был лежащий на столе человеческий череп с дыркой в области виска.

— Это я его сюда занёс, — сказал приятель.

Он приподнял череп, потряс им, и оттуда через дыру и глазницы выпало на стол несколько скорпионов с угрожающе задранными хвостами.

— В дуле той винтовки тоже был экземпляр, правда, только один, — сказал он, ловко упрятывая каждого скорпиона в отдельную баночку и плотно завинчивая крышки.

— Что же его не захоронили, этого человека? — спросил я, глядя на череп.

— Захоронили. Ветрами из песка выдуло, — отозвался приятель. — Говорят, их было двенадцать, этих пограничников. Через границу прорвалась сотенная банда басмачей. Всех постреляли, порубили.

…Ни одной змеи я не заметил. Но и скорпионов с меня было достаточно. Хотелось поскорее покинуть мёртвую заставу.

Когда она осталась за спиной, я увидел на горизонте караван верблюдов   —   длинный, как вечность. Должно быть вспугнутый ими, взмывал в ярко–синее небо орёл. Для которого нет никаких границ.

ГУСИ.

В подмосковном посёлке Пушкино есть умирающая речка Серебрянка.

В сумерках под холодным октябрьским дождём я одиноко шёл мимо деревянных домиков, уже дымивших печными трубами, мимо речки. Шел к железнодорожной станции. В стылом воздухе стояло предчувствие снега, долгой российской зимы. — Теги! Теги! Теги! — послышалось издалека, с другого берега.

И я увидел девочку с хворостиной. Простоволосая, в летнем сарафане, она бежала к маленькой заводи, где среди увядшей водной растительности и мусора теснилась стайка гусей. — Теги! Теги! — девочка понуждала их выйти из воды и отправиться с ней домой.

Я почему‑то не мог двинуться дальше. Стоял и смотрел, как девочка и гуси скрываются в темноте. Дождь припустил. В окнах домишек сиротливо слезились огни.

Д

ДАО.

Невидимое, оно везде и нигде. Оно есть, и его одновременно нет. Без него ничто не существует.

Ты спросишь: «Как это может быть?»

Подрастешь, прочти книжечку великого китайского мудреца Лао Цзы. Он жил несколько тысячелетий назад.

Говорят, однажды Лао Дзы ушёл в далёкие горы, и больше его никто никогда не встречал.

А я недавно увидел его во сне.

Он постоянно размышлял о Том, Кто все создал и вечно существует вне времени и пространства…

Если присмотреться к произведениям древней китайской живописи, там это Дао очень чувствуется. Невидимое присутствие Бога.

ДВОЕ.

Венчаясь с твоей будущей мамой Мариной, я и предположить не мог, что довольно скоро, особенно после твоего рождения, мы оба до последней клеточки тела станем живой иллюстрацией библейской тайны: «Муж и жена   —   одна плоть».

Как ты знаешь, мы с Мариной очень разные   —   внешне, внутренне. Бывают конфликты, доходящие чуть не до рукопашной. Особенно по поводу твоего воспитания.

Да, мы с Мариной очень разные. Но эта разница подобна орлу и решке одной и той же монеты!

ДВОР.

Валет, вздымая пыль, гонял с пацанвой мяч посреди двора и каждый раз, приближаясь ко мне, стоящему в воротах, обозначенных двумя кирпичами, напоминал: «Эй, вратарь! Готовься к бою. Часовым ты поставлен у ворот…»

Я был счастлив! Впервые меня допустили участвовать в этой волшебной игре. Правда, только потому, что больше никого не нашлось поставить в ворота. Мне было семь лет. Над двором стояло солнце 1937 года.

— Если пропустишь хоть один гол   —   убью! — прокричал Валет.

Я мотался между двух кирпичей. Следил за мячом. Пока что он ни разу даже не направился в мою сторону. Голы в ворота забивала наша команда, состоящая из десяти–двенадцатилетних пареньков. Плюс я.

На высокой груде сосновых брёвен, сложенный у каменного флигеля, на лавочках у моего деревянного дома восседала малышня и девчонки   —   болельщики. Среди них   —   Галка со свистком и будильником, следившая за временем матча.

Ужасно хотелось отличиться!

На мне, как у настоящего вратаря–голкипера по моде тех довоенных лет, была кепка, на руках   —   папины перчатки….Заслонив собой солнце, чёрный шар мяча летел в мою сторону. Я успел ухватить его. Но удар был такой силы, что меня вместе с мячом снесло внутрь ворот.

И началось! Я пропустил пять мячей, не отразив ни одного. — Вредитель! Будем бить! — пообещал Валет под улюлюканье двора.

К этому моменту счёт стал 5:5, ничейный. Галка привстала со своим будильником и свистком во рту. Игра подходила к концу.

Меня ещё никто никогда не бил. Но страшнее было то, что больше наверняка не примут в игру.

Я не стал дожидаться свистка. Направился прямиком к дому.

С той минуты и до сих пор, сколько себя помню, ни в каких коллективных играх, тусовках, демонстрациях, партиях, любых объединениях толп не участвую.

ДЕНЬ.

Он как год: утро   —   весна, середина его   —   лето, вечер — осень, ночь   —   зима…

Конечно же больше всего люблю утро. Чего не сделаешь с утра, толком не сделаешь за весь день.

Середина дня похожа на приключение. С какими только людьми не встретишься, где только не побываешь! Даже если в одиночестве моешь посуду или чистишь картошку   —   мысленно оказываешься в иных местах, иных мирах.

Вечером Господь даёт счастье побыть с дочкой Никой. Почитать хорошую книгу.

Ночь действительно как зима. Долгая, особенно, когда пробуждаешься где‑то в третьем часу и маешься до начала шестого, то слушая по радиоприёмнику последние новости о всё более ухудшающемся положении в мире, то подмерзая с дымящейся сигаретой у приоткрытой фрамуги.

Единственная надежда: утро обязательно должно наступить.

А вдруг однажды не наступит?

ДЕРЕВНЯ.

Было в моей жизни времечко, когда я, начинающий корреспондент, шёл по Руси из деревни в деревню, ничего не боясь, кроме собак, которые непременно встречали меня где‑нибудь на пыльной околице и яростно облаивали.

Я начинал по–доброму разговаривать с ними и постепенно продвигался вперёд. Чувствовал, как из подслеповатых окошек за мной наблюдает местное население.

Обыкновенно входил в деревню под вечер, искал ночлега. Одно из драгоценнейших впечатлений о России: чем беднее была изба и люди, её населяющие, тем радушнее они встречали незнакомого странника, тем сердечнее угощали своей нехитрой едой, устраивали на ночлег.

Я‑то предпочитал спать на сеновале. Но меня укладывали в избе, укрывали лоскутным одеялом или шинелью, пахнущей фронтом.

А когда через несколько дней я, приняв на себя очередной груз трагических колхозных историй, уходил дальше, все те же собаки, добродушно помахивая хвостами провожали меня как почётный эскорт.

Ни один из моих очерков на сельскую тему опубликован не был.

ДЕРЕВО.

Знаю в Греции тропу среди карабкающихся по склонам холмов криво изогнутых оливковых деревьев, схожих с китайскими иероглифами.

В одном месте у края тропы   —   источник, обложенный старым мрамором.

Вода в источнике ключевая, всегда холодная.

Напившись из кружки, я всегда навещаю стоящую неподалёку разросшуюся оливу. Говорят, ей за тысячу лет! Хорошо постоять, прижавшись щекой к её шершавому стволу. Точно так же, как ты молча прижимаешься к моему плечу, когда я работаю за столом. Постоишь минуту–другую и убегаешь.

Олива, как ты там? Держись!

ДЕТИ.

Недавно мне доверили подержать на руках восьмимесячного младенца в комбинезончике. Когда мать сняла с него вязаную шапочку, я залюбовался идеальной, классической формой головки ещё без единого волосика. Робко погладил.

Младенец настороженно зыркал на меня чёрными глазками, готовый, как мне казалось, зареветь.

Я рискнул дунуть на него, и он вдруг улыбнулся до ушей.

Одна эта доверчивая улыбка дороже всех сокровищ царя Соломона!

— Ай да малец! — восхищённо сказал я.

— Какой же это малец? — отозвалась мать. — Она девочка. Серафима.

…Страна ангелов, херувимов и серафимов существует совсем рядом — Страна детей.

ДОБРО.

Многие по своему опыту знают, как часто в ответ на сделанное ими добро люди отвечают злом.

Эта закономерность особенно страшно проявилась во время земной жизни Христа. Его невероятная, беспримерная доброта возбуждала вокруг ненависть. Он ведал, чем все это кончится. Но продолжал творить чудеса милосердия.

С тех пор вдохновлённый им людской род как будто устремился к добру. Вспомним хотя бы Ливингстона, Швейцера, мать Терезу, отца Александра Меня…

Но тут же всплывают в памяти безжалостные мучители человечества, устроители мировых боен, концлагерей, чьими именами не хочу изгаживать эту книгу

Чем больше в мире добра, тем больше вздымается сопротивление зла, подтверждает библейский Апокалипсис.

Таинственная закономерность. Призывающая к мужеству.

ДОГАДКА.

Подумать только, Ника! Когда‑то была голая земля, скалы, моря. Растения, птицы, звери. И больше ни–че–го.

И вот появились люди.

Надо было захотеть без устали догадываться, как из этой малости создать всё, что сегодня нас окружает. Догадка за догадкой…

Этих людей принято называть изобретателями, учёными, инженерами.

Но откуда приходят к ним их догадки? Древнегреческий философ Платон считал: где‑то совсем близко, только в ином измерении, все уже существует в виде идей.

…Даже авторучка, которой я сейчас пишу эти строки, даже её чёрная паста, даже лист бумаги   —   ничего этого нет в природе. Не говоря уже о космических спутниках.

Все это вырвано из небытия не столько в конечном итоге с помощью рассеянных в земле химических элементов, сколько усилиями человеческой мысли, её догадкой.

О самом главном догадка ещё впереди…

дождь. Этот дождь был мсье Дождь.

Ранним утром он прошёлся вместе со мной по воскресному Парижу, который ещё спал. Подождал, пока я, привлечённый запахом дымящейся баранины и кофе, закусывал под навесом в арабском квартале.

Шел со мной по тротуару вдоль Итальянского бульвара.

Проплясал чечётку, пока я стоял под высоким балконом с открытой дверью, слушая, как кто‑то играет на фортепиано Шопена.

Потом припустил было вдогонку, но я уже вошёл в Нотр-Дам, где неожиданно оказалось очень много народа со всего мира. Я не стал ввинчиваться в толпу. Купил и поставил горящую свечу у маленького алтаря прямо напротив входа. Помянул отца Александра.

А когда вышел, увидел слепящее отражение солнца в мокрых автобусах, ожидающих туристские группы.

Париж оказался лучше, чем я читал о нём в знаменитых книгах.

А дождь, не дождавшись меня, уходил куда‑то в сторону Булонского леса.

ДОМ.

Теперь он непостижимо далёк от меня, этот старинный каменный дом, но я часто посещаю его, мысленно отпираю железную калитку в бетонной ограде.

Если в том доме опять поселились люди, они могут периодически видеть меня в качестве привидения.

…Наискось пресекаю крохотный дворик, подхожу к двери нижнего этажа.

…В темноватой прихожей различаю амфору, белый мрамор кухонного стола у плиты и холодильника. Справа кладовка, впереди ванная. А я прохожу налево   —   в комнату с камином, где спал вот на той низкой тахте.

Впрочем, все это изображено в одной из моих книг, и я, бросив последний взгляд на старинный буфет с посудой за стёклами, на морской сундук у стены, выхожу наружу, чтобы взойти по двухмаршевой лестнице, как на капитанский мостик, на площадку второго этажа и отпереть верхнюю комнату.

Там почему‑то всегда солнечно. Такой, во всяком случае, она остаётся в моей памяти.

У противоположной от входа стены круглый стол, за которым я каждое утро работал, если не уходил к морю ловить рыбу для пропитания. На столе все та же лампа, сварганенная из корабельного фонаря.

Слева   —   длинная приступка. Я всходил на неё к плите, чтобы сварить себе кофе.

Справа   —   два окна и стеклянная дверь на балкончик, откуда через крохотную, в пять шагов, безлюдную площадь рукой подать до могучего дерева неизвестной мне породы. За его ветвями   —   брошенный дом. Во время зимних бурь дверь обрушившегося балкона бьётся, как крыло раненой птицы.

В одиночестве я прожил с видом из этих окон больше трёх зимних месяцев. Но из всех мест, где мне довелось проводить дни и ночи, этот дом, расположенный на затерянном в Эгейском море греческом острове, навсегда стал подлинной частью меня.

Кажется, я до сих пор живу там. А то, что сейчас окружает меня, сон.

ДУРАК.

Как известно, дураки бывают зимние и летние…

Зимний дурак — особо опасная, сбивающая с толку, непонятная особь. Потеряв бдительность, опрометчиво вступить с ним в разговор   —   всё равно что нечаянно закурить сигарету со стороны фильтра.

Он накинется на тебя с настойчивыми вопросами, которые ему самому неинтересны. Он будет рассказывать несмешные анекдоты и при этом сам долго ржать.

Может довести до белого каления.

Иногда пытается услужить. Но что ему ни поручишь   —   сделает все не так. Если вообще сделает.

Вечно лечится от несуществующих болезней и навязывает разговоры на эту тему. Часто не уверен, застёгнута ли у него ширинка.

От зимнего дурака можно спастись только бегством.

Летний дурак, как правило, безобиден. На всякий случай побаивается быть открытым, искренним. Думает, что он себе на уме. Иногда подвержен тику   —   кажется, что он некстати подмигивает. Крайне любознателен, но книг не читает. Зато, подобрав где‑нибудь кроху знаний, с азартом излагает встречным и поперечным, все перепутывая и перевирая.

Обе разновидности дураков чаще всего не женаты, бездетны и живут в своё удовольствие.

Е

ЕВАНГЕЛИЕ.

На день рождения среди других подарков я с недоумением получил книжку в затрёпанном переплёте   —    Евангелие. Его принесла мамина знакомая Лена, подрабатывающая пением в церковном хоре.

Я был школьником, подростком, и вот это загадочное произведение оказалось в моих руках.

Только потому, что мама предупредила, чтобы я никому не рассказывал о том, что Евангелие у нас есть, я принялся его читать, спотыкаясь о церковнославянские термины и яти.

По ходу чтения сразу возникло множество вопросов. Задать их было некому. Позже узнал: это были вопросы, которые задают себе многие люди. «Сказка! — думал я. — Как это могло быть? Ну, предположим, давным–давно, за клубящейся тьмой веков появился кто‑то, вздумавший назвать себя сыном Бога. Предположим, настолько ошеломил окружающих исцелениями и чудесами, что молва об этом в виде евангельских притч дошла до нас. Сколько было свидетелей этих чудес? Всего двенадцать малограмотных бедняков, которых потом назвали апостолами. Ну, потом   —   ещё сотня–другая свидетелей неслыханной доброты этого человека…»

Я откладывал Евангелие. Подолгу не дотрагивался до него. Но всегда помнил о присутствии этой книги.

Порой пытался представить себе   —   каково это, когда тебе в запястья и ступни вколачивают гвозди…

Не укладывалась эта история ни в сказку, ни в легенду. Смерть, воскресение и вознесение Христа   —   все это резко отличалось от мифических деяний Геракла, сказок Шахерезады…

Поговорить было не с кем. Родители были неверующими. Все вокруг были неверующими. Как‑то, примерно через полгода, когда та самая Лена снова пришла к нам в гости, я накинулся на неё со своими вопросами. Оказалось, ни на один ответить не может, ничего не знает. Посоветовала читать Псалтырь.

Стремление добраться до сути дела мучило невероятно. Однажды для храбрости зазвал с собой посетить храм одноклассника. Продержались мы там от силы минут двадцать. Старушки судорожно осеняли себя крестным знамением, утробным басом страшно реготал дьякон, пузатый поп в золочёной рясе расхаживал с кадилом под иконами.

Хорошо было от душного запаха горящих свечей выйти на свежий воздух.

«Но как же все‑таки, — думал я, — благодаря такой жалкой горстке людей, которые не обладали никакой властью, которые перемёрли после этих событий, христианство могло так распространиться по земле?».

Присутствие книги тревожило. Она становилась для меня чем‑то большим, чем книга.

…В семнадцать лет, сдав выпускной экзамен по математике, майским утром я проснулся с чувством наступающей свободы от школы, счастья.

Хорошо помню, как лежал с руками, закинутыми за голову, смотрел в слепящую заоконную синеву. И внезапно увидел сияющую золотистую точку. Она приближалась, увеличивалась, обретала очертания человека. Да, человек в светящемся хитоне и сандалиях влетел сквозь стекло окна, встал на пол. И медленно прошёл мимо меня, глядя прямо в глаза. В душу.

И я понял, Кто это.

Взгляд Христа был скорбен, испытующ.

Я напрягся. Помню до сих пор, как мгновенно затекли заложенные за голову руки.

А Он, не проронив не слова, уходил в стену, где висела карта земных полушарий.

И я понял, что не готов…

Только через много лет, в 1978 году, я впервые рассказал об этом посещении отцу Александру Меню. Он, не колеблясь, подтвердил: «Подобное происходит не так уж редко. И не только с вами. Это был Христос».

Вот тогда я крестился. Тогда понял, что просто обязан написать о том, что случилось, в своей книге «Здесь и теперь».

А на вопросы, которые я в юности задавал сам себе, есть один очень простой ответ, конечно, невыносимый для рационального, материалистического мышления: то, что случилось 2000 лет назад в Палестине, было чудом Божьим, осуществлённым из любви к погрязшему во грехе человечеству, в надежде на его спасение.

Вот почему, когда речь заходит о вере, я говорю, что не верю, а знаю.

ЕВРЕЙ.

Я родился и рос и не знал о том, что я еврей. Был просто одним из мальчишек московского довоенного двора, пока лет в 7 не услышал обращённый ко мне насмешливый вопрос Валета:

— Вовка, ты жид?

Странное слово сбило с толку. Я впервые услышал его.

С тех пор и до сегодняшнего дня жизнь грубо напоминает мне, кто я такой. Делает из меня еврея.

И теперь благодаря этому я с гордостью несу в себе, в своей крови пробуждённую память о Библии, о Христе. Обо всём, что случилось с избранным народом Божьим…

Но и благодарную память о русском народе. Хотя бы за то, что он одарил меня языком, на котором я пишу сейчас эти строки.

ЕЛОЧКА.

Ты тоже до сих пор помнишь то место за низкой оградой палисадника, где росла Елочка.

Я первым обратил внимание на неё зимой, катая тебя в коляске по нашему двору. Елочка была крохотная, едва выглядывала из‑под снега.

Когда же ты научилась передвигаться самостоятельно, мы с тобой каждый раз по пути на прогулку приостанавливались против Елочки.

— Здравствуй, Елочка! — повторяла ты вслед за мной.

Ты росла. Росла и Елочка. Ее лапки были раскинуты в стороны, словно открывая объятия.

Летом вокруг неё цвели одуванчики, порхали бабочки. Зимние снегопады уже не могли скрыть её задорно торчащую зелёную макушку.

Теперь уже ты первой говорила:

— Здравствуй, Елочка!

Перед двухтысячным годом, за день до праздника, ты вдруг вернулась, едва выйдя с мамой на утреннюю прогулку.

— Папа! Я не нашла нашу Елочку.

Сразу заподозрив неладное, я накинул пальто и вышел во двор.

Елочки не было. Стало ясно, её кто‑то безжалостно выдернул, чтобы поставить у новогоднего стола. Растения, как известно, не умеют кричать, звать на помощь.

К подъездам подкатывали автомобили. Их владельцы возвращались домой с подарками, едой и выпивкой.

Начиналось новое тысячелетие.

ЕСЕНИН.

Не место рассказывать здесь о том, как меня занесло в раскалённый жарой азербайджанский посёлок. До Каспийского моря было километров пять. До Баку   —   километров тридцать.

И я должен был провести тут среди унылых продавцов сморщенных, пересохших гранатов и подыхающих от зноя собак с высунутыми языками целый месяц! В жизни не знал более безотрадного места.

И тем более неожиданной показалась мне вывеска у калитки одного из домов. Она извещала о том, что здесь находится музей поэта Есенина.

Само это имя было, как глоток родниковой воды.

Я толкнул калитку. Она оказалась не заперта. Вошел в сад. В глубине его возвышалась массивная дача дореволюционной постройки.

Восточная женщина, стряхнув с себя сонную одурь, продала мне билет и вызвалась показать экспозицию.

Я шёл за ней по пустым комнатам, скудно обставленным старой мебелью. Слушал рассказ о бывшем хозяине дачи‑то ли богатом купце, то ли нефтепромышленнике. «При чём тут Есенин?» — нетерпеливо думал я.

Но вот мы оказались в обширном помещении, вроде зала, с картинами и фотографиями. У одной из стен стояла широкая тахта, покрытая узорчатым ковром.

Экскурсовод принялась талдычить о том, что Есенин был великий русский поэт. Я это знал и без неё.

…Сергей Есенин всем своим творчеством, изломанной жизнью, может быть, сам того не сознавая, стал выразителем трагической судьбы русского крестьянства, замордованного войной, революцией, сломом многовекового уклада патриархальной жизни.

Задрав голову, я смотрел на фотографию, запечатлевшую его в какой‑то искусственной, вымученной позе с курительной трубкой возле рта. Чувство боли и жалости, видимо, выразилось на моём лице.

И экскурсовод вдруг решила поведать подлинную историю появления здесь Есенина. Оказалось, то ли в Москве, то ли в Питере он допился до белой горячки. Об этом узнал Киров — один из главных руководителей СССР, который любил его стихи.

Киров решил немедленно изолировать Есенина от прилипал–забулдыг, понимая, что пребывание в этих компаниях вконец загубит поэта. Киров связался по телефону с Чагиным   —   главным редактором русской бакинской газеты, сказал, что Есенин давно бредит какой‑то Персией. И они разработали план спасения Есенина с помощью чекистов.

Поэт в мертвецки пьяном состоянии был переправлен сначала в Баку, а потом на эту отнятую у богатея правительственную дачу. Когда Есенин начал наконец приходить в себя, ему внушили, что он в Персии.

Поэт возлежал на тахте и в счастливом недоумении хлопал глазами. А тут ещё раскрылась дверь, и в залу одна за другой вплыли некие восточные гурии с бубнами и другими музыкальными инструментами, а также с подносами в руках, где стояли вазы с фруктами, виноградом…

И я увидел всё то, о чём рассказывала экскурсовод. Ибо над тахтой висела большая картина, на которой были изображены входящие гурии, тахта с томно лежащим на ней Есениным.

Выпивки ему не давали, объяснив, что в Персии по мусульманскому закону спиртное запрещено под страхом смерти. Изолированный на даче, томящийся от безделья, поэт за несколько дней написал прекрасный цикл стихов «Персидские мотивы». А потом, заподозрив неладное, не выдержав неволи, ухитрился перелезть через забор. Сбежал в Баку, раздобыл там лист бумаги, крупно вывел на нём «Подайте великому поэту Есенину на проезд до Москвы!» Сел с этим воззванием на тротуар у вокзала и стал собирать милостыню.

…Я бросил последний взгляд на картину, поблагодарил своего гида и тоже покинул пределы иллюзорной Персии.

Ж

ЖЕСТОКОСТЬ.

Представь себе круглый, метра полтора в диаметре, красный абажур, довольно низко нависающий над пиршественным столом.

Красноватый свет озаряет лица и руки хозяев, многочисленных гостей, переполненные блюда, тарелки с едой, бутылки, бокалы.

Здесь в этот осенний день собралась компания родственников, друзей и коллег, чтобы в очередной раз почтить память умершего пять лет назад врача, моего приятеля. Он был замечательный человек, врач–реаниматор.

Собравшиеся преимущественно тоже реаниматоры, кардиологи, сдружившиеся семьями ещё со студенческих времён. Все они очень хорошо относятся ко мне и моей спутнице Жанне, наперебой подкладывают угощение, поднимают за нас тосты. Мы единственные, кто не принадлежит к медицинскому сословию.

Этот дом находится всего в нескольких минутах ходьбы от моего. Так не хочется отчаливать от этого островка под старинным абажуром, но пришли новые гости, не хватает стульев. Мы поднимаемся и уходим. Тем более что Жанна жалуется: здесь душно, нечем дышать.

На улице смерклось. Горят фонари. Дождичек припечатывает палые листья к асфальту.

— Абажур похож на красный парашют, — говорит Жанна, когда мы подходим к моему подъезду, — до сих пор голова кружится. Немножко.

И вдруг она начинает оседать на тротуар, валиться.

Несмотря на охватившую меня панику, делаю ей искусственное дыхание, прошу у прохожего мобильный телефон, дрожащими пальцами набираю номер только что покинутых друзей, вызываю «скорую», снова делаю искусственное дыхание, дую «рот в рот», оглядываясь   —   не бегут ли к нам реаниматоры, не едет ли «скорая».

Она подъехала через сорок минут, когда Жанна уже умерла от инфаркта.

А друзья–реаниматоры так и не появились. Видимо, не в силах были оторваться от своего стола под уютным, красным абажуром…

Так оно, оказывается, бывает на этой планете.

ЖИВОТНЫЕ.

Мир животных пришёл ко мне, дошкольнику, в виде богато иллюстрированного дореволюционного трёхтомника Брема. Потом я пришёл к ним в зоопарк.

Тогда и   —   до сих пор — больше всего поразил жираф. Более грациозного, более солнечного существа вымечтать невозможно!

Позже мне повезло повстречать на воле, в дикой природе, медведя, горных баранов–архаров, дикобраза, варана… Увидеть, как из кустов шумно выпархивает цветной радугой фазан.

Никого из них я не убивал. Никто из них меня не укусил, не ужалил.

Если, как утверждают экологи, вскоре в результате деятельности человека животные могут исчезнуть с лица земли, то я не хочу этой цивилизации, этого «прогресса» с осклабившейся харей Микки Мауса на майке.

ЖИЗНЬ.

Жил в Англии очень толковый человек — Фридрих Энгельс, которого я уважаю прежде всего за то, что он постоянно помогал деньгами своему другу Карлу Еенриховичу Марксу, в то время как тот, обременённый семейством и фурункулами, сидел и писал свой огромный труд «Капитал».

Энгельс, в свою очередь, тоже писал научные книги. По-своему интересные. Странно только, что в одной из них этот умный человек утверждает, будто «жизнь есть форма существования белковых тел».

Это мы‑то есть всего–навсего белковые тела? А кто же в нас мыслит?!

И ещё он ухитрился додуматься до самого печального утверждения, какое мне приходилось слышать: «Жить   —   значит умирать».

…Бедный Фридрих, вы же не могли не прочесть Евангелия. Тайна жизни осталась для вас за семью печатями.

З

ЗАБОТА.

Заботиться о ком‑то другом   —   хорошо. Это отвлекает от мыслей о собственной персоне. Не замыкаешься в скорлупе эгоизма.

А ещё лучше, когда помогаешь втайне, и тот, кому стараешься помочь, не догадывается, откуда пришла помощь

Самое удивительное   —   в этом случае помощь внезапно придёт и к тебе…

ЗАВИСТЬ.

Знаю, он до сих пор мне завидует. Это он‑то, который, как теперь говорят, всю жизнь был успешным. Всё шло к нему   —   деньги, ордена, слава.

И тем более он издалека следил за мной, окольными путями узнавал о моих неудачах и бедствиях.

Дело в том, что в определённые времена стыдно, нехорошо быть успешным. Если власть тебя принимает за своего   —   плохо твоё дело…

В конце концов он эмигрировал в поисках ещё большей, мировой успешности. А я остался на Родине.

Теперь он завидует ещё сильнее. Подсылает людей из заграницы. С их помощью разыскивает мои книги.

Может быть, эта зависть необходима ему, как горючее для двигателя. А скорее всего это извращённая форма больной совести.

Признаться, я тоже в некотором смысле завистник. С юности завидую морякам.

ЗАКЛЮЧЕННЫЙ.

Неизвестный мне злодей, губитель невинных душ отбывает пожизненное заключение в какой‑то особой тюрьме.

Вроде бы его не за что жалеть, но покоя не даёт мысль о том, что вот сейчас влачится его существование без будущего, без проблеска надежды.

Почему порой представляется, будто не он, а я смотрю сквозь оконную решётку на клочок неба?

ЗАЛИВ.

Слева — вдающийся в море скалистый, покрытый зеленью, мыс. Справа   —   такой же, только повыше.

По утрам с мысов доносится пение птиц.

Изогнутая дуга залива напряжена, как лук. Помедлишь, стоя по щиколотку в пляжном песке, и стрелой вонзаешься в спокойную, защищённую от ветров синеву. Плывешь по прямой, постепенно наращивая скорость.

И вот выплываешь в открытое море. Пение птиц доносится и сюда.

ЗАМЫСЕЛ.

О каждом человеке существует некий замысел Божий. Но как его распознать?

Обычно смотрят в будущее, пытаясь провидеть, что ждёт впереди.

Это неправильно. Необходимо оглянуться назад, на то, что с тобой происходило, и ты довольно быстро различишь свой главный Путь и все те случаи, когда ты с него явно сбивался. Генеральное направление на карте твоей жизни проступит, станет очевидным.

Теперь, обладая такой картой, можно попробовать глянуть и в собственное будущее.

ЗЕМЛЯ.

Вперяясь в звёздное небо, пытаясь постичь тайны космоса, мы позабыли о не менее ошеломляющем чуде.

Достаточно опустить взгляд и увидеть под ногами невзрачный, рассыпчатый слой темноватых комочков   —   землю. Если бы не этот довольно тонкий слой, из которого растут все леса, все травы, все сады, все сельскохозяйственные культуры, чем бы питалось все поголовье животных, от которых мы получаем молоко, шерсть, говядину, баранину, свинину? Где находили бы себе корм птицы? Как бы мы жили без цветов?

Гигантская плодотворная сила, незримо таящаяся в земле, непостижима не меньше космоса. Без неё некому было бы смотреть на звёзды.

ЗЕРКАЛО.

Старинное, очень древнее зеркало в темно–коричневой деревянной оправе висит в моей комнате между секретером и книжными полками. Редко кто в него смотрится. Нетускнеющая, хрустальная глубина, кажется, таит в себе воздух девятнадцатого века со сменяющимися отражениями моих предков со стороны мамы.

Как порой хотелось бы вызвать из этой глубины их отражения! Взглянуть в глаза, попробовать выдержать их испытующий взгляд.

Кроме этого зеркала, от них ничего не осталось.

Ну, и кроме нас с тобой, Ника.

ЗИМА.

Вороны каркают   —   к дождю.

Совсем стемнело.

Деревья гнутся на корню от беспредела.

Пройдут дожди. Повалит снег.

В окно заглянет белый негр предвестьем стужи.

Но доживёшь до Рождества, а там, глядишь, свои права теряет Ужас.

ЗНАНИЕ.

Он думает, что знает все обо всём.

С годами обзавёлся очками, модной небритостью, компьютером, цитатами на все случаи жизни, язвительной улыбочкой всезнайки.

Если молчит   —   молчит многозначительно.

Любит поразглагольствовать о политике, религии, психоанализе и уж конечно о модернизме–постмодернизме. Порой ощущение внутренней пустоты подкатывает словно изжога. В этом предчувствии духовной катастрофы   —   единственная надежда на его спасение.

Но он принимает таблетки от колита, гастрита   —   болезней, характерных для замкнутых на себе людей мёртвого, книжного знания.

И

ИГРА.

Я бесшумно полз по росистой траве, мимо стволов высоких елей, огибая густой, колючий подлесок.

Если бы меня заметили, я был бы «убит». Ибо у нас в подмосковном пионерлагере началась военная игра   —   сражение между «красными» и «синими».

У меня выше локтя была повязка синего цвета. Я был назначен разведчиком. Должен был найти три фанерные стрелки, указывающие местонахождение штаба «противника». Их ещё вчера рассредоточил по лесу наш военрук   —   инвалид войны.

Настоящая война кончилась лишь недавно, и нам, мальчишкам, хотелось хоть в игре дорваться до того, чем обделил возраст, — до битвы с врагом, пусть условным. Убитым считался тот, у кого сдерут повязку.

Я полз, чувствовал далеко за спиной своих. А где‑то впереди таился противник. Со своими разведчиками. И я боялся, что меня «убьют» в самом начале игры.

Похрустывали подо мной опавшие ветки. Какая‑то крупная птица шумно выпорхнула из кустов.

Первая фанерная стрелка лежала на поверхности замшелого пня, пахнущего грибами. Она указывала направо   —   в сторону просвечивающей сквозь чащу поляны.

Сменив направление, я пополз к этому открытому, освещённому солнцем месту, где меня могли легко заметить. Еще издали в прогале между елей я увидел посреди поляны холмик и подумал, что вторая стрела, наверное, находится там.

Подбираясь поближе к краю поляны, неожиданно упёрся локтями во что‑то твёрдое и холодное. Это была полускрытая травой и землёй пробитая каска, на дне которой скопилось немного тухлой воды. Если бы не эта вода, я бы нахлобучил её на голову.

Холмик на поляне зыбко шевелился, охваченный маревом какого‑то движения. Он был похож на мираж.

Я подполз ближе.

Впервые в упор увидел муравейник. Аккуратный склон его был грубо нарушен торчащей стрелой. Чтобы разглядеть, куда именно она указывает, необходимо было привстать. Только я начал приподниматься, как в чаще послышался шорох.

Я распластался, вжавшись в землю, покрытую хвоей.

Возможно, это был порыв ветра, а может быть, в отдалении пробежал кто‑то из «красных». На всякий случай я затаился… Перед моими глазами двумя потоками сновали муравьишки, одни в сторону муравейника, другие от него.

Меня поразила их целеустремлённость. Все эти крохотные существа были заняты делом. Кто, выбиваясь из сил, волок к муравейнику крыло стрекозы, кто — былинку. Два муравья дружно тащили лепесток ромашки.

Те же, кто бежал от муравейника, спешно уносили куда‑то белые яички–коконы.

Этот маленький народ совсем не боялся меня, Гулливером вторгшегося в их царство.

Дела муравьёв были серьёзными, настоящими. И мне вдруг показалось постыдным участвовать в дурацкой военной игре.

Я осторожно перевернулся на спину и сразу увидел на обступивших поляну елях какие‑то красивые штучки, повисшие на проводах. Каждая из них, похожая на большую юлу, заманчиво блестела в свете солнечных лучей. Я бы не смог достать до самой нижней из них.

Только я поднялся, чтобы попробовать влезть на колючее дерево, как ко мне с гиканьем подбежали «красные», сорвали повязку.

И лишь это «убийство» спасло меня от настоящей гибели.

Как объяснил потом военрук, на ветках висели сброшенные во время войны с самолёта, какие‑то особые мины.

ИКРА.

Уж не знаю, какое судно, мимоходом остановившись на рейде Шикотана, отгрузило для местного магазинчика партию ящиков с бутылками пива.

Это было «Жигулевское» из Владивостока, с далёкого материка! Новость мгновенно распространилась по острову, и я раскошелился   —   купил аж два ящика для команды сейнера «Юрий Гагарин», на котором часто выходил то в Охотское море, то в Тихий океан на ночной лов сайры.

На рассвете после нескольких суток успешного промысла мы собирались ложиться на обратный курс, когда в ходовую рубку, где я находился рядом со штурвальным и капитаном Дмитрием Ивановичем Кавайкиным, вошёл заспанный радист.

Он протянул капитану радиограмму. Ге текст гласил: «По разведданным у вас на борту «Жигулевское». Предлагаем махнуться: ящик пива на ведро икры. Можем подойти через четверть часа. Артюхов».

— Капитан пограничного катера, — пояснил Дмитрий Иванович. — Мы ещё бутылки не откупорили, а они уже прознали. Ну, что дадим?

— Вы здесь главный, — ответил я, приглядываясь к яркой точке на экране локатора.

— Они уже вот они, — улыбнулся Кавайкин. — Невтерпеж. Вконец одичали. Что ж, ладно, дадим один ящик.

И радист отправился в радиорубку отбивать ответ.

Вслед за Кавайкиным я вышел наружу. С высоты капитанского мостика без локатора и бинокля виднелось мчащееся к нам по серой поверхности вод чёрное судёнышко. — Холодно. — сказал Кавайкин. — Вернись, надень бушлат.

Но я стоял, держался за покрытые росой ледяные поручни. Мы стопорили ход.

Ежась от утреннего ветерка, я думал о том, что все окружающее меня сейчас   —   океан, судно, его ставшая родной команда   —   всё станет миражом, воспоминанием точно так же, как отсюда казалась миражом моя московская жизнь, и соединить эти миры можно, только если я когда‑нибудь о них напишу. То есть когда из их сплава в душе возникнет что‑то третье…

Подчаливший катерок заглушил ход — сверху он казался просто моторной лодкой, правда, с государственным флагом на корме и спаренными пулемётами на носу.

Наши рыбаки быстро опустили на канате с крюком картонный ящик с пивом. Потом пограничники надёжно примотали к крюку дужку эмалированно ведра, полного красной икры. — В другой раз верните тару! — напомнил снизу военный моряк.

Запрокинутые лица были такими по–детски счастливыми, словно пограничники получили сказочный клад.

Катерок взревел двигателем, описал дугу вокруг нашего судна и вскоре превратился в исчезающую чёрную точку.

— Всем, кроме вахтенных, завтракать! — провозгласил Кавайкин по судовой рации.

В тепле кают–компании нас было человек двенадцать, сидевших друг против друга за длинным столом. Намазывали сливочным маслом ломти хлеба, поочерёдно накладывали поверх красную икру нежнейшего посола.

Пиво Кавайкин во время рейса запретил. Сказал, что отведём душу вечером, когда вернёмся и сдадим улов на рыбозавод.

— Черпай ложкой, — посоветовал он. — Ел когда‑нибудь икру ложкой?

— Нет, — ответил я, запивая очередной бутерброд сладким чаем, — Мне и так хорошо.

ИМПЕРИЯ.

Оказалось, я чуть не всю жизнь прожил в империи! Ну и дела…

Что бы ни талдычили теперь политики и политологи, мой московский дом был всегда родным для всех друзей, кто приезжал из Киева, Минска, Еревана, Душанбе, Вильнюса, Ашхабада, Тбилиси… И меня в любое время с братским гостеприимством принимали в этих краях. Дружба помогала нам всем переносить самые тяжёлые испытания.

Теперь нас насильно разделили границами, таможнями. Ворошу старые записные книжки, набираю один за другим номера телефонов.

Гудки. Нет ответа.

Что случилось с нашим разноязычным, бескорыстным братством? Куда исчезли дорогие мне люди?

Чистое золото нашей дружбы было единственной реальной ценностью, созданной во времена Советского Союза.

ИМЯ.

Существует некая мистика имени.

Замечено, если человек меняет своё имя или фамилию, он несколько изменяется сам. Недаром в монастырях людям, становящимся на путь монашества, дают новое имя.

Характерно, что Сталин и Гитлер отреклись от своих подлинных фамилий.

ИНЕРЦИЯ.

Многие живут по инерции. День да ночь   —   сутки прочь.

Многие женятся, выходят замуж по инерции.

Убежден, что и умирают по инерции. Потому что «так принято».

ИНТЕРНЕТ.

Пройдет ещё немного времени, интернет станет совсем приввшен. Как телефон, как наручнвте часы.

Теперь я со своим электронным адресом доступен любому человеку, живущему на земном шаре. И те, у кого есть подобный адрес, тоже мне доступны. Поверх всех границ и запретов. Марина получает послания, связывает меня хоть с Калифорнией, хоть с Австралией, хоть с посёлком в Псковской области.

При этой роскошной возможности всемирного общения сам я в силу различных причин за компьютер никогда не сажусь. И прежде всего оттого, что не могу до конца понять природу его подозрительного могущества. Так до сих пор никто толком не может до конца объяснить, не понимает природу электрического тока.

ИСПУГ.

Мальчиком лет пяти я испытал испуг, запомнившийся на всю жизнь.

Проснулся от тихого, зловещего скрипа и в полутьме комнаты вижу   —   сама собой приоткрывается дверь одёжного шкафа.

Не было сил позвать родителей. Парализованный страхом пялился‑кто сейчас вылезет и набросится…

Детская фантазия порой дорисовывает непонятное до масштабов вселенского ужаса.

С тех пор я вроде бы забыл о тогдашнем перепуге.

Но вот уже достаточно взрослым парнем однажды осенью оказался в командировке в районном центре Нечерноземья. Поселился в Доме колхозника на отшибе от городка.

Хотя только начинался октябрь, стоял лютый холод. Отопление не работало. Буфета не было. К вечеру выяснилось   —    нет электричества.

Спать не хотелось. Я не знал, куда себя деть.

Дежурная посоветовала пойти в сельский клуб на последний сеанс кино. Указала на смутно видневшуюся в сумраке единственную тропинку через бескрайний пустырь.

Кусты чертополоха хватали меня за полы плаща. Пустырю конца не было. Пройдя в одиночестве километра полтора, я увидел скособоченное здание, возле которого светился электрический фонарь.

Это и был клуб. Уплатил за билет, вошёл в стрекочущую темноту помещения, где уже смотрели фильм человек семь.

Фильм был плохой. Но я досмотрел до конца, тяготясь перспективой вернуться в гостиницу.

Когда я вышел наружу, в темноте накрапывал дождь. Тропинка смутно проглядывала среди бугров и дикой растительности пустыря. Теперь мне хотелось поскорей вернуться в гостиницу, угреться под одеялом и заснуть, чтобы заглушить в себе чувство голода, а утром ринуться в городок на поиски какой‑нибудь столовой.

Я быстро продвигался вперёд, как вдруг что‑то заставило меня приостановиться. Вдалеке, почти у самой земли в этом безжизненном пространстве пульсировала красная точка‑то наливалась кровавым цветом, то почти исчезала.

Я сделал ещё несколько шагов и замер. Вот тут я и узнал, что это такое, когда волосы встают дыбом. Тут‑то и вспомнился, казалось бы, забытый детский ужас. Нечто чёрное, с непомерно большими ушами угадывалось чуть выше адского глаза циклопа. Глаз дёрнулся, совершил полудугу.

«Волк? — лихорадочно подумал я. — Но у волков два глаза… Или черт? Сколько у чертей глаз?»

Красная точка продолжала зловеще пульсировать.

Ничего не оставалось, кроме как отчаянно рвануть вперёд. То ли от скорости, то ли от испуга заколотилось сердце.

В тот момент, когда я проносился мимо красной, вздыхающей точки, до меня донёсся запах махорки, я увидел краем глаза какающего под кустом чертополоха мужика. С горящей цигаркой во рту.

К

КАПРИЗ.

Многим людям порой хотелось бы покапризничать. Просто хоть немного покапризничать.

…Старик, которому во что бы то ни стало хочется ириску.

Усталая женщина, которой никто никогда не дарил цветы.

Да некому выслушать их каприз. Некому побаловать, хотя бы погладить по голове, утешить. Чем старше становится человек, тем больше он внутренне одинок. Давно нет ни мамы, ни папы, которые любили, прощали и жалели. А может быть, не любили, не прощали и не жалели.

Как странно, что большинство скупо на ласку.

Пусть нас с Мариной иногда упрекают в потакании капризам нашей Ники. Не наказываем её, не вдалбливаем прописные истины. Мы‑то знаем, что ты, наша девочка, сама уже умеешь любить, прощать и жалеть.

КАЮТА.

Из всех жилищ, какие я знаю, лучшее   —   корабельная каюта.

Никаких излишеств. Койка, столик у иллюминатора, шкаф для одежды, рукомойник с зеркалом.

Засыпаешь под тихую музыку каких‑то металлических деталей, позвякивающих в унисон работе судового двигателя. Нет для меня лучшей колыбельной.

Просыпаешься, а в иллюминаторе иные воды, иные берега.

И выходишь из тесноты каюты на простор палубы.

Как‑то я участвовал в перегоне судна по системе каналов из Черного моря в Питер. Никогда больше мне так не работалось, не писалось, как во время того долгого рейса.

Ощущение воли   —   вот, пожалуй, главное, что даёт такая жизнь на воде.

Но все рейсы рано или поздно кончаются.

Однажды, шляясь Парижем, я вышел к одному из протоков Сены в районе Булонского леса. Под сенью деревьев, наглухо пришвартованные к берегу, стояли баржи, бывшие катера, превращённые в жилища. На них, как на обычных домах виднелись номера, висели почтовые ящики.

Цветущие петуньи и бегонии свешивались из открытых иллюминаторов. В вазонах на палубах цвели кусты роз.

Девочка со школьным ранцем за плечами спускалась по сходням к себе домой. На корме одной из барж в тени сохнущего на верёвке белья сидел в кресле старик и ловил удочкой рыбу.

О, как я позавидовал этим обитателям кают!

КВН.

Мой друг Алик, лёгкий, весёлый человек, вместе с двумя приятелями придумал телевизионную игру   —   Клуб Веселых и Находчивых. Сокращенно   —   КВН.

Действо это сначала снимали на плёнку и лишь потом, после цензуры–редактуры, оно попадало на телеэкраны страны.

Съемки происходили в одном из московских клубов. И я, приглашённый Аликом, разок побывал там в качестве зрителя. Сидел среди счастливых родственников и друзей устроителей, так и норовивших ненароком попасть в кадр, чтобы потом увидеть в телевизоре самих себя.

Веселящиеся на сцене команды парней и девушек состязались в остроумии. Многие шутники действительно были и веселы и находчивы. Нетрудно было предвидеть: эта развлекательная передача завоюет экран на долгие годы.

Но что‑то, какая‑то червоточина, таящаяся в зрелище, с самого начала томила душу. Сам не мог понять, отчего мне стыдно присутствовать при этой съёмке. Позже, видя КВН по телевизору, я ужаснулся растущему от передачи к передаче культу хихиканья. Достаточно взрослые студенты с их припевками и пританцовками, с заранее вызубренными остротами, придуривались резвящимися школьниками. Особенно мерзко выглядели среди них шаловливые дяди, порой лысые. Нанятые профессиональные Актер Актерычи.

Хуже нет разрешённого свыше, отрепетированного юмора.

Мой друг Алик давно умер. К счастью, не видит, во что превратилось его детище.

КИНО.

По–моему, это случилось после смерти Федерико Феллини. С утратой этого величайшего художника смолкла последняя нота щемящей нежности к человеку.

Кино стало такой же одуряющей развлекаловкой, как «попса», орущая с эстрады и экранов телевизоров.

Какое счастье, что, окончив Высшие режиссёрские курсы, я не стал кинорежиссёром, не влип в киноиндустрию!

Единственная надежда на то, что техника, похоже, идёт к тому, что вскоре появятся простые и дешёвые аппараты, с помощью которых можно будет без особых затрат снимать и монтировать собственные фильмы. Не только документальные, но и художественные.

Абсолютно независимый от больших денег и больших студий человек сможет реализовать свой замысел.

Настоящие, революционные картины появляются, лишь когда режиссёр постигает великий закон экономии художественных средств. То есть он вынужден создавать новый, максимально выразительный язык. Если ему есть что сказать.

КЛИМАТ.

Чуть ли не с младенчества я вообразил себя помощником Солнца, борцом с зимой.

Помню, как уже года в три отломал от водосточной трубы сосульку, изо всех сил дул на неё, «чтобы скорее растаяла».

Чуть позже с такой же целью сгребал деревянной лопаткой снег в весеннюю лужу.

Зимой в любую погоду я по воле родителей должен был хоть немного погулять.

Ощутимо щиплющий за уши и нос мороз, от которого вдобавок стыли руки и ноги, был непонятным, злобным невидимкой.

Он был могуч и страшен, как огромная ледяная Голова из «Руслана и Людмилы». Голова возвышалась, кажется, в парке Сокольники, куда мама году в 1935 завезла меня покататься на санках с ледяных горок.

До войны бывали настолько окаянные зимы, что я своими глазами видел упавших на землю замёрзших воробышков. Одного из них отогрел в ладонях.

Школьником я раздобыл учебник астрономии для старших классов. Пытался разобраться во взаимоотношении Солнца и Земли. И даже что‑то такое изобретал, чтобы установить круглогодичное, равномерное освещение всей поверхности нашей планеты солнечными лучами.

Став взрослым, я поневоле смирился. Но и климат отчётливо потеплел. Подозреваю, что в этом отчасти сказались и усилия таких же, как я, детишек.

КНИГА.

Эта книга движется от одной буквы алфавита к другой, от слова к слову.

Чем дольше я пишу, тем чаще замечаю: пёстрое многообразие моих историй вступает между собой в таинственное взаимодействие‑то в отдалённое, косвенное, то в близкое, прямое.

Дело не только в том, что книгу пишет один и тот же человек. Истории сами собой умножаются на неизвестный мне множитель.

Этот феномен не входил в мой скромный замысел, и я диву даюсь, глядя на то, как оно все теперь получается.

В данный момент я нахожусь примерно посередине пути и сам с интересом наблюдаю, в какой узор складывается этот кажущийся хаотичным калейдоскоп жизни.

КОСМОС.

Сумасшедший наворот галактик в черноте космоса с адом горящих солнц, взрывающимися звёздами, столкновениями метеоритов… Этот запредельный гул, вероятно, могильно безмолвен для человеческого уха.

Впервые покидая пределы нашей Солнечной системы, разглядев напоследок убывающую точку Земли, космонавты, заключённые в межзвёздной космической капсуле, наверняка не раз содрогнутся, пожалеют в душе о том, что решились…

Эфемерная ниточка радиосвязи с Землей   —   вот и всё, что до поры будет поддерживать летящих в неизвестность среди ледяной немоты космической ночи.

Зачем существует леденящая душу бесконечность? Зачем под немую «музыку сфер» кружатся в ней по своим орбитам угрюмые звёздные гиганты?

…А затем, чтобы несоизмеримый с этой мощью микроскопический человек познавал Неизвестное силой своего божественного разума. Который в конечном итоге безбрежнее бесконечного космоса.

КОСТЕР.

Зарядивший перед рассветом дождь моросил над островком, над белесой поверхностью озера, над обступившей его лесной глухоманью.

Я весь измок под единственной на острове сосенкой. У меня не было ни палатки, ни плаща. Предыдущие дни моих одиноких странствий были напоены солнцем. И я легкомысленно подбил единственного встреченного обитателя брошенной карельской деревни   —   хмурого старика‑за бутылку водки перевезти меня с удочками на своём челноке к этому клочку суши среди озёрных вод.

Мы уговорились, что он вернётся за мной через сутки к трём часам дня.

— А колбаски к водке у тебя не найдётся? — спросил он, перед тем как отплыть.

Я без разговоров вынул из рюкзака и протянул ему початую палку сухой колбасы.

В рюкзаке оставался зачерствелый хлеб, банка тушёнки, кусковой сахар, соль, не считая жестяной кружки, котелка и банки с земляными червями для наживки.

Я был уверен, что вечерней зорькой и утром вполне обеспечу себя рыбой. Хватит и на уху, и на то, чтобы запечь рыбу на углях.

Ничто не предвещало ненастья. Вечер выдался тихим, тёплым. Мне удалось выловить на живца двух щучек и одного судака. Большего и не нужно было. Я почистил и выпотрошил улов, обмыл в прибрежной воде и припрятал до утра под слоем свежей травы.

Потом насобирал сухих веточек, кусочков коры и уже в сумерках разжёг свой одинокий костёр. Поужинал тушёнкой с хлебом, вскипятил чаю в железной кружке.

Странствия мои подходили к концу. Я рассчитывал через день–другой добраться до ближайшей железнодорожной станции, чтобы сесть в поезд и вернуться в Москву, где меня не ждало ничего хорошего.

Я затоптал костёр, лёг у корней сосенки на сухой бугорок, подложив под голову рюкзак. Долго не мог заснуть.

А под утро проснулся оттого, что заморосил дождь.

И вот теперь я сидел в промокшей ковбойке под сосенкой и пытался снова развести костёр.

Жалкое топливо   —   щепочки, веточки с хвоей   —   всё стало мокрым. Спички гасли одна за другой. Как назло, задул ветер — холодный, резкий.

Было лишь начало седьмого утра. До трёх оставалось около девяти часов. Да и то не было уверенности, что мой перевозчик прибудет вовремя, если вообще прибудет. Начало познабливать. В отсыревшем коробке трепыхалась последняя спичка. Я уже понимал, что костра не разжечь, но зачем‑то берег эту спичку как последнюю надежду. Неизвестно на что.

Порывы ветра парусили стеной ливня, гнали по озеру волну.

Мне ничего не оставалось кроме как без конца поглядывать на вяло ползущую часовую стрелку и думать о том, какова меньшая вероятность заполучить воспаление лёгких: если я останусь дрожать на острове в безнадёжном ожидании или брошусь в озёрную воду, прихватив рюкзак и удочки, и поплыву к далёкому берегу, где есть хотя бы брошенная деревня с её чёрными, покосившимися избами.

«Надо решаться, — подгонял я себя. — Старик вообще не приедет. Никто никому не нужен. Никому нельзя верить».

У меня уже зуб на зуб не попадал. Дрожащими руками я уложил в рюкзак вчерашний улов. Шагнул к воде выкинуть оставшихся червей.

И увидел сквозь сетку дождя движущийся челнок.

— У нас тут севера, — сказал старик, забирая меня вместе с моим хозяйством. — Я бы раньше пригрёб, да с вечера только теперь проспался после твоей водки. Тут на четверть осталось. Глотни!

КОСТЫЛИ.

Он и его жена попытались всучить мне деньги, расцеловали. Я сурово остановил этот поток благодарности. Захлопнул за ними дверь. Вернулся из прихожей в комнату. И рухнул на стул у письменного стола.

Дело не только в том, что я устал как собака.

Как всегда в подобных случаях, я не понимал, почему произошло чудо.

С 1976 года через эту комнату прошли сотни больных.

Многих из них удалось вылечить. Не мог до конца понять, каким образом это получается. Что происходит с больными, когда я, молясь про себя и воздействуя на поражённый участок тела энергией, исходящей их моих ладоней, лечу человека. И что в это время происходит со мной?

Все псевдонаучные брошюры на эту тему, вся экзотерическая литература в конечном итоге ничего не объясняли. Только морочили голову болтовнёй об ауре и энергетике.

Особенно разителен был сегодняшний случай.

…Не знаю, каким образом они вышли на меня, узнали номер моего телефона.

В последние годы я очень много пишу. Первая половина дня   —   драгоценное для меня время. И целительство, как я давно заметил, наиболее эффективно тоже в первую половину дня. До того как солнце достигнет зенита   —   видно оно или скрыто за облаками.

Вот почему приходится ограничивать поток больных.

Вот почему после того, что произошло, о работе думать уже не приходилось.

Правда, и случай уникальный. Пока что единственный в моей практике.

Первый секретарь посольства России в одной западноевропейской стране, как выяснилось, большой любитель баскетбола, во время одной из тренировочных игр в спортивном зале при этом самом посольстве внезапно потерял способность двигаться, вообще стоять на ногах, обезножел.

Там, в этой стране, были задействованы лучшие врачи. Он лежал в лучшей клинике. Не помогали ни лекарства, ни массаж, ни иглотерапия. Кончилось тем, что этот сравнительно молодой, спортивного сложения человек вышел оттуда инвалидом на костылях.

И вот он вернулся на родину. Был обследован специалистами. Подвергался новым методам лечения. И все без толку. Зашла речь об операции на позвоночнике. Да и то без особой уверенности нейрохирургов в её эффективности.

Именно в случаях, когда медицина оказывается бессильна, больные попадают ко мне. Приволакивают заключения консилиумов, результаты анализов, рентгеновские снимки. Изучать все это с учёным видом   —   значит притворяться. Я ведь не врач.

У меня совсем иной подход, иной взгляд на больного и его проблему. Принято называть это интуицией. Не знаю. Мне кажется этим словом просто загораживаются от ещё не познанного.

Сегодняшний пациент, который покорно стоял передо мной на костылях, в то время как его жена встревоженно следила за движениями моих рук, вдруг произнёс:

— Что‑то щёлкнуло.

— В пояснице? — спросил я.

— Да. — Отставьте костыли! — приказал я.

— Сделайте шаг, не бойтесь. В случае чего поддержу.

И он у меня сначала робко, а потом все уверенней зашагал.

Они ушли. А я все сижу, выдохшийся.

Утро пропало. Пора приниматься за будничные, хозяйственные дела. Ника придёт из школы. Нужно сварить ей супчик, почистить картошку.

Встаю, чтобы пойти на кухню. И вижу   —   прислонённые к книжным полкам, стоят костыли.

Хватаю их.

Сколько прошло времени? Пять минут? Час?

Выбегаю с костылями в лоджию. Вижу сверху двор. Еще не уехали. Смеются, разговаривают, садятся в свой автомобиль. — Заберите! — задираю костыли над собой. — Зачем вы их оставили?

Все, кто идёт по двору, поднимают головы.

КОФЕ.

До чего же досадно, Ника, что тебе не выпал случай познакомиться с этим человеком! Возможно, увидев его, ты бы в первую минуту испугалась, оробела. Зато, чуть пообвыкнув, очаровалась бы им   —   чудом природы. Но в ту пору, когда мы довольно часто встречались, тебя ещё на свете не было.

Непонятно, с какой целью жизнь относит людей друг от друга. Я уже много лет назад потерял его из вида. Несколько раз пытался дозвониться.

Мне отвечали, что теперь этот номер телефона принадлежит другому абоненту.

Помню, как он впервые захотел прийти ко мне в гости. До этого я бывал у него. Видел, как он ловко карабкается по стулу–стремянке, усаживается к своему рабочему столу, тесно уставленному сложнейшими электронными приборами из института Курчатова. Он их довольно шустро диагностировал с помощью тестеров и чинил. Чем зарабатывал на пропитание своей жене с ребёнком и себе.

Да, у него были и жена и ребёнок. В отличие от него, вполне обычные люди.

Его звали Володя. Единственное, что меня раздражало, — он работать не мог, если в комнате не громыхали с кассет и дисков разные «хеви–металл» и прочая рок–музыка.

Однажды днём он позвонил. Сказал, что обалдел от работы, хочет приехать ко мне, поболтать за чашкой кофе. Спросил, что купить по дороге.

— Ничего, — ответил я.

Я не очень‑то представлял, как он передвигается по городу, ходит в магазин.

— Все‑таки что купить? — настаивал Володя. — У вас есть кофе? — Нет. Но ничего страшного. Заварю хорошего чаю.

В те годы с кофе в Москве были проблемы. Банку растворимого кофе можно было получить только в «заказе».

Ожидая Володю, я волновался. Состряпал кое–какое угощение. Заварил в своём самом красивом японском чайнике индийский чай.

Общаясь с Володей, я часто ловил себя на том, что впадаю в какой‑то фальшивый бодряческий тон. Из‑за этого злился на себя. Поэтому каждая встреча с ним становилась для меня испытанием. Он это, несомненно, чувствовал. И оттого, что он это чувствовал, на душе становилось ещё тяжелее.

«Сможет ли он дотянуться до кнопки звонка?» — подумал я и заранее открыл входную дверь квартиры.

Чем дольше я ждал Володю, тем большее волнение охватывало меня. Пытался представить себя на его месте. Как все без исключения пялятся… Сколько с детства, с юности уходит у него душевных сил на то, чтобы держаться уверенно, независимо, как бы наравне со всеми другими людьми.

Наконец лязгнул лифт. Я вышел навстречу.

— Удача! — Володя как колобок вкатился в квартиру, на ходу сбрасывая с плеча широкий ремень сумки. — Ого, какие высокие потолки! Сколько комнат? Две? Где ваша кухня?

Он забегал по комнатам на своих коротеньких ножках. Нашел кухню. Опустил на стул сумку. С торжеством выхватил из неё два бумажных пакета. В них оказалось два сорта кофе в зёрнах   —   колумбийский и мокко. Зерна замечательно пахли заморскими странами.

— Давайте скорей смелем и сварим по–турецки. В джезве. У вас есть джезва?

— Есть. Только кофемолка давно сломалась.

— Где она? Тащите сюда.

Я направился в кладовку отыскивать электрокофемолку. И пока я там обследовал полки, было слышно — он, по–детски счастливый, рассказывает по телефону своей жене о том, как в поисках кофе заехал в Елисеевский магазин. И там продавали кофе! По 200 грамм на человека. Он храбро пробрался в ногах у длиннейшей очереди к прилавку. И ему нехотя позволили купить кофе. А он попросил ещё 200 грамм другого сорта. Очередь возроптала. И тогда он сломил её возмущение возгласом: «А это не для меня   —   для Файнберга!»

Пока они тщились понять, кто такой Файнберг, Володя был таков.

Я отыскал кофемолку. Володя попросил принести имеющиеся у меня инструменты. Он чинил, а я думал о том, что этого человечка, карлика, запросто могли бы избить, обидеть. Если бы не его обезоруживающая правдивость, искренность.

Потом, намолов зёрен, мы пили кофе по–восточному. Очень крепкий, очень сладкий, чуть приправленный корицей.

У меня имелась водка. Но спиртного Володе было нельзя….Между прочим, Ника, ты его все‑таки видела! Это он, Володя, сыграл когда‑то в фильме «Руслан и Людмила» летящего по воздуху карлу. Помнишь?

КУЛЬТУРА.

Я знаю высококультурных людей, обладающих даром непреходящего уважения к человеку, зверю, к зелёной травинке. Вместе с Маяковским они могли бы сказать: «Мельчайшая пылинка живого ценнее всего, что я сделаю или сделал».

Эти люди часто бедны, порой малообразованны. Их тем больше, чем дальше они живут от столиц.

Им не довелось учиться в университетах, бывать в музеях, в консерваториях.

Знаю омерзительных хамов–всезнаек, у которых всегда наготове имеются цитаты на все случаи жизни и прежде всего   —   для оправдания лютого эгоизма. Они непременные посетители театральных премьер, вернисажей, книжных выставок.

Слышу, как мне говорят: «Ты путаешь духовность с культурой».

Не волнуйтесь! Если из культуры вычесть духовность, оставшееся называется другим словом…

Л

ЛАСТОЧКА.

Она залетела на эту страницу из моего давнего стихотворения. Ласточка попала в него прямо слёту, когда, обдав тёплой волной живого воздуха, промчалась мимо под низкий навес терраски к гнезду, где попискивали птенцы.

Она то вылетала на ловлю мошек, то возвращалась, и пока мы со старым седобородым хозяином дома пили зелёный чай из пиал, беседуя на философские темы, я всё время чувствовал, что мешаю ей заниматься более важным делом.

Старик периодически делал успокаивающий знак ладонью   —   мол, не бери в голову, все хорошо.

…Этот цветущий гранатовый сад у терраски, над которым виднелись отроги Памира, эта ласточка, это журчание арычной воды…

— Скажи, думаешь, есть смысл жизни? — спросил старик.

Что я мог ему ответить?

Ласточка снова пролетела мимо моего плеча.

ЛЕНЬ.

Устрою‑ка я себе день лени! Приустал от этой книги.

Отложу авторучку. Полью как следует все свои цветы, подкормлю минеральными удобрениями. Кое–кого давно пора пересадить.

…Цветет одна из лучших моих орхидей — фаленопсис с большими розовыми цветами. Свисают с веточек гроздья красных цветов лианы бугенвиллеи. Около ста растений. Провозился с ними несколько часов.

Звонит со службы Марина.

— Как ты там? Работаешь?

Стыдно признаться, что нет. Не успел положить трубку   —    снова звонок.

Какой‑то читатель моих сочинений спрашивает, когда выйдет в свет новая книга?

А мне самому неведомо.

Говорит, будет молиться о том, чтобы все мои книги были изданы.

Можно ли после этого устраивать себе день лени?

Беру авторучку. Какое у нас следующее слово?

ЛЕТО.

Страна лета кажется в детстве огромной. Больше, чем год.

Нет, не, кажется. Так оно и было.

Что произошло со мной? Или со временем?

Сегодня на календаре 21 июня. Вроде бы только недавно установилось настоящее тепло, ощутимо увеличился световой день. И вот через несколько суток он начнёт убывать…

Сейчас ты на даче. Уже видела в лесу зацветающую землянику, первые грибы. Помогаешь дачной хозяйке пропалывать огород. Побывала на речке, на пруду. Учишься кататься на двухколёсном велосипеде. Подражая мне, написала рассказ под названием «Дача».

…Длинное время   —   семилетней девочке. Короткое время — моё.

ЛИМОН.

Приятель несколько лет подряд приглашал приехать к нему в гости в Тбилиси.

А когда я в конце концов собрался и прибыл, он, встретив меня под вечер в аэропорту, сообщил, что вынужден сегодня же уехать в командировку. На месяц.

— Не огорчайся, — сказал он, усаживая меня в машину, — Мог бы отвезти тебя в свою квартиру, но там тебе будет одиноко. Лучше я отвезу тебя к своей маме Маргарите Васильевне. Поживешь у неё.

Так я с бухты–барахты попал в квартиру дотоле неизвестного мне человека.

— Будем кушать баклажаны с сыром, пить кофе и знакомиться, — сказала очень пожилая худющая женщина с папиросой во рту. — Если начнёте зажиматься, стесняться и так далее и тому подобное, мне станет скучно. Хотите выпить? Где‑то припрятано немного коньяка. Сейчас принесу.

Мы сидели на кухне. Книг на подоконнике, на полках было больше, чем кухонной утвари.

Я уже знал, что она профессор местного университета, лингвист.

— Пожалуй, я и сама с вами выпью, — сказала Маргарита Васильевна, возвращаясь из глубины квартиры с початой бутылкой коньяка. — Сын говорил, вы уже посещали наш город? — На сутки. Очень давно.

— Значит, не знаете Тбилиси! — обрадовалась она. — Сейчас кончается экзаменационная сессия. Освобожусь   —   покажу вам такой Тбилиси, какого никогда не узнают приезжие.

Она угостила меня ужином, отвела в предназначенную для меня комнату большой квартиры. Как‑то весело запустелой.

За те дни, пока она была занята в университете, я набродился по проспекту Руставели, посетил выставку моего любимого художника Пиросмани, прокатился на фуникулёре, заглянул в заведение «Воды Логидзе», где испробовал знаменитый лимонад.

Город, в котором у тебя нет друга, вообще ни одного знакомого человека, становится скучен и лишь подчёркивает твоё одиночество. Поэтому я рад был возвращаться вечерами, прикупив по дороге кое–какой провизии.

По утрам, да и пред сном она ничего не ела. Чашка кофе и папироса. Зато с удовольствием готовила для меня. Очень вкусно!

Наконец студентов распустили на каникулы. И мать моего приятеля сообщила:

— Завтра с утра отправимся в путешествие по Тбилиси. А вы сами чего ещё не успели увидеть, куда хотели бы попасть в первую очередь?

— В Ботанический сад.

Она несколько удивилась, даже пришла в замешательство. — Прекрасно. Я и сама там никогда не была.

В тот день мы посетили Ботанический сад, неожиданно бедный, неухоженный; совершили длинную прогулку вдоль живописной, но мелководной Куры, а затем нырнули в чудесные кварталы старого города, где у Маргариты Васильевны было полно подруг. И всюду она затаскивала меня в гости. Нас угощали все тем же кофе. А также непременными грузинскими песнями и русскими романсами под гитару или фортепиано.

К концу дня мы оказались в мастерской художника. Застали там большое сообщество пирующих молодых живописцев и поэтов.

Вечер прошёл весело.

Но когда уже в темноте мы вернулись домой, увидели — на лестничной площадке, привалясь к двери, сидит старый, небритый человек с узелком в руках.

— Марго, — произнёс он, с трудом приподнимая веки, — мне нехорошо.

Глаза у него были синие.

— Какого чёрта не звонил?! Где тебя носило? — Маргарита Васильевна кинулась к нему, с моей помощью переволокла в квартиру.

Там мы уложили его на тахту.

— Полюбуйтесь! — сказала Маргарита Васильевна. — Это Вахтанг. Развелась с ним пятнадцать лет назад. Приносит постирать грязное белье. И просит выпить.

— Умираю, — заявил старик. Вид у него был неважный.

— Не обращайте внимания. Притворяется. Сейчас будет просить выпивки.

— Не прошу выпивки. Прошу рюмку коньяка. С кусочком лимона… Если не глотну коньяка   —   умру.

— Ну скажите, что с ним делать? За что Бог послал мне этого алкоголика?

Я не знал, что и сказать. В конце концов, это был отец моего приятеля.

— В доме нет выпивки, нет лимона, — сурово сообщила Маргарита Васильевна, впрочем, взглянув на часы.

— Можно пойду и куплю? — робко спросил я. — Куда? Начало первого ночи. Все закрыто. — Она тяжело вздохнула. — Ладно! У нас кажется, осталось чуть–чуть коньяка…

— А лимон? — тут же напомнил Вахтанг. — Марго, мечтаю о глотке коньяка с лимоном. Иначе умру.

— Умирай, шантажист!

Маргарита Васильевна вывела меня в переднюю. Позвонила по телефону. И через минуту я шпарил ночным проулком к какому‑то соседу, который выращивал лимонные деревца в своём садике.

Он уже стоял, одетый в пижаму, у калитки…

Я шёл обратно в тёплой тбилисской ночи, поминутно поднося к лицу и вдыхая нежный запах свежесорванного лимона.

ЛИТЕРАТУРА.

Существуют миллионы, если не миллиарды изданных сочинений.

На самом деле хороших книг мало. Мало кому есть что сказать нового, значительного.

Мир очень быстро меняется. И одновременно остаётся все тем же, что и в библейские времена.

Как подать руку одинокому человеку, заблудившемуся среди одиноких людей? Как наиболее просто и доверительно показать ему, что он вовсе не одинок?

Людей приучили убивать время за чтением псевдолитературы. Убивать время своей жизни.

Поразительно, даже читая очень хорошую книгу, многие, развращённые детективами, триллерами и тому подобной чушью, бездумно следят за сюжетом и в упор не видят того, о чём, собственно, книга написана. Так, к примеру, читая «Робинзона Крузо», большинство ухитряется не заметить, что в романе рассказано прежде всего о том, как Робинзон приводит Пятницу к Богу!

ЛОДКА.

Хорошая просмолённая лодка, особенно если она килевая, если весла её легки и не выскакивают из уключин, — это счастье.

Сливаешься с ней. Движешься по вольному морю, по извилистым речкам. Сам себе всадник и конь.

Единственное, с чем не могу примириться, что гребёшь, сидя спиной к направлению движения.

Как жизнь. Всё время видишь прошлое, а чтобы увидеть, что тебя ждёт впереди, приходится выворачивать голову.

ЛОЖЬ.

Сознательно сказанное лживое слово — яд, который прежде всего отравляет лжеца. Если же человек лжёт себе, малодушно боясь взглянуть правде в глаза, — это ещё более губительный яд.

Ложь подобна ядовитой твари всегда таящейся внутри человека. Даже великие праведники чувствовали это в себе.

ЛЮБОВЬ.

Не всякого ближнего я умею любить, как самого себя. Далеко мне до этой высочайшей планки.

Сам же всё время ощущаю Божью любовь, которая приходит через людей…

Неоплатный должник, как я хотел бы, Ника, чтобы чувство тёплой длани Божьей, покоящейся на макушке, досталось и тебе.

Ты подрастёшь. Начнутся первые увлечения. Грянет первая любовь.

Теперь, похоже, мир пал до уровня Содома и Гоморры. Синонимом слова «любовь» становится мерзкое «секс».

Высочайшее, что даровано человеку, распято посредством телевидения, порнофильмов, дискотек, рекламы противозачаточных средств. Любовь‑как лягушка, препарированная на столе физиолога.

Господи! Как же мне любить и прощать гаденьких гомосексуалистов, лесбиянок, всех тех, кто не любит, а «занимается любовью»?!

ЛЮДИ.

С годами я понял: другие люди, мужчины и женщины, молодые или старые, тем более дети — это все тот же я. Вот в чём секрет всех чудес   —   телепатии, чтения мыслей. В том числе и целительства.

М

МАРИНА.

Твоя мама и моя жена Марина   —   одно из самых загадочных существ, каких я встречал в жизни.

Суди сама. Как это можно, нигде никогда специально не обучаясь, в совершенстве уметь говорить, читать и писать по-итальянски?

Это ещё не самое удивительное.

Я дорожу возможностью и одновременно побаиваюсь, как мальчишка, показывать ей то, что мною вчерне написано. Марина обладает непостижимым даром мгновенно и совершенно точно улавливать мельчайший промах моей мысли, слова.

Мало того. Если я поставлен в тупик её неожиданными и справедливыми замечаниями, она без особых раздумий, слёту предлагает свой вариант поправок. Всегда замечательный.

Откуда эти высшие редакторские способности? Ведь ей не довелось получить ни филологического, вообще никакого образования.

Я уж не говорю о том, что ты и без меня знаешь   —   о её непостижимой доброте. Ласку никогда не заходящего солнца Марины ощущаем не только мы.

Все.

МАРЛЕН ДИТРИХ.

Узнав, что я составляю «Словарь для Ники», мой друг Родион сообщил, будто такого рода произведение уже существует. И написано оно довольно давно Марлен Дитрих   —   знаменитой немецкой певицей и киноактрисой.

Я несколько заволновался, потому что не позволяю себе ходить по чужому следу.

Вскоре книга об этой диве с фотографиями, подробным жизнеописанием лежала передо мной на столе. Я, конечно, начал читать с конца, где напечатана её «Азбука моей жизни».

Оказалось, на закате своей бурной деятельности Марлен Дитрих заделалась добродетельной бабушкой. По алфавиту стала перечислять рецепты блюд, которыми потчевала внуков. А также записывала глубокомысленные изречения, вроде: «Сандвич. Незаменим для того, кто привык есть на ходу».

И я было успокоился. Пока не узнал из биографии, что одно время за Марлен Дитрих ухлёстывал Гитлер. Безнадежно, по её словам. Но когда началась Вторая мировая война, эмигрировавшая в Америку дива решила вернуться в Германию, чтобы снова встретиться с извергом и ценою любовных ласк отвратить его от дальнейших кровавых замыслов.

При всём том, что я содрогнулся, прочитав об этой затее, все‑таки подумал: «Вдруг бы получилось…»

МАСКА.

Полюбить Венецию легко. Кто только не любил Венецию с её несколько мишурной красотой!

Свежим летним утром мы с Мариной, приплыв на катере из Лидо ди Гзоло, прокатились туда–сюда по Гранд–каналу, покормили голубей на площади возле невыразимо красивого собора святого Марка, сфотографировали друг друга. И потянулись было встать в хвост длиннейшей очереди туристов, стремившихся осмотреть собор изнутри, как ощутили, что теряем себя; что подчиняемся зловещему гипнозу толпы, как бы заставляющей нас исполнить весь положенный ритуал.

Мы ушли.

Я натратил денег, угощая себя и Марину в расположенном под открытым небом полупустом кафе на площади у дворца дожей, где большой оркестр как по заказу играл мои любимые мелодии.

Казалось, гипноз ослабевал. Освободив себя от обязаловки бегать по приснопамятными местам, мы провели в этом кафе много времени, пока не наступил срок идти на железнодорожный вокзал, сесть в поезд Венеция   —   Флоренция.

Слаб человек. Вздумали, как все, напоследок купить какой-нибудь сувенир. В бесчисленных магазинах и киосках было полно яркой чепухи. В том числе знаменитых карнавальных масок. Ни одна из них нам не понравилась. Все‑таки выбрали вроде бы красивую чёрную с позолотой полумаску. Сунули в дорожную сумку.

И лишь дома в Москве примерили. Зеркало по очереди отразило наши ставшими зловещими лица. Не лица, а личины.

МАСТЕР.

Огромный заскорузлый старик, он был краснодеревщиком высшей квалификации. Работал в мастерских Большого театра.

Свободное время этот бывший солдат морской пехоты, раненный во время войны под Севастополем, почему‑то посвящал чтению учёных трудов о российской истории. Не ленился топать за ними в библиотеки

Поговорить ему было не с кем. Поэтому он иногда заходил ко мне. Спрашивал: «Володя, есть что починить?»

Починить всегда что‑нибудь находилось. Мастер на все руки, он своими толстыми, казалось, негнущимися пальцами медлительно управлялся хоть с отвёрткой, хоть с молотком.

Поработав с удовольствием, опрокидывал стопарик водки, закусывал бутербродом и сообщал что‑нибудь историческое: — Екатерина Великая была развратное вещество.

Когда я его видел или думал о нём, натыкался на некую тайну, загадку. Всё время казалось, что этот одинокий человек, мастер как рыба на суше находится вне своей среды. То ли крестьянской, то ли прибыл со страниц сочинений Толстого.

Однажды я спросил: читал ли он «Войну и мир»? Что думает о Платоне Каратаеве?

— Толстой был Лев! Хотел бы с ним поговорить. Да он тебе такие слова Петра Первого скажет!…

МАЯКОВСКИЙ.

Масштаб его личности, его творчества таков, что соизмерим не с одним лишь XX веком.

Маяковский, несомненно, был человек будущего. Которое, может быть, никогда не наступит.

Как странно, что я знал его маму Александру Алексеевну, даже, смею сказать, успел подружиться с ней.

Если что‑то хорошее есть в моих стихах или прозе, этим я обязан прежде всего ему.

МЕЛОДИЯ.

Она возникает всегда неожиданно.

Не обладая музыкальным слухом, не зная нотной грамоты, я не способен её воспроизвести.

То кажется, что она звучит из далёкого детства, то откуда‑то из будущего…

Быть может, вся эта книга   —   попытка хотя бы косвенным образом предать её тебе.

МЕНЬ.

Вот ведь, Ника, какая беда у нас с тобой. Убили отца Александра. За семь лет до твоего рождения.

Как бы он радовался тебе!

Мои воспоминания о нём выдержали пять изданий.

Я собрал здесь некоторые высказывания самого отца Александра, сбережённые в памяти других людей. И сам тоже кое-что вспомнил.

1.

В 1978 году, в начале нашего знакомства, отец Александр предупредил: — А вы знаете, что со мной опасно общаться? Следят органы, с подозрением относится церковное начальство. Считается, что я агент Запада. Диссиденты, наоборот, поговаривают, что я   —   генерал КГБ. Не меньше! Почему, мол, их сажают, а меня ещё нет?

Он стоял один на семи ветрах.

Когда началась «перестройка», повеяло ветром свободы, он мне неустанно повторял:

— Торопитесь! Пишите! Нужно успеть издать. Все это может в любой момент кончиться…

2.

Одна женщина спросила: как он относится к диссидентскому движению?

Отец Александр ответил:

— Я хорошо отношусь к диссидентам. Но это не наш путь. Наш путь другой. Главная наша задача   —   измениться изнутри. Никакие внешние изменения ни к чему не приведут.

3.

Одного священника–диссидента посадили в тюрьму.

В кабинетике отца Александра группа верующих стала обсуждать событие. Кто‑то попросил батюшку проанализировать эту вроде бы сомнительную для священника деятельность.

Отец Александр поднялся из‑за стола, ответил, выделяя каждый слог:

— Я сво–их дру–зей не ана‑ли–зи–ру–ю!

4.

Твою будущую крестную Соню Рукову отец Александр долго готовил к крещению, давал соответствующую литературу. Однажды дал изданную в Брюсселе книгу «Магизм и единобожие» написанную неким Эммануилом Светловым.

Прочитав её, Соня приехала в Новую Деревню, стала просить отца Александра познакомить с мудрецом, сказала, что готова поехать куда угодно, чтобы иметь возможность поговорить с автором, хотя бы увидеть его.

В конце концов, отец Александр взял её за руку, произнёс, лучась улыбкой:

— Сонечка, да ведь это я…

5.

Человек тяжело заболел, попал в онкоцентр. У него уже было критическое состояние, температура 42 градуса… Отец Александр приехал, пробился к дверям реанимационного отделения, крикнул:

— Саша, не умирай! Не сдавайся!

И это спасло его.

6.

Девушка прочла книгу отца Александра «Сын человеческий». Уверовала. Крестилась.

Через несколько лет оказалась в Троице–Сергиевой лавре, на исповеди у старца рассказывала о роли, которую сыграла в её жизни книга Александра Меня.

— Еретик! — заявил старец. И наложил запрет на чтение его книг.

7.

Женщина совсем молоденькой крестилась у него. Потом уехала летом на Украину. Долго там пробыла.

Вернулась беременная. Без мужа. С уже большим животом. От стыда и горя была готова на самое страшное. Перед тем как совершить самоубийство, приехала в храм.

Упала на колени. Заливаясь слезами, исповедалась отцу Александру.

Он поднял её, крепко обнял за плечи. С жаром сказал: — Будет ребёнок! Это же прекрасно!

Вырвал из отчаяния к жизни.

Другой женщине попали в руки сочинения американского священника Серафима Роуза   —   религиозного фанатика, изувера, запугивающего читателей адскими муками.

Отец Александр сказал:

— Ему не разрешили сжигать людей на костре, так он своими книжками их сжигает…

9.

В церковь к батюшке явился некий странный архимандрит, весь увешанный поверх рясы крестами, цепочками, какой‑то блестящей мишурой.

После службы отец Александр направился с ним к остановке, чтобы вместе поехать на станцию. Автобус пришёл переполненный. Едва влезли.

Архимандрит ворчал.

— Что делать? — улыбнулся отец Александр, — Ослика нам не подают…

10.

Пришло время, когда многие стали просить благословения у отца Александра на отъезд за границу. Он им говорил: — Уезжать не имеет смысла. Потому что перемена места не решает внутренних проблем. Выросшее растение с большими корнями плохо переносит пересадку в чужую почву.

11.

Одна прихожанка все реже посещала храм. При встрече отец Александр сказал ей:

— Предположим, вы хотите научиться играть на пианино. Но как я вас могу научить, если вы так редко приезжаете?

12.

Другая женщина, в очередной раз не поехав в церковь, позже сообщила, что постоянно видит его во сне и все благополучно обсуждает.

— Это дьявол, — сказал отец Александр.

— Правда?

— Правда.

13.

Прихожанин возмущённо рассказал отцу Александру о том, что увидел на свадьбе как какая‑то старушка подходит с подносом ко всем гостям, собирает деньги для молодых.

— Что же в этом плохого? — ответил батюшка. — Молодожены в деньгах очень нуждаются. Я даже хочу записать кассету для нашей молодёжи, где был бы расписан весь порядок свадьбы. Включая сбор денег.

14.

Отец Александр как‑то спросил у Сони Руковой:

— Знаете, какой самый большой дефицит, чего больше всего не хватает сейчас нашей интеллигенции?

— Любви?

— Нет. Благоговения. Мы не понимаем, что когда берём в руки Священное писание — берём в руки Самого Бога.

15.

Джазовый трубач Олег Степурко рассказал батюшке о том, как его знакомый музыкант в паузах между номерами с восторгом проповедует Христа посетителям ресторана. — Пьяным проповедовать бессмысленно. Они утром проснутся и все забудут.

16.

Олег как‑то приехал на исповедь очень удручённый. Накануне повздорил с женой, даже стукнул её.

— Никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя поднимать руку ни на мать, ни на жену, — сказал отец Александр.

17.

Сопровождаемый тем же Олегом, он шёл по просеке в Новой Деревне. Навстречу не шла, летела какая‑то красивая девушка. — Восьмое марта! — с восхищением сказал отец Александр. — Восьмое марта…

18.

Соне Руковой, когда она на исповеди призналась, что очень боится смерти, посоветовал:

— Постоянно повторяй в такие минуты: «Иисусе, Боже сердца моего, приди и соедини меня с Тобою навеки!»

19.

Французская монахиня Клер познакомилась с отцом Александром в 1975 году. Как‑то раз в беседе с ним посочувствовала тому, как трудное ему приходится. Батюшка ответил:

— О, знаете, если бы мы делали всё, что возможно делать в таких условиях, это было бы очень много! А мы не делаем даже того, что возможно.

Однажды он пригласил её на молитвенное собрание. Там были православные, протестанты. Отец Александр говорил о вселенской церкви, о том, что разница между конфессиями происходит от разницы культур, ни от чего больше. Был счастлив, когда молились все вместе.

20.

На исходе жаркого дня я сидел с ним в чайхане на самаркандском базаре, пили зелёный чай.

Отец Александр вдруг спросил:

— Каким был самый счастливый день вашей жизни?

Я постеснялся признаться, что именно этот, когда я нахожусь вместе с ним. Задумался. Затем сказал:

— Когда впервые вышел на гребной лодке в море… А вы когда были счастливы?

— Всякий раз, когда служу в алтаре.

21.

В последние годы жизни он не раз предлагал мне написать вместе сценарий фильма о Христе.

— Вот закончите роман, я довершу Библейский словарь. Давайте напишем!

А вышло так, что, обливаясь кровью, он прошёл в одиночестве свой крестный путь…

МИЛЫЙ.

Это ребёнок может быть милым, симпатичным. Или детёныш животного. Например, щенок, слонёнок.

Быть «милым» искусству противопоказано.

Существует «милая» музыка, которую я называю пищеварительной.

«Милые» стишки.

«Милая» гладкопись авторов, не открывающих ничего нового, не будящих мысль читателя.

Можно ли назвать произведения А. И. Солженицына «милыми»?

Или живопись Ван Гога?

МОДА.

По мне лучшее, что придумано человечеством в области одежды   —   это не изыски модных кутюрье со всеми их «претапорте», «от кутюр», и тому подобными пританцовками. Это   —   по крайней мере для мужчин   —   форма моряков.

МОЗГ.

Известно, что мозг состоит из двух полушарий. Как и попка.

Как поглядишь на дела большинства политиков, на их брыластые рожи, возникает подозрение… Угадай, какое?!

«МОРСКОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ».

Был в семнадцатом веке парусник с таким названием.

Вот бы наняться на него хотя бы юнгой!

…Слышу, как кто‑то думает: «Твой отец, Ника, всё время сворачивает к морской тематике. Романтик».

Но что есть романтика?

Настоящая, несопливая романтика   —   это реальность. Постоянная память о том, что все мы в самом деле юнгами плывём на движущейся в океане космоса Земле…

МУХИ.

— А вы знаете, что у них тоже есть сердце? — спросила мама. — Зачем вы их мучаете?

Мы, пятеро лежачих послеоперационных пацанов, томились летом в больничной палате и развлекались тем, что ловили мух, привязывали к их ножкам вытянутые из марли белые нитки, а потом отпускали.

Мама вызвала санитарку, попросила убрать громоздящиеся на тумбочках тарелки с остатками еды и хотя бы подмести в палате.

Потом раскрыла окно и, махая полотенцем, выпустила мух на волю.

«А нитки? — спросил я. — С ними они не смогут жить».

Она ничего не ответила.

МЫСЛЬ.

Может быть, это и грешная мысль. Почти наверняка грешная с точки зрения церковных ортодоксов. Но, входя в православные храмы, в католические соборы, глядя на чудовищную роскошь, на позолоту, на богатые облачения епископов и священников, на подавленных этой пышностью прихожан, я не могу не думать о том, как беден был Христос.

О крайней непритязательности братства Его апостолов, Франциска Ассизского, Серафима Саровского.

Единственное, что утешает: «Последние будут первыми», — говорит Христос.

Н

НАГЛОСТЬ.

Мы, два старшеклассника, вышли после вечернего сеанса из кинотеатра, и пошли тротуаром под фонарями Тверской   —   тогда улицей Горького.

Падал декабрьский снежок. В витринах магазинов перемигивались иллюминацией наряженные ёлки. Близился новый, 1946 год. Хорошо было плыть в плотном потоке прохожих, смотреть на предпраздничное оживление, смеющихся девушек. Не хотелось расходиться по домам. — Как ты думаешь, сколько сейчас времени? — спросил я приятеля.

Часов у нас не было.

Он повертел головой и тут же шагнул к высокому, солидного вида дяде, который шествовал с дамой в каракулевой шубе и такой же шляпе.

— Скажите, пожалуйста, который час?

Тот выпустил локоть своей спутницы, любезно улыбнулся и с наслаждением ударил его прямо в лицо.

Приятель мой рухнул на тротуар.

— В чём дело? За что? — Показалось, я схожу с ума.

— Наглость! Да ты знаешь, к кому обращаешься?! — взвизгнула дама.

Они двинулись дальше.

А я помог подняться своему товарищу. Из носа его текла кровь.

НАРОД.

Есть на–род. Род людей, сплочённых общими границами, общей судьбой, какова бы она ни была, общей культурой.

А есть вы–род–ки. Вроде того, который описан в предыдущей истории (подлинный случай!)

Сегодня выродки обозвали большую часть нашего народа, имеющего право голоса, презрительным словцом «электорат».

Зато себя не стесняются величать «элитой».

НАСЛЕДСТВО.

Кроме нескольких памятных вещей, Ника, я не получил ни от своих родителей, ни от более отдалённых предков никакого наследства.

Вчуже странновато слышать такие юридические термины, как «право на наследство», «налог на наследство».

И квартира и всё, что в ней есть   —   это итог скромных усилий, сначала моих, позже   —   усилий Марины.

Вообще, кажется чудом, что нашей семье удаётся обеспечить сносное существование. Прежде всего, для тебя   —   нашей дочки. Которая пока что не может осознать, какое богатство мы все, тем не менее, унаследовали от великих писателей, художников, композиторов прошлого…

Это богатство не исчисляется в денежных единицах. Его невозможно украсть. И невозможно растратить.

Поразительно, что всё меньше людей в нём нуждаются.

НАСТРОЕНИЕ.

Для себя я давно постановил: не имею права портить настроение читателю.

Могу писать о сколь угодно трудных, даже трагических обстоятельствах. Без нытья.

Бывает, по слабости человеческой, срываюсь.

Профессиональных нытиков в литературе предостаточно. До революции под влиянием несчастного стихотворца Надсона кончило самоубийством множество его почитателей. Еще больше самоубийств прокатилось по Европе, когда вышел в свет роман Еете «Страдания молодого Вертера». Страданий   —   нужды, болезней, просто одиночества   —   так много вокруг, что навязывать собственное дурное настроение преступно.

Но и фальшивое бодрячесво, особенно в устах платных оптимистов вроде комментаторов футбольных матчей, отвратно.

Мало кто обратил внимание на то, что Христос во время своей земной жизни неизменно поднимал настроение окружающих.

НАЧАЛО.

Неизвестно, откуда оно возникает. Вдруг осознаешь, что в тебе звучит сигнал. Иногда слабый. Порой сильный.

И вот ты сам не заметил, как уже сидишь перед чистым листом бумаги. Или рассматриваешь географическую карту в предвкушении путешествия, для которого пока что нет ни повода, ни денег.

Все‑таки откуда зарождается этот призыв начать что‑то новое?

Всякое начало трудно. Прежде чем написать первую строку этой книги, я месяца четыре мучительно обдумывал форму, в которой можно было бы наиболее просто выразить сложность мира, куда входит моя дочка Ника. Словарь! Казалось бы, чего проще и естественнее…

Клубок обстоятельств, жизненного опыта, судеб, из которого едва торчит кончик ниточки…

НЕВИДИМКА.

С тех пор как несколько лет назад на даче пропала наша любимая кошечка Мурка (подозреваю, её украли), мы решили больше никогда не заводить ни кошек, ни котов.

И вот как‑то зимой одна знакомая, направляясь к нам в гости, увидела на проезжей части улицы заметавшегося рыжего кота. Выхватила чуть не из‑под колёс автомашины. Добрая душа, она притащила его к нам.

Потом ушла. А кот остался. Мы назвали его Васькой.

Он был большой и наглый. Орал и куролесил по ночам. Спихнул со стола антикварную вазу. С утра путался у меня в ногах, направляя на кухню к опустевшей кормушке.

От цветочных горшков на подоконнике пошёл омерзительный запах кошачьей мочи. А когда на теле нашей Ники появились следы укусов и мы обнаружили, что кот напустил блох, Марина в сердцах схватила Ваську и выставила его на улицу. С тех пор я этого Ваську ни разу не видел.

Блох вытравили. Запах исчез.

Но ощущение невидимого присутствия Васьки у меня сохранилось, и даже усилилось.

Все чудится, шурует где‑то на кухне. Или, как бывало, бесшумно вспрыгивает с телевизора на одёжный шкаф. Иной раз оглянешься на тахту, где он любил дрыхнуть.

Поздней осенью, когда стылый ветер гоняет по двору опавшую листву, все кажется, что в её жёлтых вихрях промелькнул бесприютный рыжий кот.

НЕДОВЕРИЕ.

Предпочитаю быть обманутым, чем проявить недоверие.

Попадаются удивительные граждане и гражданки. Даже предложение бескорыстной помощи они воспринимают с испугом. Словно их хотят облапошить.

Столько раз они были обмануты людьми, государством, что превратились в ходячие могилы присущей им когда‑то святой детской доверчивости.

НЕПОГОДА.

Когда осенний дождь вторые сутки вбивает в карниз окна свои тупые гвозди, а батареи отопления ещё не работают, можно, конечно, принять таблетку от головной боли, тепло одеться. А при необходимости выйти из дома нахлобучить кепку, поднять воротник пальто. Но что делать с давящим небом? Оно забыло о своей синеве. И солнце осталось лишь на рисунках моей Ники.

Однажды взбунтовался. Заставил себя выйти в холод заливаемой ливнем лоджии, сделать зарядку. Затем, чтобы не видеть промозглого пейзажа, плотно задёрнул шторы на окнах, повсюду включил свет.

После чего принялся чихать и кашлять.

Если бы я был богат, как султан Брунея, я бы каждый раз в непогоду посылал эскадрильи самолётов расчищать аэрозолями небо.

НЛО.

Первый раз в ночном небе Читы, второй   —   утром в Италии над Адриатическим морем я собственными глазами видел эти самые неопознанные летающие объекты   —   НЛО.

Рассказал, как оно было, в одной из предыдущих книг.

За пределами Солнечной системы наверняка кружатся скрытые пока что от наших телескопов планеты, где есть существа, наделённые разумом. Для них на определённой стадии развития снаряжать космические экспедиции вполне логично.

«В доме Отца Моего обителей много», — говорит Христос.

А ещё есть предположение, будто человечество грядущих времён изобрело специальные устройства для путешествий в прошлое.

В частности, к нам. Вполне возможно то и другое.

Вдруг, Ника, тебе и твоим сверстникам доведётся стать свидетелями, а возможно, и участниками первых контактов?!

НОЧЬ.

Она огромная. Угнетает своей никчёмностью.

Терзаемый бессонницей, злишься на то, что время жизни проходит зря.

Демоны тревоги и мнительности присасываются к душе. Мелкие проблемы прошедшего дня вырастают до чудовищных размеров.

Ночью стрелки часов ползут очень медленно, словно ощупывая путь во тьме. Снова глянешь на часы, снова закроешь глаза в надежде заснуть и вдруг видишь в них, в закрытых глазах, проступает глядящее на тебя лицо незнакомого человека. Всегда незнакомого. Сколько я перевидел этих загадочных лиц! Кто такие? Откуда берутся?

Нужно усилие воли, чтобы решительно откинуть одеяло, встать. Тихо, стараясь не разбудить домашних, умыться холодной водой, включить свет, сесть к столу за работу….Поднимаешь голову от черновика, за окном уже светает. И   —   где вы, демоны ночи?

О

ОБЕД.

Голодающая страна миллионами глаз жадно следит за тем, как вальяжный рок–певец, появившись на экране телевизора в белом фартуке, самолично готовит обед.

Демонстрирует шевелящего клешнями омара. Опускает в кастрюлю с кипящей водой. Засыпает туда экзотические специи, привезённые им из Таиланда. Поджаривает на стоящей рядом сковороде смачные куски лососины. В другой кастрюле варится какой‑то специальный рис для гарнира.

Тем временем он готовит салат   —   нарезает на кусочки плоды манго, авокадо и папайи.

— Не забывайте сбрызнуть все это соком зелёного лимона! — поучает он, в очередной раз, отхлёбывая глоток виски. — Ага! Наш омар, кажется, сварился, дошёл до кондиции! Чувствуете, какой запах? Осталось заправить салат оливковым маслом и можно с чистой совестью садится за стол.

Телепередача называется «Смак». Фамилию певца, так и быть, упоминать не стану.

Остается пожелать ему приятного аппетита.

ОВЕЧКА.

Лет за десять до моего первого появления здесь ещё водились тигры. Потому эти джунгли, прижатые великой пустыней к границе с Афганистаном, называются «Тигровая балка».

Заповедник и теперь переполнен зверьём. По ночам завывают гиены.

Я вышел из сторожки егеря Исмаила, запер дверь, положил ключ на ступеньку крыльца и в наступающих сумерках отправился по узкой, похожей на зелёный тоннель тропе навстречу «газику», который сегодня к семи часам вечера должен был приехать за мной, чтобы увезти обратно в Душанбе.

В этот раз я провёл здесь всего неделю. Продвигаясь среди стен двухметрового камыша, огибая глубокие рытвины с выступающими корнями деревьев, я томился предчувствием того, что навсегда покидаю эти места, о которых рассказывал в моих книгах.

Если предстоит расставание   —   лучше не тянуть…

Я покинул сторожку раньше времени, чтобы избавить водителя «газика» от необходимости трястись за мной по этой почти непроезжей дороге.

Я помнил, что примерно за километр до выхода из заповедника находится проточное озеро, где я несколько лет назад пытался искупаться, а там оказалось полно водяных змей.

До озера, по моим расчётам, было уже недалеко, когда впереди послышалось шуршание кустарника.

Я приостановился.

На тропу выскочило что‑то белое. Животное кинулось ко мне, заблеяло… и оказалось овечкой. Ее трясло от страха.

Я нагнулся, погладил это маленькое, наверняка отбившееся от стада существо.

Семьи егерей на окраине заповедника держат овец, и я подумал: когда встречу машину, нужно будет сделать крюк до кишлака, чтобы вернуть овечку хозяевам.

Она бежала рядом, не переставая жалобно блеять.

Миновав тускло отсвечивающее озеро с его хором лягушек, мы уже в темноте вышли к краю пустыни. Здесь дул резкий, холодный ветер. Песок перемёл следы колёс. Дальше идти было рискованно. Не только потому, что я боялся заблудиться. Я боялся варанов и змей, которых каждый раз видел из окна автомашины.

Ничего не оставалось, кроме, как опасливо опуститься на песок и ждать.

Овечка тут же вскарабкалась ко мне на колени.

Так мы сидели, согревая друг друга, пока вдалеке не засветились фары рокочущего «газика».

ОГОНЬ.

Не столько к нему, молодому, добившемуся известности кинорежиссёру, сколько к его камину заходил я в гости.

Представляешь, Ника, ноябрь, нахохлившаяся перед зимой Москва, а тут в старинном особняке, затерянном среди высоких зданий, можно было посидеть у живого огня!

Камин был красивый, из белого итальянского мрамора. Можно было, беседуя с хозяином, подкладывать в огонь сосновые и берёзовые полешки, помешивать угли специальной каминной кочергой. То опадающее, то взвивающееся пламя напоминало мне о рыбацких кострах на берегах рек и озёр, о печах деревенских изб, где мне доводилось ночевать.

Я сочувственно выслушивал жалобы приятеля на его кинематографическое начальство, не отводя взгляда от пламени. Иногда казалось, что в нём пробегают прозрачные огненные человечки.

— Не дают полностью осуществить ни один замысел, — говорил он. — Уехать бы в Америку, в Голливуд. Там я бы развернулся!

И вот однажды он позвонил мне, торжественно сообщил, что уезжает.

— В Америку?

— В Америку! Между прочим, разобрал твой любимый камин. Послал вперёд себя. Так сказать, малой скоростью.

Мне стало грустно. Огонь камина, золотые искры этого домашнего костра, шипение смолы на поленьях   —   все это навсегда осталось в памяти.

Много лет о приятеле ничего не было слышно.

…Недавно кто‑то окликнул меня на московской улице. Я едва узнал его — сильно постаревшего, седенького.

— Что ты тут делаешь? — спросил я. — Вернулся?

— Зубы делаю. Вставные челюсти. Здесь дешевле, чем у нас в Штатах, — жёстко сообщил он. — Только не спрашивай про кино. Мы там никому не нужны.

— А камин? Сидишь у огня?

— Собрал его в первый же год. Ни разу не зажигал. В квартире, которую снимаю, хозяин не разрешил пробить дымоход.

ОДИНОЧЕСТВО.

Жизнь людей устроена так, что никто не может избежать одиночества.

Одиночество подростка, которого не понимают родители. Одиночество женщины, живущей с нелюбимым. Одиночество старого человека, похоронившего всех своих родных.

Как бы я хотел, чтобы каждый из них мог взять в руки мою книгу и раскрыть ее…

ОККУЛЬТИЗМ.

Возможно, они не знают, что являются оккультистами.

А быть может, и знают…

Посредством телевидения, газет, митингов гипнотизируют миллионы людей. Призывают их голосовать за себя, за «элиту».

От цвета галстука до отрепетированных у зеркала жестов и улыбок   —   все отрабатывается под руководством психологов, политтехнологов и прочей шушеры.

Так псевдоцелители, астрологи, предсказатели будущего, избавители от порчи, гадатели по линиям ладони и картам, прежде чем принять первых клиентов, примеривают перед зеркалом личину всеведения, собственной безошибочной правоты.

Но весь этот суетный сонм   —   ничто по сравнению с оккультистами–политиками. Нашей стране они не принесли ничего, кроме несчастья.

ОКУДЖАВА.

Летит тополиный пух. Июнь. Солнечным утром иду по Малой Бронной. Навстречу вдоль противоположного тротуара едут «Жигули». Тормозят.

— Володя! — слышится из приспущенного окошка.

Пока пересекаю мостовую, вспоминаю, как недавно, тоже утром, был у него дома, увидел высящийся на письменном столе солдатский кирзовый сапог, подаренный к юбилею, как Булат повёл меня пить кофе в лоджию под разноцветным тентом, где на полу в длинных ящиках росли какие‑то одинаковые растения. Оказалось, картошка.

— Здравствуй, Булат!

Стою у машины с открытой дверцей. Рассказываю, что иду от наших общих знакомых   —   Зои и Феликса.

— А я как раз к ним! Удивительно, что мы встретились. Такое может быть только в Москве! — говорит он на прощание.

Оглядываюсь вслед. Этого человека с его песнями, которые никогда не устареют, все любят. Он   —   сердце моего поколения. И этого города, тонущего в тополиной метели.

ОСТРОВА.

Из каждого окна, куда ни глянь   —   море. Оно в конце каждой улочки. Потому‑то и острова, что вокруг синева, чайки, мачты.

Если таких островков несколько — это называется архипелаг.

Я, как ты знаешь, провёл целую зиму на одном из островов архипелага Северные Спорады посреди Эгейского моря. А задолго до того, совсем в другой части мира, жил на южно–курильском острове Шикотан. Там вокруг океан.

Как ни странно, ни море, ни даже океан   —   хотя человек с ними несоизмерим   —   не унижают своим величием.

Наоборот, распрямляют. События жизни становятся видны в их истинном масштабе.

…Корабль или просто шлюпка в конечно итоге тоже остров. Только движущийся.

Хорошо человеку на островах.

ОТЕЦ.

Это я — то отец семилетней девочки? Какой из меня отец, папаша–воспитатель? Вообще не воспитываю. Просто люблю, обожаю.

Когда прошедшей зимой ты вдруг ни за что не захотела идти в школу, разрешил не идти. Мало того, пообещал один раз в месяц, в любой день по твоему выбору, оставаться дома. Знаю, многие нас с Мариной осудят.

Задолго до того, как началась твоя школьная жизнь, мы часто играли в «летающие колпачки». Я отказывался подсчитывать количество выигранных очков, и ты азартно считала сама, сначала загибая пальчики, а потом в уме. Так мы запросто постигли арифметику.

В те же, ещё детсадовские времена я на клочках бумаги вычерчивал в длину пустые квадратики–клеточки сначала для трёх–четырёх букв, а чуть позже и больше. Предлагал:

— Здесь прячется животное из трёх букв. С хвостом. Чтобы разгадать загадку, называй по очереди буквы!

— Буква «а»?

— Нет.

— Тогда «о»?

— Верно. Сама рисуй «о» в средней клеточке.

— Кот?! — догадывалась ты.

— Правильно! А теперь смотри! Вот восемь клеточек для слова из целых восьми букв. Тоже животное. У него язык такой же длины, как тело.

— Это нечестно. Ужасно длинное слово! И таких животных не бывает.

— Честно–честно. Называй по очереди все буквы, какие знаешь.

В конце концов все необходимые буквы встали в клеточки, и обозначилось слово «хамелеон».

Рассказал тебе о хамелеоне, нашёл соответствующую картинку в трёхтомнике Брема.

Так ты выучила алфавит, вообще научилась читать–писать. И приобрела некоторые познания в зоологии, ботанике и других интересных вещах.

Тут главное не превращать первые шаги по познанию мира в занудство.

…Недавно, вместо того чтобы скучно усесться на кухне за домашний обед, повёл в харчевню «Тарас Бульба». Накормил настоящим украинским борщом, варениками с вишнями. Под занавес заказал тебе мороженое. Да и сам перекусил с горилкой.

Мне кажется, человека, особенно маленького, не грех баловать.

Аунылых воспитателей, Ника, ты ещё встретишь. Невпроворот.

ОТЛИВ.

Каждый вечер с моря в приморский городок на севере Франции торопливо возвращается множество парусных яхт, чтобы до отлива успеть войти в устье глубоководной реки, в порт на ночёвку.

Помню, как в те двадцать лет, что я водил машину, каждый вечер, когда пустели московские улицы, наступал отлив дневной жизни, я катил среди стремящихся по домам автомобилей, тихо причаливал в темноте своего двора у подъезда.

Бредя по берегу Тихого океана, видел, как на моих глазах отлив быстро обнажает сушу, оставляя на мокром песке спутанные комья зеленоватых водорослей с дохлыми крабами, осколками ракушек, стеклянными и поролоновыми поплавками с японскими иероглифами.

…Бывает, во время отчаяния, просто усталости, отлива души тоже остаются на мели дохлые крабы неудач, лёгкие поплавки надежд…

П

ПАЗЛЫ.

Есть такая игра для детей: множество твёрдых кусочков разноцветного картона нужно составить так, чтобы получилась заранее изображённая на приложенном листке картинка. Ты старательно, порой часами, стыкуешь эти пазлы. И в конце концов добиваешься результата.

В каком‑то смысле мой словарь   —   те же пазлы. Пытаюсь из пёстрых фрагментов жизни создать для тебя цельную картину мира.

Но образца перед моими глазами нет.

ПАМЯТЬ.

Кажется, помню все, начиная с собственного рождения. Помню, как мама опускала меня в жестяное корыто и, поддерживая за спину одной рукой, другой поливала из садовой лейки.

Полагаю, учёные до сих пор толком не знают, где и как хранится прошедшее время жизни.

Иногда вспоминается даже то, чего я ни пережить, ни вычитать из книг не мог. Например, как не подчиняются руки, путаются в системе управления самолётом, когда в него попадает зенитный снаряд.

Или глянешь на незнакомого человека, пришедшего за исцелением, — и вдруг словно вспоминаешь его жизнь. Спрашиваю:

— Жили в лесу, в избе с соломенной крышей?

— Жил. Откуда вы знаете?

Ниоткуда.

ПАНТОМИМА.

В 1958 году, во время Всемирного фестиваля молодёжи меня обязали взять шефство над двумя иностранными студентками — француженкой и чешкой. Француженка, к моему изумлению, там у себя в Париже корпела над дипломом по русскому лубку. Знала язык не хуже чешки. Поэтому мне было легко общаться с ними, показывать московские достопримечательности, водить по музеям, по фестивальным мероприятиям.

Очень быстро я прямо‑таки угорел от звучащих повсюду песен, оркестров, разноязыких толп.

Случайно мы забежали в какой‑то клуб, где происходил международный конкурс студенческих театров пантомимы.

Здесь было тихо. Коллективы из Франции, Израиля, Голландии и других стран, сменяя друг друга, в течение нескольких дней демонстрировали искусство, о существовании которого я прежде не подозревал.

Оказалось, в полной тишине, без единого слова можно разыгрывать целые спектакли, говорящие о сложнейших переживаниях, исполненные лиризма.

Моим спутницам было скучно! Задавшись целью непременно побывать на всех мероприятиях фестиваля, они, к моему облегчению, оставили меня одного. Счастливый, я изо дня в день посещал этот конкурс.

До сих пор где‑то на антресолях хранится блокнот, куда я судорожно записывал в темноте зрительного зала наиболее поразившие меня сцены.

Только тогда я понял, почему режиссёры немого кино, такие как Чаплин, настороженно встретили изобретение записи звука. Казалось бы, всё стало как в жизни, актёры получили возможность говорить… Но до чего же кино потеряло в выразительности! Сделалось заболтанным.

…Иногда, глядя на выступающих по телевизору различных деятелей, я выключаю звук. И сразу становятся видны фальшь, высокомерие и просто глупость.

Жизнь всё больше засоряется визгливой музыкой, болтовнёй, грохотом автомашин. Остается утешаться тем, что прямо перед нашими глазами всегда происходит безмолвная пантомима Солнца, Луны, Земли и звёзд.

ПАРОВОЗ.

Громадная махина, тянущая за собой целый состав вагонов, двигалась, в сущности, всего лишь силою воды, разогретой пылающим углём, то есть энергией пара.

По мне, паровоз более красив, мужествен, нежели современные анемичные на вид электровозы.

Его гудок, победно оглашающий бескрайние российские пространства, шлейф дымища из трубы, всегда неожиданные выдохи пара откуда‑то сбоку красных, окрашенных суриком колёс, его богатырская стать   —   всего этого, Ника, тебе уже не увидеть. Разве что в музее.

Как не увидеть и меня, твоего будущего папу, сидящего на верхней ступеньке вагона с папиросой во рту, мчащегося по просторам России…

ПЕЧАЛЬ.

У человека поводов для печали, к сожалению, очень много.

Но бывает печаль как будто без повода. Светлая, неизвестно откуда нахлынувшая печаль сходна с печалью облетающей ивы над изгибом речки, с застывшими перед зимой полями и рощами.

Я знал молодого здорового человека, поседевшего ещё старшеклассником. Он оставался тих и печален всегда. Растормошить его, вывести из этого состояния было невозможно.

Будучи в высшей степени начитанным, он не захотел прочесть Евангелие.

— Сыграем в шахматы? — предлагал он и печально выигрывал у меня партию за партией.

Лишь после его неожиданно ранней кончины в тридцать один год я догадался: он жил, всё время думая о неизбежном для каждого финале. Безоружный, издали видел надвигающуюся тень смерти.

ПИСЬМО.

Случайно попавший ко мне треугольничек солдатского письма времён Первой мировой войны. Без марки, но с круглой печатью на обороте — «Управление коменданта этапа».

Над адресом — «Из действующей армии».

Адрес: Москва, Мясницкий пер. Господину Ф. О. Купину.

«1 января 1915 г. Давно уже не писал вам. С новым годом, новым счастьем. У меня мало чего, заслуживающего выражения. Живем на открытой местности. Поговаривают о походе корпуса ко Львову. Наши винтовки заменили на австрийские. Погоды наступили тень холодные. Морозы. Как здоровье Жени? Наверное, у вас ёлка, свечи… Целую всех.

Володя».

Письмо моего тёзки, солдатика с австрийской винтовкой в руках…

Самое удивительное   —   мы с Мариной знали эту Женю, Евгению Филипповну Кунину. Старушку–поэтессу, стихи которой были однажды напечатаны в «Новом мире» и даже изданы отдельной книжкой.

Письмо досталось мне уже после её смерти. Узнать о судьбе безвестного солдатика больше не у кого.

ПИТЕР.

Я бы не смог жить в чахоточном климате этого города, к тому же являющего собой сплошную цитату из русской литературы. Душно пребывать даже в самой прекрасной цитате.

Растиражированные красоты Санкт–Петербурга, Ленинграда, а по мне, так лучше   —   Питера понуждают глядеть на славный город глазами давно умерших людей.

Этот налёт цитатности, книжности очень присутствует в знакомых мне питерцах, дай им Бог здоровья.

ПЛАН.

Неплохо перед началом всякого серьёзного дела составить план. На бумаге, или в уме.

Но потом не стоит его в точности придерживаться.

Возможности жизни настолько многообразнее, чем мы можем предположить, что нужно дать ей свободу вносить по ходу дела свои поправки.

Особенно остро такое вмешательство чувствуется в творчестве. Как ни называй, пусть вмешательством Провидения, всегда счастье увидеть неожиданный поворот события или стихотворной строки… Или замысла целой книги.

ПОЕЗДКА.

Светило скупое солнце февраля. Алмазно посверкивали снежные сугробы.

После церковной службы в Новой Деревне, как это часто бывало, ждал отца Александра в своём «Запорожце» у ограды. Из головы не шли два человека, которые появились в храме к концу богослужения, прошлись среди прихожан, пристально вглядываясь в батюшку, и вдруг исчезли.

Когда я думал об отце Александре, ощущение опасности, витающей вокруг него, охватывало постоянно. Но стоило ему появиться рядом, оно исчезало.

Я старался экономить его время и силы, избавлял при поездках в Москву от утомительной маяты в автобусах и электричках….В тот раз отец Александр задержался после службы особенно надолго. Его посланцы порой подбегали к машине с извинениями, уверяли, что он вот–вот выйдет.

Небо постепенно заволокло тучами. Пошел снег.

Наконец батюшка вышел из церковного домика. С непокрытой головой, без пальто. Принес мне яблоко и пирожок. — Простите! Осталось принять двух человек. Если нет времени, езжайте без меня.

— Дождусь.

Пока я грыз яблоко, ел пирожок, разыгралась метель.

Я думал о том, что на шоссе может образоваться гололёд, о прихожанах, которые ждали своей очереди у двери его кабинетика, дорожа возможностью что‑то досказать, о чём‑то спросить. Были ещё и те, кто только дозревал до веры, до крещения. И каждый раз приезжали к нему люди, запутавшиеся в личной жизни, в учёных книгах, восточных вероучениях. Иногда просто душевнобольные.

— Все! Давайте сделаем доброе дело   —   довезём до Москвы, до метро, Ольгу Николаевну и Костю!

— Хорошо, — ответил я отцу Александру, который подошёл одетый, с тяжёлой сумкой через плечо, представил мне пожилую полную женщину и бородатого юношу в очках.

Они уселись на заднем сиденье. Отец Александр грузно опустился впереди рядом со мной. И мы тронулись в путь.

«И здесь тоже начнут одолевать его своими вопросами», — подумал я. У меня самого было о чём с ним поговорить.

— А как вы, отец Александр, относитесь к Фрейду и Юнгу? — немедленно вопросил молодой человек, — И вообще, что такое «коллективное бессознательное» с точки зрения церкви?

Отец Александр чуть заметно вздохнул, но, полуобернувшись назад, стал отвечать на бесконечные вопросы этого самого Кости.

Пожилая женщина тоже порывалась о чём‑то поспрашивать.

«Они его добьют», — подумал я и сурово произнёс: — Смотрите, какая вьюга! Как бы не попасть в аварию. Разговоры меня отвлекают. Прошу вас всех помолчать.

Вьюга действительно разыгралась так, что за пеленой снега впереди чуть виднелись красные стоп–сигналы автомашин.

Отец Александр достал из своей сумки одну из потёртых записных книжек, стал авторучкой что‑то вычёркивать, что‑то вписывать. Сосредоточенное лицо его показалось мне усталым, постаревшим.

Он первым нарушил молчание:

— Кажется, впереди распогодилось. Голубой просвет.

И действительно, зона метели оставалась позади. Над Москвой сияло солнце.

У метро ВДНХ я остановил машину, чтобы высадить наших попутчиков.

— Минуточку, — не без робости сказал отец Александр, — Вот какая проблема: у Ольги Николаевны очень высокое давление. Зашкаливает за 190. Вы не могли бы помочь? — Попробую. — Я продиктовал ей номер своего телефона, договорился о встрече.

Оставшись вдвоём, мы поехали на Лесную улицу, где отец Александр должен был навестить какого‑то ребёнка.

— А вы почему меня ни о чём не спрашиваете? — он положил руку мне на плечо.

ПОЛЕТ МЫСЛИ.

Иногда запоздало ловишь себя на том, что мысль унесла в такие дали, где никогда не бывали быть не мог.

К примеру, чистишь картошину за картошиной, а те, кого мы называли инками, бросают во время жертвоприношения обвешанную золотыми украшениями живую девушку в бездонный колодец. Она почему‑то не сопротивляется, не плачет.

Странность состоит в том, что я об этом не думаю, не фантазирую, а просто вижу.

Задумался во время работы над рукописью и вдруг вижу, как воздух огромными пузырями выходит, лопаясь, из трюмов погружающегося в пучину корабля.

…Вижу город, накрытый прозрачной сферой! Где? На Луне? На Марсе?

Одетые в комбинезоны рабочие сажают пучки травы в насыпанную длинными грядками почву. А какая‑то женщина выпускает на волю из целлофанового пакета стаю бабочек…

В прошлое, настоящее, будущее внезапно улетает мысль. Уверен, подобное бывает с каждым.

Очнешься. И станет стыдно за бессмысленно растраченное время.

Кстати, сколько его прошло?

Всего несколько минут.

ПОСУДА.

Одна из моих обязанностей, впрочем, не очень‑то любимых   —   мытье посуды.

Так вот, я заметил странную закономерность: чем меньше в нашем доме еды, тем больше грязной посуды громоздится в кухонной раковине после каждой трапезы.

Интересно, наблюдается ли столь загадочное явление и в других семьях?

ПОШЛОСТЬ.

Нет ничего тошнотворней пошлости общих мест. Общее место, Ника, это когда, например таких детей, как ты, называют «подрастающее поколение», которое нужно «воспитывать».

Детям, конечно, необходимо дарить самые интересные знания, рассказывать самые замечательные истории, готовить к самым волнующим приключениям.

Когда же ты будешь встречать пошляков, провозглашающих общие места, знай: у них нет собственных мыслей. Это люди, которые даже живой завет Христа умудряются превращать в пошлость мёртвых догм.

ПРАВДА.

Из года в год мой отец выписывал газету «Правда». Изо дня в день читал.

Когда я подрос, я тоже принялся её почитывать. И довольно скоро заподозрил, что газета часто врёт.

Жизнь у нас во дворе, у меня в школе, жизнь наших соседей и родственников совсем не совпадала с картиной всеобщего благополучия, которую изображала газета.

— Почему в «Правде» печатают неправду? — однажды пристал я к отцу.

Он был коммунист, и стал, как мог, защищать передо мной главную коммунистическую газету.

С тех пор само слово «правда» для меня несколько обесценилось.

Что является правдой для одной партии или одного человека, может вовсе не быть правдой для всех. Нужна какая‑то общая точка отсчёта.

Высшая правда Христа.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО.

Не помню, у кого я прочёл, будто жизнь людей состоит из сплошных предательств по отношению друг к другу.

Страшное наблюдение. Хотя мой жизненный опыт как будто опровергает этот приговор человечеству. Или мне просто везло на очень хороших людей. Тем не менее, как оглянешься на череду лет, лиц и событий… Вспоминаются не только сознательные, очевидные предательства, но и мелкие подленькие поступки, совершаемые эгоистами как бы автоматически, без терзаний совести.

Знаменательно, предатели никогда не бывают счастливы.

ПРОТИВОСТОЯНИЕ.

Приходится периодически держать оборону, противостоять меняющимся поветриям. Например, в искусстве. Во всём.

Существуют давящие, авторитарные лидеры, ревниво умножающие ряды своих поклонников и последователей.

Я знал людей, растерявших свою самобытность в суетной озабоченности во что бы то ни стало быть «современными». Модные поветрия сбивали с пути.

При всей своей открытости я никому не позволял на себя давить.

Так и плывёт на свободе своим курсом мой одинокий кораблик.

ПСИХОАНАЛИТИК.

Берется разгребать семейные проблемы других людей. Дает советы. Назначает пациентам все новые и новые платные сеансы…

Сам же глубоко несчастен в личной жизни. Тщательно это скрывает.

ПУШКИН.

Одна девочка вроде тебя, Ника, давно, два столетия назад, жила в Петербурге. Родители купили ей фисгармонию (нечто вроде современного пианино). И она каждое утро училась играть на этом инструменте.

За окном её дома была улица, и по ней часто прогуливался верхом Пушкин.

Каждый раз, когда он слышал звуки музыки, видел девочку за окном, он приостанавливал лошадь, снимал шляпу и улыбался ей.

Девочка не знала, кто это такой. Она тоже улыбалась в ответ этому несомненно, доброму, очень хорошему человеку.

Подлинная, невыдуманная история.

Р

РАДИО.

Это очень даже удивительно — однажды проснуться ночью, включить стоящий на тумбочке радиоприёмник и услышать собственный, кажущийся непохожим голос.

Повторяли давнюю передачу с записью моих рассказов, предваряемых моим выступлением.

Слушал и думал об отделившемся от меня голосе. Так уверенно он звучал, так лихо все формулировал… Захотелось смешного, невозможного: встретиться с этим человеком, задать кое–какие вопросы.

Если слышишь по радио самого себя, чувствуешь: как бы ни старался быть точным, правдивым, всё равно самое сокровенное остаётся невысказанным.

Зато, когда после выступления читали мои рассказы, это было уже другое дело.

РАКОВИНА.

Те ракушки, которые я подбирал на берегах Италии, Греции или Испании, были разнообразные, довольно красивые, но они ни в какое сравнение не идут с большими раковинами южных морей.

Один знакомый грек, богатый бизнесмен, как‑то показывал мне свои владения   —   большой магазин электротоваров, банк и приморский отель.

В тенистом холле отеля его жена торговала сувенирами. Среди пёстрой мишуры я увидел на полке среди ваз сработанную из нержавеющей стали громоздкую копию шлема Александра Македонского. А ниже, под стеклом прилавка были разложены раковины.

Среди них особенно выделялась створка одной   —   размером с большую ладонь, выпуклая, ярко переливающаяся перламутром.

— Хочешь, подарю тебе шлем? — спросил богач.

— Нет. Я хочу купить вот эту раковину.

— Дай ему раковину, — сказал он жене.

Она открыла прилавок и подала мне створку   —   сущую драгоценность.

— И шлем ему тоже дай, — настаивал этот расщедрившийся человек.

Шлем стоил почти в сто раз дороже раковины.

— Нет. Спасибо. Я не знаю, что с ним делать. Он займёт у меня полкомнаты.

Я погладил створку раковины, перевернул её и увидел на дне шершавые выщерблины, стёртый слой перламутра. — Капитан использовал её вместо пепельницы, гасил окурки, — объяснил богач.

— В прошлом году была и вторая, целая часть, — сказала жена, — но её купила какая‑то туристка.

…В Москве я подвесил створку поверх ковра над моей тахтой.

Утром, когда лучи солнца попадают на её поверхность, я порой думаю о корабле, на котором она плыла в Грецию из южных морей. О том, как до этого шествовал по дну среди водорослей и рыб моллюск со сказочным домиком на спине. Странно волнует судьба второй створки.

РАСТЕНИЯ.

Среди живущих вместе с нашей семвей сотней тропических растений недавно появилось ещё одно   —   мимоза стыдливая.

Оченв нежная. Два тонких стебелька с перистыми листиками на ещё более тоненьких веточках. Если чуть дотронешься пальцами или только подуешь, листочки испуганно сворачиваются. Минут через пятнадцать снова распрямляются. Словно говорят: «Не трогай меня. Дай спокойно расти».

Когда жизнь, что называется, «достаёт», когда побаливает голова, не работается, возьмёшь лейку, польёшь своих зелёных друзей   —   и вот, будто кто‑то подсказал, строки ложатся на бумагу, забыта головная боль.

Они, растения, меня безусловно чувствуют. Каким образом   —   не знаю. Захватывающая тайна.

Я себя не умею лечить. Они меня   —   могут.

Зато заранее угадываю, какое готовится к цветению, какое нуждается в пересадке, подкормке удобрением.

Не обижайся, мимоза стыдливая, я тебя больше не трону.

РОДНИК.

Я брёл по зелёному взгорку над диким галечным пляжем, когда среди редкой травы блеснуло блюдечко воды. Она вздрагивала. Со дна поднимались и опадали фонтанчики золотистых песчинок.

Я зачерпнул пригоршней воду и попробовал её на вкус. Она была пресная, вкусная.

Это был родник. Его, казалось бы, лишённая смысла жизнь, как жизнь и смерть маленького ребёнка, поразила меня.

Тонкий ручеёк стекал из родника по склону вниз, на галечный пляж. И тут же исчезал в солёных водах Тихого океана.

С

САМОЛЕТ.

Восходящий месяц был ниже меня. Кругом, не моргая, сияли звезды.

Озирая ночное небо, я с благодарностью думал о пилотах, штурмане и бортинженере, усадивших меня на сплетённое из ремней запасное сиденье.

Сплошь застеклённая пилотская кабина создавала ощущение слитности с вечностью, с космосом.

И ещё я думал о великом изобретателе и художнике Леонардо да Винчи. О его манускриптах с записями и чертежами, воплощающими извечную мечту людей о воздухоплавании.

Ему, а не мне по праву следовало бы находиться здесь.

СВОБОДА.

То, что я сейчас напишу, возможно, возмутит некоторых моих читателей.

Я всегда чувствовал себя свободным.

Да, лучшие мои книги не печатали. Да, однажды меня арестовали в аэропорту Душанбе. Да, не раз ждал обыска, и копии своих сочинений отвозил на сохранность друзьям.

Да, выдержал допросы на Лубянке.

Ну, и что? Это те, кто допрашивал меня, были несвободны от своей зарплаты, своих погон и своей неправды. Я‑то знал, что ни в чём не виноват.

Еще более весело свободен был Александр Мень.

Внутренней свободе человека не страшен никакой тоталитаризм. Можно жить в опасности, не иметь денег, голодать. Но при этом быть свободным.

СЕНА.

Стоял чудесный, тёплый сентябрь. У меня не было ни путеводителя, ни карты Парижа. Десяток дней с рассвета шлялся по городу, чувствовал его, как давнего, надёжного приятеля, который не давил красотой и величием.

Куда бы ни пошёл, рано или поздно путь выводил к набережным Сены. На фоне встающего солнца виднелись силуэты рыболовов с длинными удочками. Под знаменитыми мостами благостно шли в свои первые рейсы застеклённые прогулочные суда с туристами.

Однажды, приустав от странствий, я сидел под тентом за столиком кафе на острове Сите. Пил кофе, щурился от сверкания речной воды.

А в памяти всплывала статья, которую я когда‑то прочитал в научном журнале: на дне Сены и в её водах всегда находятся вибрионы холеры; в годы активного солнца они возбуждаются и становятся смертельно опасны.

«Ну и что?» — спросишь ты. А то, что в чистом виде счастья не бывает.

СЕРДЦЕ.

Я его видел   —   живое, человеческое. Подключенное к аппаратуре, оно лежало в раскрытой хирургом сердечной сумке, неожиданно отливающей перламутром. Как в раковине.

Неправда, будто сердце всего лишь мощный мускул, насос, гоняющий кровь. Оно безусловно является и духовным центром, о чём давным–давно догадались индусы, а также христианские мистики.

Как оно после некоторой тренировки может самостоятельно, без участия разума, молиться? Недаром говорят   —   сердечная молитва.

Именно сердцем безошибочно чувствуешь другого человека.

Как это объяснить с точки зрения физиологии?

Если сердце болит и с ним поговоришь, просто ласково, как с ребёнком, попросишь успокоиться, оно перестаёт болеть! Без всяких лекарств и операций.

Кто не верит   —   может попробовать.

СЛЕЗЫ.

Ника! Ты у нас не плакса. Веселая девочка с независимым характером. И это мне очень по нраву.

Когда пытаешься провидеть будущее своего ребёнка, поневоле думаешь о горе, обидах, несправедливостях, которые неизбежно ждут его в жизни. О слезах, которых некому будет утереть…

Как говорят, сжимается сердце, когда вижу тебя на фоне несправедливого мира, куда ты беззаботно входишь с разноцветным ранцем за спиной.

Не бойся! По себе знаю. Если не станешь никого обижать, все твои будущие слезы невидимой рукой отрёт Христос.

СЛОВО.

Одно двусложное слово, всего из пяти букв, в секунду изменило судьбу   —   не одного человека, а разом миллионов…

Помню, как услышал его от курортной публики, бегущей воскресным утром от чёрного раструба громкоговорителя на евпаторийской набережной. Бежали покупать билеты на поезда.

Можно легко представить себе десяток человек, сотню. Труднее — тысячу. А тут более двадцати миллионов вмиг были приговорены этим словом к смерти. И это касалось только населения СССР. Не говоря уже о тьме тех, кто должен был получить страшные увечья, остаться без рук, без ног.

Как это получилось, что, имея недавний опыт первой мировой бойни, русские и германские солдаты в ужасе не отшатнулись друг от друга, не повернулись друг к другу спинами, не кинулись одевать в смирительные рубашки и сажать в сумасшедшие дома тех, кто их науськивал?

Массовый гипноз дьявола охватил всю планету.

Услышав это слово, даже я, тогда одиннадцатилетний пацан, заранее ощутил боль раздираемых взрывами человеческих тел, прозрел Гималаи разлагающихся трупов.

Всякая война рано или поздно кончается миром. Тогда какого рожна?!

СНЕГ.

Для меня одним из неисчислимых доказательств великой творческой силы Бога является тот факт, что мириады тонн такой тяжёлой субстанции, как вода, способны, испаряясь, регулярно подниматься на головокружительную высоту, преобразовываться там в снег, и тихо падать обратно.

Безусловно, для нашего удовольствия Господь создал каждую снежинку нежным чудом симметрии, красоты. Словно печать поставил.

Куда там бриллианту!

А то, что драгоценная снежинка, попав на ладонь, истаивает, — явный намёк: ничего не нужно копить, присваивать…

СОБЛАЗН.

Апрельским утром я шёл по тихому, нагретому солнцем переулку. И ещё издали увидел на крыше припаркованной у тротуара иномарки чёрный атташе–кейс. Его металлические уголки блестели в солнечных лучах.

Иномарка была пуста. Я огляделся. Переулок был пуст.

Я сразу решил, что кейс набит деньгами. Долларами.

Схватить его и пойти дальше было бы секундным делом. Можно было быстро свернуть на многолюдную улицу, скрыться в метро. А ещё лучше — остановить такси, уехать.

Эти мысли промелькнули в голове, услужливо подталкивая к решительному поступку. «Не я, так любой следующий прохожий схватит кейс».

Скажу прямо: стоило большого труда пройти мимо этого соблазна.

Не оборачиваясь.

Слышу–слышу, как некоторые читатели думают, что я поступил глупо.

«СТИЛЯГИ».

Теперь о них пишут чуть ли не как о борцах с тоталитаризмом, диссидентах, героях.

Эти «герои» мошкарой с утра до вечера вились у дверей гостиниц, подстерегали иностранных туристов и выпрашивали у них кто джинсы, кто майку с надписью «кока–кола». Не брезговали и жвачкой. Или, на худой конец, заграничным значком.

Им хотелось быть «стильными», одеваться, как американцы.

Любопытно, что те «стиляги», которых я знал, были отпрысками состоятельных родителей. Растленные до мозга костей, они хвастались друг перед другом своей добычей   —   галстуками, носками, грампластинками. В городских квартирах или на даче, пользуясь отсутствием родителей, устраивали танцы с выпивкой. Кривлялись, выкаблучивались, изображали из себя «суперменов».

Изобрели собственный омерзительный словарь. Девушек называли «чувиха», себя   —    «чуваками». Весь остальной народ   —    «плебс».

Те, кто не спился, не умер, теперь заделались бизнесменами и политиками.

СТОГ.

Старик, стоя на протезе, косил сено на низком, луговом берегу реки.

Я видел его утром, когда подплывал на лодке к омуту под склонившейся ивой. Кроме того, что здесь было очень красиво, это место оказалось удачным для рыбалки.

Иногда до меня доносились вжикаюгцие, ритмические звуки–старик точил косу.

К вечеру я отвязал лодку от ивы и погреб к деревне искать ночлега. Она раскинулась у опушки леса на другом, высоком берегу.

— Эй, парень! — донеслось до меня с луга, — Внук ухлестал на моторке в Рязань за продуктами. Перевез меня, а обратно как? Жди невесть сколько. И сенцо нужно бы переправить.

В несколько рейсов мы перевезли сено, из которого старик соорудил возле забора своей избы большой стог.

Потом он зазвал меня в избу, где его хозяйка изжарила пойманную мною рыбу, выставила на стол графинчик водки. Вскоре к нам присоединился вернувшийся из Рязани взрослый внук. И мы славно отужинали.

— Ты где задержался? — спросил старик.

— На танцах, — почему‑то мрачно ответил тот.

Старик покосился на него, но не стал ни о чём расспрашивать. И обратился ко мне:

— Ночуй здесь. Раны старые ломит   —   к дождю.

— Воевали?

Пока он рассказывал о том, как был лётчиком, летал на бомбардировщике, был, в конце концов, сбит и единственный из всего экипажа спасся благодаря парашюту, я успел углядеть на старой, висящей рядом с иконой фотографии его, молодого, в форме лейтенанта со звездой Героя Советского Союза.

— Оставайся. В горнице постелем, — снова предложил он.

— А знаете что? Можно переночевать в стогу?

Старик помог мне сделать глубокую нишу в боку стога, и я оказался среди колющей душистой полутьмы.

Ночью зарядил дождик. Я проснулся. Струи дождя бормотали, перебивали сами себя. Вода скатывалась поверху, почти не просачиваясь внутрь.

Еще сильнее запахло свежескошенной травой.

СЮРПРИЗ.

В нашей семье невозможно сделать неожиданный подарок. Если, скажем, Марина приготовила сюрприз за несколько дней до моего дня рождения, то не утерпит, тотчас нетерпеливо вручит.

И я такой же. И ты, Ника, тоже. Не умеем хранить тайны подобного рода. Мне кажется, потому, что дурно в глубине души хранить что‑то друг от друга. Даже хорошее.

Быть по–детски всегда открытым другим людям без какой-либо задней мысли   —   вот роскошь свободы.

Т

ТАБЕЛЬ.

Сохранился мой табель успеваемости за третий класс. До противного образцово–показательный. Сплошь «отл.». Только по арифметике «хор.».

Да и сам я, если оглянуться на конец тридцатых, довоенных лет, тоже кажусь себе несколько противным.

Научившись читать по слогам чуть ли не с трёхлетнего возраста, будучи любимчиком учительницы Веры Васильевны, я на каждый её вопрос обращённый к классу, первым поднимал руку. Тянул повыше, чтобы заметила.

У моего папы Левы был фотоаппарат «Фотокор». На групповых снимках класса, снятых в школьном дворе, всегда красуюсь в первом ряду, в самом центре.

Постыдное лидерство привело к тому, что меня избрали председателем совета пионерской дружины. Вкусил опасное счастье сидеть во время торжественных встреч с писателем Сергеем Михалковым или с полярником Папаниным в президиуме   —   рядом с ними и директором школы.

Я становился заносчив и спесив. Странно, что меня не лупили соученики. Наоборот, если заболевал, девочки и мальчики в пионерских галстуках чинно приходили навещать, сообщали, какие уроки заданы, приносили гостинцы.

Еще более странно, что уже тогда, в десять–одиннадцать лет, я ощущал какую‑то гадливость от собственного возвышения.

Однажды попробовал поделиться своими сомнениями с папой. Тот ответил смешно. До сих пор врезано в память: — Каждый должен иметь о себе самое низкое мнение.

Начавшаяся война, бомбёжки Москвы, эвакуация с мамой в Ташкент… Вижу себя одиноко едущим на ослике в новую школу, вижу, как читаю газеты тяжелораненым в палате госпиталя, пишу под их диктовку письма родным, собираю с соучениками хлопок под палящим узбекским солнцем.

…Старый табель и несколько фотографий   —   всё, что осталось от того времени, когда я не ведал, что «нужно иметь о себе самое низкое мнение».

ТАРКОВСКИЙ.

Майским утром после обхода врачей мама украла меня из Боткинской больницы. Прошло три дня, как мне удалили воспалившийся аппендикс.

Мама подогнала такси к хирургическому корпусу, помогла сойти по лестнице, сесть в машину.

Хорошо было после нудного пребывания в палате приехать домой, распластаться на своей тахте. Если лежать, не двигаясь, рана под повязкой почти не болела.

Следующим утром мама ушла на работу. Оставила у моего изголовья на столике телефонный аппарат с длинным шнуром, кое–какую еду, чай в термосе.

И ещё там лежали блокноты с авторучкой. В ту весну я работал над сценарием для Андрея Тарковского.

Не знаю, что он там нарассказывал о моём замысле начальству киностудии «Мосфильм». Ему пообещали дать постановку с условием, что он станет соавтором сценария.

Я с радостью согласился. Андрей мне нравился. Не только потому, что к тому времени он уже создал несколько прославленных фильмов. Этот худощавый человек с тонкими усиками был сгустком творческой энергии, напряжённо жил, думал. Какая‑то нервная струна всё время трепетала в нём.

В ту пору он переживал разрыв с первой женой. «Чтобы что‑то сделать в искусстве, приходится быть жестоким к себе и другим», — повторял он, как бы оправдываясь.

При всей своей знаменитости Андрей был, в сущности, одинок. И приезжал ко мне не столько работать над сценарием, сколько жаловаться на то же кинематографическое начальство и вообще на судьбу. Был убеждён, что только его судьба такая трудная. Демонстрировал шрамы на спине от давних проколов при лечении туберкулёза, жаловался на отца   —   поэта Арсения Тарковского, когда‑то бросившего их с матерью и сестрой. И в то же время декламировал мне наизусть его стихи, которые считал гениальными.

Как большинство творческих людей, он был всецело замкнут на самом себе, и тем более было приятно услышать в телефонной трубке его голос:

— Володя! Я всё знаю от твоей матери об операции. Как себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Слушай, вот какое дело. У вас дома есть деньги?

— Должно быть, есть на хозяйство.

— Вот что. Минут через десять я приеду. Срочно нужно на билет в Польшу. Займешь?

— Не знаю, сколько у нас денег. И посмотреть не могу   —   больно подняться.

— Я сам посмотрю.

Он положил трубку. А я лежал и думал: «Как же ему открыть? Ведь в самом деле встать не могу».

Заранее исхитрился придвинуть к тахте два стула. Когда Андрей позвонил в дверь, я поднялся и, опираясь на обе спинки, как на костыли, доволокся с ними до двери. Открыл.

Андрей был хмур и решителен. Пока я укладывался обратно на тахту, нервно сообщил:

— Наша затея запрещена. Зато мне разрешили экранизировать «Солярис» Лема. Должен срочно лететь к нему на переговоры. Где деньги?

— Вон там, в секретере шкатулка, — ответил я, оглушённый новостью. — Возьми, пожалуйста, сам.

Он шагнул к секретеру, нашёл шкатулку.

— На всякий случай беру всё, что есть. Вернусь, отдам. Извини, некогда. Внизу ждёт такси.

Действительно, недели через две он вернул долг.

Больше я его никогда не видел.

ТЕАТР.

Веселой компанией мы на ночь глядя вышли из дома, после того как отпраздновали моё шестнадцатилетние вместе с моими родителями.

Одним из последних поездов метро зачем‑то поехали догуливать в Сокольники.

Парк оказался закрыт. Фонари погашены. Но мы проникли в него. Нас было семеро.

Шли по аллеям среди деревьев, тихо шумящих молодыми майскими кронами. Пока не наткнулись на летний театр. Перед открытой сценой с козырьком стояли ряды длинных скамеек.

— Володя! Почитай стихи! — загорелся один из моих спутников. — А мы будем сидеть и слушать.

По боковой лесенке я взошёл на сцену, встал посередине. Различил перед собой рассевшихся по скамьям друзей.

Потом поднял взгляд и замер. Весь небесный купол смотрел на меня глазами звёзд. Показалось кощунственным изображать из себя поэта.

В ту минуту я осознал, что под прежними своими стихами должен подвести черту.

Друзья не поняли, почему я спрыгнул со сцены. Но не стали терзать вопросами.

ТЕЛЕВИЗОР.

Если сейчас, каким‑то образом учитывается, кто, когда и какой канал телевидения смотрит, то вполне вероятно, что со временем оттуда, из этого аппарата, научатся шпионить за тем, что говорят и делают в каждой квартире. Вслед за телефоном он станет непрошеным соглядатаем.

ТЕПЕРЬ.

С тех пор как я был мальчишкой, мир внешне изменился.

Колоссально. Даже нет смысла эти изменения, особенно технические, перечислять. Бумаги не хватит.

Моя дочь Ника, как ни в чём не бывало, врастает в этот изменившийся мир. И я не могу не думать о том, до чего же преобразится он, когда она станет такой, как я. Фантастически изменится. Невероятно.

И вот теперь, в 2004 году, я с тревогой смотрю в её смеющиеся глаза, тщетно пытаясь заглянуть через них в будущее.

ТИШИНА.

Мой товарищ изумился:

— Как это ты пишешь, когда за окном твоей комнаты стоит такой грохот?

Я прислушался. И вправду, с улицы доносился гул проезжающего автотранспорта, голоса прохожих.

Ничего этого я почти не слышу, захваченный работой. Привык. Тишина автономно окружает меня, письменный стол. Изредка в ней зарождается что‑то непривычное.

Я выхожу в лоджию и смотрю, как над нашим двором, над крышами ближайших домов вольно стрекочет вертолёт.

ТЫ.

Вижу себя твоими глазами. Слышу. Весь мир чувствую тобой.

Когда ты проказничаешь, это я проказничаю. Когда идёшь в школу   —   иду я.

Снова иду…

Свалилась с велосипеда и расшибла локоть   —   мне точно так же больно.

Сейчас это тебе непонятно. Инстинктивно защищаешь свою независимость, отдельность от меня. И правильно делаешь.

Пройдет не так уж много времени. Вырастешь. Прочтешь эту книгу.

Начнешь ли прозревать в себе меня?

У

УБЕЖИЩЕ.

В школе у нас однажды отобрали учебники по истории. Через сутки вернули без страниц, где были фотографии некоторых героев революции и гражданской войны.

Учительница Вера Васильевна и папа с мамой растерянно уклонялись от ответов на мои вопросы.

До этого мир был понятен. В Испании очень хорошие люди   —   коммунисты, интербигадовцы сражались с очень плохими   —   фалангистами, которым помогало совсем уж страшное отродье   —   Гитлер и его германские фашисты.

Эти фашисты расправлялись в Германии с бастующими рабочими, били их дубинками. Жгли на площадях городов книги великих писателей. Убивали евреев.

«А если бы мы попались им в руки?» — спросил я маму.

Она прижала меня к себе. И опять ничего не ответила.

В 1939 году Сталин заключил союз с Гитлером!

Мне было девять лет. Я был мальчуган. Но я чуть сума не сошёл, когда вслед за папой прочёл об этом в газете «Правда». И ещё о том, что Красная армия «по просьбе трудящихся» вошла на территорию Польши, чтобы освободить Западную Украину и Белоруссию.

«Почему о том, что трудящиеся просят нас захватить их страны, раньше не писали? Почему не говорили по радио?» — спросил я на этот раз папу.

«Не смей больше задавать никаких вопросов. Ни мне, ни маме. И в школе не смей спрашивать».

Ладно! От непонятного, сумасшедшего мира взрослых было у меня убежище. Там я оказывался один среди сокровищ.

Убежище находилось совсем близко от нашего дома на улице Огарева. Достаточно было пройти по ней к улице Герцена, пересечь её, и я останавливался у заветного входа. Люди заходили в рыбный магазин по соседству, откуда воняло селёдкой. Издалека доносились звуки музыки. Рядом была консерватория.

А я открывал дверь и, миновав полутьму короткого коридорчика, оказывался в большой единственной комнате библиотеки, размещавшейся здесь, кажется, с дореволюционных времён.

Почему‑то всегда, даже зимой, из двух окон косо падали солнечные лучи, освещающие плотные ряды высоких, чуть покосившихся полок, тесно набитых книгами. Всегда наготове стояла стремянка, по которой можно было долезть до любой полки, а потом сидеть на ступеньке и листать книгу или альбом с картинками.

Охраняла убежище тихая, старенькая библиотекарша с седым пучком волос на затылке.

Ужасно, что я позабыл её имя.

Часами в одиночестве я снимал с полок книги, старинные журналы «Вокруг света», «Нива», «Мир искусства». Помню себя единственным посетителем этого убежища, где я забывал о зловещих переменах…

А потом началась война.

УГОВОРЫ.

Об отпетых мошенниках, своекорыстно уговаривающих пуститься в какую‑нибудь авантюру, чтобы заполучить наши денежки, и говорить нечего. Мало–мальски проницательный человек видит их насквозь.

Часто честные люди из самых благих побуждений уговаривают нас совершить тот или иной поступок, принять то или иное решение, порой роковое.

К примеру, родители сплошь и рядом уговаривают своего отрока или отроковицу получить профессию, к которой не лежит сердце.

Реклама назойливо, с применением всяческих психологических разработок, талдычит, уговаривает, чтобы мы покупали всякую совершенно не нужную нам чепуху.

Сердобольные люди уговаривают принимать якобы чудодейственные лекарства. При этом сами никак не могут излечиться от своих болезней.

Если хочешь   —   слушай всех. А поступай, как подскажет сердце. Ошибки, к сожалению, возможны. Но это будут твои ошибки. Благодаря им накапливается золото собственного опыта. Только этим, а не заёмным, чужим опытом мы и растём, становимся самими собой.

УДАЧА.

Оказалось, что я   —   удачник. Вот уж никак не думал.

В конце концов, все мои книги выходят в свет. Их ищут читатели.

Многие ищут встреч не только с моими книгами, но и со мной в надежде получить исцеление, просто взглянуть в глаза, поделиться своими горестями или радостями. Становятся друзьями.

А главная удача жизни, конечно же, в двенадцатилетней дружбе с отцом Александром Менем. И в том, что после своей гибели он непостижимым образом прислал ко мне Марину. Тоже по фамилии Мень.

Какие могут быть у меня претензии к Богу?

Правда, слабый человек, иногда ловлю себя на том, что впадаю в уныние. Не все получается так быстро, как хочется. Начинает казаться, что удача меня оставила.

И тогда снова звучат в душе слова другого священника, моего друга дона Донато Лионетти:

— Не жди удачи. Работай. Не нервничай. Она снова придёт. Бог готовит на медленном огне.

УДОЧКА.

Кажется, нет ничего проще обыкновенной удочки. Но попробуй изготовить крючок, леску, добыть лёгкое и прочное удилище. А гениально удобный прибор-поплавок в сочетании с грузилом? Все это нужно было придумать, согласовать все части между собой в единое чуткое целое.

Что там рыба, которую я изловил с помощью этого простого на вид изобретения! Благодаря удочке я видел такие рассветы над речками, озёрами и морями! Такие закаты! Каких не увидеть лежебокам.

Никакое зло, никакая власть не могли омрачить отражение бескрайней свободы неба в чистых водах. Кто не был чувствующей частью этих пейзажей, тому никогда не понять, что такое Родина.

УЗЫ.

Они, даже дружеские, скрепляют насильно то, что должно быть непринуждённым, естественным.

Никаких уз. Никаких клятв и заверений. Они создают плотину для вольного течения жизни. Часто живая вода, копящаяся у таких плотин, становится мёртвой. Пахнет болотом.

УРА!

Красивое, весёлое слово. Говорят, татаро–монгольское. Боевой клич войск Чингисхана.

Кажется, никогда в жизни не орал «ура!»

Лишь однажды, узнав, что Марина благополучно родила дочь Нику.

УСЛОВИЯ «ИГРЫ».

Вильям Шекспир и многие другие знаменитые люди считали, что жизнь   —   это игра. Основные её условия таковы: человек рождается и через некоторое время умирает. Между этими двумя событиями он подобен шахматной фигурке на доске бытия.

Между тем Библия говорит о том, что сначала смерти вообще не было. Катастрофа произошла после грехопадения первых людей   —   Адама и Евы.

Спустя тьму веков в Палестине, уже в наше историческое время, появился Иисус Христос. Сын Бога.

Что с ним сделали люди за его неслыханную доброту, знают почти все. Знают и о том, что после казни на кресте Он воскрес. На глазах учеников вознёсся в небо. Пообещал перед этим: воскреснут все. И будут жить в Царстве Небесном.

Я абсолютно доверяю Христу. Мало того, вижу, как современная наука   —   генетика, ядерная физика, биология   —   все стремительнее, все ближе подходит к тому, о чём говорится в Евангелии.

Так что у нас, у каждого, кто жив, пока что есть время подбить кое–какие итоги, раскаяться в некоторых поступках и мыслях…

Таковы истинные условия этой «игры».

Те, кто в гордыне своей эти условия отвергает   —   легкомысленные люди, дающие таким образом добровольное согласие на вечную погибель.

Мне скажут: «Ты пользуешься любым поводом, чтобы опять пропагандировать своего Христа».

Пользуюсь. Было бы по меньшей мере подлостью твёрдо знать что‑то крайне важное, самое главное и не трубить об этом всем и каждому.

Ф

ФАМИЛИЯ.

С юности я был уверен, что самая красивая фамилия досталась самому красивому человеку на свете — Маяковскому. Какая‑то чистая, промытая, как стекла устремлённого ввысь маяка.

Но вот однажды краем уха услышал фамилию, которая прямо‑таки ошеломила меня:

Кавалеридзе!

Сразу представился в высшей степени энергичный, мужественный человек. Может быть, с саблей.

С одной стороны, очень захотелось взглянуть на него, познакомиться. С другой   —   а если такая щеголеватая фамилия досталась какому‑нибудь зануде?

ФАНТАСТИКА.

Измышления фантастов в конечном итоге всегда ничтожны. Жалкими выглядят эти потуги перед любым явлением природы, перед космосом.

Самая простая былинка со своим цветом и запахом состоит из миллионов кружащихся по своим орбитам электронов. Если вдуматься, она фантастичнее всего, что придумал Герберт Уэллс.

Не говоря уже о таком ошеломляющем чуде, как человеческая мысль.

Я написал повесть «Приключения первого бессмертного человека на Земле». И её обозвали произведением «в стиле фэнтези».

Никакое это не «фэнтези»!

Я просто увидел, к чему приведут в будущем, может быть, через несколько десятков лет, успехи генетики.

ФЕЛЛИНИ.

Теперь кажется невероятным, что этот титан был нашим современником. Знаю людей, которые с ним приятельствовали.

Для меня он такая же стоящая над вечностью фигура, как Микеланджело. У нас дома на кассетах есть почти все фильмы Феллини. Примерно раз в год я их заново пересматриваю. И всегда открываю для себя что‑то новое. Не говоря уже о чисто физиологическом наслаждении от того, как, несмотря на трагизм всех его историй, в меня как кислород вливается мощный поток жизни.

По сути дела все его фильмы глубоко религиозны. Они кричат о том, как нужны человеку сочувствие, понимание. И хоть кроха любви.

…Часто, приступая к новому произведению, я пытаюсь взглянуть на свой замысел глазами Феллини.

ФОКУСНИК.

Собственно говоря, он не фокусник, а старый больной человек, придумывающий фокусы. Его ремесло уникально, редко, но почему‑то не даёт большого заработка.

Стол с разложенными на нём инструментами: дрелью, молоточками, щипчиками. Разноцветные лоскуты. Батарейки, резиновые трубочки, хрустальные призмочки, зеркальца. Проводки и пружинки. Клей. Краски.

Он подаёт мне обыкновенную бамбуковую палочку. Я верчу её в руках, не нахожу никаких отверстий, кнопок. Он молча забирает её. И вдруг из палочки вырывается фонтан разноцветных флажков, а потом на самом верху возникает резиновый попугайчик.

Естественно, мне хочется понять, каким образом все это сделано.

— Если фокус рассекретить, вам станет скучно, — говорит он и предлагает выпить чаю.

Мы переходим на кухню. Он наливает мне чай в большую китайскую чашку, угощает сухариками с изюмом. Я придвигаю чашку к себе. Пуста!

У меня хватает соображения понять, что она с двойным дном. Хозяин достаёт из буфета другую, нормальную чашку, и мы пьём чай, хотя я уже во всём ожидаю подвоха.

У мастера больное сердце, и теперь свои «фокусы» начну показывать я.

Х

ХАВИЯ.

Одиночество в рассветном море прекрасно. Не знаю, почему туристы н местная публика появляются на пляже не раньше десяти утра, когда наваливается жарища.

Я приходил в 7. Расстилал полотенце на песке, всегда сыроватом от росы, раздевался. И через минуту, одолев прибрежный накат шипучих волн, выплывал на простор Средиземного моря.

Испанский городок Хавия расположен между Валенсией и Аликанте. Где‑то напротив находятся знаменитые Балеарские острова с летней резиденцией короля Хуана Карлоса….Толща зеленовато–голубой воды так прозрачна, что сквозь неё, как сквозь линзу, можно созерцать далёкое дно с тенями рыб над зеленоватыми камнями и куда‑то поспешающего среди россыпи ракушек осьминога.

В то утро, когда, насмотревшись на подводную жизнь, я поднял голову из воды и заморгал ресницами, чтобы избавить глаза от едкой морской соли, издалека увидел: на пустом пляже появился автобус. Из него выгружают каких‑то людей.

Я плыл к берегу, в то время как несколько парней и девушек осторожно рассаживали на пластиковые кресла под пляжными зонтиками дряхлых стариков и старух. Это были человеческие обрубки. Кто без ног, кто без рук.

С ними был доктор в белом халате. На раскладном столике он расставлял бутылки с водой, бумажные стаканчики. Выставил и аптечку с красным крестом.

Старые люди были крайне оживлены сим фактом своего прибытия к морю. Оставаясь в креслах, они приветствовали меня, когда я растирался полотенцем, наперебой спрашивали, тёплая ли вода, и о чём‑то ещё, чего я не понял.

Я простосердечно объяснил, что я иностранец, из России.

Поднялся восторженный гвалт.

Доктор на английском языке попросил меня уделить хоть немного внимания этим инвалидам из дома престарелых, участникам испанской гражданской войны.

Боже мой, они ещё живы! Бывшие коммунисты, бывшие фалангисты, когда‑то непримиримые враги, сидели передо мной как одна семья.

Они завалили меня кучей вопросов. Доктор едва успевал переводить. Угощали минеральной водой. Попросили пария–волонтёра принести для меня из автобуса ещё одно кресло.

Очень старая женщина с оторванной ступнёй поднялась, опираясь на палку. На ней была надета просторная майка с изображением Че Гевары. Попросила помочь дойти до воды. Я взял её под руку, повёл.

— Ме кедо коммуниста, — шепнула она. — Я остаюсь коммунисткой.

— Но пасаран! — откликнулся я словами из своего пионерского детства.

ХАЛДЫ.

Это род вечно беспокойных женщин. Все они на одно лицо. Им может быть и 20 лет, и 50.

У такой халды никогда ничего нет. Ни семьи, ни собственного жилья, ни постоянной работы.

Всегда тощие. Кочуют из храма в храм. Какие‑то прицерковные цыганки.

На голове такой халды небрежно повязана обязательная косыночка. Одета в кофту и длинную юбку, свидетельствующую о смирении и набожности. Но юбка непременно с длинным разрезом, намекающим, что при случае может и согрешить.

Любит пугаться, осенять себя крестным знамением.

Во время исповеди доводит священника до исступления, в очередной раз пересказывая содержание своих снов. Требует у него наставлений, но никогда их не выполняет.

За службой следит, чинно перелистывая молитвослов, и при этом зорко высматривают в массе прихожан нужных людей. По окончании литургии будет торопливо к ним подходить, целовать и обращаться с просьбой. Глаза обычно на мокром месте, зато губы сложены в улыбочку. Если в просьбе отказали, не обижается. Ловит следующего, просит о чём‑то другом.

Любит посещать различные бесплатные сборища, где под руководством «учителей» изучают все на свете, от «агни–йоги» до искусства иконописи. У них постоянно не хватает времени, вечно спешат в никуда.

Где ночуют эти несчастные халды? Чем питаются? Бог весть!

В лучшем случае оседают в женских монастырях. А чаще гибнут.

Нелепо и страшно.

ХАМЕЛЕОН.

Жил он себе, поживал в Южной Америке, в Эквадоре, в районе банановых плантаций. Заприметив мошку или какое‑нибудь другое насекомое, стремительно выбрасывал длинный язык, налеплял на него добычу, и она вместе с языком оказывалась в маленькой пасти.

Дремал на стволе или ветке какого‑нибудь деревца, на всякий случай приняв цвет коры, слившись с ней. А чаще находил ночлег в банановых гроздьях и тогда желтел, становился словно одним из бананов.

Однажды утром, когда было ещё свежо, к плантации на грузовиках приехали сборщики бананов с длинными ножами. Они быстро–быстро поотрубали тяжёлые грозди, наполнили ими большие картонные ящики и увезли на океанское побережье, в порт. Там ящики перегрузили подъёмными кранами в большой корабль–сухогруз с холодильными установками.

Проголодавшийся хамелеон проснулся было, но стал подмерзать и впал в спасительную дремоту.

Когда корабль прибыл в Новороссийск, бананы перегрузили в железнодорожный состав и повезли на север. Несколько вагонов отцепили в Москве.

Так один из ящиков попал в магазин на нашей Красноармейской улице. Продавщица фруктового отдела выставила на прилавок табличку с ценой за килограмм, распечатала верх картонного ящика и принялась торговать, бросая на весы гроздь за гроздью.

От притока свежего воздуха и магазинного тепла хамелеон пробудился. Приоткрыл свои морщинистые веки. Тут‑то его вместе с новой гроздью продавщица и бросила на весы.

Она заорала так, будто увидела гремучую змею.

Я тоже стоял в очереди за бананами. И сначала не понял в чём дело.

А когда понял, продавщица уже добивала хамелеона тяжёлой гирей.

…В крайнем случае, я мог бы взять его к нам. Но чем бы мы его кормили? Наверняка нашёлся бы выход из положения.

ХВАТКИЙ МАЛЫЙ.

Как — то давно поздней осенью я возвращался от знакомых. За мной увязался один из гостей   —   какой-то приезжий малый, который, как выяснилось, ехал из Крыма к себе в Заполярье, в посёлок Хальмер–Ю.

На мне была коричневая кожаная куртка с подстёжкой из овчины, подаренная болгарским художником.

Провожатый, одетый в хлипкий летний плащик, дошёл со мной до метро. А потом решил проводить дальше   —   до моего дома. Довел до подъезда. Попросился переночевать на одну ночь. Утром он должен был отправляться поездом в Заполярье.

— А где твои вещи? — спросил я, когда мы ужинали у меня на кухне.

— На вокзале. В камере хранения, — неопределённо ответил он и тут же произнёс жалобным голосом: — Знаете что? Холодно. Боюсь, замёрзну, пока доберусь. Вы не одолжите вашу куртку? А я приеду и сразу вышлю обратно. У меня дома дублёнка!

С самого начала стало ясно: если дам куртку, мне её больше никогда не видать.

По–моему, и ему было ясно, что я это понял.

Тем более он был приятно удивлён, когда утром я снял с вешалки и подал ему куртку.

Хваткий малый надел её, доверху застегнул молнию. Вдохновенно сообщил:

— Впору! Доеду   —   верну!

После чего исчез, прихватив свой плащик.

Наступил ноябрь, затем декабрь. Выходя на улицу, я подмерзал в свитере и брезентовой куртке.

К Новому году все‑таки получил извещение. На бандероль. Когда там же, на почте, я вскрыл крохотный, узкий пакетик, в нём оказался обыкновенный стержень для авторучки, втиснутый в костяную палочку. На кости было выгравировано: «Приветиз Заполярья!»

ХИВА.

Внезапно здесь, в Хиве солнечный день конца сентября потемнел. Задул ледяной ветер, голубое азиатское небо сплошь закрылось тяжёлыми чёрными тучами.

Мы с отцом Александром были одеты в рубашки с короткими рукавами и сразу замёрзли. На открытом пространстве археологических раскопок, куда мы прибыли после посещения музеев и мечети, негде было укрыться от пронизывающего ветра.

Когда мы добрались до нашей гостиницы «Интурист», повалил снег.

— Ну и дела! — сказал я, отдёрнув тяжёлую штору окна в нашем двухкоечном номере и глядя на густой снегопад, — Не знал, что в сентябре может быть такая подлость.

…Сманил его в месячное путешествие по Средней Азии, и вот под самый конец   —   ненастье. Носу не высунешь.

В продуваемом из всех щелей номере стало так темно, что отец Александр включил свет.

— Что вы?! — сказал он, тоже подходя к окну, — Это же чудесно   —   увидеть, как снег валит на минареты мечетей, на тополя. Мы с вами блуждаем, как дервиши, и должны за все возносить хвалу Аллаху.

— Замерз, — сказал я, вытаскивая свитерок из своей дорожной сумки. — Вы тоже оденьтесь, пожалуйста. В номере холодней, чем на улице. Еще не хватает заболеть.

Отец Александр послушно надел пиджак.

— Знаете что? — сказал он. — Давайте спустимся в ресторан? Поужинаем. Правда, ещё рановато. Но там, наверное, тепло. Закажем что‑нибудь горячее, согреемся чаем.

— А куда деваться? — согласился я. — Да и есть хочется.

На лестнице мы нагнали тоже спускающуюся в ресторан группу странно одетых квохчущих немецких туристок. Они оказались завёрнуты в сдёрнутые с окон зелёные шторы. — Ноев ковчег, — сказал отец Александр, садясь против меня за столик.

Мы заказали помидорный салат, плов с бараниной, чай. Вдогонку, покосившись на своего спутника, я попросил официанта принести ещё и графинчик водки.

На эстраде грохотал оркестр. Танцевали. С каждой минутой зал ресторана наполнялся все новыми замёрзшими постояльцами.

— «Миллион, миллион алых роз…» — пела с эстрады узкоглазая красотка.

— Вам нравится Пугачева? — спросил я отца Александра, когда мы приступили к ужину. — Мне   —   нет.

— А мне все нравится, — ответил он и с таким смаком, так молодо выпил рюмку водки, что я прямо‑таки залюбовался этим красивым, незашоренным человеком. Словно впервые увидел.

Он, несомненно, был красивее всех находящихся здесь, и, кажется, вообще всех людей, каких я знал.

— А какие эстрадные исполнители нравятся вам? — поинтересовался он.

— Эдит Пиаф, Ив Монтан. На худой конец   —   Элвис Пресли. Но больше Ив Монтан.

— Губа не дура, — согласился отец Александр.

— «В Намангане яблочки зреют ароматные…» — пела теперь красотка на эстраде.

Потом объявила «белый танец», это когда дамы приглашают кавалеров.

И вдруг певица появилась у нашего столика, пригласила отца Александра. Я видел, что ему хотелось бы потанцевать, и грешным делом подумал, что он стесняется меня. Ведь я был единственным в этом зале, кто знал, что он священник.

Отец Александр вежливо отказался. Когда она отошла, сказал: — Не подумайте, что я такой уж ханжа. С хорошей знакомой с удовольствием бы и потанцевал.

…До того сентября, когда его зарубили, жить ему оставалось только два года.

ХОЗЯЙСТВО.

У вещей есть противная особенность   —   превращать своего хозяина в слугу. Не вещи заботятся о человеке, а он начинает заботиться о них. Без конца вытирать пыль, возвращать на установленное место.

Как‑то мне привезли в подарок из Парижа свежие устрицы. И к ним специальный ножик, чтобы с его помощью открывать тугие створки раковин. Устрицы давно съедены под белое вино. А ножик вот уже несколько лет путается под руками. И подарить некому, и выбросить жалко. Так постепенно в доме накапливается разный вздор.

Знаю семью, где рос пятилетний мальчик. Бегая по комнате, он случайно задел шаткую тумбочку. Там стояла гипсовая статуэтка Богородицы. Статуэтка разбилась. А ребёнок был жестоко избит.

Во многих квартирах не продохнуть от навешанного по стенам и расставленного по полочкам китча   —   умильных пейзажей в золочёных рамочках, тех же статуэток, накупленных, как мне кажется, в одном и том же «художественном» салоне.

Кладовки, антресоли, балконы забиты у многих давно отслужившим барахлом. Вещи исподтишка окружают, словно хотят придушить хозяев.

В доме должно быть много света, воздуха и пространства. Пусть вещей будет мало, но все   —   высшего качества. И это вовсе не обязательно дорогие вещи.

ХУДОЖНИК.

Ему очень хотелось показать свои работы. Он завёл меня к себе домой, угостил обедом, кофе. После чего мы поднялись лифтом на предпоследний этаж старинного московского дома. А оттуда по крутой мраморной лестнице взошли на самый верх, где находилась его мастерская.

Художник был обаятелен, интеллигентен в лучшем смысле этого слова. Он нравился мне. И я хотел, чтобы картины тоже понравились.

Он только что вернулся из Парижа. Там с успехом прошла его выставка. Теперь собирался в Нью–Йорк, где после показа картин в какой‑то знаменитой галерее все они должны были быть проданы с аукциона.

Перешагивая через обрывки упаковочных материалов, я прошёл вслед за хозяином к висящей на стене очень длинной картине. На ней во всю её длину был изображён амбарный засов. Старинный амбарный засов, какие сохранились кое–где в деревнях ещё с дореволюционных времён.

Написан он был с фантастической тщательностью. Художник словно смотрел в микроскоп, разглядывая и воспроизводя красками каждый миллиметр старинной вещи. Сиреневатая ржавчина покрывала её, как гречневая каша. Глубокие шрамы, щербатины на этом старом железе воспринимались как боль, напоминали о мучительной жизни многих поколений крестьян. — Браво, маэстро! — воскликнул я. — Жалко продавать на сторону такой шедевр.

— А это никто и не купит, — отозвался художник, — Специально для Нью–Йорка написал серию совсем других, авангардистских работ. Взгляните.

На противоположной стене висела вся серия. Шесть вытянутых в высоту мрачноватых полотен. На каждом их них был изображён обыкновенный венский стул.

Вот он почему‑то парит в воздухе в полутьме какой‑то кладовки, а над ним порхает бабочка. Вот тот же стул, перевёрнутый вверх ножками. К каждой ножке привязано по воздушному шарику.

Четыре остальные картины были исполнены в том же духе. — Чудите, маэстро, — пробормотал я, не зная, что и сказать. — Им нравится это, богатым людям, — грустно отозвался художник. — Будут искать свои смыслы…

Ц

ЦАПЛЯ.

Год я писал книгу рассказов. С утра, как только мои девочки Ника и Марина уходили кто в школу, кто на работу, нетерпеливо садился к столу и погружался в совсем иные миры. Каждый день в разные.

Раньше я писал большие книги, а рассказы   —   никогда. И теперь вся трудность состояла в том, чтобы вместить содержание, которого иному прозаику хватило бы на роман, в новую для меня форму очень короткого рассказа. Это было захватывающее занятие.

От многомесячного пребывания за столом стала побаливать поясница.

Осенью Марина купила мне туристическую путёвку в Египет. На две недели. Так я оказался в одном из бунгало на берегу Красного моря. Народа было мало. Туристический сезон увядал. Никто, кроме охранников с автоматами, не видел, как я ежеутренне направлялся к пляжу и, сбросив одежду, входил в море.

Как обычно, я плавал на спине, и первые дни чувствовал себя заржавленным часовым механизмом, который кто‑то спокойно разбирает на части, заботливо чистит, смазывает и снова потихоньку собирает.

Плыл и часто думал о том, что где‑то здесь Бог на время раздвинул Красное море, чтобы дать дорогу Моисею и его народу, бегущему от фараона и его войска.

Правее от меня тянулся длинный причал, где ночевали экскурсионные суда, далеко слева виднелся уходящий в море пустынный мыс.

Я уплывал далеко, но почти всегда доносился сквозь воду звук каких‑то ремонтных работ на причале, рокот запускаемого судового двигателя.

На пятое утро, сбрасывая с себя футболку и спортивные брюки, я почувствовал, что нахожусь на пляже не один.

У берега, там, где приливная волна вылизывала мокрый песок, стояла большая белая цапля.

Таких я когда‑то видел во множестве на Ниле у Асуана, который находился поблизости отсюда‑за полосой пустыни, в нескольких десятков километров.

Цапля изучающе смотрела на меня.

Заходя в воду, я подумал, что своим движением вспугну её и она улетит. Но цапля продолжала стоять на месте и глядеть вслед.

Это замечательно, когда ты не один, и кто‑то смотрит тебе вслед.

Я плыл с необыкновенной лёгкостью. Происходила адаптация, я восстановился, а впереди у меня ещё было целых девять счастливых дней. Поглядывал на берег, где белым маячком стояла цапля.

Когда я приплыл назад, она взмахнула большими крыльями, с трудом преодолела земное тяготение и улетела куда‑то в сторону Нила.

На следующее утро она снова была тут как тут.

Теперь мне плавалось все вольней. Цапля как дежурный врач неотрывно следила за мной.

На берегу не было ни камышей, ни лягушек, ничего, что могло бы её интересовать.

Другим утром я принёс ей жареную сардинку, взятую накануне во время ужина в ресторане. Подкинул ей. Цапля голенасто шагнула к моему угощению, опустила голову с длинным клювом, потрогала им рыбёшку, ухватила. И решительным движением отшвырнула в сторону.

Каждое утро заставал её на посту.

Наступил предпоследний день моего пребывания на Красном море. В Москве начиналась зима, и мне хотелось невозможного   —   наплаваться вдосталь, в запас. Что я н делал, раздумывая о загадочном поведении цапли.

Резкие тревожные гудки заставили приподнять голову. Прямо на меня, совсем рядом, пёрло большое судно с острым форштевнем. Еще минута, и оно могло ударить меня всей своей махиной. Или разрезать.

Я отчаянно заработал руками и ногами, уплывая в сторону. К моему ужасу, корабль поворачивался вслед за мной, надвигаясь.

Из последних сил я рванул к берегу. Заметил цаплю. Подумал, что, вероятно, это последнее, что мне суждено увидеть перед смертью. Я сделал ещё рывок, и в этот момент судно сработало задним ходом, стало отдаляться. Оказалось, оно разворачивалось, чтобы встать кормой к причалу.

Цапля взглянула на меня, когда я вышел на сушу. Взмахнула крыльями.

И больше мы с ней никогда не встречались.

ЦВЕТЫ ЦУКИНИ.

В Италии из цукини (кабачков) чего только не готовят. Как‑то утром Лючия угостила меня оладушками с запечёнными внутри цветами цукини!

Я ел, запивал кофе и вдруг вспомнил о бедных горцах Северной Осетии, живущих среди голых скал, у развалин древних сторожевых башен. Они там делают для детей сладкие пироги, запекая внутрь свекольную ботву. Если есть мука, если есть на чём развести костёр.

ЦИТАТЫ.

Самое катастрофическое, что могло быть сделано с живым словом Евангелия, — расчленить его на цитаты, растащить в разные стороны, каждый в свою. И жонглировать ими.

А ещё я сам видел, как мужчина и женщина, видимо, с надеждой пришедшие в храм, выслушав дежурную проповедь священника, полную благоглупостей, пожали плечами. И вышли вон.

Проповедники говорящие не от сердца, а от цитаты, какой бы знаменитой она ни была, зачастую являются виновниками того, что людей, поступающих в жизни так, как заповедал нам Христос, очень мало.

Омертвляет живое слово Евангелия тьма суетных профессионалов, зарабатывающих деньги. Христос и его апостолы не получали никаких зарплат, никаких гонораров.

Ч

ЧАС БЕГУЩИХ ВДОЛЬ АДРИАТИЧЕСКОГО МОРЯ.

Это время от семи до восьми утра, когда, сидя на пластиковом стуле, я пишу за одним из круглых столиков с дыркой, куда позже воткнут складной пляжный зонт. А пока, кроме меня, на огромном пространстве песчаного пляжа никого нет. Только ряды таких же белых круглых столиков да разгуливающая между ними стайка голубей.

Почему‑то отвлекаешься от блокнота именно в тот момент, когда далеко справа из сизого туманца возникает что‑то тёмное. Довольно быстро оно превращается в фигурку бегущего по мокрому песку чернокожего человека.

Коренастый, одетый в чёрную безрукавку, чёрные шорты, массивные чёрные кроссовки с высокими белыми носками, он бежит, набычив голову, сжав кулаки. И очень напоминает жука. Если бы жуки могли бегать на задних лапах.

Промелькнув мимо меня, он постепенно исчезает слева в солёной дымке, чтобы через час возникнуть вновь и скрыться до следующего утра.

А вот опять появляется девочка лет пятнадцати. Длинные чёрные локоны во время бега падают ей на лицо, и она упрямо откидывает их взмахом головы. Ни полнота, ни болезни, кажется, не грозят этому юному существу. Но она в движении. Бежит, удаляется на фоне моря.

Позже всех появляется третий бегун. Окостеневший старик в выгоревшей майке и пёстрых трусах. Сутуло плетётся трусцой, героически пытаясь удрать от смерти.

С течением дней все трое стали кивать мне на бегу. Я тоже приветствовал их жестом римских императоров.

К восьми утра час бегунов почему‑то кончался. Тут‑то я входил в море и начинал свой заплыв.

ЧЕПУХА.

Во время исповеди я жаловался отцу Александру на самого себя. Теперь не упомню, о чём конкретно говорил.

Он слушал, слушал. Потом обнял меня за плечи, прижал к себе и жарко сказал:

— Чепуха. Какая это все чепуха! Вы счастливый человек, должны помнить об этом всегда. Живите весело!

ЧЕСТОЛЮБИЕ.

Ника! Меня пугает твоё честолюбие. С тобой становится невозможно играть в какие‑либо игры. Ты не умеешь проигрывать.

Приключения жизни научили меня извлекать уроки из каждой неудачи. Однажды я был ошеломлён, когда до меня наконец дошло, что всякая неудача   —   это перст судьбы!

Ну, например, школьником, как человек, тоже заражённый честолюбием, я страшно переживал, оттого что мои стихи не печатали ни в «Пионерской правде», ни где‑либо ещё.

Трудно даже представить себе, каким позором были бы теперь для меня эти публикации.

Всему своё время. Впервые об этом сказала Библия устами мудреца Экклезиаста.

Неудачи неожиданно приводят к неслыханным удачам.

А настоящее честолюбие заключается в том, чтобы беречь свою честь. При этом никакие проигрыши не страшны.

ЧИТАТЕЛЬ.

Кораблик моей книги приближается к концу алфавита, где я должен буду бросить Якорь.

Спасибо тебе, читатель, за то, что ты до сих пор со мной. Когда я пишу, вижу лучистые глаза своей Ники и чувствую рядом твоё, читатель, плечо.

Скоро–скоро мы доплывём, и вот что я должен тебе сказать: автор   —   не какой‑то чванный, заоблачный житель. Всем присуще чувство одиночества. Если после чтения этой книги возникнет потребность о чём‑то спросить, просто глянуть в глаза друг друга   —   сочту за честь.

Ш

ШАГ.

Сделать шаг вперёд от прежнего самого себя возможно, только сделав шаг внутрь себя. Все остальные, внешние метания   —   пустое дело.

Лунный шаг американского космонавта Нейла Армстронга, в сущности, ни к чему новому не привёл.

Космос, сокровенно присутствующий в каждом человеке, можно открывать, только углубляясь в себя шаг за шагом. Чтобы путешествие было безопасным, необходим проводник. Христос.

ШАРМЕР.

Так на французский лад называют немногочисленную породу мужчин обладающим неким гипнотическим влиянием   —   шармом.

У шармера, как правило, низкий голос   —   баритон, что особенно чарует окружающих. Шармер быстро переходит на фамильярные отношения со всеми и как бы между прочим извлекает из этих отношений свою выгоду.

Если гипноз этого вальяжного пустобрёха на кого‑то не действует, он немедленно прекращает свои притязания на того человека. И принимается за другого.

Часто бывает писателем, на худой конец — журналистом. Его ловко скроенные книжки или даже написанные в панибратской манере статейки всегда по сути являются сплетнями.

Не выносит даже временного одиночества. Постоянно ищет очередную компанию. Не дурак выпить. И авторитетно поразглагольствовать о чём угодно. Загипнотизированные простаки сморят ему в рот.

Оставляет после себя десятки несчастных женщин. Порой с детьми.

Если он журналист, страдает оттого, что не стал писателем. Если писатель, мучается, что не можетнаписать большой роман.

Как правило, шармер исчерпывается рано, не дожив до старости.

ШАХРЕЗАДА.

Бойкая девица. Чтобы максимально отсрочить день своей казни, отвлекала жестокого повелителя все новыми сказками с продолжением. По праву должна считаться изобретательницей первого сериала.

Не знаю никого, кто одолел бы собрание её сказок хотя бы до середины. За несколькими исключениями истории эти тягостно скучны и рисуют людей или неправдоподобными негодяями, или полными олухами.

Таковы в принципе и современные телесериалы. Только создатели этих бездуховных сказочек пока что не трепещут от страха…

ШКОЛА В БЕСЛАНЕ.

Настроение у меня было хуже некуда. Наверное, как у большинства людей в мире.

Все телеграфные агентства, все телеканалы, все радиостанции беспрерывно сообщали о том, что 1 сентября чеченские террористы захватили в Беслане школу с сотнями наполнивших её детей.

Что я мог сделать? Молился, как мог.

Я знаю силу молитвы. Надеялся, что в эти часы и дни о спасении этих девочек и мальчиков молятся все: христиане, мусульмане, буддисты и даже те, кто ни во что не верит.

И все же на третьи сутки чудовищное злодеяние произошло. Горы детских трупов. А многие из тех, кто уцелел, на всю жизнь остались калеками.

Христос говорит: «Если имеете веру с горчичное зерно, сможете двигать горами». Чего же стоит наша вера, наша молитва объединённого общей бедой человечества?

Горы детских трупов…

Быть не может того, чтобы Христос нас обманывал.

Вот о чём я думал тем трагическим вечером, когда ехал со знакомым испанистом встречать в аэропорту Шереметьево какого‑то священника из Барселоны. Мне было всё равно, куда ехать и кого встречать.

Было уже совсем темно, когда мы припарковались на стоянке и мой приятель отправился в здание аэропорта выискивать своего гостя.

Чувство богооставленности, сиротства пришибло меня. Я сидел в машине ни жив, ни мёртв.

…Они появились неожиданно быстро. Уложили чемодан в багажник. Священник сел на заднее сиденье. Приятель‑за руль, рядом со мной. И мы поехали обратно в город.

Приятель вёл машину, что‑то рассказывал обо мне вновь прибывшему. Я не оборачивался, не видел лица священника. Мне было всё равно.

— Эрмано! — неожиданно раздалось в машине, и сзади на моё плечо легла рука испанского священника. — Брат! Бог тебя любит.

Пока мы ехали, священник продолжал бубнить. Мне не нужен был перевод с испанского. До меня доносились обрывки фраз: «Миссия… Евангелизация…»

Когда мы вышли из машины и поднимались лифтом в квартиру приятеля, я увидел, что испанец   —   молодой человек с острой бородкой. Вроде даже симпатичный. Это только прибавило мне ярости. «Смолоду учат их в семинарах возвышенной чепухе, — подумал я. — Самодовольные болтуны…»

И только нас усадили ужинать, я попросил приятеля в точности, слово в слово, перевести священнику всё, что я скажу.

— Знаете о том, что произошло у нас в Беслане три дня назад? О горах трупов девочек и мальчиков?

Тот несколько испуганно закивал.

— Вы лично молились о спасении детей? Отвечайте честно! Молились, когда всё началось?

Священник встал со своего места, подошёл ко мне. Произнес:

— Тогда не молился… Прости меня…

— А Европа молилась? Америка молилась? Весь мир молился? — я тоже встал. Мне было не до ужина. — Вы верите в силу молитвы? Теперь, когда всё кончилось, будете ставить свечи, махать после драки кулаками…

— Прости меня, — повторил священник. В глазах стояли слезы. — Тогда какое же мы имеем право называться христианами? — спросил я, обнимая его.

Щ

ЩЕБЕТ.

Слышишь, Ника, как с наступлением сумерек снова раздаётся оглушительный щебет? Скоро он стихнет. Бежим в лоджию! Покажу тебе, откуда он слышен.

Видишь, сейчас во дворе нет ни одной птицы. А щебет нарастает. Как финал симфонии. Так бывает только осенью и зимой.

Смотри, вон по стене того дома взобралось до пятого этажа густое вьющееся растение с красными листьями   —   дикий виноград.

Щебет   —   оттуда. Там устраиваются на ночлег воробьи со всей нашей округи. Их, может быть, сотни.

Ни злые вороны, ни кошки не могут проникнуть в эту высотную гостиницу. Я сам видел, как воробьи сбили на землю нахального кота и всей стаей гнали его по двору. Вот, Ника, какие у нас отважные соседи.

Воробушки никогда не оставляют нас на зиму.

ЩЕДРОСТЬ.

За рулём своего «Запорожца» я уже который час кружил по раскалённой сковородке июльской Москвы. С утра заработал на бензин. Заправил полный бак. И снова возил пассажиров   —   тех, кто «голосовал», стоя у края тротуара. Тогда такси не хватало.

С моей стороны это было отчаянным решением   —   попытаться с помощью «частного извоза» добыть денег на лекарство для больного отца и на еду.

Я боялся не столько конкурентов   —   таксистов или гаишников, сколько того, чтобы мой «Запорожец» не заглох в толчее автотранспорта, в какой‑нибудь пробке.

Кроме того, я стеснялся назначить цену пассажирам. «Сколько возьмёшь довезти до Теплого стана?», «До Черемушек?», «До Химок?» — спрашивали они, перед тем как сесть в машину.

«Сколько заплатите», — отвечал я, прикидывая в уме предстоящий маршрут. Каждый норовил заплатить поменьше. Но я был и тому рад.

Не пересчитывал. Запихивал деньги в карман.

Несколько раздражали инвалиды и старушки. Конечно, я возил их бесплатно. Но они так долго усаживались в машину, а по выходе затевали ненужные споры о том, что я должен взять с них какие‑то деньги, что вынуждали меня грубо ответить: «Извините. Теряю с вами время. Привет!»

…Я проезжал мимо Центрального рынка, когда увидел посреди мостовой наголо обритого верзилу. Он требовательно махал всем проезжающим автомобилям.

Я тормознул. И в тот же момент понял, что делаю глупость. Что брать этого клиента опасно. Но было уже поздно.

«В Южный порт! — приказал он, вваливаясь в машину, — Быстро довезёшь, заплачу, как фраеру!»

Путь был неблизкий. Но я ухитрился доставить его во двор какой‑то заросшей тополями облезлой пятиэтажки меньше чем за полчаса.

Верзила вышел и направился к подъезду. «А деньги?» — напомнил я вслед.

Он обернулся, сделал шаг назад и, пригнувшись к оконцу, внятно произнёс: «Убью».

Я решил, что с меня хватит. День клонился к вечеру. Я устал. И впервые подумал о таксистах   —   каково им выкладываться изо дня в день…

Направился обратно к центру и увидел жалкое летнее кафе, пестревшее среди пыльных деревьев своим выгоревшим тентом. Захотелось выпить воды — шипучей «Пепси-колы» или минеральной. Заодно и подсчитать скопившуюся в кармане какую–никакую выручку. И увидел двух женщин   —    старую и молодую. Они стояли у тротуара с чемоданом и дорожными сумками. — Вам куда? — На Казанский. На площадь трёх вокзалов.

Это было более или менее по пути к моему дому. Я погрузил тяжёлый чемодан и сумки в багажник. Впустил пассажирок на заднее сиденье.

Всю дорогу они ругались между собой. Как оказалось, мать и дочь. Страшно, отвратительно ругались. Я старался не вслушиваться, но поневоле краем уха уловил, что они не поделили какое‑то, чуть ли не стотысячное наследство, которое едут получать после гибели родственников.

Когда мы подъехали к Казанскому вокзалу, я едва нашёл место, где их выгрузить.

Вытаскивал из багажника чемодан, сумки и думал: «Хватит! Заеду в аптеку, куплю лекарство для отца, еды в гастрономе. И под душ — смыть с себя всю гарь этого дня». — Что ты ему даёшь?! — прикрикнула старуха. — Жадина! Дрянь! Не умеешь быть щедрой!

Она выхватила кошелёк у дочери и прибавила к десятке, которую та мне давала, один рубль.

ЩЕМЯЩАЯ НОТА.

Пока я писал эту книгу, ты пошла во второй класс. Изучаешь математику с иксами, английский язык.

Сделалась старше на год. А я   —   на год старее…

Исподволь посматриваю на тебя, мой детёныш, все чаще думаю: «Что будет с тобой в этом мире, когда нас с мамой не станет?»

ЩУКАРЬ.

Когда‑то писатель Шолохов изобразил в романе «Поднятая целина» этакого старикана–хитрована, деда Щукаря. Носителя «народной мудрости».

С тех пор аналогичные деды Щукари стали появляться во множестве произведений других сочинителей.

Сыпали прибаутками–поговорками, спьяну рассказывали различные байки, в меру возможности подкалывали власть. И обязательно демонстрировали несокрушимость тезиса: деревенский мужик — основа миропорядка.

Подобные Щукари   —   измышление тепло устроившихся в городе писак.

Тертые жизнью деревенские люди были забитыми, малообразованными носителями рабской психологии. Они могли быть себе на уме, сколь угодно затейливо материть притеснителей. Но в конечном итоге покорно принимали свою рабскую долю.

Иначе не было бы у нас такого несчастного народа, такой бесконечно тягостной несвободы.

Э

ЭКЗОТИКА.

Как большинство мальчишек, я тоже мечтал о дальних странах. Никаких шансов попасть в сказочные миры, которые назывались «Африка», «джунгли», «пампасы», «Средиземное море», «Малайский архипелаг», у меня, конечно, не было.

Оставалось разглядывать атласы, карты, почтовые марки английских и французских колоний.

Сколько я себя помнил, у нас имелась единственная экзотическая вещь   —   висящее на стене круглое, размером с колесо, резное разноцветное изображение японских рыбаков, вытягивающих в лодку сеть с рыбой.

Ума не приложу, куда потом делась эта тонко выполненная работа. Должно быть, мама в трудную минуту отнесла её в антикварный магазин.

Мальчишкой я засматривался на желтолицых японцев, на коричневую лодку, на серебристых неведомых рыб…

С тех пор многое переменилось. И теперь, возвращаясь из дальних странствий, я всегда привожу с собой не какие-нибудь расхожие сувениры, а найденную на морском берегу раковину, морскую звезду или красочный плакат с корриды в Барселоне.

Эта экзотика наряду с живыми тропическими растениями, весёлым чириканьем попугаев–неразлучников наполняет наш дом.

ЭКОСИСТЕМА.

—   А не пуститься ли нам в путешествие?

Я отложил авторучку и поднял взгляд от рукописи. Отец Александр, держа папку в руках, шагнул в комнату с балкона, куда уже пришло жаркое солнце. Он любил работать на балконе, посматривать на морскую даль.

— Застопорилось. Не работается, — продолжал он. — В самом деле, кроме Каспийского моря и работы, мы с вами вокруг ничего ещё не видели. Прогуляемся? Я заметил с балкона соблазнительную тропу. Интересно, куда она выведет.

И вот мы шли по этой тропе среди высоких зарослей. Было душно, как в банной парилке. Какие‑то кусачие мошки вились над нами.

— Интересно, куда она ведёт? — повторял отец Александр, утирая пот со своего могучего лба.

Он, без сомнения, начинал чувствовать себя виноватым. Потому что тропинке конца не было.

…Мы обитали где‑то на стыке Дагестана с Азербайджаном, на приморской турбазе, куда нас поселили мои друзья — бывшие пациенты из Дербента.

Утром и вечером наслаждались морем. Потом работали каждый над своей рукописью. И вот впервые отвлеклись от ставшего привычным ритма жизни.

В конце концов тропинка вильнула в сторону, среди стены зелени показался просвет.

Перед нами открылось озерцо, откуда в сторону моря вытекал ручей. В тишине слышен был перезвон его струй, бегущих между камнями. Несколько больших валунов лежало у берега. Мы сели на них. Слабый ветерок обвевал наши лица.

И тут я заметил нечто необычайное. На одном из камней посреди озерца ярко светилось что‑то изумрудно–зелёное. Это была птичка. Она подрагивала хвостиком, выжидательно посматривала на нас.

Я тронул отца Александра за локоть. Но он уже увидел живую драгоценность. Восторженно шепнул:

— Зимородок.

Мы сидели, замерев. Вдруг птица по–стрекозиному взлетела в воздух, поймала какую‑то мошку и опустилась на лист кувшинки возле берега. Оттуда шлёпнулось в воду несколько лягушечек. И тут же в озерце всплеснула рыба.

— Райское место! — сказал отец Александр. — Смотрите, целая экосистема в миниатюре. Гармония птиц, насекомых, рыб… Резвятся кто как хочет.

— И никаких следов человека, — подхватил я. — Свобода, равенство и братство.

— А как вы относитесь к этому лозунгу французской революции? — спросил вдруг отец Александр.

— С энтузиазмом!

— Сам по себе лозунг ничего не означает, — посерьёзнел отец Александр. — Равенство? Кого и перед кем?! И вообще весь мир устроен по принципу иерархии. Свобода? От чего? И от кого? В принципе это слово означает просто анархию. Мы это проходили… Ну, а что касается братства, то для этого нужен как минимум, хотя бы общий Отец.

ЭЛЛИНГТОН ДЮК.

Черное море словно с цепи сорвалось. Вторые сутки под свистящим ветром гнало высоченные валы. Они расшибались о прибрежную гальку и с грохотом стаскивали её назад в пучину.

Шипящая пена с гребней долетала до окон дома. Он был насквозь выстужен зимней бурей. Все в нём потрескивало, как потрескивали радиоволны в дряхлом ламповом приёмнике.

Мария Степановна   —   старенькая вдова поэта Макса Волошина   —   постоянно топила печку, постоянно бегал я в подвал за охапками дров, но в доме стоял свирепый холод.

Вторые сутки я ложился спать, не раздеваясь. Ни свитер, ни одеяло не согревали. Немолчный грохот не давал заснуть. Иногда казалось, что надвигается гигантская волна и вот-вот смоет знаменитый Дом поэта, утащит за собой в ночное море.

Радио передавало, что в Новороссийске норд–ост переворачивает корабли, сносит крыши с припортовых складов.

Всю ночь, высунув в холод руку из‑под одеяла, я крутил ручку настройки приёмника, мотался с диапазона на диапазон, пока не наткнулся на коротких волнах на едва различимые звуки джаза. Кто‑то так играл на рояле в сопровождении саксофона и трубы, что я замер от неожиданно прихлынувшего чувства счастья.

Описывать музыку, вообще говоря, невозможно.

Когда она кончилась, я разобрал сквозь треск помех фамилию исполнителя   —   Дюк Эллингтон.

…Через много–много лет в Минске, где я снимал кино, появились афиши, извещавшие о том, что в город прибыл с единственным концертом легендарный американский джазист Д. Эллингтон.

Я помнил. Вообще помню все.

Концерт проходил во Дворце спорта. Рояль почему‑то стоял в левом углу сцены, и мне с моего места чудесный исполнитель джазовых мелодий был почти не виден.

Но вот в конце вечера он под овацию зала встал, подошёл к краю сцены принимать поздравления и букеты.

Я тоже подошёл к сцене. Молча смотрел на высокого, худого, уже старого человека.

Эллингтон заметил этот взгляд. Внезапно нагнулся вперёд, протянул мне смуглую негритянскую руку с длинными пальцами.

— Хелло, брадер! — весело сказал он. — Здравствуй, брат!

ЭМИГРАЦИЯ.

Многие писатели, те, кто уехал из России в США или Западную Европу, теперь без конца рисуют себя мучениками, говорят, что прямо или косвенно их заставил покинуть Родину КГБ.

В большинстве случаев это не совсем так. Гоняясь за комфортом, высокими гонорарами, сытой жизнью, они удирали, как только открылась возможность.

Кое‑кто добился, чего хотел.

Профессорствуют в университетах, издают книжки, присуждают друг другу различные премии. Нередко печатают статьи в газетах и журналах, поучают, как нам жить в теперешней России.

Ну и ладно. Бог им судья.

Но вот, что самое грустное.

Вся без исключения их литература   —   хилая. И проза. И поэзия. Какая‑то выморочная. Перенасыщенная явными и скрытыми цитатами. Воздыханиями по поводу своей судьбы. Которую они же сами себе избрали.

…Горестная история Антея, который потерял силу, оторвавшись от своей матери–земли, не миф.

Ю

ЮНОСТЬ.

По вечерам звонят нерадивые одноклассники, спрашивают у тебя, какие заданы уроки. Утром, собравшись в школу, ты на мгновение останавливаешься передо мной, чтобы я оценил, как ты одета и причёсана. Прибегаешь после прогулки с карманами, набитыми плодами дикого каштана, «чтобы сделать бусы для мамы». Перед сном рассказываешь о дочитанной книжке про какую‑то девочку, которую мачеха гноила на чердаке. Засыпаешь с игрушечным котёнком под подушкой.

Не знаю, где точно проходит граница между детством и юностью.

Солнце юности поднимается над тобой.

…Бывает, Ника, что это солнце остаётся с человеком на всю жизнь. Даже когда оно не видно за тяжёлыми тучами, за пеленой облаков.

Я

ЯБЛОКО.

—   Папа! Девочка из нашего класса принесла с собой большое яблоко. Во время перемены она взяла у одного мальчишки перочинный ножик, разрезала его на много тоненьких долек и раздала их нам. Знаешь, какое это было чудо! Я никогда не ела такого вкусного яблока. Почему?

— Подумай ещё немножко. И поймёшь.

2004 г.

Content

Файнберг Владимир Львович Словарь для Ники

Владимир Файнберг Словарь для Ники

Вступление.

А

АВАНГАРД.

АВГУСТ ЯХЬЕВИЧ.

«АВИАТОР».

АВТОАВАРИЯ.

АВТОР.

АДРЕС.

АЗАРТ.

АЗИЯ.

АКАДЕМИК.

АКВАРЕЛЬ.

АКТЕР.

АКУПУНКТУРА.

АКЦИИ.

АЛЛИГАТОР.

АЛЫЕ ПАРУСА.

АМФОРА.

АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК.

АРЕСТ.

АРИЯ.

АСТРОНОМИЯ.

АЭРОДРОМ.

Б

БАБОЧКА.

БАР.

БАРАБАН.

БАРАН.

БЕДА.

БЕДНОСТЬ.

БЕЗДАРНОСТЬ.

БЕРЕГА.

БЕСПЕЧНЫЙ.

БЕССОННИЦА.

БИБЛИЯ.

БЛАГОДАРНОСТЬ.

БОГАТСТВО.

БОЛГАРИЯ.

БОЛТОВНЯ.

БОТАНИКА.

БУДНИ.

БУМАГА.

БУРЯ.

БЫДЛО.

БЮРО.

В

ВАЛЕТ.

ВАРИАНТ.

ВДОХНОВЕНИЕ.

ВЕК.

ВЕРА.

ВЕСНА.

ВЕСТЬ.

ВЗГЛЯД.

ВИНА.

ВИНО.

ВИСЕЛИЦА.

ВЛАСТЬ.

ВЛЮБЛЕННОСТЬ.

ВНЕШНОСТЬ.

ВОДА.

ВОЗДУШНЫЕ ГИМНАСТЫ.

ВОЗРАСТ.

ВОЙНА.

ВОЛЯ.

ВОПРОСЫ.

ВОР.

ВОРОБЕЙ.

ВОСПОМИНАНИЕ…

ВОССТАНИЕ.

ВОСТОК.

ВРЕМЯ.

ВСТРЕЧА.

Г

ГАДАНИЕ.

ГАРЕМ.

ГЕОГРАФИЯ.

ГИТАРА.

ГНЕЗДО.

ГОЛОД.

ГОЛОС.

ГОРБАЧЕВ.

ГОРЫ.

ГОСУДАРСТВО.

ГРАНАТ.

ГРАНИЦА.

ГУСИ.

Д

ДАО.

ДВОЕ.

ДВОР.

ДЕНЬ.

ДЕРЕВНЯ.

ДЕРЕВО.

ДЕТИ.

ДОБРО.

ДОГАДКА.

ДОМ.

ДУРАК.

Е

ЕВАНГЕЛИЕ.

ЕВРЕЙ.

ЕЛОЧКА.

ЕСЕНИН.

Ж

ЖЕСТОКОСТЬ.

ЖИВОТНЫЕ.

ЖИЗНЬ.

З

ЗАБОТА.

ЗАВИСТЬ.

ЗАКЛЮЧЕННЫЙ.

ЗАЛИВ.

ЗАМЫСЕЛ.

ЗЕМЛЯ.

ЗЕРКАЛО.

ЗИМА.

ЗНАНИЕ.

И

ИГРА.

ИКРА.

ИМПЕРИЯ.

ИМЯ.

ИНЕРЦИЯ.

ИНТЕРНЕТ.

ИСПУГ.

К

КАПРИЗ.

КАЮТА.

КВН.

КИНО.

КЛИМАТ.

КНИГА.

КОСМОС.

КОСТЕР.

КОСТЫЛИ.

КОФЕ.

КУЛЬТУРА.

Л

ЛАСТОЧКА.

ЛЕНЬ.

ЛЕТО.

ЛИМОН.

ЛИТЕРАТУРА.

ЛОДКА.

ЛОЖЬ.

ЛЮБОВЬ.

ЛЮДИ.

М

МАРИНА.

МАРЛЕН ДИТРИХ.

МАСКА.

МАСТЕР.

МАЯКОВСКИЙ.

МЕЛОДИЯ.

МЕНЬ.

МИЛЫЙ.

МОДА.

МОЗГ.

«МОРСКОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ».

МУХИ.

МЫСЛЬ.

Н

НАГЛОСТЬ.

НАРОД.

НАСЛЕДСТВО.

НАСТРОЕНИЕ.

НАЧАЛО.

НЕВИДИМКА.

НЕДОВЕРИЕ.

НЕПОГОДА.

НЛО.

НОЧЬ.

О

ОБЕД.

ОВЕЧКА.

ОГОНЬ.

ОДИНОЧЕСТВО.

ОККУЛЬТИЗМ.

ОКУДЖАВА.

ОСТРОВА.

ОТЕЦ.

ОТЛИВ.

П

ПАЗЛЫ.

ПАМЯТЬ.

ПАНТОМИМА.

ПАРОВОЗ.

ПЕЧАЛЬ.

ПИСЬМО.

ПИТЕР.

ПЛАН.

ПОЕЗДКА.

ПОЛЕТ МЫСЛИ.

ПОСУДА.

ПОШЛОСТЬ.

ПРАВДА.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО.

ПРОТИВОСТОЯНИЕ.

ПСИХОАНАЛИТИК.

ПУШКИН.

Р

РАДИО.

РАКОВИНА.

РАСТЕНИЯ.

РОДНИК.

С

САМОЛЕТ.

СВОБОДА.

СЕНА.

СЕРДЦЕ.

СЛЕЗЫ.

СЛОВО.

СНЕГ.

СОБЛАЗН.

«СТИЛЯГИ».

СТОГ.

СЮРПРИЗ.

Т

ТАБЕЛЬ.

ТАРКОВСКИЙ.

ТЕАТР.

ТЕЛЕВИЗОР.

ТЕПЕРЬ.

ТИШИНА.

ТЫ.

У

УБЕЖИЩЕ.

УГОВОРЫ.

УДАЧА.

УДОЧКА.

УЗЫ.

УРА!

УСЛОВИЯ «ИГРЫ».

Ф

ФАМИЛИЯ.

ФАНТАСТИКА.

ФЕЛЛИНИ.

ФОКУСНИК.

Х

ХАВИЯ.

ХАЛДЫ.

ХАМЕЛЕОН.

ХВАТКИЙ МАЛЫЙ.

ХИВА.

ХОЗЯЙСТВО.

ХУДОЖНИК.

Ц

ЦАПЛЯ.

ЦВЕТЫ ЦУКИНИ.

ЦИТАТЫ.

Ч

ЧАС БЕГУЩИХ ВДОЛЬ АДРИАТИЧЕСКОГО МОРЯ.

ЧЕПУХА.

ЧЕСТОЛЮБИЕ.

ЧИТАТЕЛЬ.

Ш

ШАГ.

ШАРМЕР.

ШАХРЕЗАДА.

ШКОЛА В БЕСЛАНЕ.

Щ

ЩЕБЕТ.

ЩЕДРОСТЬ.

ЩЕМЯЩАЯ НОТА.

ЩУКАРЬ.

Э

ЭКЗОТИКА.

ЭКОСИСТЕМА.

ЭЛЛИНГТОН ДЮК.

ЭМИГРАЦИЯ.

Ю

ЮНОСТЬ.

Я

ЯБЛОКО.